— Идеального убийства не бывает, — сказал Том Ривзу. — Это всего лишь досужий вымысел. Чтобы все просчитать, нужен талант. Ты, конечно, скажешь, что на свете полно нераскрытых убийств. Но это уже совсем другое.

То́му было скучно. Он вышагивал перед высоким камином, в котором потрескивал небольшой, но уютный огонь. Том чувствовал, что говорит занудливым, назидательным тоном. Но дело в том, что помочь Ривзу он не мог, о чем уже сказал ему.

— Ну да, конечно, — произнес Ривз.

Он сидел в одном из обитых желтым шелком кресел, подавшись всем своим худощавым телом вперед и зажав руки между коленями. У него было костлявое лицо, короткие светлые волосы, холодные серые глаза — лицо не очень-то приятное, но и оно могло быть симпатичнее, не будь на нем шрама, протянувшегося по всей щеке дюймов на пять от правого виска почти до самого рта. Шрам был чуть розовее, чем кожа на лице, и, казалось, был плохо обработан, а может, швы и вовсе не накладывали. Том никогда не спрашивал про этот шрам, но Ривз сам как-то разоткровенничался: «Одна девица ударила меня пудреницей. Представляешь?» (Том не мог себе такого представить.) Ривз в тот раз невесело улыбнулся, но улыбка тотчас сошла с его лица; Том нечасто видел, чтобы Ривз улыбался. А в другой раз Ривз сказал: «Это я с лошади упал. Она волочила меня за стремя несколько ярдов». Ривз говорил это кому-то другому, но Том оказался рядом. Том решил, что шрам, скорее всего, остался после удара тупым ножом в какой-нибудь горячей потасовке.

Теперь Ривз хотел, чтобы Том присоветовал ему кого-нибудь, подыскал кого-то, кто мог бы совершить одно, а может, и два «простых убийства», а попутно еще украл кое-что — дело тоже безопасное и простое. Ривз приехал из Гамбурга в Вильперс для разговора с Томом. Он собирался остаться на ночь и назавтра отправиться в Париж, чтобы еще с кем-то переговорить об этом же деле, а потом — вернуться к себе домой в Гамбург, наверное, затем, чтобы в случае неудачи все хорошенько еще раз обдумать. Ривз начинал как скупщик краденого, но в последнее время имел свой интерес в незаконном игорном бизнесе Гамбурга и намеревался его защищать. От кого? От итальянских акул, которые хотели в него внедриться. Ривзу казалось, что один итальянец был рядовым членом мафии, его заслали в Гамбург шпионить, а еще один его соотечественник мог быть из другого клана. Устранив одного пришельца, а то и обоих, Ривз надеялся пресечь дальнейшие поползновения мафии, а заодно и привлечь к ней внимание полиции. Пусть они ею займутся и вышвырнут вон.

— Эти гамбургские парни — народ вполне приличный, — убежденно говорил Ривз. — Может, то, чем они занимаются, и незаконно, может, они и не имеют права держать пару-другую частных казино, но их клубы легальны, да и доходы у них не баснословные. Это вам не Лас-Вегас, который весь пропитан мафией, да еще прямо под носом у американских копов!

Том взял кочергу и собрал в кучу головешки, а сверху положил треть аккуратно расколотого полена. Уже вечер, почти шесть часов. Скоро можно и выпить. Впрочем, почему не сейчас?

— Не желаешь…

В дверях гостиной появилась мадам Аннет, экономка Рипли.

— Простите, господа. Мсье Том, не хотите ли выпить, раз уж этот господин отказался от чая?

— Да, спасибо, мадам Аннет. Я и сам об этом подумал. И попросите мадам Элоизу составить нам компанию, хорошо?

То́му хотелось, чтобы Элоиза немного смягчила обстановку. Прежде чем отправиться в аэропорт Орли, чтобы встретить Ривза в три часа дня, он сказал Элоизе, что Ривз хочет с ним кое о чем переговорить, и она, делая вид, что работает в саду, то спускалась вниз, то поднималась к себе.

— Подумай, — точно спохватившись, произнес Ривз с надеждой в голосе, — может, сам возьмешься? Ты ничем не связан, а это как раз то, что нам нужно. Безопасность прежде всего. Да и деньги — девяносто шесть тысяч баксов — совсем неплохо.

Том покачал головой:

— Я связан с тобой… некоторым образом.

Да, черт побери, он и без того уже кое-что делал для Ривза, например переправлял по почте кое-какие ворованные вещицы. Или доставал из тюбиков с зубной пастой крошечные предметы вроде рулончиков с микрофильмами, которые туда засовывал Ривз, да так, чтобы курьеры, доставлявшие пасту, ни о чем не догадались.

— Насколько, по-твоему, меня хватит, если я втянусь в это темное дело? Сам знаешь, я ведь и о своей репутации должен подумать.

Том чувствовал, как это смешно звучит, и в то же время сердце у него радостно забилось при мысли о том, как твердо он стоит на ногах, в каком хорошем доме живет, как безопасно себя чувствует, а ведь после истории с Дерваттом прошло всего полгода. Тогда все едва не кончилось катастрофой, но он практически остался вне подозрений. Да, приходится иногда ходить по тонкому льду, но лед пока не треснул. В сопровождении английского инспектора Уэбстера и пары медэкспертов Том ездил в Зальцбург. В тамошнем лесу он сжег тело человека. Предполагалось, что это труп художника Дерватта. «Зачем вы раскроили ему череп?» — спросил у него полицейский. Вспоминая об этом, Том всякий раз вздрагивал. А сделал он это потому, что хотел выбить передние зубы, чтобы спрятать где-нибудь. Нижняя челюсть отделилась легко, и Том закопал ее неподалеку. Но верхняя… один из медэкспертов подобрал несколько зубов, однако в Лондоне ни один стоматолог не имел дела с зубами Дерватта, потому что предыдущие шесть лет Дерватт (как полагали) жил в Мексике. «Это лишь часть замысла, — ответил тогда Том, — мне хотелось, чтобы он сгорел целиком». Но тот, кого сожгли, был Бернардом. Том в который раз содрогнулся, вспомнив, как рисковал тогда, и еще раз ужаснулся своему поступку — ведь ему пришлось ударить большим камнем по обугленному черепу. Но Бернарда он не убивал. Бернард Тафтс покончил с собой.

— Ты и сам найдешь среди своих знакомых того, кто смог бы это сделать, — сказал Том.

— Да, но это будет означать связь — даже большую, чем с тобой. Все, кого я знаю, засвечены в полиции, — произнес Ривз уныло, постепенно сдаваясь. — У тебя ведь много знакомых, Том, вполне приличных людей, вне подозрений.

Том рассмеялся:

— И как же их заставить пойти на такое? Мне иногда кажется, Ривз, что у тебя не все дома.

— Да ты послушай! Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Нужен человек, который пошел бы на это из-за денег, только из-за денег. Ему не обязательно быть специалистом. Мы сами все устроим. Это будет как бы… убийство по политическим мотивам. Если на него падет подозрение, он должен совершенно не походить на человека, который способен на такое.

Вошла мадам Аннет, толкая перед собой сервировочный столик. Блеснуло серебряное ведерко для льда. Столик слегка поскрипывал. Том уже несколько недель собирался смазать колесики. Он мог бы и дальше перекидываться фразами с Ривзом, ведь мадам Аннет, слава богу, не понимает английского, но То́му наскучил предмет разговора, и он был рад, что мадам Аннет их прервала. Экономке шел шестой десяток. Это была коренастая женщина с приятными чертами лица, родом из Нормандии — сокровище, а не прислуга. Том и представить не мог Бель-Омбр без нее.

Потом из сада пришла Элоиза, Ривз поднялся. На Элоизе были расклешенные хлопчатобумажные брюки в розово-красную полоску, причем на каждой полоске сверху вниз тянулись буквы LEVI. Длинные светлые волосы у нее были распущены. Том увидел огненный отблеск в ее волосах и подумал: «Какая чистота в сравнении с тем, о чем мы тут говорим!» Впрочем, золотой блеск напомнил То́му о деньгах. Деньги ему, вообще-то, больше не нужны, даже если картины Дерватта, от продажи которых он получал проценты, перестанут приносить доход, потому лишь, что картин уже не будет. Том продолжал получать проценты от фирмы «Дерватт лимитед», и это будет продолжаться. Был еще скромный, но постоянно возрастающий доход от ценных бумаг Гринлифа, которые он унаследовал, собственноручно подделав завещание. Не говоря уже о щедром денежном содержании, поступавшем от отца Элоизы. Чего еще желать? Том ненавидел убийство, если только оно не было вызвано крайней необходимостью.

— Вы хорошо побеседовали? — спросила Элоиза по-английски и изящно откинулась на желтом диване.

— Да, спасибо, хорошо, — сказал Ривз.

Дальше беседа продолжалась на французском, потому что Элоиза была не совсем в ладах с английским. Ривз не очень хорошо знал французский, но кое-как справлялся, да и ни о чем важном они не говорили: сад, мягкая зима, которая, похоже, уже прошла, потому что наступил март и здесь уже распускались нарциссы. Том взял со столика небольшую бутылку и налил Элоизе шампанского.

— Как есть в Гамбурге? — отважилась Элоиза еще раз спросить по-английски, и Том заметил, что ей доставляет удовольствие наблюдать за тем, как Ривз пытается отделаться дежурной фразой на французском.

В Гамбурге тоже не холодно, и еще Ривз прибавил, что у него также есть сад. Его «petite maison»[1] находится на берегу Альстера, там кругом вода — то есть что-то вроде залива, где люди живут в своих домах в окружении садов и воды, а значит, кто хочет, имеет лодку.

Том знал, что Элоизе не нравится Ривз Мино — она не доверяла ему. Ривз был из тех, от кого То́му, по мнению Элоизы, лучше держаться подальше. Том с удовольствием подумал, как он честно вечером признается Элоизе, что отказался от предложения Ривза. Элоиза всегда прислушивалась к мнению отца. Ее отец, Жак Плиссон, миллионер, владелец известной фармацевтической фирмы, был сторонником Шарля де Голля, а это — основа респектабельности по-французски. Том его вообще не интересовал. «Отец не позволит брать больше!» — частенько предупреждала Элоиза Тома, но он-то знал, что ее больше волнует собственное спокойствие, чем зависимость от помощи отца. Если верить Элоизе, тот часто угрожал оставить ее без содержания. Раз в неделю, обычно по пятницам, она обедала у родителей в их доме в Шантильи. Том знал, что если ее отец когда-нибудь прекратит оказывать ей помощь, то им в Бель-Омбр придется туго.

На обед были médaillons de bœuf,[2] перед которыми подали холодные артишоки с фирменным соусом мадам Аннет. Элоиза переоделась в простенькое светло-голубое платье. Том видел — она уже поняла, что Ривз не добился того, зачем приехал. Прежде чем все разошлись по комнатам, Том позаботился, чтобы у Ривза было все необходимое. Он спросил, в котором часу ему принести чай в комнату, — а может, кофе? Кофе, ответил Ривз, в восемь утра. Ривз занял комнату для гостей в левой половине дома, а значит, в его распоряжении оказалась ванная, которой обычно пользовалась Элоиза. Мадам Аннет уже успела перенести ее зубную щетку в ванную Тома, смежную с его комнатой.

— Я рада, что он завтра уезжает. Отчего он так нервничает? — спросила Элоиза, чистя зубы.

— Он всегда такой. — Том закрыл душ и, выйдя из-под него, обернулся большим желтым полотенцем. — Может, потому он такой худой.

Они говорили по-английски, потому что с ним Элоиза не стеснялась своего произношения.

— Как вы познакомились?

Том этого не помнил. Когда это было? Лет пять, а то и шесть назад. В Риме? Чьим приятелем был Ривз? Том слишком устал, чтобы вспоминать, да и неважно все это. У него было пять-шесть таких знакомых, и, как бы его ни расспрашивали, он не смог бы сказать, где познакомился с ними.

— Что ему от тебя нужно?

Том обнял Элоизу за талию, тесно прижался к ее телу, прикрытому ночной рубашкой, и поцеловал в холодную щеку.

— Нечто невозможное. Я сказал «нет». Ты же это поняла. Потому он и расстроен.

Ночью одинокая сова кричала где-то в сосновом лесу за их домом. Просунув левую руку под шею Элоизы, Том лежал и думал. Она тотчас уснула и задышала медленно и ровно. Вздохнув, Том продолжал размышлять, но мысли его были сумбурными. Вторая чашка кофе отогнала сон. Он вспомнил, как с месяц назад попал на вечеринку в Фонтенбло. Тогда в неформальной обстановке отмечали день рождения мадам… как же ее звали? Том попытался вспомнить фамилию ее мужа, именно он его и заинтересовал — английская фамилия, кажется. Ему было тридцать с небольшим, у них был маленький сын. Дом их выглядел внешне заурядным — трехэтажный особняк на богатой улице в Фонтенбло, с садиком позади. Хозяин дома занимался изготовлением рам для картин, поэтому Пьер Готье, который держал магазин художественных принадлежностей на улице Гранд, где Том покупал краски и кисти, и затащил туда Тома. Готье тогда сказал: «Мсье Рипли, идемте со мной. И жену с собой возьмите! Ему хочется, чтобы было много гостей! Последнее время он не в своей тарелке… И потом, раз уж он изготавливает рамы, может, и вы сделаете ему заказ».

Том заморгал в темноте и чуть повернул голову, чтобы не задеть ресницами плечо Элоизы. Высокого светловолосого англичанина он вспомнил с некоторой обидой и неприязнью, потому что на кухне, в мрачном помещении с истрепанным линолеумом и жестяным потолком в разводах копоти с рельефным узором девятнадцатого века, тот сделал То́му неприятное замечание. Трюбридж… Тьюксбери… произнес чуть ли не с издевкой: «Как же, как же, я о вас слышал». Том сказал тогда: «Меня зовут Том Рипли. Я живу в Вильперсе», после чего собрался было спросить его, давно ли он живет в Фонтенбло, рассчитывая, что англичанин, женатый на француженке, быть может, захочет познакомиться с американцем и его женой-француженкой, живущими неподалеку, но его доброе намерение натолкнулось на грубость. Треванни? Кажется, так его зовут? Блондин, с прямыми волосами, похож на датчанина, но англичане часто бывают похожи на датчан, и наоборот.

Впрочем, теперь Том вспомнил, что Готье сказал позднее в тот же вечер: «Он просто не в себе. Он и не собирался грубить. У него болезнь крови — лейкемия, кажется. Довольно серьезно. Да ты и сам видишь, что дела у него идут не очень хорошо, — посмотри, как он живет».

У Готье был стеклянный глаз необычного желто-зеленого цвета — он выбрал этот цвет, скорее всего, потому, что таким же был его настоящий глаз, но затея не удалась. Искусственный глаз Готье походил на глаз мертвого кота. Как ни старайся не смотреть, взгляд все равно невольно в него упирался. Мрачные слова Готье в сочетании с его стеклянным глазом произвели тогда на Тома сильное впечатление. Будто сама смерть посмотрела на него.

Как же, как же, я о вас слышал. Означает ли это, что Треванни, или как там его, подозревал Тома в смерти Бернарда Тафтса, а до этого и в смерти Дикки Гринлифа? Или же англичанин настроен против всех из-за своей болезни? Точно так ведет себя человек, страдающий расстройством желудка. Том вспомнил жену Треванни — женщина некрасивая, но интересная, с каштановыми волосами, дружелюбная и внимательная. Она делала все, чтобы гостям было хорошо и в гостиной, и на кухне, где не всем нашлось место из-за недостатка стульев.

Том размышлял вот о чем: возьмется ли этот человек за работу, которую предлагает Ривз? Том нашел интересный подход к Треванни. Такой подход сработает с любым, надо лишь подготовить почву, а в данном случае почва уже подготовлена. Треванни серьезно тревожился за свое здоровье. То́му пришло в голову сыграть с ним одну шутку, не очень-то хорошую, но ведь и тот не очень-то хорошо обошелся с Томом. Все это продлится день-другой, не больше, пока Треванни не посоветуется со своим врачом.

То́му стало весело от собственных мыслей. Он отодвинулся от Элоизы, боясь, как бы она не проснулась, если его вдруг разберет смех. А что, если Треванни попадется и выполнит план Ривза как солдат, точно и четко? Стоит попробовать? Да, потому что То́му нечего терять. Как и Треванни. Треванни может даже кое-что приобрести. Да и Ривз тоже — если верить Ривзу, но пусть об этом заботится он сам, поскольку то, что Ривзу нужно, То́му так же непонятно, как и его проделки с микрофильмами, а там дело пахнет международным шпионажем. Знают ли правительства, под какими личинами скрываются некоторые из их шпионов? Или те безрассудные, полубезумные люди, порхающие между Бухарестом, Москвой и Вашингтоном с пистолетами и микрофильмами, — люди, которые, быть может, с неменьшим энтузиазмом ввязываются в международные конфликты между коллекционерами почтовых марок или любителями детской железной дороги?

Десять дней спустя, 22 марта, Джонатан Треванни, живший на улице Сен-Мерри в Фонтенбло, получил любопытное письмо от своего доброго знакомого Алана Макнира. Алан, представитель одной английской электронной фирмы в Париже, написал письмо как раз перед тем, как отправился в Нью-Йорк по делам, и, как это ни странно, на следующий день после того, как побывал у четы Треванни в Фонтенбло. Джонатан подумал было — а впрочем, ничего он не подумал, — что Алан хочет поблагодарить его и Симону за прощальную вечеринку, которую они устроили в его честь. Алан и правда написал несколько слов благодарности, но следующий пассаж озадачил Джонатана:

О чем это он? Уж не сообщил ли доктор Перье его друзьям что-то такое, чего не сказал ему?.. Например, что он долго не протянет? Доктор Перье не был на вечеринке в честь Алана, но не разговаривал ли доктор Перье с кем-нибудь еще?

Может быть, доктор Перье беседовал с Симоной? А Симона это утаивает?

Джонатан стоял в саду в полдевятого утра, обдумывая все эти варианты. Его знобило, хотя он надел свитер. Пальцы были перепачканы землей. Надо бы сегодня же переговорить с доктором Перье. От Симоны ничего не добьешься. Еще сцену устроит. Дорогой, о чем это ты? Джонатану всегда было трудно понять, когда она устраивает сцену.

А доктор Перье — можно ли ему доверять? Доктор Перье всегда излучал оптимизм. Хорошо, когда болезнь несерьезная, — в таком случае чувствуешь себя на пятьдесят процентов лучше, одного этого бывает достаточно, чтобы поправиться. Но Джонатан знал, что болен серьезно. У него был миелолейкоз, для которого характерно повышенное содержание лейкоцитов в костном мозге. За последние пять лет ему не меньше четырех раз делали переливание крови. И все равно он чувствовал упадок сил. Каждый раз, чувствуя слабость, он обращался к своему врачу или в больницу в Фонтенбло, чтобы ему сделали переливание крови. Доктор Перье говорил (и ему вторил один специалист в Париже), что придет время, когда состояние его резко ухудшится и переливания больше не помогут. Джонатан столько прочитал о своей болезни, что и сам это знал. Еще никому не удалось предложить способ излечения миелолейкоза. Эта болезнь убивает человека примерно за шесть-двенадцать лет или даже за шесть-восемь. Джонатан болел ею шестой год.

Джонатан отнес вилы в небольшое кирпичное строение, бывшее когда-то туалетом, а потом ставшее местом хранения садового инвентаря, и направился к дому. Поднявшись на одну ступеньку, он остановился и втянул в легкие свежий утренний воздух, подумав при этом: «Сколько еще недель мне суждено наслаждаться вот такими днями?» Он вспомнил, что и минувшей весной думал о том же. Держись, сказал он себе. Все эти шесть лет он думал о том, что не доживет до тридцати пяти. Джонатан твердой походкой поднялся по железным ступеням, думая теперь о том, что уже 8:52, а в магазине ему нужно быть в девять или чуть позже.

Симона ушла с Джорджем в école maternelle,[3] и дом был пуст. Джонатан вымыл руки под краном, воспользовавшись при этом щеткой для овощей. Симона этого не одобрила бы, но он сразу же вымыл щетку. Еще одна раковина имелась в ванной на втором этаже. Телефон в доме отсутствовал. Первое, что он сделает, когда придет в магазин, — позвонит доктору Перье.

Джонатан прошел по улице Паруас и, свернув налево, вышел на пересекавшую ее улицу Саблон. Войдя в магазин, он набрал номер доктора Перье, который помнил наизусть.

Сестра ответила, что у доктора расписан весь день. Джонатан этого ожидал.

— Но это срочно. Я не займу много времени. У меня только один вопрос, поверьте, я обязательно должен с ним увидеться.

— Вы ощущаете слабость, мсье Треванни?

— Да, — мгновенно ответил Джонатан.

Ему назначили на полдень. В этом было что-то роковое.

Джонатан занимался изготовлением рам для картин. Он резал холсты и стекло, сколачивал рамы, выбирал подходящие из своего запаса для покупателей, которые не умели это делать сами, и — бывало это, правда, крайне редко, — покупая старые рамы на аукционе или у старьевщика, приобретал вместе с рамой и картину, которая казалась ему интересной. Почистив картину, он выставлял ее в витрину для продажи. Но это занятие не приносило прибыли. Он с трудом сводил концы с концами. Семь лет назад у него был партнер, тоже англичанин, из Манчестера. Они вместе открыли антикварный магазин в Фонтенбло, занимаясь преимущественно старьем, которое обновляли и продавали. На двоих денег не хватало, поэтому Рой оставил это дело и устроился механиком в гараже где-то под Парижем. Вскоре после этого врач в Париже сказал Джонатану то же, что говорил врач в Лондоне: «Вы подвержены анемии. Лучше проверяйтесь почаще, а от тяжелой работы воздержитесь». Со шкафов и диванов Джонатан переключился на более легкие вещи и занялся рамами для картин. Прежде чем жениться на Симоне, он сказал ей, что, возможно, не проживет и шести лет, — они повстречались, когда оба врача подтвердили, что его периодические упадки сил объясняются миелолейкозом.

И теперь, спокойно, очень спокойно начиная свой рабочий день, Джонатан думал о том, что если он умрет, то Симона, возможно, снова выйдет замуж. Симона работала пять дней в неделю с 14:30 до 18:30 в обувном магазине на авеню Франклина Рузвельта в нескольких минутах ходьбы от их дома. Она смогла пойти работать только в этом году, когда Джордж подрос и они определили его в детский сад. Они нуждались в тех двухстах франков в неделю, которые она зарабатывала, хотя Джонатан и раздражался, когда думал о том, что Брезар, ее хозяин, слишком охоч до женщин. Он не упускал случая ущипнуть за зад какую-нибудь из своих работниц и наверняка склонял кое-кого из них на большее в задней комнате, где хранились товары. Брезару отлично известно, что Симона женщина замужняя, поэтому, думал Джонатан, вряд ли он всерьез пробовал за ней приударить, но разве такого остановишь? Симона вовсе не была расположена к флирту — напротив, до странности застенчивая, она, вероятно, не считала себя привлекательной для мужчин. За это и ценил ее Джонатан. По его мнению, сексапильности Симоне хватало с избытком, хотя не всякий мужчина это замечал, и больше всего Джонатана раздражало то, что Брезар, этот настырный боров, возможно, учуял, чем хороша Симона, и рассчитывал кое-что с этого поиметь. И дело не в том, что Симона много говорила о Брезаре. Она лишь однажды упомянула о том, что тот подбирается к своим работницам, — а кроме Симоны в магазине работали еще две женщины. Показывая покупательнице акварель в рамке, Джонатан на секунду представил себе, что Симона, выдержав приличествующую паузу, уступила этому ужасному Брезару, который к тому же и холостяк, да и в материальном плане обеспечен получше Джонатана. Глупости, подумал Джонатан. Симоне такие не нравятся.

— Какая прелесть! Чудесно! — воскликнула молодая женщина в ярко-красном пальто, рассматривая акварель на расстоянии вытянутой руки.

На длинном, серьезном лице Джонатана появилась улыбка — будто солнышко вышло из-за туч и засверкало всеми лучами. Она радовалась так искренне! Джонатан не был с нею знаком. Картину, которую она рассматривала, принесла какая-то пожилая женщина, возможно ее мать. Цена должна была бы быть на двадцать франков выше его первоначальной оценки, потому что рамку он сделал более дорогую, не ту, которую выбрала пожилая женщина (у Джонатана в запасе их было не так много), но он не придал этому значения и взял восемьдесят франков, как они и договаривались.

Потом Джонатан прошелся шваброй по деревянному полу и смахнул пыль с трех-четырех картин, выставленных в небольшой витрине. Сегодня утром он подумал, что у его магазина определенно неряшливый вид. Никаких ярких красок, лишь рамы всех размеров вдоль некрашеных стен, к потолку подвешены образцы дерева для рам, на прилавке — книга заказов, линейка, карандаши. В задней части магазина стоял длинный деревянный стол, на котором Джонатан орудовал своими пилами, рубанками и стеклорезами. На том же длинном столе лежали паспарту, которые он заботливо оберегал, большой рулон коричневой бумаги, мотки веревки и проволоки, тюбики с клеем, коробочки с гвоздями разных размеров, а на стенных полках, над столом, — ножи и молотки. В целом Джонатану нравилась эта атмосфера девятнадцатого века, без всякого намека на коммерцию. Ему хотелось, чтобы его магазин выглядел так, будто им заправляет искусный мастер, и это, похоже, ему удалось. Он никогда не завышал цены, заказы выполнял вовремя, а если запаздывал, то извещал об этом своих клиентов открыткой или по телефону. Джонатан знал, что люди это ценят.

В 11:35, вставив к этому времени в рамки две небольшие картины и прикрепив к ним фамилии владельцев, Джонатан вымыл руки и лицо под краном с холодной водой, причесался и приготовился к худшему. Кабинет доктора Перье был недалеко, на улице Гранд. Джонатан повернул висевшую на дверях табличку той стороной, на которой было написано «Открыто с 14:30», запер дверь и вышел на улицу.

Джонатану пришлось ждать в приемной доктора Перье, сидя рядом с отвратительным пыльным лавровым деревом. Оно никогда не цвело, не умирало, не росло и внешне не менялось. Джонатан сравнил себя с этим деревом. Он снова и снова пристально смотрел на него, хотя пытался думать о другом. На овальном столике лежали старые зачитанные журналы «Пари матч», но на Джонатана они производили еще более гнетущее впечатление, чем лавровое дерево. Джонатан знал, что доктор Перье работал еще и в hôpital[4] Фонтенбло, иначе было бы глупо доверяться врачу, который работает в такой захудалой дыре, и уж тем более отдавать ему на откуп вопросы жизни и смерти.

Появилась сестра и поманила его пальцем.

— Так-так, как там мой интересный пациент, мой самый интересный пациент? — проговорил доктор Перье, подавая ему руку.

Джонатан пожал ее:

— Чувствую себя неплохо, спасибо. Но как насчет… я имею в виду анализы, которые сдавал два месяца назад. Не очень хорошие результаты?

У доктора Перье был озадаченный вид. Джонатан внимательно смотрел на него. Доктор Перье улыбнулся, обнажив желтоватые зубы под небрежно подстриженными усами:

— Что значит — не очень хорошие? Результаты вы сами видели.

— Но… я не очень-то разбираюсь в этом…

— Я ведь вам все объяснил… Да в чем дело? Вы опять быстро утомляетесь?

— В общем, нет.

Джонатан знал, что доктору пора обедать, поэтому прибавил торопливо:

— Сказать по правде, один мой приятель откуда-то узнал, что у меня вот-вот должно быть ухудшение. И что я, возможно, долго не проживу. Я, естественно, подумал, что эти сведения исходят от вас.

Доктор Перье покачал головой, потом рассмеялся, подпрыгнув, как птица, затем успокоился и, слегка расставив костлявые руки, оперся ими на верх застекленного шкафчика.

— Мой дорогой, во-первых, будь это правдой, я бы об этом никому не сказал. Это неэтично. Во-вторых, это неправда, насколько я могу судить по результатам последних анализов. Хотите, сегодня сделаем еще один? Во второй половине дня, в больнице, может, я…

— Это совсем необязательно. Я хочу знать лишь одно — это правда? Или вы не хотите мне сказать? — Джонатан рассмеялся. — Чтобы я лучше себя чувствовал?

— Что за глупости! Уж не думаете ли вы, что я из таких врачей?

Именно, подумал Джонатан, глядя доктору Перье прямо в глаза. И да простит его Бог, но Джонатан считал, что вполне заслуживает того, чтобы ему сказали правду, потому что он не боится правды. Джонатан прикусил нижнюю губу. Он подумал, что можно съездить в парижскую лабораторию и попробовать еще раз встретиться со специалистом по фамилии Муссю. Кое-что, быть может, удастся выудить сегодня за обедом у Симоны.

Доктор Перье между тем похлопывал его по руке.

— Ваш приятель — не стану спрашивать, кто он, — либо заблуждается, либо это, по-моему, не очень хороший приятель. А теперь послушайте-ка. Вы должны обратиться ко мне, когда действительно почувствуете утомляемость, и только на это стоит обращать внимание…

Спустя двадцать минут Джонатан поднимался по ступенькам своего дома, держа в руках коробку с яблочным пирогом и длинный батон. Открыв дверь ключом, он прошел через прихожую на кухню. Оттуда тянуло запахом жареной картошки — этот запах, от которого слюнки текут, всегда предвосхищал обед, а не ужин. Симона обычно нарезала картошку тонкой соломкой, а не круглыми ломтиками, как чипсы в Англии. И что это ему вспомнились английские чипсы?

Симона стояла возле плиты в переднике поверх платья и орудовала длинной вилкой.

— Привет, Джон. Что-то ты поздно.

Джонатан обнял ее и поцеловал в щеку, затем поднял коробку и покачал ею перед Джорджем, который, склонив светловолосую голову над столом, вырезал из пустой картонки из-под кукурузных хлопьев части для своей конструкции.

— А, пирог! С чем? — спросил Джордж.

— С яблоками.

Джонатан поставил коробку на стол.

Каждый съел по небольшому бифштексу с вкусной жареной картошкой и зеленым салатом.

— Брезар затеял инвентаризацию, — сказала Симона. — На следующей неделе привезут летнюю коллекцию, поэтому он собирается устроить распродажу в пятницу и субботу. Возможно, сегодня вернусь попозже.

Она подогрела яблочный пирог на асбестовой огнеупорной тарелке. Джонатан с нетерпением ждал, когда Джордж отправится в гостиную играть или пойдет гулять в сад. Когда сын наконец ушел, он сказал:

— Забавное письмо получил я сегодня от Алана.

— От Алана? И что в нем забавного?

— Он отправил его перед самым отъездом в Нью-Йорк. Похоже, он прослышал… — Надо ли показывать ей письмо Алана? Читать по-английски она умеет. Джонатан решил продолжить. — Он где-то слышал, что мне хуже, что у меня вот-вот будет серьезный кризис или что-то вроде этого. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Джонатан следил за ее взглядом.

Симона, казалось, была искренне удивлена.

— Да нет, Джон. От кого я могу об этом услышать, как не от тебя?

— Я только что разговаривал с доктором Перье. Поэтому и задержался немного. Перье говорит, что не видит ухудшения в моем состоянии, но ты же знаешь Перье! — Джонатан улыбнулся, по-прежнему внимательно глядя на Симону. — Вот, кстати, это письмо, — сказал он, вынимая его из заднего кармана. Он перевел ей тот самый абзац.

— Mon dieu![5] А он-то откуда узнал?

— Вот в том-то и вопрос. Напишу ему и спрошу. Ты как думаешь?

Джонатан еще раз улыбнулся, на сей раз искренне. Теперь он был уверен, что Симоне ничего об этом не известно.

Прихватив вторую чашку кофе, Джонатан отправился в гостиную, где Джордж успел растянуться на полу среди вырезанных им кусков картона. Джонатан сел за письменный стол, за которым он всегда чувствовал себя на высоте. Это был довольно изысканный французский письменный стол, подарок семьи Симоны. Джонатан старался не облокачиваться слишком сильно на столешницу. Конверт с пометкой «авиа» он адресовал в гостиницу «Нью-Йоркер», Алану Макниру. После нескольких ничего не значащих фраз в начале он написал:

По пути в свой магазин он бросил письмо в желтый почтовый ящик. Раньше чем через неделю ответ от Алана не придет.

В этот день Джонатан, как обычно, уверенно водил острым ножом вдоль края железной линейки. Он думал о своем письме, как оно добирается в аэропорт Орли и, возможно, будет там сегодня вечером, а может, завтра утром. Он вспомнил о своем возрасте — тридцать четыре года — и подумал, как мало успел сделать, а ведь, возможно, ему придется умереть месяца через два. Он произвел на свет сына, а это уже достижение, хотя отнюдь не из тех, которые заслуживают особой похвалы. Симону он оставит не очень обеспеченной. Пожалуй, уровень ее жизни даже понизился, и он тому виной. Ее отец всего-навсего торговец углем, но в продолжение ряда лет семья сумела окружить себя кое-какими житейскими удобствами, машиной, например, приличной мебелью. В июне или июле они обычно отдыхали на юге, арендовали виллу, а в прошлом году заплатили за месяц, чтобы Джонатан и Симона смогли поехать туда с Джорджем. Дела Джонатана обстояли хуже, чем у его брата Филиппа, который был на два года старше, хотя физически Филипп выглядел послабее; скучный тип, корпит всю жизнь. Теперь Филипп профессор антропологии в Бристольском университете, особо не выделяется — в этом Джонатан уверен, — но на ногах стоит твердо, делает карьеру, имеет жену и двоих детей. Мать Джонатана, вдова, счастливо живет в Оксфордшире со своим братом и невесткой, ухаживает там за большим садом, ходит за покупками и готовит. Джонатан чувствовал себя неудачником в семье, — это касалось как здоровья, так и работы. Сначала он хотел быть актером. С восемнадцати лет два года ходил в театральную школу. Лицо, как ему казалось, у него вполне подходящее для этой профессии, не слишком красивое — большой нос, широкий рот, — однако достаточно смазливое, чтобы играть романтические роли. И фигура довольно плотная, чтобы со временем играть более солидных персонажей. Что за нелепые мечты! Он и пары проходных ролей не получил за те три года, что слонялся по лондонским и манчестерским театрам, — при этом кормился, разумеется, случайными заработками, например был помощником ветеринара. «Места на сцене ты занимаешь много, а толком себя подать не можешь», — сказал ему однажды режиссер. А потом, устроившись ненадолго в антикварную лавку, Джонатан понял, что торговля антиквариатом ему по душе. Всему, что требуется, он научился у своего босса, Эндрю Мотта. Затем вместе с приятелем Роем Джонсоном они совершили великое переселение во Францию. Тот тоже был полон энтузиазма и хотел открыть антикварный магазин, начав с торговли старьем, хотя знаний и у него недоставало. Джонатан не забыл, с какой надеждой на успех и благополучие он отправлялся во Францию, как рассчитывал на везение и предвкушал свободу. А вместо удачи, вместо того чтобы набраться опыта с помощью череды любовниц, вместо того чтобы сойтись с богемой или с тем близким к искусству слоем французского общества, который, по представлению Джонатана, все-таки существовал, — вместо всего этого ковылял еле-еле по жизни и чувствовал себя не намного увереннее, чем в ту пору, когда пытался найти работу актера или обеспечивал себя случайными заработками.

Джонатан подумал о том, что единственная его удача в жизни — женитьба на Симоне. О своей болезни он узнал в тот самый месяц, когда познакомился с Симоной Фусадье. Он стал быстро утомляться и романтически объяснял это тем, что влюбился. Однако кратковременный отдых не избавлял его от усталости. Однажды в Немуре он потерял сознание на улице и после этого решил обратиться к врачу. Доктор Перье из Фонтенбло высказал предположение, что у него что-то неладно с кровью, и направил его в Париж к доктору Муссю. Через два дня диагноз был установлен — миелолейкоз. Муссю сказал, что жить ему осталось шесть-восемь, если повезет — двенадцать лет. Увеличится селезенка, что, по сути, уже и произошло, и Джонатан не мог этого не заметить. Таким образом, сделав предложение Симоне, Джонатан одновременно объявил и о любви, и о смерти. Наверное, любая другая молодая женщина в подобной ситуации отказала бы ему или же сказала, что ей нужно время, чтобы подумать. Симона ответила «да», потому что тоже его полюбила. «Любовь — это главное, а там видно будет», — сказала тогда Симона. Раньше Джонатан приписывал французам, да и другим романским народам, расчетливость, однако тут ее и в помине не оказалось. Симона сказала, что уже переговорила с родителями. И это спустя всего две недели после того, как они познакомились. Джонатан вдруг почувствовал себя гораздо увереннее, чем когда-либо прежде. Любовь, настоящая, а не романтическая, любовь, над которой он был не властен, чудесным образом спасла его, он это чувствовал, как и то, что с любовью ушел страх перед смертью. Как предсказывал доктор Муссю из Парижа, смерть придет через шесть лет. Может быть. Джонатан не знал, чему верить.

Надо бы еще разок съездить в Париж к доктору Муссю, подумал он. Три года назад в парижской больнице Джонатану сделали полное переливание крови под его наблюдением. Смысл этой процедуры заключается в том, чтобы понизить содержание белых кровяных телец — только на это и оставалось надеяться. Но спустя восемь месяцев количество лейкоцитов вновь повысилось.

Однако, прежде чем договориться с доктором Муссю о встрече, Джонатан решил дождаться письма от Алана Макнира. Алан ответит сразу, в этом Джонатан был уверен. На Алана можно рассчитывать.

Перед уходом Джонатан осмотрел магазин. Интерьер точно из какого-нибудь романа Диккенса. Дело не в пыли, надо что-то делать со стенами. Может, попробовать навести внешний лоск, а для этого начать обдирать покупателей, как это делают многие торговцы рамами для картин, продавать лакированные, под бронзу, изделия по завышенным ценам? Джонатан поморщился. Ну уж нет, он не из таких.

Это было в среду. А в пятницу, корпя над неподатливым шурупом с ушком, который сидел в дубовой раме лет, наверное, сто пятьдесят и не имел намерения уступать клещам, Джонатан вдруг бросил инструмент и оглянулся, куда бы ему сесть. Возле стены стоял деревянный ящик, на который он и опустился, но почти тотчас же поднялся и вымыл лицо, низко склонившись над раковиной. Минут через пять слабость прошла, а к обеду он и вовсе позабыл о ней. Такие минуты бывали каждые два-три месяца, и Джонатан радовался, если упадок сил не заставал его на улице.

Во вторник, через шесть дней после отправки письма Алану, он получил ответное письмо из гостиницы «Нью-Йоркер».

Того, о ком говорил Алан, звали Пьер Готье. Он держал магазин художественных принадлежностей на улице Гранд. Готье не был приятелем Джонатана — так, знакомый. Он часто присылал кого-нибудь к Джонатану с просьбой вставить картину в раму. Джонатан отчетливо помнил, что Готье был у них в доме на вечеринке в честь отъезда Алана, и тогда-то, наверное, они с Аланом и поговорили. О том, что Готье имел какие-то дурные намерения, затевая этот разговор, не могло быть и речи. Джонатана несколько удивляло лишь то, что Готье вообще знал о его болезни, хотя слухи на этот счет ходили, как понимал Джонатан. Надо бы поговорить с Готье и спросить, от кого он об этом услышал, подумал Джонатан.

Утром Джонатан решил дождаться почты, как и накануне. Его подмывало тотчас отправиться к Готье, но он подумал, что тем самым проявит ненужное беспокойство и лучше сначала пойти в свой магазин и открыть его, как обычно.

Из-за трех-четырех утренних посетителей Джонатан не мог сделать перерыва до 10:25. После их ухода он повесил на стеклянной двери табличку с нарисованными на ней часами, извещавшую о том, что магазин снова откроется в одиннадцать часов.

Когда Джонатан вошел к Готье, тот был занят с двумя покупательницами. Джонатан побродил среди полок с кистями, пока Готье не освободился.

— Мсье Готье, — обратился он к нему наконец. — Как идут дела? — и протянул руку.

Готье сжал протянутую руку двумя ладонями и улыбнулся:

— А у вас, мой друг?

— Неплохо, спасибо… Ecoutez.[6] Не хочу занимать у вас много времени, но все же хотел бы кое-что спросить.

— Да-да? В чем дело?

Джонатан поманил Готье, чтобы тот отошел подальше от двери, которая могла в любой момент открыться. В маленьком магазине негде было повернуться.

— Я узнал кое-что от приятеля — его зовут Алан, помните? Англичанин. Он был на вечеринке несколько недель назад у меня дома.

— Ну да! Ваш друг, англичанин. Але́н, — произнес Готье по-французски.

Он вспомнил его и, казалось, внимательно слушал.

Джонатан старался не замечать искусственный глаз Готье и смотрел в другой.

— Кажется, это вы сказали Алану, что слышали, будто я очень болен, так что, скорее всего, долго не протяну.

На спокойном лице Готье появилось выражение озабоченности. Он кивнул:

— Да, мсье, я слышал об этом. Надеюсь, это неправда. Я помню Алена, потому что вы представили мне его как своего лучшего друга. Поэтому я и решил, что он знает. Наверное, мне не стоило этого говорить, простите меня за бестактность. Я думал, что у вас — как говорят англичане — уверенность лишь на лице.

— Ничего страшного, мсье Готье, поскольку уж я-то знаю, что это неправда! Я только что разговаривал со своим врачом. Но…

— Ah, bon![7] Это совсем другое дело! Рад это слышать, мсье Треванни! Ха-ха!

Пьер Готье от души рассмеялся, словно узнал, что духи изгнаны и не только Джонатану, но и ему теперь жить да жить.

— Но мне бы хотелось знать, от кого вы это услышали. Кто вам сказал, что я болен?

— Ах да! — Готье прижал палец к губам и задумался. — Кто? Один человек. Ну да, один человек.

Он мог бы назвать его, но медлил.

Джонатан ждал.

— Но помню, он говорил, что не уверен. Говорил, слышал от кого-то. По его словам, у вас неизлечимая болезнь крови.

Джонатан опять почувствовал какую-то тревогу, что с ним уже бывало не раз в течение последних нескольких дней. Он облизнул пересохшие губы.

— Но кто? Откуда он об этом узнал? Он не говорил?

Готье снова заколебался:

— Раз это неправда, может, лучше не стоит и говорить об этом?

— Вы с ним хорошо знакомы?

— Нет! Уверяю вас, не очень.

— Покупатель?

— Да-да. Покупатель. Очень приятный человек. Но раз уж он сказал, что не уверен… право же, мсье, не сердитесь, хотя я и понимаю, как это вас задело.

— Отсюда возникает интересный вопрос: откуда этот приятный человек узнал о том, что я очень болен? — продолжал Джонатан, в свою очередь рассмеявшись.

— Да-да. Вот именно! Но ведь это не так. Разве не это главное?

Джонатан понял, что в Готье заговорила французская учтивость и нежелание потерять покупателя, а также — что вполне объяснимо — отвращение к разговору о смерти.

— Вы правы. Это главное.

Джонатан пожал Готье руку, сказал ему «adieu»,[8] при этом оба улыбались.

В тот же день за обедом Симона спросила Джонатана, не слышно ли чего-нибудь от Алана. Джонатан ответил утвердительно:

— Это Готье сказал Алану.

— Готье? Тот самый, что торгует художественными принадлежностями?

— Да.

За кофе Джонатан закурил сигарету. Джордж гулял в саду.

— Сегодня утром я был у Готье и спросил, от кого он об этом услышал. Он сказал, что от одного покупателя. Смешно, правда? Готье так и не сказал мне, кто это, да я и не виню его. Конечно же, вышла какая-то ошибка. Готье и сам это понимает.

— Но ведь это ужасно, — сказала Симона.

Джонатан улыбнулся, понимая, что для нее это вовсе не ужасно, ведь она-то знала, что доктор Перье сообщил ему весьма хорошие новости.

— Не надо, как говорится, делать из мухи слона.

На следующей неделе Джонатан столкнулся с доктором Перье на улице. Доктор спешил в «Сосьете женераль»,[9] куда хотел попасть до двенадцати часов — до закрытия. Однако он все-таки остановился и спросил у Джонатана, как тот себя чувствует.

— Вполне хорошо, спасибо, — ответил Джонатан.

Мыслями он был в магазине, который находился в сотне ярдов и также закрывался в полдень; там он намеревался купить вантуз.

— Мсье Треванни…

Доктор Перье стоял, держась за большую ручку двери банка. Отойдя от двери, он приблизился к Джонатану.

— Что касается того, о чем мы говорили на днях… вы ведь понимаете, ни один врач не может быть до конца уверен. Особенно в таком случае, как ваш. Не хотелось, чтобы вы думали, будто я гарантировал вам полное здоровье, иммунитет на годы вперед. Вы ведь и сами знаете…

— Да я вовсе так не думаю! — перебил его Джонатан.

— Значит, вы все правильно поняли, — улыбнувшись, произнес доктор Перье и тотчас устремился в банк.

Джонатан отправился дальше на поиски вантуза. Вообще-то, у них засорилась раковина на кухне, а не туалет. Симона еще несколько месяцев назад одолжила вантуз у соседей. Но теперь его больше занимало то, что сказал ему доктор Перье. Может быть, он что-то знает, может, последние анализы дали какие-то подозрительные результаты, но пока у него нет достаточных оснований, чтобы говорить ему об этом?

У дверей droguerie[10] Джонатан увидел улыбающуюся темноволосую девушку, которая как раз запирала замок.

— Извините, уже пять минут первого, — сказала она.

В последнюю неделю марта Том был занят тем, что писал портрет Элоизы, возлежавшей в полный рост на обтянутом желтым шелком диване. Элоиза редко соглашалась позировать. А вот диван стоял на одном и том же месте, и То́му удалось сносно изобразить его на холсте. Он сделал также семь или восемь эскизов Элоизы: она лежала, подперев голову левой рукой, тогда как правая рука покоилась на альбоме по искусству. Два лучших он отобрал для дальнейшей работы, остальные отложил.

Ривз Мино написал ему письмо, интересуясь, не пришла ли То́му в голову какая-нибудь дельная мысль, — он имел в виду их разговор. Письмо пришло спустя пару дней после того, как Том переговорил с Готье, у которого обычно покупал краски. Том ответил Ривзу: «Пытаюсь что-нибудь придумать, а пока пошевели мозгами, может, и самому что-нибудь в голову придет». Фраза «пытаюсь что-нибудь придумать» была всего-навсего вежливой, даже лживой отговоркой, как и многие другие выражения, служащие для смазки механизма общения между людьми, как выразилась бы Эмили Поуст.[11] В финансовом плане Ривз не очень-то «смазывал» Бель-Омбр; напротив, оплата Ривзом посреднических услуг, которые Том оказывал ему время от времени, покрывая разные его делишки, едва оправдывала расходы на химчистку, но не стоило пренебрегать дружескими отношениями. Ривз достал фальшивый паспорт и быстро переправил его в Париж, когда То́му понадобился документ в деле о «Дерватт лимитед». Может статься, Ривз когда-нибудь еще пригодится То́му.

А вот затея с Джонатаном Треванни была для Тома лишь игрой. Он занимался всем этим вовсе не в угоду любившему рисковать Ривзу. То́му разонравился риск, и он не уважал тех, кто зарабатывал себе на жизнь — или хотя бы подрабатывал, — пускаясь в авантюры. Это ведь своего рода слабость. Том затеял игру с Треванни из любопытства, потому что тот как-то посмеялся над ним, и еще То́му хотелось посмотреть, попадет ли он в цель, выстрелив наудачу, не заставит ли хоть какое-то время Джонатана Треванни поволноваться, а Том чувствовал, что это человек самоуверенный, не сомневающийся в своей правоте. Потом Ривз забросит удочку, внушив, естественно, Треванни, что он все равно скоро умрет. Том сомневался, что Треванни клюнет, но для него настанут нелегкие времена, уж это точно. К сожалению, Том не мог предположить, как скоро слухи дойдут до ушей Джонатана Треванни. Готье, вообще-то, любил распускать сплетни, но может так случиться, если даже Готье и расскажет двоим-троим знакомым, что ни у кого не хватит смелости затеять этот разговор с самим Треванни.

Поэтому Том, хотя и был, по обыкновению, занят живописью, весенними посадками, изучением немецкой и французской литературы (теперь он взялся за Шиллера и Мольера) плюс к тому надзором за работой трех каменщиков, которые возводили теплицу по правой стороне сада за Бель-Омбр, продолжал считать проходившие дни и пытался представить себе, как складывались события после того дня в середине марта, когда он сказал Готье, что слышал, будто Треванни долго не протянет. Невелика вероятность, что Готье переговорит с Треванни напрямую, если только они не знакомы ближе, чем предполагал Том. Готье скорее расскажет об этом кому-нибудь другому. Том рассчитывал (а на это не рассчитывать нельзя), что угрожающая кому-то неминуемая смерть никого не оставит равнодушным.

Том ездил в Фонтенбло, что милях в двенадцати от Вильперса, примерно каждые две недели. В Фонтенбло по сравнению с Морé был больший выбор магазинов, химчисток, где можно вычистить замшевые пиджаки, лавок, где есть батарейки для транзисторного радиоприемника и всякие необходимые вещи, которые мадам Аннет хотела бы иметь на кухне. В магазине у Треванни был телефон, что Том отметил, заглянув в справочную книгу, а в доме на улице Сен-Мерри телефон, очевидно, отсутствовал. Том попытался было выяснить номер дома, но решил, что и так узнает дом, когда увидит. К концу марта ему захотелось из любопытства еще раз взглянуть на Треванни, разумеется, со стороны, поэтому, приехав в Фонтенбло как-то в пятницу утром, в базарный день, чтобы купить два круглых терракотовых горшка для цветов, Том положил их в багажник «рено» и прошелся по улице Саблон, где находился магазин Треванни. Близился полдень.

Магазин Треванни явно нуждается в покраске, подумал Том, и смотрится уж больно непритязательно, будто его хозяин — старик. Том никогда не пользовался услугами Треванни, потому что ближе, в Морé, работал хороший мастер по изготовлению рам. Небольшой магазинчик с деревянной вывеской над дверью, на которой выцветшими красными буквами было выведено «Encadrement»,[12] соседствовал с другими заведениями — прачечной, сапожной мастерской, скромным бюро путешествий. Дверь в магазин находилась слева, а справа — квадратное окно, в котором были выставлены рамы разных размеров и две-три картины с прикрепленными к ним бирками с ценой. Том небрежно пересек улицу, заглянул в магазин и увидел высокую, как у скандинава, фигуру Треванни, стоявшего за прилавком футах в двадцати от Тома. Треванни, показывая покупателю рамку, постукивал ею по ладони и при этом что-то говорил. Потом он посмотрел в окно, взглянул на Тома и продолжил разговор с покупателем. В лице его не произошло никакой перемены.

Том отправился дальше. Он понял, что Треванни его не узнал. Том повернул налево, на улицу Франс, следующую по значению после улицы Гранд, и продолжил свой путь до улицы Сен-Мерри, где повернул направо. Или к дому Треванни идти налево? Нет, направо.

Ну да, вот и он, разумеется, — узкий, с виду тесноватый, серый дом с тонкими черными перилами на лестнице, ведущей к двери. По бокам ступеньки зацементированы, и на них даже горшков с цветами не поставили, чтобы хоть как-то скрасить подход к дому. Однако Том вспомнил, что за домом есть сад. Неровно повешенные занавески закрывали сверкавшие чистотой окна. Да, именно сюда он и приходил по приглашению Готье в тот февральский вечер. Вдоль левой половины дома тянется узкий проход, который, по-видимому, ведет в сад. Проход упирается в железную калитку, запертую на висячий замок, а перед ней стоит зеленый пластмассовый бак для мусора. Том подумал, что обитатели дома обычно выходят в сад через дверь кухни — ее он помнил.

Том медленно шел по противоположной стороне улицы, стараясь не привлекать к себе внимания, поскольку не был уверен в том, что жена Треванни или кто-то другой не смотрит в окно.

Что бы ему купить? Цинковые белила. Они почти кончились. А для этого нужно зайти к Готье, торгующему всем, что необходимо художнику. Том ускорил шаг, поздравив себя с тем, что цинковые белила ему действительно нужны, так что в магазин Готье он придет с определенной целью, а заодно и удовлетворит любопытство.

Готье был один.

— Bonjour,[13] мсье Готье! — сказал Том.

— Bonjour, мсье Рипли! — улыбнувшись, отвечал Готье. — Как дела?

— Очень хорошо, благодарю вас, а вы как? Мне тут понадобились цинковые белила.

— Цинковые белила. — Готье выдвинул плоский ящичек из стоявшего у стены шкафа. — Вот. Вы, помнится, предпочитаете краски фирмы «Рембрандт»?

У Готье имелись и белила, и другие краски производства «Дерватт лимитед». Тюбики с автографами Дерватта, размашистыми, черного цвета, идущими наискось. Но То́му почему-то не хотелось заниматься дома живописью, если фамилия «Дерватт» будет попадаться на глаза всякий раз, когда ему понадобится тюбик с краской. Том расплатился. Протягивая ему сдачу и пакетик с цинковыми белилами, Готье сказал:

— Кстати, мсье Рипли, вы помните мсье Треванни, изготовителя рам для картин с улицы Сен-Мерри?

— Да, конечно, — ответил Том, который как раз размышлял над тем, как бы завести разговор о Треванни.

— Так вот, слухи о том, что он скоро умрет, несколько преувеличены. — При этом Готье улыбнулся.

— Вот как? Что ж, очень хорошо! Рад это слышать.

— Так-то. Мсье Треванни даже к врачу сходил. По-моему, он немного расстроен. А кто бы на его месте не расстроился, а? Ха-ха! Но вы, кажется, сказали, что вам кто-то об этом говорил, не так ли, мсье Рипли?

— Да. Один человек, который был тогда на вечеринке — в феврале. На дне рождения мадам Треванни. Вот я и решил, что это правда и все об этом знают.

Готье, казалось, задумался.

— А вы разговаривали с мсье Треванни? — спросил Том.

— Нет. Нет, не разговаривал. Но как-то вечером я беседовал с его лучшим другом, это было во время другого приема в доме у Треванни, в этом месяце. Кажется, он говорил с мсье Треванни. Как быстро разносятся слухи!

— С лучшим другом? — с невинным видом переспросил Том.

— Англичанин. Ален… фамилию не помню. Он собирался в Америку на следующий день. А вы, мсье Рипли, помните, кто вам об этом сказал?

Том медленно покачал головой:

— Ни фамилии не помню, ни даже как он выглядел. В тот вечер было столько народу.

— Дело в том… — Готье приблизился к То́му и заговорил шепотом, будто кто-то мог их услышать. — Видите ли, мсье Треванни спросил у меня, кто мне об этом рассказал, и я, конечно же, ему вас не назвал. Ведь в таких случаях можно все неправильно понять. Мне не хотелось, чтобы у вас были неприятности, ха-ха!

Сверкающий стеклянный глаз Готье не рассмеялся, но вызывающе уставился на Тома, словно этим глазом руководил отдельный участок мозга Готье, запрограммированный кем-то на то, чтобы знать все наперед.

— Спасибо вам за это, нехорошо ведь делать замечания о здоровье другого человека, да еще искажающие истинную картину, правда?

Том улыбался во весь рот. Перед тем как уйти, он прибавил:

— Но вы, кажется, говорили, что у мсье Треванни с кровью что-то не так?

— Говорил. По-моему, у него лейкемия. Но ведь он с ней живет. Он как-то сказал мне, что эта болезнь у него уже несколько лет.

Том кивнул:

— В любом случае я рад, что он вне опасности. A bientõt,[14] мсье Готье. Большое спасибо.

Том направился к своей машине. Шок, испытанный Треванни, — состояние это, возможно, продолжалось лишь несколько часов, пока он не проконсультировался со своим врачом, — не мог хотя бы слегка не поколебать его самоуверенность. Нашлись люди — среди них, наверное, и сам Треванни, — поверившие, что он не проживет и несколько недель. И все потому, что возможность эта не исключается, когда речь идет о такой болезни, как у Треванни. Жаль, что он успокоился, но Ривзу, должно быть, хватит и того, что Треванни на какое-то время засомневался. Теперь игра входит во вторую стадию. Скорее всего, Треванни скажет Ривзу «нет». В этом случае игра закончится. С другой стороны, Ривз поведет с ним разговор как с человеком обреченным. Вот будет забавно, если Треванни даст слабину. В тот же вечер, пообедав с Элоизой и ее парижской приятельницей Ноэль, которая собиралась у них переночевать, Том оставил дам и напечатал на машинке письмо Ривзу.

Затея вдруг вызвала у Тома воодушевление. Он рассмеялся, представив себе Ривза, который с обезоруживающим видом неуверенности и тревоги — как бы на ощупь — выкладывает эту идею Треванни, а тот сидит недвижимо, как дух святой. Не заказать ли столик в ресторане или баре «Черного орла», когда Ривз будет встречаться там с Треванни? Нет, это уже чересчур. Тут Том вспомнил кое-что еще и сделал приписку:

В пятницу, 31 марта, днем, в магазине Джонатана зазвонил телефон. Он в это время приклеивал коричневую бумагу к задней стороне большой картины, и, прежде чем снять трубку, ему пришлось отыскать подходящие тяжелые предметы — старый камень с надписью «Лондон», баночку с клеем, деревянный молоток.

— Алло?

— Bonjour, мсье. Мсье Треванни?.. Вы, кажется, говорите по-английски? Меня зовут Стивен Уистер. У-и-с-т-е-р. Я приехал в Фонтенбло на пару дней. Не могли бы вы уделить мне несколько минут для разговора — я думаю, он вас заинтересует.

У говорившего был американский акцент.

— Я не покупаю картин, — ответил Джонатан. — Я делаю рамы.

— То, о чем я собираюсь говорить с вами не имеет отношения к вашей работе. Речь о другом, но это не телефонный разговор. Я остановился в «Черном орле».

— И что же?

— У вас не найдется несколько минут сегодня вечером после того, как вы закроете магазин? Часов в семь? Полседьмого? Мы могли бы что-нибудь выпить или посидеть за чашечкой кофе.

— Но… мне бы хотелось знать, зачем я вам нужен.

В магазин вошла женщина — мадам Тиссо, кажется. Она пришла за своей картиной. Джонатан улыбнулся ей, как бы извиняясь.

— Я вам все объясню, когда мы увидимся, — мягко, но настойчиво произнес незнакомец. — Это займет минут десять. Скажем, в семь вас устроит?

Джонатан заколебался:

— Лучше полседьмого.

— Я встречу вас в вестибюле. На мне будет серый клетчатый костюм. Я предупрежу швейцара. У вас не будет проблем.

Джонатан обычно закрывался около половины седьмого. В 18:15 он стоял у раковины и мыл руки под холодной водой. Погода стояла теплая, и Джонатан был в тонком свитере с высоким воротником и старом бежевом вельветовом пиджаке — не слишком подходящая одежда для «Черного орла», но еще хуже его поношенный плащ. Впрочем, какая разница? Тот человек хочет ему что-то продать. Другого повода для встречи нет.

Гостиница находилась всего в пяти минутах ходьбы от магазина. Небольшой дворик перед ней был отгорожен от улицы высокими железными воротами, к главному входу вело несколько ступеней. Джонатан заметил, что к нему несколько неуверенно приближается худощавый мужчина, стриженный под ежик; держался он скованно.

— Мистер Уистер? — спросил Джонатан.

— Да. — Ривз напряженно улыбнулся и протянул руку. — Выпьем чего-нибудь в баре или вы предпочитаете посидеть в другом месте?

В баре было уютно и тихо. Джонатан пожал плечами:

— Как угодно.

Он увидел ужасный шрам во всю щеку на лице Уистера.

Они вошли в широкую дверь гостиничного бара. Там было пусто, лишь за одним из столиков сидели мужчина и женщина. Уистер повернул назад, точно его спугнула тишина, и предложил:

— Пойдемте куда-нибудь в другое место.

Они вышли из гостиницы и повернули направо. Джонатан знал еще один бар — кафе «Спорт», что-то вроде того, где в этот час молодые люди крутятся возле китайского бильярда, а рабочие сидят у стойки, но едва они оказались на пороге бара-кафе, как Уистер остановился, точно оказался вдруг на поле брани в самый разгар сражения.

— Вы не против, — спросил он, повернувшись к Джонатану, — если мы поднимемся ко мне в номер? Там тихо, и нам принесут все, что мы закажем.

Они возвратились в гостиницу, поднялись по лестнице и вошли в симпатичную комнату в испанском стиле — чугунное литье, покрывало малинового цвета, бледно-зеленый ковер. О том, что номер обитаем, свидетельствовал лишь чемодан на полке. Уистер открыл дверь, не воспользовавшись ключом.

