© Кандалинцева Д., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Домашнее насилие (в воспоминаниях), телесный хоррор, убийства, физические пытки, психологические пытки, эмоциональные манипуляции, сэлфхарм в результате одержимости, горе и смерть, сцены сражений, кровь и насилие.

– Итак, давай проясню, – говорю я. Бригитта самодовольно смотрит на меня сверху вниз. – Я должен принять участие в постановочном сражении, после чего стражник бросит меня в ледяной пруд, а затем мне придется забраться на вершину водопада, прежде чем пройти сквозь огонь, и это не фигура речи?

– Да, все вроде бы так, – посмеиваясь, говорит Бригитта. Мы на окраине Источника, в тени деревьев, на которых находятся дома ведьм. На безопасном расстоянии, чтобы никто не попал под перекрестный огонь, когда все начнется.

– Но… зачем?

– Традиция, – Бригитта пожимает плечами. – Может, ты и избранный богиней воин, Отто Эрнст, но тебя еще не избрали мы. – Вступление в элитную стражу Источника укрепит мое положение в ковене, шаткое из-за отсутствия у меня магических сил.

– И чтобы выбрали, мне нужно сражаться, а потом подвергнуться пыткам с твоей стороны?

Бригитта улыбается.

– Именно так.

Я смотрю на нее без энтузиазма, но и понять это тоже могу. Называйте это связующим ритуалом или испытанием при вступлении в братство, – но после того, как я переживу сегодняшнюю ночь, я стану уважаемым членом общества Источника, вступлю в ряды уникальной стражи Гренцвахе.

Но для начала я должен выжить.

Алоис хихикает, его плечи трясутся. Среди всех них этот рыжеволосый ближе всего мне по возрасту, но все же на несколько лет старше. Я вижу, что и другие члены стражи, стоящие в стороне, открыто смеются надо мной, подталкивая друг друга локтями и перешептываясь.

Они ведьмы. Всю жизнь они провели в ковене Источника, а большинство десятилетиями служит в страже, каждый день оттачивая свои боевые и магические навыки, чтобы обеспечить защиту Начального Древа. Они так тщательно скрывают это чертово дерево, что я до сих пор его не видел, хотя провел здесь несколько месяцев и стал избранным богиней воином. Но, полагаю, в этом и заключается смысл. Раз Начальное Древо является источником всей магии на земле, его защищают.

Тем не менее на их стороне не только годы тренировок, но и глубокие знания этого места и магии. Я перевожу взгляд на татуировки Бригитты, покрывающие ее бицепсы и плечи: линии черной туши подчеркивают линии ее ключиц. Древние кельтские знаки – это не просто традиция, как сказала Бригитта. Они повышают навыки воина, защищают тело, укрепляют мышцы. Символы и руны – это еще один вид магии. И когда церемония вступления в братство будет закончена, Фрици отметит меня татуировками, которые выберет сама, чтобы наполнить меня магией.

Бригитта рассказала, что у ведьм, которые сражаются, не всегда есть время на создание заклинания, сбор ингредиентов для приготовления зелья или что-то еще, что является специализацией ведьмы. В пылу битвы требуется действовать. Вот тогда и пригодятся татуировки. Кельтские узоры служат определенной цели, это способ использовать магию без работы с заклинаниями, которые требуют времени и утомляют.

«Все это не требовалось бы, если бы стражи использовали дикую магию, как Фрици», – думаю я, но плотно сжимаю губы. Это то, что Фрици хочет, чтобы я сохранил в тайне. Ковен Источника почитает традиции, а дикая магия – не традиция.

Пока моя кожа по-прежнему чиста. Я просто человек без магии, который провел большую часть жизни, служа солдатом… но солдатом, который никогда не собирался по-настоящему сражаться. Когда я был капитаном хэксэн-егерей, то считал свою должность лишь прикрытием. Я никогда не хотел быть охотником на ведьм. Мне приходилось притворяться им, чтобы уничтожить организацию охотников изнутри.

– Не волнуйся так, Эрнст, – успокаивает Бригитта, смеясь над моим серьезным выражением лица. – Сегодня все для нас, пограничных стражников. Настоящее посвящение состоится позже.

– А в день испытания я буду взбираться на водопады и прыгать через огонь, пока Фрици… – говорю я, взмахнув рукой. – Фрици будет принимать ванну?

– Ты немного упрощаешь, – замечает Бригитта. – Но в общем, да.

– Ванну, – смеется Алоис. – Вот о чем ты мечтаешь, воин?

– Было бы неплохо, – ворчу я. Мне нравятся здешние ванны. Я ерзаю на стуле, надеясь, что остальные не заметят, как далеко увлекают меня мысли при воспоминании о Фрици в ванне.

– По-моему, он немного размяк, – говорит Алоис. На мгновение меня охватывает паника, но затем Алоис подходит ближе и тычет меня пальцем в живот. Я рад, что он морщится, потому что не находит жира. – Пока бродил по деревьям.

Мы с Фрици и Лизель провели в Источнике несколько месяцев. Он стал нашим домом.

Бригитта бросает мне сумку. Внутри дюжина красных мешочков. Я взвешиваю один в руке, и моя ладонь покрывается красным порошком.

– Ты должен «убить» двенадцать из нас, прежде чем выиграешь, – объявляет капитан.

Двенадцать против одного. Я бросаю взгляд за ее спину. В сражении участвует более тридцати человек. Мне нужно попасть только по двенадцати из них этими красными метками, но, чтобы это сделать, придется противостоять в три раза большему числу соперников.

– Но в сумке всего двенадцать мешочков, – говорю я, снова пересчитывая.

– Так что не промахнись, – Алоис широко улыбается.

– А в это время у нас будет вот это. – Бригитта дает знак рукой, Алоис берет корзину и начинает раздавать мешочки с заклинаниями, по пять каждому стражнику.

– Для чего они? – встревоженно спрашиваю я.

– От каждого удара тебе будет становиться чуть сложнее двигаться, – весело сообщает Бригитта. – В том месте, куда тебя ударят, ты почувствуешь покалывание, как от булавок. С каждым разом оно будет усиливаться, пока ты не онемеешь.

– Неметь не так уж страшно.

– Ага, – соглашается Алоис, бросая на меня хитрый взгляд, которому я не доверяю. – Все совсем не страшно.

У меня скручивает живот. «Понял. Следить, чтобы меня не задели».

– Игра закончится, когда ты попадешь в двенадцать из нас или когда больше не сможешь двигаться. – Бригитта ухмыляется: – Ну что, «воин»? – В ее устах это слово звучит как насмешка. – Ты готов стать по-настоящему достойным Хольды?

Хольды? Нет. Мне плевать, что думает обо мне богиня.

Но я, скорее, отправлюсь в ад, какой бы он ни был, чем подведу Фрици.

Бригитта подносит к губам горн.

– Охота начнется, когда я протрублю в горн, – предупреждает она.

– Я думал, это будет сражение, а не охота, – говорю я удивленно.

Бригитта возвышается надо мной, ее губы кривятся в сардонической усмешке.

– Любое сражение – это охота, пока ты не понял, как сразить своих противников.

«Скоксе», – думаю я, пока бегу через подлесок, пользуясь шансом, который великодушно дала мне Бригитта, позволив сделать первый ход. Среди деревьев я слышу звук горна, возвещающий о начале охоты.

Мне нужна моя лошадь. Скоксе – мой единственный союзник в этом испытании. Если я буду верхом, мои шансы на победу возрастут.

Я поворачиваю назад. За время, проведенное в Источнике, я изучил это место, как на деревьях, пока был вместе с Фрици, так и на земле с помощью своей сестры Хильды, которая была принята в ковен, несмотря на то что не обладает магической силой.

Хильда. А это идея. Она могла бы помочь мне спрятаться.

Я отгоняю эту мысль. Во-первых, Хильда моя сестра, а не солдат. Во-вторых, я не хочу прятаться. Я хочу победить.

Снова раздается гул охотничьего горна. На этот раз громче.

– Скоксе, – напоминаю себе, когда мчусь через рощу молодых деревьев к конюшням.

Я не забочусь о том, заметят ли меня.

Стрела пролетает так близко, что оперение царапает мою кожу.

– Эй! – кричу я, оборачиваясь, и вижу на деревянном заборе возле загона для животных Алоиса, который насмешливо отдает мне честь.

– Если стрела попадет, обещаю позже исцелить тебя! – сообщает он, вытаскивая новую стрелу.

– Если! – кричу я, петляя по пастбищу, где бродят лошади. – Я думал, вы должны использовать мешочки с заклинаниями?

– О, я просто немного развлекаюсь! – смеется Алоис. И рядом пролетает стрела, едва не задевая меня.

Я замираю, чтобы бросить взгляд куда-то ему за спину.

– Привет, Корнелия!

Алоис резко разворачивается, расправляя плечи и наклоняя голову, чтобы покрасоваться. Я смеюсь так громко, что мой обман немедленно становится очевиден. Алоис пускает в меня еще одну стрелу в тот момент, когда я добегаю до конюшни и бросаюсь внутрь, в спешке озираясь. У меня в лучшем случае несколько секунд. Там. Последнее стойло. Голова Скоксе, черная как ночь, ее темные глаза наблюдают, пока я бегу к ней.

– Поможешь мне с одним делом? – выдыхаю я, распахивая дверь ее стойла.

Цокот копыт Скоксе звучит как тяжелые удары о камень, когда она идет ко мне. На ней нет седла, но я опрокидываю ведро, чтобы использовать его как подножку, и, схватив Скоксе за холку, перекидываю ногу и усаживаюсь верхом. Прежде чем успеваю отдать команду, Алоис и еще трое стражей врываются в конюшни, и Скоксе разворачивается, раскидывая копытами грязь и сено, и бросается в противоположную сторону. Я низко склоняюсь над спиной лошади, прижимаясь к ней, когда в стену с глухим стуком вонзаются стрелы, а Скоксе перепрыгивает через низкую дверцу.

Вспышки зеленого и синего преследуют нас, когда мы вылетаем на луг. Я выпрямляюсь на спине Скоксе, затем подталкиваю ее правой ногой, заставляя обогнуть конюшню и приблизиться к другой двери. Как я и надеялся, Алоис и трое его приятелей-стражников бегут по длинной конюшне в направлении стойла Скоксе. Мне удается попасть в спину одному из них красным мешочком с краской. Он вскрикивает и, повернув голову, с ругательствами отходит в сторону. Выходит из игры.

Я бросаю еще один мешочек – он пролетает мимо колдуна, в которого я целился, но, к счастью, попадает Алоису прямо в лицо, и по его щеке расползается красное пятно.

– Просто немного развлекаюсь, – говорю я, и Алоис одобрительно фыркает.

Оставшийся в игре колдун швыряет в меня мешочком с заклинаниями, и моя рука вспыхивает от удара. Гораздо больнее, чем от укола булавкой, как сказала Бригитта, но, по крайней мере, это не прямое попадание. Я бросаю в колдуна красный мешочек, и тот тоже отступает назад. Еще один соперник повержен. Я разворачиваю Скоксе, с трудом кружа в ограниченном пространстве конюшни.

Последний стражник – Мелла, молодая женщина с черными волосами, – должно быть, прячется в стойле. Я поворачиваю голову, виски покалывает, и я морщусь, ожидая нападения, которого так и не следует.

Скоксе тяжело дышит. Мои руки, вцепившиеся в ее гриву, напрягаются.

Внезапно лошадь лягается, ударяя задними ногами в стойло позади меня. Я слышу стон и, обернувшись, вижу Меллу, скорчившуюся под рухнувшей деревянной дверью. Я чертыхаюсь. Для нас это игра, но Скоксе об этом не знает.

– Мы ей поможем, не волнуйся, – успокаивает меня Алоис. У двоих его приятелей наготове зелья и заклинания, чтобы вылечить Меллу.

Я бросаю красный мешочек на ведьму. Алоис кидает на меня раздраженный взгляд, но я пожимаю плечами и разворачиваю лошадь. Четверо готовы. Осталось восемь.

Мы со Скоксе выскакиваем наружу. Шум в конюшне был достаточно громким, чтобы привлечь стражей Гренцвахе, но они слишком далеко, чтобы я рисковал бросить в кого-нибудь из них драгоценный красный мешочек. Я ударяю пятками по бокам Скоксе, и мы спускаемся с холма. Моя лошадь – это мускулы и сила, она едва ли напрягается, когда мчится к деревьям, которые укроют нас от преследователей.

«Любая битва – это охота, – повторяю я про себя. – Но пришло время сражаться».

Позади я вдруг слышу стук копыт.

Я крепче обхватываю Скоксе ногами, но отпускаю ее холку. Сумка с красными мешочками надежно привязана к моему поясу. Сердце учащенно бьется, когда я оглядываюсь по сторонам.

Вон там. Низкая ветка, но достаточно толстая…

Я осторожно подтягиваю ноги. Почувствовав мои движения, Скоксе замедляется, но ненамного. Идет плавно. Я направляю ее к дереву и, прежде чем успею сказать себе, что поступаю глупо, отталкиваюсь ногами и хватаюсь за ветку.

«У-уф». У меня перехватывает дыхание. Я карабкаюсь, упираясь ногами в ствол, чтобы забраться повыше. Скоксе разворачивается и трясет головой.

– Иди, – выдыхаю я, взмахнув рукой.

Лошадь мчится в гущу деревьев, а я взбираюсь выше. Здесь достаточно много листвы, чтобы меня было нелегко заметить. Я стою на ветке, прислонившись спиной к стволу, и наблюдаю, выжидая.

Шестеро стражников на лошадях скачут в сторону Скоксе. Я замечаю, как один машет остальным, указывая на деревья. Скоксе едва видно. Всадники замедляют шаг, рассыпаясь по краю рощи.

Скоксе, благослови ее Господь, приближается к тропинке возле моего дерева, заманивая моих противников. Всадники направляются в чащу.

Шесть. Я делаю вдох, держа несколько мешочков с краской в левой руке и сжимая один в правой. Я должен действовать быстро. Я бросаю один, целясь во всадника, и следующий снаряд вылетает из моей руки еще до того, как первый попадает в цель. С молниеносной скоростью я попадаю трижды. Оставшиеся три всадника кружат вокруг дерева, оглядываясь и высматривая меня где угодно, только не у себя над головой. У меня получается попасть еще раз, прежде чем двое других определяют мое местоположение. Я швыряю пятый мешочек, угодив в одного из всадников, и спрыгиваю с дерева – прямо на последнего. Стражница вскрикивает от неожиданности, когда я оказываюсь верхом на ее лошади, размазывая красный порошок по ее спине.

Лошадь взбрыкивает, и мы оба падаем. К нам спешат, чтобы убедиться, что никто серьезно не пострадал. Теперь, когда у каждого из шестерых появилась красная отметина от моих снарядов, они настроены дружелюбно. Они вне игры.

– Лучше поторопись, – говорит один, когда я свистом подзываю Скоксе, которая, лавируя между деревьями, возвращается ко мне. – Бригитта идет.

Я забираюсь на спину Скоксе, оттолкнувшись от пня. Пот и грязь стекают по моему лицу, когда я наклоняюсь над лошадью, позволяя ей обогнуть опушку густого леса. Идеи у меня на исходе, а усталость и угасающий в крови адреналин мешают думать. Я вывел из игры десятерых стражников. Мне нужны еще двое.

Я мог бы углубиться в лес, в запретные территории. Я знаю, что Начальное Древо находится… где-то там. Но те земли, скорее всего, будет охраняться еще строже, чем эти.

Я сужаю список мест. Как капитан Гренцвахе, Бригитта – самый сильный воин, и она знает игру лучше, чем кто-либо. «Где бы она могла быть?»

У меня на хвосте.

Она пошла бы по кровавому следу, пусть это и красный порошок, а не кровь. Я закрываю глаза, представляя, как она обнаруживает Алоиса в конюшне, находит всадников под деревом. Понимаю, что никто из них не ушел. Они остались там, где попали под мой прицел, – упав, как трупы. Чтобы Бригитта могла соединить точки, образовав линию, ведущую ко мне.

Я подвожу Скоксе к границе леса и спрыгиваю на землю, похлопывая лошадь по шее.

– Спасибо, – говорю я. Скоксе бьет копытом, взрыхляя мягкую землю.

Я скольжу среди деревьев. Я не так далеко от всадников, которых вывел из игры. Бесшумно продвигаясь по лесу, я делаю каждый шаг осторожно и подкрадываюсь все ближе. Возвращаюсь к тем стражникам, которых уже отметил.

Охота.

Никто из них не слышит меня, пока я прячусь за стволом огромного дуба.

Я жду.

Они болтают, смеются. Приближается стук лошадиных копыт. Стражники кого-то окликают.

– Он уложил вас всех шестерых? – Голос Бригитты. Она вздыхает: – Честно говоря, вы жалкие. У него же даже нет заклинаний.

– Ну, у него есть мускулы, – ворчит один из колдунов. Я ухмыляюсь, напрягая бицепсы. Приятно, когда тебя ценят.

– Он был на дереве, – вмешивается всадница, которую я выбил из седла.

– Так себе оправдание. – В голосе Бригитты соединяются веселье и раздражение. – Раньше он был охотником.

– Он не настоящий охотник, – возражает какой-то колдун. – Он на нашей стороне.

Я молча улыбаюсь.

– И все же, – говорит Бригитта, посмеиваясь. – Вы все будете на дополнительном ночном патрулировании за такой впечатляющий провал.

Они еще о чем-то болтают.

– Он ускакал, – сообщает один из всадников. Я даже не выглядываю из-за ствола.

Я жду.

Под чьими-то ногами хрустят листья. Бригитта подходит ближе к моему дереву.

Она останавливается и, обращаясь к кому-то, говорит:

– Вы трое отправляйтесь на восток. А вы втроем на запад.

Лошади скачут, группа разделяется, чтобы прочесать больше территории и найти меня.

– А куда вы направляетесь? – Мужской голос. Кажется, это Теодар.

Бригитта двигается медленно, осторожно.

Она угадала ход моих мыслей.

Я слышу, как постукивают тяжелые мешочки. Она несет по крайней мере по одному в каждой руке.

Я жду.

– Идем, – приказывает она Теодару, и они направляются в лес.

Ближе.

Ближе.

Я вижу кончик ее ботинка. Еще мгновение, и она окажется рядом со мной.

Я кричу, звук получается грубый и резкий, и это срабатывает – Теодар вскрикивает, разворачиваясь, когда я выскакиваю перед ними. Я бросаю красный мешочек, попадая в его испуганное лицо.

Бригитту, однако, не так легко застать врасплох. Она поднимает руки, в каждой по тяжелому мешочку с заклинаниями, и я бросаюсь на землю, перекатываясь по листьям и подбрасывая свой красный снаряд вверх. Бригитта уклоняется, легко избегая удара.

Я потерял один мешочек, а у Бригитты в каждой руке по-прежнему по одному, и она все еще мой заклятый враг.

– Ты можешь просто сдаться, – предлагает она. – Тебе не обязательно побеждать.

– Тут ты не права, – отвечаю я.

Бригитта бросается на меня, и я вскакиваю с лесной подстилки. Один из снарядов с заклинаниями ударяет меня по бедру, и нога немеет так резко, что я спотыкаюсь и чуть не падаю. Бригитта приближается, пока я прихожу в себя.

– Сдавайся, – добродушно говорит она, подбрасывая второй мешочек в обтянутой перчаткой руке.

– Не дождешься, – выпаливаю я. Перекатываюсь и хватаю красный мешочек, которым ударил Теодара.

Я пошатываюсь, но моя раненая нога и красный снаряд в правой руке отвлекают Бригитту настолько, что она не замечает, что в левой у меня камень.

Я бью им по костяшкам ее пальцев.

Ошеломленная, она роняет мешочек с заклинанием на землю. Я поднимаю руку, чтобы бросить красный снаряд, и в тот же момент Бригитта достает из-за пояса еще два.

Я мог бы пригнуться.

Но тогда я бы промахнулся.

Я бросаюсь к Бригитте, красный снаряд в моей ладони ударяет ее по груди, а Бригитта в тот же момент бьет обоими мешочками с заклинаниями меня по голове.

«Охота окончена», – думаю я, камнем падая на лесную подстилку.

Утренний свет просачивается через большие окна зала собраний Совета, вызывая у меня головную боль. Я не уверена, от напряжения ли это или от бессонницы. И хотя я могла бы взять лекарство с одной из полок, которые обрамляют зал собраний, какой-нибудь флакончик с травами и микстурой, я остаюсь сидеть за столом, скромно положив руки на резное дерево и сосредоточив внимание на Лизель, сидящей напротив.

Она внимательно читает потертый пергамент, водя пальцем то вниз, то вверх, то снова вниз, и, беззвучно шевеля губами, повторяет написанное.

Я молча пытаюсь заставить свою десятилетнюю кузину посмотреть на меня. Хочу, чтобы она помнила, что я здесь, что я не позволю советникам жестоко обращаться с ней. Я хочу, чтобы она помнила, что Корнелия, сидящая справа от меня, здесь ради нее и так же не желает, чтобы Рохусу и Филомене сошли с рук обычные для них агрессивные замечания.

Рохус, находясь во главе стола, прочищает горло:

– Лизель, дорогая, если ты не готова предоставить нам эту информацию, мы поищем ее в другом месте.

– Она в порядке… – начинаю я.

В тот же момент вмешивается Корнелия:

– Дайте ей возможность…

Лизель вскакивает на ноги, хлопает ладонями по столу и бросает на Рохуса такой пронзительный взгляд, что тот откидывается на спинку стула, а его брови взлетают к линии редеющих седых волос.

– Все началось, – говорит Лизель низким голосом, похожим на рычание, – в Бирэсборне.

Я прикусываю нижнюю губу. Больно.

Похоже, мои опасения относительно того, что Лизель будет нервничать из-за этой встречи, были напрасны. Лизель говорит тихо вовсе не для того, чтобы скрыть свое беспокойство.

Она… готовилась.

Филомена вздыхает, держа в руке перо над чистым листом бумаги.

– Да, мы прекрасно знаем, откуда вы родом, – но нам нужны подробности вашего путешествия к Источнику, чтобы составить исторический отчет обо всем, что произошло. Нам нужны только подробности, так что тебе не обязательно…

Лизель широко разводит руками, выражение ее лица становится мрачным.

– День был прохладный. Холодный. Леденющий. Воздух еще не совсем зимний, но не совсем осенний. О! Ветер…

Корнелия прикрывает рот рукой, борясь с улыбкой.

Я даже не пытаюсь подавить свою. Я улыбаюсь еще шире, забыв о головной боли, когда Лизель прижимает руку к груди и покачивается.

– Утро было чудесное, как и любое другое! Пока мой ненормальный кузен не напал на нашу деревню и не похитил меня.

Ее голос срывается, она заглядывает в свои записи, и сердце у меня тут же сжимается, улыбка сползает с лица.

Хорошо, что она способна посмеяться над всем тем, через что мы прошли. Это ее способ примириться с произошедшим, и я не могу выразить, насколько благодарна Бригитте, которая вдохновила Лизель написать собственную историю. И хотя я думала, что история будет более… откровенной… чем то, что требуется Совету для отчетов, я не могу отрицать, что что-то в моей душе смягчается и тает при виде того, как Лизель с упоением наслаждается своим повествованием.

– Ах, – снова начинает она. – Я хотела сказать… о! Вы бы видели ужас, который его гнусный отряд хэксэн-егерей обрушил на наш ничего не подозревающий ковен! Барьеры пали, когда были разрушены… – Она запинается. Бросает на меня взгляд, и я едва успеваю это заметить, но Лизель взмахивает руками, изображая что-то неосязаемое. – Силами! Таинственными силами…

– Ты имеешь в виду другого своего родственника, кузину, – поправляет Филомена. – Мы знаем, что Фридерика сняла защитный барьер вашего ковена, тем самым позволив Дитеру и его хэксэн-егерям напасть. Не пытайтесь скрыть ее роль в…

Лизель вздыхает, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу.

– Гнусный коммандант похитил меня! Меня увезли далеко-далеко, через дикие земли, через непроходимые леса и бурлящие реки…

– Лизель, – делает очередную попытку Рохус, – нам нужно только…

– …в Трир! В столицу гнусных хэксэн-егерей. Там я была заключена под стражу, несправедливо, стоит добавить, по прихоти моего гнусного кузена… – Она замолкает. Прищуривается. Возможно, осознает, что слишком часто произносит слово «гнусный», и хмурится, прежде чем снова уткнуться в свои заметки. – Но все это только для того, чтобы меня спасла от неминуемой смерти моя кузина! Моя… не путайте с кузеном. Тот гнусный. Это его сестра. А с ней был ее загадочный воин!

У меня сжимается сердце, но я не могу не хмыкнуть. Я бы многое отдала, чтобы Отто допустили на это заседание Совета, а не отправили на какое-то, очевидно, важное испытание Гренцвахе. Теперь мне остается только представлять выражение лица Отто, если бы он услышал, как его называют «загадочным».

Лизель пренебрежительно взмахивает рукой:

– Он не важен для истории. Сначала он мне не понравился… – Она на мгновение задумывается, затем решительно качает головой: – Нет, все же без него история получится лучше…

– Он был частью вашего путешествия, – вмешивается Рохус. – Нам нужно услышать также и о его вкладе в это дело.

Лизель надувает губки:

– Но он же ничего не сделал. Разве что вырезал мне собачку. – Она снова задумывается. – Хорошо. Думаю, этот его вклад неплох.

Это была собака? Я помню, Отто говорил, что собирался смастерить лошадь.

– Ты не можешь исключать его из повествования только потому, что тебя он не устраивает, – настаивает Рохус. – Мы должны услышать все, что произошло. Всю правду.

Я бросаю на Рохуса недоверчивый взгляд. Почему его так интересует роль Отто в этой истории? Им необходимо разобраться в деталях, как и утверждает Рохус, – или же они надеются выведать что-то, что смогут использовать, чтобы очернить Отто, вопреки тому, что он является избранным для меня воином?

– По правде говоря, – Лизель растягивает второе слово, – возвращаясь к необжитым краям, через которые мы шли! – Она резко отстраняется от стола и начинает расхаживать перед высокими окнами, из которых видны уходящие вдаль верхушки деревьев заповедного Источника. – Через непроходимые леса и бурлящие реки… мы плыли на крошечной лодочке, она была вот такой маленькой. А вода леденющей! Теперь уже была зима во всей своей беспощадной красе… Фрици мыла мне волосы, и те застыли…

– Я не… – Я замолкаю. Вспоминаю то время.

Хорошо. Возможно, я действительно мыла Лизель волосы. Но мы были страшно грязные, когда чудом спаслись после взрыва в базилике, где в заключении находилась сотня невинных людей, которых мой брат намеревался сжечь в Трире. Смыть пепел и грязь с волос, пусть и морозной речной водой, было необходимо.

Не могу поверить, что именно об этой подробности вспоминает Лизель. Не о том, как наши жизни висели на волоске. Не о том, как ночами мы сидели вокруг тлеющего костра, тревожась, что треснувшая в темноте ветка предвещает приближение Дитера, который следует за нами.

Нет. Худшим, что нам пришлось пережить, были замерзшие волосы.

– Дитя, – Филомена потирает переносицу. – Мы согласились дать тебе возможность составить официальный отчет, но нам и правда нужны только подробности о том, где вы были, с чем столкнулись и как выжили. Твое же представление очень…

– СТАРУХА! – взвизгивает Лизель. – Не Старица, конечно, не Абноба. А пожилая женщина. В маленьком домике под Баден-Баденом. Мы зашли к ней, а она посадила нас в яму из колючек и костей.

Я хмурюсь:

– Лизель, старуха нас не ловила.

– И Фрици! – Она резко поворачивается ко мне. – Фрици использовала силу своей магической связи с Источником и освободила нас от шипов! Растения подчиняются ее приказам, она может управлять зеленью!

– Я не…

– И это было еще не самое худшее, с чем мы столкнулись! – Лизель запрыгивает на стул, ее светлые косички раскачиваются за плечами, голубые глаза блестят, а лицо краснеет. – Мы отправились в Баден-Баден. Я, Фрици и ее угрюмый воин…

– Угрюмый, – эхом повторяет Корнелия и, хихикая, прячет лицо в ладони.

– Столкнулись с ужасом, ранее неведомым ведьмам: самым отвратительным из христианских праздников, извращенным праздником…

Я усмехаюсь:

– Лизель, ты имеешь в виду Рождество? Баден-Баденский Кристкиндэмаркт?

– Ничто иное! – Она покачивается на стуле, соглашаясь, и на ее лице появляется гримаса ужаса. – Они украли наши традиции празднования Йоля и сделали их такими… такими… католическими.

– Hexenjägers[1], – ворчит Филомена. – Как вам удалось ускользнуть от них?

– ЗАМОК! – Лизель указывает в пустоту. – Замок, стоящий высоко на холме, мрачный и загадочный… или нет, это был Отто. – Она хмурится и опускает голову, проверяя свои записи. – Нет. Он не важен. Фрици. Дитер поднялся на холм верхом на коне, и Фрици спасла нас…

Корнелия закрывает лицо руками, издавая отчаянный стон, который, как мне кажется, похож на едва сдерживаемый смех.

Я поднимаюсь со стула.

– Лизель, я думаю, что это…

– Деревья Черного Леса проснулись по ее зову! Они поспешили к нам на помощь! В утреннем тумане затрещали ветки… полетели щепки…

– Лизель! – Я изо всех сил стараюсь не рассмеяться, произнося ее имя. – Думаю, на сегодня достаточно.

Ее плечи опускаются.

– Но я еще не закончила.

– У нас уже достаточно сведений, – говорит Филомена, таращась на чистый лист пергамента.

Последние недели она пыталась выпытать какие-нибудь подробности нашего путешествия для архивов Совета. Корнелия удерживала ее, настаивая, что нам нужно отдохнуть и восстановить силы, что, в общем-то, было правдой. Я намеревалась отмалчиваться и не рассказывать о деталях путешествия, но Лизель настояла на своем.

Я откидываюсь на спинку стула, шрамы, которые тянутся по моей груди, бедру и животу, тут же напоминают о себе.

Филомена лишь однажды спросила, что произошло после того, как Дитер выкрал меня из Источника, что он делал со мной, когда держал прикованной в комнате в Баден-Бадене, какие заклинания мог использовать.

Одного моего взгляда оказалось достаточно, чтобы заставить ее замолчать.

Я едва смогла заставить себя рассказать обо всем Отто. Одна мысль, чтобы поведать о том, что Дитер сделал со мной, а также записать это и превратить в исторические хроники…

Я рассеянно почесываю след клейма, оставленного Дитером на моей груди. Голова гудит, боль молнией пронизывает череп, и когда я на мгновение закрываю глаза, я вижу… дерево. Древо. Начальное Древо, хранителя нашей магии…

Я качаю головой, и видение исчезает. А может, его и не было вовсе – свет, льющийся из окон, подсвечивает вены на моих веках, походящие на разветвленные ветви.

Корнелия тяжело поднимается на ноги.

– Мы ведь закончили? – Она не дожидается ответа, хватает меня за руку и заставляет подняться, но я остаюсь сидеть, съежившись от внезапного рывка, натянувшего нервы.

Филомена с раздраженным вздохом откладывает перо.

Рохусу удается взглянуть на Филомену с довольно искренней улыбкой.

– Да, конечно.

Корнелия склоняет голову и говорит:

– Мы проведем заседание Совета после того, как закончится связующая церемония.

Поджав губы, Филомена молча встает из-за стола. Выражение лица Рохуса становится напряженным.

Будучи лидерами Источника, святилища, созданного тремя богинями в качестве убежища для ведьм, они на удивление плохо умеют скрывать свои истинные чувства. Каждая вспышка презрения ко мне отражается на их лицах.

– Да, – натянуто произносит Рохус. – Мы с нетерпением ждем, когда на нашем совещании появится чемпион Хольды.

Словно ее позвали, Хольда тихо начинает ворчать в моей голове. «Он будет проявлять должное уважение к моему чемпиону», – заявляет она так, будто я собираюсь наброситься на него, чтобы вынудить поклясться мне в верности.

Я отмахиваюсь от беспокойной Хольды, от раздражающего зуда в глубине сознания и думаю, что он может являться причиной моей головной боли. Хольда появляется и исчезает, и даже спустя несколько месяцев я так и не привыкла к тому, что богиня присутствует не только в моей голове, но и в моей жизни.

– И ее воин, – добавляю я.

Они не посмеют преуменьшать или искажать вклад Отто в общее дело. Лизель, возможно, и отозвалась о нем с пренебрежением, но такие у них отношения. Она едва терпит Отто, а он души в ней не чает, и каждый раз все заканчивается тем, что Лизель уходит от него с охапками сладостей, игрушек или еще чего-нибудь, что Отто удается раздобыть. Честно говоря, это хитрая тактика. Думаю, Отто еще не понял, что Лизель на самом деле его боготворит.

Но что касается Совета…

Корнелия, конечно, приняла Отто. Она была единственной, на кого мне не пришлось давить, единственной, кто с готовностью признал меня как избранного богиней чемпиона и Отто как моего защитника, ведь мы оба стали предвестниками перемен.

Однако Рохус и Филомена по-прежнему ведут себя так, будто все это вот-вот закончится и они вернутся к привычной уединенной жизни в глуши Черного Леса, где не знают проблем, связанных с жестокими хэксэн-егерями и назойливыми девчонками, прибывшими издалека.

Победа над Дитером сделала их беззаботными. Вместо того чтобы рассматривать произошедшее как знак того, что нам необходимо работать, чтобы предотвратить появление новых угроз со стороны таких, как мой брат, они считают, что теперь мы в полной безопасности.

Челюсти Рохуса напрягаются:

– И ее воин.

Корнелия тянет меня за руку, и я неохотно встаю из-за стола. Лизель уже собрала свои записи и ждет нас у двери, ее сияющие глаза встречаются с моими.

– Я хорошо выступила? – спрашивает она, тяжело дыша. Только сейчас становится заметно, что она нервничает, и тревога, которую я предвидела, вырывается наружу.

Корнелия выводит нас из зала навстречу бледному утру, солнце освещает маленькую веранду. Повсюду, вокруг и внизу, раскинулся Источник – лабиринт мостиков, лестниц и дорожек, а также домов, приютившихся на ветвях, и зданий, созданных из изгибающихся стволов. На деревьях только начинают распускаться почки, и пучки пробивающейся зелени украшают ветви, скромно напоминая о весне на фоне серо-коричневой зимней палитры.

Я останавливаю Лизель и заключаю ее лицо в ладони:

– Ты была великолепна.

На ее губах расцветает улыбка:

– Правда?

– Я была очарована и вновь пережила все, что ты рассказала. Хотя, – улыбаюсь я, – не припоминаю некоторых подробностей.

Лизель пожимает плечами:

– В историях, которые рассказывают в Баден-Бадене, всегда есть что-то подобное – сильные выражения. Возвышенные, тяжелые слова. Возможно, я просто кое-что добавила.

Она слушает сказителей в деревне. Ходит туда с Бригиттой и ее отрядом стражников вместе с дюжиной других детей Источника. Это является признаком зарождающейся дружбы между ведьмами, прячущимися в Черном Лесу, и смертными, которые, сами того не ведая, все эти годы жили по соседству с ними.

Нельзя не признать, что что-то изменилось. И это еще одна причина, по которой Рохус и Филомена не доверяют мне и всему тому, символом чего я являюсь.

А еще они понятия не имеют об истинной природе дикой магии.

– Итак, – говорю я Лизель. – Полагаю, ты пропустила почти все утренние уроки?

Личико кузины морщится.

– Мне не нужны уроки. Абноба учит меня.

И как бы ни обнадеживало то, что Старица учит своего чемпиона, мою юную кузину…

– Сделай мне одолжение, ладно? – Я стучу ей по носу. – Зато ты заводишь там друзей среди других учеников, да?

За этот вопрос Лизель награждает меня недовольным взглядом.

– Некоторые из них ничего.

– Я рада, что это…

– Никто из них не умеет обращаться с огнем так же хорошо, как я.

– Что ж. Ради нашей безопасности стоит молиться, чтобы никто и не научился.

Лизель сердито смотрит на меня. Но потом улыбается.

Ее руки обвивают мою талию, прежде чем она срывается с места и бежит по мостикам среди деревьев, а я наблюдаю, как светлые косы развеваются у нее за спиной.

– По правде сказать, – шепчет Корнелия, когда Лизель убегает, – я думаю, что преподаватели нашей школы испытывают огромное облегчение, когда Лизель куда-то вызывают. Ты слышала, что она угрожала выжечь одного из них наизнанку? Что это вообще значит?

– Я почти ее понимаю… он же собирался заставить ее заниматься арифметикой.

Серьезный взгляд Корнелии вынуждает меня сдаться.

Я вздыхаю:

– Мы решили этот вопрос. Она же его все-таки не сожгла, и я научилась воспринимать это как победу.

Корнелия смеется и берет меня под руку.

– Тогда пошли. Церемония пройдет через два дня, но очищение проведут завтра на рассвете, и нам еще многое предстоит спланировать.

Я закатываю глаза, но позволяю ей увести меня вниз по лестнице.

– Разве мы уже не все спланировали? Хотя я ценю, что ты придумала повод уйти с совещания пораньше…

– Это не повод, – возмущается Корнелия, перекидывая рыжие волосы через плечо. – У нас впереди еще много часов работы. И я слышала, что твое зелье почти готово, правда?

Связующее зелье. Я варю его в течение последних трех дней – как ни странно, с помощью Хильды. Сестра Отто живет в маленьком доме у подножия дерева, в уединенном месте, где можно думать, варить зелье, отмерять ингредиенты и творить. А Хильда дала мне несколько полезных советов по варке, которыми я воспользовалась, она рассказала, как подогревать и добавлять ингредиенты, усиливающие некоторые свойства связующего зелья. Это зелье, если приготовить его неправильно, лишит меня магии и убьет Отто.

Но нужно ли мне так рисковать? Разве я не могу просто направить дикую магию на Отто, чтобы связать его со мной и отказаться от этой опасной игры?

«Да», – отвечает Хольда. Незамедлительно и уверенно.

«Не думаю, что сейчас подходящее время, чтобы обсуждать с Советом возможности дикой магии», – замечаю я, хотя уже подумывала об этом.

«Подходящее время никогда не наступит», – говорит Хольда.

Я морщусь. Что сказали бы Рохус и Филомена, если бы я отказалась от зелья и соединила наши с Отто силы, используя только дикую магию? Я все еще новичок в этом. Все еще не знаю своих возможностей. Но не настало ли время и не подходящий ли это случай, чтобы испытать свои способности и объявить всему Источнику, что им лгали об истинной силе магии?

Играть по правилам Рохуса и Филомены необходимо. Они мне не доверяют. Сейчас я не могу даже подумать о том, чтобы затрагивать во время совещаний тему дикой магии. Мы с Отто должны пройти обряд. Мы должны налаживать отношения с людьми за пределами Источника. Мы должны сперва хорошо поработать. Возможно, потом Совет поверит мне, и тогда всем будет легче воспринимать дикую магию всерьез.

У меня болит голова, и я рассеянно потираю лоб…

…прежде чем остановиться на середине лестницы.

– Подожди минутку, – прошу я и поворачиваюсь к Корнелии: – Ты сказала, что нас ждет еще много часов работы? Что может занять так много времени?

Мы уже обсуждали все, относящееся к связующей церемонии. Подготовка Отто включает физические нагрузки, отработку навыков, которые ему пригодятся, когда он станет моим воином, и он уже приступил к этому. Судя по тому, что рассказала Корнелия, моя подготовка к церемонии заключается в варке настоек и трав, а также простых заклинаниях очищения.

Но если верить лукавому выражению на лице Корнелии, я неправильно поняла ее намерения.

Ее лукавство сменяется неподдельным счастьем, и она поправляет светлый локон, упавший мне на лицо.

– Это первая связующая церемония, которую Источник увидит за долгие годы, – признается она. – Мы должны провести ее правильно. Не только ради тебя, но и ради всех нас, – она обводит рукой шумную деревню, расположившуюся на верхушках деревьев. – И ради всего, чего мы достигли. Это символ нашего будущего, Фрици.

– Тогда вряд ли так важно, чем мы с Отто занимаемся.

Корнелия бросает на меня многозначительный взгляд.

– Не притворяйся, что ты бы не связала себя с ним при других обстоятельствах.

Мои губы растягиваются в улыбке, непрошеной и предательской, verdammt[2].

Я отмахиваюсь от Корнелии:

– Вряд ли нам для этого нужна церемония.

– О, знаю. Мой дом находится не так уж далеко от вашего. Соседи собираются вместе, чтобы пожаловаться на вашу… шумную связь.

Мое лицо вспыхивает, а глаза расширяются:

– Нет. Правда? Нет. Мы стараемся не…

Она смеется, и ее смех такой коварный, что я едва не сталкиваю ее с дерева.

– Я тебя ненавижу, – говорю ей, но она снова берет меня под руку.

– Ах, эта энергия отлично подходит для периода подготовки. Раздражение и ненависть.

– Что ж. – Мне приходит в голову идея, как отомстить, и моя улыбка становится дьявольской. – Может быть, люди тоже начнут жаловаться на тебя, когда расскажешь Алоису о своих чувствах.

Корнелия ворчит и толкает меня плечом, но когда мы продолжаем разговор, она переводит его на другую тему, обсуждая необходимые приготовления и травы для зелий, которые мы собираемся варить. Корень лопуха и розмарин, мята и шалфей – все это поможет очиститься и обеспечит истинность связующей церемонии. Корнелия упоминает о нарядах, которые она подготовила для нас, прически и фасоны для каждого мероприятия, запланированного в течение следующих нескольких дней.

Новый резкий укол означает, что моя головная боль не прошла, и я снова борюсь с собой, чтобы не потереть висок и не поморщиться.

Если бы Рохус и Филомена знали, насколько они правы, не доверяя мне.

Если бы они знали, какие перемены мне суждено принести в Источник.

Я собиралась не только раскрыть наше тайное общество смертным, не обладающим магией. Возможно, в конце концов придется открыть всю магию и сделать ее доступной для всех ведьм.

Мир, за которым следит Совет, который создали богини, – это мир строгого соблюдения правил, необходимых для получения доступа к магии. Ведьмы вроде меня, зеленые ведьмы, открывают доступ к магии с помощью растений, зелий, трав и других зеленых созданий. Ведьмы вроде Лизель – с помощью огня, ведьмы, подобные Корнелии, – с помощью заклинаний, которые позволяют им преодолевать грань между жизнью и смертью. Мы не выходим за рамки установленных правил. Мы не выходим за пределы дозволенных границ.

Чтобы сделать это, нужно обратиться к дикой магии. Дикой, порочной, развращающей.

По крайней мере, так нам говорили.

Однако дикая магия – это не что иное, как то, чем кажется на первый взгляд, – магия без границ. Магия, которая, если обратиться к ней однажды, позволяет ведьме делать все, что угодно.

В день, когда мой брат потерпел поражение, я разорвала свою связь с Начальным Древом и открылась дикой магии – поступила так, как Хольда пыталась заставить меня сделать, – чтобы я смогла осознать то, что знала она, то, что отрицали ее сестры: дикая магия – более мощный источник силы, чем ограниченная магия Начального Древа. А с ростом числа угроз, подобных хэксэн-егерям, которые сжигают нас на кострах без суда, нам потребуются все доступные средства.

Пришло время ведьмам вернуть себе истинную силу.

Пришло время выступить против сожжений, смерти и убийств.

Однако, чтобы всего этого достичь… трудиться придется мне. Я чемпион Хольды. После церемонии Отто станет моим воином, моим верным стражем, тем, к кому я смогу обратиться через связь, созданную особым связующим зельем. Как бы ни повернулась моя судьба, Отто будет переживать все вместе со мной, и при мысли об этом у меня сводит желудок, а головная боль усиливается. Я лишь хотела освободить кузину от Дитера и обезопасить Отто.

Я не… Я не хочу быть чемпионом.

Не уверена, что смогу им стать.

«Когда ты соединишься магией с Отто, станешь сильнее, – произносит Хольда отрывистым голосом. – Не позволяй ничему вставать у тебя на пути, Фридерика. Тебе это нужно».

Нет, это нужно ведьмам. Задачи, стоящие передо мной, роли, которые я должна сыграть, – это то, что нужно ковену, что нужно Источнику, Совету.

Корнелия ведет меня в свой дом, и я следую за ней, мыслями наполовину не здесь, жалея, что не могу сейчас сердито взглянуть на Хольду.

«Что-то не так?» – спрашиваю я.

«Нет», – слишком быстро отвечает она. Ерунда.

«Что-то не так». – С этими богинями всегда что-то неладно.

Но я действительно хочу провести эту церемонию, и вовсе не потому, что так задумала Хольда, и даже не потому, что таким видит будущее Корнелия.

Я просто хочу его. Отто.

Все то, что нас окружает, неопределенность мира, можно будет вытерпеть, если он со мной, думаю я, и тогда, вероятно, я смогу вынести и то, что ждет впереди.

Хотя я и засиделся допоздна, пока праздновал победу в игре со стражниками, спать мне вовсе не хочется. Благодаря мешочкам с заклинаниями я хорошо вздремнул в середине дня, а когда меня привели в чувство, выпивка уже текла рекой, а пир был в самом разгаре. Алоис сказал, что никому из них никогда не доставалось так сильно, как мне, но Бригитта по секрету призналась, что мало кто умудрялся подбить ее красным порошком. Я почти уверен, что успех победы над Бригиттой поможет мне пережить следующие несколько дней в ожидании настоящих испытаний.

Я смотрю на луну, почти скрытую за распускающейся молодой листвой. Я не могу уснуть, но не смею и пошевелиться. Фрици прижимается ко мне. Ее волосы рассыпались по подушке золотым ореолом. Мне хочется запустить в них пальцы и притянуть Фрици к себе. Хочется завладеть ее губами, ее телом. Разбудить ее своей любовью.

Однако мне хочется и дать ей поспать.

С последних дней Адвента все идет мирно. Дитер попался на мою ловушку, выпив яд, который лишил его магии и чуть не убил. Он оказался той угрозой, с которой нам удалось справиться.

Но я знаю, что множество угроз ждет в будущем.

Фрици хочет открыть правду о дикой магии. Из-за чего у нее возникнут разногласия почти с каждым человеком в этом мире, будь то ведьма или нет. Фрици придется убеждать Совет Источника в том, что дикая магия не оказывает злое, развращающее влияние и что самой Фрици можно доверять, несмотря на то что она нарушила установленные законы и уже отказалась от ограниченной магии Древа.

И даже если Дитер и хэксэн-егери из Трира больше не угрожают нам, это не значит, что мир примет ведьм с распростертыми объятиями, независимо от того, какую магию они используют.

Я не знаю, что ждет Фрици в будущем.

Знаю только, что должен защитить ее.

Серп луны низко висит над горизонтом. Мы достаточно высоко на деревьях, в нашем безопасном и уютном доме, расположенном среди ветвей, так что я увижу восход солнца раньше, чем моя сестра, чей дом стоит на земле. Падает легкий снег, последние снежинки в преддверии пробуждающейся весны.

Прошло уже несколько месяцев. Я знаю, что Фрици все еще оплакивает брата, но она оплакивает того человека, которого давно не существовует, а возможно, и никогда не было. Ее воспоминания о брате подернуты пеленой. Как долго он носил маску, притворялся тем, кем не являлся, кем-то, кого Фрици могла бы любить?

Каким же дураком был Дитер. Он был злобным и расчетливым, он поднялся в рядах хэксэн-егерей до комманданта. Архиепископ Трирский оказался у него на коротком поводке. Его жестокость была столь велика из-за его гениальности. И все же – какой он дурак. Увидеть Фрици, узнать ее и отвергнуть ее любовь.

Ее сердце не игрушка.

Скоро я ей это докажу. Связующую церемонию не раз использовали, чтобы угрожать Фрици. Как только ведьма выпивает вместе с кем-то связующее зелье, они становятся непреодолимо связаны, а их силы переплетаются. Это требует абсолютного доверия, которое Фрици не испытывала к Совету, члены которого пытались заставить ее объединить силы с ними и отделить внешний мир от магии Источника. И Фрици в особенности не доверяла Дитеру, своему брату, когда тот попытался использовать заклинание, чтобы украсть ее магию.

Но она доверяет мне. Она любит меня. И скоро мы свяжем наши души воедино.

Фрици стонет во сне, ее рука сжимается и разжимается. Веки трепещут.

– Фрици? – Я не удивлен, что она проснулась: трудно спокойно спать, когда приближается такое важное событие.

Фрици качает головой, приходя в себя.

– Кошмар, – бормочет она.

Я тянусь к ней, но она спускает ноги с кровати, откидывая одеяло. На ней сорочка, и она хватает халат с крючка у двери, набрасывая его на плечи, ее длинные светлые волосы по-прежнему скрывают от меня ее лицо.

– Куда ты идешь? – спрашиваю я, вставая.

– Я должна кое-что сделать. – Ее голос охрип. Она смотрит на меня, моргая. – Я… Это не может ждать. Мне надо сделать все сейчас. – Она нервно прикусывает губу. – Библиотека, – тихо добавляет она.

– Это из-за Совета? – И у нее, и у Лизель есть причины тревожиться. Совет не только пытался принудить их к использованию связующих чар, но и не был до конца честен с ними. Богини тоже. Хотя Хольда выбрала Фрици в качестве своей чемпионки, и эта же богиня избрала меня как воина Фрици, мы оба знаем, что секреты все еще остаются. Слишком много секретов.

– Это важно… – Ее голос затихает.

«Она, вероятно, не хочет, чтобы Совет вмешивался в это дело», – думаю я, вспоминая об этом осле Рохусе.

– Я понимаю, – говорю я. У всех свои секреты. У каждого из нас они могут быть. – Расскажешь, что именно ищешь?

Фрици колеблется. Выдыхает. И наконец решается:

– Ты доверяешь мне?

– Всегда, – ответ вырывается у меня сам собой. Доверие – то немногое в моей жизни, в чем я уверен.

Фрици одаривает меня благодарной улыбкой и открывает дверь. Я хватаю плащ, засовываю ноги в ботинки и выхожу из дома вслед за ней.

Еще достаточно рано, так что вокруг никого. Фрици поселили недалеко от центра Источника, и хотя на дорожках и мостах, соединяющих деревья, стоят стражники, здесь их немного. Я иду за Фрици, и мои мышцы напрягаются.

Она бесшумно ступает по короткому мосту, подвешенному высоко в воздухе и ведущему в святая святых Совета. Я оглядываюсь.

Лабиринт мостов и площадок, обустроенных среди деревьев Черного Леса, когда-то приводил меня в замешательство. Теперь я легко могу разглядеть школу, в которую Лизель ходит с другими детьми, дома своих друзей и кратчайший путь, который приведет меня к дому сестры.

Фрици продолжает идти, оставив меня позади. Дверь в зал собраний Совета почти закрывается, и я едва успеваю проскользнуть внутрь вслед за Фрици. У меня сводит желудок, все чувства обостряются. Странно, что она так себя ведет. Ясно, что она не хочет, чтобы ее видели другие, но разве ей хочется, чтобы и я оставил ее?

Вокруг темно. Даже в каминах собрался холод, и я вижу облачко дыхания, вырывающееся у меня изо рта. Зал заседаний Совета используется не каждый день. В воздухе стоит затхлый запах, похожий на запах сырой земли и петрикора, холодный запах, который, я уверен, быстро рассеял бы огромный камин в конце зала, если бы его разожгли.

Мои шаги отдаются эхом, и я понимаю, что, несмотря на холод, Фрици босиком. Я тянусь к ней, чтобы схватить за руку и притянуть к себе, накинуть ей на плечи свой плащ, но она внезапно поворачивается, меняя направление движения и удивляя меня.

Она открывает дверь, которую я раньше не замечал. В зале за ней нет света – он находится с западной стороны дерева, куда не попадают первые лучи солнца, и здесь нет ни каминов, ни факелов. Я останавливаюсь у двери и, взяв свечу в железном подсвечнике, которая стоит рядом, с помощью трутницы разжигаю маленькое пламя.

Фрици уже ушла дальше.

– Фрици? – окликаю ее, мой голос едва громче шепота.

Я вытягиваю руку с мерцающей свечой, водя ею из стороны в сторону и освещая длинные ряды полок. Библиотека, подобных которой я никогда раньше не видел. Даже у архиепископа в Трире не было такого количества свитков и переплетенных рукописей, а также книг и фолиантов. Книжная сокровищница, богатство, более ценное, чем золото, бережно расставленное на полках.

Я слышу шум слева от себя и оборачиваюсь, пламя свечи дымится и шипит. Дым застилает мне обзор, и на мгновение я вижу только пару глаз, бледных и пустых, немигающих. Мое сердце уходит в пятки, но потом я понимаю…

Фрици пристально смотрит на меня.

– Куда ты уходила? – шепчу я.

Она наклоняет голову, и я замечаю еще одну дверь в дальнем конце библиотеки, закрытую.

– Ты, должно быть, замерзла. Ты нашла то, что хотела?

Она долго молчит.

– Пока нет, – наконец шепчет она.

– Тогда давай вернемся? – Мои слова звучат как вопрос.

Фрици кивает, и пряди волос падают ей на лицо. Я протягиваю руку и заправляю золотистый локон ей за ухо.

– Все в порядке? – спрашиваю я мягко. Ее глаза кажутся темнее обычного.

– Давай оставим это нашим маленьким секретом, – предлагает Фрици. Она наклоняется и задувает свечу, дым клубится вокруг нас, когда она прижимается своими губами к моим.

На следующее утро я обнаруживаю, что купальная роща изменилась.

Покрытые мхом камни окружают узкий приток реки, текущей через Источник. Откидные деревянные панели отделяют эту территорию от остальных, и десятки свечей теперь заполняют маленькую бухту, их свет добавляет оранжевых бликов к солнечному свету, пробивающемуся сквозь просветы между деревьями. Между молодыми ветками развешаны пучки трав, и пространство вокруг пропитано их ароматом, сладковатым, но в то же время терпким, а еще слегка пахнет углем – там, где жгли пряную мяту, горьковатый розмарин и лаванду.

Я делаю такой глубокий вдох, какой только могу, мечтая, чтобы запахи принесли мне желаемое успокоение, но внизу живота у меня будто скручивается клубок. Он сжимается и затягивается все туже, пока я стою у входа, плотно запахнувшись в халат.

Хильда бросает фиолетовый цветок, который пыталась вплести в мои косы.

– Scheisse[3], я никогда не могла понять, как это делается. Почему Корнелия дала это задание мне?

– Может, это твое испытание, – я заставляю себя улыбнуться. – Отто занят тем, что напрягает свои мышцы. Тебе предстоит решить сложную проблему с прической. А мне принять ванну.

Хильда тяжело вздыхает и снова берется за цветок.

– Когда я упустила момент, когда и меня привлекли к участию в вашей связующей церемонии? Как бы ты мне ни нравилась, я не хочу участвовать в вашем соитии.

– Дело не в… Почему все продолжают шутить по этому поводу? Можно подумать, я настолько наглая, что буду обсуждать подобные вещи с сестрой своего возлюбленного.

Хильда разражается смехом:

– Возлюбленного.

Моя улыбка становится шире:

– Своего «дорогого»? Своего «истинного»? Своего «миленького…»

Хильда шлепает меня по щеке. Эй, больно.

– Вот. Ты наряжена и готова к крещению.

Меня передергивает:

– Это не то же самое.

– Ты очищаешься в воде. Очищаешься от греха. Посвящаешь себя божеству. – В голосе Хильды звучит искреннее любопытство. – Почему это не то же самое?

– Этими ритуалами я никому себя не посвящаю. Они помогают избавиться от негативной энергии и восстановить внутреннее равновесие. – Легко повторить то, что Корнелия вбивала мне в голову в течение нескольких дней, чтобы объяснить, почему это так важно – так же важно, как прыганья Отто вокруг… водопада? Я, должно быть, неправильно расслышала. – И грех тут ни при чем. Я не сделала ничего, за что должна чувствовать себя виноватой.

Но внутри у меня все переворачивается при мысли об этом.

Если бы Совет знал, откуда у меня настоящая магия, они бы, конечно, не согласились с этим. Вот почему так важно придерживаться их традиций и правил, чтобы не вызывать подозрений.

Но так и рождается моя скрытность. Не потому, что я на самом деле считаю, будто сделала что-то не так, связавшись с дикой магией, а потому, что знаю, это приведет к разногласиям с Советом.

Хильда наклоняет голову и растерянно глядит на меня.

– Я все еще не привыкла к этому, – тихо признается она.

Я поправляю халат.

– Не привыкла к чему?

– Не стыдиться.

Я поднимаю на нее глаза.

Я хорошо узнала Хильду за последние месяцы. Она похожа на Отто в такие моменты, как этот, когда она серьезная. Большую часть времени она ведет себя дерзко и громко, чем очень напоминает меня, причем настолько, что Отто часто жалеет, что мы обе появились в его жизни. Особенно когда мы объединяемся против него.

Но сейчас, когда Хильда смотрит на меня снизу вверх, у нее такие же, как у Отто, темные и честные глаза, и я легко могу представить, как в соборе она поднимает их к небу, ища ответы в дыму обетных свечей.

Я слегка обнимаю ее за плечи.

– Я говорила, как рада, что моя магия привела тебя сюда? – Случайное заклинание, которое перенесло Хильду в Источник, является причиной, по которой все так, как оно есть, по которой здесь оказались и она, и мы с Отто.

Хильда улыбается. Открыто и обворожительно.

– Нет. Но мне нравится слушать, как ты меня обожаешь, так что продолжай, продолжай.

Моя рука на ее плече сжимается крепче, и Хильда взвизгивает.

– Я оставлю Бригитте все, что касается лести, – заявляю я.

Хильда краснеет и, вздохнув, опускает глаза.

– И, о да, она очень хороша в лести.

Теперь моя очередь смеяться.

– Ладно, перемирие, и мы прекращаем болтать о наших… подвигах?

В улыбке Хильды мелькает что-то дьявольское, и она говорит:

– Вот уж не знаю. Ты ведь обещала, что расскажешь все подробности того, как пыталась соблазнить дочь бродячего торговца в Бирэсборне.

Мне хочется самодовольно ухмыльнуться – это довольно глупая история, когда я пыталась украсть сушеный цветок, висящий на стропилах в доме моей тети, но в итоге упала вниз головой в камин и вылетела из него, вся покрытая сажей. Вместо того чтобы упасть в обморок, как я надеялась, от моей попытки кокетничать, та девушка посмеялась надо мной.

Но когда я вспоминаю все это, сердце пронзает горе. Я вспоминаю дом своей тети. Матери Лизель.

Я помню, как после нападения Дитера дом опустел, а у моих ног лежали мертвые тела.

Резко тряхнув головой, я отвожу взгляд от Хильды и поправляю халат.

– Ты можешь посмотреть, готова ли Корнелия меня принять?

Хильда похлопывает меня по руке, принимая мое поведение за волнение.

– Конечно. У тебя все получится.

Она уходит, и я остаюсь одна.

Где-то над головой щебечут птицы. Звуки Источника доносятся издалека, я могу представить суету повседневной жизни, ремесленников, продающих товары, женщин, работающих за ткацкими станками, школьные занятия. Лизель и остальные дети опять пропускают уроки из-за предстоящей церемонии. И Лизель сегодня была очень этому рада.

Мысли отвлекают меня настолько, что, когда Корнелия появляется передо мной, я расправляю плечи.

– Готова? – спрашивает она.

Я киваю.

Корнелия идет вперед, и я следую за ней.

Для меня проложили дорожку через купальни, и два ряда женщин встали вдоль нее, образуя коридор, который ведет меня к пруду. На его краю, по щиколотку в воде, на камне, который позволяет стоять в пруду, расположились Лизель и Хильда, к ним присоединяется и Корнелия.

Если кто-то из женщин, стоящих вдоль дорожки, и удивляется, что в церемонии очищения участвует не-ведьма, вида никто не подает. Благодаря тому, что Хильда помогала мне в создании связующего зелья, и ее отношениям с Бригиттой ее приняли в Источнике.

Головная боль, от которой я никак не могу избавиться, туманит мое зрение, и я морщусь, когда ступаю к подругам, чувствуя, как прохладная вода плещется у моих ног.

Способно ли заклинание по-настоящему очистить меня?

Я могу сколько угодно притворяться перед Советом. Играть роль, соблюдать их правила и традиции, делать вид, что, когда использую магию, прибегаю к помощи заклинаний и трав. Но это ложь, и прежде я поступала гораздо хуже, чем сейчас.

Хольда выбрала меня для этой миссии. Отто с готовностью согласился стать моим воином. Но я знаю, что после связующей церемонии завтра утром мне придется возглавить крестовый поход Хольды. Я должна буду убедить Совет – ну, точнее, Рохуса и Филомену, – что дикая магия ничем не отличается от той, которую они старательно защищают в Начальном Древе. И в том, что ограничения, которые мы накладываем на ведьм, запрещая в полной мере использовать свои силы, вовсе не нужны и даже вредны. Что наш образ жизни – ложь, и мы должны разрушить традиции, которые они поддерживали десятилетиями, и…

Я скидываю халат, прежде чем погрузиться в пруд, и шок от прикосновения холодной воды успокаивает мои тревоги. Моя тонкая белая сорочка колышется на волнах вокруг моего тела, разгоняя травы, покачивающиеся на поверхности пруда, и в свете свечей, рядом с женщинами, молча поддерживающими меня своим присутствием, на мгновение становится совсем спокойно.

«Я выбрала тебя не случайно, Фридерика», – говорит Хольда.

Мои мышцы расслабляются, и я сажусь у края пруда, высунув голову и плечи из воды, повернувшись спиной к людям в бухте.

«Значит, ты и моего брата выбрала так же не случайно?» – я не могу не съязвить. Мой брат прежде был ее чемпионом.

Она молчит.

Пространство наполняется бархатистыми песнопениями. Голоса женщин вокруг звучат все громче, сливаясь в нежную литанию[4]. В заклинание. Молитву.

Вода расплескивается, когда Корнелия, Лизель и Хильда опускаются на колени позади меня.

«После него, – говорит Хольда, – я сделала все, чтобы больше не ошибиться в выборе».

Я не отвечаю.

Чьи-то руки тянут меня, заставляя повернуть лицо к высокому голубому небу над нами. Слова, которые все шепчут, становятся громче:

– Вода, чтобы умывать. Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.

«Ты можешь в это не верить, Фридерика, – продолжает Хольда. – Но ты лучше всех подходишь для этой миссии. Я не буду преуменьшать ее масштабы, того, о чем я тебя прошу. Знаю, что требую слишком многого. Но я буду рядом каждую минуту. Я не брошу тебя».

Я едва не отвечаю замечанием о том, сколько всего хорошего принесла мне ее помощь, когда Дитер выкрал меня из Источника и держал в Баден-Бадене, развлекаясь со мной, как ему хотелось. Я чуть было не заявляю, как хорошо помогает благосклонность богини противостоять жестокости этого мира.

Но я согласилась. Согласилась быть ее чемпионом, пусть даже и не понимала, на что иду, пусть это согласие и было дано в минуту отчаяния. Я здесь и встречусь лицом к лицу с протестом и борьбой, которые, уверена, меня ожидают, так что возмущаться ни к чему.

Поющие голоса, запахи трав и дым свечей, а также бархатное тепло воды и воздуха – все это сливается воедино под действием моей бессонницы, и на мгновение мне кажется, что ритуал сработал. Церемония очищения. Внезапно я чувствую себя будто созданной заново, погруженной в восхитительную ауру…

«Ты требуешь от девчонки слишком многого, сестра», – раздается резкий голос. Я понимаю, чей он, и магия ауры, убаюкавшей меня, рушится. Перхта, богиня-мать. «Она подведет тебя и разрушит то, что мы создали».

«Ты не хочешь менять наши традиции, – отвечает ей Хольда. – Ты ясно выразила свою позицию. Но, несмотря на это, вы с Абнобой согласились позволить мне попробовать».

Все еще находясь в воде, окутанная пением окружающих меня людей, я замираю.

Хольда могла бы продолжить этот разговор так, чтобы я его не слышала. Значит, она намеренно позволяет мне слушать.

Другие богини знают, чего она от меня хочет: снять ограничения с магии, чтобы все ведьмы могли получить доступ к ней без необходимости обращаться к Источнику. Но, насколько мне известно, Хольда скрывала мою связь с дикой магией не только от Совета, но и от сестер. Неудивительно, что богини понимают, какую игру она ведет.

Я не двигаюсь, моя кожа холодеет в воде, а я не смею пошевелиться, застыв от нахлынувшего ощущения близости к чему-то запретному, священному.

– Вода, чтобы умывать. Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.

Пение продолжается. Корнелия, Лизель и Хильда стоят ближе всех ко мне, но даже их слова звучат приглушенно, будто те, кто поет, больше не осознают, что произносят, будто весь мир затих, прислушиваясь к разговору, происходящему в моей голове.

«Наши жрец и жрицы никогда не допустят, чтобы дикая магия была принята, – заявляет Перхта с нескрываемым высокомерием. – Особенно когда представлять эти неприятные изменения будет она. Ей нельзя доверять. Она только разочарует тебя, как и ее брат».

Мою грудь сдавливает, сердце разрывается на части, но я сжимаю губы и закусываю щеку, пока на языке не появляется металлический привкус.

Хольда отвечает не сразу. Неужели она думает, что я стану спорить с Перхтой? Буду доказывать, на что способна, и поклянусь, что я не мой брат?

Где Абноба? На чьей стороне в этом споре она?

Я ничего не говорю. Ничего не делаю. Просто сижу в воде, пойманная в ловушку ядовитых слов Перхты.

«Ты не станешь вмешиваться, – бросает Хольда Перхте. – У Фредерики будет лучшая возможность из всех, какие я только могу ей предоставить».

«Я не стану вмешиваться, – соглашается Перхта. – Но если она подвергнет нас опасности, ты не сможешь уберечь ее от меня».

Воздух вырывается из купален с резким хлопком, от которого у меня вибрирует в ушах.

Пение вокруг продолжается, но теперь в нем слышны энергичные нотки, которые пробиваются сквозь монотонное звучание. Тем временем Корнелия опускает чашку в пруд, зачерпывает воду с несколькими веточками розмарина и выливает ее мне на волосы.

– Вода, чтобы умывать, – повторяет она в такт пению женщин. – Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.

Прикосновение ее пальцев успокаивает. И моя дрожь, которую прежде я не замечала, утихает.

Слова Перхты прокручиваются у меня в голове. В них звучат уверенность и твердость намерений богини.

Я прижимаю ладонь к клейму на животе. К клейму на бедре. К третьему – на груди.

Три клейма Дитера. Шрамы, которые он оставил на моем теле.

Внезапно я ощущаю запах горелой плоти, слышу отдаленные крики – мои крики, – и мне хочется отдохнуть, хочется убежать…

Корнелия отодвигается в сторону, освобождая место для Лизель, которая повторяет ее действия: зачерпывает воду, выливает, поет.

Это заклинание не требуется. Церемония очищения не нужна. Заклинания, которые мы выучиваем, потому что это был единственный способ получить доступ к магии Источника, – ложь. Травы, которые мы используем, зелья, которые варим, – ложь. Это усилители, которые в лучшем случае являются способом утвердиться в своих намерениях. Но это лишь правила, навязанные нам богинями, которые сохранили в Начальном Древе столько магии, сколько смогли, чтобы контролировать ее распределение, чего им никогда бы не удалось сделать с непредсказуемой, необузданной мощью дикой магии.

Хильда следующая. Она повторяет то же, что и Корнелия с Лизель.

Голоса женщин, стоящих у меня за спиной, сливаются воедино, и монотонный звук нарастает, становясь все громче.

– Вода, чтобы умывать. Растения, чтобы расцветать. Дым, чтобы веять. Огонь, чтобы полыхать.

Мои глаза закрываются, и я снова вижу очертания Начального Древа. Его ветви изгибаются, устремляясь к небу.

«Вода. Растения. Дым. Огонь».

Четыре элемента переплетаются вокруг дерева, потоки энергии соединяются в защитную веревку – или нет, они удушают, и Древо содрогается…

Я делаю резкий вдох, но видение появляется и исчезает так быстро, что оставляет лишь призрачную боль.

Я давно не высыпалась. Головные боли становятся хуже. Мои нервы на пределе.

Вот и все.

Должно быть.

Корнелия сжимает мое плечо, и я, дрожа, поднимаюсь из воды. Несмотря на дождливую весну в Баден-Бадене, в Источнике всегда тепло, но это не помогает унять дрожь, пробирающую меня до костей.

Я вижу, как Древо содрогается от натяжения веревки, сплетенной из стихий.

На мои плечи накидывают одеяло. Я кутаюсь в него, а когда поворачиваюсь, женщины замолкают, и дюжина сияющих глаз наблюдает за мной.

Здесь несколько десятилетий не проводилось связующей церемонии между ведьмой и воином, не говоря уже о связующей церемонии между чемпионом и воином. И я чувствую, что ожидания, возложенные на меня, раз в десять больше обычного, они как невидимая сила, которая сильнее, чем дикая магия.

У меня подкашиваются ноги.

Я вдыхаю аромат пряной мяты, горького розмарина, лаванды.

Встречаюсь взглядом с Корнелией, и она восторженно улыбается.

– А теперь, – объявляет она, – мы немного повеселимся.

Веселье оказывается затянутым процессом переодевания, во время которого Корнелия, Хильда и Лизель вплетают мне в волосы цветы и облачают в платье, которое, должно быть, позаимствовали из сказочной истории, одной из тех, что любит слушать Лизель. Платье похоже на киртл[5] – приталенное, но без рукавов, а разрезы по бокам обнажают ноги до середины бедра. Насыщенный зеленый цвет оттеняется вышитыми на ткани растениями, травами для защиты и цветами – яркими, красивыми, с безумными всполохами оранжевого, синего и золотого, а сверху все прикрывает тонкая накидка из прозрачной серой ткани, закрывающая те части тела, которые обнажает платье. Если бы мы остались в Источнике на заключительную часть церемонии очищения – костер, – я бы не стала упоминать об этом. Но когда вместе с женщинами направляюсь в Баден-Баден, я, следуя за Корнелией по лесу, не могу удержаться и неловко откашливаюсь.

– Мне кажется, что этот наряд может заставить католиков пожелать снова от нас отвернуться, – говорю я.

Хильда смеется. Нагло и громко.

– Будь уверена, эта католичка безумно поддерживает подобную моду.

Лизель поднимает на нее свои большие глаза:

– Почему?

Хильда бледнеет:

– О… э-э-э… Видишь ли…

Я толкаю ее локтем, и Хильда спотыкается, будто я подставила ей подножку.

– Ничего, Лизель, – ворчу я. – Хильда думает, что умеет шутить.

Лизель хмурится, понимая, что упустила шутку, но сдается.

Лес вокруг погружается в сумерки, но фонарики усеивают серо-черные деревья, словно светлячки, которые решили появиться до наступления лета.

Хильда прочищает горло:

– Моя роль выполнена? Я пойду, чтобы…

– Да, – быстро отвечаю я. И улыбаюсь, когда в первую секунду Хильда кажется обиженной, а потом понимаю, что это часть игры.

Она закатывает глаза.

– Такая благодарная. Не знаю, что Отто в тебе нашел.

– В этом платье он много чего найдет.

– О-о-о, – Лизель хихикает. – Теперь я поняла.

Scheisse.

Хильда фыркает и игриво толкает меня в плечо.

– Как и говорила, – замечает она, – я иду искать Бригитту, – и удаляется, махнув рукой на прощание.

Корнелия посмеивается над Хильдой, но приближается ко мне и становится серьезной:

– Не беспокойся о платье, – успокаивает она. – Мы больше не прячемся от них, помнишь?

Ее улыбка противоречит напряжению в ее глазах.

Нет. Мы не прячемся. Мы эффектно заявили о существовании магии и ведьм, когда мой брат захватил Баден-Баден, и хотя отдаленные уголки Священной Римской империи, возможно, все еще могут отрицать наше существование, жители этих мест больше не могут. Большинство, без сомнения, приняло нас с благодарностью, ведь мы спасли их от Дитера, но долго ли они будут сохранять благосклонность? Мы проводим церемонию разведения костров на городской площади в качестве еще одного дружественного жеста. Но что, если знакомство с нашими практиками – это слишком много для них и слишком рано? Что, если…

Я обрываю себя, сжимаю кулаки и со стоном закрываю глаза.

«Триединая, помоги». Вот такой я выгляжу в глазах Лизель и Отто? Как они все еще меня терпят?

Да, предстоит совершить ужасные вещи. Но мы же выжили. Мы выжили после встречи с моим братом. Мы пережили его крестовый поход. Мы здесь, и люди, не обладающие магией, знают о ведьмах и готовы, по крайней мере, попытаться принять нас.

Все хорошо.

Что бы ни случилось после связующей церемонии.

Все хорошо.

Я повторяю это про себя, когда мы, выбравшись из леса, наконец приходим в Баден-Баден.

Здесь нет городской стены, в отличие от Трира, который является крепостью, и я рада, что между этими двумя местами мало общего. Трир был темным городом, смешением римской архитектуры и католического гнета. Баден-Баден же раскинулся так широко и открыто, что напоминает о тайнах Черного Леса, как будто не забыл свои корни даже под властью империи.

Мы пробираемся по улицам, большинство домов закрыто, так как час поздний и уже стемнело. Небо чистое, усеянное звездами, а воздух прохладный, но не ледяной, и я благодарна за это, учитывая то, как одета.

Лизель тянет меня за руку. Я накрываю ее ладонь своей, сжимая, и она отвечает тем же.

– Не нервничай, – шепчет она.

Я натягиваю на лицо улыбку, глядя на кузину сверху вниз.

– Разве я нервничаю? Никогда в жизни.

– Тебе не обязательно… Что-о-о-о?

Ее слова заканчиваются протяжным, изумленным вздохом, взгляд устремляется вперед, туда, где дорога выходит на городскую площадь.

Я поворачиваюсь, и моя улыбка становится шире.

Костер в центре Баден-Бадена выглядит по-настоящему впечатляюще: груда поленьев, от которых исходят оранжевые и желтые языки пламени, танцующие в черном небе. Откуда-то доносится музыка, звон инструментов и стук барабанов, приводя в возбуждение тех, кто собрался вокруг костра. Большинство пришло из Источника, это ведьмы, которые рады, что их больше не заставляют скрываться. Некоторые – и их больше, чем я ожидала, – из Баден-Бадена, их неуверенные улыбки становятся шире, когда они наблюдают, как люди из стражи Гренцвахе, друзья Бригитты, смело прыгают через пламя.

Однако есть и недовольные. Кто-то пришел просто для того, чтобы, сложив на груди руки, смотреть на празднование, перешептываться с соседом и неодобрительно качать головой. Но их гораздо меньше, чем я предполагала, – небольшие разрозненные компании. И их недовольство, кажется, вовсе теряет силу при виде одного человека: городского священника, который хлопает в ладоши вместе с ведьмами и улыбается, слушая музыку, пока его темные одежды освещает пламя.

Он принимает нас. Принимает то, что здесь происходит.

И поэтому у несогласных едва ли есть поддержка, которая могла бы приободрить их, превратив пустое ворчание в реальное действие.

Лизель вертится рядом со мной и указывает на людей, перепрыгивающих через костер:

– О, я хочу попробовать! Фрици, Фрици, вот это да…

Прежде чем я успеваю что-то сказать, она срывается с места и несется сквозь толпу, я вижу лишь расплывчатое пятно из светлых кудрей и голубого платья.

Корнелия смеется.

– Она все понимает. – Ее локоть вонзается мне в бок. – Тогда почему ты такая кислая? В конце концов, это твой праздник.

– Я не кислая, – бросаю на нее хмурый взгляд. – И я не нервничаю. Не понимаю, почему вы с Лизель так настаиваете на том, что я расстроена, когда у меня все в порядке.

Корнелия смотрит на меня с недоверием.

– Да. Ты убедительно играешь. Все, что я скажу, это… ах! – Ее взгляд устремляется куда-то мне за спину, и на ее лице появляется застенчивая улыбка. – Все, что я скажу, так это то, что тебе надо сделать что-нибудь сегодня вечером, чтобы очиститься от своего «в порядке», прежде чем завтра окажешься на связующей церемонии. В этом, в конце концов, и заключается смысл очищения, и, о, посмотри-ка, тебя кое-что ждет.

Я разворачиваюсь, чувствуя на себе его взгляд еще до того, как вижу его самого.

После той игры со стражами Гренцвахе заплыв в ледяном пруду и подъем по скалистому склону водопада оказались сущими пустяками, а холодная вода даже помогла мне прийти в себя, несмотря на усталость, захлестнувшую меня во время испытания.

А когда все закончилось, пиво, смех и те, кто обнимал меня и дружески хлопал по спине, убедили меня в том, что я прошел проверку. И теперь я являюсь стражем и жителем Источника.

Шум праздника такой же неистовый, как пламя.

Тяжелая рука опускается мне на плечо, и Алоис притягивает меня к себе.

– Нам определенно нужно затевать подобные собрания почаще!

– Испытания или празднование? – спрашиваю я, ухмыляясь.

– И то и другое, если только карабкаюсь по скалам не я. – Он громко смеется, пусть его шутка не такая смешная, и я чувствую в его дыхании запах пива. Но прежде чем успеваю что-либо сказать, Алоис, кажется, трезвеет. – Это немного пугает, не так ли? Связывать себя магическими узами с кем-то? Объявлять себя воином ведьмы?

Я удивленно моргаю. Я не размышлял об этом. Всегда думал только о Фрици и о том, как ей помочь.

– Ты вот-вот станешь ее щитом, – продолжает Алоис, и его взгляд становится отстраненным. – Если начнется битва, ты будешь прикрывать ее.

Я сбрасываю его руку с плеча.

– Нет, – возражаю я. – Если придется сражаться, я буду биться бок о бок с ней. В этом весь смысл.

Алоис открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем его лицо принимает странное выражение. Я перевожу взгляд туда, куда он смотрит. Корнелия стоит во главе женской процессии, и я не сомневаюсь, что это она является причиной, по которой Алоис, почувствовав себя неловко, поспешно уходит. Он слишком застенчивый, чтобы подойти к жрице.

Но затем я вижу Фрици.

Она идет сквозь темноту ко мне. От ее обжигающего взгляда меня охватывает жар иного рода, сильнее, чем от костра за моей спиной.

– Что на тебе надето? – спрашиваю я, и мне с трудом удается выговорить эти слова. На ней прозрачная ткань, накинутая поверх киртла, но видно и обнаженную кожу, так много кожи, что это почти непристойно и…

– Тебе нравится? – интересуется она, кружась, точно зная, как это на меня действует.

– Очень нравится, – произношу сдавленно и едва слышно.

Фрици замедляется, и ткань окутывает ее ноги и руки, словно облако, затем она останавливается, окидывая меня взглядом.

– А на себя посмотри, – говорит она.

Я опускаю взгляд на зеленую тунику и коричневые кожаные штаны, которые надел после купания в пруду. В тот момент я просто радовался, что мне не придется проходить испытание обнаженным, но после лазания по скалам и прыжков через костер понял, что мне дали не обычную форму стража Гренцвахе, которую те носят во время службы, а одежду, прошитую колдовством. Туника тонкая, как хлопок, но прочная, как кожа, штаны эластичные, в них легко двигаться, но они непроницаемы – по крайней мере, такими кажутся – для огня и острых камней. Ботинки, которые зашнуровал для меня Алоис, делают мои передвижения по лесу бесшумными.

Я не знаю, есть ли что-то колдовское в платье Фрици помимо того, что оно заставляет меня краснеть при одном взгляде на нее.

– Итак, ты пережил испытания, – улыбается Фрици, не обращая внимания на то, что я не могу оторвать от нее глаз.

Хотя я чувствовал, что Гренцвахе давно приняли меня, задания оказались нелегкими, и мне страшно думать, что могла бы означать моя неудача. Ведьмы перевязали мне раны, когда все закончилось, дали целебное зелье и мазь для порезов и ожогов. Но какими бы тяжелыми ни были испытания, я рад. Если бы я не смог пройти их, окруженный друзьями, то как бы стал достойным защитником Фрици?

– А ты пережила купание, – отвечаю я, одарив ее улыбкой, которая, надеюсь, не отражает того, насколько изнурительным был мой день.

Фрици замолкает, и у меня внутри все сжимается, когда я замечаю мрачное выражение, мелькнувшее на ее лице. Но затем она смотрит на меня, и ее улыбка рассеивает мои тревоги.

– В конце концов, это оказалось сомнительным удовольствием, – признается она с озорным блеском в глазах. – Я почти уверена, что Хильда пыталась меня утопить.

Я бросаю взгляд в толпу и замечаю сестру, обнимающую Бригитту.

– О да, – сухо отзываюсь я. – Она подающая надежды убийца. Я поговорю с ней. Если только смогу набраться смелости встретиться лицом к лицу с кем-то настолько злобным.

– Пожалуйста, поговори. Для меня этот день оказался очень утомительным. У меня кожа на пальцах сморщилась, Отто. Сморщилась. Пока ты в лесу веселился, не сомневаюсь.

Она показывает мне пальцы, и я сдерживаюсь, чтобы не схватить их, притянув ее к себе и завладев не только кончиками пальцев, но и всем ее телом.

Но она чего-то недоговаривает. Хотя ее голос и звучит беззаботно, я подозреваю, что в ее купании заключался более глубокий смысл, чем наслаждение душистым мылом и теплой водой. Мне вспоминается прошлая ночь, когда Фрици решила прокрасться в библиотеку Совета.

– Фрици… ты же знаешь, что можешь мне доверять, правда? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня с любопытством.

– Просто… – Я замолкаю. Она имеет право хранить секреты, особенно когда дело касается магии, в которой я не могу ничего посоветовать. Но хочу, чтобы она знала: я сделаю все, чтобы помочь ей, и она не одинока в той миссии, из-за которой беспокоится. Я буду рядом, что бы ни случилось. – Прошлой ночью…

Фрици хмурится, отводя взгляд.

– Прошлой ночью мне приснился кошмар. – Я вижу, как она сжимает челюсти, и глажу ее по щеке, пока она не поворачивается ко мне. – Я правда не хочу об этом говорить. Не сейчас.

Я киваю. Могу только догадываться, какие ужасы ей снятся. Она не казалась расстроенной в тот момент, но если она проснулась с мрачными воспоминаниями и пошла в библиотеку, где есть книги с заклинаниями… Возможно, она искала способ справиться с гнетущими мыслями.

Я проклинаю себя. Возможно, она и правда хотела побыть одна, а я навязал ей свое присутствие. У нее и раньше бывали кошмары, и она просила, чтобы я обнял ее, но теперь… У ее страхов может оказаться другая причина. Может быть, единственный способ избавиться от них – изгнать с помощью магии.

– Я сделаю для тебя все, что понадобится, – обещаю Фрици, и мои ладони скользят вниз по ее плечам. Я беру ее за руки. «Даже если это означает оставить тебя в покое».

– Всегда такой благородный и серьезный. – Ее губы изгибаются в улыбке, и она приподнимается на цыпочки, чтобы быстро поцеловать меня.

– Что касается сегодняшнего вечера, – говорю я, – есть еще одно испытание, не так ли?

Бригитта сказала, что под конец этой ночи мне нанесут особые метки на тело. У всех стражей Источника есть черные татуировки, каждая из которых представляет символ, заклинание, помогающее обороняться.

Бригитта объяснила мне это перед тем, как мы отправились в Баден-Баден. «Я использую эту ночь, чтобы определить твои слабые стороны как солдата, а затем, наполнив татуировку магией, отмечу тебя контр-символами, которые укрепят тебя там, где ты больше всего в этом нуждаешься».

Однако я избранный богиней воин, и завтра со мной свяжет свои силы могущественная ведьма.

Эта церемония наша, и только наша. И только Фрици сможет оставить на мне метки.

К нам подходит Корнелия, единственная в Совете, кому Фрици нравится и кому она доверяет. Я смотрю на Корнелию и замечаю, что Алоис, словно зачарованный, наблюдает за ней.

– Нам нужен пепел, – сообщает Корнелия, не замечая обожания в глазах Алоиса.

Шумное празднование не утихает, пока Корнелия ведет нас вокруг костра. Я думаю, как хорошо, что этим вечером столько людей разделяет с нами радость. Нас окружает смех и голоса: ведьмы Источника вместе с жителями Баден-Бадена. Здесь царит единство, которое мне по душе. Священник местного прихода, кажется, даже готов потанцевать с Лизель у костра, но я знаю, что после он продолжит проводить мессы. Это нормально. Никто не пытается обратить кого-то в свою веру или изменить. Мы просто позволяем другим быть рядом, разделяя с ними радость жизни, а не поклоняясь какому-то богу или богине.

Насколько иной была бы жизнь в Трире, если бы мы поступали так.

Эта мысль заставляет меня замереть на месте. Я всю жизнь был сосредоточен на одной цели. Не дать отцу причинить боль моей мачехе. Защитить сестру. Или проникнуть в ряды хэксэн-егерей и разрушить то, что они создали, изнутри.

Но только в этот момент, видя радость, с которой среди людей рождается взаимное уважение и принятие человеческой природы, я осознаю, что все мои цели вели меня сюда.

К миру.

Это не мир, достигнутый за счет правил, контроля или даже терпимости. Это мир, достигнутый благодаря принятию.

Очевидно, что не все одобряют то, что происходит этой ночью. В домах остаются люди, которые не желают присоединяться к нам на городской площади и смотрят вниз из-за приоткрытых ставен. И это заставляет меня задуматься, как долго сможет продлиться подобный мир.

Фрици идет с высоко поднятой головой, и даже цветы в ее вьющихся волосах сияют, когда она смотрит на толпу. Боится ли она того же, чего боюсь я? Весна еще не наступила, и ведьмы Источника принесли горожанам не только огонь, но и еду с пивом. Темная ночь освещена, голод, которым между урожаями страдает народ, утолен. Сможет ли сегодняшнее единство сохраниться при ярком свете дня, когда рассеется тьма, в которой можно прятаться, когда не будет необходимости благодарить за пир?

Этот праздник сблизил два народа, но подобное единение хрупко.

Несмотря на мои сомнения, я понимаю, что моя надежда горит ярко. Эта сияющая огнями ночь доказала, что такой мир возможен. И теперь, когда я увидел его воочию, знаю, что смогу бороться за то, чтобы он длился вечно.

В Триере тоже случались моменты радости. Когда-то. Но святочные ночи уступили место другим ночам, и в конце концов страх разделил людей настолько, что всеобщая любовь к жизни не смогла противостоять ему.

Но сейчас я верю, что радость, разгоревшаяся у костра, связывает сильнее, чем страх при виде сожжения ведьмы.

Никто не останавливается, чтобы поглазеть на нас, когда мы приближаемся к огню, мы останавливаемся так близко от костра, что у меня на коже выступает пот. Хотя мы находимся в толпе, здесь можно уединиться. Люди вокруг празднуют собственные радости, делая робкие шаги к тем, с кем хотят подружиться. Бригитта кружит Хильду в неистовом танце, Лизель рассказывает свои сказки детям из Баден-Бадена, широко разводя руками, приукрашая и преувеличивая, даже чопорная Филомена принимает кружку с пивом от монаха в коричневой рясе, который предлагает ей попробовать напиток.

Корнелия собирается увести Фрици, но я хватаю ее, разворачиваю к себе и оставляю на ее губах поцелуй, по сравнению с которым огонь вокруг ощущается жалким льдом. Между нами ощущается напряжение. Мы движемся дальше, и каждая церемония напоминает о связывающих нас узах, сплетающихся туже, словно сеть, которая нас держит. Я не могу избавить Фрици от тревожных морщинок, собравшихся между ее бровями, но хочу заверить, что это мой выбор.

Я выбираю ее.

Нас.

Снова и снова.

– Если вы закончили, – бормочет Корнелия, опускаясь на колени рядом с Фрици, чтобы собрать горсть золы у костра и добавить масло из пузырька, превращая смесь в черную пасту на раскрытой ладони Фрици.

– Я не знаю, как это делать, – признается Фрици, и это редкий момент ее уязвимости.

– Пусть богиня направляет тебя, – подбадривает Корнелия. – Помни: магия основана на намерениях. Вас двоих связывает нечто большее, чем зелье, которое вы выпьете завтра.

Фрици, опустив палец в черную жижицу, на ладони поднимает пасту. На ее лице медленно расплывается ухмылка, предвещающая неприятности.

– Наклонись, – приказывает она, и я почти подчиняюсь, но, хорошо зная Фрици, делаю вместо этого шаг назад. – Я просто изображу широкую улыбку на твоем лице, чтобы Лизель не думала, что ты слишком загадочный.

– На моем лице? – переспрашиваю я, вытаращившись. Татуировки не смываются. Мне не нужна вечная черная улыбка. Совершенно не нужна.

– А где ты хочешь, чтобы я изобразила символ? – уточняет Фрици, закатывая глаза.

Я хватаюсь за подол туники и стаскиваю ее, обнажая торс.

– Я думал о руках или груди… – Я мало понимаю в этом вопросе, знаю только, что у меня на коже появится черная метка, которая наполнит меня магией.

Тело Бригитты, от шеи до пальцев ног, покрыто витиеватыми узорами. Она показала мне некоторые: лису у основания черепа, которая наделяет ее прозорливостью, рунический символ над сердцем, придающий храбрости, черную линию на губе, вдохновляющую речи, которые она произносит перед солдатами. «Есть два ограничения, – сказала Бригитта этим вечером. – Метки усиливают, но не создают – они не сделают злое сердце добрым и не заставят вновь вырасти отрубленную конечность».

«А второе ограничение?» – спросил я.

«Магия должна откуда-то исходить. Обычно ведьмы заслуживают метки, и их магия концентрируется через символ».

Но у меня нет магии. Я не ведьма. Какой бы меткой ни наделила меня Фрици, та будет означать, что, когда мне понадобится черпать силу из символа, я буду черпать силу у нее. У Бригитты десятки татуировок, и не только потому, что она в них нуждается и заслужила их, но и потому, что у нее есть магия, позволяющая сконцентрировать ее силы. Метки усиливают ее природные способности, и энергия для этого черпается из ее же ресурсов.

Ресурсов, которых у меня нет.

Когда я это понял, то решил, что сегодня получу только одну метку. Я не хочу красть силы у Фрици. Она чемпион. Она нуждается в магии больше, чем я. Но Бригитта заверила, что одна татуировка, наполненная силой, не истощит Фрици, а мне поможет стать достаточно сильным, чтобы выполнять свою работу. Связующий обряд означает, что я смогу использовать магию Фрици и мы будем действовать вместе.

– Я не знаю, что рисовать, – говорит Фрици, поворачиваясь к Корнелии. – Не уверена… А что, если я неправильно изображу символ?

Она очень волнуется, а я нет.

Корнелия качает головой:

– Это устроено не так. Все, что тебе нужно сделать, – поднести пепел к его коже и приказать магии создать метку, которая увеличит его силы.

Бригитта объяснила то же и мне, заметив, что более замысловатые узоры создают более сильные заклинания, отражающие не мастерство татуировщика, а магию, стоящую за ними.

– Все в порядке, – начинает Фрици, но я не обращаю на нее внимания. Я беру ее за дрожащее запястье и провожу большим пальцем по учащенно пульсирующей вене. Смотрю в ее широко раскрытые глаза, замечая, как в холодной голубизне отражаются отблески пламени.

И прижимаю ее ладонь к груди, над сердцем.

В первое мгновение я чувствую теплую черную массу из золы и масла.

Костер исчезает.

Мир исчезает.

Мой разум наполняется воспоминаниями настолько яркими, что я не могу смотреть ни на что. Я стою на коленях в приходской церкви в Бернкастеле, Хильда по одну сторону от меня, отец – по другую. Священник наклоняется, чтобы посыпать мне лоб пеплом, это напоминание о Пепельной среде[6], но пепел говорит мне лишь о недавно сожженной на костре мачехе. Отец кричит, когда я отстраняюсь от священника, его крик переходит в хриплый кашель с брызгами крови, и красный смешивается с фиолетовым цветом полотна. Но сестра вкладывает свою руку в мою, и мы опускаемся на колени, вместе, на наших губах молитва, но просим мы не о прощении, а о мести.

Ладонь Фрици обжигает мне грудь, будто пепел – это тлеющие угли, а не холодная, мертвая пыль. Хотя я чувствую ее, но не могу разглядеть, а окутывающий мир дым создает ощущение одиночества. Как и во время испытаний в Черном Лесу, когда богини разделили нас.

Когда я моргаю и прогоняю первое воспоминание, меня начинает тошнить от запаха горелой плоти. Я пытаюсь вырваться, опустошить желудок, но не могу пошевелиться. Лишь чувствую жар от огня – не этого костра, а костров для сожжения, сотен, сложенных вдоль улиц Трира…

Я перестал бороться.

Я отстранился от священника, когда был ребенком. Я отвернулся от костров, когда стал мужчиной.

Я не понимал, какая пропасть лежит между богом моего отца и Богом, которому поклоняюсь я. Я не желал видеть последствия своих робких бунтов, замечать время, потраченное на их планирование, и жизни, потерянные, пока я не решался действовать.

Теперь я готов встретиться с реальностью. Я буду стоять, не дрогнув, перед огнем.

И если бы Фрици оказалась в этом пламени, я бы шагнул в него вслед за ней.

Больше никто не сможет сжечь ведьму, не испепелив заодно и меня.

И никто никогда не обидит Фрици, не обратив на себя мой гнев.

Я вглядываюсь в дым.

Мне удается разглядеть Фрици, ее ладонь прижата к моему сердцу, взгляд ясный. Костер рядом с нами пылает, но языки пламени не мерцают. Люди вокруг танцевали, пели и пили – но теперь все замерло, сделалось невероятно тихим.

Девушка, одетая в белое, появляется за спиной Фрици.

– Хольда, – выдыхаю я.

– Я общаюсь только со своим чемпионом, – произносит богиня, дотрагиваясь до плеча Фрици. – Но сейчас, когда она отмечает тебя как своего, я обращусь и к тебе.

Однажды она уже говорила со мной, чтобы устроить мне испытание. Я сжимаю челюсти. Как же я устал от этого.

Но я выдержу все ради Фрици.

Хольда улыбается, будто угадывает мои мысли.

– Как правило, воин Источника контролирует метку, которую получает. Его магия питает символ, придает узору силу.

Я склоняю голову, признавая свою слабость.

– Чего ты хочешь, воин? – спрашивает Хольда. Она приподнимает бровь, оценивая меня. – Ты желаешь обладать мощью десятерых? Татуировку в виде медведя, которая придаст тебе сил для сражения?

Я качаю головой, скрипя зубами. Мне известны легенды о людях, которые впадали в безумие, становились берсерками. Сила давалась им слишком дорогой ценой. Даже ведьмина метка не заставила бы меня принять подобный дар.

– Может быть, хитрость? Тогда змея. Чешуйчатые кольца, сплетенные вместе, напоминающие умело продуманный, тщательно выверенный план.

Такая сила помогла бы мне прежде, когда мы с Хильдой планировали побег заключенных в Трире. Но сейчас мне не нужны уловки и обман. Я никогда не надену плащ хэксэн-егеря, даже чтобы замаскироваться.

– Жизнь. Живительная энергия. Способность принимать удары и не падать. – Хольда говорит тихо, но повышает голос, когда видит, что наконец завладела моим вниманием. – С символом в виде замкнутого круга ты мог бы быть на волосок от смерти, и все же… – Она замолкает, вздергивая подбородок, наслаждаясь моим ожиданием. – И все же ты бы не умер. Твое тело исцелится. Победить тебя станет практически невозможно.

Я прикусываю губу, размышляя. Хольда взмахивает рукой, указывая на костер, и языки пламени вспыхивают, сплетаясь в круг. Одна ветвь пламени тянется ко мне, другая – к Фрици. Огонь не обжигает, но смысл очевиден.

Моя жизненная сила будет восполняться благодаря Фрици.

Как я могу просить о защите своей жизни, если это будет возможно за счет магии, взятой у Фрици?

Я качаю головой.

– Я не хочу, чтобы она защищала меня, – говорю богине. – Я хочу быть тем, кто защитит ее.

Языки пламени вновь принимают обычную форму, но остаются неподвижными. Взгляд Хольды смягчается, когда она наблюдает за мной.

– Я отлично выбрала воина, – шепчет она.

Огонь с ревом оживает, и ощущения в миг возвращаются – горький запах дыма, резкий взрыв смеха, жар от огня, вкус поцелуя Фрици на моих губах. Перед глазами все белеет, и я отшатываюсь, едва удерживаясь на ногах.

На том месте, где только что была ладонь Фрици, теперь черная татуировка.

– Древо, – бормочет Корнелия, широко раскрыв глаза.

Я опускаю взгляд на свою грудь. По форме оно круглое, вверху – крона из листьев и изогнутых ветвей, внизу – корни, которые образуют вместе с кроной полный круг. Ствол из извилистых линий – трех темных штрихов, которые беспорядочно переплетаются, – но в этом хаосе есть ощущение связи. Татуировка размером с ладонь расположена чуть левее центра моей груди, прямо над сердцем.

– Я… я ни о чем таком не думала, – шепчет Фрици, и ее охватывает испуг. – Я этого не делала, у меня не получилось сформировать намерение, о котором ты говорила…

– У меня получилось. – Мой голос спокоен, и это привлекает внимание обеих ко мне. – Я видел Хольду, – добавляю я. – Она помогла мне выбрать татуировку.

– Ты сам избрал дерево? – спрашивает Корнелия.

Я пожимаю плечами. Я хотел защитить Фрици. И это желание приняло форму дерева. Полагаю, разницы нет, но я не хочу ничего объяснять Корнелии, прежде чем не поговорю с Фрици. Если судить по реакции Корнелии, можно предположить, что дерево – мощный символ, и оно, должно быть, связано с таинственным Начальным Древом, которое я еще не видел.

Фрици легко, будто перышком, касается отмеченной кожи. Я вздрагиваю от ее прикосновения, но не из-за боли. Я видел татуировки и за пределами ковена и знаю, что они делаются иглами и чернилами и стоят нескольких дней мучений. Моя же совсем не болит. Она ощущается как часть меня, будто я родился с этой отметкой.

– Древо – самая сокровенная часть наших легенд, – шепчет Фрици. Каждый колдовской ребенок знает о его важности, и я чувствую себя глупо из-за того, что ничего не понимаю.

– Богиня сделала отличный выбор, – замечает Корнелия, когда я ничего не отвечаю. Я не уверен, говорит ли она обо мне или о татуировке. – Однако сейчас нет необходимости демонстрировать это целой деревне, и меня лично не волнуют твои рельефные мышцы.

Я ухмыляюсь.

– Рельефные мышцы? – переспрашиваю я жрицу. Жду не дождусь, когда смогу рассказать об этом Алоису.

Корнелия закатывает глаза.

– Сделай что-нибудь со своим воином, чемпион, – обращается она к Фрици. Поднимает мою тунику и бросает ее Фрици.

– О, это я и планирую, – говорит Фрици с блеском в глазах, когда подходит ближе и наклоняется для поцелуя, в то время как Корнелия отходит в сторону.

Фрици гладит меня по щеке, возвращая мое внимание к ней, к нам.

Я не хочу думать ни о чем другом. Не хочу ощущать бремя мира на своих плечах.

Хочу чувствовать только ее.

Я наклоняюсь и снова завладеваю ее губами в страстном поцелуе, зная, что пиршества у костра недостаточно, чтобы удовлетворить меня.

Фрици тает в моих объятиях, и я отстраняюсь, скользя губами по мягкой линии ее челюсти, покусывая мочку уха.

– Не здесь, – шепчу я. Ощущаю, как тело Фрици подрагивает от моего низкого голоса. Я беру тунику из рук Фрици и, натянув ее через голову, оглядываюсь в поисках пути к отступлению.

– Но этот праздник в нашу честь, – слабо протестует Фрици.

– Пусть они празднуют, как пожелают, – говорю я, легонько кусая ее, отчего она ахает. – И мы будем праздновать, как хотим.

Фрици кивает, уткнувшись мне в грудь и обнимая. Мои ладони скользят по ее телу, и Фрици разворачивается, хватает меня за запястье и уводит от костра, в ночь.

Вокруг Баден-Бадена нет стен, но природа создает свои границы. Есть место, где дорога переходит в охотничью тропу, где дома сменяются деревьями, а цветы дикими травами. Туда мы и направляемся.

Под ночным звездным небом на опушке Черного Леса стоит одинокий дуб.

– Ты заслуживаешь дворца, – говорю я. Желтые нарциссы только начинают появляться из земли, напоминая о жизни и надежде. – Мягкую постель, покрытую мехами. Пуховые подушки, роскошные пиры и… Ты заслуживаешь гораздо большего, чем я могу тебе дать, Фрици.

Она грациозно садится на землю и дотрагивается до бледно-зеленого цветка, который еще не распустился. Тот оживает, желтой трубочкой тянется к луне, его лепестки мягкие, как паутинка.

Это дикая магия, которую Фрици скрывает от Совета и показывает только мне.

– Я ничего этого не хочу, – произносит она, поднимая глаза, и звездный свет падает на ее кожу. – Я хочу только тебя.

Я опускаюсь на колени перед ней, единственной богиней, которой поклоняюсь. За ее левым плечом я вижу черный дым костра и оранжевые блики, растворяющиеся в темноте. Справа Черный Лес, громадные деревья, полные волшебства и тайн.

Но этот луг наш. Эта ночь наша.

Отто целует меня, его губы мягкие, заботливые и полные нежной любви, в любую другую ночь я бы растворилась в его ласках. В любое другое время прикосновения его губ к моим было бы достаточно, чтобы заставить меня сдаться, и я бы отдалась его объятиям, позволив его телу заслонить остальной мир.

Но этим вечером я не хочу нежности. Я снова поднимаюсь на ноги, увлекая Отто за собой, и он подчиняется, в его глазах вспыхивает вопрос, прежде чем я заглушаю его слова, прижимаясь своими губами к его. Я ощущаю его вкус, сладость еды, которую он недавно ел, но сам он – вкус головокружения, который я никогда не смогу описать.

Спина Отто ударяется о дуб, и он удивленно охает, когда я двигаюсь к его шее, пробуя, исследуя, оттягивая ворот его туники, чтобы лизнуть плечо.

– Фрици, – выдыхает он и пытается оттолкнуть меня, вернуть себе контроль. – Я хочу, чтобы…

Я отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Не могу скрыть дрожь страха, слившуюся с желанием, так что показываю его Отто, страх, который движет мной уже давно.

Хольда сделала татуировку. Ради меня, ради него. Я вижу очертания дерева через ткань туники, и мне хочется верить, что теперь Отто будет в безопасности. По крайней мере в большей, чем прежде.

Но достаточно ли этого?

– Позволь сделать это для тебя, – шепчу ему. – Я хочу, чтобы тебе было хорошо сегодня.

Его глаза вспыхивают. Темнеют.

– Мне с тобой всегда хорошо, Liebste[7]. – Он заправляет прядь волос мне за ухо. – Но знаю, что сегодня тебе пришлось пережить многое. И завтра предстоит еще. И я хочу быть уверен, что о тебе заботятся…

Я заставляю его замолчать поцелуем. Не глубоким. Ничего не обещающим.

– А теперь помолчи, – шепчу ему в губы, – и прими то, что я тебе даю, Jäger[8].

Я не выдумываю то, как пылает взгляд Отто и как дрожат его губы в улыбке. Я хватаю его за запястья и прижимаю их к дереву по сторонам от его тела. Магия покалывает мои руки, и я приказываю лианам поползти вверх по стволу, чтобы обхватить ими Отто.

Но прежде чем они успевают хотя бы коснуться его, мои легкие сжимает спазм и я прерываю заклинание.

Мои запястья горят.

Они давно зажили, даже шрамов не осталось.

Но я все равно чувствую кандалы.

Когда я висела на них в комнате Дитера, а потом меня привязали к столбу. Его клейма жгли мне живот, бедро, ключицу, снова и снова, и…

Моя ладонь прижималась к груди Отто. Чернила и магия татуировки не клеймо, не ожог, не что-то навязанное ему – он выбрал это, он выбрал меня, это не одно и то же…

Прижавшись к Отто, я застываю, и он чувствует перемену во мне, выходя из оцепенения с резким вздохом.

– Фрици? Что не так?

Ничего. Нет, ничего, сейчас нет… пожалуйста, не теперь…

Я целую Отто, но он не отвечает, не прислоняется к дереву.

– Фрици…

«Фрицихен. О, милая сестренка».

Его здесь нет. Его здесь нет. Он в тюрьме в Трире или уже мертв, и больше не существует, и больше не может причинить мне боль.

Я утыкаюсь лицом в плечо Отто. В изгиб его шеи. Тяжело, прерывисто дышу, и мое тело содрогается, а руки Отто крепко обнимают меня.

– Liebste, – шепчет он мне в волосы.

Я что-то говорю, касаясь его кожи. Слова срываются с губ, перемешиваясь с рыданием, и я слышу, как они сливаются воедино:

– Я сделала это с тобой.

Моя рука на татуировке. Отто прижимает меня к себе.

– Да, – говорит он. – Мы сделали это. Вместе.

Я отшатываюсь, слезы жгут мне глаза, а потом вспыхивает стыд, обжигающий горло. Я испортила эту ночь. Испортила этот момент. Моя рука сжимает его тунику, и я свирепо смотрю на него, потому что не могу посмотреть на себя.

– Тебе сделают больно, – произношу я, будто он не знает, будто не предвидел неизбежного конца. – Когда мы выступим против Совета. Когда попытаемся изменить отношение к магии и ее использованию за пределами Источника. Тебе сделают больно из-за меня. Из-за этого, – я провожу рукой по татуировке. – Потому что ты связан со мной, а я слишком эгоистична, чтобы оттолкнуть тебя.

Это то же самое? Клеймо, которое поставил на мне Дитер, и татуировка, которую я создала для Отто?

Отто обхватывает мое лицо ладонями, и я не могу смотреть ни на что, кроме него.

– Я решил быть здесь, – говорит он. – Ты уже хорошо меня знаешь. Ты и правда думаешь, что я стал бы делать что-то, если бы не хотел этого? Ты не единственный эгоист. Я здесь, потому что так хочу. Потому что выбрал тебя. И да, мне может быть больно – скорее всего, так и будет. Но я пойду на это, зная, что поступаю так ради нашей миссии. Ради…

– Будь проклята твоя честь, Отто. – Я пытаюсь отстраниться от него, но он держит мое лицо в ладонях, и это мешает мне разозлиться на него. – Ты отмечен мной. Завтра мы будем связаны. Ты говоришь, будто знаешь, что делаешь, но что, если однажды ты захочешь уйти? Что, если все это разрушит тебя?

Я вздрагиваю, из груди вырывается всхлип, и Отто хмурится:

– Разрушит меня? Каким образом?

– Что, если твой бог отвергнет тебя из-за этого?

«Что подумает о тебе твой капитан, который повел себя как шлюха? Увидев тебя такой изуродованной».

– Что, если твой бог отвергнет тебя, – выпаливаю я, – и однажды не смогут тебя спасти? Мы не можем делать вид, будто в прошлом боги не предавали своих избранников. Как нам быть, если богини приведут нас к краху, а твой бог отвернется от тебя? Что ты станешь делать, когда… – я задыхаюсь, но Отто все еще держит в ладонях мое лицо, смахивая большими пальцами мои слезы, – когда поймешь, что последовал за мной по дороге, которая ведет к отчаянию? Ты говоришь, будто знаешь, что делаешь. Но не думаю, что ты все понимаешь, не по-настоящему. Не…

Настала его очередь заставить меня замолчать поцелуем.

Это не нежный поцелуй. Не пронизанный трепетом, не сочащийся любовью, которую Отто выражает в прикосновениях. Сейчас он целует меня так, словно борется за господство. Я же целую его так, словно боюсь, что это в последний раз.

Отто целует меня больно и злобно, и его агрессия поражает меня, я отшатываюсь и, поскользнувшись на траве, падаю. Отто поднимает меня, вынуждая обнять ногами за бедра, разворачивает нас обоих, так что теперь я оказываюсь прижата спиной к дереву. Я снова замечаю, как мало ткани в моем наряде, мои ноги обнажены там, где соприкасаются с талией Отто, а плечи и руки трутся о дерево сквозь тонкую материю.

– Фридерика Кирх. – Он произносит мое имя так, будто отчитывает, и его слова волной пробегают по моему позвоночнику, заставив замереть между твердостью его тела и шероховатым стволом дерева. – Если какой-то бог, любой бог покинет нас, оставит барахтаться в бездне или проходить через испытания в одиночку, тогда я буду там, с тобой. Потому что это то, что я выбрал, это то, что символизирует для меня связующая церемония: все силы мира могут отвернуться от нас, но я не оставлю тебя.

Нежный поцелуй. Обещание.

Я всхлипываю, чувствуя, как стихает мой бешеный пульс.

– Я не оставлю тебя, – повторяет Отто, и теперь он дает мне клятву, касаясь легкими, как перышко, обещаниями моей щеки. – Я принадлежу тебе больше, чем какому-то богу или делу.

– И я принадлежу тебе, – выдавливаю я. Мое горло сжалось, кровь горит. Отто что-то бурчит в знак согласия. Я вновь прижимаюсь к нему, и он шипит.

– Скажи это вслух, – требую я.

– Ты моя, – быстро произносит он, будто эти слова уже были готовы сорваться с его губ, и прижимается ко мне сильнее, пока не остается ни воздуха, ни пространства, ничего, кроме него.

– А сейчас, Liebste, – говорит он, и искра в его глазах вспыхивает вновь, разгораясь с новой силой, как костер, который воспламеняет меня. – Я позабочусь о тебе.

Это не вопрос.

Я могла бы снова соперничать с ним. Могла бы взять контроль над ситуацией и давать, вместо того чтобы принимать, но с ним принимать – значит отдавать, и на каком-то первобытном, разрушительном уровне мне нужно, чтобы он это сделал, чтобы взял все под контроль.

Я киваю. Не могу говорить. Больше не могу. У меня нет ни слов, ни слез. Я опустошена своим признанием и паникой и думаю, что для этого и предназначались ритуалы очищения: развеять мрак, чтобы осталось место только для света.

Отто отстраняет меня от дерева и опускает на землю, на мягкий лесной настил.

Его нежность исчезла. Он будто бы раскрылся, но если моя открытость – это изнеможенное подчинение, он делает это неистово и начинает двигаться, чередуя поцелуи и укусы, пока я не пылаю.

Отто возвращает меня в тело. Под его пальцами во мне остается только вибрация. Под его языком – только мурашки. Под его губами – только кожа.

Он откидывает мои юбки, раздвигает мне бедра, и в этом нет никакого почтения, есть лишь его рот, голодный и требовательный. Моя голова запрокидывается, прижимаясь к подлеску, позвоночник отрывается от земли, пальцы цепляются за растения, за грязь, пока воздух не наполняется запахом новой жизни и зелени.

И вот он здесь, со мной, неистово вжимается в меня, и я знаю, что этим вечером мы оба ощущаем, что что-то изменилось. Это не сонная преданность, не предусмотрительная медлительность, не преклонение перед телом – это быстрота и отчаяние и то, что нужно моей многогранной, разбитой натуре.

Я принадлежу ему, а он – мне, и наши губы, нежные, влажные и припухшие, находят друг друга.

Костер должен был очистить нас, и если это и правда то, что делает огонь, то ночи, проведенные с Отто, должны были превратить меня в хрусталь.

Мое сознание наполняется силой. Маленький луг, который мы нашли, теперь полон растений и трав – чертополоха и крапивы, – которым незачем расти ранней весной, а я чувствую, как остатки дикой магии разливаются по моим венам.

Я позабочусь об этом позже. Если захочу. Пусть это останется напоминанием, пусть будет частичкой волшебства, доказательством.

С чем бы нам ни пришлось столкнуться, – в какой бы крестовый поход Хольда ни втянула нас, придется ли противостоять Совету или менять мир, – единственное, что я знаю наверняка, это то, что в конце концов, когда останемся только мы с Отто, я сделаю все, что в моих силах, чтобы он выжил.

Спать на лугу под звездами должно быть неудобно. Но, видит Бог, нам приходилось спать в условиях и куда более жестких, когда мы бежали из Трира. Здесь же спокойно, и цветы, которые выросли вокруг благодаря магии Фрици, окружают нас нежными ароматами и лепестками.

Я просыпаюсь, когда близится рассвет, над горами поднимается солнце, яркое, огненно-красное. Я не двигаюсь. Фрици дремлет в моих объятиях и в моей тунике, но скоро она начинает шевелиться и с наслаждением потягивается.

– Не помню, когда в последний раз так хорошо спала, – произносит она, не открывая глаз. Утыкается носом мне в грудь. Я обнимаю ее крепче, и она шепчет: – Мое.

– Твое? – озадаченно переспрашиваю я.

– Это местечко. Вот тут. Местечко у тебя на груди. Оно было создано, чтобы я могла класть на него голову. Оно мое.

– Твое, – подтверждаю, целуя ее в макушку. – Доброе утро, моя hexe[9].

Вдалеке я слышу звук горна, низкий и мелодичный, но настойчивый.

– Нам пора идти, – говорю я, не двигаясь с места.

– Они все равно не смогут провести связующую церемонию без нас.

Лошадиные копыта – медленно и размеренно – начинают стучать где-то рядом с нами, и у нас с Фрици остается лишь несколько минут, чтобы успеть привести себя в порядок, прежде чем Скоксе выйдет из Черного Леса. Лошадь вдыхает аромат травы. На ее спине без седла устроилась Лизель, ее кудряшки идеально уложены, а плащ развевается за спиной.

– Вот вы где, – ворчит Лизель. – Пошли. Все ждут.

– Все ждут? – переспрашивает Фрици. – Едва рассвело.

– Да, а я уже час как проснулась. Рохус сказал, что нам нельзя заниматься ничем до тех пор, пока не закончится церемония, а Хильда сказала, что испечет мне печенье, и у меня закончился пергамент, так что придется ждать неделю, пока мне выдадут новый, а делать больше нечего, и пора идти.

Я молча обещаю себе никогда не заводить детей.

Лизель сдвигается вперед, и я, опираясь на пень, сажусь верхом, прежде чем протянуть руку и поднять Фрици. Ехать неудобно, но Скоксе – боевая лошадь, обученная возить снаряжение и доспехи гораздо тяжелее, чем я и две девочки.

К тому времени, как мы добираемся до деревни, наступает утро, и среди жителей царит оживленная суета. Мы прощаемся, чтобы освежиться, и Фрици сменяет прозрачный наряд на платье, расшитое мыслимыми и немыслимыми растениями, украшенное так, что почти невозможно разглядеть ткань из зеленой шерсти. Я обнаруживаю, что Бригитта принесла мне недельный запас одежды, похожей на ту, что я надевал вчера вечером, и ее материал, по-видимому, тоже прошит заклинаниями. Я выбираю темные штаны и синюю, почти черную, тунику.

Фрици встречает меня у подножия дерева, приведя с собой Корнелию.

– Куда мы направляемся? – спрашиваю я, когда Корнелия ведет нас по тропинке вглубь леса.

– К месту рядом с Начальным Древом, – отвечает жрица, быстро шагая. – Это особенное событие, так что… мы хотели сделать все как следует.

Начальное Древо. Моя рука тянется к груди, нащупывая новую татуировку. Нужно спросить у Бригитты, какую силу способен дать мне символ Древа, как я могу использовать магию, не истощая энергию Фрици. Мне предстоит пройти два вида тренировок, чтобы стать достойным воином для ведьмы. Я должен тренировать тело, но мне также нужно изучать нашу магическую связь.

Пусть Дитер больше не доставляет хлопот, но нам по-прежнему приходится сталкиваться с врагами и угрозами. Вчерашнее празднование в Баден-Бадене, единство между разными группами людей, которые когда-то были заклятыми противниками, – это стоит того, чтобы бороться. Я уверен, что согласие может быть в конце концов достигнуто повсюду.

Да и как я могу не верить, что мы можем изменить мир, если Фрици рядом со мной?

Корнелия замедляет шаг, когда мы идем по узкой тропинке, огибающей ковен. В Черном Лесу много деревьев, но я еще не видел то самое. Я знаю, что оно расположено к юго-востоку от центра ковена, стоит на возвышенности и, судя по рассказам, рядом с озером. Мне также известно, что немногие из ковена посещают Древо. Туда ходят главный жрец и жрицы, Бригитта как капитан стражи сопровождает их. Думаю, остальные видят Начальное Древо только во время каких-то особых событий, а не прогуливаются к нему каждый день.

Мои догадки подтверждаются по мере того, как деревня оживает и волнение охватывает всех, кто присоединяется к нам на тропинке.

Однажды я спросил, почему люди не посещают Древо. Бригитта попыталась объяснить – так же, как Черный Лес помогал защищать Источник, отпугивая простых людей, заставив нас с Фрици и Лизель проходить испытания, устроенные богинями, чтобы получить право пройти дальше, Начальное Древо защищено и позволяет людям приближаться к нему только тогда, когда это необходимо.

«Мы, конечно, охраняем его, – добавила Бригитта. Она махнула рукой в сторону стражников, которые используют как заклинания, так и простое патрулирование окрестностей. – Но Древо священно. Оно является связующим звеном между магией и обыденными вещами, между смертными и богинями. Так что оно и само защищает себя».

Я чувствую волнение среди людей, когда мы приближаемся. Некоторые прибыли еще раньше, чем Корнелия повела к Древу нас с Фрици. Общее настроение заразительно – я ощущаю, как начинаю вибрировать от предвкушения. Но в моем животе скручивается клубок страха.

Церемония, связывающая меня с Фрици, состоит в том, чтобы выпить очень мощное зелье, которое может убить меня и разрушить ее магию, если Фрици приготовила его неправильно. Однако на памяти живущих еще никто не был связан подобными чарами, тем более не были связаны избранный богиней чемпион и воин, так что, думаю, у Начального Древа сегодня устраивают немного более пышную церемонию, чем полагается.

Фрици, которая не отставала от Корнелии, немного замедляется, пока не оказывается рядом со мной. Она вкладывает свою руку в мою, и я сжимаю ее пальцы.

Толпа позади нас растет. Лизель то и дело проталкивается вперед, кажется, она знает по имени каждую ведьму в ковене. Я пользуюсь моментом, чтобы оценить дом, который обрел, потому что мой дом – это не комната, которую я делю с Фрици на деревьях, а все это. Это Хартунг, который просыпается раньше всех в Источнике, чтобы испечь хлеб. Это Альберта, которая наточила мой клинок, когда увидела, как я мучаюсь с точильным камнем. Это Манеголд, который учит детей заклинаниям и грамоте, и это Фольквинна, которая латает их исцарапанные коленки. В Бернкастеле у меня был только дым от костра, который поглотил мою мать. Я никогда не чувствовал общности с теми, кто наблюдал, как она сгорает. А в Трире меня окружали враги. Там были сироты, которым я помогал и которые помогали мне. С болью в сердце я шепчу молитву, надеясь, что с ними все в порядке. Трир, хотя там у меня и было несколько друзей, на которых я мог положиться, являлся моей миссией.

А Источник стал домом.

Наши шаги замедляются, когда мы выходим на поляну. Хильда стоит рядом с Бригиттой, обе радостно улыбаются. Члены Совета – Рохус и Филомена – сидят за столом, который установлен на мелководье кристально чистого пруда.

А за ними…

У меня округляются глаза. Начальное Древо – ибо чем еще может быть это массивное, раскидистое дерево? – растет в центре пруда. И это не одно дерево.

Их три.

Корни извиваются, переплетаясь, как виноградные лозы, узловатые сучки выглядывают из-под поверхности спокойной воды. Корни представляют запутанный клубок, как и ветви, сплетенные плотно, почти как корзина. Но даже с такого расстояния я вижу, что это три отдельных ствола. Я останавливаюсь, в потрясении глядя, как переплетаются три дерева, как стволы соединяются вместе, образуя одно целое.

Сейчас ранняя весна, но на одном из деревьев уже появились новые побеги, свежие бледно-зеленые листочки, которые пока не распустились. Создавая контраст, ветви этого дерева переплетаются с другим, листья которого красные и желтые, а не зеленые. Ветви третьего дерева голые и тонкие.

Фрици тянет меня за руку, и только тогда я осознаю, что все это время стоял, нелепо уставившись на массивное дерево. Я слышал о древних верованиях в Иггдрасиль[10] от норвежца, которого встретил во время путешествий, и об axis mundi[11], невидимой грани между мирами, о которой мне рассказал астроном. Однако вид этого дерева заставляет меня задуматься, есть ли в легендах зерно истины, сокрыта ли в них реальная история, которая мне не известна?

Я не осознаю, что еще меня окружает, пока не делаю шаг в пруд – тот, из которого растет древо, – и не останавливаюсь у стола, где нас ждут Рохус и Филомена. Вода доходит нам до лодыжек, она прохладная, не очень холодная. Корнелия присоединяется к остальным, по одну сторону от нее оказываются жриц со жрицей, а я с Фрици – по другую.

Между нами стоит бутыль.

Шум толпы стихает. Нас окутывает тишина.

Корнелия заговаривает первой, ее подхватывают остальные. Вокруг так тихо, что даже ветер не шелестит листьями и ни одна птица не щебечет. Кажется, в этот момент весь мир слышит, что говорит Корнелия.

Но только не я. Ее слова звучат, словно в отдалении. Мне следовало бы прислушаться, но…

Я смотрю в широко раскрытые глаза Фрици, в которых отражается едва сдерживаемая паника. Слышу биение ее сердца, которое кажется громче, чем все остальное. Чувствую, как легонько дрожат ее пальцы.

Я провожу большим пальцем по ее костяшкам, и она поднимает на меня глаза.

«Я тебя люблю». – Мои слова беззвучны, губы едва произносят их, но я знаю, что Фрици слышит правду.

И вот она. Тень улыбки, которая появляется, когда взгляд Фрици останавливается на мне, и ее мысли сосредотачиваются на нас.

Ни на чем другом.

Корнелия повышает голос, объявляя громче и отчетливее:

– А теперь, чтобы соединить ваши судьбы, вы оба выпьете зелье, которое свяжет ваши души и силы. – Она поднимает бутыль, чтобы все могли увидеть, а затем предлагает ее нам.

Фрици тянется первой. Я наблюдаю, как напрягаются мышцы на ее горле, когда она выпивает половину зелья несколькими большими глотками. Ее глаза темнеют, а тело замирает.

«Что-то не так?»

Я бросаю взгляд на Корнелию, меня внезапно охватывает паника, но жрица только кивает, давая понять, что я пью следующим. Я беру бутылку из рук Фрици и осушаю ее.

Темно.

Холодно.

Жестокая ярость захлестывает меня – что-то хочет, чтобы я повернул голову и посмотрел. На что? Мышцы шеи дергаются. В глазах темнеет. Меня дергают, поворачивают, тянут, чтобы я посмотрел…

На Древо.

Злая ярость ослепляет меня.

Темно.

Холодно.

Леденящая тьма рассеивается. И формируется связь, невидимая нить, соединяющая душу Фрици с моей.

Утренний свет вновь наполняет мои глаза. Я сжимаю пальцы Фрици.

Она пристально глядит на меня, и в ее глазах блестит ужас.

Я неотрывно смотрю на Отто. Сосредотачиваюсь на нем, только на нем, потому что для этого и проводится церемония – для сближения с Отто.

Но что-то… не так.

У меня в груди.

В животе.

В шраме от клейма на бедре появляется зуд, жжение, и оно усиливается, причиняя боль, пульсируя…

Я сжимаю свободную руку в кулак, чтобы не начать раздирать кожу, в надежде, что смогу избавиться от назойливого ощущения, – и взглядом натыкаюсь на Корнелию.

Она хмуро смотрит, склонив голову набок, но ее глаза устремлены не на меня, а сквозь меня, за меня и видят с помощью магии, а не зрения.

Ее лицо каменеет. И в этом выражении, в ее шоке и вспышке ужаса я снова ощущаю неправильность, которая зудит, заставляя кожу гореть, гореть…

– Ну? – Филомена наклоняется к Корнелии.

Корнелия владеет магией вуали, магией за пределами физического плана – у Филомены и Рохуса другие способности, а это значит, что среди членов Совета только Корнелия может увидеть, сработало ли связующее зелье.

Оно же сработало? Отто не умер. Я все еще чувствую связь с дикой магией, меня не лишили сил.

Но что-то не так.

Корнелия резко кивает, но на ее лице отражается напряжение. Она поворачивается к толпе и вскидывает руки:

– Они связаны! Чемпион и воин, наша величайшая надежда сбылась!

Люди ликуют, аплодисменты оглушают меня как удар грома, и я вздрагиваю.

Отто крепче сжимает мою руку.

– Фрици? А ты…

Корнелия обходит вокруг стола, когда начинает играть музыка. Снова танцы. Снова праздник. Пир. И на этот раз он только для тех, кто живет в Источнике, каждый здесь радуется свершившемуся – появлению чемпиона, которого избрала богиня! И воина, связанного с ней! А также тому, что наши границы открылись для не-магического мира, тому, что хэксэн-егери изгнаны – мы, несомненно, символ их великой надежды.

Но я не могу вдохнуть полной грудью. Шрамы от клейм пульсируют и горят.

Корнелия мило улыбается Отто, прежде чем взять меня за руку.

– Ты скоро получишь свою ведьму обратно, воин, – заверяет она Отто и, прежде чем он успевает возразить, увлекает меня за собой.

Я иду, мои туфли промокли, и я смутно ощущаю прикосновение Корнелии, думая о боли, которая нарастает в моих пальцах, в голове, чувствуя, как головная боль усиливается в десятки раз и бьется о череп.

Как стук.

Будто что-то пытается проникнуть внутрь.

Я корчусь, почти падаю и вдруг чувствую чью-то руку на плече, чью-то крепкую поддержу.

Отто.

– Что не так? – спрашивает он Корнелию, которая увела меня с открытой площадки у Начального Древа в рощицу дубов, скрытую от глаз участников торжества.

Я пытаюсь солгать. «Я в порядке. Дай мне минутку».

Но из горла вырывается лишь хриплое:

– Ничего не получилось. – Я в отчаянии смотрю на Корнелию: – Верно?

«Хольда? – осмеливаюсь позвать я. – Что случилось?»

В первое мгновение она молчит, и напряженная тишина просачивается в мои мысли.

«Ты связана с Отто, и все же… – Хольда замолкает, в ее голосе слышится растерянность. – Это волшебство древнее и могущественное. Я прослежу за его нитями и выясню, что произошло».

Корнелия отстраняется и смотрит на меня так, как смотрела после того, как Отто выпил зелье. Сосредоточенно. Она хмурится, и между ее бровями пролегает морщинка.

– Я не знаю, – наконец произносит она, повторяя ответ Хольды.

– Ты не знаешь? – Отто обнимает меня за талию, помогая устоять на ногах. – Я все еще жив, так что я бы сказал, что все сработало. Как ты можешь не знать?

Корнелия поднимает руку и тянется к чему-то невидимому рядом с моей головой.

– Волшебство здесь, – говорит она. – Вы связаны. Но… что-то…

– …не сработало, – заканчиваю я за нее.

Корнелия прищуривается:

– Я не могу это разглядеть. Магия какая-то невнятная. Я никогда раньше не видела, как проводят церемонию связующих чар. У меня нет опыта в работе с этим видом магии, если не считать того, что мне известно по рассказам. Так что, может быть… – Она опускает руку, посуровев. – Может, так это и работает? Чарам требуется день или два, чтобы по-настоящему проявиться? Потому что они действительно соединили вас. Но как будто что-то мешает им полностью подействовать, это как масло, смешанное с водой, – не совсем вместе, но и не порознь.

Мне становится холодно. Клейма ноют, жгут, зудят…

Но я не говорю того, о чем думаю.

Я не могу.

Не могу даже представить, что магия, которую брат применил ко мне в Баден-Бадене, когда я была в его власти, лишила меня возможности связать душу с Отто.

Меня это должно напугать. И пугает – злоба Дитера продолжает влиять на меня.

Но это также означает, что Отто не сможет стать частью крестового похода, который я должна совершить под знаменем Хольды.

Это… возможно, единственный способ обезопасить его.

Но если мы с Отто не будем связаны – если зелье не подействовало, если церемония не удалась, – тогда у Рохуса и Филомены появится еще одна причина отстранить меня от участия в Совете и лишить шанса что-то изменить.

Будет ли у меня отнято право голоса?

Я разрываюсь на части. Но испытываю и облегчение, ведь теперь, вероятно, мне не придется быть чемпионом, подвергать Отто еще большей опасности и взваливать на свои плечи сложнейшую миссию, пытаясь уничтожить вековые предрассудки. И еще я… сожалею. Сожаление пронзает меня, когда я думаю о возможности освободиться от ответственности.

Я не хочу нести это бремя.

Ведь так?

У Начального Древа празднование в самом разгаре, и музыка наполняет лес. Я помню вид Древа, силу этого магического символа, который преследовал меня во сне и так долго являлся частью нашей жизни.

Хольда не просто хочет, чтобы я разрушила правила, которыми руководствуются ведьмы, когда колдуют.

Она хочет, чтобы я показала миру, на что мы на самом деле способны. Что мы можем помогать людям, не обладающим магией, вместо того чтобы заставлять нас бояться, что наша магия может быть использована для их блага. А наши заклинания не причинят им вреда. Как это уже увидели жители Баден-Бадена, которые приняли нас с благодарностью и радостью. Как увидят и жители Трира, которые, возможно, все еще находятся во власти доктрины, которой придерживаются хэксэн-егери, пусть и без моего брата во главе.

Начальное Древо – это одновременно и символ надежды, и символ оков, и я могла бы это изменить.

Но смогу ли сделать это без Отто?

Он по-прежнему крепко обнимает меня, его прикосновение поддерживает и успокаивает. Корнелия продолжает изучающе разглядывать меня, а Отто терпеливо ждет рядом, как и всегда, без усилий доказывая, почему он воин. Почему он мой воин. Это его природа, которой он решительно следует. Я остаюсь чемпионом богини. Остаюсь связанной с Хольдой. Но если потерпела неудачу на церемонии связующих чар, Филомена и Рохус отвергнут любые мои предложения, потому что сегодня я проявила слабость. Какие бы перемены ни попросила меня привнести в мир Хольда, мне придется приложить немало усилий, сражаться и вести войну, потому что я буду требовать, не обладая авторитетом, который мог бы придать моим словам вес.

Мне хочется… засмеяться.

Сегодня у меня есть способ освободиться от всего, что так долго тяготило меня, а я пытаюсь придумать, как все-таки довести эту миссию до конца?

Я усмехаюсь. Лишь раз. Смешок вырывается из горла, и Отто с Корнелией странно смотрят на меня.

– Не хочешь прилечь? – спрашивает Отто, проводя большим пальцем по моему бедру.

Мое тело все еще болит, но я собираюсь с силами, прижимаю тыльную сторону ладони к губам.

Все в порядке.

Все… так и должно быть.

Я не знаю, откуда пришли эти слова. Но они снова всплывают в моих мыслях.

Все так и должно быть.

– Нет, – заявляю я и выпрямляюсь, высвобождаясь из объятий Отто, загоняя боль на задворки сознания. – Нет. Нам надо отпраздновать, не так ли? Зелье ведь подействовало.

Корнелия делает глубокий вдох, сомневаясь, и я качаю головой.

– Мы со всем разберемся, что бы ни случилось, – говорю я, понятия не имея, откуда берется моя уверенность. Меня наполняет такое спокойствие, какого я не ощущала уже несколько недель. Тихо, мирно и… так и должно быть.

Все в порядке.

Что бы ни случилось.

Все так и должно быть.

Нет… что-то не так. Не так. Что-то… не так…

Но я улыбаюсь Отто. Чувствую улыбку на губах как что-то чужое, смутное, но моргаю, и мой взгляд фокусируется, а Отто улыбается мне, хотя и осторожно, все еще не уверенный, стоит ли ему увести меня отдохнуть.

Я касаюсь его лица.

– Все в порядке, – обещаю я. – Я чувствую себя… прекрасно.

И, как ни странно, понимаю, что это не ложь.

Я чувствую себя бодрее, чем за последние дни. Возможно, даже недели. Бремя спало с плеч. Или оно просто стало легче. Что бы там ни было, мне трудно сейчас переживать о чем-то, и это само по себе окрыляет.

Корнелия даже не пытается изобразить улыбку, глядя на меня с таким вниманием, словно пытается разглядеть нити магии, которые связывают меня.

Хм.

Может, проблема в них двоих.

Проблема?

Я качаю головой.

Нет никаких… проблем.

Теперь все так, как и должно быть.

Той ночью, в уединении нашей комнаты, я просыпаюсь, а ее нет рядом.

Паника и адреналин разливаются по моим венам, и я резко вскакиваю. Мои плечи напрягаются.

«Здесь мы в безопасности, – говорю себе. – В безопасности».

Мы в ковене, в Источнике, и Бригитта со стражниками патрулирует территорию, а Фрици – могущественная ведьма, избранная богиней.

«Дитер однажды уже добрался до нее в Источнике».

Но Дитер мертв. Или в шаге от смерти.

«Мы так и не получили подтверждения этого от Йоханна. Стражи Гренцвахе, которых мы отправили в Трир, еще не вернулись».

Мой взгляд мечется из одного угла комнаты в другой. Я замечаю, что плащ Фрици исчез, как и ее тапочки. И подсвечника не хватает.

Она просто вышла ненадолго. Не хотела меня будить.

Я повторяю это, потому что хочу верить. Не хочу думать, что, скорее всего, Фрици приснился кошмар и она не желает, чтобы я был рядом, пока она не справится с эмоциями.

Мне тяжело думать о беспокойстве, которое появилось в ее глазах после связующей церемонии, будто она испугалась, что совершила ошибку.

Минуты проходят. Время идет. Нет, Фрици вышла не просто справить нужду, но тогда…

Она поступала так раньше. В ту ночь, когда пошла в зал заседаний Совета.

«Давай оставим это нашим маленьким секретом».

Я встаю и замираю. С ней все в порядке. Я знаю, что все в порядке. Вокруг нет опасностей.

Но я хватаю кинжал и засовываю его за пояс.

Я направляюсь в зал заседаний Совета. Он не заперт, дверь приоткрыта. Я медленно вхожу внутрь.

Есть некоторые вопросы – ведьмовские вопросы, – в которых я не в силах помочь Фрици. И если Корнелии можно доверять, то остальным – нет. В этой игре замешана политика, которая находится за пределами моего понимания, но я точно знаю, что буду на стороне Фрици, что бы ни случилось. Я всегда на ее стороне. Так что, если мне остается лишь подержать для нее свечу, я так и сделаю.

И она знает об этом.

Знает, что я могу хранить ее секреты.

«Почему ты не разбудила меня, Фрици?»

Я стараюсь не издать ни звука, когда иду по залу Совета. Я могу хранить ее секреты. Но от неправильности происходящего у меня внутри все переворачивается. Что-то скребется в глубине сознания. Предупреждение, инстинкт, который, как научил меня опыт, никогда не следует игнорировать.

Я не испытывал ничего подобного со времен Трира.

«Здесь нет врагов», – твержу себе, но отбрасываю плащ и нащупываю кинжал.

Я захожу в библиотеку, в которой уже был вместе с Фрици. Я так и не поговорил с ней об этом.

«Давай оставим это нашим маленьким секретом».

Но внутри у меня все сжимается. Я должен был поговорить с ней. Когда мы оставались наедине, я должен был расспросить ее. Надавить, чтобы получить ответы или по крайней мере какое-то объяснение. Я позволил церемониям отвлечь меня от того, что действительно имело значение: от нее.

Дверь библиотеки закрыта, но не заперта. Я бесшумно поворачиваю ручку. Захожу внутрь.

Чья-то фигура склоняется над столом, спиной ко мне, освещенная только мерцающими свечами и лунным светом. Я сразу понимаю, что это Фрици. Ее плащ, ее волосы, ее тело.

Но…

Я бесшумно подхожу ближе.

Моя рука не выпускает рукояти кинжала.

Книги разбросаны по залу, и я осторожно переступаю через них. Фрици не стала бы так безжалостно обращаться с книгами.

Она что-то бормочет низким, безумным голосом. Ее тело судорожно дергается, будто…

Как у марионетки на ниточках.

Кровь стынет у меня в жилах.

– Фрици, – зову я ровным голосом. Будто разговариваю с бешеной собакой.

Ее тело напрягается.

Низкий смешок, сорвавшийся с губ, кажется резким и неестественным.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Она встает и с такой силой отшвыривает стул, что тот летит в меня. Я отталкиваю его, и стул ударяется о полку, отчего на пол сыплются книги. Фрици резко разворачивается, ее голова чуть запаздывает за движениями тела. Пряди волос свисают вперед, скрывая лицо. Кожа у нее землистая и блестит от пота.

– Отто, – произносит она нараспев. – Здравствуй, Отто.

Она делает шаг ко мне.

Я сжимаю кинжал.

– Фрици? – зову ее. Неуверенно. С надеждой.

Она наклоняет голову и цокает языком.

– Не-ет, – поддразнивает она. – Нет, Фрици сейчас здесь нет, mein kapitän[12].

Ее взгляд устремляется к лезвию, которое я сжимаю, и в этот момент я замечаю, что ее глаза совершенно черные, без радужек, без белков, пустые, бездонно-черные.

Меня пробивает озноб, будто призрак пережитого за последние годы ужаса пробуждается и хватает меня за горло.

– Здравствуй, Дитер, – говорю я, мой голос надламывается. Я не могу сдвинуться с места.

Фрици маниакально хихикает, но обрывает смех так резко, что это похоже на звук, который вырывается из свистящего чайника, который сняли с плиты.

– От-то, От-то, – произносит она, с каждым слогом моего имени делая шаг вперед. – От-то. – Снова это хихиканье.

– Отпусти ее, – требую я.

Тело Фрици замирает. Ее голова поворачивается то влево, то вправо, глаза смотрят на меня, волосы падают на лицо.

– Вырежи меня из нее, – гневно рычит Дитер. Грубо фыркает. – О, но ты не можешь, не так ли, Kapitän?

Еще шаг вперед.

Я отшатываюсь, едва не поскользнувшись на книге, корешок которой ломается под моей босой ногой.

Губы Фрици кривятся в улыбке, которая получается неестественной и быстро исчезает.

– Что, если я скажу, Отто, друг мой, если ты убьешь ее сейчас, вонзишь этот прелестный кинжальчик ей в грудь, это убьет и меня? Что, если я скажу, что сейчас я наиболее уязвим, поскольку делю тело с любимой сестрой, что моя жизнь в этот момент связана с ее жизнью? – Теперь он говорит быстрее и торопливее, так что слова сливаются вместе. Глаза Фрици расширяются, губы разжимаются, будто речь выплескивается из нее. – Что, если бы ты знал, этот, вот этот, момент подходит для того, чтобы убить меня? Ты пытался и раньше. Ты пытался с помощью яда. Это не убило меня, Отто. Это меня не остановило, Kapitän. Но прямо сейчас, прямо сейчас, ПРЯМО СЕЙЧАС… – Дитер выкрикивает слова, и в меня летят брызги слюны, – прямо сейчас, если ты убьешь ее, ты убьешь и меня. Так сделай это, сделай, ты, verdammt[13] трус, ты, предатель, пронзи ее в сердце и убей нас обоих, если сможешь.

Он… она… они так близко, что я чувствую теплое дыхание Фрици, чувствую запах сладкого лебкухен[14], который она съела перед тем, как лечь спать. Я отталкиваю ее, и Дитер заставляет Фрици отскочить, приплясывая на сломанных книгах и холодных камнях.

– Ты не способен этого сделать! – Дитер хихикает. – Ты мог бы завершить все сейчас, мог бы прикончить меня, но ты этого не сделаешь!

Он прав. Не сделаю.

Я не могу.

Не могу убить ее, даже если это убьет его.

Не могу навредить ей.

Потому что, даже если Дитер завладел ею, это тело Фрици. Единственное, что у нее есть. Она придет в себя, когда он уйдет, – я молюсь об этом, – но…

Дитер поворачивает голову Фрици, черные глаза широко раскрыты, губы растягиваются в зубастой улыбке. Не отрывая от меня взгляда, он пятится к столу.

Он толкает свечу, опрокидывая ее.

Старая книга мгновенно загорается, ярко вспыхивая. Оранжевые языки пламени поднимаются вверх, делая тени глубже.

Дитер хихикает.

– Давай оставим это нашим маленьким секретом.

К моему горлу подкатывает желчь. «С самого начала это был он». В ту ночь Фрици вела себя странно, была сама не своя. Буквально. Что она мне сказала? Ей приснился кошмар. Она не имела в виду, что ей приснился кошмар перед тем, как она отправилась в библиотеку. Она имела в виду, что все то время, когда Дитер владел ее разумом и водил в библиотеку, это казалось ей кошмаром. Она не знала, что это произошло на самом деле.

А я, verdammt дурак, не заметил угрозы, даже когда Фрици поцеловала меня и шепотом попросила молчать.

– О, ты догадываешься теперь! – восклицает Дитер. – Моя сестра и я, мы связаны. Даже ваше паршивое связующее зелье не сможет разрушить эту связь.

– Зачем ты это делаешь? – кричу я, ослепленный паникой.

– Я позволял тебе играть с моей игрушкой достаточно долго.

– Убирайся из ее тела!

– Нет, – просто отвечает он и бросает Фрици на пылающий стол.

Пепельные кусочки бумаги и ярко-оранжевые искры взмывают вверх, когда Фрици ударяется спиной о горящие книги, ее волосы вьются среди пламени.

Я смотрю на нее, застыв от ужаса. Она никак не реагирует, когда огонь лижет ее кожу, опаляет. Никакой реакции…

Запах.

Она горит.

Из моего горла вырывается животный рык, и я бросаюсь к Фрици, хватаю ее за покрывшиеся волдырями руки и оттаскиваю прочь.

Она смеется. Это его смех.

– Какая ирония! – хохочет он. – Первая ведьма, которую ты на самом деле поджег, и это Фрици! Потому что не сомневайся. – Его веселье мгновенно улетучивается, лицо Фрици вытягивается, черные глаза сужаются. – Это твоя вина, предатель. Она горит из-за тебя. Когда увидишь ее шрамы, знай, что это ты наградил ее ими. Чем дольше ты будешь бороться, чем дольше проживешь, тем больше боли я причиню ей.

От ужаса моя хватка ослабевает, и как только слова Дитера стихают, ее губы расплываются в широкой маниакальной улыбке. Несмотря на ликование, ее руки сжимаются в кулаки, сдавливая обожженную кожу, а потом она бросается на меня. Я отшатываюсь, и она снова нападает, нанося удар мне по спине, отчего я, спотыкаясь, лечу вперед. Я разворачиваюсь, и она тычет мне в глаз одеревеневшими пальцами, а ее ногти царапают мне щеку, когда я уворачиваюсь. Я отскакиваю в сторону и натыкаюсь на стену.

Фрици хочет ударить мне по голове, но я уклоняюсь. Дитер не заставляет Фрици отступить – он позволяет ее кулаку врезаться в камень с такой силой, что я вздрагиваю, из костяшек ее пальцев начинает сочиться кровь. Он не может чувствовать ее боль, но она почувствует, когда проснется. «Она сломала руку?»

Ее колено поднимается, ударяя меня в живот, и, охнув, я сгибаюсь пополам.

Что-то твердое и острое вонзается в спину, но моя туника была сшита Бригиттой с помощью магии, благодаря чему напоминает доспехи. Дитер быстро понимает, что его атака не сработала, и поднимает кинжал, пытаясь вонзить его мне в шею. Я отворачиваюсь, и кончик лезвия скользит по моей ключице, прежде чем я успеваю отскочить. Артерия не задета, но из свежей раны течет горячая кровь.

Я встаю и выпрямляюсь, отходя, чтобы не оказаться прижатым к стене. Мой кинжал у Фрици в руке, и острие теперь прижато к ее подбородку. Блестящая красная бусинка скользит по лезвию.

– Что будет больнее, – спрашивает Дитер, – когда ты умрешь от руки возлюбленной или когда будешь смотреть, как я изуродую ее милое личико? – Кончик кинжала скользит по подбородку Фрици, оставляя тонкий красный порез.

Я не могу сражаться с помощью оружия. Он убьет ее у меня на глазах, если я попытаюсь. Я качаю головой, от безысходности у меня перехватывает дыхание.

Эта битва ведется с помощью магии, и победить Дитера можно только так.

Но магией я не владею.

Что мне нужно, так это Фрици. Она бы знала, что делать, она бы знала, как сражаться. У нее нашлось бы заклинание, или зелье, или…

Но она находится в чужой власти. Я мог бы убежать, поднять тревогу, позвать на помощь ведьм, но каждая секунда, которая проходит, – это еще одна секунда, в которую моя любимая заперта в собственном теле вместе со своим мучителем.

– Отто, mein kapitän, – воркует Дитер, осторожно ведя лезвием от ложбинки под носом, по губам Фрици и вниз по подбородку. Кровь алыми струйками стекает по ее бледной коже. – Все бы отдал, чтобы узнать, о чем ты сейчас думаешь.

Магия – это единственное, что удерживает Фрици на ногах, думаю я. Ее тело изранено – обугленная кожа на руках и спине, волдыри на ладонях, кровь течет по лицу. Мое сердце колотится как бешеное. Я не владею магией. Я не могу ни вылечить ее, ни остановить Дитера.

Но на моей груди вычерчена татуировка, которая связывает меня с Фрици.

И…

Я поднимаю голову, понимая, что нужно делать. Я не могу использовать магию, чтобы защитить ее.

Но она может.

И мы связаны.

Что означает… Могу ли я использовать нашу связь, чтобы втянуть темную душу Дитера в себя и позволить Фрици применить магию, чтобы изгнать его?

– Поцелуй меня, любимый! – говорит Дитер окровавленными губами Фрици, кровь течет изо рта, забрызгивая зубы, изодранный халат и пол. Рана, которую он нанес мне, – ничто по сравнению с тем, что он сделал с Фрици. Дитер пританцовывает, тело Фрици дергается, как марионетка на оборванных ниточках. Я думаю, он пытается повторить танец той ночи у костра, – «неужели он уже тогда смотрел ее глазами?» – но это выглядит жутко, мерзко в своей неправильности.

Я зажмуриваюсь.

Слушаю сердцебиение.

«Вот это местечко, – сказала она. – Это местечко у тебя на груди. Оно мое».

Моя рука прижимается к этому месту. Там находится татуировка с изображением дерева, осознаю я.

Она ее.

И я чувствую… что-то – волшебное притяжение, связь, такую же, какую ощутил в первый миг после того, как нас связали узы волшебных чар.

Связали мое сердце с ее сердцем.

Это веревка, которая соединяет нас. Свет, который озаряет.

Мост.

Я представляю золотую связь между нами и вижу, как темнота, словно дым, испаряется из тела Фрици. Я фыркаю.

– Почему ты смеешься, Эрнст? – спрашивает Дитер. – Это смешно? – Он растягивает пальцами ее порезанные губы, углубляя порез, разрывая плоть.

Я трезвею. Меня позабавило то, что его власть над ней – и теперь я вижу это – не так уж сильна. Он не очень хорошо владеет своей магией. Нет… ее магией.

«Но этого оказалось достаточно, чтобы обшарить библиотеку в поисках чего-то, – осознаю я. – Достаточно, чтобы ранить Фрици».

Я бросаюсь вперед – но не телом, а душой.

И моя душа хватает его.

Фрици падает на землю.

Я чувствую, как его душа, скользкая, словно масло, борется со мной неистово и маниакально, яростнее, чем я рассчитывал. Он вырывается из моей хватки, силясь вернуться к Фрици.

Но я держу. Его душа изворачивается, и я притягиваю ее ближе. И еще ближе.

«Ладно, – произносит его голос, и это слово проникает в меня как змея, заползающая в голову. – Вместо нее я завладею тобой».

Он перестает сопротивляться.

Его душа врезается в мое тело, и чернота поглощает меня. Я чувствую, как моя душа съеживается, осознанные мысли отступают в закуток разума, закуток, который не поддается контролю. Как я мог подумать, что его магия слаба? Он слаб лишь по сравнению с Фрици. А со мной? Он непобедим.

Он поднимает мою руку. Я хочу побороть его, но не могу контролировать тело. Мои пальцы не дрожат, когда он сжимает их в кулак. Исчезли резкие движения, неуверенность, присущая марионетке.

Он полностью завладел мной.

«Ты еще более жалок, чем она», – произносит Дитер в моем разуме.

В голове проносятся образы. Мои пальцы впиваются в мои глаза. Мои зубы откусывают мой язык. Мой кинжал вырезает мое сердце.

Он взвешивает варианты.

А затем принимает решение.

Мои руки на ее горле, они сжимаются, пока она не умирает.

Здесь стена из кедров. Древних, диких, с переплетающимися зелеными ветвями, которые должны быть пушистыми, живыми и подвижными, но они изогнуты, как пальцы, цепляющиеся друг за друга, образуя стену – стену, которая тянется бесконечно, бесконечно…

«Кедры – это защита, – думаю я сонно. – От чего они меня защищают?»

Центр стены вспыхивает потоком пламени, таким сильным и внезапным, что я вскрикиваю и отшатываюсь, падая на подлесок. Боль пронзает меня – жар от огня, но в нем есть и что-то еще, обжигающее позвоночник и руки, жалящее губы, лицо, отдающееся болью в руке. Я так и остаюсь сидеть, уставившись на огонь, который прогрызает дыру в кедровой стене.

– Фрицихен, – раздается голос Дитера. – Впусти меня.

Нет.

«Нет».

Это не он. Он мертв. Убит. Это не…

Пламя обжигает. Ожоги. «Жрет все вокруг».

Оно голодно.

И он там, в прожженной стене. Ухмыляется. Как безумец, празднующий победу.

Мое измученное тело кричит, требуя, чтобы я бежала прочь, но я не могу встать. Боль и страх приковывают меня к земле, а Дитер пробирается между кедрами, и вокруг него трещат ветки.

– Нет, – выдавливаю я и отползаю. – Нет.

– О, милая Фрицихен, – воркует Дитер. – Ты не сможешь сбежать от меня. Я говорил тебе. Ты моя. Не его. Не мамина. Моя, – он прикладывает руку к груди. – Моя, – он прикладывает руку к животу. – Моя, – он прикладывает руку к бедру.

Ко всем тем местам, где оставил на мне по клейму.

Что он со мной сделал? Как он все еще способен владеть магией? Как…

Это не его магия.

Моя. Это моя магия.

Он связал себя с моей магией. С помощью клейм, которые на мне оставил.

Каким-то образом, возможно неосознанно, он использовал дикую магию, чтобы привязать меня к себе.

Люди боялись ведьм, когда мы владели лишь дикой магией, когда наша сила была неконтролируемой, до того, как богини сковали ее Начальным Древом.

Теперь я знаю почему. На своем опыте.

Он не должен обладать подобными силами.

– Да, и кстати, сестренка… – Он присаживается передо мной на корточки. Оказывается так близко, что я вижу морщинки в уголках его глаз, когда он улыбается. – Ты достанешь то, что мне нужно. У них там, в Источнике, есть один из камней. Ты принесешь его мне.

– Камень? – У меня перехватывает дыхание, и я пытаюсь, пытаюсь быть сильной, но меня трясет. – Я ничего тебе не принесу. Ты мертв.

Он должен быть мертв. Пожалуйста.

Дитер хихикает:

– Нет, нет, я не из тех, кто умирает, Фрицихен. Зачем ты желаешь мне смерти? И теперь, моя милая, милая сестренка, ты принесешь мне камень.

– Какой камень? О чем ты говоришь?

– Камень! – взвизгивает он срывающимся от отчаяния голосом и тянется ко мне. Я со стоном отшатываюсь…

Но затем Дитер кричит.

Он выгибается, его тело неестественно вытягивается, и огонь позади гаснет. Стена кедров исчезает, с щелчком срываясь в бездну, и остаемся только я, он и…

Отто.

Отто стоит спиной ко мне, Дитер перед ним, его руки вскинуты, точно в защитном жесте.

Я с облегчением выдыхаю, позволяя телу почувствовать боль с новой силой. Он здесь. Как он здесь очутился?

Где мы?

Дитер не колеблется. Он бросается на Отто, и от его наигранного задора не остается и следа, в его движениях только первобытная ярость, когда его руки обхватывают горло Отто.

– Мой! – вопит Дитер.

Отто сопротивляется. Бьется, пытается вырваться из хватки Дитера, но моего брата не одолеть, он в бешенстве. Его хватка на шее Отто усиливается, лицо Отто багровеет, с губ срывается судорожный вздох, и я чувствую этот вздох в своем теле, как сдавленный поток воздуха.

Выкрикиваемое Дитером слово эхом отдается во мне.

«Мой».

Мой воин. Мой связующий элемент. Мой.

Я поднимаюсь на ноги, пошатываясь, но все же направляюсь к ним и протягиваю руку.

– Отпусти, – требую я, чувствуя, как на лбу выступают капельки пота, – его… – мое тело ломит при каждом движении, каждом шаге, каждом ударе сердца, – …сейчас же.

Я указываю на Дитера. Кедровые деревья снова начинают расти, но теперь здесь появляются и другие растения: майоран, крапива, розмарин и все, все, что только можно вообразить.

Но мне ведь это не нужно? Мне не нужно ничего, кроме дикой магии.

И Отто.

Вытянув руки, я кричу, и все погружается во тьму.

– Фрици! Фрици…

– Не двигайся… Триединая, помилуй, что случилось?

– Я не… Дитер…

– Дитер? Scheisse, Фрици, что я тебе сказала? Не двигайся. – Это Корнелия. Она что-то мне говорит, но вокруг по-прежнему темно, очень темно, и тут…

Боль накрывает меня, яркая и всепоглощающая, и раздается пронзительный крик, похожий на удар колокола, – нет, это я. Кричу я, и чьи-то руки ложатся мне на плечи, давя вниз.

– Пожалуйста, Liebste, пожалуйста, – умоляет Отто хриплым голосом. – Пожалуйста, не двигайся… Корнелия здесь, она здесь, и мы поможем.

– Scheisse, – снова ругается Корнелия. – Зачем Хольда позвала меня сюда? Неужели она не могла разбудить целителей, нет… а ну не двигайся…

Воздух наполняется запахом, напоминающим разряд молнии, статического электричества и эфира, и боль отступает. Не проходит полностью, но больше не сводит меня с ума, и я хватаю ртом воздух и выпрямляюсь.

– Где… – Я оглядываюсь, ожидая увидеть Дитера, скорчившегося в углу, раненого и готового снова атаковать.

Но я в… библиотеке? В библиотеке Совета.

И зал разрушен.

Большая часть книг скинута с полок и разбросана по полу. Стол наполовину сгорел, обуглился и почернел, а на стенах полосы крови.

Мое внимание в панике переключается на Отто, и я осматриваю его с головы до ног, ища ранения. У него тонкий порез на шее, но это единственная рана, так что такое количество крови на стенах не может быть его.

Это моя кровь.

И теперь я чувствую их, раны, некоторые заживают под действием чар Корнелии, но ее сил недостаточно, чтобы остановить агонию, которая сжимает меня, как злой кулак.

– Что случилось. – Мои слова звучат как утверждение, как требование.

Говорить больно. У меня першит в горле, и я протягиваю руку, касаясь кожи и нащупывая припухлость.

Отто садится рядом со мной и кладет руку мне на плечо. Я вздрагиваю, он отстраняется, и я вижу на коже едва заживший ожог, он тянется вверх по руке и уходит туда, где я уже не могу его разглядеть. Шок обрушивается на меня, когда магия Корнелии отступает, и я немею.

– Дитер, – отвечаю я на свой вопрос.

Отто кивает.

Корнелия садится на пол. На ней сорочка и наспех накинутый халат, рыжие волосы заплетены в растрепанную косу, а на лице выражение ужаса.

– Дитер овладел твоим телом, – объясняет она.

– Он делает это уже во второй раз, – добавляет Отто, и я разворачиваюсь к нему. – Как минимум.

– Что?

Отто не смотрит на меня, когда объясняет, что это не первый случай, когда он последовал за мной в библиотеку. Этой ночью, когда Дитер напал и начал пытать меня, Отто использовал связующую нас магию, чтобы ненадолго вытянуть сознание Дитера из меня, так что я успела побороть его с помощью колдовства.

Корнелия затихает, когда Отто заканчивает рассказ.

Он по-прежнему не смотрит на меня.

– Барьера Источника оказалось недостаточно, чтобы сдержать его, – произносит Корнелия. – Это… беспокоит.

– Это то, что тебя беспокоит? – я охаю. – Мой брат жив. И он все еще может пользоваться магией. Моей магией. Вот почему связующее зелье не сработало в полной мере. Потому что Дитер первым привязал меня к себе. Он украл меня…

Я подаюсь вперед, дрожа всем телом, мне больно. Я будто превратилась в клубок из горя и боли. Отто наклоняется ко мне:

– Фрици, я…

Я бросаюсь в его объятия, игнорируя боль.

– Ты чувствуешь себя виноватым. Прекрати. Ты ничего не мог сделать, чтобы предотвратить случившееся.

Отто неуверенно обнимает меня, опасаясь задеть раны на моей спине.

Он ничего не говорит. Но я чувствую его вину. Она цепляется за меня, и я ощущаю нить, теплую и прочную, соединяющую нас. Это здесь, та связь, которую зелье смогло создать вопреки влиянию Дитера, и она помогла изгнать Дитера из моего тела.

Я снова пытаюсь сказать об этом Отто. «Это не твоя вина».

Но я не хочу больше говорить. Не хочу думать, чувствовать или понимать, что это значит. Я так устала и просто хочу…

Я хочу…

Прежде чем успеваю осознать, что Отто почувствовал все это так же, как чувствую его вину я, он заставляет меня подняться.

– Пойдем, – говорит он. – Мы можем разобраться с этим утром.

Я встаю, но замираю.

– Нет. Не можем.

– Я согласна.

В дверях стоит Филомена, уперев руки в бока. На лице брезгливо-хмурое выражение. За ее спиной Рохус, который в ужасе оглядывает библиотеку, прежде чем оттолкнуть Филомену и упасть на колени над грудой испорченных книг.

– Что… – начинает он. – Что ты наделала?

Корнелия вскакивает на ноги:

– Нашу защиту прорвали.

Филомена бросает на меня обвиняющий взгляд.

– Прорвали. Она прорвала.

– Прорвал Дитер Кирх. – Корнелия обходит нас, вставая между мной и Филоменой, и пока Филомена пытается свалить всю вину на меня, Корнелия, перекрикивая ее, рассказывает то, что сообщил Отто. Рохус едва слушает, собирая в стопку уцелевшие фрагменты книг.

За дверью двигаются тени. Бригитта и ее стража, они слушают и глядят на нас в ужасе.

Я дрожу. Я осознаю это только тогда, когда Отто касается моего плеча и его твердая рука сдерживает мой тремор.

– Хэксэн-егери не убили Дитера, – шепчу я.

Филомена кричит. Корнелия тоже. Их спор дает нам с Отто некоторое подобие уединения.

– Нет, – говорит Отто, крепко сжав челюсти. – Я не знаю почему. Я был уверен, они убьют его.

Я не хочу думать. Не хочу этим заниматься. Мое тело разбито и болит, а то, чего я боялась больше всего на свете, только что стало явью.

Но я избранный богиней чемпион.

«И где ты была?» – спрашиваю Хольду. Не знаю, хочу ли, чтобы это прозвучало как обвинение.

«А откуда, по-твоему, взялись кедровые деревья? – бросает она. – Он скрыл свои намерения. Скрыл то, что лишился собственной магии… Я и не подозревала… Я должна была догадаться. Прости, Фридерика».

«Этого оказалось недостаточно, чтобы сдержать Дитера. Ты знала, что он связан со мной?»

«Я чувствовала, что с тобой что-то связано, но не была уверена, что это может быть. У Дитера нет доступа к магии – или не должно быть. Мне и в голову не пришло проверить, является ли причиной происходящего он».

Но именно он и является. Он связан со мной. И я прошла связующую церемонию с Отто, так что теперь мы все объединены?

Мысль, что у Дитера есть доступ ко мне, вызывает тошноту.

Мысль же, что у Дитера есть доступ к Отто, невыносима.

Мое тело напрягается в попытке защититься, это инстинктивный порыв, который помог мне в состоянии сна оттолкнуть Дитера – изгнать – прочь от Отто. Но сейчас на меня накатывает что-то еще, волна, которая приносит ярость, и на меня внезапно обрушивается воспоминание настолько сильное, что я замираю.

Дитер в Бирэсборне, еще до того, как мама и старейшины изгнали его. Прежде чем мы осознали глубину его безумия, он обучался у целителя, чтобы стать следующим врачевателем нашей деревни, который будет лечить травмы и болезни с помощью телесной магии.

Я упала с дерева, когда искала омелу. На моей ноге была ужасная царапина, и я рыдала у мамы на груди от боли и страха, пока Дитер не опустился на колени рядом. Его рука, легкая как перышко, покрытая мазью, легла на мою кожу, и он прошептал заклинание, пока я плакала, а мама успокаивала меня.

Приятное ощущение окутало мою ногу. Теплое, успокаивающее и мягкое.

А когда Дитер убрал руку, порез исчез.

Это то чувство, которое я испытываю сейчас. Волна исцеления проходит сквозь меня, в моем сознании мешанина из мыслей о Дитере, Отто и защите, и я пытаюсь избавиться от всего этого, от воспоминаний, от тепла…

– Фрици… – Голос Отто дрожит.

Я смотрю сначала на него, затем туда, куда устремлен его взгляд.

Раны на костяшках моих пальцев… исчезли. Боль, которую я чувствовала в спине от ожогов, – прошла.

Ранения, которые нанес мне Дитер.

«Зажили».

Я таращусь на лохмотья ночной рубашки. Единственным доказательством нападения теперь являются пятна крови на разорванной ткани.

– Что… – Отто протягивает руки, но не прикасается ко мне, будто хочет что-то сделать, но не может понять, что именно.

Я перевожу взгляд на Филомену, Рохуса, Бригитту, – они слишком поглощены своим горем и не видят, что произошло. Мне нужно обращаться осторожнее с дикой магией, но это была инстинктивная реакция, отчаянная попытка найти покой.

Это произошло из-за воспоминаний о брате.

Я не могу сосредотачиваться на нем сейчас. Не могу думать ни о чем, помимо того, что ждет впереди.

– Что искал здесь Дитер? – спрашиваю Отто. – Что он сказал?

Лицо Отто на мгновение становится бесстрастным. Но я чувствую искру того, что он пытается побороть: ужас, отвращение, гнев, раскаяние, стыд.

– Он не сказал. – Отто хмурится еще сильнее и поворачивается к обгоревшему столу. – Он смотрел на что-то вон там.

Я пересекаю комнату. Рохус смотрит на меня из-за стопки книг и что-то говорит, но я будто в другой реальности.

Большая часть вещей на столе уничтожена. Книги, свитки. Я просматриваю их – сохранился корешок книги, на котором виден узор, и его я сразу узнаю.

– Он изучал Начальное Древо, – догадываюсь я.

В моей голове проносятся видения из прошлого. Древо, четыре элемента, которые его окружают…

Отто использует кинжал, чтобы расчистить стол от пепла и мусора.

– Он хотел разрушить барьер Источника, чтобы уничтожить магию Древа. Возможно, он до сих пор добивается этого.

– Значит, раньше он не знал, как это сделать? Зачем ему понадобились книги?

– Возможно, он понял, что его первоначальный план теперь не сработает.

– Понятия не имею, а может ли… – Мой взгляд натыкается на что-то под лезвием Отто. – Подожди-ка. Вот.

Отто останавливается, поднимает лист пергамента, который выглядит так, будто его вырвали из книги. Он уцелел при пожаре и оказался спрятан под другой книгой, и Отто пробегает по нему глазами, прежде чем протянуть мне.

Филомена все еще кричит. Корнелия сердито смотрит на нее и, когда удается, орет в ответ. Рохус приказывает отряду Бригитты начать уборку в библиотеке.

Я беру пергамент и читаю.

На нем изображено Древо, три ствола переплетаются, ветви тянутся к небу.

Под рисунком… заклинание? Или, может быть, список ингредиентов?

Я перечитываю еще раз. И еще.

«Камни».

Дитер сказал, что я принесу ему камень. Что здесь есть один из них.

Для чего они нужны?

«Нет, Фридерика, – раздается голос Хольды, полный отчаяния. – Уничтожь эту бумагу».

«Уничтожить ее? Что это?»

«Но если Дитер уже видел…»

Она замолкает, и я чувствую ее панику. Неужели Отто тоже ее чувствует? Я поднимаю на него глаза, но он смотрит, задумчиво нахмурившись.

«Что это такое, Хольда?» – настаиваю я.

«Твоя обязанность – доказать Совету и другим ведьмам, что дикая магия является ресурсом, который они могут использовать без страха», – говорит она.

«Да, но…»

«Это не все. Древо – это заглушка для магии, плотина. Это заклятие может разрушить нашу плотину».

Я хмуро смотрю на стол. «А разве ты не этого хочешь?»

«Я хочу, чтобы наши люди знали, что им не нужны ограничения, которые мы на них накладываем, и что они могут получить доступ к дикой магии, которая находится за пределами Древа. Но это… это затопит мир той магией, которая до сих пор сокрыта».

«Это заклинание, – начинаю я, медленно выговаривая каждое слово, – разрушит Древо?»

Снова раздражающая пауза. «Когда мы создавали Начальное Древо, мы предусмотрели возможность его уничтожить, если оно не подойдет для той цели, которую мы преследовали. Однако в Древе собрано так много магии, что я не знаю, каковы были бы последствия, если бы оно оказалось уничтожено сейчас. Я не знаю, что сделает с миром такой магический выплеск. Сила высвобождаемой магии может повлечь катастрофу для ведьм и смертных, магией не обладающих».

Кто-то произносит мое имя. Возможно, выкрикивает его. Корнелия возмущается, говоря, что сначала я должна показаться целителю – она не заметила, что мои раны исчезли, и видит только пятна крови на одежде, – но я сосредоточена на богине.

«Это то, чего Дитер и хотел?»

«Нет. – Ее голос звучит резко. – Он хотел искалечить Древо. Сделать трещину в его стволе, чтобы разрушить магию. Это же заклинание… уничтожит все стены».

Древо сдерживает магию. Ведьмы получают к нему доступ, проводя ритуалы и произнося заклинания, а также другими способами, которые раскрывают нам богини с помощью Совета.

Дикая магия – это та же магия, но без границ. Без требований. Свободная река.

А Древо – это плотина, которая не дает ей затопить мир.

У меня внутри все сжимается, я чувствую боль, а позади меня Филомена все еще ворчит, как и Корнелия, как и Рохус. Шум их голосов нарастает, мое разочарование нарастает, и я не выдерживаю.

Я разворачиваюсь к ним с листком бумаги в руке.

– Что бы вы обо мне ни думали, – мой голос срывается на крик, – у моего брата есть знания, необходимые, чтобы уничтожить Начальное Древо. Так что, может быть, вам стоит перестать пытаться обвинить меня и позволить чемпиону выйти и остановить его?

Члены Совета ссорятся. Стражи Гренцвахе спорят. У каждого свой план, но никто, похоже, не знает, что необходимо делать сейчас.

Хотя это очевидно.

– Я поеду в Трир, – говорю я, – и убью Дитера.

Мои слова заставляют всех в зале замолчать. Фрици берет меня за руку:

– Мы поедем.

– Не в одиночку, – возмущается Корнелия в тот момент, когда Бригитта вмешивается:

– Наши стражи сопроводят вас. У нас несколько человек в Трире. Они должны были уже предоставить отчет, но, что бы ни случилось, мы разберемся и разработаем план.

– Надо действовать быстро, – настаиваю я. Чувствую, что годы тренировок сказываются. Я был капитаном не только по званию. Я смотрю на Бригитту, которая кивает, позволяя мне взять командование на себя. – Дитеру известно, как… скомпрометировать Фрици.

– Я знаю несколько охранных заклинаний, которые помогут, – вмешивается Корнелия. – Но… – Она переводит взгляд на других членов Совета. Рохус игнорирует ее, забирая страницу из рук Фрици и хмуро изучая ее.

Не знаю, готов ли довериться обычным заклинаниям в борьбе с Дитером, и я не хочу, чтобы Фрици постоянно приходилось быть начеку и защищать свои тело и разум.

– В любом случае, – говорю я, – мы не можем позволить Дитеру продолжать в том же духе. Его необходимо остановить.

– Ты не представляешь, как необходимо. – Голос Рохуса звучит глухо и мрачно. Все обращают внимание на него, но он сосредоточен на пергаменте и, оторвав от него взгляд, поворачивается к Филомене: – Он ничего не сможет сделать, если у него не будет их всех.

«Что это значит?» – задумываюсь я.

– Он все же может многое, – отвечает Филомена, и в ее голосе слышится нотка предостережения. Она переводит взгляд с Рохуса на нас. Оглядывает зал и наконец останавливается на Бригитте: – Какова твоя работа?

– Защищать магию, которая защищает мой народ, – без запинки отвечает Бригитта.

– А сейчас на карту поставлена сама магия. – Голос Филомены звучит властно. – Это уже не история одной девчонки и ее сумасшедшего брата.

Фрици вздрагивает, и я сжимаю ее руку, свирепо покосившись на жрицу.

– Это история о жадном колдуне, который хочет разрушить магию нашего мира, – заключает она.

Снаружи завывает ветер, ветки царапают окна и стены святилища, выстроенного на дереве. Но каким бы огромным ни было это дерево, это все равно не Начальное Древо, которое скрывают даже от большинства жителей Источника.

Корнелия подходит ближе к Рохусу, читая слова, начертанные на выжженной странице. Ее лицо бледнеет, рот приоткрывается.

– Что вы не договариваете? – спрашиваю я, бросая рассерженный взгляд на членов Совета.

Фрици судорожно вздыхает. Вот что меня убивает. Страх, который она пытается скрыть. Она повторяет слова, которые прочитала на той странице:

– Три камня и одна искра: вода, воздух, земля и огонь в сердце.

– Пожалуйста, – шепчет Корнелия, – не надо. – Ее глаза опущены, будто эти слова причиняют ей боль. Филомена и Рохус сердито смотрят на нас.

Но никто не пытается что-то объяснить. Что бы ни прочитала Фрици – какое бы заклинание ни узнала, – это ключ к решению, но члены Совета все равно хранят свои секреты.

– Это изображение Древа? – спрашивает Бригитта, глядя на страницу в руке Фрици. Затем она поворачивается к членам Совета: – Это заклинание, предназначенное, чтобы сжечь Древо?

Корнелия делает шаг вперед, и Филомена хватает ее за локоть.

– Неужели для вас действительно важнее хранить свои тайны, когда Дитер знает больше, чем мы? – рычу я. – Секреты убьют нас так же легко, как и он.

Корнелия стискивает зубы.

– Ты прав, – говорит она, вырывая свою руку из хватки Филомены. – Древо – это связь между нашим миром и богинями. Именно через Древо течет вся магия.

– Для чего придумали заклинание, которое уничтожает его? – спрашивает Бригитта. Она придвинулась ближе к нам, как и несколько стражников. Ее глаза сузились от ярости. – И почему меня не уведомили об этом? Как я могу исполнять свои клятвы и защищать магию, если вы не сообщили мне о самой большой опасности?

Бригитта начинает наступление.

– Потому что магия – это дар. – Плечи Корнелии опускаются. – А от него можно отказаться. Если случилось бы так, что магия начала приносить больше вреда, чем пользы, на такой случай богини дали нам… надежное средство защиты. Способ отделить наш мир от их.

– Вода… воздух… земля… – произносит Бригитта, читая с листа бумаги, который держит Фрици. – Стихийные элементы?

– Каждая богиня использовала ключ – камень – при создании Древа, – объясняет Корнелия. – И каждая богиня работала со своим чемпионом, чтобы скрыть или защитить эти камни. Иным способом Древо не разрушить. Но если принести все три камня обратно к Древу, то его можно будет сжечь ведьмовским огнем.

– Именно это Дитер и хочет сделать, – шепчет Фрици, но ее слышат все.

– Зачем? – Бригитта изумленно смотрит на нее. – Разве уничтожение Древа не уничтожит магию?

– Древо устроено как плотина. Если сжечь его, откроются шлюзы. Все волшебство выльется – скорее всего, в самого Дитера. – Голос Фрици глухой, монотонный, и я понимаю: это оттого, что она осознает, насколько это ужасно, но никто в зале пока не понимает глубины трагедии.

Ее брат, ее собственный брат, готов позволить миру рухнуть, только чтобы заполучить больше власти. И ради этого он готов сжечь душу сестры.

– Это катастрофа, – заявляет Филомена, вздернув подбородок. – Абноба отдала свой камень Совету. Мы защищаем его.

Бригитта издает гортанный звук, похожий на рык. Я не уверен, злится она на Совет за то, что он держал это в секрете от нее, или беспокоится, что, какие бы защитные чары они ни наложили, их будет недостаточно.

– Где он? – спрашиваю я. – Что бы вы ни делали, чтобы защитить камень, этого, вероятно, будет недостаточно.

– Не говорите мне! – вскрикивает Фрици, ее лицо бледнеет. Она в ужасе оглядывается на Корнелию, Рохуса и Филомену. – Не говорите мне ничего. Не надо… – Ее голос срывается. – Вы не можете доверять мне секреты, только не сейчас, когда Дитер способен…

К моему горлу подкатывает желчь, и я заключаю Фрици в объятия.

– Камень в безопасности, – заверяет Филомена, и, кажется, впервые я слышу в голосе этой хладнокровной ведьмы человеческие эмоции.

Но Дитер и раньше находил способы прорваться сквозь защиту Черного Леса.

Я бросаю взгляд на Фрици, которая выглядит более испуганной, чем прежде. Мы не можем обсуждать эти вопросы в ее присутствии, только не сейчас, когда она боится, что Дитер может читать ее мысли. Я хочу знать, где остальные камни, но придется поверить, что они в безопасности – по крайней мере пока. Я достаточно узнал о богинях и сомневаюсь, что они просто бросили камни в море или сделали что-то в этом роде. Если речь и правда идет о выборе, то средства уничтожения магии должны быть доступны тому, кто твердо решил это сделать.

Кому-то вроде Дитера.

– Нам нужно вернуться в Трир, – говорит Фрици. Ее взгляд не сразу концентрируется на зале, и я понимаю, что она разговаривала со своей богиней, с Хольдой, в то время как остальные задавались вопросом, что ей безопасно открыть.

– Именно это я и собираюсь сделать, – отвечаю я. – Поехать в Трир и убить Дитера.

– Нет, ты не понимаешь, – Фрици сжимает мою руку. – Хольда говорит, что Дитер в Трире, но и ее камень тоже.

– Что?! – восклицаю я, и в тот же миг всех в зале охватывает паника.

Громкий голос Фрици перекрывает шум:

– Она наблюдала за городом. Она говорит, что раньше Дитер не знал о камне. – На ее лице появляется беспокойство. – Но теперь ему известно.

Бирэсборн находится недалеко от Трира, переезд из деревни в город был логичным шагом для Дитера. Но если камень Хольды в городе и Дитер уверен, что камень там…

– Он уже нашел его? – спрашивает Корнелия, бледнея.

Фрици качает головой:

– Хольда утверждает, что камень пока в безопасности. Но… – Она хмурится, прислушиваясь к голосу, который слышит только она. – Она не видит Дитера. Он блокирует ее, так что Хольда не может определить, близко ли он, но по крайней мере она не сомневается, что камень не тронут. Пока. – Понятно, почему богиня не говорит, где находится камень, но все же ее осторожность неприятна.

– Нам придется послать туда войска, – заявляет Рохус.

«Теперь они забеспокоились о Трире». Они наблюдали, как город погружается во тьму и в нем укрепляется режим террора, наблюдали, как сжигают невинных. Но раз сожженные люди были не ведьмами, а простыми жителями, которых обвинили в колдовстве, они… ничего не сделали.

Фрици наклоняется ближе ко мне. Я знаю, ей известно, о чем я думаю, и не благодаря связующим чарам, а потому, что она разделяет гнев, вспыхнувший во мне при мысли о безразличии Совета.

– Совет сосредоточится на защите камня, который находится здесь, – настаивает Филомена, и в ее голосе слышится властность. – Даже если Дитер завладеет камнем Хольды в Трире, он вряд ли сможет найти камень Перхты, и третий камень будет скрыт. Мы должны собрать наши силы здесь, чтобы обеспечить необходимую защиту.

Рохус кивает, соглашаясь с ней. Но я вижу, что Корнелия, Бригитта и стражники…

Мы сомневаемся.

Мы сомневаемся, что Совет способен сохранить камень. Что камни богинь в безопасности.

Что Древо – и магия, весь мир – в безопасности.

В чем мы не сомневаемся, так это в том, что Дитер найдет способ добиться своего.

– Мы должны убить его, – повторяю я, уже увереннее.

Бригитта кивает, понимая меня. Камни под угрозой, даже когда Совет охраняет один в Источнике, а два спрятаны, особенно если учесть, что один находится недалеко от Дитера. Единственный способ защитить камни – убить Дитера.

– Трир, – произносит Бригитта, и это слово звучит как приказ.

Мы игнорируем возмущение Филомены.

– Трир, – повторяю я. – В лучшем случае Дитер не нашел камень, и мы его убьем. В худшем – он нашел камень, и мы все равно убьем его.

– Его может и не оказаться в Трире, – напоминает Корнелия.

Но камень там.

– Тогда план меняется, – отвечаю я. – Сначала мы найдем камень, привезем его сюда, а затем убьем Дитера.

– Я возглавлю отряд Гренцвахе, – заявляет Бригитта, поворачиваясь к жрецу и жрицам.

– Полагаю, это будет выглядеть немного… враждебно, – замечает Корнелия. – Баден-Баден, возможно, мы и убедили в наших добрых намерениях, но шествие отряда ведьм-воинов по княжествам может не понравиться Священной империи.

– Значит, мы будем действовать скрытно, – предлагаю я. – Мы можем одеться… торговцами-кочевниками. Паломниками. Кем угодно.

– Вы не наемные убийцы! – вскрикивает Филомена. – Вы не можете просто бросить свои обязанности в Источнике! Если мы защитим камень, который у нас, и…

– Нет, они правы, – прерывает Рохус, дотрагиваясь до ее плеча. – Даже если Дитер никогда не заполучит камень земли, камни воды и воздуха достаточно могущественны. Он может вызвать такие разрушения…

– На землях людей, которые хотели нас сжечь, – рычит Филомена. – Они создали хэксэн-егерей. Пусть и разбираются со своим чудовищем.

Корнелия и Рохус в изумлении смотрят на жрицу.

– Перхта – это Мать, – тихо произносит Фрици. – Неужели она любит детей без магии меньше, чем тех, у кого магия есть? Неужели ваша богиня и правда готова позволить людям умереть только потому, что они не живут в Черном Лесу вместе с нами?

Ничто не могло бы заставить жрицу так же быстро замолчать.

– Может, я и чемпион Девы, – добавляет Фрици, – но не думаю, что Мать готова забыть своих детей. Любого из них.

Я крепче прижимаю Фрици к себе. Не сомневаюсь, что она думает не о богине-Матери Перхте, а о своей маме, которая слишком любила Дитера и не смогла убить его. Ее мать нашла в себе силы, только чтобы изгнать его, потому что, даже когда узнала, что он обратился в нечто ужасное, темное…

Она по-прежнему любила сына.

– Мне жаль, – шепчу Фрици, пока Совет с Бригиттой обсуждают план действий. – Я знаю, что он твой брат.

Фрици сглатывает, отводя взгляд.

– Он мне не брат. По крайней мере… он не тот брат, которого, как мне казалось, я знала. Не тот, кого я помню. Кем бы он ни был сейчас, он… зло.

«И спасти его уже невозможно».

Я не уверен, ее ли это мысль или моя.

Спокойная уверенность в моем сердце, шепчущая, что я должен убить Дитера, словно камень, который давит на мост между нами. Этот хаос начался из-за того, что я не довел дело до конца в Баден-Бадене. Я должен быть тем, кто защитит Фрици, и единственный способ, чтобы она оказалась в безопасности…

Наши мысли мечутся между горем и печалью, виной и сожалением. Но одна мысль – «Дитер должен умереть» – не оставляет нас. Я сжимаю руку Фрици, затем поворачиваюсь к остальным в зале, пусть даже они настолько увлечены спорами, что едва замечают нас.

– Вы можете решить, что будете делать и кто пойдет с нами. Но на рассвете мы с Фрици отправимся в Трир.

– Никуда вы не отправитесь! – кричит Филомена. – Камень, который находится здесь, нуждается в защите. Фрици – наш чемпион, а ты – ее воин, и…

– Я не ваш чемпион, – прерывает Фрици низким устрашающим голосом. – Я чемпион Хольды. Я не отчитываюсь перед вами, и вам лучше и не думать, что вы имеете право мной командовать.

Воцаряется тишина. Фрици смотрит на собравшихся, словно бросая им вызов.

И в этот момент тоненький голос прорезает неловкую тишину.

– Мной тоже.

Все внимание теперь приковано к двери, где стоит маленькая Лизель, одетая в длинную ночную сорочку, ее белокурые локоны блестят в свете свечей.

– Это правда? – спрашивает она, входя в зал. – Я слышала… Фрици, он вернулся?

Глаза у Лизель покраснели, лицо покрылось пятнами. Когда она поднимает на меня взгляд, я уверен, что она видит мою усталость после драки с Дитером, когда он овладел Фрици, видит кровь на стенах и разрушения. Лизель чувствует запах дыма, который осел на моих волосах. Эта девочка, обладающая магической связью с огнем и пережившая пытки Дитера, должно быть, чувствует и другой запах – запах гари, исходящий от кожи Фрици. Ее губы дрожат, а глаза наполняются слезами.

– Прости, – говорит Фрици, и ее голос срывается, когда она падает на колени, рыдая. Лизель бросается к ней и обнимает.

– Осторожно! – вскрикивает Корнелия, не подозревая, что Фрици уже залечила раны. Ее волдыри исчезли, а тонкий порез на подбородке стал тенью прошлого. На разбитой губе осталась лишь царапина. «Волшебство», – думаю я, качая головой.

Лизель отстраняется от Фрици и смотрит на меня так свирепо, что я вздрагиваю.

– Ты должен был убить его раньше, – бросает она.

– Я считал, что убил. – Яд в Баден-Бадене лишил его сил, а хэксэн-егери довершили дело. Так я думал. Но я стратег, воин, который должен быть готов к любой угрозе. Надо было все выяснить, закончить начатое… Рука Фрици касается моей, я поднимаю глаза и вижу, что она наблюдает за мной. Наша связь затуманена, но Фрици этого достаточно, чтобы не дать мне скатиться в темную яму чувства вины.

– Католик, – шутливо упрекает она.

– Виноват, – отвечаю я.

– Ты же собираешься все исправить? – спрашивает Лизель, и ее тоненький голос не терпит возражений. – Ты остановишь его?

Я смотрю ей в глаза.

– Клянусь.

– Я помогу, – заявляет Лизель.

Все начинают кричать, от капитана стражи до верховного жреца и жриц. Я вижу, как сжимаются губы Лизель, как ее ладони превращаются в кулачки. Прежде чем она успевает что-то сказать, я поднимаю руку.

Остальные замолкают.

– Лизель, мне нужна твоя помощь, – говорю я, не сводя глаз с девочки.

Ее ладони разжимаются. Она поднимает руку, и на кончиках ее пальцев вспыхивают искры.

– Я помогу тебе, – заявляет она. – Он причинил боль Фрици. Его нужно остановить.

Я качаю головой:

– Я имел в виду не такую помощь.

Она топает ногой:

– Я могу помочь! Я тоже чемпион! Абноба выбрала меня!

– Знаю, – говорю я, прежде чем кто-то успевает вмешаться. Чувствую на себе взгляд Фрици, ее доверие. – Знаю, – повторяю я. – Но нам неизвестно, где находится Дитер.

– Ты сказал, он в Трире.

– Я предположил, – быстро отвечаю я. – Но это не точно. И если он явится сюда, нам понадобится чемпион, который поможет защитить Источник. Как много ты услышала? Есть камень, который находится под защитой Совета и…

Я вижу, как в глазах Лизель вспыхивает возмущение. Источник – не то место, куда Дитер может легко проникнуть. Для Лизель это самый безопасный вариант, и она это знает. Но она также понимает и серьезность происходящего. Камень, который находится у Совета, должен оставаться нетронутым. Это не отвлекающий маневр, а важная за-дача.

– Пожалуйста, Лизель, – шепчет Фрици.

На лице девочки мечутся противоречивые эмоции. Лизель слишком умна, чтобы не понимать, что мы манипулируем ею. Но что бы она ни говорила, она все еще ребенок. Ребенок, которого я поклялся защищать.

Я наклоняюсь ближе к Лизель.

– И ты не могла бы остаться с Хильдой? – спрашиваю я. – Защитить ее, если… – Это удар ниже пояса, и я осознаю это. Лизель знает, каково это, когда в живых остается только один член семьи.

– Ты обещаешь, что на этот раз убьешь его как полагается? – ворчит она, свирепо глядя на меня.

– Клянусь.

Лизель тяжело вздыхает:

– Ладно.

Она поворачивается к Фрици, еще раз обнимает ее, и я снова вспоминаю, что Дитер, может быть, и их родственник, но причинил им такую боль, которую невозможно забыть. И какой бы шанс на прощение и воссоединение с семьей у него ни оставался, он давно сжег его так же, как пытался сжечь сестер.

Все еще в объятиях Фрици, Лизель шепчет:

– Ты должна будешь рассказать мне все, чтобы я могла записать это для своей истории, я серьезно, Фрици, ты должна будешь рассказать мне все.

Когда они отстраняются друг от друга, Лизель смотрит на кузину:

– Обещай, что вернешься.

– Обещаю.

Лизель оборачивается. Мы втроем забыли о присутствующих, но когда Лизель смотрит на Рохуса, Филомену, Корнелию, Бригитту и остальных, тут же привлекает к себе их внимание.

– Ну, тогда решено, – заявляет она. – Фрици и Отто уходят. А с остальным вы, ребята, разберетесь без нас. – Лизель берет Фрици за руку и ведет ее из зала. Я слышу, как кто-то протестующе бормочет, но Лизель смотрит так свирепо, что все перед ней расступаются.

Она права. Нам с Фрици нужно отдохнуть. Потому что на рассвете мы уезжаем.

Лизель не смягчается, пока мы не выходим под открытое небо. Она держит Фрици за руку, когда мы переходим мосты и идем к нашему дому, а перед дверью кузины снова обнимаются.

Когда они отпускают друг друга и Фрици заходит в дом, Лизель смотрит на меня, загораживая вход. Она выглядит злой, но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понять, что на самом деле она напугана.

Я добродушно улыбаюсь.

– Ты не хочешь, чтобы я тоже пообещал вернуться? – спрашиваю я.

Лизель пожимает плечами, избегая смотреть мне в глаза.

– Думаю, ты тоже можешь вернуться, если хочешь.

Она отходит в сторону, и я вхожу в комнату вслед за Фрици.

Прежде чем успею закрыть дверь, Лизель хватает меня за руку, притягивает к себе и обнимает.

Я чувствую, как ее слезы, горячие и влажные, пропитывают мою тунику. И целую ее в макушку.

– Обещаю, – говорю я.

Как только дверь закрывается, я поворачиваюсь к Фрици. Она спускает с плеча сорочку, обнажая ключицу и шрам от клейма, которое поставил Дитер. Шрам идеальной формы, это четко очерченная буква D.

Хэксэн-егери использовали это клеймо. Оно означало Dämon[15].

Но после того как Фрици в первый раз сбежала от брата, я понял, что клеймо было придумано для пыток именно им, а не архиепископом. D означает Дитер.

Он хотел присвоить Фрици – ее магию, ее сущность – себе.

– Вот что я знаю, Liebste, – мягко начинаю я, привлекая внимание Фрици. – То, что он сделал с тобой, не определяет тебя. Дитер носится по миру, забирая все, что пожелает. Но я твой, потому что отдаю себя тебе. Это выбор, который я делаю с каждым вздохом. Возможно, он и привязал тебя силой…

Ее рука тянется к шраму.

– …но он понятия не имеет, насколько прочнее связь, если она дарована.

Фрици смотрит в пол, но я все еще вижу ее беспокойство и страх. Я приподнимаю ее лицо, ожидая, пока она взглянет на меня. Я хочу сказать что-то, что облегчит тревогу, сжимающую ее сердце, хочу подобрать правильные слова, которые заставили бы ее увидеть себя такой, какой вижу ее я, поверить в себя так же сильно, как верю я. Но когда Фрици поднимает взгляд, я понимаю, что не могу сказать ничего, кроме:

– Я люблю тебя.

И, возможно, этого достаточно. Она обвивает меня руками, прижимаясь к губам, и наш поцелуй имеет больше силы, чем любой страх.

На следующее утро мы собираемся у дома Хильды. Бригитта, очевидно, провела ночь с моей сестрой, но мы молчаливо игнорируем это, пока прибывают стражи Гренцвахе. Бригитта выбрала пятерых воинов, которые присоединятся к нам, и Хильда раздает им коричневые плащи, чтобы мы выглядели как паломники, которые идут почтить память святого Симеона. Избранные воины мрачно относятся к предстоящей миссии, все, кроме Алоиса, который не может стоять на месте.

– Не могу поверить, что пропустил такое представление вчера вечером, – бормочет он, но тут же замолкает, заметив выражение моего лица.

Я подхожу к сестре:

– Ты не могла бы присмотреть за Лизель?

– Конечно, – говорит Хильда. – Лизель просто прелесть.

– Ты же знаешь, что она способна сжечь деревню дотла, если у нее случится истерика?

– Она бы никогда так не поступила! – ахает Хильда.

– Да, я бы никогда так не поступила! – Лизель выскакивает из-за угла, кошка Хильды следует за ней, мяукая, чтобы привлечь внимание.

– И правда, как ты можешь говорить что-то подобное о такой милой девочке? – возмущается Хильда, сердито глядя на меня, и наклоняется, чтобы обнять Лизель.

Пока сестра стоит спиной ко мне, прижимая Лизель к себе, Лизель показывает мне язык, на кончике которого пляшет крошечный огонек. Она невинно хихикает и заходит в дом Хильды. Сестра следует за ней, и я слышу, как она обещает Лизель испечь печенья.

Обернувшись, я вижу приближающуюся Корнелию. Рохус и Филомена против того, чтобы жрица брала в руки оружие, но они не могут ей этого запретить.

Жрица направляется к Фрици. Когда я подхожу к ним, Корнелия протягивает Фрици серебряный амулет на кожаном ремешке.

– Я не знаю, насколько могущественной стала магия Дитера и какова природа его проклятой связи с тобой, – говорит она, – но это должно уберечь твои разум и тело от его влияния.

Фрици надевает амулет.

– Он больше не сможет залезть мне в голову? – Дрожь в ее голосе наполняет меня яростью.

– Ты в безопасности, – подтверждает Корнелия. – Единение между тобой и Отто уже доказало свою силу. Теперь, когда ты знаешь, что Дитер создал между вами извращенную связь, ты сможешь с ней бороться. А это поможет. – Корнелия наклоняется и обнимает Фрици. – Ты в безопасности, – повторяет она.

Ха! В безопасности.

Нет, сестренка.

Это утверждение как никогда далеко от истины.

Будто амулет может защитить тебя от меня.

Я наблюдаю, как она приближается. Мне должно это льстить, право.

Моей младшей сестре требуется отряд воинов, чтобы встретиться со мной. Неужели она думает, что этого будет достаточно, чтобы убить меня?

У нее ничего не получится.

Как восхитительно, что она собирается преподнести мне себя! Какое предвкушение! Как весело. Мы будем беззаботно играть, пока она не подарит мне свою магию.

Я высосу магию из ее костей.

И затем использую, чтобы разрушить стены, которые сдерживают магию всего мира. Я сожгу их драгоценное Древо, и магия хлынет в меня. Они так долго пытались скрыть от меня правду. Все они. Лгут. Все лгут. Единственное, что реально, – это власть.

Когда я был маленьким, мать говорила, что любит меня, несмотря ни на что. Но потом я понял, что ее любовь требует соблюдения определенных условий так же, как есть условия, чтобы владеть магией.

«Я всегда буду любить тебя, мой единственный сын, – прошептала она перед тем, как выгнать меня из ковена. – Но я не могу позволить тебе подвергать свою сестру опасности». – Абсолютно очевидно, что она больше заботилась о Фрици, чем обо мне. Мы с сестрой особенные. Я знал, что Фрици могущественна раньше, чем богиня выбрала ее. Если бы моя мать по-настоящему любила меня, она бы давно позволила мне осушить Фрици.

Хольда тоже лгала, когда я был ребенком. Она очаровала меня прелестями дикой магии и сказала, что ограничений не существует, но когда у меня хватило храбрости по-настоящему поверить, что правила являются не более чем ложными ограничениями, и попытался преступить их…

Хольда перестала со мной разговаривать. Богиня может лгать не хуже человека, даже лучше. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что истории, которые она нашептывала мне, были лишь полуправдой. Если я был колдуном, владеющим дикой магией, насколько могущественнее я мог бы стать, обратившись богом с силами, которыми, как она утверждала, она не может поделиться со мной?

Хольда шепчется теперь с моей сестрой.

Хорошая, маленькая, послушная Фрици. Доверчивая сестренка.

Кто бы мог подумать, что Фрици будет лгать мне больше всех, едва не убьет и не лишит меня – меня! – силы.

А теперь она лжет самой себе.

О том, что ее любят.

О том, что она важна.

О том, что она в безопасности.

«В безопасности», – как забавна эта мысль.

Веселье не бывает безопасным.

Путешествие в Трир отличается от нашего отчаянного бегства оттуда несколько месяцев назад.

На этот раз мы располагаем средствами, не выпрашиваем еду на рынках, где когда-то мы с Отто и Лизель выдавали себя за семью, чтобы избежать лишнего внимания. Тем, мимо кого мы проходим, становится ясно, что, хотя мы и выглядим как паломники, с нами шутки плохи. Никто не осмеливается преградить нам путь, у нас достаточно запасов, и мы переправляемся по рекам на больших баржах, а не в жалких лодках. Нам также не нужно прятаться от хэксэн-егерей – по правде говоря, ни в одном из городов, через которые мы проезжаем, хэксэн-егерей нет, и поначалу это приносит облегчение. Люди обходят нас стороной, поглядывая на Бригитту и ее стражу, явно удивляясь, как эти воинственные на вид мускулистые люди могли стать благочестивыми верующими, но никто нас не беспокоит.

Я чувствую разницу между двумя путешествиями, и мне кажется, будто я сбросила с себя гнетущую тяжесть. Ответственность за то, чтобы остановить Дитера, лежит на мне – он мой брат, часть моего ковена. Но теперь я не одна, и нельзя больше говорить, что чувство вины и бремя борьбы лежат только на моих плечах. У меня есть поддержка, есть помощники, за моей спиной отряд стражей Гренцвахе.

А еще рядом Отто. Всегда.

Тем не менее полагаться на стражей становится сложнее, когда их сосредоточенные, мрачные лица меняются, наполняясь восхищением при виде каждого города и достопримечательности.

Я догадываюсь, что они покинули Источник впервые в жизни и первый раз ушли дальше Баден-Бадена, так что, когда мы приезжаем в какое-нибудь новое место, эти строгие, грозные стражники-ведьмы превращаются в восторженных детей с широко раскрытыми глазами. Алоису хуже всех удается скрывать свое удивление перед окружающим миром, когда он глазеет на рынки и деревенские таверны так, словно попал в сказку, какую рассказывают у костра. Бригитта отчитывает его, но он опять и опять поражается новым открытиям, и это приятная возможность отвлечься ненадолго от истинной цели нашего путешествия.

Я цепляюсь за эти чудесные моменты. Улыбаюсь стражникам, когда они указывают на шпили собора, мимо которого мы проплываем по реке, и один из стражей бормочет что-то вроде: «Почему они все такой фаллической формы?»

Гораздо больше мне нравится слушать их шутки и видеть удивленные лица, чем считать дни, которые проходят без происшествий. Легкость путешествия убаюкивает.

Но чем ближе мы к Триру, тем больше эта легкость вызывает беспокойство.

Мы сходим с баржи в нескольких милях от Трира, решив идти пешком. Баржа доставила бы нас в доки, и у нас не осталось бы времени на разведку или знакомство с городом, а пешком у нас будет больше возможностей отступить в случае необходимости.

– Позволь мне уточнить, чтобы я правильно понимал причины твоего беспокойства, – говорит Алоис, бросая охапку хвороста на землю в нашем лагере. – Ты расстроена тем, что на нас не напали солдаты или jӓgers?

– Не расстроена, – уточняю я. – Просто все это подозрительно. Меньше года назад охотники обладали невероятным влиянием даже за пределами Трира, а сейчас…

Я взмахиваю рукой, как бы спрашивая: «Где они?»

Бригитта, сидящая напротив меня, хмыкает в знак согласия, затачивая меч.

– Возможно, проигрыш Дитера повлиял и на них, и где бы он ни был сейчас, у него меньше сторонников, чем раньше, а тогда его будет легко одолеть.

Потрескивающий огонь костра на мгновение привлекает мое внимание. Это… это была зеленая вспышка? Я смотрю на пламя, но ничего больше не замечаю. Возможно, немного сажи попало на бревно, и оно странно вспыхнуло.

Я качаю головой и перевожу взгляд на Бригитту:

– Звучит маловероятно. Особенно если учитывать, что мы до сих пор ничего не слышали от стражей, отправленных в Трир.

Корнелия пыталась отследить их так же, как мы пытались отследить Дитера, но безуспешно. Что может означать либо то, что их присутствие замаскировано. Либо то, что они мертвы.

Алоис присаживается на корточки рядом с пламенем, оранжевый свет падает на его лицо, когда он пытается улыбнуться.

– В худшем случае окажется, что Дитер овладел твоим разумом в момент предсмертного вздоха, и его дух прикрепился к твоему, когда его тащило в загробную жизнь, и тогда мы прибудем в Трир и обнаружим, что эта поездка была напрасной, а первый отряд просто проводит время в тавернах.

Мои брови взлетают вверх:

– Это самый худший вариант? Почему?

Алоис ухмыляется. Подсвеченный огнем, с тьмой за спиной, он выглядит как безумец.

– Потому что тогда мы не сможем убить Дитера.

Бригитта отвешивает Алоису подзатыльник. Он морщится и обиженно хмурится.

– Это же ее брат, – замечает Бригитта, бросив на меня многозначительный взгляд.

Но Алоиса это не останавливает:

– Мне кажется, наш дорогой чемпион будет первым в очереди из тех, кто захочет его прикончить.

У меня сдавливает грудь. Дыхание прерывается. Виной тому может быть как боль, так и тревога.

Я не могу понять, в чем причина моего сопротивления. Мне хочется заявить, что Дитер мне не брат, как я сказала об этом Отто. Но еще… «Да, я действительно хочу отомстить». И глубже в душе у меня прячется жестокая мысль, сотканная из горя и боли: «Я буду тем, кто убьет его. Я должна была убить его еще в Баден-Бадене».

«Я должна была убить его еще в Бирэсборне».

«Его судьба в твоих руках, Фридерика, – говорит Хольда. – Не позволяй никому влиять на то, что в глубине души ты считаешь правильным».

Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться, не хочу показаться сумасшедшей, которая вдруг начинает смеяться над голосом, который слышит только она.

«В глубине души? – я цинично хмыкаю. – То, чего я хочу или что правильно, вряд ли важно. Единственное, что имеет значение, – это как можно быстрее остановить его».

Беспокойство Хольды очевидно. «Мы создали Древо, мы спрятали камни, мы сделали все, чтобы защитить наших людей. Я не могу вмешиваться в дела мира смертных. Мои сестры тоже. Это часть соглашения, которое мы заключили, когда создавали Начальное Древо, – ограничение магии, ограничение наших возможностей. Вот почему мы так зависим от наших чемпионов. Мы намеревались повернуть все вспять в случае необходимости, чтобы обезопасить ведьм, но… Прости меня, Фрици».

Она никогда не называла меня так. Только Фредерикой, как звала меня мама, с родительской заботой в голосе. У меня перехватывает горло от ее неожиданной нежности, и я сглатываю.

«Дитер нашел твой камень?» – спрашиваю я, меняя тему.

«Нет. Я все еще не могу его увидеть. Но он не получил к нему доступ».

Он использует мою магию, чтобы заблокировать видения Хольды.

К горлу подступает гнев.

Я взвешиваю ее слова. Хольда знает, где ее прошлый чемпион спрятал камень. Самым простым способом было бы убедить ее сказать, где он находится, тогда бы мы могли попасть в Трир и найти его. Но я не смею рисковать, ведь Дитер может узнать об этом через меня. Нет, рисковать рано.

Нельзя спрашивать, по крайней мере, пока у нас не останется другого выбора.

Я молчу. Раздается шум шагов, движущихся по весеннему подлеску неподалеку от поляны, и появляется Отто, сопровождаемый двумя стражами Бригитты и Корнелией.

– Периметр укреплен, защитные чары установлены. – Корнелия садится у костра и прислоняется к дубу. – Мы оставили двух Гренцвахе на первое дежурство. Выступаем на рассвете?

– Нет, – говорим мы с Отто одновременно, и я, моргнув, смотрю на него. Между нами протянулась невидимая нить, соединяющая даже наши намерения. Глаза Отто встречаются с моими, и между нами происходит разговор без слов, без мыслей, и я вижу, как в его взоре отражается мое благоговение.

Если наша связь такая сильная, когда Дитер манипулирует мной, я не могу и представить, какой она будет, когда Дитер исчезнет.

– Мы в часе езды от Трира, – говорит Бригитта, убирая клинок в ножны. – Чем скорее мы доберемся до города и выясним, где Дитер находится, тем лучше. Мы ведь даже не уверены, там ли он – сейчас он может быть в любом уголке страны, охотясь за камнями.

Отто опускается на землю рядом со мной, и я прижимаюсь к нему, впитывая его тепло, пока он смотрит на Бригитту.

– Я с этим не спорю, – соглашается он. – Но Трир слишком опасен для нас. Для вас, – он окидывает взглядом Бригитту, Алоиса, Корнелию и двух стражников, – особенно. Нам повезло, что на нашем пути не повстречалось охотников. Но если они больше не патрулируют сельскую местность, скорее всего, они были отозваны в Трир, и если город сейчас наводнен ими, было бы крайне глупо появляться там в таком виде. Эта одежда паломников скрывает нас только до поры до времени.

Алоис наклоняется к Корнелии и громко шепчет:

– Он говорит, что мы слишком привлекательны, чтобы сойти за паломников.

Она хмурится, но ее глаза блестят.

– Ты хочешь, чтобы вы с Фрици пошли одни? – спрашивает Бригитта. – Мне не нравится эта идея.

– Мы только разведаем обстановку, – настаиваю я. – Узнаем, там ли Дитер и безопасно ли нам всем там появляться.

– И вас двоих никто не узнает? – Странно, что возражение высказывает Алоис. Но он хмуро смотрит на Отто, потом на меня, и я едва не начинаю дразнить его за заботу, но его серьезный тон давит на меня, пока я снова не ощущаю тяжесть происходящего.

Отто кривит губы в ухмылке:

– Я знаю Трир лучше, чем кто-либо другой. Нас не поймают и не увидят, если я этого не захочу.

– Хорошо, утром вы сходите на разведку и вернетесь с отчетом, – соглашается Бригитта. – Если вы не вернетесь к вечеру, мы отправимся за вами.

– Как ты думаешь, Хольда может передавать сообщения? – Корнелия наклоняется вперед. – Она разбудила меня, когда я была нужна тебе тогда. Это было необъяснимое желание попасть в библиотеку, но если ты окажешься в беде в Трире, как думаешь, она сможет сделать что-то подобное снова?

«Да», – мгновенно соглашается Хольда.

Я киваю, отводя взгляд от Корнелии и останавливая на земле, на растениях, вытоптанных и поломанных за то время, что мы тут провели.

Если мы доберемся до Трира. И Дитер будет там.

Если он захватил город и засел в нем со своими хэксэн-егерями, то…

Я вижу Баден-Баден, наводненный охотниками на ведьм. Я вижу, как мой брат, ухмыляясь в темноте, говорит, что на этот раз неважно, сбегу я или нет. Никого из его солдат нельзя было заставить помочь мне. Они все хотели, чтобы я умерла. Чтобы я страдала.

Так, как Дитер и заставил меня страдать.

Так, как он заставил страдать маму.

Наш ковен.

Рука Отто обнимает меня за плечи, вырывая из когтей страха. Отто прижимает меня к груди. Я выдыхаю, возвращаясь в настоящее, где Алоис смеется над чем-то, что сказала Корнелия.

На этот раз все будет иначе. У моего брата больше нет доступа к своей магии, и все, что он может использовать из моей, будет ничтожно по сравнению с ней. Он не способен повлиять на разум тех, кто служит ему, не способен заразить их ненавистью, которой одержим. С чем бы мы ни встретились в Трире, с кем бы мы ни встретились, мы сможем противостоять этому.

Эта мысль оказывается не так утешительна, как я рассчитывала.

Отто снова сжимает мое плечо.

– Пойдем. Давай немного поспим.

– Вы двое, отдыхайте всю ночь, – говорит Бригитта, когда мы встаем. – Мы будем дежурить. Завтра вам предстоит тяжелая работа.

Отто ведет меня к одеялам, разложенным на краю поляны, достаточно близко к костру, чтобы ощущать тепло, но и достаточно далеко, чтобы оставаться в темноте. Он ложится под одеяло, а я устраиваюсь поудобнее в его объятиях.

Я чувствую раскаты сдавленного смеха, когда моя щека прижимается к его груди, но он ничего не говорит, только поворачивается на бок и прижимается ко мне.

– Это совсем не похоже на нашу первую ночь в лесу, – шепчу я.

Отто что-то в задумчивости бормочет.

– Согласен. Еда здесь намного лучше, чем пайки охотников, – и я не привязана к дереву.

Я намеревалась пошутить. Хотела придать этому моменту легкости, как это делает Алоис, как раньше это делала я, развеивая тьму сарказмом и шутками. Но сейчас, когда я шучу о веревках, что-то скручивает мне живот. Я вдруг чувствую кандалы на запястьях. Чувствую, как натирается до волдырей кожа. Вонь горелой плоти.

Я вжимаюсь в Отто, желая стать еще ближе к нему, пока мое тело не перестанет помнить ту боль и не начнет чувствовать только Отто.

Отто прикасается губами к моему лбу и вздыхает, поднимая руку, чтобы убрать волосы с моего лица. На мгновение он замолкает, запуская пальцы в мои пряди, и это заставляет меня почувствовать себя чем-то драгоценным. Подавляет нарастающую волну паники настолько, что я расслабляюсь и ощущаю теперь только его, то, как вздымается его грудь, когда он вдыхает.

– Думаю, я уже тогда знал, – шепчет он, уткнувшись мне в плечо.

– Что знал? – шепчу я.

– Что ты станешь важна для меня.

Я обнимаю его крепче.

Я хочу попросить его завтра остаться. Чтобы он не подвергал себя риску, отправляясь в Трир. Но знаю, он откажется так же, как отказалась бы я, если бы он попросил об этом, и вот мы в ловушке, оба рискуем, оба боимся.

Мой брат знает, как уничтожить Древо, а уничтожение Древа может уничтожить мир. Остановить его раз и навсегда – это единственное, что теперь важно.

Важнее, чем мой страх.

Важнее, чем мое желание лежать здесь с Отто и никогда больше не вставать.

Важнее, чем узы, которые связывают нас.

Стены Трира не изменились. Не знаю, почему я ожидала, что город будет выглядеть по-другому, но так ведь и должно быть. Если Дитер жив и замышляет попасть в Источник и уничтожить Древо, то высокие серые стены, защищающие его сейчас, должны почернеть от безумия. Они должны дать какую-то подсказку, намекнуть, что ждет нас внутри, раскрыть то, что они хранят.

Вереница путешественников медленно проходит через восточные ворота. Мы с Отто присоединяемся к ним, кутаясь в плащи и шарфы, чтобы защититься от весеннего холода. Стражники медлят, и длинная очередь тянется вдоль стены до старой римской арены.

В тот момент, когда она появляется в поле нашего зрения, мое тело напрягается. Отто следит за моим взглядом, без слов все понимая, и тоже застывает.

Мы можем видеть только камни, отмечающие вход на старую арену. Но там есть дверь, через которую Отто и его охотники затащили меня в туннели акведука под Триром, когда мы еще были врагами.

Теперь горстка хэксэн-егерей в темных плащах наблюдает за рабочими, вытаскивающими камни из дверного проема.

– Мы обрушили туннели, – тихо говорит Отто.

– И они пытаются их расчистить? – догадываюсь я.

Отто пожимает плечами, но на его лице застывает мрачное выражение.

– Это был удобный способ незаметно входить в город и выходить из него. Хотя я и не представляю, как туннели сейчас могут быть безопасны. Странно, что твой брат уделяет большое внимание этому.

– Если он все еще главный, – уточняю я. Должна это сказать. Хотя надежда и очень мала.

Отто отворачивается от рабочих и ласково смотрит на меня.

– Если, – повторяет он.

Но Дитер пережил суд, который хэксэн-егери должны были провести над ним. Что еще невозможного он совершил? Вернул себе высокое положение в обществе?

Вереница путешественников движется, и вскоре мы оказываемся под воротами Трира. На страже стоят хэксэн-егери – где же городская стража? – и бросают оценивающие взгляды на каждого путника. Время от времени они оттаскивают кого-нибудь в сторону, требуя обыскать тележку или сумку. Я не могу сказать, по какому принципу они выбирают людей для проверки, но невольно задерживаю дыхание, когда мы приближаемся к ним.

Я смотрю на Отто, гадая, узнает ли он кого-нибудь из хэксэн-егерей, стоящих здесь, но едва успеваю подумать об этом, как замечаю, что он опускает голову под капюшоном.

На секунду я жалею, что не заставила его остаться в лесу.

Я опускаю взгляд. Мы неторопливо проходим через ворота, и мне кажется, никто из нас не дышит, пока мы не минуем последнего хэксэн-егеря, который уже перевел внимание на проезжающую мимо повозку, нагруженную бочонками с элем. Он кричит вознице, чтобы тот остановился и заплатил налог, а мы с Отто спешим дальше, исчезая среди извилистых улочек Трира.

На мгновение меня переполняет облегчение от того, что мы пробрались в город, и остальное теперь не имеет значения.

Мы поворачиваем, а потом еще раз, и Отто берет меня за руку и ведет вглубь города, пока мой разум пытается сравнить воспоминания о Трире с тем, что я вижу сейчас.

В прошлый раз, когда я была здесь, в городе проходил рынок Кристкиндэмаркт, который дарил людям радость. Плющ и падуб празднично обвивали здания, а воздух наполняла музыка, неблагозвучная и пронзительная, но все же славящая зиму. Гнетущее ощущение оставалось, но его сглаживали попытки людей обрести счастье.

Сейчас же Трир – это город страха и предрассудков. Грязные улицы вьются между высокими зданиями, а на горизонте возвышается кафедральный собор. Воздух пропитан копотью и запахом человеческих тел, и повсюду чувствуется что-то враждебное, неправильное. Что-то не так. В тени притаился враг. Люди, которые в тревоге толпились у ворот, немедленно разбегаются, спеша в лавки, дома или узкие переулки, вовсе не испытывая облегчения оттого, что наконец оказались за городскими стенами. Они пытаются спрятаться, никто не смотрит друг на друга, и все двигаются так, словно за ними охотятся.

– Улицы практически пусты, – замечает Отто, ахнув. Он замедлил шаг, но и не желает привлекать к себе внимание, задерживаясь, и его взгляд блуждает по сторонам, замечая лица в окнах и людей, хлопающих дверями, когда мы проходим мимо. Отто смотрит на меня сверху вниз, нахмурив брови. – Ты можешь спросить у Хольды, куда нам пойти? Мы могли бы отправиться к главному зданию, принадлежащему hexenjӓgers, чтобы узнать, там ли Дитер, но если богиня скажет, где спрятан камень, это станет лучшей отправной точкой.

Выражение его лица смягчается, он не хочет заставлять меня расспрашивать Хольду. Отто, вероятно, чувствует, что я испытываю тревогу от мысли, что буду знать о камне, и гадает, окажется ли Дитер сильнее, несмотря на меры, которые я приняла, чтобы не защититься.

Но мы должны это сделать.

Я на мгновение закрываю глаза, позволяя Отто вести меня по улицам. «Хольда? Где твой камень?»

Тишина подтверждает мои сомнения, и я знаю, что богиня тоже боится, боится, что не сможет остановить моего брата.

Наконец она произносит: «Под тобой».

Я хмурюсь, открывая глаза. «Акведуки?»

Подтверждение приходит как чувство уверенности. И я ничего не могу поделать – смеюсь.

Отто странно смотрит на меня, и уголки его губ непроизвольно приподнимаются.

– Что?

– Хольда спрятала камень в акведуках, – шепчу я. – Все это время, пока ты отправлял людей в безопасное место и составлял карту туннелей…

– Где-то поблизости находилась древняя, могущественная реликвия ведьм, – заканчивает он, и в его глазах вспыхивает смех. – А где именно в акведуках?

Но я мысленно отказываюсь от того, чтобы Хольда рассказала больше.

– Давай сначала спустимся туда. Будем двигаться постепенно. На всякий случай.

Отто кивает.

– Сюда, – говорит он. – Быстрее всего проникнуть туда можно через…

Мы снова поворачиваем, и Отто собирается идти дальше, но внезапно останавливается.

Рыночная площадь. Место, куда он повел меня за едой и припасами, прежде чем мы приступили к осуществлению его плана по освобождению заключенных в базилике. Вот и самый яркий контраст – рынок Кристкиндэмаркт, место, которое когда-то было центром веселья, теперь представляет широкую площадь из грязно-серых камней. С этой площади все убрали.

За исключением столбов.

Среди груды пепла поднимаются тела, закованные в цепи. Трупы почернели, сморщились до неузнаваемости, а их рты разинуты в застывших на губах криках агонии.

Я прижимаю руку к животу, пытаясь избавиться от подступающей тошноты.

На столбах больше дюжины человек. Некоторые все еще дымятся. И есть неиспользованные столбы, установленные и готовые, но сейчас поблизости нет хэксэн-егерей, и никого не тащат на смерть.

Большинство тел слишком сильно обгорело, чтобы их можно было опознать. Но я понимаю: это то, что случилось со стражниками Гренцвахе. Вот почему мы не смогли их выследить. Вот почему ничего о них не слышали.

Печаль накатывает на меня волной. Пальцы Отто сжимают мои, и я думаю, что он утешает меня, пока на меня не обрушивается волна его эмоций: ужас, боль, чувство вины.

Я смотрю на его лицо.

Он побледнел, губы сжаты в тонкую линию, глаза широко раскрыты и неподвижны. Он делает судорожный вдох. Задыхается.

Я оттаскиваю его в сторону, в переулок. Хотя на площади и нет никого. Людей загнал в дома страх, который стелется по улицам, как туман.

Спрятавшись в переулке, я обхватываю лицо Отто ладонями и заставляю его посмотреть на меня.

Он столько сделал, чтобы освободить Трир. Это было его единственным утешением после нашего побега, надежда, что он вызовет перемены. Йоханн, один из хэксэн-егерей в подчинении Отто, осмелился рассказать нам, что после побега заключенных город начал восставать против насилия, которое творили охотники на ведьм.

Но зачатки этих перемен были уничтожены. То, что сделал Отто, все, чем он пожертвовал, чтобы освободить Трир, сведено на нет.

– Мы это исправим, – обещаю я. Мой голос звучит сильнее, чем я ожидала. Я так же разбита, так же напугана и дрожу, но, видя, что Отто в отчаянии, я нахожу в себе глубокий источник силы, о существовании которого и не подозревала. Это Отто, все для него и благодаря ему. Я прижимаюсь лбом к его лбу. – Мы все исправим, Отто, клянусь тебе.

Он облизывает губы и дрожит, когда его руки обхватывают мои запястья.

– Мы не можем здесь оставаться, – шепчу я. – Нам нужно добраться до акведуков. Ты в порядке, готов это сделать?

Я не хочу давить на него. Но в то же время знаю этого мужчину. Знаю, как работает его мозг, как лучше отвлечь его.

Попроси его составить план.

Отто любит планы.

Я бы даже настояла, но это и так срабатывает.

Мгновенно Отто отстраняется от меня. Его паника отступает, и я улавливаю момент, когда он преодолевает ее. Неужели я выгляжу так же, когда он заставляет меня пробудиться от своей боли? Словно я забыла, каково это – наполнять легкие воздухом.

Отто наклоняется и крепко целует меня шершавыми губами, а его рука ложится мне на подбородок.

– Пошли, hexe, – шепчет он и влечет меня за собой.

Все намного хуже, чем я ожидал.

У нас был проблеск надежды, понимаю я, слабая вера, что, возможно, наши страхи не оправдаются. Что, быть может, Дитер не так силен, как раньше, что он завладел разумом Фрици в предсмертных конвульсиях.

Но нет.

Он укрепил свою власть и усилил хватку, зажав город в тисках террора. Убийства продолжаются. «Сосредоточься».

Я могу горевать или могу действовать. И Фрици нужно, чтобы я действовал.

Нам надо добраться до акведуков. Идти через ходы, о которых знают хэксэн-егери, – например, за пределами арены или под Порта-Нигра, – слишком рискованны. Мне не нравится идея возвращаться в дом-крепость, которым я пользовался раньше. Освобождение заключенных в Трире, несомненно, побудило Дитера внимательнее изучить сохранившиеся туннели, и маршруты, которые когда-то были секретными, теперь могут быть известны. Но это все равно лучший вариант.

И под этим я подразумеваю, что это единственный вариант.

Я увлекаю Фрици за собой под арку переулка, ведущего на Юденгассе. Я оглядываюсь, высматривая, не мелькнет ли черный плащ, не блеснет ли серебряная брошь.

От моего плеча отскакивает камешек.

Я резко вдыхаю, мое сердце бешено колотится. Я собираюсь развернуться, но решаю не реагировать сразу. Никого больше на этой улице не видно, но из-за занавешенных окон за нами могут наблюдать чьи-то глаза. Мои пальцы сжимают руку Фрици, и мы оба замираем. Я оглядываюсь через плечо…

Там.

В углу, в тени, валяется куча грязного тряпья. Но я замечаю яркие глаза, сияющие в темноте.

Мия, сирота, которая жила с братом на Юденгассе и присматривала за моим домом, когда я бывал в отъезде. Она лучше любого шпиона, никто не смотрит дважды на сироту, особенно в городе, где сгорело столько матерей.

Гора тряпья движется, и Мия встает. Игнорируя меня, она уходит вглубь переулка. Я немного выжидаю, затем следую за ней, Фрици, затаившая дыхание от напряжения, идет рядом со мной.

Мия ведет нас в лачугу, пристроенную к одному из зданий. Куры роются в грязи в грубом загоне, сплетенном из прутьев.

– Ты вернулся, – говорит Мия, когда мы с Фрици заворачиваем за угол. Я не могу понять, слышится в ее резком голосе облегчение или обвинение.

– Я думал… думал, что все закончилось, – оправдываюсь я. От эмоций горло сжимается. Понимает ли она, как я раскаиваюсь? Мне следовало прийти намного раньше. Я должен был убедиться, что Трир в безопасности. Что она в безопасности, а также ее брат и другие сироты и обездоленные люди. Оставалось еще так много работы, которую требовалось сделать, а я позволил себе праздновать ложную победу вместо этого, радовался, в то время как в городе, который я покинул…

Фрици прижимается к моему плечу, придавая мне уверенности. Я почти ощущаю призыв – не чувствовать себя виноватым – в ее прикосновении.

– Здесь для тебя небезопасно, – говорит Мия.

– Где твой брат? – спрашиваю я.

Мия качает головой:

– Не здесь. Он нашел работу на ферме за городскими стенами и…

Мои плечи опускаются от облегчения. Мия и ее брат были одними из первых, кого я спас. Их отец захотел новую жену, а у брата Мии от рождения одна рука намного короче другой, что их идиот-отец считал недостатком. Суды над ведьмами дали их отцу возможность начать новую жизнь, и хотя я сумел спасти детей от костра, я не смог найти им дом, которого они заслуживают.

– Почему ты не поехала с ним на ферму?

Мия закатывает глаза, как бы говоря: «Потому что, очевидно, здесь еще надо много сделать».

– С чем тебе нужна помощь? – спрашивает она.

– В доме-крепости безопасно? Мне надо добраться до акведуков и…

– Он сказал передать тебе сообщение, если ты когда-нибудь вернешься.

Ее слова заставляют меня замолчать, мои мысли несутся в другом направлении.

– Кто? – настораживаюсь я. Мы с Фрици переглядываемся. Мия ведь не может иметь в виду Дитера?

– Йоханн, – отвечает она.

«Йоханн». Юный хэксэн-егерь, который осмелился предупредить меня о приближении Дитера. Тот, кто сопроводил Дитера обратно в Трир, пообещав проследить, что его казнят. Йоханн – пожалуй, единственный мой союзник среди хэксэн-егерей.

– Он жив? – спрашивает Фрици, и в ее голосе проскальзывает нотка надежды.

– Он помогал нам с тех пор, как ты ушел, – сообщает Мия, и меня снова захлестывает чувство вины, оседающее тяжестью в животе. Я знаю, что Мия имеет в виду не только брата и себя, но и других людей.

Йоханн осмелился рискнуть, чтобы помочь им, когда я оставил город.

– Мы делаем все, что в наших силах. Есть… – Мия хлопает в ладоши, подыскивая слово. – Наша компания? Мы не все знаем друг друга, узнаем только по отличительным признакам. Мы пытаемся предупредить людей, которых ищут охотники на ведьм, освободить заключенных, подорвать власть комманданта…

Йоханн не просто помогает.

Он основал подпольную сеть.

– Он сказал, что ты можешь вернуться, – завершает Мия. – Если все-таки узнаешь, что дела плохи.

Я опускаюсь на колени, не обращая внимания на недовольную курицу, которая бьется о мою ногу.

– Мне жаль, что я оставил тебя, Мия.

Она сердито смотрит на меня.

– У нас нет времени на твои извинения.

– Она мне нравится, – замечает Фрици.

– Он велел передать тебе, чтобы ты сходил в церковь.

Я в замешательстве качаю головой.

– В какую церковь? – Их десятки, от величественного кафедрального собора до церкви Порта-Нигра, от часовен при монастыре в честь святого Симеона до маленьких приходов, разбросанных по округе.

– Он только сказал, что тебе нужно найти звезду, прежде чем ты сможешь увидеть все.

Я делаю глубокий вдох.

– Что это значит? – не понимает Фрици.

Мия пожимает плечами:

– Было небезопасно говорить открыто. Если кто-нибудь из jӓgers поймает нас и узнает, чем мы занимаемся…

Зашифрованное сообщение.

– Кажется, я знаю, куда идти, – говорю я и поворачиваюсь к Фрици: – Йоханн тоже знаком с акведуками и, если он следил за Дитером, сможет указать направление, в котором нам нужно двигаться.

Фрици напряженно кивает, и я понимаю, что это приближает нас к встрече с ее братом.

К тому моменту, когда придется убить его.

Прежде чем покинуть девочку, я высыпаю ей в руки содержимое своего кошелька.

– Уходи из города, – говорю я. – Это поможет вам с братом уехать на юг. – Я рассказываю ей о Баден-Бадене и о том, что в Черном Лесу у меня есть друзья.

Она берет деньги, но я вижу, что она недовольна мной.

– Я никуда не уеду, – угрюмо отвечает она. – С чего бы мне уезжать?

Я изумленно смотрю на нее:

– Чтобы быть в безопасности.

На ее губах появляется ухмылка:

– Меня не волнует безопасность.

Я испытываю трепет, стоя перед ней. Может быть, Фрици права, и я слишком благороден, слишком виновен, слишком неправильный. Я хочу всех спасти. Но Мия напоминает, что не каждый хочет – или нуждается – в спасении.

И что я не одинок в своей борьбе.

– Итак, куда мы направляемся теперь? – спрашивает Фрици, когда я веду ее прочь с Юденгассе. Я не хочу проходить через площадь, но это самый короткий путь. Слева от меня возвышается Порта-Нигра, справа тлеют обгоревшие трупы жертв Дитера. Мы с Фрици спешим мимо, сворачиваем на улицу, прежде чем Фрици останавливается с широко раскрытыми глазами.

– Собор? – выдыхает она. Там находится резиденция архиепископа, человека, который поддерживал злодеяния Дитера. «Скорее всего, он не более чем марионетка этого демона», – думаю я.

Я качаю головой, отводя Фрици в сторону, когда мужчина с телегой, полной сена, проходит мимо.

– Рядом с собором есть церковь. Церковь Пресвятой Богородицы.

Фрици хмурится, все еще не понимая, но следует за мной.

– Лучше я тебе это покажу, чем буду рассказывать.

Мы натягиваем капюшоны, приближаясь к церковной площади. Собор возвышается как крепость, а не святое место. Но чуть правее от него, в тени, находится маленькая церквушка. Церковь Пресвятой Богородицы была построена французами – Трир находится достаточно близко к границе, – и, несмотря на ее красоту, ее часто не замечают, обращая внимание на резиденцию архиепископа. Здания резко контрастируют – одно грубое, другое изящное, одно построено из массивных каменных блоков, другое украшено витражами и резными арочными узорами, которые делают камень похожим на кружево.

Никто не останавливает нас, когда мы заходим в церковь, хотя большинство паломников идут в собор, чтобы увидеть реликвии.

Мы здесь не ради реликвий.

Еще достаточно рано, чтобы витражи отбрасывали на пол что-то, помимо синих и красных бликов. Я веду Фрици в центр здания.

– Звезда, – ахает она.

На каменном полу выложена золотая двенадцатиконечная звезда.

– Что она означает? – спрашивает Фрици. Ее голос тихий, но разносится по всей церкви. Я подношу палец к губам, предупреждая, что нас могут услышать в другом конце зала, даже если мы будем шептаться. Здесь немного людей, но церковь никогда не бывает пустой. И это здание было спроектировано так, чтобы усиливать звук в центре.

Стоя на звезде, я показываю на каждую из двенадцати колонн, поддерживающих высокую крышу. На колоннах рисунки, но невозможно увидеть их все, если не стоять на звезде. Это оптическая игра, блестящий способ использования архитектуры, чтобы заставить верующих остановиться и созерцать сердце церкви, чтобы разглядеть каждое изображение. Если немного сдвинуться влево или вправо, эффект будет потерян, только стоя в центре святыни, отмеченном звездой, можно увидеть все картины.

Я тяну Фрици в сторону, где акустика не такая сильная.

– Должно быть, Йоханн имел в виду это – церковь со звездой, откуда все видно.

Фрици кивает. Это имеет смысл.

– Но где же сам Йоханн? – спрашивает она.

Я подхожу к одной из колонн. В дополнение к портрету – на каждой колонне изображен апостол – на камень нанесены строки текста.

– Апостольский символ веры, – объясняю я Фрици.

Она, прищурившись, вглядывается в текст.

– На латыни?

Я киваю.

– Но взгляни, – я указываю на слова: «Creatorem caeli et terrae». – Создатель неба и земли, – перевожу я и провожу по линии, которую кто-то едва заметно нанес мелом под словом «terrae».

– Подсказка? – уточняет Фрици. – Мы ищем землю?

– Давай посмотрим, есть ли еще что-то.

Мы разделяемся, и каждый направляется к своей колонне. Я нахожу еще одну черту мелом под словом «sub», что означает «под». Фрици жестом подзывает меня и указывает на третье подчеркнутое слово: mortuos. «Мертвые».

– Земля, под, мертвые, – шепчу я. – Нам нужно найти мертвых, которые находятся под землей.

Ее глаза округляются. Подсказки указывают на одно место.

Склеп.

Фрици оглядывает церковь, высматривая ступеньки, которые приведут нас туда. Я беру ее за руку. Никто не узнал бы этот маршрут, если бы не был глубоко верующим, который изучает карты и знает потайные проходы. Кто-то вроде меня. Или Йоханна.

Я провожу Фрици через заднюю дверь во внутренний двор, соединяющий церковь Богородицы с архиепископским собором. Священник, которого я не узнаю, стоит, склонив голову, в галерее, но из-за дождя во дворе кроме него никого. Я веду Фрици по другому коридору, к темной каменной лестнице, потом вниз к резной двери, и быстро вхожу внутрь. Пространство освещают только оплывшие свечи. Здесь стоит запах петрикора и сырости.

– Может это оказаться ловушкой? – спрашивает Фрици дрожащим шепотом.

Я делаю шаг вглубь склепа. Только потому, что я изучил туннели и карты, я знаю, что отсюда есть проход к римским туннелям, но он обрушился столетие назад. Единственный вход в эту часть склепа и выход из нее – по лестнице, по которой мы с Фрици только что спустились. Если хэксэн-егери ворвутся сюда, мы окажемся в западне.

Я собираюсь схватить Фрици и броситься назад, когда слышу шаги – не от двери, а из глубины склепа, из теней.

– Ты здесь, – произносит голос. Догорающая свеча мерцает при дыхании говорящего.

Йоханн расправляет плечи, переводя взгляд с меня на Фрици и обратно.

За несколько месяцев мальчик повзрослел лет на десять. На подбородке у него светлые растрепанные волоски – едва заметные признаки мужчины, который, похоже, не хочет больше быть мальчиком. Его лицо изможденное, кожа землистая. Йоханн, прищурившись, смотрит на нас, и я думаю, он, должно быть, сомневается, что мы настоящие.

– Я вернулся, – говорю я. «Боже, прости меня за то, что я уходил. За то, что не закончил то, что начал».

Йоханн сглатывает, его кадык поднимается и опадает.

– Остается только молиться, чтобы не было слишком поздно.

– Что тут происходит? – спрашивает Фрици, подходя ближе. Йоханн жестом приглашает нас следовать за ним вглубь склепа. Я беру свечу, воск мягкий и дешевый, свеча кривится в моей руке, пока я иду вслед за Йоханном.

– Дитер сумасшедший, – бросает он. – Но он каким-то образом… он имеет власть над людьми. Архиепископ похож на…

– Марионетку? – догадывается Фрици.

Йоханн кивает.

– Он говорит, и слышится его голос, но произносит он то, чего никогда бы не сказал, и делает то, чего никогда бы не сделал. Он редко покидает свой кабинет, но указы, которые он издает… Дитер сейчас обладает всей властью.

Я чертыхаюсь. Я думал, что Дитер лишился сил, когда мы схватили его, но он черпал из Фрици магическую энергию и использовал ее, чтобы манипулировать окружающими. И помимо магии у него есть и другие виды власти, например способ контролировать епархию.

– Я скрываюсь уже больше месяца, – продолжает Йохан. Это древняя часть склепа, мы идем глубже, чем я когда-либо заходил. Повсюду разбросаны камни, и нам с Фрици приходится идти медленнее, огибая их, чтобы не упасть.

Надо отдать Йоханну должное, это великолепное укрытие. Маловероятно, что кто-то стал бы искать мятежника в церкви, вдобавок склепом здесь редко пользуются. Если только сам архиепископ не умрет, никто сюда не спустится. Крипта собора предназначена для иерархов Церкви, обычные прихожане – по крайней мере, те, кого не сожгли, – гниют в костнице[16], прежде чем их положат в могилы. Им не предоставляется отдельная комната под святым полом. Паломники, приходящие в собор, преклоняются перед алтарем, целуя усыпальницы, изысканные позолоченные шкатулки, в которых хранятся святые реликвии. Архиепископ восседает на троне, а одеяния священника касаются гладкого пола, и никто из них не знает, что человек, живущий в темном склепе у них под ногами, замышляет освободить город от тирании.

Единственная проблема…

– Как ты покидаешь склеп незамеченным? – спрашиваю я.

– Внимание Дитера сосредоточено на туннелях, – отвечает Йоханн. – Но этот он еще не нашел.

Йоханн отводит руку в сторону, и я ахаю. Старый туннель, тот, что обвалился, расчищен. Камни, наваленные вокруг могил, – это обломки.

– Это ты все сделал? – спрашиваю я, заглядывая в глубину туннеля. От главного акведука его отделяет груда камней, никто в акведуках и не подумал бы, что туннель открыт.

– Мне помогли. – Йоханн поворачивается ко мне: – Знаешь, не только ты трудился. Многие ненавидели режим террора. Многие оказывали сопротивление, даже в мелочах.

– И ты объединил их. – Я подавляю эмоции, переполняющие меня. Я должен был поступить так, как Йоханн. Должен был довериться другим, организовать восстание, а не хаос. Должен был объединить людей.

Мне не следовало сражаться в одиночку.

Все бы повернулось иначе, если бы я искал союзников, а не плел интриги? Работая не только со своей сестрой, а позже с Фрици, возможно, я смог бы свергнуть Дитера еще до того, как у него появился шанс стать тем, кем он стал. Возможно, ковен Фрици был бы спасен, возможно, больше ведьм не сгорело бы, возможно…

Мир возможностей похож на груду обломков.

Моя жизнь основана на прошлых решениях. Остается только двигаться вперед и пытаться создать такое будущее, за которое мне не будет стыдно.

– Я видел тебя, – говорит Йоханн. – Раньше. Мне потребовалось время, чтобы понять, что ты сделал и как работал. В тот раз, когда ты ударил меня, сказал, что я не могу говорить так… Ты не шутил. Не потому, что хотел, чтобы я верил в то, что проповедовали hexenjӓgers, а потому, что я и правда не мог так говорить… если хотел остаться в живых. Если хотел найти способ дать отпор.

Я помню тот удар. Я не сдержался. Не только Йоханна убили бы из-за рассуждений о милосердии к заключенным, но мои тайны могли оказаться раскрытыми, если бы я был к нему снисходителен.

– Я начал встречаться с теми, кто отмалчивался, как отмалчивался и ты. – Йоханн делает шаг вперед, хватает меня за плечо и легонько сжимает его. – Я стал находить друзей и союзников. Но только потому, что сначала встретил тебя.

– Спасибо, – бормочу я.

– Я рад, что вы сейчас здесь, – продолжает Йоханн. – Потому что Дитер что-то искал. Сначала я подумал, что он просто пытается открыть туннели, но у комманданта есть карты, книги. Он бродит по акведукам. Он ищет… что-то.

– Камень, – догадывается Фрици. – Он пытается найти камень.

Йоханн смотрит на нее растерянно и обводит взглядом склеп и камни, разбросанные по земле.

– Особенный камень, – добавляет Фрици, одаривая Йоханна слабой улыбкой.

– На что он похож? – спрашивает Йоханн. – Это драгоценный камень или, возможно, ограненный особенным образом?..

– Мы не знаем, – отвечаю я. Но благодаря тому, что о камне почти ничего не известно, он в безопасности.

– Этот камень может сделать его сильнее, – объясняет Фрици. – Камень, который он ищет… может дать ему… силу.

Йоханн бледнеет, придя в ужас от мысли о еще более сильном комманданте.

– Все, что мне известно, – это то, что он начинал в Порта-Нигра, а затем стал производить раскопки в туннелях. И он ускоряет работу. Днем и ночью. Иногда я их слышу.

Йоханн указывает на груду камней, которая служит барьером, скрывающим его секретный туннель.

– Дитер разрушит город, чтобы получить то, что ему нужно.

«Нет, – думаю я. – Ошибаешься. Он разрушит весь мир».

Отто наклоняется ближе к Йоханну, и они тихо переговариваются в окутанном сумраком туннеле. Свет наших свечей окрашивает все вокруг в бледно-желтый, гипнотизирующий цвет, и когда голоса Отто и Йоханна переходят в шепот, я позволяю себе окунуться в свои мысли.

Сомнения опутывают меня. Я не хочу ничего спрашивать. Не хочу ничего знать.

Но если Дитер уже начал поиски. Если он знает…

На лице Отто появляется странное выражение. Серьезное, задумчивое, и его брови все больше хмурятся.

– Дитер сейчас находится под землей?

Йоханн пожимает плечами:

– Вполне вероятно. Он лично следит за раскопками, но иногда выбирается в город, чтобы понаблюдать за… – Он замолкает. Сглатывает. – За сожжениями.

– Если он сейчас в туннелях, – продолжает Отто, – это дает нам преимущество.

– И какое же? – спрашиваю я.

Отто улыбается холодно и загадочно:

– Мы обрушивали туннели и прежде.

Я шире распахиваю глаза:

– Ты хочешь похоронить его.

Отто кивает:

– И найти камень после.

Мы сказали Бригитте, что вернемся к вечеру. Предполагалось, что это будет лишь разведывательная миссия, чтобы потом продумать план, как обезвредить Дитера.

У меня что-то сдавливает в груди.

– А мы сможем быстро достать достаточное количество взрывчатки или…

Вопль разносится по туннелям. Пронзительный крик ужаса, отчего я сгибаюсь, зажимая уши, напрягаясь всем телом, готовая бежать, готовая драться.

Но Отто и Йоханн бросаются ко мне, Йоханн протягивает руку, будто я могу упасть, Отто хватает за плечо.

– Фрици? – зовет Отто. – Что случилось?

– Вы что, не слышали… – Но в моей голове снова раздается пронзительный крик.

«Фридерика! – кричит Хольда. – Он нашел его, он нашел камень…»

Ее голос переходит в пронзительный вопль, в нем столько ужаса, горя и раскаяния, что я пошатываюсь и чуть не падаю на колени.

– Он… он нашел его, он… – только и могу пробормотать я, охваченная нарастающей паникой Хольды, а затем шагаю вперед, пытаясь разобрать каменный барьер, который Йоханн воздвиг, чтобы скрыть туннель. Камни гремят, но мне плевать, отчаяние наполняет каждую клеточку моего тела, и я бросаюсь бежать по туннелям.

– Фрици! – Отто мчится за мной, и мне кажется, что Йоханн тоже, но я не в себе, никаких мыслей, только призыв к движению.

Я вижу указатели поворотов и обходных путей, по которым Хольда прокладывает мне дорогу. Не знаю, как она это делает, не знаю, выходит ли это за рамки правил, но она в панике, и поэтому я бегу. Мерцание свечей Отто и Йоханна едва освещает меня, но я не спотыкаюсь, мчусь в сгущающуюся тьму, будто отлично знаю путь. Еще один поворот, и туннель уходит вниз, дальше, ниже и ниже…

Туннель расширяется. Превращается в громадное округлое помещение с каменными колоннами, поддерживающими высокий потолок. Зал освещен факелами, вделанными в стены, пол покрыт водой высотой в дюйм, из-за чего тут пахнет плесенью и гнилью.

Здесь находится дюжина хэксэн-егерей с моим братом.

Разогнавшиеся Отто и Йоханн резко останавливаются позади меня там, где коридор выводит в зал. Отто чертыхается. Йоханн молчит, но его страх ощутим.

Охотники на ведьм как завороженные смотрят на Дитера, и это единственное, что нас спасает. Дитер стоит в дальнем конце зала, в огромной нише, выдолбленной в стене. Внутри нее я едва могу разглядеть каменный стол, на котором находится золотая шкатулка. Даже с такого расстояния я вижу, что она инкрустирована драгоценными камнями, не тронутыми пылью и грязью, несмотря на то что была спрятана здесь. В свете факелов шкатулка сверкает сапфирами и рубинами.

– Реликварий?[17] – шепчет Отто, кажется не осознавая, что произносит это вслух.

Я хочу спросить, что он имеет в виду… реликварий? Я видела подобные предметы в соборах и церквях, это один из многих видов сокровищ, которые католики выставляют на алтарях.

Католическая реликвия не может быть камнем Хольды… не так ли?

Дитер откидывает золотую крышку и заглядывает внутрь. Он так похож на персонажа одной из историй Лизель, который находит великое сокровище, что меня вдруг охватывает острое желание заявить, чтобы это была сказка, а Дитер – злодей, которого легко победить.

Затем Дитер улыбается. Даже при слабом освещении я вижу, как кривятся его губы, когда он засовывает руку в шкатулку.

И достает камень размером с кулак.

– Я рад, что ты смогла прийти, Фрицихен, – произносит он, по-прежнему глядя на камень.

Дитер наконец поворачивается, устремив взгляд на меня через весь зал, и одаривает меня улыбкой.

Это привлекает внимание хэксэн-егерей, которые резко разворачиваются, бросая строительные инструменты, чтобы достать оружие.

– А-а, – вскрикивает Дитер, останавливая их. – Это неподобающее отношение к моему гостю.

Еще одно резкое движение. Он использует мою магию, чтобы контролировать их. Здесь дюжина вооруженных солдат, и они находятся под контролем моего брата.

Отвращение подкатывает к моему горлу, поднимается по языку, как желчь.

Я преградила Дитеру путь к моему разуму. Должен быть тогда и способ полностью заблокировать ему доступ к моей магии… только как? Как разорвать связь, которую он установил?

Его лицо мрачнеет.

– Хотя тебе не следовало приводить сюда друзей, Фрицихен.

Он бросает взгляд на Йоханна, а затем на Отто.

– Отдай мне камень, – требую я. Знаю, что это бесполезно. Но я хочу, чтобы он перевел внимание на меня.

Дитер склоняет голову набок:

– Почему ты выгнала меня из своей головы несколько ночей назад? Нам так хорошо было вместе. Ты хотя бы сделала то, о чем я просил? Тот камень у тебя?

Он не ждет, пока я подтвержу или опровергну это, – я чувствую магические нити, чувствую, как моя магия возвращается ко мне, начиная что-то искать в моем мозгу, и от холодных, костлявых щупальцев Дитера у меня начинает болеть голова.

Он снова пытается завладеть мной.

Меня охватывает паника. Волна страха захлестывает, и я хватаюсь за связь с Отто, за амулет, который дала Корнелия.

Дитер не сможет до меня добраться.

Он не сможет снова завладеть мной.

Кажется, Дитер понимает это в тот же момент, что и я. Его лицо становится мрачнее, когда он выходит из проема с золотой шкатулкой, хлюпая по воде, покрывающей пол огромного зала.

– Ты не пускаешь меня, сестренка? – Дитер прижимает шкатулку к груди. – Ты не принесла мне камень из Источника?

– Отдай мне этот, – повторяю я, хотя знаю, что надежды нет.

Дитер ухмыляется. Он подбрасывает камень в воздух. Ловит.

– Нет, – отвечает он. – Нет, не думаю, что отдам. – Он поворачивается к хэксэн-егерю: – Убейте тех двоих. А мою сестру приведите ко мне.

– Нет! – Крик вырывается из моего горла в тот момент, когда два хэксэн-егеря поднимают арбалеты и стреляют.

Вокруг нет растений, вообще ничего, что было бы связано с растительной магией, поэтому я использую силу воли. Силу воли и страха. Хватаюсь за дикую магию и тяну ее, вверх и вниз, думая только о том, чтобы защититься.

Вода откликается.

Огромной волной она поднимается над полом и закрывает проход между туннелем и залом, образуя защитную стену. Стрелы отскакивают от нее и падают на землю с другой стороны, и сквозь колышущуюся преграду я вижу, как мой брат делает шаг вперед.

– Нечестно, Фрицихен! Веди себя хорошо!

Еще больше стрел, не причиняя нам вреда, отлетают от стены из воды, которую я удерживаю, вскинув руки.

Стоящий рядом Отто касается моего плеча:

– Ты в порядке?

– В порядке ли я? Он только что пытался убить вас!

– Фрици. Ты управляешь водой. – Он произносит это с удивлением. Будто у нас есть время удивляться. Будто хэксэн-егери не пытаются проломить мечами защитную стену.

Но зрелище и правда внушает трепет.

Я сдерживала дикую магию, пока жила в Источнике. Не проверяла, на что способна.

Это первый раз, когда я использую магию, не связанную с растениями, первый раз, когда не полагаюсь на то, чему меня учили.

Я охаю, ком встает в горле, но мне удается выдавить улыбку.

– Значит, это правда? – раздается тихий голос Йоханна.

Мы с Отто поворачиваемся к нему. Его изможденное лицо посерело, а по его широко раскрытым глазам я догадываюсь, что в душе он всегда надеялся, что влиянию Дитера на других есть простое объяснение. Как и тому, что произошло в Баден-Бадене. Во время битвы в деревне царил хаос, многое могло показаться, но то, что стена из воды отражает стрелы и мечи, неоспоримо.

– Да, – говорю я. – Но мы не все такие, как Дитер.

– Я знаю, – произносит Йоханн. Он быстро крестится. – Знаю. Как нам его остановить?

Отто вытаскивает оружие из ножен на поясе, сосредотачиваясь на пространстве между солдатами за водной стеной и мной.

– Ты способна управлять водой. Как думаешь, сможешь сделать что-нибудь с каменной кладкой зала?

– Не знаю, – признаюсь я. Несмотря на холод, царящий в туннелях, на лбу у меня выступают капельки пота, а мышцы спины сводит судорогой от усилий. Особенно сильный удар топором по водной преграде заставляет меня пошатнуться. Йоханн подхватывает меня, удерживая на ногах. – Что ты хочешь сделать?

– Наш первоначальный план, – отвечает Отто, сверкнув глазами. – Похорони ублюдка.

Смогу ли я обрушить потолок? Я киваю, дрожа от гнева, страха и нарастающей усталости.

– Думаю… – Я снова колеблюсь. – Думаю, придется отпустить воду, чтобы сосредоточиться на камнях.

Отто вскидывает ножи. У Йоханна тоже есть оружие: короткий меч, который он снимает со спины, и нож, висящий на поясе.

– Давай, – приказывает Отто.

У нас всего несколько секунд, возможно, даже меньше, прежде чем охотники до нас доберутся.

Отпустить воду. Дотянуться до камней на потолке. Обрушить кладку на брата, не похоронив заживо и нас.

«Хольда», – молю я, прося о помощи. Хотя чем она может помочь? Ее паника только усиливается, смешиваясь с моей, поэтому на мгновение я закрываю глаза, чтобы успокоиться, и опускаю водяную завесу.

Солдаты уже рядом, они заносят оружие, чтобы нанести удар.

За их спиной Дитер смеется.

«Смеется».

Я поднимаю глаза к потолку, не обращая внимания на его хохот и на то, что он может означать…

По залу разносится гул.

Хэксэн-егери, держа оружие наготове, застывают по воле Дитера, и гул нарастает, усиливается, гремит, будто копыта сотен лошадей.

Смех Дитера переходит в маниакальное хихиканье. Он нетерпеливо топчется на месте и смотрит на камень в руках.

– О да, – воркует он. – Фрицихен! Ты чувствуешь это? О, это будет весело.

Не гул.

Не лошадиные копыта.

Каждый камень богинь связан с определенной стихией. Объедини три элемента, и Древо можно сжечь с помощью последней стихии – огня.

Камень, привязанный к земле, надежно спрятан в Источнике. Камень Абнобы.

Камень, привязанный к воздуху, тоже скрыт. Это камень Перхты.

Но этот. Камень Хольды.

Отто хватает меня за руку.

– Вода! – выкрикивает он, прежде чем волна появляется в туннеле позади нас и ударяет нам в спину.

Мы вваливаемся в зал, прямо в объятия обезумевших хэксэн-егерей. Вода захлестывает меня, тянет вниз и кружит, переворачивает и позволяет всплыть на поверхность, только чтобы снова утянуть на дно. Факелы на стенах гаснут, погружая все в темноту.

В этом хаосе я теряю Отто. Йоханн кричит, но его нет рядом. Ничего не слышно, кроме шума воды, несущейся в едином потоке, и гулкого смеха моего брата.

Это апогей кошмаров, которые мне снились. Только темнота и Дитер, и выхода нет.

Меня охватывает ужас. Паника вот-вот поглотит меня. Она…

Я раскидываю руки в стороны.

«Нет».

Теперь у него нет надо мной власти. Больше никогда он ее не получит.

«НЕТ».

Вода вокруг замирает, удерживая меня в вертикальном положении, и я с отчаянным вздохом выныриваю на поверхность. Из-за темноты невозможно разглядеть, куда меня унесла волна и насколько сильно затоплен зал, и я кричу:

– Отто!

Водоворот слишком шумный.

Мой брат безумен.

Темнота поглощает все.

Я вскидываю руку и поджигаю первое, за что может зацепиться моя магия, – камень потолка. Ведьмовской свет – это простое заклинание, которому обучают детей. Мягкое белое свечение тут же освещает зал.

Вода заполняет его, поднимая нас все ближе к потолку. Свободное пространство осталось только вокруг Дитера, который стоит в центре водоворота, перекидывая водяной камень из руки в руку.

Гнев сменяет мой ужас.

Он может использовать камень только благодаря мне. Моей магии.

Значит, я тоже способна его использовать.

Я кричу и направляю всю силу на брата. Невидимые щупальца, похожие на колючие лозы, цепляются за его связь с камнем.

Он пошатывается, падая на одно колено, и его смех переходит в испуганный вопль.

– Фрицихен, остановись! – кричит он, но нет, я не принадлежу ему, я не принадлежу ему.

Камень отзывается. Я ощущаю тот момент, когда он ускользает из-под контроля Дитера и объединяется с моей магией, ощущаю стихию, которую Хольда хранит в этой реликвии.

Я останавливаю Дитера. Его намерения подлые, темные и извращенные, хотя он все еще держится за камень, сжимая его в лишенных магии руках.

Водоворот в зале утихает. Воцаряется тишина, а затем вода заливает пространство, которое занимает Дитер, – то свободное место, которое он сохранил сухим.

Его сбивает волна, и он с криком идет ко дну.

– Фрици! – раздается голос Отто, и я поворачиваюсь, барахтаясь в воде, пока та вытекает из зала, но ее все равно еще слишком много, и течение несет нас в другую сторону. Туда, откуда Дитер взял воду. Теперь поток движется прочь, и вода устремляется обратно в туннель, утягивая нас за собой.

Я пытаюсь остановить течение, чтобы доплыть до Отто. Его протаскивает мимо каменной колонны, и он хватается за нее, погружаясь под воду, прежде чем снова выплыть. Я тянусь к нему, и Отто протягивает руку, пытаясь поймать меня, в то время как разогнавшийся поток увлекает меня в туннель.

– Фрици! – Отто тянется, силясь достать до меня, пока другой рукой держится за колонну.

Мой разум наконец фокусируется, я заставляю воду толкнуть меня в сторону Отто, и волна швыряет меня в его объятия. Отто прижимает меня к себе, и мы врезаемся в колонну, задыхаясь, промокшие насквозь.

– Где Йоханн? – спрашивает Отто.

Мы разворачиваемся, оглядывая зал…

На другом его конце, прижатый течением к стене у входа в туннель, стоит Дитер. Он разрывается между попытками удержать голову над поверхностью воды и вернуть себе контроль над камнем, но я с удвоенной силой мысленно сжимаю его.

Я начинаю выскальзывать из рук Отто. Он цепляется за меня, но это меня отвлекает, и Дитер вновь пробует вернуть себе власть над камнем.

– Я не могу удержать его! – кричу я. – Отто…

Уровень воды понижается быстро, но все-таки недостаточно. Я едва могу думать из-за бурлящего потока, пульсирующего свечения ведьмовского света, который создала на потолке, и нитей, соединяющих меня с Дитером, с камнем воды…

– Йоханн! – кричит Отто. Он пытается указать на что-то, но не может, потому что обеими руками держится, чтобы нас не унесло прочь из зала.

Я замечаю, как над поверхностью воды появляется голова. Течение тащит Йоханна вперед, и он снова всплывает, на этот раз держа что-то в руке – нож.

Течение несет его прямо на Дитера.

Я не могу дышать. Не могу моргнуть, пошевелиться или придумать, как помочь ему в эту секунду, когда вижу, как его тело врезается в моего брата.

Раздается крик. Пронзительный вопль.

Уровень воды снижается, поток несется и ревет, как разъяренный зверь в клетке. Йоханна отбрасывает от Дитера. На мгновение его относит течением назад.

Он не поворачивается к нам. Он вообще не двигается, пока Дитер не отталкивает его и не выбивает из руки нож, который вонзает Йоханну в грудь.

– Йоханн! – Отто кричит, и мне кажется, что он бросится Йоханну на помощь, но он остается на месте, прижавшись к колонне. – Йоханн!

Дитер толкает тело Йоханна. Течение затягивает его вниз, оставляя красный след в воде, пока поток тащит его по туннелю.

Наконец, вода опускается настолько, что мы можем стоять на полу.

Мои колени подкашиваются, и я падаю на камни, кашляя и отплевываясь. Инстинкт заставляет меня двигаться – я протягиваю руку, пытаясь что-то сделать, повалить брата на землю…

Отто, шатаясь, поднимается на ноги. Теперь у него нет оружия, в его глазах застыла печаль, и он делает один шаг, прежде чем издать слабый, надломленный стон.

Я смотрю на зал, вытянув руку, пока магия зарождается в моей груди.

Дитер исчез.

Вода заливается мне в глаза, затуманивая зрение.

«Йоханн…»

Я знаю, что должен думать о Дитере – и думаю, – но он скрылся, и у меня нет магического средства найти его. Возможно, я смогу отыскать Йоханна, возможно, он еще жив, и…

Я бросаюсь к туннелю, Фрици следует за мной, туда, куда потоком воды унесло тело Йоханна. Как далеко его могло отбросить течением? Акведуки ведут к Мозелю. Возможно, Йоханн уже плывет в реке, раненый, захлебываясь? Ему нужна помощь, ему нужно…

Я спотыкаюсь о что-то большое, мягкое и мокрое. А когда опускаю взгляд, на меня смотрят глаза Йоханна.

Даже не прикасаясь к его холодной коже, я понимаю, что слишком поздно. Нож вынут из его груди, но рана все еще там. Кровь не течет. Рана не кровоточит, потому что его сердце больше не бьется.

Он мертв.

Я падаю на колени рядом с ним. Я убил его. Вот цена, которую он заплатил за то, что пошел по моему пути.

Чувствую, что Фрици рядом и от нее веет печалью.

– Он был хорошим, – произносит она тихо. Я так низко склонил голову, что кончики волос касаются мутной воды. «Он был хорошим». Такие простые слова, но в конце концов, что лучшего можно сказать о ком-то?

– Он остался здесь, чтобы помочь Триру, когда я его покинул, – говорю я.

– Прекрати. – Тихие, едва слышимые слова Фрици обращены ко мне, но ее взгляд прикован к телу. – Он не запись в твоей книге вины.

Она ошибается.

Я не священник, но все равно бормочу de profundis[18] за упокой души Йоханна. Кто-то должен это сделать.

Когда я заканчиваю, Фрици берет меня за руку.

– Как ты думаешь, он не будет возражать?.. – Она растопыривает пальцы, и я почти вижу, как их пронизывает магия. Я качаю головой, и Фрици сосредотачивается: камни туннеля раздвигаются, и тело Йоханна оказывается в образовавшейся могиле. По крайней мере, его тело не будет гнить, разбухать и вонять среди трупов охотников.

Что-то вдруг блестит в воде неподалеку, и я поднимаю тяжелую золотую шкатулку. Как любитель истории я сразу узнаю символы, выгравированные на металле. Я был прав: это реликварий.

Я жестом подзываю Фрици, когда ставлю шкатулку на могилу. Йоханн заслуживает золота. Фрици заставляет камни обступить реликварий так, чтобы проблески металла могли служить опознавательным знаком.

– Она очень старая, – бормочу я, проводя рукой по золоту. Христианство было еще молодой религией, когда изготовили эту шкатулку. Она, возможно, такая же древняя, как Трир или Святой Симеон.

Хольда не мой бог, но я все равно мысленно обращаюсь к ней: «Хорошее место для укрытия. Спрятать языческий камень в христианскую шкатулку. Неплохо».

Вода плещется у могилы Йоханна. Вода… та вода, которую Фрици собрала, та вода, которую Дитер призвал… Неужели у обоих, брата и сестры, такая сильная связь с водной стихией из-за того, что Хольда спрятала здесь свой камень?

– Нам нужно идти, – зовет Фрици, дергая меня за руку. Я отряхиваюсь, моргая, чтобы избавиться от жжения в глазах.

«Я должен остановить Дитера, – говорю себе. – Остановить его, а затем вернуться и завершить работу, которую начал и которую продолжил Йоханн».

Подавив эмоции, я киваю Фрици:

– Я готов.

Прежде Фрици бежала по туннелям так, словно знала их, теперь она сомневается. Я догадываюсь, что ее магическая связь – я не уверен, с кем именно: с Хольдой, с камнем или с братом, – вела ее сквозь тьму. Без этого маяка она бы заблудилась.

Но я отлично ориентируюсь в здешних потемках.

– Сюда, – зову я, и в моей голове разворачивается карта акведуков. Мы слишком близко к базилике, где разрушений больше всего и туннели самые ненадежные, в ту сторону нам нельзя идти. О северной стороне, в направлении Порта-Нигра, также не может быть и речи. Третий ход кишит хэксэн-егерями и тоже частично уничтожен.

Я веду Фрици на запад, следуя по туннелям, которые становятся все у́же. Под римским мостом находится водосток, который впадает в Мозель. Мы дрожа шлепаем по холодной воде. Мороз и ужас пронизывают нас, эхом отдаваясь в костях. Но мы упрямо движемся вперед.

Если я буду продолжать идти, рано или поздно выберусь отсюда. Если остановлюсь, перед моим взором встанут немигающие глаза Йоханна.

Мы выбираемся из туннеля под старым римским мостом. Акведук открывается здесь в реку, так что последний отрезок пути нам приходится дрейфовать по воде, следуя течению, пока не окажемся в водах Мозеля. Каменные столбы, поддерживающие римскую дорогу и расположенные на большом расстоянии друг от друга, идут через реку, создавая опасное препятствие. Поверхность реки кишит лодками. И… телами?

– Помогите! – кричит кто-то, и я резко оборачиваюсь. В тот же момент Фрици выныривает у меня за спиной, хватая ртом воздух. Она встречается со мной взглядом, кивает – с ней все в порядке, – и я оборачиваюсь, чтобы разглядеть кричащего мужчину, указывающего на воду, где барахтается девочка. Я хватаю ее за косы, чтобы ее руки, размахивающие в панике, не утащили меня под воду, и плыву, загребая одной рукой, к мужчине, который помогает мне втащить в лодку охваченную страхом девочку. Всюду опрокинутые лодки, люди кричат и барахтаются в воде, везде царит хаос.

– Что происходит? – спрашивает Фрици, ее кожа раскраснелась. Зубы стучат от холода, когда мы преодолеваем воду.

– Дитер призвал воду отсюда, – догадываюсь я. – Вода же не могла появиться из ниоткуда. Он протащил речной поток по туннелям, а потом она хлынула обратно… – Из-за чего пошли волны, и это опрокинуло маленькие лодки, а большие баржи стали сталкиваться друг с другом. Неподалеку покачиваются бочки с вином, а уже появившиеся мародеры сбрасывают вниз веревки, пытаясь украсть товары, упавшие за борт.

– Ты умеешь плавать? – спрашиваю я. Фрици кивает, и вместе мы пробираемся к берегу.

Единственный плюс происходящего в том, что мы с Фрици выглядим, как две промокшие крысы среди десятков других, которые карабкаются на берег. Рядом с мостом разворачивается кран, который поднимает грузы с судов, и рабочие спускаются вниз, помогая людям подняться. Вода и грязь делают берега скользкими, и рабочий размахивает руками, сбрасывая веревку, чтобы помочь нам забраться.

Как только мы оказываемся наверху, Фрици прислоняется к белой оштукатуренной стене, кладет руки на колени и переводит дыхание. Я бросаю взгляд на реку, где по-прежнему царит хаос.

– Какова вероятность, что Корнелия, Бригитта и остальные всего этого не заметили и ждут нас в лагере? – спрашиваю я.

– Я могу спросить у Хольды, – предлагает Фрици.

– Не утруждайся.

Я вздрагиваю от звука низкого мужского голоса и с бешено стучащим сердцем оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть подходящего к нам Алоиса в коричневом плаще, его лицо наполовину скрыто капюшоном. У него мрачный взгляд, а выражение лица такое разъяренное, какого я еще никогда не видел, но когда он смотрит на нас с Фрици, на его губах появляется улыбка.

– Хвала Триединой, что вы целы, – говорит он, заключая меня в объятия и хлопая по спине так сильно, что я выплевываю воду ему на плащ.

Алоис срывает с себя плащ и укутывает Фрици, у которой громко стучат зубы, а затем уводит нас с главного моста.

– Мы почувствовали магический порыв, – объясняет он, ускоряя шаг. – К тому времени Корнелия уже заставила нас бежать к вам на помощь. Она сказала, что Хольда…

– Кричала на нее? – догадывается Фрици.

– Что-то в этом роде.

– Но… – начинает Фрици.

– Мы разбили новый лагерь. И мы раздобыли коней.

Алоис сворачивает с дороги и ведет нас к месту, где среди деревьев ждут лошади. Алоис устраивается в седле, я забираюсь на гнедого мерина, пока Фрици садится на вороную кобылу. Я внимательно наблюдаю за ней, но она выглядит сильной, как и всегда, и не показывает усталости или печали, хотя я чувствую, что она наполнена ими. Фрици так легко не сломать. Она не позволяет себе слабости.

Мы следуем за Алоисом на восток, в лес. Когда останавливаемся, Алоис стреноживает лошадей, и мы направляемся к костру, где нас ждут остальные.

Я не мешаю Фрици рассказать о случившемся, лишь добавляя что-то по мере необходимости. Я смотрю на огонь, который шипит и трещит, словно пытаясь присоединиться к разговору.

– Итак, – подводит итог Корнелия, когда Фрици замолкает. – Дитер завладел камнем.

– Он знает, где находится другой, – добавляет Бригитта.

– Остался только один, – говорит Фрици.

– Господи, что за чертовщина? – восклицаю я, отскакивая и швыряя ветку в потрескивающий костер.

В костер, который вдруг выглядит как Лизель.

Глаза Фрици округляются от испуга, но я нахожу в себе силы, лишь чтобы указать на пламя. Алоис смеется, а Корнелия приглядывается, пододвигаясь ближе. Испуг на лице Фрици сменяется растерянностью, когда она понимает, куда все смотрят.

– Лизель? – произносит она, опускаясь на колени и приближаясь к костру.

– Привет, Фрици! – Языки пламени мерцают, образуя лицо Лизель, сияющее от радости. – Абноба научила меня новому фокусу!

Мое сердце бешено бьется, а тело переполняет адреналин, пока я таращусь на огонь.

– Я целую вечность пыталась тебя найти, это заклинание такое хитрое, – жалуется Лизель. Ее глаза-угольки устремляются на меня. – А потом, когда я просто хотела поздороваться, Отто обругал меня.

– Очень грубо с твоей стороны, Отто, – Алоис ухмыляется.

Фрици хлопает меня по ноге:

– Подойди ближе.

Ведьмы, они погубят меня. Все они.

И все же я опускаюсь на колени перед костром.

– В Лесу все в порядке? – спрашиваю я. – Как Хильда?

При упоминании имени моей сестры Бригитта вскидывает голову и глядит на Лизель.

– Все нормально, – отвечает Лизель таким голосом, будто я лезу не в свое дело. – Абноба сказал, что камень Хольды украден.

– А совет знает об этом? – спрашивает Корнелия.

Лизель кивает, искры сыплются в разные стороны.

– Мы почувствовали… Не знаю, что-то вроде притяжения? Как будто в магии что-то нарушилось. – Прежде чем кто-то успевает задать новый вопрос, Лизель поворачивается ко мне: – Ты должен был убить его, Отто. Ты обещал.

Фрици бросает на меня сочувственный взгляд.

– Я работаю над этим, – отвечаю я. Что еще можно сказать, когда клянешься девочке с ангельским личиком, что вырежешь сердце ее кузена?

Лизель куксится, словно ей противно от того, что она вынуждена полагаться в выполнении такой важной работы на меня.

– Так и где он? – интересуется она, переводя взгляд с меня на Фрици.

Фрици так пристально смотрит на огонь, что у нее начинают слезиться глаза.

– Он исчез. Такая сила… – Ее лицо мрачнеет, и мы понимаем, что она имеет в виду. Пусть Фрици и оборвала связь Дитера с магией на время достаточное, чтобы остановить водоворот и наводнение, Дитер, вероятно, затем восстановил силы. И теперь он могущественнее, чем когда-либо.

– Что ж, давайте вернем камень, который забрал Дитер, – рычит Бригитта. – Нас не так мало, мы может организовать нападение, а Отто расскажет, какие у Дитера методы защиты…

– Но где он? – спрашивает Фрици. Она поднимает глаза, чтобы по очереди встретиться взглядом с каждым из нас. – Мы и прежде не могли его выследить, а теперь у него есть камень воды. Он исчез у меня на глазах. Как ты собираешься теперь найти его?

Бригитта стискивает челюсти.

– Мы пошлем разведчиков. Воспользуемся маятником. Мы…

Я смотрю на Лизель, наблюдающую за нами из пламени.

– А Совет способен отыскать Дитера? – спрашиваю я.

Лизель качает головой:

– Они испробовали всю возможную магию. Он спрятался.

– Мы должны действовать продуманно. – Корнелия кладет руку Бригитте на плечо. – Если не получится выследить Дитера, а он может быть где угодно…

– Надо попытаться! – восклицает Бригитта, и ее голос срывается. Мы все подавлены и испуганы.

– Я попрошу Филомену поприставать к Перхте, – радостно предлагает Лизель. – С богинями всегда так – в конце концов, они дают тебе то, что хочешь, просто нужно…

– Свести их с ума расспросами? – уточняю я.

– Быть понастойчивее, – поправляет Лизель, показывая мне язык, и пламя искрится.

У Дитера силы больше, чем у любой из ведьм. Он опередил нас.

Нам остается только надеяться, что мы найдем другой камень раньше него.

После ужина мы с Фрици, измученные, как никогда, засыпаем рано. Когда я снова открываю глаза, заря еще не разгорелась. Просветы между деревьями бледнеют, но разглядеть что-то за пределами лагеря невозможно.

Фрици уже проснулась.

– Доброе утро, hexe, – шепчу я.

Она целует меня в нос, затем тяжело вздыхает и прижимается ко мне. Я крепко обнимаю ее.

– Мне жаль Йоханна, – шепчет Фрици мне в грудь. От ее слов меня пронзает острая боль, но я заставляю себя не шевелиться, чтобы не показывать, как глубоко ранит меня его потеря. Фрици все равно знает. Я чувствую это по тому, как напрягается ее тело, даже когда я остаюсь намеренно расслабленным, по мягкому прикосновению ее руки к месту над моим сердцем.

Я опускаю подбородок на макушку Фрици. Почти начинаю верить, что Фрици снова заснула, когда она вдруг льнет ко мне и поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

– Как найти другой камень? – Ее голос надламывается от отчаяния. – Мы знали, что нужно поехать в Трир, только потому, что Хольда оставила здесь свой камень. Но нам не известно, где Перхта спрятала свой.

– Хорошая новость в том, что Дитер, вероятнее всего, тоже не знает.

Фрици хмурится:

– Но среди бесчисленных туннелей акведука Дитер сумел отыскать камень. Хольда ему не помогала. И даже если он знал, что камень в городе, как он догадался заглянуть в акведуки?

Мне известен самый тревожащий вопрос, который Фрици не задает: помогала ли Дитеру магия? Забрал ли Дитер силу у Фрици и использовал, чтобы найти камень, который много веков назад спрятал чемпион богини?

– Он понятия не имел, где находится камень, – напоминаю я. – Помнишь, что сказал Йоханн? Дитер уже несколько месяцев расчищал акведуки. Если бы он знал, не тратил бы время на эту работу.

– Но тогда как…

Я горько усмехаюсь, у меня нет сил на смех.

– История.

Фрици морщит лоб, но все в Трире слышали историю о том, как святой Симеон заперся в Порта-Нигра и стал отшельником, заточив себя в темницу, чтобы посвятить жизнь молитвам. Вскоре после этого Трир затопило, и горожане обвинили его, назвав колдуном, который наслал наводнение, чтобы проклясть людей.

– Дитер знал легенду о святом Симеоне и наводнении. Возможно, он связал это с камнем воды. Может быть, в книгах, которые он прочитал в библиотеке Совета, было что-то, что подсказало ему, но… Думаю, ему было известно о существовании камня. Возможно, он давно это выяснил. И именно по этой причине поселился в Трире – ведь в городе хранилась важная реликвия.

– Камень Абнобы олицетворяет стихию земли, камень Хольды – воду. Нам просто нужно найти камень Перхты раньше Дитера. Ты, случайно, не знаешь какую-нибудь историю, связанную с городом ветра? – спрашивает Фрици. – Или храм, наполненный воздухом?

Перхта, Мать. Самая суровая из богинь, та, что придерживалась правил строже других. Хольда была непокорной Девой, во многом похожей на Фрици. Абноба выбрала Лизель своим воином и доверила Совету охранять камень земли.

Судя по тому, что я узнал о Перхте, если бы у богини был выбор, она бы оставила камень у себя или спрятала его сама. Но для этого ей понадобился бы чемпион.

Я сажусь, утягивая Фрици к себе на колени, и замечаю, что наш лагерь начинает просыпаться. Поглаживая Фрици по волосам, я размышляю. Хольда, похоже, доверилась чемпиону, который обратился к католицизму, чтобы спрятать камень воды и использовал священный реликварий в качестве дополнительной защиты.

Дитер выбросил реликварий, но если бы какой-нибудь христианин наткнулся на золотую шкатулку, то, не сомневаюсь, ее принесли в собор и поклонялись бы, даже если бы архиепископ не знал, что это такое.

Но Перхта не стала бы обращаться к католикам, пусть даже и для защиты.

Я наклоняюсь и черчу на лесной подстилке очертания Священной Римской империи. Корнелия, которая уже проснулась, подсаживается к нам.

– Римляне распространили христианство, но они были в ужасе от кельтов, – говорю я.

– И правильно делали, что боялись, – бормочет Фрици. Я хмыкаю.

– Как мы знаем, они не входили в Черный Лес, – добавляю я, кивая Корнелии. – Но они возвели стены на востоке. На месте, где сдались, уступив землю кельтам и не осмелившись продвинуться дальше.

Корнелия хмурится, глядя на мою схему, на которой я провожу волнистую линию, обозначающую Лимес, укрепленную границу, которая, как верили римляне, отделяла их от варварских германских племен.

– Если бы мне приходилось предполагать, – медленно говорю я, – то я бы сказал, что Перхта спрятала камень где-то в подобном месте, в землях, которые ее народ оберегал от римлян.

Фрици выпрямляется.

– И если у Абнобы камень в лесу… – Она проводит пальцем по правой части моей карты. – Еще остается много возможных мест, но это сужает круг наших поисков.

«Если я прав», – думаю я.

Но Корнелия пристально вглядывается в волнистые линии.

– В этом есть смысл, – бормочет она. – Бригитта! – резко зовет она, и капитан вскакивает со спального места так быстро, что становится очевидно, она давно проснулась.

– Что это? – интересуется Бригитта, опуская глаза на землю.

Корнелия указывает на точку рядом с линией, обозначающей римскую границу, затем проводит пальцем в обратном направлении.

– Наше местоположение, – говорит Корнелия, покосившись на меня.

– Примерно.

Корнелия снова проводит по начерченной линии и тыкает в другое место. Она поворачивается к Бригитте:

– Ты знаешь легенды этих земель?

– Алеманны, – выдыхает Бригитта, присаживаясь на корточки перед картой.

– Алеманны? – Фрици переводит взгляд с одной женщины на другую. – Что это?

– Кто это, – поправляет Корнелия. – Племя, которое воевало с римлянами. Алеманны означает «все люди». Это племя объединило людей из разных племен. И они построили там огромную крепость.

– Я никогда не слышала об этом, – говорит Фрици.

– Потому что от них остались лишь призраки. – Голос Корнелии становится суровым. Она поднимает на нас глаза. – Они были теми, кто возглавлял сражения против вторгшихся римлян. Пока одни из нас прятались – убегали к Древу, в Источник, – алеманны сражались.

Бригитта дотрагивается до карты, которую я нарисовал, и проводит пальцем по линии, которую я начертил на востоке, чтобы изобразить Рейн.

– Согласно легендам, одним из способов, который они использовали во время сражения, была волшебная переправа через Рейн. Замерзшую реку нельзя пересечь на лодке, а для пешей переправы лед был тонким и опасным. Но богини переносили людей через реку, чтобы они могли отразить нападение римских войск.

– Может, это были не богини, – говорю я. – Может, это был камень воздуха.

Я не знала историй об алеманнах, так что, скорее всего, Дитер тоже не знает. Если только не нашел их, когда использовал меня для своих поисков в библиотеке Источника.

Я думаю об этом, и мне удается не задрожать. Моя сила сопротивления черпается не из упрямства, как когда я просто игнорирую боль, она приходит со вспышками воспоминаний о туннелях. О стенах воды, которые подчинялись моей магии, о приумноженной водной мощи, исходящей от камня. О том, как я старалась изгнать Дитера из своей головы, несмотря на хаос и разрушения, которые принесла стихия, бушующая вокруг.

Моя связь с Отто, татуировка, укрепляющая его выносливость, и мои, теперь кажущиеся безграничными возможности с дикой магией, – это работает. Теперь я могу не сомневаться.

– У нас получится, – шепчу я в ладони, распрямляя и сжимая пальцы.

Корнелия, Бригитта и Отто смотрят на меня, но я сдерживаю порыв… восторга. Я не могу допустить, чтобы Отто – особенно Отто – увидел искру надежды на моем лице так скоро после смерти Йоханна. Я не могу позволить ему почувствовать эти эмоции, поэтому пытаюсь скрыть их. Возможно, то, что произошло под Триром, показалось мне победой, но во многих отношениях это все же проигрыш.

– Нам известно, покинул ли Дитер город? – спрашиваю я. – Мы еще можем убить его, не совершая путешествия в…

– Его нет в Трире, – прерывает Бригитта, и в ее голосе появляются твердые, как железо, нотки, которые, насколько мне известно, она использует в разговорах с подчиненными. Будто ожидая сопротивление.

Я хмурюсь:

– Откуда ты знаешь?

– Люди болтают, обсуждая новость о том, что Дитер уехал почти сразу после наводнения и забрал с собой большую часть hexenjӓgers. Алоис и Игнац изучили город, пока вы отдыхали.

– Они… что? – У меня перехватывает дыхание, и проблески надежды испаряются под натиском беспокойства. Я оглядываю наш лесной лагерь и замечаю Алоиса и другого стражника, которые собирают вещи. Они вернулись, но меня все равно охватывает страх.

Следующий вопрос задает Отто:

– Ты что, отправила их в Трир? Не поговорив с нами?

– Они пошли, чтобы спасти вас, если ты забыл. – Голос Бригитты не меняется. – И ты не единственный, кто решает, как нам действовать, воин. Мы ценим то, что вы двое делаете, но вы не можете и не будете единственными, кто рис-кует.

Мне хочется поспорить. Но мои аргументы основаны именно на этом утверждении: мы с Отто должны быть единственными, кто рискует, потому что на нас возложена ответственность. Но если мы не справимся и не сможем остановить моего брата, пострадают все.

Мы отправились на это задание вместе с друзьями.

Мы должны доверять им.

«Было бы легче верить, что у них есть шансы не пострадать, если бы они тоже могли пользоваться дикой магией», – думаю я. Эта идея возникает у меня неожиданно. Я замираю, ожидая… что-нибудь. Причину отказаться от этой мысли. Хотя бы комментарий от Хольды. Ведь это то, чего она хочет, и я понимаю, что думаю теперь вовсе не о том, как ведьмы решат отречься от Источника и открыться дикой магии, как это сделала я. Я думаю, что отрекаться от Источника вообще нет необходимости. В неожиданной вспышке воображения я представляю мир, где вся магия дикая и свободная и нам не нужно беспокоиться о правилах, которые нас сдерживают.

Мир, где, какие бы ужасы ни встречались на нашем пути, у каждого есть сила, позволяющая побороть их.

Я изучаю свою ментальную защиту. Я все еще ношу амулет, который подарила Корнелия, а значит, мои мысли не исходят от Дитера. Да и это не похоже на него, подлого и корыстолюбивого. Это вселяет… надежду.

Но все же эта идея слишком похожа на его мечты.

Мы не знаем, что произойдет, если Древо будет разрушено, если магическая плотина прорвется.

Но… как бы выглядел мир, если бы он снова оказался пропитан магией, как раньше, прежде чем богини направили силу в Древо и объявили ведьмам, что дикая магия – зло? На что способны были бы ведьмы с подобной мощью?

– …покинул город, – говорит Бригитта. – Осталась горстка hexenjӓgers, но большинство пропало, и мы слышали, что их архиепископ мертв. Из-за внезапного наводнения Трир сильно пострадал. Но…

Отто вскакивает на ноги.

Я пошатываюсь от этого внезапного движения и встаю, но на меня обрушивается волна его чувств еще до того, как я успеваю задать вопрос.

Чувство вины. И страх. Невероятный страх, сильный и удушающий, устремленный на запад, в сторону Трира.

Отто колеблется. Его нерешительность, как железная цепь, тянет его то в одну, то в другую сторону. Он хочет помочь городу, но он останется со мной и доведет дело до конца.

– Там больше никого не осталось, кто мог бы помочь людям, – говорит Отто. – Я знаю, нам нельзя задерживаться. Но Йоханн… и я…

Он замолкает. Поджимает губы, и я обнимаю его.

Бригитта тоже поднимается, не сводя глаз с Отто, ее тон и поза по-прежнему напоминают непреклонного командира.

– Возможно, сейчас там нет руководства, но Дитер был жестоким лидером. Без него им будет лучше. А когда его влияние потеряет силу, тот, кто останется у власти, – вероятно, из духовенства? – очнется от тумана, в который Дитер их погрузил. Город, возможно, и будет страдать от последствий его безумия, но сейчас все гораздо лучше, чем прежде.

Плечи Отто расслабляются. Я и не заметила, насколько он напрягся. Он все еще во многом связан с судьбой Трира.

Передо мной вновь встает тот образ. Мир, пропитанный дикой магией, настолько сильной, что любой – кто угодно? Даже не-ведьмы? – сможет воспользоваться ею.

Отто больше не придется беспокоиться за Трир. Ему не придется изводить себя, пытаясь защитить людей.

Образ в голове разворачивается, и мое сердце учащенно бьется при мысли о мире, в котором не нужно бояться.

Но на каждого невинного человека, который получил бы доступ к магии, нашелся бы и кто-то со злыми умыслами. И что важнее, мы не знаем, к чему приведет разрушение Начального Древа. Это может сровнять с землей Источник и Черный Лес, уничтожить магию или привести к чему-то худшему.

Эти фантазии – лишь фантазии.

Но страх Отто угнетает меня, и я ничего не желаю так сильно, как создать мир, в котором ему больше не придется бояться.

Отто кивает Бригитте и опускает глаза в знак уважения.

– Итак, Дитер уехал из Трира с камнем воды, – говорю я.

Что, если мы ошибаемся насчет земель алеманнов? Что, если мы отправимся в древнее, давно вымершее поселение и там не будет ни Дитера, ни камня воздуха?

«Хольда? Что ты можешь рассказать о камне, об алеманнах, о…»

«Ничего», – перебивает она. Она почти не разговаривала со мной со вчерашнего дня и была так поглощена своим горем, что не отреагировала на мои размышления об уничтожении Древа.

Благодаря нашей связи я ощущаю ее печаль. Между ее эмоциями и эмоциями Отто у меня едва хватает места для своих.

«Перхта спрятала камень воздуха, – продолжает Хольда. – Меня к этому не допустили».

«Я не нравлюсь Перхте, – замечаю я. – Но она поймет, почему мы ищем ее камень? Поможет нам?»

Это бесполезный вопрос. Я слишком хорошо помню немногочисленные встречи с богиней-Матерью. Ее отвращение ко мне и моему отказу следовать правилам, за которыми она так следит. Я являюсь противоположностью всему, что она требует: порядкам, правилам и традициям.

Но Дитер представляет слишком большую угрозу.

«Я попытаюсь поговорить с ней», – обещает Хольда, и я чувствую, что это ее окончательный ответ.

– Лучше бы нам отправиться в то место, – говорю я, потирая лоб. – Насколько оно далеко?

– Это Глауберг, – уточняет Корнелия. – Несколько дней пути.

Я киваю. Мы только что проснулись, но на меня наваливается усталость, и я снова киваю, будто мое согласие может развеять неуверенность.

Отто берет меня за руку. Крепко ее сжимает.

– В Глауберг, – говорит он. Его эмоции дают мне возможность за что-то ухватиться. Мы сделали все, что могли, для Йоханна, и Трир в безопасности без Дитера, но я ничего не могу сделать, чтобы утешить Отто, и это разбивает мне сердце.

Вся моя магия. Моя сила.

Должно же быть что-то, что я еще могу.

Потому что иначе какой смысл быть избранным богиней чемпионом?

– В Глауберг, – шепчу я.

На этот раз мы путешествуем по суше, чтобы не отказываться от лошадей и не имея возможности проделать весь путь по реке, хотя и приходится дорого заплатить за переправу с лошадьми через Рейн.

Стоимость, по-видимому, возросла из-за неожиданного наводнения в этих землях.

Реки, притоки и ручьи, которые мы проезжаем, переполнены водой. Деревни по берегам затоплены, люди мечутся, собирая вещи, спасательные операции идут полным ходом. Когда мы оставляем долину позади, я выражаю вслух свое беспокойство.

– Эти наводнения из-за Дитера, – говорю я.

Бригитта, которая едет рядом, лишь что-то ворчит.

– Мы могли бы отследить направление его движения по наводнениям, – продолжаю я. – Проследить, откуда оно начинается.

– Сколько времени потребуется, чтобы выяснить, откуда потекла вода? Она не следовала нормальному течению, поэтому мы не можем предположить, что Дитер находится выше по руслу. Что, если мы выберем неправильное направление?

Я собираюсь ответить. Но мне нечего сказать.

Бригитта одаривает меня мягкой улыбкой.

– На войне есть много путей, которым можно следовать, – говорит она. – Научиться доверять своему выбору – вот что отличает солдата. Нерешительность может стоить жизни.

– Неправильное решение тоже.

Бригитта кивает и пришпоривает лошадь, и я молча наблюдаю, как она мчится вперед.

Путешествие по холмам и густым лесам империи, где небо то ярко-голубое, то затянуто облаками ранней весны, занимает два дня.

Если Дитер и проделал этот путь со своими хэксэн-егерями, мы не замечаем никаких признаков его присутствия. В этой местности меньше водных путей, поэтому после наводнения почти не осталось следов разрушений. Дитер со своим отрядом мог выбрать более многолюдные дороги. Мы придерживаемся прямого маршрута, прокладывая тропы через густые леса. Я стараюсь не беспокоиться, идет ли Дитер по тому же пути, что и мы. Стараюсь не беспокоиться, нашел ли он камень воздуха, ведь тогда наш план бесполезен. Стараюсь не беспокоиться, что, если не встречу брата, это может означать, что мы неправильно определили местоположение следующего камня, а Дитер уже нашел его.

Я пытаюсь не думать ни о чем из этого.

Я представляю город, в который мы приедем в сумерках на вторую ночь путешествия, и о том, как мы доберемся до Глауберга к полудню следующего дня.

Я объявляю нашему отряду, что мы остановимся в маленьком деревенском трактире.

Бригитта смотрит на меня с выражением крайнего ужаса, будто само то, что мы выполняем важнейшее задание, означает, что мы должны спать на земле в лесу.

Корнелия не дает Бригитте возможности заворчать. Она взвизгивает в знак согласия и запрокидывает голову, отчего ее рыжие волосы выбиваются из-под капюшона плаща.

– Да. Ты можешь чтить традицию и разбить лагерь, если хочешь, Бригитта. Возьми с собой стражу. Но я буду спать в кровати.

Стражи Гренцвахе переглядываются и, похоже, разрываются между желанием насладиться комфортом и чувством долга.

Бригитта вздыхает.

– Ладно, – соглашается она, и если на ее лице и мелькает облегчение, она быстро его скрывает.

К трактиру примыкает конюшня, где мы оставляем лошадей на попечение нетерпеливых конюхов, которые готовы позаботиться о наших скакунах даже с большим энтузиазмом, когда Алоис достает мешочек с монетами.

Он высыпает горсть золота себе на ладонь.

– Этого хватит, чтобы накормить и разместить лошадей на ночь? – спрашивает он у меня.

У двух конюхов почти слюнки текут. По их понурым лицам и долговязым конечностям, а также по тому, как блестят их глаза при виде постояльцев, я легко могу догадаться, что у них не так много гостей, не говоря уже о прибыли, поэтому, если Алоис будет показывать деньги, нас либо ограбят, либо воздвигнут ему статую на городской площади.

– То, что надо, – говорю Алоису, и он отдает монеты. Конюхи берут деньги так, словно им вручают мыльные пузыри.

Я ловлю взгляд того, кто выглядит старше, он примерно моего возраста.

– Вы не видели, здесь не проходили солдаты? – спрашиваю я. – В черном?

Мы покинули Трирскую епархию и оказались на протестантских землях, но моего брата никогда не интересовали тонкости политической или религиозной борьбы. Он бы прорвался с помощью грубой силы своего войска, если бы понадобилось, независимо от того, кому эта земля принадлежит.

Конюх качает головой:

– Никого, кроме воинов нашего лорда. Ничего необычного. – Он колеблется, сжимая в кулаке монеты, и переводит взгляд со своего сокровища на меня с внезапной настороженностью. – Что-то случилось, Fräulein?[19]

Мой инстинкт подсказывает сказать ему «нет». Солгать, пощадить их.

Но я прикусываю щеку изнутри.

– Возможно, что-то случилось. Здесь было наводнение?

– Да. – Взгляд конюха мгновенно мрачнеет. – День назад на окраине деревни затопило ферму. Необычно для этого времени года. А почему вы спрашиваете, Fräulein?

Это может оказаться пустяком. Наводнение на одной ферме вряд ли сравнится по силе с разрушительным разливом Мозеля.

Я качаю головой:

– Неважно.

Конюх кивает, его осторожность сменяется практичностью. Я прежде видела такие лица, как у него, полные решимости. Он повидал битвы, пережил их и знает, что впереди его ждет еще немало борьбы.

У меня сдавливает горло.

«Что, если бы магия была повсюду? Что, если бы, что, если?..»

Эти мысли сводят меня с ума. Будто у меня внутри прорвало дамбу и теперь я полна возможностей.

Трактир пуст, как и сказали в конюшне, и хозяин с радостью готов нам услужить. Бригитта со свойственной ей быстротой договаривается о ночлеге, отправив стражу на патрулирование, пока мы устраиваемся в комнатах. Хозяин предлагает приготовить ужин. Час уже поздний, но Алоис и Корнелия не отказываются от возможности подкрепиться горячей едой.

Отто открывает было рот, но я хватаю его за руку и тащу к лестнице.

Он, спотыкаясь, идет за мной, и его удивленный смех – будто освежающий ветерок.

– Ты не голодна?

– Позже, – говорю ему и тащу в отведенную нам комнату.

Трактир построен из прочного дерева, плотного и твердого, которое повидало немало путешественников. Комната проста: потертый соломенный матрас на высокой раме, кувшин с водой на столе у затушенного очага. Единственное окно закрыто ставнями, и когда я запираю за нами дверь, в комнате становится темно.

Легкое настроение Отто начинает рассеиваться, когда я подхожу к камину и разжигаю его.

– Liebste… – произносит он.

Языки пламени вспыхивают, окрашивая Отто в оранжевые цвета, пока он смотрит на меня, и в молчании между нами повисает вопрос.

Я стряхиваю пепел с юбки и поворачиваюсь к Отто:

– Забудь свои развратные мысли, Jäger. Я привела тебя сюда не для того, чтобы ты мог делать со мной все, что захочешь.

Отто усмехается и проводит рукой по волосам, его темные пряди выбиваются из шевелюры и обрамляют лицо.

– Scheisse. А ты знаешь, как соблазнить мужчину.

– Я не соблазняю тебя. В том-то и дело. – Я киваю на матрас: – Снимай рубашку. Ложись на живот.

Он моргает, уставившись на меня.

– Что, прости?

– Снимай рубашку. Ложись. – Я расстегиваю плащ и протягиваю руки к огню, пытаясь согреть их, радуясь, что комната маленькая. Она быстро нагревается, и когда Отто открывает рот, чтобы снова задать вопрос, я понимаю, что дело не в холоде.

– Пожалуйста, – перебиваю я. Поворачиваюсь спиной к огню и встаю перед Отто. Наша связь становится крепче, чем ближе мы находимся друг к другу, а эмоции, исходящие от Отто, смешиваются с тяжестью его присутствия и теплом его тела.

– Фрици, я…

– Фрици!

Мы подпрыгиваем от пронзительного крика, вылетевшего из пламени. Я оборачиваюсь и вижу лицо кузины в оранжево-желтых всполохах, словно вылепленное из золоченого огня.

– Лизель! – вскрикиваю я, прижимая руку к груди. – Триединая, сохрани… прекращай так делать. – Мой испуг резко перерастает в беспокойство: – Подожди… что случилось? Почему ты снова с нами связываешься?

Лизель улыбается, так что моя паника стихает и раздражение вспыхивает снова.

– У нас все в порядке! – щебечет Лизель. – Хильда попросила меня связаться с Бригиттой, и они так гадко болтали о лю-ю-юбви… я сомневаюсь, что Абноба хотела, чтобы это заклинание использовали для этого.

За спиной Лизель раздается голос:

– Я же говорила тебе не слушать.

Лизель строит гримасу, оборачиваясь.

– Сомневаюсь, что магия долго продержится, если меня рядом не будет! – говорит она, но ее невинный тон дает понять, что Лизель не сомневается, магия никуда не денется, ей просто любопытно. – В любом случае, – она переводит взгляд на меня, – Бригитта сказала, что с вами все в порядке, но я хотела проверить, потому что мы ничего не слышали о Дитере, а Филомена и Рохус пытаются его разыскать, но у них ничего не выходит, а мне очень скучно, потому что Хильда заставила меня вернуться в школу, и я…

– Лизель. – Я опускаюсь на колени у камина. Ее лицо, словно вылепленное из пламени, поворачивается ко мне, в широко раскрытых глазах успевает мелькнуть страх, прежде чем она дерзко улыбается.

Мое раздражение рассеивается.

– Я тоже по тебе скучаю, – говорю я.

Отто присаживается на корточки рядом со мной:

– Мы скоро вернемся, обещаю.

Лизель переводит взгляд с меня на Отто и обратно.

– И… вы в порядке? – спрашивает она, и ее голос звучит тише, чем раньше.

Я улыбаюсь. Искренне и заботливо.

– Мы в порядке. Мы сейчас в трактире. Сегодня будем спать на настоящей кровати.

Ее личико кривится:

– Мне не понравилась эта часть путешествия. Я предпочитаю всегда спать на настоящей кровати.

Отто усмехается:

– Не говори потом, что я тебе рассказал, но думаю, Бригитта тоже. Наш суровый kapitӓn любит спать на твердой земле не больше, чем ты.

Лизель разражается звонким смехом, и я не могу сдержать улыбку, взглянув на Отто.

– О, я должна ей сказать! – Лизель снова смеется. – Она только что говорила Хильде, как расточительно не ночевать под открытым небом.

Слышится голос Хильды:

– Не издевайся над моей нежной возлюбленной.

Улыбаясь, я наклоняюсь ближе к огню:

– А теперь иди спать, Лизель. Уже поздно. Мы сможем поболтать через день-другой.

Лизель напевает что-то себе под нос и кажется теперь беззаботной, ее маниакальная энергия утихает.

– Ладно. Вы тоже. – Она замолкает. – Я люблю тебя, Фрици.

– Я тоже тебя люблю.

Снова тишина. Лицо Лизель начинает таять среди языков пламени.

– Я-люблю-тебя-тоже-Отто… – слышится бормотание, а затем Лизель исчезает с облачком дыма.

– Она потушила мой огонь, – жалуюсь я, дуя на тлеющие угли.

Отто, сидящий рядом, сдавленно шепчет:

– Неужели она… – Он улыбается, когда я поднимаю на него взгляд. – Она сказала, что любит меня.

Его щеки наливаются румянцем, в глазах светится счастье, и это согревает меня сильнее, чем любое пламя.

Я глажу его по подбородку.

– А что тут можно невзлюбить?

Отто встает, сияя от радости.

– Может, в этом городе есть рынок, – говорит он, оглядывая пояс, пока не находит прикрепленный к нему кошелек с монетами. – Я могу купить немного древесины, чтобы вырезать для Лизель нового зверька. Или тут получится купить игрушки, как думаешь? Или…

– Отто. – Я встаю и, смеясь, хватаю его за руку. – Сейчас середина ночи.

Он сникает, но мягко улыбается и закатывает глаза, осознав собственную глупость.

– Ты права. Я просто… – Он тихо вздыхает. – Я правда очень хочу нравиться ей.

В груди у меня все наполняется теплом и счастьем.

– Завтра, – обещаю я, – ты сможешь купить все игрушки, которые только есть в этой деревушке. И я тебе в этом помогу.

Отто снова закатывает глаза и откладывает в сторону кошелек с деньгами.

– Теперь это звучит немного нелепо, – признается он. – Я буду держать себя в руках.

– Да брось ты.

Отто колеблется, но затем его губы растягиваются в улыбке.

– Ты что-то говорила о том, что я должен снять рубашку? – спрашивает он.

Я подхожу ближе и кладу руки ему на грудь.

– И о том, что я не соблазняю тебя, как ты помнишь.

– Хм. Точно не помню.

Мой взгляд становится серьезным и сосредоточенным.

– Я мало что могу сделать, чтобы помочь тебе свыкнуться с тем, что случилось с Йоханном, и с тем, что происходит в Трире. Но позволь мне сделать то, что в моих силах.

– Ты не обязана помогать мне, – говорит Отто. – Тебе тоже нелегко, я знаю.

– Тогда помоги мне справиться с одной из моих тревог, позволив сделать кое-что для тебя.

– И что же?

– Сними рубашку и узнаешь.

– Фрици.

– Отто.

Он вздыхает. Давно я не слышала этого вздоха. Он вздыхает раздраженно, потому что я его раздражаю, и ухмылка расцветает на моих губах.

Я тоже давно не ухмылялась. Не хотела или не могла. Я погрязла в страхах, воспоминаниях и беспокойствах. И хотя они еще не миновали, я чувствую, что могу двигаться вперед даже с этой ношей. Будто часть тяжести спала, чтобы я смогла потянуться, вернуть чувствительность онемевшим конечностям и сделать вдох.

Я расстегиваю плащ Отто и снимаю его. Отто не возражает.

– Может, здесь и прохладно, но я не стану снова разжигать камин, – говорю я. – На всякий случай.

– Я думал, ты меня не соблазняешь.

– Ты о чем-нибудь другом думаешь? Я способна подарить другие радости.

– Ты заставляешь меня раздеваться в запертой комнате, Liebste. О чем еще я должен думать?

– О чем-нибудь невинном. Ангельском. Я добродетельная, святая женщина, Отто Эрнст, и я потрясена, что ты полагаешь иначе.

Он громко смеется, а я берусь за край его рубашки и дергаю. Он поднимает руки и позволяет мне снять ее.

У меня перехватывает дыхание при виде его обнаженной груди. Надеюсь, я никогда к этому не привыкну. Надеюсь, он всегда будет вызывать во мне это страстное желание.

На миг возникает противоречивое ощущение, появляется растерянность, когда те шрамы, которые я ношу, напоминают о себе, но я отгораживаюсь от этого и улыбаюсь шире, одаривая Отто многозначительным взглядом.

– Я передумала, – говорю ему. – Я и правда хочу тебя соблазнить. Замарай меня, jäger.

Он драматично ахает.

– Что случилось с моей святой hexe?

– Эти два слова не должны употребляться вместе.

Я продолжаю лукаво улыбаться, и он, кажется, приходит к тому же выводу, что и я, – мы давно не веселились вот так, забавляясь друг над другом.

Я толкаю его в плечо:

– Ложись.

На этот раз он подчиняется, кладет щеку на сложенные руки и растягивается на животе.

Я сажусь верхом на его бедра и достаю из кармана баночку с мазью, которую обычно используют для заживления ран, – пчелиный воск с добавлением мяты и лаванды. Аромат наполняет воздух цветочными нотками и пьянящей мятой, и я набираю немного мази пальцами и разминаю в ладонях, пока воск не согреется.

– Мы так и не обсудили то, что ты сделала с водой в зале под Триром, – говорит Отто, его голос приглушен.

– Мы так и не обсудили, – соглашаюсь я и провожу руками от его шеи вниз по спине.

Отто шипит, скорее от удивления, его мышцы напрягаются от неожиданного прикосновения. Но я делаю это снова, настойчивее, водя большими пальцами по его спине, и спустя секунду Отто начинает расслабляться, растягиваясь на матрасе. Еще прикосновение, и он издает низкий стон.

Я хочу поговорить о том, что сделала в подземном зале. О том, как контролировала воду и камни, которые сложили могилу Йоханна, и как это приоткрыло что-то в моей душе, ведь теперь у меня ощущение, будто частичка меня выскальзывает сквозь появившуюся трещину. Я вижу мир, о котором мечтает Хольда, мир дикой магии и бесконечных возможностей.

Но каким бы чудесным этот мир ни был, дикой магии оказалось недостаточно, чтобы спасти Йоханна, и мне жаль, невыразимо жаль, потому что я не знаю, будет ли магии когда-нибудь достаточно, чтобы уберечь всех.

Я хочу поговорить с Отто, очень. Но мы только и делали, что разговаривали, планировали и беспокоились, а этот момент кажется таким же простым, как наше путешествие, когда мы были втроем: он, Лизель и я. Мысль, что то время внезапно кажется мне очень простым, вызывает у меня смешок.

Отто приоткрывает глаза, но не оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Я нажимаю пальцами на мышцу на его плече, и вместо того, чтобы спросить, почему я рассмеялась, он издает низкий стон и потом смеется.

– Почему мы не занимались этим в свободное время? – бормочет он в свою руку.

– У меня было немало других желаний, связанных с твоим телом, – отвечаю я.

– А сейчас, значит, ты намекаешь, что я тебе наскучил?

– Мучительно. Неужели не очевидно? – Я нахожу еще один узел мышц и разминаю его большими пальцами, и Отто издает звук, такой чувственный и глубокий, что у меня все сжимается внутри.

– Я скучал по нему, – тихо говорит он.

Я хмурюсь, глядя на него сверху вниз. Он отвечает на мой невысказанный вопрос.

– По твоему смеху, – шепчет он.

Мои руки не двигаются.

Воцаряется тишина, но Отто переворачивается подо мной, и я с визгом дергаюсь. Он хватает меня и усаживает себе на бедра, притягивая ближе и ловя мой рот своим.

Когда она начинает отстраняться, я следую за ней, мои губы не желают отрываться от ее. Она хихикает, отмахиваясь, но я не отступаю, пока мы не меняемся местами. Когда я обнимаю ее за плечи, ее волосы рассыпаются по кровати, золотистые локоны по белой постели. Она томно наблюдает за мной, слегка приоткрыв рот, будто ждет, когда я украду вздох с ее губ. Пьянящий аромат бальзама, которым она пользовалась, окутывает нас, сближая сильнее.

Я склоняюсь над ней, и кончики моих волос щекочут ее щеки. Когда я подношу руку к ее лицу, мои пальцы дрожат.

В любви кроется страх.

Я знал это с раннего детства, ведь любовь всегда можно потерять. Ее можно исказить, надломить, и она угаснет. Она может погубить, отравить или убить.

В любви кроется страх, ведь любовь очень сильна, а все сильное способно причинить боль. Она подобна пламени, которое излучает свет, даже когда обжигает.

А наша любовь стоит того, чтобы ради нее обжигаться.

Фрици смотрит на меня сквозь ресницы, и я знаю, что она чувствует то же, что и я, понимает меня без слов. И причина тому вовсе не магия.

Это любовь.

Я прижимаюсь губами к ее губам. Часто мы целуемся страстно, настойчиво. В ночь перед тем, как нас связали чары, когда Фрици заставила расцвести луг, в нашей взаимной тяге было что-то неистовое, желание заглушить внешний шум и существовать лишь ради друг друга. Но сейчас, хотя в мире царит хаос, хотя мы не знаем, что принесет завтрашний день, будущее, хотя ничего не определено…

Я не тороплюсь.

Я наслаждаюсь ее вкусом. Ее мягкостью. Я краду вздохи с ее губ и заставляю ее зрачки расширяться от страсти. Я наслаждаюсь теплом, исходящим от нее и обнимающим меня.

Даже когда она умоляет меня, когда и ее тело, и губы просят о развязке, я не тороплюсь. Я не отрываю от нее глаз, и когда она теряет голову, забываясь, я рядом, чтобы сжать ее в объятиях и снова найти.

Во время путешествия мы держались подальше от Франкфурта, но все же нельзя не заметить, что чем глубже мы продвигаемся в земли Гессена, тем меньше людей нам встречается. Мы проезжаем мимо древнеримского укрепленного лимеса[20] и огибаем Альтенштадт. Названный «старым городом», он был построен на римских руинах.

На другой стороне… нет ничего. Просторы полей – одни распаханы, другие незасеянные – сменяются рощицами, и леса становятся гуще по мере того, как мы удаляемся от лимеса. Эти зеленые земли обещают весну, деревья здесь молодые и совсем не похожи на древних чудовищ Черного Леса, который находятся далеко к югу.

– Военная кампания римлян против германских племен разворачивалась в течение десяти лет до и после Рождества Христова, – рассказываю Фрици, пока наши лошади петляют между деревьями. – Те времена были зарей как христианства, так и Германии как нации. И то и другое взаимосвязано.

– М-м-м, – бормочет Фрици, почти не обращая внимания на мою речь.

– Во всем просматривается стратегия. Римляне хотели удержать Галлию, которая сейчас, по сути, является Францией, а германские племена наступали с востока, помогая галльским племенам. Но отличительная черта римлян в том, что они не просто пытались завоевать территорию. Они пытались обратить людей в свою веру.

– Звучит знакомо, – ворчит Фрици, и я слегка киваю ей в знак согласия. Римляне избрали коварный путь. Дать людям из покоренных племен римское гражданство и предоставить им по доле в империи – таким образом гарантировать, что у побежденных не будет причин бунтовать.

– Но они не смогли продвинуться далеко за Рейн, – продолжаю я. – Римляне не ожидали, что германские племена объединятся. Они привыкли разделять и властвовать, но не смогли разрушить союз германцев. Поэтому основали крепости и города и придумали границу, чтобы все выглядело так, будто они не проиграли. Просто представь на мгновение битву в Тевтобургском лесу! – я невольно смеюсь. – Римлянам потребовалось более ста лет, прежде чем они осмелились снова напасть после той битвы!

Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Фрици. Я осознаю, что она понятия не имеет, о какой битве я рассказываю, и ее совершенно не волнует, что именно я говорю, но приятно видеть ее милую улыбку, вызванную моим рас-сказом.

– Я хочу сказать, что дело не только в том, что римляне перестали вторгаться в земли кельтов, – продолжаю я, махнув рукой в сторону молодого леса. – А в том, что выглядит все так, будто следы цивилизации исчезли из этих земель.

Фрици хмурится, задумавшись, и на лбу у нее появляются морщинки.

– Если древние племена не смогли удержать эти территории, возможно, Перхта позаботилась, чтобы они никому не достались.

Ветер свистит в кронах деревьев, ранние нарциссы пробиваются сквозь подлесок, но больше ничего вокруг нет. Бригитта просит нас остановиться, когда мы поднимаемся на небольшой холм и деревья расступаются, уступая место травам. Бригитта молча указывает на что-то, и я подвожу к ней лошадь.

У подножия другого холма виднеются руины домов и других построек. Крошащийся каменный фундамент поддерживает несколько прогнивших бревен, а дома соединены проторенной тропинкой, но подозреваю, что деревушка заброшена уже лет сто.

– Похоже, кто-то пытался здесь жить, – говорит тихо Фрици. – Что с ними случилось?

Корнелия, находящаяся по другую сторону Бригитты, пожимает плечами.

– Возможно, была эпидемия чумы. Или это просто вымершая деревня. Такое тоже случается.

– А может, это дело рук богини, – ворчит Бригитта.

– Или призраки, – весело подхватывает Алоис.

Корнелия закатывает глаза.

– Это не призраки.

– Ты не знаешь наверняка. Возможно, призраки. – Алоис вызывающе вздергивает подбородок.

Я бросаю взгляд на Фрици, которая разделяет мое беспокойство. Эта местность вызывает у меня те же чувства, что я испытывал, когда мы впервые вошли в Черный Лес. Тогда богини подвергли нас испытаниям, в конце концов позволив нам вступить в их владения.

Эта земля вызывает подобные ощущения. Избранная богиней земля, на которую мы еще не доказали свое право ступить.

– Дай мне минуту, – говорит Фрици, разворачивая лошадь и направляясь обратно к деревьям. Ей приходится привстать на стременах, чтобы дотянуться до низко свисающей омелы, украшающей дубы, но она ухитряется выдрать несколько пучков и бросить их мне, чтобы я подержал, пока она спешивается.

– Хорошая идея, – замечает Корнелия. – Давайте отдохнем здесь.

Все собираются вместе, стреноживают лошадей. Мы с Алоисом перекусываем вяленым мясом, пока Фрици и Корнелия плетут венки из омелы для всех. Корнелия произносит благословение, опуская венок на голову Бригитты, а Фрици молча коронует меня омелой. Ей не нужны заклинания, чтобы использовать дикую магию, и хотя никто больше этого не знает, я знаю. Фрици наклоняется ко мне ближе, привставая на цыпочки, и это, должно быть, выглядит так, будто она напевает что-то мне на ухо, но ее губы сомкнуты, когда она проводит кончиком языка по раковине моего уха, издеваясь надо мной на глазах у всех.

Мое тело напрягается, и Фрици тихо смеется, ее дыхание, теплое, сладкое и просто восхитительное, касается моей кожи, так что мне приходится подавить сдавленный вздох и сжать кулаки, чтобы не схватить Фрици, не унести в темный лес и не сделать то, чего, я уверен, ни один из наших богов не одобрил бы.

Как только у каждого в волосах есть защитная омела, мы снова садимся на лошадей и направляемся мимо заброшенной деревни к холму за ней, где, по мнению Корнелии и Бригитты, должно находиться место, где древние племена сражались с римлянами. Мы останавливаемся на невысоком круглом холме у подножия горного хребта.

– Здесь ничего нет, – говорит Фрици. – Я думала…

Я киваю, соглашаясь. Я ожидал увидеть развалины. Живя в Трире, я имею представление, что оставляют после себя римляне – Порта-Нигра и базилика были построены много веков назад, когда христианство только зарождалось. Строители иногда находили в земле запасы римских монет – которые, конечно, жертвовались церкви, если только находки не оставались в тайне, – а на камнях, которые были взяты из римских бань и использованы для строительства новых домов, все еще можно было найти несколько надписей на латыни.

Но здесь?

Ничего. Только холм.

Идеально круглый, возвышающийся над лугом.

Сидя на лошади, я опускаю плечи, пока смотрю на огромную земляную насыпь. За насыпью простираются более высокие холмы, но этот стоит особняком, и он слишком ровной формы по сравнению с природным хаосом вокруг. Я спешиваюсь. Земля здесь плотная, но не каменистая.

– Это дело человеческих рук, – говорю я, глядя на холм. Хотя почти полдень, солнце на безоблачном небе, кажется, совсем не греет.

– Это не рукотворное сооружение, оно слишком большое, – начинает Бригитта, но Корнелия хватает ее за руку, не сводя глаз с холма.

– Рукотворное, – шепчет она. – Это курган.

– Могила? – Алоис фыркает. – Этот холм достаточно большой, чтобы построить на нем дом. Он огромный. Это не могила, это…

– Это могила, – прерывает Фрици, глядя на меня, а затем переводит взгляд на холм. – Это все, что осталось от древних племен. Могила. Огромный курган, напоминающий о гибели людей, которые противостояли Римской империи.

– Но… – Алоис затихает.

Теперь, когда слова произнесены вслух, отрицать очевидное невозможно. Вокруг множество холмов, но этот слишком идеальный, слишком высокий, слишком округлый.

– Мы что, должны раскопать его и надеяться, что найдем камень? – ворчит Алоис.

Фрици берет меня за руку, когда я возвращаюсь к ней.

– А Хольда… – начинаю я.

Она качает головой.

– Это камень, который прятала Перхта. И Перхта не собирается облегчать нам задачу.

До нас доносится голос Бригитты, которая разговаривает с Корнелией:

– Я думаю, что за этим курганом… там был город. На гребне холма. На картах указано, что он расширяется вон там, и таким образом плато можно использовать для обороны.

– А могила здесь, на южной окраине. – Корнелия хмуро смотрит на холм. – За городом.

– Защищает его, – шепчет Фрици.

Я оценивающе осматриваю рельеф местности. Курганы – это могилы важных людей, земляные насыпи, которые укрывают тела и сокровища. Указывая на покровительство Перхты, этот курган не был разграблен – как и заброшенная деревня на западе, так что я могу предположить, что грабителей могил, искавших сокровища, отговорили от раскопок. И это, безусловно, дает надежду, что мы находимся в нужном месте.

Если на плато располагался город, этот склон на его окраине может оказаться останками того, что, вероятно, являлось древней дорогой. И чтобы добраться до него, нам потребуется пересечь внушительных размеров курган.

Это не просто поселение. Это город, и он был спроектирован так, чтобы указывать на курган.

– Я думаю, ты права, – говорю Фрици. – Курган не простая могила. Его местоположение должно что-то означать – возможно, это предупреждение для захватчиков или…

Фрици дрожит, и я обнимаю ее, все еще размышляя о странной географии этих мест. Если углубления поблизости действительно намекают на дорогу, то существует ли такой же четко проложенный маршрут на юго-восток от города? Глауберг когда-то занимал все плато, был огромным. А дорога на юго-востоке привела бы к…

Черному Лесу.

Я качаю головой. Нет, это маловероятно. Черный Лес находится далеко отсюда. Но…

– Почему здесь такой туман? – бормочет Фрици, делая несколько шагов вперед.

Я поворачиваюсь, следя за направлением ее взгляда. Вместо того чтобы рассеивать утреннюю дымку, восходящее солнце теперь затянуто сильнее, чем несколько минут назад. Мы с Фрици прижимаемся друг к другу.

– Корнелия! – Голос Фрици срывается на крик, когда она зовет жрицу. Туман уже такой густой, что мы едва различаем очертания остальных. И когда они успели отойти так далеко?

– Не отпускай, – шепчет Фрици, крепче сжимая меня.

– Бригитта! – зову я. Одна из фигур, кажется, поворачивается, но я ничего не слышу. Неужели никто не ищет нас?

Фрици прижимается ко мне.

– Это напоминает тебе Черный Лес? – спрашивает она.

Туман, разделивший нас тогда, был испытанием, которое устроили нам богини.

Мы крепко обнимаем друг друга.

В тумане к нам быстро бежит кто-то. Мужчина, по-моему, с широкими плечами. Высокий. Слишком высокий, чтобы быть Алоисом…

Его движения какие-то неправильные. Голова, дергаясь, покачивается, и темп шагов неестественный, будто он бежит на четырех ногах, а не на двух, несмотря на человекоподобные очертания.

Я тянусь за коротким мечом и бесшумно вытаскиваю его. Чувствую, как по коже пробегает дрожь, начиная с руки, сжимающей ладонь Фрици, и понимаю, что Фрици призывает магию.

Существо мчится сквозь туман, вокруг него стелются клубы плотного, как облака, воздуха.

Оно проносится мимо, и я улавливаю лишь едва заметные очертания человеческого лица, темноту глаз и развевающиеся белые волосы. Мы с Фрици разворачиваемся по кругу, не отрывая взглядов от мчащегося существа. Почему оно не нападает? Похоже, что это… создание, чем бы оно ни было, игнорирует нас.

Фрици поворачивается, оказавшись у меня за спиной, лицом к холму, пока я смотрю вниз на тропинку, и мы крепко держимся за руки. Возможно, у нас будет больше шансов в схватке, если мы отпустим друг друга, но никто не хочет этого делать.

Туман клубится, надвигаясь. Существо мчится обратно к нам. «О, – думаю я. – Оно изучает местность, прежде чем нападать».

– Что-то спускается, – выдыхает Фрици сдавленным голосом. Я оглядываюсь, смотря поверх головы Фрици, и вижу что-то еще, покачивающееся и извивающееся в тумане, будто парусник в воде.

Я разворачиваюсь и, шатаясь, отступаю, задыхаясь от ужаса. Быстро движущаяся, противоестественно большая фигура существа, которое мчалось к нам, теперь здесь. Оно передо мной.

То, что я принял за волосы, оказывается белым с рыжевато-коричневыми вкраплениями мехом, ниспадающим по чудовищному черепу. Существо наблюдает за мной желтыми глазами с черными зрачками. Его нижняя челюсть шире верхней, будто нижние зубы удалили, непропорционально растянули окровавленную челюсть, а затем пришили обратно к черепу. Длинный оранжево-черный язык вываливается из кривого рта, вонючая слюна, от которой идет пар, смешивается с густым туманом.

Существо тяжело дышит, наблюдая за мной, его желтые глазищи прищурены. Его грудная клетка вздымается, и только теперь я замечаю рога – их шесть. Два из них длинные и прямые, как у молодой косули, они торчат из острого, покрытого шерстью лба. Еще два рога изгибаются, как бараньи, вокруг висячих ушей. И есть еще пара острых, как лезвия косы, рогов, торчащих из затылка.

Его передние лапы вытянуты вперед и опущены, как две заточенные трости, которые помогают этому ужасному зверю держаться прямо. Существо наблюдает за мной, тяжело дыша, его тело раскачивается, острые концы передних лап постукивают, чтобы не вонзаться глубоко в землю.

Но самым жутким кажется то, что зубы существа выглядят как человеческие. Зубы у монстра должны быть с клыками, как у медведя, или хотя бы заостренными, как у козла. Они должны быть черными или окровавленными, с пеной, но не такими обычными. Выступающая нижняя челюсть твари усеяна ровными белыми и квадратными зубами. Я невольно провожу языком по своим зубам.

Существо передразнивает меня, высовывая длинный, похожий на змеиный оранжевый язык, который скользит во рту, словно показывая, насколько отлично от меня это существо во всем, кроме зубов.

Монстр пускает слюни, его язык вываливается наружу, и он издает булькающий звук, пытаясь заговорить.

– Что нам делать? – выдавливаю я, не глядя на Фрици, не в силах отвести глаз от монстра, стоящего в тумане.

– Передо мной двое, сколько их у тебя? – спрашивает она напряженным голосом.

– Один, но он большой. И быстрый.

Я чувствую, как магия Фрици бурлит вокруг и проходит сквозь нас, но существа не нападают. И мы тоже не хотим наносить удар первыми.

– Что они делают? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы. И осмеливаюсь оглянуться. Перед Фрици два монстра, один выглядит как парящая голова, она бледная, призрачная и почти красивая, с преувеличенно женственными чертами лица и белокурыми волосами, которые растворяются в тумане. Другой монстр – невысокий и коренастый, с парой рогов, которые казались бы большими, если бы не располагались на лице, которое, кажется, расплавилось и гротескно вытянулось в длину, сформировав острый подбородок, выступающий, как полумесяц.

– Я думаю… – Фрици сглатывает. – Я думаю, это стражи Перхты.

Я поворачиваюсь, разглядывая того, кто стоит передо мной. Существо покачивается, дергаясь короткими рывками, как боец, готовый нанести удар, но оно не приближается ко мне.

– В конце года некоторые древние ковены празднуют Пертхенлауф[21], – говорит Фрици сдавленным голосом. – Моя мама рассказывала об этом. Жители деревни носят маски, чтобы прогнать зиму.

– Это не просто маски.

– Знаю. – Ее голос срывается. – И сейчас не зима.

Я никогда не слышал о подобной традиции, но как христианин знаю, что во время Великого поста надевают деревянные карнавальные маски, которые должны отпугивать дьявола. И хотя архиепископ осудил эту традицию, некоторые матери все еще рассказывают детям о Крампусе, а отцы надевают страшные маски и притворяются, что крадут своих непослушных детей, в то время как святой Николай дарит подарки хорошим.

Что-то подсказывает, что ни одна маска не сравнится с этими монстрами.

Хотя эти существа и внушают ужас, они все же не нападают. Я тяну Фрици за руку, она понимает, что я имею в виду, и делает шаг вместе со мной, когда мы ступаем влево. Монстры наблюдают за нами, но ничего не делают. Однако они смыкают ряды, образуя полукруг, так что курган оказывается позади нас.

– Они хотят, чтобы мы поднялись на курган? – догадывается Фрици.

– Думаю, да. – Мы делаем еще шаг. Кольцо из монстров сжимается. Мы неуверенно уклоняемся в сторону, и большой зверь с кривой челюстью начинает рычать, пока мы вновь не отступаем к кургану.

– Омела, – говорит Фрици, прижимаясь ко мне. – Они не нападают, потому что омела защищает нас.

Интересно, отличается ли венок Фрици из зеленых листьев и белых ягод от того, что сделала Корнелия. Возможно, Фрици, используя дикую магию, создала что-то, что отделило нас от остальных, или, возможно, монстры уже загнали всех на курган.

Мы отходим на несколько шагов от чудовищ. Земля под ногами неровная, нас ведут вверх по склону.

К группе присоединяются новые твари, и вместе они загоняют нас все выше и выше…

Мы с Фрици оказываемся на самой вершине кургана в окружении более чем дюжины чудовищ.

И тогда земля проваливается, и мы падаем прямо в могилу.

Я не могу сдержать крик, который прерывается резким ударом, когда я врезаюсь во что-то плотное и влажное. Все вокруг пронизывает темнота, из единственного отверстия наверху просачивается слабый серовато-белый свет, и я быстро вскакиваю на ноги, судорожно озираясь, ужасаясь при мысли, что я потеряла Отто и мы не сможем отыскать друг друга во тьме.

Но он рядом, приходит в себя после падения. Землю покрывает слой мха, кусочки которого прилипают к нашей одежде, и Отто стряхивает их, глядя на отверстие у нас над головой. Чтобы до него дотянуться, нужно быть как минимум вдвое выше, чем я, и оно слишком далеко, чтобы допрыгнуть, но если судить по этому расстоянию, мы не пролетели курган насквозь.

Я начинаю кричать и звать Корнелию и Алоиса, когда у отверстия наверху появляются какие-то фигуры.

Это твари Перхты.

Я отступаю в тень. Вокруг пролома собирается дюжина гротескных лиц, подсвеченных слабым светом, отчего они выглядят как рогатые силуэты, которые смотрят на нас сверху вниз. Я чувствую их пустые взгляды на своей коже, но они не предпринимают никаких попыток преследовать нас. Только смотрят, следят. Стоя на страже.

– Значит ли это, что Перхта хочет, чтобы мы были здесь, – шепчет Отто, – или это ее способ убить и похоронить нас?

– Мне наплевать, чего хочет Перхта, – отвечаю я. – Из этого кургана должен быть выход. Если его нет, мы его выкопаем.

– Камень может оказаться здесь, – замечает Отто. – В таком случае она привела нас к нему. Или это сделали ее стражники.

Я оборачиваюсь, пытаясь разглядеть, где мы находимся, и мысленно проверяю связь с Хольдой.

Неудивительно, что я не получаю ответ. Будто я упала не в курган, а в клетку, которая отделяет меня от богини. Паника охватывает меня, и я опускаю взгляд на мох под ногами, используя дикую магию, чтобы вырастить пучок полевых цветов. Они распускаются без промедления, и я выдыхаю, немного успокоившись.

Я потеряла связь с Хольдой, но не с дикой магией. Перхта может контролировать здесь мою связь с ее сестрой, но на большее она не способна.

Меня вновь наполняет уверенность, и я щурюсь, чтобы глаза скорее привыкли ко мраку. Мы находимся в круглом помещении, по полу и стенам стелется мох, будто бледное зеленое покрывало, наполняющее воздух запахами земли и старой растительности.

– Вон там, – указывает Отто. В дальней части помещения виднеется что-то – отверстие.

Отто делает шаг вперед, но я останавливаю его, положив руку на плечо.

– Это могила.

Брови Отто поднимаются.

– Да. Мы уже это поняли.

– Нет, я… – Я поворачиваюсь, осматривая все, что могу разглядеть, игнорируя существ в масках, все еще нависающих над нами. – Не так строятся курганы. Мы больше не хороним умерших таким образом, но курганы – это лишь одна камера, а не…

Я машу рукой в сторону двери.

Отто хмурится, задумавшись.

– Это не может быть могилой. Возможно, внешне это выглядит как захоронение, чтобы отпугивать незваных гостей. Но если это то место, где Перхта спрятала камень, наверное, внутри все иначе.

Что-то не дает мне покоя. Едкое, вызывающее дрожь чувство, что что-то не так.

Перхта – богиня правил и традиций.

Она бы не стала создавать курган, который не соответствует правилам. Не так ли?

Я делаю глубокий вдох, стараясь подавить беспокойство. Отто прав. Если это то место, где спрятан камень, богиня могла поручить своему чемпиону выстроить его по-своему.

Я потираю висок, глядя на дверной проем. Гнев и уверенность, которые переполняют меня, мешают ясно думать. Я привыкла чувствовать страх и изнеможение. Но этот прилив уверенности и праведной ярости отвлекает от реальности. Он придает сил, и кажется, будто я контролирую ситуацию лучше, чем что-либо за последние недели. А может, и месяцы.

Быстро порывшись в сумке, я нахожу баночку с бальзамом, которая уже наполовину пуста, и использую ее, чтобы зажечь ведьмовской свет. Ровное свечение образует вокруг нас с Отто яркий пузырь.

– Держись позади меня, – говорю Отто, направляясь вперед.

Он выставляет руку, в другой у него меч.

– Я не думаю, что…

– Отто, это место пропитано магией Перхты. Возможно, тут и найдется то, что ты сможешь раскромсать, но сейчас позволь мне пойти первой на случай, если придется противостоять заклинаниям.

Его взгляд каменеет. Он хочет поспорить, и за это я его люблю, но все-таки он уступает и идет на шаг позади.

Я вхожу в дверной проем, и передо мной открывается длинный коридор, который, изгибаясь, ведет вниз, а пол из мха уступает место жидкой грязи. Стены тоже меняются, теперь они выглядят как нагромождение камней, созданное руками человека, а коридор извивается и ведет все ниже, после каждого нового поворота у меня сильнее сжимается сердце.

Как глубоко мы сейчас под землей? И что случилось с Бригиттой, Корнелией и нашим отрядом? Перхта не позволила бы своим стражам причинить им вред?

Я качаю головой. Мы узнаем, здесь ли камень. Заберем чертову штуку, выберемся из проклятого места, и я выясню, что Перхта сделала с моими друзьями.

Коридор продолжает вести нас вниз, и за очередным поворотом пол наконец выравнивается. Я резко останавливаюсь, прижимаюсь спиной к стене и выглядываю из-за угла.

Позволяю ведьмовскому свету погаснуть.

Отто начинает шипеть:

– Почему… – но замолкает, когда пространство заполняет желтое свечение, исходящее из дальнего конца коридора.

– Там комната, – шепчу я. – Зажженные факелы. Это похоже на погребальный зал.

– Так это все-таки гробница?

Я пожимаю плечами.

– Кто зажег факелы? – спрашивает Отто.

Снова пожимаю плечами. Я встречаюсь с ним взглядом и жестом показываю, что готова, если потребуется, обороняться.

«Готов?» – беззвучно спрашиваю я.

Отто крепче сжимает меч и кивает.

Я без предупреждения ныряю за угол и врываюсь в погребальный зал.

Факелы развешаны по каменным стенам, оранжевые и желтые языки пламени пляшут на грудах вещей. Столы завалены золотыми украшениями, доспехами, одеждой из тонкой кожи и шерсти. Один стол накрыт для праздничного застолья, на нем блюда и подносы с давно сгнившей едой и травами, сохранившимися почти в первозданном виде благодаря влажности в гробнице, а также кувшины с вином, рога и кубки для питья, расставленные по местам, куда должны сесть гости. В глубине зала, освещенное самыми большими факелами, стоит бронзовое кресло, прикрепленное к позолоченной повозке. В стене за ним четыре углубления, каждое выше моего роста, – ниши, в которых расположены четыре одинаковых глиняных статуи. Повозка, факелы, статуи – все это охраняет тело, завернутое в белое полотно, лежащее в кресле.

Я замираю, ожидая увидеть какое-то движение, но движется, потрескивая, только пламя факелов. Я чувствую, что Отто рядом так же напрягся, но через мгновение мы оба расслабляемся.

Отто не убирает меч в ножны, но делает шаг к ближайшему столу, заваленному драгоценностями. Тихо присвистывает.

– Учитывая, что это место не разграблено, можно сделать вывод, что оно и правда под защитой стражей Перхты.

– Ничего не трогай, – быстро приказываю я.

Отто бросает на меня взгляд, который говорит: «Ты что, думаешь, я настолько глупый?»

Я взмахиваю рукой:

– Прости. Мне здесь очень тревожно. Мы на милости у Перхты. И я…

Нет. Не буду паниковать.

Отто кладет руку мне на плечо.

– Давай осмотрим зал… ничего не трогая. – Он улыбается. – Нам нужно знать, с чем мы имеем дело.

Я киваю:

– Хорошо. Я пойду…

Крик заставляет меня резко обернуться.

Что-то стремительно приближается к нам.

Я хочу вырастить растение как преграду или хотя бы ухватиться за камень, но фигура движется так быстро и решительно, что я успеваю только выставить руки вперед. Ветер откликается на мой зов, напитывается дикой магией и толкает…

…в тот момент, когда я понимаю, кто бросился на меня.

– Алоис?

Он взлетает в воздух от порыва ветра и с испуганным криком врезается в каменную кладку напротив.

Алоис падает на пол, глядя на меня широко раскрытыми глазами – но не от боли. От смеси страха, замешательства и благоговения.

– Что за заклинание это было? – выдавливает он.

– Я… – Мои руки все еще выставлены вперед.

Я использовала дикую магию. На глазах у Алоиса. Даже не пробормотала заклинание, чтобы притвориться, и это теперь нельзя объяснить. Да и подобное не соответствует тому, что я использую обычно, это не растения и не травы.

От растерянности и страха я замираю.

Отто кладет руку на мое запястье и смотрит на Алоиса.

– Способность, дарованная чарами связывающих нас уз. Мы используем ее против врага, который попытается напасть на мою ведьму.

Его последние слова сопровождаются обвиняющим взглядом. Это отвлекает внимание Алоиса, и он закатывает глаза.

– Честно говоря, – признается Алоис, – я думал, вы одни из тех рогатых монстров богини. Не то чтобы я не рад, что вы живы, но как, во имя Трех богинь, вы сюда попали?

Я опускаю руки и сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь, которая охватывает меня. Отто бросает на меня ободряющий взгляд, и я благодарно улыбаюсь.

Он обходит меня и помогает Алоису подняться на ноги.

– Как ты сюда спустился? Нас сбросили в могилу твари Перхты.

Алоис отстраняется, хмурясь в замешательстве.

– Нас тоже. Я вас не заметил.

– Нас? – перебиваю я.

– Нас, – раздается другой голос. Корнелия выходит из коридора с ножом в руке. Она бросает мне улыбку, будто говоря: «Рада, что ты жива». – Нас отрезали от вас и остальных. Те существа в масках загнали нас на холм, и мы попали в зал…

– …покрытый мхом? – заканчиваю я.

Корнелия хмурится.

Алоис протяжно вздыхает.

– Перхта издевается над нами. Замечательно. – Он прячет нож, с которым пытался напасть на меня, и я начинаю что-то говорить, когда Отто указывает на оружие:

– Не убирай его.

Алоис снова вытаскивает нож, но бросает на Отто испытующий взгляд.

– Мы не видели внизу ни одного чудовища, – говорит Алоис. – Вообще никого не видели, кроме вас.

В то же мгновение его замешательство превращается в недоверие.

– И откуда нам знать, что вы – это вы? – спрашивает он.

Уже наслушавшись прежде шуток Алоиса, мне хочется отмахнуться от него, но вопрос заседает в голове, и я крепко сжимаю челюсти.

– А откуда мы знаем, что ты – это ты? – парирую я. – А не какая-нибудь выдумка Перхты, созданная, чтобы воткнуть нож мне в спину? Ты уже пытался напасть на меня.

Алоис не отступает.

– Скажи что-нибудь, что могла бы знать только Фрици. – Он бледнеет. – Только не об Отто, умоляю тебя.

Я ничего не могу с собой поделать. Смеюсь. Это вызывает улыбку на лице Алоиса, а Отто лишь качает головой, но уголок его рта приподнимается.

– По крайней мере, он прежний он, – замечает Отто. Алоис кланяется.

– А где остальные? – спрашиваю я. – Бригитта, Игнац и все из…

Алоис пожимает плечами. Его лицо сереет, чувство юмора покидает его. Повисает тишина, пронизанная неуверенностью, которая охватывает и мое сердце.

Мы не знаем. Монстры могли загнать их в другое место – куда угодно, или…

Нет. Эти мысли не помогут.

Но тогда почему здесь только мы? Почему остальные не с нами?

– Если вы закончили, – вмешивается Корнелия, – я бы предпочла поскорее убраться отсюда.

– В твоем обучении жрицы что-то говорилось о том, как сбежать из созданного богиней кургана? – спрашиваю я.

Корнелия хмыкает:

– Если бы. Я начинаю задаваться вопросом, есть ли в моих знаниях и должности хоть что-то действительно полезное, помимо умения подчиняться.

Я перестаю хмуриться. Она всегда была той, кто больше всех верил в то, что говорит Хольда, но я никогда раньше не слышала, чтобы Корнелия признавалась в подобном. Я неуверенно улыбаюсь. «Ты не представляешь, как близка к истине», – хочется мне сказать.

– Богу, который ждет повиновения, не мешало бы научиться вести себя не так чертовски загадочно, – бормочет Отто, отчего мои брови ползут на лоб.

Корнелия проходит вглубь зала, обходя столы, ее внимание сосредотачивается на задней стене.

Я подхожу к ней и смотрю на четыре статуи.

– Они пугают, – признаюсь я.

Корнелия складывает руки на груди.

– В них есть что-то… не то. Не находишь?

Я задумчиво склоняю голову набок, к нам присоединяются Отто и Алоис, и мы на мгновение застываем, не двигаясь, подражая статуям. Каждая из них довольно массивная, не менее шести футов[22] высотой, с венцом из омелы на голове, в доспехах, с мечом и щитом, вырезанным из камня. Они выглядят одинаково, их лица хмуро застыли на века, но дело не в том, что с ними что-то не так. Точнее, с одной из статуй что-то не то.

Я подхожу ближе. Три статуи оранжево-красные с терракотовым оттенком, и их текстура выглядит грубой, как песок. Но другая не совсем оранжевая, не совсем красная. А текстура ее рыхлая, будто она собрана из крошечных кусочков чего-то более светлого, из полосок… может, соломы?

Как только я об этом задумываюсь, на меня находят воспоминания. Мама когда-то грозила нам с братом, говоря, что, если мы не будем хорошо себя вести, Перхта придет, вспорет нам животы и набьет их соломой. Она пугала этим Дитера гораздо чаще, чем меня, но ее слова всегда воспринимались как сказки, напоминание, что эта богиня вершит свое наказание с помощью ножа и соломы. Так Перхта угрожала и мне, когда испытывала в Черном Лесу, прежде чем я добралась до Источника.

– Эта статуя, – я указываю на вторую слева. – Камень в ней.

Корнелия подходит ближе.

– Ты уверена?

Я невесело смеюсь.

– Нет. Но в ней есть солома. Может, это сделано намеренно. Это должно быть сделано намеренно. Верно?

Никто не отвечает. Я бросаю взгляд на Отто, который сжимает меч в руке, осматривая зал, и понимаю, что его мозг напряженно работает, пытаясь высчитать что-то еще, что-нибудь.

Мы не знаем, что за игра ведется. Чего Перхта хочет от нас и находится ли камень внутри статуи или она набита соломой по другой причине. Она может быть важна для Перхты из-за чего-то, что связанно с курганом, этим залом и человеком, вероятно, захороненным здесь.

Жаль, что я не могу поговорить с Хольдой. Эта мысль внезапно наполняет меня благодарностью, что она стала богиней, которая меня выбрала, а не маниакальная, помешанная на правилах Мать.

«На правилах».

Перхта – богиня правил.

Что произойдет, если я применю дикую магию к ее статуе? Предусмотрела ли она это в ловушках, которые здесь расставила? Я использовала дикую магию, чтобы отбиться от Алоиса, и ничего не произошло.

Хватит строить догадки. «Нерешительность может стоить жизни», – сказала Бригитта.

Я развожу руки и делаю шаг назад.

– Дайте мне немного простора, – прошу я.

Корнелия и Алоис отступают.

Они здесь. Они увидят, как я использую дикую магию.

Но не уверена, что меня все еще это волнует.

В отличие от Корнелии и Алоиса, Отто подходит ближе.

Я вскидываю бровь, и он поднимает меч, но не делает ни движения, чтобы подчиниться мне, так что я толкаю его плечом.

– Ладно, Перхта, – сердито вздыхаю я, поворачиваясь к статуе. – Давай посмотрим, что такого особенного здесь.

Я тянусь к тому элементу, каким оттолкнула Алоиса: к воздуху. Надеюсь, тут место захоронения камня воздуха, так что это вполне уместно. Чувствую, как частички начинают пританцовывать в пространстве вокруг, в запертой гробнице они слишком долго оставались неподвижными. Воздушный поток обволакивает статую – она стоит в нише, и между телом в кресле и стеной достаточно места, чтобы мне удалось стащить статую на пол.

Сжав кулаки, я тяну ее, используя силу воздуха, чтобы пододвинуть вперед.

Статуя раскачивается и вновь возвращается на место в нише.

И снова. И снова. Она раскачивается по широкой дуге, и в глубине души я немного расслабляюсь, когда она не нападает на нас, как те жуткие существа в масках. Статуя просто покачивается, как повело бы себя любое каменное изваяние в таком случае. Капельки пота текут по моему лицу при каждом новом рывке, но в конце концов – в конце концов – она сдвигается вперед.

Я отступаю, когда она падает. Отто кладет руку мне на спину, и мы готовы к тому, что статуя разобьется или по крайней мере треснет.

Чего мы не ожидаем, так это того, что рука изваяния дернется и поймает равновесие прежде, чем рухнуть на землю.

«Может, она и не нападет».

Это единственная мысль, которая успевает проскользнуть в моей голове прежде, чем огромная, больше человеческого роста, статуя из песчаника поднимется с земли. Чудовища на нас не нападали. Они только загнали нас сюда. А мы с Фрици – избранные богиней, и…

Эта мысль резко обрывается, когда изваяние прикасается к своему боку. На нем выгравирован клинок в ножнах, но как только пальцы касаются его, меч становится настоящим, сверкающим острым металлом.

Фрици пошатывается, слишком потрясенная, как мне кажется, чтобы быстро произнести заклинание. Коснувшись ее плеча, я выхожу вперед, заслоняя ее собой, и вскидываю клинок как раз вовремя, чтобы почувствовать силу удара и остановить меч, который опускается на нас.

Как только наши клинки соприкасаются, летят искры, металл скрежещет о металл, и я понимаю – я в опасности. Хотя я сильный воин, мои мускулы не каменные, моя плоть не твердь, а тело не такое большое. Я упираюсь в утрамбованную землю, сердито сверкнув глазами. Возможно, во мне и недостаточно мощи, чтобы противостоять ожившей статуе, но я не сдамся.

Жар разливается у меня в груди, над сердцем.

«Татуировка», – думаю я, вспоминая, как дерево отпечаталось на моей коже от прикосновения Фрици, став напоминанием нашей связи. Татуировка не проявляла себя – так что я почти забыл о ней, потому что использовать ее силу означает вытягивать магию из Фрици. Но сейчас наша связь ощущается крепче, чем прежде, и когда я мысленно тянусь к волшебству, то знаю – чувствую, – что Фрици не просто позволяет мне взять у нее немного энергии, а направляет ее мне, придавая мне сил.

Ее магия вливается в меня. Татуировка в виде дерева символизирует защиту, и это единственная мысль, которая остается в моей голове, когда я замахиваюсь мечом.

«Защитить Фрици».

Рукояти наших мечей соприкасаются, сила перетекает из моей груди в руки, и я перенаправляю энергию на меч так резко, что статуя отшатывается, а ее меч отскакивает от моего. Вместо того чтобы снова атаковать, статуя поднимает обе руки.

Впервые я замечаю три острых шипа на ее шее – металлический ошейник торквес[23]. Шейный обруч выгравирован в песчанике статуи, с тремя шипами, направленными вниз. Статуя издает гулкий, глухой звук. Торквес вспыхивает золотым светом, и, как и клинок, который стал настоящим, обруч на шее обращается в чистое золото.

Я не отвожу глаз, мои руки по-прежнему напряжены и готовы нанести новые удары, если изваяние попытается напасть снова. Но оно не двигается.

Вместо этого оживают трое других.

Каждая из трех статуй, стоящих в нишах, приходит в движение. Каждая тянется к гравированному клинку и, когда вытаскивает его – а камень превращается в металл, – принимает боевую стойку.

– Приготовьтесь! – кричу я в панике. Я замечаю Алоиса, который уже стоит, с оружием наготове. Корнелия повернулась к третьей статуе, и я снова вспоминаю, что, может, она и жрица, но всю жизнь защищала Источник.

Статуя, с которой я сражался, застыла, но ее глаза, оранжево-красные камни, я чувствую, наблюдают за мной. Статуя опускает меч и делает жест свободной рукой, как бы говоря: «Ну давай, попробуй».

И трое других нападают одновременно.

Я делаю выпад вправо и вонзаю меч в ближайшую статую. Только благодаря силе магии Фрици, укрепляющей мои мышцы, я не падаю от мощности ответного удара, который наносит изваяние.

Я бросаю взгляд на первую статую, на которую указала Фрици, ту, в камне которой как будто застряла солома. Она наблюдает за происходящим, поворачивая голову то ко мне, то к Корнелии и Алоису, которые сражаются.

Сражаются… и проигрывают.

Алоис и Корнелия не связаны магическими узами, и у них нет дополнительных сил, дарованных благословением богини. У Алоиса есть татуировки, усиливающие его, потому что он служит в отряде Гренцвахе, а Корнелия – жрица, что, как я надеюсь, тоже дает ей преимущества в битве, но я вижу и то, в каком сложном они положении. И если соломенная статуя решит присоединиться к сражению, мы окажемся в большой опасности.

– Надо разделаться с этим. Быстро, – рычу я, используя свой вес, чтобы отразить еще один удар статуи, стоящей передо мной.

– Есть какие-нибудь идеи? – Фрици открыла мне доступ к своей магии, но, будучи чемпионкой Хольды, она обладает куда большим запасом силы, чем другие. Она использует магию, чтобы поднять сокровища – золотые цепи, тяжелые драгоценные камни, отполированное оружие – с одного из столов и швырнуть их на статуи, с которыми сражаются Алоис и Корнелия.

Я подхватываю Фрици, когда она оступается. Фрици потратила слишком много сил, направила часть магии в меня, использовала ее для помощи другим… Чем дольше длится битва, тем больше я буду истощать ее.

Статуя, которая стоит передо мной, снова вскидывает руку для нападения, но я делаю выпад первым, нанося удар по ее боку. Песчаник трескается.

Они внутри полые.

Мой противник чуть отклоняется влево, его туловище идет трещинами, но он не падает. Однако этого удара оказывается достаточно, чтобы заставить статую опустить меч, и как только она это делает, я бью клинком по ее плечу. Одна рука отваливается. Но тварь не останавливается, и я скрежещу зубами от разочарования, вновь целясь, но на этот раз в шею.

Статуя блокирует мой удар, используя единственную оставшуюся руку. Я замечаю, как светился торквес на соломенной статуе, и вдруг чувствую себя увереннее, чем когда-либо. Прежде чем статуя передо мной успевает опомниться, я делаю шаг назад и, пусть и открываю себя для удара, использую этот момент, чтобы замахнуться и вонзить клинок статуе в шею.

Она рассыпается, на землю падают каменные осколки.

– А нам не поможешь? – зовет Алоис.

– Целься в шею! – кричу я, бросаясь к нему через зал, и Фрици следует за мной.

Прежде чем я успеваю добраться до Алоиса, раздается звук колдовского взрыва – Корнелия бросила сгусток магии в статую, сражающуюся с Алоисом.

– Неплохо, – охаю я, когда на шее изваяния появляются трещины.

Но статуя не ломается. Она обрушивает каменную руку на Алоиса, который перекатывается по полу в сторону, ближе к Корнелии, как раз в тот момент, когда монстр, с которым сражалась Корнелия, ударяет ее. Алоис вскакивает, блокируя удар, во все стороны летят искры и каменная крошка.

Я хочу помочь им, но сначала я должен остановить статую, с которой сражался Алоис, уравнять наши шансы.

Я закидываю ногу на скамью и раскидываю со стола тухлую еду. Чувствую, как магия Фрици придает мне сил, заставляя двигаться с еще большей энергией, когда я прыгаю, мой меч в этот момент нацелен в спину статуи, которая шагает, чтобы помочь в сражении с Алоисом и Корнелией. С глухим треском я проламываю песчаник и, вместо того чтобы вытащить короткий меч, веду его вверх, пронзая клинком то, что должно быть позвоночником, а затем выдергиваю лезвие у шеи и вновь наношу удар. Благодаря трещинам, которые создала Корнелия, я обезглавливаю статую и наблюдаю, как она рассыпается.

Я мчусь в другой конец зала и вновь наполняюсь магией Фрици. Раньше это было похоже на прикосновение, на ровный поток энергии, но сейчас это напоминает наводнение, магия проникает в мои мышцы, и ее сила настолько велика, что голова кружится.

«Вот чего добивается Дитер? Потому что это ощущение…»

«Опьяняет».

От этой мысли я едва не спотыкаюсь, но Фрици, ее спокойствие и связь с магией помогают мне двигаться вперед. Мощь, захлестывающая меня, хороша, но хороша она потому, что принадлежит ей, и все это возможно лишь благодаря Фрици, которая делится ею.

А брать ее магию самому?

При мысли об этом к горлу подкатывает желчь.

Именно взаимное согласие, общность магии делают ее ценной. Дело не в магии как таковой. А в том, что она принадлежит Фрици и та отдает ее добровольно.

Пока я сражаюсь, чувствую присутствие Фрици, хотя она и отошла к дальней стене. Она прислонилась к каменной кладке так, словно ей трудно дышать и она задыхается. Я истощаю ее. Я не могу допустить, чтобы она напрасно подарила мне свою силу.

Алоис косится на меня из-за статуи, с которой бьется. Они с Корнелией работают слаженно, его меч и ее магия действуют в идеальной гармонии, парируя каждый удар. Я надеялся напасть сзади, но изваяние поворачивается, отражая мой выпад с такой силой, что я врезаюсь спиной в стол, и в голове мутнеет от удара, а зубы клацают. Алоис кричит, бросаясь вперед, но статуя уже поворачивается, чтобы оттолкнуть его. Я поднимаюсь, понимая, что только сила Фрици помогает мне устоять на ногах, а не моя собственная.

Я не могу заставить статую отступить, могу только отражать ее выпады и уклоняться от ударов, от новых атак. Монстр широким жестом взмахивает свободной рукой, бьет Алоиса по голове, и тот падает. Я слышу, как Корнелия выкрикивает его имя, и молюсь, чтобы он лишь потерял сознание, а не умер. Не могу повернуться, чтобы проверить, статуя уже надвигается, обрушивая на меня свой меч, удар за ударом, не давая возможности сделать выпад.

А потом изваяние ловко наклоняется, перехватывает рукоятку моего меча, и он отлетает в сторону, ударившись о пиршественный стол, отчего кубки с высохшим вином опрокидываются и разлетаются по покрытым плесенью блюдам, которые источают зловоние гнили.

Я засовываю руку в куртку, судорожно ощупываю рукава, но не нахожу ножа; теперь, когда враг оттесняет меня к стене, загоняя в тупик, у меня нет оружия.

Я перевожу взгляд на первую статую, ту, которая только наблюдает. На ее золотом торквесе три шипа. Два из них стали оранжевыми, как песчаник, и только один по-прежнему светится золотом.

Мой враг наносит удар кулаком, и я едва успеваю уклониться, пока грязь и камень сыплются на меня.

У меня нет оружия. Изваяние не знает боли и никогда не остановится.

Если я его не заставлю.

Я мысленно тянусь к Фрици и чувствую, как она тянется ко мне.

Если у меня не получится, значит, я лишил ее магии и оставил без защиты.

У. Меня. Все. Получится.

Я оказываюсь прижат спиной к стене. Отталкиваюсь ногами, врезаясь ботинками в торс статуи. Она не падает.

Хорошо. Я и не хотел ее уронить.

Я использую стену, чтобы упереться статуе в грудь, а затем отталкиваюсь, обхватывая ногами ее шею. С силой, которая, как знаю, мне не свойственна, я подтягиваюсь, хватаюсь за каменный венец из омелы на голове статуи и дергаю.

Чувствую, как песчаник трескается от моей хватки. Чувствую, как камень раскалывается со звуком, похожим на хруст костей, и тяну, выворачиваю и тяну, пока не отрываю чертовой твари голову. Содрогаясь от напряжения, статуя подо мной рассыпается, разбиваясь вдребезги, и ее каменная голова превращается в пыль в моих потных ладонях, когда я падаю на землю.

Фрици бросается ко мне.

– Ты… – начинает она, но я указываю ей за спину, не в силах сказать, чтобы предупредить ее.

Последнее изваяние, в которое набита солома, выходит вперед и замирает перед нами. Фрици резко разворачивается, а я, схватив меч, поднимаюсь с земли и встаю в защитную стойку.

Бой не окончен.

Но Фрици опускает мою руку с мечом.

Я чувствую, что сейчас она слабее, чем раньше, но последняя статуя не нападает. Вместо этого она поднимает руки вверх, и кусочки соломы, которыми она наполнена, вылетают и взмывают вверх, кружась вихрем сверкающих частиц, пока не собираются на протянутой ладони изваяния, обратившись в…

– Камень воздуха, – произносит Фрици, не сводя глаз с камня.

Статуя протягивает камень. Отто смотрит, ожидая моего следующего шага, и наше дыхание эхом разносится по внезапно затихшей гробнице. Я слышу, как Корнелия и Алоис тихо разговаривают, когда осматривают рану, которую получила Корнелия, и их бормотание лишает меня беспокойства за их жизни.

Я сосредотачиваюсь на статуе. Она неподвижна и все еще протягивает камень, будто подношение.

– Это было слишком просто, – бормочу я.

Отто фыркает. Я чувствую, как израсходованный запас моей магии постепенно начинает восстанавливаться, словно ведро наполняется, пока в него непрерывно – кап-кап-кап – вливается дикая магия. Магия, которую Отто потратил для борьбы с монстрами. Я рада, что у Отто была возможность обратиться к моей силе, и не жалею о том ужасающе низком уровне, на котором, если судить по ощущениям, сейчас находятся мои запасы. Если не считать нехватки магии, в остальном мы целы. И относительно невредимы.

Я беру камень с ладони статуи.

В тот момент, когда моя кожа касается его, я моргаю и гробница меняется.

Отто исчезает. Шепот Алоиса и Корнелии стихает. Статуя передо мной деформируется, покрываясь рябью, и со вспышкой туманного белого света ускользает.

На ее месте стоит женщина с толстой, свисающей до пола косой почти седых волос, в которую вплетены растения – желтая агримония, шипастый кникус благословенный, пушистая зеленая крапива… эти растения используются для защиты и обрядов освящения. На женщине длинное свободное платье темно-синего цвета, воротник и рукава украшены вышивкой в виде животных. У нее та же безупречная, царственная осанка, которую я помню с прошлой встречи, и тот же испепеляющий взгляд бледно-голубых глаз.

– Здравствуй, Перхта, – приветствую я хриплым шепотом.

Она все еще сжимает камень в руке. Я накрываю его своей рукой, но она не отдает его.

Я решаюсь оглянуться. Гробница преобразилась. Теперь здесь только мы вдвоем, труп и единственная нетронутая статуя, стоящая в нише. Столы, уставленные драгоценностями и едой, выглядят как новые, будто праздник только начался, а подарки были выставлены на всеобщее обозрение. Теперь комнату наполняет ровный белый свет, не мерцание факелов и не сияние солнца, а что-то всепоглощающее, яркое и потустороннее.

Перхта, прищурившись, смотрит на меня.

– Тебе не следовало приходить, Фридерика Кирх. Этот камень не твой, и ты не должна им пользоваться.

– Я не хочу им пользоваться, – отвечаю я. – Я хочу уберечь его от…

– Лгунья! – Она обрывает меня криком, который эхом отражается от стен. – Я вижу твое сердце, чемпион, – если представится возможность, ты используешь его. Ты используешь их все. Ты разрушишь Древо и обречешь нас на гибель.

Мне хочется отпрянуть, скрыться от ее гнева, но в тот момент, когда я пытаюсь это сделать, чувствую, как натягивается моя кожа – рука прилипла к камню, удерживая меня на месте. Богиня бросает на меня гневный взгляд, который подсказывает, что она отпустит меня только тогда, когда будет сама готова.

Я расправляю плечи и заставляю себя встретиться с ней взглядом.

– Я не хочу уничтожать Древо, – пытаюсь я снова, но слышу в своих словах слабость. – Я не хочу, чтобы разрушение Древа привело к катастрофе, – по крайней мере, это правда.

Перхта презрительно усмехается:

– Но ты бы сделала это, если бы тебе дали шанс, полностью разрушила бы наши обычаи. Ты бы сделала так, чтобы ни одна ведьма не осталась связана с Древом. Думаешь, что я не чувствую исходящую от тебя дикую магию? Не слышу, какие страшные желания ты загадываешь в темноте? Ты разрушишь наш мир.

У меня все сдавливает в груди. От страха. Каждое ее слово наполняет ее присутствие мощью и давит на меня, пока я не забываю, что в этом зале был кто-то, кроме нас. Она богиня, и Хольда не может дотянуться до меня в гробнице, которую Перхта создала, чтобы сохранить камень. Теперь меня очень легко убить.

Но я задыхаюсь и от горя.

– Я не хочу разрушать наш мир, – молю я. – Это наш мир, и мой тоже. Я не хочу ничего разрушать!

– Ты каждым своим шагом порочишь наши порядки! – восклицает Перхта. – Ты…

– Я не делаю это намеренно! – Ее голос звучный, так что теперь я тоже кричу, отчаяние захлестывает меня. – Я никогда ни о чем подобном не мечтала! Не мечтала стать чемпионом богини, оказаться в центре вашей войны, оказаться здесь!

– И все же ты тут, и у тебя есть…

– Да. Я здесь. – У меня сводит челюсти, мышцы напрягаются так, что вибрируют. – Я здесь. И я видела, чего хочет Хольда, чего хочешь ты и Абноба, и я совсем не уверена, что все это правильно. Я не думаю разрушать наш мир. Но не могу позволить, чтобы остальной мир продолжал страдать, в то время как у нас есть возможность помочь. Вот чего я хочу. Не разрушить Древо. Не разрушить наши обычаи. А расти. Чтобы…

– А разве это не противоречит нашему учению, нашему образу жизни? Посмотри, как ты вошла в эту гробницу, как отбивалась от моих солдат. Это было испытание, проверка, достоин ли тот, кто ищет камень, а ты потерпела неудачу. Ты отказалась от своих знаний, заклинаний и практик, дарующих доступ к магии. Ты использовала связь, установленную между тобой и твоим воином, но даже ее ты извратила дикой магией! Ты отдала себя на милость самой отвратительной силы из всех, какие мы знаем, и используешь ее, чтобы очернить священный союз между ведьмой и воином, так что даже магия, на которой основана ваша связь, отвратительна.

– Мы не…

– Если бы ты действительно хотела пройти мое испытание, – продолжает Перхта, и на ее бледных щеках появляется румянец, – ты бы заметила, что в этой комнате есть все, что может понадобиться ведьме для сотворения необходимых заклинаний, чтобы извлечь камень из статуи. На столе травы для такой, как ты, Фридерика. Там есть и ингредиенты – ингредиенты, которыми воспользовалась Корнелия, в отличие от тебя. То, как она сражалась с тем стражем, Алоисом, гораздо больше соответствовало требованиям, предъявляемым к связанной магическими узами паре, чем то, как ты позволила своему воину истощить твой запас магии. Ты хотя бы пыталась поработать вместе со своим воином? Пыталась приготовить зелье? Нет. Ты опасна для нас. Ты и твой воин.

Я снова пытаюсь вырвать свою руку, но она крепко прилипла к камню Перхты, и мне остается лишь смотреть на нее широко раскрытыми, полными паники глазами, пока она возвышается надо мной.

– У нас с Отто нет никого, кто мог бы нас обучить, – оправдываюсь я, и мой голос срывается. – Нет никого, кто мог бы…

– Ты и твой воин пришли сюда и осмелились ступить на могилу одного из моих величайших чемпионов, – Перхта указывает на лежащий рядом труп, завернутый в тонкую льняную ткань, упокоенный в зале, пропитавшемся гнилью и смертью. – Ты осмеливаешься думать, что сможешь заполучить этот камень. Ты высокомерная и эгоистичная, такая же опасная, как Дитер, а я позволила Хольде проводить свои эксперименты. Позволила, даже когда она с твоим братом так нас подвела. Но я не дам тебе разрушить наши обычаи.

В зале темнеет. Из туннеля возникает порыв ветра и наполняет воздух запахом, будто перед ударом молнии. В голове у меня вихрь из ужаса и первобытного страха, я снова и снова дергаю рукой, пытаясь освободиться…

Но потом я слышу ее.

Я слышу, как ее слова отдаются эхом…

«Наши обычаи».

Снова и снова.

Она – богиня традиций.

– Но… – Я облизываю губы, во рту пересохло. Я смотрю на нее, и мой страх замирает, как задержанное дыхание. – Ты тоже нарушила обычаи.

Перхта прожигает меня яростным взглядом.

– Что ты сказала?

Появляется трещина. Щель, через которую проникают свет и свежий воздух, и я делаю глубокий вдох, внезапно ощутив, как туман рассеивается, и мой страх отступает достаточно, чтобы я смогла думать.

– Ты тоже нарушила обычаи, – повторяю я. – Эта гробница… неправильная планировка. Здесь не должно быть ни верхнего уровня, ни зала. Согласно древним правилам, здесь должна была одна комната. Вот и все.

Перхта сжимает челюсти.

– Ты думаешь, что можешь…

Но я еще не закончила. Я только начала. Трещина расширяется, пока мой страх не растворяется в гневе, который вспыхивает каждый раз, когда я подавляю свои истинные эмоции по отношению к Филомене, Рохусу, Перхте, даже к Дитеру и хэксэн-егерям, ко всем, кто пытается диктовать, кем мне быть, или заставляет расходовать свои силы до последней капли в попытке соответствовать их ожиданиям. Я потратила так много времени, драгоценного, скоротечного времени на усилия быть принятой ими, что даже не подумала, как научиться принимать себя такой, какая я есть на самом деле.

В этот момент я с изумлением понимаю, как много потеряла, сосредоточившись на том, как соответствовать требованиям других.

Я вдруг представляю, какой великой могла бы быть уже сейчас, если бы посвятила эти годы не тому, чтобы выживать, а тому, чтобы жить.

Слезы застилают мне взор, и от моего взгляда Перхта вздрагивает. Это не так приятно, как хотелось бы.

– Ты ненавидишь меня за то, что я нарушаю традиции, – говорю я голосом, таким же твердым, как камень в наших руках. – И все же ты нарушила больше традиций, чем кто-либо другой. В этом зале, да, но и за его пределами тоже.

– Я богиня правил и традиций, – бросает Перхта. – Я не позволяю нарушать правила ни тебе, ни кому-либо из тех, кто живет в соответствии с…

– Мы больше не хороним так покойников. В подобных величественных гробницах. Мы перестали прославлять так павших, но когда-то ведь это было традицией? Так почему ты позволила нам отречься от нее? Разве ты не должна наказывать нас за то, что мы хороним умерших в простых могилах вместо того, чтобы вот так воспевать?

Брови Перхты приподнимаются, но лишь на миг.

– Порицай меня сколько хочешь, – я почти рычу, обнажая зубы. – Но я сделала то, что нужно, чтобы выжить в мире, где каждый, кто обладает властью, выдумывает свои правила. Ты полагаешь, что отличаетесь от других? Что ты лучше хэксэн-егерей, католических священников, протестантских князей? Вы все одинаковы. Ты жаждешь контролировать тех, кто слабее, чтобы можно было притворяться, будто ты лучше нас, когда на самом деле ты слаба.

В зале воцаряется тишина, вызванная потрясением Перхты. Но в следующий миг все вновь пробуждается: завывающий ветер, сгущающаяся темнота.

Лицо Перхты краснеет от разгорающегося гнева.

– Ты смеешь так разговаривать с богиней? – Последнее слово она растягивает, почти шипя.

– Да. Смею. Потому что из-за тебя это слово больше ничего не значит. – Слезы, наполняющие мои глаза, начинают бежать по щекам, и когда я опускаю голову, мой гнев сменяется печалью.

Я чувствую, как Перхту снова захлестывает удивление. Но это удивление перерастает в недоверие. Она думает, что я играю роль.

Но мне больше ничего не остается. Я устала, и сейчас я такая, какая есть. Думаю, такой я стала со времен ухода из Бирэсборна. Опустошенной и потерянной, ведьмой, которая смотрит, как ее мир сгорает дотла, и стоит среди обломков вовсе не как гордый символ неповиновения, а потому, что у нее не хватает сил, чтобы пасть.

Моя слабость, моя растерянность, мое горе – сейчас я ощущаю их как развороченную землю. Но мне ненавистна мысль, что из этой боли может вырасти что-то хорошее – если и случится что-то хорошее, то не благодаря тому, что произошло.

А тому, что я так решила.

– Из-за тебя это слово больше ничего не значит, – повторяю я, сделав глубокий вдох. – Но могло бы. Богиня может стать символом чего-то великолепного, Перхта. Правила и традиции, за которыми ты следишь, – они нужны нам. Я не пытаюсь отнять их, клянусь. Я люблю наши традиции. Мне нравится, как любила их моя мать…

Мой голос срывается, и я ощущаю потерю матери, как удар ножом.

Ей бы понравилось разговаривать с Перхтой. Ей бы захотелось увидеть этот курган. Ее бы даже заинтересовали монстры-хранители Перхты – все живые существа были ее друзьями.

Слезы текут по моим щекам. Я проглатываю их и продолжаю, понимая, что внезапный блеск в глазах Перхты мне не померещился:

– …и то, как они переплетаются с моими воспоминаниями о маме и детстве. Она убаюкивала меня нашими песнями. Наша семья собиралась вместе, чтобы приготовить блюда по традиционным рецептам. Мой ковен передавал из поколения в поколение заклинания и учил нас фазам Луны и лучшим способам заготовки ингредиентов. В дикой магии не нужны заклинания или ингредиенты, но это не умаляет их важности как объединяющей силы. Ты даровала нам все это, Перхта. Ты подарила мне счастье традиций. Я не… – Я делаю глубокий вдох, всхлипывая. – Я не благодарила тебя.

Удивление на ее лице становится еще отчетливее.

– Так что спасибо тебе, – продолжаю я. – Спасибо, что оберегаешь то, что сделало мое детство таким особенным. Спасибо, что подарила традиции, которые соединяют меня с Лизель и со всеми, кто живет в Источнике. Спасибо, что объединяешь нас, Перхта. Но у меня не было ничего общего с алеманнами, если бы они все еще были здесь, не так ли? Традиции древних племен отличались от наших. Наши традиции, которые ты оберегаешь, – они не всегда являлись таковыми. Они менялись. Когда-то они были лишь идеями, которые смешивались с другими идеями, пока не стали чем-то, на чем мы смогли построить фундамент. Когда-то они были предвестниками перемен, не так ли, Перхта? – Я тяжело дышу, стараясь, чтобы она поняла меня. – Традиции всегда берут начало в переменах.

Рука Перхты дрожит. Ее потрясенное лицо не меняется, губы сжаты в тонкую линию.

– Ты говоришь, что традиции священны, что их нельзя изменять, но они и есть изменение. – Слезы катятся по моим щекам, поэтому, когда я пытаюсь улыбнуться, понимаю, что улыбка получается беспомощной и жалкой. – Ты богиня правил и установлений, но это значит, что ты также и богиня перемен, потому что перемены – это признак хороших традиций. Того, что мы сумели выжить, чтобы эволюционировать.

Я склоняю перед ней голову. Впервые делаю это добровольно, а не из-за угроз или страха.

– Спасибо тебе, Перхта, – повторяю я. – Спасибо, Мать, за то, что оберегаешь своих детей, даруя нам простор для роста. Но теперь мы выросли. И это потому, что ты преуспела. Ты, богиня перемен и традиций.

– Ты пытаешься манипулировать мной. – Это все, что она говорит, но ее голос звучит хрипло.

Я не поднимаю глаз, а моя рука все еще лежит на камне в ее ладони.

– Нет. Я устала бороться с тобой. Я не хочу бороться с тобой. Может, я и чемпион Хольды, но в первую очередь я ведьма, а ведьма принадлежит всем трем богиням. Я не желаю, чтобы ты была моим врагом. Но чтобы помогала мне. – Теперь я смотрю на нее. – Помоги создать новые традиции для нашего народа, чтобы мы могли продолжать расти.

Перхта не сводит с меня глаз. Ее лицо – маска, такая же каменная, как и у статуй, такая же свирепая, как у чудовищ, которые загнали нас в эту гробницу. Но ее рука дрожит под моей, и эта дрожь выдает эмоции, которые таятся в глубине ее глаз, обнажает блеск, который намекает на боль.

Она боится. Она боится так же, как и Хольда. Они видели, как наших людей убивали, пытали и сжигали, сажали в тюрьмы, ссылали. Они видели это и делали все, что могли, чтобы остановить беспредел, какими бы тщетными ни были их попытки. Но в глазах Перхты я вижу и то отчаяние, которое было вложено в создание Древа, ужас, который превратил ее в злую, грозную богиню правил, пугающую в ночных кошмарах детей.

Она пыталась использовать страх, чтобы обезопасить нас. Но время, когда нужно жить в безопасности, прошло.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помешать Дитеру разрушить Древо, – обещаю я. – Но не думаю, что смогу сделать это без тебя.

Перхта молчит.

Но темнота, которая сгущалась по краям зала, отступает, вытесняемая лучами неземного белого света. Он становится ярче, и мне приходится зажмуриться от обжигающего сияния…

Когда я открываю глаза, Перхты нет.

Статуя вернулась в свою нишу.

А камень воздуха у меня в руке.

Все происходит в мгновение ока. Только что Фрици тянулась к камню, который держала статуя, а в следующее мгновение статуя уже в нише, а Фрици оседает рядом со мной, будто сама только что поучаствовала в битве. Корнелия и Алоис даже не замечают произошедшее, не прекращая ссориться из-за травмы Корнелии, но я вижу.

Что-то случилось.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я, обнимая Фрици. Она опирается на меня. Возможно, даже и хорошо, что я не колдун, обладающий силой, которой обладает Фрици. Если бы я был им, то использовал бы каждую каплю магии, чтобы перенести нас далеко-далеко и защитить Фрици от необходимости когда-либо снова сражаться. Я так устал, что Фрици доводят до изнеможения.

Что-то заставляет Корнелию и Алоиса поднять глаза.

– Что случилось? – спрашивает Алоис, заметив, как Фрици ссутулила плечи.

Корнелия отталкивает его в сторону и бросается к подруге:

– Фрици?

– Я в порядке, – заверяет она, выпрямляясь. Вытягивает руку, показывая нам камень воздуха. Корнелия сдавленно охает.

– Дитер не сможет уничтожить Древо без всех трех камней, – говорит Корнелия, и в ее голосе слышится облегчение. – О, слава Триединой! Может, у него и есть камень воды, но этот у нас, и значит, магия в безопасности.

– А камень земли все еще хранится в Источнике, – добавляет Алоис. – Два из трех, неплохо.

Мы с Фрици переглядываемся. Мы уже видели, насколько сильным стал ее брат с помощью лишь одного камня. Того, что мы защищаем магию и Источник, недостаточно. Мы должны защитить и людей, которых Дитер готов обречь на смерть, чтобы заполучить желаемое.

Пустые глаза Йоханна, посиневшие губы, его безжизненное тело на мокром каменном полу…

– Знаю, знаю, – говорит Корнелия, заметив выражение лица Фрици. – Но это уже что-то. И мы можем отпраздновать победу.

Я оглядываю усыпальницу. Под ногами хрустят обломки статуй, а та, что отдала Фрици камень, теперь стоит, выпрямившись во весь рост и прижав руку к боку.

– Давай для начала выберемся отсюда, – предлагаю я.

Корнелия и Алоис соглашаются, поворачивая в сторону коридора, который ведет в большое помещение, куда мы провалились.

– С тобой действительно все в порядке? – тихо спрашиваю я у Фрици. У меня болят все мышцы, я устал после битвы, но не так сильно, как должен бы. Спасибо Фрици. Она уверенно кивает, но, если только споткнется, я вынесу ее из проклятого кургана на руках.

Однако Фрици не спотыкается. Ее пальцы стискивают камень так сильно, что костяшки побелели, и я едва успеваю разглядеть его гладкую поверхность в ее сжатой руке, когда она быстро догоняет Корнелию и Алоиса.

Все вокруг выглядит еще более темным и вызывает ощущение клаустрофобии.

– Это… это место не кажется вам меньше, чем прежде? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

– Да, – замечает Алоис. – И… – Он указывает на коридор, из которого мы только что вышли. Стена отступает, и комнаты сливаются вместе. Столы отодвигаются, и предметы на них исчезают, погружаясь в землю. Ниши становятся единым целым со стенами, статуя, пошатываясь, движется вперед. Завернутый в полотно труп становится все ближе к нам, но я не замечаю никакого движения, все выглядит так, будто мои глаза просто замечают новые детали. Факелы исчезли, а вместе с ними и свет, кроме того, что льется из отверстия над нами. Единственная оставшаяся статуя из песчаника сдвигается, погружаясь в землю кургана, осколки других оседают, теряясь в грязи.

– Этот курган был не просто могилой, – говорит Фрици, и ее голос отражается от стен, которые смыкаются вокруг нас. – Это было место, о котором Перхта заботилась. Она отдала мне камень, а потом ушла. Что означает…

– …магия, которая поддерживала этот курган в первозданном виде и делала его изнутри больше, рассеивается, – заканчивает Корнелия. – Нам следует убраться отсюда, пока нас не похоронило заживо!

Стены покрываются слоями земли, каждый из которых сжимается вокруг нас. Но земляной пол поднимается, приближая нас к отверстию наверху.

– Ты первая, – говорит Алоис Корнелии и, прежде чем она успевает возразить, хватает ее за талию, поднимая так, что ее ноги оказываются у него на коленях, и подталкивает ее к выходу. Чьи-то руки тянутся из пролома, и я собираюсь закричать, чтобы предупредить остальных, но узнаю голоса наверху – Бригитты и других стражей.

– Вперед, – говорю Фрици, хватая ее за руку. Она собирается поспорить со мной, настоять, чтобы Алоис поднялся первым, но он на моей стороне. Он подталкивает Фрици ко мне, и я подхватываю ее, поднимая ее изящное тело, пока земля у меня под ногами подталкивает меня все ближе к потолку. Стражи хватают Фрици и вытаскивают на поверхность.

Я поворачиваюсь к Алоису. Стены сомкнулись так плотно, что я не могу даже раскинуть руки в стороны. Обширное хитросплетение помещений превратилось в крошечную комнатку. Нам с Алоисом едва хватает места, чтобы встать, наши колени упираются в бронзовое кресло, на котором лежит завернутый в льняную ткань труп. По очертаниям его тела становится ясно, что от него остались одни кости, но все же это человеческое тело.

– Ты следующий, – говорю Алоису, готовясь к спору, но он только кивает, с широко раскрытыми от ужаса глазами встает на мои подставленные руки и подпрыгивает. Его ноги ударяют меня по плечу. Отверстие тоже начинает сужаться, выход уменьшается.

– Отто! – кричит сдавленным голосом Фрици.

Так как меня некому подсадить, я запрыгиваю на бронзовое кресло, где лежит труп. Чувствую, как старые кости хрустят у меня под ногами, и быстро бормочу молитву за упокой, но у меня нет желания присоединяться к этому человеку в могиле.

Оттолкнувшись, я подпрыгиваю к отверстию и вскидываю руки. Чувствую, как кто-то хватает меня и дергает, но земля смыкается вокруг. Я брыкаюсь, пытаясь приподняться, но места, чтобы пошевелить ногами, нет. Земля забивается мне в глаза, нос и рот. Я открываю рот, чтобы закричать, но земля сыплется в горло, душит. Я ничего не вижу, ничего не слышу. Ужас наполняет мысли, и даже когда я чувствую, как чьи-то руки тянут меня, мое тело не двигается, будто холм вырос вокруг меня.

Разряд магии обжигает грудь рядом с татуировкой. Стон пытается вырываться из моего горла, засыпанного землей, но мне не удается выдавить из себя ни звука, и в этот момент я понимаю, что моя битва со статуями лишила Фрици ее магии. Силы к ней, конечно, вернутся, но сейчас она меня не может спасти.

А затем холм взрывается.

Возникает порыв ветра такой силы, что мое тело и верхнюю часть кургана сносит, земля, грязь и булыжники кружатся в вихре, который вырезает землю с точностью хирурга. Мое тело, до этого крепко скованное, теперь на свободе, и руки и ноги болтаются как у тряпичной куклы. Я подлетаю высоко, неловко сгибая спину…

И неожиданно ветер стихает.

Я падаю, смутно слыша глухие удары комьев земли и камней, падающих на землю вокруг и рассыпающихся по траве. В этот момент я вспоминаю, как хрустели кости трупа у меня под ногами, и задаюсь вопросом, будут ли мои кости тоже хрустеть от удара о землю, когда сильнейший порыв ветра подхватывает меня, приподнимая мою грудь и опуская ноги, пока под ними не оказывается твердая почва.

Я пошатываюсь и падаю на колени. Алоис бросается вперед и с силой хлопает меня по спине, отчего я выплевываю желчь и грязь, давясь камешками. Когда я делаю вдох, то все еще чувствую запах грязи. Мои ногти поломались и почернели от земли. Перед глазами все плывет. Кто-то приносит бурдюк, наполненный водой, и Бригитта выливает его мне на голову, смывая часть грязи, которая меня облепила. Но на зубах все еще скрипит песок, и я хватаю другой бурдюк, полоща рот и отплевываясь.

– Спасибо, – выдыхаю я, не сводя глаз с Фрици, перепачканной грязью. Она держит в ладони камень воздуха.

У нее закончилась магия, но камень дал ей новых сил.

Фрици передает камень Корнелии и берет меня за руку.

– Что ж, это было захватывающе. Давай никогда, никогда, никогда больше так не будем делать, – говорит Алоис. Он встает и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться.

– Во имя всех без исключения чертовых богов, что происходит? – рычит Бригитта, переводя взгляд с меня на Фрици, затем на Алоиса, Корнелию. – Вы четверо исчезаете в тумане, а потом появляетесь из-под земли, как маргаритки?

– Не похожи мы на маргаритки, – бормочет Алоис.

– А у меня такое чувство, будто я со взрывом вылетел из-под земли, – добавляю я.

– Так и было, – соглашается Фрици. – Примерно так. Мне пришлось загнать воздух внутрь кургана, а затем резко вырвать его обратно.

– А что случилось с вами? – спрашивает Корнелия. – Вы видели монстров?

Бригитта вздрагивает.

– Видели. – Она указывает на стражей: – Эти ужасные маски, парящие в тумане.

– Это не маски, – говорю я, вспоминая тонкие лапы зверя, его странную челюсть и свисающий язык. – Это настоящие монстры.

Бригитта качает головой:

– Мы видели только маски, которые отгоняли нас от кургана. А туман был такой густой, что мы не могли ни найти вас, ни услышать. Только позже мы поняли, что вы четверо пропали.

– Почему мы? – спрашивает Алоис, глядя на Корнелию. – Богини выбрали Фрици – ну, одна из них выбрала, – а Отто связан с ней, но почему именно мы?

– Перхта – богиня традиций, – тихо объясняет Фрици. – Ей нравятся те, кто придерживается их.

– Хорошо, ты жрица, – соглашается Алоис, указывая на Корнелию, – но я не совсем подхожу в качестве любимчика Перхты.

– Ты держался молодцом, – заверяет Корнелия. Мои глаза слезятся от грязи, но мне кажется, я вижу, как она краснеет.

– Дева, Мать и Старица, разве вы не понимаете? – говорит Фрици измученно. – Вы очень хорошо работаете вместе. Вы могли бы объединить силы связующей церемонией. Вот почему Перхта разрешила вам пойти в курган. Она одобряет связывающие чары, и она…

– Играет в сваху? – изумленно спрашивает Бригитта.

Фрици пожимает плечами, но затем бросает лукавый взгляд на Корнелию. Мои глаза меня определенно не обманывают: и Корнелия, и Алоис теперь оба рдеют от румянца.

– Что ж, это бы многое объяснило, – бормочет Бригитта.

– Нет, не многое! – слишком громко восклицает Алоис.

– О, да признай, что ты сохнешь по ней, как малолетка.

– Я… но… – мямлит Алоис.

– Правда? – спрашивает Корнелия, поворачиваясь к нему, и попытки Алоиса возразить превращаются в писк, похожий на мышиный.

– Хватит! – гаркает Бригитта. – Мне нужен отчет о том, что произошло, сейчас же.

– Нам надо перевести дух, – возражаю я хриплым голосом. – Но не здесь.

– Я расскажу в общих чертах, – предлагает Алоис, и это устраивает Бригитту. Алоис с поразительной лаконичностью сообщает то, что произошло, пока мы, волоча ноги, отходим от кургана к лошадям, которые по-прежнему спокойно пасутся на поле внизу. Местность здесь кажется слишком открытой и незащищенной, так что никто не возражает, когда я указываю за курган, на плато, где расположен древний город.

Там ничего не осталось, кроме нескольких разрушенных стен и следов брусчатки, но дорога, ведущая на гору, цела, а деревья обеспечивают укрытие. Это хорошее место. Я понимаю, почему племена собирались здесь, почему эта территория так и не досталась римлянам. И я вижу, что остальным тоже нравится это место. В лесу они чувствуют себя в большей безопасности. Возможно, на этой земле все еще есть частичка защитных чар Перхты.

Когда мы выходим на небольшую поляну в стороне от древней дороги, вдоль которой возвышаются каменные остатки низкой стены, я догадываюсь, что мы вