— Вы любите собак? — сменил граф тему.

— Нет. Очень много шерсти, — чуть скривилась она.

— Особенно когда вылизываешь ее… — тихо пробурчал Толстой, чуть потупив взор. Но и этот заход опять провалился, она не поддалась на провокацию. Только нахмурилась и возмутилась:

— Что вы такое говорите⁈

— Я говорю, что собакам, наверное, шерсть нравится еще меньше. Нам она одежду портит и всюду лезет, а им ее приходится вылизывать. Порой же и не только ее. Природа очень затейлива. Отчего меня всегда веселит, когда степенные матроны позволяют их собачкам лизать им руки и лицо… тем же самым языком, которым они только что чистили себе афедрон.

— Фу… — скривилась Наталья Александровна, но смешливо.

— Расскажите о себе. Чем вы увлекаетесь?

— Жизнью, Лев Николаевич. Я увлекаюсь жизнью, прежде всего, красивой жизнью, как, полагаю, и все девушки моего круга. Вы разве этого не знали?

— То есть, весь смысл вашей жизни сводится к растрате имущества вашего родителя? — максимально серьезно спросил Лев.

— Опасаетесь, что я вас разорю? Так поищите себе невесту попроще, если я вам не по карману. Уж и не знаю, что вы сказали моему папочке, и почему он настолько решителен в вопросах нашего венчания, но будьте осторожны. Я ведь могу и отказать. Мои сестры умерли, и отец души во мне не чает.

— Чтобы что? — с усмешкой спросил Лев.

— Простите, но я не вполне вас понимаю.

— Чего вы этим шагом добьетесь? Или, как принято у юных особ, назло бабушке уши отморожу?

— Опять эти грубые шуточки…

— Донна Роза, я старый солдат, и не знаю слов любви. — процитировал он крылатую фразу из одного фильма, который могла бы знать гостья из будущего.

— Что? Вы в себе? Какая еще донна Роза?

— Мда… — улыбнулся Лев Николаевич. — Вы меня разочаровываете все сильнее. Впрочем… давайте еще раз. Наталья, будьте так любезны, расскажите мне, чего вы хотите?

— Отказать вам. — процедила она.

— Это сиюминутное ребячество. — отмахнулся Лев. — А что вы хотите на самом деле? К чему хотите прийти лет через двадцать… пятьдесят. Чего вы хотите добиться от жизни?

— Мне достаточно сложно ответить на этот вопрос. — после долгой паузы ответила она.

— Неужели вы никогда над этим не задумывались?

Она повела плечами в некой неуверенности и буркнула:

— Какое это все имеет значение? Вы берете меня в жены только из-за денег и влияния моего папочки. Зачем вы меня терзаете? Немного галантности и мы бы обвенчались. Исполнили бы супружеский долг, родив кого-нибудь для наследства. А потом стали бы жить каждый своей жизнью, как и все приличные люди[1].

— Это глупо.

— Глупо⁈ — натурально ошалела молодая графиня Строганова.

— Зачем мне брать в жены вас в таком случае? Какой смысл? С вашим родителем мы и так договоримся, у нас много пересекающихся интересов. Мне было бы полезно с ним заключить такой союз, но не более. Денег у меня хватает. Семь лет назад я был сиротой, у которого из всего наследства имелись только долги родителей. В минувшем же году я уже имел доходов без четверти миллион. Доходов, Наталья Александровна. Которые, впрочем, я не собираюсь выбрасывать на ветер, как это принято у малолетних дебилов.

— ЧТО⁈ — вполне искренне возмутилась она.

— А вы как думали? Красивая жизнь за чужой счет — это как называется? Инфантильность, то есть, у кого-то детство в афедроне еще не выветрилось. И слабоумие. Но согласитесь, это так модно. Впрочем, нет. Я эти деньги зарабатываю и пускаю в дело, строя себе будущее. Если хотите маленькую семейную империю. И тратить время с ресурсами на предложенный вам фантом я не желаю. Уж лучше взять какую-нибудь бродячую цыганку в жены, чем вот так позориться.

— Позориться⁈ — ахнула она, натурально растерявшись. — Но все так делают!

— Я — не все, Наталья Александровна. Я лучше.

Девушка аж захлебнулась от этого заявления, эмоционально. Однако быстро взяла себя в руки. Чуть подумала и спросил:

— А чего вы хотите от жизни?

— У меня большие амбиции, Наталья Александровна. Ранее я уже сказал, что строю свою маленькую семейную империю. Выгрызая себе и своим людям место под солнцем. Касаемо супруги… хм… я хочу, чтобы рядом со мной была та женщина, которая подавала бы мне патроны[2] даже если кругом враги и надежды не осталось. Та, с которой я смогу добиться многого. Очень много. Женщина с клыками. Львица. Которая была бы под стать мне — льву.

— Какое самолюбование… — медленно повторила она, потрясенно.

— На то есть определенные основания. Узнайте у батюшки о моих делах. Он наслышан. Кроме того… хм… Вы слышали про историю с Калифорнией?

— Это ту, в которой ваш безумный дядюшка отправился куда-то на конец света?

— Да. Это моя идея. И часть моих задумок, направленных на возвышение.

— Но зачем⁈

— Поклянитесь своей душой, что никому и никогда не скажете без моего разрешения?

— Вы серьезно?

— Поклянитесь. В это посвящены единицы, включая императора. Вам, как моей невесте я сказать могу, но пустая, досужая болтовня мне ни к чему.

— Клянусь… — неуверенно произнесла она.

— Полностью. Скажите, что клянетесь своей душой никому без моего разрешения о том не говорить.

Она нехотя произнесла.

— Вас услышали. — максимально низким голосом произнес Лев, практически в формате горлового пения, а потом, вернувшись к обычному тембру, продолжил: — Золото. Там большое месторождение золота. И мы его уже разрабатываем. Мы отхватили у слабого государства большой кусок земли с золотом. И мы его удержали. И я знаю еще несколько таких вкусных местечек. В том числе крупнейшее месторождение в мире, хотя до него будет очень непросто добраться. И за него придется подраться.

— Но откуда⁈

— Мои амбиции не на пустом месте возникли, Наталья Александровна. Подумайте над моим предложением. Мне нужна вы целиком. Вся. И тело, и душа, и совесть. Верный соратник. Доверенный человек. Тот, кому я смогу доверять даже тогда, когда больше верить нельзя будет никому. А не вертихвостка великосветская. Я даю вам трое суток, — произнес он, доставая часы и поглядев на них. — Ровно в это же время по их истечении я разрываю нашу помолвку, если вы не согласитесь на мои условия.

— А если я потом передумаю?

— Наталья Александровна, вы знаете историю о том несчастном стряпчем, который попытался меня обмануть и обокрасть? Который бегал по улицам и прятался за занавески от собачьего лая?

— Про это всякое говорят. Чему из этого мне стоит верить?

— Тому, что он умер. В моей игре ставки настолько высоки, что я не могу себе позволить прощать. Никого. Особенно тех, кто был ко мне близок. Если вы пойдете со мной по жизни, то либо вознесетесь очень высоко, либо…

Молодая графиня Строганова как-то ошарашенно покачала головой, словно бы не веря тому, что слышит. А потом наклонила голову, словно птица и спросила:

— Я слышала, что у вас раньше была болонка. Будто бы она ходила за вами всюду. Ходили слухи, что вы неразлучны. Где же она?

— Попала под колесо телеги.

— Давно?

— В прошлой жизни… — грустно улыбнулся Лев Николаевич.

Впрочем, глаз от собеседницы не отводил. Надеялся на какую-то эмоциональную реакцию. Но она вновь не выдала себя, если там, конечно, было что выдавать.

— Как жаль.

— Действительно. Слушайте, а вам что-то говорит фраза: «Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей»?

— Боюсь, что нет. Какая-то тарабарщина.

— Ясно.

Они помолчали.

Наконец, Лев достал часы еще раз и произнес:

— Время. Нам пора возвращаться, чтобы ваши родители не подумали, будто мы им уже внуков делаем.

— Лев Николаевич, это самая ужасная романтическая беседа в моей жизни! Что прикажете о ней рассказывать маме? Она ведь от меня не отступится.

— Расскажите ей о Бразилии, где много диких обезьян.

— Опять эти странные шуточки. Я серьезно!

— Сообщите, будто бы я вел себя самым пошлым образом и томным, романтичным голосом рассказывал на ушко о том, где и сколько я получаю доходов. Отчего вы млели, представляя, как это все спустите в нужник.

— Хам! — несколько резко выкрикнула девушка.

— Милая моя, вы хоть знаете, что означает это слово?

— Вы серьезно? — несколько опешила она и, видя невозмутимость, добавила: — Ну так просветите.

— Хам — это аббревиатура, слово, составленное из первых букв более сложного высказывания. В данном случае «хороший, аккуратный мальчик».

— Ах… — выдохнула она возмущенно.

Лев же послал ей воздушный поцелуй, чмокнув воздух перед собой, и вставая предложил свой локоть. Чтобы выйти чин по чину.

— Мальчишка… — буркнула Наталья Александровна, но за локоть взялась. И, как показалось графу, излишне крепко.

Лев с легким удивлением выгнул бровь, и она пояснила:

— Не обманите моих ожиданий… Лев.

[1] Автор не нашел никаких описаний характера Натальи Александровны, поэтому опирался на характер ее матери, которая, вероятно, имела очень большое влияние на ее воспитание. Собственно, Наталья в этой реплике описала примерно то, как жили ее родители в эти годы. Мать еще и интриганкой была, и своего рода светской львицей.

[2] Патроны уже существовали к 1848 года века два как. Бумажные. И Наталья прекрасно поняла, о чем говорил Лев.

Минувший 1847 год, казавшийся на удивление удачный, закончился очередной подлянкой. Весьма, надо сказать, неприятной и совершенно неуместной.

Еще по сентябрю император личным письмом вызвал в столицу. Оказывая великую честь хлопотами о поступлении в Николаевскую академию генерального штаба. Так-то там требовался ценз в два года действительной службы, которых у Льва не имелось, но император распорядился закрыть на это глаза.

Милость?

Еще какая. Личное участие в судьбе. Вот только даром Толстому ненужная. Но и откажешься. Заодно, как довольно скоро догадался Лев Николаевич, государь его к себе вытаскивал: посидеть — поболтать. Очень уж запала ему в душу песня о «Тревожной молодости».

Очень.

А вместе с тем, к нему явно пришло понимание, что этот, без всякого сомнения, одаренный и везучий молодой офицер не только предан престолу, но и крайне полезен. Производство селитры-то в минувшем году достигло семи тысяч пудов[2] и продолжало увеличиваться. Отчего Николай Павлович натурально млел. Ведь если так продолжится — через несколько лет удастся полностью закрыть потребности империи в этом стратегически важном сырье. Избавившись от опасного импорта, который в случае войны всегда можно было обрезать.

Вот и решил облагодетельствовать «мальчика».

Император взял чуть растрескавшийся монокристалл рубина. Покрутил в руках. Поглядел. Подумал. И спросил:

— Леонтий Васильевич… мне кажется… хм… признайтесь, кто все это придумал? Это все он?

— От вас ничего не скрыть, — неловко улыбнулся Дубельт и достал из своего саквояжа довольно толстую брошюру. — Вот. Здесь он подробным образом это все описывает и объясняет.

— И как давно он ее написал? — спросил император, открыв и поглядев на листы, плотно исписанные знакомым лаконичным и хорошо читаемым почерком. — Это ведь не в спешке делалось?

— Еще в прошлом году, Государь. Он просто не знал, как вам это представить, полагая, что вы откажетесь.

— И сколько он планируется выручать с помощью своей затеи? — потряс брошюрой император.

— Если у него будет два года на подготовку и все наше содействие, то через два года он сможет вполне надежно печатать десять миллионов фунтов-стерлингов мелкими купюрами, проводя их старение, дабы они не вызывали подозрений. В казну они смогут надежно приносить миллионов тридцать рублей, плюс закупку всяких полезностей. Например, он рекомендует сделать стратегические запасы свинца, меди и прочих важных для войны товаров. И продолжить скупать селитру для формирования запасов и так далее. В обход казны.

— А камни?