— Что будем пить? — Уистер подошел к телефону. — Виски?

— Отлично.

Уистер на ломаном французском заказал виски. Он попросил принести целую бутылку и побольше льда.

После этого наступила тишина. «Почему он нервничает?» — подумал Джонатан. Джонатан стоял возле окна, через которое его увидел Уистер. Очевидно, тот не хотел начинать разговор до тех пор, пока не принесут бутылку. Джонатан услышал, как в дверь осторожно постучали.

В номер вошел официант в белой куртке, с подносом в руках и любезной улыбкой на лице. Стивен Уистер щедро разлил виски.

— Хотите заработать денег?

Джонатан улыбнулся. Он сидел в удобном кресле, держа в руке стакан с огромной порцией виски со льдом.

— А кто не хочет?

— У меня есть опасная работа — лучше сказать, важная, — за которую я готов хорошо заплатить.

Джонатан подумал о наркотиках: наверное, этот человек хочет кое-что переправить или припрятать на время.

— Чем вы занимаетесь? — вежливо поинтересовался Джонатан.

— У меня разные интересы. Один из них можно назвать так — азартные игры. Вы любите рисковать?

— Нет, — улыбнулся Джонатан.

— Я тоже. Но не в этом дело.

Он поднялся с кровати, на краю которой сидел, и медленно прошелся по комнате.

— Я живу в Гамбурге.

— И что?

— В городской черте азартные игры незаконны, но в частных клубах они в ходу. Не в том, однако, дело, законны они или нет. Мне нужно устранить одного человека, может, двух, а может, придется и украсть кое-что. Итак, я выложил карты на стол.

Он серьезно посмотрел на Джонатана; во взгляде его светилась надежда.

Значит, надо кого-то убить. Джонатана охватил было страх, но потом он улыбнулся и покачал головой:

— Интересно, откуда вы обо мне узнали?

Стивен Уистер не улыбался.

— Это не важно.

Он продолжал ходить взад-вперед по комнате со стаканом в руке, посматривая время от времени своими серыми глазами на Джонатана.

— Девяносто шесть тысяч долларов — это вам интересно? Это сорок тысяч фунтов, или около четырехсот восьмидесяти тысяч франков — новых франков. За убийство только одного человека, может, двух — там видно будет. Дело верное и надежное, вам опасаться нечего.

Джонатан снова покачал головой:

— Не знаю, откуда вы взяли, что я… убийца. Вы меня за кого-то другого принимаете.

— Нет. Вовсе нет.

Уистер столь пристально смотрел на Джонатана, что улыбка сошла с его лица.

— Тут какая-то ошибка… Может, скажете, почему вы позвонили именно мне?

— Дело в том, что… — Взгляд Уистера стал еще более серьезным. — Вам осталось жить не больше нескольких недель. Вы это знаете. А у вас жена и маленький сын, не так ли? Неужели вы не хотите оставить им кое-что после того, как вас не станет?

Джонатан почувствовал, как краска сходит с его лица. Откуда Уистеру все это известно? Потом он понял, что все взаимосвязано, что тот, кто сказал Готье о его скорой смерти, знает этого человека, каким-то образом с ним связан. Джонатан не собирался упоминать Готье. Тот честный человек, а Уистер — проходимец. Джонатану вдруг показалось, что виски не так уж и хорошо на вкус.

— Это просто какие-то глупые сплетни… кто-то распустил их недавно…

На этот раз головой покачал Уистер:

— Это не глупые сплетни. Дело скорее в том, что ваш врач не сказал вам всей правды.

— А вам известно больше, чем моему врачу? Мой врач мне не лжет. Да, у меня болезнь крови, но… состояние мое сейчас не хуже…

Джонатан умолк.

— Боюсь, что не смогу вам помочь, мистер Уистер, и это самое главное.

Уистер покусывал нижнюю губу, при этом его длинный шрам отвратительно шевелился, точно червяк.

Джонатан отвернулся. Может быть, доктор Перье все-таки ему лгал? Джонатан подумал, что надо бы завтра же утром позвонить в парижскую лабораторию и задать несколько вопросов, а то и просто съездить в Париж и потребовать дополнительных разъяснений.

— Мистер Треванни, мне жаль, но, скорее всего, именно вы недостаточно осведомлены. До вас же дошло то, что вы называете глупыми сплетнями, и не я принес вам дурные вести. Вы вольны сделать свой выбор, но в нынешних обстоятельствах, как мне кажется, столь значительная цифра звучит весьма неплохо. Вы могли бы бросить работу и наслаждаться жизнью… ну, скажем, отправиться с семьей в кругосветное путешествие, и все равно жене останется…

Джонатан ощутил легкую слабость. Он поднялся и глубоко вздохнул. Ощущение слабости прошло, но он остался стоять. Уистер продолжал говорить, однако Джонатан едва его слушал.

— …в этом и заключается моя идея. В Гамбурге есть несколько человек, которые внесут свой вклад в сумму девяносто шесть тысяч долларов. Тот — или те, — кого нам нужно убрать с дороги, принадлежат к мафии.

Джонатан так и не пришел полностью в себя.

— Спасибо, я не убийца. Оставим этот разговор.

— Прежде всего нам нужен человек, не связанный ни с кем из нас и не живущий в Гамбурге. Хотя первый мафиозо, рядовой член мафии, должен быть застрелен в Гамбурге. Нам бы хотелось, чтобы полицейские думали, будто две мафиозные группировки в Гамбурге враждуют одна с другой, вот в чем дело. А вообще мы хотим, чтобы полиция выступила на нашей стороне.

Он продолжал расхаживать взад-вперед, глядя больше в пол.

— Первый мафиозо должен быть застрелен в толпе, в метро, которое у нас называется у-баном.[15] Револьвер тут же выбрасывается, и… стрелявший смешивается с толпой и исчезает. Револьвер итальянский, отпечатков пальцев нет. Значит, нет и улик.

Он опустил руки, словно дирижер, закончивший дирижировать.

Джонатан почувствовал, что ему нужно передохнуть хотя бы немного, и снова опустился в кресло.

— Извините, нет.

Как только силы вернутся к нему, он встанет и уйдет.

— Завтра я здесь весь день и, вероятно, пробуду до воскресенья. Подумайте о моем предложении, прошу вас. Еще виски? Оно вас взбодрит.

— Нет, спасибо. — Джонатан заставил себя подняться. — Я пойду.

Уистер кивнул. Вид у него был разочарованный.

— И спасибо за угощение.

— Не стоит.

Уистер открыл дверь, пропуская Джонатана.

Джонатан вышел из номера. Он ожидал, что Уистер сунет ему в руку карточку со своей фамилией и адресом. Джонатан был рад, что тот этого не сделал.

На улице Франс зажглись уличные фонари. Вечер, на часах 19:22. Не просила ли Симона чего-нибудь купить? Может, хлеба? Джонатан зашел в boulangerie[16] и купил длинный батон. Как приятно снова заняться повседневными делами.

На ужин был овощной суп, пара остававшихся со вчерашнего дня кусочков fromage de tête,[17] салат из помидоров и лука. Симона рассказала о распродаже обоев в магазине, который находился недалеко от ее работы. За сотню франков они могли бы оклеить всю спальню. Она присмотрела красивые обои с розовато-лиловым и зеленым рисунком, очень светлые, в духе art nouveau.[18]

— Ты же знаешь, Джон, в спальне только одно окно, и там очень темно.

— Звучит заманчиво, — ответил Джонатан. — Особенно если это распродажа.

— Самая что ни на есть. Это не тот случай, когда цену снижают на пять процентов, как это делает мой прижимистый босс.

Она обмакнула корочку хлеба в масло, которым был заправлен салат, и отправила в рот.

— Ты чем-то взволнован? Что-то случилось?

Джонатан неожиданно улыбнулся. Ничем он не взволнован. Хорошо, что Симона не заметила, что он немного припозднился, да еще и выпил.

— Нет, дорогая. Ничего не случилось. Наверное, конец недели. Почти конец.

— Ты устал?

Такой же вопрос ему задавали врачи, и он к нему привык.

— Нет… мне сегодня нужно позвонить одному покупателю от восьми до девяти.

Он посмотрел на часы — 20:37.

— Пожалуй, пойду позвоню сейчас, дорогая. А кофе выпью потом.

— Мне можно с тобой? — спросил Джордж, опуская вилку. Он выпрямился, приготовившись спрыгнуть со стула.

— Не сегодня, mon petit vieux.[19] Я спешу. А ты вроде бы собирался поиграть в китайский бильярд.

— Купи «Голливуд»! — крикнул ему вслед Джордж, и вышло у него это совсем по-французски: «Олливу».

Джонатан поморщился, снимая пиджак с вешалки в прихожей. Жевательная резинка «Голливуд», бело-зелеными обертками которой были усеяны сточные канавы, а иногда и сад Джонатана, обладала для юных французов загадочной притягательностью.

— Oui,[20] мсье, — пообещал Джонатан и вышел из дома.

Домашний телефон доктора Перье имелся в справочнике, и Джонатан надеялся, что он в этот вечер дома. Какой-то bureau de tabac,[21] где тоже был телефон, находилось ближе, чем магазин Джонатана. Его вдруг охватил панический страх, и он заспешил к красной, установленной наискось вывеске «Tabac», светившейся впереди за два перекрестка от него. Он добьется, чтобы ему сказали правду. Джонатан кивнул в знак приветствия молодому человеку за стойкой, которого едва знал, и указал на телефон, а заодно и на полку, где лежали телефонные книги. «Фонтенбло!» — прокричал Джонатан. Было шумно, да еще и музыкальный автомат гремел. Джонатан отыскал номер телефона и набрал его.

Снял трубку доктор Перье. Он узнал голос Джонатана.

— Я бы очень хотел сделать еще один анализ. Даже сегодня. Сейчас — если вы можете взять пробу.

— Сегодня?

— Я мог бы прийти к вам немедленно. Через пять минут.

— Вы… чувствуете слабость?

— Видите ли… я подумал, что если анализ отправить завтра в Париж… — Джонатан знал, что доктор Перье имел обыкновение отсылать анализы в Париж по субботам утром. — Если бы вы могли сделать анализ сегодня или завтра рано утром…

— Завтра утром меня не будет. Мне нужно обойти больных. Если вы так расстроены, мсье Треванни, заходите ко мне сейчас.

Джонатан заплатил за разговор и, прежде чем выйти из кафе, вспомнил про жевательную резинку «Голливуд». Купив пару пакетиков, он сунул их в карман пиджака. Перье жил на бульваре Мажино, минутах в десяти ходьбы. Джонатан ускорил шаг. Дома у доктора ему никогда не приходилось бывать.

Дом был большой и мрачный. Консьержка, старая неторопливая костлявая женщина, сидела в небольшом застекленном помещении, заставленном искусственными растениями, и смотрела телевизор. Джонатан ждал, когда шаткая кабина лифта опустится вниз. Консьержка выползла в холл и спросила с любопытством:

— Ваша жена рожает, мсье?

— Нет. Нет, — улыбнувшись, ответил Джонатан. Он вспомнил, что Перье занимается общей практикой.

Он поднялся наверх.

— Ну, так что вас беспокоит? — спросил доктор Перье, проводя его через столовую. — Проходите в эту комнату.

В квартире царил полумрак. Где-то работал телевизор. Комната, в которую они вошли, была похожа на небольшой кабинет. На полках виднелись книги по медицине, на письменном столе стоял черный докторский саквояж.

— Mon dieu, можно было бы подумать, что вы на грани обморока, а ведь вы явно сюда бежали, у вас даже щеки порозовели. Только не говорите мне, будто до вас опять дошел слух, что вы на краю могилы!

Джонатан постарался взять себя в руки:

— Просто мне нужно быть уверенным. Правду сказать, чувствую я себя не настолько уж блестяще. Да, прошло всего два месяца после последнего анализа, и следующий будут брать в конце апреля, но разве повредит… — Он умолк, дернув плечами. — Ведь пробу костного мозга взять нетрудно, а завтра рано утром ее можно отправить…

Джонатан чувствовал, что французский на этот раз у него выходит коряво. Французское слово «moelle», то есть «костный мозг», вызывало у него отвращение, особенно при мысли о том, что его костный мозг имеет ненормально желтый цвет. Он понимал, что доктор Перье настроился перевести разговор с пациентом на шутливый лад.

— Да, я могу взять пробу. Результат, скорее всего, будет тот же, что и в прошлый раз. Но медикам, мсье Треванни, никогда нельзя полностью доверять…

Доктор продолжал говорить, а Джонатан между тем снял свитер и, повинуясь жесту доктора Перье, лег на старый кожаный диван. Доктор сделал обезболивающий укол.

— Но мне понятно ваше беспокойство, — произнес доктор Перье спустя несколько секунд, вводя шприц в грудину Джонатана и поворачивая его.

Раздался отвратительный хруст, но боли Джонатан почти не чувствовал. Быть может, на сей раз он что-то узнает. Перед уходом Джонатан не мог удержаться от того, чтобы не сказать:

— Я должен знать правду, доктор Перье. Как по-вашему, лаборатория ведь дает нам точные результаты анализов? Надеюсь, они сообщают нам проверенные данные…

— Ни точного результата, ни прогноза на будущее, молодой человек, нам знать не дано!

Джонатан отправился домой. Он решил было рассказать Симоне, что ходил к доктору Перье, что опять им овладела тревога, но передумал: он и так уже доставил ей массу беспокойств. Что с того, если он ей все расскажет? Она только еще больше расстроится.

Джордж уже был в кровати наверху, и Симона читала ему книгу. Опять Астерикс.[22] Джордж сидел среди подушек, а Симона — на низком табурете под лампой. Ну прямо как tableau vivant[23] семейной жизни. Не будь Симона в слаксах, промелькнуло в голове у Джонатана, можно подумать, что идет 1880 год. Освещенные лампой волосы Джорджа казались желтыми, как колосья пшеницы.

— А где резинка? — со смешком спросил Джордж.

Джонатан улыбнулся и достал один пакетик. Второй может подождать до другого раза.

— Тебя долго не было, — заметила Симона.

— Я выпил пива в кафе, — ответил Джонатан.

На следующий день Джонатан, как ему и велел доктор Перье, позвонил в лабораторию Эбберль-Валан в Нёйи. Он назвал свою фамилию, произнес ее по буквам и сказал, что является пациентом доктора Перье в Фонтенбло. Потом подождал, пока его соединят с соответствующим отделом, а в трубке между тем щелчки отсчитывали минуту за минутой. Ручку и бумагу Джонатан приготовил заранее. Не мог бы он еще раз произнести свою фамилию по буквам, если это не трудно? После этого женский голос принялся читать результаты анализа. Джонатан быстро записывал цифры. Гиперлейкоцитоз 190 000. Кажется, это больше, чем раньше?

— Разумеется, мы отошлем письменное заключение вашему врачу, он получит его ко вторнику.

— Эти результаты хуже, чем были до этого, не так ли?

— У меня нет предыдущих результатов, мсье.

— А врача нет поблизости? Может, я лучше с врачом переговорю?

— Я врач, мсье.

— Ага. Это заключение — есть у вас предыдущее или нет, не важно — оно ведь не слишком хорошее, а?

Она заговорила как по учебнику:

— Состояние потенциально опасное, не исключена пониженная сопротивляемость…

Джонатан звонил из своего магазина. Табличку на двери он повернул наружу той стороной, на которой было написано «Fermé»,[24] хотя сквозь витрину его было видно. Подойдя к двери, чтобы снять табличку, он увидел, что и дверь не заперта. Поскольку в этот день никто не должен был зайти, Джонатан решил, что может себе позволить закрыть магазин пораньше. Часы показывали около пяти.

Он отправился к доктору Перье, предполагая, что ждать придется больше часа. Суббота — день напряженный, поскольку многие не работают и у них есть время для посещения врача. Перед Джонатаном было три человека, однако сестра подошла к нему и спросила, много ли он займет у врача времени. Джонатан ответил «нет», и сестра, извинившись перед следующим по очереди пациентом, пригласила его в кабинет. Интересно, подумал Джонатан, уж не предупредил ли доктор Перье сестру насчет него?

Взглянув на каракули Джонатана, доктор Перье приподнял черные брови:

— Но тут не все.

— Знаю, но ведь из этого тоже можно сделать выводы, разве не так? Результаты-то хуже?

— У меня такое впечатление, что вы хотите, чтобы они были хуже! — произнес доктор Перье. В его голосе, как всегда, прозвучал оптимизм, однако на этот раз Джонатан его не разделял. — Откровенно говоря, да, хуже, но совсем ненамного. Кардинальных изменений нет.

— Если в процентах, то как бы вы определили — хуже на десять процентов?

— Мсье Треванни, вы же не машина! С моей стороны будет неразумно высказывать какие-то замечания до вторника, когда я получу полный отчет.

Джонатан медленно побрел домой. Он шел по улице Саблон, надеясь встретить кого-нибудь, кто, возможно, собирался зайти к нему в магазин, но никто не попался ему навстречу. Лишь у входа в прачечную царило оживление. Люди с тюками белья сталкивались друг с другом в дверях. Сейчас почти шесть часов. Симона уйдет из обувного магазина где-то после семи, позднее, чем обычно, потому что ее босс Брезар, прежде чем закрыться на воскресенье и понедельник, постарается не упустить ни одного франка. А Уистер все еще в «Черном орле». Интересно, он ждет только его одного? Ждет, когда Джонатан передумает и скажет «да»? Вот было бы забавно, если бы выяснилось, что доктор Перье состоит в заговоре со Стивеном Уистером, что они договорились с лабораторией, чтобы оттуда прислали плохие результаты. А что, если и Готье тоже замешан, разнося сплетни? Кошмарный сон какой-то, словно потусторонние силы объединились, чтобы свести его с ума. Но Джонатан понимал, что это не сон. Он знал, что Стивен Уистер не сговаривался с доктором Перье, как и с лабораторией. И ему не приснилось, что состояние его ухудшилось, что смерть придет скорее, чем он рассчитывал. Но ведь это относится к каждому, кто прожил еще один день, напомнил самому себе Джонатан. Он задумался о смерти, о процессе старения, упадке сил; жизнь — это дорога, идущая вниз. У большинства людей есть возможность идти по ней медленно, начиная с пятидесяти пяти или когда там случится замедлить шаг, и спускаются они постепенно до семидесяти или до иного отпущенного им срока. Джонатан понимал, что его смерть будет как падение со скалы. Всякий раз, пытаясь «подготовиться», он не мог сосредоточиться. В душе он ощущал себя все еще тридцатичетырехлетним, и ему хотелось жить.

Дом Треванни, казавшийся в сумерках серо-голубым, стоял темный, без света. Дом был довольно мрачный, и, когда пять лет назад Джонатан и Симона его купили, им это казалось забавным. «Дом Шерлока Холмса» — так обычно называл его Джонатан, когда они сравнивали его с другими домами в Фонтенбло. «А мне все равно нравится „дом Шерлока Холмса“», — сказал как-то Джонатан. Сейчас ему вспомнились эти слова. На вид дом казался постройки 1890 года. Он производил такое впечатление, будто внутри есть газовые горелки и полированные перила, хотя, когда они перебрались в него, то не нашли там ни одного полированного деревянного предмета. Между тем им казалось, что интерьеру можно придать очарование рубежа веков. Комнаты были маловаты, но планировка интересная; сад, занимавший прямоугольный участок, весь зарос одичавшими кустами роз, но поскольку розы уже были посажены, оставалось лишь привести их в порядок. Небольшой зубчатый стеклянный портик над выходом в сад наводил на мысль о Вюйаре и Боннаре.[25] Но теперь Джонатана вдруг пронзила мысль, что за те пять лет, что они живут в этом доме, им так и не удалось избавиться от ощущения мрачности. Да, новые обои оживят спальню, но это лишь одна комната. Они еще и за дом не расплатились, и выплачивать им оставалось еще три года. Квартира вроде той, в которой они жили в Фонтенбло в первый год после свадьбы, обходилась бы им дешевле, но Симона привыкла жить в доме с небольшим садом. В Немуре у нее всегда был сад, да и Джонатан, как англичанин, ничего не имел против. Он никогда не жалел о том, что на дом уходит столь значительная часть их дохода.

Поднимаясь по ступенькам, Джонатан думал не столько о деньгах, которые нужно было выплатить, сколько о том, что он, очевидно, умрет здесь. Более чем вероятно, что в другом, более светлом доме, ему с Симоной жить уже не придется. Он думал о том, что «дом Шерлока Холмса» стоял несколько десятилетий до того, как он родился, и будет стоять еще десятилетия после того, как он умрет. Он чувствовал, что ему было назначено судьбой выбрать этот дом. В один прекрасный день его вынесут отсюда, может быть, еще живого, но при смерти, и в этот дом он уже никогда не войдет.

К удивлению Джонатана, Симона оказалась на кухне. Она сидела за столом с Джорджем и играла с ним в карты. Улыбнувшись, она посмотрела на него, и в ее взгляде Джонатан прочитал вопрос: звонил ли он днем в парижскую лабораторию? Но спросить это в присутствии Джорджа она не решилась.

— Старый мошенник закрыл сегодня магазин рано, — сказала Симона. — Не было покупателей.

— Хорошо! — весело отозвался Джонатан. — Как идут дела в игорном доме?

— Я выигрываю! — произнес Джордж по-французски.

Симона поднялась и вышла вслед за Джонатаном в прихожую, куда он вернулся, чтобы повесить пальто. Она вопросительно смотрела на него.

— Нет никакого повода для беспокойства, — сказал Джонатан, но она поманила его за собой, и они перешли в гостиную. — Кажется, чуточку похуже, но я себя хуже не чувствую, так стоит ли об этом говорить? Надоело. Выпьем лучше чинзано.

— Ты ведь переживал из-за этого, правда, Джон?

— Да, это правда.

— Хотела бы я знать, кто затеял всю эту историю. — Ее глаза сузились от злости. — Грязная история. Готье так и не сказал тебе, кто распустил слух?

— Нет. Готье говорит, что произошла какая-то ошибка, кто-то сгустил краски.

Джонатан повторил то, что уже говорил Симоне раньше. Но он знал, что это не ошибка, а точный расчет.

Джонатан стоял у окна спальни на втором этаже и смотрел, как Симона развешивает в саду белье: наволочки, пижамы Джорджа, дюжину носков, две белые ночные рубашки, лифчики, его бежевые рабочие штаны. Не было лишь простыней, которые Симона отдавала в прачечную, потому что предпочитала хорошо выглаженное постельное белье. На Симоне были твидовые слаксы и тонкий красный облегающий свитер. Она доставала из большой овальной корзины кухонные полотенца и прикрепляла их к веревке прищепками. Было видно, что у нее сильное, гибкое тело. Стоял приятный солнечный день, в легком ветерке чувствовалось приближение лета.

Джонатан увильнул от поездки в Немур и от обеда с Фусадье, родителями Симоны. Они с Симоной ездили туда, как правило, через воскресенье. Если за ними не заезжал брат Симоны Жерар, то они добирались до Немура автобусом. Потом плотно обедали в доме Фусадье вместе с Жераром, его женой и двумя детьми, которые также жили в Немуре. Родители Симоны всячески старались угодить Джорджу и всегда готовили для него подарок. Около трех часов дня отец Симоны Жан-Ноэль включал телевизор. Джонатану чаще всего было скучно, но он ездил с Симоной, потому что так было принято и еще потому, что уважал сплоченность французских семей.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Симона, когда Джонатан сказал ей, что не поедет.

— Да, дорогая. Просто я сегодня не в настроении, да и хотел бы землю подготовить для помидоров. Почему бы тебе не поехать с Джорджем?

И днем Симона с Джорджем уехали на автобусе. Симона сложила в маленькую красную кастрюлю остатки bœuf bourguignon,[26] так что Джонатану оставалось лишь разогреть ее, когда он проголодается.

Джонатану хотелось побыть одному. Он думал о загадочном мистере Уистере и его предложении. Джонатан вовсе не собирался звонить сегодня Уистеру в «Черный орел», хотя он чувствовал, что Уистер оставался еще там, ярдах в трехстах, не больше. У него не было намерения вступать в контакт с Уистером, хотя сама эта идея казалась на удивление привлекательной и волнующей — как гром среди ясного неба, как луч света в его однообразном существовании, — и Джонатану хотелось посмотреть, что будет, а возможно, и даже извлечь из всего этого какое-то удовольствие. У Джонатана возникло также чувство (доказательств тому было достаточно), что Симона читала его мысли или, по крайней мере, знала, когда он чем-то бывал озабочен. В это воскресенье он мог показаться ей рассеянным и не хотел, чтобы Симона заметила его состояние и спросила у него, в чем дело. Поэтому Джонатан усердно работал в саду и мечтал. Он думал о сорока тысячах фунтов. Этой суммы вполне бы хватило, чтобы сразу расплатиться за дом и еще за пару вещей, которые они взяли в кредит, покрасить внутри дома то, что требовало покраски, купить телевизор, отложить какую-то сумму Джорджу на университет, накупить новой одежды Симоне и себе… ах! как сладостно мечтать! Все тревоги отходят на задний план! Он подумал о мафиози. Допустим, их даже двое — крепко сбитые, темноволосые головорезы. В минуту, когда их настигает смерть, они вскидывают руки и тут же падают. Но, втыкая в землю лопату, Джонатан никак не мог себе представить, как он спускает курок или целится в чью-то спину. Откуда Уистер узнал его имя — это будет поинтереснее, вот где загадка, вот что опасно. В Фонтенбло против него что-то затевается, слухи об этом каким-то образом дошли до Гамбурга. Не мог же Уистер его с кем-то перепутать, ведь он сам заговорил о его болезни, жене и маленьком сыне. Джонатан решил, что кто-то, кого он принимал за друга или, по крайней мере, за близкого знакомого, вовсе не был дружески к нему расположен.

Джонатан подумал, что Уистер, по-видимому, уедет из Фонтенбло сегодня часов в пять. К трем часам Джонатан успел пообедать, разобрать свои бумаги и старые счета и сложить их в ящик круглого стола, стоявшего посреди гостиной. После этого, радуясь тому, что совсем не чувствует усталости, он, взяв швабру и веник, усердно поработал еще, подметая пол вокруг мазутной печи и сметая пыль с ее труб.

В самом начале шестого, когда Джонатан смывал над раковиной сажу с рук, явились Симона с Джорджем, а также ее брат Жерар с женой Ивонн. Они выпили все вместе на кухне. Дедушка с бабушкой подарили Джорджу круглую коробку пасхальных лакомств, включая яйцо в золотой фольге, шоколадного кролика, разноцветные леденцы — все в желтом целлофане, еще не разорванном, потому что Симона не разрешила ему вскрывать пакет, поскольку в Немуре он и без того наелся сладостей. Джордж отправился в сад вместе с детьми Фусадье.

— Не ходите там, где вскопано, Джордж! — крикнул ему вслед Джонатан.

Он прошелся граблями по перекопанной земле, а камешки оставил Джорджу. Тот, наверное, заставит двух своих приятелей собирать их, чтобы загрузить красную тачку. За тачку камешков Джонатан выдавал пятьдесят сантимов, хотя тачка и не бывала полна — камешки лишь едва прикрывали ее дно.

Начинался дождь. Джонатан успел принести в дом сушившееся на улице белье.

— Как чудесно в саду! — сказала Симона. — Взгляни, Жерар!

Она отвела своего брата на заднее крыльцо.

А сейчас, думал Джонатан, Уистер, наверное, едет на поезде из Фонтенбло в Париж или взял такси от Фонтенбло до Орли, если судить по тому, сколько у него может быть денег. Возможно, он уже в воздухе, en route[27] в Гамбург. Присутствие Симоны, голоса Жерара и Ивонн выдворяли Уистера из гостиницы «Черный орел» или, во всяком случае, превращали его в нечто, существующее лишь в воображении Джонатана. И еще Джонатан втайне радовался тому, что не позвонил Уистеру и тем самым не поддался искушению.

Жерар Фусадье, электрик, опрятный, серьезного вида человек с темными аккуратно постриженными усами, был немного старше Симоны. Он увлекался морской историей и делал модели фрегатов восемнадцатого и девятнадцатого веков. В них он вставлял крошечные электрические лампочки, которые зажигались полностью или частично с помощью выключателя в гостиной. Жерар и сам смеялся над этим анахронизмом — электрические лампочки на фрегатах, но эффект получался замечательный, особенно когда свет в гостиной выключался и казалось, что восемь или десять кораблей плывут по темному морю.

— Симона говорила, что у тебя что-то неладно со здоровьем, Джон, — откровенно сказал Жерар. — Мне жаль, если это так.

— Ничего страшного. Просто еще одна проверка, — ответил Джонатан. — Результаты примерно такие же.

Джонатан привык к такого рода клише. Это все равно что сказать «Очень хорошо, спасибо» в ответ на вопрос, как ты себя чувствуешь. Ответ Джонатана, похоже, удовлетворил Жерара, а значит, Симона не слишком много ему рассказала.

Ивонн и Симона разговаривали о линолеуме, который на кухне прохудился перед плитой и раковиной. Когда они покупали дом, он уже был не новым.

— Ты действительно хорошо себя чувствуешь, дорогой? — спросила Симона у Джонатана после того, как Фусадье ушли.

— Лучше не бывает. Меня даже занесло в котельную. Ну и копоти там. — Джонатан улыбнулся.

— Ты с ума сошел. Но сегодня ты хотя бы можешь прилично поужинать. Мама уговорила меня взять с собой три paupiettes,[28] которые остались от обеда, — такие вкусные!

Ближе к одиннадцати, когда они уже собирались отправиться спать, Джонатан вдруг ощутил упадок сил, будто его ноги, а потом и все тело погрузились во что-то вязкое и он побрел по пояс в грязи. Может, он просто устал? Но усталость, казалось, была больше умственная, чем физическая. Джонатан обрадовался, когда погас свет, когда можно было расслабиться, и он расслабился и обнял Симону, а она его — они всегда так засыпали. Он думал о Стивене Уистере (или как там его звать на самом деле?). Наверное, сейчас он летит на восток, вытянувшись на сиденье длинным телом. Джонатан представил себе лицо Уистера с розоватым шрамом. Лицо озадаченное, напряженное, но о Джонатане Треванни Уистер больше не думает. Он размышляет о ком-то другом. Джонатан решил, что у него, наверное, есть еще две-три кандидатуры.

Утро выдалось холодным и туманным. В девятом часу Симона отправилась с Джорджем в école maternelle. Джонатан стоял на кухне и держал в руках, согревая их, вторую чашку café au lait.[29] Дом отапливался плоховато. Зимой им было довольно неуютно, и даже теперь, весной, по утрам холодновато. Когда они купили дом, котел в нем уже стоял; его хватало на пять радиаторов внизу, но не на пять наверху, которые они установили, рассчитывая, что так будет теплее. Джонатан вспомнил, что их предупреждали на этот счет, но новый котел обошелся бы в три тысячи новых франков, а денег у них не было.

В щель для писем в двери проскользнули три конверта. В одном оказался счет за электричество. На обратной стороне квадратного белого конверта Джонатан увидел пометку: «Гостиница „Черный орел“». Он вскрыл его. Из конверта выпала визитная карточка. Джонатан поднял ее с пола и прочитал: «Для Стивена Уистера». Это было написано над следующим адресом:

В конверте оказалось также письмо.

Джонатан был удивлен, доволен и раздосадован одновременно. «Легче». Это просто смешно, ведь Уистер уверен, что он скоро умрет. Если гамбургский специалист скажет: «Ach, ja,[30] вам осталось месяца два-три», — станет ему от этого легче? Джонатан засунул конверт вместе с карточкой в задний карман брюк. Бесплатный билет до Гамбурга и обратно. Уистер все обдумал, лишь бы его соблазнить. Интересно, что письмо было отправлено в воскресенье днем, чтобы он получил его рано утром в понедельник, хотя Джонатан мог позвонить ему в воскресенье в любое время. Но по воскресеньям почту из ящиков не вынимали.

На часах было 8:52. Джонатан задумался, что ему необходимо сделать. В Мелене надо бы купить паспарту в одной фирме. Как минимум двум покупателям нужно написать открытки, их картины готовы уже больше недели. По понедельникам Джонатан обычно приводил в порядок дела в своем магазине, не открывая его для покупателей, поскольку по французским законам магазин может работать только пять дней в неделю.

Джонатан пришел в магазин в 9:15, завесил дверь зеленой портьерой и заперся изнутри, вывесив табличку «Fermé». Он продолжал думать о Гамбурге, делая вид, что работает. Мнение гамбургского специалиста, пожалуй, не помешает. Два года назад он консультировался со специалистом в Лондоне. Его выводы были те же, что и у француза, и Джонатан удовлетворился подтверждением диагноза. А что, если немец добросовестнее, да еще и в курсе последних достижений? Допустим, он примет предложение Уистера съездить туда и обратно. (Джонатан переписал адрес на открытку.) Но тогда он будет обязан Уистеру. Джонатан понимал, что втайне обдумывает, как убьет кого-то ради Уистера, даже не ради Уистера, а ради денег. Члена мафиозной группировки. Но ведь они и сами преступники, разве не так? Разумеется. Если взять деньги на дорогу, то Уистеру всегда можно будет вернуть долг, напомнил себе Джонатан. Дело в том, что сейчас Джонатан не мог взять деньги из банка, — там их недостаточно. Если действительно хочешь узнать правду о состоянии своего здоровья, то Германия (или, скажем, Швейцария) для этого вполне годится. Там ведь по-прежнему лучшие врачи в мире, не так ли? Джонатан положил визитную карточку представителя фирмы в Мелене рядом с телефоном, чтобы не забыть позвонить ему завтра, — сегодня эта фирма тоже не работала. И как знать, может, предложение Стивена Уистера и вправду осуществимо? Джонатан на мгновение представил себя под перекрестным огнем немецких полицейских — они накрыли его сразу после того, как он выстрелил в итальянца. Но, даже если ему суждено умереть, Симона с Джорджем получат сорок тысяч фунтов. Джонатан опустился на землю. Нет, никого убивать он не намерен. Но Гамбург… поездка в Гамбург — это интересно, в этом есть какое-то разнообразие, даже если новости, которые он там узнает, будут ужасны. Но это будут факты. А если Уистер заплатит сейчас, Джонатан сможет расплатиться с ним в течение трех месяцев, надо лишь поприжаться, не покупать никакой одежды, даже пива в кафе не пить. Джонатан, правда, боялся рассказать об этом Симоне, хотя, конечно же, она с ним согласится, поскольку речь идет о консультации еще с одним врачом, а врач этот, скорее всего, превосходный. Экономить Джонатан будет только на себе.

Около одиннадцати часов Джонатан заказал разговор с Уистером в Гамбурге за свой счет. Спустя минуты три-четыре его телефон зазвонил, и Джонатану показалось, что слышимость даже лучше, чем обычно бывает с Парижем.

— …да, это Уистер, — произнес Уистер присущим ему легким и уверенным тоном.

— Я получил от вас письмо сегодня утром, — начал Джонатан. — Это насчет того, чтобы съездить в Гамбург…

— Ну конечно, почему бы и нет? — равнодушно сказал Уистер.

— То есть мне хотелось бы встретиться со специалистом…

— Я сейчас же высылаю вам деньги телеграфом. Вы получите их на почте в Фонтенбло. Деньги там будут через пару часов.

— Это… это очень любезно с вашей стороны. Когда приеду, смогу…

— Вы можете приехать сегодня? Сегодня вечером? Здесь найдется для вас комната.

— Сегодня? Не знаю.

А почему бы и нет?

— Перезвоните мне, когда возьмете билет. Дайте знать, когда прилетаете. Я целый день буду на месте.

Когда Джонатан повесил трубку, его сердце билось чуть чаще, чем обычно.

Дома, во время обеда, Джонатан поднялся наверх, чтобы посмотреть, где чемодан. Он лежал на шкафу — там, куда они его положили, когда последний раз, почти год назад, вернулись из отпуска, проведенного в Арле.

— Дорогая, хочу сообщить тебе кое-что важное, — сказал он Симоне. — Я решил съездить в Гамбург, чтобы проконсультироваться со специалистом.

— Вот как? Это Перье предложил?

— Видишь ли… вообще-то, нет. Это моя идея. Я бы не прочь узнать мнение немецкого врача. Знаю — это потребует расходов.

— О каких расходах речь, Джон! Ты узнал что-то сегодня утром? Но ведь лабораторные анализы будут известны только завтра, не так ли?

— Да. Они всегда говорят одно и то же, дорогая. Мне нужно свежее мнение.

— Когда ты хочешь уехать?

— Скоро. На этой неделе.

Еще не было и пяти, когда Джонатан позвонил на почту в Фонтенбло. Ему ответили, что деньги переведены. Джонатан предъявил свое carte d’identité[31] и получил шестьсот франков. Выйдя из почтового отделения, он направился в туристическое агентство на площади Франклина Рузвельта, что всего в двух кварталах, и купил билет в Гамбург, туда и обратно. Самолет вылетал из аэропорта Орли в 21:25 в этот же вечер. Он понимал, что необходимо спешить, и ему это нравилось, потому что не давало времени на размышления и колебания. Он отправился в свой магазин и на этот раз позвонил в Гамбург за счет того, кому звонил.

Трубку снова снял Уистер:

— Отлично! Хорошо, в одиннадцать пятьдесят пять. Садитесь в аэропорту в автобус и езжайте до кольца. Я вас там встречу.

После этого Джонатан позвонил покупателю, который должен был забрать у него картину, и сказал, что магазин будет закрыт во вторник и в среду «по семейным обстоятельствам», — он всегда называл эту причину. На пару дней нужно вывесить на дверях табличку с таким же текстом. Ничего особенного, подумал Джонатан, хозяева частенько закрывали магазины то по одной, то по другой причине. Джонатан даже видел однажды такую вывеску: «Закрыто по причине похмелья».

Джонатан запер магазин и пошел домой собирать вещи. Задержится он дня на два, не больше, думал Джонатан, если только в гамбургском госпитале, или где там он окажется, не настоят на сдаче анализов, тогда придется остаться подольше. Джонатан проверил расписание поездов до Парижа. Один из них, отправляющийся около семи часов вечера, его вполне устраивал. Ему нужно добраться до Парижа, потом на метро до станции «Дом инвалидов»,[32] а там пересесть на автобус в Орли. Когда Симона с Джорджем вернулись домой, Джонатан стоял внизу с чемоданом.

— Значит, сегодня? — спросила Симона.

— Чем скорее, тем лучше, дорогая. Что-то мне не терпится. Я вернусь в среду, а может, даже завтра вечером.

— Но… где мне тебя найти? Ты заказал гостиницу?

— Нет, но я сообщу тебе телеграфом, дорогая. Не волнуйся.

— Ты обо всем договорился с врачом? Кто это?

— Пока не знаю. Я связывался только с больницей.

Джонатан выронил паспорт, пытаясь засунуть его во внутренний карман пиджака.

— Я никогда не видела тебя в таком состоянии, — сказала Симона.

Джонатан улыбнулся:

— Во всяком случае, я не теряю сознание!

Симона хотела проводить его до станции Фонтенбло-Авон и вернуться назад на автобусе, но Джонатан отговорил ее.

— Я тотчас же дам тебе телеграмму, — пообещал он.

— А Гамбург — это где? — спросил Джордж уже во второй раз.

— Allemagne — Германия! — ответил Джонатан.

Джонатану повезло — такси он поймал на улице Франс. Когда он добрался до станции Фонтенбло-Авон, поезд как раз подходил, и Джонатан едва успел купить билет и вскочить в вагон. Потом он взял такси от Лионского вокзала до «Инвалидов». У Джонатана еще немного оставалось от шестисот франков. На какое-то время о деньгах можно забыть.

В самолете он дремал, уронив журнал на колени. Джонатан воображал себя другим человеком. Самолет уносил этого нового человека от того, кто остался в темном сером доме на улице Сен-Мерри. Он представлял, что какой-то другой Джонатан в эту самую минуту помогает Симоне мыть посуду и беседует с ней на такие скучные темы, как цена линолеума для кухни.

Самолет произвел посадку. Дул резкий ветер, и было гораздо холоднее, чем в Париже. Длинная освещенная автострада постепенно перешла в городские улицы, на фоне ночного неба выступали неясные очертания массивных зданий. Уличные фонари по форме отличались от французских, да и светили иначе.

А вот и Уистер. Улыбаясь, он шел навстречу Джонатану и протягивал руку.

— Добро пожаловать, мистер Треванни! Хорошо долетели?.. Моя машина тут рядом. Надеюсь, вы не против того, что вам пришлось самому добираться до кольца? Мой водитель — вообще-то, он не мой, я лишь использую его от случая к случаю — освободился только несколько минут назад.

Они сошли с тротуара. Уистер продолжал что-то говорить со своим американским акцентом. Если не считать шрама, ничто не указывало на то, что Уистер предрасположен к агрессивности. Джонатан подумал, что он даже чересчур спокоен, а по мнению психиатров, это предвещает недоброе. А может, он просто вынашивает зло? Уистер остановился возле ухоженного черного «мерседеса-бенц». Человек постарше, с непокрытой головой, взял у Джонатана его небольшой чемодан и распахнул перед ним и Уистером дверцу машины.

— Это Карл, — сказал Уистер.

— Добрый вечер, — произнес Джонатан.

Карл улыбнулся и пробормотал что-то по-немецки.

Ехали они довольно долго. Уистер показал Джонатану Rathaus[33] — «самая старая в Европе, к тому же бомбы в нее не попали» — и большую церковь или собор. Его названия Джонатан не расслышал. Они с Уистером сидели на заднем сиденье. Машина ехала по городскому району, более похожему на сельскую местность, потом пересекла очередной мост и двинулась по более темной автотрассе.

— Вот мы и приехали, — сказал Уистер. — Здесь я живу.

Машина свернула на уходящую вверх дорогу и остановилась перед большим домом, в котором горело несколько окон и освещался содержавшийся в образцовом порядке главный вход.

— Дом старый, в нем четыре квартиры, и одна из них — моя, — пояснил Уистер. — В Гамбурге много таких домов. Они все переделаны. Отсюда хороший вид на Альстер. На Aussen Alster[34] — тот, что больше. Завтра увидите.

Они поднялись наверх в современном лифте. Чемодан Джонатана нес Карл. Он нажал на звонок, и дверь с улыбкой открыла пожилая женщина в черном платье и белом фартуке.

— Это Габи, — сказал Уистер Джонатану. — Моя экономка. Она работает у меня неполный рабочий день, а потом трудится на другую семью в доме, где и ночует. Я сказал ей, что сегодня мы бы хотели поужинать. Габи, это герр Треванни aus Frankreich.[35]

Женщина любезно поздоровалась с Джонатаном и взяла у него пальто. У нее было полное круглое лицо, излучающее доброжелательность.

— Здесь можете вымыть руки, если хотите, — предложил Уистер, указывая в сторону ванной, где уже был зажжен свет. — Я налью вам виски. Вы, наверное, голодны?

Когда Джонатан вышел из ванны, в большой гостиной горели четыре лампы. Уистер сидел на зеленом диване и курил сигару. Перед ним, на кофейном столике, стояли два стакана с виски. Тотчас же Габи внесла поднос с сэндвичами и бледно-желтым сыром.

— Спасибо, Габи, — поблагодарил Уистер и, обращаясь к Джонатану, добавил: — Для Габи уже поздно, но когда я сказал ей, что жду гостя, она настояла на том, что останется и приготовит сэндвичи.

Уистер по-прежнему не улыбался, хотя и произнес эти слова бодрым тоном. Более того, наблюдая за тем, как Габи расставляет тарелки, он сдвинул и без того прямые брови. Когда она вышла, он спросил:

— Вы хорошо себя чувствуете? — И продолжил: — Давайте сразу перейдем к главному — визиту к специалисту. У меня на примете есть хороший человек — доктор Генрих Венцель, гематолог в Eppendorfer Krankenhaus. Это здесь самая большая больница. Знаменита на весь мир. Я записал вас на прием завтра в два, если вас это устроит.

— Конечно. Благодарю вас, — сказал Джонатан.

— Таким образом, у вас есть возможность выспаться. Ваша жена, надеюсь, не очень возражала против такого стремительного отъезда?.. В конце концов, вовсе нелишне проконсультироваться с несколькими врачами по поводу серьезного заболевания…

Джонатан почти не слушал его. Он был как в тумане и как будто даже сбит с толку окружавшей его обстановкой — все вокруг немецкое, а в Германии он был первый раз. Гостиная обставлена традиционной, скорее современной, нежели антикварной, мебелью, хотя у стены, напротив него, стоял красивый письменный стол в стиле бидермейер.[36] Вдоль стен тянулись низкие книжные стеллажи, на окнах висели длинные зеленые занавески, а лампы, стоявшие по углам, отбрасывали мягкий свет. На стеклянном кофейном столике лежала открытая деревянная коробка, наполненная самыми разными сигарами и сигаретами. Белый камин, отделанный бронзой, не горел. Над камином висела довольно интересная картина, похоже, кисти Дерватта. А где Ривз Мино? Уистер — это и есть Мино, подумал Джонатан. Уистер сам об этом скажет или же дождется, когда Джонатан об этом догадается? Джонатану пришло в голову, что им с Симоной надо бы оклеить весь дом белыми обоями или покрасить белой краской. Если они хотят, чтобы было больше света, то белый — это логично…

— …А вы не задумывались над вторым предложением? — тихо спросил Уистер. — Тем самым, которое я сделал в Фонтенбло?

— Боюсь, на этот счет я не переменил мнения, — ответил Джонатан. — А значит… отсюда следует, что я должен вам шестьсот франков.

Джонатан попытался улыбнуться. Виски подействовало на него, и поняв это, он нервно отпил еще немного из своего стакана.

— Я смогу расплатиться с вами в течение трех месяцев. Проконсультироваться со специалистом сейчас — крайне важно для меня. Это прежде всего.

— Разумеется, — согласился Уистер. — Но о том, чтобы возвращать деньги, и думать забудьте. Глупости какие.

Джонатану не хотелось спорить, но ему стало немного не по себе. У него было какое-то странное ощущение, будто он унесся куда-то в своих мечтах или он — это не он. Ему все казалось чужим, нереальным.

— Этот итальянец, которого мы хотели бы убрать, — заговорил Уистер, сплетая пальцы рук за затылком и глядя в потолок, — все время крутится в одних и тех же местах. Ха-ха! Смешно! Он лишь делает вид, что работает «от» и «до». Его можно встретить в клубах около Рипербана.[37] Он делает вид, что любит азартные игры, или притворяется, будто работает виноделом, но я уверен, что у него есть приятель на… как там называется здешний винный завод. Он каждый день ходит на винный завод, но вечера проводит в одном из частных клубов, сидит за столом, играя по маленькой, и высматривает, с кем бы пообщаться. По утрам он спит, потому что бодрствует каждую ночь. А теперь главное, — выпрямившись, продолжал Уистер, — он каждый день едет на у-бане до дома, где снимает квартиру. У него аренда на шесть месяцев, а чтобы все выглядело законно, и на винный завод он устроился на шесть месяцев. Да возьмите же сэндвич!

Уистер протянул ему тарелку, словно только что вспомнил о еде.

Джонатан взял сэндвич с языком. Другие были с салатом из шинкованной капусты и с маринованными огурцами.

— Важно учесть, что из у-бана он выходит один на станции «Штайнштрассе» каждый день около шести пятнадцати. Он ничем не отличается от других деловых людей, возвращающихся из офисов. В это время мы и хотели бы с ним покончить. — Уистер положил свои костлявые ладони на колени. — Убийца стреляет один раз, если удастся — в спину, возможно, два раза — для надежности, бросает револьвер — и привет от дядюшки Боба, так, кажется, говорят англичане?

Это выражение действительно было ему знакомо, он давным-давно его слышал.

— Если все так просто, зачем я вам нужен? — Джонатан изобразил на лице вежливую улыбку. — Я, мягко говоря, любитель и только все испорчу.

Уистер, казалось, не слышал его.

— В у-бане, возможно, соберется небольшая толпа. Сколько человек — кто знает? Тридцать, может, сорок, если полицейские появятся достаточно быстро. Станция огромная, отсюда поезда уходят по главным направлениям. Вероятно, кого-то станут обыскивать. Ну, а если обыщут вас? — Уистер пожал плечами. — Револьвер уже выброшен. Вы обмотаете руку тонким чулком, а спустя несколько секунд после выстрела выбросите и чулок. Ни следов пороха на ваших руках, ни отпечатков пальцев на револьвере. С убитым вас ничто не связывает. Да до всего этого и дело не дойдет. Достаточно взглянуть на ваше французское удостоверение личности, к тому же у вас назначена встреча с доктором Венцелем. Вы вне всяких подозрений. Моя идея, наша идея, заключается в том, что для этого дела требуется человек, который никак не связан ни с нами, ни с клубами…

Джонатан слушал молча. В день убийства, думал он, ему нужно быть в гостинице. Если полицейский спросит, где он остановился, не следует говорить, что он гостит у Уистера. А как же Карл и экономка? Им что-нибудь об этом известно? Можно ли им доверять? Чушь какая-то, сплошная чушь, думал Джонатан. Ему хотелось улыбнуться, но улыбка не получалась.

— Вы устали, — сказал ему Уистер. — Хотите взглянуть на свою комнату? Габи уже отнесла туда ваш чемодан.

Спустя пятнадцать минут Джонатан принял горячий душ и надел пижаму. Окно его комнаты выходило на улицу, как и два окна гостиной. Джонатан видел поверхность воды и огни вдоль берега, оказавшегося совсем близко, — то горели красные и зеленые фонари на привязанных лодках. Было темно. Все это создавало ощущение покоя и простора. По небу рыскал луч прожектора. Кровать, на которой ему предстояло спать, была полуторная, одеяло аккуратно откинуто. На столике возле кровати стоял стакан — похоже, с водой — и лежала пачка «Житан» из маисовой бумаги — его любимые сигареты, а также пепельница и спички. Джонатан отхлебнул немного из стакана и убедился, что это и в самом деле вода.

Джонатан сидел на краю кровати и маленькими глотками пил кофе, который только что принесла Габи. Именно такой кофе он любил — крепкий, с добавлением жирных сливок. Джонатан проснулся в семь утра, потом опять уснул, пока в 10:30 Уистер не постучал в дверь.

— Не извиняйтесь, я рад, что вы выспались, — сказал Уистер. — Габи готова принести вам кофе. Или вы предпочитаете чай?

Уистер прибавил, что заказал Джонатану номер в гостинице, — по-английски ее название звучит как «Виктория». Они сходят туда до обеда. Джонатан поблагодарил его. О гостинице больше разговоров не было. Но это только начало, решил Джонатан — так он думал и накануне. Если ему суждено осуществить план Уистера, он не должен быть гостем в этом доме. Джонатан, однако, был рад тому, что через пару часов его не будет под крышей дома Уистера.

В полдень явился то ли приятель, то ли знакомый Уистера по имени Рудольф. Фамилию его Джонатан не разобрал. Это был молодой, стройный человек с прямыми черными волосами, нервный и учтивый. Уистер сказал, что он студент-медик. По-английски он, очевидно, не говорил. Глядя на него, Джонатан вспомнил фотографии Франца Кафки. Они все вместе сели в машину, за рулем которой сидел Карл, и отправились в гостиницу. На взгляд Джонатана, по сравнению с Францией все вокруг казалось таким новым. Он вспомнил, что Гамбург был разрушен во время войны. Машина остановилась на оживленной торговой улице возле гостиницы «Виктория».

— Там все говорят по-английски, — сказал Уистер. — Мы вас подождем.

Джонатан вошел в гостиницу. Коридорный у дверей взял у него чемодан. Он зарегистрировался, проследив, чтобы номер его английского паспорта записали правильно. Потом попросил отнести чемодан в номер, как велел ему Уистер. Судя по всему, гостиница была среднего класса.

Затем они поехали обедать в ресторан. Карл остался в машине. Прежде чем принесли горячее, они выпили бутылку вина, стоявшую на столе, и Рудольф очень развеселился. Он говорил по-немецки, и Уистер перевел несколько его шуток. Джонатан думал о том, что в два часа ему нужно быть в больнице.

— Ривз… — обратился Рудольф к Уистеру.

Джонатану показалось, что Рудольф однажды уже произнес это имя, но на этот раз ошибки не было. Уистер — Ривз Мино — отнесся к случившемуся спокойно. Как и Джонатан.

— Малокровие? — спросил Рудольф у Джонатана.

— Хуже, — улыбнулся Джонатан.

— Schlimmer,[38] — перевел Ривз Мино и дальше заговорил с Рудольфом по-немецки. Джонатану казалось, что немецкий Ривза не лучше его французского, но объясняться он может на обоих языках.

Еда оказалась превосходной, порции огромные. Ривз захватил с собой сигары. Но не успели они их докурить, как настало время ехать в больницу.

Больница располагалась в нескольких зданиях, стоявших среди деревьев на обширной территории. Вдоль дорожек росли цветы. Отвез их туда опять же Карл. Больничный флигель, куда вошел Джонатан, напоминал лабораторию будущего — комнаты по обеим сторонам коридора, как в гостинице, с той разницей, что в них стояли хромированные стулья и кровати, и освещены они были лампами дневного света или разноцветными светильниками. Пахло не дезинфицирующим средством, а каким-то таинственным газом, напоминавшим Джонатану тот, запах которого он чувствовал пять лет назад под рентгеновским аппаратом, который так и не помог ему справиться с болезнью. В таких местах простые смертные полностью отдают себя во власть всеведущих специалистов, подумал Джонатан и тотчас едва не потерял сознание от охватившей его слабости. Джонатан шел по, казалось, бесконечному коридору со звуконепроницаемым полом в сопровождении Рудольфа, который, если понадобится, мог бы выступить в роли переводчика. Ривз остался в машине с Карлом, но Джонатан не знал, станут ли они дожидаться, как и не знал, сколько продлится осмотр.

Доктор Венцель, крупный мужчина с седыми волосами и усами, как у моржа, говорил немного по-английски, но длинные предложения составлять и не пытался. «Давно?» Шесть лет. Джонатана взвесили, спросили, не потерял ли он сколько-нибудь в весе за последнее время, раздели до пояса, пропальпировали селезенку. Врач все это время бормотал что-то по-немецки сестре, а та делала записи. Ему измерили кровяное давление, осмотрели веки, взяли анализы мочи и крови и, наконец, образец костного мозга с помощью инструмента, похожего на компостер, который работал быстрее и доставлял меньше дискомфорта, чем тот, которым пользовался доктор Перье. Осмотр занял минут сорок пять — не больше.

Джонатан и Рудольф вышли из больницы. Машина стояла в нескольких ярдах среди других припаркованных машин.

— Ну как?.. Когда будет ответ? — спросил Ривз. — Вернемся ко мне или поедете в гостиницу?

— Благодарю вас, думаю, мне лучше в гостиницу. — Джонатан с облегчением опустился на заднее сиденье.

Рудольф, похоже, вовсю расхваливал Венцеля. Они подъехали к гостинице.

— Мы заедем за вами перед ужином, — бодрым голосом произнес Ривз. — В семь.

Джонатан взял ключ и поднялся в свой номер. Сняв пиджак, он повалился на кровать лицом вниз. Пролежав так минуты две-три, он резко поднялся и подошел к письменному столу. В ящике лежала писчая бумага. Он сел за стол и принялся писать:

Джонатан достал из чемодана свой лучший темно-синий костюм и повесил его в шкаф, затем спустился вниз, чтобы отправить письмо. Минувшим вечером в аэропорту он разменял десятифунтовый чек из старой книжки, в которой оставалось чека три или четыре. Симоне он отослал короткую телеграмму, сообщив, что с ним все в порядке, а подробности в письме. Потом вышел из гостиницы, отметил для себя название улицы и осмотрелся в поисках чего-нибудь запоминающегося. В глаза бросился огромный щит с рекламой пива. Теперь можно и прогуляться.

На улице толпились прохожие, разносчики фруктов, попадались таксы на поводках, на каждом углу продавали газеты. Джонатан засмотрелся на красивые свитеры в одной из витрин. Его внимание привлек также голубой шелковый халат, висевший на фоне мягких белых овечьих кож. Он попытался было перевести цену на франки, но бросил, поскольку вовсе не собирался его покупать. Перейдя через оживленный проспект, по которому шли трамваи и автобусы, он оказался перед каналом с пешеходным мостом. Переходить на другую сторону он не стал. Пожалуй, можно выпить кофе. Джонатан приблизился к приятному на вид кафе с пирожными в витрине, со стойкой и маленькими столиками внутри, но заставить себя зайти не смог. Он понял, что боится результатов анализов, которые станут известны завтра. Его вдруг охватило знакомое ему чувство опустошенности, появилось ощущение, будто он выжат как лимон, а на лбу появилась испарина, словно сама жизнь покидала его вместе с потом.

Еще Джонатан знал или, по крайней мере, подозревал, что завтра он получит липовые результаты. Джонатан не доверял Рудольфу. Студент-медик. Рудольф ничем не помог, да в его помощи и не было нужды. Сестра говорила по-английски. Возможно, Рудольф сам и напишет сегодня вечером липовый отчет. Или каким-то образом его подменит. Джонатан даже представил себе Рудольфа, который пробирается днем в больницу и крадет там больничные бланки. Только не сходи с ума, сказал себе Джонатан.

Он повернул обратно к гостинице, стараясь выбрать путь покороче. Добравшись до «Виктории», он взял ключ и поднялся в номер. Снял башмаки, зашел в ванную, смочил полотенце и лег на кровать, накрыв полотенцем лоб и глаза. Спать ему не хотелось, но состояние было какое-то странное. Чудной этот Ривз Мино. Дать взаймы шестьсот франков совершенно незнакомому человеку, сделать это безумное предложение и пообещать больше сорока тысяч фунтов… Тут что-то не так. Ривз Мино никогда не добьется ничего путного. Ривз Мино живет в мире фантазий. Может, он и не мошенник, просто немного не в своем уме, из тех, кто воображает, будто обладает влиянием и властью.

Джонатана разбудил телефонный звонок. Мужской голос произнес по-английски:

— К вам джентльмен, сэр. Он здесь, внизу.

Джонатан взглянул на часы — шел восьмой час.

— Скажите ему, что я спущусь через пару минут.

Джонатан вымыл лицо, надел свитер с высоким воротником, пиджак и взял пальто.

В машине сидел один Карл.

— Хорошо провели день, сэр? — спросил он по-английски.

Они поболтали о том о сем, и Джонатан убедился, что у Карла неплохой запас английских слов. Интересно, подумал Джонатан, сколько иностранцев обхаживал Карл таким образом для Ривза Мино? И чем, по мнению Карла, Ривз занимается? А может, это ему и не нужно знать? И все-таки — чем же занимается Ривз?

Карл остановил машину на том же наклонном подъезде к дому. На этот раз Джонатан один поднялся на третий этаж.

Ривз Мино приветствовал Джонатана у дверей. Он был в серых фланелевых брюках и в свитере.

— Заходите! Надеюсь, сегодня вы не волнуетесь?

Они выпили виски. Стол был накрыт на двоих, из чего Джонатан заключил, что вечер они проведут вдвоем.

— Мне бы хотелось, чтобы вы посмотрели на того человека, о котором я говорил, — сказал Ривз.

Поднявшись с дивана, он подошел к своему бидермейерскому письменному столу и достал из ящика две фотографии. На одной из них был запечатлен в фас, а на другой — в профиль мужчина в группе из нескольких человек, склонившихся над столом.

За таким столом играют в рулетку. Джонатан стал рассматривать фотографию, сделанную в фас, — снимок четкий, как фото на паспорт. Мужчине лет сорок, у него квадратное, мясистое лицо, какое бывает у многих итальянцев, от носа к уголкам толстых губ уже протянулись морщины. В темных глазах угадывалась усталость, почти испуг, и вместе с тем в слабой улыбке можно было прочитать: «И что я такого сделал, а?» Ривз заметил, что его зовут Сальваторе Бьянка.

— Этот снимок, — Ривз указал на групповое фото, — был сделан в Гамбурге примерно неделю назад. Сам он никогда не играет, лишь наблюдает со стороны. Это тот редкий случай, когда он смотрит на колесо… Бьянка лично убил, наверное, дюжину человек, иначе он не был бы членом мафии, но как мафиозо он ничего собой не представляет. Ему всегда найдется замена. Его уберешь — найдутся другие…

Ривз продолжал говорить, а Джонатан тем временем допил свое виски. Ривз налил ему еще.

