Вечные истории

Москва

МИФ

2024

Информация

от издательства

Стокер, Брэм

Дракула / Брэм Стокер ; пер. с англ. Т. Красавченко. — Москва : МИФ, 2024. — (Вечные истории).

ISBN 978-5-00214-040-4

Впервые опубликованный еще в 1897 году, роман «Дракула» остается актуальным и по сей день. История вампира из Трансильвании, сплетенная из вымысла и реальных исследований Брэма Стокера, открывает нам грани темной и светлой сторон человеческой натуры, а также поднимает тему извечного противостояния добра и зла.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Красавченко Т., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

Перевод романа осуществлен по изданию: Stoker B. The annotated Dracula. Introduction, notes and bibliography by L. Wolf. N. Y. : Clarkson N. Potter, Inc., 1975.

Дневник Джонатана Гаркера (сохранившийся в стенографической записи)

3 мая. Бистрица

Выехал из Мюнхена в 8:35 вечера 1 мая и ранним утром следующего дня был в Вене; поезд вместо 6:46 пришел на час позже. Поэтому в Будапеште время стоянки предельно сократили, и я боялся отойти далеко от вокзала; из окна вагона и после небольшой прогулки по улицам город показался мне очень красивым. Такое чувство, будто покидаешь Запад и встречаешься с Востоком; самый западный из великолепных мостов[2] через необычайно широкий и глубокий в этом месте Дунай перенес нас в мир, еще сохраняющий следы турецкого владычества.

Из Будапешта мы выехали почти по расписанию и с наступлением темноты прибыли в Клаузенбург[3], где я остановился в гостинице «Ройал»[4]. На обед или, вернее, на ужин подали цыпленка, оригинально приготовленного с красным перцем, очень вкусного, но после него хотелось пить. (Не забыть взять рецепт для Мины.) Официант сказал, что это национальное блюдо paprika hendl[5] и что в Карпатах его подают везде. Мое скромное знание немецкого здесь очень пригодилось; просто не знаю, как бы я без него обходился.

В последний раз в Лондоне у меня осталось немного свободного времени, и я побывал в библиотеке Британского музея — полистал книги о Трансильвании, посмотрел ее географические карты, понимая, что некоторые познания об этой области будут нелишними в моем общении с трансильванским аристократом Дракулой, к которому мне надо было вскоре выехать по делам. Я выяснил, что он живет на самом востоке страны, на границе трех областей: Трансильвании, Молдавии и Буковины; в глубине Карпат — в одном из самых малоизвестных и наименее тронутых цивилизацией мест Европы. Однако ни по картам, ни по другим источникам не удалось установить, где именно расположен замок Дракулы, — подробных карт этой области, сравнимых с картами нашего Британского государственного картографического управления, до сих пор нет. Но я узнал, что упомянутая графом Дракулой Бистрица, почтовый городок, — место довольно известное. Хотел бы кое-что пояснить: потом, когда я буду рассказывать Мине о своем путешествии, эти заметки помогут мне лучше все вспомнить.

В Трансильвании живут в основном четыре народа: на юге — саксонцы вперемежку с потомками даков, валахами; на западе — мадьяры; на востоке и севере — секлеры[6]. Я нахожусь среди секлеров, считающих своими предками Аттилу и гуннов. Возможно, так оно и есть: когда мадьяры в XI веке завоевали эту область, она была заселена гуннами.

Я читал, что все существующие на свете суеверия сосредоточились в подкове Карпатских гор, как будто эта местность — эпицентр некоего водоворота фантазии. Если действительно так, то мне здесь будет интересно. (Не забыть поподробнее расспросить об этом графа.)

Спал я плохо, и, хотя постель была довольно удобной, мне снились какие-то странные сны — может быть, оттого, что всю ночь под окном выла собака, или же из-за острой пищи. Выпил целый графин воды, и все равно мучила жажда. Под утро заснул, и, видимо, крепко, потому что проснулся от настойчивого стука в дверь — наверное, долго не могли добудиться.

На завтрак заказал еще паприку, мамалыгу (это такая каша из кукурузной муки) и баклажаны, начиненные мясным фаршем, — замечательное блюдо, называется «имплетата». (Надо взять и его рецепт.)

С завтраком пришлось поторопиться: поезд отправлялся около восьми, вернее, должен был отправиться в это время. Примчавшись на станцию в половине восьмого, я больше часа просидел в вагоне, прежде чем состав тронулся с места. Мне кажется, чем дальше на восток, тем поезда менее пунктуальны. Интересно, а как с этим обстоят дела в Китае?

Весь следующий день мы бездельничали, любуясь из окна вагона прекрасными пейзажами. Мимо проносились городки и замки на крутых холмах, точно сошедшие с гравюр старинных молитвенников. Судя по широким каменистым берегам, окаймляющим реки и ручьи, тут бывали большие паводки — так очертить сушу могут только мощные потоки воды.

На каждой станции толпились пестро одетые люди. Некоторые из них, совсем как крестьяне на моей родине или во Франции и Германии, были в коротких куртках, круглых шляпах и домотканых штанах, другие смотрелись живописнее. Издали женщины казались красивыми, вблизи же выглядели бесформенными и неловкими в нарядах с пышными белыми рукавами разных фасонов; на многих были пояса с обилием оборок, колышущихся наподобие балетных пачек, и, конечно, на всех — нижние юбки. Но самое странное впечатление своим нецивилизованным видом производили словаки в больших ковбойских шляпах, мешковатых грязно-белых штанах, заправленных в высокие сапоги, белых холщовых рубахах и чудовищных размеров, почти в фут шириной, кожаных поясах, густо усеянных медными заклепками. Длинноволосые, с густыми темными усами, словаки, несомненно, живописны, но к себе не располагают. На сцене их можно было бы показывать как шайку восточных разбойников из давнего прошлого, однако мне говорили, что они совершенно безобидны и этот их вид, вероятно, естественная форма самоутверждения.

К вечеру мы добрались до Бистрицы, оказавшейся очень интересным старинным городком. Расположен он буквально на границе (от него ущелье Борго ведет прямо в Буковину) и в прошлом жил весьма бурной жизнью, следы которой, пожалуй, видны и ныне. Пятьдесят лет назад в городке было много пожаров, в пяти случаях просто опустошивших его. В самом начале XVII века он выдержал трехнедельную осаду и потерял тринадцать тысяч человек — убитыми и умершими от голода и болезней.

Граф Дракула в своих письмах рекомендовал мне гостиницу «Золотая крона», которая оказалась достаточно старомодной, что не могло не порадовать, ведь мне, конечно же, хотелось узнать как можно больше об обычаях и укладе жизни этого края. Видимо, моего приезда ждали: в дверях меня встретила приветливая, уже немолодая женщина в традиционном крестьянском платье — белой юбке с кокетливо обтягивающим ее двойным длинным передником из цветной ткани. Она поклонилась и спросила:

— Господин англичанин?

— Да, — ответил я, — Джонатан Гаркер.

Женщина приветливо улыбнулась и что-то сказала стоявшему за ней пожилому мужчине в белом жилете. Он тут же вышел, а когда мгновение спустя вернулся, в руке его было письмо…

Мой друг, добро пожаловать в Карпаты. С нетерпением жду Вас. Сегодня хорошо выспитесь. Завтра в три дилижанс отправится в Буковину; в нем Вам заказано место. На перевале Борго будет ждать мой экипаж, он и доставит Вас ко мне. Надеюсь, Ваше путешествие из Лондона протекает благополучно и пребывание в моем прекрасном крае окажется для Вас приятным.

Ваш друг

Дракула

4 мая

Хозяин гостиницы, сообщив мне, что получил письмо от графа с просьбой заказать для меня лучшее место в дилижансе, на мои расспросы не отвечал, делая вид, что не понимает моего немецкого. Какое лукавство — до этого он прекрасно все понимал; по крайней мере отвечал на мои вопросы. Теперь же он и его жена, та пожилая женщина, что встретила меня, испуганно переглядывались. Он промямлил, что с письмом получил деньги и больше ему сообщить нечего. На вопросы о том, встречал ли он графа Дракулу и не может ли рассказать мне что-нибудь о его замке, хозяин гостиницы и его жена лишь перекрестились и от дальнейших расспросов уклонились.

Уже совсем скоро надо было отправляться в путь, и я не успевал расспросить еще кого-нибудь, а все выглядело загадочно и начинало меня тревожить.

Перед самым отъездом ко мне в комнату вошла взволнованная жена хозяина:

— Вам обязательно нужно ехать? О сударь, неужели это так необходимо?

Она была в таком возбуждении, что, изрядно растеряв свой и без того небольшой запас немецких слов, смешивала их со словами другого, незнакомого мне языка. Я понял ее лишь потому, что сам задавал вопросы. Когда я сказал, что должен ехать немедленно — у меня важное дело, — она спросила:

— Да знаете ли вы, какой сегодня день?

Я ответил:

— 4 мая.

Она покачала головой:

— Да это-то ясно! Но знаете ли вы, что́ это за день? — И, заметив мое недоумение, пояснила: — Канун святого Георгия. Неужели вам не известно — сегодня, когда часы пробьют полночь, вся нечисть этого мира получит власть на земле? Вы хоть знаете, куда едете и что вас ждет?

Было видно, что она очень расстроена, и все мои попытки успокоить ее оказались безуспешными. В конце концов она упала передо мной на колени и умоляла не ехать или хотя бы отложить поездку на день-другой. Это выглядело довольно нелепо, и все же мне стало не по себе. Но дело есть дело, ничто не могло остановить меня. Я бросился к ней, помог подняться и, поблагодарив за заботу, как можно решительнее сказал, что надо ехать, — таков мой долг. Тогда она встала, вытерла глаза и, сняв с себя крест, попросила меня надеть его. Я не знал, как мне быть: я принадлежу к Англиканской церкви и привык относиться к таким проявлениям веры как к идолопоклонству, но мне не хотелось обижать отказом пожилую женщину, исполненную самых благих намерений. Видимо, почувствовав мои колебания, она сама надела крест мне на шею и, сказав: «Носите его ради вашей матери», вышла из комнаты.

Делаю записи в дневнике в ожидании дилижанса, который, конечно же, запаздывает; крест так и остался у меня на шее. То ли мне передался страх хозяйки гостиницы, то ли вспомнились рассказы о привидениях в этих краях, а может быть, крест тому виной — не знаю, но на душе у меня неспокойно. Если этот дневник попадет к Мине раньше, чем мы увидимся, пусть он станет залогом нашей скорой встречи. А вот и дилижанс!

5 мая. Замок

Утро было пасмурным, но вскоре яркое солнце появилось над горизонтом, который выглядит зубчатым из-за деревьев или холмов, — издалека не различишь. Спать не хочется, и, поскольку будить меня не станут, я намерен писать, пока не усну. Произошло много странного, и, чтобы читатель дневника не подумал, что я слишком плотно поужинал в Бистрице и поэтому у меня галлюцинации, подробно опишу свой ужин. Мне подали блюдо под названием «разбойничье жаркое»: куски бекона и говядины с луком, приправленные красным перцем, нанизывают на прутья и жарят прямо на огне, совсем как конину в Лондоне! Я пил вино «Золотой медиаш». Оно необычно пощипывает язык, но приятное. Выпил лишь пару бокалов, и всё.

Когда я сел в дилижанс, кучера еще не было на ко́злах. Он разговаривал с хозяйкой гостиницы — наверное, обо мне: оба то и дело на меня поглядывали; несколько человек, сидевших у двери на скамейке (ее здесь называют «сплетницей»), подошли к ним, прислушались и стали тоже посматривать в мою сторону, в основном сочувственно. В толпе были люди разных национальностей — до меня доносилось множество повторяющихся, странно звучащих слов; я потихоньку достал из сумки свой «Полиглот» и нашел там некоторые слова. Не могу сказать, что они меня порадовали: среди них были ordog — «дьявол», pokol — «ад», slregoica — «ведьма», vrolok и vlkoslak — на сербском и словацком означающие одно и то же, что-то вроде оборотня или вампира. (Нужно будет расспросить графа об этих суевериях.)

Наконец дилижанс тронулся. Все столпившиеся у входа в гостиницу — а к этому моменту народу собралось довольно много — перекрестились и указали двумя пальцами в мою сторону. Мне с трудом удалось добиться от одного из попутчиков, что это значит. Сначала он не хотел отвечать, но, узнав, что я англичанин, объяснил: это особый жест защиты от дурного глаза. И хотя мне стало не по себе, ведь ехал я в незнакомое место к незнакомому человеку, однако доброжелательность, искреннее сочувствие этих людей меня тронули. Никогда не забуду картину: гостиничный двор, у широких ворот под аркой живописная толпа, все крестятся, а в глубине видны густые заросли олеандра и апельсиновые деревья в зеленых кадках. Потом наш кучер, заполонивший своими широкими холщовыми штанами, называемыми здесь «готца», все сиденье на ко́злах, щелкнул длинным кнутом над четырьмя маленькими лошадками — и те дружно взяли с места.

Любуясь красотами природы, вскоре я совершенно забыл о своих смутных опасениях; возможно, если б мне был известен язык или, вернее, языки, на которых говорили мои попутчики, я не смог бы так отвлечься. Перед нами расстилалась зеленая, покрытая рощами и густыми лесами местность, вдали вздымались высокие холмы, увенчанные островками деревьев или фермами, белые остроконечные фронтоны которых были видны с дороги. Поражало изобилие цветущих фруктовых деревьев — яблонь, слив, груш, вишен; видно было, что трава под деревьями усыпана лепестками. Наш путь, изгибаясь, теряясь в зелени, появляясь на опушках сосновых лесов, сбегавших по склонам, как языки пламени, пролегал меж зеленых холмов Mittel Land[7], как здесь ее называют. Дорога была неровная, но мы мчались по ней с лихорадочной скоростью. Тогда я не понимал причины этой гонки, но кучер явно спешил и хотел добраться до ущелья Борго как можно скорее. Очевидно, дорогу еще не успели привести в порядок после зимы; мне говорили, что летом она в отличном состоянии и существенно отличается от других карпатских дорог, о которых по старой традиции не слишком-то заботятся. Раньше господари[8] предпочитали не чинить их, опасаясь, как бы турки не усмотрели в этом намерения облегчить доступ войскам союзников — это могло привести к развязыванию войны, вероятность которой всегда была велика.

За зелеными крутыми холмами Mittel Land величественно возвышались Карпаты, покрытые могучими лесами. Горы вздымались по обе стороны дороги, и после полудня солнце ярко освещало все великолепие красок этой изумительной горной цепи: темно-синие и пурпурные гребни, зеленую и коричневую траву на скалах и бесконечную вереницу зубчатых скал и острых утесов, терявшихся вдали, где царственно высились снежные пики. Кое-где виднелись громадные расселины, и в лучах клонившегося к закату солнца серебрились струи водопадов. Один из спутников тронул меня за руку, когда мы обогнули подножие холма, а после гонки по серпантинной дороге открылся вид на величественную снежную горную вершину, возникшую как бы прямо перед нами:

— Посмотрите! Isten szek! Обитель Бога!

И он благоговейно перекрестился.

Мы продолжали наше, казалось, нескончаемое путешествие по извивающейся дороге, а солнце позади нас опускалось все ниже и ниже; начали сгущаться сумерки. Они особенно ощущались по контрасту с еще освещенной заходящим солнцем снежной вершиной, окрашенной нежным розовым цветом. Время от времени мы встречали местных жителей — чехов и словаков — в живописных одеждах. Я заметил, что многие из них страдают зобом. Вдоль дороги было много крестов, и при виде их мои спутники часто крестились. Порою перед распятиями стояли на коленях крестьянин или крестьянка, так глубоко погруженные в молитву, что не реагировали на наше приближение, — казалось, они не замечали ничего вокруг. Многое здесь было мне в диковинку: например, скирды сена на деревьях, дивные островки плакучих берез — их белые стволы мерцали серебром сквозь нежную зелень листвы. То и дело нам встречались leiter–wagon[9] — примитивные, длинные змеевидные крестьянские арбы, рассчитанные на ухабы. На них размещалось довольно много возвращавшихся домой крестьян: чехов — в белых и словаков — в крашеных тулупах; словаки держали, как копья, свои топорики с длиннющими топорищами.

С наступлением вечера становилось холоднее, сгущавшиеся сумерки окутывали непроглядной пеленой купы деревьев — дубов, буков, сосен, хотя в долинах, пролегавших меж отрогов холмов на нашем пути вверх по ущелью, на фоне залежавшегося снега четко вырисовывались темные ели. Иногда дорога проходила через сосновый бор, и казалось, что могучие ветви смыкаются над нами; тогда непроглядный мрак производил особенно таинственное и зловещее впечатление, вновь невольно вызывавшее жуткие мысли и фантазии, уже приходившие на ум раньше, когда в лучах заходящего солнца возникали похожие на призраки облака, бесконечной чередой несущиеся над карпатскими долинами.

Холмы местами были такими крутыми, что, несмотря на все старания кучера, лошади могли двигаться только шагом. Я хотел сойти и, как это принято у меня на родине, взять их под уздцы и повести шагом, но кучер об этом и слышать не хотел.

— Нет, нет, — возразил он, — вам не следует здесь ходить, тут полно свирепых собак. — И, обернувшись к остальным пассажирам, добавил, явно рассчитывая на одобрение своей мрачной шутки: — Сдается мне, вас ждет еще немало сюрпризов, прежде чем вы ляжете спать.

Остановился он лишь однажды — чтобы зажечь фонари.

Когда стемнело, пассажиры заволновались и один за другим стали просить кучера ехать быстрее. Безжалостными ударами длинного кнута и дикими криками он погнал лошадей, они помчались во весь опор. Потом в темноте я увидел впереди полосу серого света — будто холмы расступились. Волнение среди пассажиров нарастало; шаткий дилижанс подпрыгивал на высоких рессорах и раскачивался во все стороны, как шхуна в бурном море. Мне пришлось крепко держаться. Затем дорога выровнялась, мы словно летели по ней. Горы обступили нас вплотную и, казалось, излучали неприязнь; мы въехали в ущелье Борго.

Некоторые попутчики предложили мне подарки, да так настойчиво, что отказаться было невозможно: подарки эти, необычные и разнообразные, преподносились искренне и сопровождались добрым словом и жестами, которые я уже наблюдал у гостиницы в Бистрице: дарители крестились и отмахивались от дурного глаза. А тем временем мы мчались дальше, кучер подался всем телом вперед, а пассажиры, высунувшись из дилижанса, всматривались в темноту. Впереди происходило или ожидалось что-то необычайное, но, как я ни расспрашивал попутчиков, никто мне ничего не объяснил. Всеобщее волнение нарастало до тех пор, пока мы наконец не увидели перевал, открывавший дорогу на восточную сторону. Клубившиеся над головой тучи и духота предвещали грозу. Казалось, горная цепь была границей, за которой мы попали в грозовую атмосферу.

Я вглядывался в дорогу в ожидании экипажа, который должен был отвезти меня к графу, каждую минуту надеясь увидеть свет фонарей, но впереди было темно. Единственным источником света оставались наши собственные фонари, раскачивавшиеся из стороны в сторону; в их неверных лучах белым облаком подымался пар от уже изрядно уставших лошадей. Можно было разглядеть песчаную дорогу — и никаких признаков экипажа на ней. Пассажиры откинулись на сиденья со вздохом явного облегчения, словно в насмешку над моим разочарованием. Я уж было призадумался, что́ предпринять, как вдруг кучер, посмотрев на часы и обращаясь к другим пассажирам, что-то тихо проговорил. Я не расслышал, что́ именно; кажется, это было:

— На час раньше времени.

Потом повернулся ко мне и сказал на плохом немецком:

— Нет никакой кареты. Похоже, господина не встречают. Ему лучше поехать с нами на Буковину, а вернуться завтра или послезавтра, лучше послезавтра.

Пока кучер говорил, лошади начали ржать, фыркать, вставать на дыбы — он изо всех сил удерживал их. Вдруг под крики то и дело крестившихся пассажиров нас догнала коляска, запряженная четверкой лошадей и, поравнявшись с нами, остановилась вплотную к дилижансу. Свет наших фонарей упал на коляску, и я увидел великолепных породистых вороных. На ко́злах сидел высокий человек с длинной темной бородой, в широкой черной шляпе, скрывавшей его лицо. Он повернулся к нам — я заметил лишь блеск его глаз, показавшихся мне красными в свете фонарей, — и сказал кучеру:

— Что-то ты сегодня рано, мой друг.

Кучер ответил, запинаясь:

— Господин англичанин подгонял.

На что незнакомец возразил:

— Поэтому ты, наверное, и советовал ему ехать на Буковину. Меня не обманешь, друг мой, слишком многое ведомо мне, да и лошади у меня резвые.

Говоря это, он улыбался, и фонари освещали его жестко очерченный рот, ярко-красные губы и острые зубы, белые, как слоновая кость. Тут один из моих попутчиков прошептал соседу строку из «Леноры» Бюргера:

— Denn die Toden reiten schnell![10]

Странный возница явно расслышал эти слова и взглянул на говорившего с торжествующей улыбкой. Пассажир отвернулся, осенил себя крестным знамением и оттопырил два пальца.

— Подай-ка мне багаж господина, — бросил возница кучеру, и мои вещи с чрезмерным рвением были перенесены из дилижанса в коляску.

Она стояла бок о бок с дилижансом, и возница помог мне перебраться в нее, подхватив меня под руку стальной хваткой; должно быть, он обладал необычайной силой. Не говоря ни слова, он тряхнул поводьями — четверка вороных повернула, и мы помчались в темноту ущелья. Оглянувшись, я увидел поднимавшийся над лошадьми пар и на этом фоне моих недавних попутчиков — они крестились. Потом их кучер щелкнул кнутом, прикрикнул на лошадей — и они стремглав понеслись по дороге на Буковину.

Когда дилижанс канул в темноте, я ощутил легкий озноб и приступ одиночества; но на мои плечи тут же был накинут плащ, на колени — плед, а возница обратился ко мне на прекрасном немецком языке:

— Ночь холодна, сударь, а мой хозяин, граф, просил как можно лучше позаботиться о вас. Под сиденьем — фляжка со сливовицей, нашим национальным бренди, на случай если вы захотите согреться.

Я не стал пить его, но было приятно сознавать, что живительная влага под рукой. Мне было не по себе — я был не на шутку напуган; думаю, будь у меня хоть какой-то выбор, я бы теперь, конечно, воспользовался им и отказался от этого чреватого неизвестностью ночного путешествия.

Коляска неумолимо неслась вперед, потом мы круто повернули и вновь помчались, никуда не сворачивая, по прямой дороге. Казалось, мы попросту кружим на месте; приметив один ориентир, я убедился, что прав. Хотел было спросить кучера, что это значит, но побоялся: в моем положении любой протест оказался бы бесполезен, если все это делалось умышленно. Вскоре я решил узнать, который час, зажег спичку и взглянул на часы — до полуночи оставалось несколько минут. Это весьма неприятно подействовало на меня; свойственный людям суеверный страх перед полночью лишь усилился после недавних впечатлений. Меня охватило тягостное предчувствие.

Где-то вдали, на ферме, завыла собака — долгий протяжный вой, будто от страха. Ее поддержала другая, затем еще одна и еще, пока их завывания, подхваченные поднявшимся в ущелье ветром, не слились в один дикий хор — казалось, выла вся огромная округа, насколько можно было представить ее себе во мраке ночи. Лошади, едва раздался вой, натянули поводья и встали на дыбы, но возница ласково заговорил с ними — и они успокоились, хотя покрылись испариной и продолжали дрожать, словно не могли опомниться от страха. Потом далеко в горах по обе стороны от нас раздался еще более громкий и пронзительный вой — теперь уже волчий, он подействовал и на лошадей, и на меня: я был готов выпрыгнуть из коляски и бежать куда глаза глядят, а лошади взвились на дыбы и, как обезумевшие, рванулись вперед, вознице пришлось пустить в ход всю свою недюжинную силу, чтобы сдержать их.

Однако через несколько минут вой уже не казался таким пугающим, да и лошади настолько успокоились, что возница смог сойти с коляски и встать перед ними. Он оглаживал их, успокаивал, шептал им что-то на ухо — я слышал, так обычно поступают объездчики лошадей; эффект был поразительный — обласканные им, лошади присмирели, хотя и продолжали дрожать. Возница вернулся на ко́злы, тронул поводья — и мы помчались вперед. На этот раз, заехав глубоко в ущелье, он вдруг свернул на узкую дорогу, резко уходившую вправо.

Вскоре мы въехали в чащу: деревья нависали над дорогой, создавая арки, — мы оказались в своеобразном туннеле; а затем с двух сторон нас обступили хмурые утесы. Хотя мы были как в укрытии, до нас доносился шум разгулявшегося ветра, со стоном и свистом проносившегося по утесам, ломавшего ветви деревьев. Становилось холоднее: наконец пошел мелкий, словно крупа, снег, покрывший нас и все вокруг белым одеялом. Сильный ветер еще доносил до нас вой собак, по мере нашего удаления он становился слабее. Зато волки выли еще ближе; они, казалось, окружали нас. Мне стало страшно, и лошади как будто бы разделяли мой испуг. Возница же не выказывал никакой тревоги — знай себе поглядывал по сторонам, а я ничего не различал в темноте.

Вдруг слева мне привиделся слабый мерцающий голубой огонек. В тот же миг его заметил и возница: он сразу остановил лошадей и, спрыгнув на землю, исчез во тьме. Я не знал, что делать, тем более что вой волков приблизился; но, пока я недоумевал, мой провожатый вернулся и, не говоря ни слова, сел на свое место, и мы поехали дальше. Я, должно быть, задремал, и мне все время снился этот эпизод: он повторялся многократно. И теперь, когда я вспоминаю нашу поездку, она кажется мне чудовищным кошмаром. Как-то раз голубой огонек возник так близко к дороге, что я смог в кромешной тьме, окутывавшей нас, разглядеть, что делал возница. Он быстро подошел к тому месту, где появился огонь — видимо, очень слабый, потому что почти не освещал ничего вокруг, — и, собрав несколько камней, что-то соорудил из них. Другой раз наблюдался странный оптический эффект: возница, оказавшись между мной и огнем, не загородил его собой — я все так же, как бы сквозь него, видел призрачный голубой свет. Удивлению моему не было предела, но длилось это всего миг, и я решил, что тут какой-то обман зрения, вызванный напряженным всматриванием в темноту. Потом голубые огни на время исчезли, мы быстро ехали сквозь тьму под аккомпанемент воя волков, которые, казалось, преследовали нас.

Однажды кучер довольно далеко отошел от коляски, и в его отсутствие лошади начали дрожать сильнее прежнего, фыркать и тревожно ржать. Я не мог понять причину — волчий вой совсем прекратился; вдруг при свете луны, которая появилась из-за темных облаков над зубчатым гребнем поросшего соснами утеса, я увидел вокруг нас кольцо волков с белыми клыками, свисающими красными языками, длинными мускулистыми лапами и грубой шерстью. В своем зловещем молчании они были во сто крат страшнее, нежели когда выли. Страх парализовал меня. Лишь сам испытав такой ужас, человек способен понять, что это такое.

Вдруг волки опять завыли — будто лунный свет как-то особенно подействовал на них. Лошади брыкались, вставали на дыбы, беспомощно косились по сторонам выкатившимися из орбит глазами — на них было больно смотреть; живое кольцо ужаса окружало их со всех сторон, и вырваться они не могли. Я стал звать возницу, понимая, что единственный шанс спастись — с его помощью прорваться сквозь кольцо. Я кричал, стучал по коляске, надеясь шумом отпугнуть волков и помочь моему провожатому пробраться к нам. Откуда он появился — не знаю: я услышал его голос, прозвучавший повелительно, потом увидел на дороге его самого. Он простер руки вперед, как бы отстраняя невидимое препятствие, — и волки начали медленно отступать. Но тут большое облако заволокло луну, и мы опять оказались в темноте.

Когда луна выглянула, я увидел возницу, взбиравшегося на сиденье; волков и след простыл. Все было так странно и жутко, что меня охватил безумный страх, я боялся говорить или двигаться. Мы мчались по дороге, теперь уже в кромешной тьме — клубящиеся облака совсем закрыли луну; казалось, этому конца не будет. Потом мы стали подниматься в гору: спуски попадались лишь изредка, в основном дорога шла вверх. Вдруг я понял, что возница останавливает лошадей во дворе громадного полуразрушенного замка, его высокие окна были темны, а разбитые зубчатые стены неровной линией вырисовывались на фоне залитого лунным светом неба.

Дневник Джонатана Гаркера (продолжение)

5 мая

Я, должно быть, задремал, иначе наверняка не пропустил бы момент приближения к столь примечательному месту. Ночью двор выглядел просторным, несколько темных дорожек вели к широким круглым аркам; возможно, поэтому он показался мне больше, чем на самом деле. Я ведь еще не знал, как он выглядит при дневном свете.

Коляска остановилась, возница спрыгнул на землю и помог мне сойти. Я снова обратил внимание на его необычайную силу: не рука — настоящие стальные тиски; при желании он мог запросто раздавить мою. Багаж он поставил подле меня. Я стоял у громадной старой двери, которая была обита железными гвоздями и встроена в дверной проем, сделанный в добротной каменной кладке. Даже при тусклом освещении был виден резной орнамент вокруг двери, полустершийся от времени и непогоды. Меж тем возница взобрался на ко́злы, дернул поводья — лошади тронулись, и экипаж скрылся под одним из темных сводов.

Я растерялся и замер там, где стоял, не зная, что делать дальше. На двери не было никаких признаков звонка или дверного молотка; едва ли мой голос смог бы проникнуть сквозь эти угрюмые стены и темные оконные проемы. Мне казалось, что я провел там целую вечность, сомнения и страхи одолевали меня. Куда я попал? К каким людям? В какую странную историю впутался? Что это? Обычный эпизод в жизни помощника стряпчего[11], отправленного к иностранцу для разъяснения правил приобретения дома в Лондоне? Помощник стряпчего! Мине это не понравилось бы. Впрочем, ведь уже и не помощник: перед самым отъездом из Лондона я узнал, что успешно выдержал экзамены и стал полноценным стряпчим!

Я потер глаза, ущипнул себя и убедился, что не сплю. Все пережитое показалось мне чудовищным ночным кошмаром, и я надеялся, что вдруг проснусь у себя дома, на рассвете, усталым, разбитым, как бывало после дня напряженной работы. Но я щипал себя наяву, и глаза мои меня не обманывали: это была реальность, я находился в Карпатах. Оставалось лишь запастись терпением и ждать наступления утра.

Только я пришел к этому выводу, как услышал тяжелые шаги за дверью и увидел сквозь щели мерцание света. Затем раздался звук гремящих цепей, заскрежетали массивные засовы, с резким скрипом в замочной скважине повернулся ключ — им явно давно не пользовались, — и громадная дверь медленно отворилась…

На пороге стоял высокий бледный старик с длинными седыми усами, с головы до ног в черном. В руке он держал антикварную серебряную лампу, пламя в ней не было прикрыто стеклом или абажуром и, колеблясь от сквозняка, отбрасывало длинные дрожащие тени. Церемонным жестом старик пригласил меня войти, обратившись на прекрасном английском языке, — лишь интонация показалась мне необычной:

— Добро пожаловать в мой дом! Входите смело, по своей воле![12]

Он не вышел мне навстречу, а замер, как статуя, будто жест приветствия парализовал его. Но едва я переступил порог, как он тотчас бросился ко мне и сжал мою руку с такой силой, что я содрогнулся; рука его была холодна как лед и напоминала скорее руку мертвеца, чем живого человека.

Старик повторил:

— Добро пожаловать в мой дом! Входите смело и поделитесь с нами хоть малой толикой своего счастья!

Его рука была столь же сильной, как и у возницы, лицо которого мне так и не удалось разглядеть, и на миг я засомневался: а не он ли это? Чтобы рассеять подозрения, я спросил:

— Граф Дракула?

Он учтиво поклонился:

— Я — Дракула. Приветствую вас, мистер Гаркер, в моем доме. Заходите — ночь холодная, вам нужно поесть и отдохнуть.

С этими словами старик повесил лампу на крючок в стене, шагнул за порог, взял мой багаж и внес его в дом, прежде чем я успел ему воспрепятствовать. Я все же попытался протестовать, но он твердо сказал:

— Нет, сударь, вы — мой гость. Уже поздно, слуги спят. Позвольте мне самому позаботиться о вас.

Старик понес мои вещи по коридору, а затем наверх по большой винтовой лестнице и вновь по длинному коридору с каменным полом, где наши шаги отдавались гулким эхом. В конце коридора он распахнул тяжелую дверь, и я обрадовался, увидев ярко освещенную комнату, в которой стоял стол, накрытый к ужину, а в большом камине ярко горели и потрескивали поленья.

Граф внес мои вещи, поставил их на пол, затворил за нами дверь и, пройдя через комнату, открыл другую — в маленькое восьмиугольное помещение с одной единственной лампой и, по-видимому, лишенное окон. Миновав его, он открыл третью дверь и пригласил меня войти в следующую комнату. Она мне очень понравилась. Это была просторная спальня, прекрасно освещенная и отапливаемая камином, в котором пылал огонь, разведенный, судя по еще не прогоревшим поленьям, недавно; из дымохода доносился монотонный гул.

Граф внес мой багаж и вышел; закрывая дверь, он сказал:

— После дороги вы, конечно, захотите освежиться и переодеться. Надеюсь, вы найдете здесь все необходимое; когда будете готовы, приходите в соседнюю комнату ужинать.

Свет, тепло и любезность графа рассеяли мои сомнения и страхи. Обретя душевное равновесие, я вдруг понял, что очень голоден, и, быстро переодевшись, поспешил в соседнюю комнату.

Ужин был на столе. Хозяин стоял у камина, облокотившись на его каменный выступ; церемонным жестом пригласив меня к столу, он сказал:

— Прошу вас, садитесь, поужинайте в свое удовольствие. Надеюсь, вы извините меня — я не составлю вам компанию: я обедал и обычно не ужинаю.

Я вручил ему запечатанное письмо, которое мне дал мистер Хокинс. Граф вскрыл его, внимательно прочитал и с любезной улыбкой вернул мне. Одно место в нем было мне особенно приятно:

Очень сожалею, что приступ подагры, которой я давно страдаю, исключает для меня возможность любых путешествий в ближайшем будущем. Но я рад, что могу послать достойного заместителя, которому всецело доверяю. Это энергичный, способный и надежный молодой человек. Несмотря на молодость, он осмотрителен и сдержан, работает у меня давно и хорошо знает дело. Во время своего пребывания у Вас он будет всемерно помогать Вам в ведении Ваших дел и выполнит все Ваши поручения.

Граф подошел к столу, снял крышку с блюда, и я немедленно принялся за прекрасно зажаренного цыпленка. Вместе с ним были поданы сыр, салат и бутылка старого токайского вина — я выпил пару бокалов — таков был мой ужин. Пока я ел, граф расспрашивал меня о путешествии, и постепенно я рассказал ему все, что пережил. Закончив ужин, я по приглашению графа придвинул свой стул к огню и закурил предложенную сигару, сам же хозяин извинился, что не курит. Теперь мне представился удобный случай рассмотреть его. Внешность графа, несомненно, заслуживала внимания.

Выразительный орлиный профиль, тонкий нос с горбинкой и особым изгибом ноздрей, высокий выпуклый лоб и густые волосы, лишь немного редеющие на висках, нависшие, кустистые брови, почти сросшиеся на переносице. В рисунке рта, насколько я мог разглядеть под большими усами, таилось что-то жестокое; в столь странном впечатлении были повинны и зубы — очень острые, белые, они не полностью прикрывались губами, ярко-красный цвет которых свидетельствовал о незаурядной жизненной силе, необычной для человека его возраста. Я заметил, что у графа характерные, заостренные кверху уши, широкий и энергичный подбородок, щеки впалые, но не дряблые. Особенно поражала бледность лица.

Издали при свете огня его руки, лежавшие на коленях, выглядели белыми и изящными, а вблизи оказались грубыми — широкими, с короткими толстыми пальцами. Странно, на его ладонях росли волосы! Ногти — тонкие, длинные, заостренные. Когда граф наклонился и дотронулся до меня рукой, я невольно содрогнулся — у него было зловонное дыхание, и я ощутил невольный приступ тошноты, который, как ни старался, не смог скрыть. Граф, очевидно заметив это, отодвинулся и с угрюмой улыбкой, еще более обнажившей зубы, сел на прежнее место у камина.

Некоторое время мы оба молчали. Я посмотрел в окно и увидел первый, еще смутный проблеск наступающего рассвета. Повсюду царила необычайная тишина, но, прислушавшись, я различил где-то — кажется, внизу в долине — вой волков. Глаза графа блеснули, и он сказал:

— Послушайте их, детей ночи. Какая музыка!

Заметив, наверное, недоумение на моем лице, он добавил:

— Ах, сударь, вам, горожанам, не понять чувств охотника, живущего в глуши.

Потом встал:

— Вы, должно быть, утомились. Ваша спальня готова, и завтра спите сколько угодно. Меня не будет до полудня. Спокойной ночи, приятных снов!

С учтивым поклоном он сам открыл дверь в восьмиугольную комнату, и я пошел спать…

Что за странное состояние: меня одолевают сомнения, страхи, подозрения, в которых я не решаюсь сам себе признаться. Господи, храни меня хотя бы ради тех, кто мне дорог!

7 мая

Опять раннее утро, целые сутки я провел в полном комфорте. Спал почти до вечера и проснулся сам. Одевшись, я прошел в комнату, где накануне ужинал, там меня ждал холодный завтрак и горячий кофе: кофейник стоял на камине. На столе лежала записка:

Должен ненадолго отлучиться. Не ждите меня.

Д.

Я приступил к завтраку и поел от души. Потом хотел позвонить в колокольчик, дать знать прислуге, что можно убрать, но нигде не нашел его — довольно странный недостаток для дома с таким роскошным убранством. Столовый сервиз — из золота и такой прекрасной работы, что ему, наверное, цены нет. Шторы, обивка стульев, кушеток и драпировка в моей спальне — из роскошных, изысканных тканей, должно быть, баснословно дорогих уже и в те времена, когда их покупали; несмотря на свою древность, они хорошо сохранились. Подобные ткани я видел в Хэмптон-корте[13], но там они были потертые, обтрепанные, изъеденные молью. Удивительно, ни в одной комнате нет зеркала. Даже на моем туалетном столике. Чтобы побриться и причесаться, пришлось воспользоваться зеркальцем из моего несессера. Слуг не видно и не слышно; и вообще — никаких звуков, кроме воя волков.

После завтрака или, скорее, обеда (не знаю, как назвать, поскольку было это между пятью и шестью часами вечера) я решил что-нибудь почитать — мне не хотелось осматривать замок без ведома графа. Но в столовой не оказалось ни книг, ни газет, ни письменных принадлежностей. Я открыл другую дверь и обнаружил библиотеку. Толкнулся еще в одну дверь, но она была заперта.

В библиотеке, к своей великой радости, я нашел много английских книг — целые полки были уставлены ими и годовыми комплектами журналов и газет. Стол посреди комнаты тоже был завален старыми английскими журналами и газетами. Книги же самые разные: по истории, географии, политике, политэкономии, ботанике, геологии, юриспруденции — всё об Англии, ее жизни, обычаях и нравах. Там были даже справочники — Лондонская адресная книга, «Красная» и «Синяя» книги[14], альманах Уитакера, Армейский и Флотский реестры, но особенно порадовал мою душу «Юридический справочник».

Я просматривал книги, когда дверь вдруг отворилась и вошел граф. Он сердечно приветствовал меня, выразил надежду, что я ночью хорошо спал, а потом сказал:

— Рад, что вы пришли сюда, тут много интересного для вас. Эти книги, — он положил руку на стопку книг, — мои верные друзья уже несколько лет, с тех самых пор как у меня возникло намерение поехать в Лондон; они доставили мне много приятных часов. Благодаря им я узнал вашу великую Англию, а узнать ее — значит полюбить. Я так хочу пройтись по оживленным улицам огромного Лондона, попасть в самый центр людского водоворота и суеты, окунуться в городскую жизнь с ее радостями, несчастьями, смертями — словом, во все, что делает этот город тем, что он есть. Но увы! Пока я изучал ваш язык только по книгам. Надеюсь, мой друг, благодаря вам я научусь хорошо говорить по-английски.

— Помилуйте, граф, вы в совершенстве владеете английским!

Он степенно поклонился:

— Благодарю вас, мой друг, за ваше лестное мнение обо мне, но боюсь, что я всего лишь в начале пути. Конечно, я знаю грамматику и слова, но еще не умею толком пользоваться ими.

— Поверьте мне, — заверил я, — вы прекрасно говорите.

— Это не так, — настаивал он. — Уверен, если бы я переехал в Лондон, любой сразу бы понял, что я иностранец, а мне бы этого не хотелось. Здесь я знатен, я — граф, народ меня знает, я — господин. А пришелец в чужих краях — никто; люди его не знают и, следовательно, равнодушны к нему. Я бы хотел не отличаться от других, чтобы на меня не обращали особого внимания, а услышав мою речь, не говорили бы: «Ха! Да это же иностранец!» Я привык быть господином и хотел бы им остаться; по крайней мере, надо мной уже не может быть никакого господина. Для меня вы не просто доверенное лицо моего друга Питера Хокинса из Эксетера[15] и приехали не только для того, чтобы разъяснить мне все о моем новом владении в Лондоне. Надеюсь, вы побудете со мной здесь некоторое время — в беседах с вами я усовершенствую свой английский. Прошу вас, исправляйте малейшие ошибки в моем произношении. Жаль, что мне пришлось так надолго отлучиться сегодня, но вы, полагаю, простите столь занятого человека, как я.

Конечно, я заверил его, что готов во всем помочь ему, и попросил разрешения пользоваться библиотекой.

— Разумеется, — ответил он и добавил: — Вы можете свободно ходить по замку, кроме тех комнат, которые заперты, да у вас, наверное, и не возникнет желания заходить туда. Так уж здесь повелось — на то свои резоны, и если бы вы могли увидеть мир моими глазами и обрести мои познания, то поняли бы здесь все гораздо лучше.

Я сказал, что не сомневаюсь в этом, а он продолжал:

— Мы в Трансильвании, а Трансильвания — это не Англия. Наш уклад жизни отличается от вашего, многое здесь покажется вам странным. И судя по тому, что́ вы мне рассказали о своих приключениях, вы уже имеете некоторое представление о своеобразии нашего края.

Это было только началом нашего долгого разговора. Хозяину явно хотелось побеседовать — вполне вероятно, лишь ради разговорной практики, и я воспользовался возможностью расспросить его о том, что́ наблюдал своими глазами. В нескольких случаях он уходил от ответа, делал вид, что не понимает, но в основном отвечал очень искренно. Постепенно я настолько осмелел, что спросил его о странных событиях прошлой ночи, например о том, зачем возница ходил туда, где замечал голубые огни. Граф объяснил мне, что существует поверье: в ночь беспредельной власти духов зла, которая бывает только раз в году, — именно вчера и была такая ночь, — там, где спрятаны клады, появляются голубые огоньки.

— Нет сомнений, в той местности, по которой вы проезжали прошлой ночью, погребены сокровища; несколько веков в этом краю шла борьба между валахами, саксонцами и турками. Каждая пядь земли полита здесь человеческой кровью патриотов и захватчиков. В прошлом сюда являлись полчища австрийцев и венгров, и патриоты — мужчины, женщины, старики и дети — выходили им навстречу, подстерегали их в горах на перевалах или в узких ущельях и устраивали искусственные обвалы. Если захватчики и одерживали победу, им мало что доставалось: все, что можно, было надежно упрятано в землю.

— Но почему же клады так долго остаются погребенными, если существуют безошибочные ориентиры и людям надо лишь взять на себя труд приметить их? — спросил я.

Граф улыбнулся, обнажив при этом десны и крупные, острые клыки.

— Потому что крестьянин в душе́ трус и дурак. Эти огоньки появляются лишь в одну-единственную ночь, но в эту ночь ни один здешний житель носа не высунет из дома. А если бы, сударь, он и осмелился выйти, то все равно бы не знал, что делать. Ведь даже если б он заметил место, где был огонек, то все равно бы при дневном свете не знал бы, где искать его. Могу поклясться, что даже вы не смогли бы теперь найти эти места!

— Тут уж вы совершенно правы, — вздохнул я. — Даже где их искать, мне известно не больше, чем покойникам.

Затем беседа перешла в иное русло.

— Послушайте, — сказал граф, — расскажите мне наконец о Лондоне и о доме, который вы подобрали для меня.

Извинившись за рассеянность, я пошел к себе за бумагами. И, раскладывая их по порядку, слышал позвякивание фарфоровой посуды и столового серебра в соседней комнате; когда же я вернулся, стол был убран, лампа зажжена — к этому времени уже совсем стемнело. Свет горел и в библиотеке, я увидел, что граф прилег на кушетку и читает — из всех возможных книг он выбрал английский справочник «Брэдшо»[16]! Когда я вошел, он убрал книги и бумаги со стола, и мы углубились в разного рода планы, акты и цифры. Его интересовало все, он задал множество вопросов о доме и его окрестностях. Граф явно уже успел изучить местность, где находился дом, и в конце концов выяснилось, что он знал о ней гораздо больше меня. Когда я отметил это, он сказал:

— Но, мой друг, разве в этом нет необходимости? Там я буду совершенно один, ведь моего друга Гаркера Джонатана — нет, извините, это обычай моей страны называть сначала фамилию, — моего друга Джонатана Гаркера не будет рядом со мной, чтобы направлять меня, помогать мне. Он будет далеко, в Эксетере — работать над юридическими документами с другим моим другом, Питером Хокинсом. Вот так!

Мы стали досконально вникать в детали покупки дома в Пёрфлите. Я сообщил своему странному клиенту все обстоятельства, он поставил подпись на нужных документах, и я приложил к ним сопроводительное письмо для мистера Хокинса. После этого граф стал расспрашивать, как мне удалось найти такую подходящую усадьбу. Я прочитал ему заметки, сделанные мною в то время; привожу их здесь.

В Пёрфлите, в стороне от шоссе, в тихом месте я набрел, кажется, именно на то, что нужно. Там висело обтрепанное объявление о продаже дома. Он окружен высокой, старинной кладки стеной из больших тяжелых камней и долгие годы не ремонтировался. Ворота из старого дуба и изъеденного ржавчиной железа заперты.

Усадьба называется Карфакс — несомненно, искаженное старое французское название «Катр Фас» (четыре лица): все четыре стены дома расположены по основным направлениям компаса. Участок занимает акров двадцать, огороженных уже упомянутой глухой каменной стеной. Там много деревьев, отчего местами в усадьбе мрачновато; есть глубокий темный пруд или, точнее, озерцо, питающееся, наверное, подземными источниками, — вода в нем прозрачная, и из него вытекает речка. Дом очень большой, и в его архитектуре преобладает печать Средневековья: одна из его частей сделана из очень толстого камня, в ней лишь несколько высоко расположенных окон с железными решетками. Дом напоминает замок и примыкает к старой часовне или церквушке. У меня не было ключа от двери, ведущей из дома в часовню, поэтому я не заходил внутрь, но сделал несколько ее снимков своим «Кодаком». В разные времена дом частично и довольно беспорядочно достраивался, поэтому я не смог точно определить его общую площадь, но она, должно быть, очень велика. Поблизости домов немного, один из них — довольно большой — построен недавно, это частная психиатрическая лечебница. Но из усадьбы ее не видно.

Когда я закончил, граф сказал:

— Хорошо, что дом старинный и просторный. Я сам из древнего рода, жизнь в новом доме была бы для меня мучительна. Конечно, за день дом не сделаешь обжитым; но, в сущности, не так уж много дней составляют столетие. Меня радует и то, что там есть старая часовня. Нам, господарям Трансильвании, не хотелось бы, чтобы наши кости покоились рядом с простыми смертными. Я не ищу ни веселья, ни радости, ни упоения солнечными лучами и искрящимися водами, которые так ценят люди молодые и жизнерадостные. Я уже не молод, и мое сердце, измученное годами скорби по умершим, не склонно к веселью. Да и стены моего замка разрушаются; внутри сумрачно, а сквозь проломы и поврежденные оконницы дует холодный ветер. Я люблю тень и полумрак и хотел бы жить уединенно, насколько это возможно.

Почему-то его слова не соответствовали его облику. Возможно, сами черты лица этого человека придавали зловещий оттенок его улыбке.

Вскоре он извинился и вышел, попросив меня собрать мои бумаги. В его отсутствие я начал рассматривать книги. Среди них был а́тлас, открытый, конечно же, на карте Англии; было видно, что ею часто пользовались. Я заметил, что некоторые названия обведены кружками: один из них — близ Лондона, как раз там, где расположена новая усадьба графа; два другие — Эксетер и Уитби[17] — на Йоркширском побережье.

Приблизительно через час граф вернулся.

— А, вы всё еще за книгами? — заметил он. — Хорошо! Но вы не должны так много работать. Пойдемте, мне доложили, что ужин готов.

Он взял меня под руку, и мы прошли в соседнюю комнату, где меня ждал великолепно накрытый стол. Граф вновь отказался разделить со мной трапезу, сославшись на то, что обедал вне дома. Но, как и накануне, пока я ел, сидел со мной, непринужденно беседуя. Потом я закурил сигару, как и накануне. И так за разговором — граф задавал вопросы на самые разные темы — прошло несколько часов.

Я никоим образом не дал понять, что время очень позднее, так как считал себя обязанным быть любезным с хозяином. Спать мне не хотелось, вчерашний продолжительный сон подкрепил меня. Однако я почувствовал озноб, как это обычно бывает на рассвете, ведь рассвет — это переход от ночи к дню, он подобен смене приливов и отливов на море. Говорят, что люди чаще всего и умирают в предрассветные часы или же при смене прилива и отлива; любой, кто работал целую ночь и, устав, испытал на себе этот переход из одного времени суток в другое, поймет меня.

Вдруг мы услышали необыкновенно пронзительный крик петуха, словно прорезавший прозрачный утренний воздух.

Граф Дракула тут же вскочил:

— Ну вот, снова утро! Непростительно было с моей стороны продержать вас тут всю ночь. Но ваш захватывающий рассказ о старой доброй Англии, которая станет моей новой родиной, так увлек меня, что я потерял счет времени.

И, церемонно поклонившись, он вышел.

У себя в комнате я раздвинул шторы, но не заметил ничего интересного; окно выходило во двор, мне была видна лишь легкая дымка на светлеющем небе. Поэтому я задернул занавеси и описал прошедший день.

8 мая

Прежде меня смущало обилие подробностей в моих записях, но теперь я этому рад: в замке что-то неладно, я чувствую себя не в своей тарелке. Как бы мне хотелось выбраться отсюда целым и невредимым или вообще не приезжать сюда. Возможно, на меня действуют эти странные ночные бдения, но если б дело было только в них! Будь здесь еще хоть кто-нибудь, с кем можно было бы перемолвиться словом, мне было бы легче; но никого нет. Только граф, а он… Боюсь, я здесь единственная живая душа. Пожалуй, лучше попросту изложить факты — это поможет мне сохранить рассудок и не дать волю воображению. Иначе я погиб. Рассказываю все как было или же как мне показалось.

Я спал всего несколько часов, а потом почувствовал, что больше не засну, и встал. Подвесив у окна свое зеркало, начал бриться. Вдруг ощутил на плече руку и услышал голос графа:

— С добрым утром!

Вздрогнув от неожиданности, я слегка порезался, но в тот момент не обратил на это внимания, куда больше меня удивило то, что я не увидел графа в зеркале, хотя в нем отражалась вся комната. Ответив на приветствие, я вновь повернулся к окну, чтобы проверить, не померещилось ли мне. На этот раз не было никакого сомнения: граф стоял почти вплотную ко мне, я видел его через плечо, но в зеркале его не было! Вся комната отражалась, а в ней — никого, кроме меня. Поразительно! Эта странность усилила смутное чувство тревоги, возникавшее у меня всякий раз в присутствии графа.

В ту же секунду я заметил, что моя ранка слегка кровоточит и кровь тонкой струйкой сбегает по подбородку. Я отложил бритву, повернувшись при этом вполоборота в поисках пластыря. Граф увидел мое лицо, глаза его вспыхнули каким-то неистовым демоническим огнем, и вдруг он схватил меня за горло. Я отпрянул, и его рука коснулась четок, на которых висел крест. Это вызвало в нем резкую перемену — приступ бешенства прошел мгновенно, будто его и не было.

— Будьте осторожны, — прошептал он, — будьте осторожны, когда порежетесь. В нашем краю это опаснее, чем вы думаете. — Потом, выхватив зеркало, добавил: — А все натворила эта никудышная вещь — мерзкая игрушка человеческого тщеславия. Выбросьте ее!

Открыв массивное окно, он вышвырнул в него зеркальце, и оно вдребезги разбилось о камни, которыми был выложен двор. Затем, не говоря ни слова, вышел. Это все крайне неприятно. Не представляю себе, как я теперь буду бриться, разве что перед корпусом моих часов или днищем бритвенного прибора, сделанного, к счастью, из металла.

Когда я вышел в столовую, завтрак был уже накрыт, но графа не было. Так что ел я в одиночестве. Странно, я до сих пор не видел графа за едой или питьем. Он очень своеобразный человек! После завтрака я решил обследовать замок. Вышел на лестницу и обнаружил комнату, выходящую на юг. Передо мной открылась великолепная панорама. Замок расположен на самом краю пропасти. Камень, брошенный из окна, пролетел бы, наверное, тысячу футов, прежде чем коснуться земли! Куда ни посмотри, везде зеленое море деревьев, а кое-где — глубокие впадины, видимо, там, где пропасти. Местами — серебряные нити: это речки вьются в узких ущельях.

Но у меня нет настроения описывать красоты природы; я пошел дальше: двери, двери, повсюду двери, и все — на замках и засовах. И нет никакой возможности выбраться, разве что через окно.

Этот замок — настоящая тюрьма, а я — узник!

Дневник Джонатана Гаркера (продолжение)

Я впал в бешенство, когда до меня дошло, что я в плену. Бегал вверх и вниз по лестницам, пробуя каждую дверь и выглядывая из каждого окна; но вскоре сознание беспомощности заглушило все остальные чувства. Теперь, спустя несколько часов, припоминаю свое тогдашнее состояние, и мне кажется, что я на время сошел с ума и вел себя как крыса, попавшая в ловушку. Однако, осознав безнадежность своего положения, я сел и хладнокровно, как никогда в жизни, стал обдумывать, что же мне предпринять.

И до сих пор ничего не могу придумать. Только в одном я уверен: не стоит посвящать графа в мои раздумья и намерения. Он прекрасно знает, что я в ловушке, и, поскольку он это и устроил, видимо, у него какой-то умысел. Он лишь обманет меня, если я буду с ним откровенен. А потому у меня один путь — скрывать свои страхи, делать вид, что я ни о чем не догадываюсь, и зорко следить за всем. Возможно, я, как дитя, поддался собственным страхам, а если действительно попал в чертовски трудное положение, то мне потребуется весь мой разум, чтобы найти спасительный выход.

Не успел я об этом подумать, как внизу хлопнула тяжелая дверь — я понял: граф вернулся. Он не пришел сразу в библиотеку, поэтому я тихонько направился к себе в комнату и застал его там — он убирал мою постель. Странно, но это лишь подтверждает мои предположения: слуг в доме нет. Когда позднее сквозь щели в дверях столовой я увидел, что граф накрывает на стол, я уже не сомневался в этом (раз он сам исполняет обязанности слуг, значит, больше это делать некому). А если в замке, кроме нас, никого нет, тогда граф был и возницей коляски, которая привезла меня сюда… Мне стало не по себе: выходит, это он усмирял волков мановением руки. Почему люди в Бистрице и в дилижансе так боялись за меня? Зачем они дали мне распятие, чеснок, шиповник, ветку рябины? Да благословит Господь ту добрую, милую женщину, которая повесила крест мне на шею! Каждый раз, когда я дотрагиваюсь до него, он придает мне сил и спокойствия. Как странно, что именно то, к чему меня приучили относиться враждебно, как к идолопоклонству, теперь, когда я оказался в беде и совершенно одинок, поддерживает меня. Кроется ли что-то сакральное в самой сущности этих вещей, или они служат своеобразным средством передачи сочувствия и утешения — и именно это оказывает реальную помощь? Когда-нибудь, если все обойдется, обязательно изучу этот вопрос и разберусь в нем. А пока нужно как можно больше узнать о графе Дракуле — это поможет мне понять происходящее. Сегодня же вечером постараюсь заставить его рассказать о себе. Но нужно быть очень осторожным — не вызвать у него подозрений.

Полночь

Долго беседовал с графом — расспрашивал об истории Трансильвании, и он очень живо и вдохновенно рассказал о людях и событиях, особенно о битвах, как будто он видел их собственными глазами. Позднее он объяснил это тем, что для боярина честь рода и фамилии — его честь, их слава — его слава, их судьба — его судьба. Всякий раз, упоминая свой род, он говорил «мы» и вообще почти всегда говорил о себе во множественном числе, как король. Жаль, у меня не было возможности дословно записать его рассказы об истории этого края — я слушал их затаив дыхание. А он волновался, ходил по комнате, теребя седые усы, хватая все, что попадало под руку, будто жаждал все сокрушить. Один рассказ — об истории его народа — постараюсь привести подробнее.

— Мы, секлеры, по праву гордимся своим происхождением — в наших жилах течет кровь многих храбрых поколений, которые дрались за власть, как львы. Здесь, в водовороте европейских племен, угры унаследовали от исландцев воинственный дух Тора и Одина[18], а берсерки[19] вели себя на морском побережье Европы, Азии, да и Африки так жестоко, что люди принимали их за оборотней. Придя сюда, они столкнулись с гуннами, которые в воинственном пылу, подобно огненному смерчу, прошли по этой земле, и погубленные ими народы считали, что в их жилах течет кровь старых ведьм, изгнанных из Скифии и совокупившихся с бесами пустыни. Глупцы, глупцы! Какие бес или ведьма могли сравниться с великим Аттилой, кровь которого течет в моих жилах? — И он воздел руки. — Может ли кто-то усомниться, что мы — племя победителей? И что мы по праву гордимся этим? А когда мадьяры, лангобарды, авары[20], болгары и турки хлынули к нам, разве не мы оттеснили их с нашей земли? Стоит ли удивляться, что Арпад[21] и его легионы, пройдя ураганом через всю Венгрию и достигнув границы, споткнулись о нас и что здесь был положен конец Хонфоглалашу[22]? А когда мадьяры двинули на восток, то они, победив, признали свое родство с секлерами и много веков доверяли нам охрану границ с Турцией. А это нелегкое дело — бесконечные заботы об охране границы; как говорят турки, «даже вода спит, а враг никогда не дремлет». Кто отважнее нас во времена «четырех наций»[23] бросался в бой с численно превосходящим противником или по боевому зову быстрее собирался под знамена короля? Когда был искуплен наш великий позор — позор Косова[24], где знамена валахов и мадьяр склонились перед полумесяцем? Кто же, как не один из моих предков — воевода, — переправился через Дунай и разбил турок на их земле? Конечно же Дракула, настоящий Дракула! К несчастью, после крушения доблестного воеводы его родной брат повел себя недостойно: он продал своих людей туркам[25] и навлек на них позор рабства! Не пример ли Дракулы, героя, вдохновил позднее одного из его потомков вновь и вновь переправляться через Великую реку в Турцию? И, несмотря на цепь поражений, снова и снова возвращаться туда? И хотя с кровавого поля боя, где гибли его полки, он приходил домой один, но все равно был неизменно уверен, что в конце концов одержит победу! Его обвиняли в непомерной гордыне. Чушь! Что́ могут крестьяне без предводителя? Во что превращается война, если ее вести без ума и сердца? И опять же, когда после Мохачской битвы было сброшено венгерское иго[26], вожаками были мы — Дракулы, наш дух не мог смириться с несвободой. Эх, юноша, секлеры (а Дракулы — их сердце, мозг и меч) могут похвалиться древностью своего происхождения и стойкостью, неведомыми этим новоиспеченным династиям Габсбургов и Романовых. Но дни войны миновали. И кровь в эти дни позорного мира слишком драгоценна, а слава великих народов не более чем старые байки.

Тут наступил рассвет, и мы разошлись спать. (Занятно: мой дневник ужасно напоминает сказки «Тысячи и одной ночи» или историю призрака отца Гамлета — все прерывается при первом крике петуха.)

12 мая

Начну с фактов, неумолимых, несомненных, подтвержденных книгами и цифрами. Не нужно путать их с моими непосредственными впечатлениями или воспоминаниями о них. Вчера вечером граф засы́пал меня вопросами касательно права и разных практических дел. Целый день я корпел над книгами, освежая в памяти то, что некогда изучал в «Линкольнз-Инн»[27]. Граф наводил справки, руководствуясь какой-то своей системой; приведу его вопросы — эти сведения могут рано или поздно мне пригодиться.

Прежде всего он спросил меня о том, можно ли в Англии иметь двух стряпчих. Я объяснил ему, что при желании можно иметь хоть дюжину, но лучше, когда дело ведет кто-то один и полностью за него отвечает, смена же стряпчих лишь вредит интересам клиента. Казалось, граф понял меня, однако продолжал свою линию: возможно ли, спросил он, сделать так, чтобы первый поверенный вел, скажем, его банковские дела, а второй следил за погрузкой корабля совсем в другом месте — далеко от первого. Чтобы не ввести своего клиента в заблуждение, я попросил его объясниться конкретнее.

— Приведу пример, — начал граф. — Наш общий друг, мистер Питер Хокинс, живущий под сенью прекрасного собора в Эксетере, вдали от Лондона, покупает для меня с вашей помощью дом в столице. Прекрасно! Однако позвольте быть с вами откровенным, дабы вы не сочли странным, что я прибегнул к услугам человека, живущего далеко от Лондона, а не к столичному стряпчему: мне хотелось, чтобы при выборе он руководствовался только моими интересами, а не чьими-то еще; у лондонца могут быть свои цели, свои соображения, желание угодить друзьям и знакомым, поэтому я постарался найти поверенного, который будет блюсти только мои интересы. Теперь, допустим, я, человек очень занятой, хотел бы отправить товар, скажем, в Ньюкасл, Дарем, Харидж или Дувр, так не проще ли мне обратиться по этому поводу к кому-нибудь из местных?

Я согласился, что так проще, но добавил, что у стряпчих везде свои представители, готовые выполнить любое поручение на месте, поэтому клиенту достаточно доверить свои дела кому-то одному, а уж дальше его распоряжения будут исполняться без всяких для него хлопот.

— Но ведь я, — заметил граф, — мог бы и сам свободно распоряжаться своими делами. Не так ли?

— Конечно. Это принято среди деловых людей, которые не хотят, чтобы кто-то был в курсе их деятельности.

— Превосходно! — сказал он и принялся выяснять способы оформления поручительств, их виды и то, как избежать затруднений, если их предусмотреть заранее. Я объяснил ему все, что знал по этим вопросам. В конце концов у меня сложилось впечатление, что мой клиент мог бы сам стать великолепным стряпчим, настолько хорошо он предвидел и оговаривал всевозможные ситуации. Для человека, который никогда не бывал в стране и далек от этой профессии, его познания и проницательность казались просто поразительными.

Получив все интересующие его объяснения и сведения, достоверность которых я тут же проверил по справочникам, граф неожиданно встал и спросил:

— После первого письма писали ли вы нашему другу, мистеру Питеру Хокинсу, или кому-нибудь еще?

С горечью я ответил, что у меня вообще отсутствует возможность какой бы то ни было переписки.

— Ну так напишите, мой юный друг! — воскликнул он, положив свою тяжелую руку мне на плечо. — Пишите немедленно нашему общему другу и всем, кому хотите, только не забудьте сообщить, что пробудете у меня еще около месяца, считая с сегодняшнего дня, если, конечно, вы не против.

— Вы хотите, чтобы я остался так надолго? — растерянно пробормотал я, и от одной мысли об этом у меня похолодело сердце.

— Я бы этого очень хотел. Более того, отказа не приму. Когда ваш патрон — работодатель или как угодно — сообщил мне, что пришлет своего помощника, мы с ним условились, что во внимание будут приниматься только мои интересы. Сроков я не ограничивал. Разве не так?

Что же мне оставалось делать, как не кивнуть в знак согласия? Ведь речь шла о делах мистера Хокинса, а не моих, я должен был думать о нем, а не о себе. Кроме того, в глазах графа Дракулы, в том, как он держался, было нечто, сразу внушавшее мне, что я пленник. И как я могу отказать, ведь выбора у меня нет. Граф воспринял мой кивок как свою победу, а тревогу, невольно выразившуюся на моем лице, — как свидетельство своей власти надо мною и немедленно воспользовался этим, сказав очень любезным, но не допускающим возражений тоном:

— Очень прошу вас, мой дорогой юный друг, в письмах сообщать только о делах. Несомненно, вашим друзьям будет приятно узнать, что вы здоровы и с нетерпением ждете встречи с ними. Разве не так?

И он протянул мне три листка бумаги и три конверта. Посмотрев на этот тончайший, почти прозрачный, необычный для меня почтовый набор, а затем на графа с его спокойной улыбкой и острыми, клыкообразными зубами над красной нижней губой, я понял столь же ясно, как если бы он прямо сказал мне об этом: нужно быть осторожнее — он может прочитать письма. И я решил написать сугубо официально, а потом тайком — подробно мистеру Хокинсу и Мине (в посланиях к ней я прибегну к стенографии, что поставит графа в затруднительное положение, если он попробует перлюстрировать мою корреспонденцию).

Написав два письма, я спокойно начал читать книгу, а граф в это время делал какие-то заметки, периодически заглядывая в лежащие на столе справочники. Потом он взял мои послания, положил их вместе со своими около письменного прибора и вышел из комнаты. Как только дверь за ним закрылась, я тут же воспользовался возможностью взглянуть на его письма, лежавшие на столе адресами вниз. И не испытал при этом никаких угрызений совести: в нынешних обстоятельствах я вынужден использовать любые возможности для спасения.

Одно из писем было адресовано Сэмюэлу Биллингтону, Уитби, Кресент, дом № 7; другое — господину Лойтнеру, Варна; третье — «Куттсу и К», Лондон; четвертое — господам Клопштоку и Билройту, банкирам в Будапеште. Второе и четвертое были не запечатаны. Только я собрался прочесть их, как заметил, что дверная ручка дрогнула. Я едва успел положить письма в прежнем порядке, бросился в кресло и уткнулся в книгу, как в комнату вошел граф еще с одним письмом в руке. Он взял со стола письма, аккуратно наклеил на них марки и сказал:

— Думаю, вы извините меня, но сегодня вечером я должен поработать в уединении — очень много дел. Надеюсь, у вас есть все, что нужно. — В дверях он остановился и после минутной паузы добавил: — Позвольте посоветовать вам, мой дорогой юный друг, вернее, самым серьезным образом предупредить: если выйдете прогуляться по замку, то ни в коем случае не вздумайте прилечь где-нибудь поспать, только у себя. Замок древний, хранит в своих стенах много воспоминаний, и плохо приходится тем, кто выбирает случайное место для сна. Будьте осторожны! Как только захочется спать, поторопитесь в свою спальню или в одну из этих комнат, здесь ничто не потревожит вас. Но если будете неосторожны, тогда…

И со зловещим видом он показал, что умывает руки. Я принял его слова к сведению, но усомнился в возможности существования чего-то более ужасного, чем та неестественная, чудовищная и таинственная западня, в которую меня угораздило попасть.

Позднее

Убедился в справедливости своего последнего наблюдения: теперь уже нет никаких сомнений. Не побоюсь спать нигде, лишь бы подальше от этого человека. Я положил крест с распятием в изголовье моей кровати — так спокойнее, пусть он будет рядом.

Когда граф ушел, я побыл немного в своей комнате, не было слышно ни звука, я решил выйти — проследовал по каменной лестнице наверх, откуда открывался вид на южную сторону. Обширные, хоть и недоступные пространства излучали дух свободы, пьянивший меня после гнетущего сумрака замка. Глядя на эти просторы, я особенно остро ощутил, что нахожусь в тюрьме; мне хотелось глотнуть свежего воздуха, хоть и была ночь. Чувствую, что ночной образ жизни начинает сказываться на моих нервах: меня пугает собственная тень, мне чудятся кошмарные вещи. Но, видит бог, для моих жутких страхов в этом про́клятом месте есть основания!

Я любовался прекрасным видом, озаренным мягким лунным сиянием; было светло почти как днем. Очертания далеких холмов смягчились, тени в долинах и бархатный мрак ущелий как будто подтаяли. Первозданная красота природы ободрила меня; с каждым глотком воздуха я, казалось, вбирал в себя спокойствие и надежду. Высунувшись из окна, я заметил какое-то движение этажом ниже, чуть левее от меня, где, по моим расчетам, находились окна комнаты графа. Высокое окно, у которого я стоял, было заключено в амбразуру, пострадавшую от времени, но тем не менее уцелевшую; впрочем, рама, судя по всему, отсутствовала уже давным-давно. Я спрятался за каменную кладку и осторожно выглянул.

Из окна высунулась голова графа. Лица я не видел, но узнал его по затылку и движению плеч и рук. Во всяком случае, уж ру́ки-то его я не мог не узнать — столько раз я их внимательно разглядывал. Сначала мне было любопытно и даже несколько забавно — удивительно, как мало нужно, чтобы заинтересовать и позабавить человека, находящегося в плену. Но мое любопытство быстро сменилось чувством отвращения и страха: я увидел, как он медленно вылез из окна и пополз по стене лицом вниз — над ужасной пропастью, его плащ развевался подобно огромным крылам.

Сначала я не поверил своим глазам, подумал было: может, это игра лунного света или причудливых теней, но вгляделся внимательнее — и сомнения исчезли. Я отчетливо видел, как пальцами рук и носками ботинок он нащупывал зазоры между камнями, из которых с течением времени выветрилась штукатурка; пользуясь выступами и неровностями, граф, будто ящерица, быстро спускался по стене.

Что это за человек или, точнее, что это за существо в обличье человека? Чувствую, что царящий здесь ужас подавляет меня; я очень напуган и не вижу выхода; я настолько охвачен страхом, что даже подумать не смею о…

15 мая

Опять видел графа ползущим ящерицей по стене. Он спустился наискось футов на сто и исчез в какой-то дыре или окне слева. Когда его голова скрылась, я высунулся и попытался проследить его дальнейший путь, но безуспешно — расстояние было слишком велико, он был вне поля моего зрения. Но я знал: в замке его уже нет, — и решил воспользоваться случаем и осмотреть то, чего не видел прежде.

Вернулся в комнату, взял лампу и стал дергать все двери подряд. Разумеется, они оказались заперты, замки на них были сравнительно новые. Тогда я спустился по каменной лестнице в зал, через который мы проходили в день моего приезда. Засовы, как выяснилось, довольно легко отодвигались, а большие цепи было нетрудно снять с крюков, но дверь была заперта, а ключа не было. Скорее всего, он в комнате графа… Надо дождаться случая, когда его дверь будет открыта, взять там ключ и бежать.

Я продолжал обследовать лестницы, коридоры и пробовать двери. Одна или две маленькие комнаты близ зала оказались не заперты, но в них не было ничего интересного, кроме старинной мебели, покрытой многолетней пылью и изъеденной молью. В конце концов поднявшись по одной из лестниц, я нашел дверь, которая сначала показалось мне запертой, однако при толчке поддалась. Надавив сильнее, я почувствовал, что она не заперта, а не открывается потому, что сошла с петель и, будучи очень массивной, просто стоит на полу. Второй раз такой возможности могло и не представиться, поэтому я напрягся изо всех сил и отодвинул ее настолько, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель.

Я оказался в правом крыле замка, этажом ниже моей спальни. По расположению окон я понял: это анфилада на южной стороне, а окна последней комнаты выходят на запад и юг. С обеих сторон зияла пропасть. Замок построили на краю большого утеса, неприступного с трех сторон, и именно в юго-западной части были большие окна, неуязвимые для пращи, лука или кулеврины; такие источники света и покоя невозможны в менее защищенных местах замка. На западе виднелась большая долина, за ней пик за пиком уходили в небо огромные зубчатые горные твердыни; крутые склоны поросли рябиной и терновником, корни которых цеплялись за трещины и расщелины в камне. По-видимому, в этой части замка когда-то находилась женская половина: обстановка здесь уютнее, чем в остальных его пределах. Штор не было, и золотистый лунный свет, свободно струившийся сквозь окна, позволял различить спокойные тона и скрадывал толстый слой пыли, маскировавшей разрушительное действие времени и моли. Моя лампа мало помогала при ярком лунном свете, но я был рад, что захватил ее, — ужасное чувство одиночества холодило сердце и натягивало нервы, словно струны. И все же здесь дышалось явно легче, чем в тех комнатах, которые я возненавидел из-за посещений графа. Я постарался взять себя в руки — спокойствие снизошло на меня.

И вот я сижу за дубовым столиком — возможно, в былые времена к нему присаживалась прекрасная дама, чтобы, обдумывая каждое слово и краснея, сочинить любовное письмо, не лишенное орфографических ошибок, а теперь я стенографирую в своем дневнике все, что произошло со мной с тех пор, как последний раз я закрыл его. На дворе XIX век — век науки и прогресса. И все же, если мои чувства не обманывают меня, прошедшие столетия имели и имеют над нами власть, которую не может уничтожить никакой «прогресс».

16 мая. Утро

Да хранит Господь мой рассудок — я в этом очень нуждаюсь. Безопасность — или хотя бы уверенность в ней — в прошлом. Сейчас у меня только одно желание — не сойти с ума, если, конечно, это уже не произошло. Если же я еще в своем уме, то, как ни досадно, следует признать, что из всех кошмаров, подстерегающих меня в этом ненавистном месте, наименее опасен граф: я могу надеяться только на его защиту — по крайней мере, пока он во мне нуждается. Боже всемогущий! Боже милосердный! Помоги мне сохранить хладнокровие, иначе я и в самом деле сойду с ума. Правда, прояснилось кое-что из того, что меня раньше озадачивало. До сих пор я никогда не понимал до конца, что имел в виду Шекспир, говоря устами Гамлета:

Таблички мне, скорей мои таблички…

Теперь же, чувствуя, что разум мой помутился или испытал потрясение, которое должно найти разрядку, обращаюсь к дневнику, чтобы обрести душевное равновесие. Может быть, эта привычка регулярно делать записи хоть как-то меня успокоит.

В свое время загадочное предостережение графа насторожило меня; теперь же оно просто вызывает страх — как бы власть Дракулы надо мной в будущем не стала и вовсе безграничной. Не начну ли я бояться даже усомниться в его словах!

Кончив писать, я спрятал дневник и ручку в карман и почувствовал, что очень хочется спать. Я помнил, что граф предупреждал меня, но был не прочь ослушаться его. Сон одолевал меня все сильнее, но я противился — так часто бывает: чем сильнее хочешь спать, тем упорнее стараешься не заснуть. Мягкий лунный свет умиротворял, а бескрайний простор за окном пробуждал чувство свободы, которое будоражило меня и придавало сил.

Я решил не возвращаться в свои мрачные комнаты этой ночью, а лечь спать прямо здесь, где в старину сиживали дамы, пели, грустили, когда мужья покидали их и погружались в кровавую пучину беспощадных войн. Я выдвинул стоявшую в углу большую кушетку и, не обращая внимания на пыль, поставил ее так, чтобы наслаждаться прекрасным видом из окон, выходящих на восток и юг; вскоре веки мои смежились. Вероятно, я заснул — надеюсь, что заснул, — однако все последовавшее показалось мне настолько реальным. Даже теперь, когда я сижу здесь средь бела дня и в окна ярко светит солнце, никак не могу поверить, будто это мне приснилось…

Я был не один. Комната нисколько не изменилась с тех пор, как я в нее вошел. В лунном свете я различил на полу собственные следы в густом слое пыли. А напротив меня залитые лунным светом стояли три молодые женщины — леди, судя по их одежде и манерам. Я решил, что они мне снятся, поскольку лунный свет падал на них сзади, но на полу не было теней.

Они подошли совсем близко, некоторое время смотрели на меня, потом начали шептаться. Две из них — брюнетки с тонкими орлиными носами, как у графа, с пронизывающим взглядом больших темных глаз, почти красных в бледно-желтом свете луны. Третья — ослепительная блондинка с густыми, вьющимися золотистыми волосами и бледно-сапфировыми глазами. Ее лицо показалось мне знакомым, как будто я уже видел его в каком-то страшном сне, но не мог вспомнить, где и когда. У всех трех — прекрасные белые зубы, сверкающие, как жемчужины, меж алых сладострастных губ. Глядя на этих женщин, я испытал смешанное чувство — вожделение и смертельный страх. У меня возникло порочное страстное желание, чтобы они поцеловали меня своими алыми губами. Нехорошо писать об этом — я могу причинить боль Мине, если записи попадутся ей на глаза, — но это правда.

Дамы пошептались и рассмеялись. Их серебристый мелодичный смех прозвучал столь пронзительно, что едва ли мог исходить из нежных человеческих губ. Невыносимый и сладостный звук, который извлекает умелая рука, скользящая по кромке бокала.

Блондинка кокетливо покачала головой, брюнетки подзадоривали. Одна из них сказала:

— Ну, давай! Ты — первая, а мы — за тобой. Это твое право — начать.

Другая добавила:

— Он молод и здоров: поцелуев хватит на всех.

Я лежал ни жив ни мертв и, прикрыв глаза, сквозь ресницы наблюдал за происходящим, весь в предвкушении наслаждения. Белокурая дама подошла и наклонилась надо мной — я почувствовал ее дыхание. Оно было сладким, словно мед, и будоражившим нервы, как и ее голос, а к сладости примешивалась неприятная горечь, присущая запаху крови.

Я боялся открыть глаза, но все прекрасно видел сквозь ресницы. Блондинка встала на колени и в вожделении наклонилась ко мне. Ее ленивое сладострастие было одновременно волнующим и отталкивающим. Наклоняясь, она облизывала губы, подобно животному: при свете луны я заметил влажный блеск ее алых губ и красного языка. Она склонялась все ниже и ниже, губы ее скользнули по моему рту и замерли где-то у горла. Я слышал, как она причмокивала, облизывая зубы и губы, чувствовал на шее горячее дыхание. Потом ощутил легкое щекотание, нежное, едва уловимое касание губ, а когда два острых зуба осторожно царапнули мою кожу, я закрыл глаза в томном восторге и ждал — ждал, весь трепеща…

Но в ту же секунду меня пронзило другое, мгновенное, словно вспышка молнии, ощущение: граф здесь, и он — в бешенстве. Я невольно открыл глаза и увидел, как мощной рукой он схватил блондинку за тонкую шею и оттащил от меня. Ее голубые глаза сверкнули гневом, белоснежные зубы скрипнули, щеки вспыхнули. Но что было с графом! Я и представить себе не мог такой ярости и неистовства даже у бесов преисподней. Его глаза метали молнии. Красный отсвет в глазах сделался еще ярче, будто и вправду вспыхнуло адское пламя. Контуры его мертвенно-бледного лица стали такими четкими, что напоминали туго натянутые провода, а густые брови, сходившиеся над переносицей, — вздувшуюся полоску раскаленного металла.

Резким взмахом руки он отшвырнул женщину и сделал знак другим, как бы отгоняя их; это был тот же повелительно-властный жест, который я наблюдал при укрощении волков. Тихо, почти шепотом, но так, что голос его, казалось, пронзал воздух, заполняя всю комнату, он произнес:

— Как вы… вы… смеете его трогать?! Или даже смотреть в его сторону? Разве я вам не запретил? Назад, кому говорю! Этот человек принадлежит мне! Попробуйте только его тронуть — и будете иметь дело со мной.

Блондинка с каким-то вульгарным кокетством усмехнулась:

— Ты никого никогда не любил и не любишь!

При этих словах две другие женщины тоже засмеялись, и от их безрадостного, резкого, бездушного смеха я чуть не потерял сознание — казалось, резвятся ведьмы.

А граф повернулся ко мне и, пристально глядя на меня, ласково прошептал:

— Нет, я тоже могу любить; вы в прошлом и сами могли убедиться в этом. Разве не так? Ладно, обещаю, как только покончу с ним, можете сколько угодно целовать его. А теперь уходите! Прочь! Я должен разбудить его — есть дело!

— Но что же нам достанется сегодня ночью? — с наглым смешком спросила блондинка и указала на брошенный им на пол мешок, который шевелился, как будто в нем было что-то живое.

Граф кивнул. Одна из женщин метнулась к мешку и открыла его. Если слух не обманул меня, оттуда раздались вздохи и тихий плач полузадушенного ребенка…

Женщины обступили мешок. Я был в ужасе. И вдруг они исчезли вместе с этим кошмарным мешком, хотя я не отрывал от них глаз. Другой двери в комнате не было; чтобы выйти, им пришлось бы пройти мимо меня. Казалось, они просто растворились в лучах лунного света и выскользнули в окно; какое-то мгновение я еще наблюдал их смутные призрачные очертания, прежде чем они совершенно рассеялись.

Меня охватил такой ужас, что я потерял сознание.

Дневник Джонатана Гаркера (продолжение)

Проснулся я в своей спальне. Если ночное приключение мне не приснилось, то, видимо, граф и перенес меня сюда. Я тщательно все обследовал, но так и не пришел ни к какому выводу. Насторожили некоторые мелочи, например, моя одежда сложена не так, как обычно. Часы остановились, а я всегда завожу их на ночь… Но все это, конечно, не доказательства, а, возможно, лишь косвенные свидетельства того, что я не в себе. Нужно найти настоящие доказательства. Как бы то ни было, одно меня порадовало: если меня принес сюда и раздел граф, то он, похоже, очень спешил — карманы не тронуты. Уверен, дневник оказался бы для него загадкой, и он, разумеется, забрал бы его или уничтожил. Моя комната, которой я раньше опасался, теперь стала моим убежищем; нет ничего отвратительнее тех ужасных женщин, ждавших — ждущих случая высосать мою кровь.

18 мая

При свете дня я вновь пошел в ту комнату — я просто обязан докопаться до истины. Дверь на верхней площадке лестницы оказалась закрытой. Ее захлопнули с такой силой, что дерево местами расщепилось. Мне удалось разглядеть, что она заперта не снаружи — на защелку, а изнутри.

19 мая

Несомненно, я в западне. Прошлой ночью граф очень любезно попросил меня написать три письма: в первом сообщить, что моя работа близится к завершению и через несколько дней я выеду домой; во втором — что я выезжаю на следующий день после даты письма; в третьем — что я уже покинул замок и приехал в Бистрицу. Мне хотелось воспротивиться, но в моем положении открыто ссориться с графом — безумие, пока что я совершенно в его власти; отказ возбудил бы его подозрения и разозлил. Он и так понял, что я слишком многое узнал и не должен оставаться в живых — чересчур для него опасен; мой единственный шанс спастись — тянуть время и искать выход. Возможно, подвернется случай бежать.

В его глазах я снова заметил вспышку гнева, напомнившего мне сцену с той блондинкой. Граф стал объяснять мне, что почта бывает здесь редко и нерегулярно, письма же успокоят моих друзей; он пытался убедить меня — если по каким-то причинам я пробуду в замке еще некоторое время, он может задержать два моих последних письма в Бистрице. Любые мои возражения лишь привели бы его к новым подозрениям. Я сделал вид, что согласен, спросил лишь, какие даты проставить в письмах. Он подумал минуту и ответил:

— Первое пометьте двенадцатым, второе — девятнадцатым, а третье — двадцать девятым июня.

Теперь я знаю, сколько дней жизни мне отпущено. Господи, помоги мне!

28 мая

Появилась возможность бежать или по крайней мере послать домой весточку. В замок пришел цыганский табор и расположился во дворе; я кое-что знаю о цыганах. Местные цыгане имеют свои особенности, хотя у них много общего с цыганами всего мира. Тысячи цыган живут в Венгрии и Трансильвании фактически вне закона. Как правило, они пристраиваются в имении какого-нибудь знатного аристократа или боярина и называют себя его именем. Они бесстрашны, чужды какой-либо религии, но суеверны и говорят на своем наречии.

Напишу домой несколько писем и уговорю цыган отвезти их на почту. Я уже завязал с ними знакомство через окно. Они почтительно поклонились мне, сняв шляпы, и делали какие-то знаки, столь же непонятные, как и их язык…

Я написал Мине — стенографически, а мистера Хокинса попросил с нею связаться. Мине я объяснил свою ситуацию, но умолчал об ужасах, в которых еще сам не совсем разобрался. Выложи я ей все откровенно, она бы перепугалась до смерти. А если письма попадут к графу, он не узнает моих тайн — точнее, того, насколько я проник в его тайны…

Я пропихнул письма и золотую монету сквозь решетку на окне и, как мог, знаками показал, что письма нужно опустить в почтовый ящик. Один из цыган подобрал их, прижал к сердцу, поклонился и вложил в свою шляпу. Больше я ничего не мог предпринять. Проскользнув к себе, я стал читать. Граф все не появлялся, тогда я занялся дневником…

Вскоре пришел граф, сел рядом со мной и, показав мне письма, сказал вкрадчивым голосом:

— Вот эти послания мне передали цыгане; уж не знаю, откуда они взялись, но я, конечно, позабочусь о них. Взгляните! Одно от вас адресовано моему другу Питеру Хокинсу; другое… — Тут, открыв конверт, он увидел странные знаки, лицо его омрачилось, глаза злобно сверкнули. — Другое — о, низость, грубое попрание законов дружбы и гостеприимства! — не подписано. В таком случае оно не представляет для нас никакой ценности.

И граф спокойно поднес письмо и конверт к пламени лампы, быстро превратившему их в пепел. Потом продолжил:

— Письмо Хокинсу я, конечно же, отправлю, раз оно от вас. Ваши письма для меня неприкосновенны. Простите, мой друг, что в неведении я распечатал его. Не запечатаете ли вы его снова?

Он протянул мне письмо и — с почтительным поклоном — чистый конверт. Мне не оставалось ничего иного, как написать на нем адрес и молча вернуть. Он вышел, и я услыхал, как плавно повернулся ключ в замке. Выждав минуту, я бросился к двери — она была заперта.

Я прилег на диван и заснул. Час или два спустя в комнате бесшумно появился граф и разбудил меня. Он был очень любезен и оживлен.

— Вы устали, мой друг? Ложитесь в постель. Это лучший отдых. К сожалению, не могу составить вам компанию сегодня вечером — очень занят; зато, надеюсь, вы выспитесь.

Я пошел к себе; лег и, как ни странно, спал прекрасно. И в отчаянии бывают свои минуты покоя.

31 мая

Проснувшись наутро, решил запастись бумагой и конвертами из своего чемодана и держать их в кармане на случай, если подвернется возможность послать письмо, но меня ждал очередной сюрприз, точнее удар! Исчезли все мои бумаги с деловыми записями, железнодорожные расписания и справочники, необходимые в путешествии, аккредитив, то есть все то, без чего за пределами замка делать нечего. Посидев и подумав немного, я решил поискать их в саквояже и в платяном шкафу, куда повесил одежду.

Мой дорожный костюм, а также пальто и плед бесследно пропали. Очередные злодейские козни.

17 июня

Сегодня утром, сидя на краю постели и ломая голову, как быть, вдруг услышал во дворе щелканье кнутов и цокот лошадиных копыт по каменистой дороге, ведущей в замок. Обрадовавшись, бросился к окну и увидел: во двор въехали два больших фургона, запряженных каждый восьмеркой сильных лошадей. Их сопровождали словаки в больших шляпах, широких поясах со множеством металлических заклепок, в засаленных тулупах и высоких сапогах, с длинными палками в руках. Я метнулся к двери, хотел спуститься вниз в надежде выйти к ним через главный вход — может быть, его откроют для них. И вновь неудача: дверь заперта снаружи.

Тогда я подбежал к окну и окликнул их. Они с недоумением посмотрели наверх и стали пальцами показывать на меня. Подошел цыганский вожак и сказал им что-то — они рассмеялись. После этого все мои усилия — жалобные крики, отчаянные мольбы — были напрасны: словаки даже не глядели в мою сторону. Я для них не существовал. В фургонах привезли большие, прямоугольные ящики с толстыми веревочными ручками — явно пустые, судя по легкости, с которой их сгружали. Соорудив в углу двора целую гору из ящиков, словаки получили от цыгана деньги и, поплевав на них на счастье, вразвалку направились к лошадям. Вскоре я услышал затихающее вдали щелканье их кнутов.

24 июня, на рассвете

Вчера вечером граф рано ушел от меня и закрылся у себя в комнате. Я собрался с духом, быстро поднялся по винтовой лестнице и выглянул из окна, выходящего на юг, надеясь выследить графа, — там явно что-то затевалось. Цыгане по-прежнему размещаются где-то в замке и чем-то явно заняты: время от времени до меня доносится глухой звук, будто орудуют мотыгой или лопатой. Они, наверное, заметают следы. Видимо, это последний этап какого-то жуткого преступления.

Пробыв у окна около получаса, я заметил какое-то движение в окне графа. Слегка отпрянув, я стал внимательно следить и наконец увидел хозяина замка. И на этот раз был потрясен — он надел мой дорожный костюм, а через плечо перекинул тот самый ужасный мешок, который, помнится, унесли с собой кошмарные женщины. Ясно, на какое дело он отправился, и к тому же в моей одежде! Вот, значит, каков новый злодейский замысел графа: его примут за меня, тем самым он убьет сразу двух зайцев: в округе будут думать, что я сам отсылал свои письма, а любое совершенное им злодеяние местные жители припишут мне.

Меня охватила ярость, ведь все это действительно может случиться, я же заперт здесь, как самый настоящий заключенный, хотя и лишен защиты закона — элементарного права, которым пользуется любой преступник.

Решив дождаться возвращения графа, я довольно долго сидел у окна. Потом в лучах лунного света заметил странные мелькающие пятнышки, вроде крохотных пылинок. Кружась, они то и дело собирались в легкие облачка. Наблюдая за ними, я постепенно успокоился и даже постарался поудобней устроиться в оконном проеме, чтобы полюбоваться этой игрой природы.

Жалобный вой собак где-то далеко внизу в долине, скрытой от моего взора, заставил меня вздрогнуть. Он становился все громче, а витающие в воздухе пятнышки принимали новые формы, танцуя в лунном свете под эти звуки. Меня неодолимо потянуло откликнуться на этот смутный зов, в моей душе пробуждались какие-то неясные, полузабытые чувства… Гипноз! Пятнышки кружились все быстрее. Лунный свет, казалось, трепетал, когда они проносились мимо меня и исчезали во мраке. Постепенно сгущаясь, они приняли форму человеческих фигур. Тут я встряхнулся, вскочил и с криком опрометью бросился бежать: в призраках, проступивших в лунном свете, я узнал тех трех женщин, жертвой которых мог стать. И лишь оказавшись в своей комнате, куда не проникало лунное сияние и где ярко горела лампа, я почувствовал себя в безопасности.

Часа через два я услышал какую-то возню в комнате графа, потом резкий, мгновенно прерванный вопль. Затем наступило молчание, глубокое и ужасное. Я похолодел, сердце заколотилось. Кинулся к двери — заперта! Я — в тюрьме, скован по рукам и ногам. Нервы мои не выдержали — в отчаянии я заплакал.

И тут во дворе раздался душераздирающий женский крик. Я кинулся к окну, открыл его и сквозь решетку увидел женщину с растрепанными волосами. Она припала к воротам и схватилась за сердце — после быстрого бега. Заметив меня в окне, она бросилась вперед и пронзительно закричала:

— Изверг, отдай моего ребенка!

Упав на колени, простирая руки, несчастная продолжала выкрикивать одни и те же слова, терзая мое сердце. Она рвала на себе волосы, била себя в грудь, все более предаваясь отчаянию. Потом кинулась вперед — я перестал ее видеть, но слышал, как она колотила кулаками во входную дверь.

Откуда-то сверху, вероятно с башни, послышался резкий, повелительный голос графа. Издалека, с разных сторон, ему ответил вой волков. Через несколько минут их стая, точно вода, прорвавшая плотину, заполонила двор. Женщина замолчала, стих и звериный вой. Вскоре волки, облизываясь, удалились поодиночке…

Я даже не мог пожалеть эту женщину, ибо понял, какая участь постигла ее ребенка: смерть была для нее лучшим исходом.

Что же мне делать? Что? Как вырваться из этого кошмара — ночи, мрака и ужаса?

25 июня, утро

Лишь тот, кто познал ужас ночи, может понять сладость наступления утра. Солнце сегодня утром поднялось так высоко, что озарило верхнюю часть больших ворот напротив моего окна. Светлое пятно на самой их верхушке показалось мне похожим на голубку из ковчега. Пелена страха рассеялась от тепла. Нужно что-то предпринять — сейчас, немедленно, при свете дня, пока мужество меня не покинуло! Вчера вечером ушло с почтой одно из моих писем с заранее проставленной датой — первое из той роковой тройки; когда уйдет третье письмо, меня уже не будет на этой земле.

Только не думать об этом. Действовать!

Именно по ночам меня терзают страхи и я ощущаю опасность. Я до сих пор не видел графа при дневном свете. Неужели он спит днем, когда люди обычно заняты делом, и бодрствует по ночам, когда принято спать? Если бы мне удалось пробраться в его комнату! Но это невозможно. Дверь заперта, путь отрезан.

Конечно, если хватит смелости, попасть туда можно.

Там, где прошел один, пройдет и другой. Я своими глазами видел, как граф, выбравшись из окна, полз по стене. Почему бы мне не последовать его примеру и не пробраться к нему через окно? Шансов на успех, конечно, мало, но положение отчаянное. Рискну! В худшем случае меня ждет смерть — но достойная человека, а не безропотная смерть теленка. Возможно, тогда предо мной откроются небесные врата.

Господи, помоги мне! Прощай, Мина, если меня постигнет неудача; прощай, мой верный друг и второй отец; прощайте все! Еще раз прощай, Мина!

Тот же день, позднее

Я рискнул и, благодаря Создателю, благополучно вернулся в свою комнату. Изложу все по порядку.

Полный решимости, я выбрался из окна, выходящего на юг, на узкий каменный карниз, опоясывающий эту часть замка. Стена сложена из больших, грубо отесанных камней, штукатурка между ними со временем выветрилась. Сняв ботинки, я начал отчаянный спуск. Взглянул вниз один единственный раз — хотел убедиться, что высота не пугает меня, потом больше туда не смотрел. Направление и расстояние до окна графа я знал хорошо. Я спускался, цепляясь за все, что мог. Голова не кружилась; думаю, я был слишком взволнован.

Казалось, прошло совсем мало времени — я очутился на подоконнике и поднял оконную раму. Дрожа от нервного возбуждения, сжавшись, проскользнул в окно: к моему удивлению и радости, в комнате никого не оказалось! Мебель примерно в том же стиле, что и в южных комнатах, ее мало — несколько разрозненных предметов, покрытых слоем пыли; такое ощущение, что ими никогда не пользовались. Ключа в замке не оказалось. Его вообще нигде не было. Единственное, что я нашел — кучу золота в углу — римские, британские, австрийские, венгерские, греческие, турецкие монеты, все в грязи, как будто они долго пролежали в земле; и я обратил внимание, что всем им не менее трехсот лет. Там были и украшения, даже с драгоценными камнями, но все потускневшие от времени, испачканные землей.

В другом углу комнаты я обнаружил какую-то дверь, оказавшуюся довольно тяжелой. Поскольку я не смог найти ключ от комнаты или от входной двери в замок, что было моей главной целью, я должен был продолжать поиски, иначе все мои усилия были напрасны. Дверь была не заперта и вела в каменный коридор, который заканчивался крутой винтовой лестницей. Осторожно ступая — темная лестница освещалась лишь благодаря бойницам в мощной каменной стене, — я спустился вниз и попал в еще более темный тоннель, откуда доносился тошнотворный запах только что вскопанной затхлой земли. И чем дальше по тоннелю, тем этот смрад становился сильнее.

Наконец я распахнул тяжелую полуоткрытую дверь и оказался в старой разрушенной часовне, по-видимому служившей фамильной усыпальницей. Ветхая крыша давно обвалилась; в двух местах ступени вели вниз — в склепы, земля там была выкопана и насыпана в большие деревянные ящики: очевидно, те, что привезли словаки. Вокруг — ни души. Я начал искать еще какой-нибудь выход, но не нашел. И тогда решил на всякий случай обследовать каждый дюйм этой зловещей часовни. Спускался, хотя мне было страшно, даже в склепы, куда с трудом проникал тусклый свет. В двух из них не нашел ничего, кроме обломков старых гробов и кучи пыли; но в третьем меня ждало открытие…

Там, в одном из пятидесяти больших ящиков, на свежевырытой земле лежал граф! Мертвый или спящий — я не мог определить: открытые и неподвижные глаза, но без той остекленелости, которая появляется после смерти; несмотря на бледность, на щеках угадывалось тепло жизни, да и губы были, как всегда, красные. Но лежал он неподвижно — без пульса, без дыхания, без биения сердца. Я наклонился к нему, тщетно пытаясь обнаружить хоть какой-то признак жизни. По-видимому, он лежал там недолго — свежевырытая земля еще не подсохла.

Около ящика стояла крышка с просверленными в ней отверстиями. Подумав, что ключи могут быть у графа, я начал было искать их, но тут увидел в его застывших глазах такую лютую ненависть — хотя едва ли он мог сознавать мое присутствие, — что нервы не выдержали, я бросился вон и, выбравшись через окно его комнаты, вскарабкался по стене замка к себе. Запыхавшись, бросился на постель и попытался собраться с мыслями…

29 июня

Сегодня срок моего последнего письма, и граф вновь предпринял шаги, чтобы доказать его подлинность, я опять видел, как он в моей одежде, выбрался из окна и, подобно ящерице, спустился по стене. Я просто сходил с ума оттого, что у меня нет ружья или другого оружия, чтобы убить его; но боюсь, любое оружие, сделанное рукой человека, тут бессильно. Я не стал ждать, когда он вернется, опасаясь вновь увидеть жутких сестриц. Пошел в библиотеку и читал, пока не лег спать.

Разбудил меня граф. И с мрачным видом сказал:

— Завтра, мой друг, мы расстаемся. Вы возвратитесь в свою прекрасную Англию, а я — к делу, результаты которого могут исключить возможность нашей новой встречи. Ваше письмо домой отправлено; завтра меня здесь не будет, но все готово к вашему отъезду. Утром придут цыгане — они здесь кое-что делают — и несколько словаков. После их ухода за вами приедет коляска и отвезет вас в ущелье Борго, где вы пересядете в дилижанс, идущий из Буковины в Бистрицу. Надеюсь, что еще увижу вас в замке Дракулы.

Я не поверил ему и решил испытать его искренность. Искренность! Сочетать это слово с таким чудовищем кощунственно. Я спросил прямо:

— А почему бы мне не поехать сегодня вечером?

— Потому, дорогой мой, что кучер и лошади отправлены по делу.

— Но я с удовольствием пройдусь пешком. Готов уйти немедленно.

Граф улыбнулся — так мягко, так вкрадчиво, так демонически, что я сразу понял: он что-то замышляет.

— А как же ваш багаж? — спросил он.

— Ничего страшного, я могу прислать за ним позднее.

Граф встал и сказал с такой любезностью, что я не поверил своим ушам, столь искренне это прозвучало:

— У вас, англичан, есть одна поговорка, которая близка мне и нашим боярам: «Сердечно приветствуй гостя приходящего и не задерживай уходящего». Пойдемте со мною, мой юный друг. Я и часу лишнего не продержу вас здесь против вашей воли, хотя мне очень грустно и расставаться с вами, и видеть, как вы хотите быстрее уехать. Идемте!

Величественной поступью граф начал спускаться по лестнице, любезно освещая мне путь лампой. Вдруг он остановился:

— Слышите!

Невдалеке раздался вой волков, казалось, возникший по мановению его руки, как начинает звучать музыка большого оркестра, повинуясь дирижерской палочке. После минутной паузы он c видом победителя проследовал дальше, к выходу — отодвинул засовы, снял цепи и потянул на себя дверь. К моему великому изумлению, она была не заперта, я не заметил даже намека на ключ.

Дверь приоткрылась — вой усиливался и свирепел: волки уже сгрудились у порога, в дверном проеме были видны их красные пасти с щелкающими зубами, когтистые лапы просовывались в щель. Стало ясно, что в этой ситуации спорить с графом бессмысленно. С такими противниками, к тому же послушными ему, я ничего не мог поделать.

А дверь продолжала медленно открываться и лишь граф, стоявший на пороге, отделял меня от волков. Мелькнула мысль: «Все — моя участь решена, он бросит меня волкам — и я сам его надоумил». Такой дьявольский поворот был вполне в духе графа.

Не видя иного выхода, я закричал:

— Заприте дверь, я подожду до утра! — и заслонил лицо руками, чтобы скрыть слезы горечи.

Взмахом могучей руки граф захлопнул дверь, и скрежет задвигаемых засовов эхом разнесся по замку.

Мы молча вернулись в библиотеку, пару минут спустя я уже был у себя в комнате. На прощание граф послал мне воздушный поцелуй; в его глазах горел красный огонек триумфа, а на губах играла улыбка, которой в аду мог бы гордиться Иуда.

Я собирался уже лечь, как вдруг услышал шепот близ моей двери. Я подкрался к ней и замер. Слух не обманул меня — я различил голос графа:

— Назад, на место! Ваш час еще не пробил. Ждите! Имейте терпение! Сегодня моя ночь. Завтрашняя — будет ваша!

В ответ раздался тихий сладостный звенящий смех. Вне себя от гнева я распахнул дверь и увидел тех трех ужасных женщин, облизывающих губы; при моем появлении они с отвратительным хохотом убежали…

Я вернулся в комнату и бросился на колени. Неужели близок конец? Завтра! Завтра! Господи, помоги мне и тем, кому я дорог!

