Том был в саду, когда зазвонил телефон. Он знал, что мадам Аннет, их экономка, снимет трубку, и продолжал счищать мох, облепивший каменные ступеньки. Октябрь в этом году выдался сырой.

— Мсье То-ом! — прозвучало сопрано мадам Аннет. — Это Лондон!

— Иду! — откликнулся Том. Он бросил лопату и поднялся по ступенькам.

На первом этаже телефон был в гостиной. Том не стал садиться на диван, обитый желтым атласом, так как был в рабочих джинсах.

— Том? Привет. Это Джефф. Ты… (Щелк!)

— Ты можешь говорить громче? Очень плохо слышно.

— Так лучше? Я слышу тебя нормально.

На другом конце провода всегда слышали нормально.

— Да, немного лучше.

— Ты получил мое письмо?

— Нет.

— Мм… Тут у нас проблема. Я хотел предупредить тебя. Дело в том…

Треск, зуммер, щелчок, и связь прервалась.

— Вот черт, — произнес Том флегматично. О чем предупредить? Что-то с галереей? С компанией «Дерватт лимитед»? Предупредить его? Но он же не занимается их делами. Да, это ему пришла в голову идея создать «Дерватт лимитед», и теперь она приносила ему кое-какие дивиденды, но… Том взглянул на телефон, ожидая, что тот зазвонит опять. Или, может быть, позвонить самому? Но он не знал, где Джефф — в галерее или у себя в студии. Джефф Констант был фотографом.

Том вышел в сад через стеклянные двери с задней стороны дома. Он поработает еще немного, решил он. Ему нравилось поковыряться часок-другой в саду — погонять взад-вперед газонокосилку, выполоть сорняки, сжечь сучья. Это давало возможность подышать свежим воздухом, а заодно о чем-нибудь помечтать… Не успел он взяться за лопату, как снова раздался звонок.

В гостиной опять появилась мадам Аннет с тряпкой для пыли в руках. Это была жизнерадостная крепкая коротышка лет шестидесяти. По-английски она не знала ни слова и, похоже, была неспособна выучить даже «Good morning».[1] Тома это вполне устраивало.

— Я подойду, мадам, — сказал Том и взял трубку.

— Алло! — раздался голос Джеффа. — Слушай, Том, ты не мог бы приехать сюда? Я…

— Ты — что? — Опять помехи, но спасибо, хоть связь на этот раз не прервалась.

— Я говорю, что я все объяснил в письме. Я не могу по телефону. Это очень серьезно, Том.

— Кто-то напортачил? Бернард?

— Отчасти. Тут один тип прилетает из Нью-Йорка — может быть, уже завтра.

— Что за тип?

— Я объяснил в письме. Ты ведь знаешь, во вторник открывается выставка Дерватта — впервые за два года. До тех пор постараемся избегать встречи с американцем — нас с Эдом просто «не будет на месте». — Тон у Джеффа был озабоченный. — Ты располагаешь временем, Том?

— Да… — То́му не хотелось ехать в Лондон.

— Было бы, наверно, лучше, если бы ты не говорил Элоизе, что едешь в Лондон.

— Элоиза в Греции.

— Да? Это хорошо. — В голосе Джеффа впервые прозвучало некоторое облегчение.

Письмо пришло в пять часов — заказное и срочное.

«Да, это было бы забавно», — подумал Том. Ибо Дерватта не существовало. Согласно легенде, сочиненной Томом и распространенной Бакмастерской галереей и узким кругом друзей художника, Дерватт уединился в маленькой забытой богом деревушке в Мексике. У него нет телефона, он никого не хочет видеть и запретил галерее давать свой адрес кому бы то ни было. Если Мёрчисон отправится в Мексику на розыски Дерватта, ему хватит этого занятия до конца дней.

Чего Том действительно опасался, так это того, что Мёрчисон привезет с собой свою картину, начнет болтать с торговцами и поднимет шум в прессе. Возникнут нежелательные подозрения, и в итоге с фирмой «Дерватт лимитед» будет покончено. Впутает ли «шайка» в эти разборки его, Тома? (Мысленно он всегда называл друзей Дерватта из галереи «шайкой», хотя его самого всякий раз коробило от этого слова.) Бернард вполне мог бы упомянуть имя Тома Рипли, подумал Том, и не по злому умыслу, а просто в силу своей патологической честности — ни дать ни взять Иисус Христос.

То́му удалось сохранить свое имя и репутацию чистыми — он сам поражался этому, вспоминая все, что за ним числилось. Было бы очень неприятно, если бы во французских газетах появилось сообщение, что Томас Рипли, проживающий в Вильперсе-на-Сене, муж Элоизы Плиссон, дочери миллионера Жака Плиссона, владельца знаменитой фармацевтической фирмы, является инициатором сверхприбыльной аферы в виде компании «Дерватт лимитед» и уже несколько лет получает проценты от ее доходов — пусть даже этих процентов всего десять. Это выглядело бы слишком мелко и гнусно. Даже Элоиза, чьи моральные устои были, по мнению Тома, близки к нулю, вряд ли воспримет это хладнокровно, а уж ее папочка непременно нажмет на дочь, перестав выплачивать ей содержание, чтобы расторгнуть их брак.

«Дерватт лимитед» стала большой, разветвленной организацией, и закрытие галереи повлечет за собой крах целого ряда предприятий. Среди них и торговля различными художественными материалами и орудиями труда, выпускавшимися под маркой «Дерватт», от которой вся «шайка», включая Тома, кое-что имела, и Школа искусств Дерватта в Перудже. Правда, учениками школы были в основном разные милые старушки да американские студентки, приезжавшие в Италию на каникулы, но тем не менее это тоже приносило определенный доход. Основная же прибыль поступала не в виде платы за обучение и не от продажи материалов, а от посредничества в сделках с недвижимостью. Они подыскивали дома и фешенебельные квартиры для обеспеченных туристов и, естественно, получали от этого неплохой навар. Школой управляла парочка английских леди, не имевших никакого отношения к мошенничеству с картинами и не знавших о нем.

Том никак не мог решить, ехать ему в Лондон или нет. Что он может им посоветовать? И потом, он не совсем понимал суть возникшей проблемы. Почему бы художнику в какой-то из своих картин не вернуться к старой манере?

— Мсье предпочитает на ужин отбивные из молодого барашка или холодную ветчину? — спросила мадам Аннет.

— Отбивные, пожалуй. Спасибо, мадам Аннет. Кстати, как ваш зуб?

Зуб всю ночь не давал ей покоя, и утром она пошла к местному врачу, пользовавшемуся ее глубочайшим доверием.

— Больше не болит. Доктор Гренье такой замечательный специалист! Он сказал, что там гнойник, но теперь, после того как он вскрыл зуб, нерв выпадет сам собой.

Том кивнул, хотя про себя удивился, каким это образом нерв может выпасть сам собой. Под действием силы тяжести? Ему однажды вытаскивали нерв, тоже из верхнего зуба, и притом с большим трудом.

— Хорошие вести из Лондона?

— Да так, ничего особенного, просто приятель звонил.

— А от мадам Элоизы ничего не было?

— Сегодня нет.

— Ах, подумать только! Греция! Солнце! — вздохнула мадам Аннет, протирая и без того блестевшую крышку большого дубового сундука возле камина. — А в Вильперсе — посмотрите — никакого солнца! Зима наступила.

— Да.

Мадам Аннет повторяла эту фразу вот уже несколько дней.

Том не ждал Элоизу раньше Рождества. Хотя, с другой стороны, она могла появиться внезапно в любой момент — поссорившись с друзьями или решив, что ей надоело жить на яхте. Элоиза была непредсказуема.

Том поставил пластинку «Битлз», чтобы поднять настроение, и принялся ходить взад-вперед по просторной гостиной, засунув руки в карманы. Он обожал свой дом — двухэтажное здание из серого камня, почти квадратное, с четырьмя башнями над четырьмя круглыми угловыми комнатами на верхнем этаже. Благодаря башням дом немного напоминал замок. Вокруг раскинулся обширный сад, и вся усадьба стоила целое состояние — даже по американским меркам. Дом подарил три года назад отец Элоизы — к их свадьбе. До женитьбы Том нуждался в дополнительных средствах — денег Гринлифов не хватало на тот образ жизни, к которому он уже успел привыкнуть, и потому он с радостью ухватился за аферу с Дерваттом. Теперь он сожалел об этом. Он согласился на десять процентов, когда это было совсем немного. Даже он не предполагал, что «Дерватт лимитед» ожидает такой успех.

Вечер он провел так же, как проводил почти все вечера, — в тиши и одиночестве, но сегодня ему мешали беспокойные мысли. Во время еды он включил на небольшую громкость стереопроигрыватель, а затем почитал Сервана-Шрайбера на французском. Ему попались два незнакомых слова. Перед сном он посмотрит их в словаре Харрапа, лежащем на тумбочке возле кровати. Он всегда помнил слова, которые надо было посмотреть.

После обеда он надел плащ, хотя дождя не было, и отправился пешком в небольшое кафе-бар, до которого было с четверть мили. Здесь он иногда выпивал по вечерам чашечку кофе у стойки. Хозяин заведения Жорж непременно справлялся о мадам Элоизе и выражал сочувствие То́му в связи с тем, что ему приходится столько времени проводить в одиночестве. Сегодня Том ответил ему бодрым тоном:

— Не думаю, что она просидит на этой яхте еще два месяца. Ей это наскучит.

— Quel luxe,[2] — произнес Жорж мечтательно. У него было брюшко и круглая физиономия.

Том не слишком доверял его неизменному вкрадчивому добродушию. Мари, жена Жоржа, крупная энергичная брюнетка, употреблявшая ярко-красную помаду, была откровенно грубовата, но она умела так безудержно и заразительно смеяться, что это искупало все остальное. Кафе-бар посещал в основном простой люд, и Том ничего не имел против. Однако это не был его любимый бар — просто ближайший. К тому же Жорж и Мари никогда не упоминали Дикки Гринлифа, в отличие от некоторых парижских знакомых его и Элоизы, а также владельца гостиницы «Сен-Пьер», единственной в Вильперсе. Последний как-то спросил: «Вы, возможно, тот мсье Рипли, который был другом американца Гренлафа?» Том признался, что он тот самый мсье Рипли. Но это было три года назад, и сам по себе вопрос — если он не влек за собой никаких последствий — не беспокоил Тома; тем не менее он предпочитал не затрагивать этой темы. В газетах тогда появилось сообщение, что по завещанию Дикки он получил большую сумму, — некоторые писали, постоянный доход, и это было правдой. Французов всегда интересовали финансовые подробности. Но газеты не сообщали всей правды — они не знали, что Том сам написал это завещание.

Выпив кофе, Том пошел обратно, то и дело поскальзываясь на влажных листьях, устилавших обочину дороги. Тротуаров здесь не было. Он прихватил с собой карманный фонарик, потому что уличные фонари стояли очень редко. Пару раз он сказал по дороге «bonsoir»[3] попавшимся навстречу знакомым.

Время от времени перед ним представала уютная картина — семейство на кухне вокруг стола, покрытого клеенкой, или у телевизора. В некоторых дворах лаяли на цепи собаки. Затем он открыл свои собственные железные ворота высотой десять футов, и его ботинки заскрипели по гравию. В комнате мадам Аннет горел свет. У нее был свой телевизор. Нередко по вечерам Том брался за кисть — исключительно ради развлечения. Он знал, что художник из него никудышный, хуже Дикки. Но сегодня у него не было настроения заниматься живописью. Вместо этого он написал письмо своему приятелю Ривзу Мино, американцу, живущему в Гамбурге. Он спрашивал Ривза, когда может ему понадобиться. Ривз собирался переправить микропленку или что-то там еще с итальянским графом Бертолоцци — причем так, чтобы сам граф об этом не догадался. Тот должен был провести день или два у Тома в Вильперсе, и в задачу Тома входило изъять у него этот предмет из чемодана или откуда бы то ни было (Ривз должен был сообщить откуда), а затем отослать его почтой в Париж человеку, которого Том не знал совсем. Том часто выполнял подобные поручения Ривза, помогая сбывать за границу краденые ценности или еще что-нибудь. Выудить переправляемый предмет из багажа гостя было легче в частном доме, чем в парижской гостинице, где надо было караулить момент, когда человек выйдет из номера. Том был немного знаком с графом Бертолоцци — видел его недавно во время поездки в Милан, куда Ривз тоже приезжал из своего Гамбурга. Том тогда побеседовал с графом о живописи. Обычно для Тома не составляло труда уговорить человека, располагающего временем, заехать к нему в Вильперс на пару дней и взглянуть на его картины. Помимо двух Дерваттов, у него была работа Сутина, которой он особенно гордился, один Ван Гог, два Магритта, а также графика Кокто и Пикассо и рисунки многих менее знаменитых художников, которые, на его взгляд, были ничуть не хуже, а то и лучше. Вильперс находился совсем недалеко от Парижа, и люди с удовольствием соглашались подышать деревенским воздухом перед тем, как двинуться дальше. Часто Том даже встречал их на своем автомобиле в Орли, поскольку Вильперс был всего в сорока милях к югу от аэропорта. Лишь один раз Том не сумел справиться со своей задачей, когда некоему заезжему американцу стало плохо сразу по приезде, — очевидно, он отравился чем-то в дороге. Гость постоянно пребывал в своей комнате и к тому же не мог уснуть, так что у Тома не было никакой возможности добраться до его чемодана. Впоследствии этот предмет — тоже, кажется, какая-то микропленка — был с великим трудом изъят у американца в Париже одним из людей Ривза. Том не мог понять, чего ради люди так возятся с этими пленками, как не мог этого понять и в детстве, читая шпионские романы. К тому же Ривз и сам был лишь передаточным звеном и получал небольшие проценты. Том отправлял эти вещи через почтовые отделения разных соседних городишек, при этом всегда указывал вымышленное имя и ложный обратный адрес.

В эту ночь То́му не спалось, и в конце концов он выбрался из постели, надел фиолетовый шерстяной халат — толстый, со множеством шнуров и кисточек, подарок Элоизы ко дню рождения, — и спустился в кухню. Он хотел было откупорить бутылочку пива «Супер Валстар», но передумал и решил заварить чай. Том почти никогда не пил чая, так что это некоторым образом гармонировало со всей атмосферой этой ночи — какой-то, он чувствовал, необычной. Он ходил по кухне на цыпочках, чтобы не разбудить мадам Аннет. Чай получился темно-красного оттенка — он насыпал его слишком много. Он прошел с подносом в гостиную, налил себе чашку и бесшумно бродил с ней по комнате в войлочных туфлях. А почему бы ему самому не притвориться Дерваттом? — подумал он. Ну да, конечно! Это будет решение всех проблем, решение кардинальное и единственно верное.

Они были почти ровесниками — Дерватту сейчас было бы лет тридцать пять, а То́му как раз исполнилось тридцать три. У него были серо-голубые глаза, вспомнил Том, — Бернард или его подружка Цинтия упомянули это однажды, взахлеб описывая ему Дерватта Непорочного. Кроме того, он носил небольшую бородку, что для Тома было — точнее, будет — просто неоценимо.

Джеффу Константу идея, несомненно, понравится. Устроить небольшую пресс-конференцию. Заранее обдумать, какие вопросы могут ему задать и что он им расскажет. Был ли Дерватт такого же роста, как он? Впрочем, кто из журналистов может это знать? Волосы у Дерватта были чуть темнее, подумал он. Но это легко исправить. Том глотнул еще чая, продолжая расхаживать по гостиной. Его появление должно быть неожиданным — даже для Эда с Джеффом, и уж подавно для Бернарда. По крайней мере, так они скажут прессе.

Том попытался представить себе встречу с Томасом Мёрчисоном. Главное — быть спокойным, уверенным в себе. Если уж сам Дерватт скажет, что картина его, что он написал ее, то кто такой Мёрчисон, чтобы перечить ему?

В порыве вдохновения Том подошел к телефону. В это время — было уже больше двух часов ночи — операторы часто засыпали, и на то, чтобы дозвониться, уходило минут десять. Том терпеливо ждал, сидя на краешке дивана. Он подумал, что Джеффу или кому-нибудь еще надо будет достать к его приезду очень хороший грим. Хотелось бы, чтобы за этим проследила какая-нибудь женщина — Цинтия, например, — но Цинтия и Бернард не встречались уже года два или три. Цинтия знала правду о Дерватте и о подделках Бернарда и не желала иметь с этим ничего общего — ни одного пенса от этой аферы, вспомнил Том.

— Allo, j’écoute,[4] — произнесла телефонистка недовольным тоном, как будто Том вытащил ее из постели, чтобы она сделала ему одолжение. Том назвал ей номер студии Джеффа, который был записан у него в книжке возле телефона. Ему повезло — соединили через пять минут. Он пододвинул третью чашку гнусного чая поближе к аппарату.

— Алло, Джефф, это Том. Как дела?

— Все так же. Здесь Эд. Мы как раз думали, не позвонить ли тебе. Так ты приедешь?

— Да, и у меня есть идея. Что, если я сыграю роль… нашего общего друга — по крайней мере, в течение нескольких часов?

Джеффу потребовался лишь миг, чтобы оценить это предложение.

— Том, это гениально! Ты успеешь ко вторнику?

— Да, конечно.

— Может, приедешь в понедельник, послезавтра?

— Нет, вряд ли я смогу. Но во вторник буду. Теперь послушай, Джефф, мне нужен грим — и хороший.

— Об этом не беспокойся! Секундочку!.. — он отложил трубку, чтобы переговорить с Эдом, затем опять взял ее. — Эд говорит, что знает, где раздобыть его.

— Только не кричи об этом во всеуслышание, — урезонил его Том холодным тоном, чувствуя, что Джефф чуть ли не прыгает от радости. — И еще. Если это сорвется — если я не справлюсь, — надо будет сказать, что ваш друг — то есть я — просто хотел всех разыграть. Чтобы это не выглядело как… ты понимаешь что. — Том имел в виду, как попытка выдать мёрчисоновскую подделку за подлинник, и Джефф сразу понял его.

— Эд хочет сказать пару слов.

— Привет, Том! — раздался более низкий голос Эда. — Это просто отлично, что ты приезжаешь. Идея грандиозная! И к тому же — ты знаешь — у Бернарда сохранилось кое-что из его вещей и одежды.

— Это на ваше усмотрение. — Внезапно Том почувствовал тревогу. — Одежда — это несущественно. Главное — лицо. Так вы там позаботитесь обо всем, да?

— Не волнуйся. Всего тебе.

Положив трубку, Том откинулся на спинку дивана и расслабился полулежа. Нет, торопиться с поездкой в Лондон не стоит. Надо появиться на сцене в последний момент, стремительно, не остыв с дороги. Слишком тщательное обсасывание деталей и репетиции могут только испортить все дело.

Том поднялся с чашкой холодного чая в руках. Было бы очень здорово и забавно, если бы ему удалось это, подумал он, разглядывая картину Дерватта над камином. На ней в розовых тонах был изображен человек, сидящий в кресле. У него было несколько накладывавшихся друг на друга силуэтов, и создавалось впечатление, что глядишь через чужие очки, которые искажают реальность. Некоторые говорили, что им больно смотреть на полотна Дерватта. Но на расстоянии трех-четырех футов ощущение пропадало. На самом деле это был не Дерватт, а одна из первых подделок Бернарда. Подлинный Дерватт висел на противоположной стене — «Красные стулья». Две маленькие девочки сидели бок о бок с крайне испуганным видом, словно были первый день в школе или слушали что-то жуткое в церкви. Картина была написана восемь или девять лет назад. Было непонятно, где девочки сидят, однако позади них бушевал огонь. Желтые и красные языки пламени рвались во все стороны, но их обволакивала белая дымка, так что зритель не сразу их замечал. Зато когда замечал, его будто током ударяло. Том любил обе картины. Глядя на них, он теперь почти никогда не думал о том, что лишь одна из них подлинная, а другая — нет.

Том помнил, каким неоперившимся птенцом была «Дерватт лимитед» поначалу. Он встретил Джеффри Константа и Бернарда Тафтса в Лондоне вскоре после того, как Дерватт утонул — или утопился — в Греции. Том и сам только что вернулся из Греции — прошло совсем немного времени после смерти Дикки Гринлифа. Тело Дерватта не было найдено; местные рыбаки заметили, как он пошел купаться однажды утром, но не помнили, чтобы он возвращался. Друзья Дерватта — включая и Цинтию, с которой Том познакомился тогда же, — были потрясены. Том никогда не видел, чтобы чья-либо смерть так действовала на людей, даже смерть близких. Джефф, Цинтия, Эд, Бернард — все они были как в трансе. Они говорили о Дерватте с восхищением и страстью — не только как о художнике, но и как об их друге, о его человеческих качествах. Он жил в Излингтоне, очень скромно, порой впроголодь, но всегда был необыкновенно щедр. Соседские детишки обожали его и готовы были позировать ему без всякого вознаграждения, но он неизменно отыскивал у себя в карманах несколько пенсов — возможно, последних — и отдавал им. Незадолго до отъезда в Грецию Дерватту пришлось пережить большое разочарование. Он выполнил государственный заказ — расписал одну из стен почтового отделения в городишке на севере Англии. Эскиз был одобрен заказчиками, но в законченном виде фреску отвергли. Кто-то высмотрел на картине две неодетые — или полуодетые — фигуры, а Дерватт отказался подправлять работу. («И он был тысячу раз прав!» — говорили То́му близкие друзья художника.) Но это лишило его тысячи фунтов, на которые он рассчитывал. Похоже, это было последней каплей, звеном в целой цепи разочарований, глубину которых его друзья не осознавали и теперь горько раскаивались в этом. Еще была история с какой-то женщиной, смутно вспомнил Том, которая тоже обманула ожидания Дерватта, но это вроде бы было не так важно для него, как неудачи, связанные с работой. Друзья Дерватта были, как и он, профессионалами, свободными художниками по преимуществу, и свободного времени у них было мало. В те последние дни Дерватт высказывал желание повидать их — ему не деньги нужны были, а человеческое тепло, — а они отвечали, что у них нет возможности встретиться с ним. И вот, не поставив друзей в известность, он распродал всю мебель, какая была в его студии, и отправился в Грецию, откуда прислал Бернарду длинное, проникнутое безысходностью письмо. (Этого письма Том не видел.) Затем пришла весть о его исчезновении или смерти.

Первое, что сделали друзья Дерватта, включая Цинтию, — собрали все его картины и рисунки для продажи. Они хотели, чтобы его имя продолжало жить, чтобы мир узнал и оценил по достоинству то, что он сделал. Дерватт не имел родственников и, насколько помнил Том, был найденышем, так что даже о его родителях ничего не было известно. Легенда о его трагической смерти очень им помогла. Обычно владельцев галерей не интересует живопись художников, которые умерли молодыми и не успели прославиться, но Эдмунд Банбери, свободный журналист, использовал все свои связи и таланты, для того чтобы опубликовать ряд статей о Дерватте в газетах, художественных журналах и приложениях, а Джеффри Констант проиллюстрировал их цветными снимками картин Дерватта. Спустя несколько месяцев после смерти Дерватта они нашли галерею, которая согласилась выставить его работы, — это была Бакмастерская галерея, расположенная к тому же не где-нибудь, а на Бонд-стрит. Вскоре картины Дерватта продавались уже за шестьсот-восемьсот фунтов.

Затем наступило то, что и должно было наступить. Все или почти все картины были распроданы, и именно в это время Том, вот уже два года проживавший в квартире на Итон-сквер, однажды вечером познакомился с Джеффом, Эдом и Бернардом в пабе «Солсбери». Друзья опять были в унынии, поскольку полотен Дерватта у них почти не осталось, и Том сказал тогда: «У вас так хорошо поставлено дело; просто стыдно столь бесславно кончить его. Неужели Бернард не может состряпать несколько картин в стиле Дерватта?» Том сказал это в шутку — или полушутя. Он был с ними фактически не знаком и знал только, что Бернард художник. Но Джефф, отличавшийся, как и Эд, практической хваткой (которой был начисто лишен Бернард), обратился к художнику: «Мне это тоже приходило в голову. Что ты об этом думаешь, Бернард?» Том не помнил, что именно ответил Бернард, но помнил, что тот опустил голову, будто его охватил стыд или даже ужас при одной мысли о фальсификации Дерватта, его кумира. Несколько месяцев спустя Том встретил Эда Банбери на улице, и тот сказал ему со смехом, что Бернард изготовил-таки двух отличных «Дерваттов», а Бакмастерская галерея продала одну из картин как подлинник.

Спустя еще некоторое время, когда Том только что женился и уехал из Лондона, они с Элоизой как-то встретили Джеффа на одной из тех шумных вечеринок с коктейлями, во время которых не удается ни поговорить с хозяином, ни даже увидеть его, и Джефф оттащил Тома в сторону.

— Надо бы встретиться где-нибудь позже, — сказал Джефф. — Вот мой адрес. — Он протянул То́му карточку. — Можешь прийти часам к одиннадцати?

И вот около одиннадцати Том ускользнул из их гостиничного номера к Джеффу, что было совсем нетрудно, так как Элоиза, которая тогда и по-английски-то почти не говорила, была уже по горло сыта коктейлями и хотела только одного — спокойно уснуть. Элоиза обожала Лондон — свитеры из английской шерсти, Карнаби-стрит[5] и магазинчики, торговавшие корзинами для бумаг с изображением «Юнион Джека»,[6] а также значками с надписями вроде «Вали отсюда», которые То́му приходилось то и дело для нее переводить. Когда же она пыталась говорить по-английски, то через час уже уверяла, что у нее болит голова.

— Проблема в том, — сказал Джефф в тот вечер, — что мы не можем больше притворяться, будто нашли где-то еще одного Дерватта. Бернард имитирует его прекрасно, но… Вот если бы мы откопали где-нибудь целое собрание неизвестных картин Дерватта… Как ты думаешь, это прошло бы? Например, в Ирландии — он там работал какое-то время. Мы продадим их и поставим на этом точку, а? Бернард не слишком-то рвется продолжать это дело. Ему кажется, что он вроде как предает Дерватта.

Подумав секунду-другую, Том предложил:

— А разве не может случиться так, что Дерватт не умер? Живет где-нибудь отшельником и посылает в Лондон свои картины. Но это, конечно, в том случае, если согласится Бернард.

— Хм… Да, пожалуй. Может быть, Греция?.. Слушай, Том, а это шикарная идея! Это же может длиться бесконечно!

— Как насчет Мексики? Это надежней, чем Греция. Можно распустить слух, что Дерватт поселился в какой-нибудь маленькой деревушке и скрывает от всех ее название — кроме разве что тебя, Эда, Цинтии…

— Цинтию исключи. Она… Бернард больше не встречается с ней. И мы, соответственно, тоже. Ну и вообще, мы не очень-то посвящали ее в эти дела.

Тогда же Джефф позвонил Эду и рассказал ему о предложении Тома.

— Это пока только общая идея, — предупредил Том. — Может быть, ничего не получится.

Но все получилось. Полотна Дерватта стали поступать из Мексики, как они говорили, а в журналах появилась волнующая история чудесного «воскрешения» Дерватта, из которой Эд Банбери и Джефф Констант постарались извлечь все возможное, проиллюстрировав ее для убедительности фотографиями самого Дерватта и написанных им (то есть Бернардом) картин. Разумеется, снимки Дерватта были сделаны не в Мексике, так как художник не подпускал к себе ни репортеров, ни фотографов. Картины присылались из Веракруса, а название деревушки Дерватта было неизвестно даже Джеффу с Эдом. Возможно, Дерватт уединился потому, что у него было не все в порядке с психикой. Некоторые критики писали, что его работы отражают болезненное, депрессивное состояние. Но это не мешало им котироваться на рынке выше полотен подавляющего большинства художников, ныне живущих в Англии, на континенте или в Америке. Эд Банбери написал То́му во Францию, предложив десять процентов комиссионных, поскольку теперь только трое наиболее близких друзей художника — Бернард, Джефф и Эд — получали доход от продажи картин. Том согласился — не в последнюю очередь потому, что рассматривал это — то есть свое согласие — как гарантию, что он их не выдаст. Между тем Бернард Тафтс выпускал все новые и новые работы с адской скоростью.

Джефф с Эдом купили Бакмастерскую галерею. Том подозревал, что Бернарда они в долю не взяли. Несколько работ Дерватта входило в постоянную коллекцию галереи — наряду с картинами других художников, разумеется. Этим занимался в первую очередь Джефф, и он нанял помощника, что-то вроде хранителя галереи. Но этот шаг, покупка галереи, был сделан лишь после того, как к Джеффу и Эду обратился некий фабрикант художественных материалов, которого звали, кажется, Георге Янополос или что-то вроде того. Он хотел начать выпуск широкого ассортимента товаров под маркой «Дерватт» — от резинок для стирания карандаша до наборов масляных красок. Дерватту он предложил лицензионную плату в размере одного процента от продаж. Эд и Джефф от имени Дерватта (и, понятно, с его согласия) приняли предложение. Так было положено начало компании, получившей название «Дерватт лимитед».

Все это вспомнилось То́му в его гостиной в четыре часа утра. Он слегка замерз, хоть и был в своем роскошном халате. Бережливая мадам Аннет всегда выключала отопление по ночам. Он обнимал ладонями чашку холодного чая и смотрел невидящим взором на фотографию Элоизы — длинные белокурые волосы, обрамлявшие чуть худощавое лицо, которое Том в данный момент воспринимал скорее просто как некое милое и ничего не значащее пятно. А думал он в это время о Бернарде, который втайне корпел над очередной фальшивкой, закрывшись от всего света в своей однокомнатной квартирке. Жилье Бернарда всегда выглядело крайне убого. Том никогда не бывал в святая святых, где Бернард писал свои дерваттовские шедевры, приносившие тысячные прибыли. Интересно: если художник пишет больше подделок, чем собственных картин, не станут ли подделки более естественными, более реальными и более подлинными, чем его собственные работы, — даже для него самого? Может быть, в конце концов создание фальшивок будет осуществляться без всякого усилия с его стороны, как выражение его второй натуры?

Наконец Том, скинув шлепанцы и подобрав ноги под халат, свернулся на желтом диване и уснул. Но проспал он недолго — явилась мадам Аннет и, не сдержав удивленного возгласа, разбудила его.

— Вот, читал, читал — и уснул, — сказал Том с улыбкой, спуская ноги с дивана.

Мадам Аннет побежала заваривать ему кофе.

Том заказал билет на самолет, вылетавший в двенадцать ноль-ноль во вторник. На то, чтобы загримироваться и вникнуть в курс дела, у него будет два часа. За это время он не успеет слишком разнервничаться. Том завел машину и направился в Мелён, чтобы снять со своего счета в банке некоторую сумму — во франках.

К банку он подъехал в одиннадцать сорок, а в двенадцать начинался обед. Том был третьим в очереди у кассы, но женщина у окошка сдавала целую кучу собранных где-то взносов или бог знает чего, передавая кассиру мешки с мелкими деньгами и плотно зажав ногами другие мешки, еще стоявшие на полу. Кассир же за решеткой, все время смачивая палец, торопливо отсчитывал пачки банкнот и заносил отсчитанные суммы в две разные ведомости. Стрелки приближались к двенадцати, а сколько времени все это могло еще продлиться, было неизвестно. Внутренне забавляясь, Том наблюдал, как очередь распалась, и трое мужчин и две женщины, прижавшись лицом к решетке, тупо уставились, словно загипнотизированные змеи, на кучу денег, как будто она была оставлена им в наследство неким родственником, копившим эти деньги всю свою жизнь. Том махнул на это дело рукой и вышел из банка. Он обойдется и без наличных; он и взять-то их хотел только для того, чтобы раздать своим английским знакомым на случай их поездки во Францию.

Во вторник утром, когда Том укладывал дорожную сумку, мадам Аннет постучала в дверь его спальни.

— Улетаю в Мюнхен, — произнес Том бодрым тоном, — на концерт.

— О, Мюнхен! Бавария! Вам нужно потеплее одеться. — Мадам Аннет привыкла к его импровизированным отъездам. — И надолго, мсье Тоом?

— Дня на два, на три. Насчет почты не беспокойтесь. Я позвоню вам и справлюсь насчет нее.

Тут Том вспомнил об одной вещи, которая могла оказаться очень кстати, — мексиканском кольце, хранившемся, если он не ошибался, в шкатулке с запонками. Да, оно было здесь, среди пуговиц и запонок, тяжелое серебряное кольцо в виде двух свернувшихся змей. Он не любил кольцо и забыл, откуда оно взялось, но оно было мексиканским. Том подул на него, потер о штанину и сунул в карман.

В десять тридцать прибыла почта — три конверта. В одном, пухлом, была целая пачка телефонных счетов, выписанных отдельно за каждый междугородний разговор; вторым было письмо от Элоизы, а третий, пришедший авиапочтой из Америки, был надписан почерком, То́му незнакомым. На обратной стороне конверта он с удивлением увидел имя Кристофера Гринлифа и адрес в Сан-Франциско. Кто такой Кристофер? Но сначала он вскрыл письмо Элоизы.

Продолжение было на французском. Она хотела, чтобы он выслал ей красный купальник, который он найдет в маленьком шкафчике у нее в ванной. Пусть он пошлет его авиапочтой. На яхте есть бассейн с подогревом. Том сразу поднялся наверх, где мадам Аннет еще убирала его комнату, и перепоручил это дело ей, дав стофранковую банкноту, так как боялся, что стоимость авиапосылки шокирует ее до такой степени, что она решит отправить купальник обычной почтой.

Спустившись, он поспешно распечатал письмо от Гринлифа — через несколько минут пора уже было ехать в Орли.

От этой встречи надо под каким-нибудь предлогом уклониться, подумал Том. Тесные контакты с семейством Гринлиф ни к чему. Раз в сто лет Герберт Гринлиф писал ему, и Том неизменно отвечал в самом любезном тоне.

— Мадам Аннет, оставляю вас поддерживать огонь в домашнем очаге, — произнес он английскую поговорку на прощание.

— Как вы сказали?

Он постарался, как мог, перевести ей это на французский.

— Au revoir, М. Tome! Bon voyage![8] — Мадам Аннет помахала ему рукой, стоя в дверях.

Том взял красную «альфу-ромео», один из двух автомобилей, стоявших в гараже. В Орли он оставил машину на стоянке, сказав, что вернется за ней дня через два или три. Купил в аэропорту виски для «шайки». У него уже была припрятана большая бутылка перно в чемодане. В Лондон разрешалось провозить не больше одной бутылки, но Том знал по опыту, что если он открыто предъявит одну таможеннику, тот не станет рыться в чемодане. У стюардессы он приобрел также несколько пачек «Голуаз» без фильтра, которые пользовались в Лондоне большой популярностью.

В Лондоне шел мелкий дождь. Автобус полз по левой стороне дороги мимо частных особнячков, чьи названия всегда забавляли Тома, хотя сейчас он едва различал их в полумраке. «БАЙД-Э-ВИ». Это же надо придумать. «МИЛФОРД ХЕЙВЕН». «ДАН ВОНДЕРИН». Названия были написаны на небольших табличках. «ИНГЛНУК». «СИТ-ЙЕ-ДУН». Господи помилуй. Затем цепочка притиснутых друг к другу викторианских домов, преобразованных в маленькие отели с громкими названиями, составленными из неоновых трубок между дорическими колоннами входа: «МАНЧЕСТЕР АРМЗ», «КИНГ АЛФРЕД», «ЧЕШИР-ХАУС».[9] Том знал, что эти респектабельные заведения с узкими вестибюлями часто служат надежным убежищем для известнейших убийц, которые и сами выглядят не менее респектабельно. Англия есть Англия. Боже, храни ее.

Затем внимание Тома привлек плакат на левой стороне дороги. «ДЕРВАТТ» — было написано черными буквами, четким почерком, постепенно соскальзывающим вниз, — подпись художника. Тут же была воспроизведена в цвете одна из его картин, выглядевшая при слабом освещении темно-бордовой или даже черной и изображавшая нечто похожее на поднятую крышку рояля. Новая фальшивка кисти Бернарда Тафтса, разумеется. Через несколько ярдов висел еще один такой же плакат. Было даже немного странно прибывать в Лондон так тихо и незаметно, в то время как тебя так громко рекламируют по всему городу. Никто не обратил на Тома внимания, когда он сошел с автобуса на конечной станции в Западном Кенсингтоне.

С автовокзала Том позвонил в студию Джеффа Константа. Подошел Эд Банбери.

— Хватай такси и двигай сюда! — Эд был сам не свой от радости.

Студия Джеффа находилась в квартале Сент-Джонс-Вуд. Второй этаж, налево. Это было пристойное и опрятное маленькое здание, не слишком шикарное, но и не убогое.

Эд распахнул дверь.

— Черт возьми, Том! Как я рад тебя видеть!

Они обменялись крепким рукопожатием. Эд был выше Тома, его редкие белокурые волосы постоянно спадали ему на уши, и он то и дело отпихивал их назад. Ему было что-то около тридцати пяти.

— А где Джефф? — Том вытащил из красной сетки сигареты и бутылку виски, а из чемодана — контрабандное перно. — Это для всей честной компании.

— О, великолепно. Джефф в галерее. Том, слушай, ты не передумал? Все необходимое у меня здесь, а времени осталось совсем немного.

— Раз уж приехал, то рискну.

— Должен прийти Бернард. Он поможет. Расскажет о Дерватте. — Эд с беспокойством взглянул на часы.

Том снял плащ и пиджак.

— Дерватт ведь не обязан быть там с самого начала? Выставка открывается в пять?

— О, разумеется. Раньше шести нам ни к чему появляться… Я все-таки беспокоюсь насчет грима. Джефф велел еще передать тебе, что ты чуть ниже Дерватта, — но кто помнит такие детали, даже если я когда-нибудь и приводил их в своей статье? У Дерватта были серо-голубые глаза. Но и твои сойдут. — Эд рассмеялся. — Хочешь чая?

— Нет, спасибо. — Том поглядел на темно-синий костюм, разложенный на кушетке Джеффа. На вид он был слишком велик и к тому же плохо выглажен. На полу стояла пара кошмарных черных туфель.

— Почему бы тебе не выпить? — спросил Том Эда, который, он видел, был как на иголках. Если кто-нибудь нервничал рядом с Томом, это обычно действовало на него успокаивающе.

В дверях прозвенел звонок.

Эд впустил Бернарда Тафтса.

— Бернард, как поживаешь? — спросил Том, протягивая руку.

— Спасибо, хорошо, — ответил Бернард несчастным тоном. Он был худ, с оливковым оттенком кожи, прямыми черными волосами и темными бархатными глазами.

Том решил, что в данный момент не стоит слишком много болтать с Бернардом, лучше поддерживать деловую атмосферу.

В крошечной, но вполне современной ванной Джеффа Эд налил в таз воды и принялся обрабатывать волосы Тома оттеночным шампунем, чтобы они выглядели темнее. Бернард стал рассказывать о Дерватте — правда, лишь после того, как Эд сначала намекнул ему, а потом настойчиво повторил, что пора уже начинать.

— Ходил он слегка сутулясь, — сказал Бернард. — Голос… Он был немного стеснителен и говорил, пожалуй, довольно монотонно. Ну, примерно вот так, если только у меня получается похоже, — произнес Бернард бесцветным голосом. — Время от времени он посмеивался.

— Кто ж этого не делает, — отозвался Том и сам нервно рассмеялся. Теперь он сидел на стуле с прямой спинкой, а Эд его причесывал. Справа от Тома на подносе лежало нечто похожее на кучку волос, вроде тех, что сметают в парикмахерской после стрижки, но Эд взял это в руки, встряхнул, и оно оказалось бородой, прикрепленной к тонкой и плотной марле телесного цвета.

— Господи помилуй! — воскликнул Том. — Надеюсь, там будет не слишком яркое освещение.

— Мы за этим проследим, — заверил Эд.

Пока Эд трудился над усами, Том снял два своих кольца — одно обручальное и другое Дикки Гринлифа — и сунул их в карман. Он попросил Бернарда подать ему из кармана его брюк мексиканский перстень. Тонкие пальцы Бернарда были холодными и дрожали. Том хотел спросить его, как дела у Цинтии, но вспомнил, что Бернард с ней больше не встречается. А ведь они хотели пожениться. Эд щелкал ножницами вокруг его головы, стараясь смастерить вихор спереди.

— И еще Дерватт… — начал Бернард, но голос его дрогнул.

— Ладно, Бернард, хватит, помолчи! — бросил Эд и рассмеялся чуть истерически.

Бернард усмехнулся тоже.

— Простите… Нет, правда, прошу меня извинить. — В голосе его звучало искреннее сожаление.

Борода с помощью клея встала на место.

— Я хочу, чтобы ты немного походил, Том, пообвыкся, — сказал Эд. — В галерее… Мы решили, что тебе не стоит заходить вместе со всей толпой. Там сзади есть служебный вход — Джефф нас впустит. Мы пригласим нескольких журналистов к себе в офис, где будет только один торшер в другом конце комнаты. Лампочки из люстры и бра мы выкрутили, так что они просто не смогут их зажечь.

Приклеенная борода холодила лицо. Посмотрев на себя в зеркало ванной, Том решил, что он похож на Д. Г. Лоуренса. Вокруг рта он чувствовал волосы. Это ощущение ему не нравилось. На маленькой полочке под зеркалом стояли три фотографии Дерватта: Дерватт в рубашке без пиджака читает книгу в шезлонге; стоит рядом с каким-то незнакомым То́му человеком; глядит прямо в объектив. На всех трех снимках Дерватт был в очках.

— Очки, — сказал Эд, будто прочитав его мысли.

Том взял у Эда очки с круглыми стеклами и надел их. Сразу стало лучше. Том осторожно улыбнулся, чтобы не повредить еще не присохшую бороду. Стекла в очках были простые. Том, ссутулившись, вышел обратно в комнату и произнес, как он надеялся, голосом Дерватта:

— Теперь расскажите мне об этом Мёрчисоне…

— Ниже! — замахал Бернард своими костлявыми руками. — Более глухо!

— Об этом мерзком Мёрчисоне, — повторил Том.

— По словам Джеффа, М-мёрчисон думает, что Дерватт вернулся к своей старой технике, — сказал Бернард. — В той картине, что он купил, «Часы». Если честно, я не совсем понимаю, что он имеет в виду. — Бернард потряс головой, вытащил откуда-то платок и громко высморкался. — Я только что посмотрел один из сделанных Джеффом снимков этих «Часов». Я ведь не видел их уже года три. Саму картину то есть. — Бернард говорил вполголоса, как будто кто-то мог их подслушать.

— Этот Мёрчисон — эксперт? — спросил Том, думая, можно ли точно определить, что такое эксперт.

— Да нет, просто бизнесмен из Америки, — ответил Эд. — Собирает картины. Пунктик у него такой.

Вряд ли все это так просто, подумал Том. Иначе с чего бы им всем так нервничать?

— Мне нужно знать что-нибудь специфическое? — спросил он.

— Вроде бы нет, — отозвался Эд. — А ты как считаешь, Бернард?

Бернард открыл рот, чуть не задохнулся, хотел рассмеяться, и на какой-то момент стал похож на того молодого, наивного Бернарда, каким был раньше. Том только сейчас обратил внимание на то, как Бернард похудел со времени их последней встречи два или три года назад.

— Ах, если б я знал! — воскликнул Бернард. — Главное, ты должен твердо стоять на том, что эта картина — «Часы» — написана Дерваттом.

— Положись на меня, — отозвался Том. Он расхаживал по комнате, привыкая сутулиться, вырабатывая замедленный ритм. Он надеялся, что делает это правильно.

— Но я боюсь, — продолжал Бернард, — что Мёрчисон захочет разобраться с техникой — что бы он под этим ни подразумевал — и посмотреть, например, твоего «Человека в кресле», Том.

Да, это тоже подделка.

— Он его не увидит, — сказал Том. — Я, кстати, очень люблю эту картину.

— Или «Ванну», — добавил Бернард. — Она тоже выставлена.

— Ты в ней не уверен? — спросил Том.

— Да, не очень. Там та же техника.

— Так, значит, вы знаете, о какой технике идет речь? Почему же тогда вы не снимете эту «Ванну», если она так сомнительна?

— Она включена в каталог, — объяснил Эд. — Мы боялись снимать ее — вдруг Мёрчисону захочется ее посмотреть, и он станет спрашивать, кто ее купил, и так далее…

Разговор зашел в тупик, потому что они не могли толком объяснить То́му, что именно Мёрчисон или они сами подразумевают под «техникой» в данном случае.

— Тебе-то что волноваться, — обратился Эд к Бернарду. — Ты с Мёрчисоном не встретишься.

— А ты видел его? — спросил Том Эда.

— Нет. Только Джефф видел, сегодня утром.

— Что он собой представляет?

— Джефф сказал, типичный крупный американец, лет пятидесяти. Вежлив, но упрям. Тебе надо подтянуть ремень.

Том подтянул брючный ремень и понюхал рукав пиджака. От него исходил слабый запах нафталина. В прокуренном помещении его, возможно, никто не учует. И потом, Дерватт ведь мог носить мексиканскую одежду все последние годы, а европейскую держать где-нибудь в сундуке. Том посмотрел на себя в большое зеркало, над которым Эд зажег один из ярких прожекторов Джеффа, и вдруг сложился пополам от смеха. Повернувшись к ним, он сказал:

— Прошу прощения, я просто подумал, что при таких фантастических заработках у Дерватта точно должен быть пунктик насчет приверженности старой одежде.

— Ну, он же затворник, — ответил Эд.

Зазвонил телефон. Эд снял трубку, и Том услышал, как он заверяет кого-то — Джеффа, конечно, — что Том здесь и готов ехать в галерею.

Но Том еще не чувствовал себя вполне готовым. Он чуть вспотел от волнения.

— А как поживает Цинтия? — спросил он Бернарда, стараясь произнести это жизнерадостным тоном. — Ты видишься с ней?

— Нет, я больше не встречаюсь с ней. Почти не встречаюсь. — Бернард искоса взглянул на Тома, затем опять уставился в пол.

— А что она скажет, когда узнает, что Дерватт приехал в Лондон на несколько дней?

— Думаю, ничего не скажет, — ответил Бернард хмуро. — Она не… С ней не будет проблем, не волнуйся.

Эд закончил телефонный разговор.

— Цинтия не станет ничего говорить, Том. Это не в ее духе. Ты ведь помнишь ее, Том?

— Ну так, в общих чертах.

— Если она ничего не сказала до сих пор, то и дальше не скажет, — добавил Эд. Он произнес это так, будто имел в виду: «Она не болтушка; наш человек».

— Она удивительная, — сказал Бернард мечтательным тоном, ни к кому не обращаясь.

Неожиданно он вскочил и ринулся в ванную. То ли ему понадобилось в туалет, то ли он почувствовал, что его вырвет.

— Не беспокойся по поводу Цинтии, Том, — сказал Эд мягко. — Мы ведь живем с ней здесь — в смысле, в Лондоне. Она года три уже ведет себя тихо. С тех пор, как порвала с Бернардом. Или он порвал с ней.

— Она счастлива? У нее кто-нибудь есть?

— О, да, она вроде бы нашла себе приятеля.

Вернулся Бернард. Том налил себе скотч, Бернард выбрал перно, а Эд не стал пить ничего. Он сказал, что боится, так как принял успокоительное. К пяти часам Том выяснил или обновил в памяти кое-какие подробности, в том числе о греческом городе, где Дерватта видели в последний раз почти шесть лет назад. Если Тома спросят, он должен сказать, что покинул Грецию под чужим именем, устроившись смазчиком и маляром на греческий танкер, направлявшийся в Веракрус.

Пальто они позаимствовали у Бернарда: оно было более старым, чем плащ Тома или что-либо из гардероба Джеффа. Том с Эдом отправились в галерею, оставив Бернарда в студии, куда все они должны были вернуться.

— Господи, он как в воду опущенный, — сказал Том, когда они вышли на улицу. Он шагал тяжело, как бы с трудом. — Надолго ли его хватит?

— Не суди по сегодняшнему дню. Он всегда сам не свой во время выставок. Он вытянет.

Ну да, Бернард — рабочая лошадка, подумал Том. В то время как Эд и Джефф процветали и наслаждались жизнью, Бернард всего лишь писал картины, которые давали им эту возможность.

Том резко дернулся в сторону от автомобиля, забыв, что тут ездят по левой стороне дороги.

— Великолепно, — улыбнулся Эд. — Так и продолжай.

Они дошли до стоянки и сели в такси.

— А этот… смотритель галереи… — как его зовут? — спросил Том.

— Леонард Хейуорд. Двадцать шесть лет. Гомик с головы до пят, пасется в магазине женской одежды на Кингз-роуд. Но он в порядке. Мы с Джеффом посвятили его в наши дела. Пришлось. Так спокойнее — он не станет возникать или шантажировать нас, после того как подписал договор, что будет присматривать за галереей. Мы платим ему неплохо, и все это его развлекает. К тому же он иногда добывает для нас выгодных покупателей. — Эд посмотрел на Тома и улыбнулся. — Не забывай подпускать побольше просторечий. Я помню, у тебя это хорошо получается.

Эд Банбери позвонил у небольшой темно-красной двери с задней стороны здания. Том услышал, как в замке поворачивается ключ, и дверь открылась. На пороге стоял улыбающийся во весь рот Джефф.

— Том! Это потрясающе! — прошептал он.

Они прошли по короткому коридору и оказались в уютном офисе, где был письменный стол с машинкой, книги и ковер кремового цвета, покрывавший весь пол от стены до стены. К стенам были прислонены картины и папки с рисунками.

— Просто не могу тебе передать, как классно ты выглядишь, — вылитый Дерватт! — воскликнул Джефф, хлопнув Тома по плечу. — Надеюсь, борода у тебя от этого не отвалится.

— Даже ураган ее не оторвет, — усмехнулся Эд.

Джефф Констант пополнел, цвет лица у него был здоровый, хотя, возможно, это объяснялось искусственным загаром. Его синий в черную полоску костюм был с иголочки, манжеты украшали квадратные золотые запонки. Том заметил небольшую накладку у него на макушке, где, Том знал, должна была образоваться уже немалая лысина. Через закрытую дверь, ведущую в галерею, доносился глухой гул толпы, из которого вдруг взмыл вверх женский смех. Словно выпрыгнувший из волны дельфин, подумалось То́му. Впрочем, сейчас было не до поэтических метафор.

— Шесть часов, — объявил Джефф, поглядев на часы и блеснув золотой запонкой. — Я сейчас шепну кое-кому из пишущей братии, что Дерватт приехал. Поскольку это все-таки Англия, то надеюсь, не будет…

— В Англии? Чего-то не будет? — сострил Эд.

— …не будет столпотворения, — закончил Джефф. — Я за этим прослежу.

— Садись, — предложил То́му Эд, указав на стул возле развернутого углом письменного стола. — Или стой, если предпочитаешь.

— Этот… Мёрчисон здесь? — спросил Том.

Улыбка, приклеившаяся к лицу Джеффа, стала еще шире и напряженнее.

— Да, конечно. Ты еще увидишься с ним, но после прессы. — Джефф явно нервничал и хотел добавить еще что-то, но передумал и вышел из комнаты, заперев за собой дверь на ключ.

— Вода есть где-нибудь? — спросил Том.

Эд показал ему маленькую ванную, спрятанную за раздвижной секцией книжного стеллажа. Том поспешно глотнул воды, а когда вернулся в комнату, два представителя прессы уже входили туда вместе с Джеффом. Лица их застыли от любопытства и удивления, и выражение на них было почти одинаковым, хотя одному из репортеров было за пятьдесят, а другому меньше тридцати.

— Разрешите представить вам мистера Гардинера из «Телеграфа», — сказал Джефф. — Дерватт. А это мистер…

— Перкинс, — произнес молодой. — «Санди таймс».

Не успели они обменяться рукопожатием, как в дверь постучали. Том прошел, сутулясь, к столу, почти как ревматик. Единственная лампа находилась у дверей в галерею, футах в десяти от него. Но Том заметил, что у Перкинса была с собой вспышка.

Джефф впустил еще четырех мужчин и женщину. Пуще всего в данной ситуации Том боялся женских глаз. Ее представили как мисс Элинор Такую-то из «Манчестер как-то там».

И сразу со всех сторон посыпались вопросы. Хотя Джефф и предложил задавать их по очереди, никто не обратил на его просьбу внимания, каждому хотелось выяснить все, что его интересовало.

— Вы собираетесь прожить в Мексике всю жизнь, мистер Дерватт?

— Мистер Дерватт, для нас это настоящий сюрприз. Что побудило вас приехать в Лондон?

— Без «мистера», пожалуйста, — произнес Том сварливо. — Просто Дерватт.

— Вы удовлетворены своими последними работами? Считаете ли вы, что они лучше прежних?

— Дерватт, вы живете в Мексике один? — спросила Элинор Такая-то.

— Да, один.

— Вы не скажете, как называется ваша деревня?

Вошло еще трое мужчин, Том услышал, как Джефф велел кому-то подождать за дверьми.

— Что я вам точно не скажу, так это название своей деревни, — медленно произнес Том. — Это было бы неблагодарностью по отношению к ее жителям.

— Дерватт, а что… Ой!

— Дерватт, некоторые из критиков говорят…

Кто-то барабанил кулаками в дверь.

Джефф постучал кулаком с этой стороны и крикнул:

— Пожалуйста, успокойтесь! Позже!

— Некоторые из критиков…

Дверь стала трещать, и Джефф подпер ее плечом. Увидев, что дверь не поддается, Том обратил невозмутимый взор на спрашивающего.

— Критики говорят, что ваши картины напоминают тот период Пикассо, когда он увлекся кубизмом и стал расчленять лица и формы.

— У меня нет периодов, — сказал Том. — У Пикассо — есть. И поэтому на него невозможно навесить ярлык, если бы кому-нибудь вдруг захотелось. Нельзя сказать «Я люблю Пикассо», потому что он многолик. Пикассо играет. Пускай. Но, играя, он разрушает то, что могло бы сделать его… истинной и цельной личностью. Вы можете сказать, кто такой Пикассо — как личность?

Репортеры усердно строчили.

— Какая картина из тех, что здесь выставлены, ваша любимая? Вы можете назвать какую-нибудь?

— У меня нет… Нет, я не могу выбрать какую-то одну картину и сказать, что она любимая. Спасибо. — (Интересно, Дерватт курил? А, какая разница?) Том достал «Крейвен-Эй» Джеффа и прикурил от лежавшей на столе зажигалки, прежде чем два репортера успели подскочить со своими. Он чуть подался назад, боясь, как бы их пламя не подпалило ему бороду. — Возможно, кое-какие из моих старых работ можно назвать любимыми. «Красные стулья», например, или «Падающая женщина». Увы, они проданы. — Это название вдруг всплыло откуда-то в памяти Тома в последний момент. Такая картина действительно существовала.

— А где она? — спросил кто-то. — Я не видел ее, но название знакомое.

Том стыдливо потупился, как мог бы это сделать затворник, и не сводил глаз с блокнота на столе Джеффа.

— Я не помню. «Падающая женщина». Кажется, продана какому-то американцу.

Репортеры снова кинулись в атаку.

— Вы довольны тем, как продаются ваши картины, Дерватт?

(Еще бы ему не быть довольным!)

— А Мексика вас разве не вдохновляет? Я обратил внимание, что на выставке нет картин, где она была бы изображена.

(Некоторая неувязка. Действительно, странно. Но Том быстро справился с этим. Источником вдохновения ему служит воображение.)

— Дерватт, не могли бы вы хотя бы описать дом, в котором живете? — попросила Элинор.

(Это сколько угодно. Одноэтажный дом, четыре комнаты. Перед входом растет банан. Каждое утро в десять часов приходит девушка, чтобы сделать уборку. В полдень она отправляется в магазин и приносит ему свежеиспеченных черепах, которых он ест за ланчем с красной фасолью. Да, с мясом бывают перебои, но иногда забивают коз. Имя девушки? Хуана.)

— Местные зовут вас Дерватт?

— Сначала звали, но произносили имя очень своеобразно. Теперь обращаются просто «дон Филипо», — этого вполне достаточно.

— Они не знают, что вы тот самый Дерватт?

Том опять усмехнулся:

— Вряд ли они читают «Таймс», или «Артс ревью», или что-нибудь подобное.

— Вы не скучаете по Лондону? Каким он вам показался?

— Это была просто прихоть с вашей стороны — вдруг взять и приехать сюда? — спросил молодой Перкинс.

— Да, просто прихоть. — Том улыбнулся мудрой усталой улыбкой человека, в течение долгих лет в одиночестве созерцавшего голые мексиканские утесы.

— Вы никогда не бываете в Европе — инкогнито? Я знаю, вы любите уединение…

— Дерватт, я был бы очень вам благодарен, если бы вы завтра уделили мне десять минут. Вы не скажете, где вы…

— Сожалею, но я еще не решил, где остановлюсь, — сказал Том.

Джефф стал вежливо выпроваживать репортеров, замелькали вспышки. По просьбе фотографов Том посмотрел вниз, вбок, потом наверх. Джефф открыл дверь официанту в белом пиджаке, внесшему поднос с напитками. Поднос вмиг опустел.

Том застенчиво и грациозно приподнял руку в прощальном приветствии.

— Благодарю вас всех.

— Нет-нет, пресс-конференция окончена, — проговорил Джефф у дверей.

— Но я…

— Ах, мистер Мёрчисон! Пожалуйста, входите. — Джефф повернулся к То́му:

— Это мистер Мёрчисон, Дерватт. Он из Америки.

Мёрчисон был крупным человеком с располагающей физиономией.

— Здравствуйте, мистер Дерватт! — произнес он, улыбаясь. — Какой приятный сюрприз — встретиться с вами в Лондоне.

Они пожали друг другу руки.

— Здравствуйте, — ответил Том.

— А это Эдмунд Банбери, — продолжал представлять Джефф. — Мистер Мёрчисон.

Эд и мистер Мёрчисон обменялись приветствиями.

— У меня есть одна из ваших картин, «Часы», — сказал Мёрчисон. — Я ее даже принес с собой.

Он широко улыбался, глядя на Тома с уважительным восхищением. Том надеялся, что удивление от столь неожиданной встречи помешает Мёрчисону вглядываться в его лицо слишком пристально.

— Вот как? — произнес он.

Джефф опять запер дверь.

— Присаживайтесь, мистер Мёрчисон, — сказал он.

— Спасибо. — Мёрчисон сел на стул с прямой спинкой.

Джефф начал не торопясь собирать пустые бокалы со стола и книжных полок.

— Я не буду ходить вокруг да около, мистер Дерватт. Я… меня заинтересовало определенное изменение в технике, которое я заметил в ваших «Часах». Вы помните эту картину, конечно?

(Что это? Ничего не значащая разговорная фраза или отнюдь не случайный вопрос?)

— Конечно, — ответил Том.

— Вы можете описать ее?

Том все еще стоял. Его пробрал озноб. Он улыбнулся:

— Чего не умею, так это описывать свои работы. Меня не удивило бы, если бы на картине не оказалось никаких часов. Может быть, вы не знаете, мистер Мёрчисон, но я не всегда сам придумываю названия своих картин. — Том бросил взгляд на каталог с наименованиями выставленных в зале работ, который Джефф или кто-то другой предусмотрительно раскрыл на лежащем на столе блокноте. — А потом приходится удивляться, каким образом на твоей картине мог кому-то привидеться, например, «Воскресный полдень». Это ты постарался, Джефф?

— Нет, — рассмеялся Джефф. — Наверное, идея Эда. Вы не хотите чего-нибудь выпить, мистер Мёрчисон? Я могу принести из бара.

— Нет, благодарю, ничего не надо. — Мёрчисон опять обратился к То́му: — На картине синевато-черные часы, которые держит… Может быть, вы помните? — Он улыбнулся, как будто загадывал какую-нибудь невинную загадку.

— Я думаю, маленькая девочка. И она смотрит, так сказать, на зрителя.

— Хм… Верно, — сказал Мёрчисон. — Но ведь маленьких мальчиков вы и не рисуете, не так ли?

Том усмехнулся, довольный, что угадал.

— Да, предпочитаю девочек.

Мёрчисон закурил «Честерфилд». У него были карие глаза, светло-каштановые вьющиеся волосы и крепкий подбородок, чуть полноватый, как и все тело.

— Я хотел бы, чтобы вы взглянули на мою картину, — сказал он. — Я потом объясню почему. Простите, я выйду на минуту, мне надо сходить за ней в гардероб.

Джефф выпустил его и снова запер дверь.

Джефф и Том смотрели друг на друга. Эд молча стоял, прислонившись к стеллажу.

— Эх вы! — прошептал Том. — Нет чтобы выкрасть этот чертов холст из гардеробной и сжечь его где-нибудь потихоньку.

— Ха-ха! — выдал нервный смешок Эд.

Улыбка на полном лице Джеффа получилась кривой, однако он продолжал изображать невозмутимое достоинство, как будто Мёрчисон еще был с ними в комнате.

— Так-так, послушаем, что он скажет, — медленно произнес Том уверенным дерваттовским тоном. Он хотел одним взмахом рук выпростать манжеты из рукавов, но это у него не получилось.

Вернулся Мёрчисон, держа под мышкой завернутый в упаковочную бумагу холст. Это была картина средних размеров — фута два на три.

— Я заплатил за нее десять тысяч, — сказал он, улыбаясь. — Вы можете, конечно, сказать, что оставлять ее в гардеробе — это верх беспечности, но я привык доверять людям. — Он разрезал бечевку перочинным ножом. — Вы знаете эту картину? — спросил он Тома.

Том посмотрел на картину и улыбнулся.

— Да, конечно.

— Вы помните, что писали ее?

— Это моя картина, — сказал Том.

— Меня интересует вот этот фиолетовый оттенок. Это чистый кобальт фиолетовый, — вам это, без сомнения, известно лучше меня. — Улыбка Мёрчисона на миг стала почти извиняющейся. — Картине не меньше трех лет, так как я купил ее три года назад. Но, если я не ошибаюсь, вы уже пять или шесть лет употребляете вместо чистого кобальта смесь красного кадмия с ультрамарином. Конечно, когда именно произошло это изменение, я сказать не могу.

Том молчал. На картине, принадлежащей Мёрчисону, часы были черно-фиолетовыми. Манера нанесения краски и цветовая гамма были примерно такими же, как у «Человека в кресле», написанного Бернардом и висевшего в Бель-Омбр. Том не понимал, что именно не устраивает Мёрчисона с этим фиолетовым цветом. Девочка в розово-зеленом платье держала часы — или, точнее, положила на них руку, так как часы были большими и стояли на столе.

— По правде говоря, я не помню, — сказал Том. — Возможно, я действительно использовал здесь чистый кобальт.

— И в картине под названием «Ванна», которая там висит, — Мёрчисон кивнул в сторону выставочного зала. — Но только в этих двух. Мне это представляется странным. Художник обычно не возвращается к технике, от которой он отказался. Сочетание кадмия с ультрамарином — то, к чему вы перешли позже, — гораздо интереснее, по-моему.

Тома все это не особенно волновало, он не видел в этом ничего угрожающего. Может быть, зря? Он пожал плечами.

Джефф, собрав грязные бокалы и пепельницы, прошел в ванную и возился там с ними.

— Когда вы написали «Часы»? — спросил Мёрчисон.

— Боюсь, этого я тоже не могу сказать, — ответил Том искренним тоном. Он понял, к чему клонит Мёрчисон, — по крайней мере, что касается даты создания картины, — и добавил: — Возможно, лет пять назад. Это старая картина.

— Мне ее продали как новую. И потом, «Ванна» датирована только прошлым годом, а между тем в ней тоже присутствует чистый кобальт.

В «Часах» кобальт использовался очень скупо, лишь местами усиливая тень. У Мёрчисона был исключительно острый глаз. Том вспомнил, что чистый кобальт присутствовал и в «Красных стульях» — более ранней картине Дерватта, подлиннике. Интересно, зафиксирована ли где-нибудь дата ее создания? Если бы им удалось как-нибудь доказать, что «Красным стульям» всего три года, то можно было бы просто-напросто послать Мёрчисона с его измышлениями подальше. Надо будет уточнить это у Джеффа и Эда, подумал Том.

— Вы точно помните, что писали «Часы»? — спросил Мёрчисон.

— Я знаю, что это моя картина, — ответил Том. — Возможно, я был в Греции или в Ирландии, когда писал ее, — я не запоминаю дат. К тому же даты, указанные в каталогах галереи, не всегда совпадают с фактическим временем создания картины.

— Мне кажется, что «Часы» — не ваша работа, — сказал Мёрчисон с типично американской добродушно-снисходительной убежденностью.

— Господи, почему же? — произнес Том не менее добродушно.

— Я понимаю, все это, может быть, несколько бесцеремонно с моей стороны. Но я видел ваши ранние работы в Филадельфии. Вы, мистер Дерватт, я сказал бы…

— Зовите меня просто Дерватт. Мне так больше нравится.

— Вы, Дерватт, такой плодовитый художник, что, мне кажется, могли бы и забыть… не вспомнить какую-то из своих картин. Безусловно, «Часы» написаны в вашей манере, и тема типична для вашего… мм…

Джефф, который так же, как и Эд, внимательно слушал Мёрчисона, воспользовался паузой.

— Но, мистер Мёрчисон, ведь картина была прислана из Мексики вместе с другими работами Дерватта. Он всегда отправляет нам две-три картины одновременно.

— Да. На «Часах» указана дата — той же черной краской, какой сделана подпись Дерватта. Три года назад. — Мёрчисон перевернул полотно обратной стороной и продемонстрировал им всем подпись и дату. — Я отдавал картину специалистам, чтобы они удостоверили их подлинность. Так что, видите, я все проверил очень тщательно, — сказал Мёрчисон, улыбаясь.

— Тогда я не совсем понимаю, в чем проблема, — сказал Том. — Если на картине моим почерком указано, что я писал ее три года назад, то, значит, это было в Мексике.

Мёрчисон посмотрел на Джеффа.

— Мистер Констант, вы говорите, что «Часы» были высланы вам одной партией с двумя-тремя другими картинами?

— Да. И, по-моему, две другие имеются здесь на выставке, — их владельцы живут в Лондоне. Это «Апельсины» и… Ты не помнишь вторую, Эд?

— Может быть, «Видение птицы»?

По удовлетворенному кивку Джеффа Том понял, что это действительно так, — или же Джефф очень умело притворялся.

— Да, точно, — подтвердил Джефф.

— Там другая техника, — возразил Мёрчисон. — Там тоже есть фиолетовый цвет, но он получен за счет смешения красок. Эти две картины, о которых вы говорите, — подлинники, хотя и более поздние.

Тут Мёрчисон был не совсем прав. Обе они были подделками. Том очень осторожно почесал бороду, сохраняя невозмутимый и чуть насмешливый вид.

Мёрчисон перевел взгляд с Джеффа на Тома.

— Вы, конечно, можете обвинить меня в нахальстве, но, простите меня, Дерватт, мне все-таки кажется, что вашу работу подделали. Я даже больше скажу: готов спорить на что угодно, «Часы» писали не вы.

— Но, мистер Мёрчисон, — вмешался Джефф, — это же легко проверить…

— Показав мне квитанцию о получении определенного числа картин в определенное время? Полотна, поступившие из Мексики, и даже, возможно, не имевшие названия?

— Бакмастерская галерея — единственный официальный дилер произведений Дерватта. Вы купили эту картину у нас.

— Я все это понимаю, — сказал Мёрчисон, — и не обвиняю ни вас, ни Дерватта. Я просто говорю, что не верю в подлинность этой картины. Я не знаю, что произошло на самом деле. — Мёрчисон посмотрел на всех троих по очереди, несколько смущенный собственной горячностью, но не намеренный сдаваться. — Но я убежден, что художник не может вернуться к краске или сочетанию красок, которыми он когда-то пользовался, если он нашел им замену столь тонкую и вместе с тем столь существенную, как бледно-лиловый цвет в новых работах Дерватта. Вы не согласны, Дерватт?

Том вздохнул и прикоснулся к усам указательным пальцем.

— Я не знаю. Похоже, я не так подкован теоретически, как вы, мистер Мёрчисон.

Наступила пауза.

— Так как же, по-вашему, нам следует поступить, мистер Мёрчисон? — спросил Джефф. — Вернуть вам деньги? Мы будем только рады сделать это, потому что Дерватт только что удостоверил подлинность картины, а стоит она теперь, уж поверьте, гораздо больше десяти тысяч долларов.

Том надеялся, что американец согласится, но они не на того напали.

Мёрчисон помолчал, сунул руки в карманы брюк и взглянул на Джеффа.

— Благодарю вас, но я хочу убедиться в своей правоте, а не получить деньги. И раз уж я нахожусь в Лондоне, где много истинных — может быть, даже лучших в мире — знатоков живописи, то я намерен показать «Часы» какому-нибудь эксперту, чтобы он сравнил их с бесспорными творениями Дерватта.

— Ну вот и хорошо, — дружелюбно отозвался Том.

— Большое спасибо, что согласились встретиться со мной, Дерватт. Я был искренне рад познакомиться с вами. — Мёрчисон протянул ему руку.

Том крепко пожал ее.

— Я тоже, мистер Мёрчисон.

Эд помог Мёрчисону упаковать картину и дал ему новую бечевку взамен разрезанной.

— Я смогу связаться с вами через галерею? — спросил Мёрчисон у Тома. — Скажем, завтра?

— Да, конечно, — ответил Том. — Они будут знать, где меня найти.

Когда Мёрчисон вышел, Джефф и Эд дружно и с огромным облегчением вздохнули.

— Ну и насколько это серьезно, по-вашему? — спросил Том.

Джефф разбирался в живописи лучше и потому ответил, с трудом подбирая слова:

— Я думаю, это будет серьезно, если он втянет в дело экспертов. А он это сделает. Пожалуй, в этой его идее насчет фиолетового цвета что-то есть. Это может послужить первым звеном, за которым потянется кое-что похуже.

— Почему бы нам не вернуться к тебе в студию, Джефф? — сказал Том. — Вы можете выпустить меня опять с черного хода, как Золушку?

— Да, конечно, — улыбнулся Джефф, — но сначала я хочу поговорить с Леонардом. Я приведу его, чтобы он взглянул на тебя.

Джефф вышел.

Гул в галерее стал тише. Том посмотрел на Эда, чье лицо было довольно бледным. «Я-то могу исчезнуть, а ты нет», — подумал Том. Том расправил плечи и поднял руку, растопырив два пальца в виде знака «V».

— Не вешай носа, Банбери. Прорвемся.

— Или же они нас… — Эд сделал неприличный жест, демонстрирующий, что с ними сделают.

Вернулся Джефф с Леонардом, невысоким и очень аккуратным молодым человеком в костюме в эдвардианском стиле[10] с бархатной отделкой и множеством пуговиц. При виде Дерватта Леонард залился счастливым смехом, и Джефф замахал на него руками.

— Это бесподобно, просто бесподобно! — сказал Леонард, оглядывая Тома с ног до головы с искренним восхищением. — Мне приходилось видеть неплохие спектакли, уж поверьте, но ничего похожего, — с тех самых пор, как я сам в прошлом году изображал Тулуз-Лотрека с подвязанными к спине ногами. — Леонард не мог отвести глаз от Тома. — Кто вы?

— Это, — сказал Джефф, — тебе знать не обязательно. Достаточно сказать…

— Достаточно сказать, — вставил Эд, — что Дерватт только что провел блестящую пресс-конференцию.

— А завтра Дерватт исчезнет, — прошептал Джефф, — вернется в Мексику… А теперь исчезни тоже, Леонард, — у тебя там есть дело.

— Чао! — сказал Том, приподняв руку.

— Hommage,[11] — отвечал Леонард. Пятясь и кланяясь, он добрался до двери, где произнес: — Зрителей почти не осталось. И выпивки тоже.

Он выскользнул за дверь.

Том, однако, был отнюдь не в столь безоблачном настроении. Он хотел поскорее избавиться от маскарадного костюма. Проблема, из-за которой он приехал, еще не была решена.

Вернувшись в студию Джеффа, они обнаружили, что Бернард Тафтс ушел. Эд и Джефф были удивлены. То́му это тоже не очень понравилось: Бернарду следовало бы знать, как все прошло.

— Вы, конечно, сможете связаться с ним, — сказал он.

— Безусловно, — ответил Эд. Он заваривал чай на кухне. — Бернард всегда chez lui.[12] И телефон у него есть.

Том подумал, что телефона для объяснения с Бернардом будет, пожалуй, недостаточно.

— Мёрчисон, наверно, захочет повидать тебя еще раз, вместе с экспертом, — сказал Джефф. — Так что тебе действительно лучше исчезнуть. Объявим, что ты завтра возвращаешься в Мексику — или даже сегодня вечером.

Джефф потягивал перно. Он явно чувствовал себя более уверенно — видимо, потому, что пресс-конференция и даже беседа с Мёрчисоном прошли благополучно.

— В какую Мексику?! — воскликнул Эд, выходя из кухни с чашкой чая. — Нет, Дерватт пробудет несколько дней в Англии, чтобы повидаться с друзьями. Но даже мы не будем знать, где он. И уже после этого он уедет в Мексику. А каким образом — откуда нам знать?

Том скинул мешковатый пиджак.

— Известно, когда написаны «Красные стулья»? — спросил он.

— Да, — ответил Джефф, — шесть лет назад.

— И это всюду зафиксировано? Я подумал, нельзя ли перенести дату их создания на более поздний срок — чтобы обойти это фиолетовое затруднение.

Эд и Джефф быстро переглянулись.

— Ничего не получится, — покачал головой Эд. — Дата указана в нескольких каталогах.

— Есть еще вариант. Надо, чтобы Бернард написал несколько вещей — хотя бы парочку, — используя этот самый чистый кобальт. Это покажет, что Дерватт применяет оба способа поочередно. — Но, выдвинув это предложение, Том тут же и сам понял, что оно нереально, — и он знал почему. По всей вероятности, на Бернарда они больше не могут рассчитывать. Том отвел взгляд от Джеффа с Эдом. Те пребывали в явном сомнении. Он встал и выпрямился, все еще чувствуя себя Дерваттом.

— Я никогда не рассказывал вам о своем медовом месяце? — спросил он монотонным дерваттовским тоном.

— Нет, интересно было бы послушать! — живо откликнулся Джефф, заранее улыбаясь.

Том по-дерваттовски ссутулился.

— Дело было в Испании. Мы с Элоизой расположились у себя в гостиничном номере, и тут вдруг возникло совершенно непредвиденное затруднение. Внизу, во внутреннем дворике, какой-то попугай запел арию Кармен — можете себе представить, что это было. Только мы соберемся приступить к делу, как раздается что-то вроде: «А-ха-ха, ха, ха, ха-ха, ха-ха… А-ха, ха-ха, ха-ха-ха, ха-хааа!» Люди высовывались из окон и кричали по-испански: «Заткни свой поганый клюв!.. Какой идиот научил это дьявольское отродье петь „Кармен“?!.. Сверните ему шею!.. Сварите из него суп!..» Невозможно одновременно смеяться и заниматься любовью. Вы когда-нибудь пробовали? Недаром говорят, что смех отличает человека от животного. Другая-то штука, понятно, не отличает… Эд, ты не мог бы избавить меня от этой растительности?

Но Эд не мог даже говорить от смеха, а Джефф просто рыдал на диване. Им нужна была разрядка после пережитого стресса. Однако Том понимал, что это лишь временное облегчение.

— Пошли в ванную, — сказал наконец Эд и пустил горячую воду.

То́му пришло в голову, что если бы ему удалось каким-нибудь образом заманить Мёрчисона к себе домой, прежде чем тот повидается с экспертом, — тогда, может быть, он придумал бы, как предотвратить катастрофу, — но пока что он не имел представления, как это сделать.

— Где Мёрчисон остановился? — спросил он.

— В каком-то отеле, — пожал плечами Джефф. — Он не сказал в каком.

— Ты не мог бы позвонить туда-сюда и выяснить, где именно?

Не успел Джефф подойти к телефону, как тот зазвонил. Том слышал, как Джефф говорит кому-то, что Дерватт уехал поездом на север, но куда именно — неизвестно.

— Он довольно скрытен, — сказал Джефф.

— Еще один джентльмен из газеты, — объяснил он, повесив трубку. — Мечтает взять персональное интервью у Дерватта. — Он открыл телефонный справочник. — Попробую сначала «Дорчестер». Такие, как Мёрчисон, всегда останавливаются в «Дорчестере».

— Или в «Вестбери», — вставил Эд.

Чтобы отодрать марлю с бородой, потребовалось немало воды. Затем с помощью шампуня смыли краску с волос. Наконец Том услышал, как Джефф обрадованно говорит: «Нет, спасибо, я позвоню позже».

— «Мандевиль», — объявил Джефф. — Это на Вигмор-стрит.

Том натянул наконец собственную розовую рубашку, купленную в Венеции. Затем заказал по телефону номер в «Мандевиле» на имя Томаса Рипли. Он займет номер часов в восемь вечера, сказал он.

— Что ты собираешься делать? — спросил Эд.

Том чуть улыбнулся.

— Я еще не придумал, — ответил он. И это было правдой.

«Мандевиль» был довольно шикарным отелем, но далеко не таким дорогим, как «Дорчестер». Том вселился в восемь пятнадцать вечера и записал в регистрационной книге свой адрес в Вильперсе. Сначала он хотел назвать вымышленное имя и указать какой-нибудь несуществующий адрес в английской провинции, поскольку при встрече с Мёрчисоном могли возникнуть серьезные осложнения, в результате которых ему пришлось бы срочно исчезнуть, но потом он подумал, что, возможно, ему придется пригласить Мёрчисона к себе во Францию, и тогда, естественно, он должен выступать под собственным именем. Том попросил коридорного отнести его чемодан в номер, после чего заглянул в бар, надеясь, что Мёрчисон окажется там. Мёрчисона там не было, но Том решил взять пива и немного подождать.

Он просидел с кружкой пива и экземпляром «Ивнинг стандард» минут десять, но Мёрчисон так и не появился. Том знал, что по соседству много ресторанов, но не мог же он, обнаружив Мёрчисона, подойти к его столику и завязать разговор на том лишь основании, что видел его сегодня на выставке Дерватта. Или мог? Если добавить, что он видел, как Мёрчисон заходит в офис, чтобы поговорить с Дерваттом… Да, так он и сделает. Том уже собрался отправиться на поиски по окрестным ресторанам, как увидел в дверях бара Мёрчисона, жестом приглашавшего кого-то зайти вместе с ним.

К своему крайнему удивлению и даже ужасу он увидел, что спутником Мёрчисона был Бернард Тафтс. Том мгновенно выскользнул из бара через дверь в противоположном конце, выходившую прямо на тротуар. Бернард не заметил его, в этом Том был практически уверен. Поискав телефонную будку или какой-нибудь отель, откуда можно было бы позвонить, и не найдя ни того, ни другого, он вернулся в «Мандевиль» через главный вход и взял у портье ключи от своего номера.

В номере Том сразу позвонил в студию Джеффа. Три звонка, четыре, пять… Наконец, к его облегчению, Джефф снял трубку.

— Том, привет! А мы с Эдом уже выходили, когда услышали звонок. Что случилось?

— Ты не знаешь, где сейчас Бернард?

— Мы решили не трогать его сегодня. Он в расстроенных чувствах.

— Он приводит свои чувства в порядок вместе с Мёрчисоном в баре «Мандевиля».

— Что-что?!

— Я звоню из своего номера. Джефф, ни в коем случае… Ты слушаешь?

— Да-да.

— Не говори Бернарду, что я видел его. И что я остановился в «Мандевиле». Что бы ни случилось, не впадай в панику. Надеюсь, Бернард в данный момент не выкладывает Мёрчисону всю подноготную «Дерватт лимитед».

— Господи боже мой!.. Нет-нет, Бернард не выдаст нас! Я не верю, что он на это способен.

— Ты позже будешь у себя?

— Да, вернусь… во всяком случае, до полуночи.

— Я постараюсь позвонить тебе. Но если вдруг не позвоню, не волнуйся. Ты же лучше не звони мне сюда… — мало ли кто может оказаться у меня в номере.

Джефф несколько принужденно рассмеялся:

— О’кей, Том.

Том положил трубку.

С Мёрчисоном обязательно надо увидеться сегодня же. Интересно, будут они с Бернардом обедать? Если придется долго ждать, это будет тоска. Том повесил костюм в шкаф и положил в ящик комода пару рубашек. Поплескав воды на лицо, он внимательно рассмотрел себя в зеркале, чтобы убедиться, что никаких следов грима и клея не осталось.

Том был как на иголках и потому, перебросив пиджак через руку, решил пройтись — может быть, в Сохо — и зайти в какой-нибудь ресторанчик пообедать. Спустившись в фойе, он заглянул в бар сквозь стеклянные двери.

Ему повезло. Мёрчисон сидел в одиночестве, подписывая счет, а дверь, выходившая на улицу, как раз закрывалась — может быть, даже за Бернардом. На всякий случай Том внимательно осмотрел вестибюль: вдруг Бернард вышел ненадолго — скажем, в туалет. Но Бернарда нигде не было видно, а Мёрчисон между тем уже поднимался, собираясь уходить. Том поспешил в бар, приняв задумчиво-меланхолический вид, который, в общем-то, соответствовал его настроению. Он дважды посмотрел на Мёрчисона, один раз встретившись с ним взглядом, будто пытался вспомнить, где он мог его видеть. Затем Том подошел к нему.

— Прошу прощения. Мне кажется, я видел вас сегодня на выставке Дерватта, — произнес он с американским акцентом, характерным для жителей Среднего Запада.

— Ну да, я был там, — ответил Мёрчисон.

— Я подумал, что вы похожи на американца. Я тоже родился там. Вам нравится Дерватт?

Том старался произвести впечатление человека наивного и непосредственного, но не совсем уж олуха.

— Да, конечно нравится.

— У меня есть две его картины, — произнес Том с гордостью. — И может быть, я куплю еще одну в галерее, если ее не уведут у меня из-под носа, — «Ванну». Я еще не решил.

— Вот как? У меня тоже есть картина Дерватта, — отозвался Мёрчисон не менее прямолинейно.

— Правда? А как она называется?

— Почему бы нам не присесть? — Мёрчисон указал То́му на стул напротив. — Выпьете чего-нибудь?

— Спасибо, не откажусь.

— Моя картина называется «Часы», — сказал Мёрчисон, садясь. — Очень приятно встретить человека, у которого тоже есть Дерватт — и даже два.

Подошел официант.

— Мне скотч, пожалуйста, — сказал Мёрчисон. — А вы что будете? — спросил он Тома.

— Джин с тоником. И пусть выпивка будет за мой счет, поскольку я остановился в «Мандевиле».

— Мы решим этот вопрос позже. Скажите мне лучше, какие именно у вас картины Дерватта?

— «Красные стулья», — сказал Том, — и…

— «Красные стулья»? Это же настоящая жемчужина!.. Скажите, вы живете в Лондоне?

— Нет, во Франции.

— Ах, вот как! — разочарованно протянул Мёрчисон. — А вторая картина?..

— «Человек в кресле».

— Эту я не знаю.

Они обсудили своеобразную личность художника. Том сказал, что видел, как Мёрчисон заходит в офис, где, как ему сказали, был Дерватт.

— Да, туда пропускали только прессу, но мне удалось пробиться. Видите ли, у меня была особая причина посетить выставку, а уж когда я узнал, что там присутствует сам Дерватт, то сразу решил, что не упущу возможности встретиться с ним.

— А какая особая причина? — спросил Том.

Мёрчисон пустился в объяснения. Он растолковал, почему он считает, что Дерватта подделывают, и Том слушал его, раскрыв рот. Дело в том, говорил Мёрчисон, что последние лет пять Дерватт использует смесь ультрамарина и красного кадмия. (Значит, это началось еще до его смерти и не было изобретением Бернарда, подумал Том.) А в «Часах» и «Ванне» он вдруг опять возвращается к прежней технике — чистому кобальту. Мёрчисон прибавил, что он и сам немного пишет красками — естественно, по-любительски.

— Разумеется, я не эксперт, но, поверьте, я прочитал чуть ли не всю существующую литературу о живописи и художниках. Да чтобы отличить чистую краску от смеси, и не требуется ни эксперта, ни микроскопа. Но дело не в этом. Я хочу сказать, что просто-напросто не бывает такого, чтобы художник вернулся к технике, от которой он сознательно или даже не отдавая себе отчета отказался. Я не случайно говорю «не отдавая себе отчета», потому что, когда художник принимает решение использовать новую краску или сочетание красок, это происходит, как правило, бессознательно. Само собой, лиловый цвет встречается не в каждой картине Дерватта. Но я пришел к выводу, что мои «Часы» и некоторые другие работы — в том числе и «Ванна», которая вас заинтересовала, — созданы не Дерваттом.

— Это чрезвычайно интересно. Потому что в моей картине, «Человек в кресле», как раз такое сочетание красок, о котором вы говорите. Мне так кажется. А написана она года четыре назад. Как бы мне хотелось, чтобы вы ее посмотрели!.. А как вы собираетесь поступить со своими «Часами»?

Мёрчисон закурил «Честерфилд».

— Сейчас узнаете. Я еще не закончил рассказ. Я только что встретил здесь одного молодого англичанина — тоже художника, Бернарда Тафтса, — и он, похоже, подозревает то же самое.

— Да что вы? — Том нахмурился. — Но это же настоящая сенсация, если кто-то подделывает Дерватта! А что вам сказал этот молодой художник?

— Мне показалось, что он знает больше, чем говорит. Но сомневаюсь, чтобы он был в этом замешан. Чувствуется, что у него честная натура, да и по виду его не скажешь, чтобы у него водились деньги. Но он, похоже, хорошо знает среду лондонских художников. Он просто посоветовал мне не покупать больше картин Дерватта. Что вы на это скажете?

— Да-а… Прямо не знаю… Но как он это объясняет?

— Я уже сказал — никак. Мне не удалось заставить его раскрыться до конца. Однако он очень хотел встретиться со мной — говорит, что обегал несколько отелей, прежде чем нашел меня. Я спросил его, откуда ему известно мое имя, и он ответил, что «слухами земля полнится». Но я ведь ни с кем, кроме сотрудников Бакмастерской галереи, здесь не виделся. Это странно, вам не кажется? Завтра у меня назначена встреча с экспертом из Галереи Тейт, но он не знает, что это связано с Дерваттом. — Мёрчисон глотнул скотч и сказал: — Когда картины стали поступать из Мексики… А знаете, что я завтра сделаю, помимо разговора с мистером Римером из Галереи Тейт? Я спрошу его, не имеем ли мы права посмотреть записи о получении картин Дерватта из Мексики в бухгалтерских книгах Бакмастерской галереи. Меня интересуют не названия — тем более что Дерватт сказал, что он не всегда придумывает названия сам, — а количество полученных картин. Они, безусловно, должны были проходить через таможню или какое-то другое ведомство, и если какие-то картины там не отмечены, то это наверняка не случайно. Вот был бы фокус, если бы выяснилось, что самого Дерватта дурачат и некоторые из его полотен — скажем, четырех- или пятилетней давности — написаны кем-то здесь, в Лондоне!

Да, подумал Том, фокус — подходящее слово.

— Но вы сказали, что разговаривали с Дерваттом. Вы не спросили его насчет своей картины?

— Я показал ее ему! Он заявил, что картина его, но, по-моему, он уверен не на все сто процентов. Он не сказал: «Господи, конечно это моя картина!» Он посмотрел на нее пару минут и только потом произнес: «Это моя картина». Возможно, это было с моей стороны немного нахально, но я все же высказал предположение, что он мог и забыть какую-нибудь из своих старых картин, которым не давал названия.

Том нахмурился, как бы сомневаясь в этом. Впрочем, он и вправду сомневался. Даже если художник и не дает название картине, он вряд ли забудет, что писал ее. Рисунок — еще туда-сюда. Между тем Мёрчисон продолжал:

— И потом, мне не понравились эти деятели из Бакмастерской галереи — Джеффри Констант и второй, Эд Банбери, — журналист и, похоже, близкий друг Константа. Дерватт, конечно, тоже их старый друг… Я получаю у себя на Лонг-Айленде английские «Лиснер», «Артс ревью» и «Санди таймс», и там часто попадаются статьи Банбери о Дерватте или рекламные вставки, посвященные его творчеству. И знаете, что мне пришло в голову?

— Что? — спросил Том.

— Что Констант и Банбери, возможно, выпускают какое-то количество подделок Дерватта, чтобы получать дополнительный доход. Я, конечно, не думаю, что Дерватт как-то участвует в этом мошенничестве. Но это было бы забавно, не правда ли, если бы Дерватт оказался настолько рассеянным, что не помнил бы, сколько картин он написал? — Мёрчисон расхохотался.

Действительно забавно, подумал Том, хотя и не так уж весело. А на самом деле все даже забавнее, чем вы думаете, мистер Мёрчисон. Том улыбнулся.

— Так вы собираетесь показать завтра картину эксперту, мистер Мёрчисон?

— Давайте поднимемся ко мне, и я покажу ее вам.

Том хотел заплатить по счету, но Мёрчисон не позволил ему сделать это.

Они поднялись на лифте. Картина была запихнута в угол шкафа, и было видно, что Мёрчисон не разворачивал ее после того, как принес из галереи. Том с интересом разглядывал полотно.

— Красивая картина! — сказал он.

— Да, с этим трудно спорить.

— А знаете что? — Том поставил картину на письменный стол, прислонив ее к стене, и полностью включил освещение. — В ней есть что-то общее с моим «Человеком в кресле»… Почему бы вам не махнуть ко мне и не взглянуть на него? Я живу совсем недалеко от Парижа. Если вам покажется, что моя картина — тоже подделка, я мог бы дать ее вам, чтобы вы показали ее эксперту вместе со своей.

— Хм… — задумался Мёрчисон. — В принципе это возможно.

— Похоже, меня этот вопрос взволновал так же, как и вас, — сказал Том. Предложить оплатить поездку во Францию было бы неудобно, подумал он. — У меня довольно большой дом, и я в данный момент живу один, не считая служанки.

— Решено, я еду, — сказал Мёрчисон, так и не присаживаясь.

— Я собираюсь вылететь завтра.

— Хорошо. Я отложу встречу с экспертом.

— У меня много еще и других картин. Я, конечно, не коллекционер… — Том уселся в большое кресло. — Но у меня есть Сутин, парочка Магриттов. Я с удовольствием покажу их вам.

— Правда?.. — глаза Мёрчисона заволоклись мечтательной дымкой. — И вы говорите, что живете недалеко от Парижа?

Десять минут спустя Том уже был в своем номере этажом ниже. Мёрчисон предложил вместе поужинать, но Том предпочел соврать, что на десять часов у него назначена встреча, так что он не успеет. Покупку авиабилета в Париж и обратно Мёрчисон доверил То́му. Том заказал по телефону два места на двухчасовой рейс до Орли на следующий день, среду. Себе он приобрел обратный билет заранее. После этого он оставил у портье записку для Мёрчисона насчет рейса и попросил принести в номер бутерброд и полбутылки медока. Вздремнув до одиннадцати, он заказал телефонный разговор с Гамбургом. На это ушло полчаса.

«Ривза Мино нет дома», — сообщил ему мужской голос с немецким акцентом.

Том уже устал от вечных безрезультатных попыток поймать Ривза по телефону и потому рискнул назвать свое имя и спросил, не оставлял ли Ривз какого-либо сообщения для него.

— Да-да. В записке говорится — среда. Граф будет в Милане завтра. Вы можете приехать завтра в Милан?

— Нет, я не могу приехать завтра в Милан. Es tut mir leid.[13] — Том не стал говорить этому человеку, кто бы он ни был, что граф, чей путь лежал из Милана во Францию, уже приглашен к нему домой. Том не мог всякий раз бросать все свои дела и мчаться в другой город или страну, хотя в принципе любил такие марш-броски. Он уже летал дважды по просьбе Ривза в Гамбург и Рим, где якобы случайно встречался с «переносчиком» (так Том называл транспортировщиков контрабанды) и приглашал его к себе в Вильперс.

— Думаю, в этом нет необходимости, — продолжал Том. — Вы не можете мне сказать, где граф остановится в Милане?

— «Гранд-отель», — кратко ответил голос.

— Передайте, пожалуйста, Ривзу, что я с ним свяжусь — может быть, завтра. Где я смогу его застать?

— Завтра утром в «Гранд-отеле» в Милане. Он выезжает в Милан ночным поездом. Он не любит летать на самолете.

Этого Том не знал. Было довольно странно, что такой человек, как Ривз, не любит самолетов.

— Так я позвоню ему. Я сейчас в Париже, а не в Мюнхене.

— В Париже? — произнес голос с удивлением. — Но ведь Ривз пытался дозвониться к вам в мюнхенский «Фиряресцайтен».

Полнейшая путаница. Вежливо распростившись, Том положил трубку.

Стрелки часов приближались к полуночи. Том раздумывал, что сказать Джеффу Константу. И что делать с Бернардом? В уме у него уже сложилась законченная речь, способная убедить и успокоить Бернарда, и он успел бы повидать его перед отлетом, но Том боялся, что если к Бернарду станут приставать с увещеваниями, тот только больше расстроится и зациклится на своем. Раз Бернард посоветовал Мёрчисону не покупать картин Дерватта, значит он не собирался больше писать подделок, и всей их авантюре мог прийти конец. Не исключена и еще более серьезная угроза: возможно, Бернард уже созрел для того, чтобы сделать признание полиции или кому-либо из покупателей фальшивых Дерваттов.

Хорошо бы знать наверняка, что думает Бернард и что он собирается предпринять.

Том принял решение: он не станет говорить с Бернардом. Бернард знал, что идея с фальсификацией Дерватта исходит от него, Тома. Том залез под душ и запел:

Стены в «Мандевиле» производили впечатление звуконепроницаемых — возможно, ошибочное. Том уже давно не напевал эту песню. Он был рад, что она непроизвольно вспомнилась ему, потому что в ней передавалось ощущение счастья, и Том решил, что это обещает удачу.

Он облачился в пижаму и набрал номер Джеффа.

Джефф снял трубку сразу.

— Привет. Ну, как дела?

— Я познакомился с Мёрчисоном, и мы прекрасно поладили. Завтра едем во Францию, ко мне. Так что это дает небольшую передышку.

— Ты хочешь сказать, что надеешься переубедить его или что-то вроде этого?

— Да. Что-то вроде этого.

— Давай я подъеду к тебе в отель. Ты, наверное, слишком устал, чтобы тащиться ко мне. Или нет?

— Да нет, я не устал, но в этом нет необходимости. А приехав сюда, ты еще, не дай бог, наткнешься на Мёрчисона. Это будет совсем некстати.

— Да уж.

— Бернард не давал о себе знать?

— Нет.

— Скажи ему… — Том запнулся, подыскивая слова. — Скажи ему, что тебе — но только не мне — случайно стало известно, что Мёрчисон решил выждать несколько дней, прежде чем предпринимать какие-либо шаги в связи с картиной. Самое главное, чтобы Бернард сейчас не сорвался. Ты можешь взять это на себя?

— А почему бы тебе не поговорить с ним?

— Потому что это ни к чему хорошему не приведет! — ответил Том довольно резко. У некоторых людей нет никакого представления о психологии.

— Том, ты был сегодня великолепен, — сказал Джефф. — Спасибо тебе.

Том улыбнулся, польщенный восторженным тоном Джеффа.

— Проследи за Бернардом. Я позвоню тебе перед вылетом.

— Буду у себя в студии все утро.

Они распрощались.

Если бы он рассказал Джеффу о намерении Мёрчисона посмотреть записи поступлений картин Дерватта из Мексики, это не на шутку встревожило бы его. Но завтра придется сделать это, позвонив по какому-нибудь уличному автомату. Операторы, сидевшие на коммутаторе в отеле, не вызывали у Тома доверия. Он, конечно, попытается отговорить Мёрчисона от этой затеи, но на тот случай, если у него ничего не получится, не мешает сделать соответствующие правдоподобные записи в бухгалтерских книгах галереи.

Наутро, завтракая в постели (удовольствие, стоившее несколько дополнительных шиллингов), Том позвонил мадам Аннет. Хотя было всего восемь часов, Том знал, что прошел уже почти час, как она встала и, напевая, принялась хозяйничать по дому: включила на кухне отопление, сделала себе слабый infusion[14] чая, поскольку от кофе у нее начиналось сердцебиение, и стала поправлять и расставлять многочисленные горшки с цветами на подоконниках, чтобы на них падало как можно больше солнечных лучей. А его coup de fil[15] из Londres[16] будет для нее большой радостью.

— Алло?.. Алло! (Телефонистка в ярости.)

— Алло? (Заинтересованно.)

— Алло!

На связи было сразу три оператора плюс женщина за коммутатором в «Мандевиле».

Наконец к ним присоединилась и мадам Аннет.

— Здесь очень красиво сегодня утром, — сказала она. — Столько солнца!

Том улыбнулся. Ее жизнерадостный голос действовал как бальзам на его душу.

— Мадам Аннет!.. Да, я чувствую себя прекрасно, спасибо. Как ваш зуб?.. Это хорошо. Я звоню, чтобы сказать, что буду сегодня дома часа в четыре вместе с джентльменом из Америки.

— О! — Мадам Аннет была очень довольна.

— Он останется у нас до завтра или, может быть, до послезавтра — трудно сказать. Вы приготовите для него гостевую комнату? Немного цветов, и так далее. И было бы здорово, если бы вы смогли приготовить к обеду tournedos[17] с вашим восхитительным béarnaise.[18]

Мадам Аннет была вне себя от радости, что Том возвращается с гостем и у нее будет повод отличиться.

Затем Том позвонил Мёрчисону и договорился встретиться с ним в полдень в фойе, чтобы вместе ехать в Хитроу.

Том решил пройтись до Беркли-сквер, где находился магазин мужской одежды, в котором он почти всякий раз, бывая в Лондоне, покупал себе шелковую пижаму. Это стало своего рода ритуалом. Кроме того, ему хотелось проехаться на метро. Метро было неотъемлемой частью лондонской атмосферы, и То́му очень нравилось рассматривать рисунки и надписи, нацарапанные на стенах. Солнце уже совсем потеряло надежду пробиться сквозь влажную дымку, хотя и дождя практически не было. Вместе с последними спешащими на работу лондонцами Том нырнул под землю на Бонд-стрит. Из авторов настенных граффити его больше всего восхищали те, кто умудрялся создать свое произведение, стоя на движущемся эскалаторе. На стенах туннеля было развешено множество плакатов, рекламирующих нижнее белье, — девушки в одних только поясах или штанишках с пририсованными анатомическими добавлениями — и мужскими, и женскими. Иногда тут же были написаны целые фразы: «БЫТЬ ГЕРМАФРОДИТОМ — ЭТО ПОТРЯСАЮЩЕ!» Интересно все же, как это у них получается? Бегут в сторону, противоположную движению эскалатора, и в это время пишут? Излюбленной фразой было: «ЧЕРНОМАЗЫЕ, УБИРАЙТЕСЬ!» и ее вариант: «ЧЕРНОМАЗЫЕ, УБИРАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО!» Внизу, на платформе, Том увидел рекламный плакат «Ромео и Джульетты» Дзефирелли. Ромео был распростерт в обнаженном виде на спине, а Джульетта наползала на него с довольно-таки шокирующим предложением, исходящим в виде пузыря из ее рта. Ответ Ромео, также в пузыре, гласил: «Почему бы и нет?»

К половине одиннадцатого Том купил пижаму — желтого цвета. В Лондон он ехал с мыслью приобрести фиолетовую, но теперь был уже по горло сыт разговорами об этом цвете. Взяв такси, Том доехал до Карнаби-стрит. Тут он выбрал себе пару узких шелковистых брюк — расклешенные он не любил, — а вот Элоизе купил расклешенные, в обтяжку, из черной шерсти, с талией на бедрах. Примерочная кабинка была такой крошечной, что там невозможно было сделать шаг назад, чтобы увидеть в зеркале, подходят ли брюки по длине. Впрочем, это не имело особого значения: мадам Аннет обожала подгонять им с Элоизой одежду. К тому же каждые несколько секунд занавеску отдергивали двое итальянцев, которым не терпелось примерить выбранные ими вещи. При этом они непрерывно восклицали: «Bellissimo!»[19] Когда Том расплачивался, появилась также парочка греков, принявшихся громко обсуждать цены, переводя их в драхмы. Помещение магазина было примерно шесть футов на двенадцать, и неудивительно, что покупателей обслуживал только один продавец, — для второго просто не было места.

Шурша бумажными пакетами, Том зашел в телефонную будку, чтобы позвонить Джеффу Константу.

— Я разговаривал с Бернардом, — сказал Джефф. — Он до смерти боится Мёрчисона. Он сам рассказал мне о беседе с ним, так что я спросил, что он ему сообщил. Он ответил, что только посоветовал ему не покупать больше картин Дерватта. Но уже этого более чем достаточно, не правда ли?

— Да, больше уж некуда, — согласился Том. — Что еще?

— Ну, я сказал Бернарду, что ему теперь не в чем себя упрекать. Все это очень трудно объяснить. Ты не знаешь Бернарда. У него настоящий комплекс вины перед гением Дерватта, — ну и так далее. Я пытался втолковать ему, что, предупредив Мёрчисона, он снял с себя вину, так что может дальше жить спокойно.

— И что он ответил на это?

— Он так подавлен, что даже трудно понять, что он говорит. Картины на выставке распродали все, кроме одной, представляешь! Так Бернард и из-за этого казнит себя! — Джефф рассмеялся. — Осталась непроданной лишь «Ванна» — одна из тех картин, к которым прицепился Мёрчисон.

— Если Бернард скажет, что не будет больше писать подделок, не заставляйте его, — посоветовал Том.

— Конечно. Я абсолютно с тобой согласен. Думаю, недельки через две он придет в себя и опять возьмется за кисть. Это все объясняется нервотрепкой в связи с выставкой и твоим выступлением в роли Дерватта. Дерватт значит для него больше, чем для многих других Иисус Христос.

То́му он мог этого и не говорить.

— И еще одно, Джефф. Возможно, Мёрчисон захочет посмотреть в галерее записи о поступлении картин Дерватта. Ты ведешь их?

— Что касается картин из Мексики, то нет.

— Ты не мог бы нашлепать их — на случай, если мне не удастся уговорить Мёрчисона бросить его затею?

— Я попробую… — Голос Джеффа звучал неуверенно.

— Сделай это, — повторил Том нетерпеливо. — Так, чтобы записи выглядели старыми. Обзавестись всей необходимой документацией не мешает и без Мёрчисона… — Том не стал больше ничего говорить. Некоторые не имеют никакого понятия о том, как вести дела — даже такие прибыльные, как «Дерватт лимитед».

— Хорошо, Том.

Том прошелся до Берлингтонского пассажа, где в ювелирной лавке купил Элоизе золотую булавку с головкой в виде свернувшейся в клубок обезьянки и расплатился за нее американскими дорожными чеками. У Элоизы в следующем месяце был день рождения. Затем он направился по Оксфорд-стрит обратно к отелю. Улица, как всегда, была запружена народом — покупатели, женщины с коробками и переполненными сумками, тащившие за собой ребятишек. Человек-реклама был упакован в плакат фотостудии, делавшей фотографии для паспортов — «быстро и дешево». На старике было очень древнее пальто и шляпа с обвисшими полями; из угла рта свисала замусоленная незажженная сигарета. Оформил бы ты лучше сам заграничный паспорт и махнул куда-нибудь на греческие острова, подумал Том. Но старик не думал ни о каких путешествиях. Том выдернул сигарету у него изо рта и вставил вместо нее новенькую «Голуаз».

— Закуривай, — сказал Том и поднес к сигарете зажженную спичку.

— Блдр-с… — проговорил старик сквозь бороду.

Том запихнул всю пачку вместе со спичками в полуоторванный карман его пальто и поспешил прочь, втянув голову в плечи и надеясь, что никто не обратил на его выходку внимания.

Из своего номера он позвонил Мёрчисону, и спустя некоторое время, взяв свой багаж, они встретились внизу.

— Ходил сегодня по магазинам, искал подарок для жены, — сказал Мёрчисон в такси. Он был, судя по всему, в хорошем настроении.

— Правда? Я тоже. Купил пару модных брюк на Карнаби-стрит.

— А я для Харриет покупаю свитеры у «Маркса и Спенсера». Или шарфы от «Либертиз», а иногда шерсть в мотках. Она вяжет, и ей приятно сознавать, что шерсть доставлена прямо из доброй старой Англии.

— Вы отменили сегодняшнюю встречу?

— Ага. Договорился, что зайду к эксперту домой в пятницу.

В аэропорту они неплохо перекусили и выпили бутылку кларета. Мёрчисон настоял на том, чтобы заплатить за ланч. За столом Мёрчисон рассказал о своем сыне, который был изобретателем и работал в какой-то калифорнийской лаборатории. У сына с невесткой только что появился на свет первенец. Мёрчисон показал То́му фотографию своей первой внучки, названной Карин в честь бабушки с материнской стороны, и пошутил насчет своих нежных чувств к ней. В ответ на вопрос Мёрчисона, почему он поселился во Франции, Том объяснил, что женился три года назад на француженке. Мёрчисон был не настолько бесцеремонен, чтобы спрашивать напрямик, каким образом Том зарабатывает на жизнь, но спросил, как Том проводит время, чем занимается.

— Увлекаюсь историей, — ответил Том небрежным тоном, — изучаю немецкий. Да и французский-то у меня еще далек от совершенства. Ну, еще люблю возиться в саду — он у нас довольно большой. Кроме того, немного занимаюсь живописью — просто для развлечения.

В три часа они были в Орли. Том отправился на местном автобусе-подкидыше в гараж за своей машиной, а затем подобрал Мёрчисона с багажом на стоянке такси. Здесь было теплее, чем в Англии; солнце сияло вовсю. Том проехал через Фонтенбло, чтобы Мёрчисон мог посмотреть на замок, который он не видел уже лет пятнадцать. В Вильперс они приехали примерно в половине пятого.

— А тут мы обычно все покупаем, — указал Том на бакалейную лавку на главной улице.

— Очень симпатичное местечко — не испорчено цивилизацией, — прокомментировал Мёрчисон, а увидев Бель-Омбр, воскликнул: — Да у вас просто грандиозный дом! Он по-настоящему красив!

— Сейчас что, вот если бы вы видели его летом… — скромно отозвался Том.

Мадам Аннет, услышав шум мотора, вышла встретить их и принять багаж, но Мёрчисон не мог допустить, чтобы она таскала что-нибудь более тяжелое, чем сумки с бутылками и сигаретами.

— Дома все в порядке, мадам Аннет? — спросил Том.

— О да. Приходил даже сантехник и починил туалет.

Том вспомнил, что в одном из туалетов протекал бачок.

Они вдвоем провели Мёрчисона в его комнату с ванной. Вторая дверь из ванной вела в спальню Элоизы. Том объяснил, что его жена в данный момент в Греции с друзьями. Он оставил Мёрчисона умываться с дороги и распаковывать вещи и сказал, что будет ждать его в гостиной. Мёрчисон между тем уже с интересом разглядывал гравюры, развешенные на стенах.

Спустившись, Том попросил мадам Аннет заварить чай и преподнес ей бутылку туалетной воды «Лейк мист», купленную в Хитроу.

— О, мсье Тоом, commе vous êtes gentil![20]

Том улыбнулся ей. Мадам Аннет всегда была так искренне благодарна, что это не могло не вызывать ответную благодарность.

— А как tournedos? — спросил он. — Удались сегодня?

— Ah, oui![21] А на десерт — mousse au chocolat.[22]

Том прошел в гостиную. Мадам Аннет включила отопление и расставила повсюду цветы. В гостиной был камин, но Тома так завораживал огонь, что он мог смотреть на него подолгу, не отрываясь, а потому решил сейчас не разводить его. Он стал разглядывать «Человека в кресле» над камином и даже подпрыгнул от удовольствия, доставляемого и самой картиной и сознанием, что созерцаешь что-то знакомое и близкое. Бернард все-таки молодец. Правда, пару раз он оплошал с соответствием картин определенному периоду, но кому нужны эти периоды? Вообще-то, было бы логично поместить на почетном месте над камином «Красные стулья» — вещь, написанную самим Дерваттом. То, что он предпочел повесить здесь подделку, очень хорошо характеризовало его самого, подумал Том. Элоиза не подозревала, что «Человек в кресле» — фальшивка; она не была в курсе их аферы с подделками. Да и к живописи она проявляла умеренный интерес. Если она и любила что-нибудь по-настоящему, так это путешествия, экзотические блюда, новые туалеты. Содержимое двух платяных шкафов у нее в спальне напоминало международный музей костюма — не хватало только манекенов. У нее были тунисские жилеты, мексиканские отделанные бахромой жакеты без рукавов, греческие мешковатые солдатские бриджи, в которых она выглядела неотразимо, и украшенные шитьем китайские блузки, купленные в Лондоне.

Тут Том вдруг вспомнил о графе Бертолоцци и подошел к телефону. В принципе он предпочел бы не упоминать имени графа при Мёрчисоне, но, с другой стороны, он не замышлял ничего плохого, и действовать в открытую было, возможно, и лучше. Том позвонил в миланскую справочную службу, узнал номер отеля и дал его французской телефонистке. Она сказала, что соединение может занять полчаса.

Тем временем спустился Мёрчисон. Он переоделся в серые фланелевые брюки и зеленый с черным твидовый пиджак.

— Ах, жизнь на природе, вдали от шума городского! — воскликнул он, излучая удовольствие. Тут он заметил на противоположной стене «Красные стулья» и направился к ним, чтобы рассмотреть как следует. — Да, это шедевр… Подлинный Дерватт!

Это правда, подумал Том, и волна гордости охватила его, что, на его взгляд, было немного глупо.

— Да, я люблю эту картину, — сказал он.

— Я слышал о ней, если мне не изменяет память. Название звучит знакомо. Поздравляю вас, Том.

— А вот «Человек в кресле», — кивнул Том на противоположную стену.

— Ага, — произнес Мёрчисон уже совсем другим тоном и подошел поближе. Том заметил, как вся его высокая, плотная фигура сосредоточенно напряглась. — Сколько ей лет?

— Приблизительно четыре года, — ответил Том абсолютно правдиво.

— Простите за нескромный вопрос: сколько вы за нее заплатили?

— Четыре тысячи фунтов. Еще до девальвации. В долларах примерно одиннадцать тысяч двести.

— Мне очень нравится, — кивнул Мёрчисон. — И видите, тот же фиолетовый цвет. Правда, немного, но смотрите сами. — Он указал на нижнюю часть кресла. Картина висела высоко, и камин мешал Мёрчисону дотянуться до нее, но Том все равно понимал, какой именно фиолетовый мазок он имеет в виду. — Чистый кобальт фиолетовый. — Мёрчисон вернулся к «Красным стульям» и стал разглядывать картину с расстояния в десять дюймов. — И тут она же, а картина гораздо старше.

— Так вы думаете, «Человек в кресле» — подделка?

— Да. Как и мои «Часы». Другое качество. С «Красными стульями» не сравнить. Качество — это свойство, которое не определишь с помощью микроскопа. Но оно чувствуется в картине со всей несомненностью. И так же несомненно, что здесь чистый кобальт.

— Но это может означать, — возразил Том невозмутимо, — что Дерватт попеременно использует чистый кобальт и ту смесь, о которой вы говорили.

Мёрчисон, нахмурившись, покачал головой:

— Я так не думаю.

Мадам Аннет вкатила сервировочный столик с чайными принадлежностями. Одно из колес слегка поскрипывало.

— Voilà le thé,[23] мсье Тоом.

Мадам Аннет приготовила к чаю плоские пирожные с коричневой глазурью. Они были еще теплые и издавали запах ванили, похожий на аромат роз. Том разлил чай.

Мёрчисон опустился на диван. Казалось, он даже не заметил, как входила и выходила мадам Аннет. Он, как зачарованный, не отрываясь смотрел на «Человека в кресле». Затем он перевел взгляд на Тома, поморгал, улыбнулся, и лицо его опять приняло приветливое выражение.

— Вы мне, наверное, не верите. Это ваше право.

— Я не знаю, что сказать. Что касается качества, то я действительно не вижу разницы. Может быть, я недостаточно в этом разбираюсь. Если вы покажете свою картину эксперту, то я доверюсь его мнению. Кстати, можете взять в Лондон и «Человека в кресле», если хотите.

— Да, разумеется, я хотел бы. Я дам вам расписку и даже застрахую ее для вас, — добавил Мёрчисон со смехом.

— Об этом можете не беспокоиться. Она застрахована.

За чаем Мёрчисон стал расспрашивать Тома об Элоизе — чем она занимается, есть ли у них дети. Детей нет. Элоизе двадцать пять лет. Нет, Том не думал, что иметь дело с француженками труднее, чем с другими женщинами, но они твердо знают, что к ним следует относиться с уважением. Эта тема быстро иссякла, поскольку каждая женщина хочет, чтобы к ней относились с уважением, и хотя Том знал Элоизу очень хорошо, он не мог выразить словами, чем она отличается в этом отношении от всех других.

Раздался телефонный звонок. Том сказал:

— Простите, я лучше поговорю из своей комнаты, — и взбежал по лестнице наверх. В конце концов, Мёрчисон мог подумать, что у него какие-то секреты с женой.

— Алло? — сказал Том. — Эдуардо? Как у вас дела? Я очень рад, что дозвонился до вас… Да, дошли слухи. Один из наших общих друзей позвонил сегодня из Парижа и сказал, что вы в Милане… Так вы можете заехать ко мне? Вы обещали.

Граф был бонвиваном и всегда радовался, если что-то могло отвлечь его от его дел, связанных с экспортом и импортом. Чуть поколебавшись по поводу изменения своих планов, он быстро и с энтузиазмом принял приглашение Тома.

— Но только не сегодня. Завтра. Это вас устроит?

Тома это не очень устраивало, поскольку он не знал, какие осложнения могут возникнуть с Мёрчисоном.

— Да, конечно, — сказал он. — И пятница тоже устроила бы…

— Нет-нет, я не заставлю вас ждать так долго, — сказал граф, не понявший намека. — Завтра, в четверг.

— Ну вот и прекрасно. Я подъеду в Орли. Когда прибывает самолет?

— Сейчас, я проверю… — На это ушло довольно много времени. Наконец, граф вернулся к телефону. — Прибытие в семнадцать пятнадцать. Рейс триста шесть, «Алиталия».

Том записал эти данные.

— Так я вас встречу. Очень рад, что вы все-таки выбрались ко мне, Эдуардо!

Том вернулся в гостиную к Томасу Мёрчисону. Они уже обращались друг к другу по имени, правда, Мёрчисон сказал, что жена зовет его не Том, а Томми. Он был инженером-гидравликом и занимал пост одного из директоров компании по прокладке трубопроводов, штаб-квартира которой находилась в Нью-Йорке.

Они прогулялись по саду, переходившему позади дома в настоящий лес. В целом Мёрчисон нравился То́му. Он думал, что сможет переубедить его, заставит отказаться от задуманного. Но как это сделать?

За обедом Мёрчисон говорил о нововведениях, которые собирался внедрить у себя в фирме, в том числе о транспортировке любых товаров в маленьких контейнерах прямо по трубам. Том в это время размышлял, не стоит ли посоветовать Джеффу и Эду раздобыть бланки какой-нибудь мексиканской транспортной фирмы и записать на них якобы перевозившиеся картины Дерватта. Сколько времени это займет? Эд, как журналист, мог бы, вероятно, провернуть это. А если они вместе со смотрителем галереи Леонардом как следует потопчутся на бланках, то те будут выглядеть достаточно старыми… Обед был на славу, и Мёрчисон на вполне сносном французском языке выразил мадам Аннет благодарность за ее mousse и даже за сыр бри.

— Мы выпьем кофе в гостиной, — сказал ей Том. — Вы не могли бы подать и коньяк?

Мадам Аннет растопила камин. Том и Мёрчисон расположились на большом желтом диване.

— Странно, — начал осаду Том, — но «Человек в кресле» мне нравится ничуть не меньше, чем «Красные стулья». Пусть это даже подделка. Вы не находите, что это любопытно? — Том по-прежнему говорил со среднезападным акцентом. — Он даже занимает у меня в гостиной почетное место, как видите.

— Да, но вы же не знали, что это подделка! — хмыкнул Мёрчисон. — Интересно было бы выяснить, чья это работа, очень интересно.

Том, вытянув ноги, попыхивал сигарой. Он решил выложить свой последний и самый сильный козырь:

— А не правда ли, было бы очень забавно, если бы все картины, которыми владеет Бакмастерская галерея, оказались подделками? Это значит, что существует какой-то художник ничуть не хуже Дерватта. Как вам кажется?

— Но что же тогда делает Дерватт? — улыбнулся Мёрчисон. — Сидит и наблюдает за этим? Нет, это смешно… А Дерватта, кстати, я таким и представлял себе. Несколько замкнут и старомоден.

— А вам никогда не хотелось попробовать собирать подделки? Я знаю одного итальянца, который этим занимается. Сначала это была просто забава, хобби, а теперь он продает их другим коллекционерам по очень приличной цене.

— Да, я слышал о таких вещах. Но, покупая подделку, я должен знать, что это подделка.

Том чувствовал, что вступает на очень узкий и скользкий путь. Он сделал еще одну попытку:

— Мне иногда приходят в голову всякие несуразные вещи вроде этой. В конце концов, если человек делает такие хорошие подделки, так, может быть, пускай себе делает? Я не буду снимать «Человека в кресле» — подделка это или нет.

Мёрчисон, казалось, даже не слышал Тома и сидел, уставившись на картину, о которой Том говорил.

— Знаете, — произнес он, — дело не только в сиреневом цвете, а в самой душе живописи… Ваш прекрасный обед и вино настроили меня на сентиментальный лад.

Они прикончили бутылку марго — лучшую из запасов Тома.

— Вы не думаете, что владельцы Бакмастерской галереи — жулики? — спросил Мёрчисон. — Я-то практически уверен, что так оно и есть. Если бы они не были жуликами, то не торговали бы подделками наряду с подлинниками.

Том понял, что Мёрчисон считает подлинниками все выставленные в галерее картины, кроме «Ванны».

— Да, — сказал он, — если ваши «Часы» и некоторые другие в самом деле подделки. Но вы меня пока еще не убедили.

— Это потому, что вы так любите своего «Человека в кресле», — ухмыльнулся Мёрчисон. — Но если ему четыре года, а моей картине не меньше трех, то, значит, эта афера началась уже давно. Возможно, в Лондоне есть и другие подделки, не попавшие на выставку. А если быть откровенным до конца, то я подозреваю и самого Дерватта. Я думаю, что он в сговоре с Бакмастерской галереей, — ради того, чтобы побольше заработать. И что еще странно — вот уже несколько лет не появлялось новых рисунков Дерватта. Очень странно.

— Правда? А почему это странно? — спросил Том с притворным удивлением. На самом деле он знал, что это так и есть, и понимал, что имеет в виду Мёрчисон.

— Рисунок раскрывает личность художника, — объяснил Мёрчисон. — Я додумался до этого сам, а потом уже прочел об этом где-то и убедился, что прав. — Он рассмеялся. — Люди думают, что раз я выпускаю трубы, то мне недоступны тонкие материи. Но рисунок для художника — это все равно что подпись, причем очень сложная. Пожалуй, подпись или картину подделать даже легче, чем рисунок.

— Никогда не думал об этом, — сказал Том и затушил остаток сигары в пепельнице. — Так вы говорите, что встречаетесь с экспертом из Галереи Тейт в пятницу?

— Да, там есть парочка старых картин Дерватта — как вы, вероятно, знаете. И если Ример подтвердит мои подозрения, я нагряну в Бакмастерскую галерею без предупреждения и выведу их на чистую воду.

Мозг Тома начал лихорадочно искать выход. Суббота — это послезавтра. Возможно, Ример захочет сравнить «Часы» и «Человека в кресле» с картинами из своей галереи и с теми, что выставлены в Бакмастерской. Выдержат ли работы Бернарда Тафтса этот экзамен? А если нет? Том подлил Мёрчисону коньяка и плеснул себе, хотя вовсе не хотел пить его. Он сложил руки на груди.

— А знаете, я, пожалуй, не стану предъявлять кому-либо претензий, даже если это подделка.

— Ха! Это дело ваше. Я же придерживаюсь общепринятой морали. Возможно, я старомоден. Но уж какой есть. А что если Дерватт действительно в сговоре с ними?

— О нем говорят чуть ли не как о святом.

— Да, такая легенда ходит. Может быть, в нем и было что-то от святого, когда он был молод и беден. Но он долго жил вдали от мира. А тем временем его друзья в Лондоне сделали ему имя — это несомненно. А когда бедный человек неожиданно становится богатым, с ним многое может произойти.

В этот вечер Том так и не продвинулся вперед ни на шаг. Мёрчисон устал и хотел лечь пораньше.

— Утром я позвоню насчет самолета, — сказал Мёрчисон. — Надо было сделать это еще в Лондоне. Это мое упущение.

— Ну вот, — протянул Том, — надеюсь, вы не уедете рано утром?

— Утром закажем билет, а полечу я ближе к вечеру. Идет?

Том проводил гостя в его комнату, чтобы убедиться, что у него есть все, что может понадобиться.

Он подумал, не позвонить ли Джеффу с Эдом. Но что нового мог он им сообщить, кроме того, что ему так и не удалось переубедить Мёрчисона? И к тому же ему не хотелось, чтобы номер Джеффа слишком часто фигурировал в его телефонных счетах.

С самого утра Том решительно настроился на победу. Выпив в постели чашку великолепного кофе мадам Аннет и окончательно проснувшись, он спустился в гостиную, чтобы проверить, не встал ли Мёрчисон. На часах было без четверти девять.

— Мсье завтракает у себя в спальне, — сообщила мадам Аннет.

Пока мадам убирала его комнату, Том побрился в ванной. В ответ на ее вопрос об обеденном меню он сказал, что Мёрчисон собирается уехать во второй половине дня.

— Сегодня четверг. Как вы думаете, удастся вам поймать пару палтусов у рыботорговца и приготовить их к обеду? — В Вильперсе не было своей рыбной лавки, так как деревня была слишком маленькой для этого, и рыбу привозили в фургоне дважды в неделю.

Мадам Аннет эта идея вдохновила.

— А у торговца фруктами замечательный виноград, — сообщила она. — Вы просто не поверите…

— Хорошо, купите тоже, — отозвался Том. Он почти не слушал ее.

В одиннадцать они с Мёрчисоном пошли прогуляться в лес позади владений Тома. Мысли и чувства Тома были в смятении. В приливе откровенности, или дружеского расположения, или каких-то иных эмоций — он и сам не знал, как их охарактеризовать, — он показал Мёрчисону собственные живописные опыты — в основном пейзажи и портреты. Том всегда старался максимально упростить манеру, мысленно ориентируясь на Матисса, но, на его взгляд, это ему плохо удавалось. Правда, один из портретов Элоизы — десятый или двенадцатый из целой серии — получился у него неплохо, и Мёрчисон его похвалил. «Господи боже мой, — думал Том, — я готов раскрыть перед ним душу, прочитать ему стихи, которые я писал Элоизе, сплясать в голом виде танец с саблями, — лишь бы он взглянул на вещи моими глазами!» Но это было неосуществимо.

Самолет Мёрчисона вылетал в четыре. Скоро пора было обедать, так как дорога до Орли в хорошую погоду занимала около часа. Пока Мёрчисон переобувался для лесной прогулки, Том завернул «Человека в кресле» в три слоя гофрированной бумаги, обвязал, сверху обернул коричневой упаковочной бумагой и еще раз обвязал бечевкой. Мёрчисон обещал То́му, что в полете будет держать его картину при себе. Он сказал, что заказал номер в «Мандевиле» на сегодняшний вечер.

— Значит, не забудьте: я не буду выдвигать никаких исков по поводу «Человека в кресле», — сказал Том.

— Но это не значит, что вы не согласны со мной? — улыбнулся Мёрчисон. — Вы ведь не собираетесь оспаривать мое утверждение, что это подделка?

— Нет, — ответил Том. — Touché.[24] Я готов склониться перед мнением экспертов.

Лес был неподходящим местом для последнего и решительного натиска. Прогулка не доставляла То́му никакой радости. Он чувствовал, как над ним нависает большая черная туча.

В связи с отъездом Мёрчисона Том попросил мадам Аннет подать обед пораньше, и без четверти час они уже сели за стол.

Том упорно держался своего курса, решив использовать все шансы до последнего. Он привел Мёрчисону в пример Ван Мегерена, о котором Мёрчисон знал. Подделки Вермера, принадлежащие кисти Ван Мегерена, постепенно приобрели самостоятельную ценность. Первоначально это было, возможно, просто озорством со стороны Ван Мегерена, стремлением доказать свое мастерство, но эксперименты Ван Мегерена с Вермером, без сомнения, доставляли людям эстетическое удовольствие.

— Я не понимаю, почему вас совсем не волнует вопрос об истине, — говорил Мёрчисон. — Манера художника — это его истина, его честность в искусстве. Как нельзя подделывать подпись человека, чтобы снять деньги с его банковского счета, так нельзя копировать и манеру художника, чтобы заработать на его репутации, созданной его талантом.

Они подбирали с тарелок последние крошки рыбы с картошкой. Палтус был великолепен, как и белое вино. Такой обед в обычных обстоятельствах не мог не оставить у людей чувства глубокого удовлетворения, даже счастья, а с добавлением чашечки кофе должен был потянуть любовников в постель, чтобы заняться любовью и сладко уснуть. Но сегодня вся прелесть обеда для Тома пропала.

— Я просто высказываю собственное мнение, — ответил Том, — как делаю всегда, и не пытаюсь переубедить вас. Да я и не смог бы, я уверен. Но вы можете передать от меня мистеру… Константу, кажется? — что меня моя подделка вполне устраивает, и я с удовольствием буду держать ее у себя.

— Хорошо, я передам ему это. Но что дальше? Если кто-то будет по-прежнему продолжать…

Подали лимонное суфле. Том не сдавался. Он был убежден, что прав. Почему он не мог найти слов, которые убедили бы и Мёрчисона? Очевидно, дело в том, что у Мёрчисона была не артистическая натура — иначе он не говорил бы так. Он был не в состоянии оценить Бернарда по достоинству. Какой смысл распинаться насчет подписей и истины и даже, может быть, привлекать к этому полицию? Какое это имело значение по сравнению с тем, что ежедневно делал Бернард у себя в студии? Это, вне всякого сомнения, была работа настоящего мастера. Как это говорил Ван Мегерен?.. (Или Том сам записал это когда-то у себя в записной книжке?) «У художника все получается естественно, без усилий; его рукой водит некая сила. Тот, кто подделывает художника, прилагает сознательные усилия, и если он достигает успеха, это тоже художественное достижение». Нет, все-таки он тут перефразировал чужую мысль. Но черт бы побрал этого самодовольного Мёрчисона, святее всех святых! У Бернарда был, по крайней мере, талант — гораздо больший, чем у Мёрчисона с его гидравликой, трубопроводами и транспортировкой упакованных товаров, — и даже эта идея, кстати, принадлежала не ему, а некоему молодому инженеру из Канады, как сказал сам Мёрчисон.

Настала очередь кофе. Коньяк был подан, но никто из них к нему не притронулся. Лицо Мёрчисона, мясистое и довольно румяное, представлялось То́му каменным. Но глаза его прямо против Тома были яркими, в них светился ум.

Половина второго. Через полчаса пора ехать в Орли. Может быть, ему тоже надо поспешить в Лондон, как только уедет граф? Но что он сможет сделать в Лондоне? Чтоб этому графу пусто было, в сердцах подумал Том. Судьба фирмы «Дерватт лимитед» была неизмеримо важнее того хлама, который граф таскал с собой. Том вдруг вспомнил, что Ривз не сказал ему, куда он подсунет графу свою контрабанду — в чемодан, в портфель? Должно быть, Ривз позвонит сегодня вечером. На душе у Тома скребли кошки; он больше просто не мог усидеть на стуле, на котором прямо-таки корчился уже минут десять.

— Я хочу дать вам с собой бутылку вина из моего погреба, — сказал он Мёрчисону. — Может быть, пройдем туда, и вы выберете?

Мёрчисон расплылся в улыбке:

— Великолепная идея! Спасибо, Том.

В погреб можно было попасть из сада, спустившись по ступенькам к зеленой двери, или из туалета на первом этаже рядом с маленькой передней, в которой гости вешали свою одежду. Том с Элоизой устроили этот дополнительный вход, чтобы не выбегать на улицу в плохую погоду.

— Я отвезу бутылку домой, — сказал Мёрчисон. — Было бы жалко разделаться с ней в Лондоне в одиночку.

Том включил свет. В большом и сером погребе было как в холодильнике. А может быть, так казалось после натопленного помещения. Здесь стояло пять-шесть винных бочек — некоторые из них пустые; вдоль стен тянулись ряды бутылок на стеллажах. В одном из углов были два больших бака — для топлива и для горячей воды.

— Вот разные марки кларета, — указал Том на один из стеллажей, наполовину заполненный покрытыми пылью темными бутылками.

Мёрчисон с восхищением присвистнул.

Если уж решать вопрос окончательно, то здесь, подумал Том. Но он смутно представлял себе, как это сделать, — он ничего не планировал. «Пошевеливайся», — говорил он себе, но сам только медленно шел вдоль стеллажей, рассматривая бутылки, прикасаясь к обтянутым красной фольгой горлышкам. Он вытащил одну.

— Вот марго. Вам понравилось.

— Превосходно, — сказал Мёрчисон. — Большое спасибо, Том. Я расскажу своим о погребе, в котором было это вино. — Он благоговейно взял бутылку.

— Так вы не передумаете — насчет разговора с экспертом в Лондоне? — спросил Том. — Может быть, оставить все как есть — хотя бы из спортивного интереса?

— Не могу, Том. — Мёрчисон негромко рассмеялся. — Хорош спортивный интерес! Хоть убейте, не возьму в толк, чего ради вы выгораживаете их. Разве что…

Том видел, что Мёрчисона поразила неожиданная мысль, и он знал какая. Он понял, что Том тоже замешан в этом деле и получает от него определенную выгоду.

— Да, у меня есть в этом свой интерес, — быстро сказал Том. — Послушайте, я знаю того молодого человека, который разговаривал с вами позавчера в отеле. Я хорошо знаю его. Это он подделывает Дерватта.

— Что?! Этот… этот…

— Да, этот нервный парень. Бернард. Он был другом Дерватта. Понимаете, они начали все это с самыми лучшими намерениями…

— Вы хотите сказать, что Дерватт знает об этом?

— Дерватт мертв. В галерее его роль играл другой человек. — Том выпалил это, чувствуя, что терять ему уже нечего, а шанс спасти положение, может быть, еще есть. Мёрчисон же должен был спасать свою жизнь, хотя сказать ему это напрямую Том не мог — пока еще не мог.

— Так Дерватт мертв… И сколько времени уже?

— Пять или шесть лет. Он действительно умер тогда в Греции.

— И значит, все картины…

— Написаны Бернардом Тафтсом. Вы сами видели, что это за человек. Он покончит с собой, если все узнают, что он подделывал картины своего умершего друга. Ведь именно он посоветовал вам не покупать больше Дерватта. Разве этого не достаточно? Понимаете, галерея попросила его написать пару картин в стиле Дерватта…

На самом деле это предложение исходило от него, но это не имело значения. К тому же Том понял, что зря старается, — и не только потому, что Мёрчисон был непреклонен, но и из-за собственной раздвоенности, которую он уже давно сознавал. Он всегда видел обе стороны медали, чувствовал и добро и зло и был искренен и в том и в другом. Он и сейчас стремился спасти Бернарда, спасти «Дерватт лимитед» и даже самого Дерватта. Но Мёрчисон никогда не поймет его.

— Бернард больше не будет участвовать в этом, я точно знаю, — сказал Том. — Неужели только ради того, чтобы доказать свою правоту, вы позволите человеку покончить с собой от стыда?

— Ему надо было стыдиться, когда он брался за это. — Мёрчисон переводил взгляд с рук Тома на лицо и опять на руки. — Это вы выступали под видом Дерватта? Ну да. Я запомнил руки. — Мёрчисон горько улыбнулся. — А еще говорят, что я не наблюдателен!

— Вы очень наблюдательны, — бросил Том. Внезапно он разозлился.

— Господи, у меня еще вчера мелькнула мысль. Ваши руки. Интересно было бы посмотреть на вас с приклеенной бородой.

— Почему бы вам не оставить людей в покое? — настаивал Том. — Разве они приносят такой уж большой вред? Картины Бернарда хороши, вы не можете этого отрицать.

— Да будь я проклят, если оставлю это так! Ни за что! Даже если вы осыплете меня с ног до головы своими погаными деньгами, чтобы я не раскрывал рта! — Лицо Мёрчисона покраснело, подбородок дрожал. Он бросил бутылку об пол, но она не разбилась.

Тома охватил гнев. То, что Мёрчисон отказался от его вина, оскорбило его. Не глубоко, конечно, но это наложилось на все остальное. В тот же миг он схватил бутылку и с размаха ударил ею Мёрчисона по виску. На этот раз бутылка разбилась, вино разлилось, а донышко упало на пол. Мёрчисон повалился на стеллажи, и те закачались, но больше ничего не упало, кроме самого Мёрчисона, который стал оседать на пол, цепляясь за бутылки, но не опрокинув их. Том схватил первое, что попалось ему под руку, — это оказалось пустым ведерком для угля — и опять ударил Мёрчисона по голове. Затем еще раз. Днище ведерка было тяжелым. Мёрчисон лежал на боку, истекая кровью, его тело скорчилось на каменном полу. Он не шевелился.

Что делать с кровью? Том кружил по погребу в поисках какого-нибудь старого коврика или хотя бы газеты. Под баком с топливом он увидел большой ковер, грязный и задубевший от времени. Схватив его, Том начал вытирать кровь, но тут же бросил, поняв, что это бесполезно, и огляделся. «Надо спрятать его за бочку», — подумал он. Он взялся было за ноги, но сразу опустил их и пощупал пульс на шее. Он ничего не почувствовал. Набрав побольше воздуха, Том обхватил Мёрчисона под мышками. Рывками он дотащил тяжелое тело до бочки. В углу за бочкой было довольно темно, но ноги высовывались наружу. Он согнул ноги Мёрчисона в коленях, чтобы ступней не было видно. Однако бочка стояла на подставке высотой дюймов шестнадцать, и если встать посреди погреба и посмотреть в этот угол, то можно было заметить тело, а нагнувшись, разглядеть его целиком. Надо же, подумал Том, чтобы в такой момент не найти ни старой простыни, ни куска брезента — ничего, чем прикрыть тело! А все мадам Аннет с ее страстью к чистоте!

Том ногой пододвинул заляпанный кровью ковер и накрыл им Мёрчисона. Ногой же разогнал по углам осколки бутылки. Вино смешалось на полу с кровью. Затем он быстро схватил горлышко бутылки и ударил по электрической лампочке, свисавшей на шнуре с потолка. Осколки со звоном посыпались на пол.

Стараясь восстановить дыхание, он ощупью добрался в темноте до лестницы и, взобравшись по ней, закрыл дверь. В туалете был умывальник, и он наспех вымыл в нем руки. Стекавшая вода чуть порозовела, и Том подумал было, что это кровь Мёрчисона, но затем заметил, что это его собственная, — он слегка порезал большой палец. Порез был неглубоким — могло быть и хуже, — так что ему еще повезло. Он оторвал от висевшего на стене рулона кусок туалетной бумаги и обернул палец.

Удачно было и то, что мадам Аннет возилась на кухне. Если она выйдет и спросит, где мсье Мёрчисон, Том ответит, что уже в машине. Пора было ехать в аэропорт.

Том взбежал на второй этаж. Единственное, что Мёрчисон не успел упаковать, — это пальто и туалетные принадлежности в ванной. Том сунул туалетные принадлежности в боковой карман мёрчисоновского чемодана и запер его. Затем, взяв чемодан и пальто, спустился и вышел через парадную дверь. Закинув вещи в «альфу-ромео», он бегом вернулся в комнату Мёрчисона за «Часами». Мёрчисон был так уверен в себе, что даже не удосужился развернуть картину, чтобы сравнить ее с «Человеком в кресле». Гордыня до добра не доведет, подумал Том. Упакованного «Человека в кресле» он отнес в свою комнату и запихал в дальний угол шкафа. Спустившись с «Часами» в руках, он схватил с вешалки возле туалета свой плащ, сел в машину и поехал в Орли.

Паспорт Мёрчисона и билет на самолет, скорее всего, в кармане его пиджака. Надо будет проверить это. Лучше всего сжечь их, когда мадам Аннет отправится утром в свой неторопливый поход по магазинам. Том вспомнил также, что не предупредил мадам Аннет о приезде графа. Придется позвонить ей откуда-нибудь, но не из Орли: ему не хотелось крутиться там слишком долго.

По времени все совпадало — как раз сейчас он и вез бы Мёрчисона к его рейсу.

Том подрулил ко входу для отъезжающих. Здесь разрешалось ненадолго остановиться, чтобы высадить или подобрать людей с багажом. Том поставил чемодан Мёрчисона на тротуар, прислонил к нему картину и сверху положил пальто. Затем сразу отъехал. Он заметил, что рядом на тротуаре были чемоданы других пассажиров и прочий багаж. Том направился в сторону Фонтенбло и притормозил возле придорожного кафе, одного из тех небольших заведений, каких было много по дороге из Орли к Южной автомагистрали.

Том взял пива и попросил жетон для телефона. Оказалось, что жетона не требуется. Том поставил аппарат на стойку бара недалеко от кассы и набрал свой домашний номер.

— Алло, это я, — сказал он. — Мистер Мёрчисон торопился на самолет, так что попросил меня поблагодарить вас от его имени.

— Ну конечно, я понимаю.

— И я забыл вам сказать, что сегодня приезжает еще один гость — граф Бертолоцци, итальянец. Я встречу его в Орли, и часам к шести мы будем дома. Вы не могли бы купить телячьей печенки?

— Вы знаете, у мясника как раз есть прекрасные gigot![25]

Однако в данный момент То́му как-то не хотелось ничего с костями.

— Если вам не трудно, все же лучше телячью печенку, — сказал он.

— А вино? Марго? Мерсо?

— С вином я разберусь сам.

Том заплатил за разговор, сказав, что звонил в Санс, расположенный чуть дальше Вильперса, и вышел к машине. Затем не спеша направился обратно в Орли, где проехал мимо зала для отъезжающих и успел заметить, что вещи Мёрчисона пока на прежнем месте. Первым исчезнет пальто, подумал он. Приглянется какому-нибудь предприимчивому молодому человеку. А если паспорт Мёрчисона находится в кармане пальто, он будет для воришки очень кстати. Том слегка улыбнулся, заруливая на автостоянку, где можно было оставить машину на час.

Он миновал распахнувшиеся перед ним стеклянные двери, купил в киоске «Нойе цюришер цайтунг» и взглянул на табло прибытия. Самолет Эдуардо прилетал по расписанию, и у Тома оставалось еще несколько минут. Он заглянул в переполненный бар — бар был переполнен всегда — и в конце концов ему удалось пробиться к стойке и заказать чашечку кофе. Затем он взял входной билет и прошел к тому месту, где встречали прибывающих.