— Бьянка все время в шляпе — то есть когда на улице. Фетровая шляпа, обычное твидовое пальто…

У Ривза был проигрыватель, и Джонатан с удовольствием послушал бы какую-нибудь музыку, но ему казалось, что с его стороны будет неловко, если он об этом скажет, хотя ему нетрудно было вообразить, как Ривз бросится к проигрывателю и поставит то, что Джонатан пожелает.

Наконец он перебил его:

— Самый обыкновенный человек — шляпа надвинута на глаза, воротник пальто поднят, и вы хотите, чтобы его опознали в толпе лишь по этим двум фотографиям?

— Один мой приятель поедет тем же маршрутом от станции «Ратхаус», где садится Бьянка, до станции «Мессберг» — это следующая и единственная остановка перед «Штайнштрассе». Смотрите!

Ривз снова пустился в объяснения. Он показал Джонатану карту Гамбурга, которая складывалась гармошкой. Линии у-бана были изображены на ней голубыми точками.

— Вы садитесь с Фрицем в у-бан на станции «Ратхаус». Фриц зайдет после обеда.

«Мне жаль разочаровывать вас», — хотелось сказать Джонатану. Ему было немного неловко оттого, что он позволил Ривзу зайти в своих объяснениях так далеко. Или же он невольно подстрекал его к этому? Ну уж нет. Ривз затеял безумную игру. Он, вероятно, привык к таким вещам, и Джонатан, быть может, не первый, кому Ривз делает подобное предложение. Джонатан хотел спросить, первый он или нет, но Ривз продолжал долдонить:

— Вполне может случиться так, что выстрелить придется еще раз. Мне бы не хотелось вводить вас в заблуждение…

Джонатана порадовало, что в этом деле есть и плохая сторона. До сих пор Ривз представлял все в розовом свете — выстрелил, и привет от дядюшки Боба, потом карманы, полные денег, и распрекрасная жизнь во Франции или еще где-нибудь, круиз вокруг света, все самое лучшее для Джорджа (Ривз спрашивал, как зовут его сына), обеспеченная жизнь для Симоны. «Как же я объясню ей, откуда все эти деньги?» — подумал Джонатан.

— Это Aalsuppe,[40] — сказал Ривз, беря в руку ложку. — Гамбург славится этим блюдом, а Габи любит его готовить.

Уха с угрем оказалась замечательной. К ней было подано превосходное охлажденное мозельское вино.

— В Гамбурге есть знаменитый зоопарк — Tierpark Гагенбека[41] в районе Зеттлинген. Совсем недалеко отсюда. Можем съездить туда завтра утром. Если только, — на лице Ривза вдруг появилось беспокойство, — не случится ничего непредвиденного. Я жду, чем разрешится одно дело. Сегодня или завтра утром станет ясно.

Можно подумать, что зоопарк важнее всего.

— Завтра утром мне нужно узнать в больнице результаты анализов. Я должен там быть в одиннадцать утра, — заметил Джонатан.

Джонатан уже был в отчаянии, будто в одиннадцать утра он должен умереть.

— Ну да, конечно. Что ж, в зоопарк можно сходить и днем. Звери находятся в естественной… естественной среде…

Sauerbraten.[42] И красная капуста.

В дверь позвонили. Ривз не двинулся с места. Спустя минуту вошла Габи и объявила, что пришел герр Фриц.

Фриц, одетый в довольно поношенное пальто, держал в руках кепку. Лет ему было около пятидесяти.

— Это Пол, — сказал Ривз Фрицу, указывая на Джонатана. — Англичанин. А это Фриц.

— Добрый вечер, — произнес Джонатан.

Фриц дружелюбно махнул рукой Джонатану. Суровый мужчина, подумал Джонатан, но улыбка у него приятная.

— Присаживайся, Фриц, — предложил Ривз. — Стаканчик вина? Виски? — Ривз говорил по-немецки. — Пол — наш человек, — прибавил он по-английски, обращаясь к Фрицу.

Он протянул Фрицу бокал с белым вином.

Фриц кивнул.

Джонатан улыбнулся про себя. Непомерно большие бокалы для вина казались ему реквизитом из опер Вагнера. Ривз между тем откинулся на спинку стула.

— Фриц работает водителем такси, — пояснил он. — Не раз отвозил домой герра Бьянку, а, Фриц?

Улыбнувшись, Фриц что-то пробормотал.

— Вообще-то, делал он это не часто, а лишь дважды, — продолжал Ривз. — Мы, конечно… — Он умолк, как бы раздумывая, на каком языке ему говорить дальше, и продолжил, обращаясь к Джонатану:

— Бьянка, вероятно, не знает Фрица в лицо. Но если и знает, это не имеет большого значения, потому что Фриц выходит на станции «Мессберг». Все дело в том, что завтра вы встретитесь с Фрицем возле станции «Ратхаус», и тогда-то Фриц и покажет нашего… нашего Бьянку.

Фриц кивнул, очевидно все понимая.

Значит, завтра. Джонатан молча слушал.

— Итак, вы оба садитесь на станции «Ратхаус», это будет около шести пятнадцати. Лучше быть там незадолго до шести, потому что Бьянка по какой-нибудь причине может прийти и раньше, хотя, как правило, он появляется в шесть пятнадцать. Карл отвезет вас, Пол, так что вам не о чем беспокоиться. Близко друг к другу не подходите, но, возможно, Фрицу придется сесть в тот же вагон, в котором едете вы с Бьянкой, так ему будет легче на него указать. В любом случае Фриц выходит на станции «Мессберг», это следующая остановка.

После этого Ривз сказал что-то по-немецки Фрицу и протянул руку.

Фриц достал из внутреннего кармана небольшой черный револьвер и передал Ривзу. Ривз посмотрел на дверь, словно опасаясь, как бы в комнату не вошла Габи, но особой обеспокоенности при этом не выказал. Револьвер был чуть больше его ладони. Повертев его в руках, Ривз щелкнул затвором и заглянул в барабан.

— Заряжен. Есть предохранитель. Вот. Вы ведь немного разбираетесь в револьверах, Пол?

Кое-какое представление о них Джонатан имел. Ривз с помощью Фрица показал ему, как обращаться с револьвером. Предохранитель, вот что важно. Надо знать, как снимать с предохранителя. Револьвер был итальянского производства.

Фриц собрался уходить. Он кивнул Джонатану, прощаясь:

— Bis morgen! Um sechs![43]

Ривз проводил его до двери и вернулся из холла с коричневато-красным немного поношенным твидовым пальто.

— Довольно просторное, — сказал он. — Примерьте.

Джонатану не хотелось примерять его, но он поднялся и надел пальто. Рукава оказались длинноваты. Джонатан сунул руки в карманы и обнаружил то, о чем ему в эту минуту говорил Ривз, — правый карман был вырезан. Револьвер у него будет в кармане пиджака. Джонатан должен достать его через карман пальто, выстрелить, желательно один раз, и выбросить оружие.

— Толпа будет, — пояснял Ривз, — человек двести. Сами увидите. Отойдите вместе с ними, как будто опасаетесь новых выстрелов.

Ривз показал, как сделать несколько шагов назад, отклонившись всем телом.

С кофе они пили штайнхагер.[44] Ривз расспрашивал его о семейной жизни, о Симоне, Джордже. Говорит ли Джордж по-английски или только по-французски?

— Он изучает английский, — ответил Джонатан. — От меня толку мало, я ведь провожу с ним не очень много времени.

На следующее утро Ривз позвонил Джонатану в гостиницу вскоре после девяти. Карл заедет за ним в 10:40 и отвезет в больницу. Рудольф тоже поедет. В этом Джонатан не сомневался.

— Удачи, — сказал Ривз. — Увидимся позже.

Джонатан сидел внизу в холле и читал лондонскую «Таймс», когда на несколько минут раньше, чем полагалось, вошел Рудольф.

— Доброе утро, герр Треванни! — произнес он.

Рудольф и Джонатан сели на заднее сиденье большой машины.

— Надеюсь, у вас будут хорошие результаты анализов! — любезно сказал Рудольф.

— Я и с врачом намерен поговорить, — не менее любезно отозвался Джонатан.

Он был уверен, что Рудольф его понял, но тот выглядел несколько озадаченным.

— Wir werden versuchen…[45] — пробормотал он.

Джонатан вошел в больницу вместе с ним, хотя Рудольф до этого говорил, что один сходит за результатами, а заодно узнает, свободен ли доктор. Карл пришел на помощь в качестве переводчика, так что Джонатан все прекрасно понял. В общем, Карл, как казалось Джонатану, держался нейтрально, и, наверное, так оно и было. Однако, по мнению Джонатана, выглядело все очень странно, будто каждый играет какую-то роль, притом плохо, да и сам он тоже играл. В вестибюле Рудольф подошел к столу, за которым сидела сестра, и спросил у нее результаты анализов господина Треванни.

Сестра тотчас стала перебирать запечатанные конверты различных размеров, сложенные в коробку, и извлекла оттуда конверт размером с деловое письмо с фамилией Джонатана.

— А нельзя ли мне повидать доктора Венцеля? — спросил Джонатан у сестры.

— Доктора Венцеля?

Она заглянула в толстый алфавитный справочник, нажала на кнопку и сняла телефонную трубку. Поговорив с минуту по-немецки, она положила трубку и уже по-английски сказала Джонатану:

— Доктор Венцель сегодня весь день занят, как сказала его сестра. Хотите записаться к нему на прием завтра в десять тридцать утра?

— Да, хочу, — ответил Джонатан.

— Очень хорошо, я вас запишу. Но его сестра говорит, что в конверте информации более чем достаточно.

Джонатан и Рудольф направились к машине. Рудольф выглядит разочарованным, подумал Джонатан, или это ему кажется? Как бы там ни было, толстый конверт у него в руках, а в нем — заключение.

Сев в машину, Джонатан извинился перед Рудольфом и вскрыл конверт. В нем оказалось несколько страниц с отпечатанным на машинке текстом, и Джонатан тотчас обратил внимание на то, что многие слова схожи с французскими и английскими терминами, которые он знал. На последней странице, однако, два абзаца были на немецком. Там же он увидел длинное слово, обозначающее наличие желтых компонентов. У Джонатана екнуло сердце, когда он прочитал «210 000 лейкоцитов», а это было больше, чем в последнем французском отчете, и больше, чем когда-либо прежде. Джонатан даже не пытался разобрать, что написано на последней странице, и сложил листки. Рудольф что-то произнес вежливым тоном, протянул руку, и Джонатан отдал заключение, возненавидев документ, — а что еще ему оставалось делать, да и вообще, какое это теперь имело значение?

Рудольф велел Карлу трогаться.

Джонатан смотрел в окно. Он не требовал у Рудольфа объяснений. Лучше уж самому поработать со словарем или Ривза попросить. В ушах у Джонатана зазвенело, он откинулся на спинку сиденья и попытался глубоко дышать. Рудольф взглянул на него и тотчас опустил стекло.

Карл сказал, обращаясь к ним через плечо:

— Господа, герр Мино ждет вас обоих к обеду. Потом, возможно, поедем в зоопарк.

Рудольф хохотнул и ответил что-то по-немецки.

Джонатан хотел было попросить, чтобы его отвезли в гостиницу. Но что он там будет делать? Корпеть над заключением, ничего в нем не смысля? Рудольф пожелал, чтобы его где-нибудь высадили. Карл оставил его возле канала. Рудольф протянул Джонатану руку и обменялся с ним крепким рукопожатием. После этого Карл направился к дому Ривза Мино. Солнечные лучи скользили по водам Альстера. Маленькие лодочки весело покачивались на якорях, а две-три плавали по озеру, простенькие и чистые, как новые игрушки.

Дверь Джонатану открыла Габи. Ривз разговаривал по телефону, но скоро закончил.

— Привет, Джонатан! Какие новости?

— Не очень хорошие, — прищурившись, ответил Джонатан. Солнечные лучи, проникавшие в комнату, слепили глаза.

— А как заключение? Можно его посмотреть? Вы там все поняли?

— Нет, не все.

Джонатан протянул конверт Ривзу.

— С врачом тоже встречались?

— Он был занят.

— Садитесь, Джонатан. Выпьете что-нибудь?

Ривз подошел к одной из книжных полок, на которой стояли бутылки.

Джонатан сел на диван и откинул голову. Он чувствовал себя опустошенным, обескураженным, но слабости, по крайней мере, не испытывал.

— Это заключение хуже, чем французское?

Ривз подсел к нему с виски и водой.

— Примерно такое же, — ответил Джонатан.

Ривз взглянул на последнюю страницу, содержащую рекомендации:

— Вы должны остерегаться даже незначительных ранок. Интересно.

И ничего нового, подумал Джонатан. У него даже пустяковая царапина подолгу кровоточит. Джонатан ждал не столько комментария Ривза, сколько перевода.

— Рудольф перевел вам это?

— Нет. Но я и не просил.

— «…не могу утверждать, что состояние ухудшилось, не видя предыдущего диагноза… достаточно опасное ввиду продолжительности… и так далее». Хотите, переведу слово в слово? — спросил Ривз. — Есть пара трудных терминов, и мне понадобится словарь, но в основном все ясно.

— Расскажите самое главное.

— Должен заметить, что они могли бы написать вам это и по-английски, — сказал Ривз и снова пробежал глазами страницу. — «…значительная грануляция клеток и… лейкоцитов. Поскольку лечение рентгеновскими лучами вы уже проходили, то в настоящий момент повторное лечение не рекомендуется, поскольку лейкозные клетки сделались невосприимчивы к…»

Ривз продолжал читать еще несколько минут. Джонатан обратил внимание, что нигде не говорилось, сколько ему осталось, ни намека на роковую черту.

— Раз уж вы сегодня не смогли увидеться с Венцелем, может, я попытаюсь записать вас на прием завтра, хотите?

Казалось, Ривз был искренне озабочен.

— Спасибо, но я записался на прием на завтра, на десять тридцать утра.

— Хорошо. И вы сказали, что кабинетная сестра говорит по-английски, значит Рудольф вам не понадобится. Почему бы вам не прилечь на несколько минут?

Ривз положил подушку на край дивана.

Джонатан лег. Одна его нога осталась на полу, а другую он свесил с дивана. Его одолевали слабость и сонливость, ему казалось, что он сможет проспать несколько часов. Ривз подошел к окну, в которое светило солнце, и стал рассказывать о зоопарке. Он говорил о каком-то редком животном — его название выскочило из головы Джонатана сразу же после того, как он его услышал. Недавно зверька прислали из Южной Америки, да не одного, а пару. Ривз сказал, что они должны посмотреть на этих животных. Джонатан думал о Джордже, как он тащит тачку с камешками. Камешек… Джонатан знал, что не доживет до того времени, когда Джордж повзрослеет, ни при каких обстоятельствах не увидит, как он вытянется, не услышит, как будет ломаться его голос. Джонатан резко поднялся, сжал зубы и попытался взять себя в руки.

Вошла Габи с большим подносом.

— Я попросил Габи приготовить что-нибудь холодное, так что мы можем приступить, когда вам захочется, — сказал Ривз.

Они начали с холодного лосося под майонезом. Много Джонатан есть не мог, но черный хлеб с маслом и вино пришлись кстати. Ривз говорил о Сальваторе Бьянке, о связи мафии с проституцией, об их обычае использовать проституток в игорных заведениях, после чего они забирали девяносто процентов того, что женщины зарабатывали.

— Вымогательство, — говорил Ривз. — Их цель — деньги, террор — их метод. Как в Лас-Вегасе! Но, допустим, гамбургским ребятам проститутки не нужны, — убежденно продолжал он. — Девочки есть, их немного, они помогают бармену, например. Может, они и доступны, но не в заведении, нет, только не там.

Джонатан почти не слушал и уж наверняка не думал о том, что говорил Ривз. Он лениво жевал, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и спокойно размышлял про себя. Он попробует выстрелить. И не потому, что знает, что умрет через несколько дней или недель, а просто потому, что нужны деньги, потому, что он хочет отдать их Симоне и Джорджу. Сорок тысяч фунтов, или девяносто шесть тысяч долларов, или — прикинул Джонатан — только половина этой суммы, если выстрелить больше не удастся или если его схватят после первых выстрелов.

— Думаю, вы все-таки это сделаете, а? — спросил Ривз, вытирая губы свежей белой салфеткой. Он имел в виду то, что вечером нужно будет стрелять из револьвера.

— Если со мной что-то случится, — сказал Джонатан, — вы позаботитесь о том, чтобы моя жена получила деньги?

— Но… — Ривз улыбнулся, при этом шрам на его лице дернулся. — Что может случиться? Да, я позабочусь о том, чтобы ваша жена получила деньги.

— Но если что-то все-таки случится… если я смогу убить только одного…

Ривз поджал губы, давая понять, что отвечать ему не хочется.

— Тогда только половину денег… Но, если по-честному, должно быть два. Вся сумма ваша после второго убийства. Но это же замечательно! — Он улыбнулся, и Джонатан впервые увидел настоящую улыбку на его лице. — Сегодня вечером вы убедитесь, как это легко. А потом мы это отметим — если будете в настроении.

Он хлопнул в ладоши над головой. Джонатан решил, что таким образом выражается восторг, но то был сигнал Габи.

Вошла Габи и собрала тарелки.

Двадцать тысяч фунтов, думал Джонатан. Не столь впечатляющая сумма, но все же лучше, чем покойник плюс расходы на похороны.

Кофе. Потом зоопарк. Зверьки, которых Ривз хотел ему показать, оказались похожими на медведей, только песочного цвета. Перед ними собралась небольшая толпа, и Джонатану так и не удалось разглядеть их толком. Да он и не стремился. Зато хорошенько рассмотрел львов, чувствовавших себя явно привольно. Ривза удивляло, что Джонатан не чувствует усталости. Из зоопарка они вышли около четырех.

Когда они возвратились домой, Ривз настоял на том, чтобы Джонатан принял крошечную белую таблетку, которую Ривз назвал «легким успокаивающим средством».

— Но мне не нужно успокоительное, — возразил Джонатан.

Он не волновался и чувствовал себя даже в общем неплохо.

— Это лучшее, что есть. Поверьте мне.

Джонатан проглотил таблетку. Ривз велел ему полежать несколько минут в гостиной. Джонатан так и не уснул. Ривз вошел к нему в пять часов и объявил, что скоро приедет Карл, чтобы отвезти его в гостиницу. Там осталось пальто. Ривз предложил ему чашку чая с сахаром. Вкус у чая был обычный, из чего Джонатан заключил, что ему туда ничего не добавили. Ривз дал ему револьвер, и еще раз показал, как пользоваться предохранителем. Джонатан положил револьвер в карман брюк.

— Увидимся вечером! — Голос у Ривза звучал бодро.

Карл отвез его в гостиницу и сказал, что подождет. Джонатан решил, что минут пять-десять у него есть. Он почистил зубы — с мылом, потому что зубную пасту оставил Симоне и Джорджу, а новую так и не купил, потом закурил «Житан». Подойдя к окну, Джонатан смотрел в него до тех пор, пока до него не дошло, что он ничего не видит и даже ни о чем не думает. Затем он подошел к шкафу и достал громоздкое поношенное пальто. Интересно, кто его носил раньше? Наряд подходящий, подумал Джонатан, словно собирался играть роль в пьесе, — чужая одежда, а револьвер ненастоящий. Но Джонатан точно знал, что будет делать. По отношению к мафиозо, которого собирался убить (надеясь, что все-таки убьет его), он не испытывал жалости. Да и к себе тоже. Смерть есть смерть. Жизнь Бьянки и его собственная в силу разных причин утратили ценность. Представляло интерес отчасти лишь то, что Джонатану должны заплатить за его участие в убийстве Бьянки. Джонатан положил револьвер в карман пиджака, а вместе с ним и нейлоновый чулок. Он попробовал обмотать чулком кисть не вынимая руку из кармана, и у него это получилось. Отпечатки на револьвере, как воображаемые, так и те, что действительно остались, он нервно стер обмотанными чулком пальцами. Во время выстрела пальто придется немного распахнуть, иначе в нем будет дырка от пули. Шляпы у него не было. Странно, что Ривз не позаботился о шляпе. Теперь об этом уже поздно думать.

Джонатан вышел из номера и плотно прикрыл за собой дверь.

Карл стоял на тротуаре возле своей машины. Он открыл дверцу для Джонатана. Интересно, подумал Джонатан, много ли Карл знает, а может, он знает все? Сев на заднее сиденье, Джонатан наклонился вперед, собираясь сказать Карлу, чтобы тот ехал к станции «Ратхаус», но Карл сказал через плечо:

— Вы должны встретиться с Фрицем на станции «Ратхаус», так ведь, сэр?

— Да, — с облегчением ответил Джонатан.

Он откинулся на заднем сиденье и принялся вертеть в руке маленький револьвер, щелкая предохранителем взад и вперед, помня, что револьвер готов к стрельбе, если предохранитель отведен вперед.

— Герр Мино предложил высадить вас здесь, сэр. Вход на той стороне улицы.

Карл открыл дверцу, но из машины не вышел, потому что на улице было полно автомобилей и людей.

— Герр Мино велел заехать за вами в гостиницу в семь тридцать, сэр, — сказал Карл.

— Спасибо.

Услышав, как захлопнулась дверца, Джонатан на какое-то мгновение растерялся. Он поискал глазами Фрица. Джонатан стоял на углу оживленного перекрестка, отмеченного табличками «Гроссе-Иоханнесштрассе» и «Ратхаусштрассе». Как и в Лондоне, например на Пикадилли, в здешний у-бан вели по меньшей мере четыре входа, потому что сюда сходились многие улицы. Джонатан посмотрел, нет ли где коренастой фигуры Фрица в кепке. Несколько мужчин в пальто, точно футболисты одной команды, в едином порыве бросились вниз по ступенькам, ведущим в у-бан, и тут Джонатан увидел Фрица, который преспокойно стоял на лестнице, прислонившись к металлическим перилам. У Джонатана забилось сердце, точно он увидел свою возлюбленную, пришедшую на тайное свидание.

Джонатан не сводил глаз с кепки Фрица, хотя между ними теперь было человек пятнадцать, а то и больше. Фриц держался сбоку от толпы. Бьянка в поле зрения, очевидно, еще не появился, и им надо было его подождать. Вокруг Джонатана гудели голоса, звучала немецкая речь, раздавался смех, кто-то крикнул кому-то: «Wiedersehen, Max!»[46]

Фриц стоял футах в двенадцати, прислонившись к стене. Джонатан переместился к нему поближе, стараясь при этом соблюдать безопасное расстояние, и не успел он подойти к стене, как Фриц кивнул и двинулся наискосок, к турникету. Джонатан купил билет. Фриц медленно передвигался вместе с толпой. Они оба прокомпостировали свои билеты. Джонатан понял, что Фриц заметил Бьянку, но сам он его еще не видел.

Поезд стоял у платформы. Фриц устремился к одному из вагонов, и Джонатан бросился вслед за ним. В вагоне, не очень переполненном, Фриц стоял, держась за хромированный вертикальный поручень. Достав из кармана газету, Фриц кивнул, не глядя на Джонатана.

И тут Джонатан увидел итальянца, стоявшего ближе к нему, чем к Фрицу, — это был смуглый мужчина с квадратным подбородком, в модном сером пальто с коричневыми кожаными пуговицами, в серой фетровой шляпе. Он с довольно сердитым видом смотрел прямо перед собой, как будто погруженный в свои мысли. Джонатан еще раз взглянул на Фрица, который лишь делал вид, что читает газету, а когда их взгляды встретились, Фриц кивнул и в подтверждение слегка улыбнулся.

Фриц вышел на следующей остановке, «Мессберг». Джонатан снова посмотрел на итальянца, на сей раз коротко, хотя своим взглядом никак не мог нарушить сосредоточенности мафиозо, уставившегося в пространство. Что, если Бьянка не выйдет на следующей остановке, а поедет дальше до последней станции, где почти никто не будет выходить?

Но Бьянка двинулся к двери, как только поезд замедлил ход. «Штайнштрассе». Джонатану приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы держаться за Бьянкой и не подталкивать шедших перед ним людей. Толпа, в которой было от восьмидесяти до ста человек, уплотнилась перед лестницей и медленно поползла вверх. Джонатан видел перед собой серое пальто Бьянки. До лестницы оставалось пройти еще пару ярдов. Джонатан мог разглядеть седые волоски среди темных волос на затылке мужчины и неровный шрам на шее, который, возможно, остался после удаления карбункула.

Достав правой рукой револьвер из кармана пиджака, Джонатан снял его с предохранителя. Потом откинул полу пальто и прицелился в спину мужчины, в самую середину.

Револьвер произвел глухой звук, будто что-то треснуло.

Джонатан бросил револьвер. Он замер было на месте, но тотчас подался назад и попятился куда-то влево вместе с толпой, среди которой раздались крики. Джонатан был, наверное, одним из немногих, кто не издал ни звука.

Бьянка между тем обмяк и повалился на пол. Вокруг него образовался неровный круг.

— …Pistole…[47]

— …erschossen…[48]

Револьвер лежал на бетонном полу. Кто-то хотел его подобрать, но человека три не дали этого сделать. Те, кого происшедшее не интересовало или кто спешил, поднимались по лестнице. Джонатан приблизился с левой стороны к группе людей, окружавших Бьянку. Он уже был на лестнице. Кто-то стал звать: «Polizei!»,[49] и Джонатан быстро пошел прочь, но не быстрее других людей, поднимавшихся к тротуару.

Джонатан вышел на улицу и спокойно двинулся вперед, никуда не сворачивая и не особенно задумываясь о том, куда идет. Он шел умеренным шагом, точно знал, куда держит путь, хотя на самом деле брел куда глаза глядят. Справа он увидел огромный железнодорожный вокзал. Ривз говорил ему об этом вокзале. Он не слышал позади шагов, никто его не преследовал. Пальцами правой руки он размотал чулок, но не стал его выбрасывать так близко от станции метро.

— Такси! — крикнул Джонатан, увидев свободную машину, направлявшуюся к вокзалу.

Такси остановилось, и он сел. Джонатан назвал улицу, где находилась его гостиница.

Джонатан откинулся на сиденье, но поймал себя на том, что посматривает то направо, то налево, точно ожидая, что какой-нибудь полицейский жестом велит водителю остановиться. Глупо! Он был абсолютно вне подозрений.

Однако то же ощущение возникло у него, когда он вошел в «Викторию», — будто полицейские каким-то образом узнали его адрес и теперь поджидают в вестибюле. Но нет. Джонатан тихо прошел в свой номер и закрыл за собой дверь. Он поискал в кармане пиджака обрывок чулка, но не нашел — наверное, выронил где-то по дороге.

Часы показывали 19:20. Джонатан снял пальто, бросил его на обитое тканью кресло и достал сигареты, которые забыл взять с собой. Он с удовольствием затянулся. Положив дымящуюся сигарету на краешек раковины в ванной, он вымыл руки и лицо, потом разделся до пояса, вымылся горячей водой и вытерся полотенцем для лица.

Когда он натягивал свитер, зазвонил телефон.

— К вам пришел герр Карл, сэр.

Джонатан спустился вниз, перекинув пальто через руку. Он хотел отдать его Ривзу, чтобы никогда больше это пальто не видеть.

— Добрый вечер, сэр! — лучезарно улыбаясь, произнес Карл. Глядя на него, можно было подумать, что он услышал хорошие новости.

В машине Джонатан снова закурил. Сегодня среда. Он говорил Симоне, что, возможно, приедет домой в этот день вечером, но его письмо она, вероятно, получит только завтра утром. Он вспомнил о двух книгах, которые нужно сдать в Bibliothèque pour tous[50] при церкви в Фонтенбло.

Джонатан снова оказался в уютной квартире Ривза. Пальто он отдал лично ему, а не Габи. Джонатана не покидало ощущение неловкости.

— Как вы себя чувствуете, Джонатан? — спросил Ривз. Он выглядел нервным, озабоченным. — Как все прошло?

Габи удалилась. Джонатан и Ривз остались одни в гостиной.

— Хорошо, — сказал Джонатан. — Мне кажется, хорошо.

Ривз слабо улыбнулся, но даже когда он так улыбался, его лицо сияло.

— Очень хорошо. Прекрасно! Правда, я еще ничего не слышал. Могу я предложить вам шампанского, Джонатан? Или виски? Да садитесь же!

— Виски.

Ривз занялся бутылками.

— Сколько… сколько было выстрелов, Джонатан? — тихо спросил он.

— Один.

А что, если он не умер, подумал вдруг Джонатан. Такое ведь возможно? Он взял у Ривза стакан с виски.

Ривз налил шампанского в бокал и, подняв его за здоровье Джонатана, выпил.

— Проблем не было? Фриц сделал все как надо?

Джонатан кивнул и посмотрел на дверь, в которую в любую минуту могла войти Габи.

— Будем надеяться, что он мертв. Мне только что пришло в голову — а вдруг это не так?

— Ну, даже если он не умер, ничего страшного. Вы видели, как он упал?

— О да.

Джонатан вздохнул и вдруг понял, что почти не дышит уже несколько минут.

— Новость, наверное, уже успела добраться до Милана, — бодрым голосом произнес Ривз. — Итальянская пуля. Итальянцы не всегда используют итальянское оружие, но мне показалось, что в этом что-то есть. Он из семьи Ди Стефано. Тут в Гамбурге есть парочка представителей Дженотти, и мы надеемся, что обе семьи теперь начнут стрелять друг в друга.

Ривз уже говорил это. Джонатан сел на диван. Ривз, довольный, расхаживал по комнате.

— Если вы не против, мы проведем тихий вечер, — предложил Ривз. — Если кто-то позвонит, Габи скажет, что меня нет дома.

— А Карл или Габи… что им известно?

— Габи — ничего. Что касается Карла, то, даже если он что-то и знает, это не имеет значения. Его это просто-напросто не интересует. Он работает не только на меня, и ему хорошо платят. В его же интересах ничего не знать, если вы понимаете, о чем я говорю.

Джонатан понимал. Но от того, что сообщил Ривз, Джонатану легче не стало.

— Кстати… я бы хотел завтра вернуться во Францию.

Это означало две вещи — что Ривз заплатит или сделает так, чтобы ему заплатили сегодня вечером, и что сегодня же вечером ему предложат другое задание. Джонатан собирался сказать «нет», если последует еще какое-нибудь предложение, что бы ему за это ни сулили. Вместе с тем он считал, что вполне заслужил половину от сорока тысяч фунтов за то, что уже сделал.

— Почему бы и нет — если вы хотите, — сказал Ривз. — Не забывайте, что на завтра у вас назначена встреча.

Но Джонатан не хотел еще раз встречаться с доктором Венцелем. Он облизнул пересохшие губы. Заключение плохое, а состояние здоровья еще хуже. Но было и еще кое-что: доктор Венцель с его «моржовыми» усами был в некотором роде представителем «власти», и Джонатан чувствовал, что, встретившись с ним снова, поставит себя в опасное положение. Он понимал, что мыслит нелогично, но именно таковы были его чувства.

— Не вижу никакой надобности снова встречаться с ним, раз уж я не задержусь больше в Гамбурге. Завтра рано утром я отменю встречу. Счет он может отправить по моему адресу в Фонтенбло.

— Из Франции нельзя высылать франки, — с улыбкой произнес Ривз. — Пришлите мне этот счет, когда получите. Пусть это вас не волнует.

Джонатан оставил эту тему. Ему, однако, вовсе не хотелось, чтобы на чеке Венцеля стояла фамилия Ривза. Он решил вернуться к тому, о чем они только что говорили, а именно к получению денег от Ривза. Но вместо этого Джонатан откинулся на диване и спросил довольно любезно:

— А чем вы здесь занимаетесь… то есть где работаете?

— Работа… — Ривз задумался, но вопрос, похоже, его не озадачил. — Разными вещами занимаюсь. К примеру, работаю на нью-йоркских торговцев произведениями искусства. Все эти книги там… — Он указал на нижний ряд книг на полке. — Это книги по искусству, главным образом немецкому, с фамилиями и адресами тех, у кого есть интересные вещи. В Нью-Йорке есть спрос на немецких художников. Потом, разумеется, я ищу здесь молодых художников и рекомендую их галереям и частным покупателям в Штатах. Вы бы удивились, если бы узнали, сколько покупает Техас.

Джонатан был и без того удивлен. Ривз Мино — если то, что он говорит, правда — оценивает картины с невозмутимостью счетчика Гейгера. А может ли Ривз быть хорошим оценщиком? Джонатан догадался, что картина над камином — действительно подлинный Дерватт. На ней изображена сцена в розовых тонах — на кровати лежит старый человек (мужчина или женщина?), очевидно умирающий. Она, должно быть, чрезвычайно ценная и принадлежит, вероятно, Ривзу.

— Недавнее приобретение, — заметил Ривз, увидев, что Джонатан рассматривает картину. — Подарок — можно сказать, от благодарного приятеля.

Он, казалось, хотел что-то добавить к сказанному, но счел за лучшее промолчать.

За ужином Джонатан снова хотел поднять вопрос о деньгах, но не смог, а Ривз говорил на другие темы. О катании на коньках по Альстеру, о буерах, которые летают по льду со скоростью ветра и иногда сталкиваются. Потом, почти час спустя, когда они сидели на диване и пили кофе, Ривз сказал:

— Сегодня вечером больше пяти тысяч франков я вам дать не смогу, хотя это смешная сумма. Карманные деньги.

Ривз подошел к письменному столу и открыл ящик.

— Но, по крайней мере, это франки.

Он вернулся к столу, держа в руке несколько пачек.

— Могу сегодня же дать вам такую же сумму в марках.

Джонатан не хотел брать деньги в марках, чтобы не менять их во Франции. Он увидел, что франки в сотенных купюрах, по десять штук в пачке, как их обычно выдают во французских банках. Ривз положил пять пачек на кофейный столик, но Джонатан не притронулся к ним.

— Видите ли, я не могу дать больше, пока не внесут свой вклад остальные. Человека четыре-пять, — пояснил Ривз. — Но можете не сомневаться, марки у меня будут.

Джонатан раздумывал, но как-то вяло, потому что меньше всего умел торговаться, да и Ривз оказался в неловком положении, поскольку вынужден просить у других деньги после того, как дело сделано. Разве не могли его друзья сначала собрать деньги или хотя бы наскрести бо́льшую сумму?

— Спасибо, в марках я не хочу, — сказал Джонатан.

— Конечно. Я понимаю. Вы не думаете, что деньги стоит поместить в Швейцарии на тайный счет? Вы ведь не хотите, чтобы они оказались на вашем счете во Франции, да и в чулке не собираетесь их держать, как это делают французы, правда?

— Нет, вряд ли. Когда вы сможете достать остальное? — спросил Джонатан, будто в полной уверенности, что деньги вот-вот будут.

— В течение недели. Не забывайте о том, что может быть еще одно дело, — чтобы доказать, что первое кое-чего стоит. Но пока об этом рано говорить.

Джонатан постарался скрыть раздражение:

— Когда вы об этом узнаете?

— Тоже в течение недели. Может, даже в течение четырех дней. Я свяжусь с вами.

— Но, откровенно говоря, я думаю, было бы справедливо, если бы сумма была больше, вам не кажется? Прямо сейчас.

Джонатан почувствовал, что у него пылает лицо.

— Я тоже так думаю. Поэтому и извинился за столь ничтожную сумму. Вот что я вам скажу. Я сделаю все от себя зависящее, и в следующий раз от меня — или через меня — вы услышите приятную новость о том, что в швейцарском банке открыт счет на приличную сумму на ваше имя.

Так-то лучше.

— Когда? — спросил Джонатан.

— В течение недели. Слово чести.

— Мы говорим о половине? — спросил Джонатан.

— Не уверен, что смогу за это время собрать половину. Я же объяснил вам, Джонатан, эта сделка преследует две цели. Парни, которые платят такие деньги, ждут определенного результата.

Ривз посмотрел ему в глаза.

Джонатан понимал, что Ривз молча спрашивает его, готов ли он пойти на второе убийство или не готов? Если не готов, так и нужно сказать, и сейчас же.

— Понимаю, — сказал Джонатан.

Еще немного, хотя бы треть суммы получить было бы недурно, думал Джонатан. Тысяч четырнадцать фунтов. Работа, которую он сделал, того стоит. Джонатан решил стоять на своем, но в этот вечер больше не спорил.

На следующий день дневным рейсом он улетел обратно в Париж. Ривз накануне сказал, что отменит его встречу с Венцелем, и Джонатан положился на него. Ривз обещал также позвонить ему послезавтра, в субботу, в магазин. Ривз проводил Джонатана до аэропорта и показал ему утреннюю газету с фотографией Бьянки, лежащего на платформе у-бана. У Ривза был торжествующий вид, хотя он старался этого не показывать: улик не было, если не считать итальянского револьвера, а в убийстве подозревали мафиози. Бьянку называли солдатом мафии или рядовым ее членом. Утром, выйдя купить сигарет, Джонатан увидел первые полосы газет, но покупать их у него не было желания. В самолете улыбающаяся стюардесса протянула ему газету. Джонатан положил ее на колени и закрыл глаза.

Сойдя с поезда, Джонатан взял такси. Домой он добрался вечером, около семи. Он вошел в дом, открыв дверь своим ключом.

— Джон! — Симона встретила его в прихожей.

Он обнял ее:

— Привет, дорогая!

— Я так ждала тебя! — смеясь, говорила она. — Почему-то именно сейчас. Какие новости? Снимай пальто. Я получила твое письмо сегодня утром, а в нем ты пишешь, что мог бы приехать вчера вечером. Разве так делают?

Джонатан повесил пальто на вешалку и подхватил на руки налетевшего на него Джорджа:

— А как поживает мой маленький шалун? Как дела у моего Камешка?

Он поцеловал сына в щеку. Джонатан привез Джорджу игрушечный самосвал, а лежал он в пластиковом пакете вместе с виски. Джонатан, однако, решил, что грузовичок может подождать, и достал только бутылку.

— О, quel luxe![51] — воскликнула Симона. — Сейчас откроем?

— Непременно! — сказал Джонатан.

Они отправились на кухню. Симоне нравилось виски со льдом, а Джонатану было все равно как пить.

— Что сказали врачи?

Симона взяла формочку для льда и стала возиться с ней над раковиной.

— Да примерно то же, что и здесь. Но они хотят попробовать на мне какие-то лекарства. Мне сообщат об этом позже.

Еще в самолете Джонатан придумал это объяснение для Симоны. Тем самым он получает возможность еще раз слетать в Германию. И что изменится, если он скажет ей, что дела обстоят чуть хуже или что ему так кажется? Помочь она ничем не сможет, только расстроится. В самолете у Джонатана прибавилось оптимизма: если с ответом на первый вопрос все пройдет гладко, то можно попробовать пойти дальше.

— То есть ты хочешь сказать, что тебе нужно будет еще раз там побывать? — спросила она.

— Возможно.

Джонатан следил за тем, как она щедро разливает виски.

— Но мне за это заплатят. И сообщат, когда нужно приехать.

— Правда? — с удивлением спросила Симона.

— Виски? А мне что? — произнес Джордж по-английски так чисто, что Джонатан рассмеялся.

— Хочешь немного? Попробуй, — предложил Джонатан, протягивая ему стакан.

Симона отвела его руку:

— А тебе, Джорджи, апельсиновый сок!

Она налила ему апельсинового сока.

— Ты хочешь сказать, что на тебе собираются испробовать какой-то новый метод лечения?

Джонатан нахмурился, но ему по-прежнему казалось, что он владеет ситуацией.

— Дорогая, никакого нового метода нет. Просто… просто мне дадут новые лекарства. Больше я ничего не знаю. Твое здоровье!

Джонатан испытывал что-то вроде эйфории. Во внутреннем кармане пиджака лежали пять тысяч франков. В лоне семьи он чувствовал себя в безопасности. Если все пройдет гладко, то пять тысяч будут просто карманными деньгами, как выразился Ривз Мино.

Симона сидела откинувшись на спинку стула.

— Они заплатят тебе за то, что ты снова туда съездишь? Значит, существует какая-то опасность?

— Нет. Думаю… тут есть некоторое неудобство. Опять ехать в Германию. Мне оплатят дорогу — вот и все, что я хотел сказать.

Джонатан не до конца все продумал: он мог бы добавить, что доктор Перье будет делать ему уколы, назначать таблетки. Но в ту минуту ему казалось, что он говорит то, что нужно.

— То есть тебя они рассматривают как особый случай?

— Да. Некоторым образом. Но это, конечно же, не так, — улыбаясь, ответил он.

Никакой он не особый случай, и Симона это знает.

— Они, возможно, проведут некоторые тесты. Пока я ничего не знаю, дорогая.

— Но выглядишь ты таким счастливым. Я рада, дорогой.

— Пойдем-ка сегодня куда-нибудь поужинаем. Тут на углу есть ресторанчик. И Джорджа с собой возьмем, — предложил он, повышая голос. — Пошли, мы можем себе это позволить.

Джонатан положил четыре тысячи франков в конверт и спрятал его в одном из восьми похожих друг на друга ящиков деревянного шкафчика, стоявшего в глубине его магазина. В ящике, втором снизу, валялись обрывки проволоки, бечевки и бирки с заклепками — всякий хлам, который, по мнению Джонатана, хранит скряга или человек с причудами. Это был такой же ящик, как и тот, что помещался ниже (Джонатан представления не имел, что в нем хранилось), обычно Джонатан его не открывал, а значит, и Симона, решил он, не откроет, когда будет помогать по магазину, что она делала нечасто. Деньги Джонатан всегда держал в верхнем ящике справа под деревянным прилавком. Оставшуюся тысячу франков он положил в пятницу утром на общий счет в «Сосьете женераль». Пройдет недели две-три, прежде чем Симона заметит еще одну тысячу, но даже если она и увидит ее в чековой книжке, то, возможно, ни о чем не спросит. А спросит, так Джонатан на это ответит, что с ним неожиданно расплатились сразу несколько покупателей. В чеках за счета обычно расписывался Джонатан, банковская же книжка лежала в ящике письменного стола в гостиной, до тех пор пока у кого-нибудь из них не возникала в ней необходимость, чтобы заплатить за что-нибудь, а такое случалось примерно раз в месяц.

В пятницу днем Джонатан нашел повод кое-что потратить из тысячи. В магазине на улице Франс он купил Симоне твидовый костюм горчичного цвета за триста девяносто пять франков. Он увидел этот костюм еще за несколько дней до отъезда в Гамбург и подумал тогда о Симоне — круглый воротник, темно-желтый твид в коричневую крапинку, на жакете четыре коричневые пуговицы квадратом. Костюм, казалось, был сшит специально для Симоны. Цена, на его взгляд, была умопомрачительной, просто не по карману, подумал он тогда. Теперь же ему казалось, что костюм достался чуть ли не задешево, и Джонатан с удовольствием смотрел на свою покупку, аккуратно уложенную между белоснежными листами папиросной бумаги. И реакция Симоны заставила его еще раз испытать удовольствие. Джонатан подумал о том, что это первая ее новая вещь, первый красивый костюм за пару лет, потому что платья, купленные на рынке или в недорогом магазине сети «Призюнике», в счет не шли.

— Но это, наверное, ужасно дорого, Джон!

— Да нет, не очень. Гамбургские врачи выдали мне аванс на тот случай, если придется еще раз ехать. Притом вполне приличный. Так что не думай об этом.

Симона улыбнулась. Она не хотела думать о деньгах, Джонатан видел это. Сейчас не хотела.

— Пусть это будет подарком на мой день рождения.

Джонатан тоже улыбнулся. День рождения у нее был почти два месяца назад.

В субботу утром в магазине у Джонатана зазвонил телефон. В то утро он звонил уже не однажды, но на этот раз было ясно, что звонок междугородный.

— Это Ривз… Как дела?

— Хорошо, спасибо.

Джонатан вдруг весь напрягся. В магазине находился покупатель, рассматривавший образцы дерева для рам, висевшие на стене. Но Джонатан говорил по телефону по-английски.

— Завтра я приезжаю в Париж и хотел бы с вами увидеться, — сказал Ривз. — У меня для вас кое-что есть — вы знаете, что я имею в виду.

Голос Ривза звучал, по обыкновению, спокойно.

Симона хотела, чтобы Джонатан съездил завтра к ее родителям в Немур.

— Мы можем встретиться вечером или… часов, скажем, в шесть? Обед у меня затянется.

— О, разумеется, я понимаю. Ох уж эти французские воскресные обеды! Хорошо, часов в шесть. Я остановлюсь в гостинице «Кейре». Это на бульваре Распай.

Джонатан слышал об этой гостинице. Он сказал, что постарается быть там часов в шесть или семь.

— По воскресеньям ходит меньше поездов.

Ривз ответил, чтобы Джонатан не беспокоился на этот счет.

— До завтра.

Наверное, Ривз привез деньги. Джонатан переключил свое внимание на покупателя, которому потребовалась рама.

В воскресенье Симона выглядела великолепно в новом костюме. Прежде чем отправиться к Фусадье, Джонатан попросил ее не говорить, что ему платят немецкие врачи.

— Я не дура! — незамедлительно отреагировала Симона с такой убежденностью, что в ее словах прозвучал двоякий смысл. Джонатана это развеселило, но он почувствовал, что Симона, вообще-то, скорее на его стороне, чем на родительской. Чаще ему казалось наоборот.

— Даже сегодня, — заметила Симона, обращаясь к Фусадье, — Джон должен ехать в Париж, чтобы побеседовать с коллегой немецких докторов.

Это был самый настоящий воскресный обед. Все чувствовали себя раскованно. Джонатан с Симоной принесли бутылку «Джонни Уокер».

Джонатан сел на поезд, отправлявшийся из Фонтенбло в 16:49, потому что удобного поезда из Сен-Пьер-Немура не оказалось, и прибыл в Париж около 17:30. Затем он пересел в метро и доехал до самой гостиницы.

Ривз оставил записку Джонатану, чтобы тот поднимался к нему в номер. Ривз без пиджака лежал на кровати и, очевидно дожидаясь гостя, читал газеты.

— Привет, Джонатан! Как жизнь? Садитесь… куда-нибудь. Могу вам кое-что показать.

Он полез в свой чемодан.

— Вот это… для начала.

Из квадратного белого конверта Ривз достал лист бумаги с отпечатанным на машинке текстом и протянул его Джонатану.

Письмо на английском было адресовано в «Суисс Бэнк Корпорейшн» и подписано Эрнстом Хильдесхаймом. В нем содержалась просьба открыть банковский счет на имя Джонатана Треванни, сообщался адрес магазина Джонатана в Фонтенбло и говорилось, что прилагается чек на восемьдесят тысяч марок. Письмо, которое держал в руках Джонатан, было копией, заверенной подписью.

— Кто такой Хильдесхайм? — спросил Джонатан, а сам тем временем думал о том, что немецкая марка стоит примерно в один и шесть десятых раза больше французского франка, так что восемьдесят тысяч марок составляют больше ста двадцати тысяч французских франков или около того.

— Бизнесмен из Гамбурга. Я несколько раз оказывал ему кое-какие услуги. Хильдесхайм вне подозрений, в его отчетах эта сумма не значится, так что ему нечего опасаться. Он прислал именной чек. Дело в том, Джонатан, что деньги переведены на ваше имя, отправлены вчера из Гамбурга, поэтому на следующей неделе у вас будет персональный счет. Это сто двадцать восемь тысяч французских франков.

Ривз не улыбался, но вид у него был довольный. Он потянулся к коробке, стоявшей на письменном столе:

— Голландскую сигару? Очень хороши.

Джонатан с улыбкой взял сигару, но только потому, что это было для него нечто новое.

— Спасибо.

Он прикурил сигару от спички, которую поднес Ривз.

— И за деньги спасибо.

Это даже не треть. И не половина. Но этого Джонатан не мог произнести вслух.

— Да, хорошее начало. Парни из гамбургского казино вполне довольны. Двое других членов семьи Дженотти — еще одна мафиозная группировка, которая там крутится, — утверждают, что ничего не знают о смерти Сальваторе Бьянки, но, разумеется, другого они и не могли сказать. Теперь мы хотим убрать одного из Дженотти как бы в отместку за Бьянку. И это должна быть большая шишка, capo[52] — на ступень ниже босса, понимаете? Есть один человек, его зовут Вито Марканджело. Почти каждый уик-энд он ездит из Мюнхена в Париж. У него в Париже подружка. Он главный над бизнесом наркотиков в Мюнхене — во всяком случае, главный в своей семье. Между прочим, что касается наркотиков, Мюнхен сейчас будет даже поживее Марселя.

Джонатан слушал вполуха, дожидаясь момента, когда можно будет сказать, что он не собирается браться за очередное дело. Между тем в умонастроении Джонатана за последние сорок восемь часов произошли перемены. Странно, но само присутствие Ривза оказывало на него действие, лишая его сил возражать, отчего их разговор становился вполне конкретным. Да и о том, что у него, вероятно, в Швейцарии уже имеются сто двадцать восемь тысяч франков, нельзя забывать. Джонатан как сел на краешек кресла, так и сидел не двигаясь.

— …прямо в поезде, а это дневной поезд, экспресс «Моцарт».

Джонатан покачал головой:

— Простите, Ривз. Я в самом деле не гожусь для этого.

Ривз возьмет и заблокирует перевод в марках, вдруг подумал Джонатан. Или просто телеграфирует Хильдесхайму. Ну да, так и есть.

Ривз, судя по его виду, огорчился:

— Вот как. Мне жаль. Правда жаль. Если вы этого не сделаете, нам просто придется искать другого человека. И боюсь, большую часть денег получит он.

Ривз покачал головой, задымил своей сигарой и с минуту смотрел в окно. Потом нагнулся и крепко взял Джонатана за плечо.

— Джон, первая часть прошла ведь отлично.

Джонатан отпрянул, и Ривз убрал руку. Джонатан смутился, как человек, который вынужден извиняться:

— Да, но… застрелить человека в поезде…

Джонатан представил, как его хватают на месте преступления, поскольку бежать ему будет некуда.

— А стрелять и не надо. Шум нам не нужен. Я подумывал о том, чтобы его задушить.

Джонатан не верил своим ушам.

— Этот метод использует мафия, — спокойно пояснил Ривз. — Тоненькая бесшумная бечевка… делается петля, которая крепко затягивается. Вот и все.

Джонатан представил, как его пальцы касаются чьей-то теплой шеи. Это вызвало у него отвращение.

— И речи быть не может. Я не смогу этого сделать.

Ривз вздохнул. Он постарался зайти с другой стороны:

— Этого человека хорошо охраняют, как правило, два телохранителя. Но в поезде… люди устают сидеть, вот и прогуливаются по проходу, сходят в сортир раз-другой или идут в вагон-ресторан, может, даже поодиночке. Возможно, Джонатан, ничего и не выйдет, возможно… случай не представится, но попробовать вы должны. Потом его придется вытолкнуть, просто вытолкнуть в дверь. Дверь, понятно, можно открыть и на ходу поезда. Возможно, он поднимет крик, ведь может случиться так, что он будет еще жив.

Да это же смешно, думал Джонатан. Но ему вовсе не хотелось смеяться. Ривз задумчиво смотрел в потолок. Джонатан думал о том, что, если его схватят как убийцу или за попытку убийства, Симона не возьмет у него никаких денег. Ей будет противно и стыдно.

— Я просто не смогу вам помочь, — сказал Джонатан.

Он поднялся.

— Но… хотя бы в поезде-то вы могли бы прокатиться? Если подходящий момент не представится, мы просто-напросто подумаем о чем-нибудь еще, может, о другом шефе, о другом способе. Но нам бы очень хотелось добраться до этого парня! Он собирается оставить наркотики и заняться организацией казино в Гамбурге — так, во всяком случае, говорят.

Ривз переменил тон:

— Может, попробуете револьвер, Джон?

Джонатан покачал головой:

— Ради бога, это не по моей части. В поезде? Ну уж нет.

— Взгляните на эту удавку!

Резким движением Ривз вынул левую руку из кармана брюк.

Он держал нечто вроде тонкой беловатой бечевки с петлей, на конце которой был завязан небольшой узелок. Ривз набросил петлю на спинку кровати и дернул за веревку, затянув узел.

— Видите? Нейлон. По прочности почти не уступает проволоке. Человек и охнуть не успеет…

Ривз умолк.

Джонатану стало противно. Другой-то рукой все равно ведь придется коснуться жертвы. А что, если все это займет минуты три?

Ривз, похоже, готов был сдаться. Он подошел к окну и обернулся:

— Подумайте об этом. Можете позвонить мне, или я сам позвоню вам через пару дней. Марканджело обычно уезжает из Мюнхена дневным по пятницам. Было бы идеально, если бы можно было это сделать в следующий уик-энд.

Джонатан двинулся к дверям. Сигару он затушил в пепельнице, стоявшей на столике возле кровати.

Ривз пристально смотрел на него, однако казалось, что он смотрит куда-то вдаль, ему за спину, уже обдумывая, кому бы поручить эту работу. Его длинный шрам, как это случалось при определенном освещении, казался шире, чем был на самом деле. Джонатан подумал о том, что со шрамом он, наверное, испытывает комплекс неполноценности, когда имеет дело с женщинами. Интересно, и давно он у него? Возможно, всего-то года два, кто знает?

— Может, выпьем внизу?

— Нет, спасибо.

— Ах да, я еще хотел показать вам книгу.

Ривз снова подошел к своему чемодану и достал лежавшую на дне книгу в ярко-красной обложке.

— Полистайте. Возьмите ее себе. Прекрасный образчик журналистики. Документальная вещь. Вы увидите, с кем мы имеем дело. Но это тоже живые люди, как и все мы. То есть уязвимые.

Книга называлась «Беспощадные жнецы: Анатомия организованной преступности в Америке».

— Я позвоню вам в среду, — сказал Ривз. — Вы приедете в Мюнхен в четверг, переночуете, я тоже буду там в какой-нибудь гостинице, потом вернетесь в Париж поездом в пятницу вечером.

Джонатан уже держался за дверную ручку. Он обернулся:

— Простите, Ривз, но, я боюсь, ничего не выйдет. Пока.

Джонатан вышел из гостиницы и, перейдя через улицу, направился к метро. Стоя на платформе в ожидании поезда, он прочитал рекламную аннотацию на суперобложке. На обороте были помещены сделанные полицейскими фотографии шести или восьми неприятного вида мужчин в фас и в профиль — уголки губ опущены, лица независимые и одновременно жестокие, у всех темные глаза, пристальный взгляд. Выражение их лиц — как полных, так и худых — было до странности схожим. В книге имелась вклейка из пяти или шести страниц с фотографиями. Каждая глава посвящалась какому-то одному американскому городу — Детройту, Нью-Йорку, Новому Орлеану, Чикаго, а в конце книги, кроме указателя, оказался раздел о мафиозных семьях — каждая представлена семейным древом, — притом что все эти люди являлись современниками: боссы, их заместители, шишки помельче, рядовые члены. Последних насчитывалось человек пятьдесят-шестьдесят, как в случае с семьей Дженовезе, о которой Джонатан раньше слышал. Имена приводились подлинные, и во многих случаях указывались адреса в Нью-Йорке и в Нью-Джерси. Джонатан листал книгу в поезде до Фонтенбло. В ней рассказывалось о Ножике Уилли Олдермане, которого Ривз упоминал в Гамбурге. Прежде чем убить человека, он склонял голову над плечом жертвы, будто собирался что-то сказать, а потом втыкал в ухо нож для колки льда. Ухмыляющийся Ножик Уилли был запечатлен в кругу лас-вегасского игорного братства из полудюжины мужчин с итальянскими фамилиями, а также кардинала, епископа и монсеньора (их фамилии также были приведены), собравшихся после того, как священники «получили поручительство на сумму 7500 долларов, которая будет выплачена в течение пяти лет». Джонатан впал в уныние, но ненадолго; несколько минут он смотрел в окно, потом снова раскрыл книгу. В конце концов, там сообщались факты, и факты очень занимательные.

От станции Фонтенбло-Авон до площади перед замком Джонатан добрался на автобусе, а до магазина прошел по улице Франс. Ключ от магазина у него был с собой, и, прежде чем отправиться домой на улицу Сен-Мерри, он решил оставить книгу о мафии в ящике со спрятанными в нем франками.

В один из апрельских дней в витрине магазина Джонатана Треванни Том Рипли увидел табличку «Fermeture provisoire pour raisons de famille»[53] и подумал, что Треванни, возможно, уехал в Гамбург. То́му и вправду очень интересно было узнать, уехал ли Треванни в Гамбург, но не настолько, чтобы звонить и спрашивать у Ривза. Это было во вторник, а в четверг утром около десяти часов Ривз позвонил из Гамбурга и сообщил, едва сдерживая радость:

— Дело сделано, Том! Все прошло… замечательно! Спасибо тебе, Том!

Том какое-то время не мог и слова вымолвить. Неужели Треванни и в самом деле решился? Элоиза тоже была в гостиной, поэтому Том мало что мог сказать, кроме односложных фраз:

— Хорошо. Рад это слышать.

— И липовый отчет доктора не понадобился. Все прошло отлично! Этой ночью.

— Значит… сейчас он возвращается домой?

— Да. Сегодня вечером должен быть дома.

Том не стал говорить долго. Он еще раньше подумал о том, что Ривзу нужно подменить отчет о состоянии здоровья Треванни, из которого следовало бы, что оно хуже, чем на самом деле, и предложил это в шутку, хотя Ривз был из тех, кто готов пойти даже на такой грязный трюк. Но и этого не понадобилось. Том улыбнулся, не переставая удивляться. Судя по тому, как Ривз радовался, намеченная жертва была действительно мертва. Убийца — Треванни. Том был попросту изумлен. Бедный Ривз так хотел услышать от Тома хоть слово похвалы за организацию coup,[54] но Том не смог ничего сказать: Элоиза немного понимала английский, а рисковать он не собирался. Том неожиданно решил заглянуть в «Паризьен либере», которую мадам Аннет покупала каждое утро, но экономка пошла по магазинам и еще не вернулась.

— Кто это был? — спросила Элоиза.

Она просматривала журналы, лежавшие на кофейном столике, отбирая старые на выброс.

— Ривз, — ответил Том. — Ничего важного.

Элоиза терпеть не могла Ривза. С ним не поболтаешь, да и вид у него такой, словно он всем недоволен.

Том услышал быстрые шаги мадам Аннет, приближавшейся к дому по усыпанной гравием дорожке, и отправился на кухню — ей навстречу. Она вошла через боковую дверь и улыбнулась ему.

— Хотите еще кофе, мсье Том? — спросила она, ставя корзинку на деревянный стол. Сверху вывалился артишок.

— Нет, спасибо, мадам Аннет. Я бы хотел заглянуть в вашу «Паризьен», если можно. Хочу прочитать о скачках…

Том нашел то, что искал, на второй странице. Фотография отсутствовала. Итальянец Сальваторе Бьянка, сорока восьми лет, застрелен на станции метро в Гамбурге. Убийца неизвестен. На месте убийства обнаружен револьвер итальянского производства. Известно, что жертва принадлежала к миланской семье Ди Стефано. Отчет занял в газетной колонке не более трех дюймов. Но начало хорошее, решил Том. Можно подумать и о более серьезных вещах. Джонатан Треванни, на вид такой невинный и весь такой правильный, не устоял перед деньгами (а что еще можно было ожидать?) и совершил убийство! Том и сам однажды не устоял, тогда, с Дикки Гринлифом. Может быть, Треванни — один из нас? Но «мы» для Тома означает только Том Рипли. Том улыбнулся.

В прошлое воскресенье Ривз звонил То́му из аэропорта Орли в подавленном состоянии. Он говорил, что Треванни пока отказывается от работы, и спрашивал, не мог бы Том подыскать кого-нибудь другого? Том сказал «нет». Ривз сообщил, что написал Треванни письмо, которое придет в понедельник утром. В этом письме он приглашал Треванни в Гамбург на медицинское обследование. Вот тогда-то Том и сказал: «Если он приедет, может, тебе стоит позаботиться о том, чтобы заключение оказалось похуже».