30 июня, утром

Возможно, это моя последняя запись в дневнике. Проснулся перед рассветом. И вновь опустился на колени — помолиться и собраться с духом перед смертью.

По едва ощутимой перемене в атмосфере я почувствовал, что наступило утро. Раздался долгожданный крик петуха, опасность отступила. Я радостно поспешил вниз: своими глазами видел, что входная дверь не заперта — значит, можно бежать. Трясущимися от нетерпения руками снял цепи, отодвинул тяжелые засовы. Но дверь не поддалась. Меня охватило отчаяние. Вновь и вновь я пытался открыть дверь и так дергал ее, что она дребезжала, несмотря на свою массивность. Замок был заперт. Видимо, уже после того, как я расстался с графом.

Безумное желание любой ценой раздобыть ключ овладело мною; я решил вновь спуститься по стене и проникнуть в комнату графа. Он мог убить меня, но теперь смерть казалась мне наименьшим из возможных зол. Не медля, я бросился к восточному окну и, цепляясь за каменные выступы, прополз по стене. Как я и ожидал, в комнате графа никого не было. Но не было там и ключа, лишь поблескивала груда золота. Через дверь в углу комнаты я спустился по винтовой лестнице, по темному коридору прошел в старую часовню. Теперь я знал, где искать это чудовище.

Большой ящик стоял на том же месте у стены, но был накрыт крышкой — с приготовленными гвоздями, оставалось только вколотить их. Я знал, что найду ключ, только обыскав графа, поэтому снял крышку и поставил к стене. И тут я увидел нечто, наполнившее меня ужасом до глубины души, — наполовину помолодевшего графа: его седые волосы и усы потемнели, щеки округлились, зарумянились, губы заалели, на них еще сохранились капли свежей крови, из уголков рта стекавшей по подбородку и шее. Даже пылающие глаза, казалось, ушли вглубь вздувшегося лица, ибо веки и мешки под глазами набрякли. Казалось, будто это чудовище просто лопалось от крови. Граф был как отвратительная пресытившаяся пиявка.

Дрожь и омерзение охватили меня, когда я наклонился к нему в поисках ключа — другого выхода у меня не было: передо мной маячила реальная возможность грядущей ночью стать жертвой пиршества этой кошмарной троицы. Я обыскал тело, но ключа не нашел. Прекратив поиски, еще раз взглянул на графа. На его раздувшемся лице играла насмешливая улыбка, она просто вывела меня из себя. И этому монстру я помогал перебраться в густонаселенный Лондон, где, возможно, на протяжении веков он будет упиваться чужой кровью и расширять круг себе подобных!

От этой мысли в голове у меня помутилось. Мне безумно захотелось избавить мир от этого чудовища. Но под рукой у меня была только лопата, которой пользовались рабочие, насыпая в ящик землю. Я размахнулся и нацелил ее острый край прямо в ненавистное лицо. В этот момент граф повернул голову и посмотрел в мою сторону взглядом василиска[28], буквально парализовавшим меня. Зато лопата вдруг словно ожила и, пытаясь уклониться от своей цели, едва не выпрыгнула из моих рук — однако, хоть и вскользь, она задела графа и, оставив глубокую отметину на его лбу, бессильно упала поперек простертого тела; снова схватив ее, я задел крышку, которая рухнула на ящик и скрыла от меня чудовище. В последний миг передо мной мелькнуло вздутое, окровавленное, злорадное лицо, место которому на дне преисподней.

Я ломал голову, что же мне делать дальше, мозг мой просто плавился от напряжения, отчаяние нарастало. Через некоторое время я услышал сначала вдалеке, а потом все ближе веселую песню, поскрипывание тяжелых колес и звонкие щелчки кнутов — это были цыгане и словаки, о которых говорил граф. Взглянув последний раз на ящик с мерзким телом, я кинулся в комнату графа, рассчитывая улучить момент, когда откроют входную дверь, и выбраться на волю.

Напряженно вслушиваясь, я наконец различил скрежет ключа — открылась тяжелая дверь. Но это был какой-то другой вход, и кто-то имел от него ключ. Затем прозвучал и затих отозвавшийся эхом топот ног. Я решил снова бежать вниз в часовню: похоже, именно там находится еще один вход, но в это мгновение — по-видимому, от сильного сквозняка — дверь на винтовую лестницу так хлопнула, что в комнате поднялась пыль. Я бросился к захлопнувшейся двери, но не смог ее открыть. И вновь я — пленник, петля судьбы все туже затягивалась у меня на шее.

Пишу, а внизу слышен топот ног и грохот бросаемых на пол тяжестей, должно быть, груженных землею ящиков. Вот застучал молоток — ящики забивают гвоздями. А теперь тяжелые шаги по направлению к выходу. Хлопнула дверь, звякнули цепи, в замке́ проскрежетал ключ; слышно, как ключ вытащили, открылась и закрылась другая дверь, скрипнул замок, громыхнул засов…

По двору и каменистой дороге покатились тяжелые колеса, защелкали кнуты, зазвучала и стала удаляться цыганская песня.

Я один в за́мке с этими ужасными женщинами. Типун мне на язык! Какие же это женщины? Вот Мина — женщина, с этими кровопийцами у нее ничего общего. Это же бесы преисподней!

Нет, я не останусь с ними наедине; попытаюсь еще ниже спуститься по стене замка. Возьму с собой немного золота, на всякий случай — вдруг выберусь из этого ужасного места. А там — домой! Ближайшим и самым скорым поездом! Прочь от этого кошмара, из этой проклятой страны, где обитает дьявол со всем своим отродьем!

Предамся Божьей милости, лишь бы не угодить в руки этих монстров. Конечно, пропасть обрывиста и глубока, но, по крайней мере, на дне ее человек может успокоиться как человек. Прощайте все! Прощай, Мина!

Письмо мисс Мины Меррей к мисс Люси Вестенра

9 мая

Моя дорогая Люси!

Прости, что долго не писала — была просто завалена работой. Жизнь учительницы порой очень утомительна. Скучаю по тебе и морю, на берегу которого так легко откровенничать и строить воздушные замки. Последнее время усиленно занимаюсь стенографией — ради исследований Джонатана. Когда мы с ним поженимся, хочу ему помогать: он сможет диктовать мне, я буду стенографировать, а потом расшифровывать и печатать записи на машинке, я и ее осваиваю. Мы с ним иногда пишем друг другу письма стенографически, и сейчас за границей он так ведет свой дневник. Когда мы встретимся с тобой, я собираюсь вести такой же дневник; конечно, не занудные записи по принципу «хочешь не хочешь, а два раза в неделю пиши, а уж в воскресенье непременно хоть что-то да высоси из пальца». Буду вести его по настроению. Не думаю, что он будет интересен другим, но на них он и не рассчитан; может быть, покажу как-нибудь Джонатану, если там найдется что-то достойное внимания, хотя на самом деле я веду дневник просто для практики. Подобно журналисткам, попробую брать интервью, делать заметки, записывать разговоры на интересующие меня темы. Меня уверяли, что после небольшой практики человек может в мельчайших деталях воспроизвести все, что происходило за день. Впрочем, поживем — увидим. О своих планах расскажу при встрече. Только что получила из Трансильвании несколько торопливых строчек от Джонатана. Он здоров и вернется через неделю. Умираю от нетерпения услышать его рассказы. Как интересно побывать в других странах. Удастся ли когда-нибудь нам — Джонатану и мне — путешествовать вместе! Часы бьют десять. До свидания!

Любящая тебя

Мина

P. S. Пиши мне обо всех новостях. От тебя уже давно нет вестей. До меня доходят слухи о тебе и каком-то высоком кpaсивом кудрявом молодом человеке.

Письмо Люси Вестенра к Мине Меррей

Чэтем-стрит, 17

Среда

Дорогая моя Мина!

Ты очень несправедлива ко мне: я дважды писала тебе с тех пор, как мы расстались, а твое последнее письмо было лишь вторым. Кроме того, мне нечего сообщить тебе. Поверь мне, ничего такого, что могло бы тебя заинтересовать. В городе сейчас много развлечений. Мы часто посещаем картинные галереи, ходим на прогулки, катаемся верхом в парке. Что касается высокого кудрявого молодого человека, наверное, это тот, кто был со мною на последнем концерте. Судя по всему, кому-то захотелось посплетничать. А молодой человек — мистер Холмвуд. Он часто бывает у нас, подружился с мамой, им всегда есть что обсудить. А недавно мы познакомились с джентльменом, который, по-моему, ну просто создан для тебя, если бы ты не была помолвлена с Джонатаном. Он — прекрасная партия, хорош собой, богат, из достойной семьи. По профессии он доктор и на редкость умен. И представь себе! Ему всего двадцать девять лет, а в его ве́дении находится большая психиатрическая больница. Познакомил нас мистер Холмвуд, и теперь его друг часто бывает у нас. Мне кажется, он целеустремленный и в то же время очень уравновешенный — производит впечатление абсолютно невозмутимого человека. Легко представить себе, какое благотворное воздействие он оказывает на своих пациентов. У него довольно необычная манера смотреть человеку прямо в глаза, как будто он пытается прочитать чужие мысли. Довольно часто он проделывает это со мной, и я льщу себя надеждой, что ему попался крепкий орешек. Меня убедило в этом зеркало. А ты когда-нибудь наблюдала за своим лицом, его выражениями? Я попробовала и должна сказать, что мне это неплохо удалось, но поначалу причинило больше беспокойства, чем я ожидала. По словам нашего нового друга, я представляю собой любопытный объект для психологического исследования и, при всей своей скромности, думаю, что он прав. Как ты знаешь, меня не очень интересуют наряды, поэтому ничего не могу сообщить тебе о новых модах. Наряжаться — это такая скучища. Ну вот, опять «словечко» — не обращай внимания, Артур все время так говорит. Да… пожалуй, скрывать бесполезно. Мина, мы с детства доверяли друг другу все свои секреты, вместе спали, вместе ели, смеялись и плакали, а теперь, раз уж я проговорилась, хочу признаться тебе во всем. Мина, ты уже догадалась? Да, да, я люблю его. Краснею, когда пишу тебе это; думаю, что и он любит меня, хотя еще мне этого прямо не говорил. Но, Мина, я-то люблю его! Люблю! Я люблю его!

Ну вот, мне стало легче. Дорогая моя, как бы мне хотелось быть с тобой, сидеть по-домашнему у камина, совсем как прежде, и тогда я попыталась бы объяснить тебе, что́ я чувствую. Не понимаю, как я смогла написать об этом, даже тебе. Боюсь перечитывать письмо, а то еще, чего доброго, порву — нет, не буду перечитывать, останавливаться, очень хочется сказать тебе сразу все. Отвечай мне немедля и откровенно.

Мне пора. Спокойной ночи, Мина. Помолись за меня, за мое счастье.

Люси

P. S. Думаю, не нужно предупреждать тебя, что это тайна. Еще раз спокойной ночи.

Л.

Письмо Люси Вестенра к Мине Meppeй

24 мая

Дорогая моя Мина!

Спасибо, спасибо, еще и еще раз спасибо за твое теплое письмо. Так приятно все рассказать тебе и получить такой сердечный отклик.

Дорогая моя, то пусто, то густо. Как верны старые пословицы! В сентябре мне будет двадцать лет, и до сегодняшнего дня мне ни разу не делали предложения, а сегодня — сразу три. Подумай только, три предложения в один день! Просто ужас какой-то! И мне жаль, искренне жаль двух бедняг, которым я отказала. Мина, я так счастлива, что даже несколько растеряна. Представляешь себе, целых три предложения! Но ради бога, не рассказывай никому из своих учениц — им могут прийти в голову всякие сумасбродные мысли, и они почувствуют себя обделенными, если в первый же день их возвращения домой им не сделают по крайней мере шесть предложений.

Девушки порой так тщеславны! Но мы-то с тобой, дорогая Мина, обе помолвлены и в скором времени собираемся стать солидными замужними женщинами, нам чужды тщеславие и суетность. Пожалуй, я должна рассказать тебе об этих трех предложениях, но, дорогая, сохрани это в тайне от всех — разумеется, кроме Джонатана. Ему-то ты, наверно, расскажешь; будь я на твоем месте, конечно, поведала бы Артуру. Женщина должна рассказывать мужу все — ты согласна со мной, дорогая? — и я буду искренней. Мужчинам нравится, когда женщины, прежде всего их жены, так же откровенны, как и они, хотя, боюсь, женщины не всегда так честны, как до́лжно. Итак, дорогая моя, слушай…

Первый пришел перед обедом. Я писала тебе о нем — это доктор Джон Сьюард, психиатр. У него такой волевой подбородок и замечательный лоб. Выглядел доктор внешне невозмутимым, но я заметила, что он нервничает: чуть было не сел на свой цилиндр, хотя рассеянным его не назовешь, а в спокойном состоянии такое обычно не случается; потом, желая показать, что ничуть не смущен, он начал так поигрывать откуда-то взявшимся у него ланцетом, что очень напугал меня. Он сказал мне все прямо и открыто: как, несмотря на недолгое знакомство, я стала ему дорога́; какую радость и поддержку он находит во мне; как будет несчастлив, если я не отвечу на его чувства. Увидев мои слезы, доктор расстроился, назвал себя грубым, жестоким человеком, просил извинить его — он ни в коем случае не хотел меня огорчить. Потом, помолчав, спросил о том, смогу ли я полюбить его со временем; я отрицательно покачала головой — у него задрожали руки. Люблю ли я кого-нибудь другого, спросил он после некоторого колебания. И деликатно пояснил, что задает этот вопрос не из любопытства — и ни в коем случае не злоупотребит моим доверием, — а просто чтобы знать, есть ли надежда. Мина, я решила сказать ему правду. Выслушав меня, он встал и очень серьезно, взяв обе мои руки в свои, пожелал мне счастья и добавил, что, если мне когда-нибудь понадобится друг, я всегда могу рассчитывать на него. О Мина, дорогая, ты должна простить мне эти пятна на бумаге — следы слез; я не могу удержаться. Конечно, приятно, когда тебе делают предложение, но совсем неприятно видеть несчастным человека, который — ты знаешь — искренне любит тебя. И вот он уходит от тебя с разбитым сердцем, и ты понимаешь: что бы он ни говорил в этот момент, тебя в его жизни уже не будет. Дорогая моя, я должна сделать паузу — мне что-то нехорошо, хотя я так счастлива…

Вечер

Только что был Артур, и теперь у меня настроение лучше, чем утром, когда я прервала письмо. Расскажу, что же было дальше.

Итак, дорогая моя, номер второй пришел после обеда. Это очень славный человек, мистер Куинси Моррис, американец из Техаса; он выглядит так молодо, что трудно поверить его историям о пережитых им приключениях и путешествиях по разным странам. Я хорошо понимаю бедную Дездемону, не устоявшую перед головокружительным потоком рассказов, пусть даже из уст мавра. Мне кажется, мы, женщины, — жуткие трусихи и выходим замуж, надеясь на то, что мужчина оградит нас от страхов. Теперь я знаю, что бы делала, если б была мужчиной и хотела вскружить кому-то голову. Хотя нет, мистер Моррис рассказывал много интересных историй, а Артур — ни одной, и всё же… Впрочем, дорогая моя, я несколько забегаю вперед. Мистер Моррис застал меня одну. Звучит как банальность: кажется, будто джентльмен всегда застает девушку одну. Хотя это не так: Артур дважды пытался поговорить со мной наедине, но, даже несмотря на мои старания — теперь я не стыжусь признаться в этом, — ничего не вышло. Сразу предупреждаю тебя: мистер Моррис очень хорошо воспитан и образован, однако, увидев, что меня забавляет его американский жаргон, теперь всякий раз, когда нет посторонних, которых мог бы шокировать, развлекает меня им. Мне кажется, дорогая, он сам придумывает эти свои смешные словечки: они так и слетают с его губ, о чем бы он ни рассказывал. Не уверена, смогу ли я сама говорить на таком жаргоне; не знаю, как к нему относится Артур — ни разу не слышала, чтобы он говорил на сленге. Так вот, слушай дальше: мистер Моррис сел подле меня и держался, как всегда, весельчаком, хотя мне показалось, что он слегка не в своей тарелке. Он взял меня за руку и очень нежно сказал:

— Мисс Люси, знаю, что не достоин завязывать шнурки на ваших башмачках, но подозреваю, если вы будете ждать достойного вас мужа, то уподобитесь семи евангельским девам со светильниками[29]. Так не взяться ли нам за руки и побрести по длинной дороге в одной упряжке?

Мистер Моррис выглядел таким добродушным и веселым — мне было гораздо легче отказать ему, чем бедному доктору Сьюарду. Я с юмором ответила ему, что совершенно не объезжена и потому пока не гожусь для упряжки. Тогда он очень серьезно сказал, что выразился слишком легкомысленно для такого важного дела и надеется получить прощение, если совершил ошибку. Я тоже невольно посерьезнела. Мина, ты сочтешь меня ужасной кокеткой, но, конечно, я была польщена этим, уже вторым за один день, предложением. А затем, дорогая, не успела я и рта открыть, как он разразился целым потоком любовных признаний, сложив к моим ногам сердце и душу. Он был столь искренен, что я никогда больше не буду думать о весельчаках как о людях беспечных и не способных на глубокое чувство.

Похоже, он что-то заметил в выражении моего лица, так как вдруг замолчал, а потом заговорил по-мужски, с таким пылом, что я, наверное, полюбила бы его, если б мое сердце было свободно:

— Люси, знаю, у вас чистое сердце. Я не сидел бы здесь и не говорил с вами о том, о чем говорю сейчас, если б не был уверен, что вы девушка смелая и искренняя. Скажите мне откровенно: есть ли у вас кто-то в сердце, кого вы любите? И если есть, я никогда вас больше не потревожу и останусь, если позволите, вашим верным другом.

Дорогая Мина, почему мужчины столь благородны, хотя мы, женщины, далеко не во всем достойны их? Ведь я только что едва ли не высмеяла этого великодушного, истинного джентльмена. Я заплакала… Боюсь, дорогая, это очень сентиментальное письмо, но у меня действительно тяжело на сердце. Ну почему девушка не может выйти замуж сразу за троих мужчин или за всех, что хотят на ней жениться? Тогда не будет всех этих мучений! Но это ересь, мне не следует так говорить. Я рада, что хоть и заплакала, но все-таки сумела посмотреть прямо в смелые глаза мистеру Моррису и откровенно сказать ему:

— Да, я люблю другого, хотя он сам еще не открыл мне своего сердца.

Я поступила правильно, ответив столь искренне, он как-то весь просветлел, взял меня за руки — кажется, я сама протянула ему их — и сердечно произнес:

— Вы — храбрая девушка. Лучше опоздать сделать предложение вам, чем вовремя завоевать сердце любой другой девушки. Не плачьте, дорогая! Если вы расстраиваетесь из-за меня, то не волнуйтесь: я крепкий орешек и стойко перенесу неудачу. Но если тот малый, не подозревающий о своем счастье, еще долго будет недогадлив, ему придется иметь дело со мной. Милая девочка, ваша искренность и отвага сделали меня вашим другом, а друг, пожалуй, встречается еще реже, чем возлюбленный, и, по крайней мере, менее эгоистичен. Дорогая моя, мне предстоит довольно грустная прогулка в одиночестве, прежде чем я перейду в лучший мир.

Прошу вас — один поцелуй! Воспоминание о нем будет озарять мою жизнь в самые мрачные мгновения. Вы можете позволить себе это, если, конечно, захотите, ведь тот, другой — а он, должно быть, замечательный человек, иначе вы бы его не полюбили, — еще не сделал вам предложения.

Этим мистер Моррис окончательно покорил меня, Мина, ведь это действительно очень мужественно, тонко и благородно для соперника, не правда ли? И притом он был такой грустный… Я наклонилась и поцеловала его. Он поднялся, держа мои руки в своих, посмотрел мне прямо в глаза — боюсь, я покраснела — и сказал:

— Милая девочка, вот ваша рука — в моей, вы поцеловали меня — какие еще могут быть залоги настоящей дружбы? Благодарю вас за вашу трогательную искренность, честность по отношению ко мне и… до свидания.

Мистер Моррис пожал мне руку, взял шляпу и вышел из комнаты не оглянувшись, без сантиментов и колебаний. И тогда я заплакала как дитя. Господи, ну почему такой человек должен быть несчастлив, когда вокруг столько девушек, способных оценить его и боготворить землю, по которой он ступает?! Я бы так и делала, если бы была свободна, но мне не хочется быть свободной. Дорогая моя, я так взволнована, что не могу писать тебе сейчас о своем счастье.

Всегда любящая тебя

Люси

P. S. Номер третий — нужно ли писать о нем? Кроме того, что все произошло так сумбурно; по-моему, не успел он войти в комнату, как сразу обнял и поцеловал меня. Я очень, очень счастлива и просто не знаю, чем заслужила это счастье. Мне остается лишь своей дальнейшей жизнью доказать, как я благодарна Богу за Его доброту, за то, что Он послал мне такого возлюбленного, мужа и друга. До свидания.

Дневник доктора Сьюарда (сохранилась фонографическая запись)[30]

25 мая

Вот и аппетит куда-то пропал. Не могу ни есть, ни отдыхать, остается только довериться дневнику. После вчерашнего отказа чувствую себя опустошенным. Кажется, на свете нет ничего важного, ради чего стоило пошевелить хотя бы пальцем… Но по опыту знаю: исцелить эту хандру может только работа, поэтому отправился к больным. Долго провозился с одним из них, у него особый случай, который очень интересует меня. И сегодня мне удалось ближе, чем когда-либо, подобраться к разгадке его недуга. Я забросал пациента вопросами, пытаясь раскрыть причины его галлюцинаций. Только теперь понимаю, что вел себя довольно жестоко: стремясь выяснить истоки его помешательства, я возвращал бедолагу на круги его безумия. Хотя мое правило — как адских врат, избегать этого с пациентами.

Подумать: а каким образом я с моей профессией могу избежать этих врат? Omnia Romæ venalia sunt[31]. И ад имеет свою цену! Verb. Sap[32]. Если за состоянием моего пациента кроется что-то экстраординарное, имеет смысл тщательно наблюдать за ним. Начну не откладывая, поэтому…

Р.-М. Ренфилд, ætat[33]. Сангвинического темперамента, физически очень сильный, болезненно возбудимый, страдает периодическими приступами депрессии, завершающимися навязчивой идеей, которую я не могу определить. Полагаю, что сангвинический темперамент в сочетании с некими выводящими из душевного равновесия воздействиями может стать причиной  психического расстройства; пациент потенциально опасен; возможно, опасен, когда не сосредоточен на себе. У эгоистов осторожность — броня и от врагов, и от себя. Думаю, если больной поглощен собой, сконцентрирован на себе, он менее опасен: центростремительная сила уравновешивается центробежной; хуже, когда его представление о долге, великой миссии и так далее становится навязчивой идеей — тогда равновесие нарушается в сторону центробежной силы и восстановить его может лишь потрясение или катастрофическое стечение обстоятельств.

Письмо Куинси П. Морриса к достопочтенному Артуру Холмвуду

25 мая

Дорогой мой Арт!

Мы травили байки у бивачных костров в прериях, перевязывали друг другу раны после попытки высадиться на Маркизских островах, пили за здоровье друг друга на берегах Титикаки[34]. У нас найдется еще немало, о чем порассказать друг другу, отыщутся новые раны для врачевания, и есть за чье здоровье выпить. Так не соизволишь ли прибыть завтра к моему бивачному костру? Зову тебя без колебаний — мне известно, что некая леди приглашена завтра в гости, стало быть, ты будешь свободен. Нам составит компанию старый друг, с которым мы были в Корее, — Джек Сьюард. Мы с ним вдвоем смешаем наши слезы с вином и от души выпьем за здоровье счастливейшего из смертных, который любим прекраснейшим из сердец. Обещаем тебе теплый прием и искренний праздник. Клянемся доставить тебя домой, если ты слишком увлечешься, когда будешь пить за известные тебе глаза. Жду тебя!

Неизменно твой

Куинси П. Моррис

Телеграмма Куинси П. Моррису от Артура Холмвуда

26 мая

Обязательно буду. Есть новости, от них у тебя зазвенит в ушах. Арт.

Дневник Мины Меррей

24 июля. Уитби

Люси, встретившая меня на вокзале, выглядела еще лучше и красивее, чем обычно; мы поехали в дом на Кресент, где они остановились. Городок живописный. Речка Эск протекает по глубокой долине, расширяющейся вблизи гавани. Долину пересекает виадук, сквозь его высокие арки открываются виды, кажущиеся более удаленными, чем в реальности. Местность утопает в зелени. Склоны ее столь круты, что с одной стороны видишь лишь противоположную, а чтобы заглянуть вниз, надо встать на самый край обрыва. Дома в старом городе — чуть в стороне от нас — крыты красной черепицей и громоздятся друг над другом, как на пейзажах Нюрнберга. На холме над городом виднеются руины аббатства Уитби[35], некогда разоренного датчанами, оно описано в поэме «Мармион», в той ее части, где девушку замуровывают в стену[36]. Руины величественные, монументальные и романтичные. Существует легенда, что в одном из окон порой появляется женщина в белом одеянии[37]. Между аббатством и городом расположена приходская церковь, при ней большое кладбище со множеством памятников. По-моему, это живописнейшее место в Уитби: оно находится над самым городом, и оттуда открывается прекрасный вид на гавань и бухту до мыса Кеттлнесс, уходящего далеко в море. Спуск к гавани отсюда так крут, что часть берега осы́палась, а некоторые могилы разрушились. В одном месте обломки памятников сползли с могил на песчаную дорожку. Во дворе церкви стоят скамьи, многие горожане проводят здесь целые дни, любуясь прекрасным видом и наслаждаясь морским воздухом. Я сама буду часто приходить сюда и заниматься. Вот и сейчас пишу, пристроив тетрадь на коленях и прислушиваясь к разговору трех стариков, расположившихся на моей скамейке. Они, кажется, дни напролет просиживают здесь.

Гавань расположена прямо подо мной; ее дальняя сторона ограничена длинной гранитной стеной; она выступает в море, к концу загибается, и там находится маяк. Выступ этот защищен капитальной дамбой. На ближней стороне акватории дамба делает резкий поворот, образуя скобку, и в конце ее тоже стоит маяк. Два пирса разделены узким проходом в гавань, который потом резко расширяется.

Во время прилива панорама особенно живописна; когда же вода спадает, остается только речушка Эск меж песчаных берегов да скалы, которые здесь повсюду. За гаванью виднеется большой утес, растянувшийся на полмили, его острая верхушка выступает из-за южного маяка. У подножия утеса покачивается бакен с колоколом, заунывные звуки которого разносятся ветром в плохую погоду. Местная легенда гласит: если корабль сбивается с курса, то в море слышится колокольный звон. Спрошу об этом старика, идущего сюда…

Он выглядит колоритно: от старости все лицо испещрено морщинами, напоминающими бороздки на коре дерева. По его словам, ему почти сто лет, он служил матросом в рыболовном флоте в Гренландии еще во время битвы при Ватерлоо. Наверно, большой скептик: когда я спросила его о колоколах в море и женщине в белом, старик ответил мне очень резко:

— Не стану грешить против истины, мисс. Все это дребедень. Не скажу, чтобы ничего такого и вовсе не было, но уж только не в мое время. Эти бредни хороши лишь для бездельников — вот они и мотаются сюда из Йорка и Лидса, чтобы лакомиться здесь копченой селедкой, да чаем надуваться, а на уме — как бы по дешевке перехватить вещицу из гагата[38]. Но вам, такой молодой и славной леди, это ни к чему. Диву даюсь, кому только охота сочинять такую чепуху, даже газеты такого не напишут, хотя там полно разных глупостей.

Думаю, старик знает немало интересного, и я попросила его рассказать что-нибудь о ловле китов в былые времена. Но только он сел поудобнее, чтобы начать, как часы пробили шесть. И не без труда поднявшись, старик сказал:

— Пора возвращаться, мисс. Внучка не любит ждать, когда чай остывает, а ведь мне нужно время, чтобы доковылять по этим чертовым ступеням до дома, — их так много! — а есть я люблю по часам, мисс.

И поспешно, насколько ему позволяли силы, он засеменил, прихрамывая, по ступенькам. Ступеньки — характерная особенность местного пейзажа. Их много — сотни: они ведут из города вверх к церкви плавными поворотами, и так постепенно, что даже лошадь может легко подняться и спуститься по ним. Наверное, когда-то они вели к аббатству.

Пожалуй, и я пойду домой. Люси с матерью делают визиты, и, поскольку это визиты вежливости, я с ними не пошла. Но они, должно быть, уже дома.

1 августа

Час назад снова пришла сюда. С Люси. У нас состоялся занятный разговор с моим старым знакомым и двумя его приятелями. Он явно признанный оракул в этой компании и, думаю, в свое время был весьма властным человеком. Для него не существует никаких авторитетов, и он всех ставит на место. А если не может доказать свою правоту, то выходит из себя и грубит, а потом принимает молчание как знак согласия.

Люси выглядит милой в белом батистовом платье; она здесь похорошела, у нее чудный цвет лица. Я заметила, что старички не упускают случая и подсаживаются к ней, как только мы приходим на церковный двор. Она любезна с пожилыми людьми и сразу покоряет их. Даже мой старикан не устоял и не перечил ей, зато мне попало вдвойне: я завела разговор о легендах — и он разразился прямо-таки проповедью. Постараюсь вспомнить ее и изложить:

— Все это глупость, бред, чушь и больше ничего! Призраки, привидения — тьфу! Духи, домовые… Чего только не напридумывают, чтобы стращать детей и женщин. Пустое это! Выдумки попов все эти знаки да знамения! Крючкотворы сварливые! Шарлатаны бродячие! На месте им не сидится, только и знают, что ребятишек пугать да склонять людей ко всякой пакости. Как подумаю про это, так весь захожусь! И ведь мало им брехни в газетах, с амвона врут так, что уши вянут, а на могилах, погляди-ка, что пишут. Вон сколько памятников, и как они только не падают от вранья, которое высечено на них. Вот, пожалуйста: «Здесь покоится тело такого-то» и «Вечная память такому-то», но едва ли не половина могил пуста, а память эта самая не дороже понюшки табаку. Все это ложь, сплошная ложь — хоть про то, хоть про это! Свят! Свят! Это что же будет в день Страшного суда, как все подымутся со дна морского в саванах да потащут за собой памятники, дескать, вот мы какие; а ручонки-то у них от волнения дрожат, небось ослабли вовсе, столько в море-то лежать. Тут-то они плиточки свои и побросают…

Старик был так доволен и так лукаво поглядывал на своих закадычных дружков в расчете на одобрение, что я поняла: он играет на публику — и решила слегка подзадорить его:

— О, мистер Суэйлз, вы, наверное, шутите. Не может быть, чтобы половина могил была пуста?

— Как это шучу?! Может, кое-какие и в порядке, в них покойники сохранились даже слишком хорошо, ведь некоторые считают, что бальзамирование сохраняет, как море. Но по большей-то части все это показуха, пшик… Вот вы, человек приезжий, прихо́дите и видите этот церковный погост…

Я кивнула, решив, что лучше согласиться, хотя не совсем понимала его местный диалект. Ясно лишь — старик говорит что-то про церковь.

А он продолжал:

— Неужто вы и впрямь думаете, что под всеми этими каменьями лежат покойнички, обряженные по всем правилам?

Я снова кивнула.

— Ничуть не бывало! Пусты те могилки, как табакерка старого Дана в пятницу вечером.

Он слегка подтолкнул локтем в бок одного из своих приятелей, и все рассмеялись.

— О господи! Да как же иначе? Взгляните вон на ту, самую дальнюю — в том конце, прочтите надпись!

Я пошла туда и прочитала:

Эдвард Спенелаф, шкипер, убит пиратами у берегов Андреса в апреле 1854 года в возрасте тридцати лет.

Когда я вернулась, мистер Суэйлз продолжал:

— Скажите на милость, кому это надо волочь мертвяка сюда? С Андреса-то! Как же, ищи́те его здесь, под этим камнем! Да я вам дюжину таких назову, чьи кости остались в морях Гренландии, во-он там. — И он показал на север. — Бог весть куда их занесло течением. А вон — памятники к вам поближе. Своими молодыми глазками вы прочтете на них ложь, вон — мелкими буковками. Этот Брейтувейт Лоури — я знал его отца — погиб на «Проворном» около Гренландии в двадцатом году; или Эндрю Вудхаус — утонул в тех же морях в 1777-м, а Джон Пэкстон — у мыса Фарвеля[39] годом позже; старый Джон Ролингс, чей дед плавал со мной, утонул в Финском заливе в пятидесятом. А ну, как все они рванут в Уитби под звуки трубного гласа? Что-то я сомневаюсь. Представляю себе, что за давка здесь будет, в точности как ледовые побоища в старые добрые времена, когда мы дрались весь день до темноты и наши раны врачевало северное сияние.

Очевидно, это была какая-то местная шутка, потому что старик расхохотался после сказанного, а его дружки с удовольствием к нему присоединились.

— Но вы не совсем правы, — возразила я ему. — Вы исходите из того, что все эти несчастные или их души должны иметь с собой свои надгробные плиты в день Страшного суда. Вы, правда, считаете это обязательным?

— А на что еще нужны эти камни? Ответьте-ка мне, мисс!

— Для родственников, я думаю.

— Для родственников, вы думаете! — повторил он с презрением. — Какое же им удовольствие оттого, что они знают: на плитах — вранье? Да вам любой местный подтвердит, что все эти надписи лгут. — И старик указал на надгробие у самых наших ног, рядом со скамейкой. — Прочитайте-ка враки на этом камне.

Я со своего места не могла разобрать надпись — буквы были вверх ногами, — но Люси сидела поближе, она наклонилась и прочла:

— «Дорогой памяти Джорджа Кэнона. Он умер, исполненный надежды на чудесное воскресение, 29 июля 1873 года. Упал со скалы в районе Кеттлнесса. Горячо любимому сыну от его скорбящей матери. Он был единственным ее сыном, а она — вдовой». Мистер Суэйлз, я в самом деле не вижу ничего забавного в этом! — прокомментировала Люси очень серьезно и даже несколько строго.

— Не видите ничего забавного! Ха-ха! Да вы просто не знаете, что «скорбящая мать» — настоящая мегера; она его ненавидела, потому что он был калекой — сильно хромал, а он ненавидел ее и покончил с собой, чтобы она не получила страховку за него. Он снес себе полголовы выстрелом из старого мушкета, которым обычно распугивали ворон, однако на сей раз мушкет сработал наоборот — он привлек стервятников, да еще мух. Вот так «любимый сын упал со скалы». А что касается надежд на «чудесное воскресение», то я сам часто слышал, как он говорит о своей надежде попасть в ад, поскольку его мать так набожна, что наверняка попадет в рай, а ему бы не хотелось оказаться с ней в одном месте. Так что́ вы теперь скажете про эту плиту? — Он постучал по надгробию палкой. — Неужто не ложь? Вот потеха будет архангелу Гавриилу, когда Джорди, запыхавшись, выберется на поверхность земли с надгробной плитой на горбу и предложит ее как свидетельство своей благопристойной кончины!

Я не знала, что и сказать на это, но Люси, встав с места, повернула разговор на свой лад:

— Ох, ну и зачем вы всё это нам рассказали? Это было мое любимое место, мне бы хотелось и впредь приходить сюда, теперь же оказалось — я сижу на могиле самоубийцы.

— Вам это никак не повредит, моя милая, а бедного Джорди, пожалуй, только порадует, что такая нарядная девушка сидит подле него. От вас не убудет. Я ведь здесь почти двадцать лет сижу, и ничего. Да пусть вас не беспокоит, лежит ли там кто-то или нет! Наступит Судный день — сами увидите, как потащут надгробные плиты да памятники, и местность обнажится, как жнивье. Часы бьют, я должен идти. Мое почтение, леди.

И старик заковылял прочь. А мы с Люси еще немного посидели; перед нами открывался такой прекрасный вид, что мы даже взялись за руки. И она еще раз рассказала мне все об Артуре и приближающейся свадьбе. У меня защемило сердце — от Джонатана уже месяц не было вестей.

Позднее

Я снова пришла на церковный двор, уже одна и очень расстроенная. Писем все нет и нет. Надеюсь, с Джонатаном ничего не случилось.

Часы пробили девять. Передо мной — город, освещенный огнями, они тянутся рядами вдоль улиц или же горят поодиночке; они бегут по реке Эск и исчезают в ее излучине. Слева от меня вид закрывает черная крыша соседнего с аббатством старого дома. Позади слышится блеяние овец на полях, а снизу с мощеной дороги раздается цоканье ослиных копыт. Оркестр на пирсе играет бодрый вальс — очень кстати. А неподалеку на набережной в закутке — собрание Армии спасения[40], тоже с оркестром. Оркестры друг друга не слышат, но я вижу и слышу тех и других.

Но где же Джонатан? И помнит ли он обо мне? Как бы я хотела, чтобы он был здесь!

Дневник доктора Сьюарда

5 июня

Чем больше вникаю в случай Ренфилда, тем больший интерес он у меня вызывает. У пациента особенно развиты такие черты характера, как эгоизм, скрытность и целенаправленность. Мне бы очень хотелось понять, что у него на уме. Такое впечатление, будто он следует какому-то четкому плану, а вот какому — не знаю. Трогает его любовь к животным, хотя порой она проявляется весьма курьезно, и тогда мне кажется, что он аномально жесток. Наклонности у него довольно странные. Например, с некоторых пор его любимое занятие — ловить мух. И сейчас их уже столько, что я был вынужден сделать ему замечание и велел их убрать. К моему удивлению, это не привело его в ярость, как я ожидал. Он воспринял мое требование просто и серьезно; подумав минуту, сказал:

— Можете дать мне еще три дня? И тогда я уберу их.

Конечно, я согласился. Но за ним нужен глаз да глаз.

18 июня

Теперь Ренфилд занялся пауками. Он запихал в коробку несколько крупных экземпляров. И кормит их своими мухами, количество которых заметно поубавилось, несмотря на то что он тратит половину своего рациона, чтобы приманивать их с улицы.

1 июля

Пауки Ренфилда стали такой же напастью, как и мухи.

И сегодня я сказал, что следует от них избавиться. Он очень расстроился; тогда я предложил ему расстаться хотя бы с частью из них. На это он с легкостью согласился, и я дал ему тот же срок. Ренфилд вызывает у меня сильное отвращение: во время нашего разговора в палату жужжа влетела жирная мясная муха, он поймал ее, с видом триумфатора подержал ее несколько секунд между указательным и большим пальцами, а потом, прежде чем я сообразил, что́ он намерен сделать, кинул в рот и съел. Я стал бранить его, но он спокойно возразил, что это очень вкусно, полезно, это жизнь, настоящая жизнь и источник жизненной энергии для него. Это навело меня на мысль, точнее, побудило проследить, как он будет избавляться от пауков. Очевидно, у Ренфилда на уме что-то серьезное — он не расстается с маленькой записной книжкой и часто делает в ней пометки. Страницы ее сплошь испещрены цифрами, в основном однозначными, которые он складывает столбиком, полученные же результаты снова складывает, как будто, по выражению финансовых ревизоров, «подводит баланс».

8 июля

В его безумии есть некая закономерность, и у меня возникли кое-какие догадки. Возможно, они скоро оформятся в общую, еще смутную теорию, а уж затем… ох уж это мне подсознательное мышление! Когда же, наконец, оно уступит дорогу своему брату — сознанию?

Уже несколько дней не виделся со своим «приятелем», так что при встрече сразу заметил перемены, которые за это время с ним произошли. В общем, перемены не бог весть какие, ну разве то, что он почти избавился от своих прежних любимцев и завел нового: умудрился поймать воробья и уже отчасти приручил его, прибегнув к своему испытанному и предельно простому способу. В итоге поголовье пауков значительно сократилось. Оставшиеся же особи хорошо откормлены — Ренфилд все еще добывает мух, приманивая их едой.

19 июля

Мы прогрессируем. У моего «приятеля» теперь целое семейство воробьев, от мух и пауков и следа почти не осталось. Когда я вошел в палату, Ренфилд бросился ко мне и стал просить меня о большом одолжении — об очень, очень большом одолжении! — и при этом ластился ко мне, как собака. Я спросил его, о чем речь, и он ответил с каким-то упоением:

— Котеночка, такого маленького, хорошенького, гладкого, игривого котеночка, я буду с ним играть, учить его и кормить — кормить, кормить и кормить!

Его просьба не застала меня врасплох — я заметил, что его любимцы быстро увеличиваются в размерах. Но я не хотел, чтобы чудное семейство ручных воробьев было уничтожено, подобно мухам и паукам. Поэтому я обещал ему подумать и спросил, не подойдет ли ему больше кошка. Пыл, с которым он ответил, выдал его:

— О да, мне бы хотелось кошку! Я попросил котенка, боясь, что вы откажете мне в кошке. Но в котенке-то мне не откажут?

Я покачал головой и сказал, что сейчас, пожалуй, это невозможно, но обещал ему подумать. Лицо у него помрачнело, а в глазах вспыхнул сигнал опасности — неожиданно злобный взгляд искоса, таивший в себе жажду крови. У этого человека — потенциальная мания убийства. Попробую удовлетворить его страстное желание завести кошку и понаблюдаю, к чему это приведет. Возможно, тогда ситуация прояснится.

10 часов вечера

Я вновь зашел к нему. Он сидел в углу, погруженный в раздумья. Увидев меня, он бросился на колени, умоляя разрешить ему завести кошку, и уверял, что от этого зависит его выздоровление. Однако я был непреклонен; тогда он молча вернулся в угол, сел и стал грызть ногти. Зайду посмотреть на него с утра пораньше.

20 июля

Навестил Ренфилда рано утром, до обхода дежурного врача. Он уже встал, мурлыкал какую-то мелодию и сыпал на подоконник сахар, который сберег, очевидно, чтобы снова ловить мух; он делал это ловко и с удовольствием. Я огляделся и, не увидев его птиц, спросил, куда же они подевались. Не оборачиваясь, он ответил, что улетели. В комнате на полу валялись несколько перьев, а на подушке я заметил пятнышко крови. Я ничего не сказал, но, уходя, поручил санитару поставить меня в известность, если в течение дня с Ренфилдом произойдет что-нибудь необычное.

11 часов утра

Только что ко мне зашел санитар и сообщил, что Ренфилду было очень плохо, его рвало перьями.

— По-моему, доктор, он съел своих птиц — просто хватал и глотал их живьем!

11 часов вечера

Дал Ренфилду сильную дозу снотворного, чтобы он заснул, а я меж тем заглянул в его записную книжку. Брезжившая в моем мозгу догадка окончательно оформилась, гипотеза подтвердилась: я имею дело с маньяком-убийцей особого рода. Мне придется дать определение ему как типу — маньяк-зоофаг (пожирающий все живое); мой пациент одержим желанием поглотить как можно больше жизней — по восходящей: пауку он скормил множество мух, птице — множество пауков, множество птиц были предназначены кошке. Что же будет дальше? Вероятно, эксперимент стоит продолжить. Однако пойти на это можно, только имея достаточно оснований. Опыты на животных когда-то высмеивались, но посмотрите сегодня на результаты! А как развивать самую сложную область науки — изучение мозга? Если бы я постиг тайну церебрального механизма, если бы подобрал ключ к фантазиям хоть одного безумца, то мне бы удалось вывести мою науку на такой уровень, по сравнению с которым физиология Бердон Сандерсона[41] или учение о мозге Ферье[42] померкли бы, оказались бы просто пустым звуком. Лишь бы это было оправданно! Но мне не стоит думать об этом слишком много, а то искушение чересчур велико и, пожалуй, перетянет чашу весов, ведь, возможно, у меня самого мозг устроен как-то по-особенному?

Как складно рассуждал Ренфилд! Сумасшедшие всегда кажутся вполне логичными в определенных пределах. Хотел бы я знать, во сколько жизней он оценит жизнь человека, хотя бы одну? Итог он подвел точно — закрыл счет, а сегодня начал все заново. Многие ли из нас способны каждый день открывать новый счет?

Еще вчера мне казалось, что рухнули все надежды и жизнь моя кончилась, но я все-таки открыл новый счет. И буду вести его до тех пор, пока Великий Счетовод, суммировав все и подведя баланс прибылей и потерь, не подведет черту в моем гроссбухе. О Люси, Люси, я не могу сердиться на тебя и своего друга, чье счастье стало твоим; я должен жить дальше, утратив всякую надежду, и работать. Работать! Работать!

Будь у меня стимул такой же мощный, как у моего бедного безумца, — подлинный, бескорыстный источник, заставляющий работать, — это было бы воистину счастьем.

Дневник Mины Meppeй

26 июля

Очень тревожусь, и единственное, что меня успокаивает, — это возможность высказаться в дневнике; мне кажется, я нашептываю кому-то что-то по секрету и одновременно внимаю своему шепоту. И конечно, стенографическая запись существенно отличается от обычной.

Меня беспокоят Люси и Джонатан. Когда от Джонатана не было вестей, я очень волновалась. Но вчера милый, добрый мистер Хокинс переслал мне письмо от него. Как раз перед этим я хотела узнать у мистера Хокинса, что слышно из Трансильвании, а он, оказывается, только что получил письмо Джонатана, а в нем письмецо для меня, всего одна строчка — Джонатан выезжает домой из замка Дракулы; не понимаю, в чем дело, и мне как-то не по себе. А тут еще Люси: хотя выглядит и чувствует себя хорошо, вернулась к своей привычке бродить во сне. Мы с ее матерью, обсудив это, решили запирать на ночь дверь нашей спальни. Миссис Вестенра вбила себе в голову, что лунатики непременно разгуливают по крышам домов или по краю обрыва, а когда внезапно пробуждаются, то падают вниз с душераздирающим криком, который разносится по всей округе. Бедняжка, она действительно боится за дочь, даже призналась мне, что это у Люси наследственное — от отца, который часто вставал по ночам, одевался и выходил, если его не остановить.

Осенью у Люси свадьба, и она уже обдумывает, как все устроит в своем будущем доме. Я хорошо ее понимаю, сама мечтаю о том же, только нам с Джонатаном придется начать новую жизнь скромнее — нам будет трудно сводить концы с концами. Мистер Холмвуд, точнее, достопочтенный[43] сэр Артур Холмвуд, единственный сын лорда Годалмина, приедет сюда, как только сможет оставить Лондон: его отец нездоров. Милая Люси, наверное, считает часы до его приезда. Она хочет показать ему нашу скамейку на кладбищенском утесе и живописную панораму Уитби. Возможно, именно ожидание и выбивает ее из колеи, но она поправится, как только приедет ее жених.

27 июля

От Джонатана никаких вестей. Очень беспокоюсь, хотя пока особых причин вроде бы нет. Ну хоть бы еще одну строчку получить от него! Лунатизм Люси прогрессирует, каждую ночь просыпаюсь оттого, что она ходит по комнате. К счастью, сейчас тепло — бедняжка не простудится, зато на мне начали сказываться постоянная тревога и беспокойный сон. Я стала нервной, плохо сплю. Слава богу, хоть в остальном Люси здорова. Мистера Холмвуда неожиданно вызвали в Ринг, их семейную усадьбу, — к отцу, который разболелся не на шутку. Встреча с Артуром откладывается, и Люси расстроена, но на ее внешнем виде это не сказывается. Она немного поправилась, на щеках появился нежный румянец, прежняя бледность прошла. Молюсь, чтоб все у нее было хорошо.

3 августа

Прошла еще неделя — никаких вестей от Джонатана, даже у мистера Хокинса. Очень надеюсь, что он здоров, иначе наверняка сообщил бы. Перечитываю его последнее письмо, и меня одолевают сомнения. Как-то непохоже на Джонатана, хотя, несомненно, почерк его.

Люси на этой неделе спала довольно хорошо, гуляла по ночам мало, но с ней происходит что-то странное, совершенно мне непонятное. Она как будто следит за мной, даже когда бродит во сне, пытается открыть дверь и, обнаружив, что она заперта, ищет ключи по всей комнате.

6 августа

Прошло еще три дня, по-прежнему никаких вестей. Неопределенность гнетет меня. Если б знать, куда писать или ехать, было бы легче. Но о Джонатане с тех пор, как пришло его последнее письмо, ничего не известно. Боже, дай мне терпения.

Люси возбуждена еще более, чем прежде, но в целом чувствует себя хорошо. Вчера ночью погода испортилась, рыбаки говорили, что будет шторм. Как бы мне хотелось научиться предугадывать погоду по тем знакам, которые она подает.

Сегодня пасмурно. Пока я писала, солнце скрылось за тяжелыми тучами где-то высоко над Кеттлнессом. Все стало серым (кроме зеленой травы, которая на таком фоне кажется изумрудной): серый земляной утес; серые облака, сквозь которые у дальнего их края просвечивает солнце, нависли над серым морем, а к нему, как серые пальцы, тянутся песчаные отмели и песочные насыпи. С моря на сушу надвигается туман, волны с ревом набегают на отмели. Горизонт тонет в сером тумане. Безграничный простор, тучи громоздятся, словно исполинские скалы, а над морем предвестием неотвратимого рока навис зловещий гул. На берегу сквозь пелену тумана виднеются темные фигурки людей, «проходящих, как деревья»[44]. Рыбачьи лодки спешат домой, в гавань, и то появляются, то исчезают в волнах прибоя. Вот идет мистер Суэйлз. Он направляется прямо ко мне, и по тому, как он здоровается, приподнимая шляпу, вижу: ему хочется поговорить со мной…

Меня тронула перемена в бедном старике. Сев подле меня, он заговорил очень мягко:

— Мне нужно кое-что сказать вам, мисс.

Ему было явно неловко, поэтому я взяла его старческую морщинистую руку, попросила не смущаться и говорить откровенно; не отнимая руки, он произнес:

— Боюсь, дорогая моя, я напугал вас на прошлой неделе ужасами о мертвецах, что не входило в мои намерения. Мне бы хотелось, чтобы вы узнали об этом, пока я жив. Мы, старики, глупые — уже одной ногой в могиле, а всё стараемся не думать о ней, но и грех на себя брать не желаем; вот и решил я с вами объясниться, душу облегчить. Но, видит бог, мисс, я не боюсь смерти, совсем не боюсь, просто неохота умирать, но ничего не поделаешь. Мой конец уже близок, я стар, сто лет — мало кто на такое рассчитывает. Знаю, старуха уже точит свою косу. Видите, никак не могу избавиться от дурной привычки сетовать, все ропщу и ропщу. Скоро уж ангел смерти вострубит надо мною. Но не нужно горевать, милая! — воскликнул старик, заметив, что я пла́чу. — Если даже сегодня ночью он придет ко мне, я готов откликнуться на его зов. Жизнь-то ведь наша и есть только ожидание чего-то большего, чем наша суета, а смерть — она неминуема, она-то не подведет. А я и рад, милая, что она приближается, вот-вот нагрянет. Сидим мы тут и любуемся, а она уж на подступах. Может, этот ветер с моря несет с собой утраты и погибель, и горе, и печаль. Правда, правда! — вдруг закричал он. — Повеяло смертью. Чувствую ее приближение. Господи, дай мне силы стойко встретить ее, когда наступит мой черед!

Старый моряк благоговейно простер руки к небу и снял шляпу. Губы его шевелились, будто в молитве. Помолчав несколько минут, он встал, пожал мне руку и благословил. Попрощавшись, он поковылял прочь. Я была растрогана и очень огорчена.

Появился охранник береговой службы с подзорной трубой под мышкой, я обрадовалась, увидев его. Он, как обычно, остановился поговорить со мной, но при этом глаз не сводил с какого-то странного корабля.

— Не могу понять, что за судно, — заметил он. — По виду — русское. И как-то чудно́ передвигается. Похоже, капитан не может принять решение, как быть; видит — надвигается шторм, но не знает, то ли идти на север, в открытое море, то ли войти в бухту. Вот опять, смотрите! Шхуна как будто вовсе не слушается руля — с каждым порывом ветра меняет направление. И дня не пройдет, как мы еще услышим о ней…

Вырезка из газеты «Дейлиграф» от 8 августа (приложенная к дневнику Мины Меррей). От собственного корреспондента в Уитби

Мы только что пережили один из самых сильных и внезапных штормов. В тот день было довольно жарко, что вполне обычно для августа. В субботу вечером стояла прекрасная погода; в живописных окрестностях Уитби — Малгрей-Вудс, бухте Робин Гуда, Риг-Милл, Рансуик, Стейтес — было много отдыхающих. Пароходики «Эмма» и «Скарборо» сновали вдоль побережья — перевозили на редкость большое количество пассажиров. Погода была на удивление благоприятной до обеда, а потом завсегдатаи Восточного утеса у кладбища, откуда открывается широкий обзор моря на север и восток, обратили внимание, что высоко в небе на северо-западе появились облака, предвещавшие дождь. Дул слабый юго-западный ветерок, обозначаемый на барометре как «№ 2: легкий бриз». Служащий береговой охраны немедленно сообщил об этом, а один старый рыбак, более полувека наблюдавший с Восточного утеса за переменами погоды, предсказал — и очень взволнованно — скорый шторм.

Закат среди живописных нагромождений облаков и туч разных оттенков был так великолепен, что на утесе у кладбища собралась целая толпа — полюбоваться этим зрелищем. Заходящее солнце начало клониться за темную линию мыса Кеттлнесс, четко вырисовывавшегося на фоне неба, и окрасило облака в самые разные цвета: огненный, багряный, розовый, зеленоватый, лиловый, все оттенки золота; кое-где виднелись небольшие, различной формы, ясно очерченные островки абсолютной черноты… Это зрелище не могло оставить равнодушными художников, и, несомненно, в следующем мае зарисовки «Перед штормом» украсят стены Королевской академии художеств и Королевского института художников-акварелистов.

Многие капитаны тогда решили, что их «мелюзга» и «мулы», как они именуют свои малые суденышки и буксиры, останутся в гавани, пока не кончится буря. На закате ветер стал затихать; к полуночи воцарились штиль, духота и гнетущее предгрозовое напряжение, которое плохо действует на чувствительных людей.

На море было мало огней — лишь несколько береговых судов, которые обычно не отходят далеко от причала, и рыбачьи лодки. Единственный парус на горизонте — иностранная шхуна, она двигалась на запад под всеми парусами. Безрассудная отвага или полное невежество капитана и его помощников стали темой для пересудов. Пока она находилась в поле зрения, с берега подавали сигналы, чтобы команда из-за приближающейся опасности спустила паруса. До самого наступления темноты шхуну видели мягко покачивающейся на волнах, ее паруса бессмысленно развевались.

Корабль наш спит,

Как в нарисованной воде рисованный стоит[45].

К десяти часам тишина стала совершенно невыносимой, хотя было отчетливо слышно блеяние овец в долине и собачий лай в городе, а оркестр на пирсе, исполнявший популярные французского типа мелодии вносил диссонанс в великую гармонию умолкшей природы. Вскоре после полуночи с моря донесся странный звук, а откуда-то сверху — зловещий глухой гул.

Буря грянула внезапно. С немыслимой быстротой преобразился весь пейзаж. Ярость вздымающихся, перекрывающих друг друга волн нарастала. Море, только что гладкое, словно зеркало, за несколько минут превратилось в ревущее, всепоглощающее чудовище. Волны с белыми гребнями бешено бились о песчаные берега и скалы, обрушивались на пирсы, омывая пеной фонари маяков, расположенных в конце каждого пирса гавани Уитби. Ветер ревел и дул с такой мощью, что даже сильный человек с трудом удерживался на ногах, да и то если удавалось мертвой хваткой вцепиться в железные стояки. Пришлось очистить пристань от толпы зрителей, иначе число жертв этой ночи стало бы значительным. И плюс ко всему с моря на берег пополз туман — белый, влажный, напоминающий привидения. Он был такой липкий, сырой и холодный, что не требовалось особой фантазии, чтобы представить себе, будто это духи погибших в море прикасались к своим живым собратьям ледяными руками смерти; многие содрогались, когда мертвенная пелена окутывала их. Временами туман рассеивался и просматривалось море в сверкании непрерывной череды молний, сопровождавшихся внезапными раскатами грома, сотрясавшими, казалось, все небо.

Открылись поразительно величественные виды — оторваться от них было невозможно: море вздымалось, подобно горам, с каждым новым валом швыряя вверх клочья белоснежной пены, которые ветер подхватывал и уносил в бесконечность пространства. Время от времени с лохмотьями на мачте вместо паруса в поисках укрытия стремительно проносились рыбачьи лодки. Мелькали белые крылья попавшей в шторм чайки. На вершине Восточного утеса офицеры береговой охраны впервые включили недавно установленный там прожектор, и он сквозь прорехи, возникавшие в тумане, освещал поверхность моря. Пару раз это действительно помогло: например, благодаря его свету избежала крушения одна полузатопленная рыбачья лодка; проскочив в гавань, она не разбилась о пирс. Всякий раз, как очередное суденышко оказывалось в безопасности, толпа на берегу бурно ликовала, радостные крики на мгновение прорезали рев бури и затем уносились, подхваченные новым порывом ветра. Вскоре прожектор обнаружил вдали шхуну под всеми парусами, очевидно, ту самую, замеченную еще вечером. К этому времени ветер повернул к востоку; зрителей на утесе охватил ужас, когда они поняли, в какой опасности оказалась шхуна. От гавани ее отделял большой плоский риф, из-за которого в прошлом пострадало множество добротных судов; и при ветре, дувшем в этом направлении, судно не могло войти в гавань. Близился час прилива, но волны были так высоки, что вздымались, казалось, с самого дна; у их оснований просматривались прибрежные отмели, а шхуна на всех парусах неслась с такой скоростью, что, по выражению одного морского волка, «она мчалась прямиком в ад». Затем снова надвинулся туман, плотнее прежнего, влажная серая пелена, оставившая людям единственную возможность — слышать; рев бури, раскаты грома, шум могучих волн, доносившиеся сквозь влажную завесу, стали как будто еще громче и резче.

Лучи прожектора теперь были направлены на вход в гавань у Восточного пирса, где ожидалось крушение. Люди затаили дыхание, но ветер вдруг подул к северо-востоку и рассеял остатки тумана. И тогда — о чудо! — взлетая на волнах, на головокружительной скорости загадочная шхуна, возникнув между молами, на всех парусах вошла в безопасную гавань. Прожектор ярко осветил ее, и все невольно содрогнулись: к штурвалу был привязан труп, голова его безвольно моталась из стороны в сторону при каждом покачивании корабля. И больше на палубе — ни души! Все были потрясены: никем не управляемый — разве что мертвецом! — корабль чудом вошел в гавань! Впрочем, все случилось гораздо быстрее, чем пишутся эти строки: шхуна в мгновение ока пересекла гавань и врезалась в гору песка и гравия, за долгое время намытую приливами и штормами в юго-восточном углу под Восточным утесом, известным среди местных как пирс Тейт-Хилл.

Корабль, разумеется, врезался в песочную горку на полном ходу, так что все крепления, опоры и канаты напряглись до предела, а верхняя часть мачты рухнула; но самое странное: лишь только шхуна коснулась берега, на палубу выскочила громадная собака, как будто ее вытолкнуло ударом о берег, пронеслась к носу и спрыгнула на песок. Она помчалась к утесу, на котором расположено кладбище, нависающее над проходом, ведущим к Восточному пирсу столь резко вниз, что надгробные плиты, или, как их называют на местном диалекте, «сквозные камни», обнажаются в проемах обвалов. Собака исчезла во мраке, контрастирующем с ярким лучом прожектора. На пирсе Тейт-Хилл никого не было: жители домов, расположенных по соседству, уже спали или же находились в верхней части города. Поэтому первым на борт поднялся офицер береговой службы, дежуривший на восточной стороне гавани. Сигнальщики, управляющие прожектором, осветили вход в гавань и, ничего не заметив там, направили луч на безлюдную шхуну. Офицер побежал на корму, потом к штурвалу, наклонился, присматриваясь к безжизненному телу, и сразу отпрянул, словно чем-то потрясенный. Это усилило всеобщее любопытство, и многие бегом устремились к месту происшествия. От Западного утеса через Дробридж до пирса Тейт-Хилл путь не близок, но ваш покорный слуга — довольно хороший бегун и намного опередил остальных. Тем не менее на пирсе я увидел уже целую толпу, но береговая служба и полицейские никого не пускали на корабль. Мне же, как корреспонденту, главный смотритель порта разрешил подняться на палубу, и таким образом я оказался в числе тех немногих, кто видел мертвого моряка еще привязанным к штурвалу. Неудивительно, что офицер был изумлен и даже потрясен: такое увидишь не каждый день. Мертвец был привязан за руки — одна поверх другой — к рукоятке штурвала. Причем та рука, которая оказалась внизу, прижимала к деревянному ободу крест с распятием, а прикрепленные к нему четки были обмотаны вокруг запястий и рулевого колеса. И все это вместе крепко-накрепко перетянуто веревками. Видимо, раньше бедняга находился в сидячем положении, но из-за свирепой бортовой качки, которой неубранные паруса только способствовали, мертвое тело швыряло из стороны в сторону, причем так сильно, что веревки вре́зались в мясо до кости. Составили подробный протокол о происшествии, а доктор — военно-морской врач Дж.-М. Кэффин, проживающий на Ист-Эллиот-плейс, 33 и пришедший вслед за мной, — после осмотра заявил, что этот человек скончался предположительно два дня назад. В кармане покойного нашли тщательно закупоренную бутылку с вложенным в нее маленьким бумажным свитком, оказавшимся дополнением к судовому журналу. По мнению офицера береговой службы, этот моряк сам связал себе руки, затянув узлы зубами. То, что первым на борт шхуны поднялся представитель этой службы, предупреждает возможные осложнения в Адмиралтейском суде; ибо береговая служба, в отличие от гражданских лиц, не может претендовать на вознаграждение за спасенное имущество покинутых судов.

Юридическая сторона вопроса сразу стала предметом обсуждения, и один молодой студент-правовед громко утверждал, что судовладелец уже потерял свои права на шхуну по закону о «мертвой руке», поскольку штурвал находился в руке мертвеца[46], — это служит символом, если не доказательством, смены владельца. Само собой разумеется, погибший моряк с большим почетом был вынесен с места своей последней вахты — стойкость его сравнима с верностью долгу юного Касабьянки[47] — и помещен в морг до начала расследования.

Внезапно налетевший шторм начинает стихать, люди расходятся по домам, небо над йоркширскими долинами постепенно розовеет. В следующем номере ждите дальнейших подробностей о покинутой шхуне, каким-то непостижимым образом в бурю нашедшей путь в гавань.

Уитби, 9 августа

Обстоятельства, открывшиеся после вчерашнего столь необычайного прибытия шхуны во время шторма, оказались еще более загадочными, чем сам факт присутствия на палубе мертвеца. Выяснилось, что это русская шхуна «Деметра», пришедшая из Варны. Ее груз состоял всего из нескольких больших деревянных ящиков с черноземом и серебристого песка[48], который обычно использовался как балласт и был адресован стряпчему из Уитби — мистеру С.-Ф. Биллингтону, проживающему по адресу: Кресент, 7. Сегодня утром он приехал в порт и принял груз. Так же и русский консул по договору о фрахте согласился взять шхуну под свое попечительство, заплатил портовые сборы и прочее.

Все только и говорят о чрезвычайном происшествии. Чиновники из Комитета по торговле следят за точным исполнением всех формальностей. Дело это стало «Девятью днями чуда», и они явно заботятся, чтобы потом не было никаких жалоб. Большой интерес вызвала собака, спрыгнувшая на сушу, едва корабль врезался в берег. Многие члены Общества защиты животных, популярного в Уитби, готовы приютить ее. Но, к общему сожалению, собаку нигде не могут найти — она как сквозь землю провалилась. Возможно, так напугалась, что сбежала из города и теперь прячется где-то на пустошах. Некоторые опасаются, как бы не случилось что-нибудь страшное, ведь, судя по всему, это настоящий хищник. Сегодня рано утром нашли мертвой большую собаку, мастифа-полукровку, принадлежащего торговцу углем, что живет рядом с пирсом Тейт-Хилл. Собака лежала на дороге напротив двора хозяина. Очевидно, подралась с каким-то лютым зверем: у нее разорвано горло, вспорото брюхо — похоже, острыми когтями.

Позднее

Благодаря любезности инспектора Комитета по торговле мне разрешили ознакомиться с судовым журналом «Деметры»; он велся исправно на протяжении всего плавания, за исключением последних трех дней, но в нем не было ничего примечательного, кроме упоминания о пропаже людей. Гораздо интереснее оказался бумажный свиток, найденный в бутылке, его сегодня изучили, и то, что в нем говорилось, было еще загадочнее, чем содержимое журнала, и, видимо, не мне суждено разгадать эту тайну. Поскольку ни в журнале, ни в свитке нет ничего сугубо личного, мне разрешили опубликовать все записи в газете, что я и делаю, опуская лишь некоторые профессиональные детали, относящиеся к судоходству и коммерции. Такое впечатление, будто у капитана перед выходом в море возникла какая-то мания, развившаяся во время плавания. Хотя, конечно, это предположение следует принимать cum grano[49], поскольку я пишу под диктовку секретаря российского консула, любезно согласившегося перевести для меня документы с русского, а времени у нас было в обрез.

Судовой журнал «Деметры»

Варна — Уитби

Запись от 18 июля. Происходят такие странные явления, что отныне я буду вести подробный отчет до прибытия на место.

6 июля закончили принимать груз — серебристый песок и ящики с землей. В полдень отплыли. Ветер восточный, свежо. Экипаж: пять матросов, два помощника, кок и я (капитан).

11 июля на рассвете вошли в Босфор. На борт поднялись турецкие таможенники. Бакшиш[50] решил все проблемы. Вышли в четыре часа дня.

12 июля, Дарданеллы. Снова таможенники и пограничники на своем катере. Опять бакшиш. Таможенники работают тщательно, но быстро. Хотят, чтобы мы поскорее убрались. Затемно вышли в Эгейское море.

13 июля прошли мыс Матапан. Экипаж чем-то недоволен. Люди выглядят напуганными, но не говорят, в чем дело.

14 июля с матросами что-то произошло. Все они надежны и проверены — плавали со мной и раньше. Помощник никак не может добиться от них, что случилось; ему сказали только: «На судне творится что-то неладное» — и перекрестились. Он рассердился на одного из матросов в тот день и ударил его; я ожидал конфликта, но ничего не последовало.

16 июля утром помощник сообщил, что пропал матрос Петровский. Непонятно, что произошло. Дежурил по левому борту прошлой ночью, после восьми склянок[51]. Абрамов сменил его, но в кубрик Петровский не вернулся. Люди крайне подавлены. Говорят, что ожидали этого, но ничего не объясняют, твердят лишь: «На корабле что-то не то». Помощник сильно злится на них и опасается дальнейших неприятностей.

17 июля, вчера один из матросов, Ольгарен, пришел ко мне в каюту очень напуганный и сообщил, что, по его мнению, на корабле находится посторонний. Во время своей вахты он укрылся от сильного дождя за рубку и вдруг увидел, как высокий худой человек, явно не из команды, прошел по палубе и исчез. Ольгарен крадучись последовал за ним до самого носа, но никого не нашел, а все люки оказались задраены. Его охватил панический суеверный страх — боюсь, как бы и остальные не впали в панику. Чтобы предотвратить ее, сегодня же велю тщательно обыскать весь корабль.

Чуть позже я собрал команду и объявил: «Раз уж возникло подозрение, что на корабле чужак, мы тщательно обыщем судно, от носа и до кормы». Первый помощник рассердился, назвал это глупостью, которая лишь дезорганизует людей, и вызвался успокоить их гандшпугом[52]. Но я приказал ему встать к штурвалу. Остальные же, стараясь держаться вместе, при свете фонарей начали тщательный обыск. Мы осмотрели всё. В трюме был только груз — большие деревянные ящики, никаких подозрительных закутков, где бы мог спрятаться человек. После обыска люди успокоились и, повеселев, вернулись к работе. Первый помощник хмурился, но молчал.

22 июля

Последние три дня штормит, все матросы возятся с парусами — бояться некогда. Кажется, все забыли про свои страхи. Помощник повеселел, отношения наладились. Я похвалил людей — в непогоду они славно потрудились. Прошли Гибралтар и вышли через пролив в океан. Все хорошо.

24 июля

Шхуну преследует злой рок. Недавно потеряли одного матроса, впереди в Бискайском заливе ужасная погода, а тут прошлой ночью пропал еще один — исчез. Отработал вахту, как и первый, — и больше его не видели. Люди в панике; они составили петицию — просят позволить дежурить по двое, боятся нести вахту в одиночку, я разрешил. Помощник в ярости. Как бы не дошло до крайности: либо он, либо команда могут перейти грань.

28 июля

Четыре дня ада; попали в какой-то водоворот, буря не затихает. Спать некогда. Люди выбились из сил. Не знаю даже, кого поставить на вахту. Вызвался добровольцем второй помощник — у команды появилась возможность поспать несколько часов. Ветер слабеет. Волны еще велики, но море уже спокойнее, и корабль не так бросает.

29 июля

Еще одна беда. Сегодня ночью команда слишком устала, и на вахте стоял всего один человек — второй помощник. Когда утром матрос пришел сменить его, то никого не нашел, кроме рулевого, и поднял шум, все выбежали на палубу. Провели тщательный обыск — и никого. Теперь я без второго помощника, а команда — в панике. Мы с первым помощником решили носить при себе пистолеты и быть начеку.

30 июля

Вчера вечером мы радовались — Англия уже близко. Погода чудная, идем на всех парусах. От усталости я просто свалился и крепко заснул. Меня разбудил помощник и сообщил, что исчезли оба вахтенных и рулевой. На шхуне остались только помощник, два матроса и я.

1 августа

Два дня туман, на горизонте — ни одного паруса. Надеялся, что в Английском канале смогу подать сигнал о помощи или зайти в какой-нибудь порт. Но мы вынуждены плыть по ветру: нет сил управлять парусами. Но спускать их не решаемся, потому что не сможем поднять вновь. Кажется, мы обречены. Теперь и первый помощник сник, даже больше, чем остальные. Его сильный характер как бы исподволь сработал против него. Матросы уже за пределами страха, работают бесстрастно и терпеливо, готовые к худшему. Они — русские, он — румын.

2 августа, полночь

Задремал на несколько минут и проснулся от крика, как будто у моей двери. В тумане ничего не было видно. Бросился на палубу и столкнулся с помощником. Он сказал, что тоже прибежал на крик; вахтенного на месте не оказалось. Еще один исчез. Господи, помоги нам! Помощник говорит, что мы уже прошли Дуврский пролив, он видел Норт-Форленд, когда туман рассеялся, — как раз в тот момент и раздался крик матроса. Если так, то мы уже в Северном море, но только Бог может провести нас сквозь туман, который будто преследует нас. Но Бог, кажется, нас покинул.

3 августа

В полночь я пошел сменить рулевого, но у штурвала никого не оказалось. Ветер не утихал и гнал шхуну прямо по курсу. Я не решился оставить штурвал и позвал помощника. Через несколько секунд он выскочил на палубу в нижнем белье. И выглядел изможденным, глаза безумные — опасаюсь за его рассудок. Подбежав, он сипло зашептал мне на ухо, будто боясь, что сам воздух его подслушает: «Оно здесь, теперь-то я знаю. Вчера ночью, на вахте, я видел Его — внешне как человек, высокий, худой, мертвенно-бледный. Оно стояло на носу и осматривалось. Я подкрался к Нему и ударил ножом, но клинок прошел сквозь Него, как сквозь воздух. — И помощник вытащил нож и с яростью рассек им воздух. — Но Оно здесь, и я найду Его. Оно в трюме — возможно, в одном из ящиков. Открою их все, один за другим, и посмотрю. А вы управляйте шхуной». И, приложив палец к губам, с угрожающим видом он направился вниз. Поднялся порывистый ветер, я не мог оставить штурвал. Помощник появился вновь — с ящичком для инструментов, с фонарем — и начал спускаться в ближний люк. Он обезумел, совсем взбесился, он бредил, остановить его было невозможно. Впрочем, содержимому ящиков он повредить не мог: в накладной указано «земля» — ничего с ней не случится.

Я остался у руля и веду эти записи. Полагаюсь только на Бога и жду, когда рассеется туман. Тогда, если не смогу по ветру загнать шхуну в какую-нибудь гавань, обрублю паруса и подам сигнал бедствия.

Теперь почти все уже кончено. Только я понадеялся, что помощник наконец успокоится, — услышал стук его молотка из трюма и думал, что работа пойдет ему на пользу, — как вдруг раздался страшный крик, от которого кровь в моих жилах застыла, и он, совершенно не в себе, с блуждающим взглядом и искаженным от страха лицом, пулей выскочил из трюма. «Спасите! Спасите!» — кричал безумец, озираясь в тумане. Ужас его сменился отчаянием, и он сказал уже спокойнее: «Уйдем вместе, капитан, пока не поздно. Он там. Теперь я понял, в чем секрет. Море спасет меня от Него, это единственный выход!»

И прежде чем я успел сказать хоть слово или остановить его, помощник вскочил на фальшборт и бросился в море. Мне кажется, теперь я тоже понимаю, в чем секрет: этот сумасшедший уничтожил людей, одного за другим, а теперь сам последовал за ними. Да поможет мне Бог! Как я отвечу за все эти ужасы по прибытии в порт? И когда же я наконец там окажусь! Да и случится ли это когда-нибудь?

4 августа

По-прежнему туман, сквозь который не могут пробиться лучи восходящего солнца. Как и всякий моряк, я нутром чувствую наступление рассвета, а почему — и сам не знаю. Не решился спуститься в трюм и оставить штурвал: так и провел всю ночь и в сумраке увидел Его! Прости меня, Господи, но помощник был прав, прыгнув за борт: лучше умереть достойно; умереть, как подобает моряку — в море, — кто ж тут поспорит. Но я капитан и не имею права покинуть корабль. Однако все же перехитрю этого дьявола, это чудовище: когда силы начнут оставлять меня, привяжу руки к штурвалу, а с ними и то, к чему Он — или Оно — не посмеет прикоснуться. И тогда пусть дует любой ветер — попутный или нет, но я спасу свою душу и капитанскую честь.

Слабею, а ночь уже приближается. Надо быть готовым к встрече с Ним… Если я погибну, может быть, кто-нибудь найдет эту бутылку и поймет… если же нет… что ж, пусть никто не усомнится в том, что я был верен своему долгу. Господи, Пречистая Дева и святые угодники Божии, помогите бедной заблудшей душе, старавшейся исполнить свой долг…

Конечно, вопрос о виновном остается открытым. Нет никаких неопровержимых свидетельств; непонятно, кто же все-таки убийца, — не сам ли капитан? Почти все в Уитби считают капитана героем, ему устроят торжественные похороны, уже решено, что гроб с его телом провезут вверх по реке Эск в сопровождении целой флотилии, а затем — назад, к пирсу Тейт-Хилл, где на кладбище он и будет предан земле. Владельцы более ста судов уже вызвались принять участие в церемонии прощания.

Никаких следов громадной собаки; многим ее жаль, поэтому, вполне вероятно, город взял бы ее под опеку. Завтра состоятся похороны капитана. Отныне еще одной «тайной моря» станет больше.

Дневник Мины Меррей

8 августа

Люси вела себя этой ночью беспокойно, и я тоже не смогла толком выспаться. Шторм был ужасный, при каждом завывании ветра в трубах я невольно вздрагивала. При наиболее резких порывах казалось, будто где-то вдалеке стреляют из пушек. К моему удивлению, Люси спала крепко, хотя во сне дважды вставала и начинала одеваться. К счастью, я всякий раз вовремя просыпалась, и мне удавалось, не разбудив ее, уложить в постель. Лунатизм — непостижимое, странное явление: при любом физическом препятствии сомнамбула отменяет свою прогулку и возвращается в постель.

Рано утром мы встали и отправились к гавани — узнать, что там ночью произошло. Народу гуляло мало, хотя светило солнце, а воздух был чист и свеж. Большие, мрачноватого вида волны, казавшиеся черными по контрасту с белоснежной пеной на гребнях, врывались в гавань через узкий проход, напоминая задиру, протискивающегося сквозь толпу. Как бы там ни было, а я порадовалась, что Джонатан был на суше прошлой ночью. Впрочем, на суше ли? Где он? Как он? Я все больше беспокоюсь за него. Если бы только знать, что делать, я на все готова!

10 августа

Похороны бедного капитана проходили очень трогательно. Кажется, присутствовали все суда и суденышки порта, а их капитаны на собственных плечах несли гроб от пирса Тейт-Хилл до кладбища. Мы с Люси пришли на нашу скамью пораньше, траурный кортеж как раз двинулся вверх по реке к виадуку, а затем повернул обратно. Нам было видно все как на ладони. Похоронили несчастного недалеко от нашей скамьи, так что мы наблюдали, как его гроб опускали в могилу.

Люси, бедняжка, очень расстроилась. И никак не могла успокоиться; боюсь, сказывается ее лунатизм. Странно, что Люси не говорит мне о причине своего беспокойства, хотя, возможно, она и сама не может понять, в чем дело.

Подействовала на нее и смерть бедного мистера Суэйлза, которого сегодня утром со сломанной шеей нашли подле нашей скамьи. По словам доктора, он упал с нее, видимо чего-то сильно испугавшись, — на лице у него застыло выражение такого несказанного ужаса, что, по словам нашедших его людей, у них мурашки побежали по коже. Милый, славный старик! Может быть, пред ним предстала сама Смерть!

Люси такая впечатлительная, она гораздо чувствительнее других. Только что она разволновалась из-за пустяка, которому я не придала особого значения, хотя очень люблю животных. Дело в том, что один человек, который часто наблюдал отсюда за лодками, пришел сюда, как обычно, с собакой. Они всегда вместе. И оба очень спокойные: ни разу не видела, чтобы он сердился, а она лаяла. Но во время панихиды собака ни в какую не хотела подойти к своему хозяину, сидевшему рядом с нами на скамье, а, остановившись в нескольких ярдах, начала лаять и выть. Мужчина говорил с нею ласково, потом строго и, наконец, сердито, но она все равно не унималась, продолжая выть, будто взбесилась. Глаза у нее сверкали, шерсть встала дыбом, как хвост у разгневанной кошки. В конце концов хозяин разозлился, подбежал к ней, пнул ее, схватил за загривок и швырнул на надгробную плиту, рядом с которой стояла наша скамья. Едва коснувшись камня, бедняжка тут же затихла и начала дрожать. Она не пыталась сойти с плиты, а припала к ней, съежилась и тряслась в таком ужасе, что все мои попытки успокоить ее оказались безуспешны. Люси тоже переполняла жалость, но она даже не пыталась погладить собаку, а лишь смотрела на нее в таком отчаянии, что мне стало больно. Мне кажется, она слишком ранима и в жизни ей будет нелегко. Наверняка ночью ее будут преследовать кошмары, для нее слишком уж много всего: и корабль, управляемый привязанным к штурвалу мертвецом с распятием и четками, и душераздирающие похороны, и собака, охваченная то бешенством, то страхом.

Я решила, что будет лучше, если Люси ляжет спать после того, как устанет физически, поэтому повела ее гулять по утесам в бухту Робин Гуда и обратно. Надеюсь, теперь ей не захочется бродить во сне.

Дневник Мины Меррей

Тот же день. 11 часов вечера

Ну и устала же я! Если бы не моя твердая решимость регулярно вести дневник, сегодня вечером ни за что бы не открыла его. Мы совершили замечательную прогулку. Люси вскоре повеселела, наверное, благодаря чудесным коровам: когда мы гуляли в поле недалеко от маяка, они из любопытства двинулись в нашу сторону и до смерти нас напугали. В результате мы забыли обо всем — правда, никуда не делось беспокойство за близких — и начали новую жизнь. В бухте Робин Гуда напились превосходного крепкого чая в маленькой старомодной гостинице, эркер которой выходил прямо на прибрежные скалы, поросшие водорослями. Боюсь, мы шокировали бы своим аппетитом любую «новую женщину». Мужчины, слава богу, более терпимы! Потом пешком пошли домой. И часто останавливались отдохнуть, хотя панически боялись диких быков, которые здесь встречаются.

Люси очень устала, и мы решили, как только доберемся до дома, сразу лечь спать. Однако пришел молодой викарий — миссис Вестенра пригласила его к ужину, — и нам с Люси пришлось сидеть за столом, изо всех сил борясь со сном; я чувствовала себя прямо-таки героиней. По-моему, епископам надо собраться и подумать о воспитании более внимательных и деликатных священников, которые бы не навязывали своего присутствия девицам, явно усталым и обессиленным.

Сейчас Люси спит и дышит ровно. Щеки у нее горят — какая она красивая! Если мистер Холмвуд влюбился в нее, видя ее только в гостиной, представляю, что бы с ним было, если б он увидел ее теперь. Вполне возможно, однажды всем этим «новым женщинам» — писательницам — придет в голову, что будущим супругам нужно увидеть друг друга спящими, прежде чем делать предложение или принимать его. Впрочем, когда-нибудь «новая женщина», наверное, откажется от унизительной необходимости «принимать предложение» и будет делать его сама. И вероятно, преуспеет в этом! Какое-никакое, а утешение. Как я рада, что сегодня Люси, кажется, получше. Очень надеюсь, что кризис миновал и ее тревожные сны прекратились. Я была бы совсем счастлива, если бы только знала, что́ с Джонатаном… Господи, спаси и сохрани его!

11 августа, 3 часа утра

Вновь за дневником. Не спится. Слишком взволнована, чтобы заснуть. Произошло нечто кошмарное. Вечером, не успела я закрыть дневник, как сразу же провалилась в сон… Потом внезапно проснулась, охваченная чувством тревоги и страха. В комнате было темно, ничего не видно; я пробралась к Люси и ощупала ее постель — она оказалась пуста. Я зажгла спичку — Люси не было и в комнате. Дверь закрыта, но не заперта, хотя я ее запирала. Не решившись будить мать Люси — последнее время она чувствует себя неважно, — я оделась и отправилась на поиски сама. Выходя из комнаты, посмотрела, в чем ушла Люси, чтобы понять ее намерения. Если в халате — значит, она дома; в платье — где-то на улице. И то и другое оказалось на месте. Слава богу, она в ночной сорочке — значит, где-то здесь.

Спустилась вниз: в гостиной ее не обнаружила. Тогда с холодеющим сердцем заглянула в другие комнаты — ее не было. Входная дверь оказалась открыта — не настежь, а просто не задвинут засов. Странно, обычно прислуга тщательно запирает эту дверь на ночь, поэтому я заподозрила, что Люси вышла на улицу в чем была. Раздумывать было некогда, тем более что смутный томительный страх лишил меня способности вникать в детали. Я закуталась в большую теплую шаль и выскочила из дому.

Пробило час, а я все еще ходила по нашей улице — на ней не было ни души. Пробежала по Северной террасе, но никаких признаков фигуры в белом. Стоя на краю Западного утеса над молом, я попыталась через гавань разглядеть Восточный утес — не знаю, в надежде или страхе, что Люси там, на нашей любимой скамейке. Было яркое полнолуние, но темные, бегущие по небу облака создавали удивительную игру света и тени. Сначала я ничего не могла разглядеть: церковь Святой Марии и все вокруг оказалось в тени проплывавшего облака. Но вот оно проплыло, и я увидела руины аббатства; затем узкая полоска света рассекла темноту и выхватила из нее церковь и кладбище. Мои ожидания оправдались: в серебряном сиянии луны я различила белую как снег фигуру, полулежащую на нашей любимой скамейке, а над ней склонилась, мне почудилось, черная тень. Но тут новое облако мгновенно покрыло все мраком, и я не успела толком разглядеть и понять, был ли это зверь или человек. Не дожидаясь, пока снова прояснится, я бросилась по ступенькам вниз на пирс, потом мимо рыбного базара к мосту — это был единственный путь к Восточному утесу.

Город как вымер — ни души. Тем лучше: никто не увидит Люси в таком ужасном состоянии. Время и дорога показались мне бесконечными, колени у меня дрожали, я задыхалась, взбираясь по нескончаемым ступенькам к аббатству. Наверное, я бежала быстро, хотя у меня было ощущение, будто ноги мои налиты свинцом, а суставы не гнутся.

Ближе к вершине я даже сквозь тьму различила скамью и белую фигуру. А над нею — я не ошиблась — склонилась длинная и черная тень. В страхе я закричала: «Люси! Люси!» Тень подняла голову, и я увидела бледное лицо и красные сверкающие глаза. Люси не отвечала, и я ринулась к воротам кладбища, влетела в них — на минуту церковь закрыла от меня мою подругу. Когда я выскочила из-за церкви, облако прошло, луна ярко осветила Люси с откинутой на спинку скамьи головой. Около нее никого не было…

Я наклонилась над ней — она спала, полуоткрыв рот, и тяжело дышала, как будто ей не хватало воздуха. Потом она бессознательно подняла руку и потянула воротник ночной рубашки, прикрывая шею, при этом зябко поежилась. Я накинула на нее свою теплую шаль, плотно стянув концы у шеи, чтобы Люси не простудилась. Опасаясь слишком резко разбудить ее и желая оставить свободными руки, чтобы ее поддерживать, я закрепила ей шаль под самым подбородком большой английской булавкой, но, видимо, от волнения неосторожно уколола или оцарапала ее, потому что вскоре, начав дышать ровнее, она снова прижала руку к горлу и застонала.

Хорошенько закутав спящую и надев ей на ноги свои туфли, я начала потихоньку будить ее. Сначала бедняжка не реагировала, потом сон ее стал тревожнее, она то стонала, то вздыхала. Поскольку время шло быстро, а мне хотелось поскорее отвести Люси домой, я энергичнее потормошила ее, и наконец моя подруга открыла глаза и проснулась. Она не удивилась, увидев меня, и, должно быть, не сразу поняла, где находится. Люси всегда очаровательна, когда просыпается, даже сейчас — когда ей холодно и она в ужасе от того, что проснулась ночью на кладбище, раздетая — она не утрачивает своей прелести. Дрожа, она прильнула ко мне. Я предложила ей поскорее пойти домой — ни слова не говоря, она встала и послушно, как ребенок, пошла за мною. Идти босиком по гравию было больно, и я невольно морщилась. Люси, заметив это, хотела немедленно вернуть мне туфли, но я категорически отказалась. И все же, когда мы вышли с кладбища на дорогу, я, потерев ногой о ногу, обмазала их грязью из лужи, образовавшейся во время шторма, — если мы встретим кого-нибудь, будет незаметно, что я босиком.

Нам повезло — мы дошли до дому, никого не встретив. Лишь однажды увидели идущего впереди, кажется, не совсем трезвого мужчину, спрятались в арке и подождали, пока он не поднялся по ведущей круто вверх узкой улочке — в Шотландии у таких проулков даже особое название — и не исчез из виду. У меня так сильно колотилось сердце, что несколько раз я чуть не потеряла сознание — очень беспокоилась за Люси, не только за ее здоровье, но и за репутацию, если эта история получит огласку.

Дома мы первым делом вымыли ноги, помолились, поблагодарив Бога за спасение, и я уложила Люси спать. Прежде чем заснуть, она просила, просто умоляла меня никому, даже матери, не говорить ни слова о ее ночном приключении. Сначала я колебалась, но, вспомнив о состоянии здоровья миссис Вестенра и понимая, что такая история, если о ней прознают, может быть — и наверняка будет — ложно истолкована, пообещала Люси молчать. Надеюсь, я правильно рассудила. Заперев дверь, я привязала ключ к запястью; надеюсь, сегодня уже ничего больше не случится. Люси крепко заснула. Первые лучи солнца осветили морскую гладь.

Тот же день, полдень

Все хорошо. Люси спала, пока я ее не разбудила. Ночное приключение как будто не только не повредило ей, но даже пошло на пользу: она выглядит сегодня утром лучше, чем в последние недели. Я расстроена лишь тем, что по неловкости задела ее булавкой, да так сильно, что проколола ей кожу на шее: там видны две малюсенькие красные точки, а на тесьме ее ночной сорочки — пятнышко крови. Когда я, обеспокоенная этим, извинилась перед нею, она рассмеялась и обняла меня, сказав, что даже ничего не чувствует. К счастью, шрама не останется — такие крохотные ранки.

В тот же день, ночью

День прошел хорошо. Было ясно, солнечно, дул прохладный ветерок. Мы решили пообедать в Малгрейв-Вудз. Миссис Вестенра поехала туда в экипаже, а мы с Люси пошли пешком по тропе через утесы и присоединились к ней уже на месте. Мне было немного грустно: я не могла чувствовать себя совершенно счастливой, пока Джонатан не со мной. Ну что ж, нужно набраться терпения. Вечером мы прогулялись по Казино-террэйс, насладились прекрасной музыкой Шпора и Маккензи[53] и рано легли спать. Люси выглядит спокойнее, чем все последнее время, она сразу заснула. Запру дверь, а ключ спрячу, как в прошлую ночь, хотя, надеюсь, сегодня не будет неприятностей.

12 августа

Мои надежды не оправдались: ночью я дважды вставала из-за того, что Люси пыталась выйти. Даже во сне она казалась возмущенной тем, что дверь заперта, и возвращалась в постель недовольная. На рассвете меня разбудило щебетание птиц за окном. Люси тоже проснулась, и я порадовалась, что она чувствует себя лучше, чем вчера утром. К ней вернулась ее прежняя беззаботность. Она уютно устроилась подле меня и рассказывала мне об Артуре. Я же поделилась с ней опасениями насчет Джонатана, и она старалась успокоить меня. Пожалуй, ей это удалось. Конечно, сочувствие не может изменить сложившихся обстоятельств, но все же становится немного легче их переносить.

13 августа

Еще один спокойный день. А ночью сон с ключом на запястье и опять внезапное пробуждение — Люси сидела на постели и, не просыпаясь, указывала рукой на окно. Я тихо встала и, отодвинув штору, выглянула. Ярко светила луна; море и небо, объединенные одной великой, безмолвной тайной, были невыразимо прекрасны. Недалеко от окна кружила большая летучая мышь, освещенная лунным светом. Пару раз она подлетала совсем близко, но, увидев меня, видимо, испугалась и устремилась через гавань к аббатству. Когда я отошла от окна, Люси уже лежала в постели и мирно спала. Больше в эту ночь она не вставала.

14 августа

Целый день на Восточном утесе — читаю и пишу. Люси тоже полюбила это место, ее трудно увести отсюда даже к обеду, чаю или ужину. Сегодня она обронила загадочную реплику. Возвращаясь домой к ужину, мы поднялись на самый верх лестницы, ведущей от Западного мола, и остановились, как всегда, полюбоваться видом. Заходящее солнце приблизилось к линии горизонта и вот уже опустилось за Кеттлнесс, багряные лучи озарили Восточный утес и старое аббатство, окутав все прекрасным розовым светом. И вдруг Люси тихо, как бы про себя, сказала: «Снова эти красные глаза! Те же самые глаза».

Это прозвучало очень странно, ни с того ни с сего, и встревожило меня. Я посмотрела на Люси, увидела, что она в полусонном состоянии, с каким-то отсутствующим, незнакомым мне выражением лица, и проследила направление ее взгляда. Она смотрела на нашу скамью, где одиноко сидела какая-то темная фигура. Я сама немного испугалась: на мгновение почудилось, будто у незнакомца большие глаза, полыхающие, словно факелы. Но когда я взглянула снова, иллюзия рассеялась: просто солнце погружалось в море и его багряный свет отражался в окнах церкви Святой Марии за нашей скамьей и как будто двигался, освещая то одну, то другую деталь окрестностей. Я сказала Люси об этом, она вздрогнула и пришла в себя, но оставалась по-прежнему грустной; должно быть, вспомнила о той ужасной ночи. Мы никогда не говорили о ней, я и теперь ничего не сказала, и мы пошли домой ужинать.

У Люси разболелась голова, и она рано легла. Увидев, что она заснула, я решила пройтись. Гуляла по холмам и, исполненная светлой печали, думала о Джонатане. Когда возвращалась, луна светила так ярко, что почти вся улица, кроме нашей части, была хорошо видна. Я взглянула на наше окно и заметила Люси. Решив, что она высматривает меня, я помахала ей носовым платком. Казалось, она не заметила — во всяком случае, никак не откликнулась. Тут луна осветила нашу сторону дома, окно — и я отчетливо увидела, что Люси положила голову на подоконник, глаза ее закрыты, она спит, а около нее сидит вроде бы большая птица. Испугавшись, что Люси простудится, я быстро взбежала наверх, но, когда вошла в спальню, моя подруга уже двигалась к постели. И при этом явно крепко спала, но тяжело дышала и прижимала руку к горлу, словно защищаясь от холода. Я не стала ее будить, лишь потеплее укутала, а затем проверила, хорошо ли заперты дверь и окно.

Спящая Люси выглядела прекрасно, но бледнее обычного, и под глазами темные круги, которые мне не понравились. Что-то мучает ее. Как бы мне хотелось узнать, что именно…

15 августа

Проснулись позже обычного. Люси была вялой, утомленной и встала, только когда позвали к завтраку, за которым нас ждал приятный сюрприз: отцу Артура стало лучше, он торопит со свадьбой. Люси на седьмом небе от счастья, а ее мать не знает, то ли радоваться, то ли горевать. Позднее миссис Вестенра объяснила свое настроение. Ей грустно расстаться с Люси, но она довольна, что скоро у дочери будет такой защитник. Бедная милая женщина! Она поведала мне, что обречена. Люси она не говорила об этом и просила меня сохранить ее тайну: доктор сказал, что ей осталось жить всего несколько месяцев, — у нее плохо с сердцем. Любая неожиданная неприятность или потрясение могут убить ее. Да, мы поступили мудро, скрыв от нее то ужасное ночное приключение.

17 августа

Не прикасалась к дневнику целых два дня. Не хватало духу. Какая-то тень надвинулась на наше счастье. Никаких вестей от Джонатана. Люси слабеет, а дни ее матери сочтены. Не понимаю, отчего угасает Люси. У нее хороший аппетит, она прекрасно спит, много гуляет, но с каждым днем становится все бледнее и слабее; а по ночам я слышу, как она тяжело дышит, будто ей не хватает воздуха. Ключ от двери комнаты каждую ночь у меня на запястье, выйти Люси не может, но встает, ходит по комнате, сидит у открытого окна.

Вчера ночью, проснувшись и вновь застав бедняжку в том же положении, у окна, я попыталась ее разбудить и не смогла: она была в обмороке. Я привела ее в чувство, она была совсем слаба и просто задыхалась, а после приступов тихо плакала. Я спросила о том, как она оказалась у окна. Люси лишь покачала головой и отвернулась. Надеюсь, ее болезнь не вызвана этим злополучным уколом булавки.

Пока она спала, я осмотрела ее шею: крохотные ранки не зажили, они всё еще не затянулись и, пожалуй, даже увеличились, а края их как-то странно побелели. Если эти ранки, похожие на маленькие белые круги с красными точками в центре, не заживут через день-два, обязательно позову доктора.

«Сэмюэл Биллингтон и сын», адвокатская контора, Уитби.

Письмо в компанию «Картер, Патерсон и К°», Лондон

17 августа

Милостивые государи, посылаем Вам накладную на товар, отправленный по Большой Северной железной дороге. Он должен быть доставлен в усадьбу Карфакс, близ Пёрфлита, немедленно по прибытии на грузовую станцию Кингс-Кросс. В доме в настоящее время никто не живет, прилагаю ключи, все они пронумерованы.

Убедительная просьба сложить ящики (в количестве пятидесяти штук), составляющие этот груз, в разрушенной части усадьбы, отмеченной на прилагаемом плане литерой «А». Ваш агент легко найдет это место — речь идет о старой часовне при доме. Товар отправят поездом сегодня в 21:30, он должен прибыть на Кингс-Кросс завтра в 16:30. Наш клиент желал бы получить груз как можно скорее, поэтому мы будем весьма признательны, если Ваши представители прибудут в указанное время на Кингс-Кросс и организуют немедленную доставку груза в назначенное место. Чтобы избежать задержек, возможных из-за стандартной процедуры платежей в Вашем ведомстве, прилагаем чек на десять фунтов, получение просим подтвердить. Если расходы окажутся меньше, остаток можете вернуть, если больше, то по вашему первому требованию мы вышлем чек. По завершении дел ключи следует оставить в вестибюле дома, где владелец сможет взять их, открыв входную дверь имеющимся у него дубликатом.

Надеемся, Вы с пониманием отнесетесь к нашей настоятельной просьбе ускорить доставку и не сочтете ее нарушением правил делового этикета.

Искренне Ваши,

«Сэмюэл Ф. Биллингтон и сын»

Компания «Картер, Патерсон и К°», Лондон

Письмо в компанию «Сэмюэл Ф. Биллингтон и сын», Уитби

21 августа

Милостивые государи, подтверждаем получение чека на 10 фунтов и просим прислать чек на 1 фунт 17 шиллингов 9 пенсов за дополнительные расходы, каковые явствуют из прилагаемого счета. Груз доставлен в точном соответствии с полученными инструкциями, связка ключей оставлена в вестибюле, как и было указано.

С уважением,

за «Картера, Патерсона и К°»

Дневник Мины Меррей

18 августа

Сегодня у меня хорошее настроение, пишу, снова сидя на нашей скамье на кладбище. Люси стало лучше. Прошлой ночью она прекрасно спала, ни разу меня не разбудила. Румянец постепенно возвращается к ней, хотя она еще очень бледна и выглядит неважно. Если бы она была анемична, я бы еще поняла это, но моя подруга обычно бодра, жизнерадостна и беззаботна. Болезненная скрытность прошла, Люси только что напомнила мне (как будто я нуждалась в напоминаниях!) о той ночи, когда на этой самой скамье я нашла ее спящей. Потом она весело постучала каблуком по каменной плите и добавила:

— Ну тогда-то мои ножки притопали сюда тихо-тихо! Бедный мистер Суэйлз, наверное, сказал бы, что я не хотела будить Джорди.

Видя, что она в таком игривом настроении, я решилась спросить, что́ ей снилось в ту ночь. Она задумалась, слегка наморщив лоб, с тем особым милым выражением, которое так нравится Артуру (как и она, я называю его Артуром), что, впрочем, меня и не удивляет.

А Люси, явно пытаясь вспомнить, мечтательно продолжала:

— Это было что-то странное — не сон, но и не явь. Мне почему-то очень захотелось прийти сюда, почему — не знаю; я чего-то боялась, а чего — тоже не знаю. Помню, шла по улицам, как во сне. Когда переходила мост, из воды выпрыгнула рыба. Я перегнулась через перила, чтобы разглядеть ее. Подымаясь по лестнице, слышала вой собак — казалось, город полон ими и все они воют. Смутно помню нечто длинное и темное, с красными глазами, как тогда во время заката, потом почувствовала, как что-то одновременно сладостное и мучительное обволакивает меня; я словно погружалась в глубину зеленых вод, до меня доносилось какое-то пение — мне рассказывали, что так бывает с утопающими; потом все стало отдаляться, душа моя как будто покинула тело и витала в воздухе. Помню, Западный маяк оказался прямо подо мной, затем — какое-то болезненно мучительное чувство уходящей из-под ног почвы, словно при землетрясении. Тут я пришла в себя и увидела, как ты тормошишь меня, — увидела раньше, чем почувствовала.

Люси рассмеялась. Я же слушала ее затаив дыхание, вся эта история тягостно подействовала на меня, да и смех моей подруги мне совсем не понравился. Стремясь отвлечь ее, я перевела разговор на другую тему, и Люси стала прежней. На обратном пути свежий ветерок взбодрил ее, бледные щеки порозовели. Миссис Вестенра повеселела, увидев свою разрумянившуюся дочь, и мы провели чудесный вечер.

19 августа

Какая радость! Радость! Радость! Хотя и с долей грусти. Наконец-то известие о Джонатане! Бедняжка болен, поэтому и не писал. Я уже не боюсь думать и говорить о нем — теперь мне известно, в чем дело. Мистер Хокинс переслал мне письмо и сам написал несколько трогательных строк. Утром еду к Джонатану — помочь ухаживать за ним, если потребуется, и привезти его домой. Мистер Хокинс считает, что было бы неплохо, если б мы поженились прямо там. Я так плакала над письмом сестры милосердия, что оно намокло от слез, — ведь оно о Джонатане, — и теперь храню его поближе к сердцу, потому что он и сам у меня в сердце. План моего путешествия разработан, багаж уложен. С собой беру лишь одну смену платья. Люси привезет мой дорожный сундук в Лондон и оставит у себя, пока я не пришлю за ним; вполне возможно, что… Впрочем, хватит марать бумагу, теперь я все смогу рассказывать Джонатану, моему мужу. Письмо, к которому он прикасался, будет мне утешением, пока мы не встретимся.

Письмо сестры Агаты из больницы Святого Иосифа и Святой Марии, Будапешт, к мисс Вильгельмине Меррей

12 августа

Милостивая сударыня!

Пишу по просьбе мистера Джонатана Гаркера, который еще недостаточно окреп, чтобы написать самому, хотя он уже выздоравливает благодаря Господу, святому Иосифу и святой Марии. Почти шесть недель он пролежал у нас в сильнейшей лихорадке. Мистер Гаркер просит меня успокоить его невесту и сообщить, что посылает также письмо мистеру Питеру Хокинсу в Эксетер, которому передает свое почтение и сожаление по поводу непредвиденной задержки. Все дела мистер Гаркер закончил. В нашем санатории в горах он пробудет еще несколько недель, а затем сможет вернуться домой. Мистер Гаркер просит сообщить Вам также о том, что у него с собой мало денег, а он хотел бы оплатить свое пребывание здесь, потому что найдутся другие, более нуждающиеся.