— Лев может выпускать рубины и сапфиры. Но не рекомендует увлекаться с количеством и делать поначалу больше сорока-пятидесяти фунтов. Пока. Что будет нам после огранки приносить три-четыре миллиона прибыли[2]. Позже можно увеличить хоть в десять, хоть в двадцать раз. Главное, чтобы мы под это сделали свое предприятие по огранке и массовому производству колец, серег, колье и прочих украшений. С увеличением количества рубинов и сапфиров на рынке цены на них упадут. Но не очень сильно, если подойти к делу с умом. Главное, не продавать чистое сырье.

— Осталось придумать, кто будет этим всем заниматься. — буркнул Николай Павлович.

— Этим может заняться тот самый ювелир, которого я взял в Нижнем Новгороде. Они с графом этот вопрос обсуждали. И даже кое-какие наработки сделали.

— Вы же говорили, что он связан с Ротшильдами.

— Он с ними вел дела, но не их человек. И он посвящен в то, что граф откуда-то «из воздуха» берет камни, однако, англичане об этом не знают. Так что он не разболтал им. Просто они смогли выяснить источник камней, проследив цепочку до Льва Николаевича.

— Хм…

— Николай Павлович, выглядит все это скверно… но если все выгорит, то в казну миллионов тридцать-сорок станет прибивать ежегодно. А лет через пять и того больше. Это дар небес, не иначе.

— Вы правы, это все выглядит крайне скверно.

— Неужели придется снова идти на поклон к этим кровопийцам из Hood Co.?

Император нервно дернул подбородком и скривился.

Он к этому банку относился достаточно сложно. Они очень давно совали свой нос в разные серьезные дела и давали кредиты практически всем коронам Европы. Выступая заодно фигурантами в разного рода крупных сделках, вроде кредитования покупки Луизианы[3].

Казалось бы, частный банк. Однако каждый раз он умудрялся находить совершенно невероятные суммы. Словно у него имелась какая-то бездонная бочка с ними. Здесь же, в России еще Екатерина II начала пользовать их услугами. И с годами долг перед ними только нарастал. А их просьбы становились все острее и неудобнее.

— Тридцать-сорок миллионов дохода ежегодно. — повторил Дубельт, ключевые слова.

На фоне того, что бюджет составлял в среднем около двухсот миллионов — очень приличная прибавка. Достаточная для того, чтобы прекратить увеличивать долг и начать его уже гасить.

— Государь? — вновь произнес начальник Третьего отделения, видя его излишнее погружение в мысли.

— Да-да.

— Так как нам поступить?

— Какие он земли хочет?

— Васюганские болота, Государь. Это недалеко от Томска. Они большие и непролазные.

— Какой же рудник на болотах?

— Вот пускай они его и ищут, Николай Павлович. — улыбнулся Дубельт. — Чем больше там сгинет английских агентов, тем лучше. Опять же, вокруг непролазная тайга, и там их еще медвежий патруль немало задерет…

[1] В рубле на 1848 год содержалось 17,995 грамм серебра, в 1 фунте-стерлингов 104,6 грамм. Так что, 1 миллион фунтов-стерлингов в рублях 5,8 миллионов. И несколько миллионов таких фальшивок очень крепко бы помогли в закрытии бюджетного дефицита и кредитным платежам.

[2] 40–50 фунтов — это 16380–20475 грамм (1 фунт = 409,5 грамм), то есть, 81900–102375 карат (1 грамм = 5 карат). При огранке уйдет ¾, также выход 20475–25593 карат ограненных рубинов и сапфиров, которые будут продавать по цене 80–250 рублей за карат. То есть, это дает вилку 1 638 000–6 398 250 рублей. Дубельт указал усредненное значение.

[3] Французская колония Луизиана в момент покупки была размером с четверть современных США.

С того самого инцидента в доме губернатора его немало злило бездействие. А прямой запрет на устроение резни уважаемых англичан, который подтвердил Николай Павлович, так и вообще изрядно раздражал.

Граф понимал резоны императора.

И в чем-то даже их принимал.

Но лично он всех этих мерзавцев умыл бы кровью. Показательно. Чтобы на их примере донести остальным правила игра. И что, если слишком наглые джентльмены по своему обыкновению эти правила меняют, им самым бесхитростным образом должно отрезать голову за это.

Да, Лев Николаевич придумал, как отплатить Лондону иначе. И немало удивился тому, что Николай Павлович его поддержал, судя по письму Дубельта. Видимо, деньги тому ОЧЕНЬ уж были нужны. Но… на прямой удар должно отвечать также — прямо. Иначе не поймут. Иначе будут продолжать. Вот Лев Николаевич и думал, пытаясь найти схему как можно более болезненного асиметричного удара.

Именно так.

Если тебя ударили по одной щеке, ушатай обидчика битой по лицу, вложившись всем корпусом, а потом подставь ему вторую щеку. Смирение и миролюбие должно быть правильным. Тем более что с той стороны не праведники находились и иначе они просто не понимали…

Император не подвел и выделил по осени только под это дело аж пятьсот тысяч рублей векселями. Теми самыми, которые сам граф ему и присоветовал выпускать. Использовать их, конечно, получалось с немалым трудом. Все ж таки вещь новая. Однако все пошло на лад, когда в начале 1848 года ими удалось заплатить налоги с обещанной скидкой в десять процентов.

Вот тут-то спрос на них и нарисовался.

И не только у всякого рода делового люда в Казани и ее окрестностях. Нет. Много шире. Особенно оживились купцы, увидевшие в этом инструмент оптимизации расходов.

А вместе с тем появилось и желание сотрудничать.

За векселя.

Тут-то дело с мертвой точки и сдвинулось. Да, сам Толстой в это время находился в столице. Однако заранее достигнутые договоренности начали претворяться в жизнь…

Поперек участка фасадом к главной улице города должно было встать основное здание в три этажа. При этом в центральной части еще и значительное расширение на треть длины здания, но выступающее уже к Волге. А над ним купол.

Банально.

Плюс-минус обычный ампир.

Который дополнялся крыльям из более ранней эпохи, формирующие прямоугольный двор с воротами, укрепленными башенками. Ну и центральное крыльцо, ведущее сразу на второй этаж.

Из еще более ранней эпохи пришло оформление внутреннего дворика. А там, по уровню второго этажа шел балкон, смыкаясь с центральным крыльцом. Большой, широкий и выступающий хорошим навесом для нижнего яруса. А над балконом навес. Что в целом создавало флер испанской колониальной архитектуры или итальянского возрождения.

Ну и декоративное оформление этого всего в стилистике Античности.

Настоящей.

То есть, много всех этих колонн и прочих красивостей из мрамора. Раскрашенных, как в Античности и практиковали. Из-за чего эффект получался совершенно необычный.

И да — в центре двора планировался бассейн с фонтанчиком.

А та часть здания, что обращена к Волге, должна была заканчиваться здоровенным зимним садом и парково-архитектурным ансамблем, который еще не успели придумать. Но Лев очень хотел там какую-нибудь статую поставить здоровенную и эффектную. Или две. Такие каркасные в духе чего-то Античного, чтобы завершить целостность комплекса. Или даже в чем-то учинить интригу, а то и культурную провокацию. Хотя с этим всем пока еще, увы, не имелось никакой определенности — слишком все спонтанно и на бегу делалось…

— И как это понимать? — тихо спросил муж королевы.

— Меня ввели в заблуждение.

— И как часто вас вводят в заблуждение? Вы вообще в состоянии занимать свою должность, если вас так легко ввести в заблуждение?

— Это первый и единственный раз, сэр.

— Первый раз… — покачал головой Альберт. — Вам не кажется, что у вас какой-то нездоровый интерес к этому молодому человеку?

— Он выглядит слишком полезным для России.

— И что это оправдывает?

— Если позволите, я объясню.

— Попробуйте. — произнесла королева.

— У меня есть определенные основания считать, что именно этот человек стоит за входом России в Американо-Мексиканскую войну.

— Вот как? Почему вы так решили?

— Его двоюродный дядя был снаряжен и отправлен им в Калифорнию незадолго до этого. А позже имперский корабль уже снабжал того оружием, припасами и продовольствием. Император далеко не сразу согласился во всем этом участвовать.

— Вы уверены?

— Как и в том, что этот молодой человек мало проводит времени в Санкт-Петербурге, однако, за минувший год был приглашен на обед к императору свыше десятка раз. Буквально за пару месяцев. Это очень странно и необъяснимо.

— Соглашусь, пожалуй, это действительно странно, но ничего не доказывает. Мало ли о чем они говорили? У вас же не этих сведений. Вот. Поэтому пока все, что вы сказали — это домыслы. Что-то еще добавите?

— Этот молодой человек сумел организовать производство отличной селитры каким-то новым образом. Быстрым. Дешевым. Что обеспечило Россию порохом. И в случае войны мы не сможем ей навредить, перекрыв поставки селитры.

— Уже хуже, но не более. Мы вот чугуна много льем. И что же? Если с нами кто-то надумает воевать, он побежит убивать наших мастеров? Это же вздор!

— Сейчас этот молодой человек занимается организацией массового выпуска стали, рельсов и нарезного оружия в городе Казань. Получая на все это огромные деньги.

— И какой смысл? — хмуро спросил Альберт.

— Прошу прощения, какой смысл в чем?

— Если все так, как вы описали, то этот Лев — доверенный человек Николая. Из-за чего они много и беседуют. И даже если он занимается контрабандой рубинов из Индии, то император о том знает. А если нет, то едва ли им пожертвует из-за такой малости. На что вы вообще рассчитывали, прося Ее Величество написать то дурное письмо? В чем был смысл вашей затеи? Выставить нас дураками и врунами?

— Вам это удалось. — мрачно добавила Виктория, не давая лорду Палмерстону ответить.

— Ваше Величество…

— Ах оставьте! — махнула она рукой. — Возможно, вы не знаете, но по этому поводу уже пошло шутят в Париже, Берлине, Вене и других столицах. По-разному. Кто-то даже называет все это попытками мести отверженной женщины. Будто бы я влюблена в него. И это еще приличная сплетня. Меня просто полощут в помоях по вашей милости!

— Я… приношу свои искренние извинения.

— Как будто от ваших извинений хоть что-то изменится. — фыркнул недовольно Альберт.

— Император вам ответил?

— О да! — с нескрываемым сарказмом ответила королева. — Поблагодарил за подсказку и заверил, что никакой контрабанды нет. Просто его подданный тайком копал рубины на каком-то руднике в Сибири. Понемногу. Теперь же он смог обязать его увеличить добычу и сдавать ее в казну по заниженным закупочным ценам.

— И все?

— А вам этого мало?

— Ваше Величество, я уверен, что скандал, происходящий в Европе, дело рук графа Орлова. Он достаточно умен для этого. Хотя, признаюсь, для него это не характерно.

— Это не важно, — отмахнулась королева. — Что вы собираетесь предпринять для прекращения этого фарса?

— Нужно ударить по сути слухов и сплетен. Уравновесить их. Если вас обвиняют в том, что вы мстите по обыкновению отверженной женщины, то нужно совершить некие поступки, обратные ожиданию. Например, наградить этого графа. Скажем, каким-нибудь почетным орденом за успехи перед человечеством. Там есть за что.

— Вы полагаете, что он согласится? — усмехнулся принц Альберт.

— Это великая честь!

— Вы представляете, какой будет скандал, если он откажется? Это ведь только усугубит ситуацию. А у этого молодого человека есть все основания нас не любить. Взять хотя бы эту совершенно вздорную выходку нашего посла.

— Но мы же его наказали, а Льву выплатили компенсацию в сто пятьдесят тысяч рублей.

— Едва ли его это удовлетворило. Особенно теперь, после нового выпада. — возразила королева Виктория.

— Ваше Величество, мне нужно некоторое время, чтобы найти его слабости и страсти.

— Времени-то как раз у нас и нет. — хмуро произнес Альберт. — Нужно срочно что-то предпринять для спасения репутации королевы.

— Если не реагировать, то они успокоятся сами. — осторожно произнес Палмерстон.

— А если нет? — процедила она. — Хотите превратить меня в еще большее посмешище⁈

— Сколько времени у меня есть? — еще осторожнее спросил лорд Палмерстон.

— Трое суток. Не более. Люди этого Блумфилда в Лондоне?

— Они погибли. В Санкт-Петербурге была кратковременная вспышка оспы. И помощник Джона как раз контактировал с кораблем, прибывшим из Индии, откуда она и пришла. Так что… их просто не осталось. Нам даже их тел не выдали из-за заразности. Сами похоронили. А Джон сейчас в Аргентине.