Том мог бы съездить в Фонтенбло в пятницу или в субботу, чтобы удовлетворить свое любопытство и взглянуть на Треванни в магазине, может, даже попросить его вставить в рамку какой-нибудь рисунок (если только Треванни не взял остаток недели на восстановление сил), и он действительно намеревался побывать в Фонтенбло в пятницу, чтобы купить подрамник в магазине Готье, но на уик-энд должны были приехать родители Элоизы. Они обычно оставались на ночь с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье, — и пятницу все домашние провели в суете, готовясь к их приезду. Мадам Аннет тревожилась — и напрасно — насчет меню и по поводу того, свежи ли еще будут moules[55] к вечеру пятницы, а после того, как она начистила комнату для гостей до блеска, Элоиза заставила ее сменить постельное белье и полотенца в ванной, потому что на всем этом были вышиты буквы «TPR», а не монограмма семьи Плиссо. Плиссо подарили чете Рипли на свадьбу две дюжины великолепного плотного постельного белья из семейных запасов, и Элоиза считала, что стелить это белье к посещениям Плиссо — проявление не только вежливости, но и дипломатии. Мадам Аннет забывала об этом, но ни Элоиза, ни Том, конечно, ни в чем ее не упрекали. Том знал, что смена постельного белья происходила еще и потому, что Элоиза не хотела, чтобы монограмма напоминала ее родителям, когда они лягут спать, что она замужем. Плиссо были критически настроены и чопорны — но что еще хуже, так это то, что Арлен Плиссо, стройная, по-прежнему привлекательная женщина лет пятидесяти, из кожи вон лезла, стараясь вести себя с молодежью по-свойски, терпимо и тому подобное. Уик-энд для Тома становился настоящим испытанием. Господи, если уж Бель-Омбр не содержится в порядке, то что же тогда вообще понимать под порядком? Серебряный чайный сервиз (еще один свадебный подарок Плиссо) мадам Аннет драила до блеска. Даже в скворечнике в саду ежедневно убирали помет, как будто это был еще один дом для гостей в миниатюре. Все деревянные предметы в доме сверкали и приятно пахли воском с ароматом лаванды, который Том привез из Англии. Между тем Арлен, лежа как-то в розовато-лиловом брючном костюме на шкуре медведя перед камином и грея голые ноги, заметила: «Для таких полов одного воска недостаточно, Элоиза. Время от времени их надо обрабатывать льняным маслом и уайт-спиритом — теплым, заметь, чтобы он лучше впитывался в дерево».

Как только Плиссо уехали в воскресенье днем после чая, Элоиза скинула с головы шляпку и швырнула в окно, стекло от удара приколотой к шляпке тяжелой булавки треснуло, но не разбилось.

— Шампанского! — воскликнула Элоиза, и Том бросился за ним в винный погреб.

Они выпили шампанского, хотя чайный сервиз еще оставался на столе (мадам Аннет решила хоть разок отдохнуть), и тут зазвонил телефон.

Это оказался Ривз Мино, голос у него звучал уныло.

— Я в Орли. Сейчас улетаю в Гамбург. Сегодня видел в Париже нашего общего друга, и он говорит «нет» по поводу следующего… следующего, понимаешь? А еще одно сделать надо, никуда не денешься. Я ему это объяснил.

— Ты заплатил ему что-нибудь?

Том смотрел на Элоизу, которая вальсировала с бокалом шампанского в руках. Она напевала мелодию большого вальса из «Der Rosenkavalier».[56]

— Да, примерно треть, но, думаю, это неплохо. Я перевел ему деньги в Швейцарию.

Том вспомнил, что Ривз обещал почти пятьсот тысяч франков. Треть этой суммы — не щедро, но разумно, подумал он.

— Ты хочешь сказать, что нужно еще кого-то застрелить? — спросил Том.

Элоиза продолжала кружиться, напевая «ля-да-да, ля-ди-ди…».

— Нет, — голос Ривза дрогнул. Он произнес мягко: — Человека надо задушить. В поезде. Думаю, в этом-то вся загвоздка.

Том изумился. Конечно, Треванни на такое не пойдет.

— Обязательно в поезде?

— У меня есть план…

У Ривза всегда имелся план. Том вежливо слушал. Идея Ривза была опасной, и излагал он ее неопределенно. Том перебил его:

— Может, наш друг уже сыграл свою роль?

— Нет, мне кажется, он заинтересовался. Но он не соглашается ехать в Мюнхен, а нам нужно, чтобы дело было сделано к следующему уик-энду.

— Опять ты начитался «Крестного отца»,[57] Ривз. Придумай что-нибудь с револьвером.

— Револьвер производит шум, — произнес Ривз без тени юмора. — Я вот о чем… либо я ищу кого-то другого, Том, либо… Джонатана придется уговорить.

Его невозможно уговорить, подумал Том, и произнес довольно нетерпеливо:

— Уговорить можно только с помощью денег. Если и это не сработает, то ничем не могу тебе помочь.

Том с неудовольствием вспомнил о посещении Плиссо. Стали бы они с Элоизой гнуть спину и напрягаться в течение почти трех дней, если бы не нуждались в двадцати пяти тысячах франках в год, которые Жак Плиссо выдавал Элоизе на содержание?

— Боюсь, если ему еще заплатить, — сказал Ривз, — он попросту выйдет из игры. Я, кажется, говорил тебе, что остальные деньги не смогу достать, пока он не сделает второе дело.

Том считал, что Ривз вообще не разбирается в таких людях, как Треванни. Если Треванни заплатить сполна, он либо сделает дело, либо вернет половину денег.

— Если тебе придет что-нибудь в голову насчет него, — чувствовалось, что Ривз с трудом подбирает слова, — или если ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы это сделать, позвони мне, ладно? Через день-другой…

Том вздохнул с облегчением, когда разговор закончился. Он покачал головой и прищурился. От идей Ривза Мино у Тома частенько возникало такое ощущение, будто он погружается в мир грез, не имеющий ничего общего с реальностью.

Элоиза оседлала спинку желтого дивана, одной рукой нежно ее касаясь, а в другой держа бокал с шампанским. Усевшись поудобнее, она помолчала, а потом изящным движением подняла бокал:

— Grãce à toi се week-end était très réussi, mon trésor![58]

— Спасибо, дорогая!

Да, жизнь снова прекрасна, они снова одни, и стоит им только захотеть, они и за ужином будут сидеть босиком. Свобода!

Том думал о Треванни. На Ривза ему, вообще-то, наплевать. Тот всегда на всем экономит либо успевает вывернуться в самую последнюю минуту, когда ситуация становится слишком опасной.

Но Треванни… тут есть какая-то тайна. Том стал размышлять, как бы ему поближе сойтись с Треванни. Ситуация сложная, потому что ему было известно, что Треванни он не нравится. Но ничего другого, кроме того, чтобы попросить Треванни вставить картину в раму, Том придумать не смог.

Во вторник он отправился в Фонтенбло и сначала зашел в художественный магазин Готье, чтобы купить подрамники. Том подумал, что Готье может сообщить какие-нибудь новости о Треванни, рассказать что-нибудь о его поездке в Гамбург, ведь Треванни явно консультировался с врачом. Том сделал покупки у Готье, но тот так и не вспомнил про Треванни. Уже уходя, Том спросил:

— А как поживает наш друг — мсье Треванни?

— Ah oui.[59] На прошлой неделе он ездил в Гамбург, показаться специалисту.

Готье уставился на Тома своим стеклянным глазом, тогда как его настоящий глаз поблескивал и казался немного печальным.

— Насколько я знаю, новости не очень хорошие. Может быть, даже похуже, чем то, что говорят ему здешние врачи. Но духом он не падает. Вы ведь знаете этих англичан, они никогда не обнаруживают своих истинных чувств.

— Жаль, что ему хуже, — заметил Том.

— Да, что поделаешь, — так он мне сам сказал. Но он держится.

Том сложил подрамники в машину и достал портфель, лежавший на заднем сиденье. Он взял с собой акварель, чтобы Треванни вставил ее в рамку. Возможно, разговор с ним сегодня и не получится, думал Том, но у него будет еще одна возможность увидеться с Треванни, так как ему придется заехать за своей картиной еще раз. Том добрался пешком до улицы Саблон и вошел в магазин. Треванни разговаривал с какой-то женщиной, прикладывая деревянный образец к верхнему краю офорта. Он взглянул на Тома, и Том понял, что тот его узнал.

— Возможно, она и кажется тяжеловесной, но с белым паспарту… — говорил Треванни. У него было довольно хорошее произношение.

Том пригляделся к Треванни, нет ли в нем перемен — быть может, появились признаки тревоги, — но ничего не заметил. Наконец, дошла очередь до Тома.

— Bonjour. Доброе утро, — улыбаясь, произнес Том. — Том Рипли, если помните. Я был у вас в гостях… в феврале, кажется? На дне рождения вашей жены.

— Ах да.

Том не заметил в лице Треванни каких-либо изменений с того вечера в феврале, когда тот сказал: «Как же, как же, я о вас слышал».

Том раскрыл портфель:

— У меня есть акварель. Это работа моей жены. Я бы хотел вставить ее в узкую темно-коричневую рамку, паспарту — скажем, не шире двух с половиной дюймов снизу.

Треванни переключил свое внимание на акварель, которая лежала на разделявшем их изрезанном прилавке.

Картина была выдержана в основном в зеленых и фиолетовых тонах — так виделся Элоизе уголок Бель-Омбр на фоне зимнего соснового леса. Неплохая, по мнению Тома, работа, а главное, Элоиза знает, когда остановиться. Она и не подозревала, что Том сохранил картину, и он надеялся, что для нее будет приятным сюрпризом увидеть ее в раме.

— Может быть, что-то вроде этого, — сказал Треванни, доставая один из образцов дерева с полки, где они валялись в беспорядке. Он положил его на картину, как бы помечая то место, где должно быть паспарту.

— Да, по-моему, красиво.

— Паспарту белое или тонированное? Это подойдет?

Том сделал свой выбор. Треванни аккуратно записал в тетрадку печатными буквами фамилию Тома и адрес. Том назвал ему и номер своего телефона.

О чем бы еще поговорить? Отчужденность Треванни ощущалась почти физически. Том предвидел, что Треванни откажется, но терять ему было нечего, поэтому он предложил:

— Может, заглянете как-нибудь с женой к нам, выпьем чего-нибудь? Вильперс недалеко отсюда. И мальчика с собой возьмите.

— Спасибо, но у меня нет машины, — ответил Треванни, вежливо улыбаясь. — Да мы, к сожалению, мало где бываем.

— Машина — не проблема. Я заеду за вами. И разумеется, мы можем вместе поужинать.

Слова так и сыпались из Тома. Переминаясь с ноги на ногу, Треванни засунул руки в карманы длинного джемпера. Судя по всему, он колебался. Том чувствовал, что заинтересовал Треванни.

— У меня жена стеснительная, — сказал Треванни, в первый раз улыбнувшись. — Да и по-английски не очень хорошо говорит.

— Моя тоже. Она ведь тоже француженка, как вы знаете. Впрочем… если мой дом для вас так далеко, как насчет того, чтобы, не откладывая, выпить пастиса?[60] Вы ведь скоро закрываетесь?

Треванни действительно собирался закрыть магазин. Был уже первый час.

Они направились к бару-ресторану на углу улиц Франс и Сен-Мерри. По пути Треванни зашел в булочную и купил хлеба. В баре он заказал пива, Том последовал его примеру и положил на стойку десятифранковую банкноту.

— Как вы оказались во Франции? — спросил он.

Треванни рассказал об антикварном магазине, который он открыл во Франции вместе с приятелем-англичанином.

— А вы? — спросил Треванни.

— Жене здесь нравится. Да и мне тоже. Даже не представляю, что где-то живется лучше. Захочу — могу путешествовать. У меня много свободного времени — лучше сказать, досуга. Я работаю в саду, рисую. Правда, рисую я как дилетант, но мне это занятие нравится. Иногда, когда возникает желание, отправляюсь в Лондон на пару недель.

Так, по-своему бесхитростно и безобидно, он выложил карты на стол. Хотя Треванни мог бы и поинтересоваться, откуда на все это берутся деньги. Том полагал, что Треванни, быть может, и слышал историю про Дикки Гринлифа и, как и большинство других людей, забыл, в чем было дело, за исключением нескольких запомнившихся деталей, таких, например, как «таинственное исчезновение» Дикки Гринлифа, хотя впоследствии самоубийство Дикки было признано как факт. Возможно, Треванни знал, что Том получал кое-какой доход с того, что Дикки Гринлиф оставил ему в завещании (подделанном Томом), потому что об этом писали газеты. А в прошлом году было дело, связанное с Дерваттом, не столько даже с Дерваттом, если судить по французским газетам, сколько со странным исчезновением Томаса Мёрчисона, американца, гостившего в доме Тома.

— Звучит красиво, — сухо заметил Треванни и вытер пену с верхней губы.

Том чувствовал, что Треванни хочет его о чем-то спросить. О чем? Интересно, думал Том, испытывает ли Треванни, несмотря на всю свою английскую холодность, угрызения совести и не собирается ли рассказать жене или пойти в полицию и сделать признание? Том был уверен, что Треванни не говорил своей жене о содеянном, да и не скажет. Всего пять дней назад он нажал на курок и убил человека. Разумеется, Ривз просветил Треванни насчет злокозненной мафии, убедил его, рассказав, сколько добра Треванни или любой другой на его месте принесет, устранив хотя бы одного из мафиози. Потом Том подумал об удушении жертвы. Нет, представить себе, чтобы Треванни кого-то задушил, невозможно. А какие чувства испытывает сам Треванни по поводу совершенного им убийства? Да и было ли у него время почувствовать что-нибудь? Может, и нет. Треванни закурил «Житан». У него были большие руки. Он из тех, кто носит старую одежду, неглаженые брюки и тем не менее выглядит как джентльмен. Кроме того, в нем была какая-то строгая красота, о чем он, похоже, и сам не подозревал.

— Вы, случайно, не знакомы с американцем, — спросил Треванни, преспокойно глядя на Тома голубыми глазами, — которого зовут Ривз Мино?

— Нет, — ответил Том. — Живет здесь, в Фонтенбло?

— Нет. Но, кажется, много ездит.

— Нет.

Том отхлебнул пива.

— Мне, пожалуй, пора. Жена ждет.

Они вышли на улицу. Идти им предстояло в разные стороны.

— Спасибо за пиво, — сказал Треванни.

— Не за что!

Том сел в свою машину, которая была припаркована перед «Черным орлом», и поехал в направлении Вильперса. Он думал о Треванни, думал о том, что этот человек весьма недоволен, и недоволен он своим нынешним положением. Конечно же, у Треванни в юности были какие-то надежды. Том вспомнил жену Треванни — привлекательная женщина, надежная и преданная, судя по всему, из тех, кто никогда не станет подбивать своего мужа на то, чтобы тот как-то улучшил свое положение в обществе, никогда не будет пилить его, чтобы он зарабатывал больше. По-своему жена Треванни, вероятно, такая же честная и добропорядочная, как и сам Треванни. Однако Треванни не устоял перед предложением Ривза. А это значит, что он из тех, кого можно направить в любую сторону, если делать это умно.

Мадам Аннет встретила Тома известием, что Элоиза немного припозднится, потому что в антикварном магазине в Шийи-ан-Бьер увидела английский commode de bateau,[61] выписала на него чек, но ей пришлось пойти в банк вместе с продавцом.

— Она вот-вот будет дома вместе с комодом! — сообщила мадам Аннет, при этом ее голубые глаза блестели. — Просила дождаться ее к обеду, мсье Том.

— Ну разумеется! — в тон ей бодро произнес Том.

Кредит в банке несколько превышен, подумал он, вот почему Элоиза вынуждена была пойти туда и поговорить с кем-нибудь из служащих — только как ей это удастся, если банк закрывается на обед? А мадам Аннет радовалась потому, что в доме появится еще один предмет мебели, над которым она сможет всласть потрудиться, натирая его воском. Элоиза уже несколько месяцев искала для Тома корабельный комод с обитыми медью ящичками. Ее переполняло желание видеть в его комнате commode de bateau.

Том решил воспользоваться случаем и попробовал позвонить Ривзу в номер. Сейчас двадцать две минуты второго. В Бель-Омбр уже месяца три как поставили два новых прямых телефона, поэтому отпала необходимость в помощи оператора.

Трубку сняла экономка Ривза. Том спросил у нее по-немецки, дома ли герр Мино. Тот оказался дома.

— Привет, Ривз! Это Том. Долго говорить не могу. Хотел только сказать, что виделся с нашим другом. Выпили с ним… в баре в Фонтенбло. Думаю…

Том стоял у окна и смотрел на деревья по ту сторону дороги, на голубое безоблачное небо. Он и сам не был уверен в том, что собирался сказать, но ему не хотелось, чтобы Ривз отступал.

— Не знаю, но думаю, с ним можно поработать. Это всего лишь предчувствие. Выйди на него еще раз.

— Да? — спросил Ривз, внимательно прислушиваясь к его словам, точно то вещал оракул, который никогда не ошибается.

— Когда ты собираешься с ним увидеться?

— Надеюсь, он приедет в Мюнхен в четверг. Послезавтра. Попытаюсь уговорить его проконсультироваться здесь с еще одним врачом. Потом… в пятницу поезд из Мюнхена в Париж отходит примерно в два десять.

Том как-то ездил на экспрессе «Моцарт». Он садился в этот поезд в Зальцбурге.

— Я бы на твоем месте дал ему возможность выбрать между револьвером и… этой штукой, но посоветуй все-таки не пользоваться револьвером.

— Это я уже пробовал! — сказал Ривз. — Так ты думаешь… он все-таки может приехать?

Том услышал, как по дорожке, посыпанной гравием, к дому подъехала машина — даже не одна, а две. Это, несомненно, приехала Элоиза с антикваром.

— Мне пора заканчивать, Ривз. Пока.

Позднее в тот же день, оставшись один в своей комнате, Том внимательнее рассмотрел красивый комод, который поставили в проеме между двумя окнами. Комод был дубовый, низкий и прочный, с отливающими медью уголками и зенкованными медными ручками на ящиках. Полированное дерево смотрелось как живое — словно в него вложил душу тот, кто его изготовил, или тот капитан (может, и не один), который прикасался к нему своими руками. Пара сверкающих темноватых вмятин в дереве казались случайными шрамами, из тех, что каждое живое существо получает в продолжение жизни. В верхней части комода была прикреплена овальная серебряная пластина с выгравированной надписью: «Капитан Арчибальд Л. Партридж, Плимут, 1734 год», а гораздо меньшими буквами значилась фамилия столяра. И этому последнему было чем гордиться, подумал Том.

В среду Ривз, как и обещал, позвонил Джонатану в магазин. Джонатан был чрезвычайно занят и попросил Ривза перезвонить сразу после полудня.

Ривз перезвонил и после обычного обмена любезностями спросил, сможет ли Джонатан приехать в Мюнхен на следующий день.

— В Мюнхене ведь тоже есть врачи, и очень хорошие. У меня есть на примете один — доктор Макс Шредер. Я уже узнал, что он может с вами встретиться рано утром в пятницу, часов в восемь. Мне остается лишь это подтвердить. Если вы…

— Хорошо, — сказал Джонатан, ожидавший, что разговор именно так и пойдет. — Очень хорошо, Ривз. Я займусь билетом…

— В один конец, Джонатан. Впрочем, как хотите.

Джонатан понимал, что имелось в виду.

— Я перезвоню вам, когда узнаю расписание самолетов.

— Я знаю расписание. Есть самолет, который вылетает из Орли в час пятнадцать дня прямо в Мюнхен, если вы успеваете на него.

— Хорошо. Постараюсь на него успеть.

— Если не перезвоните, то буду считать, что вы летите этим рейсом. Встречу вас в городе на конечной остановке автобусов, как и в прошлый раз.

Джонатан машинально подошел к раковине, пригладил волосы обеими руками, потом надел плащ. Шел мелкий дождь и было довольно холодно. Джонатан принял решение накануне. Он снова проделает все то же самое — посетит доктора, на этот раз в Мюнхене, и сядет в поезд. А вот его самообладание вызывало некоторые сомнения. Как далеко он сможет зайти? Он вышел из магазина и закрыл дверь на ключ.

Натолкнувшись на урну, стоявшую на тротуаре, Джонатан понял, что не идет, а тащится, глядя под ноги. Он поднял голову. Надо потребовать, чтобы ему дали не только удавку, но и револьвер; если у него сдадут нервы и он не сумеет использовать удавку (чего Джонатан не исключал), ему придется воспользоваться револьвером, — значит, так тому и быть. Джонатан договорится с Ривзом о следующем: если придется стрелять из револьвера, если станет очевидно, что его схватят, то следующую пулю или две он оставит для себя. Тем самым он не выдаст Ривза и других людей, с которыми тот связан. За это Ривз выплатит оставшиеся деньги Симоне. Джонатан понимал, что его труп вряд ли сойдет за мертвое тело итальянца, но он считал, что семейство Ди Стефано вполне могло нанять киллера любой национальности, не обязательно итальянца.

Симоне Джонатан сказал так:

— Сегодня утром мне позвонили по просьбе гамбургского врача. Он хочет, чтобы завтра я приехал в Мюнхен.

— Вот как? Так быстро?

Джонатан вспомнил, что говорил Симоне о том, что врачи захотят осмотреть его еще раз недели через две. Он тогда сказал, что доктор Венцель дал ему какие-то таблетки и хотел потом посмотреть, как они действуют. С доктором Венцелем и вправду был разговор о лекарствах — течение лейкемии можно попытаться притормозить с их помощью, другого способа нет, — но никаких таблеток доктор Венцель ему не давал. Джонатан был уверен, что доктор Венцель дал бы ему лекарство, если бы он встретился с ним еще раз.

— В Мюнхене есть другой врач — его зовут Шредер. Доктор Венцель предложил мне с ним встретиться.

— А Мюнхен — это где? — спросил Джордж.

— В Германии.

— И надолго ты уедешь? — спросила Симона.

— Наверное… до субботы, — сказал Джонатан, подумав, что может приехать в пятницу вечером так поздно, что поезда из Парижа в Фонтенбло уже не будет.

— А как же магазин? Хочешь, я зайду туда завтра утром? И в пятницу утром? В котором часу ты завтра уезжаешь?

— Есть самолет в час пятнадцать. Да, дорогая, ты бы очень мне помогла, если бы заглянула туда завтра утром и в пятницу — хотя бы на часок. Два человека должны прийти за картинами.

Джонатан вонзил нож в мягкий кусок камамбера, который взял, но есть не стал.

— Тебя что-то беспокоит, Джон?

— Да нет. Наоборот, новости, которые я узнаю́, становятся с каждым разом чуточку лучше.

Вежливый оптимизм, подумал Джонатан, а на самом деле — полная чушь. Врачам неподвластно время. Он взглянул на сына, у которого был озадаченный вид, но не настолько, чтобы задать какой-нибудь вопрос. Джонатан подумал о том, что Джордж слушает подобные разговоры с тех пор, как научился понимать, что говорят другие. Джорджу когда-то сказали: «У твоего папы микроб. Что-то вроде простуды. Иногда папа от этого устает. Но к тебе микроб не пристанет. Он ни к кому не пристает, поэтому не беспокойся».

— Ты переночуешь в больнице? — спросила Симона.

Джонатан не сразу понял, что она имеет в виду.

— Нет. Доктор Венцель… вернее, его секретарша сказала, что мне заказан номер в гостинице.

Джонатан вышел из дома на следующее утро в начале десятого, чтобы поспеть на поезд, отправлявшийся в Париж в 9:42, потому что следующий привез бы его в Орли слишком поздно. Накануне днем он купил билет в один конец, потом положил еще одну тысячу франков на счет в «Сосьете женераль», а пятьсот франков — в карман, так что в магазине, в ящике шкафа, оставалось две тысячи пятьсот франков. Оттуда же он достал «Беспощадных жнецов» и положил книгу в чемодан, чтобы вернуть ее Ривзу.

Еще не было пяти часов, когда Джонатан вышел на кольце из автобуса, доставившего его в Мюнхен. Был приятный солнечный день. Несколько крепких мужчин среднего возраста, в коротких кожаных штанах и зеленых куртках, стояли на тротуаре, играла шарманка. Он увидел Ривза, шедшего ему навстречу.

— Простите, немного опоздал! — сказал Ривз. — Как дела, Джонатан?

— Очень хорошо, спасибо, — улыбаясь, ответил Джонатан.

— Для вас заказан номер в гостинице. Мы возьмем такси. Я остановился в другой гостинице, но поеду с вами, и мы побеседуем.

Они сели в такси. Ривз рассказывал о Мюнхене. Он говорил так, будто действительно знал этот город и любил его, а не просто болтал только потому, что нервничал. По карте Ривз показал Английский сад, мимо которого сегодня они не проедут на такси, и ту часть города, граничащую с рекой Изар, где, по словам Ривза, у него назначена встреча с врачом на следующее утро в восемь часов. Ривз сказал, что обе их гостиницы находятся в центральном районе. Такси остановилось возле гостиницы, и молодой человек в темно-красной униформе открыл дверцу машины.

Джонатан зарегистрировался. В вестибюле было множество современных витражей с изображениями немецких рыцарей и трубадуров. Джонатан с удовольствием отметил, что чувствует себя на удивление хорошо и бодро. Может, это прелюдия к завтрашним ужасным событиям, к какой-нибудь страшной катастрофе? Джонатана вдруг пронзила мысль, что чувствовать себя бодрым — это безумие, и он одернул себя, как если бы увлекся выпивкой.

Ривз поднялся вместе с ним в номер. Коридорный поставил чемодан Джонатана и вышел. Джонатан повесил свое пальто на крючок возле двери, как дома.

— Завтра утром — даже сегодня — мы можем купить вам новое пальто, — сказал Ривз, глядя на пальто Джонатана с каким-то страдальческим выражением на лице.

— Да?

Джонатан должен был признать, что у него довольно поношенное пальто. Он слабо улыбнулся, не выказав обиды. Еще хорошо, что он захватил с собой приличный костюм и относительно новые черные ботинки. Он повесил синий костюм на вешалку.

— В поезде-то вы поедете первым классом, — заметил Ривз.

Он подошел к двери и запер ее изнутри.

— У меня есть револьвер. Тоже итальянский, но немного другой. Глушитель я достать не смог, но, пожалуй, — скажу вам честно — от глушителя мало толку.

Джонатан все понял. Он смотрел на небольшой револьвер, который Ривз достал из кармана, и думал про себя — какой же я легкомысленный и бестолковый. Выстрелить из этого револьвера — значит выстрелить потом в себя. Только так он и расценивал этот револьвер.

— И еще, конечно, это, — сказал Ривз, вынимая из кармана удавку.

В Мюнхене, при более ярком освещении, веревка приобрела мертвенно-бледный, телесный оттенок.

— Попробуйте… да хотя бы на спинке стула, — предложил Ривз.

Джонатан взял бечевку, набросил ее на спинку стула и равнодушно затянул петлю. На сей раз он даже отвращения не испытал, лишь почувствовал какую-то пустоту. Интересно, подумал он, если у него в кармане или еще где-нибудь найдут эту бечевку, сразу догадаются, что это такое? Наверное, нет, решил он.

— Вы обязательно должны дернуть, — мрачным голосом произнес Ривз, — и затянуть потуже.

Джонатан вдруг почувствовал раздражение. Он начал было говорить что-то недовольным тоном, но оборвал себя на полуслове. Затем снял бечевку со стула и уже хотел бросить ее на кровать, но Ривз посоветовал:

— Положите ее в карман. Или в карман костюма, который собираетесь надеть завтра.

Джонатан начал было засовывать бечевку в карман брюк, но потом, подойдя к своему синему костюму, запихнул ее в брюки, висевшие на вешалке.

— Еще хочу показать вам два снимка.

Ривз достал из внутреннего кармана пиджака незапечатанный белый конверт. В нем оказались две фотографии, одна глянцевая, размером с открытку, другая — аккуратно вырезанный из газеты снимок, сложенный пополам.

— Вито Марканджело.

Джонатан взглянул на глянцевую фотографию, треснувшую в двух местах. На ней был запечатлен мужчина с круглой головой и округлым лицом, толстыми чувственными губами и вьющимися черными волосами. На висках пробивалась седина, отчего создавалось впечатление, будто из головы у него идет пар.

— Ростом он примерно пять футов шесть дюймов, — сказал Ривз. — Волосы у него седые, он их не подкрашивает. А здесь он веселится.

На газетном снимке были запечатлены трое мужчин и две женщины, стоявшие за обеденным столом. Стрелка, проведенная чернилами, указывала на коренастого, смеющегося человека с седым пухом у виска. Подпись была на немецком языке.

Ривз взял у Джонатана снимки:

— Давайте сходим за пальто. Какие-то магазины ведь открыты. Кстати, предохранитель у этого револьвера действует так же, как и у того. В нем шесть патронов. Я положу его сюда, ладно?

Ривз взял револьвер, лежавший на кровати, и положил его в чемодан Джонатана.

— Бриннерштрассе — очень хорошее место для покупок, — заметил Ривз, когда они спускались в лифте.

Они пошли пешком. Джонатан оставил свое пальто в номере гостиницы.

Он выбрал в магазине темно-зеленое твидовое пальто. Кто все это оплачивает? Впрочем, это совсем не важно. Джонатан подумал также, что это пальто ему, возможно, придется носить только сутки. Ривз настоял на том, чтобы заплатить, хотя Джонатан и говорил, что отдаст Ривзу деньги, как только поменяет франки на марки.

— Нет-нет, доставьте мне удовольствие, — сказал Ривз, мотнув головой, что иногда было равноценно улыбке на его лице.

Джонатан вышел из магазина в новом пальто. По дороге Ривз показывал ему достопримечательности: Одеонсплатц, начало Людвиг-штрассе, которая, по словам Ривза, вела в Швабинг, район, где был дом Томаса Манна. Они дошли до Englischer Garten,[62] потом взяли такси и поехали в пивной зал, хотя Джонатан предпочел бы выпить чаю. Он понимал, что Ривз пытается сделать все, чтобы он расслабился. Джонатан и без того расслабился, и его даже не волновало, что скажет завтра утром доктор Макс Шредер. Вернее, ему было все равно, что скажет доктор Шредер.

Они поужинали в шумном ресторане в Швабинге. Ривз объяснил, что практически любой из находившихся в заведении был «либо художником, либо писателем». Джонатан находил удовольствие в общении с Ривзом. От выпитого пива у Джонатана немного кружилась голова, но он не отказался от бокала «Гумпольдсдингера».[63]

Около полуночи Джонатан стоял в своем гостиничном номере в пижаме. Он уже принял душ. Телефон зазвонит в 7:15 утра, а потом подадут завтрак. Джонатан сел за письменный стол, достал из ящика бумагу и конверт и написал на нем адрес Симоны. Но, вспомнив, что будет дома послезавтра, может даже завтра поздно вечером, он смял конверт и выбросил его в корзину. Джонатан спросил за ужином у Ривза: «Вы знакомы с человеком, которого зовут Том Рипли?» Ривз безучастно посмотрел на него и сказал: «Нет. А что?» Джонатан лег в постель и, нажав на кнопку, одним движением погасил свет везде, включая ванную, что было очень удобно. А таблетки он принял? Да. Как раз перед тем, как встать под душ. Баночку с таблетками он положил в карман пиджака, чтобы показать их завтра доктору Шредеру, если тому это будет интересно.

Ривз спросил у него: «Вам уже написали из швейцарского банка?» Нет, не написали, но, подумал Джонатан, письмо от них, вполне возможно, пришло сегодня утром на адрес его магазина. Интересно, Симона вскроет его? Джонатан подумал, что шансов на это пятьдесят на пятьдесят, в зависимости от того, насколько она будет занята в магазине. В письме из Швейцарии должно быть подтверждение на вклад в восемьдесят тысяч марок, и, вероятно, там же будут бланки, на которых ему нужно оставить образец своей подписи. По мнению Джонатана, на конверте не должно быть обратного адреса и вообще ничего такого, что указывало бы на отправителя. Поскольку он возвращается в субботу, Симона, возможно, оставит письма нераспечатанными. Пятьдесят на пятьдесят, снова подумал он, и спокойно отошел ко сну.

Проходя мимо купе итальянцев и на этот раз не заглядывая в него, Джонатан краешком глаза заметил какую-то толкотню — там то ли стаскивали с полки чемодан, то ли шутливо боролись. До него донесся смех.

Минуту спустя Джонатан стоял на площадке, прислонившись к карте Центральной Европы в металлической раме, лицом к застекленной двери в коридор. Джонатан увидел сквозь стекло, как к двери подошел мужчина и распахнул ее. Он был похож на одного из телохранителей Марканджело — крепкого сложения, темноволосый, лет тридцати, с мрачным выражением лица, — все это говорило о том, что когда-нибудь он превратится в надувшуюся жабу. Джонатан вспомнил снимки в «Беспощадных жнецах». Мужчина направился прямо в туалет. Джонатан продолжал смотреть в книгу. Спустя весьма короткое время тот снова появился и пошел назад по коридору.

Джонатан поймал себя на том, что все это время сдерживал дыхание. Предположим, если бы это оказался Марканджело, Джонатану представилась бы прекрасная возможность, ведь в коридоре никого не было и никто не шел из ресторана. Джонатану пришло в голову, что будь это Марканджело, он бы все равно так же стоял, делая вид, что читает. Правой рукой Джонатан щелкал в кармане предохранителем маленького револьвера. В конце концов, чем он рискует? Что теряет? Только свою жизнь.

Марканджело может нагрянуть в любую минуту, открыть дверь, а потом… Все может произойти как в прошлый раз, в немецком метро. Почему бы и нет? И пуля для себя. Но тут Джонатан представил, как он стреляет в Марканджело, потом выбрасывает револьвер в дверь около туалета или в окно возле двери, которое, похоже, открыто, потом спокойно идет в вагон-ресторан, садится и что-то заказывает.

Это совершенно невозможно.

«Закажу-ка я что-нибудь сейчас», — подумал Джонатан и отправился в вагон-ресторан, где было полно свободных столиков. С одной стороны вагона стояли столики на четверых, с другой — на двоих. Джонатан сел за тот, что поменьше. Подошел официант, и Джонатан заказал пиво, потом быстро изменил заказ.

— Weisswein, bitte,[66] — сказал Джонатан.

Появилась бутылка холодного рислинга. Стук колес в ресторане звучал тише и приятнее. Окна были больше, но все равно здесь было как-то уютнее, и лес, мелькающий за окном, — кажется, он называется Черным?[67] — казался необычайно густым и цветущим. Без конца тянулись высокие сосны — будто в Германии их так много, что не было необходимости спиливать. Не видно ни мусора, ни клочка бумаги, как и ни одного человека, который бы за этим следил, что тоже казалось Джонатану удивительным. Когда немцы успевают наводить чистоту? Джонатан ждал, что вино наконец придаст ему смелости. Но пока он пил, совсем потерял интерес ко всему, и теперь приходилось возвращаться к исходному состоянию. Он допил остатки вина, словно это было обязательно, расплатился и взял пальто, которое висело на стуле напротив. Он должен стоять на площадке, пока не появится Марканджело, и будет ли тот один или с телохранителями, он все равно выстрелит.

Джонатан потянул на себя дверь, ведущую из вагона, и снова оказался в заточении, на площадке. Он опять прислонился к карте, глядя в глупую книжку в бумажном переплете… «Интересно, думал Дэвид, подозревает ли его Илейн? В отчаянии Дэвид принялся восстанавливать события…» Джонатан водил глазами по тексту как неграмотный. Он вспомнил, о чем думал несколько дней назад. Симона откажется от денег, если узнает, как они ему достались, а она, разумеется, узнает, как они ему достались, если он застрелится в поезде. Интересно, сможет ли Ривз или кто-нибудь другой уговорить Симону, убедить ее, что то, что он сделал, в общем-то, не совсем убийство. Джонатан едва не рассмеялся. Совершенно безнадежно. Тогда зачем он тут стоит? Пошел бы и сел на свое место.

Кто-то приближался к двери, Джонатан поднял глаза и прищурился. В человеке, направлявшемся в его сторону, он узнал Тома Рипли.

Рипли с легкой улыбкой распахнул застекленную дверь.

— Джонатан, — мягко произнес он, — отдайте мне эту штуку. Я говорю про удавку.

Он смотрел в окно, но краешком глаза следил за Джонатаном.

Джонатана внезапно охватило возмущение. На чьей стороне Том Рипли? Марканджело? И тут Джонатан увидел троих мужчин, шедших по коридору.

Том придвинулся к Джонатану, уступая им дорогу.

Мужчины разговаривали по-немецки. Они направлялись в вагон-ресторан.

— Попробуем удавку, — бросил Том через плечо Джонатану. — Ладно?

Джонатан понял, хотя, возможно, и не все. Рипли был другом Ривза. Значит, Рипли знал о плане Ривза. Джонатан комкал удавку в левом кармане брюк. Затем вынул руку с зажатой в кулак удавкой и сунул ее в протянутую руку Тома. Тот быстро ее схватил и спрятал в правый карман пиджака.

— Оставайтесь здесь, вы мне можете понадобиться, — услышал он тихий голос Рипли.

Том подошел к туалету и, убедившись, что там никого нет, зашел внутрь.

Том закрыл за собой дверь. У удавки даже петли не оказалось. Том сделал так, чтобы ею можно было пользоваться, и бережно засунул в правый карман пиджака. Он едва заметно улыбнулся. Джонатан при его появлении сделался бледным как лист бумаги! Позавчера Том позвонил Ривзу, и тот сказал, что Джонатан решился, но, скорее всего, предпочтет револьвер. У Джонатана сейчас, наверное, при себе револьвер, подумал Том, но лучше в таких условиях револьвером не пользоваться.

Нажав ногой на педаль, подающую воду, Том вымыл руки, стряхнул их над раковиной и провел ладонями по лицу. Он и сам немного нервничал. Как-никак первый выход на мафию!

Том чувствовал, что Джонатан может испортить дело, а поскольку это он втянул Треванни, то решил, что должен попытаться ему помочь. Поэтому и прилетел накануне в Зальцбург, чтобы успеть на сегодняшний поезд. Том спросил у Ривза, как выглядит Марканджело, но как бы между прочим. Том и мысли не допускал, что у Ривза возникнет подозрение, что и он окажется в этом поезде. Напротив, Том сказал Ривзу, что его план как следует не продуман, что Джонатана можно бы отпустить с половиной денег и подыскать для второго дела кого-нибудь другого, если есть желание, чтобы оно увенчалось успехом. Но не таков Ривз. Как мальчик, Ривз играет в игру, которую сам же и выдумал, в игру всепоглощающую, со строгими правилами — но для других. Том же хотел помочь Треванни, да еще в таком большом деле! Убить мафиозо, притом важную шишку! Может, даже двух мафиози!

Том ненавидел мафию, ненавидел за необузданное вымогательство и шантаж, ненавидел ее кровавую церковь, манеру трусливо перепоручать грязную работу мелким сошкам с тем, чтобы закон не смог совладать с самыми крупными мерзавцами, чтобы нельзя было упечь их за решетку, кроме как по обвинению в уклонении от уплаты налогов и прочих ничтожных и банальных правонарушениях. В сравнении с мафиози Том казался самому себе едва ли не образцом добродетели. При этой мысли Том громко рассмеялся, и крошечное помещение из металла и плитки наполнилось его смехом. (При этом он осознавал, что, возможно, заставляет ждать за дверью самого Марканджело.) Да, есть люди еще более бесчестные, более продажные, определенно еще более безжалостные, чем он, это и есть мафиози — группа милых, ссорящихся друг с другом из-за пустяков семейств, которых, по утверждению Итало-американской лиги, нет вообще, это всего лишь плод фантазии сочинителей романов. Как же, сама церковь с ее епископами, превращающими кровь в воду на празднике в честь святого Януария,[68] и молоденькими девушками, которым является Дева Мария, — все это более реально, чем мафия! Ну да! Том прополоскал рот, сплюнул, пустил воду в раковину и дал ей стечь. Проделав все это, он вышел из туалета.

На площадке никого не было, кроме Джонатана Треванни. Джонатан курил сигарету, но тотчас выбросил ее, словно солдат, который хочет выглядеть более дисциплинированным в глазах старшего офицера. Том ободряюще ему улыбнулся и стал смотреть мимо Джонатана в окно.

— Они, случайно, не проходили?

То́му не хотелось открывать одну за другой две двери ради того, чтобы заглянуть в вагон-ресторан.

— Нет.

— Возможно, нам придется ждать и после Страсбурга, но надеюсь, этого не произойдет.

Из вагона-ресторана вышла женщина. Двери поддавались ей с трудом, и Том бросился открывать для нее вторую дверь.

— Danke schön,[69] — поблагодарила она.

— Bitte, — ответил Том.

Переместившись в другой конец площадки, Том достал из кармана пиджака «Геральд трибьюн». Сейчас семнадцать часов одиннадцать минут. В Страсбург они должны прибыть в 18:33. Том решил, что итальянцы плотно пообедали и не собираются идти в вагон-ресторан.

В туалет вошел какой-то мужчина.

Джонатан смотрел в свою книгу, но, поймав на себе взгляд Тома, взглянул на него, и Том ему улыбнулся. Когда мужчина вышел, Том двинулся в сторону Джонатана. В нескольких ярдах от них, в проходе вагона, стояли двое мужчин, один курил сигару, оба смотрели в окно и не обращали внимания ни на Тома, ни на Джонатана.

— Попробую разобраться с ним в туалете, — сказал Том. — Потом выбросим его за дверь.

Том кивнул головой в сторону двери рядом с туалетом.

— Когда мы окажемся с ним в туалете, стукните пару раз в дверь, как только на горизонте будет чисто. Надо бы от него побыстрее избавиться.

Том небрежно закурил «Голуаз» и медленно и нарочито зевнул.

Панический страх, охвативший было Джонатана, когда Том находился в туалете, немного отпустил его. Том хочет сам через все это пройти. Но вот почему — этого Джонатан в ту минуту никак не мог понять. А может, подумал Джонатан, Том решил испортить все дело с тем, чтобы свалить потом на него всю ответственность? Но зачем ему это? Скорее Том Рипли хочет получить свою долю, может, и все деньги. Но Джонатан отбросил эти мысли. В настоящий момент все это не имеет никакого значения. Джонатану показалось, что теперь и Том немного занервничал. Он стоял с газетой в руках, прислонившись к стене напротив двери в туалет, но газету не читал.

И тут Джонатан увидел двух приближающихся мужчин. Вторым шел Марканджело, а первым — кто-то другой, не из тех итальянцев. Джонатан бросил взгляд на Тома. Тот быстро взглянул на него и кивнул.

Первый мужчина осмотрелся на площадке и зашел в туалет. Марканджело прошел мимо Джонатана, увидел, что туалет занят, повернулся и возвратился в коридор. Джонатан обратил внимание на то, что Том усмехнулся и резко взмахнул правой рукой, как бы говоря: «Черт побери, рыбка-то уплыла!»

Марканджело стоял всего в нескольких футах от Джонатана в проходе и смотрел в окно. Джонатану пришло в голову, что телохранители Марканджело, оставшиеся в середине вагона, могут и не знать, что ему приходится ждать, и, если Марканджело не вернется, это дополнительное время вызовет у них беспокойство. Джонатан едва заметно кивнул То́му, давая ему тем самым понять, что Марканджело находится рядом.

Мужчина вышел из туалета и направился обратно в купе.

Теперь к туалету подошел Марканджело, и Джонатан бросил взгляд на Тома, но Том делал вид, что погружен в газету.

Том чувствовал, что мужчина с коренастой фигурой, снова появившийся на площадке, — это Марканджело, но не отрывался от газеты. Марканджело открыл дверь в туалет прямо напротив Джонатана, и тут Том рванулся вперед, как человек, решивший попасть в туалет первым. Одновременно Том набросил удавку на голову Марканджело и, не дав ему крикнуть, резким боксерским движением затянул петлю. Затащив тело в туалет, он захлопнул за собой дверь. Том яростно дергал удавку — наверное, и Марканджело не раз пользовался этим орудием в свои лучшие годы, подумал он, — пока не увидел, как нейлоновая бечевка скрылась в складках кожи на шее. Том еще раз обмотал бечевку вокруг шеи и затянул ее покрепче. Левой рукой он закрыл дверь на защелку. Марканджело перестал издавать булькающие звуки, его язык вывалился из отвратительного мокрого рта, глаза закрылись от боли, потом открылись, и ужас в них уступил место опустошенному взору умирающего, который словно бы хотел сказать: «Что со мной происходит?» Нижняя вставная челюсть итальянца грохнулась о плиточный пол. Том с такой силой натягивал бечевку, что она впилась ему в большой и указательный пальцы, но он счел, что такую боль стоит потерпеть. Марканджело осел на пол, но Том с помощью удавки поддерживал его в сидячем положении. Он решил, что Марканджело потерял сознание и дышать теперь уже не сможет. Том поднял искусственные зубы и выбросил их в унитаз, умудрившись еще и нажать на педаль слива. Пальцы он с отвращением вытер о плечо Марканджело.

Джонатан видел, как указатель защелки сменил цвет с зеленого на красный. Тишина его пугала. Сколько это все продлится? Что происходит? Сколько прошло времени? Джонатан смотрел в проход сквозь застекленную часть двери.

Из вагона-ресторана вышел мужчина, направился в сторону туалета, но увидев, что он занят, пошел в другой вагон.

Джонатан думал о том, что друзья Марканджело появятся с минуты на минуту, если тот задержится еще хоть на самую малость с возвращением в купе. На горизонте теперь чисто, может, пора стучать? У Марканджело было достаточно времени, чтобы умереть. Джонатан подошел к двери и постучал два раза.

Том спокойно вышел, закрыл дверь и огляделся, и в ту же минуту на площадке появилась женщина в красноватом твидовом костюме — небольшого роста, средних лет, — она явно направлялась в туалет. Защелка была на зеленом.

— Простите, — сказал ей Том. — Там… мой приятель… его тошнит.

— Bitte?

— Mein Freund ist da drinnen ziemlich krank, — с извиняющейся улыбкой произнес Том. — Entschuldigen Sie, gnädige Frau. Er kommt sofort heraus.[70]

Она кивнула и, улыбнувшись, вернулась в вагон.

— А теперь помогите мне! — прошептал Том Джонатану и бросился в туалет.

— Еще кто-то идет, — сказал Джонатан. — Один из итальянцев.

— О господи!

Итальянец может просто подождать на площадке, подумал Том, если зайти в туалет и закрыть дверь.

Итальянец, тип с бледным лицом, лет тридцати, взглянул на Джонатана и Тома, увидел, что надпись на туалете гласит «libre»[71] и прошествовал в вагон-ресторан — несомненно, затем, чтобы убедиться, что Марканджело там.

— Сможете стукнуть его револьвером, если я его ударю? — спросил Том у Джонатана.

Джонатан кивнул. Револьвер был маленький, но у Джонатана наконец взыграл адреналин.

— Делайте так, будто от этого зависит ваша жизнь, — прибавил Том. — Может, так оно и есть.

Телохранитель вернулся из вагона-ресторана, на этот раз быстрым шагом. Том находился слева от итальянца. Неожиданно Том схватил его за грудки, отпихнул в сторону, чтобы их не было видно из вагона-ресторана, и ударил в челюсть. Вслед за тем он ударил итальянца в живот, а Джонатан треснул его револьвером по затылку.

— Дверь! — мотнул головой Том, пытаясь удержать валившегося на пол итальянца.

Тот не потерял сознание. Он слабо шевелил руками, но Джонатан уже открыл дверь, и первым побуждением Тома было вытолкнуть тело, не тратя ни секунды на то, чтобы нанести еще один удар. Неожиданно с грохотом застучали колеса. Они вместе принялись выталкивать телохранителя за дверь, осыпая его пинками и ударами. Том потерял равновесие и вывалился бы, если бы Джонатан не схватил его за полу пиджака. Дверь снова захлопнулась.

Джонатан пригладил растрепавшиеся волосы.

Том знаком дал ему понять, чтобы он встал на другой стороне площадки, откуда просматривался проход. Джонатан занял указанное ему место. Том видел, как Джонатан пытается взять себя в руки, стараясь вести себя так, словно ничего не случилось.

Том вопросительно поднял брови, и Джонатан кивнул. Том быстро зашел в туалет и закрылся на задвижку, надеясь, что у Джонатана хватит ума еще раз постучать, когда можно будет выйти. Марканджело лежал скрючившись на полу, головой к основанию раковины. Его бледное лицо посинело. Том отвернулся от него, услышав шум открывающихся дверей снаружи — то были двери вагона-ресторана, — а потом в дверь туалета дважды постучали, чего он ожидал с нетерпением. На этот раз Том лишь приоткрыл дверь.

— Похоже, все в порядке, — сказал Джонатан.

Том распахнул дверь туалета, задев ею ботинки Марканджело, и жестом показал Джонатану, чтобы тот открыл вагонную дверь. Но прежде чем полностью открыть эту дверь, надо было приподнять Марканджело, что они и проделали совместными усилиями. Дверь все время закрывалась, поскольку поезд продолжал движение. Они вытолкали Марканджело в дверь головой вперед. Пытаясь ударить его напоследок ногой, Том так до него и не дотянулся — тело уже упало прямо на шлаковый отвал, который казался так близко, что Том мог разглядеть каждую частицу золы, каждую травинку. Том держался за правую руку Джонатана, а тот крепко схватился за дверную ручку.

Тяжело дыша, Том потянул на себя и закрыл дверь в туалет. Он постарался успокоиться.

— Возвращайтесь на свое место и сойдите в Страсбурге, — сказал он. — В поезде никого не оставят без внимания.

Он нервно похлопал Джонатана по руке:

— Удачи, дружище.

Джонатан открыл дверь в вагон. Том смотрел ему вслед.

Том хотел было войти в вагон-ресторан, но оттуда как раз выходила компания из четырех человек, так что ему пришлось отступить, пока они с разговорами и смехом неспешно преодолевали расстояние между двумя дверьми. Наконец Том вошел в вагон-ресторан и занял первый же свободный столик. Он сел лицом к двери, в которую только что вошел, ожидая, что в любую минуту появится второй телохранитель. Подвинув к себе меню, он стал его просматривать. Шинкованная капуста. Салат из языка. Gulaschsuppe…[72] Меню было на французском, английском и немецком языках.

Идя по проходу вагона, где находилось купе Марканджело, Джонатан столкнулся лицом к лицу со вторым телохранителем-итальянцем, который, проходя мимо, грубо его задел. Джонатан был рад тому, что находился в состоянии какого-то оцепенения, иначе этот физический контакт вывел бы его из себя. Машинист поезда дал гудок, за которым последовали еще два, более коротких. Что это означает? Джонатан вернулся на свое место и сел, не снимая пальто и стараясь не смотреть ни на одного из своих попутчиков. Его часы показывали 17:31. Ему казалось, что прошло больше часа с того времени, когда он смотрел на часы в последний раз, а ведь тогда было минуты две шестого. Джонатан поежился, закрыл глаза, откашлялся, представляя себе телохранителя и Марканджело, которых колеса поезда разрезали на куски. А может, они и не попали под колеса. Да и был ли телохранитель мертв? Может, его спасут и он точно и подробно опишет его и Тома Рипли? Почему Том Рипли ему помог? Да и можно ли назвать это помощью? Что Рипли хочет с этого получить? Джонатан понимал, что теперь он у Рипли на крючке. Но Рипли, вероятно, нужны только деньги. Или следует ожидать худшего? Шантажа, например? Шантажировать можно по-разному.

Что лучше — полететь вечером самолетом из Страсбурга в Париж или переночевать в Страсбурге в гостинице? Что безопаснее? И кого больше опасаться — мафию или полицию? А что, если кто-то из пассажиров смотрел в окно и видел, как из поезда вываливается одно тело, а может, увидел и оба? Или же тела упали слишком близко к поезду, так что их не было видно? Если бы кто-то что-то и увидел, поезд все равно бы не остановился, но разговоры пошли бы, подумал Джонатан. Он с тревогой ждал появления в проходе железнодорожных охранников, но никого не было, так же как не наблюдалось ни малейших признаков волнения.

Тем временем Том, заказав гуляш и бутылку «Карлсбада», смотрел в газету, которую прислонил к горчичнице, и жевал булочку. Время от времени он с улыбкой поглядывал на встревоженного итальянца, который терпеливо стоял возле запертого изнутри туалета до тех пор, пока, к его удивлению, оттуда не вышла какая-то женщина. Телохранитель вторично заглянул в вагон-ресторан сквозь две стеклянные двери. Затем вошел, по-прежнему стараясь сохранять хладнокровие, и стал искать глазами своего шефа, или приятеля-головореза, или обоих вместе. Он прошелся по всему ресторану, словно надеялся найти Марканджело лежащим под одним из столов или болтающим с шеф-поваром в другом конце вагона.

Когда итальянец проходил мимо, Том не поднял глаз, но почувствовал на себе его взгляд. Том рискнул оглянуться через плечо, как это мог бы сделать человек, который ждет заказ, и увидел телохранителя — блондинистого, кудрявого типа в темном костюме в белую полоску, с широким фиолетовым галстуком, — который разговаривал с официантом в другом конце ресторана. Официант отрицательно качал головой и пытался протиснуться мимо итальянца с подносом, давая ему понять, что занят. Телохранитель заторопился назад. Пройдя между столов, он вышел из вагона.

То́му принесли красный, как паприка, гуляш и пиво. Том был голоден, поскольку легко позавтракал в гостинице в Зальцбурге. На этот раз он остановился не в «Золотом олене», потому что в этой гостинице его знали. Том прилетел не в Мюнхен, а в Зальцбург, ибо не хотел встречаться с Ривзом и Джонатаном Треванни на вокзале. В Зальцбурге он нашел время, чтобы купить Элоизе зеленый кожаный пиджак с зеленой драповой отделкой. Покупку он решил припрятать до ее дня рождения в октябре. Элоизе он сказал, что собирается в Париж на день-другой, чтобы посетить художественную выставку, а поскольку Том время от времени ездил с такой целью, останавливаясь в «Интерконтинентале», «Рице» или «Пон-Рояле», то Элоиза не выразила удивления. Том вообще менял гостиницы, так что Элоиза не стала бы волноваться, если бы, позвонив, скажем, в «Интерконтиненталь», не нашла его там. Билет он купил в Орли, а не в туристическом агентстве в Фонтенбло или Морé, где его знали, и использовал свой фальшивый паспорт, который получил в прошлом году от Ривза: Роберт Фидлер Макей, американец, инженер, родился в Солт-Лейк-Сити, не женат. То́му пришло в голову, что, постаравшись, мафия сможет заполучить список пассажиров поезда. Интересно, попал бы он в список тех, кто может заинтересовать мафию? Том не решился приписать себе такую честь, хотя, возможно, некоторые члены семьи Марканджело и встречали его имя в газетах. Не из тех, кого можно привлечь в ряды мафии или сделать жертвой вымогательства, но все же человек, балансирующий на грани закона.

Между тем телохранитель-мафиозо не удостоил Тома такого же долгого взгляда, каким уставился на крепкого молодого человека в кожаной куртке, сидевшего по другую сторону прохода. Что ж, это уже неплохо.

Надо бы успокоить Джонатана Треванни. Треванни, конечно же, думает, что То́му нужны деньги, что он собирается каким-то образом его шантажировать. Том усмехнулся (глядя на него, можно подумать, что он читает Арта Бухвальда),[73] вспомнив удивление на лице Треванни, когда он появился на площадке. И потом еще был забавный момент, когда Треванни понял, что он собирается ему помочь. В Вильперсе Том, обдумав ситуацию, решил помочь Джонатану с этой мерзкой удавкой, чтобы тот смог получить обещанные деньги. То́му было даже несколько неловко оттого, что он вовлек Джонатана в это дело, так что, придя ему на помощь, он немного загладил свою вину. Да, думал Том, если все пойдет хорошо, Треванни станет более довольным и счастливым человеком, а Том верил в то, что думать надо только о хорошем. Не надейся, а думай о хорошем, и все будет хорошо — Том это чувствовал. Надо бы еще раз повидаться с Треванни, чтобы объясниться с ним, и, кроме того, Треванни должен полностью взять на себя убийство Марканджело, чтобы получить от Ривза оставшиеся деньги. Но самое главное, их не должны видеть вместе. У них не должно быть ничего общего, совсем ничего. (Интересно, подумал Том, что сейчас происходит с Треванни, ведь второй телохранитель рыскает по всему поезду.) Мафия, известное дело, постарается найти убийцу или убийц. Иногда у мафии уходят на это годы, но она никогда не сдается. Даже если человек, которого мафия разыскивает, сбежал в Южную Америку, она — и То́му это было известно — доберется до него. Но То́му казалось, что в настоящий момент опасность угрожает скорее Ривзу Мино, нежели ему или Треванни.

Завтра утром он постарается позвонить Джонатану в магазин. Или завтра днем, если Треванни не доберется сегодня до Парижа. Том закурил «Голуаз» и посмотрел на женщину в красноватом твидовом костюме, которую они с Треванни видели на площадке. Она задумчиво ела нежный салат из латука и огурцов. Том чувствовал, что находится в прекрасном настроении.

Найдя свой зеленый «рено» там, где он его оставил, — около «Порт д’Итали»[74] в Париже, Том вернулся домой в Бель-Омбр в субботу, ближе к часу ночи. С улицы все окна казались темными, но когда Том поднялся с чемоданом наверх, он с радостью увидел, что в комнате слева по коридору, выходившей окнами в сад, горит свет. Он вошел, чтобы поздороваться с Элоизой.

— Наконец-то вернулся! Как Париж? Чем ты занимался?

Элоиза была в зеленой пижаме. Она лежала, накрывшись до пояса розовым атласным стеганым одеялом.

— Смотрел дурацкий фильм сегодня вечером.

Том увидел, что она читала купленную им книгу о французском социалистическом движении. Это не приведет к улучшению ее отношений с отцом, подумал Том. Элоиза частенько высказывала весьма левые взгляды и защищала принципы, не имея представления об их применении на практике. Том чувствовал, что медленно подталкивает ее влево. Одной рукой толкай, другой придерживай, подумал он.

— Ты видел Ноэль? — спросила Элоиза.

— Нет. А что?

— Она устраивает вечеринку. Сегодня, по-моему. Ей нужен еще один мужчина. Разумеется, пригласила нас обоих, но я сказала ей, чтобы она позвонила тебе в «Риц», где ты, наверное, остановился.

— На этот раз я жил в «Крийоне», — сказал Том, с удовольствием вдыхая приятный одеколон Элоизы, смешавшийся с запахом крема «Нивея». Сам он ощущал себя грязным после путешествия в поезде.

— У нас тут все хорошо?

— Как нельзя лучше, — ответила Элоиза тоном, который мог бы показаться обольстительным, хотя Том-то знал, что ничего подобного она в виду не имеет. Она лишь хотела сказать, что день прошел, как всегда, хорошо и она счастлива.

— Мне пора в душ. Увидимся через десять минут.

Том прошел в свою комнату, где у него был настоящий душ, не такой, как в ванной у Элоизы, — с гибким шлангом, точно телефонный провод.

Засунув австрийский пиджак, купленный для Элоизы, под свитеры в нижний ящик шкафа, Том спустя несколько минут уже дремал рядом с ней в постели. Сил заглянуть в «Экспресс» у него уже не осталось. Интересно, не появится ли на следующей неделе в «Экспрессе» фото одного из двух мафиози или обоих рядом с железнодорожным полотном? И вот еще что — мертв ли тот телохранитель? Том искренне надеялся, что итальянец все-таки оказался под колесами, потому что опасался, когда они его выбрасывали, что тот еще жив. Том вспомнил, что и сам чуть не выпал. Удержал его Джонатан, и Том содрогнулся при воспоминании об этом, хотя лежал с закрытыми глазами. Треванни спас ему жизнь или, по крайней мере, удержал его от ужасного падения. А вдруг ему бы ногу отрезало колесами поезда?

Том спал хорошо и встал около половины девятого утра, еще до пробуждения Элоизы. Он выпил кофе внизу в гостиной и, несмотря на любопытство, не стал включать радио, чтобы послушать новости в девять утра. Он прошелся по саду, с некоторой гордостью осмотрел грядку клубники, кусты которой он недавно обрезал и прополол, и остановился перед холщовым мешком с корнями георгинов, которые, пролежав там зиму, ожидали посадки. Том подумал, что хорошо бы позвонить Треванни днем. Чем раньше он увидит Треванни, тем скорее тот успокоится. Интересно, подумал Том, видел ли Джонатан блондинистого телохранителя, который выглядел таким встревоженным? Том прошел мимо него по проходу, когда выходил из вагона-ресторана, возвращаясь в свое купе, для чего ему нужно было пройти через три вагона. Телохранитель готов был лопнуть от злости, и Тома так и подмывало спросить на простонародном итальянском: «Уволят ведь, если так и дальше будешь работать, а?»

Мадам Аннет вернулась из магазина, когда не было еще одиннадцати, и, услышав, как она закрывает дверь на кухне, Том вошел вслед за ней, чтобы просмотреть «Паризьен либере».

— Хочу посмотреть, как там скачки, — улыбнувшись, пояснил Том, беря газету.

— Ah oui![75] Вы поставили на какую-то лошадь, мсье Том?

Мадам Аннет знала, что он не делает ставок.

— Нет, просто хочу взглянуть, как дела у приятеля.