Да благословит Вас Господь.

Ваша, с самыми добрыми пожеланиями,

сестра Агата

P. S. Мой пациент заснул, и я хочу сообщить Вам еще кое-что. Он рассказал мне о Вас и о том, что скоро Вы станете его женой. Да благословит Господь Ваш союз! По мнению нашего доктора, мистер Гаркер пережил какое-то ужасное потрясение, во время болезни его преследовали кошмары, он бредил волками, ядом, кровью, призраками и демонами; боюсь даже сказать, чем еще. Будьте внимательны: ничто не должно его тревожить, подобные разговоры нужно пресекать. Для выздоровления нужно время, последствия болезни могут сказываться еще долго.

Мы бы написали уже давно, но ничего не знали о его близких, а никаких документов при нем не было. Мистер Гаркер прибыл поездом из Клаузенбурга. Начальник станции сказал проводнику, что он ворвался к ним, требуя билет до дома. Поняв по его эксцентричному поведению, что перед ними англичанин, они выдали ему билет до конечной станции этой железнодорожной линии. В монастыре его все полюбили за воспитанность и добросердечие. Ему действительно гораздо лучше, и я не сомневаюсь, что через несколько недель он полностью придет в себя. Но, ради бога, присматривайте за ним. Я буду молиться Господу, святому Иосифу и святой Марии за Ваше счастье.

Дневник доктора Сьюарда

19 августа

Вчера вечером в Ренфилде произошла странная и внезапная перемена. Где-то с восьми часов он стал волноваться и принюхиваться, как собака, идущая по следу. Санитар насторожился и, зная, что я интересуюсь этим пациентом, постарался разговорить его. Обычно Ренфилд относится к санитару с уважением, иногда даже подобострастно, но тут держался надменно. Не снизошел даже до разговора с ним, заметив лишь:

— Не желаю общаться с вами — отныне вы для меня не существуете; теперь рядом со мной мой Господин.

Санитар решил, что у того приступ религиозной мании. В этом случае возможны припадки: сильный человек, одержимый одновременно манией убийства и религиозной манией, может стать опасен. Ужасное сочетание.

В девять вечера я сам проведал Ренфилда. Он отнесся ко мне так же, как к санитару. То есть, преисполненный сознанием собственного величия, он не видел особых различий между нами, что действительно похоже на религиозную манию. Так ему недолго возомнить себя Богом. Конечно, для Вседержителя различия между нами, смертными, слишком мелки и незначительны. Но как же легко разгадать сумасшедшего! Истинному Богу и воробей дорог, а боги, сотворенные человеческим тщеславием, не видят различия между орлом и воробьем. О, если бы люди знали…

В течение получаса возбуждение Ренфилда все более и более нарастало. Я не подавал виду, что слежу за ним, но на самом деле внимательно наблюдал. Вдруг в его глазах появилось хитрое выражение, столь характерное для сумасшедшего, если у него возникает какая-то идея, и он начал мотать головой туда-сюда — жест, столь хорошо знакомый врачам психиатрических лечебниц. Вполне успокоившись, Ренфилд смиренно сел на край кровати, уставившись в пространство тусклыми глазами. Я решил узнать, реальна или притворна эта апатия, и завел с ним разговор на тему, всегда живо интересовавшую его, — о животных и насекомых, его любимцах. Сначала он не отвечал, наконец раздраженно бросил:

— Да ну их всех! Мне сейчас не до них.

— Как? — воскликнул я. — Вы хотите сказать, что вам безразличны пауки?

(Именно пауки были его последней слабостью, его записная книжка быстро заполнялась длинными колонками цифр.)

На это он загадочно ответил:

— Те, кто ждут невесту, рады и подружкам, но с появлением невесты подружки меркнут[54].

Он не захотел объяснить смысл своих слов и все время, пока я у него пробыл, безмолвно сидел на постели.

Я сегодня очень устал, и настроение неважное. Не могу не думать о Люси и о том, что все могло сложиться иначе. Если сразу не засну, приму хлорал, этот современный Морфей, — С₂НCl₃O + Н₂O! Впрочем, нужно следить, чтобы это не вошло в привычку. Нет, пожалуй, сегодня не стану! Не стоит мысли о Люси смешивать с этим веществом. В крайнем случае не посплю сегодня…

Позднее

Хорошо, что принял такое решение; еще лучше, что последовал ему. Лежал, маялся, услышал, как часы пробили два, — и тут из больницы пришел ночной дежурный и сообщил, что Ренфилд сбежал. Я тотчас оделся и помчался вниз: мой пациент слишком опасен для того, чтобы шататься по округе. Одержимый маниакальными идеями, он способен навредить даже случайным прохожим.

Санитар ждал меня. Он сказал, что за десять минут до побега видел в дверной глазок Ренфилда — он лежал в постели и вроде бы спал. Потом внимание санитара привлек звук выламываемой оконной рамы. Бросившись в палату, он увидел лишь, как в окошке мелькнули пятки пациента. И сразу послал за мной. Ренфилд — в ночной рубашке и не мог уйти далеко. Санитар предпочел проследить, куда он направится, а не бежать за ним через дверь, рискуя потерять беглеца из виду. Вылезти в окно санитар не мог ввиду своей внушительной комплекции, а так как я худощав, то забрался с его помощью на подоконник, спустил ноги наружу и спрыгнул вниз — окно невысоко над землей. По словам санитара, больной побежал налево, а потом прямо, и я помчался со всех ног. Миновав сквер, я увидел белую фигуру — Ренфилд карабкался по стене, отделяющей лечебницу от территории соседнего дома, в котором никто не живет.

Я сразу же вернулся и велел дежурному немедленно позвать трех или четырех санитаров, чтобы они последовали за мной на территорию Карфакса — на случай, если наш друг в буйном состоянии. Сам же я достал приставную лестницу и перелез через стену; увидев, что Ренфилд поворачивает за угол дома, я побежал за ним. И обнаружил его в дальнем конце двора: он стоял, прильнув к обитой железом дубовой двери часовни, и с кем-то разговаривал. Мне хотелось послушать, что он говорит, но я боялся подойти ближе и спугнуть его. Ловля бродячего пчелиного роя — ничто по сравнению с погоней за голым сумасшедшим! Вскоре, однако, я понял, что Ренфилд совершенно не обращает внимания на происходящее вокруг, и подошел ближе, тем более что мои люди уже перелезли через стену и подкрались к нему с флангов.

Мне стало слышно, как он говорит:

— Я здесь, мой Господин, повелевайте мною. Я — ваш раб, и вы вознаградите меня за верность. Я давно боготворил вас издалека. Теперь вы рядом, я ожидаю ваших распоряжений и надеюсь, что вы не обойдете меня, мой дорогой Господин, при раздаче наград.

Старый жадный попрошайка! Думает о хлебе и рыбах, хотя убежден, что перед ним Бог. Поразительное сочетание маний.

Когда мы попытались его задержать, Ренфилд отбивался, как тигр; он и в самом деле похож на дикого зверя и невероятно силен. Никогда прежде не видел сумасшедшего в таком припадке бешенства и надеюсь, что больше не увижу. Счастье еще, что мы, зная о силе и жестокости нашего пациента, вовремя схватили его — он мог бы натворить немало бед! Теперь он по крайней мере безопасен. Сам Джек Шеппард[55] не смог бы вырваться из смирительной рубашки, которую надели на Ренфилда, к тому же его поместили в обитую войлоком палату, приковав цепью к стене. Временами он издает ужасные крики, но еще более зловеща наступающая затем тишина, ибо от него исходит черная энергия убийства.

Только сейчас он произнес первые связные слова:

— Я буду терпелив, мой Господин. Это приближается… приближается… приближается!

Теперь и я уловил намек и тоже решил приблизиться — ко сну. Но был слишком возбужден, чтобы заснуть, однако дневник успокоил меня; чувствую, что сегодня мне удастся наконец выспаться.

Письмо Мины Гаркер к Люси Вестенра

Будапешт, 24 августа

Дорогая моя Люси!

Конечно, ты хочешь знать все, что произошло со мной с тех пор, как мы расстались на вокзале в Уитби. Итак, я благополучно доехала до Халла, затем на пароходе до Гамбурга и на поезде — сюда. Дорогу не помню — все время думала только о Джонатане, о том, как буду за ним ухаживать, а для этого надо сейчас хорошенько отоспаться.

Застала его в ужасном состоянии: он худой, бледный и очень слабый. Его глаза утратили выражение решительности, исчезло и столь характерное для него спокойное достоинство, о котором я часто говорила тебе. От прежнего Джонатана почти ничего не осталось, и он не помнит, что́ с ним произошло в последнее время. Или, по крайней мере, хочет, чтобы я так думала, ну а я, разумеется, не задаю вопросов. Он пережил какое-то ужасное потрясение, и, если станет вспоминать — боюсь за его рассудок. Сестра Агата, добрейшая женщина и прирожденная сестра милосердия, сказала мне, что в бреду он говорил ужасные вещи. Но когда я захотела узнать, что́ именно, она перекрестилась и ответила, что бред больных — тайна, принадлежащая Богу, и сестра милосердия, выслушивающая его по долгу службы, не имеет права злоупотреблять доверием. Эта славная, добрая душа на следующий день, увидев, как я расстроена, вернулась к нашему разговору и, заметив, что никогда не сможет повторить мне, что говорил мой любимый в бреду, добавила:

— Моя дорогая, могу сказать вам лишь следующее: сам он не сделал ничего плохого, и у его будущей жены нет причин для беспокойства. Он всегда помнил о вас и был вам верен. То, что он пережил, так безмерно ужасно, что мало кто из смертных смог бы это вынести.

Вероятно, она подумала, что меня мучает чувство ревности: не влюбился ли мой бедняжка в какую-нибудь девушку? Но могу ли я ревновать Джонатана! И все же, дорогая, по секрету признаюсь: я испытала пронзительную радость, узнав, что не женщина была причиной несчастья. Сижу у его постели и смотрю на него, пока он спит. Просыпается! Попросил меня дать ему куртку — хотел достать что-то из кармана. По моей просьбе сестра Агата принесла его вещи, в том числе записную книжку. Я уж было собралась попросить у него разрешения посмотреть ее — возможно, там ключ к его несчастью, — но, наверное, он по глазам угадал мое желание, потому что вдруг отослал меня к окну, сказав, что хотел бы минуту побыть один. Чуть погодя он позвал меня и серьезно сказал, положив руку на записную книжку:

— Вильгельмина!

Я поняла, что речь идет о чем-то очень важном: он ни разу не называл меня так после того, как сделал предложение.

— Ты знаешь, любимая, мой взгляд на отношения между мужем и женой: полная открытость и доверие. Я пережил сильное потрясение, и теперь, когда вспоминаю о случившемся, у меня голова идет кругом и я не могу понять, произошло ли это на самом деле, или я бредил. Ты знаешь, что я перенес лихорадку и был на грани безумия. Моя тайна здесь — в записной книжке, но я не хочу возвращаться к этому. Хочу жить дальше, хочу, чтобы мы поженились.

(Ведь мы решили пожениться, дорогая Люси, прямо здесь, как только все формальности будут исполнены).

— Согласна ли ты, Вильгельмина, разделить мой отказ от недавнего прошлого и нести груз неведения? Возьми эту книжку и сохрани ее, прочти, если захочешь, но никогда не говори со мной об этом, если, конечно, некий высший долг не призовет меня вернуться к тем страшным часам моей жизни.

Затем он в изнеможении присел на кровать, а я сунула дневник ему под подушку и поцеловала его. Я попросила сестру Агату поговорить с настоятельницей, чтобы наше венчание состоялось сегодня вечером. Жду ответа.

Сестра вернулась и сказала, что послали за священником Английской миссии. Нас повенчают через час, как только Джонатан проснется.

Люси, свершилось! Я чувствую торжественность момента и очень, очень счастлива. Джонатан проснулся чуть позже намеченного часа, когда все уже было готово, и, сидя в постели, обложенный подушками, произнес свое «согласен» твердо и решительно. Я же от избытка переполнявших меня чувств едва сумела вымолвить свое «да»; едва могла говорить, сердце было переполнено, и даже эти слова душили меня. Милые сестры были так внимательны! Бог свидетель, я никогда, никогда не забуду их и свято исполню те серьезные и дорогие моему сердцу обязанности, которые взяла на себя с этого часа. Расскажу тебе о своем свадебном подарке. Когда священник и сестры ушли, оставив меня наедине с моим мужем — о Люси, я впервые назвала его своим мужем, — я достала из-под подушки злополучный дневник, завернула в белую бумагу, перевязала светло-голубой ленточкой, которую носила на шее, и запечатала узелок сургучом, использовав в качестве печати свое обручальное кольцо. Потом поцеловала книжку, показала ее Джонатану и сказала, что это будет на всю жизнь залогом и символом нашего взаимного доверия и я никогда не распечатаю ее, разве что это потребуется ради спасения моего дорогого мужа или во исполнение какого-то неукоснительного долга. Джонатан взял меня за руку — впервые взял за руку свою жену! — и сказал, что я ему дороже всех на свете и, если бы потребовалось, он бы вновь перенес все испытания из своего прошлого ради того, чтобы заслужить такую награду. Бедняжка, конечно, имел в виду лишь недавние испытания, у него, видимо, все сместилось во времени — я не удивлюсь, если поначалу он будет путать не только месяц, но и год.

Дорогая, ну что я могла ответить ему? Только то, что я самая счастливая женщина на свете и вверяю ему все, что имею: себя, свою жизнь, любовь и верность до конца дней своих. Он поцеловал меня и обнял пока еще слабыми руками — это был как бы наш обет друг другу.

Люси, милая, знаешь ли, почему я все это рассказываю тебе? Не только потому, что это самые сладостные минуты моей жизни, но и потому, что ты всегда была и будешь очень дорога мне. Я ценю твою дружбу как дар судьбы и смею надеяться, что была тебе другом и советчиком с тех пор, как ты со школьной скамьи шагнула в жизнь. И теперь мне хочется, чтобы ты взглянула на мир моими глазами, глазами счастливейшей жены, и убедилась, что верность долгу ведет к счастью, и в своем замужестве была бы не менее счастлива, чем я. Дорогая моя, да пошлет тебе Господь всемогущий солнечную жизнь, без потрясений, без забвения долга, без взаимного недоверия. Не говорю: «Без огорчений», это невозможно, но мне хочется, чтобы ты была всегда счастлива так, как я счастлива теперь. До свиданья, дорогая. Немедленно отправлю это письмо и, вероятно, скоро напишу опять. Позволь мне на этом закончить. Джонатан просыпается — займусь своим мужем!

Неизменно любящая тебя

Мина Гаркер

Письмо Люси Вестенра к Мине Гаркер

Уитби, 30 августа

Моя дорогая Мина!

Океан любви и тысячи поцелуев, желаю тебе и твоему мужу поскорее вернуться домой. Как бы я хотела, чтобы вы побыли здесь с нами! Морской воздух быстро вылечит Джонатана, как почти вылечил меня. Я теперь настоящая обжора, сплю прекрасно, радуюсь жизни. Совершенно перестала вставать по ночам, по крайней мере не брожу во сне уже целую неделю — тебя это должно порадовать. Артур говорит, что я начинаю набирать вес. Кстати, забыла сказать тебе — он приехал. Мы совершаем прогулки пешком и верхом, катаемся на лодках, играем в теннис, удим рыбу. Я люблю своего жениха больше прежнего. Артур признался мне, что совсем потерял голову от любви. Я не верю: он еще тогда, вначале, сказал мне, что невозможно любить сильнее, чем он любит меня. Но это все чепуха. А вот и Артур — зовет меня. Пока всё.

Любящая тебя

Люси

P. S. Привет от мамы. Кажется, eй, моей дорогой бедняжке, получше.

P. P. S. Наша свадьба назначена на 28 сентября.

Дневник доктора Сьюарда

20 августа

Болезнь протекает все любопытнее. Ренфилд успокоился, очередной маниакальный приступ как будто отступил. Первую неделю после припадка он находился в очень буйном состоянии. Но однажды ночью, когда взошла луна, вдруг успокоился и стал бормотать:

— Теперь я могу ждать… могу ждать.

Санитар доложил мне об этом, я немедленно зашел к больному. Ренфилд был все еще в смирительной рубашке и в обитой войлоком палате для буйных, но на лице появилось почти прежнее просительное, я бы даже сказал, угодливое выражение. Довольный его состоянием, я велел, чтобы его освободили. Санитары заколебались, но все-таки выполнили мое распоряжение беспрекословно. Удивительно, пациент настолько наблюдателен, что заметил их недоверие, — он подошел ко мне вплотную и прошептал, поглядывая на них украдкой:

— Боятся, что я вас ударю! Подумать только — чтобы я вас ударил! Придурки!

Утешительно, конечно, сознавать, что хотя бы в глазах этого несчастного обладаешь какими-то качествами, отличающими тебя от других, но я все равно не улавливаю ход его мысли. Значит ли это, что нас с ним якобы что-то объединяет и мы должны держаться вместе, или же он рассчитывает на столь значительную услугу с моей стороны, что мое благополучие важно для него? Поживем — увидим. Сегодня вечером он больше не пожелал разговаривать. Даже мое предложение принести ему котенка или взрослую кошку не соблазнило его. Он заявил:

— Меня не интересуют кошки. Теперь есть кое-что поважнее, и я могу ждать… ждать…

Немного погодя я ушел к себе. По словам санитара, больной всю ночь вел себя спокойно, только перед рассветом пришел в волнение и постепенно разбушевался, потом, предельно измученный, впал в полную апатию, весьма схожую с коматозным состоянием.

Трое суток подряд с ним повторяется одно и то же: днем буйная вспышка, затем полнейшая прострация — от захода до восхода солнца. Понять бы мне, в чем причина! Как будто что-то систематически воздействует на него — наплывает и отступает. Любопытная мысль! Посмотрим-ка сегодня, кто кого: сделаем ставку на здоровые мозги против больных. Недавно Ренфилд сбежал сам, теперь мы ему в этом поможем и понаблюдаем…

23 августа

«Всегда случается то, чего совсем не ждешь». Как же все-таки хорошо Дизраэли знал жизнь[56]! Наша птичка, обнаружив, что клетка открыта, не захотела улететь, и все мои планы пошли насмарку. Но, по крайней мере, мы убедились в одном: периоды спокойствия у нашего пациента довольно продолжительны. Отныне будем ежедневно на несколько часов освобождать его от смирительной рубашки. Я дал распоряжение ночному дежурному: если Ренфилд в спокойном состоянии — просто держать его в обитой войлоком палате всю ночь, вплоть до предрассветного часа. Пусть если не дух, то хоть тело несчастного насладится покоем. Ну вот! Опять что-то стряслось! Меня вызывают — Ренфилд сбежал!..

Позднее

Очередное ночное приключение. Ренфилд хитроумно выждал момент, когда дежурный входил с проверкой в палату, проскользнул мимо него и помчался по коридору. Я велел санитарам следить за ним. Он опять побежал к пустому соседнему дому, мы застали его на том же месте — у дверей старой часовни. Увидев меня, он пришел в бешенство и, не перехвати его служители вовремя, вполне мог попытаться меня убить. Тут произошло нечто неожиданное. Сначала он сопротивлялся нам с удвоенной силой, а потом вдруг затих. Я невольно огляделся, но ничего не заметил. Тогда я проследил за взглядом больного, направленным на освещенное луной небо, но там не было ничего особенного, только большая летучая мышь бесшумно, как призрак, летела на запад. Обычно летучие мыши носятся кругами или взад-вперед, эта же летела по прямой траектории, как будто зная, куда и зачем. Больной все более успокаивался и наконец сказал: «Не нужно связывать меня, я не стану вырываться!»

В больницу мы вернулись без приключений. Что-то зловещее чудится мне в спокойствии Ренфилда… Не забуду эту ночь…

Дневник Люси Вестенра

24 августа, Хиллингем[57]

Нужно последовать примеру Мины и вести дневник. А потом, встретившись, мы всё обсудим. Но когда это будет?! Как бы мне хотелось, чтобы она опять была со мной, — без нее так плохо! Прошлой ночью снова снились кошмары, как тогда в Уитби. Возможно, из-за перемены климата или так на меня подействовало возвращение домой. Приснилось что-то мрачное, ужасное, но что́ — толком не помню. Однако мне жутко, чувствую усталость, слабость. Артур пришел к обеду и, увидев меня, огорчился, у меня же не было сил притворяться веселой. Может быть, смогу спать сегодня у мамы в комнате. Попробую ее уговорить.

25 августа

Еще одна ужасная ночь. Мама не согласилась на мою просьбу. Она сама не очень хорошо себя чувствует и явно боится потревожить мой сон. Я попыталась не спать, и некоторое время мне это удавалось, хотя потом, видимо, все-таки задремала, потому что в полночь проснулась от боя часов. Что-то как будто скреблось в окно, слышалось хлопанье крыльев, но я постаралась не обращать внимания и больше ничего не помню — наверное, заснула. Опять снились кошмары, но, к сожалению, совершенно не помню какие. Сегодня утром я совсем без сил. Лицо бледное, как у призрака. Болит шея. Видимо, что-то случилось с легкими — не хватает воздуха. Попытаюсь взбодриться к приходу Артура и не огорчать его своим видом.

Письмо Артура Холмвуда к доктору Сьюарду

Отель «Албемарл». 31 августа

Дорогой Джек!

Нужна твоя помощь. Заболела Люси, не могу сказать ничего определенного, но выглядит она ужасно, и с каждым днем ей хуже. Я пытался выяснить у нее, в чем дело. Не решаюсь говорить об этом с миссис Вестенра — любые волнения опасны для ее здоровья и могут иметь фатальные последствия. Она призналась мне, что обречена: у нее серьезный порок сердца; бедняжка Люси об этом пока не знает. А у меня нет сомнений, что опасность грозит душевному здоровью моей дорогой девочки. Я в смятении, не могу без боли смотреть на нее. Сказал ей, что попрошу тебя ее осмотреть. Сначала она противилась, и я догадываюсь почему, старина, но в конце концов согласилась. Понимаю, дружище, тебе будет нелегко, но сделай это ради нее, обращаюсь к тебе без колебаний, и ты действуй так же. Приезжай завтра в Хиллингем к двум часам — на обед, чтобы не вызвать подозрений у миссис Вестенра; после обеда вам с Люси удастся побыть наедине. Я буду к чаю, и потом мы можем уйти вместе. Очень тревожусь и хотел бы знать твое заключение сразу после осмотра. Не подведи!

Артур

Телеграмма Артура Холмвуда доктору Сьюарду

1 сентября

Срочно вызван к отцу, ему стало хуже. Вечерней почтой пришли подробное письмо в Ринг. Если необходимо, телеграфируй.

Письмо доктора Сьюарда к Артуру Холмвуду

2 сентября

Старина!

Спешу сообщить тебе, что у мисс Вестенра нет никакого функционального расстройства или другой известной мне болезни. В то же время я всерьез обеспокоен ее видом, она удручающе изменилась со времени нашей последней встречи. Конечно, сам понимаешь, мне не удалось осмотреть ее как следует: этому мешают наши дружеские отношения, и тут медицина бессильна. Пожалуй, лучше изложу тебе все как было, а ты сделаешь собственные выводы. Итак, слушай, что я сделал и что предлагаю.

Я застал мисс Вестенра вроде бы в хорошем настроении, с виду веселой. Но быстро понял, что она всячески старается ввести в заблуждение мать — та была рядом — и тем самым уберечь ее от волнений. Даже если Люси и не знает, то догадывается, что это необходимо. Обедали мы втроем и так старались веселить друг друга, что в конце концов наши старания были вознаграждены: нам действительно стало весело. После обеда миссис Вестенра пошла прилечь, а Люси осталась со мной. Она держалась очень стойко — наверное, из-за слуг, которые сновали туда-сюда. Лишь в своей комнате, когда дверь закрылась, она сбросила с себя маску веселья и в изнеможении упала в кресло, закрыв лицо руками. Увидев смену ее настроения, я поспешил приступить к обследованию. Она с грустью заметила:

— Если б вы знали, как я не люблю говорить о себе.

Я напомнил ей о врачебной тайне и сказал, что ты серьезно обеспокоен ее здоровьем. Она сразу поняла, что я имел в виду, и отреагировала мгновенно:

— Расскажите Артуру все, что сочтете нужным. Для меня главное он, а не я.

Так что могу быть с тобой откровенным.

Я сразу обратил внимание на то, что она несколько бледна, но обычных признаков анемии у нее нет. Совершенно случайно мне удалось взять у нее пробу крови: когда она открывала тугое окно, потянула веревку, разбила стекло и слегка поранила руку. Порез пустяковый, но мне удалось набрать несколько капель и сделать анализ. Состав крови в рамках нормы и, должен признать, сам по себе он свидетельствует о крепком здоровье. Таким образом, физическое состояние не вызывает никакой тревоги. Но я пришел к выводу, что, возможно, причину нездоровья надо искать в сфере психического. Люси жалуется на затрудненное дыхание, тяжелый, как бы летаргический сон с кошмарными сновидениями, которые она потом не может вспомнить. Говорит, что в детстве у нее была привычка ходить во сне, и в Уитби эта привычка к ней вернулась, а однажды ночью она вышла из дома и поднялась на Восточный утес, где ее и нашла мисс Меррей, но в последнее время ночные прогулки, как уверяет Люси, прекратились.

Я в полном недоумении, поэтому лучшее, что мог сделать, — написать своему учителю и старому другу, профессору Ван Хелсингу из Амстердама; он, как никто другой, разбирается в необычных болезнях. Я попросил его приехать, а поскольку ты предупредил, что берешь все под свое начало, я счел необходимым рассказать ему о тебе и твоих отношениях с мисс Вестенра. Сделал я это, мой дорогой друг, выполняя твою волю, но я и сам горд и счастлив хоть чем-то быть ей полезным. Не сомневаюсь, что Ван Хелсинг поспешит на помощь хотя бы из расположения ко мне, но, каковы бы ни были его условия и пожелания, мы должны их принять. Профессор производит впечатление самоуверенного человека, но это объясняется лишь тем, что он действительно знает, о чем говорит. Он философ, метафизик и один из лучших ученых нашего времени. Думаю, он обладает необычайным умом, плюс к этому железная выдержка, хладнокровие, неукротимая решительность, сила воли, терпимость в сочетании с даром творить добро и самое отзывчивое и искреннее сердце — вот что помогает ему в его благородной теоретической и практической работе на благо человечества; взгляды его широки, а сострадание и сочувствие безграничны. Сообщаю тебе все это лишь с тем, чтобы ты понял, почему я так на него полагаюсь. Я просил его приехать немедля.

Завтра вновь повидаю мисс Вестенра. Мы встретимся с нею в гостином дворе, чтобы не встревожить ее мать столь скорым повторением моего визита.

Всегда твой

Джон Сьюард

Письмо доктора медицины, философии, литературы и проч. Абрахама Ван Хелсинга к доктору Сьюарду

2 сентября

Дорогой друг! Получил твое письмо и немедленно выезжаю. К счастью, делаю это без ущерба для моих пациентов. В противном случае поехал бы с тяжелым сердцем, но не откликнуться на просьбу друга помочь тем, кто ему дорог, не могу. Объясни своему приятелю, что ты, высосав яд гангрены из моей раны от нелепого пореза ножом, выскользнувшим из рук нашего чересчур нервного товарища, раз и навсегда получил право на мою поддержку. Так что теперь, когда твой Артур нуждается в моих услугах, твоя просьба перевешивает все его громадное состояние. Я еду прежде всего к тебе, хотя мне и приятно быть полезным твоему другу. Закажи мне номер в «Большом восточном отеле», чтобы я находился неподалеку от вас. И пожалуйста, устрой мне встречу с молодой леди завтра пораньше — очень может быть, мне придется вечером вернуться в Амстердам. Но если будет нужно, я вновь приеду через три дня и смогу пробыть подольше. А пока, друг мой Джон, до свидания.

Ван Хелсинг

Письмо доктора Сьюарда к достопочтенному Артуру Холмвуду

3 сентября

Дорогой Арт! Ван Хелсинг приезжал и уже уехал. Люси устроила так, что во время нашего визита в Хиллингем ее матери дома не было, — она обедала в гостях. Ван Хелсинг очень внимательно осмотрел пациентку. Он вышлет мне результаты осмотра, а я сообщу их тебе — это единственное, что я могу сделать, ибо присутствовал лишь в самом начале процедуры. Боюсь, что профессор был очень озадачен и не стал торопиться с выводами — сказал, что должен подумать. Когда же я напомнил ему о нашей с тобой дружбе и как ты мне доверяешь, он добавил:

— Ты должен сообщить своему другу все, что думаешь по этому поводу. А если прочитаешь мои мысли и после этого захочешь, можешь передать и то, что думаю я. Нет-нет, я не шучу. Тут не до шуток, тут вопрос жизни и смерти, если не больше.

Я спросил его, что́ он этим хочет сказать, ведь звучало это очень серьезно. Разговор происходил уже в городе — за чашкой чая, перед его отъездом в Амстердам. Но профессор так ничего и не пояснил. Не сердись, Арт, — само его молчание означает, что он сосредоточенно размышляет, пытаясь разобраться и помочь Люси. Можешь не сомневаться: он все растолкует в нужный момент. Я сказал ему, что подробно опишу тебе наш визит к Люси, как если бы делал репортаж для «Дейли телеграф». Ван Хелсинг никак не отреагировал, лишь заметил, что туманы в Лондоне не такие густые, как прежде, когда он был здесь студентом. Заключение о результатах осмотра я рассчитываю получить завтра, если он успеет его написать. В любом случае я жду от него письмо.

Теперь о нашем визите. Настроение, да и вид у Люси были явно лучше, чем при моем первом посещении. Уже нет такой пугающей бледности, дыхание нормализовалось. Она встретила профессора очень любезно (в свойственной ей манере), была с ним мила, но я видел, что это требует от нее больших усилий. Думаю, Baн Хелсинг тоже заметил это, судя по хорошо знакомому мне быстрому взгляду из-под густых бровей. Затем он начал непринужденно беседовать на разные темы — о чем угодно, кроме болезней и сугубо личного, — и так развеселил девушку, что она по-настоящему оживилась. Потом постепенно подвел разговор к цели своего приезда и сказал очень деликатно:

— Дорогая моя юная мисс! Мне приятно видеть, что вас так любят. Это очень важно, дорогая, хотя, возможно, я чего-то не знаю. Мне сказали, что у вас упадок сил и что вы очень бледны. А я им отвечу: вздор! — И, щелкнув пальцами в мою сторону, профессор продолжил: — Мы с вами докажем им, что они ошибаются. А этот, — и он сделал в мою сторону жест, которым некогда выгнал меня из аудитории по конкретному поводу, о чем не раз напоминал мне, — разве он понимает что-нибудь в молодых леди? Привык возиться со своими сумасшедшими, возвращать им счастье, а их самих — тем, кто их любит. Это многое значит, ведь в наших силах даровать такое счастье — о, в этом он преуспел, а вот в молодых леди ни бельмеса не смыслит! Нет у него ни жены, ни дочери, да и откровенничать молодые склонны не со своими сверстниками, а с такими старцами, как я, познавшими много несчастий и разгадавшими их причины. Пожалуй, моя дорогая, отправим-ка его в сад покурить, а сами побеседуем наедине.

Я понял намек и вышел прогуляться. Вскоре профессор, подойдя к окну, позвал меня в дом. И очень серьезно сказал:

— Я тщательнейшим образом выслушал и осмотрел ее — никаких функциональных расстройств. Согласен с тобой: она потеряла много крови, недавно, но не теперь. Однако же по природе своей эта девушка не малокровна. Я попросил позвать служанку — хочу задать ей пару вопросов, чтобы ничего не упустить, хотя и так знаю, что она скажет. Но ведь есть же какая-то причина, без причины ничего не бывает. Я должен вернуться домой и все хорошенько обдумать. Каждый день присылай мне телеграммы, и, если будет нужно, я снова приеду. Эта болезнь — а плохое самочувствие и есть болезнь — заинтересовала меня, как и сама эта милая, славная девушка. Она просто очаровала меня, и я непременно приеду теперь уже ради нее, не только из-за тебя и не только как врач. Больше он не сказал ни слова, даже когда мы с ним остались одни. Теперь, Арт, ты знаешь все то, что известно мне. Я буду внимательно следить за ходом дела. Надеюсь, твой бедный отец поправляется. Да, старина, ты угодил в тяжелое положение: плохо сразу двум дорогим тебе людям. Знаю, как ты относишься к сыновнему долгу, ты, конечно, прав; если же понадобится твое присутствие здесь, рядом с Люси, я немедленно сообщу тебе; так что не волнуйся и жди вестей.

Всегда твой

Джон Сьюард

Дневник доктора Сьюарда

4 сентября

Продолжаем наблюдение за нашим пациентом-зоофагом. С того дня у него был всего один приступ — вчера, в неурочное время. Перед самым полуднем он пришел в состояние возбуждения. Санитар, уже знавший симптомы, позвал на помощь, которая, к счастью, прибыла вовремя. Когда часы пробили полдень, Ренфилд так разбушевался, что санитарам пришлось изо всех сил удерживать его. Впрочем, через пять минут он начал постепенно успокаиваться, впал в меланхолию и до сих пор пребывает в этом состоянии. По словам санитара, во время припадка больной орал как резаный. Мне стоило больших усилий утихомирить других пациентов, которых он напугал. Могу их понять: эти крики вывели из равновесия даже меня, хотя я находился довольно далеко. Сейчас в больнице час послеобеденного отдыха. Ренфилд забился в угол и размышляет о чем-то своем с недовольным и даже горестным выражением лица, которое, скорее всего, сигнализирует о чем-то, но неясно, о чем именно. Я так и не разобрался.

Позднее

Новая перемена в Ренфилде. В пять часов я зашел к нему — он выглядел довольным и веселым, как прежде; ловил и поедал мух, делая каждый раз отметку ногтем на обивке двери. Увидев меня, он подошел, извинился за дурное поведение, заискивающе попросил перевести его в прежнюю палату и вернуть записную книжку. Я решил, что следует подбодрить больного, — и вот он снова в своей палате с открытым окном. Сыплет на подоконник сахар, который ему выдали к чаю, и собирает урожай мух. Но теперь не ест их, а, как и раньше, складывает в коробку и уже осматривает углы в поисках пауков. Я попробовал завести с ним разговор о последних днях: любая деталь могла бы помочь мне понять ход его мыслей, но Ренфилд не откликнулся. На мгновение на лице у него появилось скорбное выражение, и он пробормотал отчужденно, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне:

— Все кончено! Кончено! Он покинул меня. Больше не на кого надеяться, только на себя!

И, решительно повернувшись в мою сторону, добавил:

— Доктор, не будете ли вы так добры распорядиться, чтобы мне дали еще немного сахара? Думаю, это пойдет мне на пользу.

— И мухам? — спросил я.

— Конечно! Мухи тоже любят сахар, а я люблю мух, поэтому я люблю сахар.

А некоторые считают, что сумасшедшие не способны логически мыслить. Я велел выдать ему двойную порцию сахара, и, когда уходил, он казался счастливейшим человеком на свете. Как бы я хотел проникнуть в тайны его сознания!

Полночь

Снова перемена в моем больном. Приехав от мисс Вестенра (ей гораздо лучше), я остановился у ворот лечебницы полюбоваться закатом — и услышал его вопли. Окно палаты Ренфилда выходит как раз на эту сторону, и теперь я слышал все отчетливее, чем утром. Это был просто удар для меня: от чудесной красоты дымчатого лондонского заката с его яркими красками, чернильными тенями и дивными оттенками, которые оживляли пасмурные облака, как темную водную гладь, — возвратиться к жестокой действительности, к этому холодному каменному дому, переполненному человеческим страданием, — нет, это уж слишком! Как вынести это моему одинокому сердцу!

Я бросился к Ренфилду и уже из его окна увидел: красный диск клонится за горизонт. Постепенно мой пациент стал затихать; а как только солнце зашло совсем, он обмяк, словно куль, и осел на пол. Поразительно, как быстро сумасшедшие могут восстанавливать свой энергетический потенциал: через несколько минут он как ни в чем не бывало вскочил на ноги и спокойно поглядывал по сторонам. Я подал санитарам знак отпустить его: мне стало любопытно, что он будет делать. Ренфилд подошел к окну, смахнул с подоконника остатки сахара и, взяв коробку с мухами, вытряхнул ее содержимое наружу, а саму коробку выбросил. Потом закрыл окно, направился к кровати и сел. Все это удивило меня, и я спросил:

— Вы больше не собираетесь возиться с мухами?

— Нет, — ответил он, — вся эта дребедень мне надоела!

Ренфилд, конечно, прелюбопытнейший экземпляр. Все-таки мне хотелось бы понять склад его ума и причину внезапных припадков. Стоп! А вдруг разгадка кроется в том, что сегодня его приступы были в полдень и на закате? Неужели солнце может действовать на психику некоторых людей так же пагубно, как луна? Надо понаблюдать.

Телеграмма доктора Сьюарда из Лондона профессору Ван Хелсингу в Амстердам

4 сентября

Пациентке стало лучше.

Телеграмма доктора Сьюарда из Лондона профессору Ван Хелсингу в Амстердам

5 сентября

Пациентке значительно лучше. Хороший аппетит, спокойный сон, отличное настроение, румянец.

Телеграмма доктора Сьюарда из Лондона профессору Ван Хелсингу в Амстердам

6 сентября

Ужасная перемена к худшему. Срочно приезжайте, медлить нельзя. Холмвуду ничего не сообщаю, пока не увижусь с вами.

Письмо доктора Сьюарда к достопочтенному Артуру Холмвуду

6 сентября

Дорогой мой Арт! Не очень хорошие новости. Люси сегодня утром стало хуже. Но нет худа без добра: обеспокоенная ее видом, миссис Вестенра обратилась ко мне за консультацией. Я воспользовался случаем и сказал ей, что мой старый учитель Ван Хелсинг, выдающийся врач и диагност, как раз приезжает ко мне в гости и мы вместе займемся здоровьем ее дочери. Так что теперь мы сможем бывать у них свободно, не боясь встревожить миссис Вестенра своими визитами: любое волнение чревато для нее роковым исходом, а для Люси в ее теперешнем состоянии это может обернуться гибельными последствиями. Мы попали в очень сложную ситуацию — я имею в виду всех нас, мой дорогой друг, — но, даст Бог, все-таки выйдем из нее благополучно. При малейшей необходимости напишу тебе, мое молчание будет означать лишь то, что новостей нет. Извини — пишу второпях.

Всегда твой

Джон Сьюард

Дневник доктора Сьюарда

7 сентября

Встретил Ван Хелсинга на Ливерпул-стрит, и он сразу спросил меня:

— Ты уже сообщил что-нибудь своему другу, ее жениху?

— Нет, — ответил я. — Хотел, как и написал в телеграмме, сначала повидать вас. Просто послал ему письмо о том, что вы приезжаете, поскольку мисс Вестенра чувствует себя неважно, и попросил его ждать моих дальнейших сообщений.

— Правильно, друг мой, — сказал профессор. — Ты поступил совершенно правильно! Пока ему лучше ничего не знать; возможно, он никогда и не узнает. Дай-то Бог! А уж если возникнет необходимость, он узнает всё. И, друг мой Джон, позволь мне предостеречь тебя. Ты по долгу службы имеешь дело с сумасшедшими. Конечно, все люди в той или иной степени безумны. И поэтому, пожалуйста, будь так же осторожен со всеми блаженными, то есть всем остальным миром, как и со своими сумасшедшими. Ты же обычно не рассказываешь пациентам, что и почему ты делаешь или что думаешь. До поры до времени держи при себе все, что знаешь, и умножай свое знание. Вот и мы с тобой сохраним то, что известно здесь и здесь. — И он указал сначала на мои сердце и лоб, а затем — на свои. — У меня есть кое-какие соображения. Позднее я изложу их тебе.

— Почему не теперь? — спросил я. — Это может быть полезным — мы смогли бы прийти к какому-нибудь решению.

Ван Хелсинг взглянул на меня и сказал:

— Друг мой Джон, бывает так, что зерно созревает, однако еще не поспело — молоко матери-земли уже есть в нем, но солнце еще не окрасило его в золотой цвет, и вот крестьянин срывает колос, трет его меж ладоней, сдувает зеленую шелуху и говорит тебе: «Взгляни, какое хорошее зерно, в свое время оно даст хороший урожай».

Я не уловил, к чему он клонит, и спросил его. Вместо ответа профессор протянул руку, шутливо дернул меня за ухо, как когда-то давным-давно на занятиях, и добавил:

— Хороший крестьянин говорит это, когда знает уже наверняка, не раньше. Он не станет выкапывать пшеницу, чтобы посмотреть, проросла ли она, — так делают лишь дети, играющие в крестьян, а не крестьяне, для которых это дело жизни. Теперь понимаешь, друг Джон? Я посеял свое зерно, теперь дело за Природой: если оно прорастет, тогда есть надежда, — и я буду ждать, пока колос не созреет. — Он помолчал и, только убедившись, что я наконец понял, продолжил очень серьезно: — Ты всегда был очень добросовестным студентом, тщательнее других вел истории болезней. Тогда ты был лишь студентом, а теперь ты уже сам мастер своего дела, но, думаю, хорошие привычки сохраняются. Помни, мой друг, что знание сильнее памяти, и не следует полагаться на то, что слабее. Но если даже ты не сохранил этот полезный навык, позволь обратить твое внимание на то, что случай нашей дорогой мисс, возможно, — заметь, я полагаю «возможно»! — представляет для нас, и не только для нас, такой интерес, что, брошенный на чашу весов, этот случай перетянет, как говорят англичане, все прочие болезни. Поэтому хорошенько все записывай. Важна любая мелочь, ничего не упускай. И даже свои сомнения и догадки. Потом проверишь, насколько был прав. Нас учит не успех, а неудачи!

Я описал ему симптомы болезни Люси — те же, что прежде, но более выраженные. Он выслушал очень внимательно, но ничего не сказал.

Ван Хелсинг привез с собой сумку с инструментами и лекарствами — «ужасные атрибуты нашей благотворной профессии», как когда-то, на одной из лекций, он назвал снаряжение практикующего медика.

Когда мы пришли, нас встретила миссис Вестенра, встревоженная, но не в такой степени, как я ожидал. Видимо, так уж распорядилась милосердная Природа, что даже смерть несет с собой противоядие от собственных ужасов. В данном случае, когда любое волнение могло оказаться для миссис Вестенра роковым, срабатывал некий защитный механизм — и все, не затрагивающее ее непосредственно, даже перемена в состоянии здоровья любимой дочери, словно бы не совсем доходило до нее. Это невольно наводит на мысль о том, что Ее Величество Природа облекает чужеродное тело в конверт из некой прочной ткани, защищающей от вреда, которое оно может причинить при контакте. Если это и эгоизм, то не следует спешить осуждать его — причины могут крыться значительно глубже, чем это ве́домо нам. Учитывая душевное состояние бедной женщины, я еще раньше договорился с нею, что она не будет подолгу сидеть около Люси или думать о ее болезни больше, чем этого требует необходимость. Она легко согласилась, так легко, что я вновь увидел в этом руку Природы, борющейся за жизнь.

Нас с Ван Хелсингом провели в комнату Люси. Если вчера ее вид поразил меня, то сегодня просто привел в ужас. Девушка была ужасно бледна, белее мела; краска сошла даже с ее губ и десен, щеки ввалились, резко проступили скулы; мучительно было смотреть и слушать, с каким трудом она дышит. Лицо Ван Хелсинга застыло, как гипсовая маска, брови почти сошлись на переносице. Люси лежала неподвижно, судя по всему, не в силах говорить. Мы постояли молча, потом Ван Хелсинг кивнул мне, и мы потихоньку вышли из комнаты. Быстро пересекли коридор к двери, открытой в соседнюю комнату, в которую он втолкнул меня, тут же вошел сам и, плотно закрыв дверь, сказал:

— Боже мой, какой ужас! Нельзя терять ни минуты. Она попросту умрет от недостатка крови, необходимой для поддержания нормальной работы сердца. Требуется немедленное переливание. Кто из нас: ты или я?

— Я моложе и здоровее, профессор. Конечно, я.

— Тогда готовься. Я возьму сумку с инструментами и начнем.

Я спустился с ним вниз. В это время раздался стук во входную дверь. Мы как раз были в передней, когда служанка открыла.

Стремительно вошел Артур. Он бросился ко мне и взволнованно зашептал:

— Джек, я так беспокоился. Читал твое письмо между строк и просто сходил с ума. Отцу стало лучше, поэтому я примчался сюда, чтобы увидеть все своими глазами. Этот джентльмен — доктор Ван Хелсинг? Я так благодарен вам, сэр, за ваш приезд.

Поначалу в глазах профессора промелькнуло негодование — ему помешали, да еще в такой момент, но, взглянув повнимательнее, он оценил крепкое сложение Артура, буквально излучавшего здоровье, и, пожимая ему руку, сказал:

— Сэр, вы приехали вовремя! Вы — жених нашей дорогой мисс? Ей плохо, очень, очень плохо. Нет, милый мой, вот этого не надо. — Ван Хелсинг увидел, что Артур внезапно побледнел и чуть не в обмороке упал в кресло. — Вы должны помочь ей. И можете сделать больше, чем кто-либо иной. А тут требуется как раз мужество.

— Что я могу сделать? — глухим голосом произнес Артур. — Скажите, я сделаю все что угодно. Моя жизнь принадлежит ей. Я отдал бы за нее всю свою кровь до последней капли.

Профессор всегда отличался хорошим чувством юмора, оно не изменило ему даже в этой ситуации:

— Мой юный сэр, так много я от вас не потребую! Последнюю каплю можете оставить себе!

— Что мне нужно делать? — глаза Артура вспыхнули, он разволновался.

Ван Хелсинг похлопал его по плечу.

— Идемте! Вы настоящий мужчина, а это как раз то, что нам нужно… Вы здоровее меня, здоровее моего друга Джона. — Артур смотрел на профессора с недоумением, и тот любезно пояснил: — Юной мисс плохо, очень плохо. Ей нужна кровь, иначе она умрет. Мы с Джоном посовещались и решили сделать так называемое переливание крови — из полнокровных вен одного человека в обескровленные вены другого, жаждущие этого. Джон собирался дать свою кровь, ведь он моложе и крепче меня. — Артур молча сжал мою руку. — Но теперь вы здесь и, пожалуй, подходите для этого больше нас — старого и молодого, слишком много занимающегося умственным трудом. Наши сосуды не так крепки, а кровь не так бодра, как ваша!

Артур повернулся к профессору и воскликнул:

— Если б вы только знали, как охотно я отдал бы за нее жизнь, вы бы поняли… — От волнения голос у него сорвался.

— Молодец! — сказал Ван Хелсинг. — В скором времени вы будете счастливы оттого, что сделали все для спасения своей любимой. Идемте — и молчок. Вы можете поцеловать ее, прежде чем мы все сделаем, но потом вам придется уйти — я подам вам знак. И ни слова ее матери, вы знаете, что с ней, — волноваться нельзя, а это может ее встревожить. Идемте!

Мы пошли наверх к Люси. Артур, как велел профессор, пока оставался за дверью ее комнаты. Девушка повернула голову и молча посмотрела на нас. Она не спала, но от слабости любое усилие давалось ей с трудом; зато глаза были достаточно красноречивы. Открыв сумку, Ван Хелсинг достал инструменты и разложил их на столике вне поля ее зрения. Затем приготовил снотворное с обезболивающим и, подойдя к кровати, ласково сказал:

— Вот, юная мисс, ваше лекарство. Примите его, будьте пай-девочкой. Я приподниму вас, чтобы легче было глотать. Вот так.

Девушка с трудом проглотила лекарство. Оно долго не действовало — видимо, потому, что Люси была слишком обескровлена. Время тянулось мучительно медленно; наконец снотворное подействовало — и она крепко заснула.

Убедившись в этом, профессор позвал Артура в комнату, попросил его снять сюртук и шепнул:

— Можете ее поцеловать, пока я перенесу стол. Джон, дружище, помогите мне!

Так что никто из нас не смотрел на Артура, когда он наклонился к ней. А тем временем Ван Хелсинг, повернувшись ко мне, сказал:

— Он молод и крепок, кровь у него чистая — нет нужды ее дефибринировать.

Потом Ван Хелсинг приступил к операции — он делал все быстро и виртуозно. Во время переливания казалось, что жизнь возвращается к бедной Люси. Артур заметно побледнел, но сиял от радости. Однако вскоре я забеспокоился: несмотря на его крепкое здоровье, потеря крови начала сказываться и на нем. И я невольно подумал: как же пострадало здоровье Люси, если объем крови, взятый у Артура, так сильно его ослабил, но лишь слегка восстановил ее силы?

Профессор держал в руках часы и сосредоточенно следил то за нашей пациенткой, то за Артуром. Мне было слышно биение собственного сердца. Вскоре он негромко сказал:

— Минутку не шевелитесь. Достаточно. Джон, помоги ему, а я займусь Люси.

После операции я увидел, насколько ослаб Артур. Перевязав ему рану, я взял его под руку и хотел увести. Но тут Ван Хелсинг не оборачиваясь — кажется, у этого человека есть глаза на затылке — воскликнул:

— Храбрый юноша! По-моему, он заслужил еще один ее один поцелуй и вскоре получит свою награду.

Покончив с делами, профессор поправил подушку у нашей пациентки; при этом, видимо, задел черную бархатную ленту, которую Люси всегда носила на шее, закалывая ее старинной бриллиантовой пряжкой, подаренной Артуром. Лента сдвинулась вверх, и на горле обнажилась красная точка. Артур ничего не заметил, а вот у Baн Хелсинга вырвался резкий вздох, который выдал его волнение. Повернувшись ко мне, он сказал:

— А теперь уводите нашего храброго рыцаря, налейте ему портвейна, и пусть он немного полежит, потом едет домой, хорошенько поспит и поест, чтобы восстановить то, что так щедро принес в дар своей любви. Ему не следует тут больше оставаться. Хотя стойте! Минутку! — И профессор обратился к Артуру: — Понимаю, сэр, вас беспокоит результат. Так знайте: операция прошла успешно. Вы спасли ей жизнь, можете идти домой и отдыхать с легким сердцем — все, что в ваших силах, вы сделали. И я расскажу ей об этом, когда она поправится. Хотя, конечно, она будет любить вас независимо от того, что вы для нее сделали. До свидания!

Артур ушел, а я вернулся в комнату Люси. Она тихо спала, дыхание ее стало ровнее и глубже. Я видел, как ритмично поднималось и опускалось одеяло на ее груди. У постели сидел Ван Хелсинг и внимательно смотрел на Люси. Бархотка вновь прикрывала красную метку. Я шепотом спросил профессора:

— Что вы думаете об этой точке на ее горле?

— А вы что думаете?

— Да я ее толком и не разглядел, — ответил я и сдвинул бархотку.

Прямо над наружной яремной веной виднелись два небольших отверстия нездорового вида: не воспаленные, но с бледными, как будто натертыми краями. Мне тут же пришло в голову, что эти ранки — или что бы там ни было — и есть источник потери крови, но я сразу отбросил эту мысль как невероятную. Судя по бледности Люси до переливания, она потеряла столько крови, что ею была бы залита вся постель.

— Ну и что же? — спросил Ван Хелсинг.

— Не понимаю, что это, — честно признался я.

Профессор встал.

— Мне нужно сегодня вечером вернуться в Амстердам. Там необходимые мне книги и вещи. Ты должен оставаться здесь всю ночь, не спуская с нее глаз.

— Может быть, пригласить сиделку?

— Мы с тобой лучшие сиделки. Будь начеку всю ночь: следи, чтобы она хорошо ела и ничто ее не тревожило. Только не спи. Выспимся позже. Я постараюсь вернуться как можно скорее. И тогда мы приступим…

— Приступим? — удивился я. — Что вы имеете в виду?

— Увидишь! — ответил Ван Хелсинг и быстро вышел. Но через секунду вновь заглянул в комнату и, грозя мне пальцем, сказал: — Помни, ты за нее отвечаешь. Если хоть на минуту покинешь ее и с нею что-то случится — ты едва ли потом сможешь спать спокойно!

Дневник доктора Сьюарда (продолжение)

8 сентября

Всю ночь просидел около Люси. К сумеркам действие снотворного закончилось, и она проснулась, буквально преобразившись после переливания, — даже настроение у нее стало хорошим; к ней вернулась жизнерадостность, впрочем, заметны и следы минувшего упадка сил.

Когда я сказал миссис Вестенра, что доктор Ван Хелсинг велел мне всю ночь дежурить подле Люси, она приняла это чуть ли не в штыки: по ее мнению, дочь уже достаточно окрепла и в прекрасном настроении. Но я был тверд и подготовился к долгому дежурству: пока служанка готовила спальню к ночи, поужинал, потом вернулся и сел у кровати. Люси не только не протестовала, но даже поглядывала на меня с благодарностью. Прошло довольно много времени, прежде чем ее стало явно клонить ко сну, но она сопротивлялась, пытаясь стряхнуть его с себя. Это повторялось несколько раз, при этом ее сопротивление нарастало, а паузы становились все короче. Стало ясно, что Люси почему-то не хочет засыпать, и я прямо спросил ее:

— Вы не хотите спать?

— Хочу, но боюсь заснуть.

— Боитесь?! Но почему? Ведь сон — благо, к которому все стремятся.

— Да, но не в моем случае, ибо сон для меня — это преддверие ужаса!..

— Преддверие ужаса! Что вы хотите этим сказать?

— Не знаю, сама не знаю. Это-то и ужасно. Вся эта моя слабость исключительно от сна, поэтому даже мысль о нем пугает меня.

— Но, дорогая моя, сегодня вы можете спать спокойно. Я буду на страже и обещаю: ничего не произойдет.

— О, я знаю, на вас можно положиться.

Тогда, воспользовавшись случаем, я сказал ей:

— Обещаю, если замечу какие-либо признаки кошмара, немедленно разбужу вас.

— Правда? Разбу́дите? Как вы добры ко мне! Тогда я, пожалуй, посплю!

Со вздохом облегчения она откинулась на подушки и почти мгновенно заснула.

Всю ночь я продежурил около Люси. Она спала глубоким, спокойным, здоровым, благотворным сном. Губы слегка приоткрылись, грудь приподнималась и опускалась равномерно — в ритме маятника. На лице у нее была улыбка — явно никакие кошмары не тревожили спокойствие ее души.

Рано утром пришла служанка, и я поехал домой — у меня было полно дел. Ван Хелсингу и Артуру я послал телеграммы, сообщив о благополучном результате переливания. Я крутился весь день как белка в колесе, и лишь к вечеру дело дошло до моего зоофага. Отчет о нем меня порадовал: последние сутки Ренфилд был спокоен. Во время обеда пришла телеграмма из Амстердама от Ван Хелсинга с просьбой вновь подежурить ночью в Хиллингеме: он выезжает ночным поездом и присоединится ко мне рано утром.

9 сентября

Усталый и измученный, я приехал в Хиллингем. Не спал уже две ночи и ощущал некоторую заторможенность: мой мозг явно нуждался в отдыхе. Люси еще не ложилась и приветливо встретила меня. Пожимая мне руку, она внимательно взглянула на меня и сказала:

— Не надо вам сегодня дежурить: вы измучены, а я снова чувствую себя хорошо, правда-правда. Это не вам, а мне надо дежурить подле вас.

Я не стал спорить и пошел ужинать. Люси оживила мою трапезу своим очаровательным присутствием. Я великолепно отужинал и выпил пару бокалов изумительного портвейна.

Затем Люси провела меня наверх в находившуюся по соседству с ее спальней комнату, где уютно пылал камин.

— А теперь, — сказала она, — оставайтесь здесь. Двери комнат — моей и вашей — будут открыты. Вы можете прилечь на эту кушетку — знаю, ничто не заставит вас, докторов, лечь в постель, пока поблизости есть хоть один пациент. Если что-нибудь понадобится, я вас позову, и вы сможете сразу прийти ко мне.

Пришлось уступить, тем более что устал я как собака и был просто не в силах дежурить сидя. И когда она еще раз повторила, что позовет меня в случае необходимости, я лег на кушетку и забыл обо всем на свете.

Дневник Люси Вестенра

9 сентября

Сегодня вечером мне так хорошо! А была так слаба, что теперь, когда я в состоянии думать и двигаться, мне кажется, будто солнышко выглянуло после долгого ненастья. Постоянно ощущаю незримое присутствие Артура — близко-близко, оно согревает меня. Думаю, болезнь и немощь превращают человека в эгоиста и заставляют его концентрироваться на самом себе, а вот здоровье и силы дают волю Любви, раскрепощают его мысли и чувства. Я знаю, где мои мысли. Если бы только Артур знал! Мой милый, милый, думаю о тебе — у тебя должно звенеть в ушах, когда ты спишь, как и у меня, когда я просыпаюсь. О, блаженный покой прошлой ночи! Как же хорошо мне спалось, когда славный, дорогой доктор Сьюард дежурил подле меня. И сегодня мне не страшно — он так близко, я сразу могу позвать его. Спасибо всем — вы так добры ко мне! Спасибо Господу! Спокойной ночи, Артур.

Дневник доктора Сьюарда

10 сентября

Я почувствовал чье-то прикосновение и моментально проснулся — уж к этому-то мы в больнице приучены. Это был профессор.

— Ну, как наша пациентка?

— Да все вроде было хорошо, когда я ее покинул или, точнее, она покинула меня, — ответил я.

— Давай посмотрим, — сказал он, и мы вошли в комнату Люси.

Пока я поднимал штору, Ван Хелсинг на цыпочках, бесшумно, как кошка, приблизился к кровати. И когда хлынул солнечный свет, я услышал знакомый резкий вздох профессора — я знал, как редко это бывает, — и у меня похолодело сердце. Я кинулся к нему, в этот момент он отпрянул от постели и вскрикнул:

— Gott in Himmel!

Его искаженное от ужаса лицо сильно побледнело. Он махнул рукой в сторону кровати, а его суровое лицо осунулось и сделалось пепельно-белым. Я почувствовал дрожь в коленях. На постели — по-видимому, в глубоком обмороке — лежала бедная Люси, еще более бледная и изможденная, чем прежде. Даже губы побелели, а десны отошли от зубов, как иногда бывает у покойников, перед смертью долго болевших.

Разгневанный Ван Хелсинг явно хотел было топнуть ногой, но, видимо, сработали и его интуиция, и воспитанная долгим опытом жизни выдержка, и он мягко ступил на ковер.

— Скорей! — крикнул он. — Принеси бренди!

Я помчался в столовую и принес графин. Ван Хелсинг смочил белые губы Люси, и мы вместе натерли ей ладони, запястья и область сердца. Профессор прослушал сердце — я напряженно ждал результата — и наконец сказал:

— Еще не поздно. Бьется, хотя и слабо. Вся наша прежняя работа пошла насмарку. Начнем сначала. Юного Артура здесь сейчас нет, придется обратиться к тебе, друг мой Джон.

Произнося все это, он доставал из сумки инструменты для переливания крови. Я снял сюртук, засучил рукав рубашки: не было ни времени, ни необходимости для введения снотворно-обезболивающего лекарства — не теряя ни минуты, мы начали операцию. Через какое-то — пожалуй, немалое — время (ведь переливание крови — процедура тяжелая, независимо от степени готовности того, у кого ее берут) Ван Хелсинг предостерегающе поднял палец:

— Тихо, не шевелись. Боюсь, она с минуты на минуту может прийти в себя, а это чревато опасностью, ох, серьезной опасностью. Но я предусмотрительно сделаю ей подкожно инъекцию морфия.

Он быстро и ловко сделал укол, хорошо подействовавший на Люси: ее обморок перешел в наркотический сон. Чувство гордости охватило меня, когда я увидел, как ее бледные губы и щеки приобретают нежно-розовый оттенок. Ни один мужчина не узнает, пока не испытает на собственном опыте, что это такое — почувствовать, как в венах любимой женщины струится твоя, спасительная для нее, кровь.

Профессор внимательно следил за мной.

— Достаточно, — сказал он.

— Как, уже? — удивился я. — У Арта вы взяли гораздо больше.

Baн Хелсинг грустно улыбнулся:

— Он — ее возлюбленный, ее жених. Кроме того, ты должен работать, много работать, помочь и ей, и другим. Так что довольно.

Закончив операцию, профессор занялся Люси, а я пальцами зажал свою вену и прилег на кушетку, ощущая слабость и даже дурноту. Вскоре он наложил мне повязку, а затем послал вниз — выпить стакан вина, но, когда я выходил из комнаты, нагнал меня и прошептал:

— Имей в виду: никому ни слова. И нашему влюбленному тоже, если он вдруг появится. Это может одновременно напугать его и вызвать ревность. Ни того ни другого не нужно. Теперь всё.

Когда я вернулся, Ван Хелсинг внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Ну что ж, неплохо. А теперь ступай в ту комнату, полежи на кушетке, отдохни, потом хорошенько позавтракай и приходи ко мне.

Я последовал его мудрым советам. Свою задачу я выполнил, и теперь надо было как можно скорее восстановить силы. Ощущая себя изнуренным — даже не было сил осмыслить происшедшее, — я лег на кушетку и заснул, недоумевая, что же все-таки случилось с Люси, как она могла потерять так много крови — без каких-либо внешних следов. Наверное, я и во сне продолжал думать, и моя первая мысль, когда я проснулся, была об этих крохотных дырочках у нее на горле и об их неровных краях.

Люси спала полдня; выспавшись, она выглядела окрепшей, но все же хуже, чем накануне. Вид ее удовлетворил Ван Хелсинга, и он вышел прогуляться, строго наказав мне не спускать с нее глаз. Я слышал, он спрашивал внизу, как пройти к ближайшему телеграфу.

Люси беззаботно болтала со мной и, казалось, понятия не имела о том, что с ней произошло. Я пытался занять ее и развлечь; потом пришла ее мать — она, по-видимому, не заметила в дочери никакой перемены — и любезно сказала мне:

— Мы так признательны вам, доктор Сьюард, за все, что вы сделали для нас, но, пожалуйста, берегите себя, не переутомляйтесь. Вы очень бледны. Конечно, вам нужна жена, которая ухаживала бы за вами, поддерживала вас. Она просто необходима!

Люси покраснела — не более, чем на мгновение: видимо, ее измученные сосуды не могли дольше выдержать прилив крови к лицу. И тут же последовала реакция: она невероятно побледнела, при этом смотрела на меня умоляющими глазами. Я, улыбнувшись, кивнул ей и приложил палец к губам — со вздохом облегчения она откинулась на подушки.

Baн Хелсинг вернулся часа через два и вскоре сказал мне:

— Теперь — домой, поешь как следует, пей побольше жидкости. Наберись сил. Я останусь здесь ночью и подежурю около юной мисс. За ходом ее болезни должны следить мы — ты и я, другим не нужно ничего знать. У меня есть на то серьезные причины. Пока ни о чем не спрашивай; думай что хочешь, пусть даже самое невероятное. Спокойной ночи!

В прихожей две служанки подошли ко мне и спросили, не могут ли они — вместе или по очереди — подежурить около мисс Люси. Они умоляли позволить им это. Я объяснил им, что дежурить буду либо я, либо доктор Ван Хелсинг, — таково его решение. Тогда они стали жалобно упрашивать меня поговорить с «иностранным джентльменом». Я был тронут их добротой. Не знаю, что двигало ими — сочувствие к моему бледному виду или их преданность Люси, но я уже не впервые наблюдал такие проявления женской доброты. Вернувшись в лечебницу к концу ужина, я сделал обход — все было в порядке — и наконец лег. Засыпаю.

11 сентября

Сегодня после обеда поехал в Хиллингем. Вaн Хелсинг в прекрасном настроении. Люси стало гораздо лучше. Вскоре после моего приезда профессору принесли какой-то большой пакет, присланный из-за границы. Он открыл его с нарочитой торжественностью, там оказалась целая охапка белых цветов.

— Это для вас, мисс Люси, — сказал он.

— Для меня? О, доктор Baн Хелсинг!

— Да, моя дорогая, для вас, но не для забавы: это лекарство. — Люси сделала недовольное лицо. — Но не беспокойтесь, вам не придется принимать их в отваре или в каком-либо еще неприятном виде, так что не морщите свой очаровательный носик, а то я расскажу моему другу Артуру, какие страдания грозят ему, если он увидит искаженной столь любимую им красоту. Ага, моя прелестная мисс, это разгладило ваш милый носик. Итак, цветы обладают целебным воздействием — и вам не надо задумываться каким. Я положу их на ваше окно, а кроме того, сплету хорошенький венок и надену вам на шею, чтобы вы хорошо спали. Да, именно так! Они, подобно лотосу, заставят вас забыть неприятности. Пахнут эти цветы, как воды Леты или тот источник молодости, который конкистадоры искали во Флориде, но нашли слишком поздно.

Пока он говорил, Люси рассматривала цветы и нюхала их, а затем, засмеявшись, отбросила их с недовольной гримасой:

— Ах, профессор, вы, наверное, подшучиваете надо мной, ведь это обычный чеснок!

К моему удивлению, Ван Хелсинг встал и сказал ей очень строго — его твердый подбородок напрягся, а брови сошлись на переносице:

— Мне не до шуток! Не до игр! Я ничего не делаю без серьезных на то оснований. И настоятельно прошу вас не расстраивать мои планы. Будьте осторожны, если не ради себя, то хотя бы ради других. — Увидев, что бедняжка Люси испугалась — и ее вполне можно понять, — он продолжил уже мягче: — О моя дорогая юная мисс, не бойтесь меня. Все, что я делаю, — для вашего блага. Эти простые цветы будут вам очень полезны. Я сам разложу их в вашей комнате. Сам сделаю венок — носите его. Но только — тс-с! Никому ни слова, чтобы не возбуждать излишнего любопытства. Давайте заключим с вами договор, он будет гарантом того, что, здоровая и окрепшая, вы окажетесь в объятиях молодого человека, который вас любит и ждет. Теперь посидите немного смирно. А ты, дружище Джон, помоги мне украсить комнату чесноком, проделавшим долгий путь из Харлема, где мой друг Вандерпул круглый год выращивает в парниках разную зелень. Вчера я телеграфировал ему, здесь бы мы такое не достали.

Мы пошли в спальню Люси, взяв цветы с собой. Конечно, профессор вел себя довольно странно: описания такого лекарства и лечения я не встречал ни в одном медицинском справочнике. Сначала он закрыл все окна, запер их на шпингалеты, потом, взяв горсть цветов, натер ими оконные переплеты, гарантировав тем самым чесночный запах при любом дуновении в щели. Затем то же самое проделал с дверным косяком — сверху, снизу, по бокам, а потом и с камином, точнее — вокруг него. Все это показалось мне нелепым, и я сказал:

— Конечно, профессор, я знаю, что вы ничего не делаете зря, но сейчас ваши действия озадачили меня. Будь тут скептик, он бы предположил, что вы занимаетесь изгнанием нечистой силы.

— Вполне возможно! — ответил он тихо и начал плести венок из чеснока для Люси. И, подождав, пока она, приготовившись ко сну, ляжет в постель, надел его ей на шею.

— Смотрите не разорвите его и не открывайте окна и двери ночью, даже если будет душно, — на прощание сказал ей профессор.

— Обещаю все исполнить, — заверила Люси. — Огромное спасибо вам обоим за вашу доброту. Не знаю, чем я заслужила таких друзей.

Мы уехали в ожидавшем меня наемном экипаже.

— Сегодня, — сказал мне Ван Хелсинг, — можно спать спокойно, а я в этом очень нуждаюсь — две ночи в пути, непрерывное чтение в первый день, а на второй — сплошные волнения и после этого ночное дежурство. Завтра рано утром заезжай за мной, и мы вместе навестим нашу милую мисс, которой, надеюсь, поможет мое «колдовство». О-хо-хо…

Его уверенность напомнила мне мое настроение два дня назад и последовавший плачевный результат — у меня возникло нехорошее предчувствие и смутный страх. Они мучили, как непролитые слезы, но слабость не позволила мне сказать об этом моему другу.

Дневник Люси Вестенра

12 сентября

Как все добры ко мне! И очень понравился этот милый доктор Ван Хелсинг. Не совсем понятно, почему он так беспокоился из-за этих цветов. Даже напугал меня, уж очень был строг. Впрочем, он, должно быть, прав: мне с ними как-то лучше. Что бы там ни было, а мне одной уже не страшно ночью, могу спокойно заснуть и больше не обращать внимания на хлопанье крыльев за окном. А как ужасна была эта борьба со сном последнее время, мука бессонницы, точнее — мучительный страх заснуть и погрузиться в бездну кошмара! Как же счастливы люди, жизнь которых проходит без таких ужасов, без тревог и сон которых — еженощная благодать, приносящая лишь сладкие сновидения. А я лежу в предвкушении сна, как Офелия с «невестиными венками и россыпями девических цветов»[58]. Прежде я не любила запах чеснока, но сегодня он кажется мне чудесным! В этом запахе — спокойствие, умиротворение. Меня уже клонит ко сну. Спокойной ночи всем!

Дневник доктора Сьюарда

13 сентября

Заехал в гостиницу «Беркли» и застал Ван Хелсинга, как всегда, уже готовым. Нас ожидала коляска, заказанная в гостинице. Профессор захватил с собой сумку (он с нею теперь не расстается).

Изложу все подробно. Мы приехали в Хиллингем в восемь часов. Утро было чудесное. Ярко светило солнце, и вся свежесть ранней осени, казалось, венчала годичный труд природы. Листья на деревьях уже окрасились во всевозможные дивные тона, но еще не начали опадать. Войдя в дом, мы встретили миссис Вестенра, которая всегда встает очень рано. Она тепло поздоровалась с нами и сказала:

— Могу вас порадовать: Люси лучше. Милое дитя еще спит. Я приоткрыла дверь в ее комнату, заглянула, но не стала входить, чтобы не нарушить ее сон.

Профессор, очень довольный, улыбнулся, потер с удовольствием руки и ответил:

— Ага! Значит, я правильно поставил диагноз. Мое лечение подействовало.

— Вы не должны все приписывать себе, профессор, — заметила миссис Вестенра. — Своим сегодняшним состоянием Люси отчасти обязана и мне.

— Что вы хотите этим сказать, сударыня? — спросил Ван Хелсинг.

— Вчера поздно вечером, беспокоясь за свое милое дитя, я вошла к ней. Она крепко спала — так крепко, что даже мой приход ее не разбудил. Но в комнате было очень душно. Везде эти ужасные пахучие цветы, даже вокруг ее шеи. Я испугалась, что тяжелый запах вреден моему милому дитя при такой слабости, поэтому убрала цветы и приоткрыла окно, чтобы слегка проветрить. Не сомневаюсь, вы будете довольны ею.

И она удалилась к себе в будуар, где ей обычно подавали ранний завтрак, лицо же профессора стало пепельно-серым. Он смог сохранить самообладание в присутствии безнадежно больной леди и даже улыбнулся, открывая перед нею дверь в ее покои, но, как только она вышла, резко втолкнул меня в столовую и плотно закрыл дверь.

И тут впервые в своей жизни я увидел Ван Хелсинга в отчаянии. Он воздел руки к небу в немом ужасе, затем беспомощно хлопнул в ладоши, упал в кресло, закрыл лицо руками и разразился рыданиями — горькими, сухими рыданиями, исходившими, казалось, из самой глубины его измученного сердца. А потом вновь поднял руки, словно призывая в свидетели всю вселенную:

— Господи! Господи! Господи! Что же мы такое сделали, чем провинилось это бедное дитя, если нас так жестоко наказали? Или над нами тяготеет какой-то злой рок, проклятие, посланное нам из старого языческого мира? Эта бедная мать совершенно неосознанно, в надежде сделать как лучше, совершает поступок, губящий тело и душу ее дочери, и мы не можем ничего объяснить ей, даже предупредить, иначе она умрет или умрут они обе. О, это уму непостижимо! Все дьявольские силы против нас!

Внезапно профессор вскочил.

— Идем! Пора действовать! — сказал он. — Демоны, не демоны, пусть даже вся дьявольская рать — не важно, мы все равно должны противостоять им.

Он взял в передней свою сумку, и мы поднялись к Люси.

Как и тогда, я поднял штору, а Ван Хелсинг подошел к постели. На этот раз, увидев осунувшееся, ужасной восковой бледности лицо, он не был, как прежде, поражен, а смотрел печально, с бесконечным состраданием.

— Так я и знал, — пробормотал профессор со столь характерным для него вздохом; потом, ни слова не говоря, запер дверь и разложил на маленьком столике инструменты для переливания крови.

А я уже давно понял, что нужно делать, и начал снимать сюртук, но Ван Хелсинг движением руки остановил меня:

— Нет! Сегодня ты делаешь переливание, а кровь моя. Ты еще слишком слаб.

Профессор снял сюртук и засучил рукав рубашки.

И снова операция, снова снотворно-обезболивающее, снова возвращение красок на бледные щеки и ровное дыхание здорового сна. Теперь я наблюдал за больной, пока Ван Хелсинг подкреплялся и отдыхал.

На сей раз профессор предупредил миссис Вестенра, что не нужно ничего убирать из комнаты Люси без его ведома: цветы обладают целебным действием, а вдыхание их аромата входит в курс лечения. Потом он сказал, что берет все в свои руки: эту и следующую ночь будет сам дежурить подле больной и сообщит мне, когда нужно прийти.

Люси проснулась через час — свежая, веселая — и вроде бы не чувствовала себя хуже после ужасного происшествия.

Что все это значит? Я уже начинаю бояться, не сказывается ли на моем собственном разуме долгое пребывание среди сумасшедших.

Дневник Люси Вестенра

17 сентября

Четыре спокойных дня и ночи. Я так окрепла, что едва узнаю́ себя. Мне кажется, будто я пережила долгий кошмар, проснулась — и вижу чу́дное солнце, ощущаю свежий утренний воздух. Смутно припоминается долгое тревожное ожидание, пронизанное страхом; мрак, в котором не было ни малейшей надежды на спасение, способной хоть как-то смягчить ощущение беды, а потом долгие периоды забвения и, наконец, возвращение к жизни — я словно выныриваю из глубин на поверхность. Однако с тех пор, как профессор Ван Хелсинг со мной, все эти кошмары остались позади. Звуки, пугавшие меня до потери сознания, крылья, бьющие по окну, отдаленные голоса, казалось приближавшиеся ко мне, непонятно откуда доносившиеся резкие шумы, побуждавшие меня к чему-то, сама не знаю к чему, — все это прекратилось. Теперь я не боюсь засыпать и не стараюсь бороться со сном. Я полюбила чеснок, и каждый день мне присылают его из Харлема.

Сегодня вечером доктор Ван Хелсинг уезжает — ему нужно на день в Амстердам. Но за мной уже не надо присматривать, я вполне хорошо себя чувствую. Молюсь Богу за маму, за дорогого Артура, за всех наших друзей, которые так добры ко мне! Возможно, я даже не почувствую перемены: вчера ночью профессор, сидя в кресле подле меня, проспал значительную часть времени: дважды проснувшись, я застала его спящим, но не боялась вновь засыпать, несмотря на то что ветви деревьев или летучие мыши — а может быть, что-то еще — яростно бились об оконную раму.

«Пэлл-Мэлл газетт», 18 сентября

СБЕЖАВШИЙ ВОЛК

Опасное приключение нашего корреспондента

Интервью со смотрителем зоопарка

После долгих расспросов, отказов и бесконечного повторения заветных слов: «Пэлл-Мэлл газетт», мне наконец удалось найти смотрителя той части зоопарка, где содержатся волки. Томас Билдер живет в одном из домиков, расположенных на территории, — сразу за вольером для слонов; он как раз садился пить чай, когда я к нему пришел. Томас и его жена — радушные, немолодые, бездетные люди, но если гостеприимство, с которым они меня встретили, обычно для них, то, очевидно, живут они очень хорошо. Смотритель отказался обсуждать, как он выразился, «дела», пока с ужином не будет покончено, — тут мы достигли полного согласия. Когда со стола было убрано, он закурил трубку и сказал:

— А теперь, сэр, поспрошайте меня о чем угодно. Вы уж извиняйте, что не хотел до ужина говорить о делах. Но я и сам сначала даю волкам, шакалам и гиенам почаевничать, а уж потом спрошаю их.

— Спрошаете? Что вы хотите этим сказать? — спросил я, желая разговорить его.

— Бывает, зверей лупят по башке, а бывает — чешут за ухом, это когда джентльмены хотят повыпендриваться перед своими зазнобами. Я-то не прочь огреть зверя палкой и потом не дать ему харчей, но если хочу приголубить его, то, пожалуй, лучше подождать, пока он примет, так сказать, свой херес и кофе. Вы не приметили, — добавил он философски, — что у человека и животных много общего? Вот вы пришли сюда расспросить о моих делах, а я брюзга и мне бы лучше за ваши паршивые полфунта вышвырнуть вас отсюда, лишь бы не отвечать. Особливо после ехидного вопроса, не взять ли у старшо́го разрешение покалякать со мной. Не в обиду — не велел ли я вам убраться к черту?

— Да, велели.

— А когда вы сказали, что пожалуетесь на меня за брань, то будто палкой по голове огрели, но полфунта все уладили. Я не хотел кусаться, просто ждал харчи, а рычанием выражал то же, что волки, львы и тигры. Ну а теперь, когда старушенция впихнула в меня кусок кекса и прополоскала из своего паршивого чайника, а я покуриваю, ради бога, чешите меня за ухом, рычать больше не буду. Валяйте вопросы. Небось, вся-то канитель из-за сбежавшего волка?

— Совершенно верно. Хотел бы услышать ваше мнение. Просто расскажите мне, как это произошло. Кроме того, мне интересно, что вы думаете о причине случившегося и чем, на ваш взгляд, все это кончится.

— Хорошо, босс, история такова. Волк этот — зовут его Берсикер — был одним из трех серых хищников, привезенных из Норвегии торговцу животными Джамраху, у которого мы и купили его четыре года назад. Зверь был славный, послушный — никакого подвоха от него не было. Я опешил, что именно он слинял. Но, видно, волкам можно доверять не больше, чем женщинам.

— Не берите в голову, сэр! — вмешалась жена Томаса и рассмеялась. — Он так давно возится с волками, что, видит бог, сам стал похож на старого волка! Но не опасен.

— Итак, сэр, вчера через пару часов после кормежки мне послышался какой-то шум. Сам-то я в обезьяньем домике мастерил подстилку для заболевшей молодой пумы, но, услышав визг и вой, тут же выбежал. Смотрю — Берсикер бешено кидается на прутья клетки, вроде как рвется на свободу. В зоопарке народу мало, у клетки только один господин — высокий, худой, нос крючком, борода клинышком и с проседью. А глаза-то у него красные и взгляд тяжелый, холодный. Ох, не понравился он мне! Кажись, он-то и взбесил зверей. Рукой в белой лайковой перчатке он указал мне на волков и говорит: «Смотритель, видите — эти серые хищники из-за чего-то расстроены». А я ему: «Может, из-за вас», потому как не понравился мне его вид — да и вообще он сам. Он не обозлился, как я ждал, а эдак нагло улыбнулся, обнажил белые острые зубы и говорит: «О нет, едва ли». «О да, — передразнил я его, — точно, из-за вас. Волки всегда не прочь в это время, к чаепитию, поточить зубы о косточки, а в вас их целый мешок». Чудно́, но звери, увидев, как мы разговариваем, угомонились, легли, а я подошел к Берсикеру, и, как обычно, он дал мне потрепать себя за ухо. А этот господин, ей-богу, просунул руку меж прутьев и тоже погладил по голове старого волка! «Поосторожнее, — говорю, — Берсикер у нас прыткий». А он отвечает: «Не беспокойтесь, я к ним привык». «Работаете с ними?» — спрашиваю и в знак уважения снимаю шляпу: ведь укротитель волков — лучший друг смотрителя зверей. «Нет, — отвечает, — не совсем, я не профессионал, но приручил нескольких волков». Потом эдак вежливо, прямо как лорд, приподнимает шляпу и уходит. И пока не скрылся из виду, старый Берсикер все глядел ему вслед, а потом весь вечер пролежал в углу. И нынче ночью, только взошла луна, все волки завыли. Вроде бы не из-за чего выть: поблизости никого, лишь где-то вдалеке на Парк-роуд какой-то тип звал собаку. Пару раз я делал обход — все было в порядке. Потом вой прекратился. Около двенадцати я снова вышел посмотреть, что там, прежде чем лечь спать, и когда подошел к клетке старого Берсикера, то увидел, что она пуста: часть прутьев сломана, часть — погнута. Вот и все, что я знаю.

— А больше никто ничего не заметил?

— Один из наших сторожей примерно в это время возвращался из певческого клуба домой и видел большую серую собаку, пролезавшую меж прутьями забора. Во всяком случае, так он говорит; мне, правда, что-то не очень верится: придя домой, он ничего не сказал об этом жене, а вспомнил, только когда все уже узнали о пропаже и всю ночь рыскали по парку в поисках Берсикера. Похоже, он приврал.

— Скажите, мистер Билдер, можете ли вы как-то объяснить бегство волка?

— Ну что ж, сэр, — ответил он с подозрительной скромностью, — пожалуй, могу. Правда, не знаю, как вы отнесетесь к моей теории.

— Конечно, очень интересно. Кому же, как не вам, знающему повадки зверей, высказать свои соображения?

— Что ж, сэр, тогда я поделюсь. Кажись, волк сбежал просто потому, что захотел сбежать.

По тому, как Томас и его жена от души смеялись, я понял: эта шутка прозвучала здесь не впервые, все это просто игра на публику и торг. Конечно, куда мне было состязаться в остроумии с уважаемым Томасом, и я, подумав, что есть более верный путь к его сердцу, предложил:

— Послушайте, мистер Билдер, будем считать, что первую четверть фунта вы уже заработали, теперь черед второй — надеюсь, вы изложите мне свой прогноз.

— Ладно, сэр, — живо откликнулся он. — Уж извиняйте мои шутки — это старушенция мне подмигивала и подначивала меня.

— Да я-то тут при чем! — воскликнула почтенная женщина.

— Мое мнение такое: волк где-то прячется. Один наш смотритель вроде как видал, будто тот быстрее лошади галопом мчал на север, но я не верю, сэр: ни волки, ни собаки не мчатся галопом, они устроены по-другому. Умные волки бывают только в сказках. А страшны лишь в стаях — вот тогда могут жуть что натворить, сам черт им не брат, накуролесят такого, что свет не видывал. Но, слава тебе господи, в жизни волк глуп, он вполовину не так умен и храбр, как хорошая собака, а трусливее вчетверо. А Берсикер и уж вовсе не привык охотиться и тем более кормить себя; скорее всего, прячется где-то в парке, дрожит и думает — если вообще думает, — где бы стырить завтрак, а может, где-то еще, в каком-нибудь угольном погребке. Зуб даю, как перепужается кухарка, увидев его горящие зеленые глаза в темном подвале! Если у него нет жрачки, он пойдет ее искать — и тогда, как пить дать, может залезть в лавку мясника. Или же какая-нибудь нянька пойдет прошвырнуться со своим солдатиком, оставив дите без присмотра, — ну, тогда я не удивлюсь, если одним младенцем станет меньше. Вот и всё.

Я дал ему обещанные четверть фунта, и тут вдруг что-то замельтешило в окне. От удивления у мистера Билдера вытянулось лицо.

— Боже мой! — воскликнул он. — Да это ж вроде б сам старик Берсикер пожаловал!

Он бросился к двери и распахнул ее. На мой взгляд, это было совершенно излишне: дикие звери мне всегда нравились больше, когда что-то отделяло их от меня. И личный опыт скорее укрепил меня в этом мнении.

Понимаю, это дело привычки: для Билдера и его жены волк все равно, что для меня собака. Но зверь оказался мирным и вел себя образцово, как прародитель всех волков с картинок детских сказок — лжедруг Красной Шапочки, который, переодевшись бабушкой, пытался втереться к ней в доверие.

Вся эта сцена представляла собою неописуемую смесь комедии и драмы: свирепый хищник, который вот уже почти сутки держал в страхе весь Лондон и заставлял детей дрожать от ужаса, теперь стоял перед нами, словно кающийся грешник, и его приняли и приласкали, как хищного блудного сына.

Старый Билдер с нежной заботливостью осмотрел его и сказал:

— Ну вот, так и знал: бедный старикан влипнет в историю. Я же говорил! Гляньте-ка, у него вся голова в порезах и осколках. Перемахнул через какой-то вшивый забор. На кой черт люди всобачивают по верху оград битое стекло?! Вот к чему приводит. Идем, Берсикер.

Он отвел волка в клетку и запер там, пожаловав ему огромный кусок мяса, равновеликий габаритам откормленного теленка, а затем пошел в дирекцию доложить обо всем.

Я тоже отправился доложить — в редакцию — и опубликовать этот единственный в сегодняшней прессе материал о чрезвычайном происшествии в зоопарке.

Дневник доктора Сьюарда

17 сентября

После обеда работал в кабинете: приводил в порядок свои приходно-расходные книги — запустил их из-за других срочных дел и поездок к Люси. Вдруг дверь распахнулась и вбежал Ренфилд с искаженным от гнева лицом. Я опешил — небывалый случай, чтобы больной сам, без сопровождения, явился в кабинет к заведующему лечебницей. Ренфилд сразу же бросился ко мне — в руке он сжимал столовый нож. Понимая, что больной опасен, я постарался держаться так, чтобы нас разделял стол. Однако безумец оказался более ловким и сильным, чем я ожидал, и, прежде чем я успел отреагировать, ухитрился довольно серьезно порезать мне левое запястье. Но ему не удалось ударить меня вновь: я пустил в ход правую руку — и он растянулся на полу. Кровь так сильно хлынула из раненого запястья, что на ковре образовалась лужица.

Видя, что мой приятель более не склонен к атаке, я принялся перевязывать руку, не упуская, однако, из виду распростертую на ковре фигуру. Прибежавшие санитары бросились к нему, и мы увидели, чем он занимается. Меня просто замутило от омерзения: больной лежал на животе и, как собака, слизывал кровь, вытекшую из моей раны. Справиться с ним оказалось нетрудно; к моему удивлению, он совершенно спокойно пошел с санитарами и твердил одно и то же: «Кровь — это жизнь! Кровь — это жизнь!»[59]

Нет, терять кровь мне сейчас нельзя: и так уже отдал достаточно и чувствую себя неважно — видимо, сказывается длительное напряжение, вызванное болезнью Люси с ее ужасными приступами. Я очень устал, нервы на пределе, хочется покоя, покоя, покоя. Хорошо хоть, что Baн Хелсинг не вызвал меня сегодня и я смогу выспаться — иначе просто не выдержу.

Телеграмма от профессора Ван Хелсинга из Антверпена доктору Сьюарду в Карфакс (отправлена в Карфакс, Суссекс; поскольку графство не было указано, доставлена на сутки позже)

17 сентября

Непременно будьте к вечеру в Хиллингеме. Если не сможете дежурить все время, регулярно наведывайтесь, следите, чтобы цветы были на месте, очень важно. Не подведите. Присоединюсь к вам сразу по приезде.

Дневник доктора Сьюарда

18 сентября

Ближайшим поездом выехал в Лондон. Телеграмма Ван Хелсинга привела меня в смятение. Потеряна целая ночь, а я по горькому опыту знаю, что может произойти за ночь. Конечно, вполне возможно, ничего не случилось. А если случилось? Несомненно, злой рок тяготеет над нами, каждый раз какое-нибудь неблагоприятное стечение обстоятельств расстраивает наши планы; возьму с собой валик — закончу эту запись на фонографе у Люси.

Записка, оставленная Люси Вестенра

17 сентября, ночью

Пишу записку и оставляю ее на виду, чтобы ни у кого не было из-за меня неприятностей. Описываю точно, что случилось ночью. Чувствую, что силы покидают меня, пишу с трудом, но это необходимо, пусть даже умру, не закончив.

Легла спать, как обычно, предварительно проследив, чтобы цветы лежали там, куда велел положить их доктор Ван Хелсинг, и вскоре заснула.

Разбудило меня хорошо знакомое хлопанье крыльев об окно, теперь сразу же узнаю́ его, оно преследует меня с тех пор, как я ходила во сне на утес в Уитби, а Мина спасла меня. Я не испугалась, но, конечно, жаль, что доктора Сьюарда нет в соседней комнате и я не могу позвать его. Профессор Ван Хелсинг обещал, что тот будет. Попыталась заснуть, но не смогла. Тут ко мне вернулась прежняя боязнь погрузиться в сон, и я решила бодрствовать. Но, как назло, очень захотелось спать. Мне стало страшно одной, я открыла дверь и крикнула: «Есть кто-нибудь?»

Никто не отозвался. Боясь разбудить маму, я закрыла дверь. Тут за окном в кустах раздался какой-то вой, вроде бы собачий, однако более низкий и свирепый. Я подошла к окну и пригляделась, но заметила лишь летучую мышь — видимо, она и била крыльями по оконному стеклу. Я снова легла в постель, но решила не спать.

Вскоре открылась дверь — и заглянула мама. Увидев, что я не сплю, она вошла, села подле меня и сказала, пожалуй, еще ласковей и заботливей, чем обычно: «Я беспокоилась за тебя, дорогая, и пришла посмотреть, как ты».

Боясь, что она простудится, я уговорила ее лечь со мною. Она согласилась, но даже не сняла халат, сказав, что побудет со мной недолго и пойдет к себе. Мы лежали обнявшись, и вновь раздалось хлопанье крыльев и стук в оконное стекло. Вздрогнув, мама вскрикнула от испуга: «Что это?»

Я попыталась ее успокоить; наконец мне это удалось, и она лежала тихо: было слышно, как сильно колотится ее больное сердце. Немного погодя в кустарнике вновь послышался вой, потом раздался удар в окно, осколки разбитого стекла посыпались на пол. Штору откинуло ворвавшимся ветром, в оконную дыру просунулась серая голова большого тощего волка. Мама в страхе закричала, попыталась приподняться, судорожно хватаясь за все, что попадалось под руку, в том числе и за венок, который профессор Ван Хелсинг велел мне носить на шее, — и нечаянно сорвала его с меня. Секунду-другую она сидела, указывая на волка, в горле у нее что-то странно и пугающе клокотало, потом она рухнула навзничь, как сраженная молнией, и, падая, ушибла мне лоб — на мгновение у меня закружилась голова. Комната и все вокруг вращалось. Я не спускала глаз с окна, но волк исчез, а через отверстие в разбитом стекле с дуновением ветра ворвались мириады мошек — они кружились, словно пыльный вихрь или столп, который наблюдают путешественники в пустыне во время самума. Я попробовала встать, но не смогла пошевелиться, как будто меня околдовали; кроме того, меня придавило тело бедной мамы — оно уже остывало, потому что ее сердце перестало биться, больше я ничего не помню.

Прежде чем я опомнилась, прошло, казалось, немного времени, но оно было кошмаром, жутким кошмаром. Где-то неподалеку звонил похоронный колокол. По всей округе выли собаки. А в нашем кустарнике, как будто прямо под окном, пел соловей. После перенесенного шока, боли и ужаса я была совершенно разбита, но пение соловья показалось мне голосом умершей мамы, вернувшейся, чтобы утешить меня. Видимо, эти звуки разбудили и служанок — я различила легкий топот их босых ног в коридоре. И позвала их; они вошли и закричали, увидев, что случилось, что придавило меня к кровати. Ветер ворвался в разбитое окно — дверь громко захлопнулась. Мне наконец удалось встать. Девушки приподняли тело моей бедной мамы и, уложив его на кровать, накрыли простыней. Они были так напуганы и взволнованы, что я велела им пойти в столовую и выпить по стакану вина. Дверь на мгновение открылась и снова закрылась, отчего девушки вскрикнули.

Потом они спустились в столовую, а я собрала цветы и положила на грудь моей несчастной мамы. Тут я вспомнила, что говорил мне доктор Ван Хелсинг, но мне не хотелось забирать их. Да и зачем, ведь я решила попросить кого-нибудь из служанок посидеть со мной. Удивившись, что девушки так долго не возвращаются, я позвала их, но ответа не было. Тогда я сама спустилась в столовую…

У меня упало сердце, когда я увидела, что произошло: все четыре беспомощно лежали на полу, тяжело дыша. На столе стоял полупустой графин хереса, от него исходил какой-то странный резкий запах. В следующее мгновение я поняла: пахло лауданумом. Это показалось мне подозрительным; взглянув на буфет, я увидела, что флакон, из которого доктор дает — ох, то есть давал! — маме лекарство, пуст. Что делать? Что же мне делать?

Вернулась в свою комнату, к маме. Не могу ее оставить, служанок кто-то опоил наркотиком — и теперь я одна. Одна с умершей мамой! Из дома выйти не решаюсь — слышу за окном глухое завывание волка. В воздухе полно мошек: они проносятся, кружатся в сквозняке из разбитого окна, вспыхивают тусклые голубые огоньки. Что мне делать? Господи, защити меня от ужаса этой ночи! Спрячу эту бумагу у себя на груди, ее найдут, когда будут прибирать меня к похоронам. Моя бедная мама умерла! Теперь моя очередь. Прощай, дорогой Артур, если я не переживу эту ночь. Да хранит тебя Бог, мой дорогой, и да поможет Он мне!

Дневник доктора Сьюарда

18 сентября

Я приехал в Хилленгем утром. Оставив извозчика у ворот, прошел по дорожке, осторожно постучал в дверь, затем тихо позвонил, боясь разбудить Люси или ее мать. Надеялся, что откроет служанка, однако никто не вышел. Тогда я постучал еще раз и вновь позвонил — никакого отклика. Я проклял ленивых служанок, в такое время еще валявшихся в постели, — было уже десять. Еще раз, более решительно, постучал и позвонил — безрезультатно. Поначалу я пенял на служанок, но теперь меня охватил страх. Что означает эта безмолвная тишина? Еще одно звено в цепи злого рока, затягивающего на нас свою петлю? Неужели я опоздал и передо мной — обитель смерти? Я знал: счет может идти на минуты и даже секунды, грозящие Люси смертельной опасностью, если у нее опять случится ужасный рецидив. Я обошел вокруг дома в надежде как-нибудь проникнуть внутрь, но ничего не нашел.

Все окна и двери были закрыты и заперты. Расстроенный, я вернулся на крыльцо. Тут я услышал цокот копыт резво бегущей лошади. Он затих у ворот, и через несколько секунд я увидел спешащего по дорожке Ван Хелсинга.

— Так это вы? — прокричал он мне на бегу, задыхаясь. — Вы только что приехали? Как она? Мы опоздали? Вы что, не получили мою телеграмму?

Я объяснил ему коротко и как можно четче, что телеграмму получил сегодня рано утром и, не теряя ни минуты, примчался сюда, но в доме никто не откликается. Он помолчал немного, потом снял шляпу и мрачно сказал:

— Ну что ж, боюсь, мы опоздали. На все воля Божья!

Потом со своей обычной энергией добавил:

— Пойдемте, если никто не откроет, придется взламывать. Сейчас самое важное для нас — это не терять времени.

Мы подошли к дому с тыла, куда выходило окно кухни. Профессор вынул из чемоданчика небольшую хирургическую пилу и протянул ее мне, показав на железную решетку, защищавшую окно. Я взялся за дело — вскоре три прута были распилены. Потом с помощью длинного тонкого скальпеля мы отодвинули оконные шпингалеты и открыли окно. Сначала я помог влезть профессору, затем забрался сам. Ни на кухне, ни в людской не оказалось ни души. Мы обошли все помещения внизу — и наконец в столовой, куда сквозь ставни скудно пробивался свет, нашли четырех служанок, простертых на полу. Было очевидно, что они живы: их тяжелое дыхание и резкий запах лауданума все объяснили.

Переглянувшись, мы поспешили дальше.

— Займемся ими позже, — бросил мне Ван Хелсинг.

Мы поднялись в спальню Люси. На мгновение замерли у двери, прислушиваясь, — полная тишина. Побледнев, дрожащими руками тихо отворили дверь и вошли.

Как описать то, что мы увидели? На постели лежали две женщины: Люси и — чуть дальше — ее мать, накрытая белой простыней. Сквозняк, ворвавшийся в разбитое окно, откинул ее край и открыл нашим взорам бледное, искаженное страхом лицо. На не менее бледном лице Люси запечатлелось еще более жуткое выражение. Цветы, которые она должна была носить вокруг шеи, я увидел на груди ее матери, а на горле девушки — две маленькие ранки, которые мы замечали и прежде; теперь их края были очень белы и искромсаны.

Не говоря ни слова, профессор наклонился над кроватью, приложил голову к груди Люси, прислушался и, вскочив, крикнул мне:

— Еще не поздно! Скорее! Скорее! Быстро неси бренди!

Я бросился вниз и, обнаружив бутылку, понюхал и попробовал ее содержимое: не подсыпан ли наркотик и туда, как в графин с хересом, найденный мной на столе. Служанки дышали во сне уже спокойнее — видимо, действие лауданума начало слабеть. Я не стал проверять, а поспешил наверх.

Ван Хелсинг, как и в прошлый раз, втер бренди в губы, десны, запястья и ладони Люси и сказал мне:

— Все, что можно сейчас сделать, я сделаю. А ты иди и разбуди служанок. Похлопай их мокрым полотенцем по лицу, да посильнее. Пусть они разведут огонь, нагреют воду и приготовят горячую ванну. Бедняжка почти такая же холодная, как и ее мать. Для начала Люси нужно поскорее согреть, а уж потом мы сможем что-то сделать.

Я тотчас спустился и без труда разбудил трех девушек. Четвертая была очень молода, и дурман подействовал на нее сильнее, чем на остальных. Я положил ее на диван отсыпаться. Остальные сначала не очень понимали, что к чему, потом сознание у них прояснилось, и они истерически запричитали. Однако я был строг и не дал им разговориться, заметив, что одной потерянной жизни достаточно, а если они станут медлить, то погубят свою молодую хозяйку. Рыдая и всхлипывая, они, как были полуодетые, принялись за работу: развели огонь и нагрели воду. К счастью, бойлер на кухне еще не остыл, горячей воды было предостаточно. Мы вынесли Люси на руках, посадили в приготовленную ванну и начали растирать ей руки и ноги.

Тут раздался стук в дверь. Одна из служанок, накинув что-то на себя, побежала открывать. Вернувшись, она сообщила, что пришел какой-то господин с поручением от мистера Холмвуда. Я велел передать ему, чтобы он подождал, так как мы сейчас очень заняты. Она ушла, а я принялся за дело и начисто забыл о посетителе.

Впервые я видел, чтобы профессор работал так самозабвенно. Каждый из нас понимал, что мы вступили в поединок со смертью, — во время короткой передышки я сказал ему об этом. Его ответ был не совсем мне понятен, но я никогда не видел у него такого сурового выражения лица:

— Если бы дело было только в этом, я бы остановился и позволил ей упокоиться с миром, ибо не вижу света на горизонте ее жизни.

И он продолжил работу с новыми силами и еще более неистовой энергией. Наконец стало заметно, что Люси согрелась: ее сердце, как было слышно через стетоскоп, забилось немного сильнее, дыхание стало ровнее. Ван Хелсинг едва ли не сиял. Мы вынули ее из ванны и завернули в теплую простыню.

— Этот раунд за нами! — сказал мне профессор. — Шах королю!

Мы перенесли Люси в другую, уже приготовленную комнату, уложили в постель и влили ей в рот несколько капель бренди. Я заметил, что Ван Хелсинг повязал ей шею мягким шелковым платком. Она была все еще без сознания и так же, если не более, слаба, как прошлые три раза.

Ван Хелсинг позвал одну из служанок, велел ей не сводить с Люси глаз до нашего возвращения, и мы вышли из комнаты.

— Нужно обсудить, что делать дальше, — сказал он.

Мы спустились в прихожую и вошли в столовую, плотно затворив за собой дверь. Ставни были открыты, но шторы задернуты — этот обычай строго соблюдают британские женщины из низших слоев со свойственным им уважением к смерти. В комнате царил полумрак, но нам было достаточно имеющегося света. Решимость Ван Хелсинга сменилась озабоченностью. Его явно что-то мучило, и после небольшой паузы он сказал:

— Что же нам делать? Куда обратиться за помощью? Нужно еще одно переливание, и как можно скорее, жизнь бедняжки висит на волоске, она не протянет и часу. Ты истощен, я тоже. А этим женщинам я боюсь довериться, даже если у них и хватит на это мужества. И чем мы отблагодарим того, кто согласится дать кровь?

— А может, я на что-то сгожусь? — с дивана на другом конце комнаты раздался голос, принесший облегчение и радость моему сердцу, — голос Куинси Морриса.

Ван Хелсинг сначала напрягся, но лицо его тут же смягчилось, а в глазах вспыхнула радость, когда я воскликнул:

— Куинси Моррис! — и с распростертыми объятиями бросился к нему. — Какими судьбами ты здесь?

Я радостно пожал ему руку.

— Это все Арт.

И он подал мне телеграмму:

Уже три дня нет вестей от Сьюарда. Очень беспокоюсь. Приехать не могу. Отец все в том же состоянии. Срочно сообщи, как Люси. Холмвуд.

— Кажется, я прибыл вовремя. Вы только скажите, что делать…

Ван Хелсинг шагнул вперед, взял его за руку и посмотрел ему в глаза:

— Кровь храброго рыцаря — лучшее, что есть в мире, когда женщина в беде. Вы настоящий мужчина, в этом нет сомнения. Что ж, дьявол может выступать против нас во всей своей мощи. А Бог посылает нам героев, когда мы в них нуждаемся.

И вновь мы прошли через эту ужасную процедуру. Не хватает духа описывать ее. Люси, по-видимому, пережила в этот раз более сильное потрясение, чем прежде: несмотря на обильное переливание крови, ее организм восстанавливался гораздо дольше. Мучительно было видеть и слышать, с каким трудом она возвращается к жизни. Тем не менее работа сердца и легких улучшилась. Как и в прошлый раз, Ван Хелсинг сделал Люси подкожную инъекцию морфия, и ее обморок благополучно перешел в глубокий сон.

Профессор остался с Люси, а я спустился с Куинси Моррисом на первый этаж и послал одну из служанок отпустить ожидавшего извозчика. Куинси, выпив стакан вина, прилег, а я велел кухарке приготовить плотный завтрак. Тут мне в голову пришло одно соображение, и я поднялся наверх — в комнату, где находилась Люси. Когда я тихо вошел, Ван Хелсинг сидел, опершись головой на руку, в глубокой задумчивости над какими-то, видимо, уже прочитанными листками. На лице профессора застыло выражение мрачного удовлетворения, будто он получил ответ на какой-то давно мучивший его вопрос. Он передал мне листки и коротко добавил:

— Это выпало у Люси, когда мы несли ее в ванну.

Прочитав их, я взглянул на профессора и после недолгой паузы спросил:

— Ради бога, что это значит? Неужели мы имеем дело с сумасшедшей? Да, но когда она сошла с ума — сейчас или прежде? А может, то, что написано, действительно правда и существует какая-то ужасная опасность?

Я был в полной растерянности и не знал, что еще сказать. Ван Хелсинг взял листки и заметил:

— Не волнуйтесь. И до поры до времени выбросьте это из головы. Я вам все объясню позже. А теперь скажите: что вы намеревались мне сообщить?

Это вернуло меня к реальным событиям, и я снова ощутил почву под ногами.

— Хотел поговорить насчет свидетельства о смерти. Если мы не проявим предусмотрительности, могут начать следствие, и тогда придется предъявить эти листки, а расследование нам совсем не нужно; оно, кроме всего прочего, может просто убить бедную Люси. Мы с вами медики и очень хорошо знаем, как и тот доктор, который наблюдал миссис Вестенра, что у нее была неизлечимая болезнь сердца и смерть наступила из-за нее. Нам лучше теперь же составить свидетельство о смерти. И я сам его зарегистрирую, а потом заеду к гробовщику.

— Да ты молодец, мой друг Джон! Очень предусмотрительно! Поистине, враги доставляют мисс Люси много неприятностей, но бедняжке повезло хотя бы с любящими ее друзьями. Один, второй, третий — все отдают ей свою кровь, не считая еще одного старика. О да, я все понимаю, друг Джон. Я не слепой! И еще больше люблю тебя за это! А теперь иди.

В прихожей я встретил Куинси Морриса с телеграммой для Артура, в которой говорилось о смерти миссис Вестенра и о том, что Люси тяжело болела, но теперь пошла на поправку и что с нею я и Ван Хелсинг.

Я сообщил ему о том, куда иду, и он не стал меня задерживать, лишь заметил:

— Когда вернешься, Джек, не мог бы я сказать тебе пару слов наедине?

Я кивнул и вышел. Никаких сложностей в бюро регистрации не возникло, и с местным гробовщиком удалось договориться, что он возьмет на себя организацию похорон, а вечером зайдет снять мерку для гроба.

Когда я вернулся, Куинси ждал меня. Я сказал, что справлюсь о Люси, а потом сразу же приду поговорить с ним, и поднялся в ее комнату. Девушка еще спала, а профессор, похоже, так и просидел все это время подле нее. Он приложил палец к губам — я понял, что она должна скоро проснуться, и побоялся разбудить ее раньше времени. Спустился к Куинси, и мы пошли в буфетную, где, благодаря незашторенным окнам, было немного повеселее или, скорее, не так безотрадно, как в других комнатах.

— Джек Сьюард, — начал он, когда мы уединились, — я не хочу совать нос куда не следует, но это исключительный случай. Ты знаешь, я любил эту девушку и хотел жениться на ней; конечно, все это в прошлом, но все равно я не могу не беспокоиться за нее. Что с ней происходит? Голландец — славный старик, это сразу видно — сказал тогда в столовой, что нужно еще одно переливание крови, а вы оба истощены. Конечно, я понимаю, у вас, медиков, своя профессиональная этика и посторонние не должны знать врачебных тайн. Но ведь случай неординарный, и как бы там ни было, я тоже внес свою лепту. Разве не так?

— Так, — согласился я.

И он продолжил:

— Насколько я понимаю, ты и Ван Хелсинг уже делали то, что сегодня сделал я. Не так ли?

— Так.

— Догадываюсь, что и Артур не остался в стороне. Я видел его четыре дня назад — он выглядел очень неважно. Пожалуй, лишь однажды я был свидетелем столь стремительного угасания — в пампасах, когда моя любимая лошадь околела за одну ночь. Большая летучая мышь — их называют вампирами — напала на нее ночью и, напившись крови, улетела, а из прокушенной вены продолжала течь кровь, и к утру лошадка моя уже так ослабела, что не могла подняться; пришлось прекратить ее мучения, пристрелив ее. Джек, скажи мне по секрету: Артур был первым, правда?

Куинси был очень взволнован, его мучила неизвестность, а полное непонимание ужасной тайны, окружавшей болезнь любимой женщины, лишь усугубляло его страдания. Сердце у него обливалось кровью, и, чтобы не сорваться, требовалась вся его выдержка — а ему было ее не занимать. Я задумался, прежде чем ответить ему, так как не имел права выдать то, что профессор считал необходимым скрывать, но Куинси уже многое знал и о многом догадывался, поэтому я счел возможным быть с ним откровенным и ответил все тем же:

— Правда.

— И как долго это продолжается?

— Дней десять.

— Десять дней! Значит, Джек Сьюард, в вены любимого всеми нами создания за это время влили кровь четырех сильных мужчин. Господи помилуй, да как же она там поместилась!

И, подойдя ко мне ближе, он спросил отчаянным полушепотом:

— Куда же она девалась, вся эта кровь?

Я покачал головой:

— Спроси что-нибудь полегче. Ван Хелсинг просто сходит с ума из-за этого, а я в тупике, ничего не понимаю. Целая цепь непредсказуемых случайностей опрокинула все наши планы лечения Люси. Но больше этого не будет. Теперь мы здесь до победного конца… или поражения.

Куинси протянул мне руку:

— Рассчитывайте и на меня. Ты и голландец говорите, что делать, — я все исполню.

Люси проснулась к вечеру. Она сразу схватилась за грудь и, к моему удивлению, извлекла из-за корсажа те самые листки, которые Ван Хелсинг давал мне читать. Осторожный профессор вернул их на прежнее место, чтобы, проснувшись, девушка не встревожилась. Увидев Ван Хелсинга и меня, Люси явно обрадовалась. Потом осмотрелась, поняла, где она, вздрогнула и, вскрикнув, закрыла руками бледное лицо. Мы оба догадались: она вспомнила о смерти матери — и постарались успокоить ее, насколько это было в наших силах. Сочувствие немного утешило Люси, но не более — она молчала и тихо, бессильно плакала. Мы сказали ей, что один из нас все время будет рядом с нею, и это вроде бы успокоило ее.

В сумерки она задремала. И тут произошло нечто странное. Во сне она выхватила из-за корсажа листки и разорвала их. Ван Хелсинг подошел и отобрал у нее записи, но она продолжила рвать воображаемую бумагу, потом подняла руки и развела их, как бы разбрасывая клочки. Удивленный Ван Хелсинг нахмурился в раздумье, но ничего не сказал.

19 сентября

Прошлую ночь Люси боялась заснуть, спала беспокойно, часто просыпалась и жаловалась на слабость. Профессор и я дежурили около нее поочередно и ни на минуту не оставляли одну. Куинси Моррис ничего не сказал, но знаю, что он всю ночь бродил вокруг дома — сторожил.

Утром при дневном свете стало видно, насколько Люси ослабела: она едва могла повернуть голову, ела мало, и, казалось, это не прибавляло ей сил. Иногда дремала. Мы с Ван Хелсингом обратили внимание на то, что во сне девушка выглядит иначе — не такой измученной, хотя все равно осунувшейся; дыхание становилось ровнее. Рот приоткрылся и обнажились десны, бледные, отставшие от зубов, которые теперь казались длиннее и острее, чем обычно; когда же Люси не спала, то нежное выражение глаз преображало весь ее облик, но чем больше она становилась похожей на себя прежнюю, тем явственнее проступала на бледном, изможденном лице зловещая печать смерти.

После обеда Люси спросила об Артуре, и мы послали ему телеграмму. Куинси поехал на вокзал встречать его.

Артур появился около шести. Солнце, еще пригревавшее, клонилось к закату, его яркий красноватый свет струился в окно и оживлял бледное лицо Люси. Артур очень разволновался, увидев ее; никто из нас не мог произнести ни слова.

За то время, пока мы были у Люси, периоды сна или коматозного состояния у нее участились, и все реже удавалось поговорить с нею. И все-таки присутствие Артура подбодрило Люси, она немного оживилась, разговаривала с ним чуть повеселее, чем с нами. Он, тоже собравшись с духом, старался вселить в нее надежду — в общем, каждый вносил свою лепту.

Около часа ночи

Записываю свои наблюдения на фонографе Люси. Артур и Ван Хелсинг дежурят у ее постели. Я должен сменить их через пятнадцать минут. До шести они отдохнут. Боюсь, завтра наши дежурства закончатся, потрясение было слишком сильным. Бедное дитя не выкарабкается. Да поможет нам Бог!

Письмо Мины Гаркер к Люси Вестенра (не распечатано адресатом)

17 сентября

Дорогая моя Люси!

Кажется, я целый век не получала от тебя писем и не писала тебе. Но ты, конечно, простишь мне этот грех, когда узнаешь все мои новости. Итак, мой муж и я благополучно вернулись в Англию. В Эксетере нас встретила коляска, а в ней, несмотря на приступ подагры, — мистер Хокинс. Он повез нас к себе домой, где нам были приготовлены уютные и удобные комнаты. Мы вместе пообедали, а потом мистер Хокинс сказал: «Мои дорогие, хотел бы выпить за ваше здоровье и благополучие; желаю вам счастья! Я знаю вас обоих с детства, вы оба выросли у меня на глазах, я наблюдал за вами с любовью и гордостью. И теперь хотел бы, чтобы вы поселились здесь со мной. У меня не осталось никого на свете, все умерли. И все, что у меня есть, я завещаю вам».

Я заплакала, дорогая Люси, когда Джонатан и старик пожали друг другу руки. Это был очень, очень счастливый вечер.

И вот мы теперь живем в этом чудесном старом доме. Из моей спальни и гостиной я вижу большие вязы с черными стволами на фоне желтого камня старого собора, слышу, как весь день напролет трещат и пищат, гомонят и сплетничают грачи. Не нужно объяснять тебе, как я занята устройством дома и хозяйства. Джонатан и мистер Хокинс работают целыми днями. Джонатан теперь компаньон, и мистер Хокинс хочет посвятить его во все дела своих клиентов.

Как поживает твоя милая матушка? Очень хотелось бы на денек-другой приехать в Лондон повидать вас, дорогая, но пока не решаюсь — слишком много дел, да и за Джонатаном еще нужен уход. Он начинает потихоньку набирать вес — долгая болезнь его очень истощила. До сих пор он иногда просыпается, весь дрожа, и мне с трудом удается успокоить его. Но, слава богу, такие срывы случаются все реже и реже, а со временем, надеюсь, и вовсе прекратятся. Таковы мои новости. А что слышно у тебя?

Когда и где состоится свадьба? Кто будет вас венчать? Какое у тебя подвенечное платье? Будет ли свадьба многолюдной или в кругу самых близких? Напиши мне об этом, дорогая. Напиши мне обо всем — все, связанное с тобой, интересно и дорого мне. Джонатан просит передать тебе «свое почтение», но думаю, что младший партнер солидной фирмы «Хокинс и Гаркер» мог бы высказаться и посердечнее, а поскольку и ты, и он любите меня, а я люблю тебя во всех временах и наклонениях этого глагола, то посылаю тебе его «теплый дружеский привет». До свидания, моя дорогая Люси. Да благословит тебя Бог.

Твоя

Мина Гаркер

Отчет доктора Патрика Хеннесси, члена Королевского медицинского колледжа, выпускника медицинского колледжа Короля и Королевы и т. д. и т. д., доктору Джону Сьюарду

20 сентября

Дорогой сэр!

Согласно Вашему пожеланию, посылаю отчет обо всех порученных мне делах.

…Что касается больного Ренфилда, о нем стоит сказать особо. У него был новый припадок, который мог плохо кончиться, но, к счастью, все обошлось. Сегодня пополудни к соседнему пустому дому, куда, как вы помните, дважды убегал больной, подъехала повозка, а в ней двое мужчин. Они остановились у наших ворот, чтобы спросить сторожа, как им попасть в тот дом; они явно не были местными. Я курил у окна кабинета после обеда и видел, как один из них приближается к дому. Когда он проходил мимо окна палаты Ренфилда, тот начал бранить и обзывать его самыми непристойными словами. Человек этот, вполне приличного вида, удостоил его лишь одной репликой:

— Да заткнись ты, трещотка поганая.

А Ренфилд в ответ обвинил его в ограблении и покушении на его, Ренфилда, жизнь и стал кричать, что не позволит ему самоуправствовать. Я открыл окно и сделал этому человеку знак не обращать внимания; он огляделся, видимо желая понять, куда попал, и сказал:

— Боже сохрани, сэр, да наплевать мне, что там кричат из какого-то задрипанного дурдома. Только жаль вас всех и вашего босса, живущих под одной крышей с таким зверюгой.

Потом он довольно любезно спросил меня о том, как въехать на территорию дома, и я показал ему ворота. Он ушел, а вслед ему сыпались угрозы, проклятия и грубая брань нашего больного. Я спустился выяснить причину его гнева: все-таки обычно Ренфилд ведет себя пристойно, за исключением приступов буйства. К моему удивлению, я застал его совершенно спокойным и даже веселым. В ответ на мои попытки навести его на разговор об этом инциденте он кротко, с недоумением стал спрашивать, что я имею в виду, тем самым пытаясь убедить меня в своем полнейшем беспамятстве.

К сожалению, это была лишь уловка с его стороны — не прошло и получаса, как он вновь напомнил о себе. На этот раз он разбил окно в своей палате и, выскочив наружу, помчался по аллее. Я крикнул санитарам, чтобы они следовали за мной, и побежал за Ренфилдом, опасаясь, что он задумал недоброе. Мои опасения подтвердились, когда я увидел на дороге ту же повозку, но уже груженную большими деревянными ящиками. Раскрасневшиеся грузчики вытирали вспотевшие от тяжелой работы лица. Прежде чем мне удалось настигнуть нашего больного, тот бросился к ним, вытащил одного из них из повозки и принялся бить головой о землю. Если бы я не вмешался вовремя, Ренфилд наверняка бы убил несчастного. Второй грузчик спрыгнул с повозки и ударил Ренфилда по голове тяжелым кнутовищем. Удар был мощный, но наш сумасшедший как будто ничего не почувствовал. Он бился с нами троими, раскидывая нас, как котят. А вы же знаете, я не из легковесов; да и те двое тоже крепкие парни. Ренфилд дрался молча, но, когда наша взяла и санитары начали надевать на него смирительную рубашку, он закричал:

— Я расстрою их гнусные планы! У них нет права грабить меня! Постепенно убивать меня! Я буду защищать своего Господина и Хозяина!

И прочий бред. С большим трудом его вернули в лечебницу и водворили в обитую войлоком палату. Один из служителей, Харди, сломал себе в драке палец, но я наложил ему тугую повязку, и теперь все будет в порядке.

Грузчики сначала громко требовали возмещения ущерба и грозили наслать на нас все кары закона. Но их угрозы сопровождала некоторая неловкость оттого, что они потерпели поражение в стычке с убогим сумасшедшим. Они говорили, что если б не выложились при погрузке тяжелых ящиков, то разделались бы с ним в два счета. В качестве другой причины поражения они упоминали, что у них пересохло в горле из-за пыльной работы, а утолить жажду негде из-за достойной порицания удаленности от соответствующих общественных заведений.

Я понял, к чему они клонят, и после стакана крепкого грога, а потом еще одного, да еще получив в придачу по фунту, они охладили свой пыл и уже клялись, что ради удовольствия познакомиться с таким «чертовски славным малым», как Ваш покорный слуга, они готовы каждый божий день встречаться с сумасшедшими и похуже. Я на всякий случай записал их имена и адреса: Джек Смоллет, доходные дома Даддинга, Кинг-Джордж-роуд, Грейт-Уолворт, и Томас Спеллинг, Питер-Фарли-роу, Гайд-корт, Бетнел-Грин. Оба работают в компании «Харрис и сыновья. Переезды и грузовые перевозки», расположенной по адресу: Орендж-Мастерс-ярд, Сохо.

Я напишу Вам, если произойдет что-нибудь, заслуживающее внимания, или — в случае крайней необходимости — телеграфирую.

Располагайте мною, дорогой сэр.

Искренне ваш,

Патрик Хеннесси

Письмо Мины Гаркер к Люси Вестенра (не распечатано адресатом)

18 сентября

Моя дорогая Люси!

Нас постиг удар — внезапно умер мистер Хокинс. Со стороны может показаться, что это не такое уж большое горе для нас, но мы его очень полюбили и как будто потеряли отца. Я не помню своих родителей, и смерть дорогого мистера Хокинса для меня — это настоящий шок. Джонатан очень скорбит. Он подавлен, по-настоящему подавлен, и не только потому, что этот милый, добрый человек всю жизнь помогал ему, а в последнее время заботился о нем как о родном сыне и оставил ему состояние, которое для скромных людей вроде нас просто богатство, мы даже мечтать не могли о нем. У Джонатана есть и другой повод для волнений — из-за внезапно свалившейся на его плечи ответственности. Он сомневается в себе. Я стараюсь подбодрить его, и моя вера поддерживает его веру в себя, которую более всего и подорвало пережитое им недавно потрясение. Как же невыносимо сознавать, что добрая, скромная, благородная, целеустремленная натура Джонатана, которая позволила ему за несколько лет из простого клерка превратиться в знатока своего дела, оказалась так надломлена; такое впечатление, будто ему изменила сама его сила воли. Прости, дорогая, что докучаю тебе своими горестями в эти счастливые для тебя дни. Но, Люси, так хочется поделиться с тобой, ведь я должна быть неизменно мужественной и веселой с Джонатаном, это большое напряжение для меня, а душу отвести здесь не с кем.

Послезавтра нам придется поехать в Лондон с печальной миссией: в завещании мистера Хокинса сказано, что он хотел быть похороненным около своего отца. У него нет никаких родственников, Джонатан — самый близкий ему человек, и все хлопоты, связанные с похоронами, на нем. Я постараюсь забежать к вам, дорогая, хоть на несколько минут. Прости, если встревожила тебя. Да благословит тебя Бог!

Любящая тебя

Мина Гаркер

Дневник доктора Сьюарда

20 сентября

Только сила воли и привычка могут заставить меня делать записи в дневнике сегодня вечером. Я слишком подавлен и печален, так устал от этого мира и самой жизни, что не испытал бы никаких сожалений, если б сию минуту услышал шум крыльев ангела смерти. Впрочем, в последнее время веяние его зловещих крыл ощущалось совсем близко — мать Люси, отец Артура, а теперь… Продолжу-ка лучше свои записи.

В условленный час я сменил Ван Хелсинга, дежурившего около Люси. Артур сначала отказывался пойти отдохнуть и согласился лишь после того, как я сказал, что его помощь потребуется днем и что Люси станет только хуже, если все мы будем валиться с ног. Ван Хелсинг очень внимателен к нему.

— Пойдемте со мною, друг мой, — сказал он. — Пойдемте. Вы устали, ослабли; слишком много переживаний и душевной боли, и к тому же, как мы знаем, это еще и испытание для вашего физического здоровья. Вам лучше не быть одному: одиночество приносит нам страхи и тревоги. Пойдемте в гостиную, там большой камин и два дивана. Вы ляжете на одном, а я — на другом, общие переживания послужат нам утешением, даже если мы будем молчать или заснем.

Перед уходом Артур пристально посмотрел на свою невесту — на ее бледное, белее батистовой наволочки лицо на подушке, — в его взгляде смешались любовь и отчаяние. Люси лежала очень спокойно. Я осмотрелся, проверяя, всё ли в порядке в комнате. Профессор и здесь повсюду развесил и разложил цветы чеснока, натер ими оконные переплеты, а на шею Люси поверх шелковой косынки надел венок, наспех сплетенный из этих пахучих цветов. Девушка тяжело дышала и выглядела плохо. Полуоткрытый рот обнажал бледные десны. Зубы, особенно клыки, казались в полумраке еще длиннее и острее, чем утром.

Я сел рядом с ней, и немного погодя она тревожно шевельнулась во сне. В тот же миг послышался какой-то глухой звук — то ли хлопанье, то ли постукивание в стекло. Я тихо подошел к окну и заглянул за штору. Было полнолуние, и я увидел, что шум исходит от большой летучей мыши, которая кружилась у самого окна, ударяясь о него крыльями, видимо привлеченная тусклым светом из комнаты. Вернувшись на свое место, я обнаружил, что Люси немного подвинулась и сорвала с шеи венок. Я, как смог, приладил его обратно и продолжил наблюдать за нею.

Вскоре она проснулась, я дал ей поесть, как велел Ван Хелсинг. Люси ела мало и неохотно. Казалось, в ней уже не шла бессознательная борьба за жизнь, до сих пор столь характерная для хода ее болезни. Меня удивило, что, едва придя в себя, она лихорадочно прижала к себе цветы чеснока. Это было тем более странно, что всякий раз, впадая в состояние, напоминающее летаргический сон, она начинала вдруг задыхаться и сбрасывала их с себя. Просыпаясь же, вновь прижимала к себе. Похоже, это было не случайно, потому что в течение нескольких часов такое повторялось неоднократно.

В шесть утра Ван Хелсинг сменил меня. Артур заснул, и профессор, пожалев его, не стал будить. И вдруг, взглянув на Люси, он судорожно вздохнул и прошептал:

— Откройте шторы, мне нужен свет!

Потом он наклонился, почти прикоснувшись лицом к лицу больной, и внимательно осмотрел ее, а когда снял цветы и шелковый платок с шеи, отпрянул и еле слышно, как будто что-то сдавило ему горло, произнес:

— Mein Gott[60]!

Я наклонился, взглянул и внезапно ощутил озноб. Ранки на горле исчезли.

Целых пять минут Ван Хелсинг напряженно всматривался в лицо девушки. Потом повернулся ко мне и негромко сказал:

— Она умирает. Скоро все закончится. Но помяни мое слово, очень важно, умрет она в сознании или во сне. Разбуди этого несчастного мальчика, пусть придет проститься с нею; он доверяет нам, а мы ему это обещали.

Я пошел в гостиную и разбудил Артура. В первую минуту он не мог сообразить, что к чему, но, увидев солнечный свет, проникающий сквозь щели ставен, испугался, что проспал. Я успокоил его, сказав, что Люси еще не просыпалась, и осторожно намекнул, что, возможно, близок конец. Артур закрыл лицо руками, опустился на колени и несколько минут молился; плечи его вздрагивали от горя.

Я положил руку ему на плечо, помог подняться и сказал:

— Пойдем, старина, собери все свое мужество: так ей будет лучше и легче.

Когда мы пришли в комнату Люси, я заметил, что Ван Хелсинг со свойственной ему предусмотрительностью навел там порядок, чтобы все выглядело не так мрачно. Он причесал Люси — ее волосы лежали на подушке светлыми волнами. Как только мы вошли, девушка открыла глаза и, взглянув в нашу сторону, прошептала:

— Артур, любовь моя! Я так рада, что ты пришел!

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, но Ван Хелсинг резким жестом остановил его и шепнул на ухо:

— Нет, не теперь! Возьмите ее за руку, это больше успокоит ее.

Артур, взяв Люси за руку, встал перед ней на колени. Она ласково посмотрела на него своими чудесными, добрыми, ангельскими глазами. Потом медленно закрыла их и задремала. Ее грудь, казалось, поднималась и опускалась спокойно, но дышала она прерывисто, как утомленное дитя.

И вдруг в ней произошла резкая перемена, которую я уже наблюдал ночью: дыхание стало затрудненным, рот приоткрылся, обнажились бледные десны, отошедшие от зубов, показавшихся мне необычайно длинными и острыми. В полусне, бессознательно, Люси открыла глаза, ставшие теперь тусклыми и жестокими, и сказала необычным для себя вкрадчивым, сладострастным тоном:

— Артур! Любовь моя, я так рада, что ты пришел! Поцелуй меня!

Молодой человек сразу же наклонился к ней, чтобы поцеловать, но тут Ван Хелсинг, пораженный, как и я, ее голосом, бросился к нему, схватил за шиворот обеими руками и с неожиданной для него силой неистово отбросил едва ли не в другой конец комнаты.

— Ради вашей жизни, — воскликнул Ван Хелсинг, — ради спасения вашей и ее души — не трогайте ее!

Профессор стоял между ними, как затравленный лев. Артур настолько опешил, что в первую минуту не знал, как реагировать, но взял себя в руки, не дав волю гневу, и застыл на месте.

Мы с Ван Хелсингом не сводили глаз с Люси: судорога ярости, как тень, мелькнула на ее лице, острые зубы щелкнули от досады. Потом глаза ее закрылись, и она тяжело задышала.

Однако вскоре она снова открыла глаза, и взгляд ее излучал, как обычно, нежность. Ослабевшей бледной рукой она взяла большую загорелую руку Bан Хелсинга и, притянув к себе, поцеловала.

— Мой верный друг! — слабым голосом, но с невыразимым чувством произнесла она. — Верный друг нас обоих! Молю вас, берегите его и дайте мне надежду на покой!

— Клянусь вам! — взволнованно воскликнул профессор и, встав на колени подле нее, поднял в клятвенном жесте руку. Потом повернулся к Артуру и сказал: — Подойдите, друг мой. Возьмите ее за руку и поцелуйте в лоб, но только один раз.

Глаза Люси и Артура встретились — так они попрощались.

Веки девушки смежились. Ван Хелсинг, внимательно следивший за ней, взял Артура под руку и отвел в сторону.

Дыхание Люси стало вновь прерывистым и вдруг совсем прекратилось.

— Все кончено, — прошептал Ван Хелсинг. — Она умерла.

Я увел Артура в гостиную, где он сел и, закрыв лицо руками, начал так рыдать, что у меня сердце разрывалось на части.

Вернувшись в комнату, я увидел, что Ван Хелсинг внимательно наблюдает за бедной Люси; лицо его стало еще более суровым, чем прежде. С ней произошла перемена: смерть частично вернула ей былую красоту, восстановив плавные линии щек, бровей, даже губы не были уже так бледны. Как будто кровь, в которой уже больше не нуждалось сердце, прилила к лицу, смягчив страшную работу смерти.

Уснула — и кажется нам, умерла,

Скончалась — мы думаем, спит[61].

— Ну вот, наконец-то бедняжка обрела покой! Все кончено! — вздохнул я, стоя позади Ван Хелсинга.

Он обернулся и сказал необычайно серьезно:

— Нет. Увы, нет! Все еще только начинается!

Я спросил, что он имеет в виду. Но профессор лишь покачал головой и ответил:

— Пока мы ничего не можем сделать. Поживем — увидим.

Дневник доктора Сьюарда (продолжение)

Похороны назначили на послезавтра. Люси похоронят вместе с матерью. Всеми печальными формальностями занимался я. Похоронные агенты были расторопны, обходительны, обладали благословенным даром сочувствия, как и их любезный хозяин. Даже женщина, обряжавшая усопших, профессионально-доверительно и дружелюбно поделилась со мной, выйдя из покойницкой:

— Какая у вас красивая покойница, сэр! Это просто честь для меня позаботиться о ней. И уж конечно, ее похороны повысят престиж нашего заведения!

Я заметил, что Ван Хелсинг никуда не отлучался, возможно, из-за неразберихи, царившей в доме. Никто из родственников не присутствовал. Артур должен приехать только завтра, после похорон отца, а нам так и не удалось уведомить никого из тех, кого следовало поставить в известность. Поэтому нам с Ван Хелсингом пришлось самим разбирать письма и документы. Профессор непременно хотел просмотреть личные бумаги Люси. Опасаясь, как бы нам по неведению не нарушить какие-нибудь законы, — ведь Ван Хелсинг был иностранец и не разбирался в тонкостях английского права, — я спросил его, почему он так на этом настаивает.

— В общем-то, твои опасения небезосновательны, — ответил профессор, — но не забывай, я не только врач, но и юрист. И тут как раз лучше обойтись без вмешательства законников. Ты же это понимал, когда постарался обойтись без коронера[62]. Мне же нужно избежать большего — возможно, в архиве найдутся еще такие бумаги, как эта. — И он вытащил из бумажника листки, которые Люси хранила за пазухой и разорвала во сне. — Если найдешь адрес поверенного покойной миссис Вестенра, опечатай все ее бумаги и сегодня же напиши ему. А я за ночь обследую эту комнату и прежнюю спальню Люси — ее тайные записи не должны попасть в чужие руки.

Я взялся за дело, через полчаса нашел адрес поверенного миссис Вестенра и написал ему. Ее бумаги были в порядке, даже оставлены четкие указания, где ее похоронить. Едва я запечатал письмо, как в комнату, к моему удивлению, вошел Bан Хелсинг.

— Не могу ли я помочь тебе, Джон? Я освободился и теперь к твоим услугам.

— Вы нашли, что искали?

— Я не искал ничего конкретного, лишь надеялся найти и нашел несколько писем, записок и недавно начатый дневник. Вот они, и пока мы о них никому не скажем. Завтра вечером я увижу нашего беднягу Артура и с его разрешения изучу некоторые из них.

Когда мы покончили с неотложными делами, профессор сказал:

— А теперь, друг Джон, нам обоим необходимо выспаться. Завтра много хлопот, а сегодня — увы! — мы уже не нужны.

Перед сном мы еще раз зашли к нашей несчастной милой Люси. Похоронное бюро хорошо потрудилось: комната превратилась в chapelle ardente[63]. Все утопало в прекрасных белых цветах, и смерть не производила отталкивающего впечатления. Белоснежный саван укрывал лицо усопшей. Профессор наклонился и осторожно приподнял его. Высокие восковые свечи светили достаточно ярко, и мы оба были поражены. Вся прежняя прелесть девушки вернулась к ней — такое впечатление, будто «губительные пальцы смерти»[64], вместо того чтобы разрушить, за прошедшие часы восстановили всю ее живую красоту; мне даже стало казаться, что Люси не умерла, а лишь спит.

Профессор был очень серьезен, даже суров. Конечно, он не любил ее так, как я, и в глазах его не было слез.

— Побудь здесь, я сейчас вернусь, — сказал он и вышел.

Вскоре он вернулся с охапкой белых цветов чеснока из недавно доставленного почтой ящика, стоявшего нераспакованным в передней, и рассыпал их среди других цветов на кровати, а затем и вокруг нее. Потом, сняв с себя маленький золотой крестик, положил его на губы покойной, снова прикрыл ее саваном. И мы вышли.

Я раздевался у себя в комнате, когда раздался стук в дверь, — вошел Baн Хелсинг и с порога заявил:

— Прошу тебя, раздобудь завтра к вечеру набор инструментов для вскрытия.

— Хотите сделать аутопсию?

— И да и нет. Необходимо сделать операцию, но не ту, что ты думаешь. Тебе скажу, но больше никому ни слова. Хочу отрезать ей голову и удалить сердце. Ай-ай-aй, хирург, а так шокирован! И это ты, недрогнувшей рукой спасавший жизни и делавший операции, от которых другие хирурги отказывались. Конечно, мой милый друг Джон, я не должен забывать, что ты любил ее. Но я и не забываю. Операцию я беру на себя, ты будешь только ассистировать мне. Я бы сделал это сегодня, но из-за Артура придется отложить. Он освободится лишь завтра, после похорон отца, и, конечно, захочет еще раз взглянуть на нее — на то, что осталось от нее. Потом ее положат в гроб, и мы, когда все лягут спать, откроем его, проведем операцию и все вернем на место, чтобы, кроме нас, никто ничего не знал.

— Но зачем это? Девушка умерла. К чему без нужды терзать ее бедное тело? Ведь никакой пользы ни ей, ни нам, ни науке, ни человечеству вскрытие не принесет! И без того все это так ужасно!

Профессор положил мне руку на плечо и сказал очень ласково:

— Друг Джон, мне очень жаль твое бедное, обливающееся кровью сердце, я еще больше люблю тебя за то, что ты способен так глубоко переживать. Если бы это было в моих силах, я бы взял на себя всю тяжесть с твоей души. Однако есть то, чего ты не знаешь, но в свое время узнаешь и тогда поблагодаришь меня за то, что узнал, хотя вряд ли это тебя порадует. Джон, мальчик мой, ты много лет был моим другом, вспомни — делал ли я хоть раз что-нибудь без серьезных на то оснований? Я могу ошибаться — все мы люди! — но я всегда продумываю свои поступки и уверен в необходимости того, что делаю. Не потому ли ты вызвал меня, когда пришла эта беда? Конечно, поэтому! А разве тебя не удивило и даже не возмутило, когда я не позволил Артуру поцеловать возлюбленную и изо всех сил отшвырнул его, хотя она умирала? Разумеется, удивило! Но разве ты не слышал и не видел, как она потом благодарила меня слабым голосом, взглядом прекрасных угасающих глаз, как она целовала мою морщинистую старческую руку и молила о покое? Разумеется, видел! А разве ты не помнишь, как я поклялся ей исполнить ее просьбу и она спокойно закрыла глаза? Разумеется, помнишь! Так вот, у меня есть серьезные основания для того, что я намереваюсь сделать. Ты долгие годы верил мне, но в последние недели происходили такие странные явления, что в душу твою могло закрасться сомнение. Так поверь же мне еще раз, друг Джон. Если же ты больше не доверяешь своему старому профессору, тогда мне придется поделиться с тобой своими соображениями, а это пока преждевременно и не приведет к добру. А если я продолжу работать без друга, без его веры в меня — а я все равно продолжу работать, неважно, верят мне или нет, — то, конечно, мне будет очень тяжело и, что ж тут скажешь, одиноко. Ведь именно теперь я так нуждаюсь в помощи и поддержке!

Немного помолчав, он многозначительно добавил:

— Друг Джон, нам предстоят тяжелые и страшные дни. Так давай же будем верить друг другу, и тогда мы добьемся успеха. Ты веришь мне?

Я пожал ему руку и обещал помочь. Задумавшись, не закрывая дверь своей комнаты, я смотрел, как он прошел к себе и затворил дверь. Вслед за ним одна из служанок — она была спиной ко мне и не видела меня — тихо пробежала по коридору в комнату, где лежала Люси. Это покорило меня. Преданность — редкое явление и невольно трогает, особенно когда проявляется бескорыстно по отношению к тем, кого мы любим. Бедная девушка, преодолев естественный страх смерти, хочет побыть рядом с любимой хозяйкой, чтобы та не чувствовала себя покинутой, пока не обретет вечный покой.

Должно быть, я спал долго и крепко — уже вовсю светило солнце, когда Baн Хелсинг разбудил меня. Подойдя к моей кровати, он сказал:

— Можешь не беспокоиться насчет инструментов: все отменяется.

— Почему? — удивился я, поскольку накануне вечером его решительность произвела на меня глубокое впечатление.

— Потому, — ответил он сурово, — что уже слишком поздно или слишком рано. Взгляни! Ночью его украли. — И показал мне свой золотой крестик.

— Как же его украли, — спросил я удивленно, — если он у вас?

— Я отобрал его у служанки — эта негодная девчонка обобрала и мертвых, и живых. Она, конечно, будет наказана, но не мною, ибо она не ведала, что творит, — думала, совершает лишь кражу. Теперь нам придется подождать.

С этими словами он вышел, задав мне новую загадку, очередную головоломку.

Утро прошло тоскливо, а в полдень пришел стряпчий — мистер Маркенд из компании «Сыновья Холмен, Маркенд и Лиддердейл». Очень приветливый, он одобрил все, что мы сделали, и остальные заботы, вплоть до мелочей, взял на себя. За обедом он рассказал нам, что миссис Вестенра, зная о своей болезни и с некоторых пор ожидая смерти, привела свои дела в полный порядок и все состояние, движимое и недвижимое, завещала Артуру Холмвуду — все, кроме родового имения отца Люси, которое теперь, за отсутствием прямых наследников, перейдет к побочной ветви семьи.

— Честно говоря, — продолжал стряпчий развивать эту тему, — мы как могли старались воспрепятствовать такому завещанию, говорили ей о возможных ситуациях, при которых ее дочь может остаться без единого пенни или же лишенной той свободы действий, которая необходима в брачном союзе. В результате чуть не дошло до конфликта, миссис Вестенра даже прямо спросила о том, намерены ли мы исполнять ее волю. Выбора у нас не было, пришлось согласиться. Хотя в принципе наша правота подтверждается жизнью в девяноста девяти случаях из ста. Но, откровенно говоря, должен признать, что в сложившейся ситуации без такого завещания исполнить ее волю было бы невозможно. Не оставь она такого распоряжения, после ее смерти все состояние перешло бы к дочери, и если бы та пережила мать хоть на пять минут, то вся собственность — не будь завещания, а в данном случае его было практически невозможно составить — досталась бы наследникам по закону. В этом случае лорд Годалминг, хотя он и был близким другом семьи, не имел бы никаких имущественных прав. А родственники, даже самые дальние, едва ли из сентиментальных соображений отказались бы от своих прав в пользу постороннего человека. Уверяю вас, джентльмены, я рад такому результату, очень рад.

Конечно, стряпчий был неплохой человек, но речь все же шла о большой трагедии, и его радость по поводу частного дела, в котором он профессионально заинтересован, — наглядный пример ограниченной способности людей к пониманию и сочувствию.

Мистер Маркенд пробыл недолго и сказал, что зайдет попозже — поговорить с лордом Годалмингом. Приход стряпчего немного отвлек и успокоил нас — по крайней мере, мы могли не бояться критики в свой адрес в связи с нашими распоряжениями в эти дни.

Артур должен был приехать к пяти часам. Перед этим мы зашли в спальню, ставшую настоящей усыпальницей, — теперь в ней лежали мать и дочь. Похоронных дел мастер продемонстрировал все свое мастерство, и траурная атмосфера тягостно подействовала на наше настроение. Однако Ван Хелсинг распорядился восстановить все, как было накануне, объяснив, что лорду Годалмингу, который вот-вот появится, будет легче увидеть сначала только свою невесту. Мастер сильно огорчился из-за своей недогадливости и быстро исправил положение, так что к приезду Артура было сделано все, что хоть как-то могло пощадить его чувства.

Бедный Артур! Он был разбит и пребывал в отчаянии. Тяжкие переживания сказались даже на его мужественной внешности. Он был, я знал, искренне привязан к отцу. И эта утрата — большой удар для него, да еще при таком стечении обстоятельств! Со мной он был, как всегда, сердечен, с Ван Хелсингом — очень любезен. Но я почувствовал в нем какую-то скованность, профессор тоже заметил это и знаком дал мне понять, чтобы я проводил Артура наверх.

У дверей спальни я остановился, думая, что ему хочется побыть с Люси наедине, но он, взяв меня под руку, завел в комнату и сдавленным голосом сказал:

— Ты тоже любил ее, старина. Она мне все рассказала, говорила, что у нее нет друга лучше, чем ты. Не знаю, как мне благодарить тебя за все, что ты сделал для нее. Я еще не могу…

Тут силы изменили ему, он обнял меня, прильнул и заплакал:

— О Джек, Джек! Как мне жить дальше! Я внезапно потерял все, что мне было дорого, и в целом мире не осталось ничего, ради чего мне стоило бы жить!

Я утешал его как мог. В таких случаях не нужно много слов. Пожать руку, обнять за плечи, вместе поплакать — вот знаки сочувствия, дорогие мужскому сердцу. Я тихо стоял и ждал, пока он успокоится, а потом мягко сказал:

— Пойдем посмотрим на нее.

Мы подошли к кровати, я откинул покрывало с ее лица. Господи! Как она была хороша! Казалось, с каждым часом красота ее расцветала. Это изумило и напугало меня. Артур же дрожал, как в лихорадке; в конце концов сомнение вкралось ему в душу. После долгого молчания он тихо прошептал:

— Джек, она действительно умерла?

Я с грустью сказал ему, что это так; нужно было немедленно рассеять это ужасное сомнение, мне пришлось объяснить ему, что довольно часто у покойных черты лица смягчаются и даже восстанавливается их былая красота, особенно если смерти предшествовала мучительная или продолжительная болезнь. Мне показалось, что я убедил его. Артур опустился на колени и долго всматривался в лицо Люси, потом отвернулся. Я напомнил ему, что надо прощаться, — начинаются приготовления к похоронам. Он поцеловал ее руку, затем, наклонившись, коснулся губами холодного лба. Уходя, обернулся и вновь посмотрел на свою невесту долгим любящим взглядом.

Оставив Артура в гостиной, я сообщил Ван Хелсингу, что мой бедный друг простился с Люси. Профессор прошел на кухню, где ожидали работники бюро, и распорядился завинтить крышку гроба и начать приготовления к похоронам. Когда он вернулся, я пересказал ему, о чем спрашивал меня Артур, И он ответил:

— Это меня не удивляет. Я сам только что на миг усомнился в ее смерти.

Мы обедали все вместе, и я видел, что бедняга Арт старается держаться изо всех сил. Ван Хелсинг все время молчал и заговорил, лишь когда мы закурили сигары.

— Лорд… — начал было он.

Но Артур перебил его:

— Нет, нет, ради бога, только не это! По крайней мере, не теперь. Простите, сэр, не хочу вас обидеть, но мне бы не хотелось сейчас слышать этот титул — моя рана слишком свежа.

— Я назвал вас так, — мягко пояснил профессор, — лишь потому, что не знаю, как к вам обращаться. Не могу называть вас «мистер», ведь я полюбил вас — да, мой милый мальчик, я полюбил вас как… как Артура.

Молодой человек горячо пожал руку старика.

— Называйте меня как хотите. Надеюсь, за мной навсегда сохранится титул вашего друга. И позвольте мне — я просто не нахожу слов — поблагодарить вас за доброе отношение к моей бедной Люси. — Артур сделал паузу и продолжил: — Знаю, она очень ценила вас. И прошу простить меня, если я был резок с вами или как-то проявил недовольство — помните, в тот день?

Профессор кивнул и ответил очень сердечно:

— Знаю, как трудно вам было тогда понять меня. Чтобы признать необходимость столь сурового поведения, нужно понять причины. Допускаю, что вы и теперь не вполне мне доверяете, поскольку по-прежнему не понимаете, в чем дело. Но возможно, возникнут и другие ситуации, когда мне потребуется ваше доверие, а вы при всем желании не сможете — да и не должны будете — пока понять смысл моих действий. Однако придет время — вы всё поймете и станете полностью доверять мне, тьма отступит, и в солнечных лучах все тайное станет явным. И тогда вы будете благодарить меня за себя, за других и за ту, чей покой я поклялся оградить.

— Конечно, конечно, сэр, — горячо заговорил Артур, — я во всем доверяю вам. Я знаю: вы человек благородной души, вы друг Джека, вы были и ее другом. Делайте все, что считаете нужным.

Профессор смущенно откашлялся и наконец заговорил:

— Могу ли я попросить вас кое о чем?

— Конечно.

— Вы знаете, что миссис Вестенра оставила вам все свое состояние?

— О господи! Понятия не имел!

— Теперь все принадлежит вам, и вы вправе располагать всем по своему усмотрению. Я хочу, чтобы вы позволили мне ознакомиться с письмами и бумагами мисс Люси. Поверьте, это не праздное любопытство. У меня есть для этого серьезные основания, которые она несомненно одобрила бы. Вот эти бумаги. Я взял их до того, как мне стало известно о ваших правах, — мне не хотелось, чтобы чужая рука коснулась их и чужой взгляд проник в ее душу. Если вы не против, я оставлю эти бумаги у себя. Даже вам я пока не хотел бы их показывать, но можете не сомневаться: у меня они будут в полной сохранности. Не пропадет ни единое слово. В свое время я верну их вам. Понимаю, что прошу очень многого, но вы ведь не откажете… ради Люси?

Артур ответил со столь свойственной ему сердечностью:

— Доктор Ван Хелсинг, делайте все, что считаете необходимым. Я чувствую, что Люси одобрила бы мое решение. И не буду беспокоить вас вопросами, пока не настанет время.

Профессор встал и сказал очень серьезно:

— Вы поступаете правильно, нас ждет еще много страданий, и не только страданий, и страдания эти продлятся долго. Всем нам, и в первую очередь вам, мой милый мальчик, предстоит вкусить много горечи, прежде чем мы вновь ощутим радость жизни. Но не стоит падать духом, надо исполнять свой долг, и тогда все будет хорошо!

Эту ночь я спал на кушетке в комнате Артура. Ван Хелсинг вообще не ложился. Он ходил взад-вперед, точно охранял дом, и внимательно следил за комнатой, где в гробу лежала Люси, осыпанная белыми цветами чеснока, тяжелый и резкий запах которого смешивался в ночном воздухе с ароматом лилий и роз.

Дневник Мины Гаркер

22 сентября. В поезде по дороге в Эксетер

Джонатан спит. Кажется, только вчера я сделала последнюю запись в дневнике. А уже столь многое отделяет меня от жизни в Уитби, когда Джонатан был далеко и не подавал никаких вестей. Теперь я замужем за ним, он — стряпчий, богат, совладелец, а затем и владелец фирмы; мистер Хокинс умер и похоронен, а у Джонатана снова приступ, опасный для его здоровья. Когда-нибудь, возможно, он станет расспрашивать меня об этом. Все проходит. Да, я, конечно, немного подзабыла стенографию — вот что делает с нами неожиданное богатство, — так что не мешало бы слегка освежить забытые навыки.

Похороны были очень скромные, но торжественные. За гробом шли только мы, несколько слуг, пара старых друзей мистера Хокинса, приехавших из Эксетера, лондонский агент фирмы и еще один джентльмен, представитель сэра Джона Пакстона, президента Юридического общества. Мы с Джонатаном стояли, держась за руки, и ощущали, что потеряли нашего самого дорогого, самого близкого друга.

Потом мы вернулись в город, доехав омнибусом до Гайд-парка. Джонатан решил, что мне будет интересно прогуляться по Роу[65]: мы посидели там, народу было мало, от пустовавших кресел веяло грустью. Они напомнили нам о пустом кресле у нас дома. Мы встали и решили пройтись по Пикадилли.

Джонатан держал меня за руку, как в былые времена, еще до моей работы в школе. Мне это показалось не совсем приличным — когда несколько лет учишь девушек правилам хорошего тона, невольно сама становишься чересчур щепетильной, — но я не стала возражать: все-таки это был Джонатан, мой муж, а вокруг лишь незнакомые люди. Так мы и шли, держась за руки. Я засмотрелась на очень красивую девушку в шляпе с широкими полями, сидевшую в двухместном экипаже у магазина Гильяно. Вдруг Джонатан до боли сжал мне руку и еле слышно прошептал:

— О господи!

Я в постоянной тревоге за него, боюсь, как бы какое-нибудь волнение не вызвало рецидива болезни. Моментально повернувшись к нему, я спросила, что случилось.

Побледнев, Джонатан во все глаза, изумленно и испуганно, смотрел на высокого худого человека с крючковатым носом, черными усами и острой бородкой, пристально глядевшего на ту же хорошенькую барышню и не замечавшего нас. Поэтому я смогла хорошо разглядеть его. Лицо у него было недоброе, жестокое, чувственное; крупные белые зубы, казавшиеся еще белее из-за ярко-красных губ, больше походили на зубы хищного зверя, чем человека. Джонатан не спускал с него глаз, и я испугалась, как бы тот не заметил: ему это могло не понравиться, а вид у него был очень злобный и агрессивный. Я вновь спросила Джонатана, что его так взволновало, и он ответил, явно уверенный, что я все знаю так же, как и он:

— Разве не видишь, кто это?

— Нет, дорогой, я его не знаю. Кто это?

Его ответ поразил и взволновал меня — казалось, Джонатан не сознает, что разговаривает со мной:

— Это он!

Бедняжка был явно напуган — очень напуган; не обопрись он на меня и не поддержи я его, он бы, наверное, упал. Не отрываясь Джонатан смотрел на этого человека. В это время какой-то господин вышел из магазина с небольшим пакетом, передал его девушке, и она уехала. Мрачный незнакомец, привлекший внимание моего мужа, увидев, что ее экипаж поехал по Пикадилли, быстро нанял извозчика и последовал за нею. Джонатан проводил его взглядом и сказал как бы про себя:

— Кажется, это граф, но он очень помолодел. Господи Боже мой! Неужели это он! О господи! Господи! Если б я был уверен! Если б я был уверен!

Он был так взвинчен, что я побоялась расспрашивать, промолчала и постаралась потихоньку увести его, а он, держа меня за руку, сразу пошел со мной. Мы немного прогулялись и оказались в Грин-парке. День был довольно жаркий для осени, и мы нашли удобную скамейку в тени. Несколько минут Джонатан сидел, уставившись в пространство, потом глаза его закрылись, и, положив голову мне на плечо, он заснул. По-моему, это было лучшее для него лекарство, я не стала его тревожить. Минут через двадцать он проснулся и весело сказал мне:

— Что это, Мина, неужели я заснул? Прости, пожалуйста. Пойдем попьем чаю где-нибудь.

Похоже, он совершенно забыл о мрачном незнакомце, как во время болезни забыл все, что с ним произошло. Мне не нравятся эти его провалы в памяти. Они могут быть следствием травмы мозга, которая вредит ему и теперь. Расспрашивать его я не буду — боюсь причинить этим больше вреда, чем пользы. Но все-таки мне нужно выяснить, что же стряслось с ним за границей. Боюсь, наступило время распечатать заветный пакет и прочитать хранящийся в нем дневник. О Джонатан, я уверена, ты простишь мне, — я сделаю это ради тебя.

Позже

Печальное во всех отношениях возвращение в Эссекс — без нашего доброго друга дом опустел. Джонатан еще бледен и слаб после небольшого рецидива болезни. А тут телеграмма от некоего Ван Хелсинга:

С прискорбием сообщаю: пять дней назад скончалась миссис Вестенра, позавчера — Люси. Обеих похоронили сегодня.

О, сколько горя в нескольких словах! Бедная миссис Вестенра! Бедная Люси! Ушли, ушли — и больше никогда не вернутся к нам! Бедный, бедный Артур — какая страшная утрата для него! Господи, помоги нам перенести все невзгоды!

Дневник доктора Сьюарда

22 сентября

Всё позади. Артур уехал в Ринг с Куинси Моррисом. Какой же этот Куинси славный малый! В глубине души он, наверное, переживает смерть Люси не меньше нас, но держится как настоящий викинг. Если Америка будет и дальше рождать таких людей, она, несомненно, станет мировой державой. Ван Хелсинг прилег отдохнуть — набраться сил перед поездкой: вечером едет в Амстердам, но обещает вернуться завтра к концу дня; у него там дела, которые требуют его личного участия.

Вернувшись, он, если позволят обстоятельства, остановится у меня — говорит, что у него кое-какие дела в Лондоне; возможно, они займут некоторое время. Бедный старик! Боюсь, напряжение последней недели сказалось даже на его железной выдержке. Во время похорон я видел: он был на пределе сил. После траурной церемонии, когда мы окружили Артура, молодой человек вдруг вспомнил о процедуре переливания, когда его кровь перетекла в вены Люси. Слушая его, Ван Хелсинг то краснел, то бледнел. Артур говорит, что с тех пор у него такое чувство, будто они с Люси действительно женаты, она — его жена перед Богом. Никто из нас ни слова не сказал — и не скажет — о тех переливаниях крови, в которых мы приняли участие.

Артур и Куинси уехали на вокзал, а мы с Ван Хелсингом — ко мне. Как только мы с ним остались в экипаже одни, профессор впал в настоящую истерику — позднее он отрицал, что это была истерика, уверял, что в критических обстоятельствах так проявляется его чувство юмора. Он смеялся до слез — мне пришлось задернуть занавески, чтобы никто нас не увидел и не подумал чего-то предосудительного. Потом профессор заплакал, но его всхлипы сменились смехом — он плакал и смеялся одновременно, как это обычно бывает у женщин. Я попробовал быть с ним построже — с женщинами это иногда помогает, — но безрезультатно.

У мужчин и женщин нервные срывы протекают по-разному! Наконец он успокоился, посерьезнел, и я спросил его:

— С чего бы такое веселье, да еще в такое время?

Ответ был вполне в его духе — логичен, убедителен и таинствен:

— О, ты не понимаешь, друг Джон. Не думай, что мне весело, хотя я и смеюсь. Заметь, я плакал, хотя смех душил меня. Но и не верь, что твой профессор целиком охвачен скорбью, ведь когда я плакал, я и смеялся тоже. Всегда помни, что смех, который стучит в твою дверь и спрашивает: «Можно войти?» — не настоящий. Нет, истинный Смех — король, он является, когда и как ему вздумается. И не выбирает удобное время, а лишь возвещает: «Я здесь». Например, я очень переживаю из-за этой милой девушки, ради которой, хоть я уже стар и потрепан жизнью, пожертвовал кровь, потратил время, знания, не спал, оставил других пациентов. И все же я могу смеяться у ее могилы, смеяться, когда глина падает с лопаты похоронщика, ударяется о крышку гроба и отдается в моем сердце — бух! бух! — пока оно вновь не подкачает кровь к лицу. У меня болит душа за этого бедного милого мальчика — он был бы ровесником моего сына, если бы волею Небес тот остался жив; у них одинаковые волосы, одинаковые глаза… теперь ты знаешь, почему я его так полюбил. Но даже когда он говорит нечто такое, что до глубины трогает мое мужское сердце и заставляет мою отцовскую душу рваться к нему, как ни к кому иному, даже к тебе — с тобой, мой друг Джон, мы на равных, — наши отношения нельзя назвать отношениями отца и сына. И даже в такой момент ко мне заявляется Король Смех и вопит мне в самое ухо: «А вот и я! Вот и я!» — до тех пор, пока кровь не совершит свой пируэт, не вернется ко мне и не оживит мои щеки солнечным светом. О друг Джон, этот мир непостижим, он печален, полон боли, горя и скорби, и все же, когда является Король Смех, он заставляет сию печальную троицу плясать под свою шутовскую дудку. Кровоточащие сердца, иссохшие на кладбище кости, жгучие слезы — все пускаются в пляс под его музыку, исполняемую им без тени улыбки. И поверь мне, друг Джон, благо, когда он приходит. Все мы: и мужчины, и женщины — живем в напряжении, мы как туго натянутые канаты, нас дергают из стороны в сторону. А наши слезы подобны дождю, который, намочив веревки, лишь способствует их натяжению, пока оно не становится предельным, и тогда мы рвемся. И тут, словно солнце, появляется Король Смех. Он снимает напряжение, и мы возвращаемся к своим повседневным заботам.

Я не хотел задеть его, дав понять, что не улавливаю, в чем смысл его рассуждения, но поскольку я действительно не совсем понял, над чем он смеялся, то спросил его об этом прямо. Ван Хелсинг сразу посуровел и ответил в совершенно иной тональности:

— Меня рассмешила мрачная ирония происходившего: красивая леди, вся в цветах, прекрасная, как сама жизнь, — так что мы даже усомнились, в самом ли деле она умерла, — лежит рядом с любимой матерью в дивном мраморном склепе на уединенном кладбище, где покоятся многие ее родственники; церковный колокол так печально и мерно звонит: «Бом! Бом! Бом!» Священники в белых ангельских одеждах делают вид, что читают святые книги, а сами даже не заглядывают в них; мы же стоим склонив головы. А зачем все это? Ведь она умерла, что ни говори… Разве нет?

— Хоть убейте, профессор, — воскликнул я, — не вижу ничего смешного во всем этом. Ваше объяснение совсем сбило меня с толку. Даже если в церемонии похорон было что-то комичное, то что смешного в бедном Арте и его горе? Ведь его сердце разбито.

— Вот именно. Но не он ли сказал, что, после того как его кровь наполнила ее вены, она его жена перед Богом?

— Да, и это его очень утешает.

— Совершенно верно. Но есть небольшое осложнение, друг Джон. Если так, то как же быть со всеми остальными? Хо-хо! Тогда у этой славной девушки несколько мужей. А я в таком случае, обвенчанный со своей ныне покойной, но живой для Бога женой, — просто с ума сойти! — даже я, верный муж теперь уже не-жены становлюсь двоеженцем.

— Не вижу и в этом ничего смешного, — сухо заметил я; мне вообще не понравилось все сказанное им.

Ван Хелсинг положил руку мне на плечо и произнес:

— Друг Джон, прости меня, если причинил тебе боль. Я не делюсь своими чувствами с другими, чтобы никого не ранить, только с тобой, моим старым другом, потому что доверяю тебе. Если бы ты заглянул в мою душу, когда мне хочется смеяться, или когда я смеюсь, или сейчас, когда Король Смех снимает с себя корону и складывает весь свой реквизит, чтобы уехать очень-очень далеко и покинуть меня очень-очень надолго, может быть, ты и пожалел бы меня.

— Но почему? — спросил я, тронутый его душевной, доверительной интонацией.

— Потому что я кое-что знаю!

Теперь нас всех разбросало в разные стороны; и на много дней одиночество осенило своим крылом крыши наших домов. Люси — вдали от шумной лондонской толпы, в фамильном склепе, роскошной обители смерти, на уединенном кладбище, где воздух свеж, солнце освещает Хэмпстед[66] и привольно растут дикие цветы.

Итак, заканчиваю свой дневник, и один лишь Бог знает, начну ли новый. Если начну или как-нибудь продолжу этот, то уже в связи с другими темами и другими людьми, ибо романтический этап моей жизни закончился; я возвращаюсь к работе и с грустью, без надежды на лучшие времена, говорю: «Finis»[67].

«Вестминстер газетт» от 25 сентября

Тайна Хэмпстеда

В окрестностях Хэмпстеда происходят события, перекликающиеся с теми, о которых писали репортеры других газет под рубриками «Ужасы Кенсингтона», «Женщина-убийца», «Женщина в черном». В последние два-три дня отмечены несколько случаев, когда дети надолго пропадали из дому и возвращались с прогулок на пустоши очень поздно. Во всех этих случаях пострадавшие были слишком малы, чтобы связно рассказать о приключившемся с ними, но, оправдываясь, все они говорили, что гуляли «с феей». Происходило это обычно по вечерам, в двух случаях детей нашли лишь на следующее утро.

В окру́ге считают: после того как первый малыш объяснил причину своего отсутствия тем, что «фея» позвала его пройтись, остальные малыши подхватили эту версию и повторяют ее. Чему ж тут удивляться? Ведь любимая детская игра — заманивать друг друга в лес различными хитростями. Как отмечает наш корреспондент, очень забавно наблюдать этих крох, изображающих «фею-соблазнительницу». Редко, когда ирония гротеска столь ярко высвечивает реальность; тут есть чему поучиться нашим художникам-карикатуристам. Фея-соблазнительница стала столь популярным персонажем в этих спектаклях на свежем воздухе именно потому, что соответствовала изначальным ожиданиям публики. Даже Эллен Терри[68], по простодушному замечанию нашего корреспондента, не столь неотразима и очаровательна, как эти чумазые ребятишки, выступающие в роли «феи» и даже отождествляющие себя с ней.

Однако вполне возможно, что все не так забавно, ибо у детей, которые пропадали на ночь, на шеях обнаружились ранки, как после укуса крысы или маленькой собачки. Укусы кажутся неопасными, они однотипны. Но чьи это укусы? Вот в чем загадка.

Полиции дано указание отыскивать в районе Хэмпстед-Хит заблудившихся детей, особенно малолетних, а также бродячих собак.

«Вестминстер газетт» от 25 сентября

Экстренный выпуск

Ужасы Хэмпстеда

Еще один пострадавший ребенок

Снова фея-соблазнительница

Нам только что сообщили, что вчера вечером пропал еще один ребенок. Его нашли утром в кустах утесника на склоне холма Шутерс-хилл — вероятно, самой безлюдной части парка Хэмпстед-Хит. У малыша такая же ранка на шее, как и у других детей. Ребенок был очень слаб и выглядел изможденным. Немного оправившись, он рассказал все ту же историю о заманившей его «фее».

Дневник Мины Гаркер

23 сентября

После тревожной ночи Джонатан чувствует себя лучше. Я так рада, что у него много работы, — это отвлекает его от ужасных мыслей и воспоминаний. Особенно радует то, что он освоился и не переживает из-за свалившейся на него ответственности. Не сомневаюсь, что к нему вернется его былая уверенность; и теперь я с гордостью наблюдаю, как мой Джонатан все более соответствует новой должности и легко справляется с новыми обязанностями. Сегодня он вернется поздно: предупредил, что обедает не дома. По хозяйству я уже все сделала; пожалуй, закроюсь у себя в комнате и прочту его заграничный дневник…

24 сентября

Не хватило духу писать что-либо вчера — так поразил меня страшный дневник Джонатана. О бедняжка, мой дорогой! Не знаю, правда ли все это или фантазия, но как он страдал! Конечно, мне бы хотелось знать, случилось ли это на самом деле. Или источник описанных им кошмаров — лихорадка? Или… Боюсь, я так и не узнаю, у него же не решусь спросить.

А мрачный человек, которого мы встретили вчера!.. Бедный Джонатан! Наверное, его расстроили похороны, направив его мысли в печальное русло… Но сам-то он верит во все это. Помню, в день нашего венчания он сказал:

— Лишь высший долг может заставить меня вернуться к тем мучительным часам моей жизни — во сне или наяву, в безумии или здравом уме.

Наверное, тут есть некая связь… Этот ужасный граф собирался в Лондон… А вдруг он уже приехал в этот многолюдный город, населенный миллионами жителей?.. Да, очень может быть, что высший долг и призовет нас, тогда мы должны его исполнить… Что ж, буду готовиться. Немедленно начну расшифровывать стенографические записи и печатать их на машинке. А потом, если потребуется, покажем их другим людям.

И быть может, тогда мне удастся уберечь Джонатана — я смогу выступать от его имени, не дам ему волноваться, нервничать. А позднее, когда он совсем придет в себя, возможно, и сам расскажет мне обо всем, тогда-то я и расспрошу его, выясню все детали и пойму, как можно ему помочь.

Письмо Ван Хелсинга к миссис Гаркер

24 сентября

(лично в руки)

Дорогая миссис Гаркер, прошу прощения за то, что, не будучи Вашим другом, взял на себя миссию послать Вам печальную весть о смерти Люси Вестенра. С разрешения лорда Годалминга, я, глубоко обеспокоенный некоторыми жизненно важными обстоятельствами, прочитал ее бумаги и нашел среди них Ваши письма, свидетельствующие о том, что вы были подругами и что Вы ее очень любите. О мадам Мина, во имя этой любви, умоляю Вас помочь мне! Прошу ради блага других людей — для исправления великого зла, предотвращения многих ужасных бед, которые могут превзойти все самые мрачные фантазии. Могу ли я увидеться с Вами? Пожалуйста, не сомневайтесь во мне. Я — друг доктора Джона Сьюарда и лорда Годалминга (известного Вам по письмам мисс Люси как Артур). Пока что мне хотелось бы сохранить наше знакомство в тайне от всех. Готов приехать в Эксетер, как только Вы сообщите мне, где и когда я могу иметь удовольствие встретиться с Вами. Умоляю простить меня за то, что тревожу Вас, мадам, но я прочитал Ваши письма к бедной Люси и понял, как Вы добры и как страдает Ваш муж; учитывая последнее обстоятельство, прошу Вас ничего не сообщать ему, чтобы никоим образом не беспокоить его. Еще раз прошу прощения.

Ван Хелсинг

Телеграмма миссис Гаркер Ван Хелсингу

25 сентября

Выезжайте сегодня поездом в 10:15, если успеете. Жду Вас в любое время. Вильгельмина Гаркер.

Дневник Мины Гаркер

25 сентября

Очень волнуюсь перед приездом Ван Хелсинга: может быть, он хоть как-то сможет истолковать печальные приключения Джонатана и расскажет мне о последних днях моей милой Люси — ведь он наблюдал ее во время болезни. В этом и причина его визита, скорее всего связанного с Люси и ее лунатизмом, а не с Джонатаном. Эх, видимо, я уже никогда не узнаю правды! Господи, как же я глупа. У меня не выходит из головы этот ужасный дневник, он затмевает все остальное. Разумеется, Ван Хелсинг приезжает из-за Люси. Думаю, к бедняжке вернулась ее привычка, из-за нее она, наверное, и заболела в ту страшную ночь. Погрузившись в свои заботы, я почти забыла о ее страданиях. Вероятно, Люси рассказала ему о ночном приключении на утесе и о том, что я все об этом знаю, и, наверное, он хочет выслушать меня и разобраться в произошедшем. Поступила ли я правильно, ничего не сказав миссис Вестенра? Никогда бы не простила себе, если бы хоть чем-то навредила моей милой бедной подруге. Надеюсь, профессор Ван Хелсинг не будет меня винить. Я столько пережила в последнее время, что чувствую — большего не вынесу.

Иногда просто необходимо поплакать, становится легче — так освежается воздух после дождя. Возможно, меня выбил из колеи дневник Джонатана, а может быть, и его отъезд по делам сегодня утром — это наше первое после свадьбы расставание на целый день и ночь. Очень надеюсь, что у него все пройдет хорошо и ничто его не растревожит. Уже два часа. Скоро приедет Ван Хелсинг. Ничего не буду говорить ему о дневнике Джонатана, если он сам не спросит. И я так рада, что перепечатала на машинке собственный дневник; если Ван Хелсинг заговорит о Люси, просто дам ему свои записи, это избавит меня от лишних расспросов.

Позднее

Был и ушел. Какая необычная встреча, у меня голова идет кру́гом! Я как во сне. Реально ли все это… или хотя бы часть? Если бы прежде я не прочитала дневник Джонатана, то ни за что бы не поверила, что такое возможно. Бедный, бедный мой милый Джонатан! Сколько он пережил! Господь всемогущий, пожалуйста, огради его впредь от таких страданий! Постараюсь и я уберечь его. Впрочем, если его преследуют сомнения и он наконец узнает, что глаза и уши его не обманывали, что все это правда, может быть, ему станет легче, несмотря на весь ужас произошедшего и его последствия. Вполне вероятно, именно сомнения не дают ему покоя, и, если они отпадут — неважно, что окажется истиной, сон или явь, — он немного успокоится и ему будет легче справиться с пережитым.

Я догадывалась, что доктор Baн Хелсинг, должно быть, очень хороший и умный человек, раз он друг Артура и доктора Сьюарда и они пригласили его из само́й Голландии для лечения Люси. А теперь я и сама убедилась, что он действительно хороший, добрый и благородный. Завтра он придет снова — посоветуюсь с ним насчет Джонатана; бог даст, и все эти тревоги и невзгоды наконец уйдут. Когда-то я думала, что буду вести дневник, следуя правилам интервью. Друг Джонатана из «Эксетер ньюз» говорил ему, что для интервью главное — память, нужно уметь точно воспроизвести почти каждое слово, даже если потом и придется текст слегка отредактировать. По-моему, наш разговор с профессором можно оформить как замечательное интервью, попытаюсь зафиксировать наш диалог verbatim[69].

В половине третьего раздался стук в дверь. В ожидании я собралась с силами à deux mains[70]. Через пару минут Мэри доложила:

— Доктор Ван Хелсинг.

Когда он вошел, я встала и поздоровалась с ним. Это был мужчина среднего роста, крепкого телосложения, широкоплечий, с хорошей осанкой. Своей манерой держаться он производит впечатление человека умного, властного, волевого. Голова аристократичная, крупная, четких пропорций. Лицо чисто выбритое, с массивным квадратным подбородком, большим, решительным, подвижным ртом, довольно крупным прямым носом, но с тонкими, деликатными ноздрями, которые расширяются, тогда как высоко расположенные густые брови постепенно сужаются, губы сжаты. Лоб широкий, красивый и покатый, а над ним — две шишки, или два бугра. Рыжеватые волосы зачесаны назад, но ниспадать на лоб они и не могли бы из-за его формы. Широко поставленные большие синие глаза очень выразительны, и взгляд то ласков, то строг.

— Миссис Гаркер, не так ли?

Я кивнула.

— Бывшая мисс Мина Меррей?

Я снова кивнула.

— Я пришел к Мине Меррей как к подруге бедной милой девушки, Люси Вестенра. Собственно я здесь из-за нее, мадам Мина.

— Сэр, — сказала я, — для меня нет лучшей рекомендации, чем то, что вы были другом Люси и помогали ей. — И протянула ему руку.

Профессор пожал ее и очень мягко ответил:

— О мадам Мина, я не сомневался, что у этой бедной милой девушки замечательная подруга, но реальность превосходит мои ожидания… — И он учтиво поклонился.

Я спросила, чем обязана его интересу к моей персоне, и профессор сразу перешел к делу:

— Я прочел ваши письма к мисс Люси — простите меня за это, — и мне захотелось кое-что уточнить, но спросить было не у кого. Знаю, вы отдыхали с нею в Уитби. Она время от времени вела дневник — не удивляйтесь, мадам Мина. После вашего отъезда она начала делать записи, последовав вашему примеру. Среди прочего она упоминает о своей лунатической прогулке и о том, как вы спасли ее. Я был потрясен и теперь прошу вас не отказать мне в любезности и поведать о том, что вы помните.

— Думаю, доктор Ван Хелсинг, я смогу рассказать вам все.

— Ах, неужели! Стало быть, у вас хорошая память на факты и события? Это не так часто встречается среди молодых дам.

— Нет, доктор, просто я все записала тогда и могу показать вам, если хотите.

— О мадам Мина, буду очень признателен. Вы окажете мне большую услугу.

Я не устояла перед соблазном слегка озадачить его — это, наверное, чисто женское свойство; возможно, всему виной вкус того запретного райского яблока, который до сих пор помнит каждая женщина, — и подала ему стенографический дневник.

Он благодарно поклонился.

— Вы позволите мне прочесть его?

— Если желаете, — ответила я притворно застенчиво.

Профессор открыл дневник — и на мгновение лицо его изменилось. Он встал и вновь поклонился.

— О, какая вы умница! Я знал, что мистер Джонатан — весьма одаренный человек; оказывается, у его жены те же достоинства. Но не будете ли вы так любезны помочь мне расшифровать его? Увы, я не владею стенографией.

Тут я поняла, что на этом вся моя шутка исчерпана; мне стало неловко, я достала из рабочей корзинки напечатанный на машинке экземпляр и протянула Ван Хелсингу.

— Простите, — сказала я, — неудачная шутка, но, конечно, я подумала о том, что вам, может быть, захочется расспросить о бедной Люси, а времени у вас мало, — вот я и напечатала все на машинке.

Он взял у меня листки, и глаза его просветлели.

— Как любезно с вашей стороны, — сказал он. — Не позволите ли прочесть его сразу? У меня могут возникнуть вопросы.

— Конечно, пожалуйста, а я пока распоряжусь насчет ланча, за которым вы сможете задать мне вопросы.

Ван Хелсинг поклонился и, устроившись в кресле спиной к свету, углубился в чтение. Я же вышла под тем предлогом, что должна распорядиться по поводу ланча, но главным образом для того, чтобы не мешать ему. Когда я вернулась, он нервно ходил взад и вперед по комнате, лицо у него пылало от волнения. Бросившись ко мне, он взял меня за руки.

— О мадам Мина, если б вы знали, чем я вам обязан! Эти записки как луч солнца. Они открыли мне глаза. Я ошеломлен, я ослеплен — столько света, хотя всякий раз за солнцем скрываются тучи! Но вы, конечно, пока не понимаете, о чем я говорю; пока это непросто понять. Ах, как я благодарен вам, какая же вы умница! Мадам, — сказал он очень серьезно, — если когда-нибудь Абрахам Ван Хелсинг сможет быть чем-то полезен вам или членам вашей семьи, надеюсь, вы дадите мне знать. Сочту за честь и удовольствие помочь вам как друг. И как друг сделаю для вас и ваших близких все, что позволят мои знания и опыт, все, что в моих силах. Есть люди с темной душой и светлой; вы излучаете свет. И вас ожидает солнечная и благополучная жизнь, а ваш муж будет счастлив благодаря вам.

— Но, профессор, вы переоцениваете меня — вы же меня совсем не знаете.

— Не знаю вас? Я, старец, всю жизнь изучавший людей; я, исследовавший человеческий мозг человека в его разных проявлениях?! Я прочитал ваш дневник, который вы любезно перепечатали для меня, — каждая строка в нем дышит истиной. Я прочитал ваше милое письмо к бедной Люси о вашем замужестве и надеждах — и я не знаю вас?! О мадам Мина, то, что рассказывают достойные женщины о своей жизни, о каждом их дне, часе, минуте, позволено читать и ангелам. А у нас, мужчин, которые хотят об этом знать, глаза ангелов. Вы благородны, как и ваш муж: вы доверяете людям, а люди низкие подозрительны. Расскажите же мне о своем муже. Он уже окончательно поправился? Лихорадка прошла бесследно, он снова здоров и полон сил?

Тут я воспользовалась возможностью поговорить о Джонатане.

— Он почти совсем выздоровел, но смерть мистера Хокинса выбила его из колеи…

Ван Хелсинг перебил меня:

— О да, знаю, знаю. Читал ваши последние письма.

— Думаю, эта утрата сильно расстроила его, потому что, когда в прошлый четверг мы были в Лондоне, у него снова случился срыв.

— «Срыв»? Так скоро после лихорадки! Это может иметь тяжкие последствия. А что за срыв?

— Ему показалось, что он видел кого-то, кто напомнил ему о чем-то ужасном: о том, что, собственно, и привело к болезни.

И тут я не выдержала. Все разом нахлынуло на меня: и жалость к Джонатану, и пережитый им кошмар, и жуткая тайна его дневника, и страх, не покидавший меня с тех пор. Меня охватило смятение, и, наверное, случилась настоящая истерика — я бросилась на колени и, протянув руки, умоляла вылечить моего мужа. Доктор Ван Хелсинг взял меня за руки и, усадив на диван, сел рядом, а потом сказал с безграничной сердечностью:

— Моя жизнь — пустыня, я одинок. И всегда так много работал, что времени для дружбы оставалось мало. Но с тех пор как мой друг Джон Сьюард вызвал меня сюда, я узнал столько хороших людей, видел столько благородства, что теперь пуще прежнего ощущаю свое стариковское одиночество. Уверяю вас в своей бесконечной преданности — вы вселили в меня надежду, — и тут дело не лично во мне, а в том, что все-таки остались женщины, благодаря которым жизнь становится счастливой, и сама их жизнь может послужить достойным образцом для детей. Я рад, очень рад, что могу быть полезным вам; ваш муж болен, но его болезнь в моей компетенции. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы он выздоровел, обрел душевное равновесие, а вы были счастливы. А теперь вам нужно подкрепиться. Вы переволновались и, возможно, излишне тревожитесь. Вашему Джонатану не понравится, что вы так бледны. А все, что ему не нравится в тех, кого он любит, ему не на пользу. Поэтому ради него вам нужно поесть и улыбнуться. Теперь, когда вы рассказали мне все о Люси, мы больше не будем говорить о ней, чтобы не расстраиваться. Я переночую в Эксетере — хочу обдумать то, что вы сообщили, а затем, если позволите, задать вам несколько вопросов. Кстати, вы еще должны рассказать мне о болезни вашего Джонатана, но не сейчас. Теперь вам надо поесть, а потом вы всё мне расскажете.

Когда после ланча мы вернулись в гостиную, Ван Хелсинг кивнул мне:

— А теперь расскажите мне всё о нем.

И тут мне стало страшно: а вдруг этот серьезный ученый решит, что я полная дурочка, а Джонатан — сумасшедший, ведь у него такой сумбурный дневник. Я было заколебалась, но, подумав о доброте Ван Хелсинга и обещании помочь, все-таки решила довериться.

— Доктор Ван Хелсинг, — начала я, — мой рассказ будет столь необычным, что прошу вас не смеяться надо мной или моим мужем. Со вчерашнего дня я и сама охвачена какой-то лихорадкой — меня терзают сомнения; пожалуйста, будьте снисходительны и не считайте меня наивной простушкой из-за того, что я хоть в какой-то мере поверила в реальность столь невероятных событий.

Его слова и то, как он их произнес, успокоили меня:

— О моя дорогая, если бы вы знали, по какому невероятному поводу нахожусь здесь я, то смеялись бы вы. Я умею уважать чужой опыт, каким бы он ни был. И всегда стремился быть открытым миру и постигать непознанное; и, конечно, для меня представляют интерес не повседневные и обыденные, а именно странные, необычные, заставляющие сомневаться явления, и неважно, кажутся они бредом или находятся в пределах нормы.

— Благодарю вас, бесконечно благодарю! Вы сняли груз с моей души. Если вы не против, я дам вам прочесть кое-какие бумаги. Текст довольно пространный, я напечатала его на машинке. И тогда вы поймете, что́ тревожит меня и Джонатана. Это копия дневника, который Джонатан вел за границей, там описано все, что с ним произошло. Я не рискну это комментировать сейчас. Прочтете сами и рассу́дите. И тогда, возможно, любезно поделитесь со мной своим мнением.

— Обещаю, — сказал он, и я передала ему бумаги. — Если позволите, завтра утром, когда буду готов, я зайду навестить вас и вашего мужа.

— Джонатан вернется в половине двенадцатого, приходите к ланчу — и вы познакомитесь с ним. Потом можно успеть на скорый поезд в 3:34, он доставит вас на вокзал Паддингтон около восьми.

Профессор был удивлен тем, что я знаю наизусть расписание поездов, а я просто выписала для Джонатана те, которые могут ему понадобиться.

Ван Хелсинг взял бумаги и ушел, а я сижу и думаю — сама не знаю о чем.

Письмо (от руки) Ван Хелсинга к миссис Гаркер

25 сентября, 6 часов вечера

Дорогая мадам Мина!

Я прочитал поразительный дневник Вашего мужа. Вы можете не мучить себя сомнениями. Хоть все это необычно и страшно, но совершенная правда. Ручаюсь головой! Возможно, это и опасно для кого-то, но не для Вас с Джонатаном. Он смелый человек, и уверяю Вас (а я знаю людей), что у того, кто способен спуститься по стене и проникнуть в комнату хозяина замка, — да еще проделать это дважды! — потрясение не может иметь роковых последствий. Его мозг и сердце в порядке, в этом я не сомневаюсь, даже еще не встретившись с Вашим мужем, так что не волнуйтесь. Мне необходимо о многом расспросить его. Я счастлив, что повидал Вас сегодня: узнал сразу так много нового, что просто ошеломлен — ошеломлен больше прежнего и должен все обдумать.

Безгранично преданный Вам

Абрахам Baн Хелсинг

Письмо миссис Гаркер к Ван Хелсингу

25 сентября, 6:30 вечера

Милый доктор Baн Хелсинг!

Бесконечно благодарна Вам за теплое письмо, так облегчившее мне душу. Но неужели это правда и такие кошмары возможны? Какой ужас, если этот господин, это чудовище действительно в Лондоне! Страшно даже подумать об этом. Только что получила телеграмму от Джонатана: он выезжает вечером в 6:25 из Лонстона и будет здесь сегодня же в 22:18, так что скоро я уже перестану бояться за него. И если это не слишком рано для Вас, пожалуйста, приходите к нам завтракать к восьми утра. Вы сможете уехать, если торопитесь, поездом в 10:30, прибывающим на Паддингтон в 2:35. Если Вас это устраивает, можно не отвечать на письмо, тогда я просто жду Вас к завтраку.

Ваш верный, благодарный Вам друг

Мина Гаркер

Дневник Джонатана Гаркера

26 сентября

Думал, с дневником покончено навсегда, но ошибся. Вчера вечером я вернулся домой, мы с Миной поужинали, и она рассказала мне о визите Ван Хелсинга, о том, что отдала ему копии наших дневников, о своей тревоге за меня. Она показала мне письмо профессора, подтверждающее достоверность всех записей в дневнике. Я буквально воспрянул духом. Именно сомнение в реальности происшедшего со мной лишало меня опоры. Я ощущал себя обессиленным, блуждающим в темноте, подавленным. Но теперь, когда я уверен в себе, мне никто не страшен, даже граф. Видимо, он все-таки осуществил свои намерения и приехал в Лондон; похоже, его-то я и видел. Он помолодел, но каким образом? Возможно, Ван Хелсинг, если он в самом деле таков, как его описывает Мина, и есть тот человек, который сможет выследить и разоблачить Дракулу. Мы просидели допоздна, обсуждая все это.

Утром, пока Мина одевается, я через несколько минут отправляюсь в гостиницу за Ван Хелсингом.

Кажется, он удивился моему приходу. Когда я вошел в его комнату и представился, он взял меня за плечо, повернул к свету и, вглядевшись в мое лицо, произнес:

— Мадам Мина сказала мне, что вы были больны, перенесли потрясение.

Так забавно слышать, что этот добрый старик с волевым лицом называет мою жену «мадам Мина»! Я улыбнулся и ответил:

— Я действительно был болен и перенес потрясение, но вы уже вылечили меня.

— Каким образом?

— Своим вчерашним письмом Мине. Меня мучили сомнения, все казалось нереальным, я не знал, чему верить, не верил даже собственным чувствам и был растерян. В результате мне не оставалось ничего другого, как идти проторенной дорогой — просто делать свою работу, но это меня не удовлетворяло, я потерял себя. Доктор Ван Хелсинг, вы не представляете себе, что это значит — сомневаться во всем, даже в самом себе. Нет, судя по тому, как вы нахмурили брови, вы не можете себе этого представить…

Явно польщенный, Ван Хелсинг рассмеялся:

— Значит, вы — физиономист. Здесь я каждый час открываю для себя что-то новенькое. С большим удовольствием позавтракаю у вас. О сэр, извините меня, старика, но должен вам сказать: вы счастливый человек, вам очень повезло с женой.

Похвалы Мине я мог бы слушать целый день, поэтому просто кивнул головой, не желая перебивать.

— Такие женщины сотворены рукой Самого Господа, чтобы показать людям: рай действительно существует и путь туда никому не заказан, а свет его проникает и сюда, на землю. Она такая искренняя, милая, благородная, заботливая, а это, позвольте вам заметить, в наш эгоистический и скептический век большая редкость. Я читал ее письма к бедной мисс Люси, там говорится и о вас, так что я и раньше был о вас наслышан, но по-настоящему узнал вас лишь вчера. Позвольте вашу руку, и будем отныне друзьями.

Мы пожали друг другу руки. Он был так серьезен и сердечен, что тронул меня до глубины души.

— А теперь, — сказал профессор, — могу ли я попросить вас о помощи? Мне предстоит решить сложную задачу, и для начала нужно кое-что выяснить. В этом вы мне можете помочь. Не могли бы вы рассказать, что предшествовало вашей поездке в Трансильванию? Позднее мне может понадобиться ваша помощь и другого характера, но пока достаточно этого.

— Скажите, сэр, — спросил я, — ваши намерения имеют какое-то отношение к графу?

— Имеют, — ответил он многозначительно.

— Тогда я к вашим услугам всей душой и телом. У меня есть кое-какие бумаги, но если вы едете поездом в 10:30, то не успеете прочесть их здесь; пожалуйста, возьмите их с собой и прочитайте в дороге.

После завтрака я проводил его на вокзал. Прощаясь, доктор Ван Хелсинг спросил:

— А смогли бы вы с женой приехать в Лондон, если я вас попрошу?

— Конечно, мы приедем когда угодно.

Я купил ему местные утренние и вчерашние лондонские газеты. Пока мы переговаривались через окно вагона, ожидая отправления, он небрежно перелистывал их. Вдруг что-то привлекло его внимание в «Вестминстер газетт» — я узнал ее по цвету бумаги. Ван Хелсинг побледнел. Внимательно что-то прочитав, он тихо простонал:

— Mein Gott! Mein Gott! Неужели так скоро?!

Кажется, в эту минуту он забыл обо мне. Тут раздался свисток, поезд тронулся. Это заставило его опомниться, он высунулся из окна, помахал мне рукой и крикнул:

— Мое почтение мадам Мине. Напишу при первой же возможности.

Дневник доктора Сьюарда

26 сентября

Поистине, ничему нет конца в этом мире. Не прошло и недели, как я сказал себе: «Finis» — и вот вновь начинаю или, точнее, продолжаю свои записи. До этого дня у меня не было необходимости возвращаться к ним. Ренфилд стал вполне вменяемым, как и прежде. Покончил с мухами, занялся пауками и не доставлял мне никаких хлопот. Я получил письмо от Артура, написанное в воскресенье; судя по всему, он держится молодцом. Ему очень помогает в этом Куинси Моррис — вот уж у кого энергия бьет ключом. В конце оказалась краткая приписка от Куинси о том, что Артур приходит в себя. В общем за них я спокоен. Сам я с прежним энтузиазмом вернулся к работе, так что, пожалуй, рана, нанесенная мне судьбой бедной Люси, начала затягиваться. Но только что эта рана вновь открылась. И лишь Господь знает, чем все это кончится. Мне кажется, знает и Ван Хелсинг, но приоткрывает он завесу лишь время от времени, словно подстегивает мое любопытство.

Вчера профессор ездил в Эксетер и ночевал там, а сегодня в половине шестого ворвался ко мне со вчерашним выпуском «Вестминстер газетт».

— Что скажешь? — спросил он, скрестив руки на груди.

Я просмотрел газету, но не понял, что он имеет в виду. Тогда Ван Хелсинг ткнул в статью о детях, которых заманивали в лес в Хэмпстеде. Это мне ни о чем не говорило, пока я не дошел до того места, где описывались крохотные ранки у них на шее. Так вот оно в чем дело! Я взглянул на профессора.

— Ну что? — спросил он.

— Ранки, как у бедной Люси.

— И что ты об этом скажешь?

— Видимо, причина одна. Что повредило ей, то и им.

Я не совсем понял его ответ.

— В целом ты прав, но в данном случае все обстоит иначе.

— Что это значит, профессор? — Сначала я почти не придал значения его серьезности — четыре дня отдыха от острой, мучительной тревоги вернули мне бодрость духа и настроили на иной лад, но, взглянув на него, я поразился: никогда еще не видел его таким суровым, даже когда мы пребывали в отчаянии из-за Люси. — Объясните мне! — попросил я. — Не рискну ничего предположить. Не знаю, что и думать, мне даже не на чем строить догадки.

— Хочешь ли ты сказать, друг мой Джон, что до сих пор не догадываешься, отчего умерла Люси, даже после того, что увидел своими глазами, не говоря уж о моих намеках?

— От нервного истощения, сопровождавшегося большой потерей крови.

— А отчего произошла потеря крови, ты знаешь?

Я покачал головой. Baн Хелсинг подошел ко мне и сел рядом.

— Ты умный человек, друг мой Джон, и здраво рассуждаешь, но ты загоняешь себя в рамки общепринятых представлений. Ты не позволяешь себе видеть и слышать все, что выходит за пределы обыденной жизни. Ведь те явления, которые тебе непонятны, для тебя не существуют, однако их немало. И ты не веришь, что есть люди, способные видеть то, чего не видят другие? Но с древности и до сих пор есть многое, что недоступно восприятию людей, уверенных, что уж они-то всё знают, — во всяком случае, думают, что знают, хотя знают они лишь то, что услышали от других. Да и наша наука страдает тем же недостатком: она стремится все объяснить, а если что-то не поддается объяснению, то тут же заявляет: «А что тут объяснять?» Мы ежедневно наблюдаем, как возникают новые идеи. То есть их считают новыми, но на самом деле они стары как мир, однако, как оперные примадонны, хотят казаться молодыми. Думаю, ты не веришь в телесный перенос? Не веришь? А в материализацию? Нет? А в астральное тело? Тоже нет? А в чтение мыслей? Нет? А в гипноз?

— В гипноз верю. Шарко[71] убедительно доказал, что это не химера.

Профессор улыбнулся и продолжал:

— А, так значит, в гипноз веришь? И разумеется, ты постиг природу его воздействия. Да? И наверное, понимаешь, как работает метод великого Шарко, — увы, его уже нет в живых, — вот кто проникал в самую душу пациента, которого исцелял. Или всё же нет? Тогда, друг мой Джон, следует ли из этого, что ты просто довольствуешься фактами и не ищешь им объяснения? Тоже нет? Тогда скажи — мне как исследователю мозга это даже любопытно, — как же ты, признавая гипноз, отрицаешь чтение мыслей? Позволь, мой друг, обратить твое внимание: ныне сделаны такие открытия в области электричества, что их сочли бы проделками дьявола даже его первооткрыватели, хотя их самих в не столь отдаленном прошлом тоже сожгли бы, как колдунов. Жизнь всегда полна тайн. Почему Мафусаил прожил девятьсот лет[72], старый Парр — сто шестьдесят девять[73], а бедной Люси, в венах которой струилась кровь четырех человек, не хватило одного дня? Ведь, проживи она еще один день — мы бы спасли ее. А знаешь ли ты тайну жизни и смерти? Можешь ли с позиций сравнительной анатомии объяснить, отчего в некоторых людях так много от животных, а в других — нет? Можешь ли сказать мне, почему маленькие пауки, как правило, умирают рано, но вот нашелся один большой паук, который несколько веков прожил под куполом старой испанской церкви и вырос до таких размеров, что спустился вниз и смог вылакать все масло из церковных лампад? Известно ли тебе, что в пампасах, а может быть, и еще где-нибудь, живут летучие мыши, которые прилетают ночью и прокусывают вены у рогатого скота и лошадей и высасывают из них всю кровь? Или что на некоторых островах западных морей обитают такие летучие мыши, которые целыми днями висят на деревьях, как огромные орехи или стручки, а ночью набрасываются на матросов, из-за духоты спящих на палубе, и утром этих несчастных находят мертвыми и бледными, как мисс Люси?

— Боже милостивый, профессор! — Я так и подскочил. — Вы хотите сказать, что Люси была укушена такой летучей мышью и это возможно здесь, в Лондоне, в XIX веке?

Он прервал меня движением руки и продолжал:

— А можешь ли ты объяснить мне, почему черепаха живет дольше, чем несколько поколений людей, слон переживает целые династии, а для попугая смертельны не укусы кошки или собаки, а другие недуги? Скажи мне, почему во все времена и повсюду верили в то, что некоторые люди при благоприятных обстоятельствах могут жить вечно? Известно — и наука подтверждает этот факт, — что в скалах на протяжении нескольких тысячелетий были замурованы живые жабы, так они и жили, запертые в узких расщелинах с первобытных времен. Можешь ли ты объяснить мне, как это индийский факир по своей воле умирает, его хоронят, на его могиле сеют пшеницу, она прорастает, созревает, люди собирают урожай, потом снова сеют, снова она созревает, и ее жнут — и лишь тогда раскапывают могилу, и факир встает живой как ни в чем не бывало?

Тут я перебил его, совершенно ошеломленный перечислением необычных явлений природы и невероятных возможностей человека, — для моего воображения это было слишком. Мне показалось, что Baн Хелсинг подводит меня к некоему выводу, как когда-то в дни моей учебы в Амстердаме, но тогда он говорил яснее, конкретней, и было понятно, к чему он клонит, теперь же я не улавливал его мысли и поэтому попросил:

— Профессор, позвольте мне снова стать вашим послушным учеником. Скажите мне ваш основной тезис, и тогда я смогу проследить за ходом ваших рассуждений. Пока же мысль моя, как у безумца, скачет с одного на другое, и я чувствую себя как заблудившийся путник, — словно бреду в тумане по болоту, перескакивая с кочки на кочку в надежде выбраться, но куда бреду, сам не знаю.

— Хороший образ, — заметил он. — Ну что ж, вот мой основной тезис: хочу, чтобы ты поверил.

— Во что?

— В то, во что ты не веришь. Приведу пример. Мне довелось от одного американца услышать такое определение веры: «Вера — это способность, позволяющая нам принимать то, что нашему разуму представляется невероятным»[74]. В одном я с ним согласен: он имел в виду, что следует шире смотреть на жизнь, не допускать, чтобы крупица истины препятствовала движению истины в целом, как маленькая скала препятствует движению поезда. Сначала мы постигаем крупицу истины. Прекрасно! Мы лелеем и ценим ее, но нельзя принимать ее за истину в последней инстанции.

— Значит, вы опасаетесь, что мои предшествующие убеждения и опыт мешают мне понять некоторые необычные явления? Я вас правильно понял?

— Да, не зря все-таки ты мой любимый ученик. Учеба идет тебе на пользу. Пожелав понять, ты уже сделал первый шаг к открытию. Значит, думаешь, ранки на шее у детей того же происхождения, что и у мисс Люси?

— Мне так кажется.

— Но ты ошибаешься. — Он даже встал, говоря это. — О, если бы это было так! Но увы! Все хуже, гораздо, гораздо хуже.

— Ради бога, профессор, что вы хотите сказать?! — воскликнул я.

Всем свои видом выражая отчаяние, Ван Хелсинг опустился в кресло. Он облокотился о стол, закрыл лицо руками и произнес:

— Эти ранки им нанесла мисс Люси.

Дневник доктора Сьюарда (продолжение)

У меня в глазах потемнело от негодования — такое чувство, будто он при мне дал пощечину живой Люси. Стукнув кулаком по столу, я вскочил.

— Профессор Ван Хелсинг, вы что, с ума сошли?

Он поднял голову и взглянул на меня — лицо его было грустным и добрым, это сразу остудило мой пыл.

— Если бы! Уж лучше сумасшествие, чем такая реальность. О мой друг, подумай, почему я так долго ходил вокруг да около и не решался тебе признаться? Неужели потому, что ненавижу или ненавидел тебя всю жизнь? Неужели потому, что хотел причинить тебе боль? А может, я решил хоть и поздновато, но отомстить тебе за то, что ты спас мне когда-то жизнь, уберег от ужасной смерти? Конечно нет!

— Простите меня, — сказал я.

— Мой друг, — продолжал Ван Хелсинг, — просто я как мог старался смягчить удар — ведь я же знаю, что ты любил эту милую девушку. Хотя, допускаю, ты и сейчас мне не веришь. Трудно сразу принять даже абстрактную истину, если ты всю жизнь ее отрицал, а уж принять столь печальную конкретную истину, да еще касающуюся мисс Люси, еще труднее. Сегодня ночью хочу проверить, прав ли я. Рискнешь пойти со мной?

Я был в нерешительности. Никому не хочется подвергать сомнению то, во что веришь, исключение лишь Байрон, когда речь идет о ревности:

И подтвердила истину, страшившую его[75].

Заметив мои колебания, профессор добавил:

— Моя логика проста; на сей раз это уже не логика безумца, прыгающего в тумане по болоту с кочки на кочку. Если моя догадка не подтвердится, мы вздохнем с облегчением; во всяком случае, проверка никак не повредит. А если подтвердится! Да, это будет ужасно, но, возможно, в само́м этом ужасе есть и надежда на спасение. И вот мой план: во-первых, немедленно навестим в больнице того ребенка. В газете написано, что он в Северном госпитале, а там работает доктор Винсент — мой и, думаю, твой друг со времен учебы в Амстердаме. Если он не пустит друзей, то пустит ученых — взглянуть на больного. Скажем, что нас интересует этот случай исключительно с научной точки зрения. А потом…

— «А потом»?

Он вытащил из кармана ключ и показал мне.

— А потом мы с тобой проведем ночь на кладбище, где похоронена Люси. Это ключ от ее склепа. Я взял его у агента похоронного бюро, чтобы передать Артуру.

У меня защемило сердце от недобрых предчувствий — нас ожидало что-то ужасное. Но делать было нечего, я собрался с духом и сказал, что нам лучше поторопиться, наступает вечер.

Ребенок уже отоспался, поел и чувствовал себя хорошо. Доктор Винсент, сняв повязку с его шеи, показал нам ранки. Их тождественность ранкам Люси не вызывала сомнения. Они были лишь поменьше, а края посвежее. Мы спросили Винсента о том, как он их объясняет. По его мнению, это был укус какого-то животного — возможно, крысы, но, скорее всего, одной из тех летучих мышей, которых полно в холмистой северной части Лондона.

— Среди совершенно безвредных, — заметил он, — могли оказаться хищные экземпляры из южных стран. Вероятно, какой-нибудь моряк привез такую мышку домой, а она улетела или же какая-нибудь экзотическая особь из семейства вампировых вырвалась из зоопарка. Такое, знаете ли, бывает. Дней десять назад оттуда сбежал волк и бродил, кажется, по нашей округе. Потом целую неделю дети в Хит и окрестностях играли только в Красную Шапочку, пока не началась паника с этой «феей» и все с восторгом переключились на нее. Даже этот бедный крошка, проснувшись, спросил сиделку, нельзя ли ему уйти. А когда та поинтересовалась куда, объяснил, что хотел бы поиграть с «феей».

— Надеюсь, — сказал Ван Хелсинг, — после выписки вы предупредите родителей ребенка, чтобы за ним строго следили. Все фантазии и прогулки очень опасны, еще одна такая ночь может обернуться уже роковыми последствиями. Надеюсь, он пробудет здесь еще хоть несколько дней?

— Конечно, по крайней мере неделю или даже дольше, пока ранка не заживет.

Мы вышли из больницы позже, чем рассчитывали. Солнце уже село.

— Спешить нам некуда, — заметил Ван Хелсинг, увидев, что стемнело. — Мы можем не спешить, хотя время пролетело быстрее, чем я думал. Пожалуй, зайдем куда-нибудь поесть, а затем двинемся дальше.

Мы поужинали в «Замке Джека Строу» в веселом и шумном окружении велосипедистов и других посетителей. Около десяти мы вышли из паба. Было очень темно, фонари попадались редко, и, когда мы отходили от них, мрак казался еще гуще. Профессор, видимо, заранее наметил дорогу и шагал уверенно, я же совершенно не ориентировался. Людей по пути попадалось все меньше и меньше: мы даже несколько удивились, встретив конный полицейский патруль, объезжавший участок.

Наконец дошли до кладбищенской стены и не без труда перелезли через нее. В темноте кладбище казалось настоящим лабиринтом. Наконец мы нашли фамильный склеп Вестенра. Профессор открыл ключом скрипучую дверь. Потом, видимо неосознанно, чуть отступив, любезно пропустил меня вперед. В такой изысканной вежливости, проявленной в столь жуткой обстановке, крылась некая ирония. Мой спутник тотчас последовал за мной, осторожно прикрыв за собой дверь, предварительно убедившись, что замо́к не пружинный и она не захлопнется. В противном случае мы оказались бы в незавидном положении. Порывшись в сумке, профессор достал из нее спички, огарок свечи и зажег ее. Даже при свете дня, во время похорон, в склепе — хотя и украшенном свежими цветами — было сумрачно и жутковато, теперь же, ночью, по прошествии нескольких суток, при слабом мерцании свечи он производил поистине ужасное и отталкивающее впечатление: цветы увяли и поникли, их белые лепестки стали ржавыми, а стебли — коричневыми; зато пауки и жуки чувствовали себя здесь как дома. Свет свечи тускло отражался от обесцветившегося со временем камня, от пропитавшейся пылью извести, от ржавого, отсыревшего железа, от позеленевшей меди, от потемневших серебряных табличек с надписями. Все это навевало мысль о скоротечности жизни и бренности всего сущего.

Ван Хелсинг действовал методично — освещал свечой надписи на надгробиях, оставляя на них белые, мгновенно застывавшие пятна стеарина, и наконец нашел гроб Люси.

Снова порывшись в сумке, он извлек отвертку.

— Что вы собираетесь делать? — спросил я.

— Открою гроб — и ты сможешь убедиться.

Он выкрутил винты и снял крышку, под которой оказался еще свинцовый гроб. Это было уже выше моих сил: просто оскорбление покойной, как если бы ее живую раздевали во сне. Я невольно схватил профессора за руку, пытаясь остановить его. Но он лишь возразил:

— Сейчас сам увидишь.

И, вновь порывшись в сумке, достал оттуда крошечную ножовку. Резким ударом, заставившим меня вздрогнуть, он пробил отверткой небольшое отверстие в свинце, достаточное, чтобы в него вставить пилу. Я невольно отступил к двери, ожидая обычного запаха от пролежавшего неделю тела: мы, врачи, знаем, чего следует опасаться, и привыкли к таким вещам. Но профессор и не думал останавливаться: пропилил пару футов вдоль одного края гроба, затем проделал то же самое с другой стороны, отогнул надпиленный угол и, освещая свечой отверстие, подозвал меня.

Я подошел и остолбенел: гроб был пуст!

Я стоял как громом пораженный, Ван Хелсинг же оставался невозмутим. Теперь он почувствовал себя еще более уверенным в своей правоте, и это приободрило его.

— Ну как, дружище Джон, убедился?

А у меня возникло непреодолимое желание возразить ему, оспорить его правоту:

— Я убедился, но лишь в том, что в гробу нет тела Люси… а это свидетельствует только об одном.

— О чем же именно, друг Джон?

— О том, что его там нет.

— Ну, положим, в логике тебе не откажешь, — сказал Ван Хелсинг. — Так и есть. Но как ты объяснишь его отсутствие?

— Возможно, его украли, — предположил я. — Может быть, кто-нибудь из могильщиков?

Я почувствовал, что сморозил глупость, но больше ничего не мог придумать. Профессор устало вздохнул:

— Ну что ж, значит, нужны еще доказательства… Пойдем со мной.

Ван Хелсинг вернул крышку на место, собрал все свои вещи в сумку и, задув свечу, положил ее туда же. Мы вышли из склепа. Заперев дверь, он протянул мне ключ:

— Возьмешь? Тогда у тебя будет меньше сомнений.

Я засмеялся — признаюсь, мой смех был невеселым — и отмахнулся:

— Ключ — это ерунда, ведь могут быть дубликаты, да и открыть такой замо́к пара пустяков.

Профессор не стал возражать, сунул ключ в карман и велел мне караулить на одной стороне кладбища, сам же пошел в другой его конец. Я устроился за стволом тиса и видел, как его темная фигура движется среди памятников и деревьев; потом потерял его из виду.

Ожидание было тоскливым. Я слышал, как вдалеке часы пробили полночь, потом час, два… Я продрог, нервничал, сердился на профессора за то, что он втянул меня в эту историю, ругал себя за то, что согласился. И так замерз, так хотел спать, что начал терять бдительность, но, боясь подвести профессора, боролся со сном.

Ситуация была пренеприятная, нелепая и невыносимо тягостная…

Вдруг, обернувшись, я увидел, как между двумя темными тисами в самой удаленной от могилы части кладбища мелькнул какой-то белый силуэт, и тут же к нему устремилась темная фигура с той стороны кладбища, где находился профессор. Я тоже поспешил к призрачному силуэту, но по дороге пришлось обходить памятники и склепы, а несколько раз я чуть не упал, споткнувшись о могилы. Было еще темно, но где-то пропел ранний петух. Невдалеке за редкими кустами можжевельника, посаженного вдоль дорожки к церкви, вновь появился смутный белый силуэт, он двигался к склепу, окруженному деревьями. И из-за них я не разглядел, куда он скрылся. Тут мне послышался шорох в той части кладбища, где я впервые заметил белый силуэт. Я кинулся туда — и обнаружил профессора с маленьким ребенком на руках. Увидев меня, Ван Хелсинг показал на него:

— Ну как, теперь убедился?

— Нет, — ответил я довольно резко.

— Разве ты не видишь ребенка?

— Вижу, но кто принес его сюда? У него что, есть ранки?

— Сейчас посмотрим, — сказал профессор.

Мы поспешили покинуть кладбище. Ван Хелсинг нес на руках спящее дитя.

Неподалеку от кладбища, в какой-то рощице, мы остановились и при свете спички осмотрели малыша: на его шее не было ни царапин, ни ранок.

— Ну, и кто прав? — торжествующе спросил я.

— Мы пришли как раз вовремя, — ответил с явным удовлетворением профессор.

Надо было решить, что делать с ребенком, и мы стали совещаться. Если заявиться с ним в полицейский участок, придется дать отчет о наших ночных похождениях или, по крайней мере, о том, как мы нашли ребенка. Поэтому мы решили отнести его в Хит, дождаться приближения полицейского и оставить кроху где-нибудь на видном месте, чтобы полицейский его непременно нашел, самим же как можно быстрее отправиться по домам.

Наш план удался. На входе в Хэмпстед-Хит мы, заслышав тяжелые шаги полицейского, положили малыша на дорожку. Дежурный полисмен шел, освещая путь фонарем, потом мы услышали, как он ахнул от удивления, увидев дитя. Тогда мы тихонько удалились, очень удачно около паба «Испанцы» наняли кэб и поехали домой.

Не могу заснуть, вот и решил все описать. Но, конечно, нужно поспать хоть несколько часов — в полдень за мной зайдет Ван Хелсинг. Он хочет, чтобы мы предприняли еще одну вылазку.

27 сентября

Возможность повторить наш опыт представилась лишь в два часа дня. Закончились чьи-то похороны, начавшиеся в полдень, медленно удалились последние участники траурной церемонии. Спрятавшись в зарослях ольхи, мы видели, как церковный сторож запер за собой ворота. Итак, до утра нас здесь никто не потревожит; впрочем, по словам профессора, нам требовалось не более часа. И вновь я ощутил ужас реальности, по своей фантастичности превосходящей любую фантазию; а тут еще гнетущее сознание того, что мы рискуем предстать перед судом как осквернители могилы. Кроме того, мне казалось, что наш новый приход на кладбище лишен смысла. Просто кощунственно вскрывать свинцовый гроб, чтобы убедиться: женщина, умершая неделю назад, действительно мертва, и уж совсем верх глупости — вскрывать его вновь, когда мы собственными глазами видели, что гроб пуст. Я пожал плечами, но не стал возражать Ван Хелсингу — раз у него свой план действий, он и слушать не будет никаких увещеваний.

Открыв склеп ключом, профессор вновь любезно пропустил меня вперед. Внутри было не так мрачно, как прошлой ночью, но и при свете солнца от холодных стен веяло промозглой сыростью, запущенностью и тоской. Ван Хелсинг подошел к гробу Люси, я последовал за ним. Он наклонился и потянул на себя отпиленную накануне часть свинцового верха — тут изумление и страх пронзили меня. Девушка лежала в гробу! И выглядела точно так же, как накануне похорон! Пожалуй, она казалась даже еще более ослепительно прекрасной, если можно так выразиться. Я не мог поверить, что она мертва. Пунцовые, ярче прежнего, губы, на щеках — нежный румянец.

— Это что, какой-то трюк? — прошептал я.

— Ну, теперь убедился? — вопросом на вопрос ответил профессор и, протянув руку, жестом, от которого я содрогнулся, раздвинул губы покойной — обнажились белые зубы. — Посмотри, они еще острее, чем раньше. Этим и этим, — он указал на один из верхних клыков и нижний зуб под ним, — она и кусала малышей. Ну что, друг мой Джон, теперь веришь?

Дух противоречия снова взыграл во мне. Я просто не мог признать его правоту и с полемическим жаром, вызвавшим у меня самого чувство неловкости, возразил:

— Может быть, ее вчера сюда положили.

— Неужели? И кто же это сделал?

— Не знаю. Кто-нибудь.

— Обрати внимание — она умерла неделю назад. Обычно за такой срок покойники очень меняются.

Тут мне нечего было сказать. Ван Хелсинг же, казалось, не обратил никакого внимания на мое молчание: ни в коей мере не досадовал и не торжествовал. Он изучал лицо покойной, поднимал ей веки, разглядывал глаза, вновь осмотрел зубы. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Перед нами из ряда вон выходящий случай, ничего подобного до сих пор никто не описывал! Речь идет о так называемой двойной жизни. Ее укусил вампир, когда она в состоянии транса разгуливала во сне. О, ты поражен, ты не догадывался об этом, мой дружище Джон, но позднее тебе все станет ясно. Он высасывал у нее кровь во время приступов лунатизма. В состоянии транса Люси умерла и в трансе остается «живым мертвецом»[76]. Этим она отличается от других. Обычно, когда «живые мертвецы» спят дома, — и он выразительно повел рукой, указывая, что́ разумеет под «домом» вампира, — по их лицам видно, кто они такие; а Люси такая милая, что, переставая быть вампиром, то есть «живым мертвецом», обретает вид обычной покойницы, и тогда она не опасна, поэтому мне будет так тяжело убить ее.

Я весь похолодел и вдруг понял, что верю Ван Хелсингу. Но если она действительно мертва, почему же мысль об ее убийстве показалась мне такой ужасной? Он взглянул на меня и явно заметил перемену в моем лице, потому что вдруг спросил с надеждой:

— Ну, теперь веришь?

— Пожалуйста, не требуйте от меня всего сразу. Я почти готов признать вашу правоту. Но как вы собираетесь убить ту, что уже мертва?

— Отрежу ей голову, наполню рот чесноком и проткну насквозь колом.

Я содрогнулся при мысли о том, как он изуродует тело моей любимой женщины. И все же моя реакция оказалась не так сильна, как я ожидал. На самом деле мне уже стало не по себе в присутствии этого, по словам Ван Хелсинга, «живого мертвеца», к которому у меня невольно возникло отвращение. Неужели любовь целиком зависит от субъективных или объективных обстоятельств?

Я довольно долго ждал, когда же профессор приступит к исполнению своего плана, но он стоял, погрузившись в раздумье. Вскоре он резко захлопнул свой саквояж и сказал:

— Я передумал. Хотя, конечно, нужно действовать решительно и немедленно, но тут может возникнуть много непредвиденных осложнений. И вот почему. Она еще не погубила ни одной жизни, хотя это лишь вопрос времени; действовать немедленно — значит уберечь ее от этой опасности раз и навсегда. Но для этого нам нужен Артур, а как мы ему об этом скажем? Если даже ты не верил мне — а ведь ты видел ранки у нее на шее и такие же у того ребенка в больнице, видел гроб прошлой ночью пустым, а сегодня в нем женщину, которая если и изменилась, то лишь расцвела и похорошела, хотя после ее смерти прошла уже целая неделя, видел и белую фигуру, которая принесла ребенка на кладбище, — то что же мне ожидать от Артура, который ничего об этом не знает? Он усомнился во мне, когда я не позволил ему поцеловать Люси перед смертью. Потом он простил меня, считая, что я исходил из какого-то ошибочного соображения, помешав ему попрощаться с нею как следует; но теперь он может подумать, что мы по ошибке похоронили девушку живой, а затем, чтобы скрыть это, убили ее. То есть для него виноваты будем мы: мол, они убили мою невесту из-за своих заблуждений. Он навеки потеряет покой. Сомнения будут одолевать его, а это самое ужасное. Мысль о том, что его любимую похоронили заживо, станет навязчивой, ужасы ее страданий будут ему сниться. Или же он все-таки признает, что мы правы, а его бесконечно любимая стала «живым мертвецом». Нет, я как-то говорил ему, а с тех пор я и сам многое узнал. Но теперь, когда мне ясно, что все мои предположения оказались правдой, я в тысячу раз больше убежден в том, что Артуру предстоит преодолеть горькие воды, прежде чем он выплывет в чистые. Бедняге придется пережить час, когда даже небо покажется ему черным, но тогда мы придем на помощь, и он обретет душевный покой. Всё, я решил. Пошли. Ты возвращайся в свою лечебницу и проследи там за порядком. А я проведу ночь здесь, на кладбище. Завтра вечером приходи ко мне в гостиницу «Беркли» к десяти часам. Я вызову Артура и еще того славного молодого американца, который поделился своей кровью. И позднее нам всем будет чем заняться. Сейчас доеду с тобой до Пикадилли — там пообедаю. И должен вернуться сюда до захода солнца.

Мы заперли склеп, перелезли через кладбищенскую стену, что оказалось нетрудно, и поехали на Пикадилли.

Записка, оставленная Ван Хелсингом в его дорожной сумке в гостинице «Беркли» для доктора Джона Сьюарда (адресатом не получена)

27 сентября

Друг мой Джон, пишу на случай, если что-то произойдет. Отправляюсь на кладбище в одиночку. Надеюсь, сегодня наш «живой мертвец», мисс Люси, не выйдет на свой промысел, но уж завтра ей не будет удержу. Зная о ее нелюбви к кресту и чесноку, я перекрою ей выход из склепа. Она пока начинающий «живой мертвец» и, пожалуй, поостережется. Кстати, все эти меры предприняты только для того, чтобы помешать нашему «живому мертвецу» выйти, но потом мы не должны препятствовать ей вернуться: в противном случае она может, как все «живые мертвецы», прийти в отчаяние и натворить дел. Я буду на страже всю ночь — от заката до рассвета — и постараюсь понять, как нам действовать дальше. Мисс Люси меня не пугает, опасен тот, кто сделал ее «живым мертвецом», он теперь обладает правом найти убежище в ее могиле. Он хитер и коварен, судя по рассказу мистера Джонатана и по тому, как он обошел нас в истории с Люси. Во многих отношениях «живые мертвецы» очень сильны, а уж у этого силища такая, что с ним и двадцати мужчинам не справиться. Даже наша энергия, вместе с кровью переданная Люси, перешла к нему. Кроме того, он может призвать своего волка и, уж не знаю, кого еще; в общем, следует ожидать чего угодно. Так что, если он пожалует на кладбище сегодня ночью и встретит меня, а вокруг больше ни души, может выйти скверная история. Но вероятно, он все-таки не появится. Особых поводов у него для этого нет, зато есть много других мест, более интересных для него, чем кладбище, где покоится женщина — «живой мертвец», а старик ее караулит.

Однако нужно быть готовым к худшему… В случае чего возьми в этой сумке дневники Гаркера и остальные бумаги, прочти их, разыщи этого могучего «живого мертвеца» и отруби ему голову, а сердце сожги или вбей в него кол, чтобы наконец избавить мир от чудовища.

На всякий случай — прощай.

Ван Хелсинг

Дневник доктора Сьюарда

28 сентября

Просто удивительно, какое же благо ночной сон. Еще вчера я был готов поверить Ван Хелсингу — его чудовищным идеям, а сегодня они мне кажутся отвратительными, противоречащими здравому смыслу. Хотя, несомненно, сам он во все это искренне верит. Не знаю, может быть, он слегка помешался. Но должно же существовать хоть какое-то рациональное объяснение всех этих таинственных явлений. Возможно ли, чтобы профессор сам все это подстроил? Он так невероятно умен, что если свихнется, то будет необычайно последователен в воплощении в жизнь всех своих навязчивых идей. Не хочется даже думать об этом; нет, просто немыслимо, чтобы Ван Хелсинг сошел с ума, но на всякий случай все-таки внимательно послежу за ним. Может быть, найду какую-нибудь разгадку этой тайны.

29 сентября, утро

Вчера вечером, около десяти, Артур, Куинси и я пришли в гостиницу к Ван Хелсингу, и он заявил нам, что рассчитывает на нашу поддержку, обращаясь, правда, в основном к Артуру, будто он главный среди нас.

— Нам предстоит выполнить важный долг. Вас, конечно, удивило мое письмо? — Этот вопрос был обращен к лорду Годалмингу.

— Пожалуй. Впрочем, скорее встревожило, — ответил Артур. — С некоторых пор беды просто преследуют меня, я надеялся хоть на какую-то передышку. Но мне, конечно, интересно знать, что вы имеете в виду. Чем дольше мы с Куинси обсуждали этот вопрос, тем больше недоумевали. Я и сейчас почти ничего не понимаю.

— Я тоже, — коротко отозвался Куинси.

— Что ж, — кивнул профессор, — тогда вы оба все-таки ближе к истине, чем друг Джон, которому предстоит еще проделать долгий путь, чтобы к ней приблизиться.

Видно, Ван Хелсинг сразу, без слов, уловил, что прежние сомнения вернулись ко мне. Обращаясь к Артуру и Куинси, он очень серьезно сказал:

— Мне нужно ваше согласие на то, что я считаю необходимым сделать сегодня ночью. Понимаю, что прошу многого, но, лишь узнав, что́ именно я намереваюсь сделать, вы поймете, сколь велика моя просьба. Поэтому мне хотелось бы, чтобы вы дали мне разрешение авансом; тогда потом, если вы и будете сердиться на меня некоторое время — а я не исключаю такую возможность, — вам, по крайней мере, не в чем будет упрекнуть себя.

— Что ж, во всяком случае, сказано откровенно! — воскликнул Куинси. — Я не сомневаюсь в профессоре и, хотя не совсем понимаю, куда он клонит, готов поклясться, что он искренен; для меня этого достаточно.

— Спасибо, сэр, — прочувствованно ответил Ван Хелсинг. — Это честь для меня — иметь такого друга, как вы; ваша поддержка очень ценна.

Он протянул руку, и Куинси пожал ее. Тут заговорил Артур:

— Видите ли, профессор Baн Хелсинг, мне не хотелось бы покупать свинью в мешке, как говорят в Шотландии, и если будет затронута моя честь джентльмена или вера христианина, то я просто не могу дать своего согласия. Оно возможно лишь при гарантии, что не пострадает ни то, ни другое, хотя, ей-богу, я не улавливаю, к чему вы клоните.

— Принимаю ваши условия, — сказал Ван Хелсинг, — и прошу лишь об одном: прежде чем выносить приговор моим действиям, хорошенько все обдумать и разобраться, противоречат ли они вашим принципам.

— Согласен! — сказал Артур. — Это справедливо. А теперь, когда pourparlers[77] закончены, могу я узнать, что же все-таки мы должны делать?

— Я хочу, чтобы вы пошли со мной на кладбище в Кингстед — тайно, ни одна живая душа не должна об этом знать.

— Туда, где похоронена Люси?

Профессор кивнул.

— Зачем?

— Чтобы войти в склеп!

Артур встал.

— Вы это серьезно, профессор, или это какая-то жестокая шутка?.. Простите, я вижу, вы не шутите. — Он снова сел с чувством собственного достоинства, непреклонный и явно задетый за живое, и, помолчав немного, спросил: — В склеп? Но зачем?

— Чтобы вскрыть гроб.

— Ну это уж слишком! — гневно воскликнул Артур и вновь встал. — Я готов поддерживать все разумное, но такое… осквернение могилы той… которую…

От негодования у него перехватило дыхание, и он не смог продолжить. Профессор посмотрел на него с сочувствием.

— Если бы у меня была хоть малейшая возможность уберечь вас от боли, мой бедный друг, видит бог, я бы это сделал. Но этой ночью мы должны пройти тернистый путь, иначе потом — может быть, даже вечно — вашей любимой придется ходить по раскаленным углям!

Лицо Артура стало напряженным и бледным.

— Осторожнее, сэр, вы зашли слишком далеко!

— Но не разумнее ли все-таки выслушать меня?! — воскликнул Ван Хелсинг. — Тогда, по крайней мере, вы будете знать, что́ именно и ради чего я предлагаю. Могу я продолжить?

— Это справедливо, — вставил Моррис.

Немного помолчав, профессор продолжал, хотя ему было явно не по себе:

— Мисс Люси умерла, не так ли? Так! В этом случае мы не причиним ей никакого вреда. Но если она не умерла…

От неожиданности Артур просто вскочил.

— Боже мой! — вскрикнул он. — Что вы имеете в виду? Произошла ошибка? Ее похоронили живой? — Он был в таком отчаянии, что казалось ничто не сможет его утешить.

Помолчав, Ван Хелсинг явно с трудом продолжил:

— Дитя мое, никто не говорит, что она жива. Я не это имел в виду. А лишь хотел сказать, что она стала «живым мертвецом».

— «Живым мертвецом»! Но ее нет в живых! Что вы хотите этим сказать? Что за кошмар? Вообще — что это такое?

— Существуют тайны, о которых люди лишь догадываются, и только с течением времени завеса постепенно приоткрывается, но не сразу и не вся. Поверьте, перед нами одна из таких тайн… Пока я бьюсь над ее разгадкой. И пока ничего не сделал. Но надеюсь, вы позволите мне отрезать голову бедной мисс Люси?

— Ни в коем случае! — в бешенстве закричал Артур. — Ни за что на свете я не позволю осквернить ее тело. Профессор Ван Хелсинг, вы злоупотребляете моим терпением. За что вы так мучаете меня, что́ я вам сделал? Что сделала вам эта бедная, добрая девушка, за что вы хотите так надругаться над ее могилой? Может быть, вы сошли с ума и в безумии говорите такие чудовищные вещи? Или это я помешался настолько, что слушаю вас? Даже думать не смейте о таком кощунстве, я ни за что не дам своего согласия. Мой долг — защищать ее могилу, и, видит бог, я так и сделаю.

Ван Хелсинг, все это время сидевший неподвижно, встал и сказал очень сурово:

— Дорогой лорд Годалминг, у меня тоже есть долг, долг перед людьми, долг перед вами и перед покойной, и, видит бог, я выполню его! Прошу вас лишь об одном: пойдемте со мной; смотрите, слушайте и, если позднее я повторю свое предложение, постарайтесь не превзойти меня в рвении. Я же выполню свой долг, невзирая ни на что, и дам вам полный отчет в любое время и где угодно. — Голос у него немного дрогнул, и он продолжал уже гораздо мягче, с явным сочувствием: — Но умоляю вас, не давайте волю своему гневу. За долгую жизнь мне пришлось пережить много неприятного, мучительного, но такое тяжелое, трудное дело выпало на мою долю впервые. Поверьте, наступит время — и вы перемените свое отношение ко мне, и одного вашего доброжелательного взгляда будет достаточно, чтобы снять с меня всю тяжесть этого часа; в свою очередь я готов сделать все, что в человеческих силах, лишь бы избавить вас от скорби. Подумайте только, чего ради стал бы я так стараться и так переживать? Я приехал сюда издалека, со своей родины, потому что был здесь нужен: надо было помочь моему другу Джону и милой девушке, которую ваш покорный слуга полюбил всей душой. Я сделал для нее то же, что и вы, — не хотел говорить, но ради вас скажу: дал ей свою кровь, хотя, в отличие от вас, не был ее возлюбленным, а всего лишь врачом и другом. Я сидел подле нее днями и ночами — до самой ее смерти и после. И если бы моя жизнь могла хоть чем-то помочь ей даже теперь, когда она стала «живым мертвецом», я охотно пожертвовал бы собой.

Профессор произнес все это так проникновенно, с таким благородным достоинством, что Артур был тронут. Он взял старика за руку и сказал срывающимся голосом:

— Немыслимо тяжело даже думать об этом, и я сбит с толку… но что бы там ни было, я пойду с вами.

Дневник доктора Сьюарда (продолжение)

Было без четверти двенадцать, когда мы перелезли через низкую ограду кладбища. Ночь была темной, луна лишь изредка проглядывала сквозь прорехи в густых облаках, тянувшихся по небу. Мы невольно старались держаться вместе, лишь Ван Хелсинг шел чуть впереди, показывая дорогу.

Когда мы подошли к склепу, я взглянул на Артура, опасаясь, что печальные воспоминания могут вконец расстроить его, но тот держался молодцом. Похоже, таинственность происходящего захватила его. Профессор отпер дверь склепа, пропуская нас, но мы по разным причинам замешкались, и, уловив нашу нерешительность, он вошел первым. Мы последовали за ним. Он закрыл дверь, зажег потайной фонарь и указал на гроб. Артур неуверенно шагнул вперед. Ван Хелсинг обратился ко мне:

— Вчера ты был здесь со мною. Скажи, тело мисс Люси лежало в гробу?

— Да, лежало.

Профессор повернулся к Артуру и Куинси:

— Вы слышите? И все-таки мне никто не верит.

Он достал отвертку и снял крышку гроба. Тут молча наблюдавший за ним Артур, очень бледный, приблизился к нему. Очевидно, он не знал о том, что был еще и свинцовый гроб или, во всяком случае, не думал об этом. Когда он увидел надпил на свинцовом гробу, кровь бросилась ему в лицо, но уже через мгновение он снова стал белым как мел, однако по-прежнему не проронил ни слова. Ван Хелсинг отогнул свинцовую кромку, мы заглянули внутрь и в изумлении отпрянули.

Гроб был пуст!

Несколько минут царило молчание. Его нарушил Куинси Моррис:

— Профессор, я поручился за вас. И мне достаточно вашего слова. Я никогда бы не решился задать вам такой вопрос и не хотел бы сомнением хоть в малой степени бросить тень на вашу репутацию, однако тут кроется тайна, выходящая за рамки таких понятий, как честь и бесчестие. Скажите, это ваших рук дело?

— Клянусь вам всем, что для меня свято, я не выносил ее отсюда и даже не прикасался к ней. На самом деле произошло следующее: две ночи назад мы с моим другом Сьюардом пришли сюда — поверьте мне, с добрыми намерениями. Я вскрыл гроб — он был запечатан и так же, как теперь, пуст. Тогда мы стали ждать и увидели, как что-то белое мелькает между деревьями. На следующий день мы пришли сюда днем — она лежала в гробу. Не так ли, друг Джон?

— Так.

— В ту ночь мы подоспели вовремя. Пропал еще один маленький ребенок, и, слава богу, мы нашли его целым и невредимым среди могил. Вчера я наведался сюда перед заходом солнца: «живые мертвецы» просыпаются на закате. Прождал всю ночь до рассвета, но никто не появился. Это было неудивительно, ведь я проложил дверь чесноком и еще кое-чем, чего они не выносят и остерегаются. Итак, прошлой ночью она не выходила. Сегодня перед заходом солнца я убрал чеснок и все прочее — и вот перед нами пустой гроб. Что ж, теперь наберитесь терпения. Уже и так произошло и происходит много необычного. Спрячемся снаружи и подождем, возможны и другие, еще более необычные сюрпризы. Итак — тут он прикрыл рукой потайной фонарь, — идемте.

Открыв дверь, он подождал, когда мы один за другим вышли из склепа, и снова ее запер.

О, каким свежим и чистым показался ночной воздух после невыносимой духоты подземелья! Как приятно было видеть скользящие по небу облака и лунные просветы между ними — совсем как смена радостей и горестей в жизни человека; как чудесно дышать свежим воздухом, а не смрадным духом смерти и тления, видеть красноватые отблески фонарей за холмом, слышать где-то вдали глухой шум жизни большого города!

Каждый из нас, по-своему ощутив это, вздохнул с облегчением. Артур молчал, видимо пытаясь постичь цель и смысл происходящего, проникнуть в суть этой тайны. Я сам теперь стал терпимее и был почти готов вновь отбросить сомнения и принять аргументы Ван Хелсинга. Куинси Моррис держался невозмутимо, как человек, который привык принимать все, что происходит, хладнокровно, мужественно и готов рисковать. Не имея возможности закурить, он отломил кусочек прессованного табака и принялся жевать его. А вот Ван Хелсинг занялся конкретными делами: достал что-то вроде маленьких круглых вафель, аккуратно завернутых в белую салфетку, затем комок беловатого вещества, напоминавшего не то тесто, не то шпаклевку. Мелко покрошив вафли, он смешал их с этим беловатым комком, а из полученной массы приготовил тонкие полоски, которыми стал замазывать щели по периметру двери в склеп. Я, стоявший подле него, был озадачен и спросил о том, что́ он делает. Артур и Куинси, заинтересовавшись, тоже подошли ближе.

— Запечатываю вход в склеп, — ответил профессор, — чтобы «живой мертвец» не мог войти.

— И такая вот штука может это предотвратить? — спросил Куинси. — Боже мой! Мы что, в игры сюда пришли играть? И вы это всерьез?

— Ну, разумеется. Тут не до шуток.

— Что же это все-таки такое? — вмешался Артур.

— Святые Дары, — ответил Ван Хелсинг и благоговейно снял шляпу. — Я привез их из Амстердама. Мне был отпущен этот грех.

Ответ произвел впечатление даже на самых отъявленных скептиков среди нас. Стало ясно: дело действительно серьезное, если профессор решился пустить в ход столь святое для него средство; невозможно было не поверить ему. В почтительном молчании мы заняли указанные нам укромные места вокруг склепа. Я жалел Куинси и особенно Артура. Мне уже был знаком этот кошмар ожидания, но все равно, хотя еще час назад я и отрицал правоту профессора, сердце у меня теперь замирало. Надгробия казались мне белыми призраками, тисы, можжевельник и кипарисы — воплощением кладбищенского мрака, малейший шорох, шуршание дерева или травы — угрожающими, скрип сучьев — таинственным, а вой собак вдали — зловещим предзнаменованием.

Воцарилось долгое молчание. Бесконечную, томительную тишину вдруг прервал резкий присвист — «с-с-с» — профессора, подавшего нам знак. Вдалеке, на тисовой аллее, мы увидели белый силуэт — неясную белую фигуру, она приближалась к нам и прижимала к груди что-то темное. Фигура остановилась, в этот момент луна выглянула из-за туч и явственно осветила темноволосую женщину в саване. Лица ее не было видно, она наклонилась — как теперь удалось рассмотреть — над белокурым ребенком. Было совсем тихо, а потом раздался пронзительный звук — так иногда вскрикивают во сне дети или повизгивают дремлющие у камина собаки. Мы хотели броситься туда, но профессор, прятавшийся за тисом, предостерегающим взмахом руки остановил нас.

И тут белая фигура двинулась дальше. Вскоре она была уже так близко, что мы ясно разглядели ее — луна все еще светила. Меня пробрала ледяная дрожь, стало слышно, как нервно дышит Артур: у призрака были черты лица Люси Вестенра. Да, это была Люси, но как же она изменилась! На ее лице, прежде таком нежном и невинном, теперь запечатлелось жуткое выражение бессердечной жестокости и сладострастия. Ван Хелсинг выступил вперед, и, повинуясь его жесту, мы последовали за ним, встав цепочкой перед дверью склепа. Профессор поднял фонарь, отодвинул затвор и осветил ее лицо: мы увидели, что губы у покойной в крови, которая, стекая по подбородку, уже запятнала белизну батистового савана.

Мы замерли, парализованные ужасом. Судя по тому, как задрожал свет фонаря, я понял, что не выдержали даже железные нервы Ван Хелсинга. Артур стоял рядом со мной, и, если бы я не поддержал его, он бы, наверное, упал.

Увидев нас, Люси — я называю это существо «Люси» лишь потому, что оно имело ее облик, — отступила назад со злобным шипением, как застигнутая врасплох кошка, и окинула нас взглядом. По форме и цвету это были глаза Люси, но не ясные и ласковые, как прежде, а тусклые, тлеющие дьявольским огнем. В это мгновение остаток моей любви к ней перешел в чувство ненависти и омерзения. Если бы надо было убить ее на месте, я бы сделал это с восторгом дикаря. Когда она взглянула на нас, ее глаза злобно вспыхнули, а лицо исказила порочная улыбка. Не приведи Господи снова увидеть такое!

Небрежным движением, бессердечная, словно сам дьявол, она швырнула на землю ребенка, которого только что крепко прижимала к груди, урча при этом, как собака над костью. Ребенок вскрикнул и, хныкая, остался лежать на земле. При виде этой жестокости у Артура вырвался стон. Она же двинулась к нему с распростертыми объятиями, плотоядно улыбаясь, — он отшатнулся и закрыл лицо руками. Но это не смутило ее — с томным чувственным придыханием она стала заклинать:

— Иди ко мне, Артур. Оставь их и иди ко мне. Мои объятия жаждут тебя. Ну же, иди сюда, нам будет хорошо. Приди ко мне, муж мой, приди!

В ее голосе была какая-то дьявольская сладость, он звучал как хрустальный колокольчик и завораживал всех нас, хотя слова ее были обращены к Артуру. Он же, под воздействием ее магии, отвел руки от лица и протянул их к ней, готовый обнять ее. Она было метнулась к Арту, но тут к ним бросился Ван Хелсинг с маленьким золотым крестиком. Люси отшатнулась от священного символа и с искаженным от ненависти лицом, полная ярости, бросилась ко входу в склеп — однако в нескольких шагах от двери замерла, будто остановленная непреодолимой силой, и обернулась. В ясном свете луны и фонаря — у Ван Хелсинга уже не дрожали руки — стало возможным хорошо разглядеть ее лицо. Еще никогда в жизни мне не доводилось видеть лица, исполненного такой инфернальной злобы. И надеюсь, никто из смертных больше не увидит ничего подобного. Нежные краски сменились багрово-синими, глаза метали искры дьявольского пламени, брови изогнулись, будто змеи горгоны Медузы, а когда-то очаровательный рот, измазанный кровью, напоминал зияющий квадрат, как на греческих и японских масках. Если у смерти есть лицо, способное убить одним своим видом, то оно предстало перед нами.

Она стояла между крестом и священным препятствием, не пускавшим ее в склеп, не больше минуты, но нам это время показалось вечностью.

Ван Хелсинг нарушил молчание, обратившись к Артуру:

— Ну, что скажешь, мой друг? Должен ли я исполнить свой долг?

Артур рухнул на колени и, закрыв лицо руками, простонал:

— О мой друг, делайте, как сочтете нужным. Этот кошмар не может больше продолжаться.

Ему стало дурно, мы с Куинси взяли его под руки. Стало слышно, как Baн Хелсинг поставил фонарь, предварительно щелкнув затвором. Потом он подошел к склепу, извлек из щелей сакральные печати и отступил в сторону. Мы были поражены: женщина — вроде бы со столь же реальной плотью, как и у нас, — вдруг проскользнула в щель, через которую едва ли прошло бы лезвие ножа. Глядя, как профессор хладнокровно вновь замазывает щели, мы испытали чувство облегчения.

Закончив свою работу, он взял ребенка на руки и сказал:

— Идемте, друзья мои. До завтрашнего дня нам тут делать нечего. В полдень здесь похороны, нам надо явиться сюда вскоре после их окончания. Друзья покойного разойдутся к двум, сторож закроет ворота, а мы останемся. Тогда-то и можно будет предпринять то, что не удалось нам этой ночью. Что касается малютки, то он серьезно не пострадал и уже завтра будет в порядке. Оставим ребенка где-нибудь на видном месте, чтобы полиция, как в ту ночь, сразу его нашла, и разойдемся по домам.

Повернувшись к Артуру, Ван Хелсинг тихо произнес:

— Друг мой Артур, на вашу долю выпало тяжелое испытание. Но потом, оглянувшись назад, вы поймете, что это надо было пережить. Вы сейчас в горьких водах, дитя мое. Не убивайтесь. Бог даст, завтра в это время вам станет легче. А до тех пор я не прошу вас простить меня.

Ребенка мы оставили в безопасном месте. Артур и Куинси поехали ко мне: мы старались приободрить друг друга, а когда, едва живые от усталости, легли спать, то сон и реальность слились для нас в одну кошмарную фантасмагорию.

29 сентября, ночь

Около полудня мы втроем — Артур, Куинси Моррис и я — приехали к профессору. Не сговариваясь, мы все оделись в черное, хотя лишь Артур официально был в трауре, но остальных подвигло к этому чувство солидарности. К половине второго мы уже прибыли на кладбище и бродили по тенистым аллеям, стараясь не привлекать к себе внимания кладбищенских сторожей. Наконец могильщики закончили свои дела, сторож, уверенный, что все ушли, запер ворота, и на кладбище никого не осталось, кроме нас. Ван Хелсинг вместо своей обычной небольшой черной сумки принес длинную кожаную, похожую на футляр для крикетных бит и явно тяжелую.

Когда не стало слышно ничьих шагов, мы молча, словно по приказу, последовали за профессором к склепу. Он отпер дверь, мы вошли и закрыли ее за собою. Ван Хелсинг вытащил из сумки фонарь, зажег его и две восковые свечи. Он расплавил их нижние части и установил на соседние надгробия — света было достаточно для работы. Когда Ван Хелсинг поднял крышку гроба Люси — Артур дрожал как осиновый лист, — мы увидели покойницу во всей ее красе. В моей душе уже не было любви, только отвращение к мерзкому существу, принявшему облик Люси, но лишенному ее души. Я видел, каким напряженным стало лицо Артура.

— Скажите, это Люси или демон в ее обличье? — спросил он Ван Хелсинга.

— Тело ее — и в то же время не ее. Погодите немного, и вы увидите, какой она была и какая есть на самом деле.

В гробу лежала Люси, но такой она могла нам привидеться лишь в страшном сне: острые зубы, окровавленные, сладострастные губы, на которые невозможно было смотреть без содрогания, — мертвое, бездушное существо, дьявольская насмешка над чистотой и непорочностью Люси. Ван Хелсинг со свойственной ему последовательностью начал выкладывать разнообразное содержимое своей сумки: сначала паяльник и свинцовый припой, потом маленькую масляную газовую лампу, которая, когда ее зажгли в углу склепа, загорелась ярко-синим пламенем; затем хирургические инструменты — их он положил рядом с собой — и, наконец, круглый деревянный кол, толщиной два с половиной — три дюйма и длиной около трех футов, обожженный и сильно заостренный с одного края. Он вынул также тяжелый молоток, который обычно в домашнем хозяйстве используют для дробления угля. На меня как на врача уже один только вид ланцетов и скальпелей подействовал вдохновляюще, но Артура и Куинси они явно смутили, хотя оба сохраняли мужество, молчали и терпеливо ждали.

Закончив приготовления, Ван Хелсинг сказал:

— Объясню вам, что я собираюсь делать, следуя опыту древних и всех тех, кто изучал феномен «живых мертвецов». На этих несчастных лежит проклятие бессмертия: умереть они не могут и из века в век влачат жалкое существование, увеличивая число своих жертв и умножая зло в мире, ибо все, кто становятся их жертвами, сами превращаются в «живых мертвецов» и, в свою очередь, порождают себе подобных. Таким образом, круг постоянно расширяется, подобно кругам на воде от брошенного камня. Друг Артур, если бы Люси поцеловала вас, помните, тогда, перед смертью, или вчера ночью, когда вы были готовы обнять ее, то со временем, после своей кончины, и вы бы стали, как говорят в Восточной Европе, носферату[78] и пополнили бы собою число «живых мертвецов», наводящих на нас такой ужас. Эта милая несчастная леди еще только в самом начале своего страшного пути. У детей, кровь которых она высасывала, дела еще не так плохи, но если ее бессмертное существование продлится, то они будут обречены: бедняжка возымела над ними особую власть и они уже сами приходили бы к ней до тех пор, пока она бы их не обескровила. Но если она умрет по-настоящему, все прекратится: ранки затянутся, дети вернутся к своим играм и забудут о том, что́ с ними произошло. И самое главное: когда наш «живой мертвец» обретет покой, то есть действительно умрет, тогда и душа бедной дорогой Люси обретет свободу. И вместо того чтобы творить по ночам зло, а днем все глубже погрязать в адской пучине, упиваясь своей страшной добычей, она сможет занять свое место в сонме ангелов. Так что, мой друг, рука, которая нанесет ей удар и освободит ее, будет для нее благословенной. Я готов это сделать сам. Но возможно, есть кое-кто, у кого на это больше прав? Не радостно ли будет потом, в ночной тиши, когда сон нейдет, думать: «Это моя рука вернула ее на небеса, ведь я больше всех любил ее, и она сама бы выбрала эту руку, если бы могла выбирать?» Скажите мне, есть ли такой среди нас?

Мы все смотрели на Артура. Он, как и мы, оценил бесконечную доброту Ван Хелсинга, который предлагал ему восстановить святую память о Люси для всех нас, и, выступив вперед, сказал смело, хотя руки его дрожали, а лицо было белым как снег:

— Вы — верный друг, благодарю вас из самых глубин моего разбитого сердца. Скажите мне, что́ нужно сделать, и я не дрогну.

Ван Хелсинг положил ему руку на плечо:

— Вы — смельчак! Немного мужества — это все, что от вас потребуется. Нужно вбить этот кол ей в самое сердце. Знайте, это мучительное испытание, хотя продлится оно недолго, а потом наступят облегчение и радость, и они превзойдут боль и страдание. Вы выйдете отсюда с легкой душой! Начав, вы не должны отступать. Думайте лишь о том, что мы, ваши верные друзья, рядом и молимся за вас.

— Хорошо, — хрипло ответил Артур. — Говорите, что делать.

— Возьмите кол в левую руку — будьте готовы направить его острие в сердце, — а молоток в правую. Когда мы начнем заупокойную молитву, вы все повторяйте ее за мной — я принес молитвенник, — и, во имя Господа, бейте по колу, чтобы покойной, которую мы любим, стало хорошо, а «живой мертвец» сгинул.

Артур взял кол и молоток — а уж если он решился, то рука у него не дрогнет. Ван Хелсинг открыл молитвенник и начал читать заупокойный канон, а мы с Куинси как могли вторили ему. Артур приставил деревянное острие к сердцу Люси — я увидел, как оно придавило белую плоть, — и ударил изо всех сил.

Существо в гробу стало корчиться, и ужасный, леденящий душу вопль сорвался с красных губ. Тело тряслось и дрожало, извивалось в неистовых конвульсиях, острые белые зубы клацали, прокусывая губы, рот был в кровавой пене. Но Артур не дрогнул. Подобный Тору, он твердой рукой все глубже и глубже загонял свой благотворный кол в сердце, из которого, разбрызгиваясь, хлестала кровь. Он был очень сосредоточен, преисполненный чувством высокого долга, его вид вселял мужество в нас, и голоса наши звенели под сводами тесного склепа.

Судороги явно слабели, зубы перестали стучать, лицо разгладилось… Тело покойной наконец успокоилось. Ужасный труд был завершен.

Молоток выпал из руки Артура. Он пошатнулся и не устоял бы на ногах, если бы мы его не поддержали. Пот градом катился у него со лба. Он задыхался — слишком чудовищным было напряжение. Если бы не высокая цель — во что бы то ни стало спасти душу своей невесты, — у него могло бы не хватить сил. Несколько минут мы были заняты им и не обращали внимания на гроб, а когда взглянули туда, шепот изумления пробежал меж нами. Мы так внимательно всматривались, что Артур встал с пола, на который в изнеможении сел, и подошел взглянуть. Мрачное лицо его осветилось радостью.

В гробу лежало не то отвратительное, вызывающее содрогание и ненависть существо, уничтожить которое было доверено наиболее достойному этой миссии, там была Люси — такая, какой мы привыкли видеть ее при жизни, с милым, несравненной чистоты лицом. И хотя невзгоды, страдания и горе оставили на нем свои следы, Люси от этого была нам еще милее и дороже, ведь они свидетельствовали о том, какой она была на самом деле и какой мы ее знали. Мы почувствовали, что непорочная безмятежность, которая, словно солнечный свет, отразилась на ее измученном лице, была не чем иным, как знамением грядущего вечного блаженства.

Ван Хелсинг положил руку на плечо Артуру и спросил:

— А теперь, друг мой Артур, мое дорогое дитя, вы простили меня?

Видимо, после колоссального напряжения наступила разрядка — Артур взял руку старика, поцеловал и воскликнул:

— Простил! Да благословит вас Бог за то, что вы вернули моей любимой ее душу, а мне — покой.

Он обнял профессора и, положив голову ему на грудь, беззвучно заплакал. Мы стояли молча. Когда Артур несколько успокоился, Ван Хелсинг произнес:

— А теперь, дитя мое, если хотите, можете ее поцеловать, даже в губы, против чего она, наверное, не возражала бы, если бы могла высказаться. Люси теперь не служительница дьявола с лукавой ухмылкой, не подвластный ему «живой мертвец», не ужасное, навеки обреченное существо — она принадлежит Богу, душа ее отныне с Ним!

Артур наклонился и поцеловал Люси. Потом профессор отправил его с Куинси на воздух. А мы вдвоем отпилили кол, оставив его острие в сердце, отрезали покойной голову, наполнили рот чесноком, а затем запаяли свинец, привинтили крышку гроба и, собрав свои вещи, вышли. Заперев дверь, профессор отдал ключ Артуру.

Было тепло, светило солнце, пели птицы — казалось, вся природа преисполнена покоем, радостью и весельем, поскольку мы сами обрели покой и радовались, хотя в наших душах и оставалась печаль.

— Ну что же, друзья мои, — сказал Ван Хелсинг на прощание, — это первый шаг, самый мучительный для нас. Но впереди — очень серьезная задача: найти источник наших бед и уничтожить его. У меня есть нить, которая позволит нам добраться до него, но это долгое и непростое дело, сопряженное с опасностью и титаническими усилиями. Вы поможете мне? Мы ведь научились доверять друг другу, не так ли? А если так, то разве это не наш долг? Конечно! Так дадим же обещание исполнить его до конца!

Мы все пожали ему руку, скрепив тем самым клятву. Затем профессор продолжил:

— Через два дня прошу вас пожаловать ко мне на ужин к семи часам. Я представлю вам еще двух своих друзей, которых вы пока не знаете, и изложу вам наши планы и свои соображения. Друг Джон, пойдем ко мне, хочу посоветоваться с тобой, ты можешь мне помочь. Вечером я уезжаю в Амстердам, но завтра же вернусь. И тогда начнется великий поиск. Но сначала я хотел бы многое поведать вам, чтобы вы знали, что делать, чего опасаться. И после этого мы должны снова поклясться друг другу исполнить свой долг до конца, ибо перед нами ужасная задача, а взявшись за плуг, мы не должны отступать[79].

Дневник доктора Сьюарда (продолжение)

Когда мы приехали в гостиницу «Беркли», Ван Хелсинга ждала телеграмма:

Приеду поездом. Джонатан в Уитби. Важные новости.

Мина Гаркер

Профессор был очень доволен:

— О, эта чу́дная мадам Мина не женщина, а жемчужина! Но я не могу остаться, несмотря на ее приезд. Прими нашу гостью у себя, друг Джон. Ты должен встретить ее на вокзале. Только предупреди — телеграфируй ей en route[80].

Отправив телеграмму, мы сели пить чай; Ван Хелсинг поведал мне о дневнике Джонатана Гаркера, который тот вел за границей, и передал мне его машинописную копию, а также о дневнике миссис Гаркер, который она вела в Уитби.

— Возьми их и очень внимательно прочитай. К моему приезду хорошенько во всем разберись; возможно, это облегчит нам расследование. Береги дневники — в них много ценного, как и необычного. Тебе будет трудно поверить в реальность того, что в них написано, даже после того, что мы сегодня пережили. Рассказанное здесь — и он выразительно положил руку на стопку бумаг — может быть началом конца для тебя, меня и многих других, но оно же может стать и предвестием гибели «живых мертвецов», разгуливающих по земле. Прошу тебя, прочти без иронии, скепсиса и предвзятости и, если сможешь, выскажи свои соображения, это крайне важно. Ты ведь тоже вел дневник о необычных явлениях, не так ли? Вел! При встрече мы всё сопоставим.

Потом он уложил вещи и поехал на Ливерпульский вокзал, а я направился на вокзал в Паддингтон и минут за пятнадцать до прихода поезда был там.

Обычной суеты, возникающей на платформе по прибытии состава, я не заметил и уж было забеспокоился, не пропустил ли свою гостью, но тут ко мне подошла миловидная, элегантная девушка и, окинув меня быстрым взглядом, спросила:

— Доктор Сьюард, не так ли?

— А вы миссис Гаркер? — мгновенно откликнулся я.

Девушка протянула мне руку.

— Я узнала вас по тому, как вас описала моя бедная Люси, но… — Тут она запнулась и покраснела.

Я тоже покраснел и этим невольным откликом на ее смущение как бы снял возникшую было неловкость. Я взял ее багаж — среди вещей была пишущая машинка — и послал депешу экономке, чтобы она приготовила гостиную и спальню для миссис Гаркер. Мы доехали по подземке[81] до Фенчёрч-стрит. И в назначенное время прибыли в Карфакс. Миссис Гаркер, конечно, знала, что мы едем в психиатрическую лечебницу, но, когда мы вошли на территорию, не смогла скрыть волнения. Потом спросила, нельзя ли ей чуть позднее зайти ко мне в кабинет, — ей нужно о многом поговорить.

И вот я жду ее, делая запись в дневник, который веду на фонографе. Я еще не успел прочитать материалы, которые дал мне Ван Хелсинг, хотя они уже лежат на столе передо мной. Надо будет чем-то занять ее, чтобы у меня была возможность прочитать их. Она не представляет себе, как дорого время и какая нам предстоит работа. Разумеется, нужно быть деликатным и не напугать ее. А вот и она!

Дневник Мины Гаркер

29 сентября

Быстро приведя себя в порядок, я спустилась в кабинет доктора Сьюарда. У дверей на минутку замешкалась: показалось, он с кем-то разговаривает. Но он просил меня не задерживаться, поэтому я постучала в дверь и, услышав: «Да, пожалуйста!», вошла.

К моему удивлению, он был один, а на столе прямо перед ним стоял аппарат, в котором я сразу, по описанию, узнала фонограф. Никогда раньше я не видела такого устройства и очень заинтересовалась им.

— Надеюсь, я не заставила вас ждать, — сказала я, — не сразу решилась войти: услышала, что вы с кем-то разговариваете, и подумала, что тут кто-то есть.

— Нет, — улыбнулся он, — просто я делал записи в дневнике.

— Дневнике? — спросила я удивленно.

— Да, я записываю его на этом аппарате. — И он положил руку на фонограф.

Я была поражена, и у меня невольно вырвалось:

— Да ведь это похлеще стенографии! А можно мне что-нибудь послушать?

— Конечно, — с готовностью ответил доктор и встал, чтобы включить аппарат, но вдруг замер в замешательстве. — Дело в том, — сказал он неуверенно, — что на нем записан только мой дневник, а он целиком — или почти целиком — состоит из описания историй болезни моих пациентов, поэтому как-то неудобно, то есть я имею в виду… — И смущенно замолчал.

Я попробовала вывести его из затруднительного положения:

— Вы помогали ухаживать за умирающей Люси. Позвольте мне послушать описание ее последних дней: я буду вам чрезвычайно благодарна за любые сведения. Люси очень, очень дорога мне.

К моему удивлению, он пришел в ужас:

— Включить вам запись о ее последних днях? Ни за что на свете!

— Но почему? — спросила я, и страшное предчувствие охватило меня.

Он снова замолчал, очевидно подыскивая подходящую отговорку. Наконец ответил:

— Видите ли, я не могу найти в дневнике интересующее вас место. — Эта мысль ему явно понравилась, и он простодушно и совершенно иным тоном, с какой-то даже детской наивностью, воскликнул: — И это правда, честное слово! Ей-богу!

Я не смогла сдержать улыбку, при виде которой он виновато потупил глаза и пробормотал:

— Ну вот, проговорился. Но поверьте, я вел этот дневник в течение нескольких месяцев, однако мне и в голову не приходило, каким образом в случае необходимости найти то или иное место.

Это окончательно убедило меня в том, что наверняка дневник доктора, лечившего Люси, может дополнить наши сведения о том ужасном существе, и я пошла ва-банк:

— В таком случае, доктор Сьюард, позвольте мне перепечатать ваш дневник на машинке.

Он побледнел как смерть и воскликнул:

— Нет! Нет и нет! Ни за что на свете — вам лучше не знать эту ужасную историю!

Значит, все-таки была «ужасная история», моя интуиция меня не подвела! Я задумалась, размышляя, как быть, как уговорить его, а взгляд мой рассеянно скользил по комнате и вдруг упал на толстую пачку машинописных страниц на столе. Доктор перехватил мой взгляд и понял, о чем я думала.

— Вы не знаете меня, — поспешно заговорила я, — но, прочитав эти записи, напечатанный мною дневник моего мужа, а также мой собственный дневник, вы узнаете меня лучше. Я написала там все искренне, без утайки, но, разумеется, пока вы не ознакомились с ними, я не могу рассчитывать на ваше доверие.

Конечно, он благородный человек, моя бедная Люси была права. Выдвинув большой ящик, в котором хранились сложенные по порядку полые металлические валики, покрытые темным воском, он сказал:

— Ну что же, вы правы: я не доверял вам, потому что не знал вас. Но теперь знаю, и мне жаль, что не знал прежде; конечно, Люси говорила мне о вас и, наверное, вам обо мне. Позвольте искупить свое недоверие единственным доступным путем. Возьмите эти валики и прослушайте их — первые полдюжины не страшные, они относятся ко мне и позволят вам получше узнать меня. Я же пока прочитаю эти бумаги и попробую разобраться, что к чему. А за это время и ужин будет готов.

Доктор перенес фонограф в мою гостиную и наладил его; теперь я, наверное, познакомлюсь с другой стороной уже известной мне любовной истории — это, должно быть, интересно…

Дневник доктора Сьюарда

29 сентября

С головой уйдя в чтение поразительных дневников Джонатана Гаркера и его жены, я потерял счет времени. Служанка доложила, что ужин готов, но миссис Гаркер еще не спустилась, поэтому, предположив, что она устала, я попросил отложить ужин на час и продолжил чтение. Только закончил читать дневник миссис Гаркер, как она вошла в кабинет, по-прежнему хорошенькая, но очень расстроенная, с покрасневшими от слез глазами. Это растрогало меня. Видит бог, у меня в последнее время было много поводов для слез, но я не могу плакать — лишен этой благодати, и вид этих милых заплаканных глаз тронул меня до глубины души.

— Боюсь, я расстроил вас, — сказал я проникновенно.

— Что вы! Нет! Я бесконечно взволнована всем, что́ вам пришлось пережить. Этот чудо-аппарат жесток в своей правдивости. Он во всех тонкостях передал мне вашу душевную боль. Это словно крик души, обращенный к всемогущему Богу. Никто не должен услышать его! Видите, я постаралась быть полезной и напечатала все на машинке; теперь нет нужды, чтоб другие слушали биение вашего сердца.

— Никому больше не нужно знать об этом, и никто не узнает, — тихо произнес я.

Она положила свою руку на мою и сказала очень серьезно:

— И все же необходимо, чтобы узнали!

— Необходимо? Но почему? — спросил я.

— Потому что это часть общей ужасной истории, которая привела к смерти моей дорогой Люси; в предстоящей борьбе с этим чудовищем нам нужно собрать воедино все возможные сведения и силы, все, что может нам помочь избавить от него мир. Думаю, благодаря этим валикам я узнала гораздо больше, чем вы полагаете. Ваши записи многое проясняют в этой мрачной тайне. Ведь вы позволите мне помочь вам? Пока эта история известна мне до определенного момента: я прослушала ваш дневник лишь до седьмого сентября, но уже вижу, как подготавливалась ужасная гибель Люси. После встречи с профессором Ван Хелсингом мы с Джонатаном работали не покладая рук. Теперь мой муж отправился в Уитби, чтобы собрать дополнительную информацию, и завтра приедет сюда помогать нам. Мы не должны ничего скрывать друг от друга, полное доверие сделает нас всех сильнее; ничего хорошего не получится, если кто-то из нас будет блуждать впотьмах.

Она хоть и смотрела на меня умоляюще, но проявила такую стойкость и решительность, что я не мог не согласиться с нею:

— Поступайте в данном случае так, как считаете нужным. Господи, прости меня, если я не прав! Вам предстоит узнать еще много ужасного, но раз уж вы столь многое узнали об обстоятельствах смерти бедной Люси, то, конечно, захотите дойти до конца. Более того, лишь конец — самый конец — и может дать вам проблеск надежды. А пока пойдемте поужинаем. Нужно поддерживать силы, нас ждут страшные и жестокие испытания. После ужина вы узнаете остальное, и я отвечу на все ваши вопросы, если что-то будет вам непонятно, хотя нам ясно, о ком речь.

Дневник Мины Гаркер

29 сентября

После ужина я прошла с доктором Сьюардом в его кабинет. Он принес фонограф из моей комнаты, а я — пишущую машинку. Усадив меня в удобное кресло, он расположил фонограф так, чтобы я могла дотянуться до него, не вставая, и показал, как его останавливать, если нужна пауза. Затем доктор деликатно сел спиной ко мне, чтобы я чувствовала себя свободно, и вернулся к чтению. Я же надела наушники и стала слушать.

Дойдя до конца ужасной истории смерти Люси и всего, что за ней последовало, я без сил откинулась на спинку кресла. К счастью, я не склонна к обморокам. Однако, оглянувшись на меня, доктор Сьюард с испуганным возгласом вскочил и, быстро достав из стенного шкафа бутылку, налил мне немного бренди, который слегка подкрепил мои силы. Голова у меня шла кругом, и, если бы не пробившийся сквозь эти кошмары обнадеживающий лучик — мысль о том, что моя милая, славная Люси обрела наконец покой, — едва ли я смогла бы выдержать все это, не сорвавшись на крик и не устроив истерику. Все это столь дико, странно и таинственно, что, если бы не трансильванский опыт Джонатана, я бы ни за что не поверила в реальность случившегося. Мне и так с трудом верилось. Принять и пережить такое трудно, и я решила занять себя делом. Сняв футляр с машинки, я предложила доктору Сьюарду:

— Давайте я все напечатаю. Подготовимся к приезду профессора Baн Хелсинга. Я послала телеграмму Джонатану, чтобы он, вернувшись из Уитби в Лондон, сразу ехал сюда. А мы пока соберем все материалы, расположим их в хронологическом порядке и тем самым подготовимся — ведь в таком деле очень важна последовательность, система. Вы говорите, что лорд Годалминг и мистер Моррис тоже приедут, значит, наша работа пригодится.

Он поставил фонограф на малую скорость, и я начала печатать с седьмого валика. Как и прежде, я сделала три экземпляра дневника под копирку. Было уже поздно, когда я закончила работу. Доктор Сьюард все это время читал — прервался лишь на вечерний обход. Вернувшись, он снова принялся за чтение, сев рядом со мной, чтобы я не чувствовала себя одиноко за работой. Он очень добр и внимателен: хоть на свете и существуют чудовища, но хороших людей все-таки немало — и это обнадеживает.

Перед уходом к себе я вспомнила запись в дневнике Джонатана о том, как разволновался профессор, прочитав что-то в вечерней газете на вокзале в Эксетере; поэтому, увидев, что доктор Сьюард хранит газеты, я взяла подшивки «Вестминстер газетт» и «Пэлл-Мэлл» к себе в комнату. Я помнила, как вырезки из «Дейлиграф» и «Уитби газетт» помогли нам разобраться в ужасных событиях в Уитби, когда туда прибыл граф Дракула; возможно, я выясню еще что-нибудь, просмотрев вышедшие с тех пор вечерние номера. Спать не хочется, а работа меня успокаивает.

Дневник доктора Сьюарда

30 сентября

Мистер Гаркер приехал в девять. Он получил телеграмму от жены перед самым отъездом из Уитби. Мне кажется, он очень умен и к тому же полон энергии. А судя по дневнику и по тому, что он пережил, должно быть, еще и силен духом. Чтобы второй раз спуститься в тот подвал, нужно быть по-настоящему отважным. Прочитав его дневник, я представлял его себе этаким сверхчеловеком, а увидел спокойного, деловитого джентльмена.

Позднее

После обеда Гаркер и его жена пошли к себе, и чуть позже, проходя мимо их дверей, я услышал постукивание пишущей машинки. Эта история их явно занимает. По словам миссис Гаркер, они по крупицам собирают все сведения и выстраивают их в хронологической последовательности. Гаркеру удалось раздобыть переписку между отправителем ящиков из Уитби и их получателем в Лондоне, в чье ве́дение они поступили. Теперь он читает мой дневник, напечатанный на машинке его женой. Интересно, что же они из него извлекут. А вот и Гаркер.

Надо же, мне и в голову не приходило, что соседний дом может быть убежищем Дракулы! Передо мной пачка писем о покупке дома, к ней приложена машинописная копия. А кто бы мог подумать, что поведение моего пациента Ренфилда связано с появлением графа! О, если бы все это было известно нам раньше, мы бы спасли бедную Люси! Хватит! От этого легко сойти с ума! Гаркер вернулся к себе, чтобы продолжить сводить данные. Говорит, что к ужину они смогут восстановить всю последовательность событий. Он посоветовал мне навестить Ренфилда — до сих пор тот был своеобразным барометром приездов и отъездов графа. Я еще не совсем улавливаю суть дела, но надеюсь, сопоставив даты, разобраться. Как хорошо, что миссис Гаркер напечатала мои фонографические записи! Иначе мы бы никогда не сориентировались в датах.

Ренфилд мирно сидел у себя в палате, бездельничая и добродушно улыбаясь. Выглядел он абсолютно нормальным. Я сел и начал беседовать с ним на разные темы, он рассуждал обо всем вполне разумно. Потом вдруг заговорил о своем возвращении домой; прежде, за все время пребывания в лечебнице, он никогда не изъявлял такого желания. Теперь же просто настаивал на немедленной выписке. Да, не поговори я с Гаркером, не сопоставь даты деловых писем и время припадков Ренфилда, то, еще немного понаблюдав за ним, я вскоре наверняка бы отпустил его домой. Но теперь я настороже. Все его срывы неясным для меня образом связаны с графом, находившимся поблизости. А что значит его теперешнее невозмутимое спокойствие? Быть может, он инстинктивно удовлетворен последним триумфом этого кровопийцы? Хотя что ж это я? Ведь он и сам зоофаг, а у дверей часовни соседнего дома твердил о каком-то «хозяине» и «господине». Кажется, это тоже подтверждает нашу версию. Однако я не стал засиживаться у него; пожалуй, больной не настолько безумен — небезопасно бередить его вопросами. Еще, чего доброго, призадумается, и тогда… Поэтому я ушел. Ох уж эти его спокойные состояния! Не доверяю я им, вот и сейчас на всякий случай распорядился, чтобы санитар получше присматривал за больным и все время держал наготове смирительную рубашку.

Дневник Джонатана Гаркера

29 сентября, в поезде, по дороге в Лондон

Получив любезное письмо мистера Биллингтона о том, что он готов предоставить мне любую имеющуюся в его распоряжении информацию, я предпочел сам поехать в Уитби и все выяснить на месте. Сейчас моя цель — проследить путь ужасного груза, отправленного графом в Лондон. Позже мы займемся ящиками. Биллингтон-младший, симпатичный юноша, встретил меня на вокзале и привез в дом к отцу — они пригласили меня переночевать у них. Им свойственно подлинно йоркширское гостеприимство: обеспечить гостя всем необходимым и предоставить полную свободу действий. Зная, что я очень занят и приехал ненадолго, мистер Биллингтон приготовил в своей конторе бумаги об отправке ящиков. Я пережил очень неприятный момент, когда мне в руки попало письмо, которое я уже видел на столе у графа, еще не зная о его дьявольских планах.

Просмотрев документы, я понял, что все было тщательно продумано, четко спланировано и точно исполнено. Казалось, граф предусмотрел любое, даже случайное, препятствие, способное помешать исполнению его замыслов. Или, как говорят американцы, «застраховался на все сто», абсолютная точность в выполнении инструкций была просто логическим следствием его предусмотрительности. Я снял копии с накладной: «Пятьдесят ящиков обычной земли — для опытов», с письма компании «Картер, Патерсон и К°» и с ответа адвокатской конторы «Биллингтон и сын». Вот фактически все, что смог предоставить в мое распоряжение мистер Биллингтон.

Потом я направился в гавань и поговорил с береговой охраной, таможенными чиновниками и начальником порта. У всех нашлось что рассказать об этой странной истории со шхуной, которая, казалось, уже должна была быльем порасти, но никто не смог дополнить простое описание «пятидесяти ящиков обычной земли». Встретился я и с начальником станции, он любезно свел меня с рабочими, непосредственно занимавшимися погрузкой ящиков в поезд. Их квитанции соответствовали списку, и они лишь добавили, что ящики были «большие, тяжеленные» и что никто их «не сопровождал».

— Не было при них, — с сожалением буркнул один из грузчиков, — такого джентльмена, как вы, сэр, чтобы оценить наш каторжный труд.

А другой многозначительно заметил, что даже со временем не ослабела возникшая тогда необычайная жажда. Излишне говорить, что, прежде чем проститься, я позаботился о том, чтобы надолго и в должной мере перекрыть этот источник упреков и недовольства.

30 сентября

Начальник станции был настолько любезен, что дал мне рекомендательную записку к своему старому приятелю — начальнику станции на Кингс-Кросс. Приехав утром в Лондон, я расспросил его о прибытии ящиков. Он тоже сразу свел меня с теми, кто ими занимался. Предоставленная квитанция также соответствовала накладной. О жажде упоминали и здесь, и, хоть она оказалась более умеренной, я вновь позаботился о том, чтобы ее утолили ex posto facto.

Оттуда я направился в центральную контору «Картер, Патерсон и К°», где меня встретили очень любезно. Они просмотрели свои журналы и телефонировали в свое отделение на Кингс-Кросс, чтобы получить дополнительные сведения. К счастью, там оказались люди, сопровождавшие груз; начальник сразу прислал их в центральную контору, передав с ними накладную и все бумаги, имеющие отношение к доставке грузов в Карфакс. И вновь я убедился в полном соответствии с квитанцией; грузчики смогли дополнить скудное описание груза некоторыми подробностями, относившимися исключительно к пыльному характеру работы и к возникшей в результате жажде. После того как я, потворствуя их благословенному пороку, предоставил им с помощью государственного денежного знака возможность утолить ее, хоть и с некоторым запозданием, один из них заметил:

— Сударь, это был самый странный дом, в котором я когда-либо бывал в своей жизни. Провалиться мне на этом месте! В нем никто не жил лет сто. Там была такая пылища, что хоть спать ложись — жестко не будет. И все там такое старое и в таком запустении, что мы враз почуяли запах допотопных времен. А уж старая часовня — в ней просто дух от страха захватывало! Уж конечно, мы с напарником постарались поскорее унести оттуда ноги. Ей-богу, предложи мне фунт в минуту, я бы все равно ни за что не остался там после того, как стемнеет.

Я вполне разделял его чувства, но не признался, что бывал в этом доме и знаю, о чем речь, иначе его аппетиты могли бы возрасти.

Одним выяснившимся обстоятельством я доволен: ящики, прибывшие из Варны в Уитби на борту «Деметры», все до единого, целыми и сохранными, доставлены в старую часовню в Карфаксе. Их должно быть пятьдесят; боюсь, правда, что несколько, судя по дневнику Сьюарда, куда-то перевезли. Попытаюсь найти возчиков, забиравших ящики из Карфакса, когда на них напал Ренфилд. Может быть, они расскажут что-нибудь дельное.

Позднее

Мы с Миной работали с бумагами весь день и выстроили все в хронологической последовательности.

Дневник Мины Гаркер

30 сентября

Радость просто переполняет меня. Наверное, потому, что миновал период постоянных опасений за Джонатана, не нанесли ли переживания в замке Дракулы и новая встреча с ним непоправимого ущерба здоровью моего мужа. Я видела, как решительно он был настроен, когда уезжал в Уитби, а у меня в душе все замирало от недобрых предчувствий. Однако активная деятельность ему явно на пользу. Он никогда не был таким энергичным, целеустремленным и усердным, как теперь. Милый, славный профессор Ван Хелсинг оказался прав: Джонатан — крепкий орешек, и испытания, которые слабого просто убили бы, делают его лишь более стойким. Он вернулся полный жизни, надежды и решимости; к вечеру мы привели бумаги в порядок. Я очень волнуюсь. Наверное, любое живое существо, на которое бы так охотились, как на графа, вызвало бы сочувствие. Но то-то и оно, что это не человек и даже не зверь. Достаточно почитать дневник доктора Сьюарда о смерти бедняжки Люси и последующих событиях, чтобы в душе сразу иссякли все источники жалости.

Позднее

Лорд Годалминг и мистер Моррис приехали раньше, чем мы ожидали. Доктор Сьюард и Джонатан ушли по делам, так что встретила их я. Для меня эта встреча была мучительной, ибо напомнила о совсем недавних надеждах Люси. Прошло всего несколько месяцев… Конечно, она говорила им обо мне; оказалось, доктор Ван Хелсинг также «пел мне дифирамбы», как выразился мистер Моррис. Бедняги, никто из них не догадывается, что мне все известно о предложениях, которые они делали Люси.

Они чувствовали себя неловко, не зная, насколько я посвящена в происходящее и о чем можно со мной говорить, поэтому беседовали на нейтральные темы. Подумав, я решила, что лучше сразу обсудить все, что нам известно на сегодня. Из дневника доктора Сьюарда я узнала, что они присутствовали при смерти Люси — ее настоящей смерти, — поэтому, мне кажется, я не выдам преждевременно никаких тайн, если скажу им, что прочитала все бумаги и дневники, перепечатала их на машинке и мы с мужем только что привели их в порядок, выстроив события в хронологической последовательности. Итак, я вручила каждому из них по экземпляру и предложила тут же, в библиотеке, прочитать.

Лорд Годалминг, полистав свой экземпляр — получилась солидная стопка бумаг, — спросил:

— И все это вы напечатали сами, миссис Гаркер?

А когда я кивнула, продолжил:

— Не совсем понимаю, что вас побудило к этому, но вы такие милые, добрые люди и работали так серьезно и энергично, что мне остается лишь, не задавая лишних вопросов, постараться помочь вам. Я уже получил урок, как следует относиться к фактам, — вполне достаточный для того, чтобы стать человеком смиренным до конца своих дней. Кроме того, я знаю: вы любили мою бедную Люси…

Голос Артура дрогнул; закрыв лицо руками, он отвернулся, не желая, чтоб видели его слезы. Мистер Моррис на мгновение деликатно положил руку ему на плечо, а затем тихо вышел из комнаты. Мне кажется, есть нечто в самой природе женщин, что позволяет мужчинам открывать им душу, делиться чувствами, не испытывая при этом унижения мужского достоинства: оставшись со мной наедине, лорд Годалминг сел на диван и дал волю своему душевному состоянию.

Я села подле него и взяла его за руку. Надеюсь, он не счел это слишком смелым с моей стороны и не сочтет потом. Впрочем, я несправедлива к нему, ведь он — настоящий джентльмен. Видя, что сердце у него просто разрывается на части, я попыталась поддержать его:

— Я любила Люси и понимаю, что́ она значила для вас, а вы — для нее. Мы были с нею как сестры. И теперь, когда ее больше нет с нами, позвольте мне быть вам сестрой и разделить ваше горе. Я знаю, как много несчастий выпало на вашу долю, хотя не могу в полной мере постичь всю их глубину. Если сочувствие и сострадание хоть в какой-то мере могут поддержать вас, позвольте мне ради Люси помочь вам!

Несколько минут бедный Артур просто не мог справиться с собой. Казалось, нашла выход вся боль пережитого им в последнее время. У него началась истерика — в тоске и отчаянии он то простирал руки к небу, то заламывал их. Он метался по комнате, а слезы потоком текли по его щекам. Мне было бесконечно жаль Артура, я обняла его. Он положил мне голову на плечо и плакал, как измученный ребенок, дрожащий от избытка чувств.

Вероятно, в сердце каждой женщины живет материнское чувство, заставляющее нас быть выше предрассудков и мирской суеты. На мгновение мне показалось, что голова этого взрослого, охваченного горем человека — голова ребенка, которую, может быть, когда-нибудь я прижму к себе. Я гладила его волосы так, будто он мой сын. В ту минуту у меня и мысли не было, что это может выглядеть странно.

Вскоре Артур успокоился, попросил извинить его за то, что не сумел сдержать свои эмоции, и сказал, что в минувшие дни и ночи — томительные дни, бессонные ночи — ему не с кем было поделиться своим горем. Не было женщины, которая бы посочувствовала ему и с которой, учитывая чудовищные обстоятельства, сопутствовавшие его горю, он мог бы откровенно поговорить.

— Теперь я понял, как я страдал, — сказал он, вытирая глаза, — но пока не знаю и, наверное, лишь со временем смогу в полной мере оценить, что́ значило для меня ваше сочувствие, хотя я и сейчас уже глубоко признателен вам. Позвольте мне стать вашим братом на всю жизнь — ради нашей дорогой Люси!

— Ради нашей дорогой Люси, — ответила я, пожимая ему руку.

— И ради вас, — добавил он. — Сегодня вы навсегда завоевали мое почтение и благодарность. И если когда-нибудь в будущем вам понадобится помощь, знайте, вам не придется долго ждать. Конечно, дай бог, чтобы ничто не затмило солнца в вашей жизни, но если возникнет необходимость, то обещайте, что известите меня.

Артур был очень серьезен, а его рана еще так свежа — и, поняв, что это его успокоит, я сказала:

— Обещаю.

Проходя по коридору, я увидела мистера Морриса, смотревшего в окно. Услышав мои шаги, он обернулся:

— Как там Арт? — спросил он и заметил мои красные глаза. — А, я вижу, вы его утешали. Бедняга! Ему это необходимо. Только женщина может помочь мужчине, когда у него сердечные неурядицы.

Сам Куинси так стойко переносил свое горе, что у меня просто защемило в груди. В руках у него была стопка бумаг. Я подумала, что, прочитав их, он поймет, как много мне известно, и сказала ему:

— Я бы хотела утешить всех, кто страдает. Позвольте мне быть и вашим другом и, пожалуйста, приходите ко мне, если я хоть чем-то смогу вам помочь. Позднее вы поймете, почему я так говорю.

Увидев, что я настроена серьезно, он взял мою руку и, наклонившись, коснулся ее губами. Это показалось мне жалким утешением для такой мужественной, бескорыстной души, и, импульсивно потянувшись к нему, я поцеловала его. На глаза его навернулись слезы, на мгновение у него даже перехватило дыхание, но он произнес совершенно спокойно:

— Милая девочка, вы никогда не раскаетесь в своей чистосердечной доброте! — И прошел в кабинет к своему другу.

«Милая девочка» — именно так он называл Люси! И уж кому-кому, а ей он доказал свою преданность!

Дневник доктора Сьюарда

30 сентября

Вернулся домой в пять часов. К тому времени Годалминг и Моррис успели не только приехать, но и прочитать машинописные копии дневников и писем, собранные и систематизированные Гаркером и его замечательной женой. Гаркер еще не вернулся из поездки к возчикам, о которых мне писал доктор Хеннесси. Миссис Гаркер напоила нас чаем, и буду откровенен: впервые с тех пор, как я живу здесь, это старое здание стало похоже на домашний очаг.

Когда мы закончили пить чай, миссис Гаркер сказала:

— Доктор Сьюард, у меня к вам просьба. Хочу увидеть вашего пациента, мистера Ренфилда. Позвольте мне встретиться с ним. Меня очень интересует то, что вы написали о нем в своем дневнике!

Она была такой трогательной и милой, что я не мог ей отказать, да и никаких оснований для отказа у меня не было. Поэтому пригласил ее с собой.

Зайдя к Ренфилду, я сообщил ему, что его хочет навестить одна дама; тот отреагировал лаконично:

— Зачем?

— Она осматривает дом, хотела бы видеть всех его обитателей.

— А, ну хорошо, — буркнул он, — конечно, пусть заходит. Только одну минутку, я немного приберу.

Уборка была своеобразной: он просто проглотил всех мух и пауков из своих коробок, прежде чем я успел его остановить. Он явно опасался вмешательства в свой уклад жизни. Закончив уборку и сразу повеселев, Ренфилд сказал:

— Пусть дама войдет. — И уселся на край постели, опустив голову и глядя исподлобья, чтобы все-таки видеть гостью.

У меня промелькнуло опасение, не учинит ли он какую-нибудь пакость. Помня, каким спокойным он был перед тем, как напасть на меня в моем же кабинете, я встал так, чтобы сразу перехватить его, если он только попытается броситься на миссис Гаркер.

Она вошла в палату с непринужденностью, обычно вызывающей доверие у всех сумасшедших: непосредственность — это как раз то качество, которое они очень ценят. Подойдя к нему, она с милой улыбкой приветствовала его и протянула ему руку.

— Добрый вечер, мистер Ренфилд! Как видите, я вас знаю — доктор Сьюард мне о вас рассказывал.

Он ответил не сразу, внимательно и хмуро разглядывая ее. Потом на его лице возникло выражение любопытства, сменившееся сомнением; затем, к моему великому изумлению, он воскликнул:

— Вы же не та девушка, на которой доктор хотел жениться? Впрочем, вы и не можете быть ею, ведь она умерла.

— О нет, — ответила гостья с милой улыбкой, — у меня есть муж, мы поженились еще до знакомства с доктором Сьюардом. Я — миссис Гаркер.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Мы с мужем гостим у доктора Сьюарда.

— Лучше уезжайте.

— Почему же?

Я подумал, что разговор в таком духе столь же малоприятен миссис Гаркер, как и мне, и попытался переменить тему:

— Откуда вы знаете, что я хотел жениться?

Ренфилд помолчал, перевел взгляд с миссис Гаркер на меня и презрительно заметил:

— Что за ослиный вопрос! — И снова уставился на нее.

— Не могу согласиться с вами, мистер Ренфилд, — вступилась за меня миссис Гаркер.

Насколько презрителен он был со мной, настолько любезен и уважителен — с нею.

— Вы, конечно, понимаете, миссис Гаркер, что когда человека так любят и уважают, как нашего доктора, то все, имеющее к нему отношение, интересует нашу маленькую общину. Доктора Сьюарда любят не только домочадцы и друзья, но даже его пациенты, хотя у некоторых из них нарушено душевное равновесие и они склонны путать местами причины и следствия. Будучи и сам постояльцем этой психиатрической лечебницы, я не мог не заметить, что софистические тенденции в мышлении некоторых больных ведут к путанице non causa[82] и ignoratio elenchi[83].

Я просто открыл рот, услышав эту тираду. Мой любимый сумасшедший, самый яркий образец из всех ему подобных, которые мне когда-либо попадались, рассуждал на философские темы, демонстрируя манеры изысканного джентльмена. Интересно, не приход ли миссис Гаркер затронул какую-то струну в его памяти? Независимо от того, была ли эта новая фаза самопроизвольной или же бессознательно инспирированной нашей милой гостьей, у этой женщины, несомненно, особая сила или дар.

Мы беседовали еще некоторое время. Увидев, что Ренфилд вполне разумен, миссис Гаркер решилась, вопросительно взглянув на меня, навести больного на его любимую тему. И вновь я был поражен, услышав, как он беспристрастно, абсолютно здраво рассуждает и даже приводит себя в качестве примера.

— Ведь я и сам человек со странными представлениями. Ничего удивительного, что мои друзья встревожились и настояли на том, чтобы меня поместили сюда. Я вообразил, что жизнь — это некая ощутимая и вечная субстанция и что, поглощая множество живых существ, пусть даже находящихся на самой низкой ступени развития, можно бесконечно продлевать свое существование. Я так сильно в это уверовал, что как-то даже посягнул на жизнь человека. Доктор подтвердит, что однажды я пытался убить его, чтобы укрепить свои жизненные силы за счет его крови, основываясь на Священном Писании, в котором сказано: «Ибо кровь — это жизнь». Хотя продажа небезызвестного патентованного средства[84] опошлила эту общеизвестную истину. Не так ли, доктор?

Изумленный, я кивнул в знак согласия, не зная, что и думать: невозможно было представить себе, что пять минут назад этот человек на моих глазах поедал пауков и мух. Взглянув на часы, я увидел, что пора ехать на вокзал встречать Ван Хелсинга, и сказал миссис Гаркер, что мы должны идти. Она любезно попрощалась с Ренфилдом:

— До свидания, надеюсь еще увидеть вас, но при более приятных обстоятельствах.

На это, к моему великому удивлению, он ответил:

— Прощайте, дорогая. Молю Бога, чтобы я больше никогда не увидел ваше милое лицо. Да хранит вас Господь!

Я поехал на вокзал, а все остались дома. Бедный Арт немного повеселел — пожалуй, впервые со времени болезни Люси. И у Куинси прибавилось жизнерадостности — он наконец стал похож на самого себя.

Ван Хелсинг с мальчишеской проворностью выпрыгнул из вагона и бросился ко мне:

— А, дружище Джон, ну, как дела? Хороши? Так-так! А я был очень занят — устраивал все таким образом, чтобы находиться здесь столько, сколько потребуется. Мне надо вам о многом рассказать. Мадам Мина у тебя? Да? А ее чудный муж? А Артур и мой друг Куинси, они тоже у тебя? Прекрасно!

Пока мы ехали домой, я рассказал ему, что произошло за это время и как, благодаря миссис Гаркер, пригодился мой дневник. Профессор перебил меня:

— Ах, эта удивительная мадам Мина! У нее сердце женщины и ум мужчины, притом мужчины одаренного. Создав такое замечательное сочетание, Господь преследовал, поверь мне, определенную цель. По воле судьбы, друг мой Джон, эта женщина очень помогала нам до сих пор, но с сегодняшнего вечера она больше не будет принимать участия в этом ужасном деле. Нельзя подвергать ее такому риску. Уничтожить это чудовище должны мы, мужчины, — разве мы не дали обещание? Это не для женщин. Даже если ей не будет причинен прямой ущерб, ее сердце может не выдержать таких ужасов. И она будет страдать — наяву от нервных припадков, а во сне от кошмаров. Кроме того, она молодая женщина, замужем недавно, надо подумать и о других вещах, о будущем. Ты говоришь, что она все напечатала? Тогда ладно, сегодня уж пусть она участвует в нашем разговоре, но завтра ей надо проститься с этим делом, мы справимся сами.

Я от души согласился с ним и рассказал, что нам удалось выяснить в его отсутствие: особняк, который купил Дракула, находится по соседству с моим домом. Профессор был изумлен и, как мне показалось, расстроен.

— О, если бы мы знали об этом раньше, — вздохнул он, — мы могли бы вовремя добраться до него и спасти бедную Люси. Однако, как говорится, слезами горю не поможешь и утраченного не вернешь. Впрочем, не будем об этом, а пройдем наш путь до самого конца.

Затем Ван Хелсинг замолчал и не вымолвил ни слова до самого дома.

Прежде чем пойти переодеться к ужину, он сказал миссис Гаркер:

— Я узнал, мадам Мина, от моего друга Джона, что вы с мужем привели в полный порядок все бумаги о происшедших событиях вплоть до настоящей минуты.

— Не до настоящей минуты, — невольно вырвалось у нее, — а до сегодняшнего утра.

— Но почему не до настоящей минуты? Мы уже видели, как важны были самые незначительные детали. Мы все поведали друг другу свои тайны, и никому от этого не стало хуже.

Миссис Гаркер покраснела и вынула из кармана листок бумаги:

— Профессор Ван Хелсинг, пожалуйста, прочтите и скажите, стоит ли включать это? Здесь мое описание сегодняшнего дня. Я сочла необходимым записывать теперь даже пустяки, но здесь в основном все личного характера. Взгляните, пожалуйста.

Профессор внимательно прочитал написанное и вернул ей со словами:

— Если вы возражаете, можно и не включать, но, по-моему, включить нужно. От этого ваш муж полюбит вас лишь еще сильнее, а мы, ваши друзья, будем еще больше вас чтить, уважать и — тоже любить.

Она, снова покраснев, с улыбкой взяла листок.

Таким образом, все, что можно, вплоть до настоящего часа, собрано и приведено в порядок. Профессор тоже взял экземпляр, чтобы изучить рукопись после ужина до нашего собрания, назначенного на девять; остальные уже ее прочли. Когда мы встретимся в кабинете, все уже ознакомятся с фактами и смогут обсудить план действий против могущественного и таинственного врага.

Дневник Мины Гаркер

30 сентября

Собравшись в кабинете доктора Сьюарда через пару часов после ужина, назначенного на шесть, мы невольно выглядели как участники заседания какой-нибудь комиссии или комитета. Профессор Ван Хелсинг, по просьбе доктора Сьюарда, сел во главе стола. Меня он посадил справа от себя, предложив быть секретарем. Джонатан занял место рядом со мной, лорд Годалминг, доктор Сьюард и мистер Моррис — напротив.

— Надеюсь, вы все ознакомились с фактами, изложенными в этих бумагах, — начал профессор и, получив наше подтверждение, продолжал: — В таком случае, думаю, необходимо пояснить вам, с каким врагом мы имеем дело. Я расскажу вам также о некоторых эпизодах из его жизни, мне удалось кое-что узнать. И тогда мы сможем обсудить, как нам действовать и что предпринять.

На свете существуют вампиры — у некоторых из нас была печальная возможность убедиться в этом. Но, даже не имей мы собственного горького опыта, для разумных людей свидетельства и учения прошлого достаточно убедительны. Признаюсь, вначале я был настроен скептически. Не приучай я себя долгие годы воспринимать явления как они есть, непредвзято, я не смог бы признать этот факт, наверное, до тех самых пор, пока он сам не завопил бы мне прямо в ухо: «Смотри! Смотри! Вот он я. Я есть». Увы! Знай я с самого начала то, что знаю теперь, прозрей я раньше — и одна драгоценная жизнь была бы спасена на радость всем любившим Люси. Но возврата нет. И мы должны действовать, чтобы не дать погибнуть другим страдающим душам, пока мы еще можем их спасти. Носферату, укусивший человека, в отличие от ужалившей пчелы, не умирает. Он лишь крепнет раз от раза и обретает еще бо́льшую способность творить зло. Вампир, живущий среди нас, силен, как двадцать человек, он хитрее и коварнее, чем смертный, ибо его хитрость и коварство накапливались веками. Ему помогает некромантия, то есть, в соответствии с этимологией этого слова, гадание путем общения с душами умерших; мертвые, к которым он приближается, — в его власти; он жесток и даже более чем жесток, он — сам дьявол, и сердца у него нет. Носферату обладает способностью — в известных пределах, конечно, — появляться когда и где угодно и в любом из своих обличий. Он может в некоторой степени управлять стихиями: бурей, туманом, громом. Ему послушны крысы, совы, летучие мыши, а еще — ночные мотыльки, и лисы, и волки; он может уменьшаться и увеличиваться в размерах, внезапно исчезать и становиться невидимым. Но как же нам бороться с ним? Как найти его, а если найдем, то как уничтожить? Друзья мои, нам предстоят серьезные испытания; мы взялись за страшное дело и можем столкнуться с такими ужасами, от которых содрогнутся даже самые мужественные люди. В случае нашего поражения в этой битве и его победы — что нас ждет? Расстаться с жизнью — сущий пустяк, я опасаюсь не этого. На кону не просто жизнь или смерть: проиграв, мы уподобимся ему и превратимся в столь же мерзких ночных существ, как и он, чуждых совести и бессердечных, охотников за телами и душами наших близких. Небесные врата закроются для нас навсегда, и сможет ли кто-нибудь помочь нам открыть их снова? Мы будем влачить свое существование, окруженные всеобщей ненавистью, мы станем темным пятном на лике божественного солнечного мира, стрелой, направленной против Того, Кто умер за всех людей. Но нас зовет долг — так неужели мы отступим? Скажу о себе: я не отступлю. Однако я стар, и жизнь с ее солнечным светом, красотами, пением птиц, музыкой и любовью для меня — в прошлом. Вы же все молоды. Некоторые из вас уже познали горе, но впереди еще немало прекрасных дней. Так что вы мне ответите?

Профессор еще не завершил свою речь, когда Джонатан взял меня за руку. О, как же я встревожилась оттого, что он протянул мне руку, — я подумала, не охватил ли его страх перед надвигающейся опасностью, — но каким же счастьем оказалось прикосновение этой сильной, надежной, решительной руки мужественного человека, говорящее само за себя. Тут даже не нужна женская любовь, чтобы оценить этот жест. Когда профессор закончил, мы с Джонатаном переглянулись — и поняли друг друга без слов.

— Я даю согласие за Мину и за себя, — сказал Джонатан.

— Рассчитывайте на меня, профессор, — как всегда лаконично ответил мистер Куинси Моррис.

— Я с вами, — сказал лорд Годалминг, — ради Люси, даже если бы не было других причин.

Доктор Сьюард просто кивнул.

Профессор встал и, положив на стол золотое распятие, раскинул руки в обе стороны. Я взяла его за правую руку, а лорд Годалминг — за левую, Джонатан левой рукой держал мою правую руку и протянул свою правую руку мистеру Моррису, таким образом мы скрепили наш союз. У меня похолодело сердце, но мне и в голову не пришло отступить. Мы снова сели, и доктор Ван Хелсинг оживленно заговорил — с этого началась серьезная работа, которая требовала целеустремленности и предприимчивости, как любое жизненно важное дело.

— Итак, вы знаете, с чем нам предстоит столкнуться, но и мы с вами не беспомощны. На нашей стороне сила единения, недоступная вампирам, с нами наука, мы можем свободно думать и действовать; день и ночь в равной степени принадлежат нам. Мы ничем не ограничены и можем свободно использовать свои преимущества. Мы решительны, преданы делу и бескорыстны — это немало.

А теперь посмотрим, каковы слабости противостоящих нам общих сил противника и каковы они у отдельно взятого врага. Иными словами, в чем уязвимость вампиров вообще и данного вампира в частности. Тут мы можем обратиться только к традициям и поверьям, точнее, суевериям. На первый взгляд кажется, что этого маловато, когда речь идет о жизни и смерти… или даже о чем-то большем, чем жизнь и смерть. Однако приходится довольствоваться тем, что есть. Во-первых, у нас нет иных источников; во-вторых, чтобы понять, какое оружие нужно против нашего врага, традиций и поверий вполне достаточно. Не на них ли основываются представления людей о вампирах? Впрочем, для нас — увы! — уже не только на них. Кто из нас, людей XIX века — века науки, скептицизма, материализма, — еще год назад поверил бы в существование вампиров? Мы пренебрегали даже тем, что видели собственными глазами. Но приходится признать, что представления о вампирах, их слабых сторонах и способах избавления от них ныне те же, что и прежде.

Обратите внимание на то, что вампиры встречаются всюду и во все века: в Древней Греции, в Древнем Риме; они расплодились по всей Германии, Франции, Индии, даже в Херсонесе; а в Китае, столь далеком от нас во всех отношениях, люди боятся их до сих пор. Вампиризм распространен среди исландских берсерков, одержимых дьяволом гуннов, а также у славян, саксонцев и мадьяр. Так что у нас есть базовые знания, и, должен сказать, очень многие поверья подтверждаются нашим собственным горьким опытом. Вампир не смертен, он не может умереть, как люди, когда наступает их срок; ему хорошо, лишь когда он насыщается кровью живых. Более того, тогда, как мы наблюдали, он может даже молодеть; его жизненные силы возрастают, если ему в изобилии доступен его специфический корм. Но, лишенный своего питания, он хиреет; ведь он не ест, как другие, обычную пищу. Даже наш друг Джонатан, который провел с ним несколько недель, ни разу не видел, чтобы он ел. Ни разу! Вампир не отбрасывает тени, не отражается в зеркале — опять-таки по наблюдениям Джонатана. Он очень силен — вспомним свидетельство Джонатана о том, как Дракула помог ему сойти с дилижанса или отогнал волков от дверей.

Из рассказов о прибытии шхуны в Уитби очевидно, что вампир может и сам превращаться в волка: это он растерзал собаку. Он также может принять облик летучей мыши: мадам Мина видела его на подоконнике в Уитби, мой друг Куинси — у окна мисс Люси, а Джон заметил, как тот вылетел из соседнего дома. Кроме того, он способен напускать туман — это обнаружил погибший капитан шхуны; впрочем, участок распространения тумана невелик — только вокруг самого вампира. Он возникает в лунном свете в виде частиц пыли — Джонатан видел это в замке Дракулы при появлении обитавших там сестриц. Он может существенно уменьшаться в размерах — мы сами наблюдали, как мисс Люси, до того как обрела покой, проскользнула в склеп через щель не толще волоска. Он может, единожды проложив себе путь, проникать куда угодно и свободно выходить откуда угодно, даже если это запертые на замок помещения или герметично запаянные емкости. Он видит в темноте — немалое подспорье в нашем мире, наполовину погруженном во мрак.

А теперь слушайте меня внимательно! Да, вампир все это умеет, но он не свободен. Точнее, свободен в той же степени, что и раб на галерах или сумасшедший у себя в палате. Он не властен пойти куда ему вздумается; будучи выродком природы, он все же обязан подчиняться некоторым ее законам. Он не может войти ни в один дом, пока кто-нибудь из домочадцев не пригласит его; зато потом уже волен приходить когда ему вздумается. Его, как и всякой нечистой силы, могуществу наступает конец с рассветом. То есть его свобода действий ограничена определенными рамками. Если он находится не на своей территории, то может менять облик лишь в полночь или же на восходе либо закате солнца. Это отмечалось в прошлом и подтверждается нашим опытом.

Таким образом, если в отведенных ему пределах: в своем земном доме, в гробу, в преисподней, в неосвященном месте — например, мы знаем, как он приходил на могилу самоубийцы в Уитби, — вампир волен поступать так, как ему угодно, то в других местах он может менять свой облик лишь в определенное время. Известно, что он способен переходить через проточную воду лишь при слабом течении или при мелководье во время отлива. Существуют вещи, предметы, растения, которые своим воздействием лишают его силы: например, как вам уже известно, чеснок; что же касается сакральных символов, таких как мое распятие, освятившее нашу клятву, то для вампиров они ничего не значат, тем не менее эта нечисть старается держаться от них подальше и относится к ним с безмолвной почтительностью. Назову вам и другие предметы, это может вам понадобиться. Ветка шиповника, положенная на гроб вампира, не позволит ему выйти оттуда; освященная пуля, если выстрелить в гроб, действительно убьет его насмерть, как и кол, — в чем мы имели возможность убедиться; отрезанная голова также обрекает его на вечный покой. Все это мы видели своими глазами.

Таким образом, разыскав прибежище того, кто некогда был человеком, мы можем запереть его в гробу и уничтожить, если воспользуемся уже известными нам средствами. Но он умен. Я попросил моего друга Арминия из Будапештского университета[85] навести о нем справки, и вот что он выяснил по доступным источникам. По-видимому, наш вампир действительно когда-то был тем самым воеводой Дракулой, который прославился в битве с турками у Великой реки на самой границе с Турцией. Если это правда, тогда он — недюжинный человек, потому что и в те времена, и несколько веков спустя он был известен как необыкновенно расчетливый, хитрый и храбрый воин из Залесья[86]. Могучий ум и железная воля ушли вместе с ним в могилу — и теперь они направлены против нас. Как сообщает Арминий, Дракулы были великим и благородным родом, хотя современники подозревали, что кое-кто из них имел дело с нечистой силой. Многие тайны узнали Дракулы в Шоломанче, что в горах над Германштадтским озером[87], где каждый десятый ученик по соглашению становится подручным дьявола. В источниках встречаются такие слова, как stregoica — «ведьма», ordog и pokol — соответственно «сатана» и «ад», а в одном из преданий Дракула прямо назван «вампиром» — теперь мы прекрасно понимаем почему. В его роду были великие мужи и добрые жены, их славные останки освящают землю, в которой гнездится эта нечисть. Тут немаловажно и не менее пугающе то, что это дьявольское существо обитает непременно по соседству с добром; его кости не могут находиться в земле, не освященной прахом предков.

В это время мистер Моррис начал пристально всматриваться в окно, затем тихо встал и вышел из комнаты. После недолгой паузы профессор продолжал:

— А теперь мы должны решить, что делать. У нас много данных, и нам надо заняться подготовкой нашей кампании. Джонатан установил, что из Трансильвании в Уитби прибыло пятьдесят ящиков земли, все они были доставлены в Карфакс; известно также, что затем несколько ящиков отправили в другое место. Мне кажется, прежде всего нужно установить, находятся ли остальные ящики в соседнем доме, или и их куда-то перевезли; тогда мы должны проследить…

Внезапно нас прервали. На улице грянул пистолетный выстрел, пуля пробила оконное стекло — оно разлетелось вдребезги, а пуля рикошетом отскочила от верхней части проема и ударилась о противоположную стену комнаты.

Я вскрикнула — наверное, в душе я трусиха. Мужчины вскочили, лорд Годалминг бросился к окну, распахнул его, и мы услышали голос мистера Морриса:

— Простите! Я, должно быть, напугал вас. Сейчас вернусь и объясню, в чем дело.

Через минуту он вошел и сказал:

— Конечно, это была глупость с моей стороны, искренне прошу простить меня, миссис Гаркер. Боюсь, я ужасно напугал вас. Дело в том, что во время рассказа профессора прилетела огромная летучая мышь и села на подоконник. После недавних событий я просто не терплю этих мерзких тварей, поэтому я вышел на улицу и выстрелил в нее: теперь я всегда так делаю, когда вижу их по вечерам. Ты еще смеялся надо мной из-за этого, Арт.

— Вы попали в нее? — спросил Ван Хелсинг.

— Не знаю; думаю, что нет, — она улетела в лес.

И он сел на свое место, а профессор продолжил:

— Мы должны установить местонахождение всех ящиков и после этого поймать и убить чудовище в его укрытии или, скажем так, стерилизовать землю, чтобы он не мог больше в ней укрываться; тогда в конце концов мы сможем найти его в человеческом образе между полуднем и заходом солнца, то есть когда он слабее всего. Теперь о вас, мадам Мина. Сегодня вечером вы участвуете в наших делах последний раз. Вы слишком дороги всем нам, чтобы подвергать вас такому риску. С этого вечера никаких вопросов. Мы всё расскажем вам в свое время. Мы — мужчины и должны сами справляться с проблемами. Вы же — наша звезда и надежда, мы будем гораздо свободнее в своих действиях, зная, что вы вне опасности.

Все мужчины, даже Джонатан, казалось, почувствовали облегчение. Получается, они будут подвергаться риску и даже, быть может, ради моей безопасности меньше заботиться о своей. Но они уже всё решили, и, хотя эта пилюля показалась мне очень горькой, ничего не оставалось, кроме как смириться с таким проявлением рыцарства.

Обсуждение завершил мистер Моррис:

— Не будем терять ни минуты. Предлагаю осмотреть его дом сейчас же. В этом деле все решает время, а наши быстрые действия помогут избежать новых жертв.

Признаюсь, когда пришло время взяться за работу, сердце у меня упало, но я не произнесла ни слова, больше всего опасаясь стать для них обузой или помехой, — тогда они могут отстранить меня даже от участия в совещаниях. Итак, они отправились в Карфакс, намереваясь пробраться в дом.

Мне же — очень по-мужски — предложили лечь спать, как будто женщина может заснуть, когда ее любимый в опасности! Ну что же, лягу и притворюсь спящей, чтобы Джонатан лишний раз не волновался из-за меня, когда вернется.

Дневник доктора Сьюарда

1 октября, 4 часа утра

Только мы собрались выйти из дома, как принесли записку от Ренфилда. Он спрашивал, могу ли я немедленно прийти к нему, — у него для меня чрезвычайно важное сообщение. Я велел санитару ответить, что зайду утром, а сейчас занят. Однако тот пояснил:

— Он очень настаивает, сэр. Никогда не видел его в таком нетерпении. Конечно, наверняка я не знаю, но думаю, что, если вы с ним сейчас не повидаетесь, у него может случиться ужасный припадок.

Я знал, этот человек не будет говорить зря, поэтому ответил:

— Хорошо, сейчас приду, — и попросил остальных немного подождать, поскольку мне надо срочно навестить пациента.

— Возьми меня с собой, дружище Джон, — попросил профессор. — Его случай, описанный в твоем дневнике, меня очень заинтересовал, и, кроме того, болезнь этого человека имеет отношение к нашему делу. Мне необходимо увидеть его, особенно теперь, когда он в возбужденном состоянии.

— А можно и мне пойти? — спросил лорд Годалминг.

— А нам? — присоединились Куинси Моррис и Гаркер.

Я кивнул, и мы все вместе пошли по коридору.

Ренфилд действительно был сильно возбужден, но говорил и держался гораздо лучше, чем при нашей последней встрече. Он вел себя так, будто хорошо сознавал собственное положение, — никогда раньше я не наблюдал подобного у сумасшедших; к тому же он был абсолютно уверен, что его аргументы гораздо убедительнее всех прочих.

Мы вошли к нему в палату вчетвером; кроме меня, в начале никто не произнес ни слова. Ренфилд потребовал, чтобы я немедленно выписал его из лечебницы и отпустил домой, так как он выздоровел, и своими разговорами, манерой держаться стал показывать мне, насколько хорошо себя чувствует.

— Я взываю к вашим друзьям — возможно, они не откажутся высказаться по моему делу. Кстати, вы забыли нас познакомить.

Я был настолько поражен его поведением, что в тот момент меня даже не удивила необычность претензии сумасшедшего, который, находясь в психиатрической лечебнице, требует представить его посетителям. К тому же больной держался с достоинством истинного джентльмена, привыкшего к общению с равными себе, поэтому я тотчас исправил свою ошибку:

— Лорд Годалминг, профессор Baн Хелсинг, мистер Куинси Моррис из Техаса, мистер Джонатан Гаркер — мистер Ренфилд.

Он по очереди пожал всем руки и даже нашел что сказать большинству присутствующих:

— Лорд Годалминг, я имел честь быть одно время помощником вашего отца в «Уиндеме»[88]; очень огорчен тем, что, судя по вашему титулу, его уже нет в живых. Этого в высшей степени достойного человека любили и уважали все, кому довелось его знать; мне рассказывали, что в молодости он придумал жженый ромовый пунш, ныне популярный на празднике на Дерби[89]…

Мистер Моррис, вы должны гордиться великим Техасом. Его принятие в состав Соединенных Штатов[90] — прецедент, который будет иметь далеко идущие последствия; настанет день, когда и полюс, и тропики присягнут на верность звездно-полосатому флагу… Мощь американского государства может возрасти настолько, что доктрина Монро[91] отойдет в область политических преданий.

Как можно выразить восторг от встречи с Ван Хелсингом? Сэр, я не прошу прощения за то, что не предваряю ваше имя обычными титулами. Когда человек совершил революцию в терапии своим открытием непрерывной эволюции мозгового вещества, обычные ученые звания становятся неуместны, так как низводят великое имя до обыкновенного. Вас, джентльмены, призванных занимать почетное место в этом непрестанно меняющемся мире как принадлежностью к славным фамилиям, так и своими природными дарованиями, приглашаю в свидетели: я столь же нормален, как и большинство людей, пользующихся полной свободой. Уверен, что вы, доктор Сьюард, будучи гуманистом и юридически просвещенным врачом, сочтете своим моральным долгом отнестись ко мне как к человеку, попавшему в экстраординарную ситуацию и заслуживающему самого серьезного отношения к его просьбе.

Последнюю фразу он произнес льстиво, убежденно и даже с некоторым шармом.

Все буквально опешили. На миг даже мне, знакомому с характером Ренфилда и историей его болезни, показалось, что рассудок вернулся к нему, и у меня возникло сильное желание сказать, что я удовлетворен его состоянием и позабочусь о формальностях, необходимых для его выписки утром. Но потом все же решил подождать, прежде чем делать такое серьезное заявление, зная по опыту, что больной подвержен внезапным рецидивам. Поэтому я ограничился общим замечанием о стремительном улучшении его состояния, обещая утром подробнее поговорить с ним и подумать, что можно сделать для удовлетворения его просьбы.

Это совершенно не устроило Ренфилда.

— Боюсь, доктор Сьюард, что вы не совсем поняли меня, — быстро заговорил он. — Я хочу уехать немедленно, сейчас, сию минуту! Время не ждет — такова суть моего, да и вашего тоже, негласного соглашения с костлявой. Уверен, что великолепному практику доктору Сьюарду достаточно услышать столь простое, но не терпящее отлагательства желание, чтобы его исполнение было гарантировано.

Он внимательно посмотрел на меня и, угадав на моем лице отказ, повернулся к остальным, испытующе вглядываясь в каждого из них. Однако, не найдя отклика, спросил:

— Неужели мои надежды обманули меня?

— Да, обманули, — сказал я откровенно и даже резко, что сам сразу же ощутил.

Наступило молчание, потом Ренфилд медленно произнес:

— Тогда позвольте несколько по-иному выразить мою просьбу. Прошу вас об уступке, милости, привилегии — как угодно. Готов умолять — не ради себя, а ради других. Я не вправе сообщить вам свои мотивы, но, поверьте, это добрые, серьезные, бескорыстные мотивы, основанные на высоком чувстве долга. Если бы вы могли, сэр, заглянуть в мое сердце, то непременно разделили бы мои чувства. Более того, вы причислили бы меня к своим лучшим и самым верным друзьям.

И он опять обвел нас испытующим взглядом. У меня же крепло убеждение в том, что внезапная перемена в его манере выражаться, в его логике — это лишь новая форма или фаза помешательства, и я решил дать ему возможность продолжать, зная по опыту, что, как все сумасшедшие, он в конце концов себя выдаст.

Ван Хелсинг смотрел на Ренфилда так внимательно, что от напряженной сосредоточенности взгляда его густые брови почти сошлись. И вдруг он обратился к моему больному тоном, который буквально поразил меня, — но не в тот момент (сразу я не обратил на это внимания), а потом, когда вспомнил, — это был тон обращения к равному:

— Не могли бы вы откровенно изложить подлинную причину вашего желания выйти на свободу именно этой ночью? Ручаюсь, если вы убедите меня — человека постороннего, лишенного предрассудков, обладающего открытым умом, — то доктор Сьюард на свой страх и риск, под свою ответственность предоставит вам эту привилегию.

Ренфилд грустно покачал головой с выражением горького сожаления на лице. Тогда профессор продолжал:

— Послушайте, сэр, подумайте сами! Вы требуете, чтобы к вам отнеслись как к совершенно здоровому человеку, стараетесь произвести на нас впечатление своей разумностью, здравым смыслом, однако у нас есть основания сомневаться в ваших словах — вы же еще не прошли весь курс лечения. И если вы не поможете нам подобрать самый правильный курс, то как же мы сможем оказать вам помощь, которой вы ждете от нас? Будьте благоразумны, помогите нам, а мы, если это в наших силах, пойдем вам навстречу.

Ренфилд, вновь покачав головой, ответил:

— Мне нечего сказать, профессор Ван Хелсинг. Ваши аргументы убедительны, и, будь я вправе говорить, у меня бы не было ни малейших колебаний, но в моем случае не я хозяин положения. Могу лишь просить вас поверить мне. Но в случае отказа я снимаю с себя всякую ответственность.

На этом я решил прекратить эту сцену, приобретающую оттенок какой-то комической мелодрамы, и, направившись к двери, сказал:

— Идемте, друзья мои. У нас еще есть дела. Спокойной ночи, Ренфилд.

Но, когда я был уже у самой двери, с больным произошла разительная перемена. Он бросился ко мне так стремительно, что у меня мелькнула мысль о попытке нового покушения. Но мои подозрения были напрасными: он умоляюще простер ко мне руки, безмолвно повторяя свою просьбу об освобождении. Хотя он и почувствовал, что такой переизбыток эмоций настраивает нас против него и возвращает к прежнему представлению о нем, он однако же сделался еще экспансивнее.

Взглянув на Ван Хелсинга и увидев по его глазам, что он разделяет мое мнение, я стал еще строже и жестом показал Ренфилду, что все его усилия ни к чему не приведут.

Мне уже и раньше приходилось наблюдать, как в нем нарастало возбуждение, когда он требовал чего-то важного для себя, например кошку. Я ожидал обычной угрюмой покорности после категорического отказа, но мои ожидания не оправдались: убедившись, что ему рассчитывать не на что, Ренфилд впал в настоящее неистовство — бросился на колени, протягивая ко мне руки, ломая их в жалобной мольбе, и разразился потоком стенаний, при этом слезы ручьем лились по его щекам, лицо и жесты выдавали глубочайшее волнение.

— Взываю к вам, доктор Сьюард, о, просто заклинаю: сейчас же выпустите меня из этого дома. Вышлите меня как и куда угодно, в цепях, в смирительной рубашке, скованного по рукам и ногам, в сопровождении санитаров с кнутами, хоть в тюрьму, только позвольте уйти отсюда. Вы не понимаете, что творите, оставляя меня здесь. Говорю вам от чистого сердца, от всей души. О, если бы вы знали, кому вредите и как! О, если бы я мог вам сказать! Горе мне, ибо я не могу! Во имя всего, что для вас свято и дорого, в память о вашей погибшей любви, ради еще живущей в вас надежды, ради всемогущего Господа, увезите меня отсюда и спасите мою душу от гибели! Неужели вы не слышите меня, люди? Не понимаете! И ничто вас не учит! Неужели вы не видите, что я в здравом уме и говорю серьезно, что я не шучу, я не сумасшедший в припадке безумия, а нормальный, разумный человек, который стремится спасти свою душу?! О, услышьте меня! Услышьте! Отпустите! Отпустите! Отпустите!

Понимая, что, если это еще продлится, он совсем разойдется и все кончится припадком, я поднял его с колен, взяв за руку.

— Довольно, довольно, более чем достаточно, — твердо произнес я. — Ложитесь в постель и постарайтесь успокоиться, возьмите себя в руки.

Ренфилд неожиданно затих и внимательно посмотрел на меня. Потом, не говоря ни слова, встал, прошел по комнате и сел на край постели. Силы, как бывало и прежде, покинули его — я этого ожидал.

Когда я последним выходил из палаты, он сказал мне каким-то неестественно спокойным голосом:

— Думаю, со временем вы оцените мою сегодняшнюю попытку по достоинству, доктор Сьюард, — я сделал все, что мог, пытаясь убедить вас.

Дневник Джонатана Гаркера

1 октября, 5 часов утра

С легким сердцем я отправился вместе с остальными в соседний, принадлежащий графу дом, ибо давно уже не видел Мину в таком прекрасном настроении. Я так рад, что она согласилась отойти от этого дела, предоставив его нам, мужчинам. Мне все время было не по себе оттого, что она участвует в этом опасном предприятии. Но теперь ее миссия закончена, а ведь благодаря именно ее энергии, уму и предусмотрительности удалось воссоздать полную картину событий, связать концы с концами так, что каждая деталь обрела смысл. Она свое дело сделала, остальное ложится на наши плечи.

Мне кажется, что всех немного расстроила сцена с мистером Ренфилдом. Выйдя из его палаты, мы хранили тяжелое молчание, пока не вернулись в кабинет.

— Слушай, Джек, — обратился мистер Моррис к доктору Сьюарду, — если этот человек не блефовал, то он самый разумный сумасшедший из тех, что мне встречались. Стопроцентной уверенности у меня, конечно, нет, но, похоже, у него и в самом деле была серьезная причина, и в таком случае с ним обошлись сурово, даже не дав ему шанса.

Лорд Годалминг и я молчали, а профессор Ван Хелсинг заметил:

— Джон, дружище, разумеется, ты знаешь о сумасшедших больше меня, и я этому рад, но, боюсь, если бы решать пришлось мне, я бы отпустил его до того, как он закатил эту истерику в конце. Но век живи — век учись, а в нашем деле нельзя без страховки на все сто, как сказал бы мой друг Куинси. Что ни делается, все делается к лучшему.

Доктор Сьюард ответил им задумчиво:

— Не знаю! Но, пожалуй, кое в чем я с вами согласен. Если бы этот человек был обычным сумасшедшим, наверное, ему можно было бы поверить, но он явно связан с графом, и я боюсь наломать дров, потакая его причудам. Помню, он с такой же страстью молил о кошке и кидался на меня, готовый в буквальном смысле перегрызть мне горло. Кроме того, он называл графа господином и хозяином и, возможно, хочет выйти на волю, чтобы каким-нибудь дьявольским образом помочь ему. А уж это чудовище, со всеми его волками, крысами и прочей нечистью, думаю, не побрезгует использовать и столь респектабельного безумца. Хотя согласен: на сей раз Ренфилд выглядел вполне нормальным. Надеюсь, мы поступили правильно. Все, что связано с этим жутким делом, способно вывести из равновесия любого человека.

— Дружище Джон, не волнуйся, — сказал серьезно и благожелательно профессор, положив ему руку на плечо. — Мы постараемся исполнить свой долг в этой очень печальной и тяжелой ситуации и будем стараться поступать наилучшим образом. Нам остается надеяться лишь на милосердие всемогущего Господа.

Тут лорд Годалминг, тихо вышедший из комнаты на несколько минут, вернулся с серебряным свистком в руках.

— В этой старой развалине, — заметил он, — вероятно, полно крыс; будем их распугивать свистом.

Перебравшись через стену, мы направились к дому, стараясь, когда из-за облаков выходила луна, держаться в тени деревьев на лужайке. Мы подошли к крыльцу, профессор открыл сумку и, вытащив оттуда всякую всячину, разложил на ступеньках на четыре кучки, видимо, для каждого из нас.

— Друзья мои, — сказал он, — мы затеяли очень опасную игру и должны защитить себя всеми возможными способами. Наш противник не просто бесплотен. Помните, он силен, как двадцать взрослых мужчин; наши с вами шеи можно сломать и свернуть, а на него обычной силой воздействовать нельзя. Один богатырь или несколько сильных мужчин вместе еще могут иногда удержать его, но нанести ему увечье — так, как это способен сделать он, — люди, конечно, не в состоянии. И нужно остерегаться его прикосновений. Носи́те это у самого сердца. — И он протянул мне, стоявшему подле него, маленькое серебряное распятие. — Наденьте эти цветы себе на шею. — И он дал каждому венок из увядших цветков чеснока. — А для более земных врагов — револьвер и нож. И на всякий случай вот вам маленькие электрические лампочки, можете прикрепить их себе на грудь, но самое главное и важное — вот это: с сим сакральным предметом мы должны обращаться очень бережно, не расточая понапрасну.

Он положил в обертку маленький кусочек освященной облатки и передал мне. Все остальные получили то же самое.

— А теперь, дружище Джон, — сказал профессор, — где отмычки? Если нам удастся открыть дверь, то не придется вламываться в дом через окно, как тогда у мисс Люси.

Доктор Сьюард, попробовав несколько отмычек, быстро нашел подходящую — дала себя знать сноровка хирурга. После некоторого раскачивания взад-вперед дверь поддалась и, скрежеща ржавыми петлями, медленно отворилась. Это поразительно напомнило мне эпизод из дневника доктора Сьюарда — наверное, с таким же отвратительным скрежетом открывалась дверь склепа мисс Вестенра. Видимо, то же пришло в голову и остальным: не сговариваясь, все слегка отпрянули. Первым в дом вошел профессор.

— In manus tuas, Domine![92] — проговорил он и перекрестился, переступая порог.

Мы закрыли за собой дверь, чтобы свет фонариков не привлек ничьего внимания со стороны дороги. Профессор тщательно проверил, как работает замок, — сможем ли мы быстро отпереть его, если будем торопиться к выходу, — и, включив наши лампочки, мы приступили к поискам.

Лучи крохотных фонариков перекрещивались, создавая причудливую игру света, или, может, это мы отбрасывали гигантские тени, но я не мог избавиться от ощущения, что в доме был кто-то еще. Скорее всего, под воздействием мрачной обстановки во мне пробудились воспоминания о страшных днях в Трансильвании. Но, думаю, остальные ощущали то же самое — они, как и я, оглядывались на каждую мелькнувшую тень, на каждый шорох.

Все было покрыто густым слоем пыли. Казалось, сплошной серый ковер устилал пол, за исключением тех мест, где были заметны свежие следы; осветив их фонариком, я различил отпечатки сапожных гвоздей с широкой шляпкой. Ворсистыми от пыли были и стены; а по углам под ее тяжестью, подобно старым лохмотьям, провисали сети паутины. В зале на столе лежала большая связка ключей, на каждом из них был пожелтевший ярлык. По-видимому, ключами несколько раз пользовались — в слое пыли на столе имелись прогалины, подобные той, что образовалась, когда профессор взял связку. Он повернулся ко мне и спросил:

— Вы ведь знаете этот дом, Джонатан? Вы же делали копию его плана, во всяком случае, вам он знаком больше, чем нам. Как пройти в часовню?

Я приблизительно представлял себе, где она находится, хотя в свой первый визит сюда и не смог в нее попасть. В конце концов, после нескольких неверных поворотов я все же привел моих спутников к низкой сводчатой дубовой двери, обитой железными полосами.

— Мы вот здесь, — пробормотал профессор, осветив лампочкой маленький план дома, скопированный с моих документов для купли-продажи.

Немного повозившись, мы подобрали ключ из связки, открыли замок и вошли. Конечно, мы готовились к чему-то неприятному, тем более что сквозь щели просачивался слабый нехороший запах, но такого страшного смрада не ожидал никто. Из всех нас лишь я встречался с графом лицом к лицу, однако тогда в замке он «постился»; впрочем, один раз я все-таки видел его напившегося кровью, это было в разрушенной часовне замка, но она сравнительно хорошо проветривалась. В этом же закрытом и тесном помещении воздух был затхлым и зловонным — пахло гниющей землей и какими-то тошнотворными испарениями. Как описать этот смрад? Это был не просто запах разложения, смешанный со сладковатым едким запахом крови, а, казалось, сам тлен. Фу! Меня мутит от одного воспоминания. Дыхание этого чудовища просто отравило воздух и само место, сделав его еще отвратительнее.

В обычных обстоятельствах зловоние, конечно, положило бы конец нашему предприятию, но обстоятельства были из ряда вон; благородная цель придавала нам силы, позволившие преодолеть физическое отвращение. Справившись с приступом гадливости, вызванным первой тошнотворной волной смрада, мы взялись за работу, как будто находились в саду, полном роз.

— Прежде всего, — наставлял профессор, — нужно установить, сколько здесь ящиков, потом обследовать каждую дыру, угол, щель; возможно, прояснится, куда делись остальные.

Мы внимательно осмотрели помещение. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: они такие громадные, что невозможно ошибиться при подсчете. Из пятидесяти в наличии — лишь двадцать девять!

Тут я обмер от страха, когда вслед за лордом Годалмингом, внезапно повернувшимся к двери, заглянул в глубь темного коридора: мне показалось, я увидел силуэт графа, его мертвенно-бледное зловещее лицо с горбатым носом, красными глазами и красными губами. Когда спустя мгновение призрак исчез, лорд Годалминг воскликнул:

— Мне почудилось чье-то лицо, но это лишь игра теней!

И он возобновил осмотр, я же осветил коридор фонариком: там никого не было, только толстые капитальные стены — ни потайных уголков, ни дверей, ни проемов, спрятаться было некуда, даже ему. Решив, что у меня от страха просто разыгралось воображение, я никому ничего не сказал.

Несколько минут спустя Моррис, осматривая какой-то угол, внезапно отшатнулся. Мы все моментально взглянули в его сторону — нервное напряжение явно возрастало — и увидели множество фосфоресцирующих точек, мерцавших как крохотные звездочки. Мы все невольно отпрянули: в комнату хлынул поток крыс.

Мы застыли в шоке — все, кроме лорда Годалминга, явно предвидевшего эту встречу. Бросившись к огромной, обитой железом дубовой двери — ее вид снаружи описал доктор Сьюард, да и мне тоже она была уже знакома, — он повернул ключ в замке, отодвинул большие засовы и, распахнув ее, пронзительно свистнул в маленький серебряный свисток, который достал из кармана. Ему ответил собачий лай, донесшийся от дома доктора Сьюарда, и через минуту из-за угла выскочили три терьера. Мы невольно отступили к двери, и я заметил, что в этом месте на слое пыли виднелись следы; видимо, здесь выносили ящики.

А крыс тем временем становилось все больше. В лучах фонариков, освещавших их юркие темные спины и мерцающие зловещие глаза, стало казаться, будто земляной пол усеян светлячками. Собаки бросились к нам, но у порога вдруг остановились, зарычали, а потом, одновременно подняв морды кверху, жалобно завыли. Крысы просто кишмя кишели и буквально вытеснили нас из помещения.

Тогда лорд Годалминг взял одну из собак на руки, внес ее внутрь и опустил на пол. Едва ее лапы коснулись земли, как к ней вернулся инстинкт, и она храбро ринулась на своих исконных врагов. Успев разделаться лишь с десятком-другим грызунов, она так быстро обратила их в бегство, что другим собакам, попавшим внутрь тем же способом, досталось уже совсем мало добычи.

После бегства крыс мы почувствовали облегчение, будто избавились от присутствия темных сил; собаки носились и весело лаяли на тела поверженных врагов, переворачивая их, встряхивая и подкидывая в воздух. К нам вернулось бодрое настроение. То ли атмосфера как-то посвежела после того, как мы открыли дверь часовни, выходящую во двор, то ли мы сами ощутили себя лучше, выйдя на воздух, но, несомненно, страх и напряжение спали с нас, словно пелена, и наше пребывание здесь уже не казалось столь мрачным, как в начале, хотя мы ни на йоту не поколебались в своей решимости.

Заперев дверь и взяв с собой собак, мы осмотрели дом, но ничего не нашли, кроме необычайно толстого слоя пыли, сохранившего лишь мои следы, оставленные во время первого посещения.

Собаки вели себя спокойно и, даже когда мы вернулись в часовню, рыскали по ней, как будто охотились на кроликов в летнем лесу.

На востоке уже светало, когда мы вышли на крыльцо. Профессор Ван Хелсинг вынул из связки ключ от двери дома и, заперев ее, положил себе в карман.

— Итак, — подвел он итог нашей вылазки, — ночь прошла весьма удачно. Несмотря на опасения, мы не понесли никакого урона и установили, сколько ящиков отсутствует. Но более всего я рад, что наш первый и, возможно, самый трудный и опасный шаг совершен без участия нашей милой мадам Мины — ее жизнь омрачилась бы кошмарными зрелищами, звуками, запахами, которые, может быть, она не забыла бы никогда. И еще один урок мы получили, если уж рассуждать a particulari[93]: эти твари, подчиняющиеся графу, не обладают никакими сверхъестественными способностями — вы видели, крысы, как и волки, откликаются на его зов, но крысы очертя голову бегут от собачек моего друга Артура. Конечно, нас ожидают новые трудности и опасности, но сегодня ночью это чудовище не пустило в ход свою власть над темными силами. Вполне вероятно, он был где-то в другом месте. Ну что ж! Мы объявили «шах» в той шахматной партии, где на кону человеческие души. А теперь идемте домой. Близок рассвет, и у нас все основания быть довольными своей работой в первую ночь. Хотя впереди, возможно, нас ожидают еще много опасных дней и ночей, но мы не отступим перед угрозой.

Когда мы вернулись, в здании лечебницы было тихо, лишь какой-то несчастный вскрикивал в одной из дальних комнат да из палаты Ренфилда доносились тихие стоны. Бедняга наверняка, как и многие безумцы, терзал себя ненужными мучительными размышлениями.

Я на цыпочках пошел в отведенную нам комнату. Мина во сне дышала так тихо, что мне пришлось нагнуться к ней, чтобы услышать дыхание. Выглядела она бледнее обычного. Надеюсь, наши вчерашние разговоры не очень ее расстроили. Я действительно очень благодарен профессору за то, что она больше не будет участвовать в наших делах, даже в их обсуждении. Для женщины это слишком сильное испытание. Поначалу я так не думал, но теперь понял и рад, что вопрос решен. Мину легко растревожить, а скрывать от нее что-либо еще хуже — она может заподозрить неладное. Поэтому лучше ей вообще ничего не знать о наших планах, а когда придет время, мы расскажем eй, что всё позади и земля свободна от этого исчадия ада. Конечно, трудно скрытничать после нашей ставшей уже привычной откровенности, но нужно проявить твердость — утром ничего не скажу ей о ночных событиях, даже если она будет спрашивать. Лягу на диване, чтобы не разбудить ее.

1 октября, позднее

Вполне естественно, что после напряженного дня и бессонной ночи мы спали как убитые. Даже на Мине сказалось вчерашнее напряжение: хотя я и сам спал едва ли не до полудня, но проснулся все же раньше и с трудом разбудил ее. Она так крепко спала, что, открыв глаза, первые несколько минут смотрела на меня с невыразимым ужасом, явно не узнавая. Так обычно ведут себя после увиденного во сне кошмара. Она жаловалась на усталость, и я оставил ее лежать в постели.

Теперь мы знаем, что вывезен двадцать один ящик и, вероятно, сможем отыскать следы нескольких из них, а возможно, и всех. И чем скорее, тем лучше. Наша решимость, конечно, поможет нам. Я сегодня же постараюсь найти Томаса Снеллинга.

Дневник доктора Сьюарда

1 октября

Около полудня меня разбудил профессор; он вошел в мою комнату и был веселее обычного — очевидно, результаты нашей вылазки сняли с его души какую-то тяжесть. Поговорив о событиях минувшей ночи, он вдруг заметил:

— Меня очень интересует твой пациент. Можно мне сегодня утром вместе с тобой проведать его? Но если ты сейчас будешь занят, могу, с твоего позволения, зайти к нему один? Впервые встречаю сумасшедшего, рассуждающего на философские темы, да еще так здраво.

У меня была срочная работа, я не хотел заставлять его ждать, поэтому был не только не против, но даже рад, что он пойдет один. Позвав санитара, я дал ему необходимые инструкции. Перед уходом я предостерег Ван Хелсинга от иллюзий по поводу моего пациента.

— Но я собираюсь, — ответил профессор, — говорить с ним о нем само́м, о его мании поглощать живых существ. Я прочел вчера в твоем дневнике, что он сказал мадам Мине, будто когда-то верил в полезность этого занятия. Почему ты улыбаешься, друг Джон?

— Простите, но ответ здесь, — сказал я, положив руку на напечатанные материалы. — Когда наш разумный и образованный сумасшедший рассказывал, что когда-то имел обыкновение поглощать жизнь, во рту у него еще сохранялся отвратительный вкус мух и пауков, которых он съел на моих глазах перед самым приходом миссис Гаркер.

— Прекрасно! — в свою очередь улыбнулся Ван Хелсинг. — Хорошая память, дружище Джон. Мне бы такую же. Но пойми, именно из-за такой непоследовательности психические заболевания и интересны для исследования. Возможно, из глупостей сумасшедшего я извлеку больше полезного, чем из премудрых теорий иных ученых. Кто знает?

Я занялся своей работой и вскоре закончил ее. Казалось, времени прошло совсем немного, но Ван Хелсинг уже вернулся в мой кабинет.

— Не помешаю? — вежливо спросил он, остановившись в дверях.

— Нисколько, — ответил я. — Заходите. Работа закончена, я свободен. Могу пойти с вами, если хотите.

— Не нужно, я его уже видел.

— Ну и как?

— Боюсь, твой пациент невысокого мнения обо мне. Наша беседа была короткой. Когда я вошел, он сидел на табурете посреди комнаты, опершись локтями о колени, с выражением мрачного недовольства на лице. Я обратился к нему приветливо и почтительно. Он промолчал. «Разве вы не узнаёте меня?» — спросил я. Ответ был не слишком обнадеживающим: «Узнаю, и очень хорошо узнаю. Вы — старый дурак Ван Хелсинг. Хорошо, если б вы убрались вместе со своими идиотскими теориями куда-нибудь подальше. Будь прокляты тупоголовые голландцы!» И больше не проронил ни слова, так и сидел, невозмутимо мрачный, игнорируя мое присутствие, как будто меня и не было в комнате. Ну что же, на сей раз поучиться у мудрого безумца не получилось; пойду, пожалуй, отведу душу в приятной беседе с нашей милой мадам Миной. Друг мой Джон, меня бесконечно радует то, что она больше не станет волноваться из-за этих ужасов. Хотя нам будет сильно недоставать ее общества, но так лучше.

— Вы совершенно правы, — подхватил я, не желая, чтобы у него возникли какие-либо сомнения на этот счет. — Конечно, миссис Гаркер надо держаться подальше от этого кошмара, достаточно тяжкого и для нас-то, умудренных жизненным опытом и не раз попадавших в сложные переплеты. Это испытание не для женщины, со временем оно бы неизбежно ее подкосило.

Итак, Ван Хелсинг пошел к миссис Гаркер и ее мужу; Куинси и Apт поехали выяснять местонахождение увезенных ящиков. Я же закончу дела, и вечером мы все вместе встретимся.

Дневник Мины Гаркер

1 октября

Довольно странно находиться в неведении и после стольких лет нашей с Джонатаном полной откровенности видеть, как он старательно избегает разговоров на некоторые жизненно важные темы. После вчерашнего утомительного дня я спала очень долго; правда, и Джонатан встал поздно — но все же раньше меня. Перед уходом он говорил со мной особенно ласково и нежно, но не проронил ни слова о вчерашнем посещении дома графа, хотя, конечно, понимал, как я беспокоилась. Бедняга! Думаю, это расстроило его еще больше, чем меня. Они все говорили, что мне лучше не вмешиваться в это ужасное дело, и я уступила. Теперь же стоит мне лишь подумать о том, что он скрывает от меня нечто важное, — и… и я, как дурочка, пла́чу, хотя знаю: эта таинственность продиктована искренней любовью мужа и самыми добрыми намерениями друзей.

Мне стало легче. Что ж, когда-нибудь Джонатан расскажет все, а чтобы он не думал, будто я утаиваю от него хоть что-нибудь, стану, как обычно, вести свои записи. И если он усомнится в моем доверии, покажу ему этот дневник, где для его дорогих глаз записано каждое мое наблюдение, любое, самое незначительное переживание. Сегодня мне необычайно грустно, настроение скверное. Видимо, это последствия сильного волнения.

Прошлой ночью я легла в постель после ухода Джонатана и остальных лишь потому, что они так велели. Спать не хотелось: я места себе не находила от беспокойства. Стала думать о том, что произошло с нами с тех пор, как Джонатан приехал повидать меня в Лондоне, и теперь все последующие события выстраиваются в роковую цепочку — будто судьба неумолимо ведет нас к трагическому, изначально предопределенному финалу.

Что бы мы ни делали, как бы правильно ни поступали — результат самый плачевный. Если бы я не приехала в Уитби, возможно, моя милая, бедная Люси была бы и теперь с нами. Ведь до моего появления у нее не было желания ходить на кладбище, а если бы она не бывала там со мной днем, то не пошла бы туда и ночью — во сне, и тогда бы это чудовище не погубило ее. Господи, и зачем только я поехала в Уитби?!

Ну вот, опять слезы! Не знаю, что нашло на меня сегодня. Но эти записи точно не следует показывать Джонатану: узнав, что я дважды плакала за одно утро — а я вообще не имею привычки плакать и никогда не плакала из-за неприятностей, — он очень расстроится. Приму веселый вид, а уж если захочется всплакнуть, то скрою от моего дорогого мужа. Думаю, нам, бедным женщинам, нужно придерживаться этого правила.

Не помню, как я заснула прошлой ночью. Помню только внезапный лай собак и множество неожиданных звуков, напомнивших мне возбужденную громкую молитву, она доносилась из палаты мистера Ренфилда, которая находится этажом ниже. Потом наступила полная тишина, такая глубокая, что это меня поразило, — я встала и выглянула в окно. Темно и тихо; густые тени, появившиеся при лунном свете, казалось, исполнены молчаливой тайны. Все замерло — мрачное и неподвижное, как смерть или рок; двигалась лишь тонкая белесая полоска тумана, она медленно ползла по траве к дому.

Видимо, мои раздумья пошли мне на пользу, и, когда я вернулась в постель, меня стало клонить в сон. Полежала немного, но заснуть не смогла, снова встала и выглянула в окно. Туман расстилался теперь у самого дома, полз по стене, как бы подкрадываясь к окнам. Несчастный мистер Ренфилд бушевал в своей палате еще громче прежнего, и я, хотя и не могла разобрать ни слова, уловила, что он как будто страстно молит кого-то. Затем послышался шум борьбы — видимо, санитары надевали на него смирительную рубашку. Я так испугалась, что бросилась в постель и, закутавшись в одеяло с головой, заткнула уши пальцами.

Спать было неохота — так, по крайней мере, мне казалось, — но, должно быть, я все-таки заснула, потому что, кроме снов, больше ничего не помню до самого утра. И когда Джонатан разбудил меня, пришлось даже сделать усилие, чтобы понять, где я и что надо мной склонился мой муж. Мне приснился очень странный сон, в котором отразилось многое из того, что я думала и переживала наяву.

Мне как будто бы снилось, что я жду возвращения Джонатана, беспокоюсь за него, а сделать ничего не могу: руки, ноги, голова отяжелели, все происходит в замедленном темпе. Тревожные мысли одолевали меня. Стало как будто сыро, холодно и душно. Я откинула одеяло с лица и, к своему удивлению, увидела, что туман проник в комнату. Газовый рожок, который я оставила гореть для Джонатана, потускнел и мерцал крошечной алой искрой сквозь пелену тумана, который становился все плотнее и постепенно заполнял комнату. Мне казалось, что, прежде чем лечь в постель, я закрывала окно. Хотела встать и проверить, но мои конечности как будто налились свинцом, парализовало даже силу воли. Я просто не в силах была пошевелиться. Прикрыв глаза, я, однако, могла видеть сквозь ресницы. (Удивительно, что только не происходит с нами в снах и как в них разыгрывается фантазия!) Туман становился все гуще и гуще, и я увидела, что он, как дым или пары́ кипятка, проникал не через окно, а сквозь дверные щели… Все более сгущаясь, туманное облако в конце концов приняло форму колонны, над которой зловещим оком тлел газовый рожок. Голова у меня закружилась — закружилось по комнате и сотканное из облака подобие столпа, и на нем проступили слова из Священного Писания: «…облако днем и огонь ночью». Неужели какое-то духовное прозрение снизошло на меня во сне? На столпе запечатлелись слова про день и ночь, причем огонь сконцентрировался в красном оке, которое приобрело для меня какой-то особый смысл и очарование; потом пламя раздвоилось и мерцало в тумане, как два красных глаза, похожих на те, что на мгновение привиделись мне и Люси на утесе, когда заходящее солнце отразилось в окнах церкви Святой Марии. И вдруг меня пронзил ужас: я вспомнила, что именно так, по словам Джонатана, из туманной круговерти в лунном сиянии возникли ужасные дьяволицы; и тут, наверное, во сне мне стало дурно, и все померкло. В последнем проблеске сознания мелькнуло мертвенно-бледное лицо, наклонявшееся ко мне из тумана…

Да, такие сны ни к чему — они могут просто расстроить рассудок. Вероятно, стоило бы попросить профессора Ван Хелсинга или доктора Сьюарда прописать мне что-нибудь для спокойного сна, но, боюсь, моя просьба их встревожит. Они и так слишком за меня волнуются. Постараюсь сегодня выспаться как следует без всяких снотворных. А если уж не удастся, тогда попрошу у них хлорала — один раз можно принять, зато высплюсь хорошенько. Прошлая ночь утомила меня больше, чем бессонница.

2 октября, 10 часов вечера

Минувшей ночью спала без всяких снов и, наверное, крепко — даже Джонатан, когда ложился в постель, не разбудил меня. Но сон не подкрепил меня, сегодня — полное бессилие. Вчера я провела день, пытаясь читать, или лежала и дремала. Днем мистер Ренфилд попросил позволения увидеться со мной. Бедный, он был очень кроток и, когда я уходила, поцеловал мне руку и призвал на меня Божье благословение. Это очень тронуло меня. Я невольно пла́чу, думая о нем. Слезы — моя новая слабость, однако надо взять себя в руки. Джонатан огорчится, если узнает.

До ужина дома никого не было; вернулись все вымотанные. Я старалась поднять им настроение; вероятно, мне и самой стало от этого лучше — даже забыла о своей усталости. После ужина мужчины отправили меня спать, а сами пошли покурить — это они так сказали, но было ясно, что им хотелось поделиться друг с другом своими дневными впечатлениями. По виду Джонатана я поняла: он хотел сообщить остальным что-то важное.

Спать почему-то совсем не хотелось, и я попросила у доктора Сьюарда немного легкого снотворного, поскольку прошлую ночь спала плохо. Он был так добр, что сам приготовил мне микстуру, сказав, что мягкое снотворное не повредит мне. Я выпила его и теперь жду сна, который пока не идет. Надеюсь, я не совершила ошибки: мне уже хочется спать, но меня начал одолевать безотчетный страх — а что, если я не смогу проснуться? Глаза слипаются… Спокойной ночи.

Дневник Джонатана Гаркера

1 октября, вечер

Я застал Томаса Снеллинга дома, на Бетнел-Грин, но, к сожалению, он был не в состоянии что-либо вспомнить. Сама возможность «выпить пивка», связанная с моим приходом, оказалась для него непосильным испытанием — непосильным настолько, что он запил с самого утра. Однако от его жены — как мне показалось, скромной и порядочной — я узнал, что он лишь помощник Смоллета, одного из двух компаньонов, который и был ответственным лицом фирмы.

Я поехал в Уолворт и застал мистера Джозефа Смоллета дома. Сидя в рубашке, он пил свой поздний утренний чай из блюдечка. Он оказался приличным и очень толковым человеком, который серьезно и добросовестно относился к своей работе и явно обладал смекалкой. Историю с ящиками он помнил очень хорошо и, выудив из какого-то потайного кармана брюк потрепанную записную книжку, содержавшую иероглифические полуистершиеся карандашные пометки, сообщил мне, куда были доставлены ящики. Шесть из них он вывез на подводе из Карфакса и доставил по адресу: Майл-Энд-Нью-Таун, Чиксенд-стрит, дом № 197, а еще шесть — в Бермондси, Джамайка-лейн. Если граф замыслил разместить ящики по всей столице, то эти два адреса наверняка лишь «перевалочные пункты» — он надеялся доставить свои страшные пристанища и по другим адресам. Граф действовал по определенной системе, и это навело меня на мысль, что он не ограничится двумя районами Лондона. Он уже охватил всю северо-восточную, юго-восточную и южную части города. И конечно, его дьявольский план не обойдет северных и западных районов, не говоря уж о Сити и фешенебельных кварталах на юго-западе и западе. Я спросил Смоллета о том, не знает ли он, куда были доставлены другие ящики из Карфакса.

— Что ж, босс, вы уважили меня, — ответил он, видимо имея в виду полсоверена, которые я дал ему, — и потому выложу все, что знаю. Я слышал, как один парень по фамилии Блоксем несколько дней назад трепался в «Лисичках» на Пинчер-Элли, что ему с напарником досталась шибко пыльная работа в старом доме в Пёрфлите. Такие заказы перепадают нечасто, и, смекаю, Сэм Блоксем может кое-что вам наболтать.

Я спросил, не знает ли он, где найти Сэма, и пообещал еще полсоверена, если он раздобудет мне его адрес. Смоллет наскоро допил чай, встал и сказал, что немедленно отправляется на поиски. В дверях он остановился:

— Послушайте, босс, вам нет смысла торчать здесь. Не знаю, быстро ли я найду Сэма. К тому же вряд ли он сможет многое рассказать вам сегодня: когда он закладывает за воротник, к нему не подходи. Дайте мне конверт с маркой и своим адресом, я разведаю, где Сэм, и сегодня же вечером сообщу вам письмом. А вы наведайтесь к нему с утра пораньше, а то ищи-свищи: Сэм уходит из дома рано, не гляди, что накануне был в стельку.

Это показалось мне разумным. Одна из его дочек, получив пенни, сбегала за конвертом и бумагой. Когда она вернулась, я надписал конверт, приклеил марку и, вновь получив заверения Смоллета, что он все выполнит, поехал домой. В общем, мы напали на след.

Я устал и хочу спать. Мина крепко спит; что-то она слишком бледна и, судя по глазам, плакала. Бедняжка! Неведение, я уверен, расстраивает ее и лишь усиливает тревогу за меня и других. Но лучше пусть будет так, как есть. Сьюард и Ван Хелсинг были правы, настаивая на ее отстранении от этого ужасного дела. Лучше видеть ее разочарованной и обеспокоенной, чем позволить ей вконец расшатать себе нервы. Надо быть твердым и нести груз этого молчания. Никогда и ни за что не буду обсуждать с ней свои проблемы, тем более это не так уж и сложно. Мина и сама избегает разговоров о графе и его действиях с тех пор, как мы сообщили ей о своем решении.

2 октября, вечер

Долгий, мучительный и тревожный день. С первой же почтой я получил конверт, а в нем — грязный клочок бумаги, на котором размашистым почерком карандашом было написано:

Сэм Блоксем, Коркренс, дом № 4; Поутерс-корт, Бартел-стрит, Уолворт. Спросить у порта.

Письмо принесли, когда я был еще в постели; я встал, стараясь не потревожить Мину. Она выглядела усталой, бледной, нездоровой. Я решил не будить ее; когда вернусь после очередных поисков, устрою ее отъезд в Эксетер. Дома, за повседневными хлопотами, ей станет гораздо лучше, по крайней мере она не будет чувствовать себя не у дел. Встретив доктора Сьюарда, я уведомил его, куда еду, обещав вернуться поскорее и рассказать все, что удастся разузнать.

В Уолворте не без труда разыскал Поттерс-корт — орфография мистера Смоллета ввела меня в заблуждение: я спрашивал «Поутерс» вместо «Поттерс». Зато меблированные комнаты «Коркоран» нашел легко. Человек, открывший мне дверь, на вопрос о порте покачал головой и ответил:

— Не знаю. Да и нет здесь такого. Отродясь не слышал. Нигде — ни здесь, ни в округе никакого порта нет.

Я достал письмо Смоллета, перечитал его и, учтя урок правописания слова «Поттерс», спросил:

— А вы кто?

— Я — портье.

Понятно, орфография вновь чуть было не сбила меня с толку, но я по-прежнему был на верном пути. За полкроны удалось выяснить, что мистер Блоксем, проспавшись после выпитого накануне в «Коркоране» пива, в пять утра отправился на работу в Поплар. Точного адреса портье не знал, но смутно помнил, что это «новый товарный склад». Ухватившись за эту ниточку, я отправился в Поплар. Лишь к полудню мне удалось раздобыть кое-какую информацию в кофейне, где обедали несколько рабочих.

Один из них сказал, что на Кросс-Энджел-стрит строят новый «холодный склад», и, поскольку это перекликалось с «новым товарным складом», я немедленно поехал туда. Беседу с угрюмым сторожем и еще более угрюмым бригадиром пришлось подмазать звонкой монетой. И лишь после того, как я обещал бригадиру компенсировать дневной заработок мистера Блоксема, за ним послали, и я получил возможность задать ему несколько вопросов. Сэм Блоксем оказался довольно смышленым парнем, хотя говорил и держался грубовато. Когда я обещал оплатить его сведения и дал ему приличный задаток, он сообщил, что дважды ездил из Карфакса в какой-то дом на Пикадилли. На специально нанятой для этого лошади и повозке он отвез туда девять больших ящиков — «жуть каких тяжеленных». На вопрос о номере дома на Пикадилли Блоксем ответил:

— Ну вот номер-то, командир, я и не помню, но это в двух шагах от большой белой церкви или чего-то такого же, недавно построенного. Дом пыльный и старый, хоть и не такой запущенный, как тот, откуда мы брали эти чертовы ящики.

— Как же вы попали в эти дома, если в них никто не живет?

— В Пёрфлите в доме был старикан, который меня нанимал. Он и помог погрузить ящики на подводу. Разрази меня гром, в жизни не видел такого здоровяка. Ты не гляди, что старик с седыми усами, да такой тощий, что и не сразу и поймешь, сможет ли он тень отбросить.

Эти слова потрясли меня.

— И что же? — продолжал Блоксем. — Он поднимал ящики с другой стороны так, будто это фунт чая. А я на своем конце обливался по́том и задыхался, а ведь и я не цыпленок.

— А как вы попали в дом на Пикадилли?

— Опять же, он там был. Видать, приехал туда раньше меня — когда я позвонил в колокольчик, он открыл дверь и помог внести ящики в дом.

— Все девять? — спросил я.

— Да, в первую ездку — пять, во вторую — четыре. Чертовски тяжелая работа, даже не упомню, как добрался домой…

— Вы оставили ящики в передней? — перебил я его.

— Да, в очень большой и пустой.

Я предпринял очередную попытку выяснить хоть что-то еще.

— А ключей у вас не было никаких?

— А на кой они мне? Старик сам открывал и закрывал дверь.

Последний раз, правда, не помню, как отъезжал, — все это проклятое пиво.

— А номер дома не сможете вспомнить?

— Нет, сэр. Но вы легко найдете его. Дом высокий, с каменным фасадом, наверху арка и крутые ступени перед дверью. Ох, хорошо я помню эти ступени, по ним-то я и таскал ящики вместе с тремя бродягами — они хотели подзаработать. Старик дал им по шиллингу, они поразевали рты от такой щедрости, но тут же нагло потребовали еще, а он схватил одного из них за плечо и чуть было не спустил с лестницы, ну и тогда они, ругаясь, удрали.

Я решил, что по такому описанию смогу найти дом, и, заплатив Блоксему за ценную информацию, поехал на Пикадилли. И тут меня кольнула новая неприятная догадка: а ведь граф явно мог справиться с ящиками и один. В таком случае надо поторопиться: ведь теперь, когда он развез ящики по разным адресам, он может в удобное для себя время перемещать их, не привлекая ничьего внимания. На площади Пикадилли, отпустив кэб, я пошел пешком. И возле «Джуниор конститьюшенл» нашел дом, похожий на описанный Блоксемом, — еще одно логово Дракулы. Здание выглядело очень запущенным — в нем явно давно никто не жил. Окна запылились, а ставни были открыты. Весь фасад потемнел от времени, на металле облупилась краска.

Перед балконом еще сохранился явно недавний след большой, видимо, грубо сорванной таблички с объявлением о продаже; а подставка, на которой крепили табличку, еще осталась. За перилами балкона беспорядочно валялись доски с необработанными, некрашеными кромками. Многое бы я дал, чтобы прочитать объявление, — тогда, возможно, удалось бы установить прежнего хозяина. Мой опыт расследования и покупки дома в Карфаксе подсказывал, что если разыскать предыдущего владельца, то найдутся и способы попасть в дом.

Что ж, я разузнал достаточно, и пока на Пикадилли мне было делать нечего. Я обошел дом с тыла, надеясь там еще что-нибудь разведать. С той стороны оказалась конюшня, по всей видимости обслуживающая дома, выходящие на Пикадилли. Я расспросил нескольких конюхов и их помощников о пустом доме. Один из них слышал, что дом недавно продан, но кем — не знал и посоветовал обратиться к агентам по сделкам с недвижимостью «Митчелл, сыновья и Кэнди» — кажется, он видел название их фирмы на объявлении о продаже, еще недавно висевшем на доме. Я старался не проявлять слишком большой заинтересованности, чтобы он не догадался, насколько это для меня важно, и, как водится, поблагодарив, отправился дальше. Наступали сумерки, близился осенний вечер, так что я не хотел терять времени. В гостинице «Беркли» я разыскал в справочнике адрес агентства «Митчелл, сыновья и Кэнди» и вскоре уже входил в их контору на Сэквилл-стрит.

Встретивший меня господин был столь же любезен, сколь немногословен. Подтвердив, что дом на Пикадилли — он называл его «особняк» — продан, он счел эту тему исчерпанной. На мой вопрос, кто его купил, конторщик слегка приподнял брови и после короткой паузы ответил:

— Он продан, сэр.

— Прошу меня извинить, — не менее любезно сказал я, — но у меня есть особые причины, по которым мне необходимо знать, кто покупатель.

Конторщик снова, сделав еще бо́льшую паузу и еще выше подняв брови, лаконично произнес:

— Он продан, сэр.

— Но неужели вы мне больше ничего не можете сообщить? — все-таки спросил я.

— Ничего, — ответил он. — Информация о делах клиентов «Митчелл, сыновья и Кэнди» сугубо конфиденциальна.

Да, это был чистейшей воды крючкотвор, спорить с ним не имело смысла, поэтому я решил перейти на язык близких ему понятий:

— Вашим клиентам, сэр, очень повезло иметь такого надежного поверенного. Я сам юрист. — И подал ему свою визитную карточку. — И я здесь не из любопытства. В данном случае я представляю интересы лорда Годалминга, он хотел бы навести кое-какие справки о недвижимости, которая, как ему стало известно, недавно продавалась.

Это в корне изменило ситуацию.

— Если б я мог, — ответил конторщик, — то охотно оказал бы услугу вам, мистер Гаркер, и, уж конечно, его светлости. Мы как-то исполняли его поручение по аренде квартиры, когда он был еще достопочтенным Артуром Холмвудом. Если вы оставите мне адрес, то, посоветовавшись с начальством, я в любом случае сегодня же напишу его светлости. Мне доставит удовольствие, отступив, насколько это возможно, от наших правил, сообщить необходимые его светлости сведения.

Я хотел приобрести друга, а не врага, поэтому поблагодарил конторщика, оставил ему адрес доктора Сьюарда и ушел. Было уже темно, я устал и проголодался. Выпил чаю в «Аэрейтед брэд компани» и ближайшим поездом поехал в Пёрфлит.

Я застал всех дома. Мина была усталой и бледной, но держалась стойко и старалась выглядеть веселой и оживленной. У меня сжималось сердце оттого, что я должен что-то скрывать от нее и быть причиной ее беспокойства. Слава богу, вечером, когда мы проведем совещание без нее, мы в последний раз огорчим ее своим недоверием. Мне потребовалось собраться с духом, чтобы сдержать слово и вновь отстранить ее от участия в нашей зловещей затее. Но она как будто смирилась, более того, по-моему, сама эта тема стала ей неприятна — любой случайный намек вызывает у нее содрогание. Да, мы вовремя приняли решение: если она так реагирует теперь, то что́ бы с нею стало, если б мы посвящали ее во все детали?

Я смог рассказать остальным о своих последних открытиях лишь после ухода Мины. Дело в том, что, поужинав, мы немного послушали музыку, чтобы хоть ненадолго вернуть ощущение нормальной жизни. Потом я проводил Мину в нашу комнату и уговорил лечь спать. Моя дорогая женушка была очень ласкова и так льнула ко мне, будто ни за что не хотела отпускать.

Но мне следовало возвращаться, чтобы обсудить важные вопросы, и я ушел. Слава богу, вынужденная скрытность не сказалась на наших отношениях.

Вернувшись, я застал друзей в кабинете у камина. В поезде я сделал точные записи в дневнике, и теперь мне было достаточно просто прочитать их, чтобы ввести их в курс того, что я узнал. Когда я закончил, Ван Хелсинг сказал:

— Да, сегодня вам пришлось изрядно потрудиться, друг Джонатан. Зато теперь мы напали на след пропавших ящиков. Если мы найдем их в том доме, то дело близко к концу, но, если хоть одного не будет хватать, придется продолжать поиски — до победного конца. Тогда мы сможем нанести последний удар — заставить это чудовище прекратить свое существование.

Некоторое время мы сидели молча, потом Моррис вдруг спросил:

— Послушайте, а как мы проникнем в тот дом?

— Так же, как и в первый, — сразу ответил лорд Годалминг.

— Но, Арт, тут совсем другое дело. В Карфаксе мы попали в дом ночью, да и огороженный стеной парк прикрывал нас. Взломать дверь дома на Пикадилли — что днем, что ночью — гораздо трудней. Не представляю себе, как мы туда попадем, если этот индюк из агентства не раздобудет нам ключи; возможно, завтра мы получим от него письмо и все выяснится.

Лорд Годалминг нахмурился, встал, прошелся по комнате, потом сказал, оглядывая нас всех:

— Куинси прав. Проникновение со взломом — дело нешуточное; один раз обошлось, но теперь случай посложнее; разве только мы найдем ключи у самого́ графа.

До утра мы уже ничего не могли предпринять, нужно было дождаться письма от Митчелла, и мы решили устроить передышку до завтрака. Долго еще сидели, курили, обсуждали разные варианты и возможности; я на всякий случай записал все это в дневник. Теперь очень хочется спать, пойду и лягу.

Еще пара слов. Мина крепко спит, дышит ровно. Немного морщит лоб, будто думает даже во сне. Она еще слишком бледна, но не выглядит такой измученной, как утром. Завтра, я надеюсь, все образуется. Дома в Эксетере она придет в себя. Господи, как же хочется спать!

Дневник доктора Сьюарда

1 октября

Ренфилд снова удивляет меня. Его настроения меняются так быстро, что я не всегда успеваю понять их, а поскольку за всем этим кроется нечто большее, чем его личное душевное состояние, наблюдение за ним представляет несомненный интерес. Сегодня утром я зашел к нему после того, как он отшил Ван Хелсинга, — у Ренфилда был такой вид, будто он вершит судьбами. Бедняга действительно вершит ими, но в своем воображении. Земные суетные дела его не трогают, он парит в облаках и взирает свысока на нас, несчастных смертных, и на наши слабости. Чтобы прояснить ситуацию и найти какую-нибудь зацепку, я спросил его:

— Ну, как поживают мухи?

Ренфилд надменно улыбнулся мне — так, наверное, улыбался Мальволио[94] — и ответил:

— У мухи, уважаемый сэр, есть одна поразительная особенность: она, как и душа, обладает крыльями. Древние греки были совершенно правы, назвав душу и бабочку одним словом[95]!

Я решил довести его аналогию до логического завершения и быстро спросил:

— Значит, теперь ваша цель — души?

Но тут, видимо, безумие затуманило его разум: на лице у Ренфилда появилось озадаченное выражение, и с необычной для себя решительностью он покачал головой:

— О нет, нет, нет! Души мне не нужны. Жизнь — вот все, что мне надо. — Тут у него в мозгу что-то прояснилось. — Хотя теперь меня это не трогает. С жизнью полный порядок — у меня есть все необходимое. Ищите себе нового пациента, доктор, если вас интересуют зоофаги!

Это заинтриговало меня, и я постарался разговорить его:

— Значит, вы теперь распоряжаетесь жизнью; вы что же — Бог?

Он улыбнулся с едва заметным снисходительным превосходством.

— О нет! Я далек от того, чтобы приписывать себе атрибуты Бога. Да меня, собственно, не очень-то и привлекают его творения. Моя позиция по отношению к сугубо земным делам, пожалуй, близка к позиции Еноха!

Он озадачил меня; что там, в Библии, говорилось о Енохе, я не помнил и вынужден был задать вопрос, хотя чувствовал, что тем самым умаляю себя в глазах безумца:

— А почему Еноха?

— Потому что он был взят Богом[96].

Я так и не понял, в чем связь между ним и Енохом, но не стал признаваться, а вернулся к тому, что он отрицал:

— Значит, до жизни вам нет дела и души вам не нужны. Но почему?

Я намеренно задал вопрос без промедления и в лоб, чтобы смутить его. И преуспел. На минуту он вернулся к своему обычному подобострастию, льстиво изогнувшись предо мной:

— Не надо мне никаких душ, это правда, правда! Не надо! Я даже не знаю, что с ними делать; какая мне от них польза? Я не смог бы их съесть или… — Тут он умолк, и по лицу его, как дуновение ветра по поверхности воды, скользнуло хитрое выражение. — Эх, доктор, а, в конце концов, что такое жизнь? Иметь все, что необходимо, знать, что никогда ни в чем не будешь нуждаться, — вот и всё. У меня есть друзья, прекрасные друзья — например, вы, доктор Сьюард, — эти слова сопровождались невыразимо лукавым взглядом. — Я уверен, что они никогда не будут знать нужды!

Наверное, сквозь туман своего безумия Ренфилд все-таки ощущал во мне какое-то сопротивление, потому что внезапно замолчал, будто в убежище скрылся. Вскоре я понял тщетность своих попыток продолжить разговор. Он был не в духе, и я ушел.

Позднее мне передали его просьбу зайти к нему. В другое время я, быть может, и не откликнулся, но только не сейчас, когда я испытываю к нему повышенный интерес и потому охотно иду с ним на контакт. Кроме того, меня обрадовала возможность чем-то заполнить паузу: Гаркера нет дома — он продолжает идти по следу, лорд Годалминг и Куинси тоже куда-то уехали. Baн Хелсинг уединился в кабинете и изучает материалы, собранные Гаркерами, в надежде, что пристальный анализ всех деталей прольет дополнительный свет на ситуацию, и просил не беспокоить его без причины. Я бы взял профессора с собой, однако подумал, что после последнего визита он едва ли захочет пойти опять. Да и Ренфилд, скорее всего, не станет говорить открыто в присутствии третьего человека.

Больной сидел на табурете посреди комнаты — поза, обычно присущая ему в состоянии сильного возбуждения. Когда я вошел, он тут же спросил — вопрос будто висел у него на кончике языка:

— Так что, собственно, души?

Очевидно, мое предположение было верным: он подсознательно продолжал все осмысливать, даже несмотря на психический недуг. Я решил разобраться.

— А что вы сами об этом думаете?

Ренфилд ответил не сразу — оглядывался по сторонам, смотрел вверх, вниз, будто искал подсказки.

— Не нужны мне никакие души! — сказал он едва слышно с виноватой интонацией.

Но этот вопрос явно занимал его, и я решит его дожать — «из жалости я должен быть жесток»[97]. Поэтому спросил:

— Значит, вы любите жизнь и нуждаетесь в ней?

— О да! Но с этим всё в порядке, не беспокойтесь!

— Но как же можно заполучить жизнь, не прихватив при этом души? — это вроде бы озадачило его, а я продолжал: — Чу́дное время настанет для вас, когда вы улетите отсюда в окружении душ тысяч мух, пауков, птиц и кошек, жужжащих, чирикающих и мяукающих. Вы отняли у них жизнь — и вам придется держать ответ за их души!

Видимо, мои слова произвели на него впечатление: он заткнул пальцами уши и зажмурил глаза, как маленький мальчик, которому намыливают лицо. Это тронуло меня, напомнив, что, в сущности, я и имею дело с ребенком — только у этого ребенка измученное жизнью лицо и седая щетина на щеках. Было очевидно, что больной утратил душевное равновесие, и, зная, как с каким трудом он воспринимает чуждые ему представления, я решил попробовать вместе с ним пройти этот путь. Прежде всего нужно было восстановить его доверие, поэтому я спросил довольно громко, чтобы он расслышал меня сквозь заткнутые уши:

— Вам не нужен сахар, чтобы привлечь мух?

Ренфилд отреагировал мгновенно — покачал отрицательно головой и со смехом сказал:

— Ни в коем случае! В конце концов, мухи — несчастные создания. — И, помолчав, добавил: — К тому же я не хочу, чтобы их души жужжали вокруг меня.

— А пауки? — упорствовал я.

— К черту пауков! Какой от них прок? Ни поесть, ни… — Тут он внезапно замолчал, как будто коснулся запретной темы.

«Вот так-так! — подумал я. — Второй раз он вдруг замолкает на слове “пить”. Что это может означать?»

Ренфилд, казалось, пожалел о своем промахе и засуетился, стараясь отвлечь мое внимание:

— Да все это гроша ломаного не стоит. «Крысы, мыши и прочие твари», как сказано у Шекспира[98], их можно назвать «трусливым содержимым кладовых». Вся эта чепуха для меня — в прошлом. Вы можете с равным успехом просить человека есть молекулы китайскими палочками и пытаться заинтересовать меня мелкими плотоядными; я-то знаю, что меня ждет.

— Понимаю, — сказал я. — Вам хочется чего-то покрупнее, во что можно вонзить зубы? А может быть, подать вам к завтраку слона?

— Что за вздор вы говорите!

Больной достаточно расслабился, можно было еще раз, как следует, нажать на него.

— Интересно, — произнес я задумчиво, — какая душа у слона?

И снова преуспел — он упал со своих высот и вновь стал как ребенок.

— Не хочу я никаких душ — ни слона, ни любой другой твари, — пробормотал Ренфилд и некоторое время подавленно молчал, потом вскочил со сверкающими глазами и всеми признаками крайнего волнения. — К черту вас и ваши души! — закричал он. — Что вы надоедаете мне этими душами? Мне и без ваших душ хватает волнений и хворей.

Он с такой ненавистью посмотрел на меня, что я невольно подумал о возможности нового покушения и свистнул в свисток. Однако он в ту же секунду успокоился и смущенно сказал:

— Извините, доктор, я забылся. Вам не понадобится защита от меня. Я так взволнован, что легко выхожу из себя. Если бы вы знали, какая передо мной стоит задача, что́ мне предстоит решить, вы бы пожалели и простили меня, проявив терпимость. Пожалуйста, не надевайте на меня смирительную рубашку, я не могу свободно думать, когда тело сковано по рукам и ногам. Уверен, вы меня поймете!

Больной явно владел собой. Поэтому я успокоил и отпустил прибежавших санитаров. Ренфилд проводил их взглядом. Когда дверь за ними закрылась, он сказал с достоинством и теплотой:

— Доктор Сьюард, вы так внимательны ко мне. Поверьте, я очень-очень вам благодарен!

Решив, что лучше расстаться с ним на этой ноте, я ушел. Да, тут есть над чем подумать. Несколько тезисов, если их выстроить надлежащим образом, могут послужить основой того, что американский журналист, назвал бы «историей». Итак, Ренфилд:

остерегается употреблять слово «пить»;

боится быть обремененным чьей-либо «душой»;

не боится, что ему в будущем потребуется чья-либо «жизнь»;

презирает все низшие формы жизни, хотя и опасается, что их души будут его преследовать.

Логически все это свидетельствует об одном: он уверен, что обретет некую высшую жизнь! Но боится расплаты — взять на себя бремя чьей-то души. Значит, он посягает на человеческую жизнь!

Но откуда у него эти мысли?..

Боже милосердный! Его навестил граф, и он затевает новые жуткие козни!

Позднее

После обхода я пошел к Ван Хелсингу и рассказал ему о своих подозрениях. Он призадумался, потом попросил отвести его к Ренфилду. Я согласился. Подойдя к двери палаты, мы услышали его веселое пение — такого за ним не наблюдалось давно. Когда мы вошли, то с изумлением увидели, что он сыплет на подоконник сахар, как раньше. По-осеннему вялые мухи с жужжанием начали слетаться в палату.

Мы попытались навести его на тему нашего последнего разговора, но он не реагировал и продолжал петь, будто нас в комнате не было. Достав клочок бумаги, он вложил его в свою записную книжку. В общем, мы так и ушли ни с чем.

Да, любопытный он экземпляр, сегодня ночью надо за ним понаблюдать.

Письмо от компании «Митчелл, сыновья и Кэнди» к лорду Годалмингу

1 октября

Милостивый государь!

Мы всегда рады быть Вам полезными. Сообщаем по Вашей просьбе, переданной нам мистером Гаркером, следующие сведения о продаже и покупке дома № 347 по Пикадилли. Продавцы — поверенные покойного мистера Арчибалда Уинтер-Саффилда. Покупатель — знатный иностранец, граф де Вилль, он сам осуществил покупку, заплатив всю сумму наличными, выложив деньги на бочку, если Ваша светлость позволит нам употребить такое вульгарное выражение. Более нам ничего о нем не известно.

Всегда к услугам Вашей светлости

«Митчелл, сыновья и Кэнди».

Дневник Доктора Сьюарда

2 октября

Вчера ночью я установил пост наблюдения в коридоре и велел санитару внимательно прислушиваться ко всем звукам, доносящимся из палаты Ренфилда, а в случае чего немедленно звать меня.

После ужина миссис Гаркер пошла отдыхать, а мы собрались в кабинете у камина и обсуждали итоги дня. Одному Гаркеру удалось узнать что-то новое, и это, надеемся, приведет нас к важным результатам.

Перед сном я прошел к палате Ренфилда и посмотрел в глазок. Он спокойно спал, грудь ритмично поднималась и опускалась.

Утром дежурный сообщил мне, что вскоре после полуночи пациент проснулся и принялся довольно громко молиться. На мой вопрос: «И это всё?» — санитар ответил, что больше ничего не слышал. Его отчет показался мне подозрительным, и я спросил прямо, не заснул ли он на дежурстве. Сначала он отрицал это, а потом признался, что «немного вздремнул». Прискорбно, что людям нельзя доверять и приходится следить за исполнением поручений.

Сегодня Гаркер продолжает свое расследование, а Арт и Куинси ищут лошадей. Годалминг считает, что у нас все время должны быть под рукой лошади; когда картина станет ясной, на поиски не останется времени — надо будет сразу действовать.

Нам необходимо стерилизовать всю привезенную графом землю между восходом и закатом солнца, тогда мы сможем напасть на него в период его наибольшей уязвимости, и ему уже не спрятаться в свое убежище.

Ван Хелсинг отправился в Британский музей посмотреть трактаты по древней медицине. Лекари в давние времена обращали внимание на явления, которые их просвещенные последователи отказываются признавать; профессор ищет средства против ведьм и бесов; возможно, что-то нам пригодится.

Порою мне кажется, что мы все сошли с ума и вылечит нас только смирительная рубашка.

Позднее

Мы снова собрались все вместе. Кажется, мы напали на след и завтра сможем выйти на финишную прямую. Интересно, имеет ли спокойствие Ренфилда какое-то отношение к графу? Все-таки настроения больного связаны с передвижениями этого чудовища, и, вероятно, его гибель как-нибудь да скажется на Ренфилде. Если бы у нас было хоть малейшее представление о том, что происходило у него в мозгу между моим разговором с ним сегодня и тем, что он снова начал ловить мух, возможно, у нас в руках была бы еще одна важная нить. Теперь он как будто ненадолго успокоился…

Но успокоился ли? Кажется, из его палаты раздался дикий вопль… Ко мне в кабинет ворвался санитар и сообщил, что с Ренфилдом что-то случилось. Услышав крики, дежурный вбежал к нему и нашел его лежащим на полу ничком, в луже крови. Срочно к Ренфилду…

Дневник доктора Сьюарда

3 октября

Постараюсь по возможности точно, не упустив ни одной детали, изложить случившееся — все, что я запомнил. Теперь, успокоившись, я могу сделать записи.

Когда я вошел в палату, Ренфилд лежал на левом боку в луже крови. Я хотел поднять его и увидел, что он получил тяжкие повреждения, нанесенные хаотично и бессмысленно, — такое впечатление, будто действовал безумец. Лицо Ренфилда было столь чудовищно изувечено, будто его били об пол, — лужа крови образовалась от лицевых ран. Когда мы перевернули его, санитар, стоявший возле несчастного на коленях, сказал мне:

— Мне кажется, сэр, у него сломан позвоночник. Смотрите, правая рука, нога и часть лица парализованы. — Он был крайне озадачен тем, как это могло произойти, и, нахмурившись, недоуменно заметил: — Не понимаю двух вещей. Больной мог расквасить себе лицо, если бы бился головой об пол. Я сам видел — в Эверсфилдском сумасшедшем доме такое было с одной молодой женщиной, пока ее кто-то не схватил. Допустим, шею он мог сломать, неудачно упав с кровати. Но совершенно не представляю себе, как могло произойти сразу и то и другое: если у него сломан хребет, он не мог биться головой об пол, а если лицо было разбито до падения, тогда остались бы следы на постели.

— Бегите к профессору Ван Хелсингу, — велел я ему, — и попросите его немедленно прийти сюда. Скажите, что дело безотлагательное!

Санитар убежал, и через несколько минут в халате и шлепанцах появился профессор. Увидев Ренфилда на полу, он пристально посмотрел на него, потом на меня: видимо, по моим глазам понял, о чем я думал, и спокойно (вероятно, в расчете на санитара) сказал:

— Ах, какой кошмарный несчастный случай! Больному потребуется тщательный уход и внимание. Я помогу вам, но сначала оденусь. Побудьте здесь, я через несколько минут приду.

Ренфилд тяжело и хрипло дышал; несомненно, ему были нанесены серьезные повреждения. Ван Хелсинг вернулся очень скоро с набором хирургических инструментов. Видимо, он уже успел все обдумать и, прежде чем заняться несчастным, шепнул мне:

— Отошлите помощника. Мы должны быть наедине с Ренфилдом, когда он придет в себя после операции.

— Благодарю вас, Симмонс, — сказал я санитару. — Все, что могли, мы с вами пока сделали. Займитесь обходом, а профессор Ван Хелсинг займется больным. Если будет происходить что-то необычное, немедленно сообщите мне.

Санитар ушел, а мы приступили к тщательному осмотру Ренфилда. Раны на лице были поверхностными, реальную опасность представлял глубокий перелом основания черепа. Профессор, подумав минуту, сказал:

— Нужно как можно скорее понизить давление и, насколько это возможно, восстановить нормальные показатели; обильное кровоизлияние — показатель серьезности травмы. Кажется, затронут двигательный центр. Мозговое кровоизлияние может усилиться, нужно делать трепанацию немедленно, иначе будет поздно.

Раздался легкий стук в дверь. Открыв, я увидел Артура и Куинси в пижамах и шлепанцах.

— Я слышал, как твой помощник сообщил доктору Ван Хелсингу о несчастном случае, — сказал Артур. — Я разбудил, вернее, позвал Куинси — он еще не спал. События развиваются слишком быстро и необычно, чтобы можно было спокойно спать. Думаю, завтра ночью все будет уже по-иному. Придется действовать с большей оглядкой, чем прежде. Можно к вам?

Я кивнул и, когда они вошли, закрыл дверь. Увидев, в каком положении находится Ренфилд и ужасную лужу крови на полу, Куинси прошептал:

— Боже мой! Что с ним случилось? Вот бедняга-то!

Я вкратце рассказал им все, выразив надежду, что после операции больной придет в себя, по крайней мере ненадолго. Куинси с Артуром сели на край соседней постели, и мы все стали терпеливо наблюдать за происходящим.

— Подождем немного, — сказал Ван Хелсинг, — чтобы определить, где лучше произвести трепанацию, нужно как можно быстрее удалить тромб: кровоизлияние явно усугубляется.

Минуты ожидания тянулись томительно медленно. У меня замирало сердце, и по лицу Ван Хелсинга я видел: он опасается того, что может случиться. А я боялся того, что скажет Ренфилд; об этом даже не хотелось думать; меня угнетало предчувствие надвигающейся беды — мне приходилось читать о людях, которые слышали, как смерть отсчитывает минуты. Тем временем дыхание бедняги стало прерывистым. Казалось, он вот-вот откроет глаза и заговорит, но дыхание было тяжелым, он хрипел и по-прежнему пребывал в беспамятстве. Несмотря на то что я привык наблюдать за болезнями и смертями, это ожидание все более действовало мне на нервы. Я ощущал, как колотится сердце, и кровь пульсировала в висках, подобно ударам молотка. Ожидание становилось мучительным. Я смотрел на своих товарищей: судя по их пылающим лицам и испарине на лбу, они испытывали то же самое. Мы были в таком напряжении, словно над нами повис огромный страшный колокол, готовый когда угодно разразиться неожиданным оглушительным звоном.

Стало ясно, что больной стремительно угасает и может умереть в любой момент. Я взглянул на профессора и встретился с ним взглядом.

— Нельзя терять ни минуты. От его слов зависит жизнь многих людей! — воскликнул он с мрачным выражением лица. — Я все продумал. Возможно, чья-то душа в опасности! Трепанацию произведем прямо над ухом.

И без лишних слов профессор приступил к операции. Еще несколько минут дыхание больного оставалось тяжелым. Потом последовал такой долгий вдох, что мы невольно испугались, как бы у пациента не лопнули легкие. Вдруг Ренфилд открыл глаза — взгляд был диким и беспомощным, но через несколько секунд он смягчился, в нем появилось выражение приятного удивления, с губ сорвался вздох облегчения. Сделав судорожное движение, больной прошептал:

— Я буду спокоен, доктор. Велите снять с меня смирительную рубашку. Я видел страшный сон и так обессилел от него, что не могу двигаться. Что с моим лицом? Оно будто распухло и очень болит.

Он слегка повернул голову, но от одного только усилия глаза его вновь потускнели, и я осторожно вернул ее в прежнее положение. Тогда Ван Хелсинг сказал спокойно и серьезно:

— Расскажите нам ваш сон, мистер Ренфилд.

При звуках его голоса израненное лицо Ренфилда прояснилось.

— Это вы, профессор Ван Хелсинг, — пробормотал он. — Как вы добры, что пришли ко мне. Дайте мне воды, у меня пересохли губы. Попытаюсь рассказать вам. Мне приснилось…

Тут бедняга замолчал — видимо, потерял сознание.

— Бренди! В моем кабинете, скорее! — тихо сказал я Куинси.

Он убежал и быстро вернулся со стаканом и графинами бренди и воды. Мы смочили Ренфилду пересохшие губы — и он очнулся. Но, очевидно, его несчастный поврежденный мозг не переставал работать: когда бедняга пришел в себя, то пронзительно посмотрел мне в глаза и с мучительным смущением, которого я никогда не забуду, пролепетал:

— Не стоит обманываться: это был не сон, а жестокая реальность. — Он обвел взглядом палату и остановил его на двух фигурах, терпеливо сидевших на краю соседней постели. — Даже если бы я не был уверен в этом, то понял бы уже по одному их присутствию.

На мгновение глаза Ренфилда закрылись, но не от боли или дремоты, а потому, что больной как будто собирался с силами; открыв их снова, он заговорил быстрее и энергичнее, чем прежде:

— Скорее, доктор, скорее! Я умираю! Чувствую, осталось всего несколько минут — и я вернусь в небытие… или еще хуже! Смочите мне еще губы вашим бренди. Я должен кое-что сказать, прежде чем умру… или до того, как умрет мой бедный изувеченный мозг. Спасибо!.. Это произошло в ту ночь, когда я умолял вас отпустить меня. Я не мог тогда говорить — мой язык не подчинялся мне, но я находился в здравом уме — так же, как и сейчас. После вашего ухода я долго был в отчаянии; наверное, несколько часов. Потом на меня снизошел неожиданный покой, в голове прояснилось, и я осознал, где нахожусь. И вдруг услышал, как собаки лают за нашим домом, но не там, где стоял Он!

Ван Хелсинг слушал Ренфилда не мигая, потом вдруг взял меня за руку и крепко сжал ее, но более ничем не выдал своего волнения. И слегка кивнув, тихо сказал:

— Говорите.

— Он подошел к окну, окутанный туманом, — продолжал Ренфилд, — так же, как и прежде, но на этот раз Он казался вполне материальным, не призраком, и глаза его были лютыми, Он был не на шутку разгневан. Его красный рот смеялся, острые белые зубы ярко блестели в лунном свете, когда Он, поворачиваясь, поглядывал в сторону деревьев, за которыми лаяли собаки. Сначала я не приглашал Его войти, хотя знал, что Он этого хочет — Он всегда этого хотел. Потом Он начал соблазнять меня всякими посулами — но не на словах.

— А каким же образом? — прервал рассказ профессор.

— Явственно, так же, как Он обычно присылал мне днем мух, больших, жирных, с крыльями, отливавшими стальным и сапфировым блеском, а ночью — громадных мотыльков с черепами и скрещенными костями на крыльях.

Ван Хелсинг кивнул ему, а мне машинально прошептал:

— Acherontia atropos, из подсемейства Сфинксовые, — этих бабочек называют «мертвая голова».

А Ренфилд продолжал не останавливаясь:

— Потом Он начал вкрадчиво обещать: крысы! Сотни, тысячи, миллионы крыс, и в каждой — жизнь, и поедающие их собаки, и кошки, тоже живые! С красной кровью, копившей жизнь многие годы, а не какие-то там «жужжащие мухи». Я засмеялся — мне просто хотелось узнать, на что Он способен. Но тут в Его доме за темными деревьями завыли собаки. Он подозвал меня к окну. Я подошел и выглянул, а Он простер руки, как бы без слов созывая кого-то. И тогда темная масса покрыла траву — внезапно, как пламя пожара, а Он раздвинул туман вправо и влево, и я увидел тысячи крыс с огненными красными глазами, такими же, как у него, только маленькими. Он поднял руки — и крысы замерли; мне казалось, Он говорит: «Все эти жизни я подарю тебе, и много, много других еще лучше — на вечные времена, если ты падешь ниц предо мной и будешь мне поклоняться!» Тут облако цвета крови заволокло мне глаза, и, прежде чем я сообразил, что делаю, я открыл окно и сказал ему: «Войди, Господин и Учитель!» Крысы исчезли, а Он проскользнул в палату через створку — хотя я приоткрыл ее всего на дюйм, — как лунный свет проскальзывает через малейшую щель и мерцает во всем своем великолепии…

Голос больного становился слабее, я вновь смочил ему губы бренди. Казалось, его память не прерывала работу и во время этой краткой передышки, потому что он продолжил рассказ явно не с того места, где остановился. Я хотел сказать ему об этом, но Baн Хелсинг шепнул мне:

— Пусть говорит. Не прерывай его, ему трудно вернуться обратно, а сбившись, он может и вовсе потерять нить.

— Весь день я ждал от Него какого-нибудь знака, — продолжал Ренфилд, — но он ничего мне не прислал, даже мясной мухи, и, когда взошла луна, я изрядно разозлился на Него. Когда Он снова, даже не постучавшись, проскользнул в окно, хотя оно было закрыто, я просто вышел из себя. Он насмехался надо мной, Его бледное лицо с мерцающими красными глазами проступало из тумана. Он держался так, будто все здесь принадлежит Ему, а я — никто. И даже самый запах Его изменился — я почувствовал это, когда Он проходил совсем близко от меня, а я не смог Его задержать. Но мне показалось, будто в палату вошла миссис Гаркер.

Артур и Куинси, сидевшие на кровати, встали и подошли к больному сзади — так, что он их не видел, но теперь им было слышно его гораздо лучше. Оба молчали. Профессор же вздрогнул и никак не мог унять дрожь, лицо его, однако, еще более омрачилось и посуровело. Ренфилд, ничего не замечая, продолжал:

— Когда миссис Гаркер пришла ко мне сегодня днем, она была не такая, как прежде, — словно чай, разбавленный водой. — Тут мы все придвинулись к нему, но никто не проронил ни слова. — Я не заметил ее присутствия, пока она не заговорила: она очень изменилась. Мне не по душе бледные люди, я люблю полнокровных, а из нее, казалось, вытекла вся кровь. В ту минуту я не подумал об этом, но потом, когда она ушла, я задумался, и мысль о том, что Он отнимает жизнь у нее, просто свела меня с ума. — Я почувствовал, что все содрогнулись, как и я сам, но сохраняли спокойствие. — Он явился сегодня вечером, и я был готов к Его приходу. Было видно, как просачивается туман, и я пытался помешать Ему. Сумасшедшие, как мне приходилось слышать, обладают невероятной силой, и, зная о том, что я сумасшедший, по крайней мере временами, я захотел использовать свою силу. Увы, Он тоже это почувствовал и вынужден был выйти из тумана, чтобы сразиться со мной. Решив во что бы то ни стало не дать Ему погубить миссис Гаркер, я держался стойко и, как мне показалось, был близок к победе, но тут увидел Его глаза. Они прожгли меня насквозь — и моя сила растаяла, как дым. Он одержал верх: я пытался вцепиться в Него, но Он поднял меня и швырнул об пол. Мне показалось, будто грянул гром, меня окутало красное облако, а туман уполз под дверь.

Голос Ренфилда становился все слабее, дыхание — все более хриплым. Baн Хелсинг машинально встал и сказал:

— Теперь нам известно все, и даже самое худшее. Он здесь, и понятно, с какой целью. Но, может быть, еще не слишком поздно. Вооружимся, как в ту ночь, и поторопимся, дорога́ каждая секунда.

Ничего не надо было объяснять или напоминать — наши страхи, как и решимость, давно стали общими. Мы быстро взяли в своих комнатах то, с чем ходили в дом графа; у профессора все было с собой. Когда мы сошлись в коридоре, он выразительно указал на обереги:

— Никогда не расстаюсь с ними и не расстанусь, пока мы не завершим задуманное. Будьте так же благоразумны, друзья мои. Мы имеем дело с необычайно изворотливым врагом. Увы! Увы! Подумать только, теперь угроза нависла и над дорогой мадам Миной!

Голос его дрогнул, он замолчал, и я не знаю, чего было больше в моем сердце — ужаса или гнева.

У двери Гаркеров мы остановились. Арт и Куинси слегка отступили назад.

— Удобно ли тревожить ее? — спросил Куинси.

— Это необходимо, — мрачно ответил Ван Хелсинг. — Если дверь заперта, я взломаю ее.

— Это же может напугать миссис Гаркер. Как-то не принято врываться в комнату леди…

— Вы, безусловно, правы, — мрачно сказал Ван Хелсинг. — Но в данном случае речь идет о жизни и смерти. Врач должен преодолевать любые преграды, когда спешит к пациенту; в жизни, конечно, это не всегда так, но только не сегодняшней ночью. Джон, дружище, я поверну ручку, и если дверь не откроется, то изо всех сил надави на нее плечом, и вы тоже, друзья мои. Вперед!

Он повернул ручку — дверь не поддалась. Мы дружно бросились на нее — и она с треском распахнулась: мы ввалились в комнату, пролетев чуть ли не головами вперед. Профессор таки упал, но мгновенно поднялся. Нашим глазам открылась ужасная картина — волосы у меня на голове встали дыбом, а сердце замерло.

Луна светила так ярко, что, несмотря на плотную желтую штору, в комнате было светло. На одном краю кровати, у окна, лежал Джонатан Гаркер, с красным лицом, тяжело дыша, как будто без сознания, а на другом — мы увидели его жену: одетая в белое, она стояла на коленях. А рядом с ней — высокий худой мужчина в черном. Лицо его было видно нечетко, но мы сразу по всем признакам узнали графа, даже по шраму у него на лбу. Левой рукой он сжимал руки миссис Гаркер, с силой отводя их в сторону, а правой, взявши за затылок, пытался склонить ее голову к себе на грудь. Белая ночная сорочка миссис Гаркер была испачкана кровью, тонкой струйкой она стекала по обнаженной груди графа, видневшейся сквозь его разорванную одежду. В этой чудовищной сцене было кошмарное сходство с тем, как ребенок тычет носом котенка в блюдце с молоком, заставляя его пить.

Когда мы ворвались в комнату, граф обернулся на шум, и мы увидели жуткий взгляд, столь знакомый нам по описанию. Глаза Дракулы пламенели дьявольской страстью, широкие ноздри орлиного носа хищно раздувались, белые острые зубы были оскалены, как у дикого зверя, с полных губ стекала кровь. Резким движением он отшвырнул свою жертву на кровать и бросился на нас. Но профессор был уже на ногах и успел выставить перед собой сверток с освященной облаткой. Граф внезапно остановился, как тогда бедняжка Люси у склепа, и попятился. И пятился все дальше и дальше, а мы, подняв распятия, наступали на него. Вдруг стало темно — большая черная туча закрыла луну, а когда Куинси зажег спичкой газовую лампу, мы увидели лишь легкий туман, утекавший под дверь, которая за это время успела захлопнуться.

Ван Хелсинг, Арт и я ринулись к миссис Гаркер, которая, вздохнув, вскрикнула так отчаянно, пронзительно и дико, что этот крик я, наверное, не забуду до конца своих дней. Несколько секунд она оставалась лежать неподвижно — беспомощная и безвольная. Лицо ее было мертвенно-бледным, и от кровавых пятен на губах, щеках и подбородке казалось еще бледнее, с шеи стекала тонкая струйка крови, в глазах застыл неподдельный ужас. Она закрыла лицо крепко стиснутыми руками, на которых еще видны были багровые отметины — следы железной хватки чудовища, и мы услышали тихий, безутешный плач, он потряс нас не меньше, чем страшный крик, ставший лишь первым выражением бесконечного страдания. Ван Хелсинг подошел к постели и бережно накрыл Мину одеялом; Арт несколько мгновений в отчаянии глядел на нее, а потом выбежал из комнаты.

Профессор шепнул мне:

— Мы ничем не можем помочь бедной мадам Мине, пока она немного не успокоится. Джонатан — в оцепенении, которое, как известно, может навлечь вампир. Нужно привести его в чувство.

Он смочил край полотенца холодной водой и слегка пошлепал им по лицу Джонатана, а его жена, по-прежнему закрыв лицо руками, рыдала так, что сердце разрывалось на части. Я отодвинул штору и посмотрел в окно. Ярко светила луна. И я увидел, как Куинси Моррис пробежал по полянке и спрятался в тени большого тиса. Меня заинтриговало, что он там делает, но я не успел разобраться — отвлекло восклицание Гаркера, который пришел в себя и взглянул на кровать. На лице его, как и следовало ожидать, было выражение изумления и растерянности. Несколько секунд несчастный не мог сообразить, что к чему, а потом осознал, где он и что происходит, и вздрогнул. Миссис Гаркер быстро повернулась к нему и протянула руки, словно желая обнять его, но тут же отвела их и, закрыв ими лицо, забилась, как в приступе сильной лихорадки.

— Бога ради, что это значит? — воскликнул Джонатан. — Доктор Сьюард, профессор Ван Хелсинг, что это? Что случилось? Что стряслось? Мина, дорогая, что такое? Откуда эта кровь? Боже мой, боже мой! Неужели дошло до этого? — И, вскочив на колени, резко хлопнул руками. — Боже милосердный, помоги нам! Помоги ей! О, помоги ей!

В следующее мгновение Гаркер спрыгнул с постели и начал быстро одеваться — как всякий настоящий мужчина, он ощутил потребность немедленно действовать.

— Что случилось? Расскажите мне всё! — громко повторял он. — Профессор Ван Хелсинг, я знаю, вы любите Мину. Так сделайте что-нибудь, спасите ее! Это еще не могло зайти слишком далеко. Охраняйте ее, пока я буду искать это чудовище!

Мина, несмотря на отчаяние, ужас и боль, сразу поняла, что мужу грозит опасность, и, мгновенно забыв о своем бедственном положении, вцепилась в него и закричала:

— Нет! Нет! Джонатан, не оставляй меня! Бог свидетель, я и так уже слишком настрадалась сегодня ночью, чтобы пережить еще и кошмар волнения за тебя. Ты должен остаться со мной, с нашими друзьями, которые могут защитить тебя!

Лицо у нее сделалось просто безумным, она заставила его сесть на кровать и отчаянно прижалась к нему. Мы с Ван Хелсингом старались успокоить их обоих.

— Не бойтесь, дорогая, мы с вами! — сказал профессор с удивительным спокойствием и поднял свое маленькое золотое распятие. — А пока и оно рядом с вами, никакая нечисть к вам не приблизится. На остаток ночи вы в безопасности; мы же должны сохранять спокойствие и посоветоваться друг с другом о том, что делать дальше.

Миссис Гаркер, дрожа и не говоря ни слова, припала к груди мужа. Когда она подняла голову, его белая сорочка оказалась запятнана кровью в тех местах, которых коснулись ее губы и куда упали капли из крохотной ранки на шее. Увидев это, она отодвинулась с тихим плачем и зашептала сквозь душившие ее рыдания:

— Нечистая, нечистая! Я не должна больше прикасаться к нему или целовать его. О, как же это могло случиться, что именно я теперь его злейший враг, которого он должен больше всех остерегаться.

— Ну что за чепуха, Мина! — решительно сказал Гаркер. — Мне просто стыдно слышать такое от тебя. Я не хочу слышать это от тебя. И не буду слушать. Пусть Господь судит меня по заслугам и накажет еще большим страданием, чем сегодня, если когда-либо по моей вине или воле что-нибудь встанет между нами!

Обняв продолжавшую плакать жену и прижимая ее к груди, он смотрел на нас поверх ее головы; глаза у него были печальны и полны слез, губы плотно сжаты. А миссис Гаркер начала успокаиваться, всхлипы ее стали реже и тише, и тогда он сказал мне с нарочитым спокойствием, которое, как я почувствовал, стоило ему предельного напряжения нервов:

— Доктор Сьюард, а теперь расскажите мне всё. Суть я уловил, но хочу знать подробности.

И я обстоятельно изложил ему все, что произошло. Казалось, он слушал бесстрастно, но ноздри его трепетали, а глаза вспыхивали, когда я рассказывал, как граф безжалостно удерживал миссис Гаркер в жуткой, чудовищной позе, принуждая ее прильнуть губами к открытой ране на его груди. Про себя я отметил, что даже в такой момент, когда лицо Джонатана было бледным от напряжения, его руки ласково гладили растрепавшиеся волосы жены.

Едва я закончил, как в дверь постучали — вошли Куинси и лорд Годалминг, готовые к дальнейшим действиям. Ван Хелсинг вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая: не воспользоваться ли нам их появлением, чтобы отвлечь внимание несчастных мужа и жены друг от друга и от самих себя. Я кивнул, и профессор поинтересовался у пришедших, что они видели и делали. Лорд Годалминг ответил:

— Я не нашел его нигде: ни в коридоре, ни в наших комнатах. Он явно побывал в кабинете. Хотя…

Тут Артур замолчал, взглянув на поникшую на постели фигуру. Но Ван Хелсинг печально сказал:

— Продолжайте, друг Артур. Теперь не нужно больше никаких тайн. Ради общей пользы мы должны быть полностью откровенны друг с другом. Говорите свободно.

— И хотя он пробыл там, — продолжал лорд Годалминг, — возможно, лишь несколько секунд, но устроил страшный кавардак. Сжег все рукописи — голубое пламя еще вспыхивало среди белого пепла; бросил в огонь валики с вашими записями, доктор, — воск лишь помог пламени.

Тут я прервал его:

— Есть еще один экземпляр в сейфе, слава богу!

Лицо Артура просветлело на мгновение, но потом снова омрачилось.

— Я сбежал вниз по лестнице — никого. Заглянул в палату Ренфилда, и там его не было, а… — И он вновь замолчал.

— Продолжайте, — хрипло сказал Гаркер.

Артур опустил голову и, проведя по пересохшим губам кончиком языка, вымолвил:

— Бедняга Ренфилд умер.

Миссис Гаркер подняла голову и, обведя нас взглядом, произнесла с чувством:

— На всё воля Божья!

Я догадался, что Артур намеренно что-то недоговаривает, поэтому ничего не сказал.

— Ну а вы, друг Куинси, можете что-нибудь добавить? — спросил Ван Хелсинг.

— Кажется, могу. Возможно, это имеет значение, хотя сейчас трудно сказать. Я решил разведать, куда, выйдя из дома, двинется граф. Но его самого не увидел, зато заметил, как из окна Ренфилда выпорхнула летучая мышь и полетела на запад. Я ожидал появления графа — в любом обличье — в Карфаксе, но, очевидно, он предпочел другое убежище. Сегодня он наверняка не вернется — заря уже занимается, скоро рассвет. Днем нам надо действовать!

Последние слова Куинси процедил сквозь стиснутые зубы. Минуты две все молчали, мне казалось, что я слышу биение наших сердец. Потом Ван Хелсинг, очень нежно положив руку на голову миссис Гаркер, сказал:

— А теперь, мадам Мина, бедная, дорогая, милая мадам Мина, расскажите нам подробно, что произошло. Видит бог, я не хочу вынуждать вас страдать, но необходимо, чтобы мы знали всё. Теперь нам надо действовать быстро, решительно и наверняка. Близок день, когда все это наконец закончится, а теперь нам нужно извлечь из случившегося урок.

Бедная, славная миссис Гаркер дрожала, нервы ее явно были на пределе: припав к мужу, она прятала голову у него на груди. Но потом гордо выпрямилась и протянула руку Ван Хелсингу, который взял ее и, наклонившись, почтительно поцеловал. Джонатан обнимал жену, словно стремясь защитить. После паузы, видимо собравшись с мыслями, миссис Гаркер начала:

— Я приняла снотворное, которое вы любезно приготовили для меня, но оно долго не действовало. Сна не было ни в одном глазу, меня начали одолевать какие-то страшные фантазии, мысли о смерти, вампирах, о крови, боли и страдании. — Тут ее муж невольно застонал; она повернулась к нему и сказала с любовью: — Не волнуйся, дорогой! Будь храбрым, сильным и помоги мне перенести это страшное испытание. Если бы ты знал, как мне трудно говорить об этом кошмаре и как я нуждаюсь в твоей поддержке. Итак, я поняла, что лекарства мне мало, нужно помочь его действию концентрацией воли, и решила заснуть во что бы то ни стало. Наверное, вскоре я и правда заснула, потому что дальше ничего не помню. Джонатан не разбудил меня своим приходом; но помню, что он уже лежит около меня, а по комнате стелется знакомый легкий белый туман. Возможно, я раньше не рассказывала вам о нем, но вы сможете прочитать об этом в моем дневнике — там есть этот эпизод. Меня охватило уже привычное чувство смутного страха, я ощущала чье-то присутствие. Попробовала разбудить Джонатана, но он спал крепко и не просыпался, как будто не я, а он принял снотворное. Я пыталась, но так и не смогла разбудить его. Охваченная страхом, я испуганно оглядывала комнату. И тут сердце у меня просто упало: рядом с постелью стоял высокий худой человек в черном; он словно возник из тумана, или, скорее, туман превратился в него. Я сразу узнала его по описаниям. Восковое лицо, резко очерченный орлиный нос, освещенный узкой полоской света, красные приоткрытые губы и острые белые клыки, красные глаза, которые я уже видела при заходе солнца в окнах церкви Святой Марии в Уитби. Узнала я и красный шрам у него на лбу — след от удара Джонатана. На мгновение у меня сердце замерло. Я хотела было закричать, но меня будто парализовало. Тут он пронзительно и угрожающе зашептал, показывая на Джонатана: «Тихо! Если ты издашь хоть один звук, я размозжу ему голову прямо у тебя на глазах». Я была в слишком большом смятении, чтобы хоть что-нибудь сказать или сделать. С издевательской улыбкой он одной рукой крепко взял меня за плечо, а другой обнажил мое горло, сказав при этом: «Сначала — глоток освежающего напитка в награду за мои труды. Только не волнуйся, пора бы привыкнуть: уже не в первый и даже не во второй раз я утоляю жажду кровью из твоих вен!» Я была просто в шоке, но, что довольно странно, не ощущала ни малейшего желания сопротивляться. Видимо, это часть его чудовищного ритуала — он гипнотизирует жертву. О боже мой! Боже, сжалься надо мною!.. — И он приник своими мерзкими губами к моему горлу».

Джонатан снова застонал. Миссис Гаркер, сжав его руку, посмотрела на него с таким сочувствием, будто пострадал он, а не она, и продолжила:

— Силы покидали меня, я была почти в обмороке. Сколько длился этот кошмар, не знаю; мне показалось, прошло очень много времени, прежде чем он оторвал от меня свой гадкий, ужасный, ухмыляющийся рот. Свежая кровь капала с его губ!..

Это воспоминание, казалось, лишило ее сил, несчастная женщина опустила голову и, наверное, совсем бы сникла, если бы не ободряющая поддержка мужа. С большим трудом она продолжила рассказ:

— Потом он сказал мне с усмешкой: «Итак, ты вместе с остальными намерена тягаться со мной, хочешь помочь своим дружкам выследить меня и расстроить мои планы. Но теперь ты знаешь, а вскоре узнают и они, что значит встать мне поперек дороги. Им следовало бы беречь свои силы для защиты дома, а они строят козни против меня — это против меня-то, мастера интриг и великого властителя, еще за сотни лет до их рождения повелевавшего народами! Разумеется, я обвел их вокруг пальца. И ты, столь бесценная для них, сделалась плотью от плоти моей, кровью от крови моей, породнившись со мной; еще какое-то время ты послужишь мне рогом изобилия — я буду пить из тебя кровь, как вино; а потом станешь моей спутницей и помощницей. Но ты будешь отомщена за то, что они не уберегли тебя; ведь никто из них не пришел тебе на помощь. А пока тебя следует наказать за содеянное. Ты участвовала в кознях против меня и теперь станешь подвластна моему зову. Как только я мысленно прикажу тебе: “Приди!” — ты помчишься на мой зов через материки и океаны; для этого я сделаю вот что!» И он разорвал на себе рубашку и длинными острыми ногтями вскрыл вену у себя на груди. Брызнула кровь, и он, схватив мои запястья своей пятерней, другой рукой стал прижимать мой рот к ране так, что я должна была или задохнуться, или глотнуть… О боже мой! Боже мой! Что я наделала? Чем я провинилась, что заслужила такое наказание? Ведь я всегда старалась жить кротко и честно. Господи, смилуйся! Сжалься над бедной душой, которой грозит опасность даже пострашнее смерти; смилуйся над теми, кому я дорога!

И словно желая очистить губы от скверны, миссис Гаркер принялась тереть их.

Пока она рассказывала свою ужасную историю, небо на востоке начало светлеть. Гаркер молчал и внешне казался спокойным, но на лицо его во время ужасного рассказа легла тень, которая все более сгущалась. И когда блеснула первая полоска утренней зари, лицо его стало еще темнее на фоне поседевших за ночь волос…

Мы договорились, что один из нас будет все время неподалеку от несчастных супругов, пока мы не соберемся вместе и не обсудим план дальнейших действий.

В одном у меня нет сомнений: солнце взошло над несчастнейшим из домов на протяжении всего своего суточного пути.

Дневник Джонатана Гаркера

3 октября

Взялся за дневник — должен что-то делать, иначе сойду с ума. Шесть утра. Через полчаса мы должны собраться в кабинете и позавтракать; профессор Ван Хелсинг и доктор Сьюард считают, что голод не помощник в нашем деле. Да, видит бог, сегодня нам потребуется много сил. Буду при малейшей возможности вести записи — лишь бы ни о чем не думать. Стану описывать все подряд: и важные события, и мелочи, ведь именно мелочи могут оказаться наиболее поучительными. Хотя никакой урок, большой или малый, преподнесенный жизнью нам с Миной, не может быть хуже того, который мы уже получили. Но нужно не унывать и надеяться на лучшее. Бедная Мина сейчас сказала мне — при этом слезы градом лились по ее щекам, — что в несчастьях и испытаниях проверяется наша вера и, несмотря ни на что, нужно уповать на Бога, и в конце концов Он поможет нам. В конце концов! О боже мой! В каком конце?.. Надо действовать! Действовать!

Когда профессор Ван Хелсинг и доктор Сьюард вернулись из комнаты бедного Ренфилда, мы стали обсуждать ситуацию.

Сначала доктор Сьюард рассказал, что они с профессором нашли Ренфилда, лежащим на полу, как куль; все лицо его было разбито, а шея сломана. Доктор Сьюард пригласил санитара, который дежурил тогда на посту в коридоре, и спросил, слышал ли тот что-нибудь. Он сообщил, что слышал — правда, сквозь полузабытье — голоса в палате, и затем Ренфилд несколько раз громко выкрикнул: «Боже! Боже! Боже!» — потом раздался шум, будто что-то упало; вбежав в палату, дежурный нашел больного на полу, лицом вниз — так, как позднее увидели его профессор и доктор. На вопрос Ван Хелсинга о том, слышал ли он «голоса» или «голос», дежурный не мог ответить определенно: сначала ему вроде бы послышались два голоса, но, заметил он, раз в палате находился только Ренфилд, значит, и голос там мог быть только один. И если нужно, он мог бы поклясться, что слово «Боже» произнес Ренфилд.

Когда санитар покинул кабинет, доктор Сьюард сказал, что не хотел бы особенно углубляться в это дело. Если будет предпринято расследование, правду говорить бессмысленно, все равно никто не поверит, а так — на основании слов дежурного — он напишет заключение о смерти в результате несчастного случая после падения с кровати. Ну, а если коронер потребует официального расследования, оно неизбежно приведет к тому же результату.

Приступая к обсуждению плана действий, мы перво-наперво решили, что Мина должна все знать, нельзя скрывать от нее ничего, вплоть до самого тяжкого и страшного. Она признала наше решение мудрым, но как же грустно было видеть ее, несмотря на всю ее стойкость, в такой пучине отчаяния.

— Больше никаких тайн, — грустно сказала она. — Увы! Мы уже достаточно молчали, да и ничто в этом мире не сможет причинить мне большее страдание, чем то, что пришлось пережить! Что бы ни случилось, я готова — либо появится новая надежда, либо снова потребуется мужество!

Ван Хелсинг внимательно посмотрел на нее и вдруг спокойно спросил:

— Но, дорогая мадам Мина, неужели после всего, что произошло, вы не боитесь — если не за себя, то хотя бы за других?

Лицо у нее напряглось, а в глазах читалось смирение мученицы.

— Нет, — ответила она, — я готова на все!

— На что именно? — спросил он мягко; мы же молчали, смутно представляя себе, что она имеет в виду.

Очень непосредственно и просто, как будто констатируя самый обыденный факт, Мина пояснила:

— Если пойму — а я буду настороже, — что причиняю вред тем, кого люблю, то предпочту умереть!

— Неужели вы способны покончить с собой? — спросил профессор хрипло.

— Да, я бы сделала это, не будь у меня друга, который ради любви ко мне мог бы избавить меня от боли и такого страшного поступка!

И она выразительно посмотрела на Ван Хелсинга. Тот встал, подошел к ней и, положив руку ей на голову, прочувствованно сказал:

— Дитя мое, такой друг у вас есть. Я взял бы на себя грех перед Всевышним и нашел бы средство, чтобы вы безболезненно покинули этот мир — даже прямо сейчас. Но нет, это опасно! Дитя мое… — Голос у него сорвался, казалось, в горле возник комок, и профессор поперхнулся, однако справился с волнением и продолжил: — Тут есть люди, которые встанут между вами и смертью. Но ни от чьей руки, тем более своей собственной, вы не должны умирать — по крайней мере, пока по-настоящему не умрет тот, кто отравил вашу светлую жизнь, иначе после смерти вы станете такой же, как он. Нет, вы просто обязаны жить! Вы должны жить и бороться, даже если смерть покажется вам невыразимым благом. Вы должны противостоять само́й смерти, застанет ли она вас в радости или горе, днем или ночью, в безопасном укрытии или в момент предельного риска! Ради спасения вашей души заклинаю вас не умирать, более того — даже не думать о смерти, пока не будет покончено с этим злом.

Моя бедняжка побледнела как полотно, ее охватил озноб, напомнивший мне о мелкой дрожи сыпучего песка во время прилива. Мы молчали — что мы могли сделать?! Наконец она успокоилась и, протянув профессору руку, сказала мягко и — о! — до чего же печально:

— Даю вам слово, мой дорогой друг, если Господь оставит меня в живых, я постараюсь следовать вашим советам, и, надеюсь, наступит час, когда этот ужас закончится.

Доброта и смелость Мины укрепили нашу решимость действовать и постоять за нее. Мы перешли к обсуждению конкретных задач. Я сообщил Мине, что ей поручается хранение документов — всех бумаг, дневников, фонографических валиков, которые могут нам пригодиться. Кроме того, она должна, как и прежде, сама вести записи. Мина была очень рада этим поручениям — если, конечно, слово «рада» можно употребить в сочетании с такими мрачными обстоятельствами.

Как обычно, Ван Хелсинг уже все продумал и подготовил точный план действий.

— Возможно, оно и к лучшему, — сказал он, — что после посещения Карфакса мы решили не трогать ящики с землей, которые там находятся. Тронь мы их — граф догадался бы о наших замыслах и, несомненно, заранее принял бы меры, чтобы помешать нам в других местах. Но теперь он не знает о наших намерениях. Вероятнее всего, он даже не подозревает о том, что у нас есть средство, чтобы стерилизовать землю в его логовах и тем самым лишить его убежищ. А мы теперь располагаем сведениями, где они находятся; осталось лишь обследовать дом на Пикадилли и установить, последнее ли это укрытие. Сегодня все должно решиться. Солнце, осветившее утром нашу печаль, теперь оберегает нас. Нужно, чтобы это чудовище оставалось в том же облике до самого заката. В своем земном образе граф окажется в ловушке и не сможет растаять в воздухе или проскользнуть сквозь щель или замочную скважину. А коли захочет выйти в дверь, так пусть открывает ее, как простой смертный. Сегодня нам нужно найти и стерилизовать все его убежища. Если же не удастся схватить и уничтожить самого Дракулу, надо, по крайней мере, загнать его в такое место, где мы смогли бы наверняка разделаться с ним впоследствии.

Тут я не выдержал и вскочил — мол, вместо того, чтобы действовать, мы тратим время на разговоры, теряя бесценные минуты, от которых зависят жизнь и счастье Мины. Но Ван Хелсинг предостерегающе поднял руку:

— Нет, друг Джонатан, тише едешь — дальше будешь, как говорит пословица. Мы будем действовать, и действовать с ошеломительной быстротой, но в надлежащий момент. А теперь подумайте: скорее всего, все нити сходятся в доме на Пикадилли. Граф мог приобрести много домов. Значит, должны быть документы об их покупке, ключи и прочее. А бумага, на которой он пишет, а чековая книжка и другие необходимые вещи — где-то же он хранит их! Почему бы не в этом доме в центре? Ведь в нем граф может спокойно пользоваться парадным или черным входом в любое время, не привлекая к себе внимания, — там всегда полно народу. Мы поедем на Пикадилли, обыщем дом, выясним все необходимое и лишь затем начнем, как говорит наш друг Артур на своем охотничьем жаргоне, «засыпав норы», «гнать лису». Ну что, договорились?

— Так поехали немедленно! — вскричал я. — Мы зря теряем драгоценное время!

Но профессор даже не шелохнулся и спокойно спросил:

— А как вы собираетесь попасть в дом на Пикадилли?

— Да все равно как! — воскликнул я. — Взломаем дверь, если нужно.

— А полиция? Как она на это посмотрит и что скажет?

Я слегка опешил, поняв, что, если профессор не торопится, у него есть на то свои основания. Поэтому ответил как можно спокойнее:

— Но не медлите долее, чем необходимо. Вы ведь знаете, в каком я состоянии.

— Ах, мальчик мой, знаю, и у меня нет ни малейшего желания продлевать ваши страдания. Но наш черед настанет только тогда, когда все вокруг придет в движение. Так вот, я долго размышлял и решил, что самый простой путь — самый лучший. Мы хотим войти в дом, но ключа у нас нет. Ведь так? — Я кивнул. — Теперь представьте себе, что вы хозяин дома и не можете попасть в него. Но идея взлома не приходит вам в голову, потому что вам чужда психология взломщика. Что бы вы сделали?

— Я бы пригласил хорошего слесаря и попросил открыть дверь.

— А как же полиция?

— Полиция не станет вмешиваться, если будет знать, что слесарь приглашен хозяином.

— Значит, — он внимательно посмотрел на меня, — главное, чтобы полицейский не усомнился в том, что владелец настоящий. Ваша полиция действительно очень усердна и умна — о, весьма умна! — и разбирается в людях. Однако, друг мой Джон, можно открыть сотни пустых домов и в Лондоне, и в других городах мира, если действовать умно да еще в самое удобное для этого время, тогда никто не подумает помешать вам. Я читал об одном джентльмене — владельце прекрасного дома в Лондоне; он, заперев свой особняк, на все лето поехал в Швейцарию. Грабитель, разбив заднее окно, проник в дом, открыл ставни и вышел через парадный вход на глазах у полицейского. Потом устроил в этом самом доме аукцион, предварительно разрекламировав его и разместив на улице большое объявление. И в один прекрасный день с помощью известного аукциониста продал все, что было в доме. А затем договорился со строительной фирмой о продаже особняка, поставив условие, что здание должно быть разобрано к определенному сроку и увезено. Ваша полиция и власти всемерно помогали ему. Когда настоящий владелец вернулся из Швейцарии, то обнаружил лишь пустое место.

Все было сделано en règle[99], и мы тоже будем действовать en règle. Не поедем туда слишком рано, чтобы не вызвать подозрения у полицейского, который утром не очень занят. Поедем после десяти, когда на улице уже много народу и ни у кого не возникнет сомнений в том, что мы и есть хозяева.

Такой план показался мне очень разумным, даже у Мины немного прояснилось лицо. Забрезжила хоть какая-то надежда.

— Попав в дом, — продолжал Ван Хелсинг, — мы можем обнаружить что-то важное. В любом случае часть из нас останется там, другие отправятся в Бермондси и Майл-Энд — на поиски ящиков.

Лорд Годалминг встал:

— Тут я могу кое-чем помочь. Телеграфирую своим людям, чтобы они в определенных местах держали наготове лошадей и экипажи.

— Слушай, дружище, это прекрасная мысль! — воскликнул Моррис. — Конечно, нам могут понадобиться лошади. Но не кажется ли тебе, что твои фешенебельные экипажи, украшенные фамильным гербом, привлекут слишком много внимания на проселочных дорогах Уолворта и Майл-Энда? Думаю, когда мы отправимся на юг или восток, лучше нанять кэбы, да и то оставлять их где-нибудь по соседству, а не около домов.

— Наш друг Куинси прав! — сказал профессор. — Котелок у него, как говорится, варит. Нам предстоит решить нелегкую задачу, и лучше не привлекать к себе внимание посторонних.

Мина проявляла все больший интерес к обсуждению, и я был доволен — это отвлекало ее от ужасного ночного переживания. Она была очень, очень бледна, почти как мел, и так исхудала, что губы оттянулись, обнажив зубы. Я не сказал ей об этом, чтобы не огорчать понапрасну, но у самого просто леденела кровь в жилах при воспоминании о том, что произошло с Люси после того, когда граф напился ее крови. Правда, не заметно, чтобы у Мины зубы стали острее, но прошло еще слишком мало времени…

Когда мы стали обсуждать последовательность наших действий и расстановку сил, возникли новые сомнения. В конце концов было решено перед поездкой на Пикадилли разрушить ближайшее логово графа. Даже если он узнает об этом прежде времени, мы все равно опередим его, а появление его в материальном и самом уязвимом для него облике даст нам некоторое преимущество.

После посещения Карфакса нам всем, по мнению профессора, следует ехать на Пикадилли; потом он, доктор и я останемся там, а лорд Годалминг и Куинси отыщут и уничтожат убежища в Уолворте и Майл-Энде. Профессор допускал, хотя и считал маловероятной возможность прихода Дракулы на Пикадилли днем — но на всякий случай нам нужно быть готовыми к схватке. И при первом же удобном случае попытаться преследовать графа. Я был против этого плана, точнее, против моей поездки, твердо решив остаться и защищать Мину, но она и слышать об этом не хотела — считала, что на Пикадилли могут возникнуть юридические вопросы, входящие в мою компетенцию, или вдруг в бумагах графа обнаружатся какие-то зацепки, понятные лишь мне с моим трансильванским опытом; не говоря уж о том, что для борьбы со столь могучим чудовищем необходимо объединить все наши силы. Я вынужден был уступить. Очень решительно настроенная Мина сказала, что ее последняя надежда — на нашу сплоченность.

— Что касается меня, — заметила она, — я не боюсь. Со мной уже случилось худшее, но теперь, что бы там ни было, все-таки есть надежда. Ступай, мой родной! И, если Богу будет угодно, Он защитит меня так же, как и всех нас.

Тогда я встал и воскликнул:

— Ради бога, пойдемте скорее, не теряя больше времени. Граф может заявиться на Пикадилли раньше, чем мы думаем.

— Едва ли! — сказал Ван Хелсинг, махнув рукой.

— Почему? — спросил я.

— Вы забыли, — невесело усмехнулся он, — прошлой ночью он лихо пировал, поэтому встанет поздно.

Мог ли я забыть? Разве я когда-нибудь забуду! Сможет ли кто-нибудь из нас забыть эту чудовищную сцену? Мина собрала все свои силы, чтобы сохранить спокойствие, но боль воспоминаний захлестнула ее, и она, закрыв лицо руками, задрожала и застонала. Конечно, Baн Хелсинг вовсе не хотел напомнить ей о пережитом кошмаре. Его внимание было сосредоточено на плане действий, и он просто упустил из виду ее присутствие. Когда до профессора дошло, что́ сорвалось у него с языка, он ужаснулся собственной бестактности и попытался успокоить Мину:

— О мадам Мина, дорогая, дорогая мадам Мина! И надо же, чтобы именно я, который столь почитает вас, брякнул такое. Но не стоит обращать внимания на глупого болтливого старика. Вы ведь забудете, правда?

Он склонился к ней, она взяла его руку и сквозь слезы сказала охрипшим голосом:

— Нет, не забуду — нельзя забывать, к тому же у меня так много добрых воспоминаний о вас, и все переплетается. Но всем вам скоро пора отправляться. Завтрак готов, нужно поесть, чтобы подкрепить силы.

Этот завтрак не походил на наши обычные трапезы. Мы изо всех сил старались быть веселыми, подбадривали друг друга; самой общительной и веселой казалась Мина. После завтрака Ван Хелсинг встал и сказал:

— А теперь, друзья мои, нам пора приступить к выполнению нашей ужасной миссии. Все ли мы защищены, как в ту ночь, когда впервые побывали в логове врага? Вооружены ли вы против оккультной и телесной атаки? — Мы подтвердили, что оснащены всем необходимым. — Ну что ж, хорошо. Мадам Мина, вы совершенно в безопасности здесь, по крайней мере до захода солнца, к тому времени мы вернемся… если… Мы обязательно вернемся! Но перед уходом я хочу быть уверенным, что вы защищены от его нападения. Пока вы были внизу, я подготовил вашу комнату, разложив в ней известные вам предметы, — туда он не войдет. Теперь я хочу обезопасить и вас саму. Этой частицей Святых Даров я освящаю ваше чело во имя Отца и Сына и…

Раздался ужасный, пронзительный, леденящий душу крик. Облатка, коснувшись лба Мины, обожгла ее — опалила кожу, как будто то был кусок раскаленного металла! Бедняжка сразу все поняла, ее измученные нервы не выдержали, и она в отчаянии закричала. Но дар речи быстро вернулся к ней. Ее крик еще звенел в наших ушах, когда она упала на колени в мучительном унижении и, закрыв лицо своими чудесными волосами, как прокаженный в старину капюшоном, запричитала сквозь рыдания:

— Нечистая! Нечистая! Даже Господь чурается моей оскверненной плоти! Я должна носить это позорное клеймо на лбу до дня Страшного суда!

Все затихли. Я бросился на колени рядом с ней и крепко обнял ее, ощущая беспомощность и отчаяние. Несколько минут наши истерзанные сердца бились вместе, а друзья плакали, отвернувшись, чтобы скрыть слезы. Потом Ван Хелсинг повернулся к нам и заговорил необычайно серьезно, так, что я почувствовал — на него словно свыше снизошло вдохновение:

— Может быть, вам и придется нести это клеймо, пока в день Страшного суда Сам Господь не воздаст всем должное и не снимет со Своих невинных чад тот груз зла, который лег на их плечи в земной юдоли. О мадам Мина, о моя дорогая, моя дорогая, я верю, что все мы, любящие вас, обязательно окажемся тогда перед престолом Всевышнего и увидим, как этот красный шрам, знак всеведения Господа, исчезнет и ваше чело вновь станет таким же чистым, как и ваше сердце! Я не сомневаюсь, что клеймо пропадет, когда Богу будет угодно снять бремя, столь тяжкое для нас. До тех пор мы будем нести свой крест, как нес свой крест Его Сын, послушный Его замыслу. Кто знает, может быть, мы избраны Его доброй волей для испытания и должны следовать Его указаниям, несмотря на муки, стыд, слезы и кровь, сомнения, страхи и все остальное, чем человек отличается от Бога.

В словах профессора звучали надежда, утешение, призыв смириться. Мы с Миной почувствовали это и, склонив головы, поцеловали ему руку. Потом, ни слова не говоря, все встали на колени и, держась за руки, поклялись в верности друг другу. А мы, мужчины, дали клятву не отступать, пока не избавим от горя ту, которую каждый из нас по-своему любил; и мы молили Бога о покровительстве и помощи в том страшном деле, которое нам предстояло.

Пора было выходить. Я попрощался с Миной — этого прощания мы с ней не забудем до конца наших дней. Но я решил твердо: если выяснится, что Мине все же суждено стать вампиром, в этот неведомый кошмар она уйдет не одна.

Думаю, что в давние времена именно так и бывало: появлялся один вампир и следом за ним — множество других; искренняя, беззаветная любовь вербовала новобранцев в их ужасные ряды — это напоминает о том, что только в освященной земле могли быть похоронены их мерзкие останки.

Без особых затруднений мы проникли в карфаксскую усадьбу — там все было, как и при нашем первом посещении. Трудно поверить, что в этой прозаичной обстановке — с ее запущенностью, пылью и грязью — таится источник запредельного страха, который мы испытали минувшей ночью. Если бы не наше решение и не ужасные воспоминания, не дававшие нам покоя, едва ли мы смогли бы взяться за дело. Никаких бумаг, ничего, представлявшего интерес, в доме мы не нашли; в старой часовне массивные ящики выглядели точно так же, как в прошлый раз. Ван Хелсинг, стоя подле них, торжественно произнес:

— А теперь, друзья мои, настало время очистить землю, которую чудовище привезло из дальнего края для своих бесчеловечных целей. Граф выбрал именно эту землю, ибо она была освящена его предками, но мы победим злодея его же оружием — еще раз освятим ее. Она была освящена во имя человека, теперь мы сделаем это во имя Бога.

Затем профессор достал из сумки отвертку и стамеску, и вскоре крышку одного из ящиков удалось с шумом снять. Земля пахла плесенью и затхлостью, но мы не обращали на это внимания, наблюдая за Ван Хелсингом. Вынув из коробочки частицу освященной облатки, он благоговейно положил его на смрадную землю, накрыл ящик крышкой и с нашей помощью закрепил ее. Мы проделали это со всеми ящиками; внешний их вид никак не изменился, но в каждом остался кусочек Даров. Когда мы вышли и закрыли за собой дверь, профессор сказал с чувством:

— Ну вот, кое-что сделано! Если нам так же будет везти и дальше, то еще до захода солнца лоб мадам Мины снова станет белым, как слоновая кость, и обретет свою первозданную чистоту!

По дороге на станцию мы пересекли лужайку, с которой был виден фасад нашего дома. В окне я заметил Мину, помахал ей рукой и кивнул в знак того, что работа наша успешно выполнена. Она поняла и кивнула в ответ. Оглядываясь, я видел, как она махала нам рукой на прощание. С тяжелым сердцем мы пришли на станцию и как раз успели на подошедший поезд.

Эти записи я сделал в вагоне.

Пикадилли, 12 часов 30 минут

Перед приходом поезда на Фенчёрч-стрит лорд Годалминг сказал мне:

— Мы с Куинси поищем слесаря. Вы лучше не ходите с нами; если возникнут осложнения, то для нас вторжение в пустой дом не будет иметь серьезных последствий. А вы — стряпчий. Юридическая корпорация может не одобрить ваши действия.

Я возразил, что мне нет дела до чужих мнений обо мне или моей репутации, но он настаивал:

— К тому же чем нас меньше, тем меньше внимания мы привлечем. Мой титул поможет при переговорах со слесарем, да и с полицейским, если тот вмешается. Ступайте лучше с Джоном и профессором в Грин-парк и оттуда наблюдайте за домом, а увидев, что вопрос с дверью решен и слесарь удалился, приходите. Мы будем ждать и впустим вас в дом.

— Хороший план! — одобрил Ван Хелсинг, и я больше не спорил.

Лорд Годалминг и Моррис поехали в одном кэбе, мы — в другом. На углу Арлингтон-стрит мы вышли и проследовали в Грин-парк. При виде дома, с которым было связано столько наших надежд, сердце у меня забилось. Он стоял мрачный, заброшенный, в окружении жизнелюбивых, нарядных соседей. Мы сели на скамейку так, чтобы видеть входную дверь, и закурили сигары, стараясь не привлекать к себе внимания. Время тянулось невыносимо медленно.

Наконец подъехал экипаж, из которого неторопливо вышли лорд Годалминг и Моррис, а с ко́зел спустился коренастый рабочий с плетеной корзиной в руках — в ней были инструменты. Моррис заплатил кучеру, тот поблагодарил, прикоснувшись к шляпе, и уехал. Поднявшись по ступенькам, лорд Годалминг показал рабочему, что́ надо делать. Парень не спеша снял куртку и, повесив ее на перила, что-то сказал проходившему мимо полицейскому. Тот утвердительно кивнул, слесарь опустился на колени и придвинул к себе корзину. Порывшись в ней, он вытащил несколько инструментов и разложил около себя. Потом встал, заглянул в замочную скважину, подул в нее и, повернувшись к своим заказчикам, что-то сказал. Лорд Годалминг улыбнулся, слесарь достал большую связку ключей, выбрал один из них и, вставив его в замочную скважину, стал поворачивать туда-сюда. Потом попробовал другой ключ, затем — третий. И вдруг дверь — после того, как слесарь слегка нажал на нее, — распахнулась, и все трое вошли в дом.

Мы молча ждали: я нервно курил сигару, Ван Хелсинг же сохранял спокойствие. Потом мы увидели, как вышел слесарь, взял свою корзину и вернулся в дом. Придерживая коленом полуоткрытую дверь, он еще раз провернул ключ в замочной скважине и отдал его лорду Годалмингу. Тот достал кошелек и расплатился; слесарь надел куртку, взял корзину, попрощался, тронув рукой шляпу, и ушел. Никому не было дела до того, что произошло.

Когда рабочий скрылся, мы пересекли улицу и постучали в дверь. Ее мгновенно открыл Куинси Моррис; рядом стоял лорд Годалминг, куривший сигару.

— Тут пахнет прескверно, — сказал он, едва мы переступили порог.

Действительно, смрад был как в старой часовне в Карфаксе: судя по всему, граф часто пользовался этим убежищем. Мы стали осматривать дом, стараясь на случай нападения держаться вместе, так как очень хорошо знали, что имеем дело с сильным и коварным врагом, а пока еще было неясно, в доме чудовище или нет. В столовой, примыкавшей к передней, мы нашли восемь ящиков с землей. Только восемь из девяти! Нашу работу нельзя было считать законченной, пока мы не найдем недостающий ящик. Первым делом мы открыли ставни на окнах, выходивших в маленький, вымощенный камнем двор. Напротив находилась глухая стена конюшни, похожей на маленький домик. Поскольку окон там не было, мы могли не опасаться любопытных взглядов. Не теряя времени, мы занялись ящиками — по очереди открывали их с помощью инструментов, а потом проделывали с землей ту же операцию, что и в часовне. Было ясно, что графа в доме нет, и мы принялись искать его вещи.

После беглого осмотра здания от подвала до мансарды мы обнаружили кое-что лишь в столовой, на огромном обеденном столе. В беспорядке, не лишенном, однако, своей системы, лежали предметы, которые могли принадлежать графу. Мы внимательно их осмотрели: пачка документов о покупке домов на Пикадилли, в Майл-Энде и Бермондси, почтовая бумага, конверты, перьевые ручки и чернила. Все было покрыто тонкой оберточной бумагой — от пыли. Потом мы нашли платяную щетку, расческу, кувшин и таз с грязной водой, красной от крови. И наконец — небольшую связку ключей разных видов и размеров, наверное, от других домов.

Когда осмотр был закончен, лорд Годалминг и Куинси Моррис, записав адреса домов на востоке и юге Лондона, отправились туда с этими ключами, чтобы стерилизовать землю в ящиках и там. Нам же, профессору Ван Хелсингу, доктору Сьюарду и мне, пришлось запастись терпением и ждать их возвращения — или прихода графа.

Дневник доктора Сьюарда

3 октября

Мы сидели в ожидании лорда Годалминга и Куинси — время тянулось очень медленно. Профессор всячески старался занять и приободрить нас, особенно Гаркера — я видел, как озабоченно он время от времени искоса поглядывал на него. Бедняга так подавлен свалившимся на него горем, что просто страшно смотреть. Еще вчера вечером темноволосый молодой человек, веселый и полный сил, сегодня он превратился в мрачного изможденного старика, седовласого, с запавшими горящими глазами и горестными морщинами на лице. Не иссякла только его энергия; более того, он как пылающий факел. Вероятно, это и спасет его — поможет ему преодолеть тяжкий период отчаяния и вернуться к нормальной жизни, если все сложится хорошо. Бедняга, если мое горе казалось мне ужасным, то уж его…

Профессор, хорошо понимая это, всячески старался отвлечь Гаркера и рассказывал поразительно интересные вещи. Воспроизведу по памяти то, что он поведал нам:

— Я основательно изучил все попавшие ко мне в руки бумаги, имевшие отношение к этому чудовищу; и чем глубже вникал в них, тем больше убеждался в необходимости его уничтожить. В них много говорится о его успехах, и видно, что он сознает свое могущество. Благодаря исследованиям моего друга Арминия из Будапешта удалось выяснить, что в жизни это был совершенно необыкновенный человек: военный, он же воевода, и алхимик — а алхимия в его времена считалась вершиной научного знания. Он обладал незаурядным умом и невиданными познаниями, а сердце его не ведало страха и жалости. Граф даже учился в Шоломанче, и не было науки в те времена, которую бы он не постиг. Очевидно, что после физической смерти его умственная мощь сохранилась, лишь слегка ослабела память. Конечно, кое в чем его интеллект инфантилен, однако он подвижен и способен к развитию. Граф экспериментирует, и вполне успешно. И, не окажись мы на его пути, он, вероятно, стал бы — а в случае нашего поражения и станет — родоначальником существ нового типа, которые будут обитать «в смерти», а не «в жизни».

Гаркер застонал:

— И эта сила направлена против моей любимой! Но как он экспериментирует? Зная это, мы можем покончить с ним!

— Как только граф прибыл сюда, он начал испытывать воздействие своих сил на окружающих — постепенно, но уверенно продвигаясь вперед. К счастью для нас, у него довольно неразвитое, в каком-то смысле даже младенческое, сознание: если бы он сразу предпринял кое-какие шаги, мы бы давно оказались бессильны перед ним. В любом случае граф полон решимости добиться успеха, у него впереди столетия — он может позволить себе не спешить. Festina lente[100] — вот его девиз.

— Не понимаю, — устало перебил профессора Гаркер. — Пожалуйста, объясните поподробнее! Вероятно, горе и беспокойство притупили мой ум.

Ван Хелсинг положил ему руку на плечо:

— Хорошо, дитя мое, постараюсь. Разве вы не видите, как постепенно и осторожно это чудовище пробовало свои силы, постепенно копило знания, как он использовал больного-зоофага, чтобы проникнуть в дом нашего друга Джона; ведь вампир хоть и может проникать в дом как ему угодно, но лишь после приглашения кого-нибудь живущего там. Но это, конечно, не главные его опыты. Разве мы не знаем, что поначалу все эти громадные ящики перетаскивали грузчики. Так было им запланировано. Но по мере того как его инфантильный интеллект развивался, граф задумался: почему бы ему самому не переносить их? Он начал помогать грузчикам, потом увидел, что все идет хорошо: он может обойтись и без посторонней помощи.

Это открыло перед ним новые возможности: если он рассредоточит свои могильные ящики по разным местам, тогда только ему одному будет известно их расположение. Можно даже запрятать их глубоко в землю и пользоваться ими ночью или же в то время, когда он способен изменить облик, — в таком случае никто не сможет узнать, где эти убежища! Но, друг мой, не отчаивайтесь — он понял это слишком поздно! Уже все его логова стерилизованы — кроме одного, но мы найдем его до захода солнца. Тогда у чудовища не останется укрытий. Я медлил сегодня утром, чтобы действовать наверняка. Ведь мы рискуем бо́льшим, чем он! Значит, нам надо проявить и бо́льшую осторожность. Время — час дня, и, если все обошлось благополучно, Артур и Куинси должны быть уже на пути к нам. Сегодня наш день, и нам надо действовать уверенно, не торопясь, но и не упуская возможностей. Подумайте! Ведь когда вернутся наши друзья, нас станет пятеро!

При его последних словах мы вздрогнули: раздался стук в дверь, два коротких удара — так обычно стучит почтальон. Мы с Гаркером бросились в переднюю, но Ван Хелсинг жестом велел нам молчать, подошел к двери и открыл ее. Мальчишка-рассыльный подал ему телеграмму. Профессор, закрыв дверь, взглянул, кому она адресована, вскрыл и прочитал вслух:

— «Берегитесь Д. Он только что, в 12:45 из Карфакса поспешно направился к югу. Видимо, совершает обход, может заглянуть к вам. Мина».

Наступило молчание. Его прервал Джонатан Гаркер:

— Слава богу, скоро мы встретимся!

Ван Хелсинг быстро повернулся к нему и сказал:

— Все случится по воле Божьей, когда и как Он пожелает. Не бойтесь, но и не радуйтесь преждевременно; как бы именно то, чего мы так жаждем, не привело к нашей гибели.

— Меня теперь волнует только одно, — возбужденно воскликнул Гаркер, — как стереть этого зверя с лица земли. Ради этой цели я готов даже продать свою душу!

— Тише, тише, дитя мое! — перебил его Ван Хелсинг. — Бог не покупает души, а дьявол если и делает это, то не выполняет обещаний. Но Бог милостив и справедлив. Он знает о ваших страданиях и любви к дорогой мадам Мине. Подумайте, сколь возросло бы ее горе, если бы она услышала ваши безумные слова. Доверьтесь нам, ведь мы преданы нашему общему делу, и сегодня все должно кончиться. Настает время действовать; днем вампир не сильнее человека и до захода солнца не сможет изменить свой облик. Ему нужно время, чтобы добраться сюда; смотрите, уже двадцать минут второго — до его прихода еще есть немного времени. Будем надеяться, что Артур и Куинси появятся раньше.

Приблизительно через полчаса после телеграммы от миссис Гаркер раздался уверенный стук в дверь. Это был самый обычный стук, так стучат тысячи людей, но при его звуке наши сердца сильно забились. Мы переглянулись и все вместе вышли в переднюю; каждый держал наготове свое оружие: в левой руке — против потусторонних сил, в правой — против смертных. Ван Хелсинг отодвинул задвижку и, приоткрыв дверь, отскочил, приготовившись к нападению. Как же мы обрадовались, увидев на пороге лорда Годалминга и Куинси Морриса! Они быстро вошли и закрыли за собой дверь. Артур, проходя через переднюю, объявил:

— Всё в порядке. Мы нашли оба логова, в каждом — по шесть ящиков, мы их уничтожили!

— Уничтожили? — переспросил профессор.

— Да, он не сможет ими воспользоваться!

Наступила пауза, потом Куинси сказал:

— Теперь остается лишь одно — ждать здесь. Если до пяти он не появится, нам придется уйти — нельзя оставлять миссис Гаркер одну после захода солнца.

— Он скоро придет, — ответил Ван Хелсинг, просматривая свою записную книжку. — Nota bene[101]: в телеграмме мадам Мины сказано, что он движется к югу; значит, ему придется переправиться через реку, а это возможно только во время отлива, то есть приблизительно около часа дня. Для нас важно то, что он выбрал юг. Пока он лишь смутно что-то подозревает. И из Карфакса последовал туда, где менее всего ожидает нашего появления. Вероятно, вы побывали в Бермондси перед самым его приходом. Раз он еще не здесь, значит, в Майл-Энде. Дорога заняла у него некоторое время — ему надо было вновь переправляться через реку. Поверьте, друзья мои, ждать осталось недолго. Нужно составить план нападения, чтобы ничего не упустить… Тише! Всё! Время пришло! Приготовьте оружие!

Профессор предупреждающе поднял руку, и мы услышали, как в замочной скважине входной двери тихо повернулся ключ.

Даже в такой страшный миг я не мог не восхититься удивительным проявлением сильного характера. Всегда, когда мы вместе охотились или просто путешествовали по свету, лидером у нас был Куинси Моррис — он составлял план действий, а мы с Артуром безоговорочно подчинялись ему. Старая привычка сработала и на этот раз. Быстро оглядев комнату, Куинси мгновенно составил план нападения и, не проронив ни слова, жестами расставил нас по местам. Ван Хелсинг, Гаркер и я замерли у двери: профессор должен был контролировать ее, а мы, когда она откроется, оказаться между нею и вошедшим, отрезав ему выход. Лорд Годалминг и Куинси встали друг за другом, спрятавшись так, что они были вне поля зрения вошедшего, но могли мгновенно преградить ему путь к окну. Ожидание стало столь напряженным, что секунды тянулись как в кошмарном сне.

В передней раздались осторожные шаги: очевидно, граф был готов к неожиданности, по крайней мере чего-то опасался. Вдруг одним прыжком он очутился посреди комнаты, прежде чем кто-нибудь из нас успел даже пальцем пошевелить. Он походил на пантеру — и столько хищного, нечеловеческого было в его повадках, что мы на миг оторопели от его внезапного появления, но тут же опомнились.

Первым пришел в себя Гаркер — он метнулся вперед и заслонил дверь, ведущую в другую комнату. При виде нас лицо графа исказила ужасная гримаса — он оскалился, но злобная усмешка мгновенно сменилась холодным, презрительно-надменным взглядом льва — царя зверей. Когда в едином порыве мы двинулись на него, выражение его лица вновь поменялось. Как жаль, что мы все-таки не продумали толком план нападения: даже в этот момент я не понимал, что́ нам делать и поможет ли в данной ситуации наше смертельное оружие.

Гаркер попробовал выяснить это на практике — большим кривым непальским кинжалом[102] он в бешенстве замахнулся на графа. Удар был страшный, граф спасся лишь благодаря дьявольской ловкости, с которой отпрыгнул назад. Опоздай он на секунду — и острое лезвие пронзило бы его сердце. Но оно лишь кончиком полоснуло его сюртук, из разреза выпала пачка банкнот и посыпались золотые монеты. Лицо графа стало таким жутким, что я испугался за Гаркера, хотя видел, что он поднял свой смертоносный нож для второго удара. Невольно я подался вперед, выставив левую руку с распятием и частицей Святых Даров, и тут же ощутил в ней могучую силу. Я не удивился, когда чудовище, съежившись, отступило — даже прежде, чем мои друзья инстинктивно последовали моему примеру. Выражение лютой ненависти, бессильной злобы, дьявольского бешенства, исказившее его черты, не поддается описанию. Восковой цвет его лица сделался зеленовато-желтым, оттенив пылающие глаза; а красный шрам на бледном лбу выглядел как разверстая рана.

В следующую секунду граф, ловко проскользнув под рукой Гаркера, схватил с пола горсть монет, пронесся через комнату и прыгнул в окно. Оконное стекло разлетелось вдребезги, а Дракула рухнул на каменные плиты двора. Сквозь звон разбитого стекла было слышно, как, ударившись о них, звякнули золотые соверены.

Мы бросились к окну, но граф уже вскочил, целый и невредимый, и, взбежав по ступенькам, стремительно пересек двор и распахнул ворота конюшни. Потом обернулся и крикнул нам:

— Хотите загнать меня в угол? Да вы же все, как стадо баранов на бойне, — безликие, бледные. Вы еще горько пожалеете об этом! Думаете, лишили меня убежища? Как бы не так! Вы еще узнаете, что значит моя месть! Она продлится многие века — время работает на меня. Женщины, которых вы любите, уже мои, а с их помощью и вы станете моими клевретами, будете выполнять мои приказания и, как шакалы, ждать моих подачек. Ясно?

И, презрительно ухмыльнувшись, граф исчез в конюшне: мы услышали скрежет задвигаемого ржавого засова. Где-то открылась и захлопнулась дверь.

Первым из нас прервал молчание профессор, когда мы, поняв, что бежать за ним через двор бессмысленно, бросились в переднюю:

— А ведь мы узнали сейчас немало! Несмотря на свои громкие слова, это чудовище боится нас, а еще боится времени, боится нужды! Если б было не так, зачем ему убегать? Сам тон выдает его — или уши меня обманывают! Зачем ему подбирать деньги? Скорее за ним! Представьте себе, что вы гонитесь за хищным зверем. А уж я не оставлю здесь ничего ценного для него, если он вздумает вернуться.

Он положил оставшиеся деньги в карман и взял пачку документов о праве собственности на дом, а остальное бросил в камин и спичкой разжег огонь.

Годалминг и Моррис выбежали во двор, а Гаркер спустился туда через окно, но ворота конюшни оказались запертыми. Пока их взламывали, графа уже и след простыл. На конюшне никого не оказалось. Мы с Вaн Хелсингом пытались разузнать о нем на заднем дворе, но никто ничего не видел.

Приближался вечер, до захода солнца оставалось не так много времени. Пришлось признать, что эту партию мы проиграли. И с тяжелым сердцем мы были вынуждены согласиться с профессором, когда он сказал:

— Вернемся к мадам Мине — нашей бедной, дорогой мадам Мине. Все, что возможно, мы сегодня сделали. А теперь должны по крайней мере защитить ее. И не нужно впадать в отчаяние. Остался всего один ящик, и необходимо его найти — после этого все будет хорошо.

Я понял, что Ван Хелсинг говорил так уверенно, чтобы успокоить Гаркера. Бедняга был совсем подавлен и лишь время от времени издавал тихие стоны, видимо думая о жене.

Печальные, мы вернулись домой, где нас ждала миссис Гаркер, внешне выглядевшая бодро, что делало честь ее стойкости и благородству. Увидев наши лица, она побледнела как смерть, на мгновение закрыла глаза, как будто молилась про себя, а потом спокойно сказала:

— Не знаю, как мне вас всех благодарить! О мой бедный, милый Джонатан! — И она, нежно обняв мужа, поцеловала его поседевшую голову. — Приляг здесь и отдохни. Все еще будет хорошо, дорогой! Бог защитит нас, если будет на то Его воля.

В ответ бедняга лишь застонал: в его великом отчаянии уже не было места словам.

Мы поужинали все вместе без особого аппетита, но все-таки немного повеселели. Возможно, нас, голодных — ведь после завтрака мы ничего не ели, — просто согрела теплая пища, а может быть, и тепло дружеского общения. Во всяком случае, мы почувствовали себя менее несчастными и обрели надежду на завтрашний день. Верные своему обещанию, мы рассказали миссис Гаркер все, что произошло. Она слушала спокойно, без страха, лишь изредка становилась белой как снег, когда ей казалось, что ее мужу угрожала опасность, или же краснела при описании проявлений его преданности ей. Во время рассказа о том, как Джонатан отважно бросился на графа, она прильнула к руке мужа и крепко сжала ее, будто защищая его от всех возможных несчастий.

Миссис Гаркер не проронила ни слова, пока мы не закончили повествование. Она поняла всю сложность нашего положения. И, не выпуская руки мужа, она встала и заговорила. О, если б я мог передать эту сцену: мягкость и доброту этой женщины — на фоне нашей сумрачной ненависти, ее светлую веру — на фоне наших страхов и сомнений; славная, милая, добрая, во всей лучезарной красоте своей молодости, вдохновенная — и с красной отметиной на лбу, о которой она ни на секунду не забывала, а у нас при виде этого клейма сжимались зубы — мы помнили, когда и как оно появилось. И знали, что при всей своей доброте, чистоте и вере она была парией, отверженной Богом.

— Джонатан, — сказала миссис Гаркер, и это имя в ее устах прозвучало как музыка, исполненная любви и нежности, — дорогой Джонатан, и вы, мои верные друзья, я хочу, чтоб вы помнили кое о чем в это ужасное время. Конечно, вы должны бороться — и уничтожить чудовище, как вы уничтожили мнимую Люси, чтобы истинная, всеми нами любимая Люси перестала страдать. Но пусть вас ведет не ненависть. Бедная душа, по чьей вине возник весь этот кошмар, и сама достойна великого сожаления. Вы только представьте себе, как обрадуется убийца, когда его худшая половина будет уничтожена, а лучшая — получит шанс обрести бессмертие. Пожалейте его, хотя это не должно помешать вам покончить с ним.

Лицо ее мужа напряглось и потемнело: казалось, гнев прожег его насквозь. И он инстинктивно сжал руку Мины с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Но она даже не поморщилась, хотя, знаю, ей стало больно, и лишь смотрела на него еще более умоляющими глазами. Когда она замолчала, он вскочил, резко отняв у нее свою ладонь, и закричал:

— Дай бог, чтоб он наконец попался мне, и уж я-то постараюсь, чтобы его земная жизнь закончилась. А если бы я еще мог на веки вечные отправить его душу в ад, то охотно сделал бы и это!

— О, тише, тише! Ради бога, не говори такое, Джонатан, родной, ты просто повергаешь меня в ужас. Подумай только, мой дорогой, весь этот долгий, бесконечный день я думала, что может быть… когда-нибудь… и я буду нуждаться в жалости, а кто-нибудь, как вы теперь, с теми же основаниями для гнева откажет мне в милосердии! О муж мой! Если бы я могла, то не стала бы говорить тебе это, и молю Бога отнестись к твоим безумным словам лишь как к вспышке убитого горем любящего человека. О Господи, взгляни на его седые волосы — свидетельство страданий того, кто за всю свою жизнь никому не причинил зла и на чью долю выпали такие муки.

Невозможно было удержаться от слез. Да мы их и не стеснялись. Миссис Гаркер тоже заплакала, увидев, что ее увещевания подействовали. Джонатан бросился перед ней на колени и, обняв жену, спрятал лицо в складках ее платья. Ван Хелсинг кивнул нам, и мы тихо вышли, оставив эти любящие сердца наедине с Богом.

Прежде чем лечь спать, профессор проделал все необходимое, чтобы вампир не вошел в их комнату, и уверил миссис Гаркер в ее полной безопасности. Милая женщина сама хотела верить в это и — явно ради мужа — старалась выглядеть спокойной. Это далось ей нелегко, но думаю и надеюсь, что ей стало лучше. Напоследок Ван Хелсинг оставил им колокольчик, чтобы в случае опасности они позвонили.

Когда они ушли, Куинси, Годалминг и я условились дежурить по очереди, охраняя несчастную, попавшую в беду леди. Первым выпало сторожить Куинси, мы же с Артуром решили поскорее лечь, чтобы хорошо отдохнуть. Лорд Годалминг, который должен сменить Куинси, уже спит. Теперь и я, окончив записи, последую его примеру.

Дневник Джонатана Гаркера

3–4 октября, несколько минут до полуночи

Мне казалось, что этот день никогда не кончится. Сначала безумно хотелось заснуть с наивной надеждой, что утром, когда я проснусь, все уже переменится, — а дела таковы, что всякая перемена к лучшему. Прежде чем разойтись, мы обсуждали дальнейшие действия, но не пришли к соглашению. Нам известно, что остался один ящик с землей, но только граф знает, где он. И если Дракула решит залечь на дно, то в течение многих лет сможет морочить нам голову, а за это время… От одной лишь мысли мне делается страшно. Боюсь даже думать об этом теперь. Единственное, в чем я уверен: если может быть на свете женщина, являющая собой совершенство, то это моя бедная опороченная жена. Я люблю ее в тысячу раз больше за ее сегодняшнее великодушие, рядом с которым моя оголтелая ненависть к чудовищу достойна осуждения. Я верю, что Господь не допустит гибели столь прекрасной души. На это я уповаю. Нас несет на рифы, и вера — наш единственный спасительный якорь.

Слава богу, Мина спит, и спит спокойно, без кошмаров. Страшно представить себе, что́ может присниться ей при такой ужасной реальности. После захода солнца она наконец выглядит умиротворенной. Лицо ее засияло тихим светом, как будто после мартовских метелей наступила весна. Сначала я думал, на ее лице заиграл отблеск алого заката, но теперь мне кажется, что, возможно, тут кроется иной, более глубокий смысл. Сам я не сплю, хотя устал, смертельно устал. Однако надо спать, завтра следует собраться с мыслями, не будет мне покоя, пока…

Позднее

Похоже, я заснул, потому что Мина разбудила меня. При свете лампы, которую мы не гасили на ночь, я увидел: она сидит на кровати, а лицо у нее испуганное. Предупреждающе прикрыв мне ладонью рот, она прошептала на ухо:

— Тихо! В коридоре кто-то есть.

Я бесшумно встал и, подойдя к двери, осторожно открыл ее.

Передо мной, растянувшись на тюфяке, лежал мистер Моррис и смотрел на меня. Призывая к молчанию, он поднес палец к губам и прошептал:

— Тише! Спите спокойно, всё в порядке. Тут всю ночь будет кто-то дежурить, мы решили не испытывать судьбу!

Его вид и решительный жест не допускали возражений, я вернулся к Мине и рассказал ей, в чем дело. Она вздохнула, и подобие улыбки промелькнуло на ее измученном, бледном лице. Обняв меня, она нежно сказала:

— Да поможет Бог этим добрым, храбрым людям!

С тяжелым вздохом Мина легла на кровать и вскоре опять погрузилась в сон. Я же не сплю и пишу эти строки — хотя нужно попытаться заснуть.

4 октября, утро

Ночью Мина снова разбудила меня. Видимо, мы спали довольно долго — хмурый рассвет уже очертил контуры окон, а газовая лампа горела тускло.

— Скорее позови профессора, — проговорила она торопливо. — Мне нужно немедленно видеть его.

— Зачем? — спросил я.

— У меня есть идея. Она возникла еще ночью и, видимо, созрела, пока я спала. Меня нужно загипнотизировать до восхода солнца, и, может быть, я смогу что-нибудь рассказать. Скорее, дорогой мой. Осталось мало времени.

Я открыл дверь. Доктор Сьюард лежал на тюфяке и, увидев меня, мгновенно вскочил.

— Что-то случилось? — спросил он в тревоге.

— Нет, — успокоил я его, — но Мина хочет немедленно видеть профессора Ван Хелсинга.

— Я позову его, — сказал он и поспешно ушел.

Через пару минут одетый в халат Ван Хелсинг уже был в нашей комнате, а мистер Моррис и лорд Годалминг расспрашивали в дверях доктора Сьюарда. Увидев Мину, профессор, скрывая беспокойство, ободряюще улыбнулся и произнес:

— О моя дорогая мадам Мина, вижу перемены к лучшему. Смотрите-ка! Друг мой Джонатан, наша дорогая мадам Мина выглядит совсем как прежде! — А потом повернулся к миссис Гаркер и оживленно добавил: — Скажите, чем я могу вам помочь? Ведь не зря же вы позвали меня в такой неурочный час.

— Я хочу, чтобы вы меня загипнотизировали! — ответила она. — До восхода солнца. Мне кажется, я смогу кое-что рассказать, может быть, что-то важное. Скорее, времени мало!

Профессор без лишних слов усадил Мину на постели и, вперившись в нее пристальным взглядом, стал делать пассы, проводя то одной, то другой рукой от ее макушки и вдоль лица. Несколько минут Мина не сводила с него глаз, у меня бешено колотилось сердце — я ощущал приближение какого-то перелома. Постепенно глаза ее закрылись, она сидела совершенно неподвижно, лишь по легкому ритмичному движению груди было видно, что она жива. Профессор сделал еще несколько пассов и остановился — я заметил, что на лбу у него выступили крупные капли пота. Вдруг Мина открыла глаза, но это была совсем другая женщина — с отсутствующим взглядом и чужим голосом, который, как мне показалось, звучал не от мира сего.

Ван Хелсинг поднял руку, требуя молчания, и знаком велел мне позвать остальных. Они вошли на цыпочках, закрыв за собой дверь, и встали у изножья кровати. Мина их явно не замечала. Наконец профессор нарушил молчание и тихо, чтобы не мешать течению ее мыслей, спросил:

— Где вы?

Она ответила неопределенно:

— Не знаю. У сна нет своего места.

Несколько минут царило молчание. Мина сидела неподвижно, а профессор стоял рядом, пристально глядя на нее, мы же, свидетели этого, едва дышали. В комнате постепенно светлело; не сводя глаз с лица Мины, профессор подал мне знак поднять шторы, что я и сделал, и, казалось, мы увидели само начало дня. На горизонте проре́залась красная полоска, по комнате разлился розовый свет. И тут Ван Хелсинг заговорил вновь:

— Где вы теперь?

Ответ прозвучал задумчиво, но твердо, и вместе с тем Мина как будто силилась понять что-то. Она заговорила тем же голосом, каким расшифровывала вслух свои стенографические записи:

— Не знаю. Все здесь мне незнакомо!

— Что вы видите?

— Ничего. Кромешная тьма.

— Что вы слышите?

Тут я почувствовал напряжение в ее голосе:

— Плеск воды. Она булькает, слышу негромкий шум волн. Снаружи.

— Значит, вы на корабле?

В недоумении мы переглянулись в поиске ответа на вопрос о том, что происходит. Догадка напугала нас.

— О да! — последовал быстрый ответ.

— Что еще вы слышите?

— Слышу топот над головой. Лязг цепей, скрежет стоп-механизма лебедки[103].

— Что вы делаете?

— Лежу спокойно — так неподвижно, как будто умерла!

Голос ослабел и перешел в глубокое дыхание, как во сне; Мина закрыла глаза.

К тому времени солнце поднялось уже довольно высоко, стало совсем светло. Ван Хелсинг взял Мину за плечи и осторожно опустил ее голову на подушку. Несколько минут она лежала, как спящее дитя, потом глубоко вздохнула, проснулась, удивленно посмотрела на нас, столпившихся вокруг нее, и задала лишь один единственный вопрос:

— Я говорила во сне?

По-видимому, Мина и так знала ответ, но ей хотелось услышать, о чем она говорила. Профессор повторил ей весь разговор, и она сказала:

— Нельзя терять ни минуты: возможно, еще не поздно!

Мистер Моррис и лорд Годалминг уже направились к двери, но профессор спокойно окликнул их:

— Подождите, друзья мои. Судно это явно поднимало якорь. В огромном лондонском порту многие суда сейчас готовы к отплытию. Которое из них наше? Слава богу, у нас вновь есть нить, хотя неизвестно, куда она приведет. Мы были слепы, как это свойственно людям. Теперь, оглядываясь назад, мы понимаем, что, вероятно, будущее было бы гораздо яснее нам, если бы мы в полной мере смогли оценить то, что имели возможность увидеть! Увы, кажется, я выражаюсь не совсем ясно? Итак, теперь мы знаем, что́ было у графа на уме, когда он подбирал деньги, хотя Джонатан угрожал ему своим ужасающим кинжалом, которого испугалось даже это чудовище. Он решил бежать. Вы слышите? Бежать! Зная, что у него остался всего один ящик и несколько человек преследуют его, как собаки — ли́са. Граф понял, что из Лондона надо уносить ноги. Погрузив на судно свой последний ящик с землей, он покидает страну. И думает, что сбежит, но нет! Мы последуем за ним. «Ату!» — как сказал бы наш друг Артур, надев свой красный охотничий костюм. Наш старый лис хитер, ох как хитер! И мы должны взять его хитростью. Ведь я тоже хитер, и мне кажется, знаю, что у него на уме. Так что пока мы можем быть спокойны: нас отделяет от него вода, которую он не захочет пересечь, а если и захочет, то не сможет — судно должно пристать к берегу, а это возможно лишь при полном или хоть каком-то приливе. Смотрите, солнце уже высоко, и весь день до его захода принадлежит нам. Примем ванну, оденемся, позавтракаем, это нам всем не повредит, теперь мы можем поесть с удовольствием — графа уже нет в этой стране.

Мина, умоляюще взглянув на Ван Хелсинга, спросила:

— Но зачем нам его разыскивать, раз он уплыл?

Профессор взял ее руку, погладил и сказал:

— Пока не расспрашивайте меня. После завтрака я отвечу на все вопросы.

Без лишних слов мы разошлись по комнатам, чтобы переодеться.

Когда все позавтракали, Мина повторила свой вопрос. Несколько мгновений Ван Хелсинг смотрел на нее серьезно и печально, а потом заговорил:

— Моя дорогая, милая мадам Мина, теперь нам, как никогда, необходимо настичь его, даже если придется последовать за ним в саму преисподнюю!

Она побледнела и спросила едва слышно:

— Почему?

— Потому что, — ответил он горестно, — он может жить сотни лет, а вы лишь смертная женщина. С тех пор как он оставил свою метку на вашем горле, надо бояться времени: оно не на нашей стороне…

Я едва успел подхватить Мину — она упала без сознания.

Дневник доктора Сьюарда

Фонографическая запись обращения Ван Хелсинга к Джонатану Гаркеру

Оставайтесь с дорогой мадам Миной. Мы же продолжим наши разыскания, если это так можно назвать, ведь мы ищем подтверждение тому, что уже знаем. А вам необходимо остаться — позаботьтесь о ней. Это ваш святой долг. Пока граф здесь ни в коем случае не появится.

Позвольте вам рассказать то, что уже известно остальным, поскольку я уже успел с ними поделиться. Наш враг бежал, он возвращается в Трансильванию, в свой замок — тут у меня нет никаких сомнений, будто чья-то рука огнем начертала на стене это известие.

Он на всякий случай готовился к бегству, потому и припрятал где-то последний ящик с землей. Поэтому он схватил деньги и торопился, чтобы мы не задержали его до захода солнца. Это была его последняя надежда. Прежде он рассчитывал укрыться в склепе бедной мисс Люси, думая, что она такая же, как и он. Но не тут-то было. Когда его постигла неудача, он устремился к своему последнему оплоту — своему, так сказать, земному пристанищу, double entente[104].

Он умен — о, он очень умен! — Он понял, что здесь игра окончена, и решил вернуться домой. Нашел корабль с подходящим маршрутом и взошел на борт. Мы должны немедленно узнать, что́ это за судно и куда оно направилось. Потом вернемся и все вам расскажем. Дождитесь новостей — они успокоят и вас, и бедную мадам Мину. Обдумав их, вы поймете, что еще не все потеряно. Этому чудовищу понадобились сотни лет, чтобы добраться до Лондона, а изгнали мы его за один день, зная его возможности и их пределы. Он уязвим, его можно уничтожить, хотя он и способен натворить много бед и чувствует не так, как мы, — иначе. Но и мы сильны, каждый по-своему, а вместе еще сильнее. Воспряньте духом, дорогой муж мадам Мины! Борьба только началась, и в конце концов мы победим — я в этом уверен так же, как и в том, что Господь взирает с Небес на Своих детей. Поэтому не тревожьтесь, отдыхайте и ждите нашего возвращения.

Ван Хелсинг

Дневник Джонатана Гаркера

4 октября

Мина, моя бедная девочка, прослушав фонографическое послание Ван Хелсинга, значительно повеселела. Уже одна уверенность в том, что граф находится за пределами страны, успокоила ее, а значит, и придала силы. Теперь, когда опасность не угрожает нам непосредственно, мне с трудом верится в ее реальность. Даже мои ужасные приключения в замке Дракулы кажутся давно забытым сном. Здесь, на свежем осеннем воздухе, в ярких лучах солнца…

Но как! Как я могу больше не верить в этот кошмар?! Только я размечтался, как мой взгляд упал на красное клеймо на белоснежном лбу моей милой. Пока оно не исчезнет, невозможно расслабиться. К тому же само воспоминание о нем поддерживает кристальную чистоту нашей веры. Мина и я, не желая сидеть сложа руки, вновь и вновь обращаемся к своим дневникам. И так или иначе, но жизнь кажется все более привлекательной, а боль и страх затихают. Как будто бы забрезжила путеводная звезда, и это обнадеживает. Мина считает, что мы в этой истории выступаем как проводники высшего блага. Вполне может быть! Попробую обдумать все в этом свете, как она. О будущем мы с нею не говорим. Прежде нам нужно узнать, что удалось выяснить профессору и остальным.

Время сегодня бежит, слава богу, быстро, а то мне стало казаться, что для меня оно остановилось. Уже три часа дня.

Дневник Мины Гаркер

5 октября, 5 часов вечера

Отчет о нашем собрании. Присутствовали: профессор Ван Хелсинг, лорд Годалминг, доктор Сьюард, мистер Куинси Моррис, Джонатан и Мина Гаркер.

Профессор рассказал, как удалось узнать, на каком корабле и куда бежал Дракула:

— Понимая, что наш враг хочет вернуться в Трансильванию, я был уверен, что он изберет тот же путь через устье Дуная и Черное море, каким прибыл сюда. А далее — перед нами полная неизвестность. Omne ignotum pro magnifico[105]… С тяжелым сердцем мы стали выяснять, какие корабли отправились накануне вечером в Черное море. Речь шла о паруснике, ведь, по словам мадам Мины, она слышала, как на судне поднимали паруса. Обычно о таких судах не сообщают в том расписании, что печатают в «Таймс». И, по совету лорда Годалминга, мы обратились в контору «Ллойд»[106], где фиксируют отплытие и прибытие всех судов, даже самых маленьких. Удалось установить: только одно судно вчера с наступлением прилива ушло в Черное море — «Царица Екатерина», отправившаяся от Дулитлской пристани в Варну, далее этот корабль будет заходить в разные порты вверх по Дунаю. «На нем, — сказал я, — и находится граф». Мы поспешили на Дулитлскую пристань. Там в крошечном фанерном домике мы обнаружили господина, казавшегося крупнее своей конторы, и навели у него справки об отплытии «Царицы Екатерины». Господин был очень шумным, с красным лицом, сквернословил, но в целом оказался славным малым; а когда Куинси передал ему кое-что из своего кармана, захрустевшее, когда он это складывал, чтобы убрать в извлеченный из недр его одежды кошелек, он стал навеки преданным нам слугой и тут же отправился с нами, расспрашивая по пути грубых и разгоряченных рабочих. Они не отличались особой вежливостью, томимые жаждой, но стоило ее утолить — и эти хмурые парни вдруг, как по мановению волшебной палочки, превращались в весьма милых и доброжелательных людей. Правда, они много чертыхались, без конца вставляли непонятные мне словечки, однако сообщили все, что нас интересовало.

По их словам, вчера к вечеру, около пяти часов, на пристань прибежал какой-то человек — высокий, худой, бледный, с крупным горбатым носом, белыми зубами и пылающими глазами. Одет он был во все черное, только шляпа на нем была не по сезону — соломенная. Он не жалел денег, торопливо расспрашивая, какое судно отправляется в Черное море. Ему указали контору, а потом и корабль, но он не захотел подняться на борт и остановился у трапа, попросив вызвать капитана. Тот вышел, узнав, что речь идет о хорошем куше. И хотя поначалу капитан ворчал и ругался, потом они все же договорились. Тогда худощавый господин ушел, узнав, где можно нанять лошадь и повозку, и вскоре вернулся — он сам привез на пристань большой ящик. И сам снял его с повозки — хотя для того, чтобы перенести груз на корабль, понадобилось несколько человек, — и долго объяснял капитану, куда и как надо поставить этот ящик. Капитану это не понравилось, он грубо выразил свое недовольство на разных языках и предложил худощавому господину, если он изволит, самому подняться и посмотреть, где будет стоять ящик. Но тот отказался, сославшись на то, что у него еще много дел. Тогда капитан посоветовал ему, черт побери, поторопиться, потому что судно, черт бы его побрал, скоро отчаливает и нужно, ко всем чертям, успеть сняться с якоря во время прилива. Худощавый господин улыбнулся и сказал, что, конечно, судно должно отправиться, когда капитан сочтет нужным, но все-таки маловероятно, чтобы это произошло очень скоро. Капитан вновь стал ругаться на разных языках, а худощавый поклонился, поблагодарил его и сказал, что не желает злоупотреблять его любезностью и явится на судно перед самым отплытием. Тогда капитан побагровел и, обнаружив знание еще нескольких языков, заявил, что не потерпит на своей чертовой посудине никаких французов, сто чертей им в бок. Господин же спокойно спросил о том, где поблизости корабельный склад: он хотел купить там судовые крепления. Никто не знал, да и никого не интересовало, куда, черт бы его побрал, он направился, — у всех и без того было, к чертям собачьим, дел по горло, а вскоре стало ясно, что «Царица Екатерина» не уйдет в намеченное время. Над рекой поднялся туман, он все более сгущался и вскоре плотной пеленой окутал и корабль, и пристань. Капитан ругался на разных языках, как только мог, поминал черта и его родственников, но ничего не мог поделать. Вода прибывала и прибывала, и он стал опасаться, что упустит прилив. Настроение у него было, мягко говоря, недружелюбное, когда наверху у трапа в самый пик прилива появился тот самый тощий господин и спросил, куда поставили ящик. Капитан пожелал ему вместе с ящиком отправиться хрен знает куда, к чертям поганым — прямиком в ад. Но господин не обиделся, спустился с помощником капитана в трюм, посмотрел, где ящик, и, поднявшись на палубу, скрылся на ней в тумане. Должно быть, потом он куда-то ушел, никто не обратил внимания — было не до него. Туман стал рассеиваться, и вскоре совсем прояснилось. Мои промочившие глотку приятели, перемежая свою речь ругательствами, со смехом рассказывали, что проклятия капитана превзошли пределы возможностей всех существующих языков: он просто потряс команду своим красноречием, когда узнал от других моряков, поднимавшихся и спускавшихся в тот час по реке, что, кроме этой пристани, тумана нигде и в помине не было. Наконец, когда уже начинался отлив, судно отчалило; к утру оно, несомненно, было в устье Темзы, а к моменту наших расспросов — далеко в море.

Итак, моя дорогая мадам Мина, мы можем немного перевести дух, наш враг в море — плывет, повелевая туманом, к устью Дуная. Путешествие на паруснике требует много времени, а мы можем добраться туда по суше гораздо быстрее и встретить его там. Лучше всего захватить его, когда он будет в своем ящике — между восходом и заходом солнца, — тогда граф не сможет сопротивляться, и мы осуществим свой замысел. У нас еще есть несколько дней, чтобы обдумать план действий. Мы знаем, куда он держит путь, хозяин судна показывал нам все судовые бумаги и накладные. Ящик должны выгрузить в Варне и передать агенту, некоему Ристиксу, который наделен там всеми полномочиями. Так что наш друг торговец помог нам. Он даже встревожился: может быть, с ящиком что-то неладно, тогда он телеграфирует в Варну, чтобы там провели расследование, но мы его успокоили. Конечно, вмешательство полиции или таможни для нас нежелательно. Мы всё должны сделать сами и так, как сочтем нужным.

Когда профессор Ван Хелсинг закончил, я спросила его:

— Уверены ли вы в том, что граф находится на борту корабля?

— Лучшее подтверждение этому, — ответил он, — ваш собственный рассказ под гипнозом сегодня утром.

Я вновь спросила его:

— Неужели так необходимо преследовать графа? Разлука с Джонатаном просто невыносима для меня, а он, конечно, поедет, если поедут остальные.

Ван Хелсинг отвечал сначала спокойно, потом более страстно, даже гневно, все с большей силой и убежденностью — так что в конце концов мы почувствовали, почему именно он был нашим мозговым центром и предводителем.

— Да, это необходимо, совершенно необходимо! Прежде всего ради вас, но также и для блага человечества. Это чудовище причинило уже много вреда, хотя пока в небольших масштабах и за короткий период времени, когда граф только пробовал свои темные силы. Об этом я уже говорил нашим друзьям; вы, дорогая мадам Мина, можете послушать фонограмму дневника моего друга Джона или почитать записи вашего мужа. Я говорил им о том, что потребовались столетия, чтобы он решился оставить свою оскудевшую, малонаселенную родину и отправиться в новую страну, изобилующую людьми, как урожайное поле — колосьями. У любого другого «живого мертвеца», попытайся он проделать то, что проделал Дракула, скорее всего, ничего бы не вышло, никакие столетия ему бы не помогли. В данном же случае силы природы — оккультные, глубокие, мощные — сработали удивительным образом. Сама местность, где он обитал на протяжении веков, самобытна даже с точки зрения геологии и химии. Там есть глубокие пещеры и расщелины, ведущие неведомо куда. Там есть вулканы, кратеры которых до сих пор извергают потоки лавы, есть там и подземные источники, способные отравить или, наоборот, исцелить человека. Несомненно, в сочетаниях оккультных сил проявляются особые магнитные или электрические свойства, непредсказуемо воздействующие на физическую жизнь. Да и нашему врагу еще при его жизни были присущи великие достоинства. В свои тяжелые, неспокойные времена он славился железной выдержкой, хитрым, изворотливым умом, необычайной храбростью. Некоторые способности человека оказались в нем развиты до предела, параллельно совершенствовался и его ум. Эти качества были заложены в нем от природы как добрые начала. Но он, конечно, не пренебрег и помощью дьявола. И таким он предстал перед нами. Он заразил вас — о, простите меня, дорогая, я вынужден говорить об этом, но только ради вашего блага. Он столь коварно отравил вашу кровь, что, даже если такого никогда больше не повторится, вам после смерти, являющейся по воле Бога общечеловеческим уделом, предстоит стать подобной этому чудовищу, как бы хорошо и достойно вы ни прожили свою жизнь. Этого мы не можем допустить! Мы поклялись. Тем самым мы лишь исполняем волю Всевышнего, пожелавшего, чтобы мир и люди, за которых принял страдания Его Сын, не были отданы на поругание чудовищам, самим своим существованием оскорбляющим его великую жертву.

Нам уже удалось спасти одну душу, и, подобно крестоносцам былых времен, мы отправляемся в путь для спасения других. Как и они, мы пойдем туда, где восходит солнце, — на восток. И если погибнем, то за святое дело.

Ван Хелсинг сделал паузу, и я спросила:

— Быть может, граф благоразумно отнесется к своему поражению? Поскольку вы изгнали его из Англии, возможно, он будет избегать ее, как тигр обходит стороной деревню, в которой его ранили?

— Что ж! — сказал профессор. — Ваше сравнение с тигром мне нравится, и я воспользуюсь им. Тигра, который, однажды отведав кровь человека, уже не признает иной добычи и рыщет по округе, подстерегая людей, в Индии называют людоедом. Тигр, изгнанный из нашей деревни, тоже людоед, и он никогда не перестанет охотиться на человека. Более того, он не из тех, кто отступает и сдается. В свое время, еще будучи таким, как мы, он переходил турецкую границу и атаковал врага на его территории, его изгоняли обратно — и что же? Он принял поражение? Нет! Он возвращался опять и опять. Обратите внимание на его настойчивость и выдержку. В его инфантильном сознании давно возникла мысль отправиться в большой город. Что же он делает? Находит самое подходящее для себя место в мире и начинает неторопливо готовиться. Терпеливо пробует свои силы и возможности, изучает новые языки, новую социальную среду, новые способы решения извечных проблем, политику, законы, финансы, науки, обычаи другой страны и людей иного для него времени. Все это лишь раздразнило его аппетит, усилило желание и развило ум, подтвердив, что он был прав в своих предположениях. И все это он проделал один, один как перст, из разрушенного склепа в заброшенном краю.

Так на что же он будет способен, когда великий мир знания откроется ему?! Ведь, как нам известно, он может смеяться над смертью; ему нипочем эпидемии, от которых вымирают целые народы. О, если бы он был от Бога, а не от дьявола, каким мощным источником добра стал бы он в этом нашем старом мире! А теперь мы призваны освободить мир от него. Мы должны действовать тихо и тайно, ибо в наш просвещенный век не верят даже в то, что видят своими глазами; скептицизм ученых для него — это благо, способное его защитить, это его латы и доспехи, а также оружие, которым он пользуется для борьбы с нами, своими врагами, готовыми погубить даже свои души ради спасения той, которую мы любим, и ради блага человечества, во имя славы Господней.

Посоветовавшись, мы решили, что утро вечера мудренее — надо и хорошенько выспаться, и все обдумать. А утром за завтраком, на свежую голову, — обменяться мнениями и составить план действий.

* * *

Сегодня ночью мне так спокойно и легко, как будто я освободилась от чьего-то навязчивого присутствия. Может быть…

Не успела дописать фразу, да и не смогла бы этого сделать — увидела в зеркале красную отметину у себя на лбу; ведь я еще не избавилась от скверны!

Дневник доктора Сьюарда

5 октября

Все встали рано, и, думаю, сон благотворно подействовал на нас. Встретившись за завтраком, мы удивились, что еще способны быть в таком хорошем настроении. Просто поразительно, как быстро человек обретает утраченный покой. Стоит лишь устранить помеху — не важно, какие до этого были понесены потери, иногда даже чья-то жизнь, — и вновь возвращаются надежда и радость. Не раз, пока мы сидели за столом, у меня возникало сомнение: не во сне ли явились нам кошмары последних дней? Однако зловещее красное клеймо на лбу миссис Гаркер тут же возвращало меня к действительности. Но и теперь, когда я перебираю в памяти все случившееся, кажется просто невероятным, что источник наших бед еще существует. Даже миссис Гаркер почти забыла о своих страданиях и вспоминает об ужасной метке, только когда что-нибудь наводит ее на мысль о ней.

Через полчаса мы встречаемся в моем кабинете и разрабатываем план действий. И скорее интуиция, чем разум, подсказывает мне, что есть одна закавыка: нужна полная откровенность, а бедная миссис Гаркер, боюсь, по неким таинственным причинам не свободна. Я уверен, что у нее есть свои соображения и выводы, и, судя по прошлым ее прозрениям, легко представить себе, как они справедливы и близки к истине, но, вполне вероятно, она не захочет или не сможет открыться. Я сказал об этом Baн Хелсингу, и мы решили поговорить наедине. Мне кажется, ужасный яд, попавший в кровь миссис Гаркер, начинает действовать. Несомненно, у графа была особая цель, когда он осуществил то, что Ван Хелсинг называет «крещение кровью вампира». Должно быть, существует яд, самопроизвольно образующийся из безвредных веществ; этому не приходится удивляться — похоже, сходным химическим процессом обусловлено возникновение трупных ядов, природа которых в наш век по-прежнему остается загадкой. Ясно одно: если меня не обманывает чутье, то молчание миссис Гаркер не просто загвоздка — оно чревато неведомой для нас опасностью. Сила, которая вынуждает миссис Гаркер молчать, может заставить ее и заговорить. Не смею развивать эту линию дальше, ибо даже в мыслях не хочу допустить ничего недостойного в отношении этой благородной женщины!

Ван Хелсинг придет ко мне в кабинет немного раньше других, и мы попытаемся разобраться.

Позднее

Пришел профессор, мы говорили о том о сем; я видел, что он колеблется, не решаясь сказать главное, но, еще немного походив вокруг да около, все-таки собрался с духом:

— Друг мой Джон, нам с тобой нужно кое-что обсудить конфиденциально, по крайней мере поначалу. Позднее, возможно, мы посвятим и остальных… — Ван Хелсинг ненадолго задумался, а потом сказал: — Мадам Мина, наша бедная, дорогая мадам Мина меняется на глазах.

Меня охватила дрожь, когда я услышал подтверждение худшим своим опасениям.

— Учитывая печальный опыт мисс Люси, — продолжал профессор, — мы должны на этот раз опередить события. Правда, в данном случае наша задача значительно труднее, дорог каждый час. Я вижу, как характерные черты вампира проступают на ее лице. Они пока едва заметны, но видны, если посмотреть внимательно и беспристрастно. Зубы сделались острее, взгляд иногда кажется жестче. Но это не всё; она стала замкнутой и немногословной, как в свое время мисс Люси, предпочитавшая молчать, хотя подробно излагала свои переживания в записях. И еще я боюсь вот чего: если в состоянии гипноза она может сообщать, что́ видит и слышит граф, то вполне вероятно и обратное — тот, кто загипнотизировал ее первым, пил ее кровь и вынудил выпить свою, может заставить бедную женщину раскрыть ему наши планы.

Я кивнул в знак согласия, а он продолжал:

— Нам надо во что бы то ни стало помешать этому; мы должны скрыть от нее наши намерения, и тогда она не сможет передать ему то, чего не знает. О, это так мучительно! Так больно, что у меня просто разрывается сердце, но иначе нельзя. Когда мы сегодня увидимся, я скажу ей, что в силу причин, раскрыть которые мы пока не можем, она не должна больше присутствовать на наших совещаниях, оставаясь тем не менее под нашей защитой.

Профессор вытер испарину, которая выступила у него на лбу при мысли о том, какую боль ему придется причинить бедной, измученной душе. Надеясь как-то утешить его и, возможно, избавить от тяжких сомнений, я сказал, что пришел к тому же выводу. Ему действительно стало легче.

До нашего общего сбора осталось совсем немного времени. Ван Хелсинг ушел к себе подготовиться к совещанию и своей печальной миссии. Мне кажется, он просто хочет помолиться в уединении.

Немного позже

В начале совещания у нас с Ван Хелсингом словно гора с плеч свалилась: Гаркер сообщил, что жена просила извинить ее, но она не будет участвовать в сегодняшнем обсуждении; ей кажется, что мы будем чувствовать себя свободнее, не стесненные ее присутствием. Мы с профессором быстро переглянулись и вздохнули с облегчением. Похоже, миссис Гаркер сама поняла опасность и решила избавить всех от новых страданий и неприятностей. На мой вопросительный взгляд профессор приложил палец к губам. Значит, пока не будем говорить о своих подозрениях, не посовещавшись вновь наедине. Мы приступили к составлению плана нашей кампании. Для начала Ван Хелсинг изложил факты:

— «Царица Екатерина» вчера утром покинула устье Темзы. Ей потребуется по крайней мере три недели, чтобы, идя на всех парусах, добраться до Варны, мы же по суше прибудем туда через три дня. Допустим, благодаря способности графа повелевать стихиями судно выиграет пару дней, а какие-то случайности могут задержать нас, скажем, на сутки; но даже тогда в нашем распоряжении остается около двух недель. Поэтому, чтобы не волноваться, мы должны выехать не позднее семнадцатого. В любом случае мы будем в Варне за день до прибытия судна и успеем подготовиться. Конечно, мы отправимся в путь вооруженные против всякого зла — и духовного, и физического.

— Насколько я понял, — заметил Куинси Моррис, — граф родом из страны волков; возможно, он доберется туда раньше нас. Предлагаю дополнить нашу амуницию винчестерами. В такого рода затруднительных обстоятельствах они могут нас выручить. Помнишь, Арт, как за нами гналась волчья стая под Тобольском? Чего бы мы тогда не дали за приличную многозарядную винтовку!

— Хорошо! — согласился Ван Хелсинг. — Берем и винчестеры. Куинси, как всегда, дает дельные советы, особенно когда речь идет об охоте. Однако есть нечто посильнее, чем трезвый расчет, — мы вооружаемся против опасностей пострашнее, чем волки. В общем здесь нам делать больше нечего. А поскольку в Варне никто из нас не был, не отправиться ли нам туда пораньше? Не все ли равно, где ждать — там или здесь? Сегодняшнего вечера и завтрашнего дня вполне достаточно на сборы, и тогда, если все будет в порядке, мы вчетвером тронемся в путь.

— Вчетвером? — удивленно спросил Гаркер и поочередно взглянул на каждого из нас.

— Конечно! — быстро ответил профессор. — Вам нужно остаться здесь и позаботиться о вашей милой жене!

Немного помолчав, Гаркер сказал глухим голосом:

— Вернемся к этой теме завтра утром. Я посоветуюсь с Миной.

Полагая, что настало время Ван Хелсингу предупредить его, чтобы он не раскрывал ей наши планы, я выразительно посмотрел на профессора и кашлянул. Вместо ответа он приложил палец к губам и отвернулся.

Дневник Джонатана Гаркера

5 октября, вечером

После нашего сегодняшнего совещания я просто в растерянности, не знаю, что и думать. Новый поворот событий привел меня в смятение. Решение Мины не участвовать в совещании озадачило меня, а поскольку я не стал с ней это обсуждать, то мог лишь строить догадки. Но так ни к чему и не пришел. Меня удивило и то, как остальные восприняли это, — ведь мы договорились, что у нас не должно быть никаких тайн друг от друга. Мина спит тихо и сладко, как дитя. Губы полураскрыты, лицо счастливое. Слава богу, что еще бывают такие минуты.

Позднее

Как странно! Я сидел, сторожил счастливый сон Мины и сам почувствовал себя как никогда счастливым. Наступал вечер, солнце садилось, темнота сгущалась над землей, а я все больше ощущал неповторимость этого мгновения, тишины, заполнившей комнату. Вдруг Мина открыла глаза и, нежно посмотрев на меня, сказала:

— Джонатан, дай честное слово, что исполнишь мою просьбу. Поклянись как на духу, перед Богом — и не нарушай клятву, даже если я буду умолять тебя об этом на коленях, обливаясь горькими слезами. Скорее клянись, сейчас же.

— Мина, — ответил я, — я не могу сразу дать тебе обещание. Может быть, я не имею права на это.

— Но, дорогой, — воскликнула она с такой убежденностью, что глаза ее засверкали, как две Полярные звезды, — я очень этого хочу — и не ради себя! Можешь спросить у профессора Ван Хелсинга, права ли я; если он со мной не согласится, поступай как знаешь. Более того, если вы все так решите, ты будешь свободен от обещания.

— Обещаю! — сдался я, и в это мгновение бедняжка выглядела очень счастливой, хотя, мне кажется, она не может быть счастливой, пока на лбу у нее остается красная метка.

— Обещай ни слова не говорить мне о том, что вы замыслили против графа. Ни прямо, ни косвенно, пока это не исчезнет. — И она показала на свой зловещий рубец.

Я понял, что для Мины это важно, и ответил очень серьезно:

— Обещаю! — и тут же ощутил, что с этой минуты между нами возникла стена.

Позднее, в полночь

Мина была радостна и весела весь вечер — так, что и остальные приободрились. В результате даже я почувствовал, что пелена мрака, окутавшая нас, слегка рассеялась. Легли рано. Мина вновь спит как дитя; хорошо все-таки, что даже в таком аду кромешном у нее сохраняется способность спать. Слава Тебе, Господи, по крайней мере, хоть в эти часы ей удается забыть о своих печалях. Может быть, ее пример вновь вдохновит меня, как вечером — ее хорошее настроение. Попытаюсь, и пусть это будет сон без сновидений!

6 октября, утро

Вновь сюрприз! Мина разбудила меня почти так же рано, как вчера, и попросила позвать доктора Ван Хелсинга. Я решил, что речь опять идет о гипнозе, и, не задавая вопросов, сразу же пошел за профессором. Такое впечатление, будто он ждал этого приглашения, потому что был уже одет, дверь в его комнату широко распахнута, и он явно слышал, как открылась наша дверь. Он тотчас же пришел к нам в комнату и спросил Мину о том, можно ли позвать остальных.

— Нет, — просто ответила она, — в этом нет необходимости. Вы сможете рассказать им потом. Дело в том, что я должна поехать с вами.

Ван Хелсинг был поражен не меньше, чем я. После недолгой паузы он спросил:

— Но зачем?

— Вы должны взять меня с собою. Так будет безопаснее для меня и для вас.

— Но почему же, дорогая мадам Мина? Помните, забота о вашей безопасности — наш священный долг. Мы все подвергаемся риску, но вы — особенно вследствие разных… обстоятельств, учитывая то, что произошло…

Профессор замер в замешательстве, когда она, показав пальцем на свой лоб, сказала:

— Помню. Именно поэтому и должна ехать с вами. Теперь, когда восходит солнце, я могу вам это сказать, а потом, возможно, буду уже не в состоянии. Я знаю, что по воле графа должна буду последовать за ним. Знаю, что, если он прикажет мне прийти тайно, я пущусь на любые хитрости, могу даже обмануть Джонатана.

О, Господь свидетель того, как она посмотрела на меня! Если в самом деле существует ангел, записывающий все наши поступки и движения души, то взгляд этот был бы отмечен к ее вечной чести. Я лишь пожал руку любимой жены и не мог ничего произнести — меня охватило чувство слишком сильное, чтобы найти облегчение в слезах.

— Вы, мужчины, сильны и отважны, — продолжала Мина. — Вы сильны своим единством и, охраняя меня, можете выдержать то, чего не выдержит одиночка. Кроме того, я буду полезна вам — с помощью гипноза можно многое выяснить.

Ван Хелсинг ответил очень серьезно:

— Мадам Мина, вы, как всегда, рассудили мудро. Вы поедете с нами, и все вместе мы исполним свой долг.

Мина молчала, я с недоумением взглянул на нее. Она заснула, откинувшись на подушку, и не пробудилась, даже когда я поднял штору и хлынул солнечный свет. Ван Хелсинг махнул мне рукой, и мы тихо прошли к нему. Через минуту к нам присоединились лорд Годалминг, доктор Сьюард и мистер Моррис. Пересказав им свой разговор с Миной, профессор подвел итог:

— Утром мы выедем в Варну. Теперь нам надо считаться с тем, что с нами мадам Мина. О, как чиста ее душа! Каких страданий ей стоило поведать нам такое! Но она поступила правильно — вовремя нас предупредила. Нам нельзя упускать ни одного шанса, а в Варне мы должны быть в полной готовности к моменту прибытия судна.

— Что именно нам надо делать? — лаконично спросил мистер Моррис.

Профессор, подумав, ответил:

— Первым делом попасть на корабль, затем найти ящик и, чтобы граф не смог оттуда выйти, положить на него ветку шиповника — так, по крайней мере, сказано в поверье. А именно поверья прежде всего и являются для нас настоящим источником. В них сосредоточено то, во что верили люди в старые времена, и вера по-прежнему остается их основой. Потом, дождавшись удобного момента — надо, чтобы поблизости никого не было, — мы откроем ящик и… все будет в порядке.

— Я не стану ждать удобного момента, — буркнул Моррис. — Вскрою ящик, как только увижу его, и сразу же уничтожу чудовище, пусть будет хоть тысяча свидетелей, а сам я тут же погибну!

Я невольно схватил его за руку — она была твердой как сталь. И думаю, он понял, какие я чувства испытываю. Надеюсь, что понял.

— Мой славный и храбрый Куинси! — воскликнул Ван Хелсинг. — Настоящий мужчина! Благослови вас Господь за это! Друг мой, поверьте, никто из нас не намерен мешкать из-за страха. Я говорю лишь о наших вероятных действиях и о том, что мы должны совершить, но то, как мы поступим на самом деле, непредсказуемо. Нас ждет много неожиданностей, самых разных, и то, какое мы примем решение, будет зависеть от конкретной ситуации. Конечно, нам надо быть во всеоружии и, когда пробьет наш час, всё вовремя пустить в ход. А сегодня давайте приведем в порядок дела. Я имею в виду то, что касается наших родных, близких — всех, кто зависит от нас, ведь никто не знает, каков будет исход. Я уже обо всем позаботился, делать мне вроде бы нечего, и я займусь подготовкой к поездке, куплю билеты и прочее.

На этом, условившись обо всем, мы расстались. Теперь приведу в порядок свои земные дела, а там — будь что будет…

Позднее

Итак, завещание составлено, все сделано, завершено. Мина — моя единственная наследница, если переживет меня. Если же нет — всё получат те, кто были так добры к нам.

День клонится к закату. Я вижу, что Мина чем-то обеспокоена. Уверен, что-то у нее на уме, а что именно, возможно, выяснится при заходе солнца. Каждый раз мы в напряжении ждем его восхода и заката, несущих с собою новые опасности, страдания, несчастья; возможно, они — дай-то Бог! — лишь испытания на пути к благополучному исходу. Пишу об этом в дневнике, поскольку теперь моя дорогая не должна ни о чем знать, но потом, когда все образуется, она сможет прочитать его.

Она зовет меня.

Дневник доктора Сьюарда

11 октября, вечер

Джонатан Гаркер попросил меня вести записи в этот раз — сам он, по его словам, просто не в силах, а ему нужна точность.

Никто из нас не удивился приглашению к миссис Гаркер незадолго до захода солнца. В последние дни мы заметили, что во время его восхода и захода она чувствует себя более свободно; когда не действует сила, подавляющая ее и побуждающая к несвойственным ей поступкам, — именно тогда и проявляется ее прежний характер. Это настроение или состояние наблюдается приблизительно за полчаса до восхода или заката и продолжается, пока солнце не поднимется высоко или же облака пылают в лучах уходящего за горизонт светила. Сначала миссис Гаркер находится в каком-то зыбком, переменчивом настроении, словно ослабевают некие сковывающие ее узы, потом внезапно наступает состояние абсолютной свободы; так же внезапно оно и проходит, чему предшествует фаза предостерегающего молчания.

Когда мы сегодня вечером пришли к миссис Гаркер, она была еще несколько скованна, в ней явно шла борьба. Но через несколько минут она уже совершенно владела собою, хотя я сразу заметил, что ей пришлось сделать невероятное усилие. Несчастная женщина полулежала на диване и жестом пригласила Джонатана сесть рядом, а мы разместились на стульях вокруг. Взяв мужа за руку, она начала говорить:

— Мы собрались здесь все вместе так вольготно, возможно, в последний раз! Знаю, дорогой, знаю, ты будешь со мной до конца.

Муж, как мы заметили, крепко сжал ей руку. 

— Утром мы тронемся в путь, и только Богу известно, что́ ждет нас. Вы так добры, что согласились взять меня с собою. Не сомневаюсь, вы сделаете все возможное, все, что отважные, стойкие мужчины смогут сделать для бедной слабой женщины, душа которой, может быть, погибла, — нет, не волнуйтесь, еще нет, но, во всяком случае, находится в опасности. Однако вы должны помнить: я уже не такая, как вы. В моей крови и душе — яд, способный погубить меня, и непременно погубит, если мне не помочь. О друзья мои, вы, как и я, хорошо знаете, какая опасность угрожает моей душе, и, хотя для меня существует лишь один выход, ни вы, ни я не должны избрать его!

Она умоляюще посмотрела на мужа, потом на каждого из нас, и вновь на Гаркера.

— Какой выход? — хрипло спросил Ван Хелсинг. — Какой же это выход, который мы не должны — не можем — избрать?

— Этот выход — моя немедленная смерть от моей собственной или любой другой руки, пока не произошло нечто еще более ужасное. Как и вы, я знаю: в случае моей смерти вы смогли бы спасти мою бессмертную душу, как когда-то душу моей бедной Люси. Будь смерть или страх смерти единственным препятствием на моем пути, я, не задумываясь, умерла бы здесь и сейчас, среди любящих друзей. Но смерть — это еще не конец. Теперь, когда мы должны исполнить свой горький долг и перед нами мелькает огонек надежды, не думаю, что Бог одобрил бы такой выход. Поэтому я добровольно отказываюсь от вечного покоя и вступаю в неизвестность, таящую в себе, возможно, самые ужасные кошмары этого мира и ада!

Мы молчали, интуиция подсказывала, что это лишь прелюдия. У всех были напряженные лица, а у Гаркера оно стало пепельно-серым; он явно раньше нас догадался, к чему клонит его жена.

— Таков мой вклад, — продолжала миссис Гаркер, — в нашу общую имущественную массу. — Я невольно обратил внимание на необычность юридического термина в таком контексте, да еще произнесенного с такой серьезной интонацией. — А каков ваш вклад? Каждого из вас? Конечно, — сказала она быстро, — вы ставите на карту свои жизни, но для отважных людей это не так уж много. Ваши жизни принадлежат Богу и вернутся к Нему; а вот чем вы готовы пожертвовать для меня?

Она посмотрела на нас испытующе, избегая на этот раз взгляда своего мужа. Куинси как будто бы понял и кивнул; лицо Мины просияло.

— Пожалуй, скажу прямо, что́ мне нужно: между нами не должно быть никаких сомнений и недомолвок. Обещайте мне все — и даже ты, мой любимый муж, — что в случае необходимости вы убьете меня.

— В случае какой необходимости? — спросил неестественно тихим голосом Куинси.

— Если вы поймете, что перемены, происшедшие во мне, необратимы и мне лучше умереть, чем жить. А когда умрет мое тело, то, не медля ни минуты, пронзите меня колом и отрежьте голову, в общем, сделайте все, что нужно для моего покоя!

После некоторой паузы первым отреагировал Куинси. Он опустился перед ней на колено и, взяв ее за руку, торжественно произнес:

— Я всего лишь рубаха-парень, возможно и не заслуживший своей жизнью такого доверия, но клянусь всем, что для меня свято: в случае необходимости я не дрогну и выполню то, о чем вы просите. И обещаю также, что сделаю все как положено, как только у меня возникнут сомнения и я пойму, что час пробил.

— Вы настоящий друг! — едва смогла вымолвить бедная женщина, горько заплакав, и, быстро наклонившись, поцеловала ему руку.

— Клянусь поступить так же, моя дорогая мадам Мина! — проговорил Ван Хелсинг.

— И я! — сказал лорд Годалминг.

И они по очереди опустились перед ней на колено, давая клятву. Последовал их примеру и я. Потом ее муж взглянул на нее потухшими глазами — зеленоватая бледность его лица оттенялась снежной белизной волос — и спросил:

— Жена моя, я тоже должен дать такое обещание?

— Ты тоже, бесценный мой, — сказала миссис Гаркер с бесконечным сочувствием. — Ты не должен отказываться. Ты — мой самый близкий, самый дорогой, ты — всё для меня, наши души срослись воедино на эту жизнь и на века. Вспомни, мой дорогой, о тех временах, когда храбрые мужья убивали своих жен и возлюбленных, чтобы они не достались врагу. Они делали это твердой рукой, ибо те, кого они любили, сами умоляли их об этом. Таков во времена тяжких испытаний долг мужчин перед теми, кого они любят! И если уж, дорогой мой, мне суждено умереть от чьей-либо руки, пусть это будет рука того, кто любит меня сильнее всех. Профессор Ван Хелсинг, я не забыла ваше милосердие в истории бедной Люси по отношению к тому, кто любил… — Она запнулась, на мгновение покраснев, и сказала по-другому: — К тому, кто обладал наибольшим правом дать ей покой. И если возникнет необходимость, обращаюсь к вам: пусть на долю моего мужа выпадет счастливое воспоминание о том, что именно он своею любящей рукой освободил меня от чудовищного рабства.

— Еще раз клянусь! — раздался звучный голос профессора.

Миссис Гаркер улыбнулась, действительно улыбнулась, со вздохом облегчения откинулась на спинку дивана и сказала:

— И еще одно предостережение, никогда не забывайте о нем: необходимость может возникнуть быстро и неожиданно, в таком случае не теряйте ни минуты. В этой ситуации я могу быть — и, более того, непременно буду — в союзе с нашим врагом против вас. И последняя просьба, — она говорила очень серьезно, — конечно, не такая важная, как первая, но прошу вас, если можно, оказать мне одну услугу… — Мы кивнули молча. Слова были излишни. — Я хочу, чтобы вы сейчас отслужили по мне панихиду.

Ее прервал громкий стон мужа; она взяла его руку, прижала ее к сердцу и продолжила:

— Все равно вы когда-нибудь должны будете ее отслужить. Но чем бы ни кончилась эта ужасная история, молитва послужит утешением для всех или хотя бы для некоторых из нас. А ты, мой бесценный, я надеюсь, прочтешь ее так, что она навеки сохранится в моей памяти именно в твоем чтении!

— Но, дорогая моя, — взмолился Гаркер, — смерть еще так далеко от тебя.

— Нет, — возразила она, — я сейчас ближе к смерти, чем если бы лежала под тяжелой могильной плитой!

— О жена моя, — произнес он, — неужели я должен прочесть это?

— Да, мой родной, это послужит мне утешением! — вот и все, что она сказала, и Джонатан начал читать, открыв приготовленный ею требник.

В силах ли я — или кто-либо иной — описать эту сцену, такую торжественную, сумрачную, печальную, ужасную — и в то же время такую трогательную? Даже отъявленный скептик, склонный травестировать горькие истины сакрального или эмоционального толка, был бы до глубины души растроган, если бы увидел эту горстку коленопреклоненных друзей вокруг страждущей, убитой горем женщины и услышал, с какой страстной нежностью, срывающимся от волнения голосом ее муж читал простые удивительной красоты слова англиканской заупокойной молитвы. Не могу продолжать… слова… и… г… голос… от… отказывают мне!

Мадам Мина оказалась права. Интуиция и на сей раз не подвела ее. Какой бы странной ни казалась эта панихида даже нам, ощутившим на себе непосредственную силу ее воздействия, она очень нас успокоила. И молчание, свидетельствовавшее о скором переходе миссис Гаркер в иную ипостась, уже не вызывало у нас такого крайнего отчаяния, как мы опасались.

Дневник Джонатана Гаркера

15 октября, Варна

Двенадцатого утром мы покинули Лондон с вокзала на Чаринг-Кросс, приехали в Париж вечером того же дня и сели на Восточный экспресс, места были забронированы заранее. Ехали ночью и днем и прибыли в Варну около пяти часов. Лорд Годалминг пошел в консульство — узнать, нет ли ему телеграмм, а мы все остались в гостинице «Одессус». В пути, вероятно, были какие-то маленькие события, достойные описания, но я ни на что не обращал внимания, поглощенный желанием поскорее добраться до места. До прихода «Царицы Екатерины» меня в этом мире ничего не интересует. Слава богу, Мина чувствует себя хорошо и даже окрепла, возвращается румянец! Она много спит. В дороге спала почти все время. Оживляется лишь перед восходом и закатом. У Ван Хелсинга уже вошло в привычку проводить с ней в такие часы сеанс гипноза. Сначала это давалось ему не без труда, приходилось делать много пассов, теперь же она поддается сразу, словно по привычке. Кажется, будто ему стоит только приказать — и она сразу мысленно подчиняется ему. Профессор неизменно спрашивает ее, что́ она видит и слышит, и Мина отвечает одно и то же — на первый вопрос: «Ничего, все темно», и на второй: «Слышу, как волны разбиваются о борт и скрипят мачты и реи. Ветер такой сильный, что я слышу, как гудят паруса и снасти, а нос корабля с шипением рассекает пенящиеся валы».

«Царица Екатерина» явно еще в море и на всех парусах мчится в Варну. Только что вернулся лорд Годалминг. С момента нашего отплытия он получил четыре телеграммы, по одной в день, и все одинакового содержания: никаких сведений о «Царице Екатерине» в филиалы «Ллойд» не поступало. Перед тем как покинуть Лондон, Артур договорился со своим агентом, что тот будет ежедневно отправлять ему телеграммы, независимо от того, появится информация о судне или нет, чтобы мы были уверены: ситуация контролируется.

Мы поужинали и рано легли спать. Завтра надо повидать еще вице-консула и договориться с ним, чтобы он помог нам попасть на борт корабля сразу по его прибытии. По словам Ван Хелсинга, необходимо проникнуть на судно между восходом и заходом солнца. Граф, превратись он даже в летучую мышь, не сможет преодолеть море, то есть пространство с мощным течением, и по своему желанию покинуть судно. Вряд ли чудовище решится показаться в облике человека, это вызовет много подозрений, что графу совсем ни к чему, поэтому он, скорее всего, останется в ящике. Если нам удастся попасть на корабль после восхода, граф окажется в нашей власти, мы сможем открыть ящик и, как в случае с бедной Люси, покончить с ним, прежде чем он проснется. Пощады ему ждать от нас не приходится. Надеюсь, у нас не будет осложнений с чиновниками и моряками. Слава богу, в этой стране подкупом можно добиться чего угодно, а денег у нас достаточно. Нужно лишь похлопотать, чтобы, если судно войдет в порт между заходом и восходом солнца, нас непременно предупредили. Тогда все будет в порядке. Думаю, господин Денежный Мешок решит и эту проблему!

16 октября

Мина сообщает все то же самое: плеск волн, шум моря, темнота, вой попутного ветра. У нас еще есть время в запасе, и к приходу «Царицы Екатерины» мы будем готовы. Нам обязательно сообщат, когда судно пройдет через пролив Дарданеллы.

17 октября

Кажется, все уже готово для встречи графа, возвращающегося из путешествия. Годалминг сказал судовладельцу, что подозревает, будто в ящике, погруженном на борт, находятся вещи, украденные у его друга, и уже почти договорился о вскрытии сомнительной тары под свою ответственность. Во всяком случае, владелец дал ему письмо для капитана, содержащее распоряжение предоставить подателю полную свободу действий на судне, и аналогичное письмо — агенту в Варне. Мы встретились с агентом, на которого произвело сильное впечатление любезное обращение с ним лорда Годалминга, и теперь мы спокойны: все от него зависящее он для нас сделает.

Составлен и план действий после вскрытия ящика. Если граф окажется там, Ван Хелсинг и Сьюард сразу же отсекут ему голову и проткнут колом сердце. Моррис, Годалминг и я будем стоять на страже, чтобы предупредить любое вмешательство, пустив в ход, если понадобится, даже оружие. Профессор говорит, что когда мы все сделаем, то тело графа быстро превратится в прах.

В таком случае, если возникнет подозрение в убийстве, против нас не будет никаких улик. А при неблагоприятном повороте событий, возможно, эти записи в дальнейшем спасут нас от петли. Что касается меня, я буду благодарен судьбе за любой шанс разделаться с графом. Мы готовы на все, лишь бы исполнить задуманное. Уже есть договоренность с соответствующими чиновниками: как только на горизонте покажется «Царица Екатерина», нам тут же пришлют гонца.

24 октября

Целая неделя ожидания. Ежедневные телеграммы лорду Годалмингу с неизменным: «Известий нет». В утренних и вечерних сообщениях Мины, сделанных под гипнозом, тоже ничего нового: плеск волн, шум моря, скрипящие мачты…

Телеграмма Руфуса Смита, «Ллойд», Лондон, вице-консулу Ее Величества королевы Великобритании в Варне (для лорда Годалминга)

24 октября

Сегодня утром в проливе Дарданеллы замечена «Царица Екатерина».

Дневник доктора Сьюарда

25 октября

Как мне не хватает моего фонографа! Писать дневник ручкой — утомительное дело, но Ван Хелсинг настаивает. Сегодня мы страшно разволновались, когда лорд Годалминг получил телеграмму от «Ллойд». Теперь я знаю, как чувствуют себя люди, когда слышат приказ начать атаку. Одна лишь миссис Гаркер сохраняла хладнокровие. Хотя это неудивительно, ведь она мало что знает, а мы в ее присутствии стараемся скрывать волнение. Раньше, несмотря на все старания, нам бы вряд ли удалось что-нибудь от нее скрыть, но за последние три недели она очень изменилась. Сонливость, апатия все более овладевают ею. И хотя выглядит она хорошо, вполне здоровой, даже вернулся прежний румянец, мы с Ван Хелсингом обеспокоены ее состоянием. Часто говорим о ней, но своими опасениями с остальными не делимся. Если бы Гаркер узнал о наших подозрениях, это разбило бы ему сердце, не говоря уж о вероятности нервного срыва. Каждый раз во время гипнотического сеанса профессор внимательно осматривает ее зубы. Он считает, что, пока зубы не начали заостряться, миссис Гаркер ничего не угрожает. Вот если начнут, тогда необходимо решительно действовать!.. А уж как — нам обоим это хорошо известно, хотя мы не делимся друг с другом соображениями по этому поводу. И никто из нас не намерен уклониться от этой страшной миссии. «Эвтаназия» — замечательное, успокаивающее слово! Я благодарен тому, кто придумал его.

Из пролива Дарданеллы до Варны двадцать четыре часа ходу при той скорости, с которой «Царица Екатерина» идет из Лондона. Значит, она должна прийти где-то утром, и, хотя едва ли она появится раньше, мы решили лечь загодя. А встать в час ночи и быть наготове.

25 октября, полдень

Никаких известий о приходе судна. Утром миссис Гаркер в состоянии гипноза рассказывала нам все то же самое, так что новости могут поступить в любой момент. Все мужчины в лихорадочном возбуждении, кроме Гаркера, сохраняющего полное спокойствие. Руки у него холодны, словно лед; час назад я видел, как он точил свой гуркхский кинжал, с которым он теперь не расстается. Да, плохо придется графу, если это страшное оружие, направленное этой неумолимой ледяной рукой, вонзится ему в горло!

Мы с Ван Хелсингом несколько обеспокоены сегодняшним состоянием миссис Гаркер. Около полудня она впала в сон, который нам не понравился. Остальным мы ничего не сказали, но сами встревожились. Все утро наша подопечная не находила себе места, поэтому мы поначалу обрадовались, увидев, что она заснула. Однако, когда Джонатан сказал, что она спит очень крепко и он не может разбудить ее, мы пошли в их комнату. Миссис Гаркер дышала спокойно и выглядела так хорошо, что мы невольно согласились: сон ей на пользу. Бедняжка! Ей надо столь многое забыть, что для нее сон, приносящий забвение, — настоящая панацея.

Позднее

Наше предположение оправдалось. Проспав несколько часов, миссис Гаркер проснулась бодрее и веселее, чем в последние дни. На закате во время сеанса гипноза она сказала то же, что и прежде. Ясно, что граф где-то в Черном море, спешит к месту назначения. И надеюсь, к своей гибели!

26 октября

Вновь никаких известий о «Царице Екатерине». Корабль, должно быть, уже на подходе. Хотя очевидно, что он еще где-то в пути, потому что на рассвете миссис Гаркер под гипнозом не сообщила ничего нового. Вполне вероятно, он может дрейфовать из-за тумана: с пароходов, пришедших вчера вечером, поступили сообщения о густой пелене к северу и югу от порта. Нужно быть наготове: «Царица Екатерина» может появиться в любой момент.

27 октября, полдень

Очень странно: никаких известий о судне. Миссис Гаркер и вчера вечером, и сегодня утром по-прежнему говорит об одном и том же: плеск волн, шум моря, — правда, теперь добавляет: «Волны очень слабые». А в телеграммах из Лондона неизменное: «Известий нет». Ван Хелсинг крайне встревожен; высказав мне свои опасения о том, что граф может ускользнуть, он мрачно сказал:

— Ох, не нравится мне эта сонливость мадам Мины. Душа и память способны на странные штуки во время транса.

Я хотел расспросить его, но тут вошел Гаркер, и профессор сделал мне предостерегающий знак. Сегодня вечером во время сеанса нужно ее разговорить.

Телеграмма Руфуса Смита, «Ллойд», Лондон, вице-консулу Ее Величества Королевы Великобритании в Варне (для лорда Годалминга)

28 октября

Сегодня в час пополудни «Царица Екатерина» вошла в Галац.

Дневник доктора Сьюарда

28 октября

Телеграмма о прибытии судна в Галац, мне кажется, не была для нас такой уж неожиданностью. Конечно, мы не знали, откуда и как грянет гром, но подвоха ожидали. Опоздание корабля в Варну подготовило нас к тому, что события сложатся не так, как мы предполагали; вот только никто из нас не мог знать, когда, как именно и в чем будут нарушены наши планы. И все равно это оказалось неожиданностью. Видимо, так уж устроен человек — несмотря ни на что, он надеется на благополучный исход. Трансцендентализм — это маяк для ангелов, а для человека он лишь блуждающий огонек, нечто неуловимое.

Телеграмма стала для нас ударом, который мы восприняли по-разному. Ван Хелсинг вскинул руку над головой, как бы упрекая Всевышнего, но не сказал ни слова. И уже через несколько секунд был на ногах, полный решимости. Лорд Годалминг побледнел как полотно и стал тяжело дышать. Я был ошеломлен и в смятении переводил глаза с одного на другого. Куинси Моррис хорошо знакомым мне движением потуже затянул ремень, что в наших прежних приключениях означало: «Вперед!» Миссис Гаркер побелела так, что красная отметина на ее лбу, казалось, запылала; но эта милая женщина кротко сложила руки и явно молилась про себя. Гаркер улыбнулся — действительно улыбнулся — горькой улыбкой человека, утратившего надежду, однако движение его рук, инстинктивно сжавших рукоятку большого гуркхского ножа, свидетельствовало о другом.

— Когда ближайший поезд в Галац? — спросил Ван Хелсинг, обращаясь сразу ко всем.

— Завтра в 6:30!

Мы в изумлении переглянулись, ибо ответ исходил от миссис Гаркер.

— Откуда вы знаете? — спросил Арт.

— Вы забываете… или, возможно, не знаете, хотя Джонатану и профессору Ван Хелсингу это хорошо известно: я дока по части железнодорожных расписаний. Дома, в Эксетере, я всегда составляла выписки из них для мужа. И теперь с интересом просматриваю расписания — считаю это очень полезным. Предчувствуя вероятность поездки в замок Дракулы и понимая, что ехать придется через Галац или даже Бухарест, я внимательно изучила время отправки поездов. К сожалению, запоминать пришлось немного: завтра, насколько я знаю, будет лишь один поезд.

— Удивительная женщина, — прошептал профессор.

— А что, если заказать экстренный? — спросил лорд Годалминг.

Ван Хелсинг покачал головой:

— Боюсь, что это невозможно. Эта страна отличается от вашей или моей. Даже если бы нам удалось заказать экстренный поезд, вероятнее всего, он прибыл бы на место позднее обычного. Кроме того, нам надо подготовиться, обдумать все, организовать. Вы, друг Артур, идите на вокзал и купите билеты, чтобы завтра утром мы смогли уехать. Вы, друг Джонатан, наведайтесь к судовому агенту и возьмите у него письма к агенту в Галаце с разрешением осмотреть судно, в общем, с теми же полномочиями, что и здесь. Вы, Куинси Моррис, повидайте вице-консула — заручитесь поддержкой его коллеги в Галаце, чтобы у нас не было никаких помех по дороге и когда мы уже окажемся за Дунаем — в Румынии. Джон останется со мной и мадам Миной, мы обсудим ситуацию. Если будете задерживаться, не волнуйтесь — когда зайдет солнце, я расспрошу мадам Мину.

— Я тоже, — подхватила миссис Гаркер с прежней живостью, — постараюсь быть вам полезной — буду, как прежде, обдумывать и записывать все примечательное. Не знаю почему, но я чувствую себя гораздо легче, свободнее, словно что-то отпустило меня!

Трое молодых людей просто просияли, услышав это, а мы с Ван Хелсингом тревожно и мрачно переглянулись, но пока ничего не стали говорить.

Когда все разошлись исполнять поручения, Ван Хелсинг попросил миссис Гаркер найти в дневниках Джонатана описание его пребывания в замке Дракулы. Она пошла в свою комнату. Когда дверь за ней закрылась, профессор сказал мне:

— Итак, мы подумали об одном и том же! Выкладывай!

— По-моему, в ней наметилась перемена. Но это зыбкая, обманчивая надежда, от которой мне становится просто дурно.

— Вот именно. Ты понял, почему я попросил ее принести рукопись?

— Нет, разве что вы хотели поговорить со мной наедине.

— Отчасти ты прав, друг мой Джон, но лишь отчасти. Хочу кое-что сказать тебе. О мой друг, я иду на огромный — страшный! — риск, но, думаю, он оправдан. В ту минуту, когда мадам Мина произнесла слова, которые привлекли наше внимание, меня вдруг осенило. Три дня назад, когда она находилась в трансе, граф послал свой дух, чтобы прочесть ее мысли, или, вероятнее, он вызвал ее дух к себе, когда лежал в своем ящике на корабле среди плещущих волн, как раз на восходе и на закате солнца. Тогда-то он и узнал, что мы здесь, ведь она, чьи глаза видят, а уши слышат, будучи здесь, на воле, могла многое сообщить ему, запертому в его ящике-гробу. Теперь граф пытается скрыться от нас, и мадам Мина пока не нужна ему. Он абсолютно уверен, что, когда понадобится, она явится на его зов, сейчас он отдаляется от нее, выводит ее — он это умеет — за пределы своей власти, чтобы она не приходила к нему. Вот тут-то я и надеюсь, что наша мужская смекалка, наш ум зрелых людей, не утративших Божией благодати, окажутся сильнее неразвитого, инфантильного ума того, кто целые века провел в могиле и теперь преследует свои эгоистические, а значит, ничтожные цели… Мадам Мина идет — ни слова о ее трансе! Она ничего о нем не знает, а если узнает, придет в смятение и отчаяние, но именно сейчас нам нужны все ее мужество, стойкость и, главное, замечательный ум, по-мужски ясный, по-женски милосердный, к тому же она обладает особыми качествами, которыми наделил ее граф, — едва ли они сразу исчезнут, хотя наш противник думает иначе. Прошу, молчи! Я буду говорить, а ты внимательно слушай. О Джон, друг мой, мы попали в ужасное положение. Мне страшно, как никогда. Единственная надежда — милосердие Божье. Тихо! Вот и она.

Мне показалось, что профессор на грани нервного срыва и у него сейчас начнется истерика, как тогда, после смерти Люси, но усилием воли он сдержал себя и был совершенно спокоен, когда миссис Гаркер быстро вошла в комнату, веселая, счастливая и, казалось, позабывшая о своих несчастьях. Она вручила Ван Хелсингу несколько машинописных страниц, он стал просматривать их, оживляясь по мере чтения. Потом, зажав страницы между указательным и большим пальцами, сказал:

— Джон, дружище, вот урок и для тебя, человека, обладающего уже значительным жизненным опытом, и для вас, дорогая мадам Мина, еще совсем молодой женщины: никогда не бойтесь давать волю своей интуиции. Несколько раз у меня в голове мелькало нечто смутное, но я опасался, что это ложный огонек и он лишь уведет меня в сторону. Теперь, уже зная намного больше, я возвращаюсь к тем смутным проблескам и понимаю, что за ними скрывалась настоящая мысль, хотя еще слишком слабая, чтобы взлететь самостоятельно. Более того, как в «Гадком утенке» моего друга Ханса Андерсена, эта мысль вовсе не утенок, а прекрасный лебедь, который гордо взлетит на широко распростертых крыльях, когда наступит час. Слушайте, я прочту, что пишет Джонатан:

Не пример ли Дракулы-героя вдохновил позднее одного из его потомков вновь и вновь переправляться через Великую реку в Турцию? И несмотря на цепь поражений, снова и снова возвращаться туда? И хотя с кровавого поля боя, где гибли его полки, он приходил домой один, но все равно был неизменно уверен, что в конце концов одержит победу.

Какой можно сделать вывод? Думаете, никакого? Ошибаетесь! Очевидно, что граф со своим незрелым умом не видит здесь ничего особенного, потому и рассказывает об этом так свободно. Впрочем, и ваш зрелый мужской ум, друг Джон, ничего не усматривает в этих словах. Да и мой тоже был слеп — но только до настоящей минуты. Так! Ну, а что скажет та, которая видит все со стороны, непредвзято и непосредственно?.. Тоже не знает? А ведь наше мышление похоже вот на что: некие элементы вроде бы неподвижны, но в круговороте природы они вершат свой путь, взаимодействуют, затем — бабах! — вспышка света озаряет все небо, способная ослепить, убить, разрушить, а внизу освещаются обширные земные пространства. Разве не так? Не ясно? Хорошо, сейчас объясню. Сначала ответьте: изучали ли вы философию преступления? Да или нет? Ты, Джон, конечно, да, ибо это и есть исследование безумия. Вы, мадам Мина, нет, ведь преступление — далекая от вас сфера, и вы соприкоснулись с ней лишь однажды. Но ваш ум работает правильно и не станет оспаривать умозаключение a particulari ad universale^,[107]. У преступников всех времен и народов есть одна особенность. Даже полиция, не слишком сведущая в высоких материях, приходит к ее пониманию эмпирическим путем. Да, это эмпирика. Преступник всегда тяготеет к одному виду преступления, речь идет о настоящем преступнике, о том, кому на роду написано быть преступником, иной судьбы он и не хочет. Его ум нельзя назвать зрелым. Преступник может быть сметливым, хитрым, находчивым, но его ум во многом неразвитый, инфантильный… Вот и нашему преступнику уготовано быть преступником, у него тоже инфантильный ум, и поступает он так, как поступил бы ребенок. Птенцы, мальки рыб, зверята не изучают теорию, а постигают мир эмпирически, опытным путем, основываясь на уже полученном ими опыте. «Dos pou sto[108], — говорил Архимед. — Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!»81 Сделав нечто однажды, детеныш обретает точку опоры, и постепенно его детское сознание взрослеет; пока у него сохраняется цель, он будет вновь и вновь повторять уже раз содеянное! О моя дорогая, вижу, что ваши глаза широко открылись, и вспышка света позволила вам обозреть все пространство! — воскликнул профессор, когда миссис Гаркер захлопала в ладоши, а глаза у нее оживились. — А теперь скажите двум ученым сухарям, что вы заметили своими прозревшими глазами?

Он взял ее руку и держал так, невольно подумал я, будто измерял ей пульс, пока она говорила:

— Граф и преступник, и преступный типаж — так бы определили его Нордау и Ломброзо[109]. Как у всякого преступника, его интеллект недостаточно развит. Именно поэтому в трудных ситуациях он бессознательно прибегает к шаблонным действиям. Разгадку надо искать в его прошлом; об одном из эпизодов граф сам рассказал моему мужу: когда-то он попал в переплет в стране, которую безуспешно пытался завоевать, и вынужден был бежать на родину, но не отказался от цели и стал готовиться к новой атаке. И опять, подготовленный на этот раз лучше, отправился в ту же страну — и победил. Точно так же он прибыл в Лондон, чтобы завоевать его, но потерпел поражение; и вот теперь, когда само его существование оказалось в опасности, он, потеряв все надежды на успех, бежал за море, домой, как когда-то бежал через Дунай из Турции.

— Хорошо, молодец! О, какая вы умница! — воскликнул в восторге Ван Хелсинг и, наклонившись, поцеловал eй руку. И тут же, как коллега коллеге, будто мы консультировали больного, бросил мне: — Пульс только семьдесят два, и это при таком волнении! Похоже, надежда есть… — И, вновь повернувшись к ней, нетерпеливо подбодрил: — Но продолжайте, продолжайте! Вы можете сказать больше. Не бойтесь. Джон и я знаем, по крайней мере я. И если вы правы, я скажу вам об этом. Говорите смелее!

— Попытаюсь, но вы простите меня, если я покажусь вам слишком эгоцентричной.

— Ну конечно! Не бойтесь, вы и должны быть эгоцентричной, ведь о вас-то мы прежде всего и думаем.

— Итак, как и всякий преступник, граф себялюбив, и, поскольку ум его ограничен, а поступки эгоистичны, он сосредоточен на одной цели. И на пути к ней не знает ни жалости, ни пощады. Когда-то он бежал через Дунай, бросив войска на растерзание врагу, так же и теперь: главное для него — это спастись любой ценой. Ведо́мый своим патологическим эгоизмом, он освобождает мою душу от ужасной власти, которую он обрел надо мной в ту кошмарную ночь. Я чувствовала ее! О, как я ее чувствовала! Благодарю Господа за Его великое милосердие! Впервые после того ужасного часа душа моя свободна; меня мучает лишь страх, что во сне или в трансе он мог выведать у меня ваши планы.

Тут профессор встал и сказал:

— Граф уже их у вас выведал, и в результате мы сидим в Варне, а он провел корабль через туман в Галац, где, несомненно, рассчитывает ускользнуть от нас. Но его инфантильного ума хватило лишь на это, дальше он не пошел; и, вполне возможно, по Божьему провидению, то, на что злодей возлагал свои надежды, как раз и подведет его. Не рой другому яму, как говорит великий псалмопевец. Именно теперь, когда он уверен, что обвел нас вокруг пальца, сбил с толку и опередил, его эгоистичный умишко убаюкает сам себя. Отказавшись от вас как от источника информации, граф думает, что перекрыл нам канал сведений. Вот тут-то он и ошибается! Чудовищное крещение его кровью даст вам возможность мысленно являться к нему, что вы и делали в краткие периоды своей свободы на восходе и заходе солнца. Вот только являлись вы к нему по моей, а не по его воле; эту свою способность, столь полезную нам, вы получили от него ценой ваших страданий. Теперь эта способность особенно важна, так как графу о ней ничего не известно, и, оберегая себя, он теперь отрезал себе даже возможность узнать, где мы находимся. В отличие от него, мы не себялюбивы и верим, что Господь не оставит нас в эти сумрачные часы. Мы будем преследовать графа и не дрогнем, даже если над нами нависнет опасность стать такими же, как он. Друг Джон, это был важный час — мы сделали шаг вперед. Вы должны зафиксировать все сказанное, а когда остальные вернутся, дайте им прочитать.

В ожидании их прихода я все записал, а миссис Гаркер напечатала на машинке ту часть, в которой говорилось, что произошло после ее возвращения с рукописями.

Дневник доктора Сьюарда

29 октября

Пишу в поезде, по дороге из Варны в Галац. Вчера вечером, незадолго до захода солнца, мы вновь собрались все вместе. Каждый из нас постарался выполнить свое поручение как можно лучше, и мы были готовы к путешествию и к нашей миссии в Галаце. Как обычно, Ван Хелсинг начал сеанс гипноза с миссис Гаркер. На этот раз ему потребовалось больше времени и усилий, чем обычно, чтобы погрузить ее в транс. Миссис Гаркер всегда отвечала на вопросы мгновенно, теперь же профессору пришлось несколько раз четко формулировать их, прежде чем удалось что-то узнать. Наконец она ответила:

— Ничего не вижу, стоим на месте, шума волн нет, лишь мягкое журчание воды, рассекаемой тросом. Слышу близкие и далекие голоса людей, скрипят весла в уключинах. Где-то выстрелили из ружья, далеко отозвалось эхо. Над головой — топот ног; похоже, волокут какие-то канаты и цепи. Что это? Слабый свет. Чувствую дуновение ветерка…

Тут Мина замолчала. Резко вскочив с дивана, на котором лежала, она подняла руки ладонями вверх, как будто поддерживая какую-то тяжесть. Мы с Ван Хелсингом обменялись понимающими взглядами. Куинси, слегка приподняв брови, внимательно смотрел на нее. Гаркер инстинктивно сжал рукоятку гуркхского кинжала. Наступило продолжительное молчание. Мы поняли, что больше она ничего не скажет, да и бессмысленно было что-либо добавлять. Вдруг миссис Гаркер села, открыв глаза, мило и просто сказала:

— Вы все, наверное, так устали! Не хотите ли чаю?

Мы были готовы на все, чтобы сделать ей приятное, и, конечно же, согласились. Она быстро вышла из комнаты, чтобы распорядиться насчет чая. А Ван Хелсинг сказал:

— Поняли, друзья мои? Граф собирается на берег. Свой ящик он покинул. Но ему не так-то просто перебраться на сушу. Ночью он еще может где-нибудь спрятаться, но ему удастся покинуть борт, только если его перенесут на берег или корабль причалит. Впрочем, вампир способен — но только ночью — изменить облик и перелететь или выпрыгнуть на берег, как он сделал это в Уитби. Но если день наступит прежде, чем судно пришвартуется, то он останется на борту. Днем же, когда ящик будут выносить, таможенные чиновники могут обнаружить его содержимое. Короче говоря, если граф не выберется на берег сегодня ночью, по крайней мере до рассвета, весь завтрашний день для него пропадет. Тогда у нас есть шанс успеть захватить его в ящике, ведь, опасаясь, что его могут опознать, вампир едва ли решится разгуливать по судну днем.

Ничего не оставалось, как терпеливо ждать рассвета в надежде на то, что миссис Гаркер расскажет что-нибудь еще.

Рано утром мы вновь, затаив дыхание, следили за сеансом гипноза. На этот раз внушение не действовало еще дольше; когда же транс наступил, времени до восхода оставалось так мало, что мы были уже на грани отчаяния. Ван Хелсинг старался как мог; наконец, повинуясь его воле, миссис Гаркер заговорила:

— Всюду мрак. Слышу плеск воды на одном уровне со мной и звук трения дерева о дерево.

Она замолчала. На горизонте стремительно взошло красное солнце. Придется ждать вечера.

И вот мы на пути в Галац, сгораем от нетерпения. Согласно расписанию, мы должны быть на месте между двумя и тремя часами утра, но уже в Бухарест поезд пришел с трехчасовым опозданием, так что, скорее всего, в Галаце будем лишь после восхода солнца. Таким образом, удастся провести еще два сеанса гипноза с миссис Гаркер, и каждый из них или оба смогут пролить хоть какой-то свет на то, что происходит.

Позднее

Солнце зашло. К счастью, в это время нас ничего не отвлекало; будь мы на станции, нам не удалось бы обеспечить необходимые для сеанса уединение и спокойствие. Миссис Гаркер еще труднее, чем на рассвете, поддалась гипнозу. Боюсь, ее способность передавать ощущения графа исчезнет как раз тогда, когда мы более всего будем в этом нуждаться. До сих пор в состоянии транса она ограничивалась лишь констатацией самых простых наблюдений, а теперь, мне кажется, начинает работать ее собственная фантазия. Если я прав, это может ввести нас в заблуждение. Конечно, хорошо, что граф утрачивает над нею власть, но в равной мере и она теряет способность следить за тем, что происходит с ним. Хотя у меня нет уверенности. Когда она наконец заговорила, слова ее показались загадочными:

— Что-то появилось. Прошло мимо меня, как холодный ветер. Слышу вдали какие-то беспорядочные звуки — кажется, люди говорят на непонятных языках; сильный шум падающей воды, вой волков…

Миссис Гаркер замолчала, по ее телу вдруг пробежала дрожь, которая усиливалась до тех пор, пока бедную женщину не стало трясти, как в приступе падучей. Несмотря на все старания профессора, больше она на вопросы не отвечала. Очнулась измученной, усталой, апатичной, ничего не помнила, но ее живо интересовало, что́ она говорила. Когда ей пересказали, она погрузилась в глубокое раздумье.

30 октября, 7 часов утра

Подъезжаем к Галацу; боюсь, потом будет не до записей. Мы с нетерпением ждали восхода солнца. Поскольку с каждым разом миссис Гаркер все труднее поддается гипнозу, Ван Хелсинг начал сеанс раньше обычного, но ничего не получалось. Ему удалось добиться результата лишь за минуту до восхода солнца. Не теряя времени, он стал быстро задавать ей вопросы, и она так же быстро отвечала:

— Всё темно. Слышу шум воды совсем близко, на одном со мной уровне, и звук трения дерева по дереву. Где-то вдалеке мычат коровы. Еще какой-то звук, очень странный, будто… — Она замолчала и побледнела, а потом стала просто белой.

— Дальше, продолжайте! Продолжайте, приказываю вам! — взволнованно твердил Ван Хелсинг, хотя глаза его выражали отчаяние: солнце уже взошло и его лучи окрасили даже бледное лицо миссис Гаркер.

И тут она открыла глаза, и мы невольно вздрогнули, услышав ее совершенно беззаботный, нежный голос:

— О профессор, почему вы просите меня о том, что превосходит мои возможности? Я ничего не помню. — Увидев удивление на наших лицах, она не на шутку встревожилась и обвела нас взглядом: — Что́ я сказала? Что́ я сделала? Ничего не помню, кроме того, что лежала тут в полусне, а вы, профессор, мне говорили: «Дальше! Продолжайте, приказываю вам!» Так забавно было слышать, как вы строго говорите со мной, будто я непослушное дитя!

— О мадам Мина, — сказал печально Ван Хелсинг, — это лишь еще одно доказательство, если оно вообще нужно, моей любви и уважения к вам; в сложившейся ситуации любое слово, сказанное ради вашего же блага более строгим тоном, действительно может показаться странным: получается, будто я отдаю приказание той, которой был бы рад повиноваться сам!

Слышны свистки: приближаемся к Галацу — и просто сгораем от нетерпения, тревоги и желания действовать.

Дневник Мины Гаркер

30 октября

В гостиницу, где по телеграфу мы зарезервировали номера, меня отвез мистер Моррис — он пока не у дел, поскольку не знает ни одного иностранного языка. Обязанности распределили так же, как в Варне, только к вице-консулу отправился лорд Годалминг: его титул может послужить гарантом более эффективной поддержки со стороны официального британского представителя, ведь времени у нас в обрез. Джонатан, профессор и доктор пошли к судовому агенту — выяснить подробности прибытия «Царицы Екатерины».

Позднее

Вернулся лорд Годалминг. Консул в отъезде, вице-консул болен, делами занимается секретарь, который был очень любезен и обещал сделать все, что в его власти.

Дневник Джонатана Гаркера

30 октября

В девять часов мы с профессором Ван Хелсингом и доктором Сьюардом посетили компанию «Маккензи и Стейнкофф», представителей лондонской фирмы «Хэпгуд». В ответ на телеграфный запрос лорда Годалминга в конторе получили телеграмму из Лондона с просьбой оказать нам всемерную поддержку; служащие были чрезвычайно любезны и немедленно доставили нас на борт «Царицы Екатерины», бросившей якорь в речном порту. Мы встретились с ее капитаном — мистером Донелсоном, по словам которого, у него в жизни не было такого удачного рейса.

— Ну, чего тут говорить-то, — сказал он, — мы аж забоялись: слишком все складно, такое даром не проходит, как бы чего не стряслось, лишь бы уж теперь все путем было. Эка невидаль — проскочить из Лондона в Черное море при попутном ветре, когда, кажись, у самого дьявола свой интерес наполнить паруса. И ни черта видно. А стоило приблизиться к какому-нибудь кораблю, порту или мысу, тут сразу туман; а как рассеется — глядь: вокруг никого и ничего. Промчались через Гибралтар — даже сигнал не успели дать. И так никого до самых Дарданелл, а там уж пришлось ждать разрешения на проход. Поначалу-то я все хотел спустить паруса и переждать туман, но потом скумекал: коли дьявол хочет, чтоб мы скорее попали в Черное море, так тому и быть, никуда не денешься. Ни владельцам, ни нам от этого никакого убытка, а старина дьявол будет нам только благодарен за то, что мы ему палки в колеса не вставляли.

Такая смесь простодушия и хитрости, суеверия и практических соображений произвела впечатление на Ван Хелсинга.

— Мой друг, — сказал он, — этот ваш старина дьявол гораздо умнее, чем кажется, и умеет ценить достойного соперника!

Довольный комплиментом капитан продолжал:

— Прошли мы Босфор — тут люди роптать начали. Некоторые, румыны, пришли ко мне и требовали выбросить за борт здоровенный ящик — его перед самым отходом из Лондона притащил на судно какой-то странный старик. Я еще тогда заметил, как, глядя на него, они выставляли два пальца — от дурного глаза. Ну, не умора ли! Дикари суеверные! Я их быстро послал, куда надо. Но когда нас туман окутал, подумал: может, они и правы, хотя дался им этот ящик! Итак, мы мчались дальше, а туман стоял еще пять дней, и я решил: пусть ветер несет нас — против дьявола не попрешь, все равно сделает, как ему надо. Но и мы не лыком шиты — будем в оба смотреть, чтоб ничего не стряслось. Как бы там ни было, мчали мы славно, никаких мелей. А два дня назад, когда сквозь туман проклюнулось восходящее солнце, под килем уже бурлила речная вода и перед нами возник Галац. Но тут уж румыны совсем спятили и правдами-неправдами давили на меня, чтоб я выбросил ящик в реку. Пришлось им ответить пинками да гандшпугом. И лишь так, когда последний из них убрался с палубы, держась за голову, мне удалось их убедить. Дурной глаз, не дурной, но собственность и доверие тех, кто меня нанял, в моих руках посохраннее, чем на дне Дуная. А ведь они, черт побери, уже выволокли ящик на палубу и едва не ухнули в реку; на его стенке значилось: «В Галац, через Варну». А я решил: пусть лежит на палубе — выгрузим его в порту, тогда и избавимся. Туман не убывал, и всю ночь мы проболтались на якоре. А ни свет ни заря, вроде бы за час до рассвета, явился человек с письменным поручением из Англии, а в нем значится: забрать ящик, адресованный какому-то графу Дракуле. А ящик-то под рукой — вот-те и пожалуйста. Бумаги были в порядке, и я с радостью отделался от этой чертовой штуковины — ох, она мне надоела! Если уж у дьявола и был багаж на судне, так наверняка этот самый ящик!

— Как звали человека, который забрал его? — спросил Ван Хелсинг, едва сдерживая нетерпение.

— Щас, я мигом! — ответил капитан и спустился в каюту. Вернувшись, он предъявил расписку, заверенную Иммануилом Гильдшеймом, в ней был указан его адрес: Бургенштрассе, 16.

Больше капитан ничего не знал. Мы поблагодарили его и ушли.

Гильдшейма мы застали в его конторе. Это был старый еврей с большим горбатым, как у овцы, носом и в ермолке — будто только что со сцены «Аделфи»[110]. За свои сведения он потребовал «золотую монету» — именно так и выразился — и, немного поторговавшись, сообщил нам все, что знал. Сведения его были скудными, но очень важными для нас. Он получил письмо от мистера де Вилля из Лондона с просьбой, если возможно, до рассвета, чтобы не связываться с таможней, забрать ящик с прибывающей в Галац «Царицы Екатерины» и передать его некоему Петру Скинскому, который вел дела со словаками, сплавлявшими грузы по реке. Получив за труды английский кредитный билет, Гильдшейм обменял его на золото в Дунайском международном банке. Когда к нему пришел Скинский, они вместе поехали на судно, забрали ящик, и этот господин его увез. Вот и все, что знал Гильдшейм.

Мы занялись поисками Скинского, но нигде не могли его найти. Один его сосед, видимо не питавший к нему особой любви, сказал, что тот ушел из дому два дня назад, а куда — неизвестно. Это подтвердил и хозяин дома, который вчера вечером, между десятью и одиннадцатью часами, получил через посыльного ключи от квартиры исчезнувшего жильца и положенную плату в английских деньгах. Мы снова оказались в тупике.

Пока мы разговаривали, подбежал какой-то человек и впопыхах сообщил, что на кладбище при церкви Святого Петра нашли тело Скинского: у него так разодрано горло, будто на него напал какой-то дикий зверь. Наши собеседники тут же побежали туда взглянуть на этот кошмар, женщины голосили: «Это дело рук словаков!» Мы же поспешили ретироваться, чтобы не влипнуть в историю и не потерять время.

Вернувшись в гостиницу, мы подвели итоги: у нас нет ничего определенного, ясно лишь, что ящик в пути, куда-то перемещается по воде, но куда — еще нужно выяснять. С тяжелым сердцем мы побрели к Мине. Еще раньше, когда мы собрались вместе, обсудили, посвящать ли ее снова в наши дела. И решили всё рассказать ей. Поэтому меня освободили от обещания, данного Мине. Положение наше становилось отчаянным, но все-таки какой-то, хотя и небольшой, шанс остается.

Дневник Мины Гаркер

30 октября, вечером

Мужчины вернулись такие усталые, измученные и удрученные, что им просто необходимо было немного отдохнуть. Предложила им прилечь хоть на полчасика, пока я напечатаю записи. Я так благодарна изобретателю дорожной пишущей машинки и мистеру Моррису, доставшему ее для меня. Сама я совершенно отвыкла делать записи ручкой.

Вот все и напечатано. Бедный, милый, дорогой мой Джонатан! Как он, должно быть, страдал и как переживает теперь! Без сил лежит на диване, словно бездыханный, и кажется, что он в полном коллапсе: брови нахмурены, лицо страдальческое. Бедняжка, он так сосредоточенно думает, что все лицо его пошло морщинками. О, если бы я могла хоть чем-то ему помочь!.. Сделаю все, что в моих силах.

Профессор Ван Хелсинг по моей просьбе дал мне бумаги, которые я еще не видела — пока мужчины отдыхают, внимательно все просмотрю и, возможно, приду к какому-нибудь выводу. Постараюсь следовать примеру профессора и обдумаю все факты с «открытым умом», непредвзято.

Верю, что Божье Провидение поможет мне. Надо бы раздобыть карты и просмотреть их.

Твердо убеждена, что моя догадка правильна. Заключение готово, соберу всех и прочитаю. Пусть обсудят, нужна предельная точность, продуманность; дорога́ каждая минута.

Заметки Мины Гаркер (включенные в ее дневник)

Предмет исследования: основная цель графа Дракулы — добраться домой.

А. Кто-то должен доставить его в замок. Это очевидно. Если бы он мог передвигаться сам, то сделал бы это в облике человека, волка или летучей мыши либо в каком-то еще. Видимо, он боится, что его узнают или как-то навредят ему, пока он, беспомощный, от рассвета до заката находится в своем деревянном ящике.

Б. Как его повезут? По дороге, на поезде, по воде?

Ответить на этот вопрос поможет метод исключения.

1. По дороге. Тут слишком много осложнений, особенно при выезде из города.

А. Встречаются люди, а они любопытны и недоверчивы: любой намек, подозрение, сомнение по поводу содержимого ящика может погубить графа.

Б. Возможен контроль со стороны городской таможни и полиции.

В. Могут появиться и преследователи. Эта самая страшная опасность для графа: боясь себя выдать, он даже отказался от своей жертвы — от меня!

2. На поезде. Никто не сопровождает ящик. В дороге возможны задержки, а для графа любое промедление смерти подобно — враги гонятся по пятам. Конечно, он может сбежать ночью, но что ему делать на чужой территории без убежища? Это его не устраивает, а рисковать он не хочет.

3. По воде. Это наиболее верный путь в одном отношении и опасный — в другом. На воде вампир лишен всех своих преимуществ, кроме как ночью, но и тогда он может повелевать лишь туманом, бурей, снегом и волками. А случись кораблекрушение и окажись граф в воде — он, совершенно беспомощный, сразу пойдет ко дну. Конечно, он мог бы направить судно к берегу, но если это враждебная ему территория, по которой он не может передвигаться свободно, то все равно окажется в отчаянной ситуации.

Итак, делаем вывод — он на воде; значит, надо установить, где именно. И прежде всего — точно определить, что ему уже удалось сделать, тогда станет ясна его дальнейшая цель.

Во-первых, нужно разобраться, что он успел предпринять в Лондоне для выполнения своего общего плана, ведь времени у него было в обрез.

Во-вторых — сообразить, исходя из имеющихся у нас данных, что он успел сделать здесь.

Очевидно, что местом назначения сразу был Галац, однако в накладной граф указал Варну, чтобы сбить нас с толку, если мы установим, каким путем он покинул Англию; тогда его непосредственная и единственная цель — бегство. Об этом свидетельствует письмо Иммануилу Гильдшейму с указанием забрать ящик до восхода солнца. Была еще и инструкция Петру Скинскому. Здесь можно лишь строить догадки: видимо, Скинский получил какое-то письменное поручение, поскольку пришел к Гильдшейму.

Как видим, планы графа до сих пор успешно осуществлялись. «Царица Екатерина» столь стремительно совершила свой рейс, что даже у капитана Донелсона возникли подозрения, но его суеверность в сочетании с осмотрительностью сыграли графу на руку: судно с попутным ветром промчалось сквозь туманы и практически вслепую прибыло в Галац. Таким образом, то, что граф все хорошо продумал, можно считать доказанным. Гильдшейм принял ящик, забрал его и передал Скинскому. Тот его получил — и тут след теряется. Мы лишь знаем, что, миновав таможню и полицию, ящик плывет где-то по воде.

Теперь разберемся, что именно граф, вероятно, делал, оказавшись на берегу, в Галаце.

К Скинскому ящик попал до восхода солнца. После восхода граф смог появиться в своем настоящем обличье. Возникает вопрос: зачем вообще был нужен Скинский в этом деле? В дневнике моего мужа говорится, что он водился со словаками, перевозящими грузы по реке; местные женщины считают, что словаки и убили его — это значит, что к ним в этих краях относятся враждебно. А граф хочет, чтобы о нем никто ничего не узнал.

У меня такое предположение: в Лондоне граф решил вернуться в замок водным путем, считая его наиболее безопасным и незаметным. Из замка его вывезли местные цыгане; вероятно, они и доставили груз словакам, которые переправили его в Варну — на корабль, шедший в Лондон. То есть граф уже знает людей, готовых ему помочь. А на днях, когда ящик прибыл на сушу, граф перед восходом солнца или же после заката вышел из него, встретился со Скинским и объяснил, как отправить ящик дальше по реке. После этого, убедившись, что все сделано и идет по плану, уничтожил следы, убив посредника.

Судя по карте, наиболее вероятная в данном случае река, используемая словаками, — Прут или Сирет. Я прочитала, что в состоянии гипноза слышала мычание коров, шум воды на одном со мной уровне и скрип дерева. Видимо, граф в своем ящике плывет по реке в открытой лодке, управляемой веслами или шестами, — берега́ близко, и лодка идет против течения: иди она по течению, не было бы такого шума воды.

Возможно, река не Сирет и не Прут, тут нужно разбираться. Причем из этих двух рек Прут более судоходный, зато в Сирет близ Фунду впадает Бистрица, огибающая ущелье Борго. Делая петлю, она ближе других рек подходит к замку Дракулы.

Дневник Мины Гаркер (продолжение)

Когда я кончила читать, Джонатан обнял меня и поцеловал. Остальные благодарили, пожимая мне руки, а профессор Ван Хелсинг сказал:

— Наша дорогая мадам Мина вновь преподала нам урок, оказавшись зрячей там, где мы были слепы. Мы вновь выходим на след, и на этот раз у нас есть шанс на успех. Сейчас наш враг наиболее уязвим, и, если мы настигнем его днем на реке, наша миссия будет выполнена. Начав свое плавание, граф не в силах его ускорить, ибо, если он выйдет из ящика, гребцы, охваченные суеверным ужасом, могут сбросить его в реку — тогда он погибнет. Зная об этом, он будет вести себя тихо. А теперь, господа, приступим к нашему военному совету; необходимо здесь и сейчас решить, кто что будет делать.

— Я достану паровой катер и пущусь за ним по реке, — сказал лорд Годалминг.

— А я — лошадей, чтобы следовать за ним по берегу на случай, если он высадится, — предложил мистер Моррис.

— Хорошо! — одобрил профессор. — И то и другое очень уместно. Но никому из нас нельзя действовать в одиночку. Против силы нужна сила, а словаки — ребята крепкие, неотесанные, и оружие у них допотопное.

Мужчины заулыбались — у каждого из них был небольшой арсенал.

— Я привез с собою несколько винчестеров, — сказал мистер Моррис, — они помогут справиться с целой толпой, а заодно и с волками, если они появятся. Не забывайте, что и граф принял меры предосторожности, потому-то миссис Гаркер и не смогла правильно истолковать услышанные ею звуки. Мы должны быть готовы ко всему.

— Пожалуй, я поеду с Куинси, — заметил доктор Сьюард. — Мы привыкли вместе охотиться. И вдвоем можем противостоять кому угодно. Но и тебе, Арт, нельзя оставаться одному. Возможно, придется сразиться со словаками, хотя сомневаюсь, что у них есть огнестрельное оружие; тем не менее на этот раз ошибиться нельзя, иначе рухнут все наши планы. А мы не успокоимся, пока не отсечем графу голову и не убедимся в том, что он более не оживет.

При этом доктор Сьюард смотрел на Джонатана, а тот — на меня, и видно было, что мой бедняжка просто-таки разрывается на части. Конечно, он хотел быть со мной, но ему было ясно, что именно у тех, кто будет на катере, наибольший шанс разделаться с… с… вампиром. (Почему мне так трудно писать это слово?) Он сидел молча, и тогда слово взял профессор Ван Хелсинг:

— Друг мой Джонатан, вы должны быть там по двум причинам. Во-первых, вы молоды, отважны и способны сражаться, а схватка может потребовать много сил; и это ваше право — уничтожить того, кто причинил столько горя вам и вашим близким. Не бойтесь за мадам Мину, я сделаю для нее все, что в моих силах. Сам я стар, ноги мои уже не могут бегать быстро. Я не привык долго ездить верхом, вести погоню или сражаться со смертоносным оружием в руках, но все же могу быть полезен. Я могу бороться, хотя и несколько иными способами. Могу и умереть в случае необходимости — как и вы, молодые. А теперь позвольте сказать, чем займусь я, пока вы, лорд Годалминг, и вы, друг мой Джонатан, мчитесь на быстром паровом катере по реке, а Джон и Куинси следят за берегом, — вдруг граф высадится. Мы с мадам Миной направимся в самое сердце вражеского стана. Пока старый лис заперт в своем ящике и поднимается вверх по течению, он не сойдет на берег, не решится выглянуть из своего гроба, опасаясь, что перевозчики-словаки бросят его на погибель. А мы тем временем пойдем по следам Джонатана: из Бистрицы, через ущелье Борго — в замок Дракулы. И благодаря гипнотическим прозрениям мадам Мины разыщем дорогу, иначе неведомую и недоступную нам, а после восхода солнца постараемся добраться до рокового места. Нам предстоит многое сделать, освятить землю и в самом замке, и вокруг, чтобы навсегда уничтожить это змеиное гнездо.

Тут Джонатан резко прервал его:

— Вы хотите сказать, профессор Ван Хелсинг, что повезете Мину в ее ужасном состоянии, зараженную дьявольской болезнью, прямо в логово к этому извергу? Ни за что на свете! Ни за какие блага! — От негодования он на миг даже лишился дара речи, а потом продолжил: — Да знаете ли вы, что это за местность? Разве вы видели это сатанинское логово с мерзкими призраками в лунном свете, где каждая пылинка, взметаемая ветром, таит в себе частицу кошмарного чудовища? А вы когда-нибудь ощущали губы вампира на своем горле?

Джонатан повернулся, взглянул на мой лоб и, протянув ко мне руки, закричал:

— О Господи, чем мы прогневили Тебя и навлекли на себя весь этот ужас?! — и в отчаянии рухнул на диван.

Но тут раздался ясный и уверенный, словно вибрировавший в воздухе, голос профессора, который подействовал на нас успокаивающе:

— О мой друг, конечно же, я уберегу мадам Мину от этого ужасного места. Бог не простит мне, если я возьму ее туда. Там предстоит много работы, ужасной работы, которую она не должна видеть. Кроме вас, Джонатан, все уже видели, что́ нужно делать, чтобы очистить эту оскверненную землю. Но не забывайте, в каком катастрофическом положении мы находимся. Если граф ускользнет от нас — а он силен, ловок, хитер, — то на этот раз сможет проспать хоть целое столетие, и тогда наша дорогая мадам Мина — профессор взял меня за руку — составит ему компанию и станет такою же, как и те, которых вы, Джонатан, видели. Вы рассказывали нам об их алчущих устах, вы слышали их порочный смех, когда они схватили шевелящийся мешок, брошенный им графом. Вы содрогаетесь, а ведь все может быть. Простите меня — я причиняю вам боль, но иначе нельзя. Друг мой, разве нас ведет не жестокая необходимость, не цель, ради которой, возможно, мне суждено пожертвовать жизнью? Ведь если кому-то и придется забраться в то логово и противостоять его обитателям, то, конечно, именно мне.

— Делайте как сочтете нужным, — прошептал Джонатан. И разрыдался. — Все мы в руках Господа!

Позднее

О, до чего же приятно было видеть, как действуют эти смелые люди. Как мы, женщины, можем поддержать любимых мужчин, которые столь решительны, столь искренни и отважны! И еще я невольно подумала: какая, однако, великая сила заключена в деньгах! Сколь многого можно добиться, если использовать их на благое дело, но какой же вред они способны нанести, если пустить их на низкие цели. Я так рада, что лорд Годалминг богат и они с мистером Моррисом, у которого тоже много денег, могут так свободно распоряжаться ими. В противном случае наша маленькая экспедиция просто не состоялась бы, по крайней мере в такие сжатые сроки, и не была бы так хорошо оснащена, а ведь мы уже скоро, где-то через час, отправляемся в путь. Не прошло и трех часов после нашего военного совета, когда было решено, что́ делать каждому из нас, а у лорда Годалминга и Джонатана уже есть чудесный катер, готовый отплыть на всех пара́х в любую минуту, и у доктора Сьюарда с мистером Моррисом — полдюжины отличных лошадей в полном снаряжении. И у всех — подробные карты, путеводители, справочники. Мы же с профессором Ван Хелсингом вечерним поездом в 23:40 отправляемся в Верешти, где найдем экипаж и поедем в ущелье Борго. Денег мы берем с собой предостаточно — придется купить повозку и лошадей. Обойдемся без кучера — в нашем случае нельзя доверяться посторонним. Профессор знает много языков, так что как-нибудь справимся. У нас у всех есть оружие, даже у меня — крупнокалиберный револьвер. Джонатан просто места себе не находил, пока и меня не вооружили, как остальных. Увы, духовным оружием я, отмеченная дьявольским рубцом, воспользоваться не могу. Дорогой профессор Ван Хелсинг утешает меня тем, что с такой отметиной на лбу мне не страшны никакие волки. С каждым часом становится холоднее, и время от времени, словно предупреждение, налетают порывы ветра со снегом.

Позднее

Пришлось собрать все силы, чтобы проститься с моим любимым. Может случиться, что мы больше не увидимся. Мужайся, Мина! Ван Хелсинг пристально и предостерегающе смотрит на меня. Не надо слез — пусть они, с Божьего соизволения, прольются в час радости.

Дневник Джонатана Гаркера

30 октября, ночью

Пишу при свете пылающей топки нашего катера, в которую лорд Годалминг подкидывает уголь. Он хорошо управляется, имея большой опыт: у него с давних пор катер на Темзе и еще один на Норфолкских плесах. Сверившись с картами, мы в итоге решили, что догадка Мины верна и граф — если он действительно предпочел водный путь, чтобы сбежать в свой замок, — скорее всего, выбрал Сирет с впадающей в него Бистрицей. Мы рассчитали, что приблизительно на сорок седьмом градусе северной широты ему удобнее всего пересечь местность — между рекой и Карпатами. Ночью мы смело идем на большой скорости: река здесь широкая и полноводная, так что даже в темноте плыть несложно. Лорд Годалминг отпустил меня отдохнуть — пока достаточно одного вахтенного. Однако какой уж тут сон, когда я все время думаю о том, какая опасность грозит моей любимой, отправившейся в этот про́клятый замок?.. Утешаюсь лишь тем, что всё в руках Божьих. Но с этой верой легче умереть, чем жить в водовороте кошмаров.

Мистер Моррис и доктор Сьюард выехали верхом гораздо раньше нас. Они скачут по правому берегу — по возвышенностям, пока довольно далеко от реки, но оттуда хорошо видно русло. Таким образом они сокращают путь, избегая речных изгибов. Чтобы не вызывать любопытства случайных свидетелей, они пригласили двух местных — сопровождать их на первых порах и присматривать за сменными лошадьми. Но вскоре провожатых отпустят и будут справляться сами. Если мы сможем объединиться, лошадей хватит всем, и даже для Мины есть лошадка с регулируемым седлом.

Да, мы затеяли безумное предприятие. Это стало ясно только теперь, когда сгустился сумрак: поднимающаяся от реки промозглая сырость вызывает дрожь, вокруг звучат таинственные голоса ночи.

Наш катер уплывает все дальше — бог знает куда, в неведомый край мрака и ужасов. Годалминг закрывает дверцу топки…

31 октября

Все еще мчимся по реке. Наступило утро. Годалминг спит. Я — на вахте. Очень холодно. Впрочем, на нас теплые меховые куртки, к тому же приятно согревает тепло раскаленной топки. До сих пор мы обогнали лишь несколько открытых лодок, но ни в одной из них не было видно ящика или груза большого объема. Люди в лодках всякий раз, как мы наводили на них большой электрический фонарь, пугались, падали на колени и молились.

1 ноября, вечер

Весь день ничего нового: поиски пока безрезультатны. Уже вошли в Бистрицу, и, если наше предположение ошибочно, все пропало. Обогнали и осмотрели много лодок, больших и маленьких. Сегодня рано утром одна команда приняла нас за правительственный катер и отреагировала соответственно, тем самым подсказав нам, как действовать. В Фунду, где Бистрица впадает в Сирет, мы раздобыли румынский флаг — теперь он развевается над нашим катером. Замысел себя оправдал: теперь на всех лодках, которые мы обгоняем, к нам относятся с необычайным почтением и охотно отвечают на наши вопросы. Уже несколько словаков сказали, что большая лодка с удвоенной командой на борту пронеслась мимо них как на крыльях. Но все они видели ее до своего прихода в Фунду, поэтому не могли сказать, повернула ли она в Бистрицу или пошла прямо по Сирету. В Фунду об этой таинственной лодке ничего не знали; возможно, она прошла ночью. Просто с ног валюсь — так хочется спать; видимо, сказывается холод, да и измученному постоянным бдением организму нужен отдых… Лорд Годалминг настаивает на том, чтобы первым нес вахту он. Да хранит его Господь за всю его доброту к моей бедной Мине и ко мне!

2 ноября, утро

Уже совсем рассвело. Мой добрый друг не стал будить меня. Говорит, что это было бы просто грешно — так безмятежно я спал, забыв обо всех несчастьях. Конечно, просто свинство с моей стороны — проспать так долго и заставить Артура дежурить всю ночь. Но он прав, сегодня утром я совершенно другой человек. Теперь он спит, а я делаю все необходимое: слежу за двигателем, управляю судном и осматриваю окрестности. Сила и энергия вернулись ко мне.

Где же теперь Мина и Ван Хелсинг? До Верешти они добрались, наверное, в среду к полудню. Некоторое время у них уйдет на покупку повозки и лошадей. Значит, если они отправились вовремя и ехали быстро, то теперь должны быть в ущелье Борго. Да поможет им Господь! Страшно подумать, что может случиться… Если бы мы только могли прибавить ходу! Но это невозможно, слышно, что мотор работает уже на пределе.

Интересно, как дела у доктора Сьюарда и мистера Морриса? Бесчисленные ручьи стекают с гор в реку; правда, в это время года они невелики и потому для всадников не помеха, зимой же наверняка ужасны, а при таянии снегов тут вообще не проедешь. Надеюсь, мы увидим наших друзей где-то перед Страсбой. Если до этого не догоним графа, надо будет посоветоваться, что делать дальше.

Дневник доктора Сьюарда

2 ноября

Три дня в пути. Никаких новостей; впрочем, если бы они и были, нет времени их описывать — дорога́ каждая минута. Останавливаемся только для того, чтобы дать отдохнуть лошадям, сами чувствуем себя прекрасно. Эти напряженные, полные приключений дни благотворно действуют на нас. Нужно спешить; не успокоимся, пока не увидим плывущий по реке катер.

3 ноября

В Фунду узнали, что катер пошел вверх по Бистрице. Холодина страшная — как хочется тепла! Судя по всему, пойдет снег! Сильный снегопад может помешать нам. Тогда придется продолжать путь по-русски — на санях.

4 ноября

Сегодня узнали, что катер что-то задержало у порогов на Бистрице. Словацкие лодки при умелом управлении проходят их благополучно, используя веревки. Кое-кто из словаков несколько часов как оттуда. Впрочем, лорд Годалминг сам механик, и он сумел наладить катер. В конце концов с помощью местных жителей им удалось успешно миновать пороги и возобновить погоню. Боюсь только, что катер все-таки пострадал: крестьяне говорят, что видели, как уже в спокойных водах он несколько раз останавливался, пока не скрылся из виду. Надо спешить изо всех сил, может потребоваться наша помощь.

Дневник Мины Гаркер

31 октября

В полдень приехали в Верешти. Профессор говорит, что сегодня на рассвете ему едва-едва удалось меня загипнотизировать. «Темно и тихо» — вот все, что я сказала. Он пошел покупать повозку и лошадей. И добавил, что позднее еще купит лошадей, чтобы менять их на перегонах. Нам предстоит проехать более семидесяти миль. Местность очень живописная и вызывает неподдельный интерес, при иных обстоятельствах мы бы получили большое удовольствие от пребывания здесь. Какое счастье было бы путешествовать в этих краях вдвоем с Джонатаном, останавливаться, беседовать с людьми, узнавать, как они живут, наслаждаться яркими красками и пейзажами этой дикой чудесной местности и общением с ее необычными жителями! Увы!

Позднее

Вернулся профессор. Он купил повозку и лошадей. Мы пообедаем и через час тронемся. Хозяйка собирает нам корзину провизии — хватило бы на взвод солдат! Ван Хелсинг всячески поощряет ее и нашептывает мне, что, может быть, целую неделю негде будет раздобыть хорошей еды. Он также закупил меховые пальто, одеяла и другие теплые вещи. Уж, по крайней мере, не замерзнем в дороге.

Скоро выезжаем. Боюсь даже думать, что нам грозит. Поистине, мы в руках Божьих. Только Он знает, что нас ждет, и я из глубин своей измученной, но полной смирения души молю Его сохранить моего возлюбленного мужа. Что бы ни случилось, пусть Джонатан знает: я люблю и ценю его так, что словами не выразишь, и моя последняя мысль будет о нем.

Дневник Мины Гаркер

1 ноября

Ехали весь день, причем в страшной спешке. Лошади, вероятно, чувствуют, когда к ним хорошо относятся, и несутся во весь опор. Мы уже несколько раз меняли упряжки; обстоятельства складываются благоприятно — может быть, и все путешествие пройдет так же. Профессор Ван Хелсинг немногословен: он объясняет крестьянам, что спешит в Бистрицу, и хорошо платит за смену лошадей. Наспех глотаем горячий суп, кофе или чай и едем дальше.

Местность очень живописна, много прекрасных и разнообразных пейзажей, люди храбрые, сильные, простые, и вообще в них много хорошего, но они до крайности суеверны. В первом же доме, где мы остановились, женщина, прислуживавшая нам, заметив рубец у меня на лбу, перекрестилась и подняла два пальца, чтобы уберечься от дурного глаза. Кажется, она даже положила в нашу еду вдвое больше чеснока, чем следует, а я его совершенно не выношу. С тех пор не снимаю шляпку или вуаль, чтобы избежать ненужных подозрений.

Едем без кучера, но очень быстро, а значит — опережаем нелепые слухи о себе; однако боязнь дурного глаза, наверное, будет преследовать нас постоянно. Профессор просто неутомим. Весь день он правил лошадьми, меня же уговорил поспать и долго не будил. На закате он провел со мной сеанс гипноза; говорит, что ничего нового я не сказала: «Темно, журчание воды, скрип дерева»; видимо, наш враг все еще на реке. Боюсь думать о Джонатане, хотя почему-то уже не испытываю страха ни за него, ни за себя.

Пишу в доме фермера в ожидании лошадей. Профессор Ван Хелсинг спит. Бедняжка, он такой усталый, постаревший, седой, но даже во сне у него решительный вид и рот сжат твердо, как у победителя. Когда тронемся в путь, я заставлю его отдыхать и буду править сама. Объясню ему, что впереди еще несколько дней пути и перед решающим этапом нам следует поберечь силы… Все готово, скоро отправляемся.

2 ноября, утро

Мне удалось уговорить профессора, и всю ночь мы правили по очереди. Наступает день, ясный, но холодный. В воздухе — странная тяжесть (пишу «тяжесть», так как не могу подобрать более точного слова). Что-то гнетет нас обоих. Очень холодно, выручает только теплая меховая одежда. На рассвете Ван Хелсинг загипнотизировал меня и получил в ответ: «Темно, скрип дерева, сильный шум воды» — похоже, они поднимаются вверх по реке и ее течение меняется. Надеюсь, мой милый избежит опасности — но если она появится, то пусть будет хотя бы не такой большой; мы все в руках Божьих…

2 ноября, ночь

Целый день быстрой езды. Местность становится все более дикой, необитаемой. В Верешти, издалека, громады Карпатских гор казались невысокими на линии горизонта, а теперь они обступили нас со всех сторон и высятся перед нами.

Мне кажется, что мы оба в хорошем настроении. Но думаю, что просто стараемся поддержать друг друга и таким образом взбадриваем самих себя. Профессор Ван Хелсинг говорит, что утром мы будем уже в ущелье Борго. Дома́ попадаются редко; по мнению профессора, мы больше уже не сможем поменять лошадей. Последний раз мы сменили двух, и ему удалось раздобыть еще двух, так что сейчас в нашей упряжке крепкая четверка. Все выносливые, послушные и не причиняют нам никаких беспокойств. Теперь маловероятна встреча с людьми, поэтому я могу свободно править. В ущелье Борго мы будем на рассвете, раньше нам и не нужно, так что едем медленнее, давая друг другу подольше отдыхать. Ох, что же ждет нас завтра?! Попробуем разыскать место, где мой милый так настрадался. Да поможет нам Бог выехать на правильный путь, да сохранит Он моего мужа и тех, кто нам дорог и подвергается смертельной опасности. Я же недостойна Его милости. Увы! Для Него я нечистая и останусь таковой, пока Он не позволит мне предстать перед Ним среди тех, кого Он осенил Своей благодатью.

Записи Абрахама Ван Хелсинга

4 ноября

Эти записи адресованы моему старому и верному другу Джону Сьюарду — доктору медицины, проживающему в Пёрфлите, Лондон, — в случае, если я его не увижу. Надеюсь, они помогут ему кое в чем разобраться.

Утро, пишу при свете догорающего костра; мадам Мина всю ночь помогала мне поддерживать огонь. Холодно, очень холодно; серое тяжелое небо набухло снегом, который валит и валит — и ложится на землю, чтобы не таять теперь всю зиму.

Кажется, погода подействовала и на мадам Мину; она изменилась, стала сегодня вялой, непохожей на себя — спит, спит и спит! Обычно такая энергичная и живая, она весь день ничем не занималась и начисто утратила аппетит. Даже перестала делать записи в своем блокнотике — это она-то, раньше использовавшая любую передышку, чтобы вести дневник. Чувствую, что-то тут нечисто. Однако к вечеру она выглядела более vif[111]. Долгий сон освежил ее, подбодрил, и теперь она весела и мила, как обычно. На закате я попытался ее загипнотизировать, но — увы! — ничего не вышло; в последнее время мое влияние ослабевало с каждым днем, а сегодня и вовсе сошло на нет. Ну что ж, на все воля Божья, что бы там ни случилось!

Теперь — к фактам. Поскольку мадам Мина больше не ведет стенографические записи, придется это делать мне моим нескладным старомодным почерком, чтобы ни один наш день не был пропущен.

В ущелье Борго мы въехали вчера после восхода солнца. Незадолго до этого, перед рассветом, я остановил повозку, мы отошли немного в сторону, чтобы нам не помешали, и подготовились к сеансу гипноза. Я соорудил меховое ложе, мадам Мина легла как обычно и с величайшим трудом на очень короткое время впала в транс. Единственное, что я от нее услышал, было все то же: «Темно, журчание воды». И она пришла в себя, веселая и радостная. Затем мы продолжили наш путь и скоро были в ущелье. И тут внезапно мадам Мину словно озарило, к ней вернулся дар ясновидения — она указала в сторону и сказала:

— Нам сюда.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Знаю, — ответила она и, помолчав, добавила: — Разве мой Джонатан здесь не ездил и не описал свое путешествие?

Сначала я удивился, но, присмотревшись, увидел, что там действительно есть дорога, хотя явно ею пользуются редко, она отличается от широкого, наезженного большака, ведущего из Буковины в Бистрицу.

Мы поехали по этой дороге. И теперь, когда нам попадаются другие проселки, еще более запущенные и засыпанные свежим снегом, — даже нет уверенности, что по ним можно проехать, — мы предоставляем выбор лошадям: они сами чуют путь. Я отпускаю поводья, и наши смышленые лошадки ведут нас туда, куда надо. Постепенно начинаем узнавать места, которые описал Джонатан в своем замечательном дневнике. И едем, и едем — долгие часы. Вначале я уговорил мадам Мину поспать, она послушалась и заснула. И теперь спит, не просыпаясь, я уже начинаю подозревать неладное и пытаюсь разбудить ее. Но она спит и спит — не могу добудиться, хоть и стараюсь. Конечно, я не очень ее тормошу, боюсь навредить: ведь она слишком много страдала и сон для нее крайне важен. Кажется, я и сам задремал, но внезапно остро ощутил чувство вины, будто сделал что-то не то, и осознал, что сижу с поводьями в руках, а добросовестные лошади не спеша бредут и бредут вперед. Проверил — мадам Мина еще спит. Солнце клонится к закату, и поверх снега струятся золотистые потоки света, а наш экипаж отбрасывает длинную тень на отвесную гору. Мы по-прежнему поднимаемся вверх, и все вокруг такое дикое и каменистое, словно это край земли.

Наконец мадам Мину удалось разбудить. На этот раз она проснулась довольно легко, и я попытался загипнотизировать ее. Но она не поддавалась гипнозу — мои старания были напрасны. Но я все не прекращал, пока совсем не стемнело; когда я опомнился, солнце уже зашло. Мадам Мина смеется, я оборачиваюсь и смотрю на нее. Она совсем проснулась и выглядит просто замечательно: последний раз я видел ее такой в ту ночь, когда мы впервые пробрались в дом графа в Карфаксе.

Я удивлен, и мне как-то не по себе, но она так мила, внимательна, заботлива, что страхи мои отступают. Развожу огонь, ведь у нас с собой запас дров; она готовит ужин, а я распрягаю лошадей, привязываю их в укромном месте, кормлю. Когда я возвращаюсь к костру, еда для меня готова. Хочу положить и мадам Мине, но она с улыбкой говорит, что уже поела, — от голода даже не смогла меня дождаться. Мне это не нравится, у меня возникают серьезные сомнения, но пугать ее не хочется, и я молчу. Она подает мне еду, и я ем один. Потом, завернувшись в меха, устраиваемся на ночлег поближе к костру. Уговариваю Мину поспать, пока я буду следить за огнем. Однако вскоре забываю о своей обязанности и впадаю в дремоту, а когда вдруг, спохватившись, вспоминаю, то вижу, что она лежит тихо, не спит и смотрит на меня странно блестящими глазами. Это повторяется несколько раз. К утру мне все-таки удается выспаться.

Проснувшись, пытаюсь загипнотизировать ее, но увы! Она, хотя и закрывает послушно глаза, гипнозу не поддается. Солнце поднимается все выше, и выше, и выше; а мадам Мина наконец засыпает — но уже слишком поздно, — да еще так крепко, что никак не могу ее добудиться. После того как я запряг лошадей и закончил приготовления к дороге, пришлось перенести ее в экипаж. Она по-прежнему спит и выглядит во сне здоровее и румянее. Ох, не нравится мне это. Я боюсь, боюсь, боюсь! Боюсь всего. И даже думать боюсь, но сворачивать с пути нельзя. На карту поставлены и жизнь, и смерть, и даже нечто большее; мы не должны отступать.

5 ноября, утро

Запишу все точно, в деталях. Хотя нам обоим и довелось повидать много необычного, опасаюсь, как бы вы, друг мой Джон, не подумали, что все пережитые ужасы и нервное напряжение сказались на моем мозге, и я, Ван Хелсинг, сошел с ума.

Вчера мы весь день продолжали ехать, углубляясь во все более дикую и пустынную горную местность. Встречаются огромные мрачные пропасти, много водопадов. Природа и здесь порой устраивает свои карнавалы. Мадам Мина все спит и спит. Я проголодался и поел, так и не сумев ее разбудить даже для того, чтобы накормить. Начал опасаться — чары этого мрачного места роковым образом действуют на нее, отмеченную вампирским крещением.

— Ну что ж, — сказал я себе, — если необходимо, чтобы она спала весь день, придется мне не спать и ночью.

Дорога плохая, старая, тряская; невольно голова моя поникла, и я заснул. Проснулся вновь с чувством вины, не понимая, сколько прошло времени, увидел, что мадам Мина все еще спит, а солнце клонится к закату. Пейзаж изменился — хмурые горы, казалось, отдалились, а мы почти заехали за крутой холм, вершину которого венчал замок, похожий на тот, что описал в дневнике Джонатан. Смешанное чувство торжества и страха охватило меня — к добру ли или к худу, но развязка близка…

Я разбудил мадам Мину и вновь попытался загипнотизировать ее. Но — увы! — бесполезно. И прежде чем стало совсем темно — даже после заката солнечные лучи еще какое-то время, казалось, отражались от снега, — и все погрузилось в сумерки, я распряг лошадей, кое-как устроил их и покормил. Потом развел огонь и усадил рядом с ним закутанную в пледы мадам Мину, теперь уже бодрую и очаровательную.

Приготовил ужин, но она не стала есть, сказав просто, что не голодна. Я не настаивал, понимая тщетность уговоров. Но сам поел, мне нужно было набраться сил за двоих. Затем, опасаясь, как бы чего не случилось, начертил большой круг, в центре которого была мадам Мина, и, раскрошив внутри него освященную облатку, тем самым оградил мою спутницу. Она сидела тихо, неподвижно, как покойница, не говоря ни слова, и только все бледнела и бледнела, пока не стала белее снега. Но когда я подошел к ней, бедная женщина прижалась ко мне, и с болью в сердце я почувствовал, что она вся дрожит. Потом она немного успокоилась, и я, чтобы выяснить, что́ с ней, предложил:

— Пойдемте к костру.

Мадам Мина послушно встала, сделала шаг вперед и остановилась как вкопанная.

— Почему вы не идете? — спросил я.

Она покачала головой, вернулась и села на свое место. Затем, взглянув на меня широко открытыми глазами, какие бывают у только что проснувшегося человека, просто сказала:

— Не могу.

Я обрадовался: то, чего не может она, не могут и те, кого мы боимся. Хотя ей по-прежнему угрожает физическая опасность, душа ее защищена!

Тут лошади начали всхрапывать, рваться с привязи — я подошел к ним и, почувствовав мои руки, они негромко заржали, норовя лизнуть их, и на время успокоились. За ночь я подходил к лошадям много раз — вплоть до того холодного часа, когда все в природе замирает, — и каждый мой приход успокаивал их. В самый холодный час ночи, когда начал мести снег и опустился студеный туман, огонь стал угасать; я собирался выйти за пределы круга, чтобы подбросить дров. Однако в темноте наблюдалось какое-то свечение над снегом; мне стало казаться, будто круговорот снежинок и клубящийся туман принимают форму женщин в длинных одеяниях со шлейфами. Царила зловещая гробовая тишина, лишь лошади негромко ржали и жались друг к другу, словно предчувствуя неладное. Ужас, леденящий кровь ужас стал одолевать меня, но мне удалось взять себя в руки: в пределах своего круга я был в безопасности. И вскоре я уже начал думать, что мои видения — следствие ночи, мрака, усталости и пережитых тревог. Предо мной словно оживали воспоминания об ужасных приключениях Джонатана: снежинки вдруг закружились в туманной мгле, приняв в конце концов облик тех призрачных женщин, которые хотели его поцеловать. Вот и лошади жались друг к другу все сильней и сильней и стонали от страха, как человек от боли. Безумный страх настолько сковал их, что они были не в состоянии бежать, сорвавшись с привязи. Я испугался за мою дорогую мадам Мину, когда эти потусторонние фигуры приблизились и окружили нас. Я взглянул на свою спутницу: она сидела спокойно и улыбалась мне; когда же я двинулся к огню, чтобы поворошить дрова, она схватила меня за руку, потянула к себе и произнесла таким вкрадчивым голосом, какой мне доводилось слышать лишь во сне:

— Нет, нет! Не выходите! Здесь вы в безопасности!

Я повернулся и, глядя ей в глаза, спросил:

— А вы? Ведь я за вас боюсь!

Тут она тихо и неестественно засмеялась:

— За меня! Чего ж за меня бояться? Уж кому-кому, а мне-то они вреда не причинят.

И пока я размышлял над смыслом ее слов, порыв ветра раздул пламя и осветил красный знак на ее лбу. И тогда — увы! — я понял. А если бы не понял в ту минуту, то понял бы чуть позднее, когда призрачные парящие фигуры приблизились к кругу, однако не переступили освященную границу. Затем они стали материализоваться, и наконец — если только Господь не лишил меня рассудка, потому что я видел это собственными глазами, — передо мной возникли три женщины; именно они хотели поцеловать Джонатана в той злополучной комнате, где он их встретил. Я узнал их гибкие фигуры, блестящие и холодные глаза, белые зубы, пунцовые щеки, сладострастные губы. Их смех звенел в ночной тишине, они улыбались бедной мадам Мине, простирали к ней руки и завораживающе заклинали — их голоса Джонатан описал как невыносимо сладостные, подобные звукам, которые извлекает умелая рука, скользящая по кромке бокала.

— Приди же, сестрица! Иди к нам! Иди, иди сюда!

В страхе я взглянул на мою бедную мадам Мину, и сердце у меня радостно забилось: в ее милых глазах застыли ужас, отвращение, страх, и это придало мне надежду. Слава богу, она еще не принадлежала им. Я схватил лежавшее рядом со мной полено и, держа перед собой облатку, двинулся на них, одновременно приближаясь к костру. Они стали отступать и ужасно при этом хохотали. Я подбросил дров в огонь, и страх покинул меня: мы были защищены от этих дьявольских созданий: я — Святыми Дарами, мадам Мина — магическим кругом, из которого она не могла выйти и в который они не смели войти. Лошади перестали стонать и улеглись на землю, снег мягко укутал их белым покровом. Им тоже больше нечего было бояться.

Так мы дождались зари — ее алый цвет проступил сквозь снежную мглу. Я чувствовал себя опустошенным, испуганным, несчастным, мне стало страшно, но при виде прекрасного восходящего на горизонте солнца я ожил. Как только начало светать, жуткие фигуры растворились в клубах тумана и снега. Полосы прозрачного сумрака двинулись прочь от нас, в сторону замка, и исчезли.

Ближе к рассвету я инстинктивно повернулся к мадам Мине, намереваясь провести сеанс гипноза, но она спала так крепко, что мне не удалось ее разбудить. Попробовал загипнотизировать спящую, но безрезультатно. Наступил день. Все еще боюсь двинуться с места. Развел огонь и подошел к лошадям — все они мертвы…

У меня сегодня много дел, но, пожалуй, подожду, пока солнце поднимется выше: мне придется наведаться в такие места, где солнечный свет, несмотря на снег и туман, должен послужить мне защитой.

Подкреплюсь завтраком, а потом меня ждет ужасная работа. Мадам Мина все еще спит. Слава богу! Сон ее спокоен…

Дневник Джонатана Гаркера

4 ноября, вечер

Авария на катере ужасно подвела нас. Если бы не она, мы бы уже давно догнали лодку, и теперь моя дорогая Мина была бы свободна. Боюсь даже думать о ней. Где-то она теперь? Наверное, уже на пустынном нагорье, совсем рядом с кошмарным замком. Мы достали лошадей и собираемся продолжить погоню. Пишу, пока лорд Годалминг готовит все к отъезду. Мы вооружены. Цыганам придется плохо, если вздумают с нами схватиться. Эх, если бы нам еще объединиться с Моррисом и Сьюардом! Будем надеяться! Но если мне уже не придется больше делать записи, то прощай, Мина! Да благословит и сохранит тебя Господь!

Дневник доктора Сьюарда

5 ноября

На рассвете мы увидели группу цыган, отъезжавших от реки. Они, окружив со всех сторон длинную арбу, так спешили, точно их преследовали. Падает легкий снег, в воздухе ощущается необъяснимое волнение, возможно, мы сами его излучаем. А может быть, это не волнение, а, скорее всего, чувство безысходности. Вдали слышен вой волков, снегопад гонит их с гор. Опасности подстерегают нас на каждом шагу. Лошади почти готовы, скоро двинемся в путь. Помчимся навстречу смерти. Одному Богу известно, кто, где, когда и как…

Записи профессора Ван Хелсинга

5 ноября, полдень

По крайней мере, я еще в здравом уме. Благодарю Бога за эту благодать, хотя доказательство было ужасным. Оставив спящую мадам Мину в освященном круге, я направился к замку. Там мне пригодился кузнечный молот, который я захватил в Верешти: хотя все двери были открыты, я сбил их с проржавевших петель, чтобы по чьей-нибудь злой воле или нелепой случайности они не захлопнулись, а я не оказался взаперти. Горький опыт Джонатана сослужил мне службу. Хорошо помня его записи, я нашел старую часовню: тут-то мне и предстояло потрудиться. Воздух внутри был тяжелым. Мне почудился запах серы, от которого временами кружилась голова. То ли у меня шумело в ушах, то ли вдали и вправду послышался вой волков. Тогда я подумал о бедной мадам Мине, и ужасная дилемма встала передо мной.

Я не рискнул взять ее сюда, а оставил в недоступном вампирам круге, но волк-то мог войти в него! И все-таки я решил закончить свое дело здесь, а в остальном положиться на Божью волю. По крайней мере, бедной женщине грозит лишь смерть и последующее искупление. Итак, я сделал за нее выбор. Если бы речь шла обо мне, выбор был бы легким: я бы предпочел утробу волка могиле вампира! И я продолжил работу.

Зная, что здесь должно быть по меньшей мере три обитаемых гроба, я начал искать и искал до тех пор, пока наконец не нашел один. В нем спала женщина — сном вампира, полная жизни и столь сладострастно-прекрасная, что я невольно содрогнулся: неужели мне придется убить ее? О, я уверен, у многих мужчин, намеревавшихся до меня исполнить подобный ритуал, в последнюю минуту могла дрогнуть рука и сдавали нервы. Они медлили, откладывали, оттягивали, пока наконец красота и прелесть порочного «живого мертвеца» не сковывали их по рукам и ногам. Но вот солнце скрывалось за горизонтом, и вампир просыпался, а человек все стоял и стоял. Прекрасные глаза восхитительной женщины открывались и смотрели с любовью, сладострастные губы вытягивались для поцелуя, и — мужчина слаб! — в объятиях вампира оказывалась новая жертва, пополнявшая страшные, безжалостные ряды «живых мертвецов»!..

Соблазн, наверное, действительно очень велик, если даже меня взволновало это существо, хотя оно и лежало в гробу, изъеденном временем, в пыли, копившейся веками, окутанное ужасным смрадом, царившим во всех убежищах графа. Даже меня это зрелище взволновало — меня, Ван Хелсинга, — несмотря на мою цель, решимость и ненависть; возникло желание еще немного помедлить, парализовавшее мою волю. Возможно, сказалось недосыпание и что-то гнетущее в воздухе — меня стал одолевать сон: я словно спал с открытыми глазами, постепенно поддаваясь сладостному очарованию. Но тут сквозь снежное безмолвие пробился протяжный, негромкий, горестный крик, пробудивший меня, как звук горна. Это был голос моей дорогой мадам Мины.

Тогда силы вернулись ко мне, и я занялся своим ужасающим делом. Открывая подряд крышки гробов, я нашел еще одну сестру — брюнетку. Я не стал мешкать и смотреть на нее, как на ее сестрицу, чтобы не поддаться ее дьявольскому очарованию, и продолжал поиски, пока наконец в большом высоком гробу, сделанном явно для самой любимой женщины, не обнаружил еще одну — белокурую сестру, которую я, как и Джонатан, уже видел возникающей из частиц тумана. От нее невозможно было оторвать глаз — она казалась столь ослепительной, столь утонченно-чувственной, что во мне проснулся мужской инстинкт, побуждающий любить и защищать женщин; от невольного волнения голова закружилась. Но, слава богу, вырвавшийся из глубины души крик моей дорогой мадам Мины еще звучал в моих ушах. И прежде чем чары блондинки успели полностью парализовать мою волю, я ревностно принялся за свою жуткую работу. После осмотра всех гробов в часовне стало ясно: кроме этих трех, других «живых мертвецов» здесь нет, тем более что и прошлой ночью нас окружили только они. Особняком стоял гроб колоссальных размеров, он был величественнее остальных и необычайно изысканной формы. На нем значилось лишь одно-единственное слово:

ДРАКУЛА

Итак, вот оно, логово нежити — короля вампиров, которому столь многие хотели воздать по заслугам. Ожидаемая пустота гроба говорила сама за себя. Прежде чем — в результате моей черной работы — вернуть этим женщинам их подлинный облик, я положил в гроб Дракулы облатку и тем самым навсегда преградил ему путь туда.

Затем приступил к выполнению тяжкого долга, преодолевая страх и опасения. О, если бы речь шла хотя бы об одной… Но три! Трижды проходить через один и тот же кошмар! Раз уж это было так ужасно в случае с милой мисс Люси, чего же можно ожидать от этих незнакомок, переживших века, обретших силу с течением времени; будь у них возможность, как бы они боролись за свои оскверненные жизни…

О мой друг Джон, это была работа мясника. И если бы не мысль о двух наших женщинах — той, умершей, и этой, живой, над которой нависла такая опасность, — я бы не смог довести дело до конца. Дрожь не оставляет меня до сих пор, хотя, слава богу, мои нервы выдержали. Если бы я не увидел выражения покоя и последующей радости на лице первой женщины перед ее обращением в прах, мгновение торжества души, то не смог бы продолжить эту бойню. И не смог бы вынести пронзительного визга, когда вбивал кол в сердце; вида корчащегося в муках тела и кровавой пены на губах. Я бы в ужасе бежал и не довел бы дело до конца.

Но теперь всё позади! Эти бедные души — теперь я могу оплакивать их, думая о том, что́ им пришлось пережить, и вспоминая промелькнувшее на их лицах выражение блаженного покоя перед превращением в пригоршню праха. Друг мой Джон, едва мой нож отсекал им головы, как их тела начинали распадаться и рассыпа́лись в пыль, будто смерть, которая должна была наступить несколько веков назад, наконец настигла их и сразу же громко возвестила: «Я здесь!»

Прежде чем покинуть замок, я так запечатал все входы, чтобы граф уже никогда не смог войти в него «живым мертвецом».

Когда я вернулся в круг, мадам Мина спала, она проснулась и, увидев меня, вскрикнула, видимо, в знак сочувствия тому, что́ выпало на мою долю:

— Скорее! Покинем это ужасное место! Пойдемте навстречу моему мужу, я чувствую, он уже близко.

Она была такой худой, бледной, слабой, но ее ясный взгляд излучал энергию.

Я не огорчился из-за ее бледности и болезненного вида, кошмарные воспоминания о безмятежно спящих румяных сестрицах были еще слишком свежи.

Итак, с верой и надеждою, хотя и не без страха, мы идем в восточном направлении навстречу друзьям и ему, как сказала мне мадам Мина, — она это точно знает.

Дневник Мины Гаркер

6 ноября

День уже клонился к вечеру, когда мы с профессором отправились на восток, оттуда, как я знаю, должен появиться Джонатан. Дорога шла круто под гору, но мы брели медленно, сгибаясь под тяжестью пледов и теплых вещей, — без них просто невозможно было обойтись в такой холод и снег. Пришлось также взять и провизию — ведь мы были совсем одни, в окружавшей нас снежной мгле не наблюдалось никаких признаков жилья.

Пройдя около мили, я устала от тяжелой дороги и села отдохнуть. Оглянувшись, увидела на фоне неба четкий силуэт графского замка, венчавшего вершину того утеса, у подножия которого мы находились, — отсюда открывался чудесный вид на Карпатские горы, расположенные, как казалось, гораздо ниже. Замок предстал перед нами во всем своем величии, он располагался выше нас на тысячу футов — на самом краю пропасти, с разных сторон отделявшей его от соседней крутой горы. Местность была дикой и таинственной. Вдали слышался приглушенный пеленой снегопада вой волков, и, несмотря на расстояние, он не мог не вызывать страх. Судя по тому, как профессор Ван Хелсинг осматривал окрестности, я поняла, что он ищет безопасное место, куда мы могли бы укрыться в случае нападения. Каменистая, припорошенная снегом дорога по-прежнему вела вниз.

Вскоре профессор жестом подозвал меня — я подошла к нему. Он нашел замечательное место — нечто вроде естественной пещеры в скале; ее вход, ограниченный двумя валунами, напоминал дверной проем. Ван Хелсинг взял меня за руку и ввел внутрь.

— Ну вот, — сказал он, — здесь вы будете в безопасности, а если нагрянут волки, я смогу разделаться с ними по очереди.

Он принес наши меха, приготовил мне уютное ложе и, достав еду, стал уговаривать поесть. Но я не могла проглотить ни кусочка, и, как бы ни хотела сделать ему приятное, пересилить себя не удалось. Профессор очень расстроился, но не сказал и слова упрека. Вытащив из футляра бинокль, он поднялся на скалу, стал вглядываться в даль и вдруг воскликнул:

— Посмотрите! Мадам Мина, скорее! Взгляните!

Я подскочила к нему и встала рядом, а он протянул мне бинокль и показал, куда смотреть. Неистово кружился густой снег, потому что подул сильный ветер. Однако временами снегопад стихал, и тогда можно было разглядеть как окрестности, так и отдаленную местность. С нашей высоты даже сквозь снежную пелену угадывалась извивающаяся черная лента реки, а навстречу нам, уже довольно близко — я удивилась, как это мы не заметили их раньше, — мчалась группа всадников. Они сопровождали арбу, которая, виляя, словно собачий хвост, подпрыгивала на ухабах неровной дороги. Фигуры всадников четко вырисовывались на снежном фоне, и, судя по одежде, это были жители деревень или цыгане.

На повозке я увидела большой прямоугольный ящик. Сердце у меня ёкнуло — я почувствовала приближение развязки. Наступал вечер, и я прекрасно понимала, что существо, находившееся в ящике, на закате обретет свободу и, приняв один из своих многочисленных обликов, вновь ускользнет от нас.

В тревоге я повернулась к профессору — к моему изумлению, его не оказалось рядом. Он был уже внизу — обвел скалу защитным кругом, таким же, как и тот, что уберег нас минувшей ночью. Закончив дело, он поднялся ко мне и сказал:

— По крайней мере, так вы будете защищены от него!

Ван Хелсинг взял у меня бинокль; тут как раз снегопад на время прекратился, и все стало ясно видно.

— Обратите внимание, — произнес профессор, — как они гонят лошадей, скачут во весь дух. — Помолчав, он глухо добавил: — Хотят успеть до захода солнца. Как бы мы не опоздали. Да поможет нам Бог!

Снова пошел густой снег и скрыл всю округу из виду. Но скоро он прекратился, и Ван Хелсинг опять припал к биноклю, рассматривая равнину.

— Смотрите! Скорее, скорее! — вдруг закричал он. — С юга несутся два всадника. Это, должно быть, Куинси и Джон. Возьмите бинокль! Взгляните, пока снег еще не мешает.

Я посмотрела и увидела, что всадниками, вероятно, действительно были доктор Сьюард и мистер Моррис. Во всяком случае, не Джонатан. В то же время я знала, что он уже где-то недалеко. Оглядевшись, я заметила еще двух всадников, мчавшихся во весь опор с северной стороны, и сразу же поняла, что один из них — Джонатан, а вторым, конечно, был лорд Годалминг. Они тоже преследовали повозку. Когда я сказала об этом профессору, он от радости по-мальчишески вскрикнул и внимательно следил за развитием событий, пока вновь не повалил снег. Потом он зарядил винчестер и прислонил его к валуну при входе в наше убежище.

— Они уже вот-вот сойдутся, — пояснил он. — Скоро придется столкнуться с цыганами, а их много.

Я приготовила револьвер; вой волков стал громче — они явно приближались. Когда вьюга вновь поутихла, мы вновь по очереди приникали к биноклю. Невероятно: у нас тут шел снег, то и дело налетала метель, а там, дальше, ярко сияло солнце, клонившееся к вершинам дальних гор. Оглядывая окрестности, я заметила на снегу движущиеся темные точки: волки — поодиночке, по двое, по трое или большими стаями — сбегались со всех сторон, почуяв добычу.

Минуты ожидания казались вечностью. Сильные порывы ветра взметали снег, порой ничего не было видно даже на расстоянии вытянутой руки, но иногда завывающий ветер очищал пространство, все прояснялось, и мы могли обозревать округу. Последнее время мы так часто наблюдали рассвет и закат, что уже довольно точно предвидели их; вот и сейчас было ясно, что солнце скоро скроется. Трудно было поверить, что мы провели в нашем скалистом убежище менее часа, когда на горизонте с разных сторон возникли всадники и стали стремительно двигаться в нашем направлении. Тут сильный, порывистый ветер с севера разогнал мрачные тучи, и теперь падал редкий снег. Мы беспрепятственно наблюдали и за преследователями, и за преследуемыми, которые, казалось, не замечали погони или не обращали на нее никакого внимания, однако, когда солнце спустилось еще ниже — к вершинам гор, стали как бешеные хлестать лошадей.

Расстояние между всадниками, а также между ними и нами сокращалось. Мы с профессором затаились на нашей скале, держа оружие наготове. Я видела, что Ван Хелсинг собран, сосредоточен и полон решимости не пропустить цыган. О нашем присутствии никто даже не подозревал.

Вдруг два голоса прокричали:

— Halt![112]

Один — голос моего Джонатана, крайне взволнованный; другой — мистера Морриса, прозвучавший спокойно и решительно, как приказ. Цыгане, скорее всего, не знали немецкого, но тон, которым была произнесена команда, исключал всякие сомнения относительно ее смысла. Они невольно придержали коней, и тут же их нагнали лорд Годалминг и Джонатан с одной стороны, а с другой — доктор Сьюард и мистер Моррис.

Вожак цыган, смуглый красавец, сидевший в седле как влитой, — настоящий кентавр! — помахал им и резко что-то крикнул; видимо, велел своим товарищам гнать дальше, потому что цыгане хлестнули лошадей — и те рванулись вперед. Тогда наши мужчины вскинули винчестеры и недвусмысленно потребовали остановиться. В то же мгновение мы с профессором Ван Хелсингом выглянули из-за камня, направив на цыган оружие. Видя, что они окружены, цыгане натянули поводья и остановились. Вожак что-то сказал им — и они, вынув ножи и пистолеты, приготовились к нападению. Все это произошло в считаные секунды.

Затем вожак выехал вперед и, указав сначала на солнце, опускавшееся за холмы, потом — на замок, что-то произнес, я не разобрала, что именно. Тогда четверо наших мужчин быстро спешились и бросились к повозке. Наверное, мне следовало бы испугаться, ведь Джонатан подвергался такой опасности, но азарт схватки, видимо, подействовал и на меня — я испытывала не страх, а лишь неистовое, непреодолимое желание что-нибудь сделать.

В ответ на реакцию с нашей стороны цыганский вожак отдал какое-то приказание, которое его люди с необычайным усердием бросились, толкая друг друга, исполнять и мгновенно окружили арбу. Я видела, что Джонатан с одной стороны, а Куинси — с другой пытаются прорваться к повозке сквозь живое кольцо: они явно стремились завершить дело до захода солнца. Казалось, ничто не могло ни помешать им, ни тем более остановить их: ни наведенные на них пистолеты, ни сверкающие ножи, ни вой волков позади, как будто рассчитанный на то, чтобы отвлечь их внимание. Стремительность и безоглядная решимость Джонатана, похоже, вызвали благоговейный страх у цыган, они невольно пропустили его.

В мгновение ока он вскочил на арбу и с невероятной, неведомо откуда взявшейся силой поднял огромный ящик и швырнул его на землю. Тем временем мистеру Моррису пришлось силой пробиваться сквозь кольцо цыган. Я, затаив дыхание, следила за Джонатаном, не упуская из виду и мистера Морриса, который отчаянно рвался вперед; я видела, как ножи цыган, сверкнув, взметнулись и вонзились в него. Продолжая ловко отбиваться ножом Боуи[113], мистер Моррис — мне даже показалось, что он вышел из схватки целым и невредимым, — приблизился к Джонатану, который уже соскочил с арбы, и тут только я увидала, что мистер Моррис прижимает левую руку к боку и кровь струится у него между пальцев. Однако, несмотря на рану, он бросился на помощь Джонатану. Тот отчаянно пытался своим гуркхским ножом приподнять крышку ящика с одной стороны, а мистер Моррис ножом Боуи стал делать то же самое с другой. В результате их усилий скрипнули вырванные гвозди, крышка поддалась и была отброшена.

К этому моменту цыгане под прицелом винчестеров оказались во власти лорда Годалминга и доктора Сьюарда и прекратили всякое сопротивление. Солнце уже почти коснулось горных вершин, и тени людей четко вырисовывались на снегу. Я увидела графа. Он лежал в своем ящике — в земле, после резкого падения с арбы слегка присыпанный черными комьями. На его мертвенно-бледном, как у восковой куклы, лице выделялись зловеще красные глаза, в которых тлело хорошо мне знакомое выражение ненависти; они были прикованы к заходящему солнцу, в них уже сверкнуло торжество… Но в тот же миг в руках у Джонатана блеснул кинжал, он взмахнул им — я вскрикнула, кривое лезвие рассекло вампиру горло; и почти одновременно мистер Моррис ножом пронзил ему сердце.

И тут на наших глазах произошло невероятное: в одно мгновение тело графа рассыпалось в прах и исчезло. Но перед этим на его лице появилось выражение несказанного покоя — в течение всей своей последующей жизни я буду радоваться этому, ибо и представить себе не могла такое благостное выражение на этом страшном лице.

Замок Дракулы четко вырисовывался на фоне багряного неба, и в последних солнечных лучах был ясно виден каждый камень полуразрушенных зубчатых стен.

Цыгане, посчитавшие нас виновниками необъяснимого исчезновения покойника, не говоря ни слова, развернулись и поскакали прочь, явно опасаясь за собственные жизни. Те, у кого не было лошадей, вскочили на арбу и крикнули всадникам, чтобы те их не бросали. Волки, уже отошедшие на порядочное расстояние, последовали за цыганами. Мы остались одни…

Мистер Моррис прилег на землю, опираясь на левый локоть и все так же держась за бок; кровь по-прежнему струилась у него сквозь пальцы. К нему бросились оба доктора и я, более не удерживаемая освященным кругом. Джонатан встал на колени подле раненого, тот положил ему голову на плечо и, со вздохом, собрав все силы, взял меня за руку той рукой, что была не испачкана кровью. И прочитав на моем лице душевную боль и тревогу, он улыбнулся мне и сказал:

— Я более чем счастлив оттого, что смог помочь вам! О господи! — вдруг вскрикнул он, стараясь приподняться и указывая на меня. — Ради этого стоило умереть! Взгляните! Взгляните!

Солнце теперь достигло вершины горы, и его красноватый отблеск падал мне на лицо и окрашивал его в розовый цвет. Охваченные единым чувством, мужчины опустились на колени, и проникновенное «Аминь» вырвалось у них, когда они посмотрели туда, куда им указывал мистер Моррис.

— Слава богу, все было не напрасно! — воскликнул умирающий. — Посмотрите! Ее лоб чище снега![114] Проклятие снято!

И, к великому нашему горю, этот благородный человек тихо скончался с улыбкой на устах…

Семь лет минуло после тех тяжких испытаний, и некоторые из нас, в конце концов, обрели счастье, соразмерное пережитым страданиям. Нас с Миной радует то, что наш сын родился в годовщину гибели Куинси Морриса. Мина видит в этом глубокий смысл и, я знаю, втайне надеется, что сын унаследует храбрый дух нашего друга. Его полное имя включает в себя имена всех наших друзей, но между собой мы называем его Куинси.

Этим летом мы вновь побывали в Трансильвании и проехали по тем местам, которые по-прежнему вызывают в нас живые и ужасные воспоминания. Теперь очень трудно поверить в реальность того, что́ мы некогда видели своими глазами и слышали своими ушами. Не сохранилось никаких следов происшедшего. Лишь замок, как и прежде, возвышается над пустынной местностью.

Вернувшись домой, мы вспоминали прошлое, испытывая при этом светлую печаль; лорд Годалминг и доктор Сьюард женились и счастливы. Я достал дневниковые записи и весь тогдашний архив из сейфа, в котором они хранились с тех пор, как мы возвратились в Англию семь лет назад. Поразительно, но среди всех этих материалов едва ли найдется хоть один настоящий документ — ведь практически это дневники Мины, доктора Сьюарда и мои, а также записи профессора Ван Хелсинга; в основном — стопки машинописных страничек, за исключением поздних заметок. Даже если у нас возникнет желание кому-нибудь их показать, вряд ли их воспримут как неопровержимые доказательства той немыслимой истории, итог которой подвел, посадив нашего сына к себе на колени, профессор Ван Хелсинг:

— Не нужно никаких доказательств, мы не требуем, чтобы нам верили! Но когда-нибудь этот мальчик узнает, какая смелая и благородная женщина его мать. Он уже познал ее доброту и любовь, а позднее поймет, за что так любили ее друзья, столь многим рисковавшие ради нее.

Джонатан Гаркер

МИФ

Проза

Вся проза

на одной странице:

mif.to/prose

Подписывайтесь

на полезные книжные письма

со скидками и подарками:

mif.to/proza-letter

 #mifproza

 #mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарина Андреянова

Арт-директор Яна Паламарчук

Иллюстрация обложки Selcha Uni

Корректоры Анна Быкова, Лилия Семухина

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2024

Хомми Бег, то есть Малыш Томми, — дружеское прозвище на мэнском диалекте близкого друга Б. Стокера романиста Холла Кейна (1853–1931), отец которого был родом с острова Мэн.

Цепной мост, или мост графа Сеченьи, висячий мост через Дунай, связывающий исторические части Будапешта — Буду и Пешт, был открыт в 1849 году и считался чудом своего времени.

Клаузенбург — город в Центральной Трансильвании. Ныне румынский Клуж.

«Королевская» (англ.). Здесь и далее примечания переводчика отмечены жирным курсивом

Курица с паприкой (нем.).

Секлеры — этнографическая группа венгров в восточной Трансильвании (ныне входящей в Румынию). Говорят на особом диалекте венгерского языка.

Средней земли (нем.).

Господари — здесь: правители Валахии с XV века по 1866 год.

Телега с решетчатыми бортами; арба, фура (нем.).

Гладка дорога мертвецам (нем.).

В британской юридической практике есть два вида адвокатов: стряпчий консультирует клиентов, подготавливает дела для барристера (адвоката, выступающего в судах) и имеет право выступать в низших судах.

Стокер основывается на традиции, по которой дьявол может творить свои дела только с согласия «клиентов» (см. «Фауст» Гёте, «Кристабель» Колриджа).

Хэмптон-корт — дворцово-парковый ансамбль (XVI век) в лондонском районе Ричмонд на берегу Темзы, королевская резиденция до 1760 года, ныне музей.

«Красная книга» — официальный биографический справочник политических деятелей и государственных служащих (название по цвету переплета). «Синяя книга» — справочник статистических данных и деловой информации; название восходит к XV веку, когда большие книги в синих бархатных переплетах использовались для ведения записей в парламенте.

Эксетер — один из древнейших городов на юго-западе Англии в графстве Девоншир, известен собором в готическом стиле XII–XIV веков.

«Брэдшо» (по фамилии первого издателя Джорджа Брэдшо) — известный справочник расписания движения на всех железных дорогах Великобритании, издавался с 1839 по 1961 год.

Уитби — курортный городок в графстве Северный Йоркшир на восточном побережье Англии у дельты реки Эск; рыболовный порт.

Тор — один из главных богов германо-скандинавской мифологии, бог грома, бури, защитник богов и людей от великанов и чудовищ, сын Одина (или Вотана), верховного бога в германо-скандинавской мифологии, мудреца, бога войны и победы.

Берсерки — в древнескандинавской мифологии неистовые воины. Во время боя их охватывал экстаз, придающий силы и притупляющий боль. Согласно преданиям, берсерки могли принимать облик медведя и волка.

Лангобарды — германское племя; авары — кочевой народ центрально-азиатского происхождения, возникший на основе союза в основном тюркоязычных племен; в VI веке переселился в Центральную Европу и создал там государство Аварский каганат (VI–IX веков).

Арпад — правитель венгров, первый князь (889–907) в основанной им династии Арпадовичей.

Хонфоглалаш — дословно «завоевание отечества» (венг.). Венгры, отождествлявшие себя с гуннами, считали, что, завоевав с Арпадом территорию позднейшей Венгрии, они вернулись на родину. В 1896 году, когда Стокер работал над «Дракулой», в Венгрии торжественно отмечали тысячелетнюю годовщину Хонфоглалаша.

Имеются в виду народы, населявшие Трансильванию: мадьяры (так называли себя венгры), саксонцы, секлеры и валахи (румыны).

В битве на Косовом поле (Южная Сербия, 1389) турецкий султан Мурад I разбил объединенное войско христиан; в 1448 году там же потерпел поражение регент Венгерского королевства, воевода Трансильвании Янош Хуньяди (1387–1456), возглавлявший движение сопротивления турецкому владычеству.

В 1462 году Влада III Цепеша (прототипа Дракулы в романе Б. Стокера), господаря Валахии в 1448, 1456–1462, 1476 годах, сверг его брат Раду III Красивый, которого современники обвиняли в предательстве и связи с турецким султаном Мехмедом II.

Битва 29 августа 1526 года у горы Мохач (Венгрия) на правом берегу Дуная между войсками турецкого султана Сулеймана I и венгерского короля Лайоша II закончилась поражением венгров; Трансильвания стала самостоятельным княжеством.

«Линкольнз-Инн» — школа при одной из четырех юридических корпораций Лондона.

Василиск — мифологическое существо, ужасный взгляд которого поражал даже летящую птицу. В Библии, по мнению ряда комментаторов, это название ядовитой змеи, в иных источниках — чудовищный змей; в средневековых бестиариях отождествлялся с дьяволом.

Аллюзия на евангельскую притчу (Мф. 25:1–13) о десяти девах со светильниками: «Из них пять было мудрых и пять неразумных». Все десять, «взяв светильники свои, вышли навстречу жениху», но неразумные «не взяли с собою масла»; «в полночь раздался крик: вот, жених идет, выходите навстречу». Неразумные были отвергнуты женихом, тогда как мудрые «взошли… на брачный пир…».

Фонограф — прибор для записи и воспроизведения звука — был изобретен американцем Томасом Эдисоном в 1877 году, использовался в американской и британской медицине для записи историй болезни.

Все в Риме продажно (лат.).

Крылатое выражение, восходящее к сочинению римского историка Саллюстия (86 — ок. 35 года до н. э.) «Югуртинская война» (гл. 35, абз. 10): «…если бы нашелся покупатель, город [Рим] был бы продан».

Сокращение от Verbum sapienti sat est (лат.) — «мудрому достаточно слова».

Возраст (лат.).

Титикака — озеро на границе Перу и Боливии, самое большое по запасам пресной воды в Андах.

Аббатство Уитби возникло на месте монастыря, основанного в 657 году королем Нортумбрии Осви и во второй половине IX века разрушенного скандинавскими викингами. Отстроенное вновь в XI веке, оно стало бенедиктинским монастырем. Покровительницей аббатства считается святая Хильда, его первая настоятельница. В 1538 году по указу Генриха VIII, при котором церковь Англии была реформирована и король фактически стал ее главой, бенедиктинский (католический) монастырь был закрыт, а его здание постепенно превратилось в руины.

В большой поэме В. Скотта «Мармион» (1808) монашка (Констанс де Беверли), влюбившаяся в храброго, но вероломного, аморального рыцаря Мармиона, нарушила монашеский обет и была замурована в стену монастыря.

Возможно, речь идет о призраке святой Хильды. Согласно легенде, она показывается с лампой в особо темные ночи в окнах аббатства, чтобы моряки не сбивались с пути.

Гагат — поделочный камень, разновидность черного угля, легко поддающийся полировке; известен также под названием «черный янтарь», «черная яшма». Уитби славился как центр производства украшений из гагата.

Самая южная точка Гренландии.

Армия спасения — христианская благотворительная организация, основанная в 1865 году в Лондоне проповедником Уильямом Бутом, ставшим ее первым генералом. По структуре напоминает армию: имеет офицеров и рядовых, все носят форму.

Джон Скотт Бердон Сандерсон (1828–1905) — британский физиолог; впервые (вместе с Дж. Р. Пейджем) измерил электрические импульсы, излучаемые сердцем.

Джеймс Фредерик Ферье (1808–1864) — шотландский философ, изучал когнитивные особенности человеческого восприятия и ввел в философию термин «теория познания» (epistemology).

Достопочтенный — титул пэров, отпрысков высшего английского дворянства.

Мина цитирует Евангелие (Мк. 8:22–24): «Приходит к Вифсаиду; и приводят к Нему слепого и просят, чтобы прикоснулся к нему. Он, взяв слепого за руку, вывел его вон из селения и, плюнув ему на глаза, возложил на него руки и спросил его: видит ли что? Он, взглянув, сказал: вижу проходящих людей, как деревья».

Цитата из «Поэмы о старом моряке» (1798) С. Т. Колриджа. Пер. Н. С. Гумилёва.

В оригинале: mortmaine (мертвая рука) — юридический термин, обозначающий право собственности. В романе речь идет о том, что судовладелец утратил право собственности на шхуну, поскольку на штурвале находилась рука привязанного к нему умершего капитана (букв. «мертвая рука»).

Речь идет о персонаже одноименного хрестоматийного стихотворения (1826) английской поэтессы Фелиции Хеманс в стихотворении «Касабьянка» («Мальчик на горящей палубе», 1826) — двенадцатилетнем мальчике, который после гибели отца, капитана, остался на горящем корабле и погиб. Импульс для создания стихотворения дали события на британском корабле «Ориент», участвовавшем в морском сражении между Королевским военно-морским флотом и флотом Французской Республики в Абукирском заливе близ дельты Нила.

Этот материал для полировки камней и применяемый в литографировании Дракула использовал как балласт.

С осторожностью (лат.).

Бакшиш — взятка (перс.).

У моряков склянка — тридцать минут; восемь склянок — четыре часа.

Гандшпуг — деревянный или металлический рычаг для подъема или передвижения тяжестей на корабле (гол.).

Луи (Людвиг) Шпор (1784–1859) — композитор и скрипач, представитель романтического направления в немецкой музыке. Сэр Александр Кэмпбелл Маккензи (1847–1935) — шотландский композитор и скрипач, с именем которого связывают ренессанс британской музыки в 1890-е годы.

В реплике Ренфилда своеобразно пересказан евангельский стих: «Имеющий невесту есть жених, а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха…» (Ин. 3:29).

Джек Шеппард (1702–1724) — легендарный английский преступник, вор, грабитель, совершивший четыре дерзких побега из лондонских тюрем. В конце концов он был пойман и повешен. Стал героем песен, музыкальных (оперы) и литературных произведений. На основе его биографии Д. Дефо написал «Историю замечательной жизни Джона Шеппарда» (1724).

В оригинале: «The unexpected always happens» — несколько перефразированная, превратившаяся в поговорку цитата («What we least expect, generally happens») из романа «Генриетта Темпл» (1837) Бенджамина Дизраэли (1804–1881), писателя и политического деятеля (премьер-министра Великобритании в 1868 и 1874–1880 годах).

Хиллингем — дом семьи Вестенра в Лондоне.

Шекспир У. Гамлет / пер. М. Лозинского. Акт V, сцена 1.

Аллюзия на Библию: «…только строго наблюдай, чтобы не есть крови, потому что кровь есть душа» (blood is the life) (Втор. 12:23), то есть в Библии речь идет о запрете, тогда как Ренфилд, дьявольски искажая смыслы, призывает «пить кровь».

Боже мой! (нем.)

Строки из стихотворения «У смертного одра» английского поэта Томаса Гуда (1799–1845). Пер. М. Л. Михайлова.

В Средние века представитель короны, с XIX века — следователь, проводящий дознание в случае скоропостижной или насильственной смерти.

Освещенная свечами (букв. «пылающая») часовня (фр.).

Строка из поэмы Дж. Г. Байрона «Гяур» (1813), в которой звучит «вампирское проклятие»:

Ты снова должен выйти в мир

И, как чудовищный вампир,

Под кровлю приходить родную —

И будешь пить ты кровь живую

Своих же собственных детей.

Пер. С. Ильина

Роттен-Роу — аллея для променада и верховой езды, ведущая от Гайд-парка к Королевским воротам.

Хэмпстед — фешенебельный район на севере Лондона, частично сохраняющий вид живописной деревни; там находится и лесопарк Хэмпстед-Хит.

Конец (лат.).

Эллен Терри (1847–1928) — знаменитая британская актриса, прославившаяся исполнением ролей в пьесах Шекспира.

Дословно (лат.).

Взяла себя в руки (букв. «обеими руками») (фр.).

Шарко Жан Мартен (1825–1893) — французский врач-психиатр, невролог, создатель учения о психогенной природе истерии, учитель З. Фрейда.

Мафусаил в ветхозаветных преданиях один из праотцов человечества, прославившийся своим долголетием — 969 лет («мафусаилов век») (см. Быт. 5:27).

Сэр Томас Парр (1483?–1635) — легендарный английский крестьянин, который, возможно, прожил 153 года, известен как «старина Парр». Согласно британской легенде, вел умеренный, праведный образ жизни и прожил бы вечно, если бы не поездка в «тлетворный» Лондон.

Видимо, речь идет об американском писателе Марке Твене, с которым Б. Стокер встречался до публикации «Дракулы» и обсуждал вопросы черной магии и колдовства, а в эпиграфе к главе XII написанной в Лондоне книги М. Твена «По экватору» (1896) говорится: «Веровать — это верить в то, что не существует».

Байрон Дж. Г. Дон Жуан. Песнь 5, строфа 139, строка 1112.

Этот термин (в оригинале: un-dead, букв. «не-мертвый») употреблялся в английском фольклоре и готической прозе до Стокера, но в ином значении — «близкий к смерти». Таким было первоначальное название романа Стокера, от которого он позднее отказался. Но именно так называлась театральная версия «Дракулы» (постановка 18 мая 1897 года в театре «Лицей», где Стокер работал директором, была осуществлена ради защиты авторского права на случай возможных постановок).

Предварительные переговоры (фр.).

Носферату — синоним понятия «вампир» (неумерший, рум.).

Парафраз евангельского текста: «Но Иисус сказал ему: никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царства Божия» (Лк. 9:62).

Прямо в поезд (букв. «в дороге») (фр.).

Подземная железная дорога — официальное название Лондонского метро, первая линия которого была построена в 1863 году.

Причины (букв. «нет причины») (лат.).

Следствия (букв. «непонимание следствия») (лат.).

В конце XIX века широко рекламировались микстуры и всякие патентованные средства, якобы продлевавшие жизнь. Возможно, это были «пилюли Хьюза» — «универсальное» средство оздоровления человека путем очищения и обогащения крови.

Имеется в виду востоковед, полиглот Арминий Вамбери (Герман Бамбергер, 1832–1913), реальное лицо, профессор кафедры восточных языков Будапештского университета, хороший знакомый Брэма Стокера, расширивший его знания об истории Трансильвании и роде Влада Цепеша, князя Дракулы.

Залесье — буквальный перевод этнонима «Трансильвания».

По преданию, в эту особую школу единовременно принимали десять учеников и сам дьявол обучал их тайнам природы, языку животных и магии. По окончании девять из них уходили домой, а десятый, в порядке платы за обучение, оставался служить дьяволу. Озера с таким названием не существует; вероятно, имеется в виду озеро в горах к югу от города Сибиу (рум.), или Германштадта (нем.), центре трансильванских саксонцев. Согласно другому преданию, немцы, жившие около Германштадтского озера, происходили от детей, уведенных из Гамельна легендарным Крысоловом.

«Уиндем» — закрытый аристократический клуб, основанный в 1828 году и располагавшийся в доме № 106 по Пэлл-Мэлл, владельцем которого прежде был некий Уильям Уиндем (имя, не раз встречающееся среди британских политиков).

Дерби — знаменитые скачки, на которых собиралась аристократическая публика Британии; популярны до сих пор, традиционно проводятся в городе Эпсоме, на юго-востоке Англии. Впервые состоялись в 1778 году и были названы в честь Эдварда Смита-Стэнли, 12-го графа Дерби (1752–1834), по его инициативе проводились ежегодные состязания трехлетних скаковых чистокровных лошадей.

Техас вошел в состав США в 1845 году.

Ренфилд говорит о Декларации принципов внешней политики США («Америка для американцев»), представленной пятым президентом США — Джеймсом Монро (1817–1825) 2 декабря 1823 года в ежегодном послании конгрессу. В ней любая попытка европейских держав вмешаться в дела бывших колоний в Западном полушарии расценивалась как нарушение интересов США.

Лк. 23:46: «…В руки Твои предаю дух мой!» (лат.)

Конкретно (букв. «в частности») (лат.).

Мальволио — персонаж комедии У. Шекспира «Двенадцатая ночь», напыщенный мажордом; он то и дело улыбается, следуя совету, полученному им в письме, как он (ошибочно) думает, от якобы влюбленной в него хозяйки Оливии, на которую имеет виды (акт II, сцена 5).

«Психея» («психе», psyche).

Ренфилд имеет в виду сказанное о Енохе в Ветхом Завете: «И ходил Енох пред Богом; и не стало его, потому что Бог взял его» (Быт. 5:24), судя по всему намекая на свой аналогичный альянс с Дракулой.

Цитата из трагедии Шекспира «Гамлет»; Гамлет говорит это матери (акт III, сцена 4. Пер. М. Лозинского).

«Король Лир» (акт III, сцена 4. Пер. М. Лозинского). Это слова Эдгара о том, что помешанный по имени Том питается гнилыми отбросами, дохлыми крысами, собаками, лягушками.

По правилам (фр.).

Торопись медленно (лат.).

Обратите внимание (лат.).

Речь идет о гуркхском кинжале. Гуркхи — элитная гвардия британской армии, состоящая из непальских добровольцев. Ее воины пользуются традиционными кривыми ножами «кукри» (Kukri knife). В Англии такие клинки не были редкостью, их привозили из Азии, иногда их можно было купить в сувенирных лавках.

В оригинале: «the loud tinkle as the check of the capstan falls into the rachet» — «пронзительный лязг, когда стопор кабестана упирается в храповик». Стокер использует специальные технические термины (кабестан — лебедка с вертикальным барабаном для поднятия грузов или якоря; храповик — механизм, препятствующий вращению вала в обратном направлении, то есть тормоз лебедки). Вряд ли Мина, учительница, могла их знать; в дальнейшем лексика в переводе заменена на более нейтральную.

В прямом и переносном смысле (фр.).

Все неизвестное кажется величественным (лат.).

«Ллойд» — наиболее надежная британская страховая компания, где, в частности, можно было получить самые свежие новости о движении кораблей.

От частного к общему (лат.).

Речь идет об индукции, процессе логического рассуждения от частного к общему, который в XIX веке сыграл важную роль в развитии эмпирических наук и импонировал британским мыслителям.

Дайте точку опоры (др.-греч.).

Ван Хелсинг цитирует известное высказывание древнегреческого ученого Архимеда (287–212 годы до н. э.).

Нордау и Ломброзо — Чезаре Ломброзо (1835–1909) — итальянский психиатр и криминалист, признавал существование особого типа людей, предрасположенных к преступлениям, и разработал концепцию психофизиологического «преступного типа». Во внешности Дракулы немало черт «преступного типа» по теории Ломброзо. Макс Нордау (1849–1923) — австрийский врач, литератор, разделял идеи Ломброзо.

«Аделфи» — известный лондонский театр, специализировался на постановке фарсов и мелодрам.

Живой (фр.).

Стой (нем.).

Нож Боуи — длинный нож с характерным скосом на конце клинка; назван в честь своего изобретателя Джеймса Боуи (1796–1836), одного из предводителей Войны за независимость Техаса.

Библейская аллюзия: «Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега» (Пс. 50:9).