Граф был в серой фетровой шляпе. У него были тонкие, длинные черные усики и заметное брюшко, которое выпирало даже из-под расстегнутого плаща. При виде Тома на лице графа расцвела искренняя, спонтанная итальянская улыбка. Он помахал в знак приветствия, одновременно предъявляя пограничнику свой паспорт.

Вскоре они уже обнимались и обменивались рукопожатиями. Том помог графу с его многочисленными сумками и чемоданами. Среди прочего у него был атташе-кейс. Что и куда граф перевозил? Таможенник даже не стал открывать его чемодан и махнул рукой, разрешая пройти.

— Подождите минутку, я сбегаю за машиной, она тут, рядом, — сказал Том, когда они вышли на улицу. Минут через пять он вернулся на «альфе-ромео».

Проезжая мимо зала для отъезжающих, Том заметил, что чемодан Мёрчисона и картина все еще на месте, а пальто исчезло. Как он и предполагал.

По дороге они бегло обсудили последние новости итальянской и французской политики; граф спросил об Элоизе. Том был почти не знаком с графом. До этого они виделись только один раз в Милане и беседовали тогда о живописи. Граф страстно любил живопись.

— В данный момент в Лондоне проходит esposizione[26] Дерватта, — сообщил он. — Я увижу ее на следующей неделе. Ожидаю этого с нетерпением. И вы знаете, сам Дерватт объявился в Лондоне — что вы на это скажете? Я был просто поражен! Впервые за много лет газеты опубликовали его фотографии.

Тома английские газеты не интересовали, и он не стал покупать их в аэропорту.

— Да, большой сюрприз, — отозвался он. — Говорят, он не очень изменился. — Том не собирался сообщать графу, что только что был в Лондоне и видел выставку.

— Мне не терпится посмотреть картину, которая есть у вас дома, — как она называется? Та, что с маленькими девочками?

— «Красные стулья», — ответил Том, удивившись, что граф помнит это. Он улыбнулся и крепче ухватился за баранку. Несмотря на труп в погребе и на весь этот жуткий день и нервотрепку, Том ощущал душевный подъем в связи с тем, что возвращается домой, — как говорится, на место преступления. Он не воспринимал это как преступление. Или, может быть, реакция наступит завтра, а то и сегодня ночью? Это было бы совсем ни к чему.

— Эспрессо в итальянских кафе стал гораздо хуже, — объявил граф глубокомысленным баритоном. — Я убежден в этом. Вероятно, орудует какая-то мафия… — Он скорбно уставился в окно и спустя некоторое время продолжил: — А нынешние парикмахерские в Италии? Это ни на что не похоже! Поневоле задаешься вопросом, в какой стране ты живешь. В моей любимой парикмахерской рядом с Виа Венето какие-то молодые люди спрашивают меня, какой шампунь я предпочитаю. «Просто вымойте то, что еще осталось от моих волос», — говорю я. «Да, но у нас шампунь трех видов, синьор. Вам для сухих или для жирных волос? У вас есть перхоть?» — «Нет! — отвечаю я. — У меня нормальные волосы! Неужели в наши дни больше не существует обыкновенного шампуня?»

Подобно Мёрчисону, граф одобрил симметричную основательность Бель-Омбр. Хотя летних роз в саду уже практически не осталось, прямоугольная лужайка, окруженная густыми могучими соснами, выглядела красиво. Это был дом, в котором приятно жить. Мадам Аннет опять встретила их на пороге, была так же радушна и услужлива, как и вчера с Мёрчисоном. Том, в свою очередь, опять проводил гостя в его комнату, приготовленную мадам Аннет. Пить чай было поздно; Том сказал графу, что ужин будет в восемь и что он может спуститься в гостиную, когда пожелает, — Том будет ждать его.

После этого Том прошел к себе в комнату, развернул «Человека в кресле», отнес его в гостиную и повесил на прежнем месте. Мадам Аннет, возможно, заметила, что картина отсутствовала несколько часов, но если она спросит об этом, Том скажет, что Мёрчисон брал картину в его, Тома, комнату, чтобы рассмотреть при другом освещении.

Том раздвинул портьеры, закрывавшие стеклянную дверь, и поглядел на свой сад. Темно-зеленые тени постепенно чернели, по мере того как опускалась ночь. Он вдруг осознал, что стоит прямо над трупом Мёрчисона, и отодвинулся в сторону. Необходимо сегодня же, пусть даже поздно ночью, постараться уничтожить следы крови и пролитого вина. Мадам Аннет могла в любой момент спуститься в погреб — она тщательно следила за тем, чтобы у нее под рукой всегда был запас топлива. Но главное — как избавиться от трупа? В сарае стояла садовая тачка. Сможет ли он погрузить Мёрчисона на тачку и, накрыв брезентом из того же сарая, отвезти в лес за участком и закопать там? Конечно, прятать его так близко от дома — это, может быть, слишком простое решение, — а может быть, и лучшее.

Сверху спустился граф — бодрый и непоседливый, несмотря на свою полноту. Он был довольно высок.

— Ага!

Как и Мёрчисон, он сразу обратил внимание на «Красные стулья». Но, в отличие от Мёрчисона, граф тут же обернулся в противоположную сторону, чтобы взглянуть на «Человека в кресле», который, похоже, произвел на него даже большее впечатление.

— Превосходно! Замечательно! — Он внимательно рассматривал обе картины. — Вы меня не разочаровали. Это подлинное сокровище, как и весь ваш дом. Я имею в виду гравюры в моей комнате.

Мадам Аннет вкатила тележку с ведерком для льда и бокалами.

Граф, увидев пунтеме, сказал, что будет пить его.

— А эта лондонская галерея не просила ваши картины для esposizione? — поинтересовался он.

Мёрчисон двадцать четыре часа назад задал тот же вопрос, но насчет одного лишь «Человека в кресле» — его интересовало отношение владельцев галереи к заведомым подделкам. Том стоял, склонившись над тележкой, и у него слегка закружилась голова, как перед обмороком. Он выпрямился.

— Просила. Но знаете, столько хлопот с транспортировкой и страховкой картины… Я давал «Красные стулья» на выставку два года назад.

— Я хотел бы приобрести Дерватта, — произнес граф задумчиво. — Если, конечно, у меня хватит денег. Что-нибудь небольшое, при таких ценах.

Себе Том приготовил неразбавленное виски со льдом.

Раздался телефонный звонок.

— Прошу прощения, — сказал Том и подошел к телефону.

Эдуардо между тем прохаживался по комнате, разглядывая все, что было развешано на стенах.

Звонил Ривз Мино. Он спросил, приехал ли граф и один ли Том в данный момент.

— Нет, — ответил Том.

— Это в…

— Я плохо слышу.

— Зубная паста, — сказал Ривз.

— О господи! — простонал Том с усталым раздражением. Ну прямо детские игры, да и только. Или идиотское «кино про шпионов».

— Ясно. Адрес тот же, что в прошлый раз? — У Тома было записано три или четыре адреса, по которым он пересылал гостинцы от Ривза.

— Да, последний годится. У вас там все в порядке?

— Вроде бы да, спасибо, — ответил Том учтивым тоном. Он подумал, не дать ли трубку графу, чтобы он перекинулся парой дружеских слов с Ривзом, но счел за лучшее не извещать графа о звонке. Том чувствовал себя явно не в форме. — Спасибо за звонок.

— Если все пройдет нормально, можешь мне не звонить, — сказал Ривз и дал отбой.

— Эдуардо, простите меня, я на минуточку вас покину, — сказал Том графу и поднялся на второй этаж.

Он зашел в комнату графа. Один из его чемоданов стоял в раскрытом виде на старинном деревянном сундуке, на который гости и мадам Аннет обычно ставили разную ручную кладь, но Том сначала заглянул в ванную. Граф еще не вынул свои туалетные принадлежности. В чемодане Том нашел непрозрачный пластиковый пакет, застегнутый на молнию. Открыв его, Том обнаружил внутри табак. Там же был еще один пластиковый пакет, в котором и оказались зубная щетка с пастой и бритвенный прибор. Нижний конец тюбика с пастой был немного помят, но запечатан. Очевидно, у человека Ривза имелся какой-то специальный зажим. Том осторожно прощупал тюбик и почувствовал внутри плотный комок. Сердито покачав головой, он сунул тюбик в карман и положил пакет на место. В своей комнате он спрятал пасту в глубине верхнего ящика комода, где хранились запонки и накрахмаленные воротнички. После этого он вернулся к графу.

За обедом они говорили об удивительном возвращении Дерватта в цивилизованный мир и о данной им пресс-конференции, о которой графу было известно из газет.

— Он ведь, кажется, живет в Мексике? — спросил Том.

— Да. И не хочет никому говорить, где именно. Прямо как Б. Травен,[27] — засмеялся граф.

Граф ел от души и был очень доволен обедом. Он в совершенстве владел чисто европейским искусством болтать с набитым ртом. У любого американца это получилось бы очень неловко и неэстетично. Пообедав, граф заметил в гостиной проигрыватель и изъявил желание послушать музыку, а именно третий акт «Пелеаса и Мелизанды»[28] — несколько суматошный дуэт сопрано и низкого мужского голоса. Слушая любимый дуэт и даже подпевая при этом, граф умудрялся одновременно и разговаривать.

Том старался целиком уйти в беседу и не обращать внимания на музыку, но это у него никогда не получалось. «Пелеас и Мелизанда» действовали ему на нервы. Что ему сейчас было нужно — так это сказочная увертюра из «Сна в летнюю ночь».[29] И даже теперь, под звуки разыгравшихся бурных страстей, его внутреннее ухо слышало нервную, остроумную, изобретательно построенную увертюру Мендельсона. Изобретательность была нужна ему сейчас, как ничто иное.

Они перешли на коньяк. Назавтра Том предложил съездить пообедать в Море́-сюр-Луэн. Ближе к вечеру Эдуардо собирался отправиться поездом в Париж, но лишь после того, как ознакомится со всеми художественными сокровищами Тома. Пришлось То́му срочно провести маленькую экскурсию по дому, включая даже спальню Элоизы, где находилась Мари Лорансен.

После этого они пожелали друг другу доброй ночи, и граф удалился на покой, прихватив с собой пару книг по искусству из библиотеки Тома.

Оказавшись у себя, Том вынул из комода тюбик с пастой и попытался вскрыть нижнюю часть ногтем большого пальца, но это у него не получилось, и он взял кусачки в комнате, где занимался живописью. Вскрыв с их помощью конец тюбика, он вытащил черный цилиндрик. Микропленка, разумеется. Надо было бы вымыть кассету, но Том боялся, что пленка от этого испортится, и просто вытер цилиндрик насухо салфеткой. Микропленка издавала запах мятной жевательной резинки. Том взял конверт и надписал адрес:

после чего вложил цилиндрик в конверт между двумя листами писчей бумаги. Том поклялся, что в дальнейшем откажется участвовать в дурацких аферах Ривза — это было унизительно. Он мог сделать это достаточно тактично. У Ривза был пунктик насчет переправки краденого, и при этом им владела странная идея, что чем больше посредников будет в этом участвовать, тем безопаснее. «Он же теряет на этом кучу денег, — подумал Том, — даже если платит каждому из посредников не много». Или некоторые из них делали это в обмен на какие-то услуги с его стороны?

Том надел пижаму и халат и, выглянув в коридор, с удовлетворением отметил, что света под дверью Эдуардо нет. Он тихо спустился по лестнице и прошел на кухню. Между кухней и комнатой мадам Аннет находилась маленькая передняя со служебным входом, так что мадам Аннет отделяли от кухни две двери, и вряд ли она могла его услышать. Том взял большую тряпку из прочного материала, используемую для уборки, и банку моющего средства «Аякс», нашел в шкафу электрическую лампочку и спустился в погреб. Его немного трясло. Только внизу он вспомнил, что ему понадобится стул и карманный фонарик, так что пришлось вернуться в кухню и взять в ящике стола фонарик и одну из деревянных табуреток.

Держа зажженный фонарик под мышкой, он вывинтил разбитую лампочку и вкрутил вместо нее новую. Свет залил погреб. Том с ужасом увидел, что ноги Мёрчисона торчат из-за бочки, — очевидно, они выпрямились в результате трупного окоченения. Или, чего доброго, он еще жив? Том понял, что, пока не проверит это, уснуть сегодня не сможет. Он прикоснулся тыльной стороной кисти к руке Мёрчисона. Этого было достаточно. Рука Мёрчисона была холодной и твердой. Его ноги Том прикрыл ковром. В углу находился умывальник с холодной водой. Том намочил принесенную тряпку и принялся оттирать пятно на полу. Тряпка немного покраснела, но пятно, на взгляд Тома, не изменилось. Правда, в данный момент пол мог быть темным и из-за влаги. Ну ладно, он скажет, что разбил бутылку с вином, если вдруг пятно заинтересует мадам Аннет. Том собрал все осколки стекла, осторожно вытряс их с тряпки в раковину умывальника и затем собрал в карман пижамы. После этого он еще раз протер пол мокрой тряпкой и унес ее на кухню, где прополоскал при более ярком освещении, пока красноватый оттенок почти совсем не исчез. Он повесил тряпку на трубу под раковиной.

Но этот чертов труп! Вздохнув, Том подумал, не запереть ли погреб до завтрашнего вечера, пока граф не уедет, но как он объяснит это мадам Аннет, если она захочет туда попасть? И потом, у нее были свои ключи от обеих дверей погреба. На всякий случай Том принес из погреба две бутылки марго и одну розового вина и оставил их на кухонном столе. Иногда прислуга в доме была очень некстати.

Когда Том, уставший гораздо больше, чем накануне, ложился спать, ему в голову пришла мысль запихать Мёрчисона в бочку и потом вывезти. Но без бондаря он не сможет снова закрепить эти проклятые ободья. И к тому же труп пришлось бы поместить в какую-нибудь жидкость, чтобы он не колотился о стенки. Да и как он один поднимет Мёрчисона и закинет его в бочку? Нет, это невозможно.

Том подумал о чемодане Мёрчисона и «Часах», оставшихся в Орли. Теперь уже там наверняка нет ни того ни другого. Возможно, в чемодане была какая-нибудь записная книжка или старый конверт с адресом. Завтра, наверное, официально объявят о пропаже Мёрчисона. Или на следующий день, когда он не явится на встречу с экспертом из Галереи Тейт. Интересно, успел ли Мёрчисон сообщить кому-нибудь, что собирается в гости к То́му Рипли? Том надеялся, что не успел.

В пятницу было солнечно и прохладно, хотя, конечно, назвать это заморозками было нельзя. Том и Эдуардо позавтракали в гостиной, которую сквозь стеклянные двери заливало солнце. Граф был в пижаме и халате, чего он, разумеется, не позволил бы себе в присутствии хозяйки дома, но он надеялся, что Тома это не шокирует.

В начале одиннадцатого граф спустился с чемоданами и уже одетый. Он был готов ехать с Томом в Море́.

— Нельзя ли попросить у вас в долг зубную пасту? — спросил он. — Я, похоже, оказался таким растяпой, что забыл свою в Милане.

Том был рад этому вопросу, так как давно ожидал его. Сходив на кухню, он попросил пасту у мадам Аннет. Поскольку все вещи графа были уже на первом этаже, Том предложил ему почистить зубы в запасном туалете. Мадам Аннет принесла ему туда пасту.

Прибыла почта, и Том, извинившись перед гостем, просмотрел ее. Открытка от Элоизы, в которой фактически ничего не сообщалось, и еще одно письмо от Кристофера Гринлифа. Том вскрыл его и прочел:

Суббота — это завтра. Хорошо, что хоть сюда он завтра не явится. Только Бернарда не хватает для полного комплекта. Подумав, не попросить ли мадам Аннет не подходить к телефону ближайшие пару дней, Том отказался от этого намерения, — это было бы странно и огорчило бы мадам Аннет, поскольку она привыкла перезваниваться по крайней мере раз в день с кем-нибудь из своих местных подруг — обычно мадам Ивонной, также служившей у кого-то в деревне.

— Плохие вести? — спросил граф.

— Нет, отнюдь, — ответил Том. От Мёрчисона необходимо избавиться, и желательно сегодня же ночью. А встречу с Крисом можно, конечно, отложить, — по крайней мере, до вторника. Том представил себе, как завтра к нему является французская полиция в поисках Мёрчисона и находит его труп, услужливо приготовленный для них в самом очевидном месте — в винном погребе.

Мадам Аннет чистила на кухне серебро — большую супницу и множество ложек с фамильным вензелем Элоизы — «П. Ф. П».

— Мы с графом съездим на небольшую прогулку, — сообщил ей Том, — и он больше уже не вернется. Ничего не нужно купить для хозяйства?

— Если бы вам удалось найти свежей петрушки, мсье Тоом…

— Хорошо, я запомню. Я вернусь часам к пяти, наверное. Сегодня буду ужинать в одиночестве. Приготовьте что-нибудь попроще.

— Ой, надо же помочь вам погрузить багаж, — встрепенулась мадам Аннет. — Прямо не знаю, что у меня сегодня с головой.

Том уверил ее, что этого не требуется. Тем не менее она вышла попрощаться с графом, который поклонился ей и похвалил по-французски ее стряпню.

Они отправились в Немур, где осмотрели ярмарочную площадь с фонтаном, а затем проехали на север вдоль Луэна до Море́, улицы которого с односторонним движением Том успел достаточно хорошо изучить. Достопримечательностью города являлись красивые башни из серого камня по обеим сторонам моста через реку, служившие некогда городскими воротами. Башни очаровали графа.

— Здесь гораздо меньше пыли, чем в Италии, — сказал он.

За обедом Том изо всех сил старался не показать, что он нервничает, и, глядя в окно на плакучие ивы на берегу, думал о том, что хорошо бы и ему достичь такого же спокойного внутреннего ритма, с каким раскачивались на ветру их ветви. Граф между тем очень длинно и обстоятельно рассказывал о том, как его дочь вторично вышла замуж за молодого человека из титулованной семьи, проживавшей в Болонье. Перед этим тот был женат на девушке простого происхождения, и его родные порвали из-за этого отношения с ним. Том слушал графа вполуха, размышляя о том, как избавиться от Мёрчисона. Бросить его в какую-нибудь реку? Сможет ли он перекинуть тяжелое тело, да еще с камнями, через парапет так, чтобы его при этом не заметили? А если стащить его в воду с берега, то где гарантии, что тело погрузится достаточно глубоко? Начался мелкий дождик. «Это хорошо — легче будет копать», — подумал Том. Может быть, лес позади его дома — все-таки самое лучшее место.

В Мелёне Эдуардо пришлось ждать поезда всего десять минут. Сердечно распрощавшись с ним, Том доехал до ближайшей табачной лавки и купил марок, чтобы наклеить их дополнительно на конверт с пленкой Ривза, — будет смешно, если какой-нибудь почтовый служащий задержит отправление из-за недоплаченных пяти сантимов.

Том купил мадам Аннет петрушки: по-французски persil, по-немецки Petersilie, по-итальянски prezzemolo. После этого он поехал домой. Солнце садилось. Том подумал, не привлечет ли свет фонаря внимание мадам Аннет, когда он будет копать в лесу. Окно ее ванной выходило как раз в ту сторону. А если ей вздумается пойти к нему в комнату, чтобы сообщить об огоньке в лесу, и она найдет комнату пустой? В лес около их дома практически никто не заходил — ни гуляющие, ни грибники. Во всяком случае, Том намеревался отойти достаточно далеко от дома, так что вряд ли свет будет виден.

То́му не терпелось приступить к делу. Он натянул джинсы, выкатил тачку из сарая и подвез ее к каменным ступеням, спускавшимся в сад с задней стороны дома. Затем, пока не совсем стемнело, он поспешил через лужайку обратно к сараю. Если мадам Аннет заметит его, он скажет, что решил набрать в лесу материал для компоста.

Мадам Аннет была в ванной, судя по освещенному окну с матовым стеклом. Она всегда принимала ванну в это время, если не было срочных дел на кухне. Том взял в сарае большие вилы с четырьмя зубьями и направился с ними в лес. Он хотел найти подходящее место и начать копать яму, чтобы утром, когда ему предстояло выполнить всю основную работу, уже был какой-то задел. Том выбрал маленькую лужайку среди стройных деревьев, где, он надеялся, было не слишком много корней. Насколько можно было судить в сумерках, место было неплохое, хоть и находилось всего ярдах в восьмидесяти от его участка. Том с энтузиазмом принялся за работу, высвобождая нервную энергию, в избытке накопившуюся за день.

Он остановился, чтобы перевести дух, и, запрокинув лицо, громко рассмеялся. Наверное, стоит напихать вместе с Мёрчисоном всяких отходов — картофельной шелухи, яблочных огрызков — и, может быть, обильно посыпать все это специальным порошком, ускоряющим разложение. На кухне имелся целый мешок такого порошка.

Было уже семь часов; совсем стемнело.

Том вернулся домой, поставил вилы в сарай и, заметив, что свет в ванной мадам Аннет все еще горит, спустился в погреб. Теперь он уже не так страшился прикоснуться к Мёрчисону — мертвому телу, как это обычно называют, и засунул руку во внутренний карман его пиджака, надеясь найти там паспорт и билеты на самолет. Но там был только бумажник, из которого выпали на пол две визитные карточки. Поколебавшись, Том положил бумажник вместе с карточками обратно. В боковом кармане пиджака не было ничего, кроме брелока с ключом, — Том не стал его трогать. В карман на левом боку, на котором Мёрчисон лежал, залезть оказалось труднее — застывшее тело было твердым, как статуя, и весило примерно столько же. Карман оказался пустым. В брюках Том нашел смесь английских и французских монет, которые он оставил на месте, как и два кольца на пальцах Мёрчисона. Если уж труп обнаружат рядом с его домом, то все равно будет ясно, кто это такой, — мадам Аннет видела Мёрчисона. Поднявшись по лесенке, Том выключил свет в погребе.

После этого Том принял ванну и едва успел вылезти из нее, как услышал телефонный звонок. Он поспешил к телефону, всей душой надеясь, что это Джефф с какой-нибудь обнадеживающей вестью. Хотя какую обнадеживающую весть мог бы он сообщить?

— Привет, Том! Это Жаклин. Как поживаешь?

Жаклин Бертлен, их приятельница, жила вместе с мужем Венсаном в одном из городишек по соседству. Она пригласила Тома на обед в четверг. Будут также их общие знакомые Клегги — английская пара среднего возраста, жившая возле Мелёна.

— Увы, дорогая, я вряд ли смогу. Ко мне как раз приезжает гость — молодой человек из Америки.

— Вот и хорошо. Приводи его с собой.

Том не мог отказаться наотрез и пообещал позвонить Жаклин через пару дней, когда будут известны планы молодого американца.

Он уже выходил из своей комнаты, когда телефон зазвонил опять.

На этот раз это был Джефф, говоривший из отеля «Стрэнд Палас».

— Ну, как у тебя дела? — спросил Джефф.

— Да все в порядке, спасибо, — ответил Том небрежным тоном, улыбаясь, и запустил пятерню в волосы, с таким видом, будто находящийся в погребе труп человека, убитого им ради спасения фирмы «Дерватт лимитед», — это сущий пустяк. — А как у вас?

— Где Мёрчисон? Все еще у тебя?

— Нет, улетел вчера в Лондон. Но… я не думаю, что он будет разговаривать с этим человеком… — ну, знаешь, из Галереи Тейт. Я даже уверен.

— Ты уговорил его?

— Да, — сказал Том.

Джефф издал вздох облегчения, который было слышно через Ла-Манш.

— Том, ты гений.

— Скажи всем, чтобы не беспокоились, в первую очередь Бернарду.

— Да, конечно. Это уже наши проблемы. Бернарду надо сказать обязательно — он совсем пал духом. Мы уговариваем его уехать куда-нибудь до закрытия выставки — на Мальту, например, — куда угодно. Он всегда психует во время выставок, а на этот раз все даже хуже, чем обычно, потому что… — ну да ты знаешь.

— Что он сейчас делает?

— Да что делает? Хандрит. Мы даже позвонили Цинтии, которой он вроде бы все еще не безразличен, — так мне казалось. Мы, конечно, не стали рассказывать ей все… об этой заварушке, — прибавил Джефф поспешно. — Мы просто спросили ее, не могла бы она встретиться с Бернардом и уделить ему чуточку внимания.

— И она отказалась.

— Ты угадал.

— А Бернард знает, что вы с ней говорили?

— Да, Эд сказал ему. Наверное, зря.

— Лучше всего оставить Бернарда в покое на несколько дней, — сказал Том с некоторым раздражением.

— Мы даем ему успокоительное — не сильное. Как раз сегодня я подсунул одну таблетку ему в чай.

— Так вы скажете ему, что Мёрчисон… тоже успокоился?

— Да-да, — рассмеялся Джефф. — А что он собирается делать в Лондоне?

— Он сказал, что ему надо закончить кое-какие дела, а потом он поедет в Штаты. Слушай, Джефф, давай лучше несколько дней не звонить друг другу, ладно? Тем более что я еще не знаю, буду ли я дома.

Если полицию заинтересует, почему он так много разговаривал в последнее время с владельцами Бакмастерской галереи, он скажет, что собирается купить у них картину — «Ванну».

В этот вечер Том сходил в сарай еще раз и принес оттуда кусок брезента и веревку. Пока мадам Аннет возилась на кухне, он завернул труп в брезент и обвязал веревкой таким образом, чтобы за него удобно было ухватиться. Сверток получился громоздким и был похож на бревно, а весил, как показалось То́му, еще больше. Он подтащил его к ступенькам. В завернутом виде труп меньше действовал То́му на нервы, но теперь его несколько пугал тот факт, что он был так близко от дверей. Что он скажет мадам Аннет, если та увидит его? Или какому-нибудь случайному посетителю вроде цыганки, торгующей корзинами, Майкла, местного мастера на все руки, ходившего по домам в поисках работы, или мальчика, продающего католические брошюры? Как он объяснит им, что это за непонятный предмет он возит на своей тачке? Возможно, они не спросят его напрямик, что это такое, но уж точно удивятся и бросят какую-нибудь типично французскую реплику, построенную в отрицательной форме:

— Не слишком-то легкий груз, да?

И конечно, запомнят эту встречу.

Спал Том плохо и, что любопытно, все время слышал собственный храп. Уснуть по-настоящему ему так и не удалось, так что он встал в пять часов без труда.

Он убрал коврик перед входной дверью и прошел в погреб. Мёрчисон поднимался вверх по ступенькам без особого сопротивления, но все же это отнимало у Тома много сил, так что на полпути он вынужден был передохнуть. Веревка немного резала руки, но Том был в таком нетерпении, что не побежал в сарай за рабочими рукавицами. Ухватившись за веревку, он втащил сверток наверх. По мраморному полу тот скользил уже легче. Лучше всего было бы выволочь тело через стеклянные двери, но для этого пришлось бы сдвигать ковер в гостиной. Затем Том стащил свой груз по четырем ступенькам крыльца. Подогнав тачку, он постарался впихнуть на нее труп по возможности целиком, чтобы легче было управлять ею, приподняв за ручки. Но как только он попытался сделать это, тачка опрокинулась и выбросила Мёрчисона на землю с другой стороны. Прямо сцена из кинокомедии.

Однако хочешь не хочешь, а грузить труп было надо. Одна мысль о том, чтобы тащить его обратно в погреб, привела Тома в ужас. Отдохнув с полминуты и собравшись с силами, он яростно набросился на окаянный сверток, как будто это был огнедышащий дракон или какое иное чудище, которое надо было убить, прежде чем оно убьет тебя. Наконец он взвалил тело на тачку.

Переднее колесо тачки увязло в песке. Том знал с самого начала, что везти тачку через лужайку бесполезно, — земля после вчерашнего дождя была мягкой. Он отпер ворота. От крыльца к воротам была проложена дорожка из плитняка, так что эта часть пути далась ему без особого труда, а за воротами начиналась плотно укатанная песчаная дорога. Вправо к лесу мимо владений Тома вел узкий проулок — скорее пешеходная дорожка, нежели дорога для проезда. Лавируя между лужами и небольшими ямками, Том в конце концов добрался до своего леса. Он был так рад оказаться под его покровом, что испытывал к нему чуть ли не родственное чувство.

Том отвез тачку подальше в лес, затем пошел искать начатую им яму и вскоре нашел ее. От дороги к этом месту был небольшой подъем, чего Том накануне не учел, так что ему пришлось вывалить тело из тачки и тащить его к яме волоком. Тачку Том спрятал в лесу на случай, если вдруг кто-нибудь пойдет по дорожке. Между тем стало немного светлее. Том сбегал домой за вилами и прихватил заодно ржавую лопату, доставшуюся ему от прежних владельцев дома. Лопата была к тому же с дыркой, но тем не менее могла пригодиться. Вернувшись в лес, Том принялся за работу. Вскоре стали попадаться корни, а еще через пятнадцать минут стало ясно, что вырыть могилу целиком в это утро он не успеет. В половине девятого мадам Аннет поднимется к нему в комнату с чашечкой утреннего кофе.

На дорожке появился человек в выцветшем джинсовом костюме, кативший самодельную тачку с хворостом. Том спрятался за кустами. Человек направлялся к дороге, ведущей мимо усадьбы Тома, и не повернул головы в его сторону. Откуда он взялся, интересно? Наверное, запасался дровами в государственном лесу и точно так же предпочитал не сталкиваться с Томом, как и Том с ним.

Могила уже достигла фута четыре в глубину; поперек нее тянулись корни, удалить которые можно было только с помощью пилы. Том выбрался из ямы и стал искать поблизости какое-нибудь укрытие или углубление, чтобы временно спрятать труп. Он нашел такое место футах в пятнадцати от своей ямы, перетащил Мёрчисона туда за веревки и навалил сверху сучьев и листьев. Так его не будет видно хотя бы с дороги, подумал он.

После этого он выкатил легкую, как перышко, тачку на дорогу и отвез ее обратно в сарай, чтобы мадам Аннет не удивлялась ее отсутствию.

В дом он мог попасть только через парадный вход, так как выходившие в сад стеклянные двери были заперты. Его лоб взмок от пота.

Поднявшись к себе, он вытерся влажным горячим полотенцем, надел пижаму и забрался в постель. Было без двадцати восемь. Он сделал для «Дерватт лимитед» все, что было в его силах, подумал он. Заслуживали ли они таких жертв? Бернард, как ни странно, заслуживал. Если бы только удалось вытащить его из этого кризиса.

Хотя, строго говоря, эти рассуждения не вполне соответствовали действительности. Он не стал бы никого убивать только ради того, чтобы спасти «Дерватт лимитед» или даже Бернарда. Он убил Мёрчисона потому, что тот догадался, что это Том выступал под видом Дерватта. Он убил, чтобы спасти самого себя. Но думал ли он об этом, когда они спускались в погреб? Может быть, он уже тогда намеревался убить его? На этот вопрос у Тома не было ясного ответа. И имеет ли это такое уж большое значение?

Бернард был единственным из всей «шайки», кого Том не мог до конца понять. И тем не менее он нравился ему больше всех. Мотивы, движущие Джеффом и Эдом, были элементарны — деньги. Том сомневался, что это Цинтия порвала с Бернардом. Его нисколько не удивило бы, если бы инициатива исходила от Бернарда, который, несомненно, любил Цинтию и расстался с ней потому, что стыдился своего участия в этой афере. Как-нибудь при удобном случае надо будет выведать это у него. Да, в Бернарде была какая-то тайна, а именно это, считал Том, делало человека интересным и заставляло порой других влюбляться в него. Хотя в лесу Тома поджидал незахороненный уродливый брезентовый сверток, мысленно он парил в облаках. Думая о Бернарде, его желаниях, страхах, грехах и возможных любовных приключениях, он испытывал странное и приятное ощущение. В Бернарде, как и в Дерватте, было что-то от святого.

Пара мух с обычной бессмысленностью крутилась вокруг Тома, раздражая его. Одна из них запуталась у него в волосах. Теперь они жужжали над ночным столиком. Что-то они в этом году никак не угомонятся, мало им лета, надоели хуже горькой редьки. Французская провинция славилась большим количеством мушиных разновидностей. Том где-то читал, что они превзошли в этом даже количество сортов сыра. Одна из мух запрыгнула другой на спину. Ни стыда ни совести! Том быстро зажег спичку и поднес к сквернавцам. Крылья тут же растаяли, как не бывало. «Бзз-бзз». Лапки задрались в воздух в последнем отчаянном рывке. Ах, Liebestod,[30] единство даже в смерти!

Если это могло случиться в Помпеях, то почему бы и не в Бель-Омбр, подумал Том.

С утра в субботу Том позволил себе расслабиться. Отправил письмо Элоизе в Афины через «Американ экспресс», а в половине третьего прослушал регулярную юмористическую радиопередачу, как делал довольно часто. Мадам Аннет случалось в это время заставать его в конвульсиях на желтом диване, а Элоиза часто просила перевести ей тот или иной кусок, но комизм обычно строился на игре слов и каламбурах, передать которые по-французски было невозможно. В четыре часа Том отправился пешком пить чай к Антуану и Аньес Грэ, которые пригласили его по телефону. Жили они в другом конце Вильперса. Антуан работал архитектором в Париже и всю неделю оставался там в своей мастерской, а в Вильперс приезжал на выходные. Аньес, флегматичная блондинка двадцати восьми лет, сидела дома и растила двух малышей. Кроме Тома, было приглашено еще четверо гостей из Парижа.

— Чем ты занимаешься в последнее время, Том? — спросила Аньес, когда после чая ее муж выставил на стол, в качестве коронного номера, бутылку старого крепкого голландского джина, пить который, как утверждали хозяева, надо было не спеша, смакуя.

— Немного занимаюсь живописью. Чищу сад от сорняков — боюсь, что вместе с чем-нибудь ценным.

Французы говорили «чистить сорняки», а не «полоть».

— Не скучаешь? Когда вернется Элоиза?

— Думаю, через месяц.

Полтора часа, проведенные в семействе Грэ, оказали на Тома успокаивающее действие. Хозяева не упомянули двух гостей Тома, Мёрчисона и графа Бертолоцци. Возможно, они не знали об этих визитах, а может, и слышали что-нибудь — мадам Аннет, обходя магазины, болтала обо всем без утайки. Не обратили они внимания и на покрасневшие ладони Тома, чуть ли не кровоточившие от мёрчисоновских веревок.

Вечером, скинув туфли и развалившись на желтом диване, Том листал словарь Харрапа. Словарь был так тяжел, что приходилось подпирать его ногами или класть на стол. Он чувствовал, что ему позвонят по телефону, хотя и не имел представления, кто это будет. В четверть одиннадцатого действительно раздался звонок. Крис Гринлиф из Парижа.

— Это Том Рипли?

— Да. Привет, Крис. Как у тебя дела?

— Все хорошо, спасибо. Мы с другом только что прилетели. Я ужасно рад, что вы дома. Я так внезапно уехал, что не успел получить ваше письмо, если вы писали.

— Где вы остановились?

— В отеле «Луизиана». Ребята в Америке очень рекомендовали его. Это моя первая ночь в Париже!.. Я даже не успел еще распаковать чемодан. Решил сразу позвонить вам.

— Какие у тебя планы? Когда ты хочешь приехать ко мне?

— Я не знаю… Разумеется, надо осмотреть достопримечательности. Сначала, может быть, схожу в Лувр.

— Как насчет вторника?

— Хорошо… Но вообще-то, я собирался завтра. Мой друг завтра весь день занят. У него тут живет двоюродный брат, старше его, тоже американец. Так что я думал…

У Тома не хватило духа отказать молодому человеку, в голову не пришло подходящей отговорки.

— Завтра так завтра. К вечеру, ладно? С утра у меня кое-какие дела. — Том объяснил Крису, что ему надо сесть на Лионском вокзале на поезд, направляющийся в Море́-ле-Саблон, и попросил позвонить, когда тот будет знать, каким поездом он выедет, чтобы Том мог встретить его.

Понятно, что завтра Крис останется ночевать. Значит, утром Мёрчисона надо похоронить окончательно. Не исключено, что Том и согласился-то на завтрашний приезд Криса потому, что хотел подстегнуть себя и закончить это дело поскорее.

Крис, похоже, довольно наивен, но, вероятно, и хорошо воспитан, как все Гринлифы, так что визит не затянется. Подумав об этом, Том усмехнулся. Он-то уж точно затянул свой визит к Дикки Гринлифу в Монджибелло, когда был еще неоперившимся юнцом. А ведь ему тогда было двадцать пять лет, а не двадцать, как Крису. Том приехал из Америки — точнее, был послан Гербертом Гринлифом, отцом Дикки, чтобы уговорить Дикки вернуться домой. Классическая ситуация. Дикки не хотел возвращаться в Соединенные Штаты. А Том в те дни был до того наивен, что теперь его от этого коробило. Сколько ему еще предстояло узнать! А потом… потом Том Рипли остался жить в Европе. Ему многому пришлось научиться. У него водились деньги — те, что достались ему от Дикки; девушки проявляли к нему интерес и даже порой, как ему казалось, гонялись за ним. Элоиза Плиссон была одной из тех, кому он нравился. А она, с его точки зрения, была очень живой, не слишком строгих правил; не витала в облаках, и с ней не было скучно. О свадьбе ни один из них не заговаривал. Это был довольно смутный период в его жизни, длившийся недолго. Однажды в Каннах, в снятом ими коттедже, Элоиза сказала: «Раз уж мы все равно живем вместе, почему бы нам не пожениться?.. A propos,[31] я не уверена, что Papa будет и дальше поощрять (тут она употребила какое-то интересное французское слово — надо будет вспомнить) наше совместное проживание, а если мы поженимся — ça serait un fait accompli[32]». Во время бракосочетания Том буквально позеленел, хотя церемония была очень скромной и проходила в суде без лишних свидетелей. Впоследствии Элоиза смеялась, что он был тогда совсем зеленым. Что верно, то верно. Но Том тем не менее выдержал все это. Он надеялся услышать от Элоизы хоть слово поддержки, но и сам понимал, насколько это нелепо. Это жених должен говорить: «Дорогая, ты была просто великолепна!», «Твои щеки пылали от счастья, как розы!» или какую-нибудь другую ахинею вроде этой. Щеки Тома светились бледной зеленью. Но он по крайней мере не грохнулся в обморок, когда они шли по бесконечному пыльному проходу между рядами пустых кресел в одном из судебных помещений на юге Франции. Браки нужно заключать тайно, думал Том, эта церемония должна быть такой же интимной, как и первая брачная ночь, о которой не принято слишком распространяться. Но если во время свадьбы никто ни о чем другом все равно не думает, то непонятно, почему она должна проходить с такой помпой. В свадьбах есть что-то вульгарное. Почему бы людям не преподносить это своим друзьям как сюрприз: «Да мы уже три месяца как женаты!» В прошлом обычай устраивать пышные свадьбы был понятен — тем самым как бы хотели сказать: «Ну вот, старый греховодник, мы сплавили ее тебе на руки в присутствии стольких свидетелей, что теперь ты не отвертишься, или все полсотни родственников невесты зажарят тебя живьем!» А в наши дни какой в этом смысл?

Том пошел спать.

В пять утра, как и накануне, Том надел джинсы и спокойно спустился по лестнице.

На этот раз он нарвался-таки на мадам Аннет, которая вышла из кухни в переднюю как раз в тот момент, когда Том собирался улизнуть через парадный вход. Мадам прижимала к щеке белую салфетку, в которой, несомненно, была завернута поваренная соль крупного помола; на лице ее было страдальческое выражение.

— Опять зуб? — спросил Том с участием.

— Всю ночь не могла уснуть, — пожаловалась мадам Аннет. — Вы рано поднялись, мсье Тоом.

— Вот чертов зубодер! — сказал Том по-английски. На французском он добавил: — Что за бред — оставлять нерв, чтобы он выпал сам собой? Он ни бельмеса не смыслит в зубах! Знаете что, мадам Аннет? У меня наверху есть такие желтые таблетки специально от зубной боли. Из Парижа. Я только что вспомнил. Подождите секунду, я принесу их вам.

Том взбежал вверх по лестнице.

Мадам Аннет проглотила одну из капсул и при этом моргнула. Глаза у нее были бледно-голубые, а тонкие веки с приподнятыми кверху наружными уголками придавали лицу нордический вид. По отцовской линии она была бретонкой.

— Если хотите, могу отвезти вас сегодня к зубному врачу в Фонтенбло.

У них с Элоизой в Фонтенбло был свой дантист, и Том полагал, что он примет мадам Аннет в воскресенье.

— А почему вы так рано встали? — Любопытство мадам Аннет было, по-видимому, сильнее боли.

— Хочу поработать немного в саду, а потом опять лягу на часок, — сказал Том. — Я тоже плохо спал сегодня.

Том убедил ее вернуться в постель и постараться уснуть и оставил ей пузырек с таблетками. В течение суток вполне можно принять штуки четыре, сказал он.

— И не думайте сегодня о завтраке и обеде, отдыхайте.

После этого Том приступил к делу, стараясь работать с разумной скоростью — по крайней мере, она казалась ему разумной. Могила должна быть глубиной пять футов и ни дюймом меньше. В сарае он нашел несколько поржавевшую, но вполне годную пилу и, вооружившись ею, набросился на переплетение корней, стараясь не обращать внимания на то, что зубья пилы увязают в мокром грунте. Работа мало-помалу продвигалась. Когда могила была готова, уже совсем рассвело, хотя солнце еще не всходило. Том выбрался из ямы, перепачкав спереди весь свитер — к сожалению, кашемировый, бежевого цвета. Он огляделся: на лесной дороге никого не было видно. Хорошо, что во французских деревнях привязывают собак на ночь, подумал он. Собака могла бы учуять труп Мёрчисона, пока он валялся, прикрытый ветками, и поднять хай на всю округу. Том опять ухватился за веревки и подтащил тело Мёрчисона к яме. Оно упало на дно со стуком, прозвучавшим для Тома, как музыка. Закапывать могилу тоже было приятно. У него осталось немного лишней земли и, утрамбовав могилу как следует, он разбросал остатки по всем направлениям. Затем не торопясь, с чувством исполненного долга вернулся домой.

Он выстирал свитер в какой-то легкой мыльной пене, найденной им в ванной Элоизы, после чего проспал без задних ног до десяти часов.

Том приготовил на кухне кофе, затем вышел, чтобы купить в магазинчике, торгующем газетами, «Обсервер» и «Санди таймс». Обычно он заходил в какой-нибудь бар и там за чашечкой кофе смаковал эти два дорогих его сердцу издания, но сегодня ему хотелось внимательно прочитать без свидетелей все, что там было о Дерватте. Том чуть не забыл купить мадам Аннет ее ежедневную газету, местное издание «Ле Паризьен», печатавшее все заголовки красным цветом. Сегодня один из заголовков кричал что-то о задушенном двенадцатилетнем ребенке. Газетная реклама перед входом в магазин была не менее эксцентричной, хотя и в другом духе:

Замечательно, но кто такие Жанна и Пьер?

Французы не умели просто сердиться, а всегда были в ярости.

Можно подумать, люди будут ночами не спать, беспокоясь об этом.

О господи, какой еще Николь? Для Тома всегда было секретом, кто все эти люди — киноактеры, поп-звезды? Газеты, однако, неизменно раскупались. А уж английская королевская семья была поистине неугомонна! Елизавета с Филипом были на грани развода по меньшей мере трижды в год, а Маргарет и Тони только и делали, что оплевывали друг друга.

Том оставил газету для мадам Аннет на кухонном столе и поднялся к себе в комнату. И в «Обсервере», и в «Санди таймс» на страницах, отведенных для новостей художественной жизни, были напечатаны фотографии Тома в обличье Дерватта. На одной из них он вышел с открытым ртом, зияющим посреди мерзкой бороды, — очевидно, отвечал на какой-то вопрос. Он бегло просмотрел тексты статей, не испытывая особого желания углубляться в подробности.

В «Обсервере» говорилось:

На фотографии в «Санди таймс» он был изображен стоя с поднятым вверх левым кулаком. Том не помнил этого момента, но приходилось верить собственным глазам. «…В костюме, явно хранившемся несколько лет в шкафу… стойко отражал атаку дюжины репортеров, что, после нескольких лет уединенной жизни, было, по всей вероятности, непросто». Хм. Что значит это «по всей вероятности»? Шпилька? Том был почти уверен, что нет, поскольку в целом тон статьи был благожелательным.

Неужели он действительно так сказал?

Об исчезновении Дерватта после пресс-конференции не упоминалось.

Жаль, что эти похвалы никогда не будут написаны на могиле Бернарда Тафтса, где бы она ни находилась. Том вспомнил надпись, которую трижды видел на английском протестантском кладбище в Риме: «Здесь лежит тот, чье имя было написано водой». Его глаза при виде этой эпитафии, а иногда даже при одном воспоминании о ней, всякий раз наполнялись слезами. Возможно, Бернард — художник, труженик — сам сочинит себе эпитафию перед смертью. А может быть, он еще успеет анонимно прославиться как создатель великолепного «Дерватта», которого ему еще предстоит написать.

Но создаст ли Бернард когда-нибудь еще хоть одного «Дерватта»? А ведь может быть, и нет, осознал вдруг Том растерянно. Интересно, пишет ли он теперь что-нибудь свое, что останется как творение Бернарда Тафтса?

К полудню мадам Аннет почувствовала себя лучше. Как Том и предвидел, таблетки подействовали так хорошо, что ехать к врачу в Фонтенбло она отказалась.

— Похоже, знакомые не хотят оставить меня в покое ни на один день, мадам. Жаль, что мадам Элоизы нет дома. Сегодня к обеду будет еще один гость — молодой американец, мсье Кристоф. Я закуплю все необходимые продукты в деревне… Non-non,[33] вы отдыхайте.

Том отправился в магазины немедля и к двум часам вернулся домой. Мадам Аннет сказала, что какой-то американец звонил, но они не смогли понять друг друга, так что он позвонит снова.

Спустя некоторое время Крис выполнил свое обещание, и они договорились встретиться в Море́ в половине седьмого.

Том надел старые фланелевые брюки, свитер с высоким воротником и армейские ботинки и вывел из гаража «альфу-ромео». В меню сегодня было viande hâchе´e — рубленое мясо по-французски, имевшее такой аппетитный вид, что его, казалось, можно было съесть сырым. То́му случалось видеть, в каком экстазе американцы, не успев провести за океаном и суток, набрасываются в парижских закусочных на гамбургеры с луком и кетчупом.

Как Том и предвидел, он узнал Криса Гринлифа с первого взгляда. Хотя молодого человека заслоняла толпа, его белокурая голова торчала над окружающими. Брови его были слегка нахмурены, как у Дикки. Том приветственно поднял руку, но американец был все же в сомнении, пока Том не встретился с ним глазами и не улыбнулся. Ответная улыбка Криса тоже напоминала о Дикки, хотя губы, заметил Том, были полнее. Очевидно, Крис унаследовал их от матери.

Они пожали друг другу руки.

— Здесь действительно чувствуешь себя за городом.

— Как тебе понравился Париж?

— О, очень понравился. Я не думал, что он такой большой.

Кристофер жадно впитывал впечатления, с интересом разглядывая самые обыкновенные закусочные, платаны и дома, встречавшиеся по дороге. Его друг Джеральд уехал дня на два-три в Страсбург, сообщил Крис.

— Это первая французская деревня, какую я вижу в жизни! — воскликнул он. — Она настоящая?

Можно было подумать, он сомневается, не декорация ли это.

Энтузиазм Криса забавлял Тома и как-то странно щекотал нервы. Он вспомнил, какая сумасшедшая радость охватила его, когда он впервые увидел из окна поезда падающую Пизанскую башню, цепочку береговых огней в Каннах. Только ему не с кем было поделиться своей радостью.

Бель-Омбр прятался в темноте, но мадам Аннет зажгла свет над парадным входом, и пропорции здания угадывались благодаря тому, что в левом окне первого этажа, на кухне, горел свет. Том снисходительно улыбался про себя восторженным отзывам Криса, тем не менее они были ему приятны. Бывали моменты, когда То́му хотелось одним ударом ноги уничтожить и Бель-Омбр, и все семейство Плиссон, будто это был некий замок из песка. Это случалось тогда, когда его выводило из себя чисто французское упрямство, жадность или ложь, которая была даже не настоящей ложью, а утаиванием фактов. Но когда другие хвалили Бель-Омбр, То́му это нравилось. Том заехал в гараж и взял один из двух чемоданов Криса. Молодой человек объяснил, что захватил с собой весь свой багаж.

Мадам Аннет открыла парадную дверь.

— Познакомьтесь, моя экономка и верная маркитантка, без которой жизнь моя была бы немыслима, — сказал Том. — Мадам Аннет, мсье Кристоф.

— Здравствуйте. Bonsoir,[34] — произнес Крис.

— Bonsoir, мсье. Комната мсье готова.

Том провел Криса наверх.

— Это грандиозно, — восхищался Крис. — Прямо как музей.

Очевидно, на молодого человека произвело впечатление обилие атласа и золоченой бронзы.

— Интерьерами занимается в основном моя жена. Сейчас ее нет дома.

— Я видел фотографию, где вы сняты вместе. Дядя Герберт показывал мне ее в Нью-Йорке всего два дня назад. Она блондинка, и ее зовут Элоиза.

Том оставил Кристофера умываться с дороги и сказал, что будет ждать его внизу.

Мысли Тома вернулись к Мёрчисону. Конечно, его отсутствие среди пассажиров авиарейса не прошло незамеченным. Полиция проверит парижские гостиницы и обнаружит, что Мёрчисон ни в одной из них не останавливался. А в иммиграционной карте будет указано, что он проживал в лондонском «Мандевиле» с 14 по 15 октября и должен был вернуться туда 17-го. В регистрационной записи отеля от 15 октября остались также имя и адрес самого Тома. Но он наверняка был не единственным французом в «Мандевиле» в тот день. Интересно, выйдет на него полиция или нет?

Сверху спустился Крис. Он причесал свои светлые волнистые волосы, но по-прежнему был в бриджах и армейских ботинках.

— Надеюсь, вы не ждете гостей к обеду? — спросил он. — Если ждете, я переоденусь.

— Нет, никого не будет. И потом, мы ведь в деревне, здесь можно носить все, что вздумается.

Кристофер осмотрел картины Тома, но рисунок Паскена — ню в розовых тонах — привлек его больше.

— Вы живете здесь круглый год? Наверное, это здорово.

Он не отказался от скотча. То́му пришлось вновь отчитываться о своем времяпровождении. Он опять упомянул садоводство и несистематическое изучение иностранных языков, хотя на самом деле он занимался ими более регулярно, чем можно было понять с его слов. Однако Том всей душой любил свой досуг и считал, что так любить его способен только американец, случайно познавший всю его прелесть, — большинству же из них никогда не предоставлялось такой возможности. Он мечтал о неограниченном свободном времени и обеспеченной жизни еще при первом знакомстве с Дикки Гринлифом, и теперь, когда мечта его осуществилась, ее очарование не померкло.

За столом Кристофер ударился в воспоминания о Дикки. Он сказал, что у него есть фотографии Дикки, сделанные кем-то в Монджибелло, и что на одной из них снят и Том. О смерти Дикки — его самоубийстве, как все думали, — Крису было трудно говорить. Том видел, что у молодого человека есть нечто более ценное, чем хорошие манеры, — душевная чуткость. Они сидели при свечах, и Том был зачарован отблеском пламени в голубых зрачках Криса — это так напоминало глаза Дикки по вечерам в его доме в Монджибелло или в каком-нибудь неаполитанском ресторанчике.

Выпрямившись в полный рост, Крис окинул взглядом большие застекленные двери и кессонный потолок кремового цвета.

— Жить в таком доме — просто сказка. И у вас есть к тому же музыка — и картины!

У Тома кольнуло сердце — он вспомнил себя в двадцать лет. Он был уверен, что семья Криса не бедна, но наверняка их дому далеко до Бель-Омбра. Кофе они пили под звуки «Сна в летнюю ночь».

Около десяти раздался телефонный звонок.

Французская телефонистка удостоверилась, что набрала правильный номер, и велела То́му подождать, пока его соединят с Лондоном.

— Алло! Это Бернард Тафтс, — раздался напряженный голос. Затем послышался треск.

— Алло-алло! Это Том. Ты меня слышишь?

— Ты не можешь говорить громче? Я звоню, чтобы сказать… — Голос Бернарда угас, будто медленно опустился на дно моря.

Том бросил взгляд на Криса. Тот рассматривал конверт из-под пластинки.

— Так лучше? — заорал Том в трубку.

Телефон в ответ пукнул, а затем раздался такой грохот, будто огромная гора раскололась надвое от удара молнии. Том сразу оглох на левое ухо и перенес трубку к правому. Он слышал отдельные слова Бернарда, доносившиеся достаточно громко, но понять что-либо было невозможно. Единственное, что разобрал Том, было «Мёрчисон».

— Он в Лондоне! — крикнул Том, довольный, что может сообщить хоть какую-то определенную новость. Между тем Бернард говорил что-то о «Мандевиле». Может быть, эксперт из Галереи Тейт попытался отыскать Мёрчисона в «Мандевиле», а потом связался с Бакмастерской галереей?

— Бернард, я ничего не слышу — это безнадежно! — завопил Том в отчаянии. — Ты можешь мне написать?

Было непонятно, дал Бернард отбой или нет. Ничего, кроме ровного жужжания, больше не доносилось. Том положил трубку.

— И при этом они сдирают сто двадцать баксов только за установку аппарата! — пожаловался он вслух. — Прошу прощения за этот бедлам.

— Даже у нас известно, что во Франции никудышные телефоны, — сказал Крис. — Это был важный звонок? Элоиза?

— О нет.

Крис встал.

— Можно, я покажу вам свои путеводители? — Он побежал наверх.

Очень скоро, подумал Том, явится французская или английская — а может быть, даже американская — полиция, чтобы расспросить его о Мёрчисоне. Он надеялся, что Криса к тому времени здесь уже не будет.

Крис принес сверху три тома — стандартный путеводитель по Франции, альбом с видами французских замков и большую книгу о долине Рейна, куда они с Джеральдом Хейманом собирались поехать после того, как тот вернется из Страсбурга.

Кристофер смаковал все ту же рюмку коньяка, растягивая удовольствие.

— Вы знаете, у меня возникли серьезные сомнения в ценности демократии. В устах американца это, вероятно, звучит ужасно, да? Для демократии нужен какой-то определенный уровень образованности населения, и Америка старается дать всем достаточное образование, но пока что до этого далеко. А многие даже и не хотят этого.

Том слушал его невнимательно, бросая время от времени отдельные ремарки. Но они, похоже, удовлетворяли Криса — по крайней мере, для первого разговора.

Опять зазвонил телефон. Маленькие серебряные часы, стоявшие на телефонном столике, показывали без пяти одиннадцать.

Мужской голос объяснил по-французски, что это сотрудник полиции, извинился за поздний звонок и спросил, не может ли он поговорить с мсье Рипли.

— Добрый вечер, мсье. Скажите, не знаете ли вы случайно американца по имени Томас Мёрчисон?

— Знаю, — сказал Том.

— Он случайно не был у вас в гостях в последнее время — в среду или четверг?

— Да, был.

— Ah bon![35] Он и сейчас у вас?

— Нет, в четверг он уехал в Лондон.

— О нет, не уехал. В Орли был обнаружен его чемодан. А сам он не вылетел рейсом 16:00, на который у него был куплен билет.

— Вот как?

— Мсье Мёрчисон — ваш друг, мсье Рипли?

— Да нет, не друг. Я познакомился с ним совсем недавно.

— Каким транспортом он добирался от вас до Орли?

— Я отвез его туда на своей машине — примерно в половине четвертого.

— Вы не знаете, у него есть какие-нибудь друзья в Париже, у которых он мог бы остановиться? Ни в одном из отелей он не был зарегистрирован.

Том подумал, сделав паузу.

— Нет, он не упоминал никаких друзей.

Его ответ явно разочаровал полицейского.

— Вы будете дома в ближайшие дни, мсье Рипли?.. Возможно, нам придется побеседовать с вами…

Крис на этот раз был явно заинтригован:

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, просто разыскивают своего знакомого. Я не знаю, где он.

«Интересно, кто всполошился первым? — подумал Том. — Эксперт из Галереи Тейт? Полиция в Орли? А может быть, жена Мёрчисона в Америке?»

— А Элоиза — она какая? — спросил Кристофер.

Когда утром Том спустился в гостиную, мадам Аннет сообщила ему, что мсье Кристоф отправился на прогулку. Том надеялся, что не в лес позади его участка. Но, скорее всего, Крису захотелось пройтись по деревне. Взяв воскресные лондонские газеты, с которыми вчера он ознакомился лишь поверхностно, Том на этот раз внимательно просмотрел все новости в поисках хотя бы краткого сообщения об исчезновении Мёрчисона. Но не нашел ничего.

Вошел порозовевший и улыбающийся Крис. В местной droguerie[36] он купил проволочную мутовку, какой французы обычно сбивают яйца.

— Маленький презент для моей сестры, — объяснил он. — Я скажу ей, что купил это в вашей деревне.

Том спросил Криса, не хочет ли он прокатиться по окрестностям и пообедать в каком-нибудь городишке.

— Можешь прихватить с собой свой путеводитель. Мы проедемся вдоль Сены.

Однако Том хотел подождать несколько минут, пока доставят почту.

С почтой пришло лишь одно письмо. Адрес был написан на конверте черными чернилами, высокими угловатыми буквами. Том сразу почувствовал, что это от Бернарда, хотя и не знал его почерка. Он вскрыл конверт, и подпись подтвердила его догадку.

Бернарду надо телеграфировать немедленно. Но что сказать? Отказ, без сомнения, усугубит депрессию Бернарда, но и встречаться с ним То́му определенно не хотелось — во всяком случае, сейчас. Может быть, послать ему телеграмму из какой-нибудь деревушки по пути и указать на бланке неправильную фамилию и адрес отправителя? Придется как можно быстрее отослать Криса, как ни неприятно это делать.

— Ну что, поехали? — спросил он.

Крис поднялся с дивана, где он писал какую-то открытку.

— Я готов.

Открыв входную дверь, Том столкнулся нос к носу с двумя французскими полицейскими, которые как раз собирались постучать. Обтянутый белой перчаткой кулак полицейского, занесенный, чтобы ударить в дверь, чуть не опустился на физиономию Тома.

— Bonjour. Мсье Рипли?

— Да. Заходите, пожалуйста.

«Должно быть, они из Мелёна», — подумал Том. Местных полицейских он знал в лицо, эти же были ему незнакомы.

Полицейские вошли и сунули фуражки под мышку, но садиться не стали. Тот, что помоложе, вытащил планшет и карандаш.

— Я звонил вам вчера насчет мсье Мёрчисона, — сказал старший, в чине комиссара. — Мы связались с Лондоном и установили, что вы прилетели из Англии на том же самолете, что и Мёрчисон, а в Лондоне останавливались в одном и том же отеле — «Мандевиль». Так что… — комиссар удовлетворенно улыбнулся. — Вы говорите, что доставили мсье Мёрчисона в Орли в пятнадцать тридцать в четверг?

— Да.

— И вы проводили его до самого паспортного контроля?

— Нет. В этом месте нельзя останавливаться надолго, так что я просто высадил его и уехал.

— Вы видели, как он заходил в здание аэровокзала?

Том подумал.

— Нет, я не оглянулся, когда отъезжал.

— Понимаете, он оставил свои вещи на тротуаре, а сам после этого испарился. Он собирался встретиться с кем-нибудь в Орли?

— Он ничего не говорил мне об этом.

Кристофер Гринлиф стоял неподалеку и слушал их разговор, но Том был уверен, что он мало что понимает.

— Он не сказал вам, с кем хочет увидеться в Лондоне?

— Нет… Насколько я помню, нет.

— Сегодня утром мы опять позвонили в «Мандевиль», чтобы узнать, не объявился ли мсье Мёрчисон. Они ответили, что нет, но мсье… — Он повернулся к своему коллеге.

— Мсье Ример, — подсказал тот.

— Мсье Ример звонил в отель, потому что у него была назначена встреча с мсье Мёрчисоном на пятницу. Лондонская полиция сообщила нам также, что мсье Мёрчисон пытался установить подлинность картины, которой он владеет. Работа Дерватта. Вы знаете что-нибудь об этом?

— Да, у мсье Мёрчисона была с собой эта картина. Он хотел посмотреть картины Дерватта, которые есть у меня. — Том указал на стену. — Именно для этого он и приехал со мной из Лондона.

— Ага, понятно. Вы давно познакомились с мсье Мёрчисоном?

— В прошлый вторник. Я видел его в картинной галерее, где проходит выставка Дерватта, а потом встретил вечером в своем отеле, и мы разговорились. — Том повернулся и сказал: — Крис, прости за задержку, но это важно.

— Конечно, конечно, продолжайте, — ответил тот.

— А где картина мсье Мёрчисона?

— Он взял ее с собой.

— Она была в его чемодане? Мы там ее не обнаружили. — Комиссар переглянулся с коллегой, и на их лицах выразилось удивление.

Ее украли в Орли, подумал Том, и слава богу.

— Она была завернута в коричневую упаковочную бумагу, и мсье Мёрчисон вез ее отдельно. Надеюсь, ее не украли.

— М-да. Похоже, ее таки украли. А как картина называлась и какого она была размера? Вы можете описать ее?

Том обстоятельно ответил на все их вопросы.

— Дело запутанное и, возможно, касается в первую очередь лондонской полиции, но мы должны сообщить им как можно больше сведений. Эти «Часы» — именно та картина, в подлинности которой мсье Мёрчисон сомневался?

— Да, сначала он сомневался. Он лучше меня разбирается в живописи. Меня обеспокоило то, что он говорил о фальсификации Дерватта, и я пригласил его к себе, чтобы он посмотрел на мои картины.

— И что он сказал о ваших? — с интересом взглянул на него комиссар. Было похоже, что он спросил это просто из любопытства.

— Он решил, что мои, безусловно, не подделки. Я тоже так думаю, — добавил Том. — Мне кажется, он стал склоняться к мысли, что и его картина подлинная. Он сказал, что, возможно, не будет встречаться с мсье Римером.

— А-га… — Комиссар взглянул на телефон, очевидно, раздумывая, не позвонить ли в Мелён, однако не попросил разрешения воспользоваться им.

— Могу я предложить вам по бокалу вина? — спросил Том.

От вина они отказались, но изъявили желание взглянуть на картины. Том был рад показать их. По заинтересованным лицам полицейских и вполне грамотным замечаниям можно было предположить, что в свободное время им случается посещать картинные галереи.

— Дерватт очень знаменит в Англии, — сказал младший.

— Да, — подтвердил Том.

Больше у полицейских вопросов не было. Они поблагодарили Тома и уехали.

Том был рад, что мадам Аннет совершала в это время свой утренний обход магазинов.

Когда Том закрыл дверь за полицейскими, Крис неуверенно рассмеялся.

— Что они разыскивают? Все, что я понял, — это «Орли» и «Мёрчисон».

— Оказывается, Томас Мёрчисон — американец, который был у меня в гостях на этой неделе, — так и не вылетел из Орли в Лондон, а куда-то исчез. Его чемодан был найден в Орли на тротуаре — там, куда я его подвез в четверг.

— Исчез? Ничего себе! И ведь прошло уже четыре дня.

— Я ничего не знал об этом до вчерашнего вечера. Помнишь, был телефонный звонок? Это звонили из полиции.

— Ничего себе! Вот странно! — Крис задал несколько вопросов, и Том ответил на них так же, как и полицейским.

— На него что, затмение какое-то нашло, что ли? — продолжал Крис. — Он был трезв?

— Абсолютно, — рассмеялся Том. — Не могу понять, что с ним стряслось.

Они проехались на «альфе-ромео» вдоль Сены, и возле Самуа Том показал Крису мост, по которому генерал Патон пересек Сену со своей армией на пути к Парижу в 1944 году. Крис вылез из машины, прочел надпись на небольшой колонне из серого камня. Когда он вернулся, глаза у него были мокрые, как у Тома после могилы Китса. На обед они остановились в Фонтенбло, потому что Том не любил ресторанчик в Ба-Самуа — кажется, он назывался «У Бертрана» или что-то вроде этого. Еще не было случая, чтобы их с Элоизой не попытались там обсчитать, и к тому же семейство, владевшее рестораном, имело привычку заниматься мытьем полов в зале прямо при посетителях и двигать стулья с металлическими ножками взад и вперед по керамическим плиткам пола без всякого снисхождения к слуху обедающих. Том не забыл и своих обязанностей перед мадам Аннет — он должен был доставить ей кое-что из продуктов, не продававшихся в Вильперсе, — champignons à la grecque, céleri rémoulade[37] и сосиски, названия которых Том никак не мог запомнить, так как они ему не нравились. После обеда он купил все это в Фонтенбло вместе с батарейками для своего транзистора.

По пути домой Крис вдруг разразился смехом.

— Сегодня утром я прошелся по лесу и наткнулся на место, где совсем недавно что-то копали, — ну точь-в-точь свежая могила. А тут является полиция и разыскивает пропавшего человека, который гостил у вас. Вот было бы забавно, если бы они увидели эту могилу! — Крис загоготал.

Да, подумал Том, это действительно забавно, чертовски забавно. Он даже рассмеялся — настолько острым было ощущение опасности. Однако от каких-либо комментариев воздержался.

Небо на следующий день было обложено тучами; в девять часов уже начался дождь. Где-то дребезжал ставень, и мадам Аннет вышла закрепить его. Она постоянно слушала радио и сообщила То́му, что предупреждают о приближении ужасной orage.[38]

Ветер всегда выводил Тома из равновесия. Поездки на этот день пришлось отменить. К полудню непогода усилилась, ветер пригибал верхушки высоких тополей, как прутики или клинки шпаг. То и дело он срывал с них небольшие ветки и сучья — вероятно, засохшие; они падали на крышу и с дребезжанием скатывались вниз.

— Никогда еще не видел здесь ничего подобного, — сказал Том за обедом.

Однако Крис с таким же, как у Дикки — и, возможно, у всей их семьи, — хладнокровием только улыбался, наслаждаясь видом разыгравшейся стихии.

На полчаса в доме отключилось все электричество, что во французской провинции, объяснил Том, случалось сплошь да рядом даже при слабой грозе.

После обеда Том отправился к себе в комнату и занялся там живописью. Иногда это успокаивало нервы. Он писал, стоя перед рабочим столом, поставив холст на расстеленные газеты и кусок старой простыни, служивший ему тряпкой для вытирания кистей, и прислонив его к большим тискам и нескольким толстым книгам по искусству и садоводству.

Том усердно трудился, время от времени отступая назад, чтобы взглянуть на результаты работы. Это был портрет мадам Аннет, выполненный в манере, которая, пожалуй, несколько напоминала де Кунинга. Иначе говоря, сама мадам Аннет, поглядев на полотно, вряд ли догадалась бы, что это ее портрет. Том не подражал де Кунингу сознательно и даже не думал о нем, работая над портретом, и тем не менее характерный стиль де Кунинга чувствовался определенно. Нанесенные одним резким мазком бледно-розовые губы мадам Аннет приоткрылись в улыбке, демонстрируя ряд неровных желтоватых зубов. На ней было бледно-лиловое платье с белым кружевным гофрированным воротником. Том писал широкими и длинными мазками, сверяясь с предварительными набросками, которые он делал тайком, держа блокнот на коленях, чтобы мадам Аннет не заметила.

Сверкнула молния. Том выпрямился и набрал полную грудь воздуха, так что в легких даже закололо. По радио передавали программу под названием «Французская культура» — интервью с каким-то писателем, довольно скованно отвечавшим на вопросы. «Ваша книга, мсье Гюбло (Геблен?) представляется мне… (треск)… Тут, по словам критиков, вы отошли от той полемики с концепциями антисартризма, которую вели в последнее время. В этой работе вы, похоже, заняли противоположную позицию…» Том резко выключил транзистор.

Со стороны леса донесся зловещий треск. Том выглянул из окна. Верхушки сосен и тополей по-прежнему изгибались, но сплошная серо-зеленая стена леса не позволяла увидеть, упало ли какое-нибудь дерево. Хорошо бы, подумал Том, если бы оно повалилось прямо на могилу Мёрчисона и спрятало ее. Том хотел закончить портрет сегодня же и стал смешивать красновато-коричневую краску для волос мадам Аннет, как вдруг снизу послышались мужские голоса.

Он вышел в холл. Голоса говорили по-английски, но что именно, он не мог разобрать. Крис разговаривал с каким-то мужчиной. «Бернард», — подумал Том. Акцент несомненно английский. Ну да. Боже, спаси нас и помилуй!

Том аккуратно положил мастихин на чашку со скипидаром, вышел, закрыл за собой дверь и спустился на первый этаж.

На коврике у входной двери стоял забрызганный грязью и промокший Бернард. Тома поразили его темные глаза — они совсем провалились куда-то под прямыми черными ниточками бровей. Взгляд их показался То́му напуганным. А в следующее мгновение он подумал, что Бернард выглядит, как сама смерть.

— Бернард! — воскликнул Том. — Добро пожаловать!

— Добрый день, — отозвался Бернард. У его ног лежал рюкзак.

— Это Кристофер Гринлиф, — сказал Том. — Бернард Тафтс. Но вы, наверное, уже представились друг другу.

— Да, мы уже успели, — ответил Крис с улыбкой, по-видимому, радуясь пополнению компании.

— Надеюсь, это ничего, что я появился так… неожиданно, — произнес Бернард.

Том поспешил заверить его, что все в порядке. Вышла мадам Аннет, и Том представил и ее. Мадам Аннет попросила у прибывшего его плащ.