Том нашел то, что искал, внизу на первой странице. Небольшая заметка, дюйма три длиной. Задушен итальянец. Другой серьезно ранен. Тот, что задушен, — Вито Марканджело, пятидесяти двух лет, из Милана. Тома больше интересовал серьезно раненный Филиппо Туроли, тридцати одного года, которого тоже вытолкнули из поезда. У него были многочисленные травмы, сломаны ребра и повреждена рука, которую, возможно, придется ампутировать в больнице в Страсбурге. Туроли, как говорилось, находится в коме, в критическом положении. Далее в заметке сообщалось, что какой-то пассажир увидел тело на насыпи и поставил в известность железнодорожную службу, но прежде, чем он это сделал, немало километров были преодолены роскошным экспрессом «Моцарт», который мчался à pleine vitesse[76] к Страсбургу. Потом спасательная команда обнаружила два тела. По расчетам, между падениями одного и другого прошло четыре минуты, и полиция безотлагательно приступила к расследованию.

Об этом наверняка еще напишут в следующих номерах и фотографии, наверное, поместят, подумал Том. Четыре минуты — как это мило, чисто по-французски, подумал Том, как задачка по арифметике для детей. Если поезд движется со скоростью сто километров в час и из него выбрасывают одного мафиозо, а второго выброшенного мафиозо находят на расстоянии 6 ²/₃ километра от первого, спустя какое время был выброшен второй мафиозо? Ответ: четыре минуты. В заметке не упоминалось о втором телохранителе, который явно держал язык за зубами и не жаловался на сервис в экспрессе «Моцарт».

Но телохранитель Туроли остался жив. И Том понимал, что тот, возможно, видел его, прежде чем Том ударил его в челюсть, и запомнил. Доведись ему увидеть Тома еще раз, он смог бы его описать или узнать. А Джонатана Туроли вообще не видел, поскольку Джонатан ударил его сзади.

Около половины четвертого, когда Элоиза ушла навестить Аньес Грэ, жившую на другом конце Вильперса, Том поискал номер магазина Треванни в Фонтенбло, а найдя, убедился, что помнит его наизусть.

Трубку снял Треванни.

— Привет. Это Том Рипли. Э-э… насчет моей картины… вы сейчас один?

— Да.

— Я бы хотел повидаться с вами. Думаю, это важно. Мы можем встретиться, ну, скажем… после того, как вы закроетесь? Часов в семь? Я мог бы…

— Да.

В голосе Треванни чувствовалось напряжение.

— Что, если я буду ждать вас в машине у бара «Саламандра»? Вы знаете этот бар на улице Гранд?

— Да, знаю.

— Потом мы могли бы куда-нибудь поехать и поговорить. Без четверти семь?

— Хорошо, — сквозь зубы проговорил Треванни.

Треванни будет приятно удивлен, подумал Том, вешая трубку.

Позднее в тот же день, когда Том находился в своей мастерской, позвонила Элоиза.

— Привет, Том! Я не приду домой. Мы с Аньес собираемся приготовить нечто замечательное и хотим, чтобы и ты пришел. Антуан здесь. Сегодня ведь суббота! Так что приходи в половине восьмого, ладно?

— Как насчет восьми, дорогая? У меня есть кое-какие дела.

— Тu travailles?[77]

Том улыбнулся:

— Пишу эскизы. В восемь буду.

Антуан Грэ был архитектором и жил с женой и двумя маленькими детьми по соседству. Том радовался перспективе провести приятный, спокойный вечер с соседями. Он поехал в Фонтенбло пораньше, чтобы купить какой-нибудь цветок — Том выбрал камелию — в качестве подарка для Грэ и оправдания за небольшое опоздание, если он и вправду опоздает.

В Фонтенбло Том также купил «Франс суар», чтобы узнать последние новости о Туроли. Об изменении его состояния ничего не сообщалось, но в газете говорилось, что оба итальянца, по-видимому, являются членами мафиозного семейства Дженотти и могли стать жертвами конкурирующей банды. Хоть что-то доставит Ривзу удовольствие, подумал Том, ведь именно к этому он стремился. Том нашел свободное место у тротуара в нескольких ярдах от «Саламандры». Посмотрев через заднее стекло, он увидел Треванни, направлявшегося в его сторону своей довольно неспешной походкой, а потом и Треванни увидел машину Тома. На Треванни был довольно потрепанный плащ.

— Привет! — сказал Том, открывая дверь. — Садитесь и поедем в Авон или еще куда-нибудь.

Треванни сел в машину, пробормотав что-то в качестве приветствия.

Авон был точно таким же, как Фонтенбло, городишком, правда немного поменьше. Том поехал вниз по склону к железнодорожной станции Фонтенбло-Авон, держась правой стороны дороги, откуда начинался съезд в Авон.

— Все в порядке? — мягко спросил Том.

— Да, — ответил Треванни.

— Полагаю, вы читали газеты?

— Да.

— Тот телохранитель еще жив.

— Знаю.

Просмотрев в восемь утра страсбургские газеты, Джонатан с тех пор все время представлял, что Туроли вот-вот выйдет из состояния комы и опишет его и Тома Рипли, двух мужчин на площадке вагона.

— Вы вернулись в Париж вчера вечером?

— Нет, я… я остался в Страсбурге и прилетел сегодня утром самолетом.

— В Страсбурге не было проблем? Второго телохранителя не заметили?

— Нет, — ответил Джонатан.

Том медленно вел машину, высматривая какое-нибудь тихое место. Он прижался к краю тротуара на маленькой улочке, застроенной двухэтажными домами, остановился и выключил огни.

— Думаю, — сказал Том, доставая сигареты, — мы довольно хорошо сделали работу, принимая во внимание, что в газетах не сообщается о каких-либо уликах — во всяком случае, прямых. Единственная неприятность — этот телохранитель в коматозном состоянии.

Том предложил Джонатану сигарету, но тот достал свою.

— От Ривза слышали что-нибудь?

— Да. Сегодня днем. До вашего звонка.

Ривз позвонил утром, трубку сняла Симона. «Из Гамбурга. Какой-то американец», — сказала она. Уже одно то, что Симоне пришлось разговаривать с Ривзом, заставляло Джонатана нервничать еще больше, хотя Ривз и не назвал себя.

— Надеюсь, с деньгами он не задержится, — сказал Том. — К вашему сведению, я поторопил его. Он должен расплатиться сполна.

«А сколько вы хотите?» — хотелось спросить Джонатану, но он решил — пусть Том сам поднимет этот вопрос.

Том улыбнулся и откинулся на своем сиденье.

— Вы, наверное, думаете, что я бы хотел получить кое-что от… сорока тысяч фунтов, так ведь? Но мне это не нужно.

— Вот как. Откровенно говоря, я думал, что вы именно этого хотите. Да.

— Вот поэтому я решил встретиться с вами сегодня. Это одна из причин. Другая причина состоит в том, что я хотел вас спросить — не переживаете ли вы?..

Оттого что Джонатан был напряжен, Том чувствовал себя неловко, с трудом подбирал слова. Он хохотнул:

— Еще как переживаете! Но было бы из-за чего. Я мог бы помочь вам… то есть если вы мне все расскажете.

«Что ему все-таки нужно?» — думал Джонатан. А ему наверняка что-то нужно.

— Скажем, я не совсем понимаю, почему вы оказались в поезде.

— Да потому, что это такое удовольствие! Для меня удовольствие устранить или помочь в устранении таких людей, как те двое. Вот и все! А еще мне доставляет удовольствие помочь вам положить в карман немного денег. Но я хотел узнать — не переживаете ли вы по поводу того, что мы сделали… что-то ведь должно вас беспокоить. Мне трудно выразить это словами. Может, потому, что я совсем не переживаю. Пока не переживаю.

Джонатан не знал, что и думать. Том Рипли то ли юлит — почему-то, — то ли шутит. Джонатан по-прежнему испытывал враждебность по отношению к Рипли, старался держаться с ним настороже. Но теперь уже слишком поздно. Вчера в поезде, увидев, что Рипли намерен взяться за дело, Джонатан мог бы сказать: «Хорошо, делайте все сами» — и вернуться на свое место. Гамбургское дело, о котором Рипли знал, не забылось бы, но… Вчера главным были не деньги. Просто Джонатан запаниковал еще до того, как явился Рипли. Теперь Джонатан чувствовал, что не знает, как защищаться.

— Думаю, что это вы, — сказал Джонатан, — распустили слух, будто я на последнем издыхании. Вы сказали обо мне Ривзу.

— Да, — с сожалением, но уверенно произнес Том. — Но это был лучший выбор, не правда ли? Вы не смогли отказать Ривзу.

Том сделал паузу, но Джонатан не отвечал.

— Однако, надеюсь, дела у вас сейчас значительно лучше. Не так ли? Полагаю, вы не собираетесь умирать, да и деньжат у вас прибавилось…

На лице Тома появилась его якобы невинная американская улыбка. Глядя на него сейчас, никто бы не сказал, что он может убить человека, задушить кого-то, а именно это он и сделал примерно сутки назад.

— Вам по душе грубые шутки? — с улыбкой спросил Джонатан.

— Нет. Конечно нет. Это в первый раз.

— И вам… совсем ничего не нужно.

— Даже не знаю, что бы мне могло от вас понадобиться. Мне даже дружба не нужна, потому что это будет опасно.

Джонатан смутился. Он заставил себя перестать барабанить пальцами по спичечному коробку.

Том представлял, о чем Джонатан думает: что теперь он некоторым образом во власти Тома Рипли, хочет этого Рипли или нет.

— Вы настолько же в моих руках, насколько я в ваших, — ответил Том. — Ведь это я его задушил, разве не так? Вы можете свидетельствовать против меня, а я — против вас. Посмотрите на ситуацию с этой стороны.

— Все так и есть, — сказал Джонатан.

— Единственное, чего я хочу, — это помочь вам.

На этот раз Джонатан рассмеялся, тогда как Рипли оставался серьезным.

— Конечно, моя помощь может и не понадобиться. Будем надеяться. Но от людей только и жди неприятностей. Ха-ха!

Какое-то время Том смотрел сквозь ветровое стекло.

— Например, ваша жена. Что вы ей сказали насчет денег? Откуда они?

Вот проблема, настоящая, ощутимая и неразрешимая.

— Я сказал, что мне платят немецкие врачи. Что они проводят эксперименты… на мне.

— Неплохо, — задумчиво произнес Том, — но, может, придумаем что-нибудь получше? Ведь вы явно не сможете объяснить, откуда у вас столько денег, а они бы вам обоим очень пригодились. Допустим, кто-то умер в вашей семье. В Англии. Двоюродный брат, например, у которого нет других родственников.

Джонатан с улыбкой посмотрел на Тома:

— Я думал об этом, но, откровенно говоря, у меня никого нет.

Том понял, что Джонатан не привык выдумывать. Том смог бы изобрести что-нибудь для Элоизы, если бы вдруг получил очень много денег. Он бы придумал какого-нибудь сумасбродного отшельника, скрывавшегося все эти годы в Санта-Фе или Сосалито,[78] третьего кузена своей матери или что-нибудь вроде того, и наделил бы этого персонажа качествами, которые запомнились со времени короткой встречи в Бостоне, когда Том был маленьким мальчиком, лишившимся родителей, как и было на самом деле. Он и знать не знал, что у этого кузена золотое сердце.

— И все же было бы проще, будь у вас родственники в Англии, подальше отсюда. Но мы еще подумаем об этом, — прибавил Том, видя, что Джонатан собирается ему возразить.

Том посмотрел на часы:

— Боюсь, мне надо поспеть к ужину, да и вам, наверное, тоже. Да, еще кое-что: револьвер. Пустяки, конечно, но… вы избавились от него?

Револьвер был у Джонатана с собой, в кармане плаща.

— Он у меня. Я бы очень хотел от него избавиться.

Том протянул руку:

— Давайте его сюда.

Треванни отдал ему револьвер, и Том засунул его в бардачок.

— В деле не был ни разу, так что не очень опасен, но я все же избавлюсь от него, потому что он итальянский.

Том собрался с мыслями. Должно быть еще что-то, теперь самое время об этом вспомнить, ведь он не намеревался больше встречаться с Джонатаном. И тут его осенило.

— Кстати, полагаю, вы скажете Ривзу, что сделали все один. Ривз не знает, что я был в поезде. Так гораздо лучше.

Джонатан полагал совсем наоборот и какое-то время переваривал услышанное.

— Я думал, что вы с Ривзом довольно близкие приятели.

— О да, мы с ним приятели. Но не очень близкие. Мы держимся на расстоянии.

Том как бы размышлял вслух и одновременно старался говорить правду, чтобы не напугать Треванни и сделать так, чтобы тот почувствовал себя увереннее. Это было трудно.

— Никто, кроме вас, не знает, что я был в поезде. Я купил билет на другую фамилию. Просто воспользовался фальшивым паспортом. Я понимал, что вам не по душе затея с удавкой, и отговаривал Ривза по телефону. — Том завел мотор и включил фары. — Ривз немного ненормальный.

— Как так?

Из-за угла с ревом выскочил мотоцикл с включенным дальним светом, заглушив на мгновение шум автомобильного двигателя.

— В игрушки играет, — пояснил Том. — Главным образом укрывает краденое, как вам, может быть, известно. Берет товар, переправляет дальше. Так же глупо, как шпионские игры, но Ривза, по крайней мере, еще не поймали — но поймают, чтобы снова выпустить, как это часто бывает. Ему неплохо живется в Гамбурге, правда, я не видел, где он там обитает. Не следовало бы ему этим заниматься. Не его это дело.

Джонатан раньше думал, что Том Рипли — частый посетитель в доме Ривза Мино в Гамбурге. Он вспомнил тот вечер, когда неожиданно появился Фриц с небольшим пакетом. Драгоценности? Наркотики? Джонатан увидел знакомый виадук, потом в поле зрения появились темные, покрытые зеленью деревья возле вокзала. Их вершины были ярко освещены уличными фонарями. Лишь Том Рипли, сидевший рядом с Джонатаном, оставался для него загадкой. Джонатану снова стало страшно.

— Могу я спросить… как вы все-таки вышли на меня?

Том как раз делал трудный поворот налево с вершины холма на авеню Франклина Рузвельта. Он остановился, пропуская идущие навстречу машины.

— Причина, признаюсь с сожалением, ничтожная. В тот вечер в феврале, у вас на вечеринке… вы сказали кое-что, что мне не понравилось.

Встречных машин больше не было.

— Вы тогда сказали: «Как же, как же, я о вас слышал», и прозвучало это довольно-таки оскорбительно.

Джонатан помнил это. Он также помнил, что в тот вечер чувствовал себя особенно утомленным и, следовательно, более раздраженным. Выходит, Рипли вовлек его во все эти неприятности из-за того, что он был с ним немного резок. Вернее, он сам себя вовлек, подумал Джонатан.

— Вам нет нужды больше со мной встречаться, — сказал Том. — Думаю, дело увенчалось успехом, если этот телохранитель больше нам о себе не напомнит.

Может быть, извиниться перед Джонатаном? Черта с два, подумал Том.

— Что касается морали, надеюсь, вы себя ни в чем не упрекаете. Они тоже убийцы. Эти мафиози часто убивают невинных людей. Поэтому мы взяли закон в свои руки. Мафия первой согласится, что закон нужно брать в свои руки. Она стоит на этом.

Том повернул на улицу Франс.

— Я не буду близко подъезжать к вашему дому.

— Все равно. Большое спасибо.

— Постараюсь кого-нибудь прислать за моей картиной.

Том остановил машину. Джонатан вышел:

— Как угодно.

— Позвоните мне все-таки, если будут проблемы, — улыбнувшись, сказал Том.

Джонатан улыбнулся в ответ, точно его что-то развеселило.

Джонатан направился к улице Сен-Мерри и через несколько секунд почувствовал себя лучше. Ему стало легче, и главным образом потому, что Рипли, похоже, не волновался — его не волновало ни то, что телохранитель еще жив, ни то, что они оба недопустимо долго простояли на той площадке в поезде. Да и с деньгами ситуация складывалась невероятная — как и во всем остальном.

Подходя к «дому Шерлока Холмса», Джонатан замедлил шаг, хотя и знал, что опаздывал намного больше, чем обычно. Бланки для образцов подписи из швейцарского банка принесли вчера с почтой в магазин, Симона не распечатывала письмо. Джонатан подписал бланки и в тот же день опустил конверты в почтовый ящик. Он думал, что запомнит четырехзначное число своего счета, но сейчас уже забыл. Симона согласилась с тем, что ему нужно во второй раз побывать в Германии, чтобы повидать там специалиста, но больше поездок не будет, и Джонатану придется объяснить происхождение денег — не всех, но значительной части; ему нужно будет выдумать что-нибудь про уколы, таблетки и, возможно, придется еще разок-другой съездить в Германию, просто чтобы подкрепить свою версию о том, что врачи продолжают проводить эксперименты. Плохо все это, совсем не в духе Джонатана. Он надеялся, что ему придет в голову что-нибудь получше, но знал, что не придет, пока он не пошевелит мозгами как следует, чтобы что-то придумать.

— Поздновато, — сказала Симона, когда он вошел.

Она сидела в гостиной с Джорджем. По всему дивану были разложены книги с картинками.

— Покупатели задержали, — ответил Джонатан, вешая плащ на крючок.

Он с облегчением почувствовал, что револьвер больше не тянет карман.

— Ну а ты как поживаешь, Камешек? Чем ты тут занимаешься? — улыбнулся он сыну.

Джонатан говорил по-английски.

Джордж напустил на себя важный вид. Пока Джонатан ездил в Мюнхен, у Джорджа выпал передний зуб.

— Шитаю, — ответил он.

— Надо говорить «читаю». Если хочешь правильно говорить.

— Што знашит правильно говорить?

Как на это ответить? Этому не видно конца.

— Правильно говорить значит…

— Джон, смотри-ка, — сказала Симона, разворачивая газету. — За обедом я этого не заметила. Послушай. Двое мужчин… нет, один мужчина убит вчера в поезде, который шел из Германии в Париж. Убит и выброшен из поезда! Как ты думаешь — это не тот поезд, в котором ты ехал?

Джонатан взглянул на фото мертвого человека на откосе, пробежал глазами заметку, будто не видел ее раньше… «задушен»… «руку второй жертвы, возможно, придется ампутировать»…

— Да… экспресс «Моцарт». В поезде я ничего не заметил. Но в нем вагонов тридцать.

Накануне Джонатан сказал Симоне, что приехал слишком поздно вечером, чтобы успеть на последний поезд в Фонтенбло, и остановился в Париже в небольшой гостинице.

— Мафия. — Симона покачала головой. — Они, наверное, задернули занавески в купе, чтобы задушить этого человека. Уф!

Она поднялась и отправилась на кухню.

Джонатан взглянул на Джорджа, который в это время склонился над иллюстрированной книгой про Астерикса. Джонатану не хотелось бы объяснять, что значит «задушить».

Поскольку состояние Филиппо Туроли продолжало оставаться неопределенным, в воскресенье Том поехал в Фонтенбло, чтобы купить лондонские газеты — «Обсервер» и «Санди таймс», которые он обычно покупал в понедельник утром в Вильперсе в journaux-tabac.[79] Газетный киоск в Фонтенбло находился напротив отеля «Черный орел». Том поискал глазами Треванни, который, вероятно, тоже имел обыкновение покупать здесь лондонские воскресные издания, но не увидел. Сейчас одиннадцать, и Треванни, возможно, уже купил газеты. Том сел в машину и первым делом раскрыл «Обсервер». Там не было ничего о происшествии в поезде. Том не был уверен, что английские газеты вообще станут писать об этом, но, заглянув в «Санди таймс», нашел заметку на третьей странице. Он впился глазами в короткую колонку. Журналист описал ситуацию в нескольких штрихах: «…Дело мафией было сделано исключительно быстро… Филиппо Туроли из семейства Дженотти — у него нет одной руки и поврежден глаз, — пришел в сознание рано утром в субботу. Его состояние улучшается настолько быстро, что, возможно, Туроли скоро отправят самолетом в миланскую больницу. Он ничего не говорит, даже если что-то и знает». Молчание Туроли — не новость для Тома. Ясно одно — жить он будет. К сожалению. Том подумал, что Туроли, вероятно, уже описал его своим приятелям. В Страсбурге Туроли, должно быть, навестили члены семьи. Важных мафиози в больнице днем и ночью сторожат охранники, возможно, и для Туроли не сделано исключение, подумал Том, едва в голове у него промелькнула мысль насчет устранения Туроли. Том вспомнил, как охраняла мафия в нью-йоркской больнице Джо Коломбо, главу семейства Профачи. Коломбо отрицал, что является членом мафии и что мафия вообще существует, несмотря на массу свидетельств, доказывавших обратное. Пока Коломбо находился в больнице, сестрам приходилось перешагивать через ноги охранников, спавших в коридорах. Лучше и не думать о том, чтобы избавиться от Туроли. Он наверняка уже рассказал о мужчине лет тридцати, шатене, чуть выше среднего роста, который влепил ему в челюсть и в живот, а сзади, кажется, находился его сообщник, потому как был нанесен еще один удар — по затылку. Будет ли Туроли абсолютно уверен, если еще раз его увидит, — вот в чем вопрос, а между тем, по мнению Тома, увидеться снова они вполне могут. Туроли, как это ни странно, если бы и увидел его, мог бы скорее вспомнить Джонатана, и то лишь потому, что тот не похож на других — он выше многих ростом и волосы у него светлее. Туроли, конечно же, сравнит свои впечатления с тем, что запомнил второй охранник, который жив и здоров.

— Дорогой, — сказала Элоиза, когда Том вошел в гостиную, — как ты смотришь на то, чтобы отправиться в круиз по Нилу?

Мысли Тома были так далеко, что он на секунду задумался — что такое Нил и где это? Элоиза лежала на диване с босыми ногами, листая рекламные проспекты. Время от времени она получала из туристического агентства в Море́ кучу проспектов; их присылали по инициативе агентства, потому что Элоиза была хорошей клиенткой.

— Не знаю. Египет…

— Разве это не séduisant?[80]

Она показала То́му фотографию небольшого судна под названием «Изида», больше похожего на пароход, на которых плавают по Миссисипи. «Изида» плыла мимо заросшего тростником берега.

— В общем, да.

— Или куда-нибудь еще. Если ты никуда не хочешь ехать, я спрошу у Ноэль, как она настроена, — сказала Элоиза, снова углубившись в проспекты.

Весна будоражила ей кровь. Щекотала пятки. Они нигде не были с тех пор, как после Рождества приятно провели время на яхте, путешествуя от Марселя до Портофино и обратно. У владельцев яхты, друзей Ноэль, довольно пожилых людей, имелся дом в Портофино. Сейчас То́му никуда уезжать не хотелось, но он не сказал об этом Элоизе.

Стоял спокойный, приятный воскресный день. Том сделал два подготовительных наброска мадам Аннет за гладильной доской. По воскресеньям днем она гладила на кухне белье и смотрела телевизор, который поместила в одном из настенных шкафов. Нет ничего более домашнего, более французского, чем крепкая фигура мадам Аннет, склонившейся над утюгом воскресным днем. Он хотел запечатлеть эту атмосферу на холсте — розовая стена на кухне в солнечном свете и платье мадам Аннет цвета лаванды, которое так шло к ее красивым голубым глазам.

В начале одиннадцатого, когда Том и Элоиза лежали перед камином и просматривали воскресные газеты, зазвонил телефон. Том снял трубку.

Звонил Ривз. Судя по его голосу, он был чрезвычайно встревожен. Связь была плохая.

— Можешь не вешать трубку? Я поднимусь наверх, может, лучше будет слышно, — сказал Том.

Ривз сказал, что может, и Том взбежал наверх, бросив Элоизе:

— Это Ривз! Плохо слышно!

Вовсе не значит, что наверху слышимость лучше, просто Том хотел побеседовать с ним наедине.

— Я говорю — моя квартира. В Гамбурге. Сегодня в нее бросили бомбу.

— Что? О господи!

— Я звоню из Амстердама.

— Тебя задело?

— Нет! — Ривз кричал в трубку, его голос, искаженный помехами, потрескивал. — Это просто чудо. Все случилось около пяти вечера, меня не было дома. И Габи тоже, она не работает по воскресеньям. Эти ребята… должно быть, они бросили бомбу в окно. Ну и дела. Соседи внизу слышали, как быстро подъехала машина, а спустя минуту она так же быстро отъехала, потом через две минуты раздался страшный взрыв — все картины со стен попадали.

— Послушай… неужели им все известно?

— Я решил поберечь свое здоровье. И часа не прошло, как я уехал из города.

— Как они узнали? — еще громче крикнул в трубку Том.

— Не знаю. Правда не знаю. Может, что-то вытянули из Фрица, потому что Фриц не явился сегодня на встречу со мной. Я, конечно, надеюсь, что со стариком Фрицем все в порядке. Но он не знает — понимаешь, не знает имени нашего друга. Когда он был здесь, я называл его Пол. Я сказал, что это англичанин, поэтому Фриц думает, что он живет в Англии. Если честно, я думаю, что они сделали это по подозрению, Том. Я думаю, наш план в общих чертах сработал.

Старый неисправимый оптимист Ривз — его квартира взорвана, собственность потеряна, а план тем не менее сработал успешно.

— Послушай, Ривз, как насчет… Что с твоими вещами в Гамбурге? С бумагами, например?

— Они в сейфе банка, — быстро ответил Ривз. — Мне их могут переслать. А о каких бумагах ты говоришь? Если ты волнуешься насчет… у меня есть маленькая записная книжка, и она всегда при мне. Конечно, мне чертовски жаль терять столько пластинок и картин, но полицейские сказали, что постараются не допустить, чтобы это повторилось. Естественно, меня допрашивали — конечно, они были любезны, — продолжалось это несколько минут, но я объяснил, что нахожусь в шоке, и это почти правда, черт возьми, и должен куда-нибудь уехать на какое-то время. Они знают, где я.

— Полиция подозревает мафию?

— Даже если и так, мне об этом не говорили. Том, дружище, может быть, позвоню тебе еще раз завтра. Запиши мой телефон, хорошо?

Том неохотно записал название гостиницы Ривза — «Зюйдер Зее» — и номер телефона, хотя и понимал, что тот может ему зачем-нибудь понадобиться.

— Наш общий друг отлично поработал, хотя второй ублюдок все еще жив. Для парня с анемией… — Ривз умолк и вдруг рассмеялся, точно впал в истерику.

— Ты с ним полностью расплатился?

— Вчера, — ответил Ривз.

— Поэтому, полагаю, он тебе больше не нужен?

— Нет. Тут полиция заинтересовалась. Я имею в виду в Гамбурге. Именно этого мы и хотели. Столько мафиози, я слышал, понаехало. А это значит…

Неожиданно их прервали. Держа в руке трубку, в которой раздавались короткие гудки, Том почувствовал быстро нараставшее раздражение, какую-то тупость. Он повесил трубку и ждал некоторое время, думая, что Ривз перезвонит, и одновременно пытался переварить новости. Насколько Том знал мафию, она, по его мнению, могла взрывом в квартире Ривза и ограничиться. Возможно, жизнь Ривза им и не нужна. Но мафия, очевидно, знает, что Ривз имеет какое-то отношение к убийствам, так что идея создать впечатление о войне между соперничающими мафиозными бандами провалилась. С другой стороны, гамбургская полиция предпримет еще одну попытку очистить город от мафии, да и от частных игорных клубов. Ситуация сложилась непростая, думал Том. Так получалось всегда, когда за дело брался Ривз, а действовал он по-дилетантски. Вывод напрашивался такой: об успехе говорить рано.

Радовало лишь то, что Треванни получил свои деньги. Его известят об этом ко вторнику или среде. Хорошие новости из Швейцарии!

Следующие дни прошли спокойно. От Ривза Мино не было ни телефонных звонков, ни писем. Газеты ничего не писали о Филиппо Туроли, и неизвестно, был ли он в страсбургской больнице или в миланской. Том покупал в Фонтенбло также парижскую «Геральд трибюн» и лондонскую «Дейли телеграф». Он посадил георгины, потратив на это в один из дней три часа. Клубни были рассортированы по цвету и разложены по пакетам, и он старался распланировать свой сад так же тщательно, как размечал холст. Элоиза провела три дня в Шантильи, у родителей. Ее мать легла на операцию по поводу какой-то опухоли, которая, к счастью, оказалась доброкачественной. Мадам Аннет, считая, что То́му одиноко, потчевала его американскими блюдами, которые научилась готовить, стараясь ему угодить: свиные ребрышки в шашлычном соусе, густая похлебка из моллюсков и жареный цыпленок. Время от времени Том задумывался о своей безопасности. В мирной атмосфере Вильперса, в этой сонной, вполне приличной маленькой деревушке, думал Том, вполне может появиться убийца. Он перелезет через высокие железные ворота Бель-Омбр, которые, как может показаться, защищают похожий на замок дом, хотя на самом деле это не так — на них любой залезет. Это будет один из мафиози, он постучит в дверь или позвонит в звонок, пройдет мимо мадам Аннет, взбежит по лестнице и пристрелит Тома. На то, чтобы добраться сюда из Море́, у полицейских уйдет добрых пятнадцать минут, если предположить, что мадам Аннет сможет быстро им позвонить. Сосед, услышав выстрел-другой, возможно, подумает, что это кто-то охотится на сову, и, скорее всего, не станет допытываться, что происходит на самом деле.

Пока Элоиза была в Шантильи, Том решил приобрести для Бель-Омбр — да и для себя, и, возможно, для Элоизы — клавесин. Он слышал однажды, как она играла простенькую мелодию на пианино. Где это было? Когда? У него возникло подозрение, что она пала жертвой уроков музыки в детстве, и, зная ее родителей, Том предположил, что они приложили максимум усилий, чтобы сделать ее музыкальные потуги безрадостными. Пусть клавесин и обойдется в кругленькую сумму (конечно, дешевле было бы купить его в Лондоне, если бы не пришлось платить сто процентов пошлины, которую французы возьмут за ввоз), но клавесин определенно входит в категорию культурных приобретений, поэтому Том не упрекал себя за возникшее желание его купить. Клавесин — не бассейн. Том позвонил одному парижскому антиквару, которого довольно хорошо знал, и тот, хотя и торговал только мебелью, все же смог назвать То́му надежное место в Париже, где можно купить клавесин.

Том отправился в Париж и провел там целый день, слушая продавца, рассказывавшего о клавесинах, рассматривая инструменты, робко пробуя взять на них аккорды и принимая решение. Он выбрал самый лучший инструмент — светлого дерева, украшенный в разных местах золотыми листочками, — который стоил больше десяти тысяч франков. Доставят его в среду, 26 апреля, вместе с настройщиком, который незамедлительно приступит к работе, потому что в дороге инструмент расстраивается.

Покупка придала То́му уверенности в себе. Направляясь к своему «рено», он чувствовал себя непобедимым, невидимым для глаз, а может, даже и для пуль мафии.

Бель-Омбр не бомбили. Улицы Вильперса, с деревьями по обеим сторонам, без тротуаров, выглядели, как обычно, тихими. Незнакомцы вокруг не расхаживали. Элоиза вернулась в пятницу в хорошем настроении. Том находился в предвкушении ожидавшего ее сюрприза — прибытия в среду большой, требовавшей осторожного обращения упаковочной клети с клавесином. Будет веселее, чем в Рождество.

Том и мадам Аннет не сказал про клавесин. Но в понедельник он обратился к ней со следующими словами:

— Мадам Аннет, у меня к вам просьба. В среду у нас на обед будет важный гость, может, он и на ужин останется. Давайте приготовим что-нибудь особенное.

Голубые глаза мадам Аннет загорелись. Ничто не доставляло ей такого удовольствия, как возможность еще больше похлопотать и посуетиться, особенно по части кулинарии.

— Un vrai gourmet?[81] — с надеждой спросила она.

— Думаю, да, — ответил Том. — А теперь подумайте. Я не буду вам говорить, что приготовить. Пусть это будет сюрпризом и для мадам Элоизы.

Мадам Аннет озорно улыбнулась. Можно подумать, что ей тоже сделали подарок.

Гироскоп, купленный Джонатаном Джорджу в Мюнхене, стал самой ценной игрушкой, которую он когда-либо дарил сыну. Всякий раз, когда Джордж доставал гироскоп из футляра, в котором держал его по настоянию Джонатана, их обоих охватывал восторг.

— Смотри не урони! — предупредил Джонатан, лежа на полу гостиной на животе. — Это тонкий инструмент.

Каждый раз, когда доставали гироскоп, Джордж вынужден был заучивать новые английские слова, потому что Джонатан в эти минуты не утруждал себя тем, чтобы говорить по-французски. Чудесное колесико вертелось на кончике пальца Джорджа или торчало из пластмассовой башенки, которую Джордж извлекал из коробки для игрушек вместо Эйфелевой башни, изображенной на розовой странице инструкции к гироскопу.

— Гироскопы больших размеров, — пояснил Джонатан, — помогают судам избегать качки.

На этом объяснения Джонатана закончились, и он подумал, что если установить гироскоп в игрушечной лодке и пустить ее плавать в ванне, то можно проиллюстрировать, что он имел в виду.

— На больших кораблях, бывает, работают одновременно три гироскопа.

— Джон. А диван? — В дверях гостиной стояла Симона. — Ты мне так и не сказал, что думаешь. Темно-зеленый?

Джонатан перевернулся на полу и оперся на локти. У него перед глазами продолжал вертеться гироскоп, сохраняя свое удивительное равновесие. Симона говорила о перетяжке дивана.

— Думаю, нам нужно купить новый диван, — поднимаясь, заметил Джонатан. — Я видел сегодня объявление о продаже черного «честерфилда»[82] за пять тысяч франков. Уверен, можно достать такой же за три пятьсот, если поискать.

— Три тысячи пятьсот новых франков?

Джонатан знал, что она будет шокирована.

— Считай, что это вложение средств. Мы можем себе это позволить.

Джонатан действительно знал одного торговца антиквариатом, магазин которого находился километрах в пяти от города, тот торговал только хорошо отреставрированной мебелью. До сих пор ему не приходило в голову что-нибудь у него купить.

— «Честерфилд» — это замечательно, но не перебор ли это, Джон? Или ты решил кутить?

Джонатан в этот день говорил и о покупке телевизора.

— Кутить я не собираюсь, — спокойно произнес он. — Я не настолько глуп.

Симона поманила его в холл, словно хотела, чтобы Джордж их не слышал. Джонатан обнял ее. Она откинула голову и помяла прическу о висевшее на вешалке пальто.

— Ну хорошо, — прошептала она. — А когда ты в следующий раз едешь в Германию?

Ей не нравились его поездки. Он говорил Симоне, что врачи испытывают действие новых препаратов, которые давал ему Перье, что хотя его состояние может оставаться и прежним, есть шанс, что оно улучшится и хуже наверняка не станет. Джонатан говорил, что ему платят, однако Симона не верила, что он ничем не рискует. Но Джонатан так и не сказал ей, сколько ему платят, какая сумма теперь лежит в «Суис Бэнк Корпорейшн» в Цюрихе. Симона лишь знала, что в «Сосьете женераль» в Фонтенбло хранится что-то около шести тысяч франков вместо обычных четырех-шести сотен, которые иногда таяли до двухсот франков после выплаты ссуды.

— Мне бы хотелось новый диван. Но ты уверен, что именно его сейчас надо покупать? И по такой цене? Не забывай о ссуде.

— Дорогая, да разве я могу забыть! Эта чертова ссуда! — Он рассмеялся. Ему хотелось выплатить ссуду одним разом. — Хорошо, я буду бережлив. Обещаю.

Джонатан знал, что ему нужно придумать другую историю или тщательнее продумать ту, которую он уже рассказал. Но в эту минуту он хотел расслабиться, просто насладиться мыслью о том, что у них будет новая мебель. Потратить эти деньги не так просто, а он как-никак может умереть в течение месяца. Три дюжины таблеток, которые дал ему доктор Шредер из Мюнхена, — Джонатан теперь принимал их по две штуки в день — не спасут ему жизнь и не вызовут сколько-нибудь значительной перемены. Чувство уверенности в будущем, возможно, и фантазия, но разве оно не реально, пока длится? А что еще остается? Что такое счастье, как не то, что мы воображаем?

А еще его мучила неизвестность — ведь второй телохранитель, Туроли, был еще жив.

Воскресным вечером 20 апреля Джонатан и Симона отправились в театр на концерт Шуберта и Моцарта в исполнении струнного квартета. Джонатан купил самые дорогие билеты и хотел взять Джорджа, который мог бы вести себя прилично, если его заранее на этот счет хорошенько предупредить, но Симона возражала. Когда Джордж вел себя плохо, не как образцовый ребенок, она смущалась больше Джонатана.

— Через год — да, — заявила Симона.

В антракте они вышли в большое фойе, где разрешалось курить. Там они встретили много знакомых и среди них — Пьера Готье, торговца произведениями искусства, который, к удивлению Джонатана, щеголял в рубашке со стоячим воротничком и черном галстуке.

— Вы украшение сегодняшнего музыкального вечера, мадам! — сказал он Симоне, восхищенно глядя на ее ярко-красное платье.

Симона благосклонно приняла комплимент. У нее вид благополучной и счастливой женщины, подумал Джонатан. Готье был один. Джонатан вдруг вспомнил, что его жена умерла несколько лет назад, еще до того, как Джонатан познакомился с ним поближе.

— Сегодня здесь весь Фонтенбло! — Готье старался перекричать гул голосов. Его здоровый глаз скользил по людям, стоявшим в куполообразном фойе, а лысина сверкала под зачесанными на нее темными с проседью волосами.

— Не выпить ли нам потом кофе? В кафе на той стороне улицы? — спросил Готье. — Буду рад вас пригласить.

Симона и Джонатан уже хотели ответить согласием, как вдруг Готье несколько напрягся. Джонатан взглянул в ту сторону, куда смотрел Готье, и увидел Тома Рипли в группе из четырех-пяти человек, стоявших ярдах в трех от них. Взгляды Рипли и Джонатана встретились, и Джонатан кивнул. У Рипли был такой вид, будто он собирался подойти и поздороваться. Готье вдруг бочком отступил, намереваясь уйти. Симона повернула голову, чтобы узнать, на кого смотрят Джонатан и Готье.

— Tout à l’heure, peut-être![83] — сказал Готье.

Симона взглянула на Джонатана, слегка приподняв брови.

Рипли выделялся среди других, и не столько высоким ростом, сколько тем, что из-за своих каштановых волос, отливавших золотом при свете канделябров, не был похож на француза. На нем был блестящий шелковый пиджак сливового цвета. Яркая блондинка, совсем, как казалось, без макияжа, была, скорее всего, его женой.

— Ну? — спросила Симона. — Кто это?

Джонатан понимал, что она имеет в виду Рипли. У него заколотилось сердце.

— Не знаю. Я раньше его видел, но не знаю, как его зовут.

— Он был у нас… этот человек, — сказала Симона. — Я помню его. Он что, не нравится Готье?

Прозвенел звонок, означавший, что зрители должны занять свои места.

— Не знаю. А что?

— Потому что у него был такой вид, будто ему хотелось поскорее удрать! — убежденно заявила Симона, словно так и было на самом деле.

Для Джонатана наслаждение музыкой закончилось. Где сидит Том Рипли? В какой-нибудь ложе? Джонатан не поднимал глаза на ложи. Джонатан не удивился бы, если бы Рипли сидел по другую сторону прохода. Он понял, что не присутствие Рипли испортило вечер, а реакция Симоны. А ее реакция была вызвана — и это Джонатан тоже хорошо понимал — именно его тревогой, возникшей вследствие того, что он увидел Рипли. Джонатан подпер пальцами подбородок, делая вид, что отдыхает, но он знал, что Симону не проведешь. Как и многие в городе, она была наслышана о Томе Рипли (хотя в ту минуту и не могла вспомнить его имя) и, вероятно, собиралась связать Тома Рипли… с чем? Этого Джонатан не знал. Но он боялся того, что будет дальше. Он укорял себя, что так открыто, так наивно обнаружил свое беспокойство. Джонатан понимал, что попал в неприятное положение, в очень опасную ситуацию и что нужно вести себя спокойно, если это вообще возможно. Он должен стать актером. Это не намного отличается от его попыток преуспеть на сцене в пору молодости. Нынешняя ситуация самая что ни на есть реальная или, если угодно, насквозь фальшивая. Джонатан никогда прежде не пытался фальшивить с Симоной.

— Попробуем найти Готье, — предложил Джонатан, когда они шли по проходу.

Вокруг них раздались аплодисменты, перешедшие в овацию — французская публика желала исполнения на бис.

Найти Готье им так и не удалось. Джонатану очень хотелось, чтобы Симона что-нибудь ему ответила. Но она, казалось, совсем не стремилась отыскать Готье. Дома с Джорджем осталась соседская девушка. Было уже поздно, почти одиннадцать часов. Джонатан больше не искал глазами Тома Рипли и так и не увидел его.

В воскресенье Джонатан и Симона обедали в Немуре с родителями Симоны, ее братом Жераром и его женой. Как обычно, после обеда все смотрели телевизор. Джонатан и Жерар вышли покурить.

— Это здорово, что boches[84] субсидируют вас за то, что вы у них подопытный кролик! — сказал Жерар со смехом, а смеялся он редко. — То есть хорошо, если они не навредят вам.

Он проговорил это скороговоркой, на жаргоне, и Джонатан первый раз прислушался к тому, что он говорит.

Они оба курили сигары. Джонатан купил коробку сигар в Немуре.

— Да. Дают много таблеток. Суть в том, чтобы воздействовать восемью-десятью препаратами сразу. Говорят ведь — противника нужно сбить с толку. К тому же враждебным клеткам труднее выработать иммунитет.

Джонатан довольно гладко говорил в таком духе, наполовину выдумывая, наполовину вспоминая один способ борьбы с лейкемией, о котором читал несколько месяцев назад.

— Гарантий, конечно, нет. Могут быть и побочные эффекты, поэтому мне платят за то, что я вынужден через все это пройти.

— Какие побочные эффекты?

— Возможно… уменьшение уровня свертываемости крови.

Джонатану все лучше и лучше удавались ничего не значащие фразы, а внимание слушателя его вдохновляло.

— Тошноты что-то я в последнее время не замечал. И потом, конечно, о побочных эффектах пока не все известно. Они рискуют. Впрочем, я тоже.

— А если получится, тогда что?

— Тогда проживу еще пару лет, — любезно ответил Джонатан.

В понедельник утром Джонатан и Симона вместе с соседкой Ирэн Плиес, той самой женщиной, у которой Джордж проводил каждый день после школы, пока Симона не забирала его домой, поехали к торговцу антиквариатом в окрестности Фонтенбло, где Джонатан надеялся найти диван. Ирэн Плиес, добродушная женщина крупного телосложения, которую Джонатан всегда считал мужеподобной, хотя это было вовсе не так, имела двоих маленьких детей, а ее дом в Фонтенбло был весь увешан кружевными салфеточками и кисейными занавесками. Как бы там ни было, она не берегла ни время, ни машину и часто по воскресеньям, когда они собирались в Немур, вызывалась отвезти туда чету Треванни, но Симона со свойственной ей щепетильностью ни разу не приняла приглашения, ведь поездка в Немур — дело сугубо семейное. Поэтому вину за удовольствие воспользоваться услугами Ирэн Плиес в деле поиска дивана возложить было не на кого, а Ирэн так заинтересовалась покупкой, будто диван предназначался для ее собственного дома.

Выбирать пришлось между двумя «честерфилдами», — и тот и другой имели старые каркасы и были недавно обиты новой черной кожей. Им приглянулся диван побольше, и Джонатану удалось сбить цену на пятьсот франков — до трех тысяч. Джонатан знал, что цена хорошая, поскольку видел в журнале диван такого же размера за пять тысяч. Так что эта солидная сумма, составлявшая почти месячное жалованье их обоих, казалась просто пустяковой.

Даже на Ирэн, чей дом по сравнению с домом Треванни выглядел намного богаче, диван произвел впечатление. И еще Джонатан заметил — Симона не сразу нашлась что сказать, чтобы замять эту тему.

— Джон неожиданно получил небольшое наследство от родственника в Англии. Не много, но… нам бы хотелось на эти деньги купить действительно что-нибудь стоящее.

Ирэн кивнула.

Все хорошо, подумал Джонатан.

На следующий день, перед ужином, Симона сказала:

— Я сегодня заходила к Готье.

Джонатан тотчас насторожился. Ему показался странным тон ее голоса.

— Вот как?

— Джон… это не тот ли мсье Рипли, который сказал Готье, что… что тебе недолго осталось?

Симона говорила тихо, хотя Джордж был наверху, вероятно в своей комнате.

Не признался ли Готье, когда Симона спросила его напрямую? Джонатан не знал, как станет вести себя Готье, если ему задать вопрос в лоб, а Симона умела мягко настаивать и добиваться ответа.

— Готье сказал мне, — начал Джонатан, — что… Ну я же тебе говорил — он не скажет, от кого об этом узнал. Так что не знаю.

Симона взглянула на него. Она сидела на красивом черном диване. Гостиную со вчерашнего дня было не узнать. Это благодаря Рипли, думал Джонатан, Симона сидит на этом диване. Но на душе у него от этого не стало легче.

— Готье сказал тебе, что это был Рипли? — спросил Джонатан с удивленным видом.

— О нет, он этого не говорил. Но я просто спросила его — был ли это мсье Рипли. Я описала Рипли, мужчину, которого мы видели на концерте. Готье понял, кого я имела в виду. Тебе, кажется, тоже известно… его имя.

Симона сделала глоток чинзано.

Джонатану показалось, что ее рука немного дрожит.

— Может быть, конечно, — пробормотал Джонатан, пожав плечами. — Не забывай, Готье сказал мне, что ему кто-то сказал… — Джонатан рассмеялся. — Кто-то кому-то сказал! Впрочем, Готье сказал, и неважно, откуда это идет… но тот человек говорил, что, возможно, и ошибается, что все преувеличено. Дорогая, лучше забыть об этом. Глупо винить тех, кого не знаешь. Глупо делать далеко идущие выводы.

— Да, но… — Симона откинул голову, с горечью поджав губы — Джонатан лишь раз или два видел, как она это делала раньше. — Самое интересное, что это и был Рипли. Я это знаю. Дело не в том, что Готье это сказал, нет. Он и не говорил. Но мне и так все ясно… Джон?

— Да, дорогая?

— Все дело в том, что Рипли нечист на руку. Может, он самый настоящий мошенник. Ты ведь знаешь, не всех мошенников ловят с поличным. Вот почему я спрашиваю. Ты… все эти деньги, Джон… Ты, случайно, не от мсье Рипли их получаешь?

Джонатан сделал над собой усилие и посмотрел Симоне прямо в глаза. Он чувствовал, что должен постоять за себя, но если сказать, что он совсем не связан с Рипли, то это прозвучит как ложь.

— Каким образом? За что, дорогая?

— Просто все дело в том, что он мошенник! Кто знает, за что? Какое отношение он имеет к этим немецким врачам? Они и в самом деле врачи — те, о ком ты говорил?

В ее голосе появились истерические нотки, лицо залила краска.

Джонатан нахмурился:

— Дорогая, у Перье два моих заключения!

— Эти заключения таят какую-то опасность, Джон, иначе они не платили бы тебе так много, разве это не так? У меня такое чувство, будто ты говоришь мне не всю правду.

Джонатан усмехнулся:

— На что способен Том Рипли, этот бездельник?.. К тому же он американец. Что у него может быть общего с немецкими врачами?

— Ты встречался с немецкими врачами, потому что боялся, что скоро умрешь. И это именно Рипли — я в этом совершенно уверена — распространил слух, что ты скоро умрешь.

Джордж вприпрыжку спускался по лестнице, разговаривая с какой-то игрушкой, которую волочил за собою. Сын в своей стране чудес, но сам-то он реален и находится всего в нескольких ярдах — это-то и смутило Джонатана. Ему показалось невероятным, что Симоне удалось узнать так много, и первым его побуждением было отрицать все, любыми способами.

Симона ждала, когда он что-нибудь скажет.

Джонатан пробормотал:

— Я не знаю, кто говорил об этом Готье.

Джордж стоял в дверях. Теперь Джонатан с облегчением воспринял его появление. Оно означает конец беседы. Джордж спросил что-то о дереве за окном. Джонатан не слушал, дав возможность Симоне отвечать на вопрос сына.

За ужином Джонатана не покидало чувство, что Симона не вполне ему верит, хочет верить, но не может. И вместе с тем Симона (возможно, из-за того, что Джордж находился рядом) оставалась сама собой. Она не была мрачной, не держалась холодно. Однако Джонатан чувствовал себя неуютно. И он понимал, что так будет продолжаться и дальше, пока он не даст более вразумительное разъяснение о происхождении денег из немецких больниц. Джонатану претила сама мысль о том, чтобы лгать и преувеличивать размеры грозившей ему опасности при объяснении, откуда появились деньги.

Джонатану даже пришло в голову, что Симона сама попытается поговорить с Томом Рипли. Разве она не может ему позвонить? Назначить встречу? Джонатан отбросил эту мысль. Симоне Том Рипли не нравился. Она и близко к нему не подойдет.

На той же неделе Том Рипли зашел к Джонатану в магазин. Его картина уже несколько дней как была готова. Когда Том пришел, Джонатан разговаривал с покупателем, и Рипли принялся рассматривать готовые рамы, стоявшие у стены, явно намереваясь ждать, пока Джонатан освободится. Наконец покупатель ушел.

— Доброе утро, — любезно произнес Том. — Мне не удалось найти человека, который забрал бы мою картину, поэтому я решил зайти сам.

— Да-да, хорошо. Она готова, — сказал Джонатан и направился за ней в дальний конец магазина. Она была завернута в коричневую бумагу, но не перевязана веревкой. К бумаге скотчем была приклеена этикетка с надписью «Рипли». Джонатан положил картину на прилавок:

— Хотите посмотреть?

Том, рассмотрев ее на расстоянии вытянутой руки, остался доволен:

— Великолепно. Очень мило. Сколько я вам должен?

— Девяносто франков.

Том достал бумажник:

— Все в порядке?

Джонатан поймал себя на том, что, прежде чем ответить, пару раз вздохнул.

— Раз уж вы спрашиваете…

Вежливо кивнув, он взял стофранковую банкноту, выдвинул ящик и достал сдачу.

— Моя жена… — Джонатан посмотрел на дверь и с радостью убедился, что никого нет. — Моя жена разговаривала с Готье. Он не сказал, что вы первым заговорили о моей… кончине. Но жена, похоже, догадалась. И сам не знаю как. Интуиция.

Том предвидел, что такое может произойти. Он понимал, что у него дурная репутация, что многие не доверяют ему, избегают его. Том часто думал, что уже давно бы надломился — как надломился бы на его месте любой нормальный человек, — если бы не тот факт, что люди, поближе познакомившись с ним, побывав в Бель-Омбр и проведя там вечер, не проникались к нему и Элоизе симпатией и не приглашали чету Рипли, в свою очередь, в гости.

— И что вы сказали своей жене?

Джонатан старался говорить быстро, ведь в магазин в любой момент кто-то мог зайти.

— Я с самого начала дал понять, что Готье всегда отказывался сказать мне, кто начал эту историю. Это правда.

Том это знал. Готье в свое время проявил себя с лучшей стороны, отказавшись назвать его имя.

— Вы не волнуйтесь. Если мы больше не увидимся… Простите, что так получилось в тот вечер на концерте, — прибавил Том с улыбкой.

— Да. Но… так уж вышло. Самое скверное, что она связывает вас с деньгами, которые у нас появились, вернее, пытается найти эту связь. Я, правда, не говорил ей, сколько у меня денег.

Том и об этом думал. А вот это действительно неприятно.

— Я больше не буду заходить к вам в магазин.

В дверь протискивался какой-то мужчина с большим холстом на подрамнике.

— Bon, мсье! — сказал Том, махнув свободной рукой. — Merci. Bonsoir.[85]

Том вышел на улицу. Если бы Треванни всерьез встревожился, думал Том, он позвонил бы ему. По крайней мере один раз Том уже это предлагал. К несчастью для Треванни, его жена подозревает, что именно он начал распространять этот мерзкий слух. С другой стороны, не так-то просто связать это с деньгами из больниц Гамбурга и Мюнхена, и еще труднее — с убийством двух мафиози.

В воскресенье утром, когда Симона развешивала белье на веревке в саду, а Джонатан с Джорджем выкладывали бордюр из камней, в дверь позвонили.

Это оказалась соседка, женщина лет шестидесяти, чье имя Джонатан никак не мог запомнить — Делатр? Деламбр? У нее был расстроенный вид.

— Простите, мсье Треванни.

— Входите, — предложил Джонатан.

— Я насчет мсье Готье. Вы слышали новость?

— Нет.

— Прошлой ночью его сбила машина. Он умер.

— Умер? Это произошло здесь, в Фонтенбло?

— Он возвращался домой около полуночи от друга, с улицы Паруас. Мсье Готье, как вы знаете, живет на улице Репюблик недалеко от авеню Франклина Рузвельта. Это случилось на том перекрестке с маленьким треугольным газоном, где светофор. Сбивших его видели. Два парня в машине. Они не остановились. Проехали на красный свет, сбили мсье Готье и не остановились!

— О боже! Да вы присядьте, прошу вас, мадам…

В холл вышла Симона.

— Ah bonjour, мадам Делатр! — сказала она.

— Симона, Готье умер, — произнес Джонатан. — Его сбила машина. Водитель уехал.

— Два парня, — повторила мадам Делатр. — Они не остановились!

— Когда? — Симона открыла рот от изумления.

— Прошлой ночью. Когда его доставили в здешнюю больницу, он уже умер. Около полуночи.

— Может, вы зайдете и присядете, мадам Делатр? — предложила Симона.

— Нет-нет, спасибо. Я должна увидеться с приятельницей. Не уверена, что она слышала об этом. Мы ведь все хорошо его знали.

В глазах у нее стояли слезы. Она опустила на пол корзинку, с которой собралась в магазин, и смахнула слезу.

Симона пожала ей руку:

— Спасибо, что зашли и сообщили нам, мадам Делатр. Это очень любезно с вашей стороны.

— Заупокойная служба в понедельник, — сказала мадам Делатр. — В церкви святого Людовика.

С этими словами она вышла.

Джонатан и виду не подал, что это известие произвело на него впечатление.

— Как ее зовут?

— Мадам Делатр. Ее муж водопроводчик, — ответила Симона.

Будто Джонатан обязан это знать. К водопроводчику Делатру они никогда не обращались за помощью.

«Готье мертв. Что теперь будет с его магазином?» — подумал Джонатан. Он поймал себя на том, что пристально смотрит на Симону. Они стояли в узкой прихожей.

— Умер, — пробормотала Симона. Не глядя на него, она взяла его за руку. — Мы должны пойти на похороны в понедельник.

— Разумеется.

Католические похороны. Теперь все происходит на французском, а не на латыни. Он представил себе соседей — знакомые и незнакомые лица в прохладе церкви, освещенной множеством горящих свечей.

— Сбили человека и скрылись, — произнесла Симона.

Она направилась в кухню, но в дверях остановилась и, обернувшись, посмотрела на Джонатана.

— Это действительно ужасно.

Джонатан пошел вслед за ней через кухню в сад. Как хорошо снова оказаться на солнце.

Симона развесила белье. Расправив вещи, она подняла пустую корзину.

— Сбили человека и скрылись. Ты думаешь, так все и было, Джон?

— Так она сказала.

Они разговаривали тихими голосами. Джонатан был по-прежнему ошеломлен. Между тем он знал, о чем думает Симона.

Она приблизилась к нему, не выпуская корзину из рук. Потом жестом поманила его к ступенькам на крыльце, будто соседи могли услышать их из-за изгороди.

— Тебе не кажется, что его убили? Специально наняли кого-то и убили.

— Зачем?

— Может, из-за того, что он что-то знал. Вот зачем. Разве это невозможно? С чего это невиновного человека станут вот так сбивать — случайно?

— Потому что… такое иногда происходит, — ответил Джонатан.

Симона покачала головой:

— А тебе не кажется, что мсье Рипли может иметь к этому какое-то отношение?

Джонатан решил, что оснований для подозрений у Симоны нет.

— Совершенно так не думаю.

Джонатан голову мог дать на отсечение, что Том Рипли тут ни при чем. Он хотел было так и сказать, но это прозвучало бы несколько опрометчиво — и даже довольно смешно, если взглянуть на подобное заверение с другой стороны.

Симона стала было обходить его, чтобы первой войти в дом, но, поравнявшись с ним, остановилась.

— Это правда, Готье не сказал мне ничего определенного, Джон, но, возможно, он что-то знал. Думаю, что это так. У меня такое чувство, что его убили специально.

Симона просто в шоке, подумал Джонатан, как и он сам. Она облекала в слова мысли, которые как следует не обдумала. Он отправился за ней следом на кухню.

— Знал что-то о чем?

Симона поставила корзину в угловой шкаф.

— Я все сказала. Больше ничего не знаю.

Заупокойная служба по Пьеру Готье состоялась в понедельник, в десять часов утра, в церкви святого Людовика, главном храме Фонтенбло. В церкви собралось много народу. Люди стояли даже на улице, рядом с двумя черными мрачными автомобилями — сверкающим катафалком и вместительным автобусом, который предназначался для родственников и знакомых, не имеющих своей машины. Готье давно потерял жену, детей у него не было. Возможно, у него был брат или сестра, а если так, то и племянники или племянницы. Джонатан полагал, что так оно и есть. Во время службы в церкви витал дух одиночества, несмотря на то что собралось много народу.

— Вы слышали, что он потерял свой глаз на улице? — прошептал Джонатану в церкви какой-то мужчина. — Глаз выпал, когда его сбила машина.

— Вот как?

Джонатан с сочувствием покачал головой. Мужчина, обратившийся к нему, был владельцем магазина. Джонатан знал его в лицо, но не мог вспомнить, что у него за магазин. Джонатан отчетливо представил себе стеклянный глаз Готье на черном асфальте. Может, его раздавило колесо какой-нибудь машины, а может, его нашли в сточной канаве любопытные дети. Интересно, как выглядит стеклянный глаз с обратной стороны?

Свечи мерцали желтым пламенем, едва освещая мрачные серые стены. День стоял пасмурный. Священник произносил нараспев на французском приличествующие случаю фразы. Гроб с телом Готье, казавшийся коротким и высоким, стоял перед алтарем. Если у Готье и не было семьи, то уж друзей хватало. Несколько мужчин и женщин вытирали слезы. Другие что-то нашептывали друг другу на ухо, будто в своих словах находили больше утешения, нежели в речитативе священника.

Послышался тихий перезвон колоколов.

Джонатан повернул голову направо, и среди людей, сидевших на стульях в проходе, увидел профиль Тома Рипли. Тот смотрел на священника, который продолжал службу. Казалось, он внимательно наблюдает за церемонией. Его лицо чем-то выделялось среди лиц французов. Или Джонатану только так показалось? И не потому ли, что он знает Тома Рипли? Зачем тот пришел? Не собирается ли он устроить представление из своего появления? — подумал в следующую секунду Джонатан. Возможно, как считает Симона, он действительно имеет какое-то отношение к смерти Готье, может, даже подготовил его и оплатил?

Когда все поднялись и направились к выходу из церкви, Джонатан решил избежать встречи с Томом Рипли, а лучший способ для этого, по его мнению, — не пытаться намеренно это сделать и, главное, не смотреть больше в его сторону. Но на ступенях церкви Том Рипли вдруг появился рядом с Джонатаном и Симоной и приветствовал их.

— Доброе утро! — произнес Рипли по-французски. На нем был темно-синий плащ, шея обмотана черным шарфом. — Bonjour, madame. Рад вас видеть. Вы ведь, кажется, были друзьями мсье Готье?

Они вместе со всеми медленно спускались по ступеням. Толпа была такой плотной, что приходилось идти медленно, чтобы сохранить равновесие.

— Oui, — ответил Джонатан. — Он держал магазин по соседству. Очень приятный человек.

Том кивнул:

— Я не читал сегодня утренние газеты. Мне позвонил приятель из Море́ и все рассказал. Полиция еще не знает, кто это сделал?

— Я не слышал, — ответил Джонатан. — Просто «два парня». Ты слышала что-нибудь еще, Симона?

Симона покачала головой, покрытой темным шарфом:

— Нет. Ничего.

Том кивнул:

— Думал, может, вы что-то слышали — вы ведь ближе живете.

Джонатану показалось, что Том Рипли искренне огорчен и не разыгрывает перед ними спектакль.

— Я должен купить газету. Вы поедете на кладбище? — спросил Том.

— Нет, не поедем, — ответил Джонатан.