— Бумаги его поднимайте. Думайте. Завтра вечером доложите о том, что вам удалось.

— Слушаюсь. Я могу идти?

— Да. — произнесла королева.

— А что там с Калифорнией? — поинтересовался принц Альберт, когда тот было уже пошел.

— Судя по всему, ее заберут русские.

— Зачем она им?

— Мы пока не знаем. Идет война, а потому сведения отрывочны, особенно со столь удаленных театров.

— Хорошо. Тогда спрошу иначе. Зачем Калифорния этому молодому человеку?

— Увы, идет война, — развел руками лорд Палмерстон. — А это глухое местечко Тихого океана. Там даже населения нет. Буквально пара тысяч человек, не считая индейцев. Его мотивы сложно предположить. Он достаточно парадоксален. Поэтому я сегодня же распоряжусь отправить туда пару кораблей и толковых людей, чтобы они все разузнали. Основные силы флота у нас сейчас обеспечивают наше наступление из Канады на юг. Каждый корабль на счету. Но, я полагаю, что-то изыскать получится.

— Хорошо. — кивнул принц Альберт.

— Вы, кстати, обдумайте: как можно было бы его переманить на нашу сторону. — произнесла королева. — Он ведь еще не женат?

— Пока нет, но обручен с дочкой графа Александра Строганова. — заметил Альберт. — Думаю, что вам известно, что сей граф очень близок с семьей императора. В особенности с его детьми. Одна из великих княжон так и вообще живет тайным браком с сыном Строганова. Лев едва ли откажется от такой партии. Слишком уж сильно она его сближает с наследником престола.

— Хорошо, сэр, — произнесла королева Виктория, глядя в глаза лорду Палмерстону, — вы всё это затеяли, вам и разгребать. Завтра доложите о ходе дел. Вам все ясно?

— Предельно ясно, Ваше Величество.

— Тогда я вас больше не задерживаю.

Сейчас в Политбюро входили цесаревич, военный и морской министры, иностранных и внутренних дел министры, а также начальник Третьего отделения, которое давно заслужило статуса отдельного министерства. И Лев Николаевич даже предлагал его таковым сделать, назвав Комитетом государственной безопасности. Чтобы всяких ненужных иллюзий ни у кого не возникало. В перспективе еще надо бы в Политбюро включить министра финансов, но он пока, опять же с легкой руки графа, числился кандидатом, как и Штиглиц — главный банкир России, считай эрзац версия главы центрального банка.

Николаю это все очень пришлось по душе.

Он любил упорядочивать и раскладывать по полочкам всё, с чем имел дело. И такой подход к ближайшему окружению более чем попал в точку…

Они сидели на террасе и, наслаждаясь отличной погодой, пили чай, спокойно ведя беседу ни о чем. Из вежливости. О самых обычных вещах. Откладывая деловые вопросы на попозже. И минул добрый час, не меньше, прежде чем они, наконец, подняли важную обоим практическую тему:

— Вы уже посмотрели ковры, которые я привез? — поинтересовался Шамиль.

— Да, уже успел глянуть. Неплохие. Попроще иранских, но вполне достойные. Думаю, что именно такие нам и нужны. Чтобы цену не задирать и можно было их продавать столько, сколько вы их сделаете.

— Все оказалось не так и просто… — покачал головой Шамиль.

— Из-за чего?

— Бабы. Такое большое количество баб в одном месте — жди беды.

— Скандалят?

— Очень тяжело уживаются, — тяжело вздохнув, ответил Шамиль.

— А может какого аксакала над ними поставить. Такого, чтобы женские прелести его уже не могли соблазнить. Отчего он смог бы судить более-менее свободно.

— Мне так и пришлось сделать. — улыбнулся Шамиль. — Только после этого все и стало налаживать.

— Женские коллективы, — развел руками Толстой. — Гремучая сила. Да. Какая-то помощь с моей стороны нужна?

— Краски надо хорошей.

— Персидской?

— Сочной. Яркой. Стойкой. Разной. А откуда она будет не так уж и важно. И шерсть, и хлопок, и шелк мы нашли, а вот красить их добрым образом нечем.

— Понимаю, — кивнул Лев Николаевич.

— Мы с персами хотели сговориться, но они догадались зачем она нам. Так, в итоге, ничего и не продали.

— Да, это ожидаемо. Я понял. Здесь нужно подумать. Крепко подумать. И кое-какие опыты провести. Может быть, получится помочь. — медленно произнес граф.

Так-то в 1842 году Зинин уже научился синтезировать анилин из нитробензола. Оставалось придумать, как из этого вещества красители изготавливать. Он попросту не помнил ничего. Ну, почти. В голову приходила только шимоза, которая применялась до военной карьеры как раз в качестве яркой желтой краски. Она, правда, не анилин, но тоже вполне известна[1].

Иными словами — поле для экспериментов имелось очень большое. Его же результат, очевидно, выходил за рамки производства ковров. Одни только анилиновые чернила если не золотое дно, то нечто близкое к этому. Во всяком случае, в первое время.

Одна беда — химия, то есть, химическое производство.

Его требовалось развивать все лучше, быстрее и сильнее. А сам Лев Николаевич в нем нормально разбирался только в разделах, связанных со взрывчатыми веществами и ядами. Такова уж специфика изначальной его профессии. Нужно было быстро определять, что производят в той или иной подпольной мастерской и много что делать на коленке в полевых условиях.

Общий курс химии, разумеется, граф тоже неплохо изучил в свое время и периодически освежал, сталкиваясь с разными аспектами по последующей уже работе, когда занялся проверками и инспекциями. Однако ему было безгранично далеко до нормального, профессионального химика. И не с завода, который годами стоял на своем участке, из-за чего потерял всякую гибкость. А такого, что все его горит, что-то изучает, ставит опыты и так далее.

А еще ему требовался персонал для химических производств.

Подходящий.

Абы кого туда не поставишь. И дело не только в обучении и подготовке, сколько в психике. Требовались люди аккуратные и настолько исполнительные, чтобы безукоризненно выполнять инструкции и технологические карты. Иначе можно легко повторить опыт XIX века, в котором те же заводы нитроглицерина взрывались с удивительной регулярностью. Словно праздничные фейерверки.

Да, из США удалось «утянуть» полтора десятка подходящих работников. Но, судя по всему, их требовалось найти сотни… многие сотни. Если не тысячи. Одно тянуло за собой другое, извлекая целые производственные цепочки.

Причем они росли буквально на глазах.

Например, первые два танкера Бенрадаки уже построил.

Маленьких.

Деревянные кораблики водоизмещением около пятисот тонн. С хорошим удлинением, тремя мачтами, вооруженными как шхуна, и паровой машиной Льва — «трешкой», то есть, трехкратного расширения мощностью в двести лошадиных сил, которая приводила в движение кормовое гребное колесо. Ну, чтобы лобовое сопротивление поменьше.

Нефть в них наливалась.

Натурально.

А не грузилась, как раньше, в бочках. Из-за чего чрезвычайно снижалась стоимость, так как тара не требовалась. Вмещалось в эти первые танкеры где-то по двести пятидесяти тонн нефти. Ей же отапливалась и их паровая машина. Впрочем, ей старались пользоваться ограниченно, считая основным движителем паруса.

Так вот — совсем недавно оба эти танкера вернулись из первого рейса. Вполне успешно, кстати. Хотя и Толстой, и Бенардаки переживали по поводу того, что деревянный корпус — плохое решение для такого корабля. Но обошлось.

В Нижнем Новгороде же заложили еще четыре таких кораблика, на первый взгляд, вполне удачных. По грубым оценкам каждый из них мог за сезон совершать надежные пять рейсов. Может, и больше, но пять наверняка. Привозя в Казань всей малой эскадрой порядка семи тысяч тонн[2] дешевой нефти. Натурально копеечной.

Кроме того, возле Казани строился небольшой нефтеперегонный заводик. Ничего особенного. Простые перегонные куба, только большие. Ну и персонала человек тридцать.

Если быть точным — там строился керосиновый заводик. Просто потому, что он должен был выделять из нефти только керосин, используя в качестве топлива остатки. Часть остатков.

Да. Лев хотел бы разделять нефть глубже. Но окромя керосина спроса ни на что более, ни у кого не имелось. Даже самому пока толком не применить. А складировать про запас было некуда — нормальных хранилищ еще не построили.

Плохо?

Очень.

Но даже так получалось, что топливо для котлов паровых машин оказалось бесплатным[3].

Радужно?

Более чем. Одна беда — этого топлива едва хватало на пару месяцев плавки чугуна в вагранках. Оценочно. Из-за чего стопорился перевод паровых котлов на жидкое топливо. Требовалось в самые ближайшие сроки нарастить доставку нефти раз в двадцать, а с учетом роста потребителей — и того больше. То есть, в будущем году придется что-то решать с более крупными нефтеналивными судами и как-то их строить. Ну как в будущем? В течение года-другого, максимум, третьего.

А это двигатели… это металл…

Дела шли.

Мало-мало, но шли. Преодолевая достаточно многочисленные трудности. Так, например, Якоби сумел немного наладить связь и создал телеграфную сеть в Казани, соединявшую дом губернатора, особняк Толстого, часть предприятий и ряд других объектов. Всего два десятка абонентов.

Расстояния небольшие. Проводов ушло не очень много, хотя и прилично. Так что справился Борис Семенович довольно быстро. Куда дольше пришлось обучать операторов. Даже целые курсы создавать.

Связь была устроена довольно просто.

Конечный абонент был связан с телеграфом, на который направлял сообщение, которое начиналось с кода отправителя и, следом — получателя. А дальше уже сам текст. Телеграф принимал его и пересылал дальше.

Да, не телефонная сеть, конечно.

Однако скорость управления и распространения информации выросла чрезвычайно. И сейчас шла работа по созданию донного кабеля через Волгу с тем, чтобы начать тянуть телеграфную линию в Нижний Новгород и Симбирск. Ну и далее от них по направлению к Москве и Астрахани.

На связь Лев не жалел денег.

Особенно когда можно было использовать правительственные инвестиции, взятых из воздуха векселей, а не доставать из собственного кармана. Заодно загрузил уральских промышленников новыми объемами закупки меди. Спрос-то возрос. Хотя Демидовы, конечно, чесались не особо… точнее, их управляющие. Сами-то он даже не обратили внимание на эту мелочь…

Возок минул Обводной канал и вскорости остановился на краю Волкова поля, что возле реки Волковки расположилось. Большом. Так-то по тем годам на Обводном канале столица и заканчивалась. Дальше уже поля, леса и вести[1].

Здесь как раз уже успели мало-мало подготовиться. И согнав солдат из ближайшего гарнизона, отсыпать земляной вал. Холодно. Морозно. Но за пару дней солдаты справились. Пролив еще все это дело водой из речки и дав подмерзнуть. А перед этим барьером выставили щиты. Обычные парусиновые щиты, вроде тех, которые моряки на плотах ставят во время стрельб…

— Господа, — произнес секретарь, — Дмитрий Алексеевич, Лев Николаевич, прошу. Государь готов вас принять.

— Ступайте. С богом. — произнес Михаил Петрович.

И еще раз хлопнул Толстого по раненому плечу, словно проверяя его стойкость. Тот был уже морально к такому готов, поэтому сумел сдержать улыбку. Ну, почти. Она лишь чуть-чуть уползла с лица. На самую малость.

Вошли к императору.

Тот встал из-за стола и пожал руку каждому. А Льву еще и добавил:

— Мне доложили, что несмотря на ранение, вы уже сумели защитить экзамены в академии генерального штаба за второй год.

— Николаевской академии, — поправил граф с улыбкой.

— По какому разряду? — с добродушным видом приняв эту небольшую лесть, поинтересовался Николай Павлович.

— По высшему, Ваше Императорское величество, — доложил Милютин, ставший к этому моменту не только профессором этого заведения, но и заместителем по учебной части. Специально такую должность для него создали.

Как?

Так через выходку Льва Николаевича. Дмитрий Алексеевич сумел перед императором защитить внедрение командно-штабных игр в качестве важного элемента обучения. Вот его и поставили — править учебную программу.

— А дополнительные экзамены?

— По морскому делу?

— Да.