— Приготовьте, пожалуйста, маленькую спальню для мсье Бернарда, — обратился к ней Том по-французски. Речь шла о второй комнате для гостей с односпальной кроватью. Она редко использовалась.

— Мсье Бернард будет ужинать с нами, — добавил Том.

Затем он спросил Бернарда:

— Как ты добрался? Взял такси из Мелёна? Или из Море́?

— Из Мелёна. Я нашел его на карте еще перед отъездом из Лондона.

Бернард стоял, потирая руки, такой же стройный и угловатый, как и его почерк. Даже его пиджак казался промокшим.

— Может, наденешь мой свитер, Бернард? Хочешь немного коньяка, чтобы согреться?

— Нет-нет, спасибо.

— Проходи в гостиную! Чаю выпьешь? Я попрошу мадам Аннет заварить, когда она спустится. Садись же, Бернард.

Бернард взглянул с некоторым беспокойством на Криса, то ли ожидая, что тот сядет первым, то ли по какой-то иной причине. Но вскоре Том убедился, что Бернард смотрит с беспокойством на все вокруг, включая даже пепельницу на кофейном столике.

Разговор не клеился. Бернарду, очевидно, хотелось поговорить с Томом наедине, а Крис, похоже, не осознавал этого, полагая, что его присутствие, наоборот, поможет разрядить обстановку, поскольку Бернард был явно не в себе. Он заикался, руки его тряслись.

— Я ни в коем случае не задержусь у тебя надолго, — заверил он Тома.

— Но не поедешь же ты обратно сегодня, в такую погоду! — рассмеялся Том. — За все три года, что живу здесь, ни разу не случалось такого ненастья. Самолет приземлился нормально?

Этого Бернард не помнил. На глаза ему попался его собственный «Человек в кресле» над камином, и он отвел взгляд.

Том подумал о кобальте фиолетовом на картине. Для него это словосочетание звучало теперь как название какого-то химического отравляющего вещества. Для Бернарда, наверное, тоже.

— Ты давно уже не видел «Красных стульев», — сказал Том, вставая.

Картина висела позади Бернарда.

Бернард тоже поднялся и, обернувшись, прижался коленями к дивану и стал разглядывать картину. Усилия Тома были вознаграждены слабой, но искренней улыбкой, появившейся на лице Бернарда.

— Да, это прекрасно, — тихо сказал он.

— Вы художник? — спросил Крис.

— Да. — Бернард сел снова. — Но не такой хороший… как Дерватт.

Мадам Аннет спустилась по лестнице с какими-то полотенцами.

— Мадам Аннет, вы не приготовите нам чая? — попросил ее Том.

— Сию минуту, мсье Тоом.

— А вы можете сказать, — обратился Крис к Бернарду, — что делает художника хорошим — или плохим? Мне, например, кажется, что сейчас несколько художников пытаются писать так, как Дерватт. Я в данный момент не помню их имен — они не такие уж известные. Хотя нет, одно помню — Паркер Наннели. Вы его знаете? Но почему Дерватт выше них? Что его отличает?

Том попытался придумать свой ответ. Может быть, «оригинальность»? Слово «известность» также казалось ему не лишенным смысла. Но он ждал, что ответит Бернард.

— Его личность, — произнес Бернард с глубокой убежденностью. — Дерватт — это… Дерватт.

— Вы знакомы с ним?

Том поежился; его охватило сочувствие к Бернарду.

— Да, знаком, — кивнул Бернард. Он сцепил свои костлявые пальцы вокруг колена.

— И вы чувствуете силу его личности, когда встречаетесь с ним?

— Да, — ответил Бернард более твердо. Но разговор был, несомненно, мучителен для него. И в то же время его темные глаза, казалось, искали каких-то слов, которые надо было сказать.

— Я, возможно, задал неправомерный вопрос, — сказал Крис. — Личность большинства крупных художников, наверно, не проявляется в повседневной жизни, — они не тратят себя на это. На первый взгляд они кажутся совершенно обыкновенными людьми.

Подали чай.

— Ты не взял с собой чемодана, Бернард? — спросил Том. Его беспокоило, есть ли у Бернарда все необходимое.

— Нет, я не планировал поездку, мне это как-то неожиданно пришло в голову, — ответил Бернард.

— Но это не важно, — сказал Том, — у меня есть все, что может тебе понадобиться.

Он чувствовал, что Крис смотрит на них, очевидно, гадая, откуда они с Бернардом знают друг друга и насколько хорошо.

— Ты не голоден? — спросил он Бернарда. К чаю мадам Аннет подала только печенье. — Моя экономка обожает делать разные сэндвичи. Ее зовут мадам Аннет. Можешь попросить ее все, что захочешь.

— Нет, ничего не надо, спасибо. — Чашка Бернарда задребезжала, когда он поставил ее на блюдце.

Может быть, Джефф с Эдом настолько приучили Бернарда к успокоительным средствам, что ему и теперь требуется что-нибудь? После чая Том поднялся вместе с Бернардом наверх, чтобы показать ему его комнату.

— Ванную тебе придется делить с Крисом. Для этого надо пересечь коридор и пройти через спальню моей жены. — Том оставил дверь Элоизы открытой. — Элоиза сейчас в Греции… Надеюсь, ты сможешь здесь отдохнуть, — продолжил он, когда они вернулись в «маленькую спальню» Бернарда и Том закрыл дверь. — А что тебя так мучает? В чем проблема?

Бернард покачал головой:

— Просто я чувствую, что дошел до точки, вот и все. Выставка — это конец всему. Это была последняя выставка, в какой я участвовал; «Ванна» — последняя картина, какую я написал. Больше я не смогу ничего создать. А они пытаются… — ты знаешь — воскресить Дерватта.

«И мне это удалось», — подумал Том. Однако лицо его было так же серьезно, как и у Бернарда.

— Но он ведь как бы и был жив последние пять лет, — сказал он. — Я уверен, они не станут заставлять тебя продолжать, если ты не захочешь.

— Как бы не так. Они — Джефф и Эд — именно это и пытаются сделать. Но, понимаешь, я уже сыт всем этим по горло. Я просто не могу больше.

— Я думаю, они поймут. Не беспокойся об этом. Можно… Послушай, ведь Дерватт может снова вернуться в Мексику и стать затворником. Можно представить дело так, будто он продолжает писать картины, но отказывается показывать их. — Том ходил взад и вперед по комнате, рассуждая. — Так пройдут годы. А когда он умрет, мы скажем, что он сжег все свои последние работы, или что-нибудь вроде этого. И никто никогда их так и не увидит! — Том улыбнулся.

Бернард сидел, хмуро уставившись в пол, и Том почувствовал себя, как человек, рассказавший анекдот, который слушатели не поняли. Или даже хуже — совершил богохульство, допустил неподобающую выходку в церкви.

— Тебе надо отдохнуть, Бернард. Может быть, дать тебе какое-нибудь несильное снотворное — фенобарбитал, например?

— Нет, спасибо.

— Не хочешь принять душ? Насчет нас с Крисом не думай. Мы не будем надоедать тебе. Ужин в восемь часов, а если захочешь, спускайся раньше, выпьем чего-нибудь.

«У-у-у-у!..» — взвыл ветер в этот момент, и, выглянув в окно, они увидели, как гнется под его порывами огромное дерево рядом с домом. То́му показалось даже, будто весь дом прогнулся, и он инстинктивно покрепче уперся ногами в пол. Попробуй тут сохрани безмятежное спокойствие в такую погоду!

— Хочешь, я задерну портьеры? — спросил Том.

— Мне все равно. — Бернард взглянул на Тома. — А что сказал Мёрчисон по поводу «Человека в кресле»?

— Сначала он сказал, что, по его мнению, это подделка. Но я убедил его, что это не так.

— Интересно, как тебе это удалось? Он ведь высказал мне свои соображения о сиреневых тонах. И он прав. Я сделал три ошибки: «Человек в кресле», «Часы» и вот теперь — «Ванна». Не знаю, как это получилось. Не понимаю почему. Я не думал о том, что делаю. Мёрчисон прав.

Помолчав, Том сказал:

— Понятно, мы все порядком напугались. Но появление живого Дерватта должно поставить все на место. Опасность была в раскрытии факта, что его не существует. Но теперь это позади, Бернард.

Бернард, казалось, даже не слышал его.

— Ты предложил купить «Часы» или что-нибудь вроде этого?

— Нет. Я убедил его, что Дерватт все-таки мог вернуться в двух-трех картинах к старой технике, использовать сиреневый цвет.

— Мёрчисон говорил со мной даже о качестве живописи. О боже! — Бернард сел на постель и откинулся к стенке. — А что он теперь делает в Лондоне?

— Не знаю. Но я знаю точно, что он не будет встречаться с экспертом или предпринимать какие-либо иные шаги, — я убедил его не делать этого, Бернард, — сказал Том успокаивающим тоном.

— Я могу себе представить только один способ, каким ты мог его убедить, абсолютно отталкивающий, — отозвался Бернард.

— Что ты имеешь в виду, Бернард? — спросил Том с улыбкой, внутренне похолодев.

— Ты уговорил его пожалеть меня. Оставить в покое столь жалкую личность. Но мне не нужна жалость!

— Разумеется, я ни слова не говорил о тебе, — возразил Том.

«Ты с ума сошел!» — хотел он сказать. Бернард и впрямь если и не сошел с ума, то временно помрачился рассудком. И вместе с тем ведь тогда, в погребе, прежде чем убить Мёрчисона, Том пытался сделать именно то, о чем говорил Бернард: убедить его оставить Бернарда в покое, потому что он больше не будет подделывать Дерватта. Том даже старался объяснить, что Бернард боготворит Дерватта, своего умершего идола.

— Я не верю, что Мёрчисона можно было так легко убедить, — сказал Бернард. — Ты не обманываешь меня, Том, чтобы успокоить? Я уже так погряз во лжи, что больше не могу ее переносить.

— Нет, не обманываю. — Том чувствовал себя неловко из-за того, что лгал Бернарду. Он редко испытывал неловкость, обманывая кого-нибудь. Том понимал, что рано или поздно придется сказать Бернарду, что Мёрчисон мертв. Это был единственный способ успокоить Бернарда — хотя бы частично, в отношении возможного разоблачения. Но Том не мог сделать этого сейчас, во время этой вынимающей душу грозы. К тому же Бернард был в таком состоянии, что признание Тома могло привести его в настоящее исступление.

— Подожди минуту, я сейчас вернусь, — сказал Том.

Бернард сразу поднялся с постели и подошел к окну, и как раз в этот момент порыв ветра бросил в стекло целый каскад брызг. Том вздрогнул, на Бернарда же это не произвело никакого впечатления.

Том прошел в свою комнату, взял пижаму и индийский халат для Бернарда, захватил также домашние туфли и новую зубную щетку в пластмассовой упаковке. Зубную щетку он положил в ванной Бернарда, а остальное отнес к нему в комнату. Он сказал Бернарду, что оставляет его отдыхать, а сам будет внизу, так что в случае необходимости Бернард может его позвать.

Под дверью Криса виднелась полоска света. Из-за грозы в доме было необычно темно. У себя в комнате Том взял из ящика комода зубную пасту графа. Закрепив как следует нижний конец тюбика, им можно было пользоваться. Том решил, что это лучше, чем выбрасывать пасту в мусорный бак, где ее могла обнаружить мадам Аннет и подивиться столь необъяснимому и необузданному расточительству. Собственную пасту Том отнес в ванную Криса и Бернарда.

Что же все-таки делать с Бернардом? А вдруг опять прибудет полиция и застанет здесь Бернарда, как тогда Криса? Бернард хорошо понимает французский, — подумал Том.

Он решил написать письмо Элоизе. Это всегда действовало на него успокаивающе. Если по ходу дела встречались затруднения с французским, Том никогда не пытался преодолеть их с помощью словаря, так как его ошибки забавляли Элоизу.

Том наклеил марку и отнес конверт на маленький столик в передней.

Крис читал на диване в гостиной. При виде Тома он вскочил.

— Слушайте, — спросил он, не проявляя чрезмерного волнения, — что такое с вашим другом?

— У него неприятности. В Лондоне. Творческий кризис в работе, и к тому же поссорился со своей подружкой. Не то он бросил ее, не то она его — не знаю точно.

— Он ваш близкий друг?

— Да нет. Не очень.

— Мне пришло в голову — поскольку он в таком неуравновешенном состоянии, — может быть, мне лучше уехать? Завтра утром или даже сегодня.

— Ну уж только не сегодня — в такую погоду! Твое присутствие меня нисколько не стесняет.

— Но мне показалось, что это стесняет его, Бернарда. — Крис мотнул головой в сторону лестницы.

— Если нам надо будет поговорить с Бернардом наедине, в доме найдется место для этого. Так что не волнуйся.

— Ну хорошо, если вы говорите это не просто из вежливости. Тогда отложим до завтра. — Крис сунул руки в задние карманы брюк и прошелся в сторону стеклянных дверей.

Сейчас придет мадам Аннет, чтобы задернуть портьеры, подумал Том. Станет хоть чуть поспокойнее среди этого хаоса.

— Смотрите! — Крис указывал пальцем на лужайку.

— Что там такое? — спросил Том. Наверное, дерево упало. Маленькое чрезвычайное происшествие. Уже стемнело, и Том не сразу увидел то, что имел в виду Крис. Приглядевшись, он различил какую-то фигуру, медленно бредущую по лужайке. «Призрак Мёрчисона!» — была первая мысль, заставившая его вздрогнуть. Но Том не верил в привидения.

— Это Бернард! — воскликнул Крис.

Да, конечно, это был Бернард. Том открыл стеклянные двери и шагнул под холодный душ, сыпавшийся со всех сторон.

— Бернард! Что ты там делаешь? — крикнул он.

Но Бернард не обратил на него внимания и продолжал ходить, задрав голову. Том бросился к нему, поскользнулся на каменных ступеньках, едва не упав, и вывихнул лодыжку.

— Бернард, иди сюда! — заорал Том, ковыляя по направлению к нему.

Крис тоже спустился в сад.

— Вы же насквозь промокнете! — сказал он Бернарду со смехом и хотел потянуть его за рукав, но не осмелился.

Том крепко ухватил Бернарда за руку.

— Бернард, ты что, в самом деле хочешь насмерть простудиться?

Бернард повернулся к ним, улыбаясь. Дождь стекал с его черных волос, прилипших ко лбу.

— Мне это нравится! Действительно нравится. Я чувствую себя точно так же! — Вырвав руку у Тома, он поднял обе вверх.

— Бернард, надо вернуться в дом. Пожалуйста!

— Ну ладно, ладно, — ответил Бернард с улыбкой, будто потакая его капризу.

Все трое медленно направились к дому. Казалось, Бернарду хотелось впитать весь дождь до последней капли. Он был в хорошем настроении и шутил, снимая туфли у дверей, чтобы не испачкать ковер. Пиджак он тоже снял.

— Тебе надо переодеться, — сказал Том. — Я дам тебе что-нибудь. — Сам он также снял туфли.

— Ну хорошо, я переоденусь, — бросил Бернард таким же снисходительным тоном, поднимаясь по лестнице с туфлями в руках.

Крис посмотрел на Тома, озабоченно нахмурившись, — совсем как Дикки.

— Этот парень свихнулся! — прошептал он. — По-настоящему свихнулся!

Том кивнул, испытывая какое-то необъяснимое потрясение, как всегда с ним бывало в присутствии умалишенных. Он чувствовал себя так, будто внутри него что-то рушится, образуется какая-то пустота. Обычно это чувство приходило на следующий день, теперь же оно возникло сразу. Том осторожно ступил на ногу, пробуя, может ли он стоять на ней. Вывих вроде бы не был серьезным.

— Возможно, ты прав, — ответил он Крису. — Пойду посмотрю для него что-нибудь сухое.

Около десяти часов вечера Том постучал к Бернарду:

— Это я.

— А, Том, заходи, — раздался спокойный голос Бернарда. Он сидел за письменным столом с авторучкой в руке. — Пожалуйста, не тревожься по поводу того, что я ходил сегодня под дождем. Я чувствовал себя в мире с самим собой. А это так редко бывает в последнее время.

Это было знакомо То́му слишком хорошо.

— Садись, Том! Закрывай дверь. Чувствуй себя как дома.

Том сел на постель. Он еще за ужином обещал зайти к Бернарду — при этом, кстати, присутствовал и Крис. За столом настроение у Бернарда было гораздо лучше, чем прежде. Сейчас на нем был индийский халат. На столе лежала пара листов бумаги, исписанных строчками высоких черных угловатых букв. Том интуитивно чувствовал, что Бернард писал не письмо.

— Я думаю, тебе часто должно казаться, что ты Дерватт, — сказал он.

— Иногда кажется. Но и тогда я понимаю, что это иллюзия. Этого никогда не бывает где-нибудь на лондонских улицах — только в отдельные моменты, когда я работаю. И знаешь, теперь я могу говорить об этом спокойно и даже испытываю удовлетворение — наверное, потому, что я больше не буду этим заниматься, — надеюсь.

А на столе, очевидно, лежит его признание, подумал Том, кому оно адресовано?

Бернард перекинул руку через спинку стула.

— И знаешь, за эти четыре или пять лет манера, в которой я изготавливал эти фальшивки, изменилась — и, я думаю, примерно так же, как могла измениться манера самого Дерватта. Забавно, правда?

Том не знал, что ответить, чтобы это прозвучало правильно и не задело Бернарда.

— Может быть, в этом нет ничего удивительного. Ты понимаешь его. И, кстати, критики говорят то же самое: Дерватт развивается.

— Но ты не можешь себе представить, какое странное ощущение я испытываю, когда пытаюсь писать что-нибудь как Бернард Тафтс. Его живопись не особенно изменилась за это время. Такое впечатление, будто теперь я подделываю Бернарда Тафтса, потому что это точно такой же Тафтс, каким он был четыре года назад! — Бернард от души рассмеялся. — В некотором смысле мне теперь труднее быть самим собой, чем Дерваттом. Я пытался вновь стать самим собой. И это чуть не свело меня с ума — ты сам видел. Но если все-таки от Бернарда Тафтса осталось еще хоть что-нибудь, я хотел бы дать ему последний шанс.

— Я уверен, что это у тебя получится, — сказал Том. — Ты должен задавать тон всей этой музыке.

Том вытащил из кармана пачку «Голуаз» и предложил сигарету Бернарду.

— Я хочу начать с чистого листа. А для этого я должен сначала признаться в том, что я делал. Только тогда можно будет попытаться вернуться к себе.

— О, Бернард! Но это невозможно. Это ведь касается не тебя одного. Подумай, что будет с Джеффом и Эдом. Все картины, которые ты написал, будут… Ну, если уж тебе так надо покаяться в грехах, — признайся священнику, но только не прессе и не полиции!

— Ты думаешь, я сошел с ума, я знаю. Иногда я действительно не вполне нормален. Но у меня только одна жизнь. И я уже почти погубил ее. Я не хочу погубить то, что от нее осталось. И это вопрос моей жизни, разве не так?

Голос Бернарда задрожал. «Интересно, он слабый человек или сильный?» — подумал Том.

— Я тебя понимаю, — сказал он мягко.

— Я не хочу слишком драматизировать все это, но я должен проверить, могут ли люди принять меня — простить меня, если хочешь.

Так они и простили, подумал Том. Да ни за что на свете. Может быть, так и сказать Бернарду? Или это совсем доконает его? Вполне вероятно. И вместо того, чтобы сделать признание, он покончит с собой. Том прочистил горло и попытался придумать хоть что-нибудь. Но ничего, абсолютно ничего не приходило ему в голову.

— И потом, я думаю, Цинтии понравится, если я признаюсь во всем. Она любит меня. И я люблю ее. Я знаю, что недавно она отказалась увидеться со мной. Эд сказал мне. И я ее не виню. Джефф с Эдом выставили меня перед ней как какого-то слабоумного. «Приди, спаси Бернарда! Ты так нужна ему!» — пропищал он, кривляясь. — Какую женщину это не оттолкнет? — Бернард посмотрел на Тома с улыбкой и развел руками. — Видишь, как благотворно подействовал на меня дождь? Промыл мне мозги. Только грехи мои не смыл.

Он опять рассмеялся, и Том позавидовал его теперешнему самообладанию.

— Цинтия — единственная женщина, какую я когда-либо любил. Я не хочу сказать… Я уверен, у нее был кто-то после меня. Ведь это я так или иначе порвал с ней. Когда я начал имитировать Дерватта, это меня страшно нервировало, даже пугало. — Бернард проглотил комок в горле. — Но я знаю, она еще любит меня — если только от меня еще что-нибудь осталось. Понимаешь?

— Да, конечно, понимаю. Это Цинтии ты сейчас пишешь?

— Нет, — Бернард небрежно махнул рукой в сторону листков и улыбнулся. — Я пишу… всем вообще. Это просто мое признание. Для прессы или для кого угодно.

Этого нельзя было допустить.

— Бернард, лучше обдумай это спокойно несколько дней, а потом решишь.

— У меня было достаточно времени, чтобы все обдумать.

Том пытался найти какой-нибудь сильный, логичный довод, способный переубедить Бернарда, но ему мешали мысли о Мёрчисоне и о возможном возвращении полиции. Будут ли они придирчиво искать здесь улики? Может быть, полезут и в лес? На репутации Тома Рипли уже лежала тень сомнения — история с Дикки Гринлифом. Хотя история кончилась для него благополучно и подозрение с него сняли, она осталась фактом его биографии. Почему он не отвез Мёрчисона куда-нибудь подальше, в леса за Фонтенбло? Там и надо было его закопать, — разбить на день палатку, если бы потребовалось…

— Давай поговорим об этом завтра, Бернард, — ты не против? — сказал Том. — Может быть, завтра ты посмотришь на вещи по-другому.

— Конечно, я не против. Мы можем говорить об этом когда и сколько угодно. Но я не посмотрю завтра на вещи по-другому. Я хотел поговорить прежде всего с тобой, потому что это была твоя идея — возродить Дерватта. Я хочу, чтобы все было по порядку, — как видишь, я действую вполне логично.

В убежденности его рассуждений сквозил оттенок безумия, и опять Том почувствовал неприятную пустоту внутри.

Зазвонил телефон. Аппарат стоял в комнате Тома, и звонок было хорошо слышен через холл. Том поднялся на ноги.

— Не забывай, что и другие втянуты в это дело, Бернард.

— Тебя я не буду втягивать, Том.

— Я должен подойти к телефону. Спокойной ночи, Бернард, — проговорил Том и кинулся к себе в комнату. Он не хотел, чтобы Крис снял трубку внизу.

Это опять была полиция. Они извинились за столь поздний звонок, но…

— Прошу прощения, мсье, — сказал Том, — не могли бы вы позвонить минут через пять? В данный момент я не…

Вежливый голос ответил, что, разумеется, он может перезвонить.

Положив трубку, Том спрятал лицо в ладонях. Он сидел на краешке постели. Затем он встал и закрыл дверь. События развивались так быстро, что он не успевал за ними. Из-за этого чертова графа он слишком поторопился с похоронами Мёрчисона. Это была непростительная ошибка! Рядом Сена, Луэн, полно удобных мостиков, абсолютно пустынных после часа ночи. Телефонный звонок из полиции не предвещал ничего хорошего. Возможно, миссис Мёрчисон — кажется, Мёрчисон называл ее Харриет — наняла американского или английского детектива, чтобы тот нашел ее мужа. Она знала, что Мёрчисон задался целью выяснить, не является ли подделкой картина известного художника. Возможно, она подозревает, что именно с этим связано исчезновение ее мужа. Не проговорится ли мадам Аннет, если ее станут допрашивать, что на самом деле она не видела, как Мёрчисон уезжает в Орли в четверг?

Если полицейские захотят приехать к нему сегодня, Крис может ляпнуть в их присутствии что-нибудь насчет свежей могилы. Том живо представил себе, как Крис обращается к нему: «А почему вы не скажете им об этой яме в лесу?» — и он не сможет перевести им это на французский как-то иначе, потому что Крис будет ожидать, что они пойдут в лес проверять, что это за яма.

Телефон зазвонил снова. Том снял трубку и произнес спокойным тоном:

— Алло?

— Алло. Мсье Рипли? Вам звонят из префектуры Мелёна. К нам поступил звонок из Лондона. Мадам Мёрчисон связалась с лондонской полицией по поводу исчезновения ее супруга, и они просили предоставить им всю информацию, какой мы располагаем на данный момент. Завтра утром из Лондона прибудет инспектор полиции. А пока что не могли бы вы сказать, не звонил ли кому-нибудь мсье Мёрчисон из вашего дома? Если да, то мы постараемся выяснить, кому именно.

— Не могу вспомнить, чтобы он звонил при мне куда-либо, — ответил Том. — Но я время от времени выходил из дома. — Они могут проверить его телефонные счета и выяснить, кто и кому звонил. Но пускай уж они сами додумаются до этого.

На этом полицейские распрощались с Томом.

Тот факт, что лондонская полиция не пожелала связаться с ним напрямую, можно было рассматривать как довольно недружественный жест, свидетельство определенной настороженности. Раз они предпочли добывать информацию по официальным каналам, значит не доверяют ему. Английских детективов Том почему-то боялся больше, чем французских, хотя и знал, что по дотошности и пунктуальности последних мало кто может превзойти.

Первым делом нужно было сделать две вещи. Вывезти труп Мёрчисона из леса и каким-то образом выпроводить Криса из дома. А Бернард? У Тома уже ум за разум заходил от этой головоломки.

Он спустился в гостиную. Крис читал, но при появлении Тома зевнул и поднялся.

— Я как раз собирался идти спать. Как Бернард? За обедом мне показалось, что он немного пришел в себя.

— Да, я тоже так думаю. — Том все еще не решался сказать напрямик то, что собирался. Но говорить намеками было еще хуже.

— Я тут нашел расписание поездов возле телефона, — сказал Крис. — Утром есть поезда в девять пятьдесят две и в одиннадцать тридцать. До станции я могу добраться на такси.

Том почувствовал облегчение. Были и более ранние поезда, но не мог же он предлагать Крису убраться пораньше.

— Разумеется, я отвезу тебя, — сказал он. — А к какому поезду, выбирай сам. Прямо не знаю, что делать с Бернардом, но он, похоже, хочет погостить у меня пару дней.

— Надеюсь, он не опасен, — сказал Крис обеспокоенно. — Знаете, я подумал, не задержаться ли мне на день-два на тот случай, если вдруг понадобится моя помощь, — задумчиво прибавил он. — У нас на Аляске — я там служил — был парень, который свихнулся, и он вел себя точь-в-точь как Бернард. А потом на него вдруг что-то нашло, и он стал бросаться на всех подряд.

— Не думаю, чтобы Бернард стал на кого-нибудь бросаться. Когда он уедет, вы вдвоем с Джеральдом могли бы приехать еще погостить. Или после вашей поездки на Рейн.

При этом приглашении Крис заметно воспрянул духом.

После того как Крис поднялся к себе (он решил ехать первым поездом), Том принялся шагать взад и вперед по гостиной. На часах было без пяти двенадцать. С трупом Мёрчисона надо что-то делать сегодня же ночью. Выкопать его в темноте, погрузить в фургон и вывезти куда-нибудь — задача весьма нелегкая для одного человека. И куда вывезти? Сбросить в реку с какого-нибудь моста? Том подумал, не привлечь ли ему к этому делу Бернарда. Как он отреагирует — сойдет с катушек или, столкнувшись с реальностью, будет способен оказать помощь? Том чувствовал, что в том состоянии, в каком Бернард находился в данный момент, он не поддастся на его уговоры не делать публичных признаний. Может быть, шок от соприкосновения с трупом заставит его осознать всю серьезность этого дела?

Вопросик был еще тот.

Сможет ли Бернард осуществить «прыжок в веру», если пользоваться выражением Кьеркегора? Том улыбнулся, когда эта фраза пришла ему на ум. Сам-то он совершил этот «прыжок», когда решился ехать в Лондон под видом Дерватта. И решение оказалось удачным. Другим «прыжком» было убийство Мёрчисона. К черту сомнения. Кто не рискует, тот ничего не добивается.

Том стал подниматься по лестнице, но вынужден был замедлить шаги из-за боли в лодыжке. Он даже приостановился на первой же ступеньке, ухватившись рукой за позолоченного ангела, служившего опорой для перил, когда ему пришло в голову, что, если Бернард заартачится, его тоже придется убрать. Убить. Эта мысль вызвала у Тома протест. Он не хотел убивать Бернарда. Может быть, он даже не сможет это сделать. Но если Бернард откажется помогать ему и добавит к прочим признаниям еще и Мёрчисона…

Том поднялся на второй этаж.

В холле была темнота, только из-под двери его собственной комнаты пробивалась узкая полоска света. У Бернарда света не было, у Криса тоже. Но это не означало, что Крис уже уснул. Поднять руку и постучаться в дверь Бернарда оказалось трудно. Он постучал очень тихо, так как комната Криса была совсем рядом, и ему не хотелось, чтобы Крис стал прислушиваться, думая, не надо ли бросаться на помощь, чтобы защитить Тома от нападения Бернарда.

Бернард не ответил, так что Том открыл дверь и, зайдя, вновь закрыл ее за собой.

— Бернард?

— Мм… Том?

— Да. Прошу прощения. Я включу свет?

— Да, конечно. — Тон Бернарда был спокойным; он сам включил лампу у постели. — Что случилось?

— Все в порядке. Просто я хочу поговорить с тобой наедине, чтобы Крис нас не слышал. — Том пододвинул стул к постели Бернарда и сел. — Дело в том, что у меня возникла одна проблема, и я хотел бы попросить у тебя помощи, если ты, конечно, не против.

Бернард сосредоточенно нахмурился. Он потянулся за пачкой «Кэпстен», вытащил сигарету и закурил.

— Что за проблема?

— Мёрчисон умер, — мягко произнес Том. — И поэтому ты можешь не беспокоиться насчет него.

— Умер? — Бернард нахмурился еще больше. — Почему же ты сразу мне не сказал?

— Потому что это я… убил его. Здесь, в погребе.

Бернард разинул рот.

— Ты?! Том, ты что, разыгрываешь меня?

— Ш-ш-ш… — Странно, но в этот момент Том испытывал ощущение, что Бернард более нормален, чем он сам. Это несколько осложняло задачу Тома, потому что он рассчитывал на более бурную реакцию. — Мне пришлось убить его… и похоронить в лесу за моим участком. Но проблема в том, что его надо сегодня же ночью оттуда убрать. Мне звонили насчет него из полиции. Завтра они могут нагрянуть сюда и начать поиски.

— Ты убил его?.. — произнес Бернард, все еще не вполне веря этому. — Но почему?

Том вздохнул. Его пробрала дрожь.

— Ну, во-первых, это же ясно: он собирался взорвать «Дерватт лимитед». Но главное, он узнал меня, когда мы были в погребе. По рукам. Он сказал: «Это вы изображали Дерватта в Лондоне». Это получилось совершенно неожиданно. У меня не было намерения убивать его, когда я привез его сюда.

— Убил… — повторил Бернард потрясенно.

Том начал терять терпение: время шло.

— Поверь мне, я сделал все возможное, чтобы отговорить его. Я даже сказал ему, что это ты подделываешь Дерватта, — тот художник, с которым он разговаривал в баре «Мандевиля». Я видел тебя с ним, — добавил Том, прежде чем Бернард успел открыть рот. — Я сказал ему, что ты больше не будешь заниматься подделками, просил его оставить тебя в покое. Но он отказался. Так что теперь… ты поможешь мне избавиться от трупа?

Том взглянул на дверь. Она была по-прежнему закрыта, из холла не доносилось никаких звуков.

Бернард медленно выбрался из постели.

— Какой помощи ты от меня ждешь?

Том встал.

— Я был бы очень благодарен тебе, если бы минут через двадцать ты был готов пойти со мной. Я хочу увезти его в автофургоне. Вдвоем это будет гораздо легче сделать. Да один я, собственно говоря, и не справлюсь. Он очень тяжелый. — Теперь Том чувствовал себя увереннее, так как говорил о том, что было уже обдумано. — Если ты не хочешь участвовать в этом — не надо. Я постараюсь справиться сам. Правда…

— Я помогу тебе.

Бернард сказал это с покорностью, как о деле решенном, однако Том все же не слишком доверял его настроению. Что, если позже — спустя, скажем, полчаса — наступит непредсказуемая реакция? Бернард говорил таким тоном, каким святой мог бы сказать какому-нибудь своему… патрону, что ли: «Я пойду за тобой, куда бы ты меня ни повел».

— Оденься, пожалуйста. Надень те брюки, что я тебе дал. И постарайся действовать потише. Крис не должен нас слышать.

— Да, конечно.

— Ты сможешь быть в саду у парадного входа через пятнадцать минут? — Том взглянул на свои часы. — Сейчас двенадцать двадцать семь.

— Хорошо.

Том спустился и отпер парадный вход, который мадам Аннет запирала на ночь. Затем проковылял в свою комнату, снял шлепанцы и надел туфли и куртку. Снова спустившись, взял ключи от машины со столика в передней, после чего выключил весь свет в гостиной, за исключением одной лампочки — он часто оставлял ее на всю ночь. Снял с вешалки плащ и натянул поверх туфель резиновые сапоги, стоявшие в запасном туалете. Там же он прихватил большой фонарь, а из ящика стола в передней достал карманный фонарик. Фонарь был удобен, так как его можно было ставить на землю.

Он вывел свой автофургон марки «Рено» из гаража и поставил его в проулке, ведущем к лесу. Зажигал Том при этом только подфарники, а, остановившись, выключил и их. С карманным фонариком он дошел до леса и нашел могилу Мёрчисона — грязное неровное пятно. После этого, стараясь светить фонариком как можно меньше, вернулся в сарай, взял лопату и вилы и отнес их на могилу. Затем спокойно, стараясь беречь силы, вернулся к дому. Том полагал, что Бернард опоздает, и был даже готов к тому, что тот вообще не придет. Но Бернард уже стоял в темной прихожей, неподвижный, как статуя, одетый в собственный костюм, который несколько часов назад был насквозь мокрым, но Бернард, как заметил Том, высушил его в своей комнате на радиаторе.

Том сделал Бернарду знак, и тот пошел за ним.

С лесной дорожки Том заметил, что в комнате Криса света по-прежнему нет, зато окно Бернарда освещено.

— Это недалеко, в том-то и загвоздка, — сказал Том, почувствовав вдруг прилив сумасшедшей веселости. Он вручил Бернарду вилы, а себе оставил лопату, так как считал, что лопатой работать труднее. — К сожалению, закопал я его довольно глубоко.

Бернард принялся за дело все с той же странной покорностью, но работал вилами мощно и эффективно. Сначала он выбрасывал землю из ямы, но вскоре это стало невозможно, и он лишь рыхлил ее, а Том, забравшись в яму, старался как можно быстрее ее выбрасывать.

— Сделаем перерыв, — сказал Том. Однако сам он во время перерыва не отдыхал, а отыскал два больших камня фунтов по тридцать и отнес их к машине. Заднюю подъемную дверцу он заранее оставил открытой, и теперь через нее закинул камни внутрь.

Вилы Бернарда наткнулись на тело. Том спустился в яму опять и попытался поддеть тело лопатой, но могила была слишком узка для этого. Тогда Бернард тоже залез в яму, и они оба, расставив ноги по бокам от тела, принялись тащить за веревки. Веревка, за которую тянул Том, порвалась или развязалась, и он, выругавшись, завязал ее снова, пока Бернард светил ему фонариком. Казалось, что-то засасывает труп Мёрчисона в глубину, будто какая-то земная сила препятствует тому, что они делают. Руки Тома были перепачканы и болели — возможно и кровоточили.

— Ну и тяжелый же он! — сказал Бернард.

— Да. Давай сосчитаем до трех и дернем изо всех сил.

— Хорошо.

— Раз, два… — они напряглись, — …три! Опля!

Наконец Мёрчисон был на поверхности земли. Оказалось, что Бернарду достался более тяжелый конец — плечи.

— Самое трудное позади, — произнес Том, чтобы сказать что-нибудь.

Они погрузили тело в машину. С брезента продолжали сыпаться комья земли, а плащ Тома спереди превратился в сплошное грязное месиво.

— Надо засыпать яму. — Голос Тома охрип от напряжения.

Это тоже было нетрудно. Для полноты картины Том положил сверху две отломанные ветром ветки. Закончив работу, Бернард беспечно бросил вилы на землю.

— Их надо отнести в машину, — сказал Том.

Развернуться на лесной дороге было невозможно, и Том повел машину обратно задним ходом, чертыхаясь, когда мотор подвывал. Вдруг к своему ужасу он заметил, что в окне Криса зажегся свет, — как раз в тот момент, когда они уже выезжали на дорогу и могли тронуться в путь. Том взглянул на боковое окно комнаты, более темное, и слабый огонек в нем, казалось, хитро подмигнул ему. Бернарду Том не сказал об этом. Уличных фонарей в этом месте не было, и Том надеялся, что Крис не разглядит темно-зеленый цвет его машины, хотя подфарники пришлось включить.

— Куда мы едем? — спросил Бернард.

— Я знаю одно место в восьми километрах отсюда — мост через речку.

Встречных машин им не попадалось, что в 1:50 ночи было неудивительно. Том знал, что так и будет, — он не раз возвращался в это время с вечеринок.

— Спасибо тебе, Бернард. Все прошло замечательно.

Бернард промолчал.

Они доехали до места, намеченного Томом. Это было рядом с деревушкой Вуази, которую То́му случалось проезжать, когда ему надо было пересечь по мосту речку, но до сих пор он не обращал на нее особого внимания. Речка называлась вроде бы Луэн и впадала в Сену. Но так далеко Мёрчисона с балластом в виде камней вряд ли унесет. С ближайшей к ним стороны моста имелся фонарь, светивший очень экономно, противоположная сторона была погружена во тьму. Том переехал мост, и, подсвечивая себе фонариком, они засунули камни под брезент и снова как следует завязали веревки.

— Теперь надо бросать, — негромко сказал Том.

Бернард действовал спокойно и толково, и То́му не приходилось подсказывать ему, как и что надо делать. Вдвоем они несли тело без особого труда даже вместе с камнями. Деревянные поручни моста достигали в высоту четырех футов. Том прошелся назад, чтобы еще раз проверить обстановку. В деревне за мостом горело всего два фонаря.

— Давай попробуем в середине, — сказал Том.

Дойдя до середины моста, они на несколько секунд положили свой груз, чтобы восстановить силы. Затем, одним рывком приподняв тело над поручнями, бросили его вниз. Тишина взорвалась громовым ударом, подобным пушечному выстрелу, который, казалось, разбудит всю деревню. Их окатил фонтан брызг.

— Ну что ж, к машине, — сказал Том. — Только бежать не стоит.

Впрочем, замечание это было излишним, так как у них и сил не было, чтобы бежать.

Сев за руль, Том тронул машину с места, не заботясь о том, в каком направлении они едут.

— Итак, с этим покончено! — сказал Том. — Отделались-таки от этой проклятой штуковины. — На него вдруг нахлынуло ощущение полноты жизни, он почувствовал себя легко и свободно. — Я, кажется, не говорил тебе, Бернард, — произнес он жизнерадостным тоном, и даже его хрипота куда-то исчезла, — что сказал полицейским, будто довез Мёрчисона до Орли и высадил там. Я действительно ездил туда — отвез его багаж. Так что если Мёрчисон по какой-то причине не полетел своим рейсом, я тут ни при чем. Ха-ха-ха! — расхохотался Том, как с ним не раз бывало в одиночестве, когда он испытывал такое же облегчение, пережив неприятный момент. — Кстати, в Орли украли «Часы». Мёрчисон возил их вместе с чемоданом. Думаю, увидев подпись Дерватта, вор припрячет картину и будет помалкивать.

Но Бернард никак не реагировал на то, что говорил Том, — можно было подумать, что его тут вообще нет.

Опять пошел дождь. Это обрадовало Тома — дождь, возможно, уничтожит следы машины на лесной дороге и сделает менее заметной могилу, отныне пустующую.

— Мне надо выйти, — сказал Бернард, берясь за ручку двери.

— Что случилось?

— Мне плохо.

Том сразу свернул на обочину шоссе и остановился. Бернард выбрался из машины.

— Может, мне пойти с тобой? — спросил Том.

— Нет, спасибо. — Бернард прошел ярда два вправо, где обрывистый склон поднимался темной стеной на несколько футов, и наклонился.

Том посочувствовал ему. Он сам так бодр и весел, а бедняга Бернард мучается.

Прошло минуты две, три, четыре. Сзади приближалась какая-то машина — судя по звуку, на небольшой скорости. Дорога в этом месте делала поворот, и вынырнувший из-за него автомобиль на мгновение осветил фигуру Бернарда. Полиция, господи спаси! На крыше мигал голубой огонек. Полицейский автомобиль, не меняя скорости, обогнул машину Тома и проследовал дальше. Том расслабился. Слава богу. Они, конечно, подумали, что Бернард вышел по нужде, а во Франции делать это на обочине дороги не считалось преступлением даже среди бела дня. Бернард, вернувшись, никак не прокомментировал появление полицейских. Том промолчал тоже.

Добравшись до дома, Том, стараясь не шуметь, заехал в гараж. Взяв из машины лопату и вилы, прислонил их к стенке. Затем тряпкой вытер машину сзади. Заднюю подъемную дверцу он прикрыл осторожно, придерживая ее, пока она не захлопнулась с легким щелчком. Бернард терпеливо ждал. Том жестом пригласил его выйти из гаража и, закрыв двери, мягко защелкнул навесной замок.

У дверей они сняли обувь и в дом зашли в носках. Когда они подъезжали, Том обратил внимание на то, что в окнах Криса света не было. Он посветил фонариком, пока они поднимались на второй этаж. Том махнул Бернарду, чтобы тот шел в свою комнату и дал понять, что вскоре зайдет к нему.

Вынув все из карманов плаща, он бросил его в ванну. Там же он вымыл под краном ботинки и сунул их в шкаф. Плащ он потом простирает и тоже повесит в шкаф, чтобы мадам Аннет не увидела его утром.

Затем, надев пижаму и шлепанцы, он пошел к Бернарду.

Бернард стоял посреди комнаты в носках и курил сигарету. Его заляпанный грязью пиджак висел на спинке стула.

— Да, в такой переделке твой костюм, наверно, еще не бывал, — сказал Том. — Давай-ка я займусь им.

Бернард по-прежнему молчал, но по крайней мере слушался. Сняв брюки, он вручил их То́му. Том отнес брюки и пиджак Бернарда к себе. Позже он счистит с них грязь, а потом их можно будет отдать в срочную химчистку. Костюм был не из шикарных, что характерно для Бернарда. Джефф с Эдом говорили, что Бернард старается как можно меньше пользоваться доходами от фирмы «Дерватт лимитед». Том вернулся в комнату Бернарда. Он впервые в полной мере оценил качество своих паркетных полов: они не скрипели.

— Я принесу тебе что-нибудь выпить, Бернард? Думаю, тебе это не помешает. — Ничего страшного, если мадам Аннет или Крис увидят его сейчас расхаживающим по дому. Можно даже сказать, что им с Бернардом захотелось прокатиться по окрестностям, и они только что вернулись.

— Нет, спасибо, — ответил Бернард.

Том сомневался, сможет ли Бернард уснуть, но предложить ему что-нибудь еще — горячего шоколада или тем более снотворного — не решился, так как боялся, что Бернард опять ответит «Нет, спасибо».

— Сожалею, что пришлось втянуть тебя в это, — сказал он шепотом. — Завтра спи, сколько хочешь. Крис утром уезжает.

— Хорошо. — Лицо Бернарда было бледно-оливкового цвета. Он избегал смотреть на Тома. Губы его были сжаты в узкую линию, как у человека, редко улыбающегося или даже говорящего что-либо. Рот его выражал горькое разочарование.

Он чувствует себя преданным, подумал Том.

— Туфли я тоже приведу в порядок, — сказал он, забирая их с собой.

Плотно закрыв двери своей комнаты и ванной, чтобы Крис ничего не услышал, Том вымыл свой плащ и протер губкой костюм Бернарда. Смыв грязь с ботинок Бернарда, он поставил их на газету сушиться возле батареи в туалете. Мадам Аннет ежедневно приносила ему кофе и застилала постель, но в ванную заходила прибраться не чаще раза в неделю. А мадам Клюзо, делавшая генеральную уборку тоже раз в неделю, должна была прийти как раз в это утро.

Наконец, Том занялся своими руками, которые оказались не так плохи, как он думал. Он намазал их «Нивеей». Том испытывал странное ощущение, будто все, что произошло за последний час, было во сне или в какой-то иной реальности, из которой он вернулся с поврежденными руками.

Телефон дал предупредительный сигнал. Том подскочил к нему и схватил трубку на середине первого звонка, прозвучавшего с пугающей громкостью.

На часах было уже почти три.

— Биип-биип… бр-р-р-р… тяп-тяп-тяп… би-ип…

Будто с тонущей подводной лодки. Интересно, откуда это звонят на самом деле?

— Vous êtes… ne quittez pas… Athènes vous appelle…[40]

Элоиза.

— Алло! Тоом? Тоом!

Это было все, что Том смог понять в течение первых секунд этого несуразного разговора.

— Ты можешь говорить громче? — спросил он по-французски.

Наконец он разобрал, что Элоиза жалуется на то, как она несчастна и как скучает — terriblement ennuyée.[41] И что-то или кто-то «абсолютно невыносим».

— …Эта женщина, Норита… (Лолита?)

— Возвращайся, дорогая! Я по тебе соскучился! — завопил Том по-английски. — Пошли к черту всех этих ублюдков!

— Я знаю, что я сделаю, — прозвучало вдруг совершенно отчетливо. — Я уже полтора часа пытаюсь дозвониться до тебя. Здесь даже телефон не работает нормально.

— Он нигде не работает нормально. Он не для этого придуман. Это устройство для выманивания денег. — То́му было приятно слышать, как она слегка рассмеялась — будто смех сирены, донесшийся со дна моря.

— Ты меня любишь?

— Конечно я люблю тебя!

Слышимость окончательно наладилась, и тут их разъединили. Том был уверен, что это не Элоиза дала отбой.

Больше телефон не звонил. В Греции было, вероятно, уже часов пять. Откуда она говорила? Из отеля в Афинах? С этой дурацкой яхты? Том очень хотел видеть ее. Он привык к Элоизе, и ему ее не хватало. Может быть, это и есть любовь? Или просто брак? Но прежде всего надо было прояснить запутавшуюся до предела ситуацию. Элоиза была не слишком высоконравственна, но даже для нее это было чересчур. О «Дерватт лимитед» она, разумеется, ничего не знала.

Сквозь сон Том услышал стук в дверь. Мадам Аннет принесла ему утренний кофе.

— Доброе утро, мсье Тоом! Сегодня прекрасный день!

И действительно, ярко светило солнце, и контраст со вчерашним был удивителен. Том потягивал кофе, чувствуя, как весь организм пропитывается его черной магией. Затем он встал и оделся.

Он постучал к Крису. Тот еще мог успеть на поезд девять пятьдесят две.

Крис сидел в постели, разостлав на коленях большую карту.

— Я решил ехать в одиннадцать тридцать, если вы не возражаете. Ужасно не люблю выскакивать из постели, как только проснусь.

— Ну конечно не возражаю, — сказал Том. — Надо было попросить мадам Аннет, чтобы она принесла тебе кофе.

— Ну, это уж слишком. — Крис выпрыгнул из постели. — Я решил, что будет неплохо немного пройтись.

— О’кей. Увидимся позже.

Том спустился в кухню. Там он снова подогрел кофе и, налив себе еще одну чашку, пил ее стоя и глядя в окно. Он видел, как Крис вышел из дома, открыл большие ворота и повернул в сторону поселка. Возможно, ему хотелось вообразить себя настоящим французом и выпить café au lait с croissant[42] в кафе.

Бернард, по всей вероятности, еще не поднимался, что было только к лучшему.

В четверть десятого раздался телефонный звонок. Английский голос, тщательно выговаривая слова, произнес:

— Это инспектор Уэбстер, лондонская полиция. Могу я поговорить с мистером Рипли?

Похоже, этот вопрос становился лейтмотивом его существования.

— Я у телефона.

— Я звоню из Орли. Мне очень хотелось бы встретиться с вами сегодня утром, если это возможно.

Том предпочел бы перенести встречу на вторую половину дня, но сегодня его нахальство изменило ему, и к тому же он боялся, не заподозрил бы инспектор, что ему нужно несколько часов, чтобы спрятать концы в воду.

— Меня это вполне устраивает. Вы приедете поездом?

— Да нет, наверное, возьму такси. Ведь это, как мне представляется, не так уж далеко. Сколько времени займет поездка на такси?

— Около часа.

— Значит, примерно через час я буду у вас.

Крис тоже будет здесь. Том налил еще одну чашку кофе и отнес ее Бернарду.

Ему не хотелось раскрывать присутствие Бернарда, но Крис мог об этом проболтаться, и Том решил, что лучше не прятать Бернарда от инспектора.

Бернард уже проснулся. Он лежал на спине, сцепив руки под подбородком. Прямо какая-то утренняя медитация.

— Доброе утро. Кофе будешь?

— Спасибо.

— Через час приедет инспектор из лондонской полиции. Разыскивает Мёрчисона, конечно. Возможно, он захочет поговорить с тобой.

— Понятно.

Бернард сделал пару глотков. Том сказал:

— Я не положил сахар — не знал, как ты предпочитаешь.

— Это не имеет значения. Кофе превосходный.

— По-моему, будет лучше, если ты скажешь, что никогда не встречался с Мёрчисоном и не разговаривал с ним. Понимаешь? — Том надеялся, что это звучит достаточно убедительно.

— Да.

— И даже никогда не слышал о Мёрчисоне — в том числе от Джеффа с Эдом. Ты ведь знаешь, что для посторонних вы теперь не близкие друзья. Вы, конечно, знакомы, но не настолько, чтобы им пришло в голову сообщать тебе о появлении какого-то американца, подозревающего, что «Часы» — подделка.

— Да, — согласился Бернард. — Да, конечно.

— Главное, — продолжал Том наставительно, будто обращался к целому классу невнимательно слушающих учеников, — запомни, — а это совсем нетрудно, поскольку это правда, — что ты приехал ко мне вчера к вечеру, так что со времени отъезда Мёрчисона прошло уже больше суток, и ты, естественно, не видел его. Согласен?

— Согласен. — Бернард приподнялся, опершись на локоть.

— Хочешь чего-нибудь съесть? Яичницу, например? Могу принести тебе круассанов — мадам Аннет уже сходила в магазин и купила.

— Нет, спасибо.

Том спустился на первый этаж. Мадам Аннет как раз выходила из кухни.

— Мсье Тоом, посмотрите. — Она показала ему первую страницу газеты. — По-моему, это тот самый джентльмен, мсье Мёрчисон, который был у нас в четверг. Тут написано, что он пропал!

«A la recherche de M. Murcheeson…»[43] Том посмотрел на фотографию улыбающегося Мёрчисона, занимающую две колонки в левом нижнем углу «Ле Паризьен», издания для департамента Сены и Марны.

— Да, это он, — сказал Том.

В заметке говорилось:

Том был рад, что его имя не назвали.

Вошел Крис с парой купленных им журналов — но не газет.

— Привет, Том! Доброе утро, мадам Аннет! Сегодня чудесная погода!

Ответив на приветствие, Том сказал мадам Аннет:

— Я, признаюсь, думал, его уже нашли. А оказывается, поиски идут полным ходом, и сегодня утром к нам прибудет некий англичанин, чтобы задать мне несколько вопросов.

— Да что вы? Прямо сейчас?

— Да, примерно через полчаса.

— Какая таинственная история! — воскликнула она.

— Что за таинственная история? — спросил Крис.

— Исчезновение Мёрчисона. В сегодняшней газете напечатали его фотографию.

Крис с интересом рассмотрел фотографию и медленно прочел вслух текст, переводя его на английский.

— Надо же! Его все еще не нашли!

— Мадам Аннет, — сказал Том. — Я не знаю, каковы планы англичанина, но если он останется на обед, вы справитесь с нами четырьмя?

— Ну разумеется, мсье Тоом. — Мадам Аннет отправилась на кухню.

— Еще один англичанин? — спросил Крис.

Быстро он осваивает французский, подумал Том.

— Да, разыскивает Мёрчисона… Между прочим, если ты хочешь успеть на…

— А можно, я немного задержусь? Там есть еще поезд после двенадцати, и позже. Очень любопытно, что они выяснили насчет Мёрчисона. Но, разумеется, если вы не хотите, чтобы я присутствовал при разговоре, я уйду из гостиной.

Подавив приступ раздражения, Том ответил:

— Ну почему же, присутствуй. Ничего секретного.

Такси с инспектором Уэбстером прибыло около половины одиннадцатого. Том забыл объяснить инспектору, как найти его дом, но тот сказал, что спросил дорогу на почте.

— У вас просто великолепный дом! — воскликнул инспектор жизнерадостным тоном. Он был в штатском, на вид лет сорока пяти. У него были черные редеющие волосы и маленькое брюшко; на носу сидели очки в черной оправе, сквозь которые он смотрел на собеседника заинтересованно и приветливо. Приятная улыбка, казалось, была приклеена к его лицу.

Том сам открыл инспектору дверь и повесил его пальто, так как мадам Аннет не слышала подъехавшей машины.

— Вы давно здесь живете?

— Три года, — ответил Том. — Садитесь, пожалуйста.

У инспектора был с собой аккуратный черный кейс из тех, что могут вместить целый костюм. По-видимому, инспектор никогда с ним не расставался и взял его с собой на диван.

— Начнем с главного. Когда вы видели мистера Мёрчисона в последний раз?

Том сел на стул с прямой спинкой.

— В четверг, примерно в половине четвертого. Я отвез его в Орли. Он собирался лететь в Лондон.

— Я знаю. — Уэбстер приоткрыл чемоданчик и вытащил из него записную книжку, а из кармана — авторучку. Несколько секунд он что-то писал. — Он был в хорошем настроении? — спросил он с улыбкой и, достав сигарету из пачки в кармане пиджака, быстро закурил.

— Да. — Том хотел было сказать, что он подарил Мёрчисону бутылку марго, но решил не привлекать внимания к винному погребу.

— И у него была с собой картина — кажется, «Часы»?

— Да, она была в коричневой оберточной бумаге.

— И в Орли ее, по всей вероятности, украли. Это та самая картина, которую мистер Мёрчисон считал подделкой?

— Да, он подозревал это — сначала.

— Вы хорошо знаете мистера Мёрчисона? Когда вы познакомились?

Том объяснил:

— В галерее я заметил, как он заходит в офис, где, по слухам, находился Дерватт. А в тот же вечер я встретил Мёрчисона в баре отеля, где остановился, и подошел к нему, так как мне хотелось расспросить его о Дерватте.

— Понятно. А потом?

— Мы выпили вина, и мистер Мёрчисон поделился со мной своими подозрениями насчет того, что некоторые из последних картин Дерватта — подделки. Я сказал, что у меня дома есть два Дерватта, и пригласил его к себе посмотреть на них. Так что в среду мы вместе приехали сюда, и он переночевал у меня.

Инспектор время от времени заносил сведения в книжку.

— Вы ездили в Лондон специально на выставку Дерватта?

— Не только, — улыбнулся Том. — Во-первых, я действительно хотел посмотреть выставку Дерватта, а во-вторых, у моей жены в ноябре день рождения, и она любит английские вещи — свитеры, брюки — в основном с Карнаби-стрит. Я купил также кое-что в Берлингтонском пассаже. — Том взглянул на лестницу и хотел было сходить за золотой булавкой с обезьянкой, но передумал. — Картин Дерватта я на этот раз не покупал, хотя и подумывал, не приобрести ли «Ванну». По-моему, это была единственная непроданная картина на выставке.

— Вы пригласили мистера Мёрчисона к себе потому, что… мм… подозревали, что ваши картины тоже могут быть подделками?

Том помедлил с ответом.

— На самом деле я не сомневался, что у меня подлинники, но все равно мне было интересно, что скажет об этом мистер Мёрчисон. Он, посмотрев на них, тоже сказал, что, по его мнению, это не подделки.

Развивать перед инспектором теорию Мёрчисона о фиолетовом цвете Том не собирался. Инспектор же не проявил особого интереса к картинам Тома; он лишь на несколько секунд повернул голову, чтобы взглянуть на «Красные стулья» позади него и затем на «Человека в кресле» на противоположной стене.

— Современная живопись… Боюсь, я не очень-то в ней разбираюсь. Вы живете вдвоем с женой, мистер Рипли?

— Да, если не считать нашей экономки мадам Аннет. Жена сейчас в Греции.

— Я хотел бы поговорить с вашей экономкой, — сказал Уэбстер, по-прежнему улыбаясь.

Том направился в кухню, чтобы пригласить мадам Аннет, и в это время по лестнице спустился Крис.

— А, Крис! Познакомься — инспектор Уэбстер из Лондонской полиции. А это мой гость, Кристофер Гринлиф.

— Здравствуйте, — Крис протянул Уэбстеру руку, с благоговением взирая на живого полицейского инспектора из Лондона.

— Здравствуйте, — приветливо отвечал инспектор, привстав, чтобы пожать руку Криса. — Гринлиф… Ричард Гринлиф был ведь вашим другом, мистер Рипли, если я не ошибаюсь?

— Да. Крис — его двоюродный брат. — Очевидно, Уэбстер основательно покопался в полицейских досье, выясняя все подробности о Томе. Невозможно было представить, чтобы инспектор запомнил имя Дикки Гринлифа по истории шестилетней давности.

— Прошу прощения, я позову мадам Аннет.

Мадам Аннет чистила овощи в раковине. Том пригласил ее в гостиную поговорить с джентльменом из Лондона.

— Возможно, он говорит по-французски.

Вернувшись в гостиную, Том увидел, что по лестнице спускается Бернард. Он был в брюках Тома и в свитере без рубашки. Том представил его Уэбстеру:

— Мистер Тафтс, художник. Он приехал из Лондона.

— Вот как! — протянул инспектор. — А вы виделись с мистером Мёрчисоном, когда он был здесь?

— Нет, — ответил Бернард, садясь на один из стульев с желтой обивкой. — Я приехал только вчера.

Вошла мадам Аннет.

Инспектор поднялся, произнес: «Enchanté, madame»[44] и продолжал совершенно свободно говорить по-французски, хотя и с несомненным британским акцентом.

— Я приехал, чтобы собрать сведения о мистере Мёрчисоне, который куда-то исчез.

— Ох да! Я как раз сегодня читала об этом в газете, — отозвалась мадам Аннет. — Его так и не нашли?

— Нет, мадам, — инспектор опять приятно улыбнулся, будто речь шла о чем-то забавном. — Похоже, вы с мистером Рипли были последними, кто видел его. Или вы тоже были здесь, мистер Гринлиф? — обратился он к Крису по-английски.

Крис ответил, несколько запинаясь, но с несомненной искренностью:

— Нет, я никогда не встречался с мистером Мёрчисоном.

— Вы не помните, мадам Аннет, в котором часу мистер Мёрчисон покинул ваш дом в четверг?

— Хм… Это было сразу после обеда. Я подала его чуть раньше обычного. Я думаю, он уехал примерно в половине третьего.

Том промолчал. Мадам Аннет была точна.

— Он не говорил вам о каких-либо парижских друзьях? — обратился инспектор к То́му. — Простите, мадам. Я могу повторить это для вас по-французски.

Разговор продолжался попеременно то на одном, то на другом языке. Когда инспектор хотел, чтобы мадам Аннет приняла в нем участие, он сам или Том переводили ей сказанное на французский.

Том ответил, что Мёрчисон не упоминал никаких парижских знакомых и, насколько ему известно, не собирался встречаться с кем-либо в Орли.

— Дело в том, что исчезновение мистера Мёрчисона и пропажа его картины могут быть связаны между собой, — сказал Уэбстер. (Том объяснил мадам Аннет, что картина, которую привозил Мёрчисон, была украдена в Орли, и мадам Аннет очень кстати вспомнила, что картина стояла в передней рядом с чемоданом джентльмена перед его отъездом. Тут То́му крупно повезло. Не исключено, что Уэбстер подозревал, не уничтожил ли Том полотно.) — Корпорация «Дерватт», — продолжал инспектор, — как, я думаю, есть все основания ее называть, — это большое разветвленное предприятие, которое не сводится к самому Дерватту с его картинами. Друзья Дерватта Констант и Банбери, помимо своих основных занятий — фотографии и журналистики соответственно, — владеют Бакмастерской галереей. Существует также компания «Дерватт», выпускающая разные художественные материалы. Кроме того, есть художественная школа Дерватта в Перудже. Если все это связано с фальсификацией работ Дерватта, то получается весьма впечатляющая картина… Вы, кажется, знакомы с Константом и Банбери, мистер Тафтс?

Сердце Тома опять екнуло. Не оставалось никаких сомнений, что Уэбстер основательно порылся в их прошлом: Эд Банбери уже несколько лет избегал упоминать имя Бернарда в своих статьях, посвященных Дерватту.

— Да, я знаком с ними, — ответил Бернард несколько растерянно, однако присутствия духа не потерял.

— А с Дерваттом вы не говорили в Англии? — спросил Том инспектора.

— Он тоже исчез! — Уэбстер буквально лучился веселостью. — Я, правда, не занимался его поисками специально, но один из моих коллег пытался найти его после исчезновения мистера Мёрчисона. И что самое поразительное, — инспектор перешел на французский, чтобы мадам Аннет могла понять, о чем идет речь, — нигде не зарегистрировано, чтобы Дерватт въезжал в Англию — из Мексики или откуда бы то ни было! И не только сейчас, когда он вроде бы приехал на свою выставку, но за все последние годы! Согласно записи, сохранившейся в эмиграционном бюро, Дерватт выехал из страны в Грецию шесть лет назад, но никаких данных о его возвращении не имеется. Как вы, возможно, знаете, раньше считалось, что Дерватт утонул или покончил с собой где-то в Греции.

Бернард наклонился вперед, упершись руками в колени. Пытался ли он таким образом справиться с волнением или же собирался выложить все начистоту?

— Да, я слышал об этом, — отозвался Том и пояснил мадам Аннет: — Мы говорим о художнике Дерватте, о его предполагаемом самоубийстве.

— Да, мадам, — сказал Уэбстер и добавил галантно: — Извините, что мы перешли на английский. Если будет что-нибудь важное, я переведу это для вас. — Он снова обратился к То́му: — Значит, Дерватт приехал в Англию и, возможно, уже выехал из нее, как человек-невидимка или как привидение. — Он усмехнулся. — Но вы, мистер Тафтс, как я понимаю, знали Дерватта несколько лет назад. Вы виделись с ним в Лондоне в этот раз?

— Нет, мы не встречались.

— Но на выставке-то его вы были, я полагаю? — улыбка Уэбстера представляла гротескный контраст угрюмости Бернарда.

— Нет, еще не был. Возможно, пойду позже, — произнес Бернард многозначительно. — Меня в последнее время расстраивает все, связанное с Дерваттом.

В глазах инспектора зажегся огонек.

— Вот как? А почему?

— Я… я очень уважаю его. Я знаю, что он не любит шумихи. Я подумал, что, может быть, повидаюсь с ним перед его отъездом в Мексику, когда утихнет весь этот ажиотаж вокруг него.

Инспектор расхохотался и шлепнул себя по ляжке.

— Когда вы его найдете, обязательно сообщите нам, где он находится. Мы очень хотели бы побеседовать с ним по поводу этих предполагаемых подделок. Я встречался с мистером Банбери и мистером Константом. Они видели «Часы» и считают, что картина подлинная. Но, само собой, — добавил он, взглянув с лукавой улыбкой на Тома, — они могли сказать так потому, что продали эту картину. Они добавили также, что Дерватт признал картину своей. Но это опять же только с их слов — ни самого Дерватта, ни Мёрчисона мы найти не можем. Если бы Дерватт сказал, что это не его картина или хотя бы выразил сомнение, это могло бы… Ну да ладно, не будем сочинять детективных романов даже в воображении. — Уэбстер от души рассмеялся, слегка покачнувшись на диване, и уголки его рта весело взлетели вверх. Несмотря на слишком крупные и не совсем белые зубы, смех его был приятен и заразителен.

Том понимал, что́ у инспектора на уме: владельцы Бакмастерской галереи могли каким-то образом заставить Дерватта молчать или похитить его и запереть где-нибудь, — как и Мёрчисона. Том сказал:

— Но мистер Мёрчисон тоже говорил мне, что беседовал с Дерваттом и Дерватт признал подлинность картины. Мистер Мёрчисон, правда, подозревал, что художник мог забыть, что писал ее, — или, точнее, что не писал. Но Дерватт вроде бы не забыл. — Том в свою очередь рассмеялся.

Инспектор взглянул на Тома, поморгал глазами и промолчал — из вежливости, как понял Том. Его молчание было равноценно фразе: «А об этом мне известно только с ваших слов, чего также вряд ли достаточно». Наконец Уэбстер произнес:

— Я уверен, кто-то решил по той или иной причине избавиться от Томаса Мёрчисона. Ничего другого думать не остается. — Он учтиво перевел это мадам Аннет.

— Tiens![45] — воскликнула мадам Аннет, и Том, даже не глядя на нее, почувствовал, как она содрогнулась от ужаса.

Уэбстер, по-видимому, не знал, что Том знаком с Джеффом и Эдом. Это было, конечно, хорошо, но странно, что инспектор не спросил Тома об этом напрямик. Может быть, Джефф и Эд уже сообщили ему, что знают Тома Рипли, так как он купил у них две картины?

— Мадам Аннет, — сказал он, — было бы, наверное, неплохо, если бы вы приготовили нам всем кофе. Или вы предпочитаете что-нибудь покрепче, инспектор?

— Я заметил у вас в баре дюбонне. Если это не доставит лишних хлопот, я с огромным удовольствием выпил бы немного с маленьким кубиком льда и лимонной цедрой.

Том перевел просьбу мадам Аннет.

Желающих пить кофе не нашлось. Крис, откинувшись на спинку стула возле стеклянных дверей, был так захвачен разговором, что не хотел ничего.

— А все-таки, — спросил Уэбстер, — почему у мистера Мёрчисона возникла мысль, что его картина — подделка?

Вопрос был адресован То́му. Он задумчиво вздохнул.

— Он говорил, что картина по духу не дерваттовская. И еще добавил что-то о мазках… — Том постарался, чтобы это прозвучало достаточно туманно.

— Я уверен, — вмешался Бернард, — что Дерватт не потерпел бы никакого жульничества со своими картинами. Это абсолютно исключено. Если бы он сомневался в том, что «Часы» — его работа, то первый заявил бы об этом. Он обратился бы прямо… — ну, не знаю куда. В полицию, наверно.

— Или к владельцам Бакмастерской галереи, — вставил инспектор.

— Да, — сказал Бернард твердо. Неожиданно он поднялся. — Простите, я сейчас вернусь. — Он направился к лестнице.

Мадам Аннет подала инспектору дюбонне.

Бернард вернулся с толстым коричневым блокнотом, изрядно потрепанным. На ходу он что-то в нем искал.

— Если вы хотите понять Дерватта, то у меня есть кое-что, переписанное из его дневников. Он оставил их в Лондоне, когда уехал в Грецию, а я на время взял их себе. Там в основном все о живописи, о тех трудностях, с которыми он сталкивался ежедневно, но есть одна запись… Ага, вот она. Ей семь лет. Это истинный Дерватт. Можно, я прочту вам?

— Да, прочтите, пожалуйста, — отозвался Уэбстер.

Бернард начал читать:

— «Единственное несчастье, которое может постигнуть художника, — быть поглощенным собственным „я“. „Я“ — это застенчивое, тщеславное, чувствительное и эгоцентричное увеличительное стекло, смотреть сквозь которое нельзя ни в коем случае. Иногда оно возникает перед тобой, когда ты захвачен работой, — и это настоящий кошмар, — а порой и после того, как ты ее закончишь или устраиваешь себе каникулы, — чего делать никогда не следует. — Бернард негромко рассмеялся. — В этом несчастном состоянии чувствуешь, что все тебе опротивело, задаешь себе бессмысленные вопросы вроде: „Зачем это все?“, восклицаешь: „Ах, я потерпел неудачу!“ и делаешь еще более горькое открытие, которое надо было сделать много лет назад: на людей, которые, как предполагается, любят тебя, нельзя положиться в те моменты, когда они действительно нужны тебе. Если работа идет нормально, другие люди не нужны. Но в моменты слабости к другим обращаться нельзя — когда-нибудь это может быть использовано против тебя. Это подпорка, костыль, который следует немедленно сжечь. Память о черных днях должна жить только в тебе самом».

— Следующий абзац, — произнес Бернард с ноткой благоговения: «Может быть, самое большее, на что может рассчитывать человек, вступающий в брак, — это то, что он нашел партнера, с которым можно говорить свободно, не боясь получить удар в спину. Куда ушли из мира доброта, милосердие? Я нахожу их прежде всего в лицах детей, которые позируют мне, смотрят на меня своими невинными широко раскрытыми глазами, и взгляд их свободен от оценки. А друзья? В момент схватки с врагом по имени Смерть страх перед самоубийством заставляет обратиться к ним. Но ни одного из них нет дома, их телефон не отвечает, а если отвечает, то оказывается, что они сегодня заняты — нечто очень важное, что никак нельзя отменить. Гордость не позволяет тебе проявить слабость настолько, чтобы сказать: „Мне необходимо увидеть тебя сегодня, а не то…“ Однако это твоя последняя попытка установить контакт с другими — попытка жалкая, но по-человечески понятная и благородная, ибо нет ничего божественнее человеческого общения. Самоубийство знает, что оно обладает магической силой».

Бернард закрыл блокнот.

— Он, конечно, писал это довольно молодым — ему еще не было тридцати.

— Да, это впечатляет, — сказал инспектор. — Когда, вы говорите, это было написано?

— Семь лет назад. В ноябре. В октябре он пытался покончить с собой. Принял снотворное. А написал это, когда стал приходить в себя.

Том слушал его с тягостным чувством. Он не знал об этой первой попытке Дерватта совершить самоубийство.

— Возможно, все это кажется вам мелодраматичным, — сказал Бернард инспектору. — Но его дневники не предназначались для посторонних глаз. Они хранятся в Бакмастерской галерее — если только Дерватт не забрал их оттуда. — Бернард начал заикаться и чувствовал себя явно не в своей тарелке — очевидно, потому, что так много и изобретательно лгал.

— Значит, у него есть склонность к суициду? — спросил Уэбстер.

— Нет-нет! Просто у него бывают подъемы и спады настроения, как у всякого нормального человека, — как у всякого художника, я хочу сказать. Дерватт писал это в момент душевного кризиса. У него сорвался заказ на стенную роспись — а он уже закончил работу. Ее отвергли из-за того, что там была изображена пара обнаженных людей. Фреска предназначалась для какого-то почтового отделения. — Бернард рассмеялся, как будто все это теперь уже не имело значения.

На лице Уэбстера, как ни странно, было серьезное и задумчивое выражение.

— Я прочел это, чтобы показать вам, что Дерватт абсолютно честен, — гнул свою линию Бернард. — Бесчестный человек не мог бы написать этого — и всего прочего, что говорится в его дневниках о живописи, да и вообще о жизни. — Бернард постучал по блокноту костяшками пальцев. — Я тоже был слишком занят в тот момент, когда он нуждался во мне. Но я даже не подозревал, что ему так плохо. Да и никто из нас не подозревал. У него и с деньгами было туго, но он был слишком горд, чтобы попросить в долг. Такой человек никогда не украдет и не совершит — я хочу сказать, не допустит — фальсификации.

Том ожидал, что инспектор произнесет с подобающей серьезностью что-нибудь вроде: «Да-да, я понимаю», но тот лишь задумчиво сидел раздвинув колени и положив руку на одно из них.

— Я думаю, то, что вы прочли, — это грандиозно, — нарушил молчание Крис. Когда никто ему не ответил, молодой человек опустил голову, но тут же поднял ее снова, будто был готов защищать высказанное мнение.

— Может, прочтете что-нибудь из более поздних записей? — спросил Уэбстер. — Все это очень интересно, но…

— Может быть, еще только две-три фразы, — проговорил Бернард, листая блокнот. — Ну, вот например. Написано тоже шесть лет назад. «Постоянная неудовлетворенность — единственное, что противостоит ужасу, охватывающему тебя во время создания картины». Дерватт всегда относился к своему таланту очень… бережно. Но это трудно выразить словами…

— Ничего-ничего, я понимаю вас, — отозвался инспектор.

Том сразу почувствовал острое, глубокое разочарование, охватившее Бернарда. Он взглянул на мадам Аннет, скромно притулившуюся на полпути между аркой входа и диваном.

— И вы совсем не говорили с Дерваттом в Лондоне на этот раз, даже по телефону? — спросил инспектор Бернарда.

— Нет.

— А с Банбери или Константом во время приезда Дерватта вы тоже не встречались?

— Нет, я нечасто вижусь с ними.

Никто, подумал Том, не заподозрил бы, что Бернард лжет. Он выглядел как воплощение честности.

— Но вы с ними в хороших отношениях? — спросил инспектор, чуть наклонив голову набок, будто извинялся за свой вопрос. — Вы ведь, как я понимаю, были знакомы с ними и несколько лет назад, когда Дерватт еще жил в Лондоне?

— Да, конечно. Но я вообще редко выхожу куда-нибудь.

— А вы не знаете, — продолжал допытываться Уэбстер тем же мягким тоном, — нет ли у Дерватта друзей, владеющих самолетом или морским судном, на котором они могли бы тайком доставить Дерватта в Англию и обратно, как какого-нибудь сиамского кота или пакистанского беженца?

— Нет, о таких друзьях мне ничего не известно.

— Еще вопрос… Вы, конечно, писали Дерватту в Мексику, когда узнали, что он жив?

— Нет, не писал, — ответил Бернард, сглотнув. Его большое адамово яблоко имело несколько расстроенный вид. — Я уже сказал, что редко бываю в галерее и встречаюсь с Джеффом и Эдом. Они тоже не знают адреса Дерватта — картины привозят на судах из Веракруса. Я думаю, Дерватт написал бы мне, если бы захотел. А раз не написал, то и я не хотел навязываться ему. Я чувствовал…

— Да-да? Вы чувствовали?..

— Я чувствовал, что Дерватт пережил какой-то душевный кризис. Может быть, в Греции или перед этим. Я думал, что он, возможно, изменился, изменилось его отношение к старым друзьям; и раз он не пишет мне, то, значит, не хочет.

То́му было до слез жаль Бернарда. Бедняга старался как мог. У него был несчастный вид человека, которого заставили играть на сцене, хотя он вовсе не является актером и ненавидит это занятие.

Инспектор взглянул на Тома, затем на Бернарда.

— Странно. Вы хотите сказать, что Дерватт был в таком состоянии…

— Я думаю, Дерватт был по горло сыт всем этим, — прервал его Бернард. — Люди опротивели ему, и он уехал в Мексику. Он стремился к уединению, и я не хотел нарушать его. Иначе я, может быть, поехал бы в Мексику и искал его там бог знает сколько времени — пока не нашел.

Это звучало так убедительно, что даже Том был готов поверить всему, что говорил Бернард. Он и должен верить, напомнил он себе. И, соответственно, поверил. Он подошел к бару, чтобы долить инспектору дюбонне.

— Понятно, — протянул Уэбстер. — Значит, когда Дерватт уедет обратно в Мексику — если еще не уехал, — то вы не будете знать, куда писать ему?

— Нет, разумеется. Я буду только знать, что он работает, и надеяться, что он счастлив.

— И в Бакмастерской галерее тоже не будут знать, где найти его?

Бернард покачал головой.

— Я думаю, нет.

— А что они делают с деньгами, вырученными от продажи его картин?

— По-моему, посылают в какой-то мексиканский банк, который переправляет их Дерватту.

Вот спасибо за столь гладкий ответ, подумал Том, разливая дюбонне. Оставив в бокале место для льда, он взял ведерко с сервировочного столика.

— Инспектор, вы останетесь на обед? Я предупредил мадам Аннет.

Мадам Аннет тут же выскользнула на кухню.

— Нет-нет, большое спасибо, — улыбнулся Уэбстер. — Я уже договорился встретиться за обедом с сотрудниками полиции Мелёна. Единственная возможность поговорить с ними по-человечески. Это ведь старая французская традиция, не так ли? Я должен быть в Мелёне без четверти час, так что мне, наверное, пора вызывать такси.

Том позвонил в Мелён, чтобы прислали машину.

— Я бы с удовольствием осмотрел ваш участок, — сказал инспектор. — Выглядит он просто великолепно.

Возможно, у инспектора изменилось настроение и он сказал это, как человек, который просит разрешения осмотреть сад, чтобы избежать нудной беседы за чайным столом, но Том не думал, что причина в этом.

Крис был в таком восхищении от английской полиции, что хотел было сопровождать их, но Том сделал страшные глаза, и он остался. Том с инспектором спустились по ступенькам, на которых вчера — только вчера — Том чуть не упал, рванувшись к мокнущему под дождем Бернарду. Солнце светило довольно вяло, но трава уже почти высохла. Инспектор сунул руки в карманы своих мешковатых брюк. Вряд ли Уэбстер подозревает его в каком-либо криминале, подумал Том, но чувствует, что он не вполне откровенен. «Я провинился перед государством, и оно не забыло об этом». Любопытно, что в это утро ему пришел на ум Шекспир.

— Яблони. Персиковое дерево. У вас тут не жизнь, а просто сказка. А какая-нибудь профессия у вас есть, мистер Рипли?

Вопрос был задан резко и прямо, как в иммиграционном бюро, но Том уже не раз отвечал на него.

— Я занимаюсь садом, живописью; изучаю то, что меня интересует. Постоянной работы, на которую мне приходилось бы ездить, у меня нет. Я редко бываю в Париже.

Том поднял камень, портивший его безупречную лужайку и, прицелившись, бросил его в дерево. Камень гулко ударился о ствол, а Том почувствовал боль в поврежденной лодыжке.

— А этот лес — ваш?

— Нет. Насколько мне известно, это общественная собственность. Или государственная. Я иногда собираю там хворост на растопку — обломанные сучья и тому подобное. Не хотите прогуляться? — Том указал на лесную дорожку.

Инспектор направился было к лесу, но, пройдя пять или шесть шагов, повернул обратно.

— Спасибо, в другой раз. Пора, наверное, посмотреть, не пришла ли машина.

Когда они вернулись к дому, такси уже стояло у дверей.

Том и Крис попрощались с инспектором. Том пожелал ему bon appétit.[46]

— Потрясающе! — воскликнул Крис. — Нет, правда! Вы показали ему могилу в лесу? Я не следил за вами из окна — это было бы невежливо.

Том улыбнулся:

— Нет.

— Я уже хотел было сообщить ему об этом, но побоялся выставить себя дураком, навязывая полиции ложные улики, — сказал Крис, рассмеявшись. Даже зубы у него были такие же, как у Дикки, — тесно посаженные, с острыми верхними клыками. — Представляю, если бы инспектор принялся раскапывать ее! — Он опять залился смехом.

Том усмехнулся тоже:

— Да уж. Если учесть, что я высадил его в Орли, то искать его здесь было бы странно.

— Но кто же убил его?

— Я не думаю, что он мертв, — ответил Том.

— Тогда, значит, его похитили?

— Не знаю. Может быть, вместе с картиной. Трудно сказать. А где Бернард?

— Он ушел в свою комнату.

Том тоже поднялся на второй этаж. Дверь Бернарда была закрыта. Постучав, Том услышал в ответ неразборчивое бормотание.

Бернард сидел на краю постели, стиснув руки. У него был вид сломленного и обессилевшего человека.

— Все прошло хорошо, Бернард. — Том постарался произнести это как можно бодрее, насколько это было уместно в данных обстоятельствах. — Tout va bien.[47]

— Это провал, — сказал Бернард с несчастным выражением в глазах.

— О чем ты? Ты был просто великолепен.

— Это провал. Потому-то он и задавал все эти вопросы о Дерватте. О том, как его найти в Мексике. Провал для Дерватта и для меня.

Более отвратительного застолья Том не помнил — с ним мог сравниться разве что обед с родителями Элоизы, после того как она сообщила им, что они с Томом поженились. Но на этот раз все хотя бы длилось не так долго. Бернард пребывал в беспросветном унынии, подобно актеру, который уверен, что провалился на сцене, и не воспринимает никаких слов утешения. К тому же как человек, выложившийся до предела, Бернард испытывал полный упадок сил, — То́му это было знакомо.

— А знаете, — сказал Крис, прихлебывая молоко, которое он пил вперемешку с вином, — прошлой ночью я видел, как какой-то автомобиль выезжал задом по этой дороге из леса. Где-то около часа ночи. Может быть, это ничего и не значит, но фары у него были притушены, будто водитель не хотел, чтобы его заметили.

— Какая-нибудь парочка, наверно, — отозвался Том. Он боялся, что Бернард бурно отреагирует на это, — от него всего можно было ожидать, — но Бернард, казалось, даже не слышал слов Криса. Извинившись, он поднялся и покинул их.

— Черт, просто смотреть невозможно, как он расстроен, — сказал Крис, когда Бернард уже не мог его услышать. — Ну, мне пора двигать. Надеюсь, я не доставил вам слишком много хлопот.

Том хотел уточнить расписание поездов, но у Криса родилась свежая идея. Он решил добраться до Парижа автостопом, и отговорить его было невозможно. Он был убежден, что это будет захватывающее приключение. Спустившись с чемоданами в руках, Крис зашел на кухню попрощаться с мадам Аннет.

Они направились к гаражу.

— Пожалуйста, передайте от меня Бернарду наилучшие пожелания, ладно? — попросил Крис. — Его дверь была закрыта, и я подумал, что он не хочет, чтобы его беспокоили, но мне было бы неприятно, если бы он счел меня неотесанным чурбаном.

Том заверил его, что объяснит это Бернарду, и вывел «альфу-ромео».

— Вы можете высадить меня в любом месте, — сказал Крис.

Том решил, что лучшим местом будет парижское шоссе возле Монумента в Фонтенбло. Криса вряд ли можно было принять за кого-либо иного, кроме молодого американца на каникулах, не бедного и не богатого, и Том был уверен, что ему не придется долго ждать попутной машины до Парижа.

— Я позвоню вам через пару дней, ладно? — спросил Крис. — Мне очень интересно, что будет дальше. В газетах я тоже буду читать об этом, конечно.

— Давай лучше я тебе позвоню. Отель «Луизиана», улица Сены?

— Да. Вы просто не можете себе представить, как это было здорово — побывать в настоящем французском доме.

Как раз это Том представлял себе очень хорошо — по собственному опыту. На обратном пути он вел машину быстрее обычного. Он испытывал сильное беспокойство, хотя и не понимал, чем оно вызвано. Он уже давно ничего не слышал от Джеффа с Эдом, но созваниваться с ними сейчас было бы неосторожно. Том подумал, что лучше всего было бы, если бы Бернард остался на какое-то время у него. Это, конечно, сопряжено с определенными трудностями. Но в Лондоне Бернард опять столкнется с выставкой Дерватта, плакатами на улицах, а также Джеффом и Эдом, которые сейчас, вероятно, и сами порядком взвинчены. Поставив машину в гараж, Том прошел прямо к комнате Бернарда и постучал.

Никакого ответа.

Том открыл дверь. Постель была застлана точно так же, как и утром, на покрывале даже осталось небольшое углубление в том месте, где присаживался Бернард во время разговора с ним. Но вещи Бернарда исчезли — рюкзак, невыглаженный костюм, который Том повесил в шкафчик. Нигде никакой записки. Том заглянул в свою комнату. Там Бернарда тоже не было, только мадам Клюзо орудовала пылесосом. Том сказал ей:

— Bonjour, madame.

Том спустился на первый этаж.

— Мадам Аннет!

Она была в своей комнате. Том постучал и, услышав ее голос, открыл дверь. Мадам отдыхала на постели под лиловым вязаным покрывалом, читая «Мари Клер».

— Не беспокойтесь, мадам. Я только хотел спросить, где мсье Бернард.

— А разве он не в своей комнате? Может быть, вышел на прогулку?

Том решил не говорить ей, что Бернард, похоже, убыл в неизвестном направлении, с вещами.

— Он ничего не сказал вам?

— Нет, мсье.

— Ну и ладно. — Том выдавил из себя улыбку. — Не будем забивать себе этим голову. Мне никто не звонил?

— Нет, мсье. А сколько человек будет сегодня на обеде?

— Я думаю, мы вдвоем с Бернардом. Спасибо, мадам Аннет. Не исключено, что Бернард еще вернется. — Он вышел и прикрыл за собой дверь.

«О господи! — подумал Том. — Почитать, что ли, Гёте для успокоения? „Der Abschied“[48] или что-нибудь вроде этого. Немного немецкой основательности не помешает». Свойственная Гёте уверенность в собственном превосходстве и, возможно, его гений — вот что ему сейчас было нужно. Том взял с полки томик стихов Гёте. То ли Провидение, то ли бессознательное водило его рукой, но раскрылась книжка прямо на «Der Abschied». Том знал стихотворение почти наизусть, но никогда не решился бы читать его кому-нибудь вслух, зная, что его произношение далеко не безупречно. Но сейчас первые строки лишь усугубили его плохое настроение:

Том вздрогнул, услышав, как захлопнулась дверь автомобиля. Кто-то приехал. «Бернард вернулся на такси», — подумал Том.

Но это была Элоиза.

Она стояла, роясь в кошельке, и ветер развевал ее длинные белокурые волосы.

Том кинулся к дверям и распахнул их.

— Элоиза!

— А Тоом!

Они обнялись. «А Тоом! А Тоом!» Он уже привык к такому произношению его имени, и в устах Элоизы оно ему даже нравилось.

— Ты такая загорелая! Давай я рассчитаюсь с этим парнем. Сколько ты ему должна?

— Сто сорок франков.

— Вот мошенник! Из Орли это… — Том не стал заканчивать фразы, даже по-английски, и уплатил водителю. Помочь с багажом тот не вызвался.

Том отнес вещи Элоизы в дом.

— Ах, как хорошо дома! — произнесла Элоиза, раскинув руки. Она швырнула на диван большую сумку из ковровой ткани греческого изготовления. На Элоизе были коричневые кожаные сандалии, розовые расклешенные брюки и американский морской бушлат. Интересно, где она его раздобыла, подумал Том.

— Дома все нормально. Мадам Аннет отдыхает у себя в комнате, — сказал Том, переходя на французский.

— Просто жуткая поездка! — воскликнула Элоиза, плюхнувшись на диван и закуривая сигарету. Ей требовалось несколько минут, чтобы перевести дух с дороги, и Том решил тем временем отнести ее чемоданы наверх. Элоиза завопила, когда он ухватился за один из них: там было что-то, предназначавшееся для первого этажа, и он взял другой. — Слушай, тебе обязательно надо разыгрывать из себя расторопного американца?

— Да. — А что ему еще делать? Стоять над ней и ждать, пока она придет в себя? Он отнес все в ее комнату.

Когда он вернулся, в гостиной уже была мадам Аннет, и они с Элоизой говорили о Греции, о яхтах, о домике в какой-то рыбацкой деревушке, где Элоиза останавливалась. Исчезновение Мёрчисона они еще не успели обсудить. Мадам Аннет не чаяла души в Элоизе, потому что любила прислуживать, а Элоиза любила, когда ей прислуживают. Есть Элоиза отказалась, но согласилась, по настоянию мадам Аннет, выпить чая.

Затем она рассказала То́му об отдыхе на «Греческой принцессе», как называлась яхта, принадлежавшая оболтусу по имени Зеппо. Это имя всегда напоминало То́му о братьях Маркс.[50] Том видел фотографии этой волосатой обезьяны, чье самомнение, насколько мог судить Том, было ничуть не ниже, чем у крупных греческих акул-судовладельцев, а между тем Зеппо был всего лишь сыном какого-то мелкого хищника, промышлявшего недвижимостью и выжимавшего соки из своих служащих, в то время как из него, как утверждали Зеппо и Элоиза, выжимали соки фашистские полковники. И все же он делал неплохие деньги, позволявшие его сыну болтаться по морю на яхте, кормить рыб икрой и наполнять палубный бассейн шампанским, которое перед купанием нагревали.

— Надо было спрятать шампанское от таможенников, — объясняла Элоиза, — вот Зеппо и вылил его в бассейн.

— А с кем Зеппо спал? С женой американского президента?

— С кем попало, — с отвращением ответила Элоиза по-английски и выпустила струю дыма.

Том знал, что не с Элоизой. Элоиза порой бывала кокетлива, но Том был уверен, что после их женитьбы она не спала ни с кем, кроме него. И уж во всяком случае не с этой гориллой Зеппо. На это Элоиза никогда не согласилась бы. Если верить слухам, Зеппо обращался с женщинами по-скотски. Правда, Том считал — хотя и не осмеливался высказывать свое мнение женщинам, — что если уж женщина пошла на это ради бриллиантового браслета или виллы на юге Франции, то жаловаться после этого ей не на что. Элоиза, казалось, была в основном раздражена из-за женщины по имени Норита, которая ревновала к ней какого-то мужчину, пытавшегося за Элоизой ухаживать. Том слушал этот женский вздор вполуха, думая в это время, под каким соусом поднести Элоизе кое-что из новостей, чтобы они не слишком расстроили ее.

К тому же он ожидал, что в любую минуту на пороге появится изможденная фигура Бернарда. Он медленно расхаживал по комнате, поминутно взглядывая на дверь.

— А я был в Лондоне, — сказал он.

— Да? И как съездил?

— Я привез тебе кое-что. — Он сбегал наверх (его лодыжка чувствовала себя гораздо лучше) и принес брюки с Карнаби-стрит. Элоиза тут же примерила их в столовой. Брюки оказались ей впору.

— Они мне ужасно нравятся! — сказала она, потискав Тома и поцеловав его в щеку.

— Кроме того, я привез из Лондона некоего Томаса Мёрчисона. — Том рассказал ей о его таинственном исчезновении.

Элоиза ничего не слышала об этом. Он сообщил ей о подозрениях Мёрчисона насчет подлинности «Часов» и добавил, что, по его убеждению, никто картины Дерватта не подделывает, и потому он, как и полиция, недоумевает, куда мог деться Мёрчисон. Элоиза не имела представления ни о подделках, ни о том, что ее муж получает от «Дерватт лимитед» ежегодный доход в размере двенадцати тысяч долларов — примерно столько же, сколько и от ценных бумаг, доставшихся ему в наследство от Дикки Гринлифа. Деньги Элоизу интересовали, но откуда они поступают, ее не заботило. Она знала, что средства, выделяемые ее отцом, составляют примерно половину их семейного бюджета, но никогда не кичилась этим перед Томом, и он знал, что этот вопрос ее не волнует. Это тоже была черта, которую он ценил в Элоизе. Том сказал ей, что «Дерватт лимитед» настояла на том, чтобы он получал небольшой процент от их доходов, потому что он помог организовать им дело несколько лет назад, еще до встречи с Элоизой. Деньги перечислялись ему через нью-йоркскую фирму, занимавшуюся продажей художественных материалов под маркой «Дерватт». Часть денег Том инвестировал в США, а другая часть пересылалась во Францию и переводилась во франки. Глава этой фирмы знал о том, что Дерватта не существует, а его картины подделываются.

— И еще одно, — продолжал Том. — Тут у меня пару дней гостил Бернард Тафтс — ты, по-моему, никогда его не встречала, — и как раз сегодня он забрал свои вещи и куда-то отправился. Я не знаю, собирается он вернуться или нет.

— Бернард Тафтс? Un Anglais?[51]

— Да. Я не очень хорошо его знаю. Так, друг моих друзей. Он художник, а сейчас он расстроен из-за ссоры со своей подружкой. Возможно, он уехал в Париж. Я решил сказать тебе о нем на случай, если он вернется. — Том рассмеялся. Он все больше проникался уверенностью, что Бернард не вернется. Может быть, он взял такси до Орли и отправился первым же рейсом обратно в Лондон? — И еще одна новость: мы приглашены завтра на обед к Бертленам. Они будут в восторге, что ты вернулась. Ох да, чуть не забыл: у меня был еще один гость, Кристофер Гринлиф, кузен Дикки. Пробыл здесь дня три. Ты не получила письма, где я о нем пишу? — Она не получила, так как отправлено оно было только во вторник.

— Mon dieu![52] Ты, я смотрю, развлекался вовсю, — произнесла Элоиза с забавной ревнивой ноткой в голосе. — А по мне ты скучал?

Том обнял ее.

— Я скучал по тебе, очень.

Вещь, которую Элоиза привезла для украшения гостиной, оказалась приземистой и солидной вазой с ручками. На ней были изображены два черных быка, выставивших рога друг против друга. Ваза была довольно красива, но Том не спросил, дорогая ли она и старинная ли, потому что в данный момент ему было не до того. Он включил проигрыватель и поставил «Времена года» Вивальди. Элоиза пошла к себе распаковываться и принимать ванну.

К половине седьмого Бернард не появился. Том чувствовал, что он в Париже, а не в Лондоне, но это было лишь его субъективное ощущение, и полагаться на него было нельзя. Ужинали они дома, и во время ужина мадам Аннет рассказала Элоизе об английском джентльмене, который приезжал утром справиться насчет мсье Мёрчисона. Элоиза слушала ее с интересом, но довольно вялым, и было видно, что она не обеспокоена. Гораздо больше ее интересовал Бернард.

— Ты ожидаешь, что он вернется? Сегодня?

— По правде говоря, теперь уже нет.

Четверг протекал очень спокойно, даже телефонных звонков не было. Правда, Элоиза позвонила трем-четырем знакомым, жившим в Париже, а также отцу в его парижскую контору. Она ходила по дому босиком, в выцветших джинсах. В «Ле Паризьен» — газете, которую получала мадам Аннет, о Мёрчисоне ничего не было. После обеда мадам Аннет вышла якобы за покупками, на самом же деле она, скорее всего, хотела навестить свою подругу мадам Ивонну и рассказать ей о приезде Элоизы и о визите агента лондонской полиции. Том пристроился сбоку от Элоизы на желтом диване и дремал, положив голову ей на грудь. Любовью они занимались утром. Это было восхитительно — прямо сцена из какого-нибудь фильма. Однако для Тома гораздо важнее был вчерашний вечер, когда он уснул, обнимая Элоизу. Элоиза неоднократно говорила ему: «С тобой так хорошо спать. Когда ты поворачиваешься на другой бок, я не вскакиваю, думая, что произошло землетрясение. Я этого просто не замечаю». То́му было приятно это слышать, и он не спрашивал ее, кто производил эти землетрясения. Сам факт существования Элоизы казался То́му чем-то странным. Он никогда не мог понять, есть ли у нее какая-нибудь цель в жизни, стремится ли она к чему-нибудь. Она была как картина на стене. Возможно, когда-нибудь ей захочется детей, говорила она. А пока она просто существовала. Том, правда, и сам не мог похвастать наличием какой-либо определенной цели и никуда особенно не стремился, после того как достиг нынешнего положения. Но ему все-таки нравилось гоняться за теми или иными доступными ему теперь удовольствиями, а Элоиза, похоже, была к этому равнодушна — возможно, потому, что у нее с самого рождения всегда было все, чего она хотела. Занимаясь с Элоизой любовью, Том порой ощущал какую-то странную отрешенность, будто получал удовольствие от некоего нереального, неодушевленного предмета, от безличного тела. А может быть, тут сказывалась его собственная пуританская стыдливость или страх отдать себя целиком другому? Ему казалось, это было бы все равно что сказать себе: «Если бы этого не было, если бы я потерял Элоизу, я больше не мог бы жить». Том знал, что способен поверить в это, и именно в отношении Элоизы, но не хотел себе в этом признаться, не позволял этому чувству овладеть им и никогда не говорил об этом Элоизе, потому что при настоящем положении вещей это было бы ложью. Полная зависимость от нее была лишь потенциальной возможностью. К сексу это почти не имело отношения, думал Том, от этого он не зависел. Элоиза по большей части пренебрегала теми же условностями, что и Том. Она была для него своего рода партнером, но пассивным. Если бы на ее месте был мальчик или мужчина, они больше бы смеялись и шутили — в этом, пожалуй, и было бы основное различие. Том помнил, как однажды в обществе ее родителей он сказал: «Я уверен, что каждый из членов мафии был крещен, а много ли толку от этого?» Элоиза тогда рассмеялась, а ее родители — нет. Том как-то признался им, что его не крестили. А вообще-то, он и сам был не вполне уверен в этом, — по крайней мере, его тетя Дотти ничего не говорила ему на этот счет. Родители Тома утонули, когда он был еще совсем маленьким, так что от них он тоже не мог этого узнать. Плиссонам — а они были католики — невозможно было объяснить, что в Соединенных Штатах такие вещи, как крещение, месса, исповедь, прокалывание ушей, ад и мафия, связываются в первую очередь именно с католическим миром, а не с протестантским. Том не относился ни к тому миру, ни к другому, но если уж в чем он и был уверен, так это в том, что он не католик.

Наиболее живой Элоиза представала перед Томом в те моменты, когда выходила из себя. Иногда это случалось в связи с тем, что какую-либо покупку доставляли из Парижа с задержкой. Элоиза клялась, что никогда больше не удостоит своим посещением этот магазин, но впоследствии свою клятву нарушала. Однако подобные случаи Том не принимал во внимание. Более серьезные приступы гнева охватывали Элоизу, когда ей было скучно или когда было задето ее тщеславие, — например, если кому-то из гостей удалось переспорить ее за обедом или как-то иначе доказать свое превосходство. Элоиза держала себя в руках, пока гости не уходили, — что само по себе уже кое-что значило, — и тогда принималась метаться взад и вперед по комнате, швыряя подушки о стены, рыча и восклицая: «Fous-moi lapaix! Salauds!»[53]

Единственным ее слушателем был Том. Он отвлекал ее обычно какими-нибудь успокоительными разговорами на посторонние темы, Элоиза отходила, из ее глаз выкатывалось по слезе, и минуту спустя она уже была в состоянии смеяться. Том полагал, что в ней сказывался латинский темперамент — по крайней мере, уж точно не английский.

Том поработал час-полтора в саду, почитал «Секретное оружие» Хулио Кортасара. После этого прошел в свою студию и закончил портрет мадам Аннет — это был ее выходной день, четверг. Он пригласил Элоизу взглянуть на портрет.

— А знаешь, мне нравится. Ты не переусердствовал с ним. По-моему, неплохо.

Том был польщен.

— Не говори об этом мадам Аннет. — Он поставил портрет сохнуть лицом к стене.

Затем они стали собираться к Бертленам. Вечерних костюмов не требовалось, можно было пойти и в джинсах. Венсан Бертлен, как и Антуан Грэ, работал в Париже и приезжал к семье в загородный дом только на выходные.

— Что сказал тебе Papa? — спросил Том.

— Он рад, что я вернулась.

Том знал, что отец Элоизы недолюбливает его, но Papa чувствовал, что Элоизе наплевать на его отношение. Очевидно, интерес к человеку побеждал в ней буржуазную добродетель.

— А как Ноэль? — Ноэль была любимой подругой Элоизы и жила в Париже.

— А, ничего нового. Говорит, что скучает. Она не любит осень.

Бертлены были вполне состоятельными людьми, но в деревне предпочитали жить «по-простому», с туалетом во дворе и без горячей воды. Когда без нее было не обойтись, они кипятили воду в чайнике на плите, которую топили дровами. Кроме Тома с Элоизой, они пригласили английскую чету Клеггов — им, как и хозяевам, было около пятидесяти. Присутствовал также сын Венсана, которого Том раньше не встречал, — темноволосый молодой человек двадцати двух лет. (Венсан сообщил его возраст То́му, когда они пили анисовый ликер на кухне, где Венсан готовил.) Сын жил со своей подружкой в Париже и учился на архитектора в Школе изящных искусств, но собирался бросить учебу, и Венсан был из-за этого сам не свой.

— Девица не стоит этого! — кричал он. — Все это английское влияние. — Венсан был голлистом.

Обед был превосходен: цыпленок с рисом, салат, сыр и яблочный пирог, испеченный Жаклин. Ум Тома был занят другим, но он все же чувствовал приятную расслабленность и даже довольно улыбался — главным образом потому, что Элоиза была в хорошем настроении и без устали болтала о своих греческих приключениях. В заключение они распили бутылку узо, привезенную Элоизой из Греции.

— У этого узо отвратительный вкус! Хуже, чем перно, — ворчала Элоиза, когда чистила зубы в своей ванной. Она уже была в коротенькой ночной сорочке голубого цвета.

Том в своей спальне надевал новую пижаму, купленную в Лондоне.

— Я спущусь за шампанским! — крикнула ему Элоиза.

— Давай я схожу! — Том поспешно влез в шлепанцы.

— Мне нужно запить этот вкус. И просто хочется шампанского. У Бертленов такая выпивка — можно подумать, что они нищие. Vin ordinaire![54] — Она начала спускаться по лестнице.

Том попытался остановить ее, но Элоиза сказала:

— Я принесу. Достань лучше лед.

То́му почему-то не хотелось, чтобы Элоиза спускалась в погреб. Он пошел на кухню. Не успел он вытащить из холодильника ванночку со льдом, как услышал крик. Он прозвучал приглушенно, но это был крик Элоизы, и довольно жуткий. Том ринулся в погреб.

Раздался еще один крик, и он столкнулся с Элоизой в туалете.

— Mon dieu! Кто-то повесился там, внизу!

— О боже! — Поддерживая Элоизу, он помог ей подняться по лестнице.

— Не ходи туда, Тоом! Это ужасно!

Бернард, конечно. Тома трясло, пока он вел Элоизу. Она говорила по-французски, он отвечал на английском.

— Обещай, что ты не пойдешь туда, Тоом! Вызови полицию!

— Хорошо, хорошо. Я вызову полицию.

— Кто это?!

— Я не знаю.

Наконец они дошли до ее спальни.

— Побудь здесь, — сказал он.

— Нет! Не оставляй меня!

— Сиди, говорю тебе! — сказал он по-французски и сбежал вниз по лестнице. «Неразбавленное виски — лучше всего», — подумал он. Элоиза очень редко пила крепкие напитки, и виски должно было помочь ей сразу. А потом дать успокоительного. Схватив из бара в гостиной бутылку и стакан, он бегом вернулся к Элоизе. Том налил ей полстакана, а когда она заколебалась, отпил чуть-чуть сам и приложил стакан к ее губам. Зубы ее стучали.

— Вызови полицию!

— Да-да. — Ну что ж, по крайней мере, это самоубийство. И это наверняка можно доказать. Не убийство. Том содрогнулся и вздохнул. Чувствовал он себя не намного лучше Элоизы. Она сидела на краю постели.

— Принести шампанского?

— Да. Non! Не ходи туда! Позвони в полицию.

— Хорошо. — Он пошел вниз.

В туалете он на секунду задержался перед раскрытой дверью погреба, в котором еще горел свет, затем решительно спустился по ступенькам. Вид темной фигуры, болтавшейся со свешенной набок головой, вызвал у него шок. Веревка была короткой. Но… Том заморгал. Казалось, у трупа не было ног. Он подошел поближе.

Это был не труп.

На лице Тома появилась улыбка, затем он расхохотался и шлепнул по беспомощно свисавшей ноге — пустой брючине от костюма Бернарда Тафтса.

— Элоиза! — завопил он, взбегая вверх по лестнице и не заботясь о том, разбудит он мадам Аннет или нет. — Элоиза, успокойся! Это не самоубийца, это кукла. C’est un mannequin![55]

Потребовалось какое-то время, чтобы убедить ее.

— Это просто шутка, которую решил сыграть на прощание Бернард, — а может быть, даже Кристофер, — объяснял он. Он в этом уверен, так как пощупал брюки.

В конце концов Элоиза рассердилась, и это означало, что она приходит в себя.

— Что за дурацкие шутки у этих англичан! Идиоты! Психи!

Том с облегчением рассмеялся.

— Я схожу за шампанским. И за льдом!

Он снова спустился в погреб. Он узнал ремень, на котором висел манекен, — это был один из его собственных. Темно-серый пиджак был повешен на плечиках, брюки пристегнуты к пуговице пиджака, а головой служила серая тряпка, примотанная веревкой к воротнику. Том торопливо принес из кухни стул (все-таки хорошо, что мадам Аннет не проснулась от этого гама) и снял это уродство. Ремень был зацеплен за гвоздь в балке потолка. Том бросил одежду на пол. Затем, не раздумывая долго, выбрал шампанское. Плечики и ремень он взял с собой. Он не забыл также захватить на кухне ведерко со льдом и выключить свет, после чего поднялся к Элоизе.

Том проснулся около семи. Элоиза спала сном праведницы. Он осторожно выбрался из постели и надел свой халат, висевший в спальне Элоизы.

Мадам Аннет, возможно, уже встала. Том тихо спустился по лестнице. Он хотел убрать костюм Бернарда прежде, чем мадам Аннет найдет его. Пятно на полу погреба, оставленное смесью вина и крови Мёрчисона, было не так уж заметно. Конечно, если возьмут пробу и станут анализировать ее в лаборатории, то кровь обнаружат, но Том был настроен оптимистически и не думал, что дойдет до этого.

Он отстегнул брюки от пиджака. Откуда-то выпорхнул белый листок бумаги — записка от Бернарда, написанная его высоким заостренным почерком:

Первым побуждением Тома было скомкать листок и уничтожить его. Но затем, передумав, он сложил его и сунул в карман халата. Может быть, он еще понадобится. Кто знает? Неизвестно, где сейчас Бернард и что он делает. Он вытряс помятый костюм Бернарда, а тряпку кинул в угол. Костюм он отдаст в химчистку — вреда в этом не будет. Он хотел было отнести костюм в свою комнату, но потом решил оставить его на столе в передней, куда они всегда клали вещи для отправки в химчистку.

— Bonjour, мсье Тоом! — донеслось из кухни. — Вы опять рано! Мадам Элоиза тоже встала? Отнести ей чай?

Том зашел в кухню.

— Я думаю, ей надо сегодня выспаться. Пускай спит, сколько хочет. А я с удовольствием выпил бы кофе.

Мадам Аннет пообещала принести кофе. Том поднялся к себе и оделся. Он хотел посмотреть на могилу в лесу. Бог знает, что Бернард мог там натворить — разрыть ее или даже похоронить себя в ней.

Выпив кофе, он вышел в сад. Солнце едва взошло и было окутано дымкой, трава блестела от росы. Том послонялся вокруг цветников и кустарников на тот случай, если мадам Аннет или Элоиза выглянут из окна, — он не хотел, чтобы они видели, что он целенаправленно топает в лес. На дом он не стал оборачиваться, так как верил, что взгляд человека притягивает взгляды других.

Могила имела точно такой же вид, в каком они с Бернардом оставили ее.

Элоиза по-прежнему спала, но в десять, когда Том работал у себя в мастерской, мадам Аннет сообщила ему, что Элоиза хочет его видеть. Том прошел к ней в спальню. Элоиза пила чай в постели.

— Мне не нравятся шутки твоих друзей, — сказала она, жуя грейпфрут.

— Не беспокойся, больше шуток не будет. Одежду из погреба я убрал. Не думай об этом. Хочешь, съездим пообедать в какое-нибудь симпатичное место? Куда-нибудь на Сену.

Элоиза одобрила идею.

Они нашли ресторанчик, в котором еще не бывали, в одном из городишек к югу от Вильперса. Правда, он был не на берегу Сены.

— Может, нам уехать куда-нибудь ненадолго — на Ибицу,[56] например? — предложила Элоиза.

Том с огромным удовольствием укатил бы куда угодно на пароходе, взяв с собой целую кучу багажа, книги, проигрыватель, краски и альбом для рисования. Но он понимал, что в глазах Бернарда, Джеффа с Эдом, да и полиции это будет выглядеть как бегство — даже если он поставит их в известность, куда направляется.

— Может быть, — сказал он. — Я подумаю об этом.

— У меня остался неприятный привкус от Греции, — сказала Элоиза, — как от узо.

После обеда То́му захотелось уютно устроиться в постели и поспать. Элоиза разделяла это желание. Они будут спать у нее в спальне, сказала она, и встанут тогда, когда захотят или когда пора будет ужинать. Телефон в комнате Тома они отключат, а если кто-нибудь позвонит, то мадам Аннет снимет трубку в гостиной. Именно в такие моменты, подумал Том, неторопливо приближаясь к Вильперсу по шоссе среди лесов, он в полной мере ощущал, как приятно быть обеспеченным, женатым и не ездить на работу.

Том был никак не готов к тому, что он увидел, отперев дверь дома своим ключом. На одном из желтых стульев лицом к двери сидел Бернард.

Элоиза не сразу заметила его.

— Тоом, chéri, ты не принесешь мне перье со льдом? Я так хочу спать! — Она упала в его объятья и с удивлением почувствовала, как он весь напрягся.

— У нас Бернард. Ну, тот англичанин, о котором я тебе говорил. — Он прошел в гостиную. — Привет, Бернард! Как дела? — Он не решился протянуть руку, но постарался улыбнуться.

Из кухни вышла мадам Аннет.

— А, мсье Тоом! Мадам Элоиза! Я не слышала машины. Должно быть, я глохну. Мсье Бернард вернулся. — Мадам Аннет, казалось, была раздосадована этим.

Том произнес как можно небрежнее:

— Да, хорошо. Я ожидал его. — И тут же он вспомнил, как говорил мадам Аннет, что Бернард вряд ли вернется.

Бернард встал. Он был небрит.

— Прошу прощения, что вторгся без предупреждения.

— Элоиза, это Бернард Тафтс, художник из Лондона. Моя жена Элоиза.

— Здравствуйте, — сказал Бернард.

Элоиза стояла как вкопанная на том же месте.

— Здравствуйте, — ответила она по-английски.

— Элоиза немного устала. — Том подошел к ней. — Ты поднимешься наверх или останешься с нами?

Кивком головы Элоиза подала ему знак, чтобы он поднялся с ней.

— Одну минуту, Бернард, — сказал Том.

— Это тот самый, кто выкинул этот фокус? — спросила она, когда они были в ее спальне.

— Да, боюсь, это он. Он несколько эксцентричен.

— Что он здесь делает? Он мне не нравится. И вообще, кто он такой? Ты никогда не говорил мне о нем. И он, по-моему, в твоем костюме?

Том пожал плечами.

— Он приятель моих лондонских друзей. Я уверен, что уговорю его сегодня же уехать. Возможно, ему нужны деньги. Или одежда. Я спрошу его. — Том поцеловал ее в щеку. — Ложись, дорогая. Я скоро приду к тебе.

Том прошел на кухню и попросил мадам Аннет отнести Элоизе перье.

— Мсье Бернард останется к ужину? — спросила мадам Аннет.

— Не думаю. А мы будем ужинать дома. Приготовьте что-нибудь попроще. Мы плотно поели за обедом.

Том вернулся к Бернарду.

— Ты был в Париже?

— Да, в Париже. — Бернард по-прежнему стоял.

Том не знал, как ему держаться.

— Я нашел твой манекен внизу. Жена была в шоке. Не стоит откалывать такие шутки в доме, где есть женщина. — Он улыбнулся. — Кстати, мадам Аннет отдала твой костюм в химчистку, так что я вышлю его тебе потом в Лондон — или туда, где ты будешь. Садись.

Сам Том сел на диван.

— Какие у тебя планы? — Все равно что спрашивать сумасшедшего, как он себя чувствует, подумал он. Ему было не по себе и стало еще хуже, когда он почувствовал, что сердце его бьется учащенно.

Бернард сел тоже.

— Планы… — Последовала долгая пауза.

— Возвращаться в Лондон не собираешься? — С отчаяния Том схватил с кофейного столика сигару. В таком состоянии он мог, пожалуй, и задохнуться от нее, но это неважно.

— Я вернулся, чтобы поговорить с тобой.

— Очень хорошо. О чем?

Снова молчание. Том боялся его нарушить. Все эти дни Бернард, вероятно, кружил в дебрях собственных перепутавшихся мыслей. Том чувствовал, что вряд ли сможет пробиться к нему сквозь эти дебри.

— Я целиком в твоем распоряжении, — сказал он наконец. — Ты среди друзей, Бернард.

— Все очень просто. Я должен попытаться начать все с начала. И жить честно.

— Я понимаю. Ну что ж. Ничто тебе не мешает.

— Твоя жена знает о… подделках?

Столь логичный вопрос можно было только приветствовать.

— Разумеется, нет. И никто не знает. Во Франции — никто.

— А о Мёрчисоне?

— Я сказал ей, что Мёрчисон пропал. Что я высадил его в Орли. — Том говорил вполголоса на тот случай, если Элоиза вышла в верхний холл и подслушивает. Но он знал, что там, за изгибом лестницы, плохо слышно то, что говорится в гостиной.

Бернард произнес с некоторым раздражением:

— Я не могу разговаривать с тобой, когда в доме люди — твоя жена, экономка.

— Ну так давай куда-нибудь пойдем.

— Нет.

— Но я тоже не могу просить мадам Аннет уйти. У нее много дел по дому. Может быть, все-таки пройдемся? Тут есть одно спокойное кафе…

— Нет, спасибо.

Том откинулся на диване с сигарой в зубах, издававшей такой запах, будто горел дом. Обычно этот запах ему нравился.

— Кстати, после твоего ухода этот английский инспектор меня больше не беспокоил. И французская полиция тоже.

Бернард никак не отреагировал на это. Помолчав, он сказал:

— Ну ладно, давай пройдемся. — Он встал и посмотрел сквозь стеклянные двери. — Может быть, туда, за дом?

Они вышли на лужайку. Ни тот ни другой не накинули ни куртку, ни плащ, хотя было довольно прохладно. Том предоставил Бернарду идти, куда ему вздумается, и тот выбрал все ту же лесную дорогу. Он шагал медленно, чуть неуверенной походкой. «Может быть, он плохо питался и ослаб?» — подумал Том. Они прошли то место, где был закопан Мёрчисон. То́му было страшно, и он чувствовал, как волосы у него на шее и за ушами чуть шевелятся. Он понимал, что страх вызван не этим местом, а Бернардом. Том специально не держал ничего в руках и шел чуть сбоку от Бернарда.

Бернард замедлил шаг и повернул обратно. Они направились в сторону дома.

— Что тебя мучает? — спросил Том.

— Я… я думаю о том, куда все это нас заведет. Это уже привело к одной смерти.

— Да… это, конечно, жаль, — тут возразить нечего. Но ведь к тебе-то это не имеет никакого отношения. Раз ты бросил заниматься подделками, то можешь начать все с чистой страницы — как Бернард Тафтс.

Бернард ничего не ответил на это.

— Ты не звонил Джеффу или Эду из Парижа?

— Нет.

Том не покупал английских газет за последние дни, и Бернард, вероятно, тоже. Его снедали собственные тревоги.

— Если хочешь, можешь позвонить от меня Цинтии — из моей комнаты, например.

— Я говорил с ней, когда был в Париже. Она не хочет меня видеть.

— Понятно… — Так вот в чем дело. Это была, очевидно, последняя соломинка, за которую цеплялся Бернард. — Может, тебе написать ей? В письме объясниться легче. Или встретиться с ней в Лондоне? Возьми приступом ее квартиру. — Том рассмеялся.

— Она отказалась видеться со мной.

Опять наступило молчание.

Цинтия не хотела иметь ничего общего со всем этим, предположил Том. Вряд ли она не поверила, что Бернард искренне хочет порвать с мошенничеством, — если уж он говорил что-то твердо, то не верить ему было невозможно. Просто, по-видимому, с нее было достаточно. Как глубоко ее отказ задел Бернарда, Том в данный момент не мог оценить. Они стояли на террасе возле стеклянных дверей.

— Пойдем в дом, Бернард. Я замерз. Заходи. — Том раскрыл дверь.

Бернард вошел вместе с ним.

Том поднялся к Элоизе. Он все еще чувствовал себя окоченевшим от холода — а может быть, от страха. Элоиза была в своей спальне. Сидя на постели, она разбирала какие-то открытки и фотографии.

— Когда он уедет?

— Понимаешь, дорогая, все дело в его лондонской подружке. Он звонил ей из Парижа. Она отказалась его видеть. Он угнетен этим, и я не могу его выгнать. Что он собирается делать — не знаю. Слушай, ты не хочешь съездить к родителям на несколько дней?

— Non!

— Ему надо поговорить со мной. Чем скорее он на это решится, тем лучше.

— Почему ты не можешь сказать ему, чтобы он уехал? Он ведь не близкий друг тебе. И к тому же он ненормальный!

Бернард остался.

Они еще не кончили ужинать, когда у входных дверей раздался звонок. Мадам Аннет пошла открывать и, вернувшись, сказала:

— Там два полицейских, мсье Тоом. Они хотят поговорить с вами.

Элоиза раздраженно вздохнула и бросила салфетку на стол. Она еле высидела весь ужин и теперь резко поднялась.

— Никакого покоя! — бросила она по-французски.

Том встал тоже. Только Бернард, казалось, был невозмутим.

Том прошел в гостиную. Это была та же пара, что и в понедельник.

— Сожалеем, что приходится беспокоить вас, мсье, — сказал старший, — но ваш телефон не работает. Мы уже сообщили об этом на станцию.

— Правда? — Телефонная связь по необъяснимой причине нарушалась примерно каждые полтора месяца, но Том подумал, не Бернард ли тому виной на этот раз — перерезал провода или еще что-нибудь… — Я не знал об этом. Спасибо.

— Мы связались с английским следователем. Точнее, он связался с нами.

Вошла Элоиза. Очевидно, ее снедало любопытство — или же ярость, предположил Том. Он представил ее, и полицейские опять назвали свои имена — комиссар Делони и… — второе имя Том не разобрал.

— Теперь уже ведутся розыски не только мсье Мёрчисона, но и художника Дерватта. Английский следователь Уэбстер, который сегодня тоже пытался дозвониться до вас, хотел узнать, не получали ли вы в эти дни каких-либо вестей от того или другого.

Том улыбнулся — это действительно было немного смешно.

— Я никогда не встречался с Дерваттом, и он ничего не знает обо мне. — Как раз в этот момент в гостиную вошел Бернард. — И, к сожалению, от мсье Мёрчисона тоже ничего не было. Позвольте представить вам Бернарда Тафтса, моего знакомого из Англии. Бернард, эти джентльмены из полиции.

Бернард неразборчиво пробормотал какое-то приветствие.

Том отметил, что имя Бернарда ничего не говорило французским полицейским.

— Даже владельцы галереи, где сейчас проходит выставка Дерватта, ничего не знают о его местонахождении, — сказал Делони. — Это удивительно.

Это и впрямь выглядело странно, но тут уж Том ничем не мог им помочь.

— Вы, случайно, не знаете этого американца, мсье Мёрчисона? — спросил Делони Бернарда.

— Нет, — ответил Бернард.

— А вы, мадам?

— Нет, — ответила Элоиза.

Том объяснил, что его жена только что приехала из Греции, но он рассказал ей о визите Мёрчисона и его исчезновении.

У полицейских был такой вид, будто они не знали, что делать дальше. Наконец Делони произнес:

— Обстоятельства складываются таким образом, мсье Рипли, что инспектор Уэбстер попросил нас осмотреть ваш дом. Чистая формальность, как вы понимаете, но это необходимо сделать. Может быть, нам удастся найти какой-нибудь ключ к загадке. Я имею в виду, к исчезновению мсье Мёрчисона. Мы должны сделать для наших английских confréres[57] все, что можем.

— Ну разумеется! Вы хотите начать прямо сейчас?

Было уже слишком темно, чтобы вести поиски на улице, и полицейские сказали, что начнут сегодня с дома, а завтра продолжат. Оба вышли на каменную террасу и с вожделением, как чувствовал Том, смотрели на темную зелень сада и леса за ним.

Том провел их по всему дому. Прежде всего они осмотрели спальню, в которой ночевал Мёрчисон, а после него Крис. В корзине для мусора не было ничего, мадам Аннет уже все выбросила. Полицейские выдвинули ящики комода — они также были пусты, кроме двух верхних, где лежали простыни и одеяла. Ни Мёрчисон, ни Крис не оставили никаких следов. Заглянули они и в спальню Элоизы. Сама Элоиза сидела в гостиной и, как знал Том, с трудом сдерживала ярость. В мастерской Тома их заинтересовала одна из ножовок. Затем настала очередь чердака. Свет не горел, и Том сбегал вниз за лампочкой и фонариком. На чердаке все было покрыто пылью, стояли стулья в матерчатых чехлах и старый диван, оставшийся от прежних хозяев дома. Полицейские исследовали все углы с помощью собственных фонариков. Они явно искали нечто более крупное, чем ключ к разгадке, подумал Том. Нелепая идея! Неужели он оставил бы труп валяться за диваном?

Наконец погреб. Том продемонстрировал его полицейским с той же непринужденностью, стоя на пятне и светя фонариком во все стороны, хотя освещение и без того было достаточное. Том тревожился, не осталось ли пятен крови за бочкой, где лежал Мёрчисон, — он не проверил этого заранее. Но если там и была какая-то кровь, полицейские ее при беглом осмотре не заметили. Однако это ничего не значит, подумал Том. Они могут осмотреть все более придирчиво утром.

Делони сказал, что они вернутся в восемь утра, если это не слишком рано для Тома. Том ответил, что восемь утра — вполне подходящее время.

— Прошу прощения, — сказал Том Элоизе и Бернарду, закрыв за полицейскими дверь. Он подозревал, что все это время они просидели в гостиной за кофе в полном молчании.

— Почему им понадобилось обыскивать дом? — спросила Элоиза.

— Потому что этот американец, Мёрчисон, все еще не нашелся.

Элоиза встала.

— Том, ты можешь подняться со мной? Мне надо с тобой поговорить.

Том извинился перед Бернардом и последовал за ней.

Элоиза прошла в свою спальню.

— Если ты не выдворишь этого ненормального из дома, я сегодня же уеду.

Это была поистине трудноразрешимая дилемма. Он хотел, чтобы Элоиза осталась, но понимал, что в этом случае дело с Бернардом не сдвинется с мертвой точки. И к тому же он, как и Бернард, не мог связно рассуждать под разгневанным взором Элоизы.

— Попробую поговорить с ним еще раз, — сказал он и поцеловал ее в шею. Она этому не воспротивилась. И на том спасибо.

Том спустился в гостиную.

— Бернард, послушай, Элоиза расстроена. Ты не мог бы вернуться сегодня в Париж? Или в Фонтенбло — я отвез бы тебя туда. Там есть пара неплохих отелей. Если ты хочешь поговорить со мной, я мог бы завтра к тебе приехать, и…

— Нет, — сказал Бернард.

Том вздохнул.

— Тогда она уедет. Пойду скажу ей.

Он пошел к Элоизе и сказал ей.

— Да кто он такой? Еще один Дикки Гринлиф? Ты не можешь выгнать его из собственного дома?

— Я никогда… Дикки никогда не был в моем доме… — Том остановился, не находя слов. Элоиза была настолько рассержена, что могла и сама попытаться выгнать Бернарда, но у нее ничего не вышло бы, подумал Том. Бернард достиг той стадии непреклонности, на которой общепринятые правила поведения уже не действуют.

Элоиза сняла с верхней полки шкафа небольшой кожаный чемодан и принялась собираться. Объяснять ей, что он чувствует свою ответственность перед Бернардом, было бы бесполезно. Она спросит почему.

— Дорогая, я очень сожалею. Ты возьмешь машину или отвезти тебя на станцию?

— Я поеду на «альфе» в Шантильи. Между прочим, с телефоном все в порядке. Я только что проверила у тебя в комнате.

— Вероятно, звонок из полиции сразу помог устранить неисправность.

— Более вероятно, что они солгали. Просто они хотели застать нас врасплох. — Элоиза помолчала, укладывая в чемодан рубашку. — Что ты натворил, Том? Ты что-нибудь сделал с этим Мёрчисоном?

— Нет, ты что?! — воскликнул Том.

— Ты ведь знаешь, отец не потерпит еще одного скандала.

Она намекала на Дикки Гринлифа. То́му удалось тогда полностью оправдаться, но кое-какие подозрения остались. Люди латинской расы любили порой довольно остро пошутить, и, что любопытно, их шутки каким-то образом становились латинскими истинами. Как знать, может быть, Том и убил Дикки. По крайней мере, всем было известно — как ни пытался Том это скрыть, — что после смерти Дикки То́му досталась кругленькая сумма. Элоиза знала, что он получал определенный доход от наследства Дикки, и ее отец тоже знал. И хотя в ходе деловой активности мсье Плиссону не удалось сохранить руки абсолютно чистыми, крови на них не было. Non olet pecunia, sed sanguis…[58]

— Никаких скандалов больше не будет, — сказал он. — Если бы ты знала, какие усилия я прилагаю к тому, чтобы избежать скандала. Именно к этому я и стремлюсь.

Элоиза закрыла чемодан.

— Я никогда не знаю, что ты делаешь.

Том взял чемодан. Затем поставил его, и они обнялись.

— Я очень хотел бы быть с тобой сегодня ночью.

Элоиза тоже хотела этого, и ей не требовалось слов, чтобы дать это понять. Но сейчас возобладала другая сторона ее натуры, которую можно было назвать fous-moi-le-camp![59] На этот раз она выразилась в том, что Элоиза пожелала уехать. Француженкам в таких случаях надо было выйти из комнаты, уехать из дома или потребовать, чтобы кто-то другой ушел или уехал, и чем больше неудобств это доставляло другому, тем больше им это нравилось. Правда, эти неудобства не шли ни в какое сравнение с их разъяренными воплями. Том называл это «французским законом перемещения».

— Ты позвонила родителям?

— Если их не будет дома, будут слуги.

Ей придется ехать почти два часа.

— Ты позвонишь мне, когда приедешь?

— Au revoir, Bernard![60] — крикнула Элоиза из дверей и уже после этого ответила То́му, вышедшему ее проводить: — Non!

Том с горьким чувством смотрел, как красные огни «альфы-ромео» повернули за воротами налево и исчезли.

Бернард сидел в гостиной и курил. Из кухни донеслось слабое звяканье крышки мусорного ведра. Том взял фонарик на столе в передней и прошел в запасной туалет. Спустившись в погреб, он осмотрел то место за бочкой, где был Мёрчисон. К счастью, никаких пятен там не было. Том вернулся в гостиную.

— Знаешь, Бернард, я не против, чтобы ты остался на ночь, но завтра вернутся полицейские, чтобы обыскать дом более тщательно. — И лес тоже, подумал он вдруг. — Возможно, они станут задавать тебе всякие неприятные вопросы. Может быть, тебе лучше уехать до их появления?

— Посмотрим.

Было уже почти десять. Вошла мадам Аннет и поинтересовалась, не хотят ли они кофе. Оба отказались.

— Мадам Элоиза уехала? — спросила мадам Аннет.

— Она решила навестить родителей, — ответил Том.

— В такой поздний час? Ох уж эта мадам Элоиза! — Она собрала грязные кофейные чашки. Том чувствовал, что Бернард ей не нравится и она не доверяет ему — точно так же, как Элоиза. «Очень жаль, — подумал Том, — что Бернард не умеет проявить свой истинный характер и отталкивает от себя большинство людей». Том понимал, что Бернард не может понравиться ни Элоизе, ни мадам Аннет, так как они ничего не знают о нем, о его преданности Дерватту. Они, возможно, увидели бы во всем этом лишь стремление использовать имя Дерватта в личных целях. А главное, ни Элоиза, ни мадам Аннет, при всей разнице в их социальном положении, никогда не смогли бы оценить по достоинству путь, пройденный Бернардом от рабочего паренька (как говорили Джефф и Эд) до почти гениального художника — хотя и подписывавшего свои работы чужим именем. Бернарда абсолютно не заботила материальная сторона дела, и это опять же было непостижимо для мадам Аннет и Элоизы. Мадам Аннет приняла недовольный вид — насколько она могла позволить себе это — и постаралась покинуть гостиную побыстрее.

— Я хочу рассказать тебе кое-что, — произнес Бернард. — В ночь после того, как Дерватт умер, — а узнали мы об этом только через сутки — я… у меня было видение… — я увидел Дерватта, стоящего в моей спальне. В окно светила луна. Накануне вечером я отказался от свидания с Цинтией, так как мне хотелось побыть одному. Я не только видел Дерватта у себя в комнате, но и чувствовал его присутствие. Он даже улыбался. «Не волнуйся, Бернард, — сказал он. — Мне не так уж плохо. Я не чувствую боли». Трудно поверить, что мне привиделось нечто столь пророческое, а между тем я действительно видел его.

Том воспринял этот рассказ с полным доверием. Бернард, несомненно, слышал внутренний голос.

— С минуту я сидел в постели, наблюдая за Дерваттом. Он как бы плавал у меня в комнате — там, где я сплю и иногда пишу свои картины. — Бернард имел в виду картины Тафтса, не Дерватта.

— Он сказал: «Продолжай, Бернард. Я ни о чем не сожалею». Очевидно, он имел в виду, что не сожалеет о самоубийстве, а мне пожелал просто жить дальше. То есть, — Бернард впервые с тех пор, как начал свой рассказ, взглянул на Тома, — он хотел сказать «живи, пока живется, пока судьба позволяет тебе жить». Иначе говоря, это не в моей власти.

— У Дерватта… — Том поколебался. — У Дерватта было развито чувство юмора. Джефф говорит, что Дерватту могло бы понравиться, что ты подделываешь его с таким успехом. — Это замечание, к счастью, не вызвало у Бернарда протеста.

— До определенного предела. Да, он мог бы отнестись к подделкам как к профессиональной шутке. Чего он не принял бы — так это извлечения материальной выгоды из этого. Деньги могли точно так же побудить его к самоубийству, как и их отсутствие.

Том почувствовал, что мысли Бернарда приняли прежнее направление, враждебное ему, То́му. Может быть, распрощаться на этом и пожелать Бернарду спокойной ночи? Или он воспримет это как оскорбление?

— Эти чертовы ищейки прибудут ни свет ни заря, — сказал он. — Наверное, пора ложиться спать.

Бернард наклонился вперед.

— Ты не понял, что я имел в виду, когда сказал, что это провал. С этим инспектором, я имею в виду, — когда я пытался объяснить ему, кто такой Дерватт.

— Но никакого провала не было. Крис понял тебя прекрасно. И Уэбстер сказал, что это впечатляет.

— И после этого все равно не отказался от мысли, что фальсификация творится с ведома и одобрения Дерватта. Я не смог даже объяснить ему, что за человек был Дерватт. Я пытался изо всех сил, но провалился.

— У инспектора совершенно определенная цель. Он ищет Мёрчисона, а вовсе не Дерватта, — сказал Том, но понял, что направить мысли Бернарда в нужное русло ему не удастся. — Ну, все. Я пошел спать.

У себя в комнате Том надел пижаму. Приоткрыл сверху окно на сантиметр и лег в постель, которую мадам Аннет на ночь сегодня не застилала. Он чувствовал какую-то тревогу и подумал, не запереть ли дверь. Но это, пожалуй, глупо. Или разумно? Во всяком случае, это было похоже на трусость. Том не стал запираться. Он принялся было за «Социальную историю Англии» Тревильяна, которую дочитал уже до середины, но затем отложил ее и взял вместо этого словарь Харрапа. Открыл слово to forge.[61] Старофранцузское forge означало мастерскую, faber — мастерового. Во французском forge имело отношение только к обработке металла, a forgery[62] передавалось на французском как falsification[63] или как contrefaçon.[64] Все это То́му было известно. Он закрыл словарь.

Примерно час он лежал без сна. Каждые несколько секунд кровь начинала шуметь у него в ушах с возрастающей силой. Он вздрагивал, пробуждался, и у него появлялось ощущение, что он падает с большой высоты.

Фосфоресцирующие стрелки на его часах показывали половину первого. Не позвонить ли Элоизе? Он хотел бы поговорить с ней, но боялся усугубить недовольство Papa столь поздним звонком. Эти окружающие — сущее несчастье.

Затем Том почувствовал, что его дернули за плечи и чьи-то пальцы сдавили его горло. Схватив руки Бернарда, он тщетно пытался оторвать их и одновременно выбраться из-под одеяла. Наконец ему удалось освободить ноги, и он с силой оттолкнул Бернарда. Рук на его горле больше не было. Бернард громко шлепнулся на пол и сидел, ловя ртом воздух. Том включил лампу на тумбочке, едва не уронив ее, и опрокинул стакан с водой, разлившейся по голубому восточному ковру.

Бернард с трудом приходил в себя.

Том тоже, хотя и несколько по-иному.

— Ну ты даешь, Бернард, — проговорил Том.

Бернард ничего не ответил — может быть, не мог. Он сидел на полу, опершись на одну руку, в позе «Умирающего галла».[65] «А что, если он опять набросится, когда восстановит силы?» — подумал Том. Он встал с постели и закурил «Голуаз».

— Знаешь, Бернард, это просто идиотская затея! — Том засмеялся и поперхнулся дымом. — Тебя же обязательно сцапали бы, у тебя не было ни малейшего шанса! Мадам Аннет знает, что ты ночуешь здесь, да и полиция тоже. — Том следил за Бернардом, поднимавшимся на ноги. Нечасто бывает, подумал Том, чтобы человек, едва избежавший смерти, сразу после этого спокойно курил, расхаживая босиком вокруг того, кто только что пытался его убить. — Больше не делай этого, пожалуйста. — Том понимал, что его слова звучат нелепо. Бернарда уже не волновало, что с ним произойдет. — Может, ты все-таки скажешь что-нибудь?

— Да, — произнес Бернард. — Я ненавижу тебя. Все это из-за тебя. Конечно, мне не следовало на это соглашаться. Но придумал это ты.

Ну ясно. Мистическим источником зла был именно он.

— Мы все теперь стараемся свернуть это дело, а не продолжать его.

— Со мной все кончено. Цинтия…

Том выпустил струю дыма.

— Ты говорил, что иногда, когда пишешь, чувствуешь себя Дерваттом. Подумай, сколько ты сделал для его имени! Он ведь был почти не известен, когда умер.

— Вы все извратили, — сказал Бернард. Это прозвучало как глас судьбы. Бернард открыл дверь и вышел. Вид у него был необычайно решительный.

«Что он собирается делать?» — подумал Том. Бернард еще не раздевался, хотя было уже больше трех. Пойдет бродить по улицам или, может быть, подожжет дом?

Он запер дверь на ключ. Если Бернард вернется, ему придется постучать, — и Том его, конечно, впустит, но предпочтительнее знать о его приходе заранее.

И что делать с Бернардом, когда утром явится полиция?

В субботу, 26 октября, в девять пятнадцать утра Том стоял в гостиной перед стеклянными дверьми и смотрел в сторону леса, где полицейские начали раскапывать бывшую могилу Мёрчисона. Позади него бесшумно и безостановочно мерил шагами гостиную Бернард. В руках Том держал официальное письмо от Бакмастерской галереи, в котором Джеффри Констант наводил справки о местонахождении Томаса Мёрчисона.

Полицейских было трое. Двух из них Том видел впервые, а третьим был комиссар Делони. Последний вряд ли собирался сам что-нибудь копать, думал Том. «Вы не знаете, что это за яма была вырыта недавно в лесу?» — спросил один из жандармов. Том ответил, что не знает. Лес ему не принадлежит. Жандарм прошел через лужайку к своим товарищам, и они о чем-то посовещались. Они уже успели вторично осмотреть дом.

С утренней почтой пришло также письмо от Криса Гринлифа, которое он еще не вскрывал.

Полицейские трудились в лесу уже минут десять.

Том перечитал письмо Джеффа более внимательно. Очевидно, Джефф писал столь официально, боясь, что почта Тома просматривается. А может быть, ему просто вздумалось так пошутить. Но Том полагал, что более вероятно первое.

Том ощутил — пусть и кратковременно — прилив бодрости и какой-то задор и обернулся к Бернарду. Угрюмая замкнутость Бернарда действовала ему на нервы. «Послушай, старина, — хотелось ему сказать, — какого черта, в конце концов, ты тут болтаешься?» Но он знал, какого черта Бернард тут болтается. Он выжидал подходящий момент, чтобы снова напасть на Тома. Так что Том только задержал на секунду дыхание и улыбнулся Бернарду, который даже не смотрел на него. Том прислушался к синицам, щебечущим над кусочком сала, который мадам Аннет положила в кормушку на дереве; одновременно до него доносились звуки транзистора мадам Аннет с кухни и отдаленное позвякивание лопаты в лесу.

Тем же холодно-официальным тоном, в каком было написано письмо Джеффа, Том произнес:

— Они не найдут там следов Мёрчисона.

— Им надо поискать в реке, — отозвался Бернард.

— Ты собираешься посоветовать им это?

— Нет.

— И потом, в какой именно реке? Я даже не помню ее названия. — Он был уверен, что Бернард не помнит тем более.

Том ждал, когда вернутся полицейские и скажут, что ничего не нашли. А может быть, они не сочтут нужным говорить это. Или продолжат поиски где-нибудь подальше в лесу. Не исключено, что у них уйдет на это весь день. Что ж, для полиции это не худшее времяпровождение в такую погоду. Пообедают в деревне — или, скорее, у себя дома, — а потом снова в лес.

Том распечатал письмо Криса.

Том выглянул из окна.

— Интересно, сколько еще они там провозятся?.. Ага, они как раз возвращаются. Смотри! Размахивают бесполезными лопатами.

Бернард не стал смотреть.

Том с удобством расположился на желтом диване.

Полицейские постучали в стеклянную дверь. Том жестом пригласил их войти, затем вскочил и сам распахнул дверь перед ними.

— Вот. Единственное, что нашли. — Комиссар Делони протянул на ладони маленькую медную монетку в 20 сантимов. — Выпуска 1965 года. — Он улыбнулся.

Том улыбнулся в ответ.

— Забавная находка.

— Награда нам за труды, — сказал Делони, пряча монету в карман. — Яма была вырыта недавно. Очень странно. По размеру в самый раз для трупа, а трупа нет. Вы не видели, чтобы кто-нибудь там копался в последнее время?

— Нет, ничего такого не было. Но ведь отсюда и не видно из-за деревьев.

Том прошел на кухню, чтобы поговорить с мадам Аннет, но ее там не оказалось. Очевидно, ушла за покупками и будет отсутствовать дольше обычного, так как ей надо поделиться с двумя-тремя знакомыми новостью о том, что прибыла полиция и обыскивает дом в поисках мсье Мёрчисона, чей портрет был помещен в газетах. Том достал холодного пива и бутылку вина и, взяв поднос, отнес выпивку в гостиную. Один из полицейских беседовал с Бернардом о живописи.

— Кто пользуется этим лесом? — спросил Делони.

— Местные жители — время от времени, — ответил Том. — Ходят туда за дровами. Я редко вижу кого-нибудь на этой дороге.

— А в последнее время?

Том подумал.

— Никого не помню.

Полицейские отбыли, установив несколько фактов: телефон Тома теперь работал; его femme de ménage[66] ушла по магазинам (Том сказал, что они, вероятно, смогут найти ее в деревне, если захотят поговорить с ней); Элоиза уехала навестить родителей в Шантильи. Адреса Делони не спросил.

— Надо проветрить, — сказал Том после их ухода. Он открыл входную дверь и стеклянные двери гостиной.

Бернард холода не чувствовал.

— Пойду посмотрю, что они там накопали, — сказал Том и направился через лужайку в лес. Какое приятное облегчение испытываешь, когда представители закона покидают твой дом ни с чем!

Могила была закопана. Красновато-бурая земля возвышалась на этом месте горкой, но яму они засыпали очень аккуратно. Том пошел обратно. Господи боже мой, подумал он, сколько еще обысков и допросов ему предстоит пережить? Только одно радовало его: Бернард больше не ныл от жалости к себе, а направил свой гнев против него, Тома. Это, по крайней мере, была совершенно определенная, конструктивная позиция.

— Итак, — сказал Том, входя в гостиную, — они проделали работу очень тщательно и вполне заслужили свои двадцать сантимов. Почему бы нам не отправиться…

В этот момент из кухни вышла мадам Аннет — Том услышал это, стоя к дверям спиной. Он тут же обратился к ней:

— Итак, мадам Аннет, агенты удалились. Никаких улик они, увы, не нашли. — Говорить ей о могиле в лесу он не собирался.

— Все это очень странно! — тут же откликнулась мадам Аннет. У французов эта фраза часто подразумевала нечто худшее. — По-моему, у нас тут произошла какая-то таинственная история, вы так не считаете?

— Таинственная история произошла не у нас, а в Орли или в Париже, — ответил Том.

— Вы с мсье Бернардом будете обедать дома?

— Нет, сегодня — нет, — сказал Том. — Мы поедем куда-нибудь. И насчет ужина не беспокойтесь. Если будет звонить мадам Элоиза, скажите ей, пожалуйста, что вечером я сам позвоню, ладно? Или даже еще до пяти. А почему бы, кстати, вам не взять внеочередной выходной до конца дня?

— Я тут как раз купила отбивных на всякий случай. И договорилась с мадам Ивонной…

— Вот и замечательно! — прервал ее Том. Он повернулся к Бернарду. — Съездим куда-нибудь?

Но Бернард не мог поехать сразу. Ему надо кое-что сделать в своей комнате, сказал он. Том стал ждать. Мадам Аннет отправилась на обед к подруге. Спустя некоторое время Том постучал к Бернарду.

Тот писал что-то, сидя за столом.

— Если ты хочешь побыть один…

— Да нет, не хочу, — сказал Бернард, с готовностью вставая.

Том терялся в догадках. «О чем ты собираешься говорить со мной? Почему ты не уезжаешь?» — хотелось ему спросить, но он не мог заставить себя задать эти вопросы.

— Давай спустимся, — сказал он.

Бернард сошел вниз вместе с ним.

Том хотел позвонить Элоизе. Половина первого. Он мог поймать ее перед обедом — у них дома обед всегда подавали ровно в час дня. Но когда они с Бернардом вошли в гостиную, раздался телефонный звонок.

— Может быть, это Элоиза, — сказал Том, снимая трубку.

— Vous êtes… би-и-п… Ne quittez pas. Londres vous appelle…[67]

Послышался голос Джеффа:

— Привет, Том! Я звоню с почты. Ты не мог бы опять приехать?

Том понял, что он имеет в виду — под видом Дерватта.

— Здесь Бернард, — сказал он.

— Мы так и думали. Как он там?

— Ну… как обычно. — Том не думал, что Бернард, уставившийся через стеклянные двери в сад, слушает разговор, но не был уверен в этом.

— Сейчас я не могу, — сказал он. Неужели они не понимают, что он убил Мёрчисона?

— Может быть, тебе все-таки как-нибудь удастся, а?

— Меня здесь держат определенные дела. А что там у вас происходит?

— Да этот инспектор заходил. Допытывался, где Дерватт. Проверял наши книги. — Джефф проглотил комок в горле и понизил голос — очевидно, бессознательно боялся болтать о секретных вещах. Хотя, с другой стороны, в его голосе сквозило такое отчаяние, что он, возможно, уже не заботился о том, кто слышит и понимает его. — Мы с Эдом составили списки работ Дерватта и сказали инспектору, что вели дела без лишних бюрократических проволочек и до сих пор ни одна картина не пропала. По-моему, все сошло успешно. Что их действительно интересует — так это сам Дерватт, и если бы ты мог… проделать это еще раз…

— Вряд ли это было бы разумно, — сказал Том.

— Но ты мог бы подтвердить подлинность записей в книгах…

Провались они, эти их книги, подумал Том, вместе с их доходами. Можно подумать, что Мёрчисон — его сугубо личная головная боль. А как насчет Бернарда, его жизни? В какой-то момент, когда Том даже не думал о Бернарде, ему вдруг пришла безотчетная мысль, что Бернард покончит с собой, что он хочет совершить самоубийство. А Джеффа с Эдом беспокоили только их доходы, их репутация, угроза тюрьмы.

— Мне надо закончить кое-какие дела. Я никак не могу уехать в Лондон. — Джефф обескураженно молчал. Воспользовавшись паузой, Том спросил: — Ты не знаешь, жена Мёрчисона не собирается приехать?

— Мы ничего об этом не слышали.

— Дерватт где-то прячется, и очень хорошо. Может, у него есть друг с собственным самолетом, — рассмеялся Том.

— Кстати, — спросил Джефф, чуть оживившись, — что случилось с «Часами»? Их что, действительно украли?

— Да. Забавно, правда? Интересно, кто теперь наслаждается этим сокровищем?

Но Джефф все же был очень разочарован отказом Тома. На этой ноте они и распрощались.

— Давай пройдемся, — сказал Бернард.

Ну вот, а он как раз собрался звонить Элоизе. Том хотел было предложить Бернарду подождать минут десять, пока он сбегает в свою комнату и позвонит, но потом решил, что лучше не испытывать его терпение.

— Сейчас, только куртку надену.

Они прогулялись по деревне. Бернард не хотел ни кофе, ни вина, ни еды. Они прошли по дороге километр или два, затем повернули обратно, отступая время от времени на обочину, чтобы пропустить широкий фермерский грузовик или телегу с впряженными в нее першеронами. Бернард говорил о Ван Гоге и Арле, где он побывал дважды.

— …Винсенту, как и всем смертным, был отпущен определенный срок, и больше ничего у него не было. Невозможно представить себе Моцарта, дожившего до восьмидесяти лет. Где я хотел бы снова побывать, так это в Зальцбурге. Там есть одно кафе — «Томазелли», кофе у них первоклассный. А ты можешь себе представить, чтобы Бах, например, умер в двадцать шесть лет? Все это доказывает только одно: человек — это то, что он успел сделать, не больше и не меньше. Вспоминая человека, мы всегда говорим о его работе, а не о нем самом…

Собирался дождь. Том уже давно поднял воротник куртки.

— И Дерватту был отпущен свой срок. Моя попытка продлить его — это абсурд. Да, по сути, я этого и не сделал. Все это можно исправить. — Бернард произнес это, как судья, выносящий приговор — мудрый и единственно возможный, — с его точки зрения.

Том вытащил руки из карманов и подышал на них, затем опять засунул поглубже.

Дома Том заварил чай и достал виски и бренди. Выпивка либо успокоит Бернарда, либо, наоборот, сделает его агрессивнее, и тогда, может быть, наконец наступит кризис, что-то произойдет.

— Мне надо позвонить жене. Выпей пока чего хочешь, — сказал Том и взбежал наверх. Если даже Элоиза все еще сердита, то, по крайней мере, не безумна.

Том назвал телефонистке номер в Шантильи. Начался дождь. Он мягко стучал в окно. Ветра не было. Том вздохнул.

— Алло, Элоиза? — Трубку сняла она. — Да, со мной все в порядке. Я хотел позвонить тебе еще вчера, но было уже слишком поздно… Я был на прогулке… — (Она пыталась дозвониться ему.) — …С Бернардом. Да, он здесь, но, думаю, сегодня уедет. Может быть, вечером. Когда ты вернешься?

— Когда ты избавишься от этого чокнутого.

— Элоиза, je t’aime.[68] Я думаю, не съездить ли мне в Париж, вместе с Бернардом, — может быть, так я быстрее от него избавлюсь.

— Почему ты так нервничаешь? Что у вас происходит?

— Ничего не происходит.

— Сообщи мне, когда будешь в Париже.

Том спустился обратно в гостиную и включил проигрыватель. Он выбрал джаз. Джаз был не хорош и не плох, и, как Том уже не раз замечал в подобные критические моменты, он никак на него не действовал. Действовала только классическая музыка — она успокаивала или навевала скуку, внушала уверенность или, наоборот, лишала ее, потому что в ней был порядок, и ты либо подчинялся ему, либо отвергал его. Том положил целую кучу сахара в свой остывший чай и залпом выпил его. Бернард, похоже, не брился уже дня два. Уж не собирался ли он отрастить бороду, как у Дерватта?

Спустя несколько минут они уже шли через лужайку. У Бернарда развязался шнурок. Его ботинки армейского образца были уже порядком стоптаны, их носки загибались вверх, как клювы новорожденных птенцов, в которых, как ни странно, чувствовалось что-то древнее. Завяжет он когда-нибудь свой шнурок или нет?

— Тут на днях, — сказал Том, — я попытался сочинить лимерик:

Но беда в том, что лимерик получился слишком гладким. Может, ты придумаешь последнюю строчку удачнее?

У самого Тома тоже был другой вариант последней строки и средней части. Но Бернард, казалось, даже не слушал его.

Они шли по дороге в лес. Дождь прекратился, только с деревьев еще капало.

— Смотри, какой лягушонок! — Том чуть не наступил на крошечное существо не больше ногтя и нагнулся, чтобы поймать его.

Удар пришелся ему по затылку. Возможно, это был кулак Бернарда. Том услышал голос Бернарда, говоривший что-то, ощутил мокрую траву, камень у своего лица и утратил связь с действительностью, — по крайней мере, он сам никаких активных действий не предпринимал, но второй удар, по виску, он почувствовал. «Это уже слишком», — подумал Том. Ему казалось, что его непослушные руки бессмысленно шарят по земле, но в то же время он понимал, что на самом деле лежит без движения.

Затем его начали куда-то катить. Вокруг стояла тишина, если не считать звона в ушах. Том пытался пошевелиться, но у него ничего не получалось. Он не мог понять, лежит он на спине или на животе. Он ничего не видел, и мысли его блуждали сами по себе. Том поморгал глазами. В них был песок. Он ощутил — или ему показалось, — что какой-то груз придавливает его спину и ноги. Сквозь звон в ушах он различил шелестящий звук лопаты, вонзающейся в землю. Бернард закапывал его. Теперь он был уверен, что глаза его открыты. Это была могила Мёрчисона, конечно. Интересно, на какой глубине он находится и сколько прошло времени?

Милосердный боже, подумал Том, нельзя допустить, чтобы Бернард закопал его слишком глубоко, — он же тогда не выберется! Ему в голову пришла смутная мысль, окрашенная мрачноватым юмором, что беспокойство, грызущее Бернарда, дойдя до определенного предела, должно утихнуть, а пределом этим была его, Тома, жизнь. То́му представилось, что он кричит: «Послушай, хватит!» — он был уверен, что крикнул это, но на самом деле он молчал.

— …Не первый, — глухо донесся до него голос Бернарда сквозь толщу земли.

Что бы это значило? Действительно ли Бернард произнес это? То́му удалось чуть-чуть повернуть голову, и он понял, что лежит лицом вниз. Но двигать головой свободно он не мог.

Давление груза перестало возрастать. Том сосредоточился на дыхании — через нос и рот. Во рту было сухо. Он выплюнул песчаную почву. Если он не будет двигаться, Бернард уйдет. Том уже почти пришел в себя и сообразил, что, пока он был без сознания, Бернард успел сходить в сарай за лопатой. Сзади, на шее, Том почувствовал теплый ручеек. Кровь, наверное.

Прошло минуты две, а может быть, и все пять. Надо попытаться пошевелиться. Но что, если рядом стоит Бернард и наблюдает?

Шаги он, разумеется, не мог услышать. Вполне возможно, что Бернард давно ушел. И еще неизвестно, нападет ли он на него снова, если увидит, что Том выбирается из могилы. Все это было даже немного забавно. Впоследствии он еще посмеется над этой ситуацией — если, конечно, это «впоследствии» когда-нибудь наступит.

Том решил рискнуть. Он стал двигать коленями и подтянул руки под себя так, чтобы опереться на них и оттолкнуться, но оказалось, что у него нет на это сил. Тогда он начал потихоньку, как крот, копать пальцами ход наружу. Освободилось небольшое пространство у лица. Он продолжал рыть коридор, ведущий вверх, к воздуху, но никак не мог до него добраться. Земля, хоть и рыхлая, была влажной и липкой. Спиной он ощущал довольно солидный вес. Он стал отталкиваться ногами, одновременно делая движения руками кверху, как человек, пытающийся плыть в незатвердевшем цементе. Земли над ним, должно быть, не больше трех футов, убеждал себя Том, — а может быть, и меньше. Чтобы откопать яму глубиной три фута, требуется не так уж мало времени — даже в таком мягком грунте, — а Бернард, конечно же, трудился не так уж долго. Том был уверен, что теперь крышка его гроба уже шевелится, и если только Бернард не стоит над ним и не станет наваливать на него еще землю или, наоборот, откапывать его, чтобы еще раз ударить по голове, то можно попытаться сделать мощный рывок, а потом несколько секунд отдохнуть. Том сделал мощный рывок. Дышать стало чуть легче. Он раз двадцать вдохнул сырой могильный воздух и снова принялся за дело.

Две минуты спустя он уже стоял возле могилы Мёрчисона — теперь и его собственной. Он был с ног до головы покрыт грязью и землей и шатался, как пьяный.

Уже темнело. Приближаясь нетвердой походкой к своему дому, Том увидел, что света ни в одном из окон нет. Непроизвольно он подумал, что надо бы привести могилу в порядок и задался вопросом, где может быть лопата, которой работал Бернард, а потом решил: к черту это все. Он непрестанно выковыривал песок и грязь из глаз и ушей.

Может быть, Бернард сидит в темноте в гостиной? Тогда он подкрадется и прорычит: «Бу-у-у». Шутка, которую отколол Бернард, была довольно тяжеловесной. Перед тем как войти в дом, Том снял туфли и оставил их на пороге. Стеклянные двери были распахнуты.

— Бернард! — позвал Том. Еще одного нападения он, должно быть, не выдержал бы.

Молчание.

Том, пошатываясь, зашел в гостиную, затем повернул обратно и, сняв на террасе перепачканные брюки и куртку, бросил их на пол. Оставшись в трусах, он зажег свет и поднялся в свою ванную. Ванна оживила его. Шею он обмотал полотенцем. Рана на затылке кровоточила. Том удалил из раны грязь махровой салфеткой и решил не обращать больше на нее внимания. Один он все равно не мог ее обработать. Он надел халат и спустился в кухню, где сделал себе бутерброд с ветчиной и запил его большой кружкой молока. Затем он повесил куртку и брюки в ванной. «Их надо почистить щеткой и отдать в химчистку», — сказала бы неутомимая мадам Аннет. Ему крупно повезло, что ее нет дома. Если она пошла в кино в Фонтенбло или Мелёне, то вернется к десяти или, самое позднее, к половине двенадцатого. Однако рассчитывать на это было нельзя. Часы показывали без десяти восемь.

«Что теперь предпримет Бернард? — подумал Том. — Отправится в Париж?» Том почему-то не верил, что Бернард может вернуться в Лондон, и отбросил этот вариант. Однако психика Бернарда была в данный момент настолько расстроена, что предсказать его поступки было невозможно. Кто его знает — может быть, он даже сообщит Джеффу и Эду о том, что убил Тома Рипли. А может, он залез на крышу и начнет сейчас вопить оттуда что-нибудь. Бернард покончит с собой — Том чувствовал это, как мог бы чувствовать готовящееся убийство, — ведь самоубийство, в конце концов, это одна из форм убийства. И он понимал, что, для того чтобы Бернард прошел избранный им путь и выполнил задуманное, сам он должен оставаться мертвым.

Но это абсурд: как может он заставить их всех — мадам Аннет, Элоизу, соседей, полицию — поверить в то, что он мертв?

Том надел джинсы и, взяв фонарь из запасного туалета, опять пошел в лес. Ну конечно, лопата валялась между дорожкой и этой могилой многоразового использования. С помощью лопаты Том засыпал могилу доверху. Земля в этом месте так хорошо разрыхлена, что когда-нибудь здесь непременно вырастет прекрасное дерево, подумал Том. Он даже притащил часть старых сучьев и ветвей, которыми первоначально прикрывал могилу Мёрчисона.

«Покойся с миром, Том Рипли», — подумал он.

Не мешало бы обзавестись вторым паспортом. Он знал, к кому может обратиться за этим, — к Ривзу Мино. Давно уже пора попросить Ривза о небольшом одолжении.

Том отпечатал на машинке коротенькое послание Ривзу и на всякий случай вложил в конверт две фотографии. Он решил уехать в Париж, где можно было хотя бы на несколько часов спрятаться и подумать. Грязную одежду и туфли он отнес на чердак — туда мадам Аннет вряд ли заглянет. Том вновь переоделся и доехал на своем автофургоне до железнодорожной станции в Мелёне.

В Париж он прибыл в без четверти одиннадцать и прямо с Лионского вокзала отправил письмо Ривзу. Затем доехал до отеля «Ритц», где снял номер под именем Дэниела Стивенса, сказав портье, что у него с собой нет паспорта, и назвал вымышленный адрес: Руан, улица Доктора Каве, 14. Насколько То́му было известно, такой улицы не существовало.

Из своего номера он позвонил Элоизе. Служанка сказала, что Элоиза вместе с родителями ушла в гости. Тогда Том заказал разговор с Гамбургом. Через двадцать минут его соединили. Ривз был на месте.

— Приветствую, Ривз. Это Том. Я в Париже. Как у тебя дела? Ты не мог бы соорудить мне паспорт tout de suite?[69] Фотографии я уже выслал.

Ривз был страшно рад. Ну слава богу, наконец-то более или менее серьезная просьба! Паспорт. Ну конечно, конечно. Эти столь необходимые маленькие штучки похищались его людьми тут и там непрестанно. Том осторожно поинтересовался, во что это ему обойдется.

На это Ривз не мог ответить сразу.

— Запиши это в мой долг, — распорядился Том. — Главное, он мне нужен немедленно. Если ты получишь мои фотографии в понедельник утром, сможешь сделать его к вечеру?.. Да, так срочно. У тебя, случайно, никто из знакомых не летит в Париж в понедельник вечером?

«Если случайно никто не летит, пошли кого-нибудь, подумал Том.

Да, сказал Ривз, возможно, найдется такой знакомый. Том настоятельно попросил, чтобы это не был очередной невинный «переносчик», так как возможности обыскать его карманы или багаж у него не будет.

— Любое американское имя, — сказал Том, — и лучше бы американский паспорт, но и английский сойдет. Пока что я Дэниел Стивенс, отель «Ритц», Вандомская площадь. — На всякий случай Том дал Ривзу телефонный номер отеля и сказал, что встретит посыльного лично, только пусть Ривз сообщит, когда тот прибудет в Орли.

Элоиза тем временем уже вернулась из гостей, и Том мог поговорить с ней.

— Да-да, я в Париже. Хочешь присоединиться ко мне сегодня?

Элоиза хотела. Том был в восторге. Он представил себе, как уже через час они будут сидеть друг против друга и пить шампанское — если, конечно, Элоиза будет не против. Но обычно она не была против.

Том в нерешительности стоял на круглой Вандомской площади. В каком направлении двинуться? Влево, к Опере, или вправо, в сторону улицы Риволи? Круги всегда раздражали Тома, он предпочитал мыслить квадратами и прямоугольниками. Интересно, где Бернард, подумал он. И на кой ляд тебе второй паспорт? — спросил он себя. Как козырь, припрятанный в рукаве? Дополнительный шанс на свободу? «Я не могу писать, как Дерватт, — сказал Бернард. — Я вообще больше не могу ничего создать, даже под своим именем». Может быть, в этот момент Бернард перерезает себе вены в какой-нибудь парижской гостинице? Или, прислонившись к перилам моста через Сену, выжидает момент, когда никого не будет поблизости и можно будет прыгнуть?

Том пошел напрямик в сторону улицы Риволи. В этом районе после захода солнца не было ничего интересного. Витрины магазинов были закрыты ставнями со стальными брусьями или цепями, охранявшими всякую дребедень, предназначенную для туристов, — шелковые носовые платки с надписью «Париж», шелковые галстуки и рубашки по немыслимой цене. Он подумал, не взять ли такси до шестого округа, где было оживленнее, и побродить там, выпить пива в баре «Липп». Однако существовала опасность, что там он наткнется на Криса. Том вернулся в отель и заказал разговор со студией Джеффа.

Телефонистка предупредила, что на это потребуется минут сорок пять, так как линия перегружена. Однако спустя полчаса их уже соединили.

— Алло! Париж?.. — Можно было подумать, что это не Джефф, а какой-нибудь дельфин, говорящий со дна моря.

— Да, Париж. Это Том! Ты меня слышишь?

— Плохо!

Но все-таки не настолько плохо, чтобы прерывать связь и заказывать разговор заново. Том продолжал:

— Я не знаю, где Бернард сейчас. Вы не получали от него никаких вестей?

— Почему ты звонишь из Парижа?

Объяснять это при такой слышимости вряд ли имело смысл. Спасибо, хоть удалось разобрать, что Бернард им не звонил.

— Они сбились с ног в поисках Дерватта! — прокричал Джефф. (Последовал ряд английских ругательств.) — Черт их побери! Если я не слышу тебя, вряд ли кто-нибудь на линии может понять хоть одно…

— D‘accord![70] — откликнулся Том. — Поведай мне свои печали.

— Возможно, жена Мёрчисона…

— Что?.. — О господи! Нет, все-таки телефон — дьявольское изобретение. Надо срочно возвращаться к перу с бумагой и почтовым пароходам. — Ничего не слышу!

— Мы продали «Ванну»… Они просят… за Дерватта! Том, если бы только…

Неожиданно их прервали.

Том в ярости швырнул трубку на рычаг и тут же схватил ее, чтобы высказать телефонистке все, что он по этому поводу думает, но опять положил трубку. Телефонистка не виновата. И никто не виноват — по крайней мере, из тех, до кого можно добраться.

Итак, миссис Мёрчисон приезжает, как Том и предполагал. Возможно, ей известна теория ее мужа о фиолетовых тонах. Интересно, кому продали «Ванну»? И где Бернард? В Афинах? Может быть, он решил пойти по стопам Дерватта и утопиться на каком-нибудь из греческих островов? Том уже видел мысленно, как едет в Афины. Как называется тот остров Дерватта? Икария? Где он находится? Надо будет выяснить завтра в туристическом агентстве. Том сел за стол и настрочил записку:

Том спустился в холл, купил марку за семьдесят сантимов и отправил письмо. Джефф, наверное, получит его только во вторник. Но отправлять подобное сообщение телеграммой было бы неосторожно. Или не было бы? «Для Бернарда я — под землей». Вряд ли Джефф с Эдом поймут, что это значит. Он все еще размышлял об этом, когда в холл вошла Элоиза. Том был рад видеть, что ее чемоданчик при ней.

— Добрый вечер, мадам Стивенс, — приветствовал он ее по-французски. — Сегодня ты мадам Стивенс. — Том хотел проводить ее к портье, чтобы она зарегистрировалась, но потом решил, что сойдет и так, и они направились к лифту.

Три пары глаз следили за ними. Она его жена? Гм.

— Том, ты очень бледен!

— День был утомительный.

— Ой, а что это…

— Тсс…

Она имела в виду рану на голове. Элоиза всегда все замечала. Кое-что ей придется объяснить, но, конечно, не все. Описывать могилу — брр… Это было бы слишком ужасно для нее. И выставило бы Бернарда убийцей, а он им не был. Том уплатил чаевые лифтеру, который настоял на том, чтобы донести вещи Элоизы до номера.

— Что у тебя с головой?

Том снял темно-зеленый с голубым шарф, которым высоко обмотал шею, чтобы не видно было кровь.

— Бернард ударил меня. Но беспокоиться не о чем. Снимай обувь, раздевайся. Устраивайся, как дома. Шампанского хочешь?

— С удовольствием.

Он заказал по телефону шампанское. Том испытывал легкое головокружение, как при высокой температуре, но он знал, что все дело лишь в слабости и потере крови. Не накапал ли он кровью дома? Нет, он вспомнил, что проверил это перед уходом.

— А где Бернард? — Элоиза скинула туфли и осталась босиком.

— Не имею понятия. Может быть, в Париже.

— Вы подрались? Он не хотел уезжать?

— Ну, настоящей дракой это не назовешь. У него расстроены нервы. Но все это ерунда, не обращай внимания.

— Но почему ты уехал в Париж? Он что, все еще у нас дома?

А может быть, и так, вдруг подумал Том. Правда, Бернард забрал все свои вещи — Том проверял. А попасть обратно в дом он мог, только разбив стеклянные двери.

— Нет, его нет у нас дома, — сказал он.

— Я хочу осмотреть твою голову. Пойдем в ванную, там светлее.

В дверь постучали. Их заказ выполнили быстро. Осанистый седовласый официант улыбнулся, когда хлопнула пробка. Бутылка с приятным хрустом вошла в ведерко со льдом.

— Merci, мсье, — сказал официант, принимая от Тома банкноту.

Они подняли бокалы — Элоиза несколько неуверенно — и выпили. Элоиза хотела первым делом осмотреть его голову. Том подчинился. Он снял рубашку, нагнулся и закрыл глаза, пока Элоиза промывала рану с помощью полотенца. Он постарался не слушать ее причитаний, которые предвидел.

— Рана неглубокая, иначе она не кровоточила бы так, — сказал он. От мытья кровотечение, понятно, усилилось. — Возьми другое полотенце, возьми что-нибудь, — сказал Том, выходя в спальню, где неожиданно ноги у него подкосились и он мягко опустился на пол. Но сознания он не потерял и пополз обратно в ванную, так как там пол был выложен керамической плиткой.

Элоиза сказала, что надо наклеить лейкопластырь.

На минуту Том все-таки отключился, но не стал говорить об этом. Он добрался до туалета, где его вырвало. Взяв у Элоизы намоченное полотенце, он вытер им лицо. Спустя пару минут он стоял в ванной возле умывальника, потягивая шампанское, в то время как Элоиза сооружала повязку из маленького носового платка.

— Почему ты носишь с собой лейкопластырь? — спросил он.

— Он мне нужен для ногтей.

Это было выше его понимания. Он придерживал пластырь, пока Элоиза отрезала от него кусок.

— Пластырь розового цвета, — сказал он. — Это попахивает расовой дискриминацией. Американское движение за права негров не потерпело бы этого.

Элоиза не поняла — Том говорил по-английски.

— Я объясню тебе это потом.

После этого они забрались в постель — шикарную широкую постель с четырьмя пухлыми подушками. Элоиза пожертвовала свою пижаму, чтобы подложить То́му под голову, если вдруг опять начнется кровотечение, но он не думал, что оно начнется. Элоиза улеглась голышом и была на ощупь удивительно гладкой — как мрамор, — только мягкой и теплой. Момент был неподходящим, чтобы заниматься любовью, но Том все равно был очень счастлив и совсем не думал о завтрашнем дне. Возможно, это было неразумно с его стороны, но он решил побаловать себя и расслабиться. В темноте он слышал, как шипит шампанское в бокале Элоизы, и как она ставит пустой бокал на столик. Он прижался щекой к ее груди. «Элоиза, ты единственная женщина, которая заставляет меня ощущать настоящий момент», — хотел он сказать, но чувствовал себя слишком усталым, чтобы говорить, да и мысль была, возможно, не такой уж глубокой.

Утром То́му волей-неволей пришлось дать Элоизе кое-какие объяснения, и он постарался сделать это поаккуратнее. Он сказал, что Бернард расстроен из-за своей английской подружки, что он может покончить с собой, и поэтому Том должен найти его. Возможно, он в Афинах. А поскольку полиции, которая разыскивает Мёрчисона, было важно не терять Тома из поля зрения, то лучше всего, если она будет думать, что он в Париже — у кого-нибудь из друзей, например. Он сказал Элоизе, что в понедельник ему должны привезти фальшивый паспорт. Они завтракали в постели.

— Не понимаю, что ты так нянчишься с этим чокнутым, — он ведь даже ранил тебя.

— Дружба есть дружба, — сказал он. — Почему бы тебе не вернуться в Бель-Омбр и не составить компанию мадам Аннет? Или, — сказал он, оживившись, — мы позвоним ей, а ты проведешь весь день и еще ночь со мной. Но лучше на всякий случай сменить отель.

— Ох, Тоом, — вздохнула Элоиза, но он знал, что на самом деле она не расстроена. Ей нравилось хитрить и делать секрет из того, в чем секрета не было. Она рассказывала То́му, какие штуки они с друзьями обоих полов проделывали в отрочестве, когда им надоедала родительская опека. Не хуже тех, что сочинял Кокто.[71]

— Нам надо поменять фамилию. Какую ты хотела бы взять? Она должна быть американской или английской — из-за меня. А ты — моя жена-француженка. — Том говорил по-английски.

— Хм… Гладстон?

Том расхохотался.

— Что смешного в фамилии Гладстон?

Элоиза терпеть не могла английский язык, потому что ей казалось, что все слова в нем имеют вторые, гадкие значения, которых ей ввек не освоить.

— Да нет, в самой фамилии нет ничего смешного, просто Гладстон был изобретателем чемодана.

— Изобретателем чемодана? Ты смеешься. Чемодан есть чемодан — что тут изобретать? Брось разыгрывать меня.

Они переехали в отель «Амбассадор», на бульвар Осман, в девятом округе. Тут царила консервативная и респектабельная атмосфера. На этот раз Том зарегистрировался как Уильям Теник с женой по имени Мирей. Он еще раз позвонил в Гамбург и сообщил свое новое имя, адрес и номер телефона человеку с немецким акцентом, который жил у Ривза и часто снимал трубку, когда звонили.

После обеда Том с Элоизой сходили в кино и вернулись в отель к шести часам. От Ривза звонков пока не поступало. Том предложил Элоизе позвонить мадам Аннет и сам тоже поговорил с ней.

— Да, мы в Париже. Простите, что я вчера не оставил вам записки… Может быть, мадам Элоиза вернется домой сегодня вечером — пока точно не знаем. — Он отдал трубку Элоизе.

Было ясно, что Бернард в Бель-Омбр не появлялся, иначе мадам Аннет непременно упомянула бы об этом.

Спать они легли рано. Том безуспешно пытался уговорить Элоизу снять нелепые полоски пластыря с его затылка. Она купила какую-то французскую антисептическую жидкость цвета лаванды и пропитала ею повязку. Еще в «Ритце» она выстирала его шарф, и к утру он высох. Около полуночи позвонил телефон. Ривз сказал, что ему доставят то, что он просил, завтра вечером, в понедельник, самолетом «Люфтганзы», прибывающим в Орли в ноль пятнадцать.

— А как зовут человека? — спросил Том.

— Это женщина, Герда Шнайдер. Она узнает тебя по описанию.

— Замечательно, — сказал Том, очень довольный тем, что его заказ уже выполнен, хотя фотографии еще даже не дошли. — Хочешь съездить со мной в Орли завтра вечером? — спросил он Элоизу, после того как положил трубку.

— Я отвезу тебя. Я хочу быть уверена, что с тобой ничего не случится.

Том сказал, что его автофургон стоит на станции в Мелёне, и предложил позвонить Андре, парню из Вильперса, который иногда приходил к ним помочь в саду, и попросить его забрать машину и передать ее Элоизе.

Они решили остаться в «Амбассадоре» еще на одну ночь — на случай, если с паспортом будут какие-либо осложнения. Том подумывал о том, чтобы рано утром во вторник вылететь в Грецию, но окончательно решить это можно было лишь при наличии второго паспорта. К тому же надо было освоить новую подпись. И все это ради того, подумал он, чтобы спасти Бернарда. Том очень хотел бы поделиться с Элоизой своими чувствами и мыслями по этому поводу, но боялся, что она его не поймет. Может быть, она поняла бы его, если бы знала о подделках? Да, возможно, но только умом. Она сказала бы: «Но почему ты взваливаешь все на свои плечи? Разве не должны Джефф с Эдом позаботиться о своем друге и кормильце?» Том не стал ничего ей рассказывать. В определенном смысле лучше быть одному — легче действовать, когда у тебя развязаны руки и не сковывает ничье сочувствие.

Все прошло прекрасно. Том с Элоизой приехали в Орли в полночь, самолет прибыл по расписанию, и Герда Шнайдер (или женщина, носившая в данный момент это имя) подошла к То́му в зале прибытия.

— Том Рипли? — спросила она, улыбаясь.

— Да. Фрау Шнайдер?

Это была блондинка лет тридцати, интеллигентная на вид, по-настоящему красивая, абсолютно без всякой косметики. Было такое впечатление, будто она только что поднялась с постели, умылась и оделась.

— Мистер Рипли, для меня большая честь познакомиться с вами, — произнесла она по-английски шутливо, но с искренним восхищением. — Мне столько о вас рассказывали.

Том громко рассмеялся. Он никак не ожидал, что Ривз способен привлечь к своим махинациям таких интересных людей.

— Я здесь с женой. Она ждет внизу. Вы проведете ночь в Париже?

Она ответила, что проведет, — у нее уже был заказан номер в отеле «Пон-Рояль» на улице Монталамбер. Том представил ее Элоизе и сходил за машиной, пока женщины ждали его недалеко от того места, где он оставил чемодан Мёрчисона. И только когда они доехали до Парижа и остановились перед отелем «Пон-Рояль», фрау Шнайдер сказала:

— Я отдам вам ваш пакет.

Она открыла свою большую сумочку и вытащила оттуда объемистый белый конверт. В том месте, где остановился Том, было довольно темно. Он взял зеленый американский паспорт и положил его во внутренний карман пиджака. Паспорт был обернут белой бумагой.

— Благодарю вас, — сказал он. — Я свяжусь с Ривзом. Как у него дела?..

Спустя несколько минут Том с Элоизой уже ехали к «Амбассадору».

— Для немки она очень миловидна, — сказала Элоиза.

В номере Том рассмотрел паспорт как следует. Он был изрядно потрепан, и Ривз постарался привести фотографию в соответствие с этим. Теперь Тома звали Роберт Фидлер Маккей, тридцать один год, уроженец Солт-Лейк-Сити, штат Юта, по профессии инженер, бездетный. Подпись состояла из узких и высоких букв, тщательно соединенных друг с другом. У Тома такой почерк ассоциировался с двумя-тремя его американскими знакомыми, довольно занудными личностями.

— Элоиза, дорогая, теперь ты должна звать меня Роберт, — сказал Том по-французски. — Извини меня, мне надо попрактиковаться в подделывании подписи.

Элоиза стояла, прислонившись к комоду, и наблюдала за ним.

— Дорогая! Не беспокойся! Все идет прекрасно. — Том обнял ее. — Давай выпьем шампанского!

Во вторник в два часа дня Том был уже в Афинах. Город выглядел современнее и чище, чем пять или шесть лет назад, когда Том был здесь в последний раз. Он добрался до отеля «Гранд-Бретань», устроился в номере, окна которого выходили на площадь Конституции, и вышел осмотреться и справиться в других гостиницах о Бернарде Тафтсе. В «Гранд-Бретань», самом дорогом афинском отеле, он даже спрашивать не стал. В общем-то, Том был на шестьдесят процентов уверен, что Бернард не в Афинах, а на том дерваттовском острове или на каком-нибудь другом. Тем не менее проверить было не лишне. Он говорил, что ищет друга, Бернарда Тафтса, у него сорвалась встреча с ним. Его собственное имя не имеет значения. Но если настаивали, он давал его: Роберт Маккей.

— Как можно добраться до греческих островов? — спросил он в одном достаточно респектабельном отеле, где, как ему казалось, должны были кое-что знать о туристском бизнесе. Том решил перейти на французский, хотя в других местах говорил по-английски. — В частности, до Икарии?

— До Икарии? — с удивлением переспросил мужчина, к которому он обратился. Это был один из самых северных островов Додеканеса,[72] далеко на востоке. Аэропорта там не имелось. Катера, конечно, ходили, но как часто, мужчина не знал.

В четверг, повинуясь внезапному порыву, Том купил себе в Афинах зеленый плащ, причем такого типа, какой он, Том Рипли, ни за какие коврижки не выбрал бы для себя в нормальных условиях. В плаще было полно ремешков и кармашков с клапанами; некоторые из них застегивались двойными колечками, другие были снабжены маленькими пряжками, как будто плащ предназначался для человека, таскающего на себе фляжки с водой, депеши, патроны, комплект обеденных принадлежностей и парочку дубинок со штыком. От плаща разило дурным вкусом, и Том надеялся, что это сыграет положительную роль на английской таможне, — если, паче чаяния, кто-нибудь из пограничников запомнил его внешность с прошлого раза. Он также причесал волосы на правый пробор вместо обычного левого, хотя на фотографиях, снятых в фас, пробора не было видно. Очень удачно, что на его чемодане не имелось инициалов. Встал вопрос о деньгах, так как у Тома были при себе в основном дорожные чеки на имя Томаса Рипли, и в Лондоне он не мог расплачиваться ими, как сделал это с греческим шкипером. Правда, у него оставались драхмы, обмененные им на франки, взятые у Элоизы, и он мог купить на них билет до Лондона, а там Джефф с Эдом ссудят его необходимой суммой. Он вынул из бумажника документы Тома Рипли и переложил их в задний карман брюк, застегивающийся на пуговицу. Но, скорее всего, эти предосторожности были излишни: вряд ли его будут обыскивать.

Паспортный контроль он прошел благополучно.

— Сколько времени вы собираетесь пробыть в Англии?

— Я думаю, дня четыре, не больше.

— У вас деловая поездка?

— Да.

— Где вы остановитесь?

— В отеле «Лондонер» на Уэлбек-стрит.

Опять он доехал автобусом до автовокзала и позвонил оттуда в студию Джеффа. Часы показывали двадцать два пятнадцать.

Ему ответил женский голос.

— Позовите, пожалуйста, мистера Константа или мистера Банбери.

— Их обоих сейчас нет. А с кем я разговариваю?

— Это Роберт Маккей. — Женщине это имя ничего не говорило, потому что Том не сообщил его Джеффу. Но Том понимал, что Джефф с Эдом должны были оставить в студии человека, который знал его. — Это Цинтия?

— Д-да, — неуверенно прозвучал голос.

Том решил рискнуть:

— Это Том. А когда вернется Джефф?

— Том! Я не была уверена, что это ты. Они должны прийти через полчаса. Может быть, ты пока приедешь?

Том взял такси до Сент-Джонс-Вуд.

Цинтия Граднор открыла ему дверь.

— Привет, Том.

Он уже почти забыл, как она выглядит: среднего роста, прямые каштановые волосы до плеч, довольно большие серые глаза. Он ее помнил более полной. И к тому же теперь ей было около тридцати. Казалось, она немного нервничает.

— Ты видел Бернарда?

— Да, но не знаю, где он сейчас. — Том улыбнулся. Он полагал, что Джефф с Эдом послушались его и никому не сообщали, что Бернард пытался его убить. — Может быть, он в Париже.

— Садись же, Том. Выпьешь чего-нибудь?

Том, улыбнувшись, достал бутылку «Уайт хорс», купленную в Афинах. Цинтия держалась вроде бы вполне дружелюбно. Том был рад этому.

— Бернард всегда сам не свой во время выставок, — сказала Цинтия, готовя выпивку. — По крайней мере, так говорят. Я-то в последнее время его почти не вижу. Как ты, возможно, знаешь.

Том ни в коем случае не собирался ей говорить, что Бернард рассказал ему о ее отказе встретиться с ним. Может быть, Цинтия не была настроена так решительно, как это представлялось Бернарду, кто знает. Он весело произнес:

— Бернард не хочет больше писать Дерваттов. Для него это только к лучшему, несомненно. Он говорит, что возненавидел все это дело.

Цинтия подала То́му стакан.

— Это мерзкое дело. Мерзкое!

Да, Том был согласен. Мерзкое. Убеждало в этом хотя бы то, как передернулась Цинтия. Убийство, ложь, мошенничество — мало приятного.

— Да, к сожалению, это зашло слишком далеко, — сказал он. — Но дальше не пойдет. Это будет последнее явление Дерватта народу. А может быть, Джефф с Эдом решили, что мне не стоит устраивать представление, — я не знаю.

Цинтия, казалось, не обратила на его слова внимания. Это было странно. Том сел, Цинтия же продолжала ходить взад и вперед по комнате и, похоже, прислушивалась, не раздадутся ли шаги Джеффа и Эда на лестнице.

— Что случилось с этим американцем, Мёрчисоном? — спросила она. — Джефф с Эдом сказали, что завтра вроде бы приезжает его жена.

— Увы, я ничего не знаю, — ответил Том как можно спокойнее. Он не мог допустить, чтобы вопросы Цинтии вывели его из равновесия. Ему и без того было нелегко. Господи боже, его жена завтра приезжает.

— Мёрчисон знает, что картины — подделка. Откуда у него такие сведения?

Том пожал плечами.

— Ему так кажется. Он много рассуждал о духе и общем настроении картин, о личности художника — не думаю, чтобы он мог убедить специалиста. И, положа руку на сердце, кто может теперь провести четкую грань между работами Дерватта и Бернарда? Разве что эти пошлые зануды, художественные критики-самозванцы. Слушать их или читать их рецензии — одна тоска: пространственные концепции, пластические решения и прочая мура. — Том рассмеялся и взмахнул руками, чтобы выпростать манжеты из рукавов, — на этот раз у него получилось. — Мёрчисон видел картины у меня дома — и дерваттовскую, и подделку. Я, конечно, пытался переубедить его, и, насколько я могу судить, мне это удалось. Я думаю, он оставил намерение встречаться с этим экспертом из Галереи Тейт.

— Но куда он исчез?

Том помедлил.

— Загадка. А куда исчез Бернард? Не знаю. Мало ли что было на уме у Мёрчисона. Может, у него имелись какие-то свои причины, чтобы исчезнуть. Или же в Орли орудует какая-то таинственная банда, — добавил он нервно. Он уже с трудом переносил разговоры на эту тему.

— Это очень усложняет все. Похоже на то, что его убрали, потому что он знал о подделках.

— Вот я и собираюсь распутать это. И раскланяться. Фальсификация не доказана. Ох, Цинтия, дело это действительно малоприятное, но раз уж мы зашли так далеко, то надо дойти до какого-то конца.

— Бернард говорил, что хочет сознаться во всем — полиции. Может быть, в данный момент он это и делает.

Такая возможность и в самом деле существовала. Но это было бы ужасно. Том даже слегка содрогнулся, как Цинтия незадолго до этого. Он залпом осушил стакан. Да уж, если как раз в тот момент, когда он завтра войдет в роль Дерватта, неожиданно вломятся полицейские с ехидными улыбками, это будет катастрофа.

— Не думаю, что Бернард так поступит, — сказал он, сам не до конца веря своим словам.

Цинтия посмотрела на него:

— Ты пытался разубедить Бернарда?

Том вдруг остро ощутил ее враждебность — враждебность, копившуюся, как он знал, годами. Ведь это он заварил всю эту кашу.

— Да, пытался, — сказал он. — По двум причинам. Во-первых, это погубило бы Бернарда как художника, а во-вторых…

— Если ты имеешь в виду художника Бернарда Тафтса, то его уже давно не существует.

— А во-вторых, — продолжал Том как можно мягче, — в этом, к сожалению, замешан не только Бернард. Это погубило бы и Джеффа с Эдом, и тех, кто занимается производством художественных материалов, — если только они не докажут, что не знали о подделках, — но вряд ли им это удастся. И еще эта художественная школа в Италии…

Цинтия тяжело вздохнула. Казалось, она не могла говорить. А может быть, не хотела больше. Она еще раз обошла квадратную студию и взглянула на огромную фотографию кенгуру, прислоненную к стене.

— Я уже два года не была в этой комнате. Джефф живет все шикарнее.

Том промолчал. С облегчением он услышал шаги и отдаленные мужские голоса.

В дверь постучали.

— Цинтия! Это мы! — раздался голос Эда.

Цинтия открыла дверь.

— Том!! — завопил Эд и бросился обнимать его.

— Привет, привет! — не менее радостно восклицал Джефф.

У Джеффа в руках был маленький черный чемоданчик, в котором, как знал Том, находился грим.

— Пришлось навестить нашего друга в Сохо, опять позаимствовать грим, — сказал Джефф. — Как дела, Том? Как в Афинах?

— Довольно мрачно, — ответил Том. — Угощайтесь, ребята. Полковники портят погоду. Правда, грома пушек я не слышал. Эй-эй, я надеюсь, сегодня представления не будет? — добавил он, увидев, что Джефф открывает чемоданчик.

— Нет-нет, я просто проверяю, все ли на месте. От Бернарда вестей не было?

— Ну что за вопрос. Нет, конечно. — Он смущенно взглянул на Цинтию, которая стояла в другом конце комнаты, прислонившись к шкафу и сложив руки на груди. Может быть, она знала, что он искал в Греции Бернарда, и надо было сказать ей об этом? Впрочем, это не имело значения.

— А от Мёрчисона? — спросил Эд через плечо, наливая себе виски.

— Нет, — сказал Том. — Оказывается, завтра приезжает миссис Мёрчисон?

— Возможно, — ответил Джефф. — Уэбстер так сказал — он звонил сегодня. Ну, знаешь, инспектор из Скотленд-Ярда.

Том был абсолютно не в состоянии говорить в присутствии Цинтии. Он и не говорил. Даже спросить что-нибудь несущественное — например, «Кто купил „Ванну“?» — и то он не мог. Цинтия излучала враждебность. Выдать она их, возможно, не выдаст, но настроена она была явно против них.

— Кстати, Том, — сказал Эд, протягивая стакан Джеффу (Цинтия еще не допила свое виски), — ты можешь переночевать здесь. Мы будем очень рады.

— С удовольствием, — ответил Том.

— А завтра утром, где-нибудь в пол-одиннадцатого, мы с Джеффом позвоним Уэбстеру и скажем ему — или оставим сообщение, — что ты приехал этим утром — то есть завтра утром — в Лондон на поезде и позвонил нам. Ты якобы гостил у друзей, — скажем, в Бери-Сент-Эдмундс — и не знал, что…

— Тебе просто не приходило в голову, что тебя ищут всерьез и надо сообщить полиции о своем местонахождении, — проговорил Джефф скороговоркой, будто ребенок, читающий заученный стишок. — В общем-то, торжественного приема тебе никто и не готовил, улицы специально по этому случаю не убирали. Они просто спросили нас пару раз, где находится Дерватт, а мы отвечали, что, вероятно, где-нибудь в провинции у друзей.

— Хорошо, — сказал Том.

— Ну, мне пора, — сказала Цинтия.

— О, Цинтия, ты даже не допила, — сказал Джефф.

— Неважно. — Она потянулась за пальто, Эд помог ей. — Я, в общем-то, хотела только узнать, нет ли чего нового о Бернарде.

— Спасибо, что обороняла крепость в наше отсутствие, — сказал Джефф.

Не слишком удачная метафора, подумал Том. Он встал.

— Я обязательно сообщу тебе, Цинтия, если что-нибудь узнаю. Я тут не задержусь — может быть, завтра уже буду опять в Париже.

Попрощавшись с Цинтией в дверях, Джефф с Эдом вернулись в комнату.

— Она действительно все еще любит его? — спросил Том. — Я думал, уже нет. Бернард говорил…

Оба чуть болезненно скривились.

— Так что говорил Бернард? — спросил Джефф.

— Он говорил, что звонил ей из Парижа на прошлой неделе и что она отказалась встретиться с ним. Может быть, конечно, он преувеличивал, я не знаю.

— Мы тоже, — отозвался Эд, откинув назад свои прямые русые волосы, и налил себе еще виски.

— Я думал, у Цинтии кто-то есть, — сказал Том.

— Да, все тот же парень, — произнес Эд скучающим тоном из кухни.

— Стивен как-то там, — добавил Джефф. — Похоже, ему не удалось разжечь в ней страсть.

— Пороха не хватило! — рассмеялся Эд.

— Работа у нее все та же, — продолжал Джефф, — зарабатывает неплохо. Невеста хоть куда.

— Короче, с ней все в порядке, — бросил Эд нетерпеливо. — Лучше скажи, где Бернард и что ты имел в виду, когда писал, что он думает, будто ты мертв?

Том вкратце объяснил им. Поведал историю о собственных похоронах, постаравшись передать ее с юмором, так что Джефф с Эдом слушали его, округлив глаза, и в то же время не в силах удержаться от смеха.

— Осталась лишь небольшая ранка на голове, — сказал Том. От пластыря он избавился еще по пути в Афины, срезав его в туалете самолета ножницами, которые выкрал у Элоизы.

— Дай мне прикоснуться к тебе! — воскликнул Эд, взяв Тома за плечо. — Джефф, перед нами человек, восставший из могилы!

— Да, вряд ли у нас с тобой это получится, когда придет наш черед, — сказал Джефф.

Том снял пиджак и устроился поудобнее на диване цвета ржавчины.

— Надеюсь, вы догадались, что Мёрчисона больше не существует?

— Такая мысль приходила нам в голову, — кивнул Джефф многозначительно. — А что с ним случилось?

— Я убил его. У себя в погребе, бутылкой. — В этот драматический момент Том подумал, что, наверное, ему следовало бы послать Цинтии цветы. Пусть, если хочет, выкинет их в мусоропровод или в камин. Он пожалел, что был с ней недостаточно предупредителен.

Джефф с Эдом, лишившись дара речи, переваривали услышанное.

— А где труп? — наконец спросил Джефф.

— На дне реки. Недалеко от Вильперса. Кажется, она называется Луэн. — Может быть, сказать им, что Бернард помогал ему избавиться от трупа? Нет, не стоит. К чему лишние треволнения? Том потер лоб. Он почувствовал усталость и прилег, опираясь на локоть.

— О боже, — сказал Эд. — И после этого ты отвез его вещи в Орли?

— Вещи отвез.

— Но ведь у тебя дома экономка? — спросил Джефф.

— Да, пришлось делать все очень осторожно, чтобы она не заметила. Вставать спозаранок и так далее.

— Подожди, а как же могила в лесу — в которой Бернард тебя хоронил? — продолжал допытываться Эд.

— Дело в том, что сначала я закопал его в лесу, а потом явилась полиция с расспросами, и я решил убрать его оттуда, пока они не обнаружили могилу. Ну и… — Том сделал жест рукой вниз. Нет, все же Бернарда лучше не упоминать. Бернард хотел… Чего он хотел? Искупить вину, наверное, и потому не стоит вмешивать его еще и в это дело.

— Ф-фу… — произнес Эд. — Господи боже. Ты сможешь завтра встретиться с его женой?

— Тсс. — Джефф приложил палец к губам, нервно усмехнувшись.

— Смогу, — сказал Том. — Мне пришлось сделать это, потому что Мёрчисон загнал меня в угол — там, в погребе. Он догадался, что это я изображал Дерватта на выставке. Так что если бы я не избавился от него, все раскрылось бы, понимаете? — Том встал и прошелся, пытаясь стряхнуть сон.

Они понимали и были согласны с его доводами, но в то же время он почти физически ощущал, как в их мозгу роятся самые разные мысли: «Все-таки, видимо, То́му Рипли случалось убивать и раньше — и тот случай с Дикки Гринлифом, и еще, кажется, был какой-то парень по имени Фредди. Это, конечно, только подозрения, но, возможно, они родились не на пустом месте. Как сам Том к этому относится и какой благодарности он ждет от „Дерватт лимитед“? Дружбы, поддержки, денег? Или эти вещи равнозначны?» Но Том все же утратил еще не все идеалы и надеялся, что это не так. Он верил, что Джефф Констант и Эд Банбери выше этого. Ведь недаром они были друзьями великого Дерватта, и даже близкими друзьями. Насколько велик был Дерватт? Том оставил этот вопрос. Можно ли назвать великим Бернарда? Как художника — вполне, без всяких оговорок. При мысли о Бернарде (который из верности старому другу годами избегал Джеффа с Эдом) Том выпрямился и сказал:

— Ну так что, друзья? Будете инструктировать меня перед завтрашним интервью? Кто там еще приезжает? Откровенно говоря, я устал, и хорошо бы, чтобы инструктаж был покороче.

Эд стоял рядом с ним.

— Том, против тебя есть какие-нибудь улики в связи с Мёрчисоном?

— Нет, насколько мне известно. Только голые факты, — улыбнулся Том.

— «Часы» действительно украли?

— Я оставил картину в Орли вместе с чемоданом Мёрчисона. Она была упакована отдельно, и кто-то, естественно, свистнул ее. Интересно, у кого на стенке она теперь висит и понимает ли ее нынешний владелец, что приобрел? Впрочем, если понимает, то она не висит на стенке. Так начнем инструктаж, ладно? Может быть, включить музыку?

Под громкие звуки «Радио Люксембург» они провели генеральную репетицию — правда, без грима, но старый темно-синий пиджак Дерватта, оставленный Бернардом еще с прошлого раза, Том надел, бороду же не приклеивал, а только примерил.

— Что вам известно о миссис Мёрчисон? — спросил Том.

Им практически ничего не было известно, кроме нескольких разрозненных фактов, которые, насколько Том мог судить, говорили о том, что она не слишком агрессивна, но и не робка, не слишком умна, но и не дура. Факты были противоречивы. Миссис Мёрчисон позвонила в Бакмастерскую галерею, и разговаривал с ней Джефф.

— Удивительно, что она не позвонила мне, — сказал Том.

— Ну, мы сказали ей, что не знаем твоего телефона, — объяснил Эд, — и поскольку это все-таки Франция, то она, возможно, еще не успела его разузнать.

— Вы не возражаете, если я позвоню сегодня домой? — спросил Том голосом Дерватта. — И между прочим, вынужден признаться, что я на мели.

Уж что-что, а помочь с деньгами Джефф и Эд были только рады. Наличных у них на руках было полно. Джефф сразу же заказал разговор с Бель-Омбр. Эд по просьбе Тома заварил ему крепкого кофе. Том принял душ и переоделся в пижаму. В ней и в шлепанцах Джеффа он сразу почувствовал себя гораздо лучше. На ночь ему предоставили кушетку в студии.

— Насчет будущего, надеюсь, все ясно? — спросил Том. — Бернард поставил на этом точку. Стало быть, Дерватт навсегда укрывается в своем убежище и спустя какое-то время умирает — то ли мексиканские муравьи его съели, то ли он сгорел вместе с домом и всеми картинами.

Джефф кивнул, начал было грызть ноготь, но тут же отдернул руку.

— Что ты сказал своей жене?

— Ничего. Практически ничего.

Раздался телефонный звонок. Джефф поманил Эда, и они вышли в спальню Джеффа.

— Алло, дорогая! Это я!.. Нет, из Лондона… Ну, у меня изменились планы…

Она скучает без него… А у мадам Аннет опять разболелся зуб.

— Направь ее к нашему врачу в Фонтенбло, — посоветовал Том.

Удивительно, как успокаивающе может действовать телефонный разговор, когда находишься в экстремальных условиях. Том был готов снова полюбить телефон.

— Могу я поговорить с инспектором Уэбстером? — спросил Джефф. — Джеффри Констант из Бакмастерской галереи… Тогда передайте, пожалуйста, инспектору, что мне позвонил Дерватт и что сегодня же утром он будет в галерее… Когда именно, я не знаю. По-видимому, еще до двенадцати.

На часах было без четверти десять.

Том опять стоял перед высоким узким зеркалом, придирчиво рассматривая свою бороду и наклеенные брови. Эд изучал его лицо при свете одной из самых сильных ламп Джеффа, которая слепила Тома. Волосы были чуть светлее бороды, но, как и раньше, темнее его собственных. Рану на затылке Эд обработал очень тщательно и осторожно. К счастью, она больше не кровоточила.

— Джефф, старина, — произнес Том чуть взвинченным тоном Дерватта, — не мог бы ты убрать эту музыку и поставить что-нибудь другое?

— Что бы ты хотел?

— «Сон в летнюю ночь». У тебя есть?

— Не-ет, — ответил Джефф растерянно.

— А ты не мог бы достать? Мне нужно вдохновение, а эта опера меня всегда вдохновляет. — Он чувствовал, что сегодня воспроизводить музыку в воображении недостаточно.

Джефф не знал, у кого из его знакомых могла бы быть такая запись.

— Может, ты сходишь и купишь ее, Джефф? Неужели поблизости нет подходящего магазина?

Джефф убежал выполнять поручение.

— Ты ведь не говорил с миссис Мёрчисон? — спросил Том Эда, расслабившись и закурив «Голуаз». — Надо купить английских сигарет. Нелепо было бы провалиться из-за «Голуаз».

— Возьми эти, — сказал Эд, сунув пачку То́му в карман. — Если кончатся, кто-нибудь угостит тебя своими. Нет, я не говорил с миссис Мёрчисон. Хорошо, по крайней мере, что она не науськала на нас какого-нибудь американского детектива. Нам тогда бы не поздоровилось.

Возможно, она привезет его с собой, подумал Том. Он снял свои кольца. Мексиканского с ним теперь, естественно, не было. Взяв шариковую ручку, Том постарался скопировать подпись Дерватта, напечатанную на синей резинке для карандаша, лежавшей на столе Джеффа. Расписавшись несколько раз, Том скомкал лист бумаги и бросил его в корзину.

Вернулся Джефф, запыхавшийся после пробежки.

— Включи погромче, если можно, — попросил Том.

Раздались звуки увертюры — достаточно громко. Том улыбнулся. Это была его музыка. Нескромная мысль, но и момент был не тот, когда надо скромничать. Том почувствовал прилив сил и выпрямился, но вспомнил, что Дерватт всегда сутулился.

— Джефф, могу я попросить тебя еще об одном одолжении? Ты не позвонишь в цветочный магазин, чтобы они послали цветы Цинтии? Запиши на мой счет.

— О каких счетах ты говоришь? Цветы так цветы. Цинтии так Цинтии. Какие?

— Гладиолусы, если у них есть. Если нет, две дюжины роз.

— Цветы… цветочные магазины… — Джефф листал телефонный справочник. — От кого? Просто написать «От Тома»?

— Пусть напишут «От Тома, с любовью», — сказал Том и замолк, так как в этот момент Эд решил подкрасить его верхнюю губу бледно-розовой помадой. У Дерватта верхняя губа была полнее, чем у Тома.

Они покинули студию под звуки «Сна в летнюю ночь». «Проигрыватель отключится автоматически», — сказал Джефф. На улице он остановил такси и уехал, оставив Тома на попечение Эда. Том чувствовал себя вполне уверенно и мог бы добраться до галереи и сам, но Эд, по-видимому, на всякий случай решил его охранять или просто боялся оставлять одного. Они взяли другое такси и вышли за квартал от Бонд-стрит.

— Если кто-нибудь заговорит с нами, то я встретил тебя случайно недалеко от галереи, — предупредил Эд.

— Расслабься, Банбери. Нас ждет победа.

Они опять проникли в галерею через заднюю красную дверь. В офисе не было никого, кроме Джеффа, разговаривавшего по телефону. Он помахал им, чтобы они садились.

— Передайте им это как можно скорее, пожалуйста, — сказал он в трубку и положил ее. — Звонок вежливости полицейским из Мелёна. Сказать, что Дерватт вернулся. Они нам звонили, и я пообещал сообщить им, как только ты появишься, Дерватт.

— Ясно, — сказал Том. — Надеюсь, газетчикам ты не сообщал?

— Нет. Чего ради? А что, надо было?

— Нет-нет, ни к чему.

В дверь просунулась голова блаженного Леонарда, ангела-привратника.

— Всем привет! Можно войти?

— Ни в коем случае! — делано прошипел Джефф.

Леонард вошел и закрыл за собой дверь, улыбаясь до ушей в связи со вторым пришествием Дерватта.

— Никогда бы не поверил, если бы не видел этого своими глазами. Кого мы ждем в гости на этот раз?

— Для начала — инспектора Уэбстера из столичной полиции, — ответил Эд.

— Мне впускать всех?..

— Нет, не всех, — сказал Джефф. — Постучи сначала, и я открою дверь. Запираться я сегодня не буду. А теперь — кыш!

Леонард исчез.

Когда прибыл инспектор Уэбстер, Том утопал в глубоком кресле.

Улыбка Уэбстера обнажала его большие желтоватые зубы и делала его похожим на радостного кролика.

— Здравствуйте, мистер Дерватт! Я уж и не чаял когда-нибудь увидеться с вами!

— Здравствуйте, инспектор. — Том лишь слегка приподнялся в кресле. Не забывай, что ты старше, медлительнее и неповоротливее, чем Том Рипли, говорил он себе. — Прошу меня простить за то, что вам пришлось разыскивать меня, — обронил он небрежным тоном, показывавшим, что он нисколько не чувствует себя виноватым в чем-либо. — Я был у своих друзей в Суффолке.

— Да, мне так и сказали, — отозвался инспектор, усаживаясь на стул с прямой спинкой в двух ярдах от Тома.

Жалюзи, как заметил Том, были приспущены и полузакрыты. Освещение было достаточным даже для того, чтобы писать, но не слишком ярким.

— Собственно говоря, вашими розысками мы всерьез и не занимались, в отличие от Томаса Мёрчисона, — продолжал Уэбстер, улыбаясь. — Я и сейчас занят этим.

— Да, я читал — а может быть, Джефф говорил мне — о его исчезновении во Франции.

— И вместе с ним исчезла одна из ваших картин, «Часы».

— Да-да. Полагаю, это — не первая, — отозвался Том меланхолично. — Я слышал, его жена собирается приехать?

— Она уже приехала. — Инспектор посмотрел на свои часы. — Ее самолет прибывает в одиннадцать. После ночного перелета ей, вероятно, потребуется отдохнуть пару часов. Вы будете здесь во второй половине дня, мистер Дерватт? Мы можем здесь встретиться?

Том понимал, что из вежливости должен сказать «да». Он ответил, с едва заметной ноткой недовольства, что, конечно, это возможно.

— Но когда именно? У меня есть кое-какие дела…

Уэбстер энергично поднялся, давая понять, что дел хватает и у него.

— Ну, скажем, в половине четвертого? Если что-нибудь изменится, я дам вам знать через галерею. — Он повернулся к Джеффу и Эду. — Искренне благодарен вам за известие о приезде мистера Дерватта. Всего хорошего, джентльмены.

— Всего хорошего, инспектор, — ответил Джефф, открывая перед ним дверь.

Эд взглянул на Тома и удовлетворенно улыбнулся, не разжимая губ.

— В половине четвертого держись чуть раскованнее. Дерватт был чуть… поживее. Знаешь, такая нервная энергия.

— У меня есть причина так держаться, — сказал Том. Соединив кончики пальцев, он уставился в пространство на манер рефлектирующего Шерлока Холмса. Возможно, это вышло у него бессознательно, потому что ему вспомнился один из рассказов о Холмсе, где описывалась похожая ситуация. Том надеялся, что его камуфляж достаточно надежен и не выдаст его, как это случилось с одним из героев Конан Дойля, который не то забыл снять фамильное кольцо, не то допустил какую-то другую оплошность.

— И что это за причина? — спросил Эд.

— Потом скажу. — Том вскочил на ноги. — А сейчас я не отказался бы от глотка виски.

На ланч они отправились в итальянский ресторанчик на Эджвер-роуд. Том был голоден, а ресторан был как раз в его вкусе — спокойный, симпатичный на вид, да и кухня была отличная. Том заказал клецки с превосходным сырным соусом; они взяли две бутылки вердиччио. За соседним столиком Том углядел несколько знаменитостей из Королевского балета, которые в свою очередь явно признали в нем Дерватта; однако все придерживались английских нравов, и обмен взглядами быстро прекратился.

— Пожалуй, мне лучше вернуться в галерею одному и через главный вход, — сказал Том.

В заключение все трое заказали по коньяку и выкурили по сигаре. Том чувствовал себя в отличной форме и был готов даже к встрече с миссис Мёрчисон.

— Выпустите меня здесь, — сказал Том шоферу такси, не доехав до галереи, — мне хочется пройтись. — Он говорил голосом Дерватта, как и в ресторане. — Я знаю, отсюда не очень близко, но здесь, по крайней мере, не такие крутые холмы, как в Мексике. Кхм.

Оксфорд-стрит имела, как всегда, деловой и привлекательный вид. То́му пришла в голову мысль, что он не выяснил, не регистрировали ли Джефф с Эдом в последнее время каких-либо новых поступлений из Мексики. Но, может быть, Уэбстер и не спросит об этом. Зато может спросить миссис Мёрчисон. Трудно сказать заранее. Кое-кто из встречных пристально вглядывался в него, — впрочем, возможно, их внимание привлекала борода и пронзительный дерваттовский взгляд. Самому То́му его взгляд казался пронзительным из-за нависших бровей и привычки Дерватта хмуриться. Эд говорил, что насупленный вид Дерватта вовсе не означал плохого настроения. Сегодня опять — либо очередная победа, либо провал, подумал Том. Но, конечно, это будет победа, какие могут быть сомнения. Том попытался представить себе, что произошло бы в случае поражения, и когда он дошел до Элоизы и ее семьи, воображение отказало ему. Одно он знал точно: это будет конец всему — и Бель-Омбр, и беспечной жизни под опекой мадам Аннет. Говоря без обиняков, тюрьмы ему не миновать, поскольку станет предельно ясно, что Мёрчисона убрал он. Но мыслей о тюрьме Том не допускал.

Он столкнулся нос к носу с человеком-рекламой. Срочное фото на паспорт. Старик пер напролом, как слепой. Том уступил дорогу, затем забежал вперед и встал перед ним.

— Привет! Помнишь меня?

— Мм? — Незажженный окурок сигареты свисал с его губ.

— Держи на счастье! — Том сунул старику в карман твидового пальто пачку с оставшимися сигаретами и пошел дальше, не забывая сутулиться.

Он неторопливо зашел в Бакмастерскую галерею. Все картины Дерватта, за исключением предоставленных на время, были помечены почетной красной звездочкой. Леонард приветствовал его улыбкой и кивком, больше напоминавшим поклон. В галерее было пять посетителей: молодая пара (женщина разгуливала босиком по бежевому ковру), пожилой джентльмен и еще двое мужчин. Все они провожали Тома глазами, пока он не скрылся за красной дверью в глубине зала.

Дверь открыл Джефф.

— Дерватт, заходи! Познакомься с миссис Мёрчисон. Филип Дерватт.

Том слегка поклонился женщине, расположившейся в кресле:

— Здравствуйте, миссис Мёрчисон. — Он кивнул инспектору, сидевшему на стуле с прямой спинкой.

Миссис Мёрчисон оказалась женщиной лет пятидесяти, со стрижеными рыжевато-белокурыми волосами, яркими голубыми глазами и довольно широким ртом. В других обстоятельствах, подумал Том, ее лицо можно было бы назвать живым. На ней был добротный твидовый костюм хорошего покроя, ожерелье из нефрита и бледно-зеленый свитер.

Джефф прошел за свой стол, но остался на ногах.

— Вы встречались с моим мужем. Здесь, в галерее, — сказала миссис Мёрчисон.

— Да-да, мы разговаривали несколько минут. Да, минут десять. — Том направился к стулу, предложенному Эдом. Он чувствовал, что миссис Мёрчисон не сводит глаз с его туфель — чуть ли не растрескавшихся, некогда принадлежавших Дерватту. Он осторожно уселся, как будто у него был ревматизм, если не что-нибудь похуже. Теперь он был в нескольких футах от миссис Мёрчисон, которой надо было поворачивать голову вправо, чтобы посмотреть на него.

— Муж собирался навестить некоего мистера Рипли во Франции — он написал мне об этом. Он не договаривался с вами о встрече по возвращении?

— Нет, — ответил Том.

— А вы не знакомы с мистером Рипли? У него, кажется, есть ваши картины.

— Я слышал это имя, но мы никогда не встречались.

— Я обязательно постараюсь увидеться с ним. В конце концов — кто знает? — может быть, мой муж все еще во Франции. Вас, мистер Дерватт, я хотела спросить вот о чем. Не думаете ли вы, что вокруг вас… мне очень трудно правильно сформулировать это… одним словом, что есть люди, которые хотели бы разделаться с моим мужем, чтобы он не разоблачил подделку вашей картины — или, может быть, даже нескольких картин?

Том медленно покачал головой:

— Мне ничего не известно об этом.

— Возможно, потому что вы были в Мексике.

— Мы обсуждали этот вопрос… — Том взглянул на Джеффа и затем на Эда, прислонившегося к письменному столу. — Сотрудникам галереи тоже неизвестно о существовании подобной группы — и более того, о каких-либо подделках. Я, кстати, видел картину, привезенную вашим супругом, — «Часы».

— И она была впоследствии украдена.

— Да, я слышал. Но факт остается фактом — это моя картина.

— Муж собирался показать ее мистеру Рипли.

— Он показывал ее, — вмешался Уэбстер. — Мистер Рипли говорил мне об этом.

— Я знаю. Но у мужа есть совершенно определенная теория на этот счет, — произнесла она с гордостью — или, может быть, решимостью. — Возможно, он ошибается. Я, откровенно говоря, не так хорошо разбираюсь в живописи, как он. Но что, если он прав? — Она оглядела присутствующих, ожидая ответа.

Том надеялся, что она не знает, в чем заключалась теория ее мужа, или не понимает ее.

— А в чем заключается его теория? — живо заинтересовался инспектор.

— Что-то насчет фиолетовых тонов в некоторых последних картинах мистера Дерватта. Он ведь наверняка обсуждал это с вами, мистер Дерватт?

— Да, — ответил Том. — Он сказал, что фиолетовые тона в моих ранних работах были темнее. Очень может быть. — Том чуть улыбнулся. — Я этого не замечал. Если они стали светлее, то, значит, у меня появилось несколько оттенков фиолетового. Можно взять для примера «Ванну». — Том не задумываясь назвал картину, которую Мёрчисон считал такой же явной подделкой, как и «Часы»; фиолетовой краской на обоих полотнах служил чистый кобальт, которым Дерватт пользовался вначале.

Никакой реакции на это замечание не последовало.

— Кстати, — обратился Том к Джеффу, — вы с Эдом собирались сегодня утром позвонить во французскую полицию и сообщить им о том, что я вернулся в Лондон. Вы связались с ними?

— Н-нет, — ответил Джефф растерянно, — нам это не удалось.

— Мистер Дерватт, а мой муж не упоминал кого-нибудь еще, с кем он хотел встретиться во Франции, кроме мистера Рипли? — спросила миссис Мёрчисон.

Том колебался. Пустить их по ложному следу или не стоит? Он ответил правдиво:

— Нет, насколько я помню. Он и о мистере Рипли не говорил мне, коли уж на то пошло.

— Могу я предложить вам чай, миссис Мёрчисон? — учтиво спросил Эд.

— О нет, благодарю вас.

— Может быть, кто-нибудь все-таки не откажется от чая? Или от капельки хереса?

Никто не хотел пить что-либо — или не осмеливался попросить.

Это, по-видимому, послужило сигналом для миссис Мёрчисон. Она сказала, что ей пора идти: она хочет позвонить мистеру Рипли — инспектор дал ей номер его телефона — и договориться с ним о встрече.

Джефф совершенно в духе авантюр Тома хладнокровно предложил:

— Вы можете позвонить прямо отсюда, если хотите, миссис Мёрчисон. — Он указал на телефон, стоявший у него на столе.

— О нет, большое спасибо. Я позвоню из отеля.

Когда миссис Мёрчисон вышла, Том встал.

— Где вы остановились в Лондоне, мистер Дерватт? — спросил инспектор.

— В студии мистера Константа.

— А могу я спросить, каким образом вы попали в Англию? — Уэбстер широко улыбнулся. — Ни на одном контрольном пункте нет сведений о том, что вы пересекали границу.

Том ожидал этого вопроса и принял задумчиво-рассеянный вид.

— У меня теперь мексиканский паспорт, — сказал он, — на другое имя.

— Вы прибыли самолетом?

— Нет, морем. Мне не очень нравится летать. — Том думал, что Уэбстер спросит, высадился ли он в Саутгемптоне или в каком-нибудь другом порту, но инспектор сказал только:

— Благодарю вас, мистер Дерватт. Всего хорошего.

«Что он сможет выяснить, если станет это проверять?» — подумал Том. Мало ли народа прибыло из Мексики в Лондон две недели назад? Может быть, и не так уж много.

Джефф закрыл за инспектором дверь. Они помолчали несколько секунд, пока Уэбстер не удалился на достаточное расстояние. Джефф с Эдом слышали его последний вопрос.

— Если он захочет удостовериться в этом, — сказал Том, — надо будет что-нибудь изобрести.

— Что? — спросил Эд.

— Ну, например, мексиканский паспорт, — ответил Том. — Я так и знал, что придется сразу же возвращаться во Францию. — Он говорил голосом Дерватта, но понизил его почти до шепота.

— Но не сегодня же, разумеется? — спросил Эд.

— Нет, не сегодня. Я ведь сказал инспектору, что буду у Джеффа.

— Уф, — произнес Джефф, вытирая шею носовым платком.

— Мы победили! — произнес Эд с шутливой торжественностью.

— Да, черт возьми, и это надо отметить! — воскликнул Том. — Но как я могу что-нибудь отмечать в этой треклятой бороде? Я уже чуть не утопил ее сегодня в сырном соусе. И еще предстоит терпеть ее целый день!

— И спать с ней ночью! — расхохотался Эд, запрыгав от восторга.

— Джентльмены!.. — Том выпрямился, но тут же ссутулился опять. — Боюсь, мне придется, несмотря на риск, позвонить Элоизе. Ты разрешишь, Джефф? Я наберу номер по автомату, так что, надеюсь, тебе пришлют не слишком разорительный счет. Мне необходимо с ней поговорить. — Том направился к телефону.

Джефф приготовил чай и украсил поднос бутылкой виски.

Том надеялся, что трубку снимет Элоиза, но подошла мадам Аннет. Он спросил женским голосом, нещадно коверкая французский язык, не может ли он поговорить с мадам Рипли.

— Тише! — утихомирил он Джеффа с Эдом, которых это страшно развеселило. — Алло, Элоиза, — продолжал он уже на более приличном французском. — Я не могу говорить долго, дорогая. Если кто-нибудь будет мне звонить, то я в Париже у друзей… Должна позвонить одна женщина — она, может быть, не знает французского. Если она спросит мой парижский номер телефона, придумай какой-нибудь… Спасибо, любовь моя… Думаю, завтра к вечеру, но не надо, чтобы американка это знала… И не говори мадам Аннет, что я в Лондоне…

Повесив трубку, Том попросил разрешения посмотреть книги учета поступления картин, которые состряпали Джефф с Эдом. Джефф показал ему два гроссбуха — один довольно потрепанный, другой поновее. Несколько минут Том изучал названия картин и даты их поступления. Джефф писал размашисто, не экономя места; кроме Дерватта, встречались имена и многих других выставлявшихся в галерее художников. Иногда даты поступления картин Дерватта и их названия были написаны разными чернилами, чтобы показать, что название присвоено картине владельцами галереи.

— Мне особенно нравится вот эта страница с пятном от чая, — сказал Том.

— Эд постарался, — усмехнулся Джефф. — Два дня назад.

— Как насчет того, чтобы отметить? — спросил Эд, потирая руки. — Можно совместить это с визитом к Майклу на Холланд-Парк-роуд. Он приглашал нас к половине одиннадцатого.

— Надо подумать, — отозвался Джефф.

— Может, заглянем минут на двадцать? — спросил Эд с надеждой.

Поскольку вычеркнуть «Ванну» из списка было невозможно, Джефф с Эдом проставили недавнюю дату ее получения. Основное место в книге занимали имена и адреса покупателей, а также цены, которые они заплатили. Все цены были, очевидно, истинными, чего нельзя было сказать о датах поступления картин. Но в целом, подумал Том, Джефф с Эдом постарались на славу.

— Инспектор заглядывал в книги? — спросил он.

— А как же, — ответил Джефф. — И вопросов они у него вроде бы не вызвали — да, Эд?

— Да, никаких вопросов.

Веракрус… Веракрус… Саутгемптон… Веракрус…

Если уж Уэбстер ни к чему не придрался, то, значит, с записями все в порядке, заключил Том.

Приближался час закрытия галереи, и они, распрощавшись с Леонардом, направились на такси в студию Джеффа. Том чувствовал, что они оба воспринимают его прямо каким-то чародеем. Это забавляло его, но в то же время и слегка беспокоило. Ну ладно, пускай он представлялся им чуть ли не святым, способным оживить одним прикосновением увядший цветок, излечивать мановением руки головную боль или ходить по морю аки посуху. Но Дерватт не умел, а возможно, и не хотел, ходить по морю аки посуху, а сейчас Том был Дерваттом.

— Я хочу позвонить Цинтии, — сказал он.

— Она работает до семи. У нее хозяин чокнутый.

Но сначала Том позвонил в «Эйр Франс» и заказал билет на следующий день, на рейс тринадцать ноль-ноль. Том решил, что утром лучше побыть в Лондоне — на случай, если возникнут какие-либо проблемы. Не годится, чтобы Дерватт опять поспешно смылся, появившись на публике лишь один раз.

С удобством расположившись на кушетке Джеффа, Том выпил чашку чая с сахаром. Он был без пиджака и без галстука, но в осточертевшей ему бороде.

— Как бы это заставить Цинтию помириться с Бернардом? — произнес Том мечтательно, как Господь Бог, сознающийся в заветном желании.

— Зачем это тебе? — спросил Эд.

— Я боюсь за Бернарда. Хотел бы я знать, где он сейчас и что делает.

— Ты боишься, что он покончит с собой? — спросил Джефф.

— Да. Я же говорил вам. Но я не сказал этого Цинтии. Мне казалось, что это будет несправедливо, что-то вроде шантажа. Бернарду это не понравилось бы, я уверен.

— Ты это всерьез насчет самоубийства? — не отставал Джефф.

— Ну да, всерьез. — Сначала Том не хотел говорить им о «повешенном» у него в погребе, но теперь подумал, что, может быть, лучше, чтобы они знали об этом. Иногда правда, какой бы опасной она ни была, могла помочь прояснить что-либо, найти решение. — Он символически повесился у меня в погребе, изготовив собственный манекен. Может быть, точнее было бы сказать, что он повесил себя — то есть свою одежду. Он прицепил к манекену бумажку, в которой назвал его Бернардом Тафтсом. Иначе говоря, он повесил прежнего Бернарда, фальсификатора. А может быть, и настоящего. У него в голове все это перепуталось.

— Фью-ю! — присвистнул Эд. — Так он в самом деле свихнулся, а? — Он взглянул на Джеффа.

У обоих округлились глаза, у Джеффа при этом был озабоченный вид человека, прикидывающего что-то в уме. Казалось, до них только сейчас дошло, что новых картин Дерватта больше не будет.

— Это только мое предположение, — сказал Том. — Не стоит расстраиваться раньше времени. Но что действительно…

Том встал. Он хотел сказать: «Что действительно важно, так это то, что Бернард думает, будто убил меня». Но так ли уж это важно на самом деле? Если важно, то почему? Том был рад, что на этот раз он не давал интервью репортерам, — иначе в завтрашних газетах написали бы «Дерватт вернулся», и если бы это попалось на глаза Бернарду, он понял бы, что Том жив, что он каким-то образом выбрался из могилы. Впрочем, возможно, для Бернарда это было бы и к лучшему, — он меньше думал бы о самоубийстве, зная, что он не убийца. А может быть, для замутненного сознания Бернарда это не имело значения? И вообще, что такое хорошо и что плохо?

В восьмом часу Том позвонил Цинтии домой на Бейсуотер-роуд.

— Цинтия, я собираюсь уезжать, но перед этим хочу спросить тебя: если я вдруг встречу где-нибудь Бернарда, не могу ли я его заверить…

— В чем? — резко бросила Цинтия. Ее тон был агрессивным.

— В том, что ты согласишься встретиться с ним. В Лондоне. Понимаешь, было бы очень неплохо, если бы я мог сказать ему что-нибудь обнадеживающее. Ему очень нужна поддержка.

— Не вижу никакого смысла встречаться с ним, — отрезала Цинтия.

В ее голосе слышалась непоколебимая уверенность среднего класса в своей непорочности и правоте. Неприступные серо-коричневые камни бастионов. Непробиваемая стена.

— Значит, ты ни за что, ни при каких обстоятельствах не согласишься?

— Боюсь, что нет. К чему тянуть? Гораздо легче порвать сразу. Да и Бернарду так будет легче.

Решение было окончательным и бесповоротным. Никаких компромиссов. Но вместе с тем, как это ужасно мелко и ничтожно, подумал Том. Ну, теперь он хотя бы знал, что к чему. Три года назад девушку увлекли и обманули, ее не оценили, оскорбили и бросили. Раз Бернард так поступил, то пускай теперь сам постарается по мере сил искупить это.

— Ладно, Цинтия. Чао.

Может быть, ее уязвленная гордость утешится, когда она узнает, что Бернард повесился из-за нее?

Во время этого разговора Джефф с Эдом вышли в спальню Джеффа и ничего не слышали. Они поинтересовались результатами.

— Она не хочет его видеть.

Похоже, ни тот ни другой не осознавали, к чему это может привести. Чтобы закрыть тему, Том сказал:

— Конечно, не исключено, что я и сам никогда больше не увижу Бернарда.

Они отправились на вечеринку к Майклу. Что за Майкл? Прибыли почти в полночь. Половина гостей была на бровях, и Том не увидал среди них никого мало-мальски интересного для себя — или для Дерватта. Он уселся в глубокое кресло, оказавшись почти под самой лампой, потягивал из большого стакана виски с содовой и болтал с несколькими гостями, взиравшими на него если не с благоговением, то, по крайней мере, почтительно. Джефф присматривал за обстановкой с противоположного конца комнаты.

Интерьер был выдержан в розовых тонах; отовсюду свисали какие-то огромные кисти. Стулья напоминали белые меренги. Девушки носили такие короткие юбки, что взгляд Тома, не привыкший к подобному зрелищу, то и дело увязал в замысловатых рисунках на разноцветных колготках. В конце концов ему стало противно. Идиотки, подумал он. Тронутые. Или, может быть, он смотрел на них глазами Дерватта? Было очень трудно представить себе живую плоть под этими колготками, из-под которых иногда выглядывали трусики. Когда девушки наклонялись, чтобы взять сигарету, становилась видна их грудь. Прямо не знаешь, на какую половину девушки смотреть. Посмотрев на верхнюю, Том натолкнулся взглядом на глаза в коричневой бахроме. Бесцветный рот под глазами произнес:

— Дерватт, а где вы живете в Мексике? Я понимаю, что всерьез вы мне не ответите, но и понарошку сойдет.

Том разглядывал ее сквозь простые стекла своих очков, изобразив задумчивое любопытство, словно для решения поставленной перед ним задачи он включил свой великий ум лишь на половину мощности. На самом деле он не испытывал ничего, кроме скуки. Насколько лучше смотрятся юбки Элоизы чуть выше колен, полное отсутствие косметики и нормальные ресницы вместо этих наставленных на него наконечников копий.

— Ну, где… — произнес он глубокомысленно. — К югу от Дуранго.

— А где это — Дуранго?

— К северу от Мехико. Название деревни я вам сказать не могу. Это слишком длинное ацтекское слово, мне его не выговорить. Ха-ха-ха.

— Мы хотим найти уголок, не испорченный цивилизацией. Мы — это мой муж Зах и двое наших детей.

— Попробуйте Пуэрто-Валларта, — посоветовал Том. Тут его спас Эд, поманивший его из своего угла. — Прошу простить, — сказал он, поднимаясь с белой меренги.

Эд сказал, что пора сматываться. Том был с ним согласен. Джефф плавно скользил среди гостей, бросая тут и там реплики и одаривая собеседников непринужденной улыбкой. Безупречные манеры, подумал Том. Молодые и не очень молодые люди следили взглядом за Томом. Возможно, они не решались подойти; а может быть, и не стремились.

— Ну что, уходим? — спросил Том, когда Джефф присоединился к ним.

Том считал, что перед уходом надо непременно познакомиться с хозяином. За тот час, что они здесь провели, им это не удалось. Майкл оказался невысоким мужчиной в медвежьей парке со свисающим сзади капюшоном. Его черные волосы были острижены «под ежик».

— Дерватт, вы были самой крупной жемчужиной в моем сегодняшнем ожерелье! Я просто не могу выразить, как я рад и как благодарен этим старым…

Конец фразы потонул в окружающем гаме.

Обмен рукопожатиями, и наконец дверь за ними закрылась.

— Уф, — произнес Джефф, когда они спустились на два пролета, и закончил шепотом: — Мы пошли на эту вечеринку только потому, что здесь нет людей, сколько-нибудь значительных.

— И вместе с тем они значат немало, — отозвался Эд. — Это Публика. Так что еще с одним успехом тебя, Том!

Том не стал спорить. Пускай считают вечер успешным, если хотят, — ведь и правда, бороду ему не оторвали.

Они высадили Эда из такси на каком-то перекрестке.

Утром Том позавтракал в постели. Джефф решил, что это послужит ему хоть небольшой компенсацией за неудобства, причиняемые бородой во время еды. Затем Джефф вышел купить какие-то фотопринадлежности, сказав, что к половине одиннадцатого вернется, но проводить Тома в Вест-Кенсингтон на автобус не сможет. В одиннадцать Том прошел в ванную и принялся осторожно отклеивать марлю с бородой.

Зазвонил телефон.

Сначала Том не хотел подходить. Но не будет ли это выглядеть подозрительно? Как будто он прячется от людей.

Собравшись с духом на случай, если это Уэбстер, Том произнес голосом Дерватта:

— Алло? Я слушаю.

— Могу я поговорить с мистером Константом?.. Или это вы, мистер Дерватт?.. Очень хорошо. Это инспектор Уэбстер. Каковы ваши планы, мистер Дерватт? — поинтересовался инспектор своим обычным обходительным тоном.

Для инспектора у Тома не было определенных планов.

— Где-то на этой неделе возвращаюсь в Мексику, к своим соляным копям, — хмыкнул он. — И к спокойствию.

— Не могли бы вы позвонить мне перед отъездом? — Уэбстер дал номер полицейского управления и свой добавочный, и Том записал их.

Вернулся Джефф. Том уже собирался выходить. Ему не терпелось поскорее уехать. Попрощались они кратко, Том — так даже небрежно. Но каждый из них знал, что его благополучие зависит от другого.

— Счастливо. Храни тебя…

— Счастливо.

К черту Уэбстера.

Вскоре Том уже был пристегнут ремнями внутри кокона аэроплана, в синтетической атмосфере с улыбающимися стюардессами, дурацкими желто-белыми карточками, которые надо было заполнять, и в неприятном соседстве с пиджачными парами, толкавшими его своими локтями и заставлявшими его отстраняться. Он пожалел, что не летит первым классом.

Придется ли ему отчитываться перед кем-нибудь, где именно был Том Рипли в Париже, — в частности, прошлой ночью? У Тома был друг, готовый подтвердить все, о чем его попросят, но То́му не хотелось расширять круг вовлеченных в это дело людей — их и так было слишком много.

Самолет тронулся с места и, задрав нос, взмыл вверх. Какая тоска, подумал Том, нестись вперед со скоростью нескольких сотен миль в час, почти ничего не слыша и заставляя людей внизу страдать от грохота. Том предпочитал поезда. Особенно скорые поезда дальнего следования, не делавшие промежуточных остановок между Парижем и конечным пунктом и пролетавшие по ровным рельсам мимо Мелёна с такой скоростью, что невозможно было прочитать французские и итальянские надписи на вагонах. Однажды Том решил было переехать через железнодорожное полотно там, где это было запрещено. Пути были свободны, стояла тишина. Он решил все же не рисковать, и секунд пятнадцать спустя два сверкающих хромовым покрытием состава пронеслись навстречу друг другу, как исчадие ада. Том представил себе, как они сплющивают в лепешку его машину и растаскивают в разные стороны чемоданы и исковерканные куски его тела. Даже сейчас, вспоминая об этом среди облаков, он поежился. Одно радовало Тома: миссис Мёрчисон в самолете не было. Он проверил это перед посадкой.

Вот и Франция. Когда самолет снизился, верхушки деревьев стали похожи на темно-зеленые и коричневые узелки на ковре или декоративные кисточки с домашнего халата Тома. Сейчас Том был в своем новом страховидном плаще. На паспортном контроле в Орли его физиономию сверили с фотографией в паспорте Маккея, но никаких печатей не поставили — как и при выезде из Франции. Похоже, никому, кроме англичан, до печатей не было дела. Том прошел по коридору для пассажиров, не объявляющих никаких ценностей, и, поймав такси, отправился домой.

Около трех Том уже был в Бель-Омбр. По дороге он причесал волосы на свой обычный левый пробор и снял плащ.

Элоиза была дома. Отопление работало вовсю, пол и мебель блестели. Мадам Аннет потащила вещи Тома наверх. Том и Элоиза расцеловались.

— Что ты делал в Греции? — спросила она чуть озабоченно. — А потом в Лондоне?

— Да так, смотрел, где что, — улыбнулся Том.

— Этого чокнутого искал, да? Ну и как, нашел? Как, кстати, твоя голова? — Она развернула его спиной к себе, чтобы осмотреть рану.

Том ее уже почти не ощущал. Он был очень рад, что за время его отсутствия Бернард не объявился в Бель-Омбр и не доставил Элоизе хлопот.

— Американка не звонила?

— Да-да, звонила. Миссис Мёрчисон. Она немного говорит по-французски, но очень забавно. Сегодня утром она была еще в Лондоне, но в три часа уже прибывает в Орли и хочет увидеть тебя. Слушай, что за merde,[73] кто все эти люди?

Том взглянул на часы. Самолет миссис Мёрчисон должен был приземлиться через десять минут.

— Дорогой, хочешь чая? — Элоиза усадила его на желтый диван. — Так ты встретил где-нибудь своего Бернарда?

— Нет. Извини, мне нужно вымыть руки. Я на минуту. — Зайдя в туалет на первом этаже, Том вымыл руки и лицо. Он надеялся, что миссис Мёрчисон не изъявит желания посетить Бель-Омбр и согласится встретиться с ним где-нибудь в Париже, — хотя ехать в Париж сегодня ему смертельно не хотелось.

Когда Том вернулся в гостиную, мадам Аннет спускалась по лестнице.

— Мадам, как ваш многострадальный зуб? Лучше, я надеюсь?

— О да, мсье Тоом. Я была сегодня утром у врача в Фонтенбло, и он вытащил нерв — взял и вытащил. В понедельник пойду к нему снова.

— Ах, как было бы хорошо, если бы у всех нас взяли и вытащили все нервы! Мы бы не чувствовали никакой боли. — Том трепался, почти не отдавая себе отчета в том, что говорит. Он раздумывал, звонить Уэбстеру или нет. Ему казалось, что до отъезда лучше не звонить, потому что это выглядело бы как желание угодить полиции. Человек, не чувствующий за собой никакой вины, не стал бы звонить, рассуждал Том.

Они с Элоизой пили чай.

— Ноэль спрашивала, сможем ли мы быть у нее во вторник вечером, — сказала Элоиза. — У нее день рождения.

Сборища у Ноэль Хасслер, лучшей подруги Элоизы, жившей в Париже, всегда удавались на славу. Но у Тома на уме уже был Зальцбург — он решил, что должен ехать туда, не откладывая, так как Бернард, возможно, именно там. В Зальцбурге родился Моцарт — еще один жрец искусства, умерший молодым.

— Дорогая, — сказал Том, — ты, конечно, иди, но я, наверное, не смогу.

— Почему?

— Мне, возможно, придется поехать в Зальцбург.

— В Австрию? Неужели опять на поиски этого чокнутого? В следующий раз ты отправишься за ним в Китай.

Том с беспокойством взглянул на телефон. В любой момент могла позвонить миссис Мёрчисон.

— Миссис Мёрчисон спрашивала номер моего парижского телефона?

— Да. Я дала ей ложный. — Элоиза говорила по-французски и начала проявлять признаки раздражения.

Том раздумывал, насколько откровенным он может быть с Элоизой.

— Ты сказала ей, когда я должен вернуться?

— Я сказала, что не знаю.

Раздался телефонный звонок. Если это была миссис Мёрчисон, то она звонила из Орли.

Том встал.

— Запомни, — быстро сказал он Элоизе по-английски, так как в комнату входила мадам Аннет, — самое главное — я не был в Лондоне. Только в Париже. Это действительно очень важно, дорогая. Не упоминай Лондон при миссис Мёрчисон.

— Она собирается приехать сюда?

— Надеюсь, что нет. — Том снял трубку.

— Алло? Да. Здравствуйте, миссис Мёрчисон. — Она хотела-таки приехать в Бель-Омбр. — Ну конечно, конечно. Но, может быть, вам будет удобнее, если я встречусь с вами в Париже?.. Да, не совсем близко от Орли — дальше, чем Париж. — Но все было бесполезно. Возможно, ему удалось бы поколебать ее решимость, придумав какой-нибудь долгий и сложный маршрут, но он не хотел создавать дополнительных неудобств и без того пострадавшей женщине. — В таком случае проще всего взять такси. — Он сказал, какие указания дать шоферу.

Том попытался хоть как-то растолковать ситуацию Элоизе. Через час прибудет миссис Мёрчисон, которая хочет расспросить его о своем муже. Теперь Том мог говорить с Элоизой по-французски, так как мадам Аннет вышла из комнаты. Правда, она могла подслушивать под дверью, но тут уж ничего не поделаешь. Еще до звонка миссис Мёрчисон Том подумал, что лучше бы объяснить Элоизе, почему он дважды ездил в Лондон, выдавая себя за умершего художника Дерватта. Но сейчас был неподходящий момент, чтобы делать ей ошеломляющие признания. Лишь бы визит миссис Мёрчисон прошел успешно — большего от Элоизы он не мог требовать.

— Но что все-таки случилось с ее мужем? — спросила она.

— Не знаю, дорогая. Она приехала во Францию и, естественно, хочет поговорить с человеком, который… — Том собирался сказать «который последним видел ее мужа живым», но передумал: — И хочет взглянуть на наш дом, потому что здесь ее муж был перед самым исчезновением. Отсюда я отвез его в Орли.

Элоиза раздраженно передернула плечами и резко поднялась на ноги. Однако ей хватило ума не устраивать сцен. Она владела собой и вела себя сдержанно. Характер она покажет потом.

— Я понимаю, тебе не хочется, чтобы она испортила нам вечер. Она и не испортит. Я не стану приглашать ее остаться на ужин — скажу, что мы идем в гости. Но чая или вина я не могу ей не предложить. Я буду очень корректен и вежлив с ней и не думаю, что она пробудет у нас больше часа.

Элоиза смирилась с неизбежным.

Том поднялся в свою комнату. Мадам Аннет распаковала и убрала его чемодан, но некоторые вещи оказались не на своих привычных местах, и Том переложил их. Он принял душ, надел серые фланелевые брюки, чистую рубашку и свитер и достал из шкафа твидовый пиджак на случай, если миссис Мёрчисон захочет пройтись по саду.

Наконец прибыла миссис Мёрчисон. Том вышел встретить ее и проследить за тем, чтобы таксист ее не обсчитал. У нее были с собой французские деньги, и она дала шоферу слишком большие чаевые, но тут уж Том не стал вмешиваться.

— Моя жена Элоиза, — представил ее Том. — Миссис Мёрчисон, из Америки.

— Здравствуйте, — произнесла миссис Мёрчисон.

— Здравствуйте, — ответила Элоиза.

Миссис Мёрчисон согласилась выпить чашечку чая.

— Надеюсь, вы простите меня за столь внезапное вторжение, — обратилась она к хозяевам, — но это очень важное дело, и я хотела повидаться с вами как можно скорее.

Они расселись в гостиной — миссис Мёрчисон на диване, Том и Элоиза на стульях. Элоиза приняла скучающий вид хозяйки, не слишком заинтересованной в разговоре и присутствующей лишь из вежливости. Том был этому очень рад, хотя прекрасно понимал, что на самом деле разговор чрезвычайно интересует ее.

— Мой муж… — начала миссис Мёрчисон.

— Томми, как он велел называть его, — улыбнулся Том, поднимаясь на ноги. — Он видел мои картины — вот этого «Человека в кресле» и, позади вас, «Красные стулья», более раннюю вещь. — Том говорил довольно резко. Он должен прорваться, и к черту всякие манеры, добросердечие, этику, истину, закон и даже судьбу — в смысле отдаленного будущего. Этот вопрос необходимо решить раз и навсегда. Если миссис Мёрчисон захочет осмотреть дом, — пожалуйста, он покажет его сверху донизу, включая даже погреб. Том ждал, когда она спросит, что сказал ее муж по поводу картин Тома.

— Вы приобрели картины в Бакмастерской галерее? — спросила она.

— Да, и ту и другую. — Он взглянул на Элоизу, курившую непривычные для нее «Житан» из маисовой бумаги. — Моя жена понимает английскую речь.

— Вы были здесь, когда приезжал мой муж? — обратилась к ней миссис Мёрчисон.

— Нет, я была в Греции и не встречалась с ним.

Миссис Мёрчисон встала с намерением взглянуть на картины, и Том включил две дополнительные лампы, чтобы ей было лучше видно.

— Я особенно люблю «Человека в кресле», — сказал Том. — Поэтому я и повесил его над камином.

Миссис Мёрчисон картина, судя по всему, тоже понравилась.

Том думал, что она заговорит о теории ее мужа насчет фальсификации работ Дерватта, но она не затронула эту тему, ничего не сказав ни о сиреневых, ни о фиолетовых тонах на какой-либо из картин. Вместо этого она задала те же вопросы, что и Уэбстер до нее, — хорошо ли чувствовал себя ее муж, когда уезжал от Тома, не договаривался ли он о встрече с кем-нибудь.

— Он был в прекрасном настроении, — ответил Том, — и не упоминал ни о каких встречах. Я уже говорил это инспектору Уэбстеру. Странно то, что картина, принадлежавшая вашему мужу, была похищена. Она была с ним в Орли, тщательно упакованная.

— Да, я знаю. — Миссис Мёрчисон курила свой «Честерфилд». — Картину так и не нашли. Как и моего мужа или хотя бы его паспорт. — Она улыбнулась. У нее было приятное, доброе лицо, довольно полное и потому еще не испорченное морщинами.

Том подлил ей чая. Миссис Мёрчисон смотрела на Элоизу. Оценивающе? Гадая, что думает Элоиза по поводу всего этого? Что ей известно и есть ли что-нибудь такое, что может быть ей известно? Или думая о том, станет ли Элоиза покрывать своего мужа, если он в чем-нибудь виновен?

— Инспектор Уэбстер говорил мне, что вы были другом Дикки Гринлифа, которого убили в Италии, — сказала миссис Мёрчисон.

— Да, — ответил Том. — Но его не убили, он покончил с собой. Я познакомился с ним за пять или шесть месяцев до этого.

— Но инспектор Уэбстер, похоже, сомневается, что это было самоубийство. А если так, то кто мог убить его? И почему? Или у вас нет на этот счет никаких соображений?

Том стоял, прочно упершись ногами в пол и потягивая чай.

— У меня нет на этот счет никаких соображений, — сказал он. — Дикки покончил с собой. Я думаю, из-за того, что ему не удалась карьера художника, — не говоря уже о карьере в судостроительной фирме его отца. У Дикки было много друзей, но среди них не было злодеев. — Том помолчал, но никто не нарушил паузы. — Врагов он тоже не имел — для этого не было причин, — добавил он.

— Причин убивать моего мужа тоже ни у кого не было, — сказала миссис Мёрчисон. — Разве что существует шайка, занимающаяся подделкой картин Дерватта.

— Ну, об этом я, живя во Франции, не могу судить.

Миссис Мёрчисон взглянула на Элоизу.

— Я надеюсь, вы понимаете, о чем мы говорим, миссис Рипли.

— Миссис Мёрчисон полагает, что, возможно, есть шайка жуликов, наживающаяся на подделках картин Дерватта, — сказал Том Элоизе по-французски.

— Я поняла, — ответила она по-английски.

Том знал, что у Элоизы есть сомнения относительно истории с Дикки. Но он знал также, что может на нее положиться. Элоиза тоже была немного жуликом в душе. Во всяком случае, перед посторонним человеком она не станет высказывать своих сомнений.

— Может быть, вы хотите осмотреть дом? Или сад, пока не стемнело?

Миссис Мёрчисон ответила, что хотела бы.

Они с Томом поднялись на второй этаж. На миссис Мёрчисон было светло-серое вязаное платье. Она была хорошо сложена — возможно, много ездила верхом или играла в гольф, — и никто не сказал бы, что она толстушка. Люди обычно не называют толстыми таких упитанных женщин спортивного вида — хотя, если разобраться, как еще их назвать? Элоиза отклонила предложение присоединиться к ним. Том открыл дверь комнаты для гостей и включил свет, чтобы миссис Мёрчисон могла ее осмотреть, затем, держась так же легко и свободно, провел ее по всему второму этажу, не забыв и спальню Элоизы. Правда, света на этот раз он не включал, так как миссис Мёрчисон спальней не заинтересовалась.

— Благодарю вас, — сказала она, когда они спустились.

То́му было искренне жаль ее. Он сожалел, что убил ее мужа. Но он не может позволить себе терзаться угрызениями совести, напомнил он себе. Иначе он ничем не будет отличаться от Бернарда, стремившегося публично покаяться во всем и тем самым поставить под удар других.

— Вы не встречались с Дерваттом в Лондоне? — спросил Том.

— Встречалась, — ответила миссис Мёрчисон, опять присаживаясь на диван — правда, на самый краешек.

— Какое впечатление он производит? — спросил Том. — Я был буквально в двух шагах от него на открытии выставки, но в другом помещении.

— Типичный бородатый художник. Симпатичен, но малоразговорчив, — обронила она, не проявляя особого интереса к личности Дерватта. — Он сказал, что, по его мнению, его работы не подделывают и что он высказал это мнение Томми.

— Да, ваш муж говорил мне об этом тоже. А вы верите Дерватту?

— На вид он был вполне искренен, а как там на самом деле — откуда мне знать? — Миссис Мёрчисон откинулась на спинку дивана.

— Еще чая? Или, может быть, скотч? — спросил Том.

— Спасибо, я не отказалась бы от скотча.

Том направился на кухню за льдом. Элоиза вышла тоже, чтобы помочь ему.

— Что значит этот вопрос насчет Дикки? — спросила она.

— Ничего не значит. Я сказал бы тебе, если бы там было что-нибудь. Просто ей известно, что я дружил с Дикки. Тебе белого вина?

— Да.

Они отнесли лед и бокалы в гостиную. Миссис Мёрчисон выразила желание заказать такси до Мелёна, извинившись за свою поспешность и объяснив, что не знает, сколько времени это может занять.

— Если вы хотите попасть на парижский поезд, я могу подвезти вас до станции, — предложил Том.

— Нет, я хочу поговорить с местной полицией. Я звонила им из Парижа.

— Так я отвезу вас туда. Кстати, вам, может быть, нужен переводчик?

— Большое спасибо, но думаю, что сама справлюсь. — Она слегка улыбнулась.

Она не хочет, чтобы он присутствовал при разговоре, понял Том.

— У вас больше никого не было в то время, когда приезжал мой муж? — спросила миссис Мёрчисон.

— Только наша экономка, мадам Аннет. Не знаешь, где она сейчас, Элоиза?

Элоиза полагала, что мадам Аннет в своей комнате, если не вышла докупить что-нибудь в последний момент. Том подошел к дверям служанки и постучал. Мадам была дома и занималась шитьем. Том спросил, не может ли она зайти ненадолго в гостиную поговорить с мадам Мёрчисон.

Мадам Аннет вошла почти сразу за Томом. На лице ее было написано любопытство — ведь мадам Мёрчисон была женой человека, пропавшего без вести. Она рассказала, что в последний раз разговаривала с мсье Мёрчисоном во время обеда, после чего тот уехал вместе с мсье Тоомом. Мысль о том, что на самом деле она не видела, как Мёрчисон покидал дом, явно не приходила ей в голову.

— Подать вам что-нибудь еще, мсье Тоом? — спросила она.

Но им ничего не требовалось; вопросы у миссис Мёрчисон тоже вроде бы иссякли. Мадам Аннет с некоторым разочарованием покинула гостиную.

— Как вы думаете, что могло случиться с моим мужем? — спросила миссис Мёрчисон, посмотрев на Элоизу и затем переведя взгляд на Тома.

— Единственное, что я могу предположить, — кто-то польстился на ценную картину, — ответил Том. — Конечно, ценность не такая уж большая, но все-таки Дерватт. Кто-то, видимо, знал, что картина у него с собой, — может быть, он говорил об этом в Лондоне. Возможно, его захватили, чтобы отобрать картину, а потом зашли слишком далеко и убили его, а тело спрятали. Не исключено, конечно, что его и сейчас держат живым где-нибудь.

— Но в таком случае муж был, по всей вероятности, прав, когда подозревал, что «Часы» — подделка. Вы сами говорите, что картина не такая уж ценная — хотя бы из-за небольшого размера. Похоже на то, что мужа убили, чтобы не вскрылась история с фальсификацией Дерватта.

— Я все же не думаю, что картина вашего мужа была подделкой. Он и сам не был уверен в этом, когда уезжал от меня. Я уже говорил Уэбстеру, что, как я понял, Томми отказался от намерения консультироваться с лондонским экспертом. Я, правда, не спрашивал его об этом, насколько я помню. Но у меня сложилось впечатление, что он изменил свое мнение, посмотрев мои картины. Возможно, я ошибаюсь.

Наступило молчание. Миссис Мёрчисон, очевидно, не знала, что еще сказать и о чем спросить. Единственное, что ее сейчас интересовало, так это люди, связанные с Бакмастерской галереей, а какой смысл расспрашивать о них Тома?

Прибыло такси.

— Благодарю вас, мистер Рипли, — сказала миссис Мёрчисон. — И вас, мадам. Я надеюсь, можно будет встретиться с вами еще раз, если…

— Ну разумеется, — ответил Том. Он проводил ее до машины.

Вернувшись в гостиную, он медленно подошел к дивану и опустился на него. Полиция Мелёна не сообщит миссис Мёрчисон ничего нового — они непременно известили бы его о каких-либо находках. Элоиза говорила, что за время его отсутствия они не звонили. Если бы полиция обнаружила тело Мёрчисона в Луэне или где-нибудь еще, куда его могло унести…

— Chéri, ты очень нервничаешь, — сказала Элоиза. — Выпей чего-нибудь.

— Я не против, — отозвался Том, наливая себе вина. В лондонских газетах, которые он просмотрел в самолете по пути в Париж, не было сообщений о вторичном появлении Дерватта. Очевидно, англичане не считали это значительным событием. Том был этому рад, так как не хотел, чтобы Бернард, где бы он ни находился, узнал о том, что ему удалось выбраться из могилы. Почему он этого не хотел, Том и сам не мог бы сказать — это было чисто интуитивное ощущение. Но он чувствовал, что это имеет какое-то отношение к Бернарду и его судьбе.

— Между прочим, Тоом, Бертлены приглашают нас сегодня к семи часам на аперитив. Тебе это не помешало бы. Я сказала, что ты, возможно, будешь.

Бертлены жили в городишке в семи милях от Вильперса.

— А что, если… — начал Том, но телефонный звонок прервал его. Он сделал знак Элоизе, чтобы она сняла трубку.

— Если спросят тебя, ты дома?

Том улыбнулся, тронутый ее предупредительностью.

— Да. Но это, скорее всего, Ноэль, которая хочет посоветоваться с тобой, что ей надеть во вторник.

— Oui. Да. Bonjour. — Она улыбнулась То́му. — Один момент. — Она отдала ему трубку. — Какой-то англичанин, пытающийся говорить по-французски.

— Алло, Том, это Джефф. У тебя все в порядке?

— Да, вполне.

Было ясно, что у Джеффа не все в порядке. Он опять тараторил и заикался. Том попросил его говорить громче.

— Я сказал, что Уэбстер снова интересовался Дерваттом — не уехал ли он, и если нет, то где находится.

— И что ты ему ответил?

— Что не знаю.

— Скажи ему, что Дерватт впал в меланхолию и, по-видимому, уединился где-то на время.

— Кажется, Уэбстер хочет опять приехать к тебе. Он собирается во Францию, чтобы объединить силы с миссис Мёрчисон. Поэтому я тебе и звоню.

Том вздохнул:

— Когда он приедет?

— Возможно, уже сегодня. Не знаю, что у него на уме…

Том положил трубку. Он был растерян и раздражен. Снова сражаться с Уэбстером? Чего ради? Он решил, что лучше убраться из дома подальше.

— Chéri, что случилось?

— Я не смогу пойти к Бертленам, дорогая, — ответил Том со смехом. Вечеринка у Бертленов волновала его сейчас меньше всего. — Мне придется ехать сегодня в Париж, а завтра в Зальцбург. Может быть, уже сегодня в Зальцбург, если есть рейс. Вечером, возможно, позвонит инспектор английской полиции Уэбстер. Скажи ему, что я уехал в Париж по делу — например, в банк, — не знаю, придумай что-нибудь. Где я остановился, тебе неизвестно, — в каком-нибудь отеле.

— Тоом, от чего ты убегаешь?

Вопрос ошеломил Тома. Он убегает? От чего? Куда?

— Не знаю, — ответил Том. Он почувствовал, что покрывается потом. Хорошо бы опять встать под душ, но он боялся задерживаться. — Мадам Аннет тоже скажи, что мне пришлось срочно ехать в Париж по делам.

Том поднялся к себе и вытащил из шкафа чемодан. Придется опять влезать в уродливый новый плащ, делать пробор в другую сторону и становиться Робертом Маккеем. Вошла Элоиза, чтобы помочь ему.

— Ах, как хорошо было бы принять душ! — вздохнул Том и тут же услышал, что Элоиза включила душ в ванной. Выскользнув из одежды, он встал под струи воды, которая оказалась чуть теплой — как раз такой, какой надо.

— А мне нельзя поехать тоже?

Как он хотел бы взять ее с собой!

— Понимаешь, дорогая, я опять еду с чужим паспортом. Не могу же я допустить, чтобы ты болталась по заграницам с этим свиньей Маккеем! — Он выключил душ.

— Английский инспектор приедет в связи с Мёрчисоном, да? Ты убил его, Тоом? — Элоиза смотрела на него, озабоченно нахмурившись, но впадать в истерику явно не собиралась.

И тут Том понял, что она знает правду о Дикки. Она никогда не говорила об этом, но знала. Нужно сказать ей правду и сейчас, подумал он. Она могла ему помочь, и к тому же ситуация была настолько отчаянной, что случись ему где-нибудь оступиться, сделать неверный шаг — и под угрозой окажется все, включая их брак. А что, если поехать в Зальцбург под своим именем? Тогда он может взять и Элоизу. Но он не знал, с чем ему придется столкнуться в Зальцбурге и куда еще заведет его эта гонка. Во всяком случае, надо взять оба паспорта — на имя Маккея и свой собственный.

— Ты убил его, Тоом? У нас в доме?

— Мне пришлось убить его, чтобы спасти других людей.

— Каких людей? Связанных с Дерваттом? Почему? — Она перешла на французский. — Неужели они так много значат?

— Дело в том, что Дерватта давно нет, он умер несколько лет назад. А Мёрчисон собирался раскрыть этот факт.

— Дерватт умер?

— Да, и я дважды действовал под его именем в Лондоне. — По-французски это звучало весело и невинно: «Я дважды ai représenté[74] его в Лондоне». — И теперь они ищут Дерватта — пока, может быть, не слишком усердно. У них еще не сложилось ясного представления обо всем этом.

— Ты часом не подделывал к тому же его картины?

Том расхохотался.

— Элоиза, ты мне льстишь. Это Бернард, чокнутый, подделывал их. Но он хочет с этим покончить. Понимаешь, все это очень сложно — сразу не объяснишь.

— Но почему ты ищешь этого чокнутого Бернарда? Ох, Тоом, брось ты это все…

Том не стал слушать ее увещеваний. Он вдруг понял, что Бернарда надо найти во что бы то ни стало. Это было как глас свыше. Том взял чемодан.

— До свидания, мой ангел. Ты не довезешь меня до Мелёна? Только подальше от полиции.

Мадам Аннет была на кухне, и Том на ходу попрощался с ней, отвернув лицо, чтобы она не заметила его необычный пробор. Безобразный, но, возможно, приносящий удачу плащ Том перекинул через руку.

Он пообещал Элоизе держать с ней связь, но предупредил, что будет присылать телеграммы под разными именами. Не вылезая из «альфы-ромео», Том поцеловал Элоизу на прощание и, покинув спасительное убежище ее объятий, пересел в вагон первого класса парижского поезда.

В Париже выяснилось, что прямых рейсов на Зальцбург нет и, чтобы попасть туда, надо сделать пересадку во Франкфурте. До Франкфурта же был ежедневный рейс в четырнадцать сорок. Том остановился в отеле неподалеку от Лионского вокзала. Уже почти в полночь он рискнул позвонить Элоизе. Его тяготила мысль, что Элоиза осталась дома одна, даже не зная, где он, и, возможно, вынуждена в одиночку отбиваться от Уэбстера. Она сказала ему, что не поедет к Бертленам.

— Это я, дорогая. Если у тебя Уэбстер, скажи, что я не туда попал, и вешай трубку.

— Мсье, вы, очевидно, ошиблись номером, — произнесла Элоиза и дала отбой.

Сердце Тома упало, колени подогнулись, и сам он тоже бухнулся на постель в своем номере. Он упрекал себя за звонок. Когда идешь на дело, лучше держаться одному. Разумеется, Уэбстер теперь уверен — или, по крайней мере, подозревает, что звонил Том.

Каково-то сейчас Элоизе? Может быть, не стоило говорить ей всей правды?

Утром Том купил билет на самолет и в двадцать минут третьего был в Орли. Если Бернард не в Зальцбурге, то где? В Риме? Том надеялся, что не там. Найти человека в Риме очень трудно. В аэропорту Том старался не поднимать головы и не озираться по сторонам, так как боялся, что Уэбстер послал своего сотрудника следить, не появится ли Том Рипли. Все зависело от того, что удалось разнюхать Уэбстеру и насколько горяч след, по которому он идет, — а этого Том не знал. С какой стати инспектор опять нагрянул к нему? Может быть, он догадался, что это Том играл роль Дерватта? Если так, то очень удачно, что в последний раз он ездил в Лондон с чужим паспортом: официально Тома Рипли во время второго появления Дерватта в Лондоне не было.

Во франкфуртском аэропорту ему пришлось прождать целый час, прежде чем он смог пересесть на четырехмоторный австрийский авиалайнер с восхитительной надписью на фюзеляже: «Иоганн Штраус». В Зальцбурге Том почувствовал себя в большей безопасности. Он доехал автобусом до Мирабельплатц и позвонил оттуда в отель «Гольденер Хирш», где хотел остановиться: это был лучший отель в городе, и свободных мест там могло не быть. Но у них нашелся номер с ванной. Том заказал его на свое имя. До отеля было недалеко, и он решил пройтись пешком. Он уже дважды бывал в Зальцбурге, один раз вместе с Элоизой. На улицах время от времени попадались люди, одетые полностью по-тирольски: тирольские шляпы, кожаные штаны, гольфы до колен и охотничьи ножи. Он миновал несколько старых отелей, которые помнил по прежним поездкам. Перед входом было вывешено ресторанное меню: полный обед, включая венский шницель, за двадцать пять с половиной шиллингов.

Том дошел до главного городского моста через реку Зальцах. Кажется, он назывался Штаатсбрюкке. Неподалеку виднелись еще два моста. Том перешел на другой берег по главному. По пути он всюду высматривал худую и, возможно, сутулую фигуру Бернарда. Серые воды Зальцаха, быстро протекая под мостом, пенились, натыкаясь на довольно большие камни по обоим зеленым берегам. Было уже больше шести часов, сгущались сумерки. В старой части города, к которой он приближался, тут и там поодиночке зажигались огоньки. Стартовав снизу, они забирались все выше и выше на холмы Фесте Хоэнзальцбург и Мёнхсберг и образовывали целые созвездия. Том свернул на узкую улочку, ведущую к Гетрайдегассе.

Из доставшегося То́му номера открывался вид на площадь Зигмундсплатц. Справа был фонтан «Лошадиная ванна» с нависавшим над ним маленьким утесом, а прямо против окна — нарядно украшенный источник. По утрам тут торговали овощами и фруктами с ручных тележек, вспомнил Том. Отдышавшись с дороги, он открыл чемодан и побродил в одних носках по идеально натертому сосновому полу. В мебельной обивке преобладала австрийская зелень, стены же были белые. Окна с двойными рамами прятались в глубоких проемах. Ах, Австрия! Теперь надо спуститься и выпить двойного кофе у «Томазелли». Кафе находилось в двух шагах, там всегда толпился народ, и был шанс встретить Бернарда.

Однако кофе в этот час не подавали, и Том заказал вместо этого сливовицу. Бернарда в зале не было. На вращающихся подставках висели газеты на нескольких языках. Том полистал лондонский «Таймс» и парижскую «Геральд Трибюн». Он не нашел в них ничего ни о Бернарде (впрочем, в «Геральд Трибюн» о нем ничего и не могло быть), ни о Томасе Мёрчисоне или путешествии его жены по Англии и Франции. Это было хорошо.

Покинув кафе, Том опять перешел речку по Штаатсбрюкке и направился по главной из ведущих от моста улиц, Линцергассе. Был уже десятый час. Если Бернард в Зальцбурге, подумал Том, то он наверняка остановился в какой-нибудь гостинице с умеренными ценами на этом берегу реки. Скорее всего, он здесь уже дня два или три. Том осмотрел витрины с охотничьими ножами, соковыжималками и электробритвами, а также те, где красовались тирольские костюмы — белые рубашки с кружевными гофрированными воротниками и манжетами, широкие юбки в сборку. Все магазины были закрыты на ночь. Том заглянул и в более узкие улицы — собственно, их и улицами-то нельзя было назвать, — так, неосвещенные закоулки с рядами запертых дверей по обеим сторонам. К десяти часам Том проголодался и зашел в ресторан чуть правее и выше Линцергассе. После этого он другим путем вернулся в кафе «Томазелли», намереваясь посидеть тут с часок. Дом, в котором родился Моцарт, находился тоже на Гетрайдегассе, где был его отель. Возможно, Бернард, если он вообще в Зальцбурге, часто навещает этот район. Том отпустил себе на поиски двадцать четыре часа.

В «Томазелли» ему не повезло. Посетители были, похоже, исключительно местными — зальцбургские семейства, поедавшие торт огромными кусками и запивавшие его кофе со сливками или розовым малиновым соком. Газеты То́му наскучили, он был раздражен, так как ему не терпелось найти Бернарда, а это никак не удавалось, и сердит, потому что устал. Он вернулся в отель.

Утром, в половине десятого, Том был уже на правом берегу, в более современной половине Зальцбурга. Он стал ходить по городу зигзагами, останавливаясь время от времени, чтобы поглазеть на витрины. Затем он направился обратно с намерением зайти в Музей Моцарта возле отеля. По Драйфальтихкайт и Линцергассе он спустился к реке и, ступив на Штаатсбрюкке, увидел Бернарда, собиравшегося сойти с моста на другой стороне улицы.

Бернард брел повесив голову, и свернувший с моста автомобиль едва не сбил его. Том хотел перейти дорогу, но его задержал нескончаемый поток машин. Однако это было не страшно, так как Бернарда он по-прежнему хорошо видел. Плащ Бернарда стал еще грязнее, пояс свисал с одной из петель почти до земли. Его можно было принять чуть ли не за бродягу. Наконец Том перешел улицу и последовал за Бернардом, держась футах в тридцати позади. Он был готов в любой момент рвануться вперед, если Бернард свернет за угол, — он мог тут же зайти в какой-нибудь маленький отель, а вдруг на улице их несколько?

— Куда торопишься так рано? — спросил по-английски женский голос у него над ухом. Отшатнувшись, Том увидел размалеванную блондинку, стоявшую в дверях дома. Он ускорил шаги. Господи, неужели у него настолько пропащий вид? Или, может быть, он выглядит малость тронутым в этом зеленом плаще? В десять утра!

Бернард продолжал свой путь по Линцергассе. Затем он пересек улицу и зашел в один из домов. Над дверью была табличка «Zimmer und Pension».[75] Том остановился на противоположной стороне. Невзрачное место. Называлось оно «Der Blaue[76] что-то» — что именно, он не мог разобрать, надпись на вывеске стерлась. Теперь Том знал, где остановился Бернард. И ведь он угадал — Бернард был в Зальцбурге! Том похвалил себя за сообразительность. А может быть, Бернард зашел сюда впервые в поисках комнаты?

Но прошло несколько минут, а Бернард не появлялся, так что, видимо, жил здесь, — да к тому же с ним не было его рюкзака. Том стал ждать, что было весьма скучно и утомительно, поскольку поблизости не имелось никакого кафе, откуда можно было бы наблюдать за входом в гостиницу. И в то же время надо было где-то спрятаться, чтобы Бернард не заметил его, выглянув из окна. Правда, людям, которые выглядели, как Бернард, комнаты с видом из окна обычно не доставались. Тем не менее Том нашел укрытие, где и прождал почти до одиннадцати.

Наконец Бернард вышел, побритый и причесанный, и решительно повернул направо, как человек, у которого есть определенная цель.

Том осторожно последовал за ним, закурив «Голуаз». Бернард опять пересек реку по главному мосту и, пройдя тем же путем, что и Том накануне вечером, свернул направо на Гетрайдегассе. Заходя в Музей Моцарта, Бернард на мгновение продемонстрировал свой четкий, довольно красивый профиль, рот с плотно сжатыми губами и затененную впадину на оливковой щеке. Его армейские ботинки совсем прохудились. Входная плата в музей составляла двенадцать шиллингов. Подняв воротник плаща, Том зашел внутрь. Касса находилась на верхней площадке, до которой надо было подняться по лестнице на один пролет. Здесь же имелись стеклянные витрины, заполненные нотными рукописями и оперными программками. Том заглянул в первый, главный зал музея, но Бернарда там не было, — по-видимому, он поднялся этажом выше, где, помнил Том, находились жилые комнаты семьи композитора. Он тоже проследовал на второй этаж.

Бернард стоял, склонившись над клавикордами Моцарта. Стеклянный колпак оберегал клавиатуру от тех, кому вздумалось бы нажать на клавишу. Интересно, сколько раз Бернард уже стоял здесь вот так?

По залам музея бродило человек пять-шесть, не больше, — по крайней мере, на этом этаже, — так что надо было соблюдать осторожность. Один раз Бернард едва не заметил Тома, и ему пришлось выскочить в соседний зал. Том полагал, что наблюдает за Бернардом в первую очередь для того, чтобы понять его умонастроение. А может быть — Том старался быть честным с самим собой, — его просто забавляло исподтишка наблюдать за своим знакомым, переживающим душевный разлад?

Бернард опять вышел на лестницу и поднялся на самый верхний этаж. Том проследовал за ним. Здесь тоже имелись стеклянные витрины. (В зале с клавикордами было место, где когда-то стояла колыбель Моцарта, — об этом говорила табличка в углу. Жаль, что они не поставили там хотя бы копию.) Лестница была огорожена ажурными металлическими перилами. В стене тут и там были проделаны окна, и Том, всегда относившийся к Моцарту с пиететом, гадал, в какое из этих окон любили выглядывать родные композитора. Наверняка не в это, где взгляд утыкался в карниз соседнего здания. Миниатюрные макеты декораций к операм «Идоменей» ad infinitum[77] и «Все они таковы» были неинтересны и выполнены довольно топорно, но Бернард внимательно рассмотрел их.

Неожиданно Бернард повернул голову в сторону Тома. Том застыл на месте. Какой-то миг они остолбенело смотрели друг на друга. Затем Том сделал шаг назад и скрылся за углом, в соседнем зале. Он перевел дух. Момент был довольно любопытный, потому что на лице Бернарда…

Не осмеливаясь больше задерживаться, Том сбежал вниз по лестнице. Только оказавшись на открытом воздухе, на людной Гетрайдегассе, он почувствовал, что приходит в себя. Он направился по короткой прямой улочке к реке. Будет ли Бернард его преследовать? Том втянул голову в плечи и ускорил шаги.

На лице Бернарда было написано крайнее изумление и, какую-то долю секунды, страх — как будто он увидел привидение.

И тут Том понял, что Бернард именно так и подумал: перед ним привидение. Призрак Тома Рипли, которого он убил.

Том резко развернулся и пошел обратно к музею. Ему пришло в голову, что Бернард может спешно покинуть город, и в таком случае Том должен знать, куда он поедет. Если он сейчас встретит Бернарда на улице — может быть, окликнуть его? Том подождал несколько минут против входа в музей. Когда Бернард не появился, он направился к гостинице, в которой тот остановился. По пути Бернард ему не встретился, но на Линцергассе он его увидел: Бернард торопливо шел по другой стороне улицы в сторону гостиницы и, дойдя до нее, исчез за дверьми. Том прождал почти полчаса, затем решил, что в ближайшее время Бернард не собирается выходить. А может быть, ему даже хотелось, чтобы Бернард улизнул от него, — Том уже и сам не знал. Точно он знал только одно: ему хочется кофе. Он зашел в бар одного из отелей, где подавали кофе. В баре он принял решение и, выйдя на улицу, опять пошел к гостинице Бернарда. Он решил попросить портье сообщить герру Тафтсу, что Том Рипли ждет его внизу.

Но оказалось, что он не может перешагнуть порог этого скромного, невзрачного заведения. Поднявшись по ступенькам, он постоял перед дверью и спустился обратно на тротуар, почувствовав на мгновение, что у него кружится голова. Это просто нерешительность, и больше ничего, сказал он себе. Тем не менее он вернулся на другой берег реки, в свой «Гольденер Хирш». В комфортабельном холле привратник в серо-зеленой ливрее тотчас же вручил ему его ключ. Том поднялся на автоматическом лифте к себе на третий этаж. Сняв свой жуткий плащ, он вытащил из карманов все, что там было, — сигареты, спички, смесь австрийских и французских монет. Французские он отобрал и ссыпал в верхний кармашек чемодана. Затем разделся и повалился в постель. Он и не думал, что так устал.

Когда он проснулся, было уже два часа, ярко светило солнце. Том вышел прогуляться. Он больше не искал Бернарда, а просто ходил по городу, как обычный турист, — вернее, не совсем как турист: у него не было никакой цели. Что все-таки Бернард делает в Зальцбурге? Как долго он собирается здесь пробыть? Том чувствовал себя отдохнувшим и полным сил. Хотелось что-нибудь сделать, но он не знал что. Подойти к Бернарду и сказать ему, что Цинтия согласилась встретиться с ним? Попытаться убедить его? Но в чем?

С четырех до пяти часов Том был в подавленном настроении. Перед этим он выпил где-то кофе с ликером, а теперь находился на набережной в дальнем районе, расположенном вверх по течению реки, за Хоэнзальцбургом,[78] в старой части города. Он думал о том, как изменились Джефф, Эд, а теперь и Бернард с тех пор, как началась эта авантюра с Дерваттом. «Дерватт лимитед» вмешалась даже в жизнь Цинтии, сделала ее несчастной, и это казалось То́му более важным, чем судьба трех мужчин. Она могла бы выйти за Бернарда и уже растила бы детей. Хотя это в равной степени касалось и Бернарда, и Том не мог бы объяснить, почему он придавал жизненной неудаче Цинтии особое значение. А вот розовощекие Джефф и Эд преуспевали, внешне их жизнь изменилась к лучшему. Бернард же в свои тридцать три или тридцать четыре года был как выжатый лимон.

Том планировал пообедать в ресторане своего отеля, который считался лучшим в Зальцбурге, но сейчас он был не в том настроении, чтобы поглощать изысканные блюда в шикарной обстановке. Вместо этого он направился вверх по Гетрайдегассе, мимо площади Бюргершпитальплатц (название он прочитал на указателе) и, пройдя через старые городские ворота Гштеттентор, оказался в узком переулке, где не могли бы разъехаться две машины. Рядом с воротами возвышалась темная громада горы Мёнхсберг. Следующая улочка была такой же узкой и темной. Где-то здесь был маленький ресторанчик, вспомнил Том. Он нашел даже два, на дверях которых были вывешены почти идентичные меню: обед за двадцать шесть шиллингов — суп, венский шницель с картошкой, салат, десерт. Том зашел во второй из них, где над входом перпендикулярно стене торчала вывеска в форме фонаря: «Кафе Айглер» или что-то вроде этого.

За одним из столиков две темнокожие официантки сидели вместе с посетителями мужского пола. Из автоматического проигрывателя доносилась музыка; свет был притушен. Интересно, что это — какой-то притон, публичный дом или просто дешевый ресторанчик? Том не успел сделать и одного шага, как увидел Бернарда, склонившегося над тарелкой супа в одной из кабинок. Том в нерешительности застыл на месте.

Бернард поднял голову и увидел его.

На этот раз Том был больше похож на себя — твидовый пиджак, шея обмотана шарфом, который Элоиза отстирала от крови в парижском отеле. Том уже был готов подойти к Бернарду и протянуть ему руку, улыбаясь, когда Бернард привстал с места с выражением крайнего ужаса на лице.

Обе толстухи-негритянки переводили взгляд с Бернарда на Тома. Одна из них поднялась с чисто африканской неторопливостью, — очевидно, намереваясь спросить Бернарда, все ли с ним в порядке, потому что у него был такой вид, будто он проглотил нечто, от чего сейчас умрет на месте.

Бернард быстро помахал рукой, как бы отгоняя — кого? — официантку или его, Тома? Повернувшись, Том вышел из ресторана на улицу. Он засунул руки в карманы, пригнул голову — почти как Бернард, — и направился через ворота Гштеттентор обратно, в более оживленную часть города. Может быть, он зря сбежал и надо было подойти к Бернарду? — спрашивал себя Том. Но в тот момент он почувствовал, что, если он сделает это, Бернард закричит.

Том миновал свой отель и, пройдя до угла, свернул направо, к «Томазелли». Том не сомневался, что Бернард тут же покинет ресторанчик. Если он следует за Томом и присоединится к нему у «Томазелли» — очень хорошо. Но Том знал, что это не так. Бернард, несомненно, думает, что опять встретился с призраком. Так что Том сел за один из столиков в середине зала, где его легко было заметить, заказал бутерброд и графин белого вина и стал просматривать газеты.

Бернард не появился.

Массивная входная дверь была закрыта зеленой портьерой, закрепленной на медном дугообразном карнизе. Всякий раз, когда портьеру раздвигали, Том поднимал голову, но всякий раз это был не Бернард.

Если бы Бернард вошел и приблизился к нему, чтобы убедиться, что Том существует в действительности, это было бы логично. (Но беда была в том, что Бернард, возможно, уже не мог поступать логично.) Том сказал бы ему: «Садись, Бернард, выпей вина. Я не призрак, как видишь. Я говорил с Цинтией. Она не против увидеться с тобой». Бернарда необходимо вывести из этого состояния.

Но Том сомневался, что он может это сделать.

На следующий день, во вторник, Том принял решение поговорить с Бернардом во что бы то ни стало, даже если придется удерживать его силой. И надо как-то заставить его вернуться в Лондон. Наверняка у Бернарда есть там друзья, помимо Джеффа с Эдом, с которыми он не хочет встречаться. И ведь, кажется, его мать еще жива? Впрочем, в этом Том не был уверен. Как бы то ни было, он чувствовал, что должен что-то сделать: несчастный вид Бернарда был невыносим. При взгляде на Бернарда Тома пронизывала боль — это было все равно что смотреть на человека, которому смерть уже раскрыла свои объятья, а он все еще разгуливает.

В одиннадцать часов Том вошел в «Голубое что-то» и обратился по-немецки к темноволосой женщине лет пятидесяти, сидевшей за конторкой:

— Простите, у вас, кажется, остановился некий Бернард Тафтс, англичанин?

Глаза женщины чуть расширились.

— Да, он останавливался здесь, но примерно час назад съехал.

— Он не сказал, куда он направляется?

Не сказал. Том поблагодарил женщину и, выходя, чувствовал на себе ее недоумевающий взгляд, как будто уже то, что он был знакомым Бернарда, делало его такой же странной личностью.

Том взял такси и поехал на вокзал. Аэропорт в Зальцбурге был небольшой, и рейсов, по-видимому, было немного. К тому же поезд был дешевле самолета. На вокзале он Бернарда не встретил, хотя прошелся по всем платформам и заглянул в буфет. Тогда он пошел пешком к реке, к центру города, всюду высматривая Бернарда — человека в мятом бежевом плаще и с рюкзаком. Около двух часов Том взял такси до аэропорта, думая, что Бернард, может быть, решил лететь во Франкфурт. Но ему опять не повезло.

Было уже почти три часа, когда Том увидел его на мосту через реку. Это был один из небольших мостов с односторонним движением и простыми перилами вместо парапета. Бернард стоял, опершись о перила, и неотрывно глядел на воду. Рюкзак лежал у его ног. Том заметил его издали и не стал приближаться. Он что, собирается прыгнуть? Порывы ветра приподнимали волосы Бернарда, затем они опять падали на лоб. Том понял, что Бернард хочет покончить с собой. Может быть, не сейчас. Может быть, он еще побродит по улицам и вернется через час или два. Или вечером. Прошли две женщины, взглянув на Бернарда с мимолетным любопытством. Когда рядом с Бернардом никого не осталось, Том направился к нему, не слишком быстро и не слишком медленно. Вода внизу пенилась у прибрежных камней. Насколько Том помнил, он ни разу не видел на этой реке ни одной лодки. Возможно, Зальцах был слишком мелок. В четырех ярдах от Бернарда Том уже открыл было рот, чтобы окликнуть его, но в этот момент Бернард повернул голову и увидел его.

Бернард резко выпрямился, глядя на Тома таким же остановившимся взглядом, каким смотрел на воду. Затем он схватил свой рюкзак.

— Бернард! — сказал Том, но в этот момент мимо протарахтел мотоцикл с прицепленным трейлером, и Том боялся, что Бернард не услышал его. — Бернард! — повторил он.

Бернард кинулся прочь.

— Бернард! — Том налетел на какую-то женщину и непременно повалил бы ее, если бы она не ударилась о перила. — Ох, простите ради бога! — воскликнул он, повторив это по-немецки и подбирая пакет, который она уронила.

Она что-то ответила ему — Том разобрал только слово «футболисты».

Том поспешил вслед за Бернардом, которого он не потерял из вида. Том нахмурился; он был разочарован и сердит. Неожиданно он почувствовал ненависть к Бернарду, его мышцы напряглись, но скоро это прошло. Бернард шел вперед, не оглядываясь. Уже в том, как он шагал, нервно, но равномерно переставляя ноги, было что-то ненормальное. Том чувствовал, что он может идти так часами, пока не упадет от усталости. Но устанет ли он когда-нибудь? Забавно, подумал Том, — Бернард казался ему таким же призраком, каким, по-видимому, Бернард считал его самого.

Бернард бесцельно кружил по улицам, не отдаляясь, однако, от реки. Так они шли примерно полчаса и оказались фактически за пределами города. Дома попадались реже и перемежались участками леса и садами. Они миновали несколько коттеджей, цветочный магазин, крошечную кондитерскую, с террасы которой открывался вид на реку. Наконец Бернард зашел в какое-то кафе.

Том замедлил шаги. Несмотря на долгую быструю ходьбу, он не устал и не запыхался. Он испытывал ощущение нереальности происходящего. Только ветер, приятно охлаждавший его лоб, напоминал ему, что окружающий мир по-прежнему существует.

У маленького паркового кафе были стеклянные стены, и Том видел, как Бернард уселся за одним из столиков. Перед ним стоял стакан красного вина. Кроме него, в помещении была только тощая пожилая официантка в черном платье с белым передником. Том с облегчением улыбнулся и не раздумывая открыл дверь и вошел. Бернард посмотрел на него, нахмурившись, но во взгляде его больше не было ужаса, только какое-то недоумение.

Том чуть улыбнулся Бернарду и кивнул. Что означал его кивок, он и сам не знал, — приветствие, подтверждение? Если подтверждение, то что он подтверждал? Том представил себе, как он выдвигает стул, садится рядом с Бернардом и говорит: «Бернард, я не призрак. Ты закопал меня неглубоко, и я выбрался. Смешно, правда? Я только что был в Лондоне и видел Цинтию. Она сказала…» Затем он тоже возьмет вина и хлопнет Бернарда по руке, чтобы он убедился, что Том живой… Но все это было только в его воображении. Бернард смотрел на него устало и, как показалось То́му, враждебно. Том опять почувствовал, как в нем закипает гнев. Он выпрямился, открыл дверь позади себя, не оборачиваясь, и сделал плавный и грациозный шаг назад, на улицу.

Он сам понимал, что проделал все это вполне сознательно. Официантка в черном платье не взглянула на Тома — возможно, она его не заметила. Она была занята чем-то за стойкой справа от входа.

Том перешел дорогу, направившись прочь от кафе с Бернардом и от Зальцбурга. Теперь он оказался на стороне дороги, выходившей на реку, которая была совсем близко. На обочине стояла телефонная будка со множеством стеклянных перегородок. Остановившись за ней, Том закурил французскую сигарету.

Бернард вышел из кафе, и Том стал медленно обходить будку так, чтобы она всегда оставалась между ним и Бернардом. Тот нервно оглядывался, но с таким видом, будто на самом деле не ожидал его увидеть. Во всяком случае, Тома он не заметил и довольно быстрым шагом направился по дороге в сторону от города. Выждав немного, Том последовал за ним.

Впереди возвышались горы, разрезанные долиной сужающегося Зальцаха. Горы были покрыты темно-зелеными лесами, в основном сосновыми. Пока еще они шли по мощеной дороге, но впереди уже было видно место, где она переходила в обыкновенную проселочную. Может быть, сверхъестественная энергия Бернарда загонит его на самую вершину горы? Раз или два Бернард оборачивался, и То́му приходилось поспешно прятаться. Однако по поведению Бернарда было видно, что Тома он не заметил.

Они были, наверно, уже километрах в восьми от Зальцбурга, подумал Том. Он остановился, чтобы утереть со лба пот и ослабить узел галстука под шарфом. Бернард скрылся за поворотом дороги, и Том заторопился — фактически побежал, испугавшись, как и прежде в Зальцбурге, что Бернард куда-нибудь свернет и он его потеряет.

Дойдя до поворота, он его увидел. Как раз в этот момент Бернард обернулся, и Том широко раскинул руки в стороны, чтобы его легче было заметить. Но Бернард быстро отвернулся, как уже делал раньше, оставив Тома в сомнении: видел его Бернард или нет? Но не все ли равно? Том продолжал идти вперед. Дорога опять поворачивала, и опять Том ускорил шаги. На этот раз Бернарда за поворотом не было видно. Остановившись, Том прислушался к шуму в лесу. Но до него доносилось только щебетание птиц и далекий перезвон колоколов в какой-то церкви.

Затем слева раздался слабый треск сучьев, сразу прекратившийся. Том свернул в лес и, пройдя несколько шагов, опять остановился.

— Бернард! — крикнул он изо всех сил хриплым голосом. Бернард не мог не услышать его.

Ничто не нарушало тишины. Очевидно, Бернард раздумывал, что ему делать, предположил Том.

Затем послышался отдаленный глухой удар. Или это ему почудилось? Том углубился в лес. Ярдов через двадцать начинался спуск к реке, а слева виднелся большой светло-серый утес, возвышавшийся над долиной реки футов на тридцать-сорок, а может, и больше. На вершине утеса Том заметил рюкзак Бернарда и сразу понял, что произошло. Том подошел ближе, прислушиваясь, но даже птицы, казалось, притихли. На краю утеса Том посмотрел вниз. Сверху обрыв был не отвесный, и Бернарду, очевидно, пришлось пройти несколько шагов, прежде чем прыгнуть, или сначала прокатиться, а затем упасть.

— Бернард?

Том прошел левее, где было удобнее подойти к краю обрыва. Держась за небольшое деревце и заприметив поблизости еще одно, за которое можно было бы ухватиться, если бы он поскользнулся, Том заглянул вниз и увидел распростертую на камнях серую фигуру. Одна рука была откинута в сторону. Бернард упал с высоты четырехэтажного дома, и к тому же на скалы. Он не шевелился. Том отошел от края.

Он поднял рюкзак Бернарда, оказавшийся до смешного легким.

Прошло какое-то время, прежде чем Том начал что-нибудь соображать. Рюкзак он по-прежнему держал в руках.

Найдет ли кто-нибудь Бернарда? Не видно ли его с реки? Но разве там кто-нибудь бывает? Вряд ли какой-нибудь турист наткнется на него — по крайней мере, не сразу. Том не мог заставить себя подойти к Бернарду ближе и взглянуть на него. Том знал, что он мертв.

Это было весьма своеобразное убийство.

Том пошел вниз по дороге к Зальцбургу. По пути ему никто не встретился. Ближе к городу он увидел автобус и остановил его. Он не вполне отдавал себе отчет в том, где находится, но автобус шел в сторону города.

Водитель назвал какое-то незнакомое То́му место и спросил, туда ли ему нужно.

— Куда-нибудь ближе к Зальцбургу, — ответил Том.

Водитель взял с него несколько шиллингов.

Когда Том стал узнавать места, он сошел с автобуса и проделал остаток пути пешком. Наконец он достиг площади Резиденцплатц, а затем и Гетрайдегассе. Рюкзак Бернарда был при нем.

Войдя в «Гольденер Хирш», он почувствовал приятный запах мебельного воска — аромат комфорта и покоя.

— Добрый вечер, сэр, — сказал портье и подал ему ключ от номера.

Том проснулся. Он видел тяжелый сон, в котором человек восемь (из них он знал только одного, Джеффа Константа) в каком-то доме издевательски подсмеивались над ним, потому что у него ничего не ладилось. Он опаздывал куда-то, никак не мог разобраться со счетом, по которому был должен кому-то; в отличие от остальных, он был в шортах вместо брюк и вдобавок ко всему забыл о какой-то важной встрече. Вызванное сном подавленное настроение не покидало Тома еще несколько минут после того, как он сел на постели. Протянув руку, он коснулся толстой полированной крышки ночного столика.

Затем он заказал в номер завтрак.

После первых же глотков кофе Том почувствовал себя лучше. Он колебался — предпринять ли какие-то шаги в связи с Бернардом (но какие?) или позвонить Джеффу с Эдом и сообщить о том, что произошло. Джефф, наверное, сказал бы что-нибудь определенное по этому поводу, но Том сомневался, что он или Эд смогли бы подсказать ему, что следует сделать в данный момент. Том нервничал, и это состояние не давало ему сосредоточиться, чтобы найти какой-либо выход. С Джеффом и Эдом ему хотелось поговорить просто потому, что ему было страшно и одиноко.

Том предпочел не толкаться на шумном, переполненном людьми переговорном пункте, а позвонить из своего номера. Ожидая, пока его соединят и его неопределенное положение как-то разрешится, он провел полчаса в странном, хотя и не лишенным приятности, подвешенном состоянии. Том начал осознавать, что если он и не толкал Бернарда на самоубийство, то, по крайней мере, желал этого. С другой стороны, если Бернард и без того собирался покончить с собой, вряд ли Тома можно было обвинять в чем-либо. Наоборот, он неоднократно пытался показать Бернарду, что он жив, но тот, похоже, предпочитал считать его призраком. Самоубийство Бернарда было почти — или совсем — не связано с ощущением Тома, что это он убил его. Ведь Бернард символически повесился в его погребе еще за несколько дней до того, как он напал на Тома в лесу.

Том понял еще одну вещь: ему нужен был труп Бернарда, и эта мысль непрерывно крутилась на задворках его сознания. Если ему удастся выдать его за труп Дерватта, то вопрос о том, что случилось с Бернардом Тафтсом, отойдет на второй план. Но это можно будет продумать позже.

Зазвонил телефон. Том схватил трубку. На проводе был Джефф.

— Это Том. Я в Зальцбурге. Ты меня слышишь?

Слышимость была прекрасной.

— Бернард… Бернард умер. Прыгнул с утеса.

— Да ты что?! Покончил с собой?

— Да. Я видел его. А что происходит у вас?

— Они — в смысле, полиция, — опять ищут Дерватта. Они не могут понять, то ли он в Лондоне, то ли еще где-то… — Джефф говорил, запинаясь.

— С Дерваттом пора кончать, — сказал Том, — и сейчас как раз удобный момент. Не говори полицейским о смерти Бернарда.

Джефф не понял, что он имеет в виду.

Но Том не мог излагать по телефону свои планы. Он сказал только, что постарается вывезти останки Бернарда из Австрии и переправить во Францию.

— Ты хочешь сказать… А где он сейчас? Все еще там?

— Да. Его никто не видел. — Том говорил, преодолевая раздражение и терпеливо отвечая на бестолковые вопросы Джеффа. — Мне придется подстроить так, будто он кремировал себя или, вернее, высказал желание, чтобы его кремировали после смерти. По-моему, это единственный выход, как ты считаешь? (Единственный, если он хочет в очередной раз вытащить «Дерватт лимитед» из ямы.)

— Не знаю, наверное… — ответил Джефф. Толку от него…

— Я извещу французскую полицию и Уэбстера, если он еще там, — сказал Том более уверенным тоном.

— Уэбстер вернулся в Англию. У него ведь задача — найти Дерватта. Вчера один шпик в штатском высказал предположение, что Дерватт был подставной.

— Они что, пытаются свалить это на меня? — спросил Том с беспокойством и вместе с тем вызывающе.

— О нет, Том, я не думаю. Правда, кто-то — я не уверен, что Уэбстер, — интересовался, что́ ты делал в Париже. Кажется, они собираются проверить парижские гостиницы, — добавил Джефф.

— В данный момент, — сказал Том, — ты, естественно, не знаешь, где я нахожусь, а что касается Дерватта, держись той же линии — он был подавлен и куда-то скрылся.

Они распрощались. Если полиция станет расследовать, чем занимался Том в Зальцбурге, и обнаружит оплаченный им счет за этот разговор, он скажет, что звонил в связи с Дерваттом. Придется сочинить историю о том, что он по какой-нибудь причине последовал за Дерваттом в Зальцбург. В истории должен фигурировать и Бернард. Например, Дерватт…

Например, Дерватт, переживающий депрессию и обеспокоенный исчезновением и возможной гибелью Мёрчисона, мог позвонить То́му Рипли в Бель-Омбр. Кроме того, ему могло быть известно от Джеффа с Эдом, что Бернард посетил Тома в Бель-Омбр. Дерватт назначил То́му встречу в Зальцбурге, куда он собирался поехать. (Или можно будет сказать, что это Бернарду пришла мысль о Зальцбурге.) И Том якобы встречался там два или три раза с Дерваттом — возможно, в присутствии Бернарда. Дерватт был в подавленном настроении. Из-за чего он был подавлен? Ну он не раскрывался перед Томом до конца. Он почти ничего не говорил о Мексике, но спросил насчет Мёрчисона и сказал, что считает свою поездку в Лондон напрасной. В Зальцбурге Дерватт всегда стремился найти какой-нибудь укромный ресторанчик, где можно было бы заказать суп и кофе, распить бутылочку гринцинга. Дерватт был верен себе и скрывал от Тома, где он остановился, не позволяя провожать его при расставании. У Тома сложилось впечатление, что он жил под чужим именем.

Еще Том скажет, что не признался даже Элоизе, что едет в Зальцбург для встречи с Дерваттом.

История получилась довольно связная, хотя и не заканчивалась на этом.

Он открыл окно. Зигмундсплатц была заполнена повозками, заваленными белым редисом, разноцветными яблоками и апельсинами. Люди покупали длинные сосиски и ели их с бумажных тарелочек, макая в горчицу.

Теперь он, пожалуй, был в состоянии заняться рюкзаком Бернарда. Встав на колени, он расстегнул молнию. Сверху лежала пропитанная потом рубашка, под ней трусы и фуфайка. Том выкинул их на пол. Затем он запер дверь, хотя здесь, в отличие от многих других отелей, горничные не имели обыкновения вламываться в номер без стука. Том продолжил свое занятие. Газеты двухдневной давности — «Зальцбургер нахрихтен» и лондонский «Таймс». Зубная щетка, бритва, немало потрудившаяся щетка для волос, свернутые в рулон хлопчатобумажные брюки и, наконец, на дне — потрепанный коричневый блокнот, выдержки из которого Бернард зачитывал в Бель-Омбр. Под блокнотом лежал альбом для рисования с листами, скрепленными спиралью. На обложке была воспроизведена подпись Дерватта — торговая марка фирмы, выпускавшей различные материалы для художников. Том открыл альбом. Барочные церкви и башни Зальцбурга. Некоторые куда-то падали, другие были украшены дополнительными завитушками. Над ними кружили птицы, напоминающие летучих мышей. Тень художник изображал, водя мокрым пальцем по бумаге. Один из рисунков был жирно перечеркнут крест-накрест. В самой глубине рюкзака Том обнаружил пузырек с тушью. Верхняя часть пробки была отломана, но нижняя пока еще плотно закрывала отверстие. Там же были карандаши и две кисти, скрепленные резинкой. Том решился заглянуть в блокнот, чтобы проверить, нет ли там недавних записей. Последняя была сделана 5 октября, но сейчас Том не мог читать ее. Он считал чтение чужих писем и личных бумаг презренным занятием. Однако в блокнот были вложены два листа знакомой писчей бумаги из Бель-Омбр. На них Том взглянул. Оказалось, что это список всех подделок, изготовленных Бернардом за шесть лет. Он был составлен Бернардом в первый же вечер его пребывания у Тома. Том не хотел читать его и, разорвав бумагу на мелкие клочки, кинул их в корзину для мусора. Все остальное он сложил обратно, застегнул молнию и сунул рюкзак в шкаф.

Надо было где-то достать бензин, чтобы сжечь труп.

Он может сказать на бензоколонке, что на полпути у него неожиданно кончился бензин. Сегодня он не успеет все закончить, так как единственный самолет на Париж отправляется в четырнадцать сорок. Можно, конечно, поехать и поездом, но у него уже был куплен обратный билет на самолет, и к тому же Том боялся, что на железной дороге досмотр багажа будет более строгим. Ему вовсе не хотелось, чтобы таможенник открыл его чемодан и наткнулся на обгорелые останки.

Но сгорит ли труп на открытом воздухе целиком? Может быть, для этого требуется что-то вроде печи, чтобы температура была достаточно высокой?

Незадолго до полудня Том вышел из отеля. В магазинчике на Шварцштрассе за рекой он приобрел небольшой чемоданчик из свиной кожи и, купив несколько газет, положил их внутрь. День был солнечный, но дул холодный ветер. Том нашел автобус, идущий до Мариаплейна и Бергхайма — двух селений, расположенных, как он проверил по атласу, в том направлении, какое ему было нужно. Сойдя в намеченном заранее месте, он стал искать заправочную станцию. На это ушло минут двадцать. Не доходя до заправки, Том спрятал новый чемоданчик в лесу.

Служащий на бензоколонке был очень предупредителен и вызвался подвезти Тома до его машины, но Том сказал, что это совсем недалеко и он дойдет пешком. Он попросил продать ему бензин вместе с канистрой, сказав, что не хочет возвращаться. Взяв канистру с десятью литрами бензина, он пошел по дороге, не оглядываясь. Затем подобрал в лесу оставленный там чемоданчик. Путь был неблизкий. Дважды Том сворачивал с дороги не там, где надо, прежде чем добрался до места.

Но вот впереди показались серые скалы. Оставив чемоданчик наверху, Том обошел утес и спустился к телу Бернарда. По обеим сторонам от него виднелись две омерзительные лужицы застывшей крови. Том огляделся. Ему нужна была какая-нибудь пещера, укрытие, где можно было бы раскочегарить костер до необходимой температуры. По всей вероятности, потребуется большое количество дров. Он вспомнил картинки с изображением высоких штабелей бревен, на которых индусы сжигали трупы. Наконец он нашел подходящее углубление в самом низу скалы. Скатить туда тело Бернарда было нетрудно.

Прежде всего Том снял с пальца Бернарда золотое кольцо с каким-то стершимся геральдическим изображением. Он уже замахнулся, чтобы бросить его в лес, но передумал: всегда есть шанс, что кольцо найдут. Надежнее бросить его в Зальцах с моста. Теперь карманы. В плаще Том нашел только несколько австрийских монет, в пиджаке сигареты, которые он оставил, а в кармане брюк бумажник с деньгами и документами. Его Том переложил в свой карман, чтобы позже сжечь. Он приподнял липкое от крови тело и столкнул его вниз. Затем спустился сам и подтащил тело к углублению в скале.

Том стал энергично собирать дрова для костра, довольный тем, что можно на время отвлечься от трупа. Он ходил за хворостом по меньшей мере раз шесть. На лицо и голову Бернарда он избегал смотреть — они представляли собой сплошное темное пятно. После этого он набрал сухих листьев и сучьев для растопки и напихал среди них документы и деньги из бумажника Бернарда. Задержав дыхание, он втащил труп за ноги на кучу дров. Тело закоченело, одна рука откинулась в сторону. Том подправил ее ногой. Взяв канистру, он вылил половину бензина на плащ, как следует его пропитав. Сверху он навалил еще дров.

Отойдя на несколько шагов, он зажег спичку и бросил ее.

Желто-белое пламя вспыхнуло сразу. Прикрыв глаза, Том выбрался на место, где не было дыма. Треск стоял невообразимый. Он не смотрел, что там трещит.

Вокруг не было ни души, даже птицы не летали.

Том насобирал еще хвороста. Чем больше, тем лучше, подумал он. От костра валил густой белый дым.

По дороге прошла какая-то машина — судя по рычанию мотора, грузовик. Его не было видно из-за деревьев. Звук мотора затих; Том надеялся, что водитель не остановился, чтобы выяснить, что происходит. Прошло минуты три или четыре, но никто не появлялся, так что, видимо, грузовик проследовал дальше. Взяв длинную палку, Том пододвинул к огню отпавшие в сторону сучья, стараясь не глядеть на труп. Он боялся, что делает все слишком неумело и что огонь недостаточно интенсивен для кремации. Значит, надо было поддерживать огонь как можно дольше. Часы показывали семнадцать минут третьего. От костра все-таки исходил сильный жар, и Том был вынужден подбрасывать хворост издали. Несколько минут он занимался этим. Когда пламя немного утихло, он приблизился к костру и закинул в него полуобгоревшие сучья. У него оставалось в запасе еще полканистры бензина.

Он разработал план дальнейших действий. Собрав большую кучу хвороста, он кинул всю канистру прямо в костер. Тело, увы, все еще сохраняло свою форму, хотя и обуглилось. Одежда сгорела, а ботинки еще были целы. Когда он бросил канистру, она бухнула, как барабан, но не взорвалась. Он все время прислушивался, не раздадутся ли шаги или треск сучьев в лесу. Столб дыма мог привлечь чье-нибудь внимание. Том отошел на несколько ярдов от костра и сел спиной к нему, сняв плащ. Пускай погорит как следует минут двадцать. Он уже понял, что целиком труп не сгорит, кости останутся целы. Это означало, что придется копать еще одну могилу. Понадобится лопата. Купить где-нибудь? Том решил, что разумнее будет украсть.

Когда Том вернулся к погребальному костру, то увидел, что он покрыт черным пеплом и лишь по краям были красные угольки. Он подтолкнул их в центр. Тело по-прежнему сохраняло свои очертания. Кремация не удалась. Том поколебался, решая, закончить ли работу сегодня же или оставить на следующий день, и решил закончить сегодня, если успеет до темноты. Потыкав тело своей длинной палкой, он почувствовал, что оно стало мягким, как желе. Нужно было раздобыть инструмент для рытья земли. Купленный чемоданчик он положил плашмя среди деревьев.

Затем он чуть ли не бегом поднялся к дороге. Запах дыма был непереносим, и последние несколько минут он старался поменьше дышать. На поиски лопаты он отвел себе один час, но, может быть, столько времени и не понадобится. Том хотел бы, чтобы у него был хоть какой-нибудь план. Он чувствовал себя неуверенно, как неумелый новичок. Он пошел по дороге; в руках у него ничего не было. Вскоре стали попадаться отдельные дома — он находился вблизи того кафе, где Бернард пил красное вино. Ему попалось несколько симпатичных садов с застекленными теплицами, но не было видно никакой лопаты, очень кстати прислоненной к какой-нибудь кирпичной стене.

— Grüss Gott![79] — приветствовал его мужчина, копавший у себя в огороде грядку узкой и острой лопатой, которая очень пригодилась бы То́му.

Том небрежно помахал в ответ и продолжал свой путь.

Он набрел на автобусную остановку — вчера он ее не заметил. С другой стороны к остановке приближалась девушка. Видимо, скоро должен был подойти автобус. У Тома возникло желание сесть в этот автобус и забыть о трупе и о чемоданчике. Он прошел мимо девушки, не взглянув на нее и надеясь, что она его не запомнит. И тут он увидел на обочине ручную тачку, заполненную сухими листьями, поверх которых лежала лопата. Он не мог поверить своим глазам. Прямо подарок Всевышнего. Правда, не лучшего качества — лопата была тупой. Том замедлил шаги, вглядываясь в лес, — очевидно, кто-то оставил здесь все это на минуту.

Подошел автобус. Девушка забралась в него и уехала.

Том взял лопату и направился как ни в чем не бывало обратно, небрежно помахивая ею, как зонтиком, — только держал он ее, в отличие от зонтика, горизонтально.

Вернувшись на место, Том бросил лопату на землю и опять пошел в лес за хворостом. Пока не начало темнеть, надо было набрать как можно больше дров. Ему пришла мысль, что череп необходимо уничтожить, и прежде всего зубы, а возвращаться сюда на следующий день он не хотел. Он вновь развел огонь и, взяв лопату, принялся рыть яму в том месте, где были сырые листья. Работать вилами было бы легче. Но, с другой стороны, можно было копать неглубоко — вряд ли останки Бернарда привлекут каких-либо животных. Устав, он подошел к костру и с ходу нанес удар лопатой по черепу. Толку от этого было мало. Но еще двумя ударами ему удалось выбить нижнюю челюсть, после чего он подгреб к голове еще сучьев.

Затем он взял чемоданчик и расстелил на дне газеты. Нужно было взять с собой что-нибудь из останков. Только не руку и не ногу, подумал Том с отвращением. Может быть, какую-то часть туловища. Ткани были, несомненно, человеческими, их не спутаешь, например, с коровьими, подумал Том.

Его начало тошнить, и он постоял какое-то время, прислонившись к дереву. Затем опять подошел с лопатой к костру и вырубил ею кусок тела в районе талии. Плоть была темной и сыроватой на вид. Том отнес это на лопате к чемоданчику и кинул в него. Чемоданчик он оставил открытым. После этого он обессиленно лег на землю.

Прошло около часа. Том не спал. Он видел, что его обволакивают сумерки, и вспомнил, что у него нет фонарика. Он поднялся на ноги. Новая попытка раздробить череп лопатой опять ничего не дала. Пытаться растоптать его ногами тоже было бесполезно. Нужен был большой камень. Том нашел камень и подкатил его к костру. Затем, собрав последние силы, он поднял камень и опустил его на череп. Камень остался лежать на месте, череп под ним был раздавлен. Том столкнул камень лопатой и быстро отступил назад от вспыхнувших розовато-рыжих языков пламени. Поковыряв лопатой, он извлек какую-то странную смесь из костей и, предположительно, верхних зубов.

После этих энергичных действий ему стало легче. Он стал тушить костер. Оставшийся продолговатый предмет, как он надеялся, уже не был похож на человеческое тело. Том опять вернулся к могиле. Он сделал ее неширокой и довольно быстро добрался до глубины в три фута. Лопатой он подкатил дымящийся предмет к могиле, гася вспыхивавшие тут и там язычки пламени. Перед тем как закопать труп, он убедился, что верхних зубов у него нет. Он сбросил останки в могилу, засыпал их землей и набросал сверху листьев. Некоторые из них слегка дымились. После этого он оторвал кусок газеты и завернул в него кости с верхними зубами и нижнюю челюсть.

Затушив костер, он постарался сделать все возможное, чтобы угольки и искры не сыпались из него и не подожгли бы лес. Листья вокруг кострища он отгреб в сторону. Но становилось темно, и пора было уходить. Обложив маленький сверток в чемоданчике оставшимися газетами, он направился к дороге с чемоданчиком и лопатой в руках.

Тачки на прежнем месте не было. Тем не менее Том оставил лопату на обочине.

Он прошел довольно приличный отрезок до следующей остановки и стал ждать автобуса. На остановке была какая-то женщина. Том не смотрел на нее.

Подкатил, подпрыгивая на ухабах, автобус, выпустил часть пассажиров и взял новых. Том напряженно размышлял; мысль его работала в таких случаях толчками. Наверное, надо будет сказать, что они втроем — Том, Бернард и Дерватт — несколько раз встречались в Зальцбурге, чтобы поговорить. Дерватт собирался покончить с собой и хотел, чтоб его кремировали, — не в крематории, а на лоне природы. Он просил Тома и Бернарда сделать это. Том пытался отговорить их обоих, преодолеть их депрессию. Бернард был подавлен из-за размолвки с Цинтией (Джефф с Эдом подтвердят это), а Дерватт…

Автобус остановился, и Том решил сойти, чтобы обдумать все во время ходьбы.

— Я отнесу ваш чемоданчик, сэр? — Вопрос был задан привратником «Гольденер Хирша».

— О нет, благодарю вас, он очень легкий, — ответил Том. Он поднялся к себе в номер.

Том вымыл лицо и руки, затем разделся и нырнул в ванну. Он сочинял разговоры, которые они якобы вели с Бернардом и Дерваттом в различных зальцбургских пивных и кафе. Он скажет, что Бернард увиделся с Дерваттом впервые после того, как тот уехал в Грецию пять с лишним лет назад. Когда Дерватт вернулся в Лондон, Бернард избегал встреч с ним, а когда он появился вторично, Бернарда в Лондоне не было, он уже уехал в Зальцбург. Бернард говорил с Томом в Бель-Омбр о Зальцбурге (что было правдой), а когда Дерватт позвонил Элоизе, она сообщила ему, что Том уехал в Зальцбург встретиться с Бернардом или найти его, так что Дерватт отправился туда тоже. Под каким именем путешествовал Дерватт? Пускай это останется тайной. Кому, например, известно, под каким именем он жил в Мексике? Не забыть бы предупредить Элоизу, чтобы она говорила (но только в том случае, если ее спросят), что Дерватт звонил ей в Бель-Омбр.

Возможно, все это было пока недостаточно продумано, но для начала годилось.

Он опять достал рюкзак Бернарда, чтобы внимательно просмотреть последние записи в дневнике. Запись от 5 октября гласила: «Иногда мне кажется, что я уже умер. От меня осталось ровно столько, чтобы осознать, что моя личность распалась и куда-то исчезла. Я никогда не был Дерваттом. Но являюсь ли я теперь Бернардом Тафтсом?»

Это, конечно, нельзя было оставить, и пришлось вырвать всю страницу.

Рядом с некоторыми рисунками в альбоме имелись примечания. Многие из них касались зеленого оттенка зальцбургских зданий. «У могилы Моцарта людно и шумно. И ни одного портрета, который можно было бы назвать хорошим», — прочел Том. Или: «Я часто гляжу на реку. Течение быстрое, и смотреть на него приятно. Может быть, лучшее, что я могу сделать, — это прыгнуть с моста как-нибудь ночью, когда поблизости никого не будет и никто не крикнет „Остановите его!“».

Это было как раз то, что нужно. Том захлопнул альбом и сунул его обратно в мешок.

Но он забыл проверить, нет ли там каких-либо записей, касающихся его самого. Он еще раз просмотрел альбом, затем открыл коричневый блокнот. В нем были по преимуществу выдержки из записных книжек Дерватта, а последняя из собственных записей Бернарда была датирована тем числом, когда он был еще в Лондоне. Том Рипли там не упоминался.

Том спустился в ресторан. Время было позднее, но что-то заказать было можно. Приступив к еде, Том сразу почувствовал себя лучше, а охлажденное белое вино стимулировало мысль. Он вполне может улететь уже завтра. Если его спросят насчет вчерашнего звонка Джеффу, он скажет, что хотел сообщить Джеффу о том, что Дерватт в Зальцбурге, и поделиться с ним своим беспокойством по поводу художника. Он попросил Джеффа не сообщать никому, где находится Дерватт, — в первую очередь «широкой публике». Что касается Бернарда, то почему бы ему было не сказать Джеффу, что тот тоже в Зальцбурге, — Бернарда полиция не разыскивала. А в ночь после того, как они кремировали Дерватта, Бернард исчез, — по-видимому, утопился в Зальцахе. Будет убедительнее, если сказать, что Бернард участвовал в кремации.

Том понимал, что его обвинят в содействии самоубийству. Какое наказание за это полагается? Дерватт собирался принять большую дозу снотворного, скажет Том. Утром они втроем гуляли по лесу. Дерватт принял несколько таблеток еще до того, как встретился с ними. Они не смогли помешать ему принять остальные, и кроме того — в этом придется признаться — Том и не хотел противиться столь сильному желанию Дерватта, и Бернард тоже.

Том вернулся в номер, открыл окно и достал чемоданчик из свиной кожи. Он вытащил из него сверток с зубами Бернарда — по весу не больше грейпфрута — и добавил вместо него немного газет. Он тут же закрыл чемоданчик — могла войти горничная (правда, постель уже была приготовлена). Оставив окно приоткрытым, он вышел на улицу, неся свой маленький сверток. Том прошел на тот мост, где он встретил Бернарда накануне, и прислонился к перилам так же, как и он. Когда рядом никого не было, Том разжал руки, и сверток упал в воду. Вслед за ним Том бросил кольцо Бернарда.

На следующее утро Том заказал билеты на самолет и прошелся по магазинам в поисках подарков для Элоизы. Он выбрал зеленый жилет, шерстяной жакет такого же небесно-голубого оттенка, как пачка «Голуаз», и белую блузку с оборками, а себе купил более темный зеленый жилет и пару охотничьих ножей.

На этот раз он летел на «Людвиге ван Бетховене».

В восемь вечера Том был в Орли. Он показал пограничникам собственный паспорт, на который они взглянули мельком. Печатей не ставили. До Вильперса он доехал на такси. Он боялся, что у Элоизы будут гости, и оказался прав. Перед домом стоял приземистый старенький темно-красный «ситроен» супругов Грэ.

Они ужинали в столовой. В камине уютно горел огонь.

— Почему ты не позвонил? — упрекнула его Элоиза, но он видел, что она очень рада его возвращению.

— Не прерывайте своей трапезы, — сказал он.

— А мы как раз закончили, — отозвалась Аньес Грэ.

И правда, они уже собирались перейти в гостиную пить кофе.

— Вы ужинали, мсье Тоом? — спросила мадам Аннет.

Том сказал, что ужинал, но кофе выпьет с удовольствием. Он объяснил гостям — как ему показалось, вполне убедительно, — что был в Париже у своего друга, чтобы помочь ему разрешить кое-какие проблемы. Чета Грэ не страдала излишним любопытством. Том спросил, каким образом Антуан, у которого было столько дел в Париже, оказался среди недели в Вильперсе.

— Такая хорошая погода, что я решил сегодня поработать за городом, — ответил Антуан. — Делаю вид, что занимаюсь расчетами нового здания, а сам проектирую камин для одной из наших комнат.

Похоже, только Элоиза заметила, что Том пребывает в не совсем обычном настроении.

— Как прошла вечеринка у Ноэль? — поинтересовался он.

— Очень весело! Всем не хватало тебя.

— А как насчет этого таинственного Мёрчисона? — спросил Антуан. — Есть что-нибудь новое?

— Да нет, они все еще ищут его. Миссис Мёрчисон приезжала к нам, чтобы поговорить со мной, — но Элоиза, наверное, вам об этом уже рассказала.

— Нет, — ответила Аньес.

— Я мало чем смог ей помочь, — сказал Том. — В Орли, между прочим, украли также принадлежавшую ее мужу картину Дерватта. — Об этом он мог говорить свободно, потому что это было правдой и к тому же сообщалось в газетах.

После кофе Том попросил разрешения на минуту удалиться, чтобы распаковать чемодан. К его досаде, мадам Аннет уже отнесла вещи наверх, не обратив внимания на его просьбу оставить чемоданы внизу. Но он с облегчением увидел, что она не открывала чемоданы, — наверное, потому, что у нее было много дел на кухне. Новый чемоданчик из свиной кожи Том засунул поглубже в шкаф, а большой чемодан с подарками открыл. Затем он спустился к гостям.

Грэ были жаворонками и еще до одиннадцати отправились домой.

— Уэбстер больше не звонил? — спросил Том.

— Нет, — мягко ответила Элоиза по-английски. — Я могу сказать мадам Аннет, что ты был в Зальцбурге?

Том улыбнулся с облегчением, поняв, что Элоиза на его стороне.

— Да, и даже нужно ей это сказать. — Он хотел бы объяснить Элоизе, почему это нужно, но не мог говорить с ней об останках Бернарда-Дерватта в эту ночь — да и ни в какую другую. — Я объясню позже. А сейчас мне необходимо позвонить в Лондон. — Он заказал разговор со студией Джеффа.

— Что было в Зальцбурге? Ты видел этого чокнутого? — спросила Элоиза, больше беспокоясь за Тома, нежели интересуясь Бернардом.

Том бросил взгляд в сторону кухни, но мадам Аннет, пожелав им спокойной ночи, отправилась на покой и закрыла за собой дверь.

— Чокнутого больше нет. Покончил с собой.

— Vraiment?[80] Ты не шутишь?

Но Элоиза видела, что он не шутит.

— Нужно, чтобы все знали, что я ездил в Зальцбург, — сказал Том. Он опустился на пол рядом с ее стулом, положил на секунду голову к ней на колени, затем поднялся и поцеловал ее по очереди в обе щеки. — И кроме того, дорогая, я должен всем говорить, что Дерватт тоже умер в Зальцбурге. А если тебя спросят, то скажи, что Дерватт звонил из Лондона и хотел увидеться со мной, а ты ответила ему, что я уехал в Зальцбург. Запомнишь? Это нетрудно, потому что правда.

Элоиза искоса взглянула на него с лукавым выражением в глазах.

— Что такое правда и что неправда? — произнесла она философски.

Это и в самом деле был философский вопрос, и Том предпочел оставить ответ на него философам.

— Давай поднимемся, и я докажу тебе, что был в Зальцбурге. — Взяв ее за руки, он поднял ее со стула.

В комнате Том показал ей подарки. Элоиза примерила зеленый жилет и голубой жакет. Все было ей впору.

— Ты купил новый чемодан! — сказала Элоиза, заглянув в шкаф.

— Да, но в нем нет ничего интересного, — сказал Том по-французски, и в это время зазвонил телефон. Он замахал на Элоизу, чтобы она оставила коричневый чемоданчик в покое. Телефонистка сообщила, что студия Джеффа не отвечает. Он велел ей дозвониться во что бы то ни стало. Время шло к полуночи.

Том залез под душ, продолжая разговаривать с Элоизой.

— Так, значит, Бернард мертв? — спросила она.

Том был несказанно рад, что он дома, что он чувствует под ногами знакомую ванну. Он надел шелковую пижаму. Надо было объясниться с Элоизой, но он не знал, с чего начать. В это время опять зазвонил телефон.

— Если ты будешь внимательно слушать, то все поймешь, — сказал он.

— Алло? — раздался голос Джеффа.

Том выпрямился и произнес торжественным тоном:

— Алло, это Том. Я звоню, чтобы сообщить, что Дерватт умер… В Зальцбурге.

Джефф начал заикаться и мекать, как будто его телефон прослушивался. Том продолжал разыгрывать обыкновенного законопослушного гражданина:

— Я еще не сообщал полиции. О смерти… Об обстоятельствах, в которых это произошло, я не могу говорить по телефону.

— Ты… едешь в Лондон?

— Нет, не еду. Сообщи, пожалуйста, Уэбстеру, что я тебе звонил и что я ездил в Зальцбург искать Бернарда… Но в связи с Бернардом сейчас важно только одно: надо обязательно сходить к нему домой и уничтожить все следы Дерватта. Ты сможешь?

Джефф понял, что́ он имеет в виду. Они с Эдом были знакомы с консьержем и могли взять у него ключи от квартиры, сказав, что Бернард просил переслать ему кое-что из вещей. Том надеялся, что им удастся вынести все наброски и, может быть, незаконченные картины, которые они найдут там.

— Обыщите квартиру как следует, — сказал Том. — Теперь о Дерватте. Он звонил несколько дней назад моей жене, и она сказала ему, что я в Зальцбурге.

— А зачем Дерватт…

Том понял, что Джефф хочет спросить, зачем Дерватт поехал в Зальцбург.

— Это неважно. Главное, скажи Уэбстеру, что я хотел бы увидеться с ним. У меня есть новости для него.

Том положил трубку и повернулся к Элоизе. Он неуверенно улыбнулся ей, не зная, как она восприняла все это. Но, в конце концов, он же справился с проблемой, разве не так?

— Каким образом, — спросила Элоиза по-английски, — Дерватт мог умереть в Зальцбурге, если он умер три года назад в Греции, как ты говорил мне?

— Понимаешь, дорогая, надо доказать, что он умер. Я проделал все это, чтобы сохранить добрую память о Филипе Дерватте.

— Но как можно похоронить человека, давно утопившегося?

— Оставь эти заботы мне. Я должен… — Он взглянул на свои часы, лежавшие на ночном столике. — Я должен кое-что сделать. Это займет полчаса, а потом я буду свободен и…

— Что сделать?

— Кое-какие мелочи. — Господи, неужели женщине надо объяснять, как важны бывают кое-какие мелочи?

— А они не могут подождать до утра?

— Утром может явиться инспектор Уэбстер. Иди, дорогая. Ты не успеешь раздеться, как я уже буду с тобой. — Он поднял ее с кресла. Она не сопротивлялась — стало быть, не сердилась на него. — А что нового у Papa?

Элоиза разразилась целой тирадой на французском, смысл которой сводился к тому, что все новости Papa не идут ни в какое сравнение со смертью двух художников в Зальцбурге.

— Или одного? А может быть, вообще никто не умирал, chéri?

Том рассмеялся, видя, что Элоиза придает всему этому не больше значения, чем он сам. Она лишь притворялась примерной девочкой — в противном случае она не вышла бы за него замуж.

Когда Элоиза ушла к себе, Том достал из своего чемодана дневник и альбом Бернарда и аккуратно пристроил их на письменном столе. Еще в Зальцбурге он выкинул брюки и рубашки Бернарда в один из мусорных ящиков, а его рюкзак — в другой. Он скажет, что Бернард попросил его взять его вещи на время, пока он не подыщет какую-нибудь гостиницу. А когда Бернард так и не вернулся, Том оставил только то, что представляло ценность. Затем Том достал из шкатулки с запонками мексиканское кольцо, которое надевал в Лондоне, когда представлялся Дерваттом в первый раз. Босиком он торжественно отнес кольцо в столовую и положил его в камин среди еще не угаснувших угольков. Наверное, кольцо расплавится и станет шариком — мексиканское серебро было мягким, высокой пробы. Тогда Том положит его вместе с останками Бернарда — или Дерватта, — ведь что-то еще должно от него остаться. Надо будет подняться завтра пораньше, пока мадам Аннет не выгребет пепел из камина.

Элоиза курила в постели. Ее сигареты То́му не нравились, но нравилось вдыхать запах дыма, когда она курила. Выключив свет и крепко обняв Элоизу, Том вспомнил, что не сжег паспорт Роберта Маккея. О господи, ни минуты покоя.

Том высвободился из объятий спящей Элоизы, вытащив руку из-под ее шеи, осторожно повернул ее и поцеловал в грудь, после чего выбрался из постели. Элоиза проснулась лишь наполовину и, скорее всего, решила, что ему понадобилось в туалет. Том босиком прошел к себе в комнату и достал паспорт Маккея из кармана пиджака.

Он спустился на первый этаж. Часы возле телефона показывали без четверти семь. В камине был белый пепел, но он, несомненно, еще не остыл. Том поковырял в куче пепла прутиком в поисках кольца, в то же время пряча в руке зеленый паспорт на случай, если вдруг войдет мадам Аннет. Кольцо почернело и отчасти утратило свою форму, но не до конца, как он ожидал. Он положил его на плиту под очагом, помешал покрытые пеплом угольки и разорвал паспорт на несколько частей, после чего сжег его, подбрасывая спички для ускорения процесса. Затем он отнес кольцо в свою комнату и положил его в зальцбургский чемоданчик из свиной кожи вместе с находившейся там бесформенной черно-красной массой.

Зазвонил телефон, и Том поспешил схватить трубку.

— А, инспектор Уэбстер, здравствуйте!.. Все в порядке, я уже встал.

— Если я правильно понял мистера Константа, мистер Дерватт умер?

Пока Том подыскивал ответ, инспектор добавил:

— Мистер Констант позвонил вчера вечером в управление и оставил для меня это сообщение.

— Он покончил с собой в Зальцбурге, — сказал Том. — Я только что вернулся оттуда.

— Мне нужно повидаться с вами, мистер Рипли, и звоню я так рано потому, что хотел бы успеть на девятичасовой самолет. Вы не возражаете, если я подъеду к вам часам к одиннадцати?

Том охотно согласился.

Затем он вернулся к Элоизе. Через час — если он уснет — мадам Аннет разбудит их, принеся чай для Элоизы и кофе для него. Мадам Аннет частенько обнаруживала их вместе в одной из двух спален. Уснуть То́му не удалось, но и отдых рядом с Элоизой восстанавливал силы не хуже сна.

Мадам Аннет явилась в половине девятого. Том жестом показал ей, что он кофе выпьет, а мадам Элоиза еще немного поспит. Потягивая кофе, он думал, как ему следует держаться с Уэбстером, что говорить. Самое главное — честность. Дерватт позвонил в Бель-Омбр, так как очень беспокоился в связи с исчезновением Мёрчисона. (Подобная чрезмерная озабоченность выглядела странно, но часто именно чье-то нелогичное поведение, неожиданная реакция не вызывали у людей подозрений.) Дерватт хотел повидаться с Томом, и Элоиза сказала ему, что Том уехал в Зальцбург на поиски Бернарда Тафтса. Да, надо, чтобы Элоиза назвала Уэбстеру имя Бернарда. Он был старым другом Дерватта, и художник не мог оставить это сообщение без внимания. В Зальцбурге же их с Дерваттом интересовала в первую очередь судьба Бернарда, а не исчезновение Мёрчисона.

Когда Элоиза зашевелилась, Том спустился к мадам Аннет и попросил ее заварить Элоизе свежий чай. Была уже половина десятого.

Том сходил в лес проведать бывшую могилу Мёрчисона. С тех пор как он видел ее в последний раз, прошло несколько дождей. Он не стал трогать ветки, упавшие на могилу, — они лежали естественно, а не так, будто кто-то пытался замаскировать могилу. Да и с какой стати ему маскировать работу полицейских?

Около десяти мадам Аннет отправилась за покупками.

Том сказал Элоизе, что приезжает инспектор и что он хотел бы, чтобы она присутствовала при их разговоре.

— Ты можешь совершенно правдиво сообщить ему, что я отправился в Зальцбург искать Бернарда.

— Мсье Уэбстер может обвинить тебя в чем-нибудь?

— Ему не в чем меня обвинять, — ответил Том с улыбкой.

Уэбстер приехал без четверти одиннадцать. Он вошел со своим чемоданчиком деловитой походкой, как доктор, прибывший к больному.

— Вы уже встречались с моей женой, — сказал Том, принимая у инспектора пальто.

Инспектор устроился на диване. Прежде всего он записал все даты. Когда Том в первый раз беседовал с Дерваттом? Том ответил, что вроде бы в воскресенье, третьего ноября.

— Сначала он позвонил сюда и говорил с моей женой — я был уже в Зальцбурге.

— Так вы разговаривали с Дерваттом? — обратился инспектор к Элоизе.

— Да. Ему нужен был Тоом, но я сказала ему, что Тоом уехал в Зальцбург, чтобы найти Бернарда.

— Так-так… А где вы останавливались в Зальцбурге? — спросил инспектор Тома со своей обычной приятной улыбкой. По веселому выражению его лица трудно было сказать, что речь идет о чьей-то неожиданной смерти.

— В отеле «Гольденер Хирш», — ответил Том. — Но сначала я отправился наугад искать Бернарда Тафтса в Париже, а уже потом поехал в Зальцбург, потому что он упоминал его в разговоре. Он говорил, что хотел бы побывать там еще раз. Зальцбург — небольшой город, и человека там нетрудно найти. Во всяком случае, я нашел Бернарда уже на следующий день после приезда.

— Кого вы встретили первым — Бернарда или Дерватта?

— Бернарда, конечно, — я ведь искал его, а о том, что Дерватт в Зальцбурге, я даже не знал.

— А как… Но продолжайте, — сказал Уэбстер.

Том наклонился вперед, упершись руками в колени.

— Ну, сначала раз или два я виделся с Бернардом и с Дерваттом по отдельности, а затем мы встречались несколько раз вместе. Они были старыми друзьями. Мне казалось, что Бернард угнетен даже больше Дерватта. Его лондонская знакомая, Цинтия, отвергла его. А Дерватт… — Том поколебался. — Было такое впечатление, что Дерватта больше заботит состояние Бернарда, нежели свое собственное. У меня, кстати, есть пара блокнотов Бернарда — надо, наверное, показать их вам. — Он поднялся, но Уэбстер остановил его:

— Давайте сначала проясним кое-какие факты. Каким образом Бернард покончил с собой?

— Просто исчез. Сразу после самоубийства Дерватта. Судя по записям в его дневнике, он мог утопиться в реке. Но я не был в этом уверен, и потому не стал сообщать об этом местной полиции, сначала я хотел поговорить с вами.

У инспектора был несколько озадаченный вид, и это не удивляло Тома.

— Да, конечно, меня очень интересуют дневники Бернарда, но давайте сначала выясним вопрос с Дерваттом — что с ним произошло?

Том взглянул на Элоизу.

— Ну, мы втроем встретились в десять утра во вторник. Дерватт сказал, что он принял снотворное. Он уже и до этого высказывал намерение покончить с собой и просил нас — Бернарда и меня — кремировать его. Сначала я не принял это всерьез, но во вторник было видно, что он наглотался таблеток, и пока мы ходили вместе, он принял еще несколько. Он был в шутливо-беспечном настроении. Дерватт настоял, чтобы мы отправились в лес. — Том обратился к Элоизе: — Если ты не хочешь этого слушать, дорогая, то поднимись наверх. Мне необходимо рассказать эти малоприятные вещи.

— Я хочу услышать это. — Элоиза на секунду закрыла лицо руками, затем отняла их и встала. — Я попрошу мадам Аннет приготовить чай, ладно?

— Замечательно, — отозвался Том. — Дерватт спрыгнул с утеса на камни, — сообщил он инспектору. — Он, можно сказать, дважды покончил с собой — приняв снотворное и прыгнув с утеса, — а потом был еще и сожжен. Но к тому моменту он, разумеется, был уже мертв. Умер он в результате падения. Мы с Бернардом вернулись на это место на следующий день и сожгли труп, насколько это было возможно, а останки похоронили.

Элоиза вернулась в гостиную.

— Значит, на следующий день, — сказал Уэбстер, делая записи, — в среду, шестого ноября. А где Бернард останавливался в Зальцбурге?

Том назвал «Голубое что-то» на Линцергассе, но сказал, что не уверен, оставался ли Бернард там же после среды. Когда и где они достали бензин? В среду, в полдень, но точное место Том не смог бы назвать. Где проживал Дерватт? Этого Том даже и не пытался выяснить.

— Мы договорились с Бернардом встретиться в половине десятого в четверг у Старого рынка. Накануне вечером Бернард дал мне свой рюкзак и попросил подержать его у себя, пока он не найдет какую-нибудь другую гостиницу. Я предложил ему поселиться в моем отеле, но он не захотел. Утром в четверг он не пришел на встречу; я прождал его целый час. Больше я его так и не видел. Никаких записок для меня в «Гольденер Хирше» он не оставил. Я подозревал, что он не хотел меня видеть и, возможно, покончил с собой — может быть, прыгнул с моста. Я пошел к себе в отель.

Уэбстер несколько медленнее обычного раскурил сигарету.

— Вы договорились, что его рюкзак останется у вас до четверга?

— Нет, не обязательно. Бернард знал, как меня найти, и я ожидал, что он зайдет за вещами в среду вечером, но на всякий случай сказал, что если он не придет, то мы встретимся утром.

— Вы не справлялись о нем вчера утром в гостиницах?

— Нет… Я был расстроен и, в общем-то, уверен, что он покончил с собой.

Мадам Аннет подала им чай, обменявшись приветствием с Уэбстером.

— За несколько дней до этого, — сказал Том, — Бернард символически повесился в моем погребе, в виде собственного манекена — прицепил с помощью ремня свой костюм к потолку и оставил записку. Его обнаружила моя жена, и это было для нее настоящим шоком. — Он взглянул на Элоизу. — Прости, дорогая.

Элоиза прикусила губу и пожала плечами. Ее реакция была искренней. Да, все так и произошло, но воспоминания об этом не доставляли ей никакого удовольствия.

— У вас сохранилась эта записка? — спросил инспектор.

— Да. Кажется, она в кармане моего халата. Принести вам ее?

— Да, пожалуйста, но сначала скажите, — на лице Уэбстера опять появилась было улыбка, но он ее прогнал, — зачем вы все-таки поехали в Зальцбург?

— Я беспокоился о Бернарде. Он говорил, что хочет съездить туда, и я боялся, что он подумывает о самоубийстве. Я спрашивал себя, с чего вдруг ему захотелось приехать ко мне. Он знал, что у меня есть две картины Дерватта, но мы, собственно, даже не были знакомы. Однако, приехав сюда, он говорил со мной очень откровенно, и мне казалось, что я смогу помочь ему. А потом случилось это — они оба покончили с собой. В таких случаях как-то боишься вмешиваться — по крайней мере, когда имеешь дело с таким человеком, как Дерватт. Это представляется неправильным… — ну, не совсем неправильным, конечно, — я имею в виду, ты чувствуешь, что бесполезно отговаривать человека, он все равно сделает по-своему, если уж решился на это. Я считаю, что нельзя винить человека за то, что он не сказал чего-либо, раз он знал, что это бессмысленно. — Том сделал паузу.

Уэбстер слушал очень внимательно.

— После того символического самоубийства в погребе Бернард уехал — по всей вероятности, в Париж, — а потом опять вернулся. На этот раз тут уже была Элоиза.

Инспектор спросил, какого числа Бернард вернулся в Бель-Омбр. Насколько Том помнил, это было 25 октября.

— Я пытался успокоить Бернарда и сказал ему, что его подружка Цинтия, возможно, помирится с ним. Правда, я сам сомневался в этом, судя по тому, что он говорил. Но надо было как-то отвлечь его от мрачных мыслей. Наверное, Дерватт тоже старался сделать это. Я уверен, что в Зальцбурге они встречались несколько раз вдвоем. Дерватт относился к Бернарду с большой теплотой. Ты понимаешь, что я говорю, дорогая? — обратился он к Элоизе.

Элоиза кивнула. Возможно, она действительно хорошо понимала его.

— А чем был так подавлен сам Дерватт?

Том задумался:

— Его угнетала вся наша действительность, весь мир. Я не знаю, может быть, у него были для этого и личные причины — что-нибудь в Мексике. Он упоминал какую-то мексиканскую девушку, которая вышла замуж и уехала. Не знаю, насколько это было для него важно. Было похоже, что он расстроен также в связи со своим приездом в Англию. Он сказал, что это было ошибкой.

Уэбстер наконец покончил со своими записями.

— Может быть, поднимемся теперь в вашу комнату?

Том проводил инспектора к себе и достал из шкафа чемоданчик.

— Я не хочу, чтобы жена это видела, — сказал он, открывая чемоданчик.

Останки были завернуты в австрийские и немецкие газеты, купленные Томом. Он заметил, что Уэбстер взглянул на даты выпуска газет, прежде чем вытащить сверток и положить его на ковер. На всякий случай он подложил под него еще газет, но Том знал, что сверток не оставляет следов. Инспектор развернул газеты.

— М-да. Господи, прости. И что Дерватт просил вас сделать с этим?

Том пожал плечами, нахмурившись.

— Да ничего. — Том подошел к окну и слегка приоткрыл его. — По правде говоря, я и сам не знаю, зачем я взял это с собой. Я был расстроен, как и Бернард. Может быть, он сказал, что мы должны отвезти останки в Англию, — я не помню. Мы, правда, ожидали, что это будет прах, пепел. Во всяком случае, вот — я привез это…

Уэбстер ковырялся в останках концом шариковой ручки. Он выудил из них серебряное кольцо.

— Кольцо я взял специально, — сказал Том. Он знал, что две змеи на нем еще различимы.

— Я возьму это с собой в Англию, — сказал инспектор. — У вас не найдется какой-нибудь коробки?

— Да, конечно, — ответил Том, направляясь к двери.

— И вы говорили о дневниках Бернарда Тафтса.

— Да-да. — Том вернулся и показал инспектору блокнот и альбом, лежавшие на письменном столе. — Вот. Сейчас я достану его записку. — Он прошел в ванную и вытащил из кармана халата записку Бернарда. «Я символически повесился в твоем доме…» Отдав записку Уэбстеру, Том спустился по лестнице.

Мадам Аннет никогда ничего не выбрасывала, и у нее всегда была под рукой коллекция коробок самого разного размера.

— Вам для чего она нужна? — спросила она, желая выбрать подходящую.

— Вот эта подойдет, — ответил Том, снимая одну из коробок со шкафа. В ней оказалось несколько мотков шерсти для вязания. Том вынул их и вручил мадам Аннет с улыбкой. — Благодарю вас. Вы просто бесценны.

Уэбстер разговаривал в гостиной по телефону. Элоиза, очевидно, была у себя в спальне. Том отнес коробку наверх, положил в нее останки и скомкал несколько газет, чтобы заполнить пустоты. Это была коробка из-под обуви. Том взял в мастерской шпагат, обвязал коробку и спустился с ней в гостиную.

Уэбстер все еще сидел у телефона. Том подошел к бару, налил себе небольшую порцию виски и задержался возле бара на случай, если инспектору захочется дюбонне.

— …в Бакмастерской галерее? — говорил Уэбстер. — Подождите до моего возвращения, хорошо?

Том решил, что лучше сходить на кухню за льдом для дюбонне. На кухне была мадам Аннет. Достав лед, Том попросил ее приготовить инспектору напиток и не забыть лимонной цедры.

— Я позвоню вам примерно через час, — говорил Уэбстер, — так что никуда не уходите… А пока никому ни слова… Я еще не уверен.

То́му стало не по себе. Увидев Элоизу на лужайке, он вышел к ней, хотя и предпочел бы остаться в гостиной.

— Я думаю, надо предложить инспектору пообедать или хотя бы какие-нибудь бутерброды. Ты не возражаешь? — спросил он.

— Ты отдал ему останки?

Том поежился.

— Да, в коробке, — ответил он, испытывая неловкость. — Они завернуты. Не думай об этом. — Взяв Элоизу за руку, он повел ее к дому. — Я думаю, это правильно, если будут считать, что это останки Дерватта.

Возможно, она понимала, что он имеет в виду. Она знала, что произошло, но Том не рассчитывал, что она поймет Бернарда, его преклонение перед Дерваттом. Том попросил мадам Аннет приготовить бутерброды из консервированных омаров или что-нибудь вроде этого. Элоиза взялась помочь ей, а Том вернулся к инспектору.

— Мистер Рипли, — сказал Уэбстер, — вы не могли бы показать мне свой паспорт — просто для соблюдения формальностей?

— Разумеется, — ответил Том и тут же принес инспектору паспорт.

Уэбстеру к этому времени уже подали дюбонне. Он медленно перелистал паспорт Тома. Записи месячной давности, похоже, интересовали его ничуть не меньше недавних.

— Австрия… Так-так…

Том еще раз с удовлетворением подумал, что там нет отметок о его пребывании в Лондоне во время вторичного появления там Дерватта — он ездил с чужим паспортом. Том устало опустился на один из стульев. Он и должен был выглядеть уставшим и подавленным после вчерашних событий.

— Что стало с вещами Дерватта?

— С вещами?

— С его чемоданом, например.

— Не знаю. Я ведь не знал, где Дерватт остановился. И Бернард тоже — я спросил его об этом, после того как мы… после смерти Дерватта.

— Вы полагаете, он оставил все в каком-нибудь отеле, где останавливался?

Том покачал головой:

— Нет, Дерватт так не поступил бы. Бернард считал, что Дерватт, по-видимому, уничтожил все следы своего пребывания в Зальцбурге. Выписался из отеля и как-то избавился от своих вещей… — даже не знаю, как это можно сделать, — может быть, выкинул их в мусорный бак или бросил вместе с чемоданом в реку. В Зальцбурге это нетрудно — особенно если он сделал это в ночь перед самоубийством, когда было темно.

Инспектор помолчал.

— Вы не думали, что Бернард мог пойти в лес на то же место и броситься с того же утеса, что и Дерватт?

— Да, думал, — ответил Том. Такая возможность действительно приходила ему в голову. — Но вчера я не мог заставить себя вернуться туда. Может быть, и надо было это сделать. Может быть, надо было как следует поискать Бернарда в городе. Но я не верил, что найду его, я был убежден, что он покончил с собой.

— Но все это означает, что Бернард Тафтс, вполне возможно, еще жив, не так ли?

— Да, разумеется.

— У него были при себе деньги?

— Если и были, то очень немного. Я предложил ему взять сколько-нибудь у меня в долг три дня назад, но он отказался.

— Что Дерватт сказал вам по поводу исчезновения Мёрчисона?

Том подумал.

— Это беспокоило его. Он говорил о том, что быть знаменитым — это тяжкая ноша. Он не любил славу и считал, что именно она послужила причиной смерти человека — Мёрчисона.

— А к вам Дерватт относился по-дружески?

— Да. По крайней мере, я не чувствовал никакой враждебности. Правда, мы были наедине с ним всего раз или два, и очень недолго.

— Он знал, что вы дружили с Ричардом Гринлифом?

Тома пробрала дрожь. Он надеялся, что инспектор этого не заметил. Он пожал плечами.

— Не имею понятия. Он никогда не говорил об этом.

— А Бернард? Он тоже не упоминал это имя?

— Нет.

— Согласитесь, несколько странно, когда трое ваших знакомых — Мёрчисон, Дерватт и Бернард — неожиданно исчезают друг за другом. А раньше таким же образом исчез Ричард Гринлиф. Тело его так и не было найдено, насколько мне известно. И тогда же был убит его друг — кажется, его звали Фредди… — фамилии я не помню.

— Фредди Майлз, по-моему, — сказал Том. — Но что касается Мёрчисона, то я не могу назвать его своим знакомым, мы едва знали друг друга. Да и Фредди Майлза тоже. — Хорошо хоть Уэбстер вроде бы не догадывается, что это он притворялся Дерваттом, подумал Том.

Вошли Элоиза с мадам Аннет. Мадам Аннет катила сервировочный столик, на котором стояли тарелка с бутербродами и бутылка вина в ведерке со льдом.

— Вот и закуска! — произнес Том. — Я не спросил вас, инспектор, договорились ли вы с кем-нибудь насчет обеда, и решил, что это небольшое…

— Я договорился с полицейскими из Мелёна. — На лице Уэбстера промелькнула улыбка. — Надо будет им позвонить. И я хочу оплатить телефонные звонки, которые я делал от вас.

Том замахал руками в знак протеста.

— Спасибо, мадам, — сказал он мадам Аннет.

Элоиза предложила инспектору чистую тарелку с салфеткой.

— Бутерброды с омарами и крабами. С омарами — вот эти, — указала она.

— От такого угощения отказаться невозможно, — отозвался инспектор, взяв по одному бутерброду каждого вида. Однако это не отвлекло его от дел. — Необходимо связаться с полицией Зальцбурга, — сказал он. — Придется делать это через Лондон, так как я не знаю немецкого. Пускай они поищут Бернарда Тафтса. А завтра, наверное, надо будет съездить туда. Вы свободны завтра, мистер Рипли?

— Да, конечно.

— Вы должны показать нам это место в лесу, чтобы мы могли раскопать могилу. Дерватт был английским подданным. А впрочем, так ли на самом деле? — Уэбстер улыбнулся с набитым ртом. — Но я очень сомневаюсь, чтобы он принял мексиканское гражданство.

— Мне не приходило в голову спросить его об этом, — сказал Том.

— Все-таки было бы желательно выяснить, что это за безымянная заброшенная деревушка, в которой он проживал. Вы не знаете хотя бы, какие города там есть поблизости?

— Дерватт никогда не делал никаких намеков, — улыбнулся Том.

— Интересно, что будет с его домом, — продолжал инспектор. — Есть ли кому о нем позаботиться? Может быть, у Дерватта была договоренность с каким-нибудь адвокатом, который предпримет какие-то шаги, узнав о его смерти?

Вопрос Уэбстера повис в воздухе. То́му нечего было ответить. Возможно, инспектор высказывал свои предположения в надежде, что Том даст ему какой-нибудь ключ? В Лондоне, в обличье Дерватта, Том сказал Уэбстеру, что у него мексиканский паспорт и что он живет там под другим именем.

— Как вы думаете, — продолжал Уэбстер, — может быть, Дерватт прибыл в Англию и жил там с фальшивым паспортом? Точнее, с английским паспортом, но под фальшивым именем?

— Я так и считал, — ответил Том спокойно.

— Так почему бы ему и в Мексике не жить под вымышленным именем?

— Да, действительно. Я никогда не думал об этом.

— И под тем же вымышленным именем он переправлял свои работы в Англию.

Том молчал, показывая, что это его не интересует.

— В Бакмастерской галерее должны знать это.

Элоиза предложила инспектору еще бутербродов, но он отказался.

— Я почти уверен, что они не скажут мне правды, — сказал Уэбстер. — А если Дерватт посылал им картины от своего имени, то его мексиканское имя они могут и не знать. Однако в Англию он прибыл, скорее всего, с чужим паспортом, потому что никаких данных о пересечении границы Дерваттом мы не имеем. Вы разрешите мне позвонить в полицию Мелёна?

— Ну разумеется, — сказал Том. — Может быть, вы хотите поговорить с аппарата в моей комнате?

Уэбстер ответил, что аппарат в гостиной его вполне устраивает. Посмотрев номер в своей записной книжке, он вступил в переговоры с оператором на своем безупречном французском. Он попросил соединить его с комиссаром полиции.

Том разлил вино в два бокала. Элоиза предпочитала другую марку.

Уэбстер спросил комиссара, нет ли у них каких-либо новостей о Мёрчисоне. «Какие могут быть новости?» — подумал Том. Инспектор сказал, что миссис Мёрчисон остановилась в лондонском отеле «Коннот» в ожидании каких-либо известий, и если у полиции Мелёна будет что-нибудь новое, пусть они сообщат это в управление Уэбстера. Спросил он и о пропавшей картине, «L’Horloge»,[81] но о ее судьбе тоже ничего не было известно.

Инспектор положил трубку. То́му хотелось спросить, как идут поиски Мёрчисона, но было бы неучтиво показывать, что он слушал, о чем говорит инспектор по телефону.

Уэбстер настаивал на том, чтобы отдать То́му пятьдесят франков за телефонные разговоры. От повторения дюбонне он отказался, объяснив, что пил главным образом для того, чтобы попробовать вино.

Том понимал, что инспектора занимает вопрос, что именно скрывает Том Рипли, в чем и насколько он виновен и в чем его интерес. Ясно, что никто не станет убивать двоих или даже троих людей только ради того, чтобы не обесценились две висящие у него в гостиной картины. А если даже Уэбстер станет расследовать дела компании по производству художественных материалов, от которой Том получал ежемесячные дивиденды, то они пересылались на счет банка в Швейцарии без указания имени, по цифровому коду.

Как бы то ни было, но на следующий день ему предстояло сопровождать полицейских в Австрию.

— Вы не могли бы вызвать для меня такси, мистер Рипли? — попросил его Уэбстер. — Я не помню их телефона.

Том позвонил в таксомоторный парк Вильперса. Они пообещали тотчас же прислать машину.

— Вечером я позвоню вам насчет завтрашней поездки, — сказал инспектор. — Как лучше всего доехать до Зальцбурга?

Том объяснил ему, что надо сделать пересадку во Франкфурте либо лететь до Мюнхена, а оттуда добираться до Зальцбурга автобусом. Ему говорили, что это быстрее, чем ждать самолета во Франкфурте, но надо было проверить по телефону. К тому же из Лондона должен был прилететь коллега Уэбстера, чтобы ехать вместе с ним в Австрию, так что все это требовало уточнения.

Прибыло такси. Том с Элоизой проводили инспектора. Он поблагодарил их и, увидев на столике в передней коробку из-под обуви, подхватил ее прежде, чем Том успел ее подать.

— Записку Бернарда и дневник с альбомом я взял с собой, — сказал он То́му.

Том и Элоиза стояли на пороге, глядя вслед машине, из окна которой Уэбстер улыбался им своей кроличьей улыбкой. Они вернулись в дом.

Все было тихо. Вряд ли можно было сказать, что воцарились мир и спокойствие, но по крайней мере тишина.

— Давай вечерком забудем все заботы и просто посидим, посмотрим телевизор, — предложил Том. Днем он собирался поработать в саду. Это всегда восстанавливало его душевное равновесие.

После обеда он работал в саду, а вечером они с Элоизой лежали в пижамах на постели в ее спальне, смотрели телевизор и пили чай. Около десяти раздался телефонный звонок, и Том снял трубку в своей комнате. Он настроился на разговор с Уэбстером и запасся ручкой и бумагой, чтобы записать номер завтрашнего рейса, но оказалось, что это Крис Гринлиф. Он вернулся из поездки по Рейну и интересовался, не может ли он погостить у Тома вместе с Джеральдом.

Поговорив с Крисом, Том вернулся к Элоизе и сказал:

— Это звонил Крис Гринлиф, двоюродный брат Дикки. Он спросил, нельзя ли ему приехать к нам в понедельник вместе с его другом Джеральдом Хейманом. Я пригласил его. Надеюсь, ты не против, дорогая? Я думаю, они переночуют у нас, а на следующий день уедут. Это отвлечет нас от неприятных мыслей. Съездим куда-нибудь, проведаем окрестные ресторанчики. Все будет тихо и мирно. Так что ты скажешь?

— А когда ты вернешься из Зальцбурга?

— По всей вероятности, в воскресенье. Не думаю, чтобы поездка заняла больше двух дней. Все, что от меня требуется, — показать им то место в лесу и гостиницу, где останавливался Бернард.

— Ну что ж. Très bien,[82] — пробормотала Элоиза, откинувшись на подушки. — Они ведь приедут в понедельник.

— Перед этим они еще раз позвонят. Я договорюсь с ними на вечер понедельника. — Том опять забрался в постель. Он понимал, что Крис вызывает у Элоизы любопытство. Такие мальчики, как Крис и его друг, должны развлечь ее на какое-то время. Так что все получается очень удачно. Он рассеянно смотрел на экран телевизора, где разворачивались перипетии старого французского фильма. Луи Жуве в форме швейцарского гвардейца охранял Ватикан и угрожал кому-то алебардой. Том подумал, что в Зальцбурге надо держаться со всей подобающей серьезностью и прямотой. У австрийских полицейских будет, конечно, машина, так что они успеют съездить в лес еще дотемна, а вечером он может показать им, где находится «Голубое что-то». Темноволосая женщина за конторкой, безусловно, вспомнит Бернарда Тафтса и подтвердит, что Том однажды справлялся о нем. Так что ничто ему не угрожает. Он переключил внимание на экран и попытался вникнуть в суть какого-то усыпляющего диалога, но тут опять зазвонил телефон.

— Это уже наверняка Уэбстер, — сказал Том, вновь вылезая из постели.

Его рука на какой-то миг задержалась, когда он протянул ее к трубке, и в этот миг ему представилось, что он потерпел фиаско, его разоблачили. Он даже успел ощутить всю горечь и стыд поражения, но тут же подумал: справлялись до сих пор, справимся и дальше. Представление продолжается. Смелее вперед! Он снял трубку.

Доброе утро (англ.). — Здесь и далее примечания переводчика.

Какая роскошь (фр.).

Добрый вечер (фр.).

Алло, я слушаю (фр.).

Карнаби-стрит — улица в Лондоне, где расположено множество магазинов модной одежды, особенно молодежной.

«Юнион Джек» (Union Jack) — государственный флаг Великобритании.

Любимый (фр.).

До свидания, мсье Том! Счастливого пути! (фр.)

Bide-a-wee — «Задержитесь ненадолго» (англ. — шотл.); Milford Haven — Милфордская гавань; Dun Wandering — странствующая лошадь (или кредитор); Inglenook — местечко у камина; Sit-Ye-Doon — букв.: сидение на Дуне (Дун — река в Шотландии), созвучно с sit you down — присаживайтесь; Manchester Arms — манчестерский герб; King Alfred — король Альфред; Cheshire House — чеширский дом (Чешир — одно из графств в Англии).

Характерном для периода правления английского короля Эдуарда VII (1901–1910).

Мое почтение (фр.).

У себя, дома (фр.).

Сожалею (нем.).

Настой (фр.).

Телефонный звонок (фр.).

Лондон (фр.).

Бифштекс (фр.).

Беарнский соус на основе яиц и растопленного масла (фр.).

«Прекрасно, великолепно!» (ит.)

Вы так любезны! (фр.)

О да! (фр.)

Шоколадный мусс (фр.).

Вот и чай (фр.).

Здесь: сдаюсь (фр.).

Баранья нога, жаркое из баранины (фр.).

Выставка (ит.).

Б. (Бруно) Травен — псевдоним немецкого писателя (наст. имя Травен Торсван Кровс), сбежавшего от современной цивилизации в Мексику.

Опера К. Дебюсси.

Увертюра и музыка к одноименной пьесе У. Шекспира написана Ф. Мендельсоном.

Смерть от любви (нем.).

Кстати (фр.).

Это будет уже свершившийся факт (фр.).

Нет-нет (фр.).

Добрый вечер (фр.).

Здесь: Ах вот как! (фр.)

Галантерейная лавка (фр.).

Шампиньоны по-гречески, сельдерей под соусом «ремулад» (фр.).

Бури, грозы (фр.).

Дорогая Элоиза (фр.).

Вам… не кладите трубку… Вас вызывают Афины… (фр.)

Ужасно соскучилась (фр.).

Кофе с молоком; круассан, рогалик (фр.).

«Разыскивается господин Мёрчисон» (фр.).

«Очень приятно, мадам» (фр.).

Здесь: Да что вы! (фр.)

Приятного аппетита (фр.).

Все в порядке (фр.).

Прощание, расставание (нем.).

Пусть глаза мои скажут: «Прощай», / Ибо уста не в силах сделать этого (нем.).

Зеппо Маркс — один из четырех братьев, американских комедийных актеров, популярных в 1930-е годы.

Англичанин? (фр.)

Бог мой! (фр.)

«Оставь меня в покое! Мерзавцы!» (фр.)

Столовое вино (фр.).

Это манекен! (фр.)

Ибица (Ивиса) — один из испанских островов в Средиземном море.

Коллег, собратьев по профессии (фр.).

Пахнут не деньги, а кровь (лат.).

«Оставь меня в покое!» (фр.)

До свидания, Бернард! (фр.)

Ковать, подделывать (англ.).

Подлог, подделка (англ.).

Фальсификация, подделка (фр.).

Подделка, перепечатка (фр.).

Знаменитая античная статуя.

Прислуга (фр.).

С вами… Не кладите трубку. Вас вызывает Лондон (фр.).

Я тебя люблю (фр.).

Сразу, немедленно (фр.).

Согласен! (фр.)

Жан Кокто (1889–1963) — французский писатель, художник, театральный деятель, чье творчество развивалось от дадаизма к сюрреализму.

Группа островов в Эгейском море.

Дерьмо (фр.).

Разыгрывал, представлял (фр.).

Комнаты с пансионом (нем.).

Голубое (нем.).

Здесь: неизменный (лат.).

Верхний город, Верхний Зальцбург.

Бог в помощь! (нем.)

В самом деле? (фр.)

«Часы» (фр.).

Очень хорошо (фр.).