Том кивнул. Они сошли на тротуар.

— Я тоже. Мне будет не хватать Готье. Очень печально. Рад был с вами встретиться.

Рипли улыбнулся и пошел прочь.

Джонатану и Симоне надо было свернуть за церковь и выйти на улицу Паруас, которая вела к их дому. Соседи кивали им, коротко улыбались, а некоторые приветствовали: «Доброе утро». В обычное утро те же слова произносились другим тоном. Водители заводили машины, готовясь следовать за катафалком на кладбище, которое, вспомнил Джонатан, находится за больницей Фонтенбло, куда он часто ходил на переливание крови.

— Bonjour, мсье Треванни! Мадам!

Это был доктор Перье, бодрый, как всегда, и сиял он почти так же, как обычно. Пожимая Джонатану руку, он одновременно слегка поклонился Симоне.

— Как это ужасно, а?.. Нет-нет, этих парней еще не нашли. Но кто-то сказал, что номера на машине были парижские. Черный «ситроен». Это все, что известно… А как вы себя чувствуете, мсье Треванни?

Доктор Перье доверительно улыбнулся.

— Почти так же, — сказал Джонатан. — Жалоб нет.

Его порадовало, что доктор тотчас удалился, ибо он тревожился, что Симона знает — теперь он должен довольно часто видеться с доктором Перье по поводу препаратов и инъекций, а он не был у Перье с тех пор, как недели две назад отнес ему заключение доктора Шредера, которое пришло в магазин.

— Нам надо купить газету, — сказала Симона.

— Там, на углу, — произнес Джонатан.

Они купили газету в ближайшем киоске. Джонатан остановился на тротуаре, где еще толпилось довольно много людей, вышедших из церкви, и прочитал о «постыдном и позорном преступлении, совершенном молодыми хулиганами» поздно вечером в субботу на одной из улиц Фонтенбло. Симона читала через его плечо. В номере, вышедшем в конце недели, не успели написать об этом происшествии, поэтому заметка, которую они читали, оказалась первой. Кто-то видел большую темную машину, кажется, это был «ситроен», как минимум с двумя молодыми людьми, но о парижских номерах ничего не говорилось. Машина направилась в сторону Парижа и исчезла, прежде чем полицейские сумели организовать ее преследование.

— Это действительно ужасно, — сказала Симона. — Ведь во Франции не так часто скрываются после того, как сбивают человека…

Джонатан уловил в ее словах шовинистические нотки.

— Именно это и заставляет меня подозревать… — Она пожала плечами. — Разумеется, я могу ошибаться. Но нет ничего удивительного в том, что этот тип, Рипли, явился на заупокойную службу по Готье!

— Он… — заговорил было Джонатан и умолк. Он собирался сказать, что Том Рипли утром действительно выглядел расстроенным, что часто покупал принадлежности для рисования в магазине Готье, но спохватился, ведь он не должен был этого знать. — Что значит «ничего удивительного»?

Симона снова пожала плечами. Джонатан знал, что в таком настроении она может больше ничего и не сказать.

— Просто я считаю вполне возможным, что этот Рипли узнал у Готье о том, что я разговаривала с ним и спрашивала, кто первым начал распространять о тебе слухи. Я тебе говорила, что, по-моему, это Рипли, даже несмотря на то, что мсье Готье об этом не заикался. И вот… эта… такая загадочная смерть Готье.

Джонатан молчал. Они были совсем близко от улицы Сен-Мерри.

— Но ведь это всего лишь слухи, дорогая. Разве стоят они того, чтобы убивать человека? Будь благоразумна.

Симона вдруг вспомнила, что нужно купить что-нибудь к обеду. Она зашла в charcuterie,[86] а Джонатан остался на улице. Если посмотреть на то, что он сделал, под иным углом зрения, глазами Симоны, — убил одного человека выстрелом из револьвера и помог убить еще одного, — то ее можно понять. Самого себя Джонатан оправдывал тем, что эти два человека были преступниками и убийцами. Симона, конечно, на все это посмотрит иначе. Это ведь были живые люди. Симона кипятилась еще и оттого, что Том Рипли, может статься, нанял кого-нибудь, чтобы убить Готье, — ведь мог же он это сделать? Если бы она знала, что ее собственный муж нажимал на курок… Или все эти мысли навеяла на него заупокойная служба, на которой он только что присутствовал? Речь ведь на ней шла о святости человеческой жизни, хотя и говорилось, что на том свете еще лучше. Джонатан с иронией улыбнулся. Ох уж это слово — «святость»…

Симона вышла из charcuterie, с трудом удерживая несколько пакетов — сетку она с собой не захватила. Джонатан взял у нее пару свертков, и они отправились дальше.

Святость. Джонатан вернул Ривзу книгу о мафии. Если он когда-нибудь засомневается в своей правоте, ему нужно всего лишь вспомнить про убийц, о которых он читал.

И тем не менее Джонатана, поднимавшегося в дом по ступенькам вслед за Симоной, одолевали недобрые предчувствия. И все оттого, что Симона теперь так враждебно настроена по отношению к Рипли. О Пьере Готье она столько не думала, и его смерть не так уж ее расстроила. Она руководствовалась шестым чувством, замешенным на традиционной морали и защитной реакции жены. Она верила — это Рипли первым стал распространять слухи о том, что Джонатан скоро умрет, и Джонатан знал наперед — ничто не поколеблет ее убежденности, поскольку трудно найти человека, который мог бы стать источником распространения слухов, особенно теперь, когда Готье мертв и не сможет поддержать Джонатана, если бы он попытался выдумать другого человека.

В пятницу день с утра выдался хороший — примерно каждые полчаса прыскал легкий дождик, а потом опять появлялось солнце. Как раз то, что надо для работы в саду, подумал Том. Элоиза уехала на машине в Париж — в каком-то бутике на улице Фобур-Сент-Оноре проводилась распродажа. Том был уверен, что она вернется с шарфом или чем-нибудь не менее для нее важным от «Эрмеса».[89] Том сидел за клавесином и играл тему из «Гольдбергских вариаций»[90] — она звучала у него в голове, он чувствовал ее в пальцах. В Париже он купил несколько нотных сборников в тот же день, когда приобрел клавесин. Том знал, как должна звучать первая вариация, поскольку у него была запись Ландовской.[91] Он проигрывал ее в третий или в четвертый раз, чувствуя, что у него получается. И тут зазвонил телефон.

— Алло?

— Алло… э-э… с кем я разговариваю, простите? — спросил мужской голос по-французски.

Том почувствовал, как его постепенно охватывает беспокойство.

— А с кем вы хотели бы поговорить? — поинтересовался он не менее вежливо.

— С мсье Анкетеном.

— Нет, такой здесь не живет, — ответил Том и положил трубку.

Человек говорил без акцента, это ясно. Но ведь итальянцы могут попросить позвонить француза или итальянца, который в совершенстве владеет французским. Или он понапрасну так волнуется? Нахмурившись и засунув руки в задние карманы брюк, Том повернулся к клавесину, стоявшему возле застекленной двери. Значит ли это, что члены семейства Дженотти нашли Ривза в гостинице и теперь проверяют все телефонные номера, по которым звонил Ривз? Если так, то тот, кто только что звонил, не будет удовлетворен его ответом. Любой другой ответил бы так: «Вы ошиблись, это квартира такого-то». Комната медленно осветилась солнечными лучами, словно что-то жидкое полилось сквозь красные портьеры на ковер. То́му казалось, что он слышит, как в комнату проникает солнечный свет — точно арпеджио. Том понял, что боится звонить Ривзу в Амстердам, чтобы узнать, что происходит. Звонок, кажется, был не длинный, каким бывает, когда звонят из другого города, но не всегда определишь, откуда звонят. Может, из Парижа. Или Амстердама. Или Милана. Номер телефона у Тома не зарегистрирован. Телефонистка не могла назвать его фамилию или адрес, но по первым цифрам — 424 — тот, кто звонил, легко определит район, если захочет. Это район в округе Фонтенбло. Мафии нетрудно узнать, что Том Рипли живет в этом районе, даже в Вильперсе, потому что дело Дерватта освещалось в газетах, да и его фото печаталось в них всего полгода назад. Многое зависело, конечно, от второго телохранителя, живого и невредимого, который ходил по поезду в поисках своего шефа и коллеги. Тот мог запомнить Тома, когда заходил в вагон-ресторан.

Том снова переключился на тему из «Гольдбергских вариаций», когда телефон зазвонил во второй раз. Он прикинул, что со времени первого звонка прошло не больше десяти минут. На этот раз он собрался сказать, что это квартира Роберта Уилсона. Скрывать свой американский акцент он не собирался.

— Oui, — произнес Том скучающим тоном.

— Алло…

— Да-да, я слушаю, — сказал Том, узнав голос Джонатана Треванни.

— Я хотел бы увидеться с вами, — проговорил Треванни, — если у вас есть время.

— Да, конечно. Сегодня?

— Если можно, да. Я не смогу… мне бы не хотелось встречаться в обед, если вы не возражаете. Сегодня, но позднее, хорошо?

— Часов в семь?

— Лучше шесть тридцать. Вы можете приехать в Фонтенбло?

Том договорился встретиться с Джонатаном в баре «Саламандра». Он догадывался, о чем пойдет речь: Джонатан не смог толком объяснить своей жене, откуда у него деньги. В голосе Джонатана звучало беспокойство, но не отчаяние.

В шесть часов вечера Том взял «рено», потому что Элоиза уехала на «альфе» и еще не возвратилась. Она позвонила и сказала, что собирается выпить с Ноэль по коктейлю, а потом, возможно, с ней же и поужинает. А в бутике купила красивый уцененный чемодан от «Эрмеса». Элоиза считала, что чем больше она покупает на распродажах, тем более она экономна и определенно более добродетельна.

Когда Том приехал в «Саламандру», Джонатан был уже там. Он стоял у стойки и пил темное пиво — возможно, старый добрый эль «Уитбред», подумал Том. В заведении в этот вечер было на редкость оживленно и шумно, и Том решил, что лучше побеседовать за стойкой. Том кивнул, улыбнулся в знак приветствия и заказал себе такое же темное пиво.

Джонатан рассказал ему, что произошло. Симона нашла швейцарскую расчетную книжку. Джонатан сказал ей, что это аванс от немецких врачей, что он рискует, принимая их препараты, и это своего рода плата за его жизнь.

— Но, вообще-то, она мне не верит, — улыбнулся Джонатан. — Она даже решила, будто я в Германии выдаю себя за кого-то, чтобы получить наследство для шайки мошенников — что-то вроде того, — и это моя доля. Или что я лжесвидетельствовал в чью-то пользу.

Джонатан рассмеялся. Ему приходилось кричать, чтобы быть услышанным, но он был уверен, что никто их не подслушивает, а если даже и подслушивает, то не понимает. За стойкой суетились три бармена, разливая перно и красное вино и вынимая из-под крана стаканы с пивом.

— Понятно, — сказал Том, разглядывая шумную толпу.

Он все еще тревожился по поводу утреннего телефонного разговора. Днем больше не звонили. Выехав из дома в шесть часов, он даже осмотрел все вокруг Бель-Омбр и Вильперса — нет ли где на улицах незнакомцев. Каким-то образом все начинают в конце концов узнавать друг друга на улице, даже на расстоянии, так что незнакомый человек тотчас привлекает внимание. Том даже «рено» заводил с опаской. Мафия обожает подсоединять динамит к зажиганию.

— Мы должны что-то придумать! — убежденно произнес Том громким голосом.

Джонатан кивнул и допил свое пиво.

— Забавно — она решила, что я могу пойти на все, что угодно, но только не на убийство!

Том поставил ногу на металлическую поперечину и, невзирая на шум, попытался собраться с мыслями. Он бросил взгляд на разорванный карман старого вельветового пиджака Джонатана, недавно пришитый — Симоной, конечно же.

— Ну а почему бы не сказать ей правду? В конце концов, эти мафиози, эти гниды…

Джонатан покачал головой:

— Я думал об этом. Но Симона… католичка. А это значит…

Симона регулярно принимала противозачаточные таблетки и тем самым шла на определенные уступки. Джонатан представлял себе, как католики медленно отступают: они не хотят замечать, как подтачиваются их основы, даже если и уступают то в одном, то в другом. Джорджа воспитали как католика, что неизбежно в этой стране, но Джонатан старался сделать так, чтобы Джордж понял, что это не единственная религия на свете, пытался заставить его понять, что он будет свободен в своем выборе, когда немного подрастет, и его усилия в этом направлении до сих пор не встречали противодействия со стороны Симоны.

— Для нее это так непривычно, — прокричал Джонатан. Он уже привык к шуму, и ему даже нравилось, что в такой обстановке почти не слышно его слов. — Для нее это будет ударом… Такое она не сможет простить, понимаете. Речь ведь идет о человеческой жизни.

— Человеческая жизнь! Ха-ха!

— Дело в том, — сказал Джонатан, снова серьезно, — что под угрозой мой брак. Мой брак поставлен на карту — вот как обстоит дело.

Он посмотрел на Тома, который пытался следить за тем, что он говорит.

— Да разве в этом чертовом баре можно говорить о чем-нибудь серьезном! — Джонатан опять заговорил решительно. — Мы, мягко говоря, не в равных условиях. И я не вижу, как могу улучшить свое положение. Просто я надеялся, что у вас возникнет какая-нибудь идея насчет того, что мне делать или говорить. С другой стороны, не знаю, зачем вам мои проблемы.

Том надеялся, что они найдут более тихое место или посидят в его машине. Но окажись они в более подходящей обстановке, пришло бы ему в голову что-нибудь путное?

— Попробую что-нибудь придумать! — крикнул Том.

Почему все — и даже Джонатан — надеются, что он за них что-то придумает? Том часто размышлял о том, что изрядно попотел, пытаясь проторить себе дорогу. Для его собственного благоденствия часто требовались идеи, вдохновение иногда снисходило на него, когда он стоял под душем или работал в саду. Эти откровения свыше являлись к нему после напряженных раздумий. По мнению Тома, у человека не так много душевных сил, чтобы взваливать на себя чужие проблемы и решать их столь же успешно. Затем Том подумал, что его благоденствие зависит, в конце концов, и от Джонатана, и если Джонатан сломается… но Том и допустить не мог, чтобы Джонатан сказал кому-то, что он был с ним в поезде и помогал. Нет необходимости, да Джонатан принципиально не станет об этом говорить. Откуда вдруг у человека неожиданно появляются девяносто две тысячи долларов? Вот проблема. Об этом Симона и спрашивала Джонатана.

— А что, если напустить побольше туману, — наконец произнес Том.

— Что вы имеете в виду?

— Прибавку к сумме, которую врачи могли бы вам дать. Как насчет пари? Один врач в Германии заключил пари с другим, и оба вложили в вас деньги, создав что-то вроде трастового фонда, то есть вы — их доверительная собственность. Таким образом можно объяснить происхождение… ну, скажем, пятидесяти тысяч долларов из этой суммы, то есть более половины. Или вам удобнее считать во франках? М-м-м… это, пожалуй, будет более двухсот пятидесяти тысяч франков.

Джонатан улыбнулся. Идея забавная, но довольно дикая.

— Еще пива?

— Конечно, — ответил Том и закурил «Голуаз». — Послушайте. Вы можете сказать Симоне, что… что поскольку пари кажется таким легкомысленным и даже жестоким, то вы не хотели ей об этом говорить, ведь пари заключено на вашу жизнь. Один врач поставил на вас, считая, что вы проживете… скажем, отпущенный человеку срок. В результате вам с Симоной достанется больше двухсот тысяч франков, которыми, кстати, надеюсь, вы уже начали распоряжаться в свое удовольствие!

Подскочил разгоряченный бармен и со стуком поставил перед Томом чистый стакан и бутылку. Джонатан уже пил вторую бутылку пива.

— Мы купили диван… вещь крайне нужная, — сказал Джонатан. — Хотим порадовать себя и покупкой телевизора. Ваша идея лучше, чем ничего. Спасибо.

Коренастый мужчина лет шестидесяти коротко пожал Джонатану руку и прошел в дальний конец бара, не взглянув на Тома. Том смотрел на двух блондинок, которых развлекали болтовней трое молодых людей в брюках клеш, стоявших возле их столика. Низкорослая старая собачонка на тощих лапах жалобно смотрела на Тома, дожидаясь своего хозяина, который, держа ее на поводке, приканчивал свой petit rouge.[92]

— От Ривза давно ничего не слышали? — спросил Том.

— Давно — думаю, с месяц.

Значит, Джонатан не знал, что квартиру Ривза разбомбили, а Том не видел причин, чтобы говорить ему об этом. Это лишь подорвет его моральное состояние.

— А у вас есть какие-нибудь новости? Он в порядке?

— Право, не знаю, — небрежно ответил Том, будто Ривз не имел обыкновения писать ему и звонить. Неожиданно он почувствовал себя неуютно, будто кто-то за ним наблюдает. — Нам не пора?

Он подозвал бармена и вручил ему две десятифранковые банкноты, несмотря на то что Джонатан тоже достал деньги.

— Моя машина справа от выхода.

Когда они вышли на улицу, Джонатан неловко произнес:

— А вы сами-то хорошо себя чувствуете? Вас ничто не беспокоит?

Они стояли около машины.

— Я из тех, кто все время беспокоится по поводу и без. Вы бы ни за что не подумали, правда? Я стараюсь предвидеть худшее прежде, чем оно случится. А это не совсем то же, что быть пессимистом.

Том улыбнулся.

— Вы домой? Я вас подвезу.

Джонатан сел в машину.

Едва Том сел за руль и закрыл за собой дверцу, как почувствовал себя в безопасности, будто в комнате у себя дома. А долго ли еще его дом будет в безопасности? Том представил себе вездесущую мафию — точно вылезающие отовсюду черные тараканы. Если он, спасаясь бегством, покинет дом с Элоизой и мадам Аннет или же даст сначала им возможность уехать, мафия может запросто поджечь Бель-Омбр. Том представил, как горит или разлетается на куски от взрыва клавесин. Он вынужден был признать, что любит свой дом, испытывая чувство, более присущее женщинам.

— Мне угрожает бо́льшая опасность, чем вам, если телохранитель, тот, второй, узнает меня в лицо. Мои фото печатались в газетах, вот в чем проблема, — сказал Том.

Джонатан это знал.

— Извините, что попросил вас о встрече. Просто я ужасно беспокоюсь о своей жене. Все потому… для меня самое важное в жизни — наши отношения. Понимаете, я впервые попробовал ее обмануть. И мне это не удалось… меня это выбило из колеи. Но… вы помогли мне. Спасибо.

— Да-да. Все в порядке, — любезно проговорил Том, имея в виду их встречу в этот вечер. — Однако мне пришло в голову… — Том открыл бардачок и достал итальянский револьвер. — Думаю, вам надо иметь это под рукой. В магазине, например.

— Да? Сказать правду, если начнется стрельба, у меня нет шансов.

— Это лучше, чем ничего. Если к вам в магазин зайдет человек, который покажется вам странным… У вас есть ящик за прилавком?

Дрожь пробежала по спине Джонатана, потому что несколько дней назад ему приснилось буквально следующее: киллер-мафиозо заходит к нему в магазин и стреляет ему прямо в лицо.

— Но почему вы думаете, что он мне понадобится? Разве на это есть какая-то причина?

Том вдруг подумал — а почему бы не сказать Джонатану? Это заставит его быть более осторожным. Вместе с тем Том знал, что от осторожности мало толку. Том также понимал, что Джонатан будет в большей безопасности, если на какое-то время увезет куда-нибудь жену и ребенка.

— Да, сегодня был телефонный звонок, который меня встревожил. Мужчина говорил по-французски, но это ничего не значит. Он попросил к телефону какого-то француза. Возможно, и это ничего не значит, и все же я не могу быть спокоен. Потому что, как только я открываю рот, во мне тотчас можно узнать американца, а он, быть может, проверял… — Том помолчал. — Хочу, чтобы вы знали правду, — квартиру Ривза в Гамбурге взорвали. По-моему, это случилось где-то в середине апреля.

— Его квартиру? О господи! Он ранен?

— Во время взрыва там никого не оказалось. Но Ривз срочно выехал в Амстердам. Насколько я знаю, он все еще там, но под другой фамилией.

Джонатан представил себе, как в квартире Ривза мафиози разыскивают фамилии и адреса, находят его адрес, а может, и Тома Рипли.

— И много им известно?

— Ривз говорит, что все важные бумаги остались при нем. Они вышли на Фрица… Думаю, вы его знаете… его немного побили, но, если верить Ривзу, держался Фриц героически. Он описал им вас совсем не так — будто бы вас нанял то ли Ривз, то ли кто-то другой. — Том вздохнул. — Полагаю, они подозревают Ривза и несколько человек из казино — вот и все.

Джонатан смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он был не столько напуган, сколько потрясен.

— О боже! — прошептал Джонатан. — Вы думаете, у них есть мой адрес… наши адреса?

— Нет, — улыбнувшись, произнес Том, — иначе они были бы уже здесь, можете мне поверить.

То́му хотелось поскорее добраться домой. Он включил зажигание и выехал на забитую машинами улицу Гранд.

— А… если предположить, что тот, кто вам звонил, — один из них, то как он узнал номер вашего телефона?

— С этого момента мы входим в область предположений, — сказал Том, занимая наконец свободную полосу. Он по-прежнему улыбался. Да, положение становилось опасным, а он от этого не имел никакой пользы, даже деньги свои не защищал, как в деле Дерватта, чуть не закончившемся фиаско. — Может, все произошло потому, что Ривз имел глупость позвонить мне из Амстердама. Меня не покидает мысль, что мафиози, возможно, выследили его в Амстердаме, потому что экономка высылает ему туда вещи. Спешить в такой ситуации довольно неумно, — заметил Том как бы между прочим. — Мне, знаете, любопытно еще вот что — даже если Ривз выехал из своей амстердамской гостиницы, не могли ли мафиози проверить номера, по которым он звонил? Если да, то они могли заполучить мой номер. Кстати, вы уверены, что он не звонил вам из Амстердама?

— Последний раз он звонил из Гамбурга, это точно.

Джонатан вспомнил, как Ривз бодро говорил ему тогда о деньгах, о том, что вся сумма будет немедленно перечислена в швейцарский банк. Джонатан с беспокойством подумал о том, что револьвер, наверное, выпирает у него из кармана.

— Простите, но сначала я бы хотел заехать в магазин, чтобы оставить там револьвер. Высадите меня где-нибудь здесь.

Том подрулил к обочине:

— Не волнуйтесь. Если вас что-то серьезно будет тревожить, звоните мне, не стесняйтесь.

Джонатан натянуто улыбнулся, потому что страх совсем его одолел:

— Если я смогу быть вам полезен — вы тоже звоните.

Том уехал.

Джонатан направился к своему магазину, держа руку в кармане с револьвером. Он выдвинул из-под тяжелого прилавка кассовый аппарат и положил револьвер в ящик. Том прав — револьвер лучше, чем ничего. Джонатан знал, что у него есть еще одно преимущество: он ни во что не ставит свою собственную жизнь. Другое дело, думал Джонатан, если застрелят, скажем, Тома Рипли и тот, будучи совершенно здоров, буквально ни за что расстанется с жизнью.

Если кто-то зайдет к нему в магазин с намерением выстрелить в него и если ему удастся выстрелить первым, то игре конец. То́му совсем необязательно было говорить об этом Джонатану. На выстрел сбегутся люди, полиция, будут устанавливать личность убитого, и возникнет вопрос: «Почему мафиозо захотел убить Джонатана Треванни?» Потом всплывет его поездка, потому что полицейские будут спрашивать о его передвижениях за последние недели, захотят посмотреть его паспорт. Ему конец.

Джонатан запер дверь и направился в сторону улицы Сен-Мерри. Он думал о разгромленной квартире Ривза, обо всех этих книгах, пластинках, картинах. Он думал о Фрице, который привел его к рядовому члену мафии Сальваторе Бьянка, о том, как Фрица избили и тот не выдал его.

Домой он пришел полвосьмого. Симона была на кухне.

— Bonsoir! — улыбнувшись, сказал Джонатан.

— Bonsoir, — откликнулась Симона.

Она выключила духовку, выпрямилась и сняла фартук.

— А чем это ты занимался с мсье Рипли весь вечер?

Джонатан слегка покраснел. Где она их видела? Когда он выходил из машины Тома?

— Он заходил переговорить насчет рамы для картины, — ответил Джонатан. — Я уже закрывался. И мы решили выпить пива.

— Вот как? — Она пристально смотрела на Джонатана. — Понятно.

Джонатан повесил пиджак в холле. По лестнице к нему спускался Джордж, на ходу рассказывая что-то про свой вездеход. Джордж собирал модель вездехода, которую ему купил Джонатан, но она оказалась для него довольно сложной. Джонатан посадил Джорджа на плечо:

— Разберемся после ужина, ладно?

В его отношениях с женой не было заметно перемен к лучшему. На ужин она приготовила вкусный овощной суп-пюре, пользуясь миксером, который Джонатан только что купил за шестьсот франков: он годился и для приготовления фруктовых соков. Миксер превращал в порошок почти все, включая куриные кости. Джонатан сделал несколько безуспешных попыток заговорить с женой. Скоро с Симоной вообще нельзя будет общаться — она оборвет любой разговор. Разве Том Рипли не может заказать ему рамы для картин, думал Джонатан. В конце концов, Том говорил, что занимается живописью. Джонатан сказал:

— Рипли нужны рамы для нескольких картин. Возможно, мне придется сходить к нему, чтобы посмотреть на них.

— Да ну? — произнесла Симона тем же тоном. Потом ласково заговорила с Джорджем.

Джонатан терпеть не мог, когда Симона вела себя подобным образом, и презирал себя за это. Он собирался пуститься в объяснения насчет денег в швейцарском банке и рассказать о пари. Но в этот вечер просто не знал, как к этому подступиться.

Высадив Джонатана, Том решил остановиться у кафе-бара и позвонить домой. Ему хотелось знать, все ли в порядке и дома ли Элоиза. Трубку, к его огромному облегчению, сняла она сама.

— Oui, chéri, я только что приехала домой. А ты где? Нет, мы с Ноэль выпили немного, вот и все.

— Элоиза, душенька, давай сегодня развлечемся. Может, Грэ или Бертлены свободны… Знаю, что поздно приглашать кого-то на ужин, но, может, посидим после ужина? Или Клеги… Да, мне хочется общества.

Том сказал, что будет дома через пятнадцать минут.

Он ехал быстро, но аккуратно. Его одолевали какие-то смутные предчувствия. Интересно, не снимала ли мадам Аннет трубку, пока его не было дома?

Элоиза включила свет у входа в Бель-Омбр (а может, это сделала мадам Аннет), хотя сумерки еще не наступили. Не успел Том свернуть в свои ворота, как мимо медленно проплыл большой «ситроен». Том проводил его взглядом: темно-синий автомобиль переваливался сбоку на бок на не совсем ровной дороге, номер кончался на «75», значит парижская машина. В ней было не меньше двух человек. Не присматриваются ли они к Бель-Омбр? Наверное, он все-таки паникует.

— Привет, Том! Клеги зайдут ненадолго, только выпить, а Грэ могут остаться на ужин, потому что Антуан не ездил сегодня в Париж. Ты рад? — Элоиза поцеловала его в щеку. — Где ты был? Посмотри на чемодан! По-моему, не слишком громоздкий…

Том взглянул на темно-фиолетовый чемодан, перепоясанный красным холщовым ремнем. Застежки и замки, похоже, бронзовые. Фиолетовая кожа, кажется лайка, — скорее всего, так.

— Да. И правда красивый.

Чемодан в самом деле был красивый, как и клавесин или его commode de bateau наверху.

— А загляни-ка внутрь. — Элоиза открыла чемодан. — Очень пр-рочный, — прибавила она по-английски.

Том наклонился и поцеловал ее в волосы:

— Дорогая, это замечательная вещь. Надо бы отметить покупку чемодана — да и клавесина тоже. Клеги и Грэ ведь не видели клавесин? Вот видишь… А как Ноэль?

— Том, тебя что-то беспокоит, — произнесла Элоиза тихо, чтобы не услышала мадам Аннет.

— Да нет же, — ответил Том. — Просто мне хочется побыть с людьми. А, мадам Аннет, bonsoir! У нас сегодня гости. Двое останутся на ужин. Справитесь?

Мадам Аннет как раз входила в комнату, толкая перед собой сервировочный столик с напитками.

— Mais oui,[93] мсье Том. Придется угощать à la fortune du pot,[94] но я попробую приготовить рагу — по-нормандски, если помните…

Том не стал слушать, что туда входит, — а туда входили говядина, телятина и почки, — она еще успеет заскочить к мяснику, так что угощать можно будет не только тем, что Бог послал, в этом Том был уверен. Но ему пришлось подождать, пока она закончит. А когда экономка умолкла, он спросил:

— Между прочим, мадам Аннет, мне никто не звонил после того, как я ушел?

— Нет, мсье Том.

Мадам Аннет ловко откупорила маленькую бутылку шампанского.

— Совсем никто? И даже по ошибке не звонили?

— Non, мсье Том.

Мадам Аннет аккуратно налила шампанское в широкий бокал Элоизы.

Элоиза наблюдала за ним. А он настойчиво расспрашивает мадам Аннет в ее присутствии, вместо того чтобы пойти на кухню и там с ней поговорить. Или ему не стоит идти на кухню? Нет, стоит, надо лишь найти повод. Когда мадам Аннет ушла на кухню, Том сказал Элоизе:

— Пойду возьму пива.

Мадам Аннет оставляла выбор напитка на его усмотрение. Том часто предпочитал в этом отношении заботиться о себе сам.

На кухне приготовление ужина шло полным ходом — овощи вымыты, а на плите уже что-то кипело.

— Мадам, — сказал Том. — Это очень важно… особенно сегодня. Вы совершенно уверены, что совсем никто не звонил? Даже по ошибке?

На этот раз она вспомнила, и к То́му вернулось его тревожное состояние.

— Ah oui, телефон звонил около половины седьмого. Мужчина спросил кого-то… по фамилии, которую не могу вспомнить, мсье Том. Потом повесил трубку. Ошибка, мсье Том.

— Что вы ему сказали?

— Я сказала, что тот, кого он спрашивает, здесь не живет.

— Вы сказали, что здесь живет Том Рипли?

— О нет, мсье Том. Просто я сказала, что, вероятно, ошиблись номером. Думаю, я поступила правильно.

Том посмотрел на нее с сияющей улыбкой. Она правильно поступила. Том упрекнул себя за то, что ушел в этот день в шесть часов, не попросив мадам Аннет не называть его имя ни при каких обстоятельствах, а она прекрасно вышла из положения по собственной инициативе.

— Чудесно. Всегда так поступайте, — с восхищением произнес Том. — Моего номера нет в телефонной книге, а все потому, что мне хочется немного уединения, n’est-ce pas?[95]

— Bien sûr,[96] — ответила мадам Аннет, словно иначе и быть не могло.

Том вернулся в гостиную, совсем забыв про пиво, и налил себе виски. Однако он не совсем успокоился. Если его разыскивает какой-нибудь мафиозо, то у него тем более возникнет подозрение, потому что два человека в этом доме отказались назвать ему фамилию хозяина. Не ведется ли какая-нибудь проверка в Милане, Амстердаме, а может, и в Гамбурге? — подумал Том. Не живет ли Том Рипли в Вильперсе? Не может ли номер 424 быть номером Вильперса? В самом деле. Номера Фонтенбло начинаются с 422, а 424 — район к югу, включая Вильперс.

— Тебя что-то беспокоит, Том? — спросила Элоиза.

— Ничего, дорогая. А как насчет твоих планов отправиться в круиз? Выбрала что-нибудь интересное?

— Ах да! Не casse-pied,[97] нечто скромное, но приятное. Круиз из Венеции по Средиземному морю, включая Турцию. Пятнадцать дней — и к ужину не надо переодеваться. Как тебе это, Том? Пароход отплывает каждые три недели в мае и июне.

— Я сейчас не очень-то в настроении. Может, Ноэль с тобой поедет? Спроси у нее. Тебе это пойдет на пользу.

Том поднялся в свою комнату. Он выдвинул нижний ящик большого комода. Сверху лежала зеленая куртка Элоизы, купленная в Зальцбурге. В глубине нижнего ящика был спрятан «люгер», который Том приобрел лишь три месяца назад у Ривза — как ни странно, не у самого Ривза, а у человека, с которым Том встречался в Париже и взял у него кое-что, что тот просил попридержать с месяц, чтобы потом переправить дальше. В качестве благодарности, или, скорее, оплаты, Том попросил «люгер» и получил его — калибр 7,65 миллиметра, две коробочки патронов в придачу. Том убедился, что револьвер заряжен, потом подошел к шкафу и осмотрел свое охотничье ружье французского производства. Оно тоже было заряжено и стояло на предохранителе. Случись что, подумал Том, он воспользуется «люгером» — будь то сегодня, завтра днем или вечером. Том выглянул сначала в одно, затем во второе окно своей комнаты. Они выходили на разные стороны. Он высматривал, нет ли где машины, медленно двигающейся с ближним светом, но ничего не увидел. Стемнело.

Слева из темноты выскочила машина: это были Клеги, милые безобидные люди. Они аккуратно въехали в ворота Бель-Омбр. Том спустился вниз, чтобы встретить гостей.

Чета Клегов — Говард, англичанин лет пятидесяти с небольшим, и его жена, тоже англичанка, Розмари — заехали, чтобы пропустить пару рюмочек. К ним присоединились Грэ. Клег когда-то был адвокатом. Он вышел на пенсию из-за неполадок с сердцем, однако отличался необыкновенной живостью. Его седые, аккуратно подстриженные волосы, видавший виды твидовый пиджак и серые фланелевые брюки навевали Тому мысли, что в стране все стабильно, а именно это ему и нужно. Клег стоял спиной к завешенному портьерой окну, выходившему на улицу, со стаканом виски в руке и рассказывал какую-то смешную историю… Что сегодня может произойти такого, что разрушило бы эту деревенскую идиллию? Том оставил в своей комнате свет и в комнате Элоизы тоже включил лампу возле кровати. На посыпанной гравием дорожке мирно стояли две машины. Том хотел сделать так, чтобы, глядя на дом, создалось впечатление, будто здесь в разгаре вечеринка, а народу собралось больше, чем было на самом деле. Том знал — это вовсе не остановит мафиози, если они сочтут нужным бросить бомбу. Тем самым он и друзей своих подвергал опасности. Но Том чувствовал, что мафия предпочтет разделаться с ним по-тихому: застанет его одного, тогда и нападет, может, и без оружия, просто кто-нибудь неожиданно набросится и изобьет до смерти. Мафиози могут это сделать и на одной из улиц Вильперса и успеют скрыться, прежде чем кто-нибудь из местных жителей сообразит, в чем дело.

Розмари Клег, стройная и привлекательная женщина средних лет, обещала Элоизе какое-то растение, которое они с Говардом только что привезли из Англии.

— Ну как, будете заниматься поджигательством этим летом? — спросил Антуан Грэ.

— Это занятие не по мне, — улыбнувшись, ответил Том. — Пойдемте, я покажу вам будущую теплицу.

Том вышел с Антуаном через застекленную дверь. Они спустились по ступенькам на лужайку. Том освещал дорогу фонариком. На месте будущей теплицы был выложен бетонный фундамент, рядом валялись железные прутья, что не украшало сад. Рабочие отсутствовали уже около недели. Кто-то из местных жителей предупреждал Тома насчет этой бригады: у них этим летом полно работы, они скачут с одного объекта на другой, пытаясь угодить всем, а на самом деле держат людей на крючке.

— Дело, кажется, идет, — произнес наконец Антуан.

Том консультировался у Антуана по поводу того, какая теплица лучше, и заплатил ему за услуги. Антуан к тому же сумел достать для него материалы со скидкой, во всяком случае дешевле, чем если бы их покупал каменщик. Том поймал себя на том, что смотрит мимо Антуана в сторону леса, где не было вообще никаких огней, да и машины в это время уже почти не ездили.

Но к одиннадцати часам, после ужина, когда они вчетвером пили кофе с бенедиктином, Том принял решение завтра же вывезти Элоизу и мадам Аннет. С Элоизой будет проще. Он уговорит ее пожить у Ноэль несколько дней — у Ноэль и ее мужа была очень большая квартира в Нейи — или перебраться к родителям. У мадам Аннет в Лионе жила сестра, у которой, к счастью, был телефон, так что и экономку можно будет быстро устроить. Однако как он все это объяснит? То́му претила мысль выдумывать что-то вроде: «Мне нужно побыть одному несколько дней», но если признаться, что есть какая-то опасность, то Элоиза и мадам Аннет станут тревожиться. Могут и в полицию обратиться.

Позднее вечером, перед тем как лечь спать, Том подошел к Элоизе.

— Дорогая, — сказал он по-английски, — у меня такое чувство, будто должно произойти что-то ужасное, и мне бы не хотелось, чтобы ты здесь оставалась. Речь идет о твоей безопасности. Я бы также хотел, чтобы и мадам Аннет уехала завтра на несколько дней, поэтому я надеюсь, дорогая, ты поможешь мне уговорить ее навестить сестру.

Элоиза, приподнявшись на бледно-голубых подушках, чуть нахмурилась и отставила в сторону недоеденный йогурт.

— Что же такое ужасное должно произойти? Том, ты обязан сказать.

— Нет. — Том покачал головой, а потом рассмеялся. — Скорее всего, я волнуюсь понапрасну. Может, ничего и не случится. Но ведь нелишне позаботиться о безопасности, правда?

— Мне не нужны все эти слова, Том. Что произошло? Что-то случилось с Ривзом? Так ведь?

— Некоторым образом.

Это гораздо лучше, чем упоминать мафию.

— Где он?

— Ну, он-то, кажется, в Амстердаме.

— Он что — не живет больше в Германии?

— Живет, но в Амстердаме у него есть кое-какие дела.

— А кто еще замешан? Что тебя беспокоит? Что ты натворил, Том?

— Да ничего, дорогая!

В подобных случаях Том всегда так отвечал. И не стыдился своих ответов.

— Значит, ты пытаешься защитить Ривза?

— Он не раз оказывал мне услуги. Но теперь я хочу защитить тебя — и нас, и Бель-Омбр. Не Ривза. Позволь мне это сделать, дорогая.

— Бель-Омбр?

Том улыбнулся и тихо произнес:

— Не хочу, чтобы в Бель-Омбр что-то случилось. Не хочу, чтобы тут что-нибудь разбили — даже стекло в окне. Ты должна поверить мне, я пытаюсь не допустить насилия… или опасности!

Элоиза прищурилась и произнесла голосом, в котором послышалась досада:

— Хорошо, Том.

Он знал, что Элоиза не станет больше задавать вопросов, если только ей не придется отвечать на обвинение полиции или объяснять присутствие в доме трупа мафиозо. Спустя несколько минут они оба улыбались. В эту ночь Том спал в ее постели. Джонатану Треванни и того хуже, думал Том, и не потому, что Симона, по-видимому, человек трудный, излишне любопытный и вдобавок еще и нервный, но Джонатан не имел обыкновения делать что-то выходящее за рамки обыденного и даже солгать во спасение не мог. Как говорил Джонатан, для него самое ужасное, что жена перестала ему доверять. А поскольку еще и деньги появились, Симона, естественно, думает, что произошло преступление, что Джонатан совершил нечто постыдное, в чем не может признаться.

Утром Элоиза и Том поговорили с мадам Аннет. Элоиза выпила чай наверху, а Том сидел в гостиной со второй чашкой кофе.

— Мсье Том говорит, что хочет побыть один, поразмышлять, позаниматься живописью несколько дней, — сказала Элоиза.

Они решили, что такое объяснение, в конце концов, наиболее подходящее.

— Да и небольшой отпуск вам не повредит, мадам Аннет. Маленькие каникулы перед большим отпуском в августе, — прибавил Том, хотя мадам Аннет, как всегда крепкая и подвижная, чувствовала себя превосходно.

— Разумеется, как вам будет угодно, мадам и мсье. Я вовсе не против.

Она улыбалась. Особого блеска ее голубые глаза не излучали, но она не возражала.

Мадам Аннет тотчас согласилась позвонить в Лион своей сестре Мари-Одиль.

В половине десятого принесли почту. Среди прочего там оказался квадратный белый конверт со швейцарской маркой, адрес был написан печатными буквами — рукой Ривза, предположил Том. Обратный адрес отсутствовал. Том хотел было вскрыть его в гостиной, но Элоиза говорила с мадам Аннет, объясняя, что отвезет ее в Париж, где та пересядет на лионский поезд, и Том поднялся к себе в комнату. В письме говорилось:

Том смял письмо в кулаке, потом разорвал его на мелкие клочки и выбросил в корзину. Все вышло именно так, как Том и предполагал: мафия выследила его в Амстердаме и, проверив все номера, по которым Ривз звонил, наверняка вычислила и номер телефона Тома. Интересно, что там случилось в гостинице? Он поклялся, уже не в первый раз, что в будущем не будет иметь с Ривзом Мино никаких дел. В данном случае он всего лишь подал Ривзу мысль. Все должно было пройти гладко, да все и шло гладко. Том понял, что его ошибка заключалась в том, что он попытался помочь Джонатану Треванни. И конечно, Ривз не знал этого обстоятельства, иначе никогда не стал бы звонить ему в Бель-Омбр.

Ему захотелось, чтобы Джонатан Треванни приехал к нему вечером в Бель-Омбр, даже днем, хотя он и знал, что Джонатан работает по субботам. Случись что, двоим искать выход из ситуации проще, один, например, может наблюдать за входом в дом, другой — за дверью, ведущей в сад, ведь не может же один человек поспеть всюду. Да и к кому еще ему обратиться, как не к Джонатану? От Джонатана многого ждать не приходится, однако в кризисной ситуации он может и помочь, как тогда, в поезде. Там он отлично справился, да к тому же, вспомнил Том, удержал его, когда он чуть не вывалился из поезда. Хорошо бы, Джонатан остался у него на ночь. За ним еще нужно заехать, поскольку автобус не ходит. Том не хотел, чтобы Джонатан брал такси, ввиду того, что могло произойти вечером, не хотел, чтобы таксист потом вспомнил на допросе, как отвозил какого-то мужчину из Фонтенбло в Вильперс — по весьма необычному маршруту.

— Ты позвонишь вечером, Том? — спросила Элоиза.

Она упаковывала в своей комнате большой чемодан.

— Да, любовь моя. Около половины восьмого, хорошо?

Он знал, что родители Элоизы садятся ужинать ровно в восемь.

— Я позвоню и, скорее всего, скажу: «Все в порядке».

— Тебя тревожит только сегодняшний вечер?

Вообще-то, не только сегодняшний, но То́му не хотелось об этом говорить.

— Думаю, да.

К одиннадцати вечера Элоиза и мадам Аннет подготовились к отъезду. Том ухитрился первым войти в гараж, еще до того, как помог им перенести вещи, хотя мадам Аннет, руководствуясь представлениями старой французской школы, считала, что ей надлежит самой отнести весь багаж — просто потому, что она прислуга. Том заглянул под капот «альфы». В моторе он ничего подозрительного не обнаружил. Том включил двигатель. Взрыва не последовало. Накануне перед ужином он выходил из дома и повесил на гаражные двери висячий замок, но от мафии всего можно ожидать. Они замок откроют и снова его повесят.

— Мы с вами свяжемся, мадам Аннет, — сказал Том, целуя ее в щеку. — Не скучайте!

— Пока, Том! Позвони мне сегодня! И береги себя! — крикнула Элоиза.

Том усмехнулся, махая рукой им на прощание. Элоиза, кажется, не очень-то волнуется. Это и к лучшему.

После их отъезда Том отправился в дом звонить Джонатану.

Утро для Джонатана выдалось трудным. Помогая Джорджу натянуть свитер с высоким воротником, Симона произнесла примирительным тоном:

— Не понимаю, сколько все это может продолжаться, Джон. А ты как считаешь?

Через пару минут Симона собиралась отвезти Джорджа в школу.

— Я тоже не понимаю. А что касается швейцарских денег… — Джонатан решил выложить все, и немедленно. Он говорил быстро, надеясь, что Джордж не поймет. — Если тебе так уж нужно знать, они заключили пари. Оба поставили на меня. Так что…

— Кто?

Вид у нее был озадаченный и сердитый.

— Врачи, — ответил Джонатан. — Они испытывают новый препарат, вернее, один из врачей, а второй с ним поспорил. Я подумал, что тебе это покажется мрачноватым, поэтому и не хотел ничего говорить. Но это всего лишь означает, что около двухсот тысяч, теперь уже меньше, принадлежат нам. Эти люди из Гамбурга платят за то, что испытывают на мне свой препарат.

Джонатан видел, что она и хотела бы ему поверить, но не может.

— Столько денег, Джон! На спор?

Джордж посмотрел на нее.

Джонатан взглянул на сына и облизнул губы.

— Знаешь, что я думаю? И мне все равно, слышит меня Джордж или нет! Я думаю, что ты хранишь… прячешь нечестно добытые деньги для этого бесчестного типа Тома Рипли. И конечно, он платит тебе немного, позволяет тебе брать из этой суммы за то, что ты оказываешь ему эту услугу!

Джонатан почувствовал, что дрожит всем телом. Он поставил чашку с café au lait на кухонный стол и встал.

— А что, ты считаешь, Рипли не может сам спрятать свои деньги в Швейцарии?

У Джонатана возникло желание подойти к ней, взять за плечи и сказать, что она должна ему поверить. Но ему было отлично известно, что она его оттолкнет. Поэтому он просто выпрямился и произнес:

— Ничего не могу поделать, раз уж ты не веришь. Но дела обстоят именно так, как я тебе говорю.

В прошлый понедельник, когда Джонатан потерял сознание, ему сделали переливание крови. Симона ездила с ним в больницу, а потом он один отправился к доктору Перье, которому до этого позвонил и попросил, чтобы тот договорился насчет переливания. Но Симоне Джонатан сказал, что доктор Перье дал ему лекарства, присланные гамбургскими врачами. Венцель, врач из Гамбурга, не присылал таблеток, но те, что он рекомендовал, имелись во Франции, и Джонатан закупил их впрок. Он решил изобразить дело так, будто гамбургский врач ставит «за», а мюнхенский — «против», но Симоне этого еще не успел рассказать.

— Я не верю тебе, — сказала Симона тихим голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Пойдем, Джордж, нам пора.

Прищурившись, Джонатан смотрел, как Симона и Джордж идут к двери. Джордж подхватил свой ранец с книгами. Напуганный бурным разговором родителей, он забыл сказать Джонатану «до свидания», да и Джонатан промолчал.

Как всегда в субботу, в магазине было много работы. Несколько раз звонил телефон. Часов в одиннадцать на другом конце провода послышался голос Тома Рипли.

— Хотел бы встретиться с вами сегодня. Это весьма важно, — сказал Том. — Вы можете сейчас говорить?

— Не совсем.

С другой стороны прилавка перед Джонатаном стоял клиент, дожидаясь, когда можно будет заплатить за картину, которая лежала на прилавке уже завернутая.

— Простите, что беспокою вас в субботу. Но мне бы хотелось знать, не могли бы вы ко мне приехать… и остаться на вечер?

Джонатана точно током ударило. Закрыть магазин. Сказать Симоне. Но что он ей скажет?

— Да-да, я слушаю вас.

— Когда вы закроетесь? Я за вами заеду. Скажем, в двенадцать? Или это слишком рано?

— Нет. Я успею.

— Тогда я заеду за вами в магазин. Или подожду на улице. Да, и вот еще что — захватите револьвер.

Том повесил трубку.

Джонатан занялся покупателями, и, хотя в магазине еще оставались посетители, повесил на двери табличку «Fermé». Интересно, что случилось у Тома Рипли со вчерашнего дня? По субботам Симона не работала, но утром почти не бывала дома: закупала продукты или занималась другими домашними делами — ездила в химчистку, например. Джонатан решил написать Симоне записку и опустить ее в почтовый ящик на входной двери. К одиннадцати сорока записка была готова, и он отправился самой короткой дорогой, по улице Паруас, где возможность повстречаться с Симоной была минимальной. К счастью, он ее не встретил. Джонатан просунул записку в щель, помеченную словом «Lettres»,[98] и быстро вернулся тем же путем. В записке говорилось:

Написано туманно, совсем не в его духе. Но хуже, чем утром, быть уже не может.

Джонатан снова открыл магазин, схватил свой старый плащ и засунул итальянский револьвер в карман. Когда он вышел на улицу, зеленый «рено» Тома как раз подъезжал к магазину. Том открыл дверцу, хотя машина еще не полностью остановилась, и Джонатан уселся на переднее сиденье.

— Доброе утро! — приветствовал его Том. — Как дела?

— Дома? — Джонатан невольно озирался в поисках Симоны, которая могла оказаться на любой из ближайших улиц. — Боюсь, не очень.

Том так и думал.

— Но чувствуете вы себя хорошо?

— Да, спасибо.

Том повернул направо возле магазина «Призюник» и выехал на улицу Гранд.

— Мне опять звонили, — сказал Том, — вернее, трубку взяла прислуга. Как и прежде, сказали, что ошиблись номером, она не назвала моего имени, но я занервничал. Кстати, я отослал прислугу, да и жену тоже. У меня предчувствие, будто что-то должно случиться. Поэтому я и обратился к вам с тем, чтобы вместе защищать крепость. Просить мне больше некого. Обращаться за помощью в полицию я боюсь. Если бы около моего дома обнаружилась парочка мафиози, то, разумеется, последовали бы неприятные вопросы на предмет, почему они здесь оказались.

Это Джонатану было ясно.

— Мы еще только на пути к моему дому, — продолжал Том. Они проехали мимо памятника и выехали на дорогу, которая вела в Вильперс. — Так что у вас есть время передумать. Я с радостью отвезу вас назад, и вам нет нужды извиняться, если вы не захотите составить мне компанию. Может, что-то случится, а может, и нет. Но двоим легче вести наблюдение, чем одному.

— Да-да.

Джонатана точно парализовало.

— Все дело в том, что я не хочу оставлять свой дом. — Том ехал довольно быстро. — Я не хочу, чтобы его подожгли или взорвали, как квартиру Ривза. Между прочим, Ривз сейчас в Асконе. Его выследили в Амстердаме, и он вынужден был бежать.

— Вот как? — Джонатана охватила паника, и он ощутил приступ тошноты. Все рушилось. — Вы… ничего странного возле дома не видели?

— Да нет, — холодно ответил Том, не вынимая изо рта сигареты, небрежно зажатой в уголке губ.

Еще можно вырваться, думал Джонатан. И делать это надо сейчас. Нужно лишь сказать То́му, что он не настроен на такое дело, что вполне может потерять сознание, если начнется перестрелка. Можно отправиться домой, где он будет в безопасности. Джонатан глубоко вздохнул и опустил стекло пониже. Да он будет негодяем, если так поступит, трусом и дерьмом. Можно попробовать. Он ведь обязан То́му Рипли. И что он так печется о своей безопасности? Причем именно сейчас. Джонатан, почувствовав себя лучше, слабо улыбнулся.

— Я рассказал Симоне про пари на мою жизнь. Она не очень-то поверила.

— Что она сказала?

— Это и сказала. Она мне не верит. Еще хуже то, что она видела меня вчера с вами… где — не знаю. Теперь она думает, что я держу деньги для вас… что они положены на мое имя. Ясное дело — деньги добыты нечестно.

— Понятно.

Том хорошо представлял, как обстоят дела. Но все казалось неважным в сравнении с тем, что могло произойти с Бель-Омбр, с ним самим, а может, и с Джонатаном.

— Вы же знаете — я не герой, — неожиданно проговорил Том. — Если мафия достанет меня и попытается выбить какие-то сведения, я сомневаюсь, что буду таким же стойким, как Фриц.

Джонатан молчал. Он чувствовал, что То́му так же не по себе, как и ему.

День выдался на удивление хороший — воздух теплый, как летом, ярко светит солнце. Жаль, что приходится работать в такой день или сидеть дома, как, например, Симона. Ей, конечно, больше не нужно работать. Джонатан вот уже две недели как собирался ей это сказать.

Они въезжали в Вильперс — тихий пригород, из тех, в которых, наверное, только одна мясная лавка да булочная.

— Это Бель-Омбр, — сказал Том, кивнув в сторону куполообразной башни, возвышавшейся над тополями.

От деревни они отъехали, наверно, с полкилометра. Вдоль дороги стояли большие дома, находившиеся на значительном удалении друг от друга. Бель-Омбр был похож на небольшой замок со строгими, классическими очертаниями, смягченными четырьмя округлыми угловыми башнями, поднимавшимися от самой земли. Чтобы открыть железные ворота, То́му пришлось выйти из машины, при этом он воспользовался огромным ключом, который достал из бардачка. После этого они подъехали к гаражу по посыпанной гравием дорожке.

— Какой прекрасный дом! — воскликнул Джонатан.

Том кивнул и улыбнулся:

— Свадебный подарок родителей моей жены. В последнее время, когда я приезжаю сюда, мне доставляет радость видеть, что он еще цел. Проходите, пожалуйста!

Том открыл ключом входную дверь.

— Не привык запираться, — пояснил он. — Обычно в доме прислуга.

Джонатан вошел в просторный холл, облицованный белым мрамором, потом проследовал в гостиную — два ковра, большой камин, диван, обитый желтым шелком. Возле высокого, от пола до потолка, окна с застекленной дверью, ведущей в сад, стоял клавесин. Красивая мебель, отметил Джонатан, и содержится в порядке.

— Снимайте свой плащ, — предложил Том.

Он почувствовал кратковременное облегчение — в Бель-Омбр тихо, и в деревне ничего необычного. Он подошел к столику в холле и достал из ящика «люгер». Джонатан наблюдал за ним. Том улыбнулся:

— Да, я намерен не расставаться с этой штукой целый день, поэтому и надел старые брюки. В них большие карманы. Теперь понимаю, почему предпочитают кобуру на ремнях.

Том засунул пистолет в карман.

— И вы сделайте то же самое, если не возражаете.

Джонатан последовал его совету.

Том подумал о ружье. Жаль, что приходится так быстро браться за дело, но это, наверное, и к лучшему, подумал он.

— Пойдемте наверх. Я хочу вам кое-что показать.

Они поднялись по лестнице, и Том привел Джонатана в свою комнату. Джонатан тотчас увидел commode de bateau и подошел к нему, чтобы рассмотреть получше.

— Жена недавно подарила… Вот, взгляните… — Том держал в руках ружье. — Еще и это есть. Для стрельбы на расстоянии. Стреляет довольно точно, но, разумеется, это не боевая винтовка. Посмотрите в это окно.

Джонатан подошел к окну. На противоположной стороне дороги, на приличном расстоянии от нее, стоял, наполовину закрытый деревьями, трехэтажный дом девятнадцатого века. По обеим сторонам дороги хаотично росли деревья. Джонатан представил, как машина останавливается у ворот, а именно это и имел в виду Том: из ружья в таком случае можно выстрелить точнее, чем из пистолета.

— Конечно, все будет зависеть от того, что они предпримут, — сказал Том. — Допустим, захотят бросить зажигательную бомбу. Тут самое время воспользоваться ружьем. Есть еще окна с задней стороны, разумеется. И по бокам. Пойдемте.

Том привел Джонатана в комнату Элоизы. Ее окно выходило на лужайку за домом. За лужайкой деревья стояли более плотно, а справа тянулись тополя.

— Через этот лес идет грунтовая дорога. Слева, видите? А теперь пройдем в мою мастерскую…

Том вышел в холл и открыл дверь слева. Окна этой комнаты выходили на Вильперс, но отсюда видны были лишь кипарисы, тополя и крытая черепицей крыша небольшого дома.

— Мы можем держать под наблюдением подходы к дому с обеих сторон. Это не значит, что мы не должны отходить от окон, но… Вот что еще важно. Мне бы хотелось, чтобы они думали, что я здесь один. Если вы…

Зазвонил телефон. Том подумал было, что не стоит отвечать, но потом решил, что, если ответить, можно кое-что узнать. Он снял трубку в своей комнате:

— Oui?

— Мсье Рипли? — с ним говорила француженка. — Ici[99] мадам Треванни. Мой муж, случайно, не у вас?

Чувствовалось, что она сильно нервничает.

— Ваш муж? Mais non,[100] мадам, — ответил Том с удивлением.

— Merci, мсье. Excusez-moi.[101]

Она повесила трубку.

Том вздохнул. У Джонатана действительно куча неприятностей.

Джонатан стоял в дверях.

— Моя жена?

— Да, — ответил Том. — Извините. Я сказал, что вас здесь нет. Вы можете послать pneu,[102] если хотите. Или позвонить. Может, она у вас в магазине.

— Нет-нет, не думаю.

Но она могла позвонить из магазина, у нее ведь есть ключ. Еще только четверть второго. Откуда Симона могла узнать номер этого телефона, подумал Том, как не из записей Джонатана в магазине.

— А хотите, я отвезу вас в Фонтенбло. Решайте сами, Джонатан.

— Нет, — сказал Джонатан. — Спасибо.

Самоотречение, отметил про себя Джонатан. Симона знает, что Том солгал.

— Прошу прощения, что мне пришлось солгать. Вы всегда можете свалить вину на меня. Думаю, впрочем, что ниже в глазах вашей жены я опуститься уже не смогу.

То́му в эту минуту было все равно, у него не было ни времени, ни желания сочувствовать Симоне. Джонатан молчал.

— Пойдемте вниз, посмотрим, как там на кухне.

Том почти вплотную задернул шторы в своей комнате, но оставил все-таки щелку, чтобы можно было выглянуть из окна, не трогая портьеру. То же самое он сделал в комнате Элоизы, а также внизу в гостиной. Комнату мадам Аннет он решил не трогать. Ее окна выходили на часть дороги и на лужайку за домом.

После вчерашнего ужина осталось вкусное рагу, приготовленное мадам Аннет. Окно над раковиной осталось незанавешенным, Том посадил Джонатана за кухонный стол так, чтобы того не было видно в окно, и поставил перед ним виски и воду.

— Жаль, в саду нельзя поработать, — заметил Том. Он мыл над раковиной листья салата.

Каждый раз, когда проезжал автомобиль, у него возникало желание выглянуть в окно. За последние десять минут мимо дома проехали только две машины.

Джонатан обратил внимание на то, что обе гаражные двери широко раскрыты. Машина Тома стояла на дорожке перед домом. Тихо так, что на гравии будет слышен каждый шаг, подумал Джонатан.

— Музыку не могу включить — не слышно будет других звуков. А жаль, — посетовал Том.

Они долго просидели за столом в столовой, хотя и тот и другой ели мало. Том сварил кофе. Поскольку ничего существенного для ужина в холодильнике не оказалось, Том позвонил мяснику в Вильперс и заказал хороший стейк на двоих.

— Мадам Аннет взяла короткий отпуск, — ответил Том на вопрос мясника.

Рипли были такими хорошими покупателями, что Том не задумываясь попросил мясника прихватить из соседней зеленной лавки салат и какие-нибудь овощи.

Полчаса спустя отчетливо зашуршали шины на посыпанной гравием дорожке, а это означало, что подъехал фургон мясника. Том вскочил на ноги. Он расплатился с добродушным помощником мясника в забрызганном кровью фартуке и дал ему на чай. Джонатан просматривал книги о мебели, и вид у него был очень заинтересованный, поэтому Том поднялся наверх, чтобы скоротать время, прибираясь в мастерской, куда мадам Аннет никогда не заглядывала.

Около пяти раздался телефонный звонок, прозвучавший как крик в тишине. То́му звонок показался приглушенным, потому что он отважился выйти в сад, поработать секатором. Том побежал в дом, хотя и знал, что Джонатан к телефону не притронется. Джонатан сидел развалясь на диване в окружении книг.

Звонила Элоиза. Она была вне себя от счастья, потому что ей позвонила Ноэль и сказала, что ее знакомый, Жюль Грифо, художник-оформитель, купил домик в Швейцарии и приглашает Ноэль, а заодно и ее съездить с ним туда на недельку и составить ему компанию, пока он будет наводить в доме порядок.

— Там такая красота вокруг, — говорила Элоиза. — Да мы и поможем ему…

То́му все это показалось ужасным, но уж если Элоизе что-то нравится, для нее только это и имеет значение. Он понял, что в круиз по Адриатике она не поедет.

— У тебя все в порядке, дорогой?.. Чем ты занимаешься?