— По общей технической части блестяще, по остальному Михаил Петрович рекомендовал назначить ему практику. Хотя бы для начала и на Каспийской флотилии. Чтобы он походил и немного обвыкся.

— Прошу прощения, Государь, но я был немало обескуражен этой дополнительной нагрузкой. Мне показалось, что и так меня проверяли сверх обычного. Про морские дела так и вообще потрясен. Я же кавалерист.

— Все так, — кивнул Николай Павлович. — Но они не чудили. Таким было мое распоряжение. Сначала я хотел оставить возможность засчитать вам выпуск по высшему разряду, даже если вы где-то не справитесь. Просто за счет друг экзаменов. По этой же причине поручил сделать выпускную работу. А потом Михаил Петрович высказал пожелание видеть в вас своего приемника.

— Кхм… — поперхнулся граф.

— Удивлены?

— Даже и помыслить себя моряком не мог. Ну какой из меня моряк?

— А вот адмиралу Лазареву вы очень глянулись. Особенно после того, как изготовили обещанную пушку. Блестящую! Пока вы болели, ее изучил еще Михаил Павлович и группа офицеров-артиллеристов.

— Боже… — поморщился граф.

— Они все поклялись своей честью молчать и не обсуждать эту пушку иначе как внутри этой группы. Либо с посвященными в вопрос людьми, то есть, мною, Лазаревым, вами, цесаревичем и иными.

— Много человек о ней знает?

— Сорок семь.

— Не умолчат…

— Леонтий Васильевич уже распускает слухи о том, что пушка на самом деле новая, бомбовая. — улыбнулся Милютин. — Так что, даже если проболтаются, вряд ли кто-то придаст этому значения.

— Ну… возможно. И что же?

— Михаил Павлович в восторге и желает, чтобы вы изготовили такую же пушку в калибре четыре дюйма.

— Погодите, а как он вообще сделал какие-то выводы? Обычного осмотра вряд ли было бы достаточно.

— Из Казани пришла партия полусотни чугунных бомб.

— А… снаряды все же доставили.

— И их все расстреляли. Употребил их к своему интересу наш беспокойный адмирал, разбив в щепки изрядно крепких щитов. Михаил Павлович наблюдал за этим и чрезвычайно впечатлен.

— Боюсь, что… — замялся граф.

— Ну же, смелее. Вы можете говорить совершенно свободно.

— Производство этих пушек не налажено. И я не уверен, что оно произойдет быстро. Михаил Павлович же, насколько я могу понимать, желал бы эти четырехдюймовки поставить в войска, заменив ими какой-то вид пушек.

— Все верно. Батарейные роты в артиллерийских бригадах.

— Угу… Значит, вместо 12-фунтовых пушек и полупудовых «единорогов» держать вот такие. У нас тридцать бригад, в каждой по дюжине так орудий. Итого триста шестьдесят пушек. Мда. Честно, Ваше Императорское величество, я даже в годах не могу предположить сколько я их делать буду. А надо ведь сначала для кораблей. Очень надо. Если мы не придумаем, как сломать лицо эти благородным пиратам, нам придется очень плохо.

— Понимаю, — с улыбкой кивнул Николай Павлович. — Значит, не хотите на флот?

— Ну какой из меня моряк?

— Да-да. Вы это уже говорили. — хохотнул он. — Станете первым состоятельным русским адмиралом[3]. Неужели вам это неинтересно? Жаль, жаль.

— Михаил Петрович все же решился так выделить мне три линейных корабля на переделку? Ему ведь пушка понравилась, как я понял.

— Нет.

— Понял. — подобрался Лев Николаевич, постаравшись не выдать своего разочарования.

— Боюсь, что вас ввели в заблуждение относительно нашего флота в Черном море. Сейчас там нет трех одинаковых линейных кораблей. Новейший «Двенадцать апостолов» одинок. Второй корабль по тому же проекту — «Париж», который вы упоминали в разговоре, спустят только в этом году. И то ближе к концу года. А третий только в планах.

— Оу… — почесал затылок граф.

— Вы в своем любопытстве узнали больше, чем надо, из-за чего сильно напутали. — улыбнулся император. — В Черноморском флоте сейчас нет трех одинаковых линейных кораблей. Во всяком случае, самых сильных, о ста и более пушках.

— А другие?

— Михаил Петрович считает, что задуманные вами корабли нет смысла перестраивать из каких-либо линейных кораблей. Их лучше создавать целиком, обозвав для видимости пароходофрегатами, чтобы англичан не смущать. Кто из них станет особенно следить за судьбой этих вспомогательных кораблей? А по своим размерам они отлично подходят.

— Это неожиданный, но здравый ход, — кивнул граф.

— Отчего же здравый? — оживился император.

— Меньше пушек потребуется и брони, да и можно будет обойтись машинами послабее для подходящей скорости. Выше вероятность, что у нас все сложится. А парусному линейному кораблю порой и «одной таблетки» с этой восьмидюймовки будет достаточно. Поэтому большого количества пушек и не надо. Особенно на этих дистанциях боя, когда все стреляют в упор практически.

— Вы точно с ним не сговаривались?

— Никак нет.

— Странно. Но он именно этим и мотивировал свое решение.

— Да? Занятно.

— И чем вы можете это объяснить?

— Только старинной пословицей о том, что у дураков мысли сходятся, — на «голубом глазу» с максимально серьезным лицом выдал Лев Николаевич, а потом не выдержал и улыбнулся.

Николай Павлович и Милютин хохотнули. После чего император продолжил:

— На самом деле пушка тут ни при чем. Да, он поставил условие вам и немного поморочил голову мне. Однако Михаил Петрович еще в июне, сразу как вернулся из Казани, отправил корабли в Аргентину и Парагвай за обозначенным вам деревом кебрачо.

— О! Это отрадно слышать.

— Он собирается эти новые пароходофрегаты строить из него целиком.

— Оно же ужасно обрабатывается!

— Зато выдерживает в морской воде по двадцать-тридцать лет, противостоя пожиранию червями. Это дорого стоит. Если все правильно сделать, то такие пароходофрегаты смогут активно действовать два десятилетия или дольше.

— Полагаю, что за два десятилетия они устарею. — грустно произнес Лев Николаевич. — Впрочем… это интересное решение. Он прямо на три пароходофрегата закупил уже кебрачо?

— На два. Пока на два. Он с Леонтием Васильевичем и полицией продолжает наводить порядок в Севастополе. Сейчас, говорят, там идет настоящая охота на ведьм. Ищут всех шпионов и неблагонадежных. На местной севастопольской верфи эти корабли строить и будут. А она только два эллинга имеет под фрегаты.

— Пилить будет столько такой трудной древесины очень сложно.

— Это так. Поэтому с николаевской и херсонской верфей уже почти тысяча человек в Севастополь временно переведена.

— Так к лету эти фрегаты будут?

— Будут. — улыбнулся Николай Павлович. — Только корпуса. Дальше вы уже сам.

— А…

— Что?

— Да нет. Все понимаю. Это здравое решение. Мне действительно не хватает знания материальной части флота.

— Вот, — кивнул император на папку, — описание будущих броненосных фрегатов. Чтобы вы смогли подготовиться. А здесь, — тронул Николай Павлович вторую папку, лежащую перед ним, — свидетельство о завершении академии генерального штаба по высшему разряду, приказ о присвоении вам звания ротмистра кавалерии и пожалования вас флигель-адъютантом[4].

— Служу империи! — рявкнул Лев и щелкнул каблуками, а потом, словно спохватившись, добавил: — И императору!

— Вы неподражаемы, — смешливо фыркнул Николай Павлович. — Берите эти папки и ступайте. Отдыхайте. Ваша свадьба скоро?

— Послезавтра, во вторник.

— Славно. Славно. — покивал император. — Ступайте. Отдыхайте. А вы, Дмитрий Алексеевич, останьтесь…

[1] Патенты на 1849 год на печатные машинки имелись, но серийных образцов не наблюдалось.

[2] Лазарев М. П. страдал от болей в желудке с 1845 года. В январе 1851 года ему поставили диагноз «рак желудка» и отправили лечиться в Вену, где он через пару месяцев и умер. После смерти вскрытие не производилось, во всяком случае о нем нет упоминания. Такое длительное течение рака желудка в стадии, когда уже пошли боли, не типично и не характерно. А вот язва, имевшая схожую симптоматика могла и дольше длится. Поэтому автор предполагает, что у Лазарева была именно язва, и отдых в течение месяцев позволил его организму справиться с проблемой.

[3] Здесь идет отсылка на популярную поговорку тех лет: «умный — в артиллерии, богатый — в кавалерии, сильный — в гренадерах, смелый — в инженерах, бедные — на флоте, дураки — в пехоте».

[4] Флигель-адъютанты появились еще в XVIII века и поначалу являлись обычными адъютантами при императоре, которые бегали по его поручениям. Однако к 1848 году в основном их статус превратился в личных порученцев императора в куда более широком смысле. Их могли направить с ревизией куда-то или с дипломатической миссией, или еще с чем. Кроме того, у них имелась привилегия «доступа к телу», то есть, возможность явиться на доклад лично по своему усмотрению.

Сначала, понятное дело, сели в поезд.

Граф экономил время как мог. Всюду и везде…

— Государь, прошу меня простить, — ровно произнес граф Орлов. — Дела два. Одно крайне скверное, второе — напротив, скорее приятная новость, чтобы скрасить дурное известие. С какого начать?

— Давай с плохого.

— В Берлине взорвался мост.

— Как взорвался? — не понял Николай Павлович.

— После отказа Фридриха-Вильгельма принимать императорскую корону революционерам стало известно, что он заявил, будто бы не желает «короны из сточной канавы» и не нуждается в «этом собачьем ошейнике».

— Справедливые слова. — со всей серьезностью произнес Николай Павлович.

— Да, но революционеры рисковали жизнями и имуществом, чтобы вручить ему корону, а он так с ними обошелся. Поэтому они мост и взорвали.

— Никак не могу взять в толк, при чем тут мост? И какой?

— Дворцовый мост. Под все три пролета этого каменного моста были подведены мины. По несколько бочек пороха. Взрыв, как следует из депеши, был такой силы, что его совершенно разрушило.

— Мерзавцы! — процедил император. — Но при чем тут мост? К чему вы о нем мне рассказываете с таким упорством?

— По нему в этом время проезжал Фридрих-Вильгельм с семьей. Они направлялись в Потсдамскую резиденцию. Накануне кто-то сообщил, будто в Берлине готовится вооруженное выступление, вроде того, что недавно случилось в Дрездене. И августейшая семья по утру в спешке попыталась покинуть город.

— О боже! — ахнул, перекрестившись, Николай Павлович. — Живы?

— На мосту в момент взрыва было три кареты. Все, кто ехал в них, погибли. Еще камнями сильно повредило две последующие.

— Кто выжил? — сухо спросил император.

— Из братьев только Альбрехт. Фридрих-Вильгельм с супругой ехали в первой. Вильгельм с супругой и обоими детьми — во второй. Карл с семьей в третьей.

— Ох…

— Альбрехт с семьей ехали в четвертой карете, в которой камнями убило лишь кучера и лошадей. А все остальные отделались легким испугом. А вот пятую карету засыпало основательно.

— Виновников уже задержали?

— Их пока не нашли. Мину подорвали дистанционно с помощью электрического запала. Поэтому никто не видел, кто именно это делал.

— И что Альбрехт намерен предпринять?

— Мне это пока не известно. Из донесения следует, что он испуган и совершенно подавлен. Сейчас он укрылся в Потсдамском дворце и стягивает туда верные войска. В Берлине же беспорядки.

Николай промолчал.

Он был попросту оглушен этой новостью.

А заодно ему вспомнились слова Льва Николаевича о том, что если император разрешит, то он приедет в Лондон «и всех убьет». Тогда он полагал, что это не более, чем фигура речи. Сейчас же… получалось, что не только Толстой склонен решать вопросы радикальным образом… В годы Великой французской революции и последующих напряженных конфликтов три монарха оказались убиты, не считая иных представителей высшей аристократии. Казалось, что это ушло в прошлое. И хотя сам Николай Павлович в 1825 году прошелся по тонкой грани и едва не потерял голову, хотя об этом он думать не любил. Теперь же… судя по всему, начиналось по новой…

— Ваше Императорское величество! Ваше Императорское величество! — озабоченно причитал граф Орлов.

Николай Павлович моргнул и как-то нервно дернулся, выходя из этого шокового состояния.