— Да так… работаю в саду… Да, все совершенно спокойно…

Около половины восьмого вечера Том, стоя у окна гостиной, заметил темно-синий «ситроен» — тот самый, который, как ему казалось, он уже видел утром. Автомобиль проехал мимо его дома, на этот раз с большей скоростью, но все же не так быстро, как обычно бывает, когда машину ведет тот, кто хорошо знает дорогу. Да та ли это машина? В сумерках все цвета перемешались — разве отличишь синий от зеленого? Но эта машина была с грязным белым откидным верхом — вроде той, что приезжала утром. Том посмотрел на ворота Бель-Омбр, которые он оставил открытыми. Помощник мясника, однако, их прикрыл. Том решил не закрывать их на замок. Они слегка поскрипывали.

— Что случилось? — спросил Джонатан.

Он пил кофе. Чаю ему не хотелось. Беспокойство Тома передалось и ему, но, насколько он представлял ситуацию, у Тома не было причин так волноваться.

— Мне показалось, я увидел ту же машину, что проезжала сегодня утром. Темно-синий «ситроен». У той, что я видел утром, был парижский номер. Я тут почти все машины знаю, и только у двоих или троих есть машины с парижскими номерами.

— А сейчас вы номер не разглядели?

Джонатану было темно, и он включил лампу рядом с собой.

— Нет… сейчас принесу ружье.

Том взлетел наверх словно на крыльях и тотчас вернулся с ружьем. Свет он наверху выключил.

— Я вовсе не собираюсь пользоваться ружьем, только в случае крайней необходимости, — сказал он Джонатану. — Сейчас не охотничий сезон, и на ружейный выстрел могут сбежаться соседи… кому-то наверняка захочется узнать, что тут происходит. Джонатан…

Джонатан стоял, готовый к действию.

— Да?

— Этим ружьем можно пользоваться как дубинкой.

Том продемонстрировал, как это делается: самую тяжелую часть, приклад, можно использовать с большим эффектом.

— Если придется стрелять из него, то нужно делать вот что. Ружье сейчас на предохранителе. — Том показал ему, как обращаться с ружьем.

Но ведь их здесь нет, думал Джонатан. И вместе с тем он чувствовал себя как-то странно, будто все это происходит не с ним. То же самое он ощущал в Гамбурге и в Мюнхене, когда знал, что цель вполне может принять реальный облик.

Том подсчитывал, сколько времени понадобится «ситроену», чтобы проехать по окружной дороге, которая вела обратно в деревню. Разумеется, они могут развернуться в любом удобном месте и приехать назад.

— Если кто-то подойдет к двери, — сказал Том, — то меня, скорее всего, пристрелят, как только я открою дверь. Что может быть проще? Потом тот, кто выстрелил, прыгает в поджидающую его машину, и их и след простыл.

Том немного взвинчен, подумал Джонатан, но слушал внимательно.

— У них есть еще одна возможность — бросить бомбу в это окно. — Том жестом показал в сторону окна, выходившего на дорогу. — Как это было в случае с Ривзом. Так что если вы… э-э-э… согласитесь… Простите, но я не привык обсуждать свои планы. Обычно я действую по интуиции. Но если хотите, можете спрятаться в кустах справа от двери — справа кусты гуще — и всыпать как следует тому, кто подойдет к двери и позвонит. В дверь, может, и не позвонят, но я буду стоять с «люгером» и смотреть, не собирается ли кто-нибудь бросить бомбу. Стреляйте не откладывая, как только он окажется у двери, ведь он тоже будет действовать быстро. В кармане у него пистолет, и ему требуется только одно — меня увидеть.

Том подошел к камину, который собирался зажечь, но забыл, и взял из корзины полено. Это полено он положил справа от двери. Оно не такое тяжелое, как аметистовая ваза, стоявшая на деревянном комоде возле дверей, но обращаться с ним гораздо сподручнее.

— А что, если дверь открою я? — спросил Джонатан. — Если им, как вы утверждаете, известно, как вы выглядите, они убедятся, что я — не вы и…

— Нет-нет. — Том был удивлен смелым предложением Джонатана. — Во-первых, они могут и не ждать, пока кто-то откроет дверь, а просто выстрелят. Если же они увидят вас и вы скажете, что я здесь не живу или меня нет дома, вас просто отшвырнут в сторону и войдут в дом или же…

Том рассмеялся и умолк, представив, как Джонатан влетает в дом от удара мафиозо.

— Думаю, вам следует занять позицию возле дверей, если не возражаете. Не знаю, сколько вам придется здесь просидеть, но буду время от времени приносить вам подкрепиться.

— Конечно.

Джонатан взял у Тома ружье и вышел из дома. На дороге за воротами было пусто. Джонатан постоял в тени дома и поупражнялся с ружьем. Он поднял его высоко, будто целился в голову человека, стоявшего на ступеньках.

— Хорошо, — сказал Том. — Вы, случайно, не хотите выпить немного виски? Стакан можете оставить в кустах. Ничего страшного, если он разобьется.

Джонатан улыбнулся:

— Нет, спасибо.

Он пробрался в кустарник — заросли низкорослых кипарисов и лавра высотой около четырех футов. Там было очень темно, и Джонатан чувствовал себя абсолютно невидимым. Том закрыл двери.

Джонатан сел на землю, уткнувшись подбородком в колени, и положил ружье справа от себя. Интересно, сколько это продлится? Час? Дольше? А может, это просто игра, в которую играет Том? Но Джонатан не мог поверить, что это только игра. Том был в своем уме и верил, что что-то должно сегодня вечером произойти, и даже маленькая возможность того, чего он опасался, оправдывала такие меры предосторожности. Когда показалась машина, Джонатан почувствовал, как к нему подкрадывается самый настоящий страх, и ему захотелось со всех ног броситься в дом. Машина проехала очень быстро. Джонатан толком и не разглядел ее сквозь кусты, да и ворота мешали. Он прислонился к какому-то стволу, его потянуло в сон. Спустя пять минут он растянулся на спине, но не уснул, потому что лопатками чувствовал сырость от земли. Если снова зазвонит телефон, это вполне может быть Симона. Интересно, способна ли она, в приступе охватившего ее безумия, приехать к То́му на такси? Или же позвонить в Немур своему брату Жерару и попросить ее сюда подвезти? Это более вероятно. Джонатан не стал обдумывать такую возможность, потому что это было бы ужасно. Нелепо. Немыслимо. Даже если спрятать ружье, как он объяснит, зачем лежит в кустарнике?

Джонатан сквозь дрему услышал, как открылась дверь. Он очнулся.

— Возьмите, — прошептал Том.

Дорога была пустынна. Том протягивал Джонатану плед.

— Подложите это под себя. На земле, должно быть, страшно холодно.

Том говорил шепотом, ведь мафиози могли быть совсем близко. Раньше он об этом не подумал. Он направился обратно в дом, не сказав больше Джонатану ни слова.

Том поднялся по ступенькам и, посмотрев из разных окон, оценил ситуацию в темноте, перед домом и позади него. Вокруг было спокойно. На дороге, ярдах в ста налево по направлению к деревне, ярко горел уличный фонарь. Его свет не достигал Бель-Омбр — То́му это было хорошо известно. Стояла полная тишина, но это нормально. Том подумал, что даже за закрытыми окнами можно услышать шаги человека, идущего по дороге. Ему захотелось включить музыку. Он уже собрался было отвернуться от окна, как услышал слабый звук шагов человека, шедшего по грязной дороге, а потом увидел не очень яркий луч фонарика, двигавшийся справа в сторону Бель-Омбр. Том почувствовал, что этот человек не завернет в Бель-Омбр, — так и случилось. Человек направился дальше и исчез из виду, прежде чем дошел до уличного фонаря. Мужчина это был или женщина, Том так и не разглядел.

Джонатан, наверное, проголодался. Чем тут поможешь? Том тоже был голоден. Но для него это не проблема. Касаясь перил кончиками пальцев, Том спустился в темноте по лестнице, прошел на кухню — в гостиной и на кухне горел свет — и приготовил себе канапе с икрой. Икра осталась со вчерашнего вечера, она была в холодильнике, в банке, поэтому справился он быстро. Том взял тарелку и для Джонатана, но тут услышал шум мотора. Машина выехала слева, проехала в правую сторону мимо Бель-Омбр и остановилась. Потом послышался слабый стук, будто дверца неплотно закрылась. Том поставил тарелку на деревянный сундук возле парадного входа и достал пистолет.

Кто-то шел твердой, уверенной походкой сначала по дороге, потом по посыпанному гравием подъезду к дому. Этот бомбу бросать не будет, подумал Том. В дверь позвонили. Том выждал несколько секунд, потом спросил по-французски:

— Кто там?

— Я бы хотел спросить дорогу, — без малейшего акцента ответил мужской голос.

Заслышав шаги, Джонатан притаился с ружьем. Услышав, как Том отодвигает засов, он выскочил из кустов. Мужчина, почти такого же роста, что и он сам, был от него в двух шагах. Джонатан со всей силы ударил его по голове прикладом ружья — тот едва успел обернуться, услышав его приближение. Удар Джонатана пришелся в область левого уха, как раз пониже полей шляпы. Незнакомец качнулся, ударился о дверной косяк и рухнул.

Том открыл дверь и втащил его за ноги в дом. Джонатан помогал ему, держа мужчину за плечи. Потом Джонатан поднял ружье и вошел в дверь, которую Том тут же осторожно закрыл. Том поднял полено и ударил светловолосого мужчину по голове. С головы незнакомца слетела шляпа и, перевернувшись, упала на мраморный пол. Том протянул руку, и Джонатан отдал ему ружье. Том ударил железным прикладом мужчину в висок.

Джонатан глазам своим не верил. Кровь текла на мраморный пол. Это был тот самый рослый телохранитель с вьющимися светлыми волосами, который в поезде выглядел таким расстроенным.

— Получил свое, мерзавец! — с удовлетворением прошептал Том. — Это тот самый телохранитель. Взгляните на пистолет!

Из правого бокового кармана пиджака торчал пистолет.

— Тащим его в гостиную, — сказал Том, и они поволокли тело по полу. — Смотрите, чтобы на ковре крови не осталось!

Том отбросил ковер в сторону.

— Через минуту наверняка явится другой. Их обязательно должно быть двое, а может, и трое.

Из нагрудного кармана пиджака убитого Том достал надушенный лавандой носовой платок с монограммой и вытер им пятно крови на полу рядом с дверью. Он пнул ногой шляпу, та перелетела через тело и упала возле двери, ведущей из холла на кухню. Затем Том закрыл дверь на засов, придерживая штырь левой рукой, чтобы тот не произвел шума.

— Со следующим, возможно, будет посложнее, — прошептал он.

Снаружи послышались шаги. В дверь два раза нервно позвонили.

Том беззвучно рассмеялся и достал свой «люгер». Он жестом показал Джонатану, чтобы и тот приготовил свой револьвер. На Тома вдруг напал судорожный смех, он согнулся пополам, стараясь подавить приступ веселья, затем выпрямился и, с усмешкой глядя на Джонатана, вытер выступившие на глазах слезы.

Джонатан не улыбался.

В дверь снова позвонили, на этот раз настойчивее.

Джонатан видел, как быстро меняется выражение лица у Тома. Он то хмурился, то высоко поднимал брови, точно не знал, что предпринять.

— Не стреляйте, — прошептал Том, — если в этом не будет необходимости.

Он протянул левую руку к двери.

Том сейчас откроет дверь и выстрелит, подумал Джонатан, или наставит на пришельца ствол.

Снаружи снова раздались шаги. Кто-то направился к окну, за которым стоял Джонатан. Это окно было занавешено не полностью. Джонатан отошел вглубь комнаты.

— Энджи! Энджи! — раздался шепот.

— Подойдите к двери и спросите, чего он хочет, — прошептал Том. — Говорите по-английски — будто вы слуга. Впустите его. Я вас прикрою. Сможете это сделать?

Джонатану некогда было раздумывать, сможет он это сделать или нет. В дверь постучали, потом снова позвонили.

— Кто там? — спросил Джонатан, подходя к двери.

— Je… je voudrais demander mon chemin, s’il vous plaît.[103]

Произношение у него было неважное.

Том самодовольно ухмыльнулся.

— С кем вы хотели бы поговорить, сэр? — спросил Джонатан.

— Une direction!.. S’il vous plaît![104] — крикнули снаружи. В голосе прозвучало отчаяние.

Том обменялся взглядами с Джонатаном и жестом показал, чтобы тот открыл дверь. Том встал слева от пришельца, спрятавшись за открытой дверью.

Джонатан отодвинул засов, повернул ручку автоматического замка и приоткрыл дверь, ожидая, что сейчас получит пулю в живот, но вместе с тем твердо стоял на месте, сжимая правой рукой револьвер в кармане пиджака.

Итальянец, чуть пониже ростом, в шляпе, как и его напарник, также держал руку в кармане. Он был явно удивлен, увидев перед собой высокого мужчину в повседневной одежде.

— Сэр?

Джонатан обратил внимание на то, что левый рукав пиджака у него был пуст.

Итальянец вошел в дом, и Том ткнул его в бок «люгером».

— Отдай пистолет! — сказал Том по-итальянски.

Джонатан тоже наставил на итальянца свой револьвер. Тот сделал движение рукой, засунутой в карман, будто собрался выстрелить, и Том ударил его в лицо левой рукой. Итальянец не выстрелил. Он, похоже, был парализован, неожиданно оказавшись так близко от Тома Рипли.

— Рипли?! — произнес итальянец голосом, в котором смешались страх, изумление и, пожалуй, торжество.

— Не будем об этом. Отдай пистолет! — сказал Том по-английски, снова тыча ему стволом в ребра. Дверь он захлопнул ногой.

Итальянец наконец понял, что от него требуется. Том жестом показал, чтобы он бросил пистолет на пол. И тут итальянец увидел своего приятеля на полу, всего в нескольких ярдах от себя. Он вздрогнул, глаза у него широко раскрылись.

— Закройте дверь на засов, — сказал Том Джонатану, а потом спросил по-итальянски: — Там есть еще ваши?

Итальянец энергично затряс головой, что, по мнению Тома, ничего не означало. Том увидел, что у него рука на повязке под пиджаком. Вот материал для газетчиков.

— Не спускайте с него глаз, пока я им занимаюсь, — сказал Том, принимаясь обыскивать итальянца. — Снять пиджак!

Том сорвал с его головы шляпу и бросил в сторону Энджи.

Итальянец скинул пиджак на пол. Его кобура на ремнях оказалась пустой и в карманах оружия не было.

— Энджи… — заговорил итальянец.

— Энджи morto,[105] — сказал Том. — И тебя ждет то же самое, если не будешь делать то, что скажем. Хочешь умереть? Как тебя зовут? Зовут тебя как?

— Липпо. Филиппо.

— Липпо. Руки вверх и не двигаться. То есть руку вверх. Встань вон там. — Он жестом показал Липпо, чтобы тот встал рядом с трупом. Липпо поднял здоровую правую руку. — Не спускайте с него глаз, Джон, я хочу взглянуть на их машину.

Том вышел из дома с «люгером» в руке и на дороге повернул направо, осторожно приближаясь к машине. Он слышал шум работающего двигателя. Машина стояла на обочине с включенными габаритными огнями. Том остановился и на несколько секунд закрыл глаза, потом снова открыл, пытаясь разглядеть, нет ли какого-нибудь движения около машины. Он продвигался вперед медленно и уверенно, не исключая возможности, что из машины будут стрелять. Тишина. Неужели они послали только двоих? Разнервничавшись, Том забыл прихватить фонарик. Держа под прицелом того, кто мог бы сидеть на водительском сиденье, Том открыл левую дверцу. В машине зажегся свет. Внутри никого не было. Том прикрыл дверцу настолько, насколько это было необходимо, чтобы погас свет, пригнулся и прислушался. Тишина, ни звука. Том поспешил назад и открыл ворота Бель-Омбр, потом вернулся к машине и, уперевшись в капот, вкатил ее на посыпанную гравием дорожку. В это время по дороге со стороны деревни проехал какой-то автомобиль. Том вынул ключ зажигания и выключил габаритные огни. Потом постучал в дверь и объявил Джонатану, что это он.

— Кажется, их только двое, — объявил Том.

Джонатан стоял там, где Том видел его в последний раз. Он целился в Липпо, который уже опустил здоровую руку и держал ее немного на отлете.

Том улыбнулся Липпо, затем Джонатану:

— Значит, ты один остался, Липпо? Если соврешь, то тебе finito,[106] понял?

К Липпо возвращалась гордость мафиози. Он лишь прищурился, глядя на Тома.

— Risponde,[107] ты!..

— Si! — сказал Липпо. Он был разгневан и напуган.

— Утомились, Джонатан? Присядьте.

Том пододвинул к нему стул, обитый желтой материей.

— И ты можешь сесть, если хочешь, — сказал Том, обращаясь к Липпо. — Садись рядом со своим корешем. — Том говорил по-итальянски. Жаргонные словечки сами собой всплывали у него в памяти.

Но Липпо остался стоять. Том подумал, что ему чуть больше тридцати, ростом примерно пять футов десять дюймов, плечи круглые, но крепкие, живот уже начал расти, вид безнадежно тупой, шефа из такого не выйдет. У него были прямые черные волосы, бледное лицо оливкового цвета, отдававшее зеленью.

— Помнишь меня? В поезде? Ну хоть немного? — с улыбкой спросил Том. Он бросил взгляд на белокурого покойника на полу. — Если будешь вести себя хорошо, Липпо, не кончишь, как Энджи. Согласен? — Том подбоченился и улыбнулся Джонатану. — Не подкрепиться ли нам джином с тоником? Вы в порядке, Джонатан? — Том видел, что Джонатан снова порозовел.

Джонатан кивнул и через силу улыбнулся:

— Да.

Том отправился на кухню. Пока он вынимал формочку для льда, зазвонил телефон.

— Не снимайте трубку, Джонатан!

— Ладно!

У Джонатана было такое чувство, что это опять Симона. Время — без четверти десять.

Том прикидывал, как бы заставить Липпо отговорить своих приятелей следить за ним. Телефон прозвонил восемь раз и умолк. Том невольно сосчитал количество звонков. Взяв поднос с двумя стаканами, льдом и открытой бутылкой тоника, он направился в гостиную. Бутылка джина стояла на сервировочном столике около обеденного стола.

Том протянул Джонатану стакан со словами:

— Ваше здоровье!

Потом повернулся к Липпо:

— Где ваша штаб-квартира, Липпо? В Милане?

Липпо предпочел хранить презрительное молчание. Каков негодяй. Надо бы устроить ему небольшую встряску. Том с отвращением посмотрел на пятно высыхающей крови под головой Энджи, поставил свой стакан на деревянный сундук возле двери и снова пошел на кухню. Он смочил толстую половую тряпку — мадам Аннет называла ее torchon — и вытер кровь с натертого воском паркета. Приподняв ногой голову Энджи, Том подсунул под нее тряпку. Кровь больше не идет, отметил Том. Неожиданно он встрепенулся и более тщательно обыскал карманы Энджи, ощупав его брюки и пиджак. Он нашел сигареты, зажигалку, мелочь. Бумажник он оставил в нагрудном кармане. В кармане брюк оказался сложенный носовой платок, и, когда Том потащил за него, вместе с платком вывалилась удавка.

— Смотрите-ка! — воскликнул Том. — Как раз этого мне и не хватало! Ох уж эти мне мафиозные четки!

Том поднял удавку и с удовольствием рассмеялся.

— Это тебе, Липпо, если не будешь пай-мальчиком, — сказал Том по-итальянски. — Мы ведь, вообще-то, и не собирались стрелять — столько шуму, правда?

Том направился к Липпо, наматывая удавку себе на палец. Джонатан стоял, уставившись в пол.

— Ты ведь принадлежишь к известному семейству Дженотти, non е vero,[108] Липпо?

Липпо помолчал, но недолго, точно отрицательный ответ лишь мелькнул у него в голове.

— Si, — твердо произнес он с оттенком vergogna.[109]

Том усмехнулся. Эти семьи сильны числом своих членов, когда держатся вместе. Оказавшись в одиночестве, как вот этот, мафиози желтеют, а то и зеленеют. Том сожалел, что с рукой Липпо что-то случилось, но он его все-таки не мучил, хотя знал, каким мучениям подвергает мафия свои жертвы, если те не спешат расставаться с деньгами или не оказывают ожидаемых от них услуг, — вырывают ногти из пальцев ног, тушат о тело сигареты и т. п.

— Сколько человек ты убил, Липпо?

— Nessuno! — крикнул Липпо.

— Ни одного, — перевел Том Джонатану. — Ха-ха.

Напротив парадного входа находился небольшой туалет. Том сходил туда и сполоснул руки. Потом допил то, что оставалось в стакане, взял полено, лежавшее возле двери, и подошел к Липпо:

— Липпо, ты сегодня позвонишь своему боссу. А может, новому шефу, а? Где он сегодня вечером? В Милане? В Monaco di Bavaria?[110]

Том ударил Липпо поленом по голове, просто чтобы показать, что у него серьезные намерения, но удар получился довольно сильным, потому что Том нервничал.

— Не надо! — закричал Липпо.

Он закачался, едва не теряя сознание. Одной рукой он схватился за голову. На него было жалко смотреть.

— Бить человека с одной рукой! — вопил он.

Теперь он заговорил на родном языке — на неаполитанском диалекте, сколько мог судить Том по гортанным звукам, хотя это могло быть и миланское наречие. Том не разбирался в такого рода тонкостях.

— Sissi![111] Да к тому же двое против одного! — отвечал Том. — Нечестно с нашей стороны, а? На это ты жалуешься?

Том обозвал его каким-то грубым словом и резко повернулся, чтобы взять сигарету.

— Почему ты не молишься Деве Марии? — бросил Том через плечо. — И хватит орать, — добавил он по-английски, — не то живо получишь по башке!

Он резко махнул поленом, демонстрируя, что имеет в виду.

— Вот что убило Энджи.

Липпо сощурился, его рот слегка приоткрылся. Слышно было, как он часто дышит.

Джонатан допил свой стакан. Направив револьвер на Липпо, он держал его в обеих руках, потому что револьвер потяжелел. Он был не совсем уверен, что сможет выстрелить в Липпо, если ему придется это сделать, да к тому же Том то и дело оказывался между ним и Липпо. Теперь Том тряс итальянца за ремень. Джонатан не все понимал из того, что говорил Том, — он тараторил очень быстро, вставляя между итальянскими словами французские и английские. Сначала Том почти шептал, но в конце концов вышел из себя, повысил голос и, оттолкнув итальянца, отвернулся от него. Итальянец молчал.

Том подошел к радиоприемнику и нажал на пару кнопок. Передавали концерт для виолончели. Он сделал звук погромче, потом подошел к окнам, выходившим на улицу, чтобы убедиться, что портьеры плотно задернуты.

— Вот ужас, — извиняющимся тоном сказал Том Джонатану. — Мерзавец не хочет мне сказать, где его босс, поэтому придется за него взяться как следует. Понятно, он своего босса боится больше меня.

Том быстро улыбнулся Джонатану, потом подошел к радио и покрутил ручку настройки. Другая станция передавала поп-музыку. Он решительно взял в руки полено.

От первого удара Липпо увернулся, но Том ударил его в висок слева. До этого Липпо вопил, а теперь запричитал:

— No! Lasciame![112]

— Телефон босса! — кричал Том.

Следующий удар пришелся Липпо в руку, которой он защищал живот. На пол посыпались мелкие осколки разбитого стекла. Липпо носил на правой руке часы, они, должно быть, разбились. Липпо, прижимая ушибленную руку к животу, уставился на осколки, валявшиеся на полу. Дышал он с трудом.

Том подождал, держа полено над головой.

— В Милане! — сказал Липпо.

— Хорошо, теперь ты…

Остального Джонатан не расслышал.

Том жестом указывал на телефон. Подойдя к столику возле окна, на котором стоял аппарат, он достал карандаш и бумагу и спросил у итальянца номер в Милане.

Липпо назвал номер, и Том записал.

Затем Том произнес более длинную тираду, после чего повернулся к Джонатану:

— Я сказал этому парню, что задушу его, если он не позвонит своему боссу и не скажет ему то, что я прикажу.

Том приготовил удавку, но, едва он повернулся лицом к Липпо, как услышал, что у ворот остановилась машина.

Джонатан поднялся, решив, что это либо итальянское подкрепление, либо Симона в машине Жерара. Джонатан и сам не знал, что хуже, — ведь и в том и в другом случае ему в данной ситуации не светит ничего хорошего.

Том не стал раздвигать занавески и выглядывать в окно. Двигатель по-прежнему гудел. В выражении лица Липпо ничего не изменилось — Том даже облегчения не заметил.

Машина между тем поехала направо. Том выглянул между занавесок. Машина ехала, не останавливаясь. Все было хорошо, только бы из нее не выскочили несколько человек и не спрятались в кустах, а потом не открыли стрельбу по окнам. Том прислушивался несколько секунд. А что, если это чета Грэ, подумал Том, это они звонили несколько минут назад, может, увидели незнакомую машину на дорожке за воротами возле дома и решили проехать мимо, полагая, что у Рипли гости.

— Вот что, Липпо, — спокойно произнес Том, — ты позвонишь своему боссу, а я буду вас слушать с помощью этого небольшого приспособления.

Том взял круглый наушник, который был прикреплен к телефонному аппарату сзади. Французы приставляют его ко второму уху, чтобы было лучше слышно.

— А если что-то мне покажется не так, — продолжал Том теперь уже по-французски — он видел, что итальянец понимает этот язык, — я затяну узел, ясно?

Том продемонстрировал на своем запястье, как он это сделает, потом подошел к Липпо и набросил удавку ему на шею.

Липпо удивленно дернулся, и Том повел его к телефону, как собаку на поводке. Он подтолкнул Липпо к стулу, тот сел, а сам Том оказался в удобном положении и мог, если понадобится, в любой момент с силой затянуть удавку.

— Теперь я наберу номер — боюсь, разговор будет за его счет. Ты скажешь, что ты во Франции и что вам с Энджи кажется, будто за вами следят. Скажешь, что видел Тома Рипли, но Энджи говорит, что он не тот, кто вам нужен. Понял? Любые шуточки, закодированные слова и… — Том затянул удавку, но не настолько, чтобы она впилась Липпо в шею.

— Sissi! — произнес Липпо, в ужасе глядя то на Тома, то на телефон.

Том набрал номер и попросил телефонистку соединить его с Миланом. Когда телефонистка спросила номер его телефона, как это принято во Франции, Том назвал.

— Кто будет говорить? — спросила телефонистка.

— Липпо. Просто Липпо, — ответил Том.

Затем он дал ей номер телефона в Италии. Телефонистка сказала, что перезвонит.

— Если окажется, что это лавка на углу или твоя подружка, я тебя задушу! Capish?[113] — предупредил он Липпо.

Липпо передернуло. У него был такой вид, будто он отчаянно пытается придумать, как бы сбежать, а в голову ничего не приходит.

Зазвонил телефон.

Том жестом велел Липпо снять трубку, а сам приложил к уху наушник. Телефонистка сообщила, что сейчас соединят.

— Pronto?[114] — произнес мужской голос на другом конце.

Липпо прижимал трубку правой рукой к левому уху.

— Pronto. Это Липпо. Луиджи!

— Si, — ответили на другом конце.

— Послушай, я… — Липпо вспотел, его рубашка прилипла к спине. — Мы видели…

Том слегка дернул удавку, давая Липпо понять, чтобы он продолжал в том же духе.

— Ты ведь во Франции? С Энджи? — нетерпеливо переспросил голос. — Allora…[115] что случилось?

— Ничего. Я… мы видели этого парня. Энджи говорит, что он ни при чем… Нет…

— Скажи, что тебе кажется, будто за тобой следят, — прошептал Том. Слышимость была плохая, и он не боялся, что в Милане его услышат.

— И нам кажется… возможно, за нами следят.

— Кто следит? — резко спросили в Милане.

— Не знаю. Так какого… что нам делать? — спросил Липпо на жаргоне, употребив слово, которого Том не знал. Липпо был по-настоящему напуган.

Тома распирало от смеха. Он бросил взгляд на Джонатана, который по-прежнему добросовестно держал Липпо под прицелом. Том не все понимал из того, что говорил Липпо, но тот, похоже, его не обманывал.

— Может, нам лучше вернуться?

— Si! — сказал Луиджи. — Бросьте машину! Возьмите такси до ближайшего аэропорта! Где вы сейчас?

— Скажи ему, что кладешь трубку, — прошептал Том и подкрепил свои слова жестом.

— Должен заканчивать разговор. Rivederch,[116] Луиджи, — сказал Липпо и повесил трубку.

Он смотрел на Тома, как побитая собака.

Липпо конец, и он это знает, подумал Том. Том ощутил гордость за свою репутацию. Он не собирался щадить Липпо, — его семья никого не пощадила бы в подобных обстоятельствах.

— Встань, Липпо, — улыбнувшись произнес Том. — Давай-ка посмотрим, что у тебя в карманах.

Когда Том стал его обыскивать, Липпо занес здоровую руку, словно для удара, но Том не стал уклоняться, решив, что у него просто разгулялись нервы. Он нащупал в карманах Липпо несколько монет, мятую бумажку, которая на поверку оказалась старым итальянским трамвайным билетом, а в кармане брюк — удавку. На этот раз это была красно-белая полосатая бечевка, тонкая, как леска. Так и есть, подумал Том, леска.

— Смотрите-ка! Еще одна! — Том показал удавку Джонатану, будто красивый камешек, найденный на пляже.

Джонатан едва взглянул на бечевку, болтавшуюся в руке у Тома. Первая удавка оставалась на шее Липпо. Джонатан старался не смотреть на труп, лежавший на полированном полу ярдах в двух от него. Один ботинок был неестественно вывернут носком внутрь. Между тем он все-таки держал распростертое тело в поле зрения.

— Боже мой, — произнес Том, взглянув на часы.

Он и не подозревал, что уже так поздно — одиннадцатый час. Нужно скорее покончить со всем этим, ведь им с Джонатаном еще несколько часов ехать в машине, а вернуться хорошо бы до рассвета. Они должны избавиться от трупов подальше от Вильперса. Разумеется, надо ехать на юг, в сторону Италии. Возможно, на юго-восток. Вообще-то, это не имеет значения, но Том предпочел бы юго-восток. Том глубоко вздохнул, обдумывая, как лучше действовать, но присутствие Джонатана ему мешало. Джонатану, впрочем, уже приходилось видеть, как убирают трупы, а времени терять нельзя. Том поднял с пола полено.

Липпо увернулся было, потом бросился на пол, споткнулся и упал, но Том попал все-таки ему по голове, затем ударил еще раз. Однако бил он не в полную силу — ему не хотелось больше пачкать кровью полы, натертые мадам Аннет.

— Сознание он потерял, но это еще не конец — сказал Том Джонатану. — Надо бы его прикончить. Если не хотите смотреть, сходите, что ли, на кухню.

Джонатан был уже на ногах. Он явно не хотел ничего видеть.

— Можете вести машину? — спросил Том. — Я имею в виду, мою машину. «Рено».

— Да, — ответил Джонатан.

У него были права еще с тех времен, когда они впервые приехали во Францию с Роем, приятелем из Англии, но права остались дома.

— Мы должны выехать сегодня. Да идите же на кухню.

Том жестом указал Джонатану, чтобы тот ушел. Затем стал туже затягивать петлю — задача не из легких, вспомнил он банальную фразу. Но что делать, если нет гуманного обезболивающего средства? Том натянул бечевку, и та исчезла в складках шеи итальянца. Силы То́му придавала мысль о Вито Марканджело, задушенном в экспрессе «Моцарт» таким же способом: Том с успехом справился с той работой.

Он услышал, как по дороге медленно движется машина. Вот она подъехала к дому, остановилась. Слышно было, как ее поставили на ручной тормоз.

Том крепко держал удавку. Сколько прошло секунд? Сорок пять? Не больше минуты, к сожалению.

— Что это? — прошептал Джонатан, возвращаясь с кухни.

Двигатель машины продолжал работать.

Том покачал головой.

Они услышали легкие шаги на дорожке, потом раздался стук в дверь. Джонатан вдруг почувствовал слабость. У него подкашивались колени.

— Кажется, это Симона, — пробормотал он.

Том очень надеялся, что Липпо мертв. Лицо итальянца стало пунцовым. Черт его побери!

В дверь снова постучали.

— Мсье Рипли? Джон!

— Спросите у нее, кто с ней, — сказал Том. — Если она не одна, мы не сможем открыть двери. Скажите ей, что мы заняты.

— Кто с тобой, Симона? — спросил Джонатан сквозь закрытую дверь.

— Никого! Я сказала таксисту, чтобы он подождал. Что происходит, Джон?

Джонатан видел — Том слышал все, что она говорила.

— Скажите ей, чтобы отпустила такси, — сказал Том.

— Расплатись с таксистом, Симона, — крикнул Джонатан.

— Я уже расплатилась!

— Скажи ему, чтобы уезжал.

Симона направилась к дороге, потом они услышали, как отъезжает такси. Симона вернулась, поднялась по ступенькам, но на этот раз не стучала, а ждала.

Том выпрямился, оставив удавку на шее Липпо. Он задумался — не пойти ли Джонатану и не объяснить ли ей, что она не может войти в дом? Что в доме есть другие люди. Что они вызовут ей другое такси. Интересно, что запомнилось таксисту, подумал Том. Лучше его отпустить, чем он увидит, что Симону не впустили в дом, в котором горит свет и явно кто-то есть.

— Джон! — крикнула она. — Так ты откроешь дверь? Мне нужно с тобой поговорить.

Том тихо произнес:

— Вы не могли бы подождать вместе с ней на улице, пока я вызову другое такси? Скажите ей, что у нас деловой разговор с двумя партнерами.

Джонатан кивнул, замялся на секунду, потом отодвинул засов. Он не стал широко раскрывать створку двери, намереваясь выскользнуть сам, но Симона неожиданно распахнула дверь и оказалась в холле.

— Джон! Извини, что я…

С трудом переводя дыхание, она осмотрелась, словно отыскивая глазами Тома Рипли, хозяина дома, потом увидела — и не только его, а еще и двух мужчин на полу. Она вскрикнула. Сумочка выпала у нее из рук и с мягким стуком ударилась о мрамор пола.

— Mon dieu![117] Что тут происходит?

Джонатан крепко ухватил ее за руку:

— Не смотри на них. Это…

Симона застыла на месте.

Том подошел к ней:

— Добрый вечер, мадам. Не пугайтесь. Эти люди вторглись в мой дом. Они без сознания. Нам пришлось туго! Джонатан, отведите Симону на кухню.

Симона не могла двинуться с места. Она зашаталась, и Джонатан поддержал ее. Потом она подняла голову и посмотрела безумными глазами на Тома:

— Они же мертвы! Убийцы! C’est épouvantable![118] Джонатан! Не могу поверить, что ты — здесь!

Том подошел к сервировочному столику.

— Симона выпьет немного бренди, как вы думаете? — спросил он у Джонатана.

— Да. Пойдем на кухню, Симона.

Он уже готов был пройти мимо трупов, но она не двигалась с места.

Оказалось, что бутылку бренди открыть труднее, чем виски, поэтому Том налил виски в один из стаканов, стоявших на столике. Не разбавляя, он отнес стакан Симоне.

— Мадам, я согласен — это ужасно. Эти люди — мафиози, итальянцы. Они напали на нас в доме — на меня, во всяком случае.

Том с большим облегчением увидел, что она пьет виски маленькими глотками, почти не морщась, словно лекарство, от которого ей станет лучше.

— Джонатан мне помог, за что я очень ему благодарен. Без него…

Том умолк. Симону снова охватил гнев.

— Без него? А что он здесь делает?

Том выпрямился. Он сам отправился на кухню, решив, что это единственный способ увести ее из гостиной. Симона с Джонатаном последовали за ним.

— Этого я не могу объяснить, мадам Треванни. Не сейчас. Сейчас мы должны уехать — вместе с ними. Не могли бы вы…

Том думал — есть ли у них, вернее, есть ли у него время отвезти ее в «рено» в Фонтенбло, потом вернуться и забрать трупы с помощью Джонатана? Нет. Том решительно не хотел терять столько времени — целых сорок минут.

— Мадам, я вызову такси, которое отвезет вас в Фонтенбло. Как вы на это смотрите?

— Я не оставлю мужа. Я хочу знать, что мой муж здесь делает — с таким мерзавцем, как вы!

Ее гнев был направлен только против него. Хорошо бы весь гнев раз и навсегда из нее вышел, одной большой вспышкой, подумал Том. Он не знал, как себя вести с рассерженными женщинами, да ему и не часто приходилось иметь с ними дело. В таких случаях ему казалось, что это вроде замкнутой цепи, состоящей из горящих огоньков, и стоит потушить один из них, как женский ум переключается на другой.

— Если бы только Симона могла вернуться в Фонтенбло на такси… — сказал Том Джонатану.

— Знаю, знаю. Симона, тебе, правда, лучше вернуться домой.

— А ты поедешь со мной? — спросила она.

— Я… я не могу, — в отчаянии проговорил Джонатан.

— Значит, не хочешь. Ты с ним заодно.

— Можно, я потом тебе все объясню, дорогая…

Джонатан продолжал в том же духе, а Том тем временем думал — вдруг Джонатан не захочет ему помогать или же передумает. Его нельзя отпускать с Симоной. Том перебил их:

— Джонатан. — Он поманил его за собой. — Простите, мы на минутку, мадам.

В гостиной Том заговорил с Джонатаном шепотом:

— У нас впереди шесть часов работы — у меня, во всяком случае. Я должен забрать этих двоих и избавиться от них и хотел бы вернуться до рассвета. Вы готовы помочь?

Джонатан растерялся, как теряется человек в разгар битвы. Что до Симоны, это сражение уже проиграно. Ничего объяснить он ей не сможет. Он ничего не выиграет, если вернется вместе с ней в Фонтенбло. Он потерял Симону, а что еще ему терять? Эти мысли мигом промелькнули в голове Джонатана.

— Я готов.

— Хорошо. Спасибо. — Том вымученно улыбнулся. — Симона явно не захочет здесь оставаться. Она, конечно, могла бы побыть в комнате моей жены. Я дал бы ей успокоительное. Но, ради бога, с нами ей ехать нельзя.

— Нет. — Джонатан отвечал за Симону. Но у него не было сил ни уговаривать, ни приказывать. — Я еще ни разу не смог ее заставить…

— В этом-то и вся опасность, — прервал его Том и умолк.

На разговоры не было времени. Движимый желанием взглянуть на Липпо, он отправился в гостиную. Лицо итальянца посинело, а может, То́му это показалось. Во всяком случае, неловкая поза свидетельствовала о том, что это мертвец, а не спящий или отдыхающий человек. Сознание, очевидно, покинуло его навсегда. Симона шла из кухни, а Том как раз туда направлялся. Увидев, что она держит пустой стакан, он подошел к столику и, взяв бутылку, налил ей еще виски, хотя Симона и дала ему понять, что больше не хочет.

— Вы можете не пить, мадам, — сказал Том. — Но поскольку нам нужно ехать, то должен вас предупредить — если вы останетесь в доме, это будет небезопасно. Вдруг кто-то еще нагрянет, как знать?

— Тогда я поеду с вами. Я поеду с мужем!

— Это невозможно, мадам. — Том был тверд.

— Что вы собираетесь делать?

— Я не знаю, но мы должны избавиться от этой… мертвечины! — Том сделал жест рукой. — Charogne![119] — повторил он по-французски.

— Симона, ты должна вернуться в Фонтенбло на такси, — сказал Джонатан.

— Non!

Джонатан схватил ее одной рукой за запястье, а другой выхватил стакан, стараясь, чтобы содержимое не расплескалось.

— Делай, как я тебе говорю. У тебя есть своя жизнь, а это моя. Не можем же мы стоять здесь и спорить!

Том взбежал наверх по лестнице. Поискав с минуту, он нашел маленький пузырек с фенобарбиталом, который Элоиза принимала так редко, что таблетки оказались в самом дальнем углу ее аптечки. Он взял пару штук, спустился вниз и небрежно опустил их в стакан Симоны, который взял у Джонатана, чтобы плеснуть туда содовой.

Симона выпила содержимое стакана до дна. Она сидела на желтом диване и, похоже, успокоилась, хотя таблетки еще не могли оказывать свое действие. Джонатан тем временем разговаривал по телефону, — наверное, вызывает такси, подумал Том. На телефонном столике лежал раскрытый справочник департамента Сена-и-Марна. Том чувствовал себя как в тумане — такой же вид был и у Симоны. Но Симона была еще и шокирована.

Когда Джонатан вопросительно взглянул на Тома, тот сказал:

— Скажите просто — Бель-Омбр, Вильперс.

Пока Джонатан с Симоной стояли возле дверей и в гнетущем молчании ждали такси, Том вышел в сад через застекленную дверь и взял в сарае запасную канистру с бензином. К его сожалению, она, судя по весу, была полна лишь на три четверти. Фонарик он прихватил с собой. Обойдя дом, Том услышал, как медленно подъезжает машина, — хорошо бы это было такси. Вместо того чтобы поставить канистру в «рено», Том спрятал ее в лавровых кустах, чтобы она не бросалась в глаза. Он постучал в дверь, и Джонатан впустил его в дом.

— Кажется, такси уже здесь, — объявил Том.

Он пожелал Симоне доброго вечера и дал Джонатану возможность проводить ее до такси, которое ждало за воротами. Такси уехало, и Джонатан вернулся.

Том закрывал застекленную дверь.

— О господи, — произнес он, не зная, что еще сказать, но чувствуя большое облегчение, оттого что снова остался с Джонатаном вдвоем. — Надеюсь, Симона не очень сердится. Но я не могу ее винить.

Джонатан задумчиво пожал плечами. Он хотел что-то ответить, но не мог.

Том понимал его состояние и сказал, как капитан, отдающий приказания растерявшемуся экипажу:

— Джонатан, она придет в себя.

И в полицию не станет звонить, потому что не захочет, чтобы ее муж оказался замешанным в преступлении. К То́му возвращалась его уверенность в своих силах, осознание того, что он движется к намеченной цели.

Проходя мимо Джонатана, он похлопал его по руке:

— Сейчас вернусь.

Том взял в кустах канистру и поставил ее в багажник «рено». Потом открыл «ситроен» итальянцев и, когда в салоне зажегся свет, увидел по показаниям счетчика, что бак заполнен чуть больше, чем наполовину. Этого должно хватить: он не собирался ехать больше двух часов. Том знал, что и в «рено» бензина примерно столько же. Тела он собирался положить в эту машину. Между тем они с Джонатаном не ужинали, а это неблагоразумно. Том вернулся в дом и сказал:

— Прежде чем тронемся в путь, надо бы перекусить.

Джонатан отправился на кухню вслед за Томом, радуясь тому, что можно хотя бы несколько минут побыть без трупов в гостиной. Он вымыл под краном руки и лицо. Том улыбнулся ему. Еда — вот что нужно, и именно сейчас. Он достал из холодильника стейк и засунул его в духовку. Потом отыскал тарелку, пару ножей и две вилки. Наконец они сели и принялись есть из одной тарелки, макая кусочки мяса попеременно то в соль, то в кетчуп. Стейк оказался великолепным. Том даже нашел полбутылки красного вина в буфете. Давненько он так не ужинал.

— Теперь вам станет легче, — сказал Том и положил нож и вилку на тарелку.

Часы в гостиной пробили один раз. Том знал, что это означает половину двенадцатого.

— Кофе? — спросил Том. — Есть «Нескафе».

— Нет, спасибо.

Ни Джонатан, ни Том не проронили ни слова, пока, почти не пережевывая, глотали стейк. Наконец Джонатан спросил:

— Как мы от них избавимся?

— Сожжем где-нибудь. В их же машине, — ответил Том. — Сжигать, вообще-то, необязательно, но это в духе мафии.

Джонатан смотрел, как Том моет термос над раковиной, не остерегаясь стоять перед открытым окном. Том включил горячую воду. Он отсыпал в термос из банки немного «Нескафе» и теперь наполнял его кипятком.

— Вы с сахаром любите? — спросил Том. — Думаю, кофе нам не помешает.

Потом Джонатан помогал То́му вынести блондина, который уже закоченел. Том что-то говорил, шутил. Затем Том сказал, что передумал: оба тела надо отнести в «ситроен».

— …хотя «рено», — тяжело дыша, говорил Том, — и вместительнее.

Перед домом было уже темно. Свет стоявшего в отдалении уличного фонаря сюда не доходил. Они затолкали второе тело поверх первого на заднее сиденье «ситроена». Том улыбнулся, заметив, что Липпо уткнулся лицом в шею Энджи, но от комментариев воздержался. Он нашел на полу машины пару газет и прикрыл ими мертвецов, подоткнув газеты со всех сторон. Том убедился, что Джонатан знает, как управлять «рено», показал ему, где включать «поворотники», ближний и дальний свет.

— Отлично, заводите машину. Я закрою дом.

Том вошел в дом, оставил зажженной одну лампу в гостиной, затем вышел, закрыл за собой дверь и запер ее на два замка.

Том уже объяснил Джонатану, что их первой остановкой будет Санс, потом Труа. От Труа они поедут дальше на восток. У Тома в машине имелась карта. Первый раз они встретятся на вокзале Санса. Том положил термос в машину Джонатана.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросил Том. — Как только захотите выпить кофе, сразу же останавливайтесь.

Том бодро помахал ему рукой:

— Выезжайте первым. Я закрою ворота. Потом я вас обгоню.

И Джонатан поехал первым. Том закрыл ворота и повесил на них висячий замок, и уже вскоре обогнал Джонатана, взяв курс на Санс, который находился лишь в получасе езды. Джонатан, похоже, чувствовал себя в «рено» превосходно. Том коротко переговорил с ним в Сансе. В Труа они снова должны были встретиться на вокзале. Том не ориентировался в этом городе, а на трассе ехать друг за другом было небезопасно, но путь к la gare[120] был довольно хорошо обозначен в каждом населенном пункте.

Том добрался до Труа примерно в час ночи. Он уже с полчаса не видел за собой Джонатана. Зайдя в привокзальное кафе, он выпил кофе, потом взял еще одну чашку и все смотрел сквозь стеклянную дверь, ожидая, когда на парковке перед вокзалом появится «рено». Наконец Том расплатился и вышел на улицу. По пути к своей машине, он заметил «рено», который как раз въезжал на парковку. Том махнул рукой, и Джонатан его увидел.

— Вы в порядке? — спросил Том. На его взгляд Джонатан выглядел неплохо. — Если хотите выпить здесь кофе или зайти в туалет, отправляйтесь лучше один.

Джонатан не хотел ни того ни другого. Том уговорил его выпить кофе из термоса. Том видел, что никто за ними не наблюдает. Только что подошел поезд, и человек десять-пятнадцать направились к своим припаркованным машинам или к автомобилям встречающих.

— Отсюда поедем по дороге номер девятнадцать, — сказал Том. — Наша цель — Бар… Бар-сюр-Об, там снова увидимся на станции. Хорошо?

Том сел в машину и отправился в путь. На трассе стало свободнее. Машин было мало, не считая двух-трех тяжеловесных грузовиков. Их прямоугольные задние борта были обозначены белыми или красными огнями. Том подумал, что водители грузовиков ничего не видят, и уж точно не заметят два трупа в багажнике «ситроена» под газетами — такой незначительный груз в сравнении с тем, что везут они. Том ехал не быстро — не больше девяноста километров, или примерно пятьдесят пять миль в час. На вокзале в Баре они с Джонатаном высунулись из окон, чтобы переброситься несколькими словами.

— Бензин кончается, — заметил Том. — Я хотел бы доехать до Шомона, поэтому остановлюсь на следующей заправке, хорошо? И вы сделайте то же самое.

— Ладно, — ответил Джонатан.

Стояла глубокая ночь — два пятнадцать.

— Держитесь дороги номер девятнадцать. Увидимся на вокзале в Шомоне.

На выезде из Бара Том заехал на заправочную станцию «Тотал». Он как раз расплачивался, когда сзади подъехал Джонатан. Том закурил, стараясь не смотреть на Джонатана. Решив размяться, он походил взад-вперед. Потом сел в машину, отъехал немного и зашел в туалет. До Шомона оставалось сорок два километра.

Том прибыл туда в 2:55. У вокзала даже такси не было видно, стояли лишь несколько припаркованных машин. Поездов сегодня больше не ожидалось. Привокзальный бар-кафе был закрыт. Когда подъехал Джонатан, Том подошел к «рено» и сказал:

— Следуйте за мной. Я поищу место поспокойнее.

Джонатан устал, но это была просто усталость, а не упадок сил: он чувствовал, что может ехать еще несколько часов. «Рено» двигался уверенно и быстро, требуя минимальных усилий с его стороны. Местность Джонатану была совершенно незнакома. Но это не имело для него никакого значения. Ехать было легко — он просто держал в поле зрения красные габаритные огни «ситроена». Том теперь ехал медленнее, дважды останавливался возле второстепенных дорог, чтобы осмотреться, потом двигался дальше. Ночь стояла черная, звезд не было видно, во всяком случае, приборная панель светила ярче. Мимо Джонатана в противоположном направлении проехали две машины, и один грузовик его обогнал. Потом Джонатан увидел, как замигал правый «поворотник» «ситроена» и машина Тома свернула вправо. Джонатан последовал за ним. Оказавшись на узкой темной дороге, он с трудом различал, куда едет. Грунтовая дорога вела в лес. Она была такой узкой, что на ней не смогли бы разъехаться две машины. Такие дороги часто встречаются в сельской местности Франции. Ими пользуются фермеры или заготовители дров. Кусты мягко скребли о передние крылья машины, то и дело попадались рытвины.

Машина Тома остановилась. Сделав большой крюк, они отъехали от главной дороги ярдов на двести. Том выключил огни, но когда открыл дверь, в салоне зажегся свет. Оставив дверь открытой, Том направился к Джонатану, энергично размахивая руками. Джонатан выключил двигатель своей машины, фары погасли. Фигура Тома в мешковатых брюках, зеленом вельветовом пиджаке на мгновение показалась Джонатану сотканной из света. Джонатан прикрыл глаза.

Том подошел к окну машины Джонатана:

— Через пару минут все будет кончено. Отъезжайте футов на пятнадцать. Вы знаете, как включается задняя передача?

Джонатан включил двигатель. Зажглись огни заднего хода. Когда он остановился, Том открыл багажник «рено» и достал канистру. Фонарик был у него в руке.

Том облил бензином газеты, которыми были прикрыты трупы, потом их одежду. Он плеснул немного бензина на крышу и на обивку переднего сиденья, — к сожалению, обивка оказалась синтетическая, а не из ткани. Том посмотрел наверх, туда, где сходились, почти закрывая дорогу, ветви деревьев, — листья были молодые, еще не набравшие летней зрелости. Часть из них сгорит, но ради благого дела. Том потряс канистру, и последние капли упали на пол машины, где валялось разное тряпье, недоеденный сэндвич, старый дорожный атлас.

Джонатан медленно шел к нему.

— Приступим, — тихо произнес Том и зажег спичку.

Переднюю дверь машины он оставил открытой. Спичку бросил на газеты, и те тотчас вспыхнули желтым пламенем.

Том сделал шаг назад и, оступившись, схватился за руку Джонатана.

— В машину! — прошептал Том и заспешил к «рено».

Улыбаясь, он сел за руль. «Ситроен» разгорался все сильнее. В середине крыши свечой поднималось тонкое желтое пламя.

Джонатан сел рядом.

Том включил мотор. Он тяжело дышал, но скоро его обуял смех.

— По-моему, здорово!.. А вы как думаете? Просто замечательно!

Огни «рено» выхватили разраставшееся пламя, которое на секунду побледнело в свете фар. Том дал задний ход, притом довольно резко. Он обернулся, чтобы посмотреть в заднее окно.

Джонатан не отрывал взгляда от горящей машины, пока она совсем не исчезла из виду за деревьями.

Они выехали задом на главную дорогу, и Том выпрямился.

— Отсюда ее не видно? — спросил Том, набирая скорость.

Сквозь деревья Джонатан различал еще какой-то свет, точно от светлячка, но потом и он исчез. Или ему привиделось?

— Ничего не видно. Ничего.

Джонатана вдруг охватил страх — не забыли ли они чего-нибудь? А может, огонь погас? Но он знал, что это невозможно. Деревья заслонили собой огонь, совсем его скрыли. И все же кто-нибудь набредет на это место. Когда? Что там останется?

Том рассмеялся:

— Они сгорят, сгорят дотла! А мы чисты!

Джонатан увидел, как Том взглянул на спидометр, стрелка которого приближалась к ста тридцати. Том снизил скорость до ста.

Том напевал какую-то неаполитанскую песенку. Он чувствовал себя отлично, совсем не устал, даже курить ему не хотелось. В жизни не так много удовольствий, которые могли бы сравниться с устранением мафиози. И все же…

— И все же… — бодро начал Том.

— Да?

— Пару устранишь — и что с того? Точно двух тараканов раздавил, а их снова полон дом. Впрочем, я верю, что все равно надо бороться, и, кроме того, приятно время от времени давать знать мафиози, что есть люди, которые способны уменьшать их ряды. К сожалению, в нашем случае они сочтут, что Липпо и Энджи достала другая семья. Я, по крайней мере, надеюсь, что они подумают именно так.

Джонатана потянуло в сон. Он сопротивлялся как мог — сел, выпрямив спину, сжал руки в кулаки, так что ногти впились в ладони. Боже мой, думал он, сколько еще часов пройдет, пока они доберутся до дома — до его дома или до Бель-Омбр. Том был свеж как утренняя роса и распевал по-итальянски песню, которую до этого насвистывал:

Том продолжал болтать. Теперь он рассказывал о своей жене, которая собиралась пожить с друзьями в каком-то домике в Швейцарии. Джонатан почти совсем проснулся, когда Том произнес:

— Откиньтесь назад, Джонатан, и спите. Какой смысл бодрствовать? Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

Джонатан и сам не знал, как себя чувствует. Он ощущал некоторую слабость, но такое с ним бывало часто. О том, что только что произошло, о том, что происходило в данный момент, Джонатан боялся думать — сгоревшие мясо и кости будут тлеть еще несколько часов. Джонатаном вдруг овладела грусть, затмившая все остальные чувства. Как бы ему хотелось забыть последние несколько часов, стереть их из памяти. Но он был там, он действовал, помогал. Джонатан откинул голову и стал засыпать. Том оживленно говорил что-то, будто беседовал с человеком, который отвечает ему время от времени. Джонатан вообще никогда не видел Тома в таком хорошем настроении. Интересно, что я скажу Симоне, думал Джонатан. Одна лишь мысль о том, что ему придется что-то ей объяснять, действовала на него угнетающе.

— Когда мессы поют по-английски, — говорил Том, — меня это, знаете ли, просто приводит в замешательство. Невольно начинаешь сомневаться, верят ли эти люди в то, о чем поют. Стоит услышать мессу на английском… возникает такое чувство, будто хор не в своем уме или же это сборище лжецов. Вы не согласны? Сэр Джон Стэйнер…[122]

Машина остановилась, и Джонатан проснулся. Том встал на обочине. Улыбаясь, он пил кофе из крышки термоса и предложил Джонатану. Джонатан выпил немного. Затем они двинулись дальше.

Над деревней, которую Джонатан никогда раньше не видел, занимался рассвет. Джонатан окончательно проснулся. Стало совсем светло.

— До дома всего двадцать минут ходу! — весело проговорил Том.

Джонатан пробормотал что-то и снова прикрыл глаза. Теперь Том говорил о клавесине, о своем клавесине.

— Насчет Баха скажу так: слушая его, тотчас становишься цивилизованным человеком. Пусть это всего лишь фраза.

Джонатан открыл глаза. Ему показалось, что он слышит, как играют на клавесине. Так и есть. Ему это не приснилось. Да он, в общем, и не спал. Музыка доносилась снизу. Музыкант сбивался, и все начиналось сначала. Сарабанда, кажется. Джонатан с трудом поднял руку и взглянул на часы: 8:38. Что-то сейчас делает Симона? Что она думает?

Джонатан чувствовал изнеможение. Он уткнулся в подушку, стараясь забыться. Перед тем как лечь, он принял горячий душ, по настоянию Тома надел пижаму. Том дал ему новую зубную щетку и сказал: «Поспите хоть пару часов. Еще очень рано». Это было около семи утра. А теперь надо подниматься. Надо как-то успокоить Симону, поговорить с ней. Но Джонатан лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам клавесина.

Теперь Том подбирал что-то на басах, и мелодия звучала правильно. Это были самые низкие ноты, которые можно было взять на клавесине. Как сказал Том, тотчас становишься цивилизованным человеком. Джонатан заставил себя подняться и вылез из-под бледно-голубых простыней и синего шерстяного одеяла. Пошатываясь, но стараясь держаться прямо, он с усилием направился к двери, босиком спустился по лестнице.

Перед Томом стояла нотная тетрадь, он читал с листа. Теперь зазвучали верхние ноты. Солнечный луч пробивался сквозь слегка раздвинутые занавески на окнах и падал на левое плечо Тома, освещая золотой узор на его черном халате.

— Том?

Том тотчас обернулся и поднялся:

— Да?

При виде встревоженного лица Тома Джонатану стало плохо. В следующую минуту он лежал на желтом диване. Том вытирал ему лицо мокрым посудным полотенцем.

— Чаю? Или бренди?.. Есть у вас при себе какие-то таблетки?

Джонатан чувствовал себя ужасно, это ощущение было ему знакомо, и единственное, что могло помочь, — это переливание крови. Ему не так давно его делали. Беда в том, что сейчас он чувствовал себя хуже, чем обычно. Может, потому, что не спал всю ночь?

— Что? — переспросил Том.

— Думаю, мне лучше поехать в больницу.

— Поедем вместе, — сказал Том.

Он вышел и вернулся с бокалом:

— Это бренди с водой, если захотите. Оставайтесь здесь. Я на минутку.

Джонатан закрыл глаза. На лбу у него лежало мокрое полотенце, конец которого прикрывал одну щеку. Ему было холодно, и он чувствовал себя таким обессиленным, что не мог даже пошевелиться. Казалось, прошла всего минута, когда вернулся Том. Он переоделся и принес Джонатану его одежду.

— Кстати, если вы наденете ботинки и мое пальто, то вам не нужно будет переодеваться, — сказал Том.

Джонатан последовал его совету. Они снова сели в «рено» и направились в Фонтенбло. Одежда Джонатана, аккуратно свернутая, лежала между ними. Когда они подъехали к больнице, Том спросил, знает ли Джонатан точно, куда им ехать, чтобы переливание сделали немедленно.

— Мне нужно переговорить с Симоной, — сказал Джонатан.

— Мы обязательно это сделаем, вернее, вы. На этот счет не беспокойтесь.

— Вы не могли бы съездить за ней? — спросил Джонатан.

— Хорошо, — пообещал Том.

До этого момента он не тревожился насчет Джонатана. Симона терпеть его не может, но ведь она поедет повидать своего мужа — с Томом или сама по себе.

— У вас дома все еще нет телефона?

— Нет.

В больнице Том подошел к регистраторше. Она поздоровалась с Джонатаном так, будто знала его. Том держал Джонатана за руку. Передав его на попечение лечащему врачу, Том сказал:

— Я сделаю так, что Симона приедет, Джонатан. Не волнуйтесь.

У регистраторши он спросил:

— Как вы думаете, переливание поможет?

Она дружелюбно кивнула, и Том больше вопросов не задавал, так и не поняв, знает ли она сама, о чем говорит. Лучше бы он поинтересовался у врача. Том сел в машину и поехал на улицу Сен-Мерри. Ему удалось найти место для парковки в нескольких ярдах от дома. Выйдя из машины, он направился к каменным ступеням с черными перилами. Он не спал всю ночь, неплохо было бы побриться, но зато у него есть известие для мадам Треванни, которое может показаться ей интересным. Он позвонил в звонок.

Дверь никто не открывал. Том снова позвонил и огляделся, нет ли где Симоны. Сегодня воскресенье, без десяти десять, не рыночный день в Фонтенбло, но она вполне могла выйти за покупками или отправиться с Джорджем в церковь.

Том медленно спустился по ступеням, и, сойдя на тротуар, увидел Симону, двигавшуюся в его сторону. Рядом с ней шел Джордж. Симона несла корзинку для продуктов.

— Bonjour, мадам, — вежливо произнес Том, не обращая внимания на ее очевидную враждебность, и продолжал: — Я всего лишь хотел передать вам известие о вашем муже. Bonjour, Джордж.

— Мне от вас ничего не нужно, — сказала Симона, — я хочу знать только одно — где мой муж?

Джордж настороженно и выжидающе смотрел на Тома. Глаза и брови у него были отцовские.

— С ним, я думаю, все в порядке, мадам, но он… — То́му не хотелось говорить это на улице. — В настоящий момент он в больнице. Думаю, предстоит переливание крови.

Вид у Симоны был такой, что она вот-вот выйдет из себя, — как будто Том в этом виноват.

— Пожалуйста, могу я поговорить с вами у вас в доме, мадам? Так будет гораздо легче.

Немного поколебавшись, Симона согласилась. Наверное, из любопытства, подумал Том. Она открыла дверь ключом, достав его из кармана пальто. Том заметил, что пальто не новое.

— Что с ним? — спросила она, когда они очутились в небольшом холле.

Том вздохнул и заговорил спокойным тоном:

— Мы вынуждены были ехать всю ночь. Думаю, он просто устал. Но… я подумал, что вас нужно известить. Я только что отвез его в больницу. Ходить он может. Я уверен, он вне опасности.

— Папа! Хочу видеть папу! — произнес Джордж довольно нетерпеливо, будто папа требовался ему со вчерашнего вечера.

Симона поставила корзинку:

— Что вы сделали с моим мужем? Он теперь не такой, как раньше, — он стал другим, с тех пор как познакомился с вами, мсье! Если вы снова встретитесь с ним, я… я вас…

По-видимому, только присутствие сына удерживало ее от того, чтобы сказать, что она убьет его, — так решил Том.

— Как он оказался в вашей власти? — спросила она с горечью, стараясь взять себя в руки.

— Он не в моей власти, и ничего подобного никогда не было. Ну а теперь, я думаю, дело сделано, — ответил Том. — Объяснить что-либо сейчас невозможно.

— Какое дело? — спросила Симона.

И прежде чем Том успел открыть рот, продолжала:

— Вы, мсье, мошенник, и вы портите других людей! В какой шантаж вы его втянули? И зачем?

Шантаж — это так далеко от того, что произошло на самом деле, что Том стал запинаться, когда заговорил:

— Мадам, никто не берет у Джонатана деньги. У него вообще никто ничего не отнимает. Совсем наоборот. И он не сделал ничего такого, чтобы кто-то получил над ним власть.

Том говорил с искренним убеждением, ему только так и следовало говорить, потому что Симона являла собою образец добродетельной и честной жены, ее красивые глаза сверкали, и, сдвинув брови, она взирала на него с величием Ники Самофракийской.[123]

— Мы просто ночью убрали за собой, — нехотя признался Том.

По-французски он мог бы выразиться и красноречивее, но этот дар неожиданно покинул его. Его слова звучали оскорбительно для стоявшей перед ним добродетельной супруги.

— Убрали что? — Она наклонилась, чтобы взять корзинку. — Мсье, я буду вам признательна, если вы покинете этот дом. Благодарю вас за сведения о местонахождении моего мужа.

Том кивнул:

— Я бы с радостью отвез вас и Джорджа в больницу, если пожелаете. Моя машина рядом.

— Merci, non.[124]

Она стояла вполоборота к нему посреди прихожей и ждала, когда он уйдет.

— Пойдем, Джордж.

Том открыл дверь и вышел. Он сел в машину, подумал, не съездить ли в больницу, чтобы узнать, как там Джонатан, ведь Симона доберется туда на такси или пешком не раньше чем через десять минут. Но он решил, что лучше будет позвонить из дома, и поехал домой. Приехав, он передумал звонить. Симона, наверное, уже в больнице. Кажется, Джонатан говорил, что переливание займет несколько часов. Том надеялся, что это не кризис, не начало конца.

Он включил для поднятия настроения радиостанцию «Франс Мюзик», раздвинул пошире портьеры, чтобы в комнату проникли солнечные лучи, и прибрался на кухне. Налив стакан молока, поднялся наверх, снова надел пижаму и лег в постель. Побриться можно будет и потом.

Том надеялся, что Джонатан все уладит с Симоной. Но проблема оставалась та же: как на них вышла мафия и нет ли связи между мафией и двумя немецкими врачами?

Эта неразрешимая проблема начала убаюкивать Тома. А Ривз? Что с Ривзом в Асконе? Ох уж этот Ривз. Где-то в глубине души Том испытывал к нему симпатию. Время от времени Ривз совершал необдуманные, безумные поступки, но у него все-таки есть сердце.

Анализ костного мозга, сделанный врачом в воскресенье днем, оказался плохим, поэтому Джонатана решили оставить на ночь и подвергнуть процедуре под названием Vincainestine, что означало полную замену крови. Джонатану это уже делали.

Симона пришла навестить его вскоре после семи вечера. Джонатану уже говорили, что она звонила. Но тот, кто разговаривал с ней, не сообщил, что его оставляют на ночь, и Симона была удивлена.

— Так, значит… завтра, — произнесла она, и, казалось, не могла найти других слов.

Голову Джонатана подпирали подушки. Пижаму Тома заменили на свободный халат. Обе руки были под капельницами. Джонатан чувствовал, что они с Симоной ужасно отдалились друг от друга. Или это ему кажется?

— Завтра утром, я думаю. Не беспокойся, не надо за мной приезжать, я возьму такси. Как прошел день? Как твои родственники?

Симона пропустила вопросы мимо ушей.

— Ко мне сегодня заходил твой друг Рипли.

— Вот как?

— Все, что он говорит, — сплошная ложь, даже не знаешь, можно ли хоть чему-то верить. Скорее всего, ничему.

Симона обернулась, но они были не одни. В палате стояло много кроватей, заняты были не все, однако по обе стороны от Джонатана лежали больные, и к одному из них пришел посетитель.

Они не могли свободно разговаривать.

— Джордж расстроится, что ты не вернешься сегодня, — сказала Симона.

После этого она ушла.

Джонатан отправился домой на следующее утро, в понедельник. Он пришел около десяти утра, Симона была дома. Она гладила вещи Джорджа.

— Ты хорошо себя чувствуешь?.. Завтракал?.. Хочешь кофе? Или чаю?

Джонатан чувствовал себя гораздо лучше, как обыкновенно бывает после этой процедуры, пока, подумал он, болезнь опять не даст о себе знать и снова не испортит кровь. Единственное, чего ему хотелось, — это принять ванну. Он принял ванну, потом сменил одежду — надел бежевые вельветовые брюки, два свитера, потому что утро выдалось холодное или, возможно, он мерз больше обычного. На Симоне было шерстяное платье с короткими рукавами. На кухонном столе, как всегда, лежала утренняя газета, «Фигаро», первой страницей наружу, но судя по измятости, Симона ее уже просмотрела.

Джонатан взял газету, и, поскольку Симона не поднимала головы от вещей, которые гладила, ушел в гостиную. Внизу, на второй странице, он нашел заметку в две колонки.

Речь шла о том, что произошло 14 мая в Шомоне. Фермер по имени Рене Го, пятидесяти пяти лет, рано утром в воскресенье нашел еще дымившийся «ситроен» и тотчас известил полицию. В несгоревших документах, найденных при покойниках, значилось, что одного из них звали Анджело Липпари, тридцати трех лет, подрядчик, а другого — Филиппо Туроли, тридцати одного года, торговец, оба из Милана. Липпари умер от черепно-мозговой травмы, Туроли — от неизвестных причин, хотя, возможно, когда машину подожгли, он был без сознания или мертв. Пока никаких улик не обнаружено, полиция проводит расследование.

Джонатан надеялся, что удавка полностью сгорела, а Липпо так обгорел, что следы того, что он был задушен, уничтожены.

В дверях появилась Симона со стопкой выглаженной одежды.

— Ну и как? Я это тоже читала. Про двух итальянцев.

— Да-да.

— И ты помог мсье Рипли это сделать. Это и называется «убрать за собой»?

Джонатан ничего не ответил. Он вздохнул, опустился на роскошно поскрипывавший «честерфилд», но сел прямо, чтобы Симона не подумала, будто он уходит от ответа потому, что слаб.

— Что-то ведь нужно было с ними делать.

— А ты обязательно должен был помочь, — сказала она. — Джон, пока здесь нет Джорджа, думаю, нам надо об этом поговорить.

Она положила вещи на невысокий книжный шкаф, стоявший возле дверей, и присела на краешек стула.

— Ты не говоришь мне правду, как и мсье Рипли. Интересно, чем еще ты ему обязан и что еще для него сделаешь?

В последних словах прозвучали истеричные нотки.

— Ничем.

Уж в этом-то Джонатан был уверен. А если Том попросит его о чем-нибудь еще, он просто-напросто откажется. В данную минуту это казалось Джонатану совсем не сложным делом. Но за Симону ему надо держаться любой ценой. Она для него значит больше, чем Том Рипли, больше всего, что Том мог бы ему предложить.

— Это выше моего понимания. Ты ведь знал, что делаешь… прошлой ночью? Ты помог убить этих людей, разве не так?

Голос у нее упал и задрожал.

— Нужно было защищаться… потому что раньше кое-что произошло.

— Ах да. Мсье Рипли мне это объяснил. Ты случайно оказался в поезде, на котором ехал и он, так? И ты… помог ему… убить двух человек?

— Мафия, — ответил Джонатан. Интересно, что ей рассказал Том?

— Ты… обыкновенный пассажир, помогаешь убийце? Ты хочешь, чтобы я в это поверила, Джон?

Джонатан молчал, пытаясь думать и одновременно чувствуя себя несчастным. В ответ он мог бы сказать «нет». «Похоже, ты не понимаешь, что эти люди — мафиози, — хотелось еще раз сказать Джонатану. — Они напали на Тома Рипли». Еще одна ложь. Во всяком случае, о том, что было в поезде. Джонатан сжал губы и откинулся на широком диване.

— Я и не жду, что ты в это поверишь. Я хочу сказать лишь две вещи и больше ничего говорить не буду. Те, кого мы убили, — преступники и убийцы. Это ты должна признать.

— Ты, случайно, в свободное время не служишь тайным полицейским агентом? Почему тебе за это платят, Джон? Ты… убийца!

Она стиснула руки и поднялась.

— Я тебя не понимаю. Никогда не знала тебя таким.

— Ну же, Симона, — пробормотал Джонатан, тоже поднимаясь.

— Ты мне не нравишься, я не могу тебя любить.

Джонатан заморгал. Она сказала это по-английски.

Потом продолжила по-французски:

— Ты чего-то недоговариваешь. Но я и знать не хочу чего. Понимаешь? Ты каким-то ужасным образом связан с Рипли, с этой одиозной личностью, — но вот каким? — прибавила она с горьким сарказмом. — Очевидно, это нечто настолько отвратительное, что ты не хочешь мне сказать, да я и знать не хочу. Ты, скорее всего, прикрыл еще какое-то его преступление, и тебе за это платят, вот почему ты в его власти. Что же, очень хорошо, но я не хочу…

— Я не в его власти! Ты еще убедишься в этом!

— Я уже во всем убедилась!

Захватив с собой выглаженную одежду, она отправилась наверх.

Когда пришло время обеда, Симона заявила, что не голодна. Джонатан сварил себе яйцо. Затем отправился в свой магазин. Он не снял с двери табличку «Fermé», потому что официально по понедельникам не работал. С полудня субботы ничего не изменилось. Он видел, что Симона сюда не заходила. Неожиданно Джонатан вспомнил об итальянском револьвере. Раньше он лежал в ящике, а теперь был у Тома Рипли. Джонатан собрал раму, вырезал для нее стекло, но когда дело дошло до того, чтобы забивать гвозди, приуныл. Как поступить с Симоной? А что, если выложить ей все начистоту? Джонатан, впрочем, знал, что, убив человека, он нарушил главную христианскую заповедь. Не говоря уже о том, что Симона сочла бы сделанное ему первое предложение «фантастическим» и «отвратительным» одновременно. Любопытно, что мафия состоит из одних католиков и на человеческую жизнь им наплевать. Но он, муж Симоны, не должен быть таким. Ему не следовало лишать человека жизни. И если он скажет ей, что с его стороны это было «ошибкой», что он сожалеет об этом, значит все, ситуация безвыходная. Прежде всего он не очень-то верил в то, что это ошибка, так стоит ли лгать еще раз?

Джонатан снова решительно взялся за работу, склеил раму, вбил гвозди и аккуратно заклеил ее с обратной стороны коричневой бумагой. Потом приколол бумажку с фамилией заказчика к веревке, за которую крепится картина. После этого просмотрел, какие еще имеются заказы, и поработал еще с одной картиной, для которой, как и для других, не нужно было делать паспарту. Он работал до шести часов вечера. Затем купил хлеба и вина, а также ветчины в charcuterie, чтобы им хватило на троих, если Симона не ходила в магазин.

— Я ужасно боюсь, что полиция в любой момент постучится в дверь и спросит тебя, — сказала Симона.

Накрывая на стол, Джонатан какое-то время молчал.

— Этого не будет. Зачем им это?

— Такого не бывает, чтобы не осталось улик. Найдут мсье Рипли, и он расскажет о тебе.

Джонатан был уверен, что она целый день ничего не ела. В холодильнике он нашел остатки пюре и стал сам готовить ужин. Из своей комнаты пришел Джордж:

— Что с тобой сделали в больнице, папа?

— У меня теперь совсем новая кровь, — с улыбкой ответил Джонатан, сгибая и разгибая руки. — Подумай только. Вся кровь новая — литров, наверное, восемь.

— А сколько это? — Джордж так же развел руки.

— В восемь раз больше этой бутылки, — ответил Джонатан. — На это ушла вся ночь.

Как Джонатан ни пытался, ему не удавалось ни развеять мрачное настроение Симоны, ни разговорить ее. Она неохотно ела и ничего ему не отвечала. Джордж не мог понять, в чем дело. После нескольких неудачных попыток Джонатан тоже погрузился в мрачное настроение и за кофе молчал, не в силах даже поболтать с Джорджем.

Интересно, подумал Джонатан, успела ли она переговорить со своим братом Жераром. Он отправил Джорджа в гостиную, чтобы тот посмотрел новый телевизор, который привезли несколько дней назад. Передачи — было лишь два канала — в это время вряд ли могли вызвать интерес у ребенка, но Джонатан надеялся, что Джордж на какое-то время оставит их одних.

— Ты, случайно, не разговаривала с Жераром? — спросил Джонатан, не в силах больше откладывать этот вопрос.

— Конечно нет. Неужели ты думаешь, что я могу ему об этом рассказать?

Она курила, что бывало редко. Симона взглянула на дверь, ведущую в холл, чтобы убедиться, что Джордж не возвращается.

— Джон… мне кажется, нам бы лучше расстаться.

Какой-то французский политик говорил по телевизору о профсоюзах.

Джонатан снова опустился в кресло:

— Дорогая, я понимаю… для тебя это удар. Давай подождем несколько дней. Я уверен, что сумею сделать так, чтобы ты все поняла. Правда.

Джонатан говорил с искренним убеждением, и тем не менее он понимал, что и сам не верит тому, что говорит. Ему казалось, что он держится за Симону, как другие инстинктивно держатся за жизнь.

— Да, конечно, ты так думаешь. Но я-то себя знаю. Ты ведь понимаешь — я не какая-нибудь там эмоциональная девчонка.

Она смотрела ему прямо в глаза — взгляд решительный и отрешенный и совсем не злой.

— Меня больше совершенно не интересуют твои деньги, совсем не интересуют. Я сама со всем справлюсь… мы с Джорджем.

— О боже, Симона… Джордж… я буду обеспечивать Джорджа!

Джонатан не верил своим ушам. Он поднялся и довольно грубо притянул к себе Симону, сидевшую на стуле. Из ее чашки выплеснулось на блюдце немного кофе. Джонатан обнял ее и хотел поцеловать, но она отстранилась:

— Non![130]

Она потушила сигарету и стала прибираться на столе.

— Мне жаль это говорить, но я и спать с тобой в одной постели не буду.

— Ну да, я так и думал.

А завтра пойдешь в церковь и помолишься за мою душу, подумал Джонатан.

— Симона, пусть пройдет немного времени. Не говори сейчас лишнего.

— Я не изменюсь. Спроси у мсье Рипли. Уж он-то знает.

Вернулся Джордж. Телевизор был забыт, и он непонимающе уставился на обоих.

Джонатан коснулся пальцами головы Джорджа и направился в прихожую. Он хотел было подняться в спальню, но теперь это уже не их спальня, и потом — что ему там наверху делать? Телевизор продолжал жужжать. Джонатан послонялся по прихожей, потом взял плащ и шарф и вышел из дома. Он дошел до улицы Франс, повернул налево и зашел в кафе-бар на углу. Ему захотелось позвонить То́му Рипли. Номер телефона Тома он помнил.

— Алло? — ответил Том.

— Это Джонатан.

— Ну, как вы?.. Я звонил в больницу, слышал, что вас оставили на ночь. Вы уже вышли?

— Да, утром. Я… — тяжело дыша, проговорил Джонатан.

— Что случилось?

— Мы не могли бы увидеться на несколько минут? Если сочтете это безопасным. Я… думаю, что я мог бы взять такси. Да-да, возьму такси.

— Где вы находитесь?

— Бар на углу… новый, рядом с «Черным орлом».

— Я могу за вами заехать? Нет?

Том подумал, что у Джонатана, наверное, неприятности с Симоной.

— Я подойду к памятнику. Хочется немного пройтись. Там и увидимся.

Джонатану стало легче. Конечно, ненадолго, выяснение отношений с Симоной лишь откладывается, но сейчас это не имело значения. Он почувствовал себя как человек, которого подвергали пыткам и вдруг дали передышку, и он был благодарен за несколько минут облегчения. Джонатан закурил сигарету и медленно побрел по улице. У Тома наверняка уйдет почти пятнадцать минут, чтобы добраться до места. Джонатан зашел в кафе «Спорт», сразу за гостиницей «Черный орел», и заказал пива. Он пытался вообще ни о чем не думать. Потом одна мысль всплыла сама собой: Симона передумает. Поразмыслив над этим, он испугался, что ничего подобного не случится. Теперь он один. Джонатан знал, что он один, что даже Джорджа у него почти отняли, Симона ведь наверняка оставит его себе. Джонатан подумал, что до конца он ничего еще так и не осознал. На это уйдет несколько дней. Сначала человека охватывают чувства, потом приходят мысли. Правда, не всегда так.

Из лесной темноты выехало несколько машин и среди них — темный «рено» Тома. Джонатан узнал его в свете фонарей вокруг обелиска, иначе называемого памятником. Сейчас чуть больше восьми. Джонатан стоял на углу, на левой стороне дороги, по правую руку от Тома. То́му нужно будет сделать полный круг, чтобы снова попасть на дорогу к дому — если они поедут к То́му. Джонатан предпочел бы вместо бара отправиться к нему. Том остановился и открыл дверцу.

— Добрый вечер! — сказал Том.

— Добрый вечер! — ответил Джонатан, захлопнув дверцу, и Том тронулся с места. — Мы можем поехать к вам? Мне сегодня не по душе переполненные бары.

— Конечно.

— У меня был скверный вечер. Да, боюсь, и день тоже.

— Я так и подумал. Симона?

— Похоже, с ней все кончено. Но разве я могу ее винить?

Джонатан чувствовал себя неловко. Он полез было за сигаретой, но даже и это показалось ему ненужным, поэтому курить он не стал.

— Я сделал все возможное, — сказал Том.

Он старался ехать как можно быстрее, не привлекая при этом внимания полицейских на мотоциклах, которые прятались здесь в лесу на краю дороги.

— Деньги… трупы, о господи! Что касается денег, я сказал, что на меня поставили немцы.

Джонатану вдруг все это показалось нелепым — деньги, пари. Деньги все-таки такая конкретная вещь, такая осязаемая, такая нужная, и все же не настолько осязаемая и не столь значимая, как два мертвеца, которых видела Симона. Том ехал довольно быстро. Джонатану было все равно — врежутся они в дерево или улетят в кювет.

— Проще говоря, — продолжал Джонатан, — все дело в трупах. Для нее имеет большое значение, что я помогал… или убивал. Не думаю, что она изменит свое мнение.

«Ибо какая польза человеку?..»[131] Джонатан готов был рассмеяться. Мир он не завоевал, однако и душу не потерял. В существование души Джонатан, в общем-то, не верил. Для него важно было самоуважение. Но он не самоуважение потерял, а Симону. Симона, однако, олицетворяла собою нравственность, а разве нравственность не сродни самоуважению?

Том не думал, что Симона изменится по отношению к Джонатану, но промолчал. Возможно, он еще раз поговорит с ней, однако что можно ей сказать? Слова утешения, слова надежды, примирения, а ведь он знал, что никакого примирения не будет. Но разве женщин можно понять? Иногда кажется, будто у них более сильная нравственная позиция, чем у мужчин, а иногда — особенно когда они закрывают глаза на явное надувательство и свинство — То́му казалось, что женщины более изворотливы, более способны на двоедушие, чем мужчины. К сожалению, Симона являла собою образец несгибаемой нравственности. Джонатан, кажется, говорил, что она и в церковь ходит? Между тем мыслями Тома постепенно завладел Ривз Мино. Ривз нервничал, и Том не совсем понимал почему. Неожиданно они оказались на повороте в Вильперс. Том медленно повел машину по спокойным, тихим улицам.

Вот и Бель-Омбр за высокими тополями, над дверью горит свет — все нормально.

Том только что приготовил кофе. Джонатан сказал, что выпьет вместе с ним чашку. Том лишь слегка подогрел кофейник и вместе с бутылкой бренди поставил на столик.

— Возвращаясь к нашим проблемам, — сказал Том, — Ривз хочет приехать во Францию. Я звонил ему сегодня из Санса. Он в Асконе. Живет в гостинице под названием «Три медведя».

— Я помню, — сказал Джонатан.

— Он вообразил, будто за ним следят, и не кто-нибудь, а прохожие на улицах. Я пытался ему сказать — наши враги на подобное времени не тратят. Уж он-то должен это знать. Я старался отговорить его даже от поездки в Париж. И тем более сюда, ко мне домой. Я бы не назвал Бель-Омбр самым безопасным местом на свете, а вы? Естественно, я даже не намекал на то, что произошло в субботу вечером, хотя это, возможно, и расхолодило бы Ривза. Я хочу сказать, что мы, по крайней мере, избавились от двух итальянцев, которые видели нас в поезде. Сколько продлится мир и покой, я не знаю.

Том подался вперед и, опершись о колени, всмотрелся в молчаливые окна.

— Ривз ничего не знает о том, что произошло в субботу ночью. Во всяком случае, он ничего на это счет не говорил. Может, даже и не догадается, если прочитает что-то в газетах. Я полагаю, вы видели сегодняшние газеты?

— Да, — ответил Джонатан.

— Улик никаких. И по радио сегодня вечером ничего не сообщали, а по телевизору кое-что сказали. Улик нет.

Том улыбнулся и потянулся к своим маленьким сигарам. Он протянул коробку Джонатану, но тот покачал головой.

— Соседи вопросов не задают, а это тоже хорошие новости. Я сегодня купил хлеб, потом пошел в лавку мясника — пешком, не торопясь, просто чтобы посмотреть, что к чему. А примерно в половине восьмого явился Говард Клег, один из моих соседей, и принес мне большой пластиковый мешок с конским навозом. Время от времени он покупает у одного знакомого фермера кролика, у него же берет и навоз. — Том выпустил облачко дыма и довольно хохотнул. — Это Говард останавливался на машине за воротами в субботу вечером, помните? Он решил, что у нас с Элоизой гости, а это не лучший момент для доставки конского навоза.

Том пытался заполнить время разговором, надеясь, что Джонатан немного расслабится.

— Я сказал ему, что Элоиза уехала на несколько дней, а я развлекал друзей из Парижа, потому и машина с парижскими номерами стояла возле дома. Думаю, он воспринял это как нужно.

Часы на камине чисто и звонко пробили девять.

— Вернемся, однако, к Ривзу, — продолжал Том. — Я хотел написать ему, сказать, что у меня есть основания думать, что ситуация улучшилась, но меня остановили две вещи. Во-первых, Ривз может выехать из Асконы в любой час, а во-вторых, для него ситуация не улучшилась, если он по-прежнему нужен итальяшкам. Сейчас он скрывается под именем Ральф Платт, но они знают и его настоящее имя, и как он выглядит. Если мафия и дальше будет его преследовать, то Ривзу не останется ничего, кроме Бразилии. Но даже в Бразилии… — Том улыбнулся, на этот раз невесело.

— Он что, ко всему этому не привык? — спросил Джонатан.

— Ко всему этому? Нет. Думаю, мало кто привыкает к мафии и доживает до того дня, когда можно о ней рассказать. Уцелеть можно, но комфортно чувствовать себя все равно не будешь.

Ривз сам привлек к себе их внимание, думал Джонатан. Заодно и его втянул. Нет, он оказался вовлеченным по собственной воле, он позволил себя убедить — за деньги. Даже если Том с самого начала затеял эту смертельную игру, именно он попытался помочь ему взять все деньги. Джонатану вспомнились те несколько минут в поезде между Мюнхеном и Страсбургом.

— Мне жаль, что с Симоной так вышло, — сказал Том.

Длинная сгорбленная фигура Джонатана, склонившаяся над чашкой кофе, была похожа на статую, символизирующую неудачу.

— Что она собирается предпринять?

— М-м, — Джонатан пожал плечами. — Говорит, надо расстаться. Джорджа, конечно, забирает себе. У нее есть брат в Немуре. Не знаю, что она ему скажет и что скажет своим родным. Она совершенно шокирована. И потом, ей стыдно.

— Я понимаю.

Так, значит, и Элоизе стыдно, подумал Том. Но ведь Элоиза более склонна к двоедушию. Она знала, что он замешан в убийстве, в преступлении, — но было ли это преступлением? Если взять только то, что случилось в последнее время, — история с Дерваттом, а теперь эта проклятая мафия. Том на минуту отбросил моральную сторону вопроса и тотчас поймал себя на том, что стряхивает пепел с колена. Как Джонатан справится один? Без Симоны он совсем упадет духом. Может, попробовать еще раз поговорить с Симоной, подумал Том. Но при воспоминании о вчерашней встрече у него опустились руки. Ему очень не хотелось затевать с ней новый разговор.

— Все кончено, — сказал Джонатан.

Том начал было что-то говорить, но Джонатан перебил его:

— У меня все кончено с Симоной… или у нее со мной. И потом, эта старая история — сколько я еще проживу? Стоит ли тянуть лямку? Так что, Том… — Джонатан поднялся. — Если я могу чем-то служить, я в вашем распоряжении, даже на самоубийство пойду, если понадобится.

Том улыбнулся:

— Бренди?

— Да, немного. Спасибо.

Том налил бренди.

— Последние несколько минут я пытался объяснить, почему мне кажется — мне кажется, — что самое страшное позади. Это я про итальяшек. Разумеется, опасность возникнет снова, если они поймают Ривза и станут его пытать. Он может рассказать про нас обоих.

Джонатан уже думал об этом. Для него это попросту не имело значения, а для Тома, конечно же, было важно. Том хотел остаться в живых.

— Могу я чем-нибудь быть полезен? В качестве приманки, например? Как жертва? — Джонатан рассмеялся.

— Мне не нужны никакие приманки, — ответил Том.

— Разве вы как-то не говорили, что мафия может возжелать крови в качестве возмездия?

Том определенно думал об этом, но не был уверен, что говорил на эту тему.

— Если мы ничего не предпримем, они могут схватить Ривза и покончить с ним, — сказал Том. — Это называется «пустить все на самотек». Эту идею — убить мафиози — я, да и вы тоже, в голову Ривза не вкладывали.

Хладнокровная позиция Тома озадачила Джонатана. Он снова сел:

— А как насчет Фрица? Есть какие-то новости? Я хорошо помню Фрица.

Джонатан улыбнулся, будто вспомнил безмятежные дни, когда Фриц явился в гамбургскую квартиру Ривза, с кепкой в руке, с дружеской улыбкой на лице, тогда он принес маленький, но очень эффективный пистолет.

То́му пришлось с минуту подумать, чтобы вспомнить, кто такой Фриц: доверенный слуга, гамбургский таксист, выполнявший разного рода поручения.

— Нет, никаких новостей. Будем надеяться, что Фриц вернулся в деревню к своим родственникам, как говорил Ривз. Надеюсь, он там и останется. А может, они с ним разделались.

Том поднялся.

— Джонатан, вы должны сегодня же вернуться домой, и будь что будет.

— Я знаю.

Все же Том помог — ему стало легче. Том был реалистом, даже относительно Симоны.

— Смешно, но проблема для меня теперь заключается не в мафии, а в Симоне.

Том знал, что это так.

— Я поеду с вами, если хотите. Попробую еще раз с ней поговорить.

Джонатан снова пожал плечами. Он поднялся и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он бросил взгляд на висевшую над камином картину Дерватта под названием «Мужчина в кресле» и вспомнил квартиру Ривза, там тоже над камином висела картина Дерватта, возможно уже не существующая.

— Думаю, что бы ни случилось, устроюсь сегодня на ночь на «честерфилде», — сказал Джонатан.

Том хотел было включить радио, чтобы послушать новости. Но в это время вряд ли что-то можно услышать, даже из Италии.

— Вы сами-то как думаете? Симона ведь запросто может указать мне на дверь. Как вы думаете, вам не будет хуже, если я буду с вами?

— Хуже уже некуда. Хорошо. Да, я хочу, чтобы вы поехали со мной. Но что мы скажем?

Том засунул руки в карманы своих старых серых фланелевых брюк. В правом кармане он нащупал маленький итальянский револьвер, который был у Джонатана в поезде. С субботней ночи Том спал, держа его под подушкой. Да, что сказать? Обычно Том полагался на вдохновение, но с Симоной он, кажется, исчерпал все доводы. Каким еще боком он может повернуть проблему так, чтобы та ослепила ее глаза, ее мозг и Симона увидела бы вещи в другом свете?

— Единственное, что можно сделать, — задумчиво произнес Том, — это попытаться убедить ее, что теперь нет никакой опасности. Согласен — сделать это трудно. Это все равно что перешагивать через трупы. Но вы и сами знаете — проблема заключается главным образом в том, что она чересчур тревожится.

— А что — опасности никакой нет? — спросил Джонатан. — Разве мы можем быть в этом уверены, а? Думаю, все дело в Ривзе.

Они прибыли в Фонтенбло в десять вечера. Джонатан первым поднялся на крыльцо, постучал, потом вставил ключ в замок. Но дверь оказалась закрытой изнутри на засов.

— Кто там? — спросила Симона.

— Джон.

Она отодвинула засов:

— О, Джон, я так волновалась!

Это уже не безнадежно, подумал Джонатан.

В следующее мгновение Симона увидела Тома, и выражение ее лица изменилось.

— Да… Том со мной. Мы можем войти?

Казалось, Симона скажет «нет», но она уступила, хотя и неохотно. Джонатан с Томом вошли в дом.

— Добрый вечер, мадам, — сказал Том.

В гостиной работал телевизор, на черном кожаном диване лежало пальто, к которому она, по-видимому, пришивала подкладку. Джордж возился на полу с игрушечным трактором. Картина домашнего уюта, подумал Том. Он поздоровался с Джорджем.

— Да садитесь же, Том, — предложил Джонатан.

Однако Том не садился, потому что не садилась Симона и, судя по всему, не собиралась.

— И какова причина этого визита? — спросила она у Тома.

— Мадам, я… — запинаясь, заговорил Том. — Я пришел, чтобы взять всю вину на себя и попытаться уговорить вас… быть немного снисходительнее к вашему мужу.

— Вы хотите мне сказать, будто мой муж… — Она вдруг спохватилась, поскольку Джордж был рядом, и с раздраженным видом схватила его за руку. — Джордж, тебе нужно пойти наверх. Слышишь меня? Пожалуйста, дорогой.

Джордж направился к двери, оглянулся, потом вышел в прихожую и неохотно стал подниматься по лестнице.

— Dépêche-toi![132] — крикнула ему вслед Симона и закрыла дверь гостиной.

— Вы хотите мне сказать, — продолжила она, — будто мой муж ничего не знал об этих… событиях, пока его в них не вовлекли. Что эти презренные деньги получены в результате пари двух врачей!

Том вздохнул:

— Это моя вина. Возможно… Джон допустил ошибку, когда мне помог. Но неужели нельзя ему это простить? Ведь это ваш муж…

— Он стал преступником. Вероятно, вследствие вашего чудесного влияния, но факт остается фактом. Разве не так?

Джонатан опустился в кресло.

Том решил устроиться на краешке дивана — пока Симона не выставит его из дома. Он заговорил смелее:

— Джон сегодня зашел ко мне, чтобы все это обсудить, мадам. Он очень расстроен. Брак — святое дело, вы это хорошо знаете. Его жизнь, самообладание — все рухнет, если он лишится вашей любви. Вы ведь прекрасно это понимаете. Вы должны подумать и о вашем сыне, которому нужен отец.

Симону слегка тронули слова Тома, но она ответила:

— Да, отец. Настоящий отец, достойный уважения. Я согласна!

Том услышал шаги на каменных ступеньках и быстро взглянул на Джонатана.

— Ты ждешь кого-нибудь? — спросил Джонатан у Симоны. Она, вероятно, звонила Жерару, подумал он.

Она покачала головой:

— Нет.

Том и Джонатан вскочили на ноги.

— Заприте дверь на засов, — прошептал Том по-английски Джонатану. — Спросите, кто это.

Сосед, подумал Джонатан, направляясь к двери. Он неслышно задвинул засов.

— Qui est-ce, s’il vous plaît?[133]

— Мсье Треванни?

Джонатан не узнал голос и взглянул через плечо на Тома, стоявшего в холле.

Он там не один, подумал Том.

— Что теперь будем делать? — спросила Симона.

Том прижал палец к губам. Затем, не думая как это воспримет Симона, он направился через холл на кухню, где горел свет. Симона шла за ним следом. Том поискал глазами что-нибудь тяжелое. В кармане брюк у него была удавка. Разумеется, она не пригодится, если пришел сосед.

— Что вы делаете? — спросила Симона.

Том открыл узкую желтую дверь в углу кухни. Это был шкафчик, где хранились всякие швабры, и там среди безобидных метелок и щеток он увидел то, что могло ему понадобиться, — молоток и стамеску.

— Здесь от меня, возможно, будет больше пользы, — сказал Том, беря в руки молоток.

Он ждал, что в дверь вот-вот выстрелят или попытаются ее выбить. И тут он услышал слабый стук отодвигаемого засова. Джонатан что — с ума сошел?

Симона тотчас смело ринулась в холл, и Том услышал, как она судорожно глотает воздух. В холле послышался шум борьбы, и вслед за тем дверь захлопнулась.

— Мадам Треванни? — произнес мужской голос.

Симона закричала, но ее крик был тотчас придушен. Шум борьбы приближался к кухне.

Показалась Симона. Она скользила каблуками по полу. Плотного сложения мужчина в темном костюме тащил ее, одной рукой зажимая рот. Когда он вошел на кухню, Том оказался от него слева. Том сделал шаг и ударил его молотком в шею чуть пониже полей шляпы. Сознания тот не потерял, но выпустил Симону, выпрямился немного, так что у Тома появилась возможность ударить его по носу, а вслед за тем — шляпа свалилась с головы мужчины — Том нанес ему удар по лбу, с размаху, от души, будто перед ним был бык на бойне. У мужчины подкосились ноги.

Симона вскочила на ноги, и Том оттащил ее к угловому шкафчику, который из холла не просматривался. Том предполагал, что в доме есть еще кто-то. Тишина заставила его вспомнить об удавке. С молотком в руке Том пересек прихожую и приблизился к входной двери. Как ни старался он двигаться тише, его все-таки услышал итальянец, который не спускал глаз с Джонатана, лежавшего на полу гостиной. В ход уже была пущена удавка. Занеся над головой молоток, Том бросился на бандита. Итальянец — серый костюм, серая шляпа — отпустил удавку и полез за пистолетом. В этот момент Том ударил его по скуле. По точности удара молоток ничуть не хуже теннисной ракетки. Не успев выпрямиться, мужчина подался вперед, тогда Том левой рукой скинул с его головы шляпу, а правой еще раз ударил молотком.

Хрясь! Темные глаза несостоявшегося Левиафана закрылись, розовые губы раздвинулись, и он со стуком грохнулся на пол.

Том склонился над Джонатаном. Нейлоновый шнур уже впился в его шею. Том повернул голову Джонатана из стороны в сторону, пытаясь уцепиться за удавку, чтобы ослабить ее. Зубы у Джонатана оскалились, он пытался дотянуться пальцами до удавки, но не мог.

Неожиданно рядом с ними оказалась Симона. У нее в руках было что-то вроде ножа, каким вскрывают письма. Кончик его она просунула под удавку на шее Джонатана, и шнур подался.

Том, сидевший на корточках, присел было на пол, но тотчас вскочил на ноги. Подойдя к окнам, он задернул занавески, между которыми оставалась щель в шесть дюймов. То́му показалось, что с того времени, как в доме появились итальянцы, прошло полторы минуты. Он взял с пола молоток, подошел к входной двери и снова закрыл ее на засов. Снаружи ничего не было слышно, кроме обычных шагов прохожих, идущих мимо дома по тротуару, и шума проезжающих машин.

— Джон, — позвала Симона.

Джонатан кашлянул и потер шею. Потом попытался сесть.

Свиноподобный мужчина в сером недвижно лежал на полу. Его голова случайно оказалась у ножки кресла. Том крепче сжал молоток и хотел было ударить его еще раз, но остановился, потому что на ковер уже сочилась кровь. И все же То́му казалось, что мужчина еще жив.

— Свинья, — пробормотал Том. Схватив мужчину за рубашку и пижонский галстук, он подтащил его ближе к себе и ударил молотком в левый висок.

В дверях с широко раскрытыми глазами стоял Джордж.

Симона стояла перед Джонатаном на коленях со стаканом воды.

— Уходи, Джордж! — сказала она. — С папой все хорошо! Иди… ступай наверх, Джордж!

Но Джордж не двигался. Он стоял на месте, очарованный сценой, которую, пожалуй, и по телевизору не увидишь. Кроме того, он не воспринимал ее всерьез. Глаза у него были широко раскрыты, он старался ничего не пропустить, но напуганным не выглядел.

Поддерживаемый с двух сторон Томом и Симоной, Джонатан подошел к дивану. Он присел, и Симона приложила к его лицу мокрое полотенце.

— Со мной правда все в порядке, — пробормотал Джонатан.

Том продолжал прислушиваться к шагам, которые могли раздаться и перед домом, и позади него. А он-то собирался произвести на Симону мирное впечатление, подумал Том!

— Мадам, выход в сад закрыт?

— Да, — ответила Симона.

Том вспомнил, что по верху железной двери идут декоративные пики. Он сказал по-английски Джонатану:

— Возможно, в машине сидит еще как минимум один.

Том надеялся, что Симона поймет сказанное, но по ее лицу было это не определить. Она смотрела на Джонатана, для которого все самое страшное было, похоже, уже позади. Потом подошла к Джорджу, по-прежнему стоявшему в дверях.

— Джордж! Да когда же ты… — Она еще раз велела ему отправляться наверх, подхватила на руки, донесла до середины лестницы и шлепнула. — Иди в свою комнату и закрой дверь!

Симона великолепна, подумал Том. Если там есть еще один мафиозо, то у него уйдет несколько секунд на то, чтобы подойти к двери, как это было в Бель-Омбр, подумал Том. Он попытался представить себе, о чем думает тот, в машине: ни шума, ни криков, ни выстрелов, значит — все идет по плану. Он или они ожидают, что их приятели в любую минуту выйдут из двери, миссия выполнена, чета Треванни задушена или забита насмерть. Наверное, Ривз заговорил, подумал Том, должно быть, назвал им имя Треванни и его адрес. То́му пришла в голову дикая мысль: они с Джонатаном надевают шляпы итальянцев, выскакивают из двери, подбегают к машине (если она есть) и застают их врасплох с одним небольшим револьвером. Но попросить Джонатана составить ему компанию он не мог.

— Джонатан, я лучше выйду, пока не поздно, — сказал Том.

— Что значит — не поздно?

Джонатан уже вытер лицо мокрым полотенцем, и его светлые волосы торчали надо лбом.

— Нужно застать их прежде, чем они подойдут к двери. У них возникнет подозрение, если их приятели не выйдут из дома в ближайшее время.

Если бы итальянцы видели, что здесь произошло, они бы перестреляли их всех троих и удрали в машине, думал Том. Он подошел к окну и, перегнувшись через подоконник, выглянул наружу. Том прислушался, не слышно ли поблизости шума мотора, одновременно всматриваясь, не стоит ли где машина с включенными габаритными огнями. В этот день парковка была разрешена на противоположной стороне улицы. Том увидел ее — возможно, это была именно она — слева, ярдах в двенадцати наискосок. Виднелись габаритные огни большой машины, но работал ли двигатель, Том не был уверен, потому что на улице было слишком шумно.

Джонатан поднялся и подошел к То́му.

— Мне кажется, я их вижу, — сказал Том.

— Что будем делать?

Том думал, что если бы он оказался один в доме, то постарался бы пристрелить каждого, кто будет ломиться в дверь.

— Надо подумать еще и о Симоне с Джорджем. Здесь нам перестрелка не нужна. Думаю, надо взять их там. Иначе они возьмут нас здесь, а если они попадут в дом, начнется стрельба. Я сам справлюсь, Джон.

Джонатана охватила внезапная ярость, желание защитить свой дом и семью.

— Хорошо… мы пойдем вместе!

— Что ты задумал, Джон? — спросила Симона.

— Мы полагаем, там еще есть люди… и они могут прийти сюда, — ответил Джонатан по-французски.

Том отправился на кухню. Он поднял шляпу, лежавшую рядом с убитым, надел ее, но шляпа села ему на уши. Тут он вдруг вспомнил, что у итальянцев, у обоих, были в кобурах пистолеты. Он вернулся в гостиную.

— Вот что нам нужно! — сказал он и взял пистолет у мужчины, лежавшего на полу.

Том засунул пистолет под пиджак. Он поднял валявшуюся на полу шляпу, примерил — впору. Шляпу итальянца, лежавшего на кухне, он протянул Джонатану.

— Наденьте это. Если мы сойдем за них, пока переходим через улицу, это даст нам небольшое преимущество. Не ходите со мной, Джон. Если выйдет один человек, это уже нормально. Просто я хочу, чтобы они уехали!

— Тогда я пойду вместо вас, — сказал Джонатан.

Он знал, что ему делать: надо их спугнуть и, если получится, первым пристрелить одного из мафиози, прежде чем пристрелят его.

Симоне Том протянул маленький итальянский револьвер:

— Может, это вам пригодится, мадам.

Но она не решилась взять револьвер, и Том, сняв с предохранителя, положил его на диван.

Джонатан тоже снял с предохранителя пистолет, который держал в руке.

— Вы не видели, сколько их в машине?

— Ничего не смог разглядеть.

Едва Том произнес эти слова, как услышал на ступеньках шаги. Кто-то осторожно поднимался, стараясь не шуметь. Том кивнул Джонатану, чтобы тот следовал за ним.

— Закройте за нами дверь на засов, мадам, — прошептал он Симоне.

Том и Джонатан, оба в шляпах, прошли через прихожую, и Том отодвинул засов и раскрыл дверь. Перед ним стоял какой-то мужчина. Не теряя времени, Том кинулся к нему, схватил за руку и потянул вниз по ступеням. Джонатан схватил незнакомца за другую руку. Стояла почти полная темнота. Тома и Джонатана на первый взгляд можно было принять за приятелей пришельца, но Том знал, что эта иллюзия больше двух секунд не продлится.

— Налево! — приказал Том Джонатану.

Человек, которого они держали, пытался вырваться, но не кричал, однако сопротивлялся так, что Том едва держался на ногах.

Джонатан успел заметить машину с зажженными габаритными огнями. У нее зажглись фары, мотор взвыл, и машина отъехала немного назад.

— Валите его! — крикнул Том.

Они с Джонатаном будто отрепетированным движением толкнули итальянца вперед, так что тот ударился головой о медленно двигавшуюся машину. Том услышал, как стукнулся об асфальт выпавший из кармана итальянца пистолет. Машина остановилась, и перед Томом открылась дверца: мафиози, очевидно, хотели заполучить своего приятеля обратно. Том вытащил из кармана брюк пистолет и выстрелил в водителя. Водитель в это время пытался с помощью человека, сидевшего на заднем сиденье, затащить потрясенного итальянца на переднее сиденье. Увидев бежавших к ним со стороны улицы Франс людей, Том не стал больше стрелять. В одном из домов открылось окно. Том увидел или ему показалось, что задняя дверца машины открылась и кого-то выталкивают на тротуар.

С заднего сиденья машины выстрелили раз, другой. Джонатан то ли споткнулся, то ли случайно оказался перед Томом. Машина как раз отъезжала.

Том увидел, что Джонатан падает, и прежде чем он успел его подхватить, Джонатан упал на то место, где только что стояла машина. Черт побери, подумал Том, если он и попал в водителя, то, наверное, только в руку. Машина уехала.

Подбежал молодой человек, потом мужчина с женщиной.

— Что здесь происходит?

— Он убит?

— Police![134] — закричала молодая женщина.

— Джон!

Том решил, что Джонатан просто споткнулся, но тот не поднимался и не шевелился. С помощью одного из молодых людей Том усадил Джонатана на обочину, тот совсем обмяк.

Джонатану выстрелили в грудь, решил он, но пока наверняка знал только одно — Джонатан не двигается. По телу Джонатана прошла дрожь. Скоро он потеряет сознание, а может, случится что-нибудь и похуже. Вокруг суетились, кричали люди.

Только сейчас Том узнал того, кто стоял на тротуаре — Ривз! У Ривза был измученный вид, он едва переводил дух.

— …«скорую помощь»! — слышался женский голос. — Надо вызвать «скорую помощь»!

— У меня есть машина! — крикнул мужчина.

Том бросил взгляд на окна дома Джонатана и увидел темный силуэт Симоны, выглядывавшей из-за занавесок. Там ее нельзя оставлять, подумал Том. Джонатана нужно отвезти в больницу, а на своей машине он доберется туда быстрее, чем приедет «скорая помощь».

— Ривз! Постой здесь, я вернусь через минуту.

— Oui, мадам, — сказал Том какой-то женщине (теперь вокруг было человек пять-шесть), — я сейчас же отвезу его в больницу на своей машине!

Том перебежал на другую сторону улицы и забарабанил в дверь:

— Симона, это Том!

Когда Симона открыла дверь, Том сказал:

— Джонатан ранен. Надо немедленно ехать в больницу. Возьмите пальто и идемте. И Джорджа возьмите с собой!

Джордж стоял в холле. Симона не стала тратить время на пальто, только вынула ключи из кармана, после чего поспешила к То́му.

— Ранен? В него стреляли?

— Боюсь, что да. Моя машина слева. Зеленая.

Его автомобиль стоял в двадцати футах от того места, с которого уехала машина итальянцев. Симона хотела броситься к Джонатану, но Том убедил ее, что самое полезное, что она может сделать, — это открыть дверцу машины. Собралось еще больше народу, но полиции пока не было, а один настырный коротышка спросил у Тома, какого черта он тут распоряжается.

— Заткнись! — процедил сквозь зубы Том по-английски.

Вместе с Ривзом он с трудом поднял Джонатана, стараясь делать это как можно осторожнее. Было бы разумнее подогнать машину поближе, но, поскольку они уже подняли Джонатана с земли, то понесли его к машине, при этом им помогали два человека, так что, когда они сделали несколько шагов, им стало легче. Они посадили Джонатана на заднее сиденье.

Том сел в машину. Во рту у него пересохло.

— Это мадам Треванни, — сказал Том Ривзу. — Симона, это Ривз Мино.

— Здравствуйте, — произнес Ривз с американским акцентом.

Симона села сзади рядом с Джонатаном. Ривз посадил Джорджа рядом с собой, и Том поехал, взяв курс на больницу Фонтенбло.

— Папа потерял сознание? — спросил Джордж.

— Oui, Джордж, — проговорила Симона сквозь слезы.

Джонатан слышал их голоса, но говорить не мог. И двигаться не мог, даже пальцем пошевелить был не в состоянии. Он видел перед собой серое море — берег, кажется, английский, — и он тонул в этом море, погружался в его воды. Он уже был далеко от Симоны, на грудь которой откинул голову, — так ему казалось. А вот Том был жив. Джонатану казалось, что Том ведет машину как бог. Где-то застряла пуля, но теперь это не имеет никакого значения. Теперь время думать о смерти. Он и раньше пытался смотреть ей в лицо, но так и не столкнулся близко, пытался приготовиться к ней, но так и не смог. Да к ней и невозможно приготовиться, речь может идти только о капитуляции, вот и все. И, чтобы он ни сделал, что бы ни совершил, к чему бы ни стремился — все казалось нелепым.

Мимо Тома проехала «скорая помощь» с сиреной. Он вел машину крайне осторожно. Ехать надо было всего четыре-пять минут. Молчание в машине внушало То́му суеверный страх. Казалось, будто страх сковал всех — его самого, Ривза, Симону, Джорджа, Джонатана, если тот еще оставался в сознании, — и не отпускал их.

Том с Ривзом приехали в Орли за несколько минут до полудня. Он припарковал свою машину. Ривз позвонил в гостиницу «Три медведя» в Асконе и договорился, чтобы ему выслали чемодан в Цюрих. Ривз не очень-то волновался, во всяком случае, Том волновался бы на его месте больше, если бы оставил где-то незакрытый чемодан, в котором лежит небезынтересная книжка с адресами. Скорее всего, Ривз получит свой чемодан нетронутым, со всем содержимым, завтра в Цюрихе. Том настоял, чтобы Ривз взял у него небольшой чемодан с запасной рубашкой, свитером, пижамой, носками и бельем и своей собственной зубной щеткой и пастой — Том считал, что с этими последними предметами чемодан выглядит так, как положено. Том почему-то не хотел давать Ривзу новую зубную щетку, которой Джонатан пользовался лишь однажды. Еще Том дал Ривзу плащ.

Без бороды Ривз выглядел бледнее.

— Не провожай меня дальше, Том, я справлюсь. Огромное спасибо. Ты спас мне жизнь.

Это было не совсем так, если только итальянцы не собирались пристрелить Ривза прямо на улице, в чем Том сомневался.

— Если не дашь о себе знать, — сказал Том с улыбкой, — то буду считать, что с тобой все в порядке.

— Ладно, Том!

Он махнул рукой и исчез за стеклянными дверями.

Том сел в машину и поехал домой, чувствовал он себя отвратительно. Его все больше одолевала тоска. Встречаться вечером со знакомыми, чтобы от нее избавиться, ему вовсе не хотелось — опять эти Грэ, да и Клеги не лучше. И кино в Париже не поможет. Часов в семь он позвонит Элоизе и узнает, поехала ли она в Швейцарию. Если так, то ее родители будут знать номер телефона в швейцарском домике или другой способ, как ее можно разыскать. Элоиза всегда думала о таких вещах и оставляла свой номер или адрес, по которому ее можно найти.

И потом, его, разумеется, может навестить полиция, а это положит конец его попыткам избавиться от депрессии. Что он может сказать полиции — что был дома весь минувший вечер? Том рассмеялся, и ему стало легче. Надо, конечно, прежде всего узнать, если можно, что успела рассказать Симона.

Однако полиция не приходила, и Том не предпринимал попытки поговорить с Симоной. У него было такое предчувствие, будто полиция, прежде чем нагрянуть к нему, занимается сбором свидетельских показаний и улик. Том купил кое-что на ужин, поупражнялся на клавесине и написал дружеское письмо мадам Аннет на адрес ее сестры в Лионе:

По парижскому радио сообщили о «перестрелке» на одной из улиц Фонтенбло, три человека убиты, фамилии не называли. В газете за вторник (Том купил в Вильперсе «Франс суар») оказалась заметка в пять дюймов длиной: застрелен Джонатан Треванни из Фонтенбло, а в доме у Треванни убиты два итальянца. Том скользнул глазами по их именам, не стараясь их запомнить, хотя и знал, что они надолго задержатся у него в памяти: Альфиори и Понти. Мадам Симона Треванни сообщила полиции, что не знает, зачем итальянцы явились в дом. Они позвонили в дверной звонок, затем вломились в дом. Не названный мадам Треванни знакомый помог ее мужу и позднее отвез их обоих, вместе с маленьким сыном, в больницу в Фонтенбло, по прибытии куда обнаружилось, что ее муж мертв.

«Помог», — весело повторил Том, вспомнив двух мафиози в доме Треванни с проломленными черепами. Ловко же этот знакомый умеет обращаться с молотком, а может, это сам Треванни разделался с ними, если принять во внимание то обстоятельство, что против них выступили четверо мужчин с пистолетами. Том расслабился, даже посмеялся. Смех получился немного истерический, но разве можно его за это винить? Он знал, что в газетах появится еще много подробностей, и если он узнает о них не через газеты, то от полицейских — подробности сообщат прямо Симоне, а может, и ему. Но Том был уверен, что мадам Симона постарается защитить честь своего мужа и свои сбережения в Швейцарии, иначе немало бы им порассказала. Она могла бы упомянуть Тома Рипли, сказать, что подозревает его. Газеты сообщили бы, что мадам Треванни пообещала сделать позднее более подробное заявление. Но она, очевидно, молчала.

Похороны Джонатана Треванни должны были состояться днем в среду, 17 мая, в три часа, в церкви святого Людовика. Когда настала среда, Том собрался было пойти, но почувствовал, что именно этого делать не стоит — из-за Симоны, ведь похороны, в конце концов, для живых, а не для мертвых. Том провел это время в тишине, за работой в саду. (Надо бы поторопить этих чертовых рабочих закончить парник.) Том все больше и больше убеждался в том, что Джонатан специально встал перед ним, защищая его от пули.

Полицейские наверняка будут расспрашивать Симону, захотят узнать фамилию знакомого, который помог ее мужу. Может, и итальянцы, если теперь уже известно, что это мафиози, разыскивают не Джонатана Треванни, а этого знакомого. Полиция даст Симоне несколько дней на то, чтобы она пришла в себя после постигшего ее горя, а потом ее снова станут расспрашивать. Том предположил, что Симона еще крепче будет придерживаться той версии, которой следовала с самого начала: знакомый не хочет, чтобы его имя стало известно, это не близкий друг семьи, он действовал в пределах самообороны, как и ее муж, и она хочет забыть весь этот кошмар.

Патриция Хайсмит (1921–1995) — американская писательница, мастер психологического детектива, перу которой принадлежат более 20 романов и несколько сборников рассказов. Ее произведения отмечены престижными литературными премиями и включены в список «100 лучших детективов» английского писателя и критика Генри Китинга. Творчество Хайсмит послужило источником вдохновения для целой плеяды талантливых кинорежиссеров (в их числе Альфред Хичкок, Лилиана Кавани, Клод Миллер, Энтони Мингелла, Эдриан ЛАйн и др.), а также проложило дорогу таким известным писательницам в жанре детектива, как Гиллиан Флинн и Пола Хопкинс.

Домик (фр.).

Медальоны (тонкие кружки) из говядины (фр.).

Детский сад (фр.).

Больнице (фр.).

Боже мой! (фр.)

Послушайте (фр.).

А, отлично! (фр.)

До свидания (фр.).

Название банка.

Магазин хозяйственных товаров (фр.).

Эмили Поуст (1872–1960) — американская журналистка, автор книги о правилах хорошего тона.

Рамы для картин (фр.).

Добрый день (фр.).

До скорой встречи (фр.).

U-Bahn, сокр. от Untergrundbahn — букв. подземная дорога (нем.).

Булочную (фр.).

Сыр (фр.).

Ар-нуво (фр.) — стилевое направление в европейском и американском искусстве конца XIX — начала XX в., то же, что модерн.

Дружище (фр.).

Да (фр.).

Табачный магазин (фр.).

Герой французских детских комиксов.

Живая картина (фр.).

Закрыто (фр.).

Эдуар Вюйар (1868–1940) и Пьер Боннар (1867–1947) — французские художники.

Говядина по-бургундски (фр.).

На пути (фр.).

Кусок фаршированного рулета (фр.).

Кофе с молоком (фр.).

Здесь: Ну разумеется (нем.).

Удостоверение личности (фр.).

Дом инвалидов — сооружен во второй половине XVII в. по указу Людовика XIV для госпитализации ветеранов и инвалидов.

Городская ратуша (нем.).

Внешний Альстер (нем.).

Из Франции (нем.).

Biedermeier (нем.) — стилевое направление в немецком искусстве около 1815–1848 гг.

Улица в Гамбурге, где расположены злачные места.

Хуже (нем.).

Камешек (фр.) — прозвище Джорджа.

Уха с угрем (нем.).

Карл Гагенбек (1844–1913) — основатель крупнейшей в мире немецкой фирмы по торговле дикими животными.

Жаркое (нем.).

До завтра! В шесть! (нем.)

Немецкий джин.

Посмотрим… (нем.)

До свидания, Макс! (нем.)

Пистолет (нем.).

Застрелен (нем.).

Полиция! (нем.)

Библиотека для всех (фр.).

О, какая роскошь! (фр.)

Шеф (ит.).

Временно закрыто по семейным обстоятельствам (фр.).

Удачный исход дела (фр.).

Мидии (фр.).

«Кавалер роз» (нем.) — опера Р. Штрауса.

Роман о мафии американского писателя Марио Пьюзо.

Благодаря тебе этот уик-энд вполне удался, мое сокровище! (фр.)

Ах да (фр.).

Анисовый ликер (аперитив).

Корабельный комод (фр.).

Английского сада (нем.).

Сорт баварского пива.

Твердое тело, ось вращения которого свободна и может менять направление в пространстве, но при быстром вращении тело сохраняет свое направление неизменным.

Пожалуйста (нем.).

Белое вино, пожалуйста (нем.).

Шварцвальд (нем. Schwarzwald) — букв. «Черный лес».

Покровитель Неаполя.

Спасибо большое (нем.).

— Что вы сказали?

— Там мой приятель, он плохо себя чувствует. Прошу прощения, сударыня. Он скоро выйдет (нем.).

Свободно (фр.).

Гуляш (нем.).

Арт Бухвальд (1925–2007) — американский публицист и сатирик.

Название станции метро в Париже.

Здесь: Ну конечно! (фр.)

На полной скорости (фр.).

Ты работаешь? (фр.)

Санта-Фе — административный центр штата Нью-Мексико (США); Сосалито — городок близ Сан-Франциско, где живут преимущественно очень богатые люди.

Газетный киоск, где продаются также сигареты (фр.).

Заманчиво (фр.).

Настоящий гурман? (фр.)

Большой диван со спинкой и подлокотниками. Вошел в моду в XIX в. при герцоге Честерфилдском.

Пожалуй, я сейчас! (фр.)

Боши — оскорбительное наименование немцев во Франции (фр.).

Хорошо! Спасибо. До свидания! (фр.)

Колбасная лавка (фр.).

Инструментальная пьеса величественного характера, построенная на одной повторяющейся теме.

Дорогой (фр.).

Сеть дорогих магазинов.

Фортепьянное произведение И.-С. Баха.

Ванда Ландовска (1879–1959) — польская пианистка и клавесинистка. Создала Школу старинной музыки близ Парижа (1925).

Стаканчик красного (фр.).

Ну конечно (фр.).

Чем бог послал (фр.).

Не так ли? (фр.)

Конечно (фр.).

Сногсшибательное (фр.).

Письма (фр.).

Здесь: Это (фр.).

Нет (фр.).

Спасибо. Извините меня (фр.).

Сообщение по пневматической почте (фр.).

Я бы хотел спросить дорогу (фр.).

Дорогу! Пожалуйста! (фр.)

Мертв (ит.).

Конец (ит.).

Отвечай (ит.).

Не так ли? (ит.)

Стыда (ит.).

Мюнхен (ит.).

Да, конечно! (ит.)

Нет! Отпустите меня! (ит.)

Понял? (разг. ит.)

Алло (ит.).

Ну и (ит.).

До свидания (разг. ит.).

Боже мой! (фр.)

Это ужасно! (фр.)

Падаль! (фр.)

Вокзал (фр.).

Папа не позволяет / Что же будет с нашей любовью? (ит.)

Сэр Джон Стэйнер (1840–1901) — английский органист, автор духовной музыки.

Мраморная статуя богини победы, созданная около 190 г. до н. э. Хранится в Лувре.

Спасибо, нет (фр.).

Анри Ландрю — один из самых известных серийных убийц в криминальной истории Франции. Казнен в 1922 г. Свенгали — персонаж романа Дж. Дюморье «Трилби» (1894), музыкант, злодей, обладающий магическим воздействием на людей.

Понимаешь (фр.).

Кто там? (фр.)

Добрый день, еще раз (фр.).

Так вот (фр.).

Нет! (фр.)

«Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Евангелие от Марка 8:36)

Поторопись! (фр.)

Кто там? (фр.)

Полиция! (фр.)

Сельдерей в остром соусе (фр.).