— Ступай. — тихо произнес император.

— А как же хорошая новость?

— Хорошая? — безучастно переспросил он.

— Да. Мне удалось совершенно завершить войну в Северной Америке. — доложился граф Орлов.

Ему очень хотелось улыбнуться и прям в чем-то даже горделиво надуться. Но он сдержался. Хватило ума.

— Это хорошо. Чем все закончилось?

— Договором, под которым подписались все страны-участники. Соединенные штаты уцелели. Только им пришлось переносить столицу в Ричмонд.

— А земля?

Граф Орлов развернул принесенную с собой карту и, начав тыкать пальцем на уже обведенные участки, пояснял:

— Мексика получила обратно свой Техас. Испания — Флориду. Франция — штаты Луизиану и Миссисипи. Отчего Луи Наполеон, как говорят, светится словно натертый золотой. Англия отхватила себе весь северо-восточный уголок по линии Мичиган, Пенсильвания, Мэриленд, включая эти штаты и все земли к северу и востоку от них. А также кусочек Вирджинии, что восточнее Чесапикского залива.

— А мы?

— Мексика нам уступила верхнюю Калифорнию, а США — все земли, на которые они претендовали, что лежат западнее 115 градуса. То есть, в наших руках все тихоокеанское побережье Соединенных штатов от Британской Канады до Мексики.

— Много… А какое там население?

— На этих землях кочуют индейцы. Очень немногочисленные. Цивилизованного населения практически нет. Наш экспедиционный корпус до конца этого года должен туда зайти и расселиться. Через что русские станут самыми многочисленными европейцами в тех краях. Совокупно их будет больше, чем всех остальных.

— А Мексика? Она выполнила свои обязательства?

— Мы подписали с ними договор о выделении города Хьюстон в штате Техас нам в аренду на сто лет под военно-морскую базу. Ну и земли в округе прилично — десять тысяч квадратных верст. Стоимость символическая — по рублю за год. Я её из своих им уже оплатил, получив в том оформление чин по чину. Кроме того, мы получили привилегию, действующую до окончания арены Хьюстона на строительство железной дороги до наших владений в Калифорнии.

— А Хьюстон, это где?

— Он вот тут находится. — ткнул пальцем граф Орлов. — Видите, какая большая и удобная бухта?

— Да… это действительно очень славная новость. Они нам отдали свой лучший порт?

— Не в этом дело, — улыбнулся министр иностранных дел. — Там недалеко граница с новыми французскими землями. И они опасаются, что французы начнут воевать с ними. Поэтому наша база здесь выступает определенной гарантией.

— Гарантией, — покачал головой Николай Павлович. — Кто бы мог подумать? Взрыв моста у самого дворца. Как это вообще могли прозевать? — вернулся он к мрачному разговору.

— Так, никто это и не проверял. Вероятно, ночью, по темноте, кто-то подошел на лодках и оставил их там. А Фридрих-Вильгельм выехал вместе с семьей самым ранним утром, опасаясь выступлений.

— Ведь меня могут тоже так взорвать.

Граф Орлов промолчал.

Император тоже.

И тут в дверь постучали. А чуть погодя вошел царевич.

— Чего вы такие мрачные? Идемте скорее! Там Миша поймал здоровенную рыбину! Что? Папа? Что-то случилось?

— Да… случилось. — мрачно произнес Николай Павлович и, обращаясь уже к графу Орлову, добавил: — Расскажите ему.

— Про мирный договор.

— Про мост…

— Николай Николаевич, вы опять тут стоите? — произнес Яков Петрович Бакланов[3], подходя.

— Так предсказуемо?

— Так. — серьезно произнес тот. — Горцы ведь могут приметить.

— Вот делать им больше нечего.

— Мы их враги.

Старший брат Толстого тяжело вздохнул.

Близость поселения черкесов, конечно, сказывалась. Формально они числились за короной, но фактически слышать ничего об этом не хотели. Из-за чего здесь шла вялотекущая партизанская война. Не такая яркая и жесткая, как в еще совсем недавно кипела в имамате, но тоже — не забалуешь.

Бакланов же…

Яков Петрович был личностью легендарной, с жутковатой репутацией. И то, что он теперь стоял со своим полком тут, прикрывая Черноморскую линию — большая заслуга Льва. Он убедил императора немного передвинуть ребят Якова, чтобы обеспечить покой здесь. Бакланов же взбеленился, как узнал.

Говорят, что они со Львом даже подрались.

На кулачках.

По обычаям новым.

Сам он не видел. По делам ездил, но очевидцы были под таким впечатлением, что еще полгода пересказывали и обсасывали детали. Победил Лев, но, как он сам говорил — вытянул на чистом везении и технике. Ибо Яков Петрович был от природы совершенно уникальным бойцом по силе и скорости движений, чем немало компенсировал слабость в техники и тактике.

Подрались.

А потом посидели, пообщались в более камерной обстановке. Напились, то есть. И чуть ли не побратались. Очень уж яркое впечатление на Якова произвел молодой граф. И вот Бакланов тут. Причем, относился к порученным ему делам совсем не «на отвяжись». Да, Лев Николаевич из своего кармана помогает полку, но не только из-за этого…

Сложный контингент.

Между Россией и Ирландией теперь почти постоянно курсировали корабли. В удобную навигацию идя до Санкт-Петербурга, а когда лед вставал, то до Кёнигсберга, используя этот прусский порт как перевалочную базу.

Круглый год.

Вывозя всех желающих покинуть «гостеприимную» Ирландию, в которой все еще бушевал голод. А заодно и тех, кто опасался преследований со стороны правительства Великобритании. Они направлялись сквозняком в Поволжье, обеспечиваясь питанием и постоем за счет казны. Ну и какой-то поддержкой на местах.

На первый взгляд достаточно благостно, однако фильтрацию они, все ж таки проходили.

Небольшую, но важную.

Каждого заводили в комнату и опрашивали один на один с сотрудником Третьего отделения. Интересуясь тем, что он слышал о восстании ирландцев. Через что вычленяя главное: фамилии и имена активистов. А потом уже и их самих…

Сергей Николаевич Толстой[1] сидел верхом на добротном мерине и наблюдал за тем, как трудилась строительная артель. Так-то все, что хотел, он уже вот тут увидел, но двигаться дальше не хотелось.

Устал.

Психологически устал.

Хотелось немного покутить, да времени и сил на это не оставалось. Постоянно в делах. Лев их всех так запряг, что иная крестьянская кляча и та лучше выглядела. А отказать не получалось, да и, если уж положить руку на сердце, не хотелось. Многим дворянам хотелось бы жить так, чтобы иметь влияние и менять мир.

Многим бы.

Почти что всем.

Только мало кто из них готов был для этого что-то делать. И, как правило, все эти неудовлетворенные амбиции топились в алкоголе и прочих формах ухода от реальности. А тут — брат тащил. И себя, и их. Из-за чего волей-неволей от Сергея Николаевича начинало зависеть многое.

Игра по-крупному!

Вон, даже государь нет-нет, да участвует в жизни семьи.

В этот момент постучались. Осторожненько так.

— Кто там? Войдите.

— Вы уже не ругаетесь? — робко спросил Ефим.

— Нет, уже нет. — совершенно серьезно ответил граф. — Мы уже решили, какую шубку будем покупать Натальи Александровне.

— Шубку⁈

— Да. Вы уже забыли? Нужно привлекать внимание и собирать вокруг себя общественное мнение. Поэтому вы, дорогая, будете ходить в шубке из леопардов.

— Но…

— Мы пригласим лучшего портного и попробуем придумать что-то необычное. Пускай повторяют за нами, а не мы за кем-то.

— Это же может стать вызовом Свету!

— Пощечиной общественному безвкусию. — оскалился Лев Николаевич. — Ну или слишком вяленькому вкусу.

— А как же вы? Вы во что оденетесь?

— У меня форма, милая. Сама же знаешь, как Николай Павлович к нарушению ее относится.

— Что не мешает вам носить эту свою ковбойскую шляпу, револьвер в странной кобуре, не идущий по уставу к мундиру и портупею какую-то свою-особую.

— Я получил на это все разрешение у Государя.

— Еще получите. Я в шубке из леопарда, а вы в чем будете?

— Ну хорошо. Обращусь с просьбой о пошиве сапог из неуставной кожи.

— Тоже леопарда?

— Зачем? Крокодила. — улыбнулся Лев. — И накидку на зиму себе какую-нибудь броскую нужно сделать. Под образ. Хм. — повернулся он к Ефиму. — А ты чего хотел-то?

— Николай Иванович Путилов к вам пришел. С ним Александр Леонтьевич Крупеников и какой-то полковник казачий.

— Вот как? Хм…

После чего кивнул супруге и направился вслед за слугой к гостям. Сочетание, признаться, было достаточно необычным.

— Признаться, я не ожидал, что вы приедете.

— Из-за той каши, что вы заварили вокруг Калифорнии, я потерял много денег. — проскрипел он.

— Каждый варит свою кашу. Я поставил на огонь кукурузную в Мексике. Вы же деньги потеряли из-за английской овсянки. Их к столу не приглашали. Сами залезли со своим свиным рылом.

— Это верно, — слегка улыбнулся он. — Поэтому к вам у меня никаких претензий.

— Поэтому вы и приехали?

— Да. Как вы узнали про золото?

— Какое?

— В Калифорнии?

— Я люблю собирать слухи.

— Планы, как я понимаю, сильно менялись.

— Разумеется. Я вообще не рассчитывал на то, что Соединенные штаты начнут войну с Мексикой. Мы хотели тихо сесть в удаленной провинции и также тихо мыть золото земснарядами. Людей мало, выработка большая. А всех, кто совался бы, скармливать местным индейцам, вооружить их до зубов.

— А само золото?

— Машинка по чеканке золотых монет — невеликая сложность. Любой ювелир средней руки сделает нормальные штампы. Если монеты после этого немного покрутить в бочке с песком и камешками, они примут вид ходивших. И мелкие неточности вопросов вызывать не станут.

— Но началась война…

— Так бывает, — пожал плечами Лев Николаевич. — Человек предполагает, а Бог располагает. Тогда мне пришлось идти на сделку с императором России, чтобы обеспечить свои интересы. Армия Соединенных штатов не представлялась чем-то серьезным. Она просто не имела боевого опыта столкновения с другими армиями. А гоняя индейцев воевать не научишься. И тут снова что-то пошло не так…

— Почему не так? — холодно усмехнулся Корнелиус. — Я вообще удивлен, что Соединенные штаты сохранили. Думал, что растерзают.

— А их и растерзают, но потом. Сейчас просто Европа готовится к войне. Серьезной войне и этот променад начал становиться не таким томным.

— Вы умеете обнадежить.

— История — это череда личностей и случайностей, — произнес Лев Николаевич. — У Соединенных штатов был невероятный шанс. Восходила их звезда. Просто… один маленький камешек, попавший в сапог, все перевернул и сломал. Так бывает.

— В письме вы написали, что готовы предложить мне способ отомстить англичанами. Это звучало достаточно невероятно, чтобы я заинтересовался.

— Невероятно? Пожалуй. Но я реалист.

— Тогда зачем вы предлагаете мне несбыточное?

— Великобритания выглядит непреодолимо сильной. Не так ли?

— Именно так.

— История с Калифорнией заставила меня задуматься над этой ситуацией. Представьте, что локомотив разогнался до пятидесяти миль в час, таща за собой здоровенный состав. Представили?

— Ясно.

— А теперь представьте маленький камешек, который попал в цилиндр паровой машины, намертво его заклинив. Что произойдет?

— С камешком? — усмехнулся Корнелиус. — Впрочем, я вас понял. Да, возможно, вы правы. Что конкретно вам нужно от меня?

— Партнерство.

— А еще конкретнее?

— Вы мастер захвата торговых маршрутов. Даже у, казалось бы, непреодолимого противника. Англичане контролируют львиную долю мировой морской торговли. Мне кажется, что им следует поделиться.

— А вы амбициозный молодой человек.

— Наполеон Бонапарт говорит, что в ранце каждого солдата лежит жезл маршала.

— У Великобритании самый сильный военный флот и самый крупный торговый флот. В мире. Причем со значительным отрывом от остальных. Как вы собрались с ними бороться.

— Ближайшая война. Я придумал, как обесценить англичанам весь их военный флот и дать шанс той же Франции. Вообще, чем больше французы дерутся с англичанами на море, тем остальным легче. Сцилла и Харибда в идеале должны жрать друг друга, а не честных людей.

— Что за шанс?

— Новый тип корабля, который отправляет в утиль все их армады боевых парусников. Но пока это совершенный секрет. Я опасаюсь утечки, поэтому никаких лишних сведений.

— Вы уверены в успехе?

— Уверен. Я провел испытания. Такой корабль может выйти против лучшей английской эскадры и избить его словно малышей. При этом стоит недорого. Просто новое поколение военно-морской мысли.

— Хм… интересно.

— Этот шаг обнулит все военные флоты мира и даст всем новый шанс. Англичанам же на время станет не до чего иного. Лет на пять-десять.

— А потом?

— Я выкачу новый корабль. Сразу, как они потратят кучу денег на строительство заведомо устаревших флотов. — улыбнулся Лев Николаевич. — Нет ничего приятнее, чем когда твой враг разоряется. Не так ли?

— О, да. — многозначительно покивал Вандербильт, которого именно такой способ разгрома оппонентов грел больше всего. — Но их торговый флот невероятный по своему размеру.

— Здесь-то мне и нужен ваш талант. Ваш соотечественник Дональд Маккей сейчас строит мне новый корабль. Вроде того, военного. Новая веха, которая во многом обесценивает все старые торговые флоты, делая их малополезными. Хотя это и не так очевидно.

— Вот как? — оживился Корнелиус. — Что это за корабль?

— Что вы знаете о клиперах?

— Быстрые парусники, которые используются для торговли опиумом.

— И чаем.

— Ну это уже так, баловство. — усмехнулся он. — Они и чай-то везут, чтобы не идти порожняком. Основной доход на них делают с опиума. Продали его в Китае, получив за него серебро и на сдачу полные трюмы чая. Ради только лишь торговли чаем их никто бы не стал строить. Они и быстрые-то такие, чтобы пираты не догнали в случае чего.

— Дональд сейчас пытается построить здоровенный парусник, водоизмещение около десяти тысяч тонн, который должен разгоняться как клипер, но иметь большую грузовую вместимость.

— А это возможно?

— Почему нет? — улыбнулся Лев Николаевич. — Если корпус будет достаточно длинный, то острота носовых обводов не так значимо влияет на грузоподъемность. Центральная же часть может вообще приближаться к барже. Главное тут — длина корпуса и высота мачт.

— Сложные задачи.

— Очень сложная. Мы изначально хотели изготавливать все из дерева, но опыты показали высокие риски растрескивания силового набора и чрезвычайный вес мачт с рангоутом. Поэтому Дональд сейчас возится с железным набором, собирая его на заклепках.

— А обшивка?

— Увы… тоже. Из-за этого все затягивается. Хотя Дональд и привлек пару тысяч клепальщиков из Соединенных штатов. В конце концов, корабли из железа начали строить еще в 20-е[1].

— Маленькие.

— А металл есть?

— Есть.

— Хм… Парусник в десять тысяч тонн, идущий со скоростью свыше десяти узлов… хм… А экипаж? Он же будет огромным.

— Нет, если применить механизацию. В первую очередь разные лебедки, включая гидравлические и паровые. Если же дать ему парусное вооружение шхуны, то и того меньше.

— Вы еще не решили — какое оно будет?

— Мы думаем и ставим опыты. Поставили в степи несколько мачт разной высоты и замеряем тягу при разной высоте и разном вооружении.

— В степи?

— Большое открытое пространство. Удобнее просто работать.

— Ясно… хм… такой большой корабль. Он ведь будет неповоротливым. Это риски.

— Поэтому мы на него ставим маневровую паровую машину с подруливающими устройствами.

— Винтовыми? Они не будут мешать ходу под парусами?

— Водометы. Выходы — прикрыты крышками обтекателей. Паровой насос забирает воду из-за борта и нагнетает его в магистраль, дальше задвижками она направляется куда надо. Да, эффективность ниже, чем у винтов. Но это не страшно — это же ходовой движитель, а маневренность он дает невероятную. Даже позволяет при необходимости развернуться на месте и двигаться боком.

— Такой корабль будет стоить много денег.

— А вот внезапно оказалось, что и нет. — улыбнулся Лев Николаевич. — Хороший корабельный лес отнюдь не дешевый. И в пересчете на тонну водоизмещения большой железный корабль даже выгоднее, чем типовые East Indiaman.

— Даже так? Железо ведь дорого.

— Если оно будет дешевле, то из дерева вообще не будет никакого резона строить. Оно ведь гниет. Только отбился и в утиль. Ну или на перестройку, что, по сути, означает новый построить. А тут расчетный срок активной эксплуатации лет тридцать-сорок. И удельная стоимость перевозки одной тонны грузы очень скромная. И скорости приличные. И автономность немалая.

— За счет чего? Маленький экипаж?

— Что именно?

— Автономность. Она за счет чего?

— Основная проблема автономности упирается в воду. Она тухнет, но ее нужно тащить с собой. Много. Если применить опреснитель, то мы упираемся в автономность по топливу и еде.

— Опреснитель… хм… я слышал про них. Но почему-то на кораблях их не применяют.

— Мы придумали хорошую модель. На соленом озере уже месяц проверяем. В среднем около трех пудов угля на тонну пресной воды уходит.

— Остается придумать, как защитить еду от червей, а человеческие животы от солонины и сухарей, — усмехнулся Вандербильт. — И можно хоть в кругосветное путешествие отправляться автономное.

— Консервы. Слышали про них?

— Они дороги.

— При массовом производстве оно становится не так дорого. Я переманил всех ваших дельцов. Сейчас мы строим два больших завода. На обоих пытаемся применить максимальную механизацию и оптимизацию труда, чтобы снизить себестоимость. Кроме того, мы придумали двойной шов, из-за чего паять больше не нужно.

— И что это значит? Двойной шов — это как?

— Два слоя луженой жести просто правильным образом загибается на оснастке. Такие нехитрые закатывающие машинки. Сам корпус приходится все еще память твердым припоем, но донца крепятся уже так. По времени теперь крепить донца меньше минуты, в то время как раньше их тщательно припаивали, что требовало порой и по полчаса.

— Хм… такое решение многое меняет. Это действительно очень выдающаяся производительность.

— Да. Сверху идет логистика. Оба завода сейчас строят там, где есть и дешевое топливо, и подходящее сырье в изобилии. Что позволит еще сильнее снизить издержки и уменьшить себестоимость. Жесть на заводах тоже делать будут сами, прокатывая сырой металл сразу полосами нужной ширины и толщины.

— Где вы на всё это нашли денег? Я не про консервы. Вообще. Это ведь многие миллионы.

— Император последнее время очень заинтересован в развитие российской промышленности.

— Я слышал, что он очень много денег должен HoopCo.

— Все течет, все меняется. В этом году у него бюджет с профицитом закрывается. И нужды занимать больше нет.

— Пока. Он, говорят, не сильно разбирается в деньгах.

— Он сменил команду.

— Если, я подчеркиваю, если я соглашусь, на какую поддержку я смогу рассчитывать?

— Вплоть до применения армии и флота. Думаю, история с Калифорнией показательна. Я не могу дать никаких гарантий. Но их никто не даст. Но Россия учится защищать свои инвестиции.

— И каковы эти инвестиции?

— На строительство нового торгового флота запланировано потратить около пятнадцати миллионов рублей за десять лет. — произнес Лев, оставляя за кадром, что они почти полностью будут теми самыми железными векселями. — Да. Немного. Но это для начала. И мы пока только учимся строить новые корабли. Кроме того — фактор войны. Им не стоит пренебрегать.

— В долларах это…

— Чуть больше десяти миллионов.

— Малова-то.

— Это стартовая цена. Дальше, как покажем себя. Да и никто не мешает нам за это время заработать поболее. Один удачный рейс такого нового корабля куда-нибудь в Боливию может принести от пятисот тысяч прибыли до миллиона. На простых товарах. Да, не наркотики. Но тоже очень хорошо.

— А почему не наркотики?

— Мне моя религия запрещает.

— Что за религия?

— Личная. Ни работорговлю, ни наркоторговлю я не приемлю. В моем мире эта черта, переступив через которую ты больше не человек и твоя жизнь, равно как и душа больше ничего не стоит. Но вы ведь тоже никогда не занимались ни тем ни другим.

— Не только у вас есть принципы, — холодно и жестко ответил Корнелиус…

[1] Речь идет о том, что корабли целиком из железа начали строить в 1820-е. В рамках экспериментов и опытов. Долгое время считая, что в океане они не сдюжат и будут тонуть.

— Лев Николаевич, — произнес, заходя Ефим. — К вам Николай Иванович прибыл. Просют принять.

— Пускай поднимается. И распорядись, чтобы чая подали с чем-нибудь.

— Сей момент. — произнес он, буквально испаряясь.

— Начинайте Лев Николаевич, — произнес император, когда все уже собрались.

— Итак, господа, перед вами карта Западного Туркестана. Здесь Хивинское и Кокандское ханства, откуда идут основные набеги. Бухарское ханство участвует постольку-поскольку. Все продвижение отрядов идут вдоль источников воды. Во всяком случае, все выявленные нами. Они обозначены коричневыми стрелками.

— А почему коричневыми? — поинтересовался военный министр.

— Мне показалось, что набеги — это вещь дурная, и я обозначил их цветом подходящей субстанции. — невозмутимо ответил граф.

Зал хохотнул.

Даже сам Чернышев.

Как это ни ужасно, но он такого рода карту видел впервые, чтобы разом отображался весь тот театр военных действий с обобщающей информацией. Обычно все как-то кусками или даже словами. Да. И выглядело это все довольно занятно. Тут. Особенно ему понравилась сведение маршрутов набегов, которые сходились в три своеобразные реки, две из которых явно и сильно доминировали.

Лев же продолжал:

— Как вы видите — перекрытие этих трех шляхов, назовем их так, позволяет в целом купировать набеги. Основные удары идут здесь, здесь и здесь. Самым удобным для нашего наступления является вот это направление.

— Наступления? — вновь спросил Чернышев. — Вы имеете в виду полноценный поход?

— Никак нет. — возразил Толстой. — Наступление в смысле системной экспансии. Для начала нужно от Самары до Оренбурга проложить железную дорогу. Это прямо базовая вещь, иначе снабжение этого фланга представляется чрезвычайно сложным. Здесь же я предлагаю сосредоточить пару драгунских полков, переведя их с лошадей на верблюдов.

— Но зачем⁈ — удивился уже Николай Павлович.

— Верблюд под всадником и с поклажей, совокупной массой около дюжины пудов идет порядка четырех-пяти дней, не требуя воды и еды. Преодолевая до сорока — пятидесяти верст за день. Что дает нам оперативный радиус легких отрядов верст в восемьдесят — сто. Это на голову больше, чем у обычной кавалерии, и расширяет оперативные возможности. Если же эти пару полков перевооружить нарезными карабинами и револьверами, то мы кардинально поднимем их боевую эффективность. В разы. Из-за чего эскадрон уверенно сможет наносить огневое поражение вражескому полку или сопоставимой массе конницы.

— Но хивинцы или кокандцы могут выставить сильно больше! — возразил Чернышев.

— Для оперативной разведки, исключающей такие неприятности, я предлагаю использовать специальные команды с воздушными шарами.

— Это шутка? — с насмешкой переспросил Чернышев.

— Никак нет. Я изучил французский опыт и провел опыты в Казани[1]. Воздушный шар из шелковой ткани со спиртовой горелкой и плетеной корзиной спокойно помещается в два фургона вместе с расчетом. В ситуации с Западным Туркестаном, речь будет идти о трех-четырех арбах, запряженных верблюдами. Подготовка к запуску и подъем около часа. При подъеме на высоту ста саженей дальность обзора составляет сорок шесть верст[2]. Подъем на такую высоту уже давно отработан и не является трудностью.

— Вы серьезно? — переспросил уже император.

— Вот отчет, заверенный генералом Шиповым. — ротмистр взял со стола верхнюю папочку и протянул ее император. — Он присутствовал и поднимался сам в корзине. Лично. Этот прием наблюдения генерал рекомендовал ввести штатным в каждой армейской дивизии. Я же от себя добавлю, что можно и на флоте применять, введя в состав эскадры специальный быстрый корабль с достаточно просторной кормой. Остановился. Поднял шар. Огляделся. Доложился флагману. При этом сто саженей — это не предельная высота. Еще в конце XVIII века вполне успешно совершались подлеты на восемьсот и более сажень. Но я ориентировался на максимально простое и дешевое решение.

Сзади послышались осторожные шаги.

— Что там?

— Посольство английское горит. — доложился Дубельт.

— Какая неосторожность… — тихо произнес Николай Павлович.

— Все сотрудники успели покинуть помещение. Им оказана помощь. Разместили в доходном доме с видом из окон на взорванный ими.

— Славно, — кивнул Николай Павлович. — А документы?

— Взяли…

Этот ирландец начинал их раздражать.

Да-да, именно ирландец, так как Генри Джон Темпл 3-ий виконт Палмерстон происходил из ирландской аристократической семьи.

В двадцать лет он начал делать политическую карьеру в Англии, пробиравшись в парламент через «гнилые» местечки[1] и прославившись тем, что постоянно выступал, оправдывая любые мерзости, творимые правительством Англии.

Верный пес.

Преданный пес.

И совершенно шелудивый, так как старался быть большим англичанином, чем сами англичане. Ну, чтобы ему не вспомнили ирландское происхождение.

Потом двадцать лет очень странной службы на посту военного министра без права голоса. То есть, в сущности, простого секретаря, который самым рачительным образом исполнял распоряжения старших товарищей.

Формально — консерватор. Но когда герцог Веллингтон возглавил правительство, то сразу же вышвырнул его на улицу. Просто потому, что на дух не переносил таких подхалимов и услужливых слизняков. Да и вообще… для него этот «ирландский лорд» и человеком-то был весьма условно.

Пару лет в оппозиции… и снова служба. Теперь уже полновесным министром иностранных дел. Ему, наконец, что-то доверили. И тут он развернулся во всю ширину своей мерзкой душонки. И все, что ранее поддерживал на словах, стал претворять в жизнь. Через что репутация Великобритании покатилась в тартар.

Нет, конечно, она и раньше не имела образа честного игрока, но хотя бы старалась блюсти внешние приличия. И того же Павла Петрович фактически убивали люди, формально не связанные с Лондоном. Свои. Все знающие люди понимали большую глубину ситуации, остальные же… да и доказать почти ничего было невозможно.

На тоненького.

Но сохраняя приличия.

Даже несмотря на то, что в годы Наполеоновских войн Великобритания была готова на любые шаги, ради выживания и уничтожения выпущенного ей же джина… Но все же. Поддерживалась игра в приличия.

До 1830-ого года тоже.

А вот с «воцарения» в министерстве этого ирландца все пошло наперекосяк. И королеве Виктории приходилось постоянно краснеть за его действия. Впрочем, людей, которые его поставили, лоббируя назначение, это устраивало. Они уверовали в свою силу и неуязвимость, начав чудить… в том числе и руками этого ирландца…

— Граф, а почему вы не танцуете? — подошла к нему с вопросом дочка Николая I. Та самая, с которой он когда-то заочно конфликтовал.

— Связки потянул на ноге, Мария Николаевна.

— Серьезно?

— Хожу через боль. — невозмутимо ответил он.

— А что говорят врачи?

— Тоже, что всем. Рекомендуют съездить на минеральные воды и поставить клизму.

— Я пришлю вам своего самого лучшего врача.

— Массажиста бы хорошего.

— Кого?

— Специалиста по разминанию мяса. Он, конечно, связки не вылечит, но сильно облегчит последствия. Я слышал, что в Сиаме есть целая культура такого лечения.

— А что еще они лечат?

— Самому интересно. Хоть отправляйся в путешествие. Слухи слишком уж разнообразны. Злые языки массажистам приписывают могущество излечения буквально всего — от ячменя до мужского бессилия. Но где врут, а где приукрашивают отсюда не разглядеть.

— Так может, и со связками массажисты не помогут?

— Может быть. Но мне знакомый моряк рассказывал, который там у мастериц местных лечился. На мой взгляд, он хромает, как и прежде, но настрой куда как боевой. И боли ушли.

Легкая перчинка в их беседе явно понравилась Марии Николаевне.

Они и раньше пересекались, но в большом кругу и почти что не могли поговорить. А тут — вот, наконец-то пересеклись в условно нейтральной обстановке.

— Я слышала, что в Лондоне сущий переполох, — осторожно произнесла она, наблюдая за реакцией мужчины.

— Опять ведьм своих ловят?

— Почему ведьм?

— А вы англичанок видели? Что лошади. Всех красивых дам поистребили в своих пуританских припадках.

— Истребили? — несколько напряглась она.

— А вы не слышали эту историю?

— Пожалуй, что нет.

— Скверная она. С первых Тюдоров до самого XVIII века в Англии истребляли красивых женщин. Почему? Так, все эти инквизиции в протестантском исполнении получились совершенно вывернутыми искаженной мерзостью. С их помощью грабили неугодных под благовидным предлогом, либо вот так стремились удовлетворить животную природу. Отказала красавица? Ведьма. А уступила — тем более сжечь ее, пока болтать не начала, рассказывая о грехопадении этих апологетов высокой морали.

— Жуть, — покачала она головой с явным скепсисом в глазах.

— С тех пор и повелось, что большая часть английских дам стараются сойти на кобыл, чтобы не дай бог не привлечь к себе ненужное внимание.

— А я слышала, что там хватает красавиц.

— А что, если они все не англичанки? Или приехали, или прятались по дальним углам Шотландии, Уэльса, Корнуолла или даже Ирландии?

— А это не Англия?

— Ну что вы? Какая же это Англия? Это покоренные ею королевства, которые они до сих пор боятся включить полноценно в английскую корону.

— Надо будет рассказать новому английскому посланнику. Он как раз шотландец. — улыбнулась Мария Николаевна.

— О да… Шотландия. — улыбнулся граф. — До меня дошли слухи, что какой-то шутник прислал королеве Виктории килт в цветах дома Брюса.

— Серьезно⁈ Я ничего не слышала об этом.

— Порой слухи очень избирательны. — развел руками Лев Николаевич. — Вроде гуляют по одному и тому же залу, только не все их могу услышать.

— Пожалуй. И что же королева?

— Самому интересно. Династия Брюсов ведь утратила престол Шотландии очень давно, а тут такая… хм… шутка. Полагаю, что Виктория Эдуардовна очень зла.

— Как-как вы ее назвали?

— По-нашему, по-русски. А то все по туземному как-то ее кличут, словно болонку какую. Вот я и решил уважить.

— Неужели в вас нет ни капли уважения к короне Великобритании?

— А вы бы уважали тех, кто поднялся и укрепился на работорговле и наркоторговле? Да еще пиратством перед тем промышлял. А потом удерживал свое положение за счет интриг, политических убийств, организации революций и прочих пакостей? Как по мне — это бешеные собаки, которых надо давно уже пристрелить. Из жалости.

— Грубо, слишком грубо.

— Зато честно. А в нашей стране, чтобы не болтали интеллигенты, а главной народной ценностью является справедливость. Хотя бы мнимая.

— Вы опасные вещи говорите, не находите?

— Так ваш отец и является воплощение высшей справедливости для своих подданных. Простые крестьяне верят в то, что он бы и рад им помочь, да либо окружающие его «бояре» лгут, либо искажают его приказы. И это совсем не шутка. В России держава суть государство. Какой бы у нас режим не установи, пусть даже самую горькую демократию со всеобщим избирательным правом, правителю все равно надлежит быть государем. Как бы его ни обзывали. В отличие от западной традиции.

— Хм… занятно. — задумчиво произнесла она.

— Мы другие. Мы очень близкие к западу, но другие. Прежде всего вот тут, — постучал граф себя по голове. — И запад никогда не примет нас как равных. В его картине мира нам есть место только на его задворках.

— Отчего же? Мне кажется, что вы сгущаете тучи.

— Тогда, быть может, вы объясните, почему наша элита так рвется хапнуть денег тут и потратить их там? Словно мы колония запада? Почему не наоборот? Наш Кавказ прекрасен, да и Урал ничего. А уж Алтай просто великолепен. Да много у нас всяких мест хороших. Однако от них воротят и едут бог знает куда. Бегут просто. Словно чужедомные воришки.

Мария Николаевна нахмурилась.

— Мрачный вы человек. — наконец, после долгой паузы, произнесла она.

Лев уже хотел что-то ответить, но в этот самый момент танец завершился. И в помещение вошел Николай Павлович. Да и супруга освободилась после вальса.

Она блистала.

Ее вызывающий наряд эпатировал и привлекал внимание. Как и украшения.

На этом и прервались, так как появились тетя с дядей, при которых подобный разговор вести выглядело неуместно. Хотя Лев Николаевич, конечно, немало напрягся. Его супруга слишком уж ответственно подошла к вопросу эпатажа. И прямо сказала, что ей одной шубки из леопарда не хватит.

Что они там с отцом найдут?

Бог весть.

Как бы не подложили свинью с каким-нибудь угасшим императорским или еще каким крайне токсичным родом. А то еще потом намучаешься от проблем отмахиваться. Это пока ты обычный граф, причем явно из выслужившихся, к тебе особых вопросов нет. Если же внезапно окажется, что ты на что-то реально имеешь права… вот тут-то все самое интересное и начнется. Особенно если эти права на какой-то вполне себе реальный престол, где и так все давно занято…

— Поздравляю! — произнес Николай Николаевич Толстой, пожимая руку Маккея. — От души поздравляю!

— Десять тысяч тонн! Как Лев Николаевич и желал.

— Отлично! Просто отлично! Сколько времени у вас уйдет на достройку? Мне не терпится выйти на нем в море и поглядеть, на что он способен.

— Месяца три.

— А меньше никак?

— Это первый такой корабль. Давайте не будем спешить. Ничего обещать тут просто невозможно. Если честно, я до конца не уверен, что мы за три месяца уложимся. Даже несмотря на то, что мы тщательно готовились и все мачты с реями и прочим уже изготовлены.

— Ну… пониманию. Хорошо. Подожду. А закладка следующего на какое число запланирована?

— Только через месяц, не меньше. Ближе к делу я вас извещу.

— Почему так долго?

— В процессе строительства было внесено много небольших правок в изначальный проект. Нужно навести порядок в чертежах.

— Не любите вы поспешать… не любите…

— Десять тысяч тонн, Николай Николаевич! Перед вами, пожалуй, самый большой корабль в мире![1] Мы вот прямо сейчас плюнули в лицо Владычице морей!

— Не простит?

— Не простит… ну да и черт с ней! Но и вы меня поймите. Представьте, какой скандал будет, если мой корабль развалится? Это же полное уничтожение моей репутации как кораблестроителя.

Николай Николаевич покивал.

Его нетерпение было понятным, но едва ли оправданным чем-то кроме собственных желаний. Сам брат относился к этой задаче намного спокойнее и в чем-то даже философски. Главное, чтобы до конца года этот клипер[2] вышел в рейс, пополнив его торговый флот.

Уже флот.

Из эскадры в трех парусников класса East Indiaman он увеличился до шести такого рода кораблей. Что уже можно было вполне назвать флотом, пусть и маленьким. Все они ходили одним конвоем в Латинскую Америку из Новороссийска.

Кроме того, завершился первый этап сделки по покупке железного парохода Great Britain, построенного в 1845 году Изамбардом Брюнелем. С 1848 года его лихорадило, мотая по рукам, переходя из одной компании в другую. И вот снова. Напрямую русским его продавать, конечно, никто бы не стал. Но Лев нашел испанскую «прокладку» и выкупил через нее. Теперь оставалось «посадить его на мель», где-нибудь в мутном местечке и выкупить у этой «прокладки» на металлолом самовывозом.

Как отреагирует правительство Великобритании?

Черт ее знает… но и неважно. Если бы корона была заинтересована в этом статусном корабле, то принимала участие в его судьбе, не позволяя болтаться на волнах судьбы без цели и смысла. Так что, если переименовать и сделать косметику могут и вообще проигнорировать.

На этом и распрощались.

И уже уходя, он краем уха услышал, как заворчали моряки. Заниматься лишней погрузкой не хотелось никому. Но не сильно разошлись в злословии, так как лейтенант их одернул. Моряк изо Льва был, конечно, аховый в их представлении. Но репутация отчаянного и успешного головореза у него по всей армии уже шла. Да и та дуэль на канделябрах пересказывалась…

Лев отхлебнул чая, и поставив чашку на столик, поглядел на Шамиля. Да… испытание ходовых качеств парохода пришлось прервать. Точнее, изменить, направившись не в форт Ново-Петровский на восточном берегу Каспия, а в Петровский на западном. Который чем дальше, тем больше становился чем-то вроде главного порта бывшего имамата.

Шамиль, к счастью, был неподалеку — решал хозяйственные вопросы. Поэтому отозвался на приглашение охотно и быстро.

Легкий каркас из бальзы, обтянутый лакированным полотном. А внутри баллоны из нескольких слоев хлопчатобумажной ткани, пропитанной желатином. Обложенных снаружи слоем рыхлого войлока в качестве теплоизоляции.

На первый взгляд — ничего такого… для 10−20-х лет XX века. Да и попозже вполне себе актуальное решение. Хотя, конечно, в те годы уже старались применять алюминиевые сплавы. Но и на бальзе можно было остановиться.

Правда, подъемную силу ему обеспечивал не легкий газ вроде водорода, а горячий воздух. Сейчас пока получаемый керосиновой горелкой, а в будущем — внутренним электронагревательным элементом.

Впрочем, всю обычность, пусть и модерновую, портило нахождение в его корме двухлопастного пропеллера. Которые «слетел» с блокировки только после того, как аэростат поднялся на максимальную.

Зачем он там?

Так, в центре масс, между баллонами располагался электрогенератор, от которого легкий, полый вал и шел к пропеллеру.

Да, это был ветряной электрогенератор.

Дикий, странный, но он вроде как получился.

И Лев Николаевич прямо-таки вдохновился этой идеей Якоби, высказанной им во время очередной посиделки. Когда они думали — где взять еще энергии, пока добыча и доставка ископаемого топлива не наладится. Это ведь годы, возможно, многие годы.

Да и потом…

Такое решение, если его отработать, выглядело очень полезным и в ближайшем будущем, и даже, пожалуй, в XXI веке. Ну а что? Передвижной электрогенератор для удаленных уголков и всяких временных объектов. В особенности ценный тем, что ему не требовалось топливо. Ну, разве что в самом начале немного керосина для первичного заполнения горячим воздухом…

— Вы уверены? — с сомнением переспросил принц Альберт.

— Полностью. По полученным из Пруссии сведениям император хвастался, что Россия по выделке стали почти догнала нас.

— Серьезно? — удивилась королева Виктория.

— Проверить это заявление я пока не могу, но император ни разу не был уличен в пустом бахвальстве или вранье. Почти ни разу.

— Что вы имеете в виду?

— Австрийцы сообщили, что их люди пытались найти графа Толстого во время испытаний пушки. Но так и не смогли этого сделать. Прибывали на полигон. Но каждый раз его кто-то видел, но он уже ушел. Из Пруссии же пришли материалы обо всех русских, проезжавших через нее. И там явно выделяется группа, численно совпадающая с графом и его телохранителями. Причем проезжавшая в подходящие дни. Иными словами, можно с высокой вероятностью говорить о том, что это именно он проказничал в Лондоне. А император обеспечивал ему алиби.

— Как он мог! — наигранно ахнула королева.

— Из чего можно сделать предположение, что император этот выпад и приказал совершить.

— Каким образом он попал на остров? — мрачно поинтересовался принц Альберт.

— Неизвестно. Полиция пока проводит расследование. Я распорядился выдать ей портрет графа для опознания на местах. Но будет ли результат — даже не знаю.

— Иными словами, вы хотите сказать, что граф Толстой все еще может совершить вылазку на остров и убить кого пожелает? Даже нас? — чуть хрипло спросила королева Виктория.

— Да. Именно это я и хочу сказать. В том случае, если мы продолжим свои тайные операции против России, о чем он сказал прямо. Поэтому я… ОЧЕНЬ опасаюсь его нового визита, в связи с ситуацией на Кавказе. Надеюсь, что наш след там найти не удастся.

— А он там есть? — повел бровью принц Альберт.

— Имело места приватная беседа нашего посла и султана, которая и привела к попытке последнего устранить графа Толстого. На самом деле, это скорее случайность. Он стремился дискредитировать Шамиля, а посланные им эмиссары не придали никакого значения тому, на кого они нападают.

— Чем, кстати, все закончилось с Шамилем?

— Ничем хорошим. Граф Толстой вновь оказался на высоте и сумел поставить Шамиля в отчаянное положение, воспользовавшись ошибкой султана. Тому бы Шамиля просто устранить, запуская хаос… Да, так было бы проще и лучше. Но нет, он посчитал себя достойным большего. Так или иначе, Шамиль собрал большой сход лидеров своего тариката, где поднял несколько щекотливых вопросов. Скорее даже провокационных. И на него напали. Выстрелили. Но поддетая под одежду кованая пластина защитила от пистолетной пули. А вот его политических противников на том сходе попросту вырезали. Он был к этому готов.

— Так значит, восстания не будет?

— Нет. Отступать Шамилю теперь больше некуда. Он свой выбор сделал. Нападение на него перед уважаемыми людьми легитимизировало расправы с его стороны. На текущий момент каких-то значимых фигур, которые стоят за борьбу с Россией в имамате, просто нет.

— В княжестве.

— Да-да. В княжестве. — поправился лорд Палмерстон. — Таким образом, русские обезопасили свой фланг.

— Может быть, мы признаем его титул и снимем обвинение? — поинтересовался принц Альберт.

— Мы упустили момент, когда это могло бы качнуть чашу весов в нашу пользу. Я предлагал это сделать до попытки дискредитации.

— Получается… — задумчиво произнесла королев Виктория.

— Да. Граф Толстой обыграл султана в этой дипломатической партии. Играючи. А нам бы стоило держать в уме, что, по словам очевидцев, он вместе с шестеркой своих телохранителей сумел перебить сотню горцев, попытавшихся его убить. Мистическим образом избежав подрыва на заминированном параходе.

— Звучит сказочно.

— Сильный и опасный колдун во всей своей красе, — развел руками виконт Палмерстон.

— Вы опять за старое? — процедил принц Альберт.

— Так, всё указывает на то, что он колдун и есть.

— Никогда более в нашем присутствии не произносите более этих глупостей, — холодно, буквально по словам произнес муж королевы Виктории.

— Как вам будет угодно, — поклонился лорд Палмерстон. — Возвращаясь к России. По оценкам Феликс цу Шварценберг они готовятся к войне. Их армия и флот — все переживают сильное преображение и обновление.

— Строятся новые корабли?

— Точных сведений у нас нет. Только слухи. И австрийцы говорят, что верфи русских активизировались. Чинят ли они старые корабли или строят новые — неясно. Но работы ведутся. Впрочем, новых вымпелов пока нет. Скорее всего, ремонтируются.

— А армия? Что с ней? Сокращение численности продолжается?

— О! Они там затеяли много всего. Например, из-за снижения численности и производства большого количества селитры появилась возможность усилить стрелковую подготовку. По непроверенным данным в линейной пехоте в этом году отвели по пятьдесят действительных выстрелов на солдата[1]. Не считая жесткой муштры на ружейные приемы. Улучшилось снабжение, обмундирование и кормление. Сейчас идут какие-то согласования по военному министерству. Как считают в Вене, готовится переход на новое обмундирование, выработанное по итогам Кавказской войны.

— Звучит скверно.

— Мы ожидаем завершение приготовлений русских к 52-ому, может быть, к 53-ему году. Это и выведение выучки пехоты на прусский уровень. И новое обмундирование. И новая артиллерия. И приведение в порядок кораблей, во всяком случае Черноморского флота. Как вы понимаете, это говорит об их желании совершить нападение на Османскую империю в указанные годы.

— А что эта история с какими-то туземцами, которых русские вывозят у нас из Новой Зеландии? — поинтересовалась королева Виктория.

— Насколько я смог понять, граф Толстой договорился с несколькими племенами маори и переселяет их на Черноморскую линию. Поближе к беспокойным черкесам.

— Зачем?

— Мне сказали, что найти более безумных и кровожадных людей на планете, чем маори едва ли получится. Вот он и решил таким образом компенсировать неуправляемость черкесов. К тому же маори — людоеды и язычники. Что едва ли добавить им добрососедства с черкесами.

— Он с ума сошел⁈ — воскликнул принц Альберт.

— Он? Вы же запретили мне отвечать честно на этот вопрос. Но согласитесь — изящно. Какими бы ни были храбрецами черкесы, все одно — людоеды под боком — это аргумент. Даже если ты сильнее и отважнее, умереть в бою — одно дело, а быть съеденным — совсем другое.

— А они не боятся, что они повернутся против них самих?

— Там интересный договор, по которому все служащие императору считаются их родичами, и их есть нельзя.

— Какой затейник! — покачал головой принц Альберт. — Нам надо бы тоже маори завести в Ирландию и Шотландию.

И глянул на лорда Палмерстона в упор.

Тот, впрочем, не отреагировал никак. Ибо давно дистанцировался от своих ирландских корней. Ну сожрут маори ирландцев? И черт с ними. Его это едва ли беспокоило. Себя он воспринимал британским лордом, а не ирландским аристократом.

Прошла минута.

Министр иностранных дел Великобритании продолжал невозмутимо смотреть на мужа королевы. Подобострастно и услужливо, но в меру. Как и положено для матерого дворецкого или иного слуги высокого ранга.

— Что-то много этого графа… не находите?

— Он обладает удивительным влиянием.

— Почему?

— Вы же сами мне запретили.

— Ну хорошо. Изложите свое мнение. Один раз я вас выслушаю, если это будет, конечно, не причитания в духе «колдун-колдун».

— Святой престол получил дарственную, подписанную мною с сопроводительным письмом. Там стояло подпись: Великий магистр Тамплиеров' и инициалы LC.

— Серьезно?

— Это их и заинтересовало. Они бы иначе ей не придали значения.

— А LC это кто?

— Всю эту выходку прокручивал лично граф Толстой. Лев Толстой. На латыни это будет звучать как LeoCrassus.

— Оу… — покачал головой принц Альберт.

— Вы думаете это не шутка? — переспросила королева.

— А вы думаете, что уничтожение наших агентов и бурное развитие России случайно? Граф оговорился, прямо заявив, что мы разбудили какую-то древнюю силу, которая старалась стать лучше. Если предположить, что он действительно великий магистр того старого ордена, то это объясняет многое, включая его связь со сверхъестественными силами, колдовство, и удивительное влияние на императора.

— Да-а-а-а… — покачал головой принц Альберт. — Я, пожалуй, зря вам разрешил высказывать это мнение. Мне страшно за вас. Быть может, на вас так сильно повлияла события годовой давности? Вы давно были у врача?

— Я совершенно здоров душевно! У меня и справка есть…

[1] 50 выстрелов в год — это был уровень Пруссии. В России в эти годы в оригинальной истории отводили от 5 до 10 действительных выстрелов в год, да и те не всегда. В остальном отрабатывали перезарядку (через «дрессировку» по ружейным приемам).

С императором они условились новое оружие в войска не направлять. Чтобы не провоцировать утечки сведений. Поэтому завод Шарпса, работая «на всю катушку», складировал свои винтовки, карабины и револьверы[1] в ящики. Предварительно обильно смазав оружейным салом, чтобы не заржавели. А потом отправлял на склад.

Губернский.

Особенно охраняемый.

Туда Шипов лично преданных и хорошо вооруженных людей ставил.

С пушками поступали аналогично.

Морская приемка прямо тут, в Казани, оценивала изделия, после чего увозила в Севастополь, где они и накапливалась на особо охраняемых складах. Вместе со снарядами. Ну, исключая «доли», которую графу выделили на броненосцы и артиллерийские башни с некоторым запасом. Из-за чего в Севастополь везлись «стволы» начиная с серийного номера «51».

При этом времени и сил на изготовление 4-дюймовой полевой пушки просто не оставалось. Хотя три образца уже изготовили и накапливали снаряды для полноценных испытаний. Лев Николаевич был уверен: еще год такого марафета с 8-дюймовками и дойдут руки до полевых пушек. Казна ведь их выкупала чин по чину, и у любой адмиральской жадности есть предел. Так что, если уж на то пошло, затягивание начала войны шло на руку России. Еще бы два-три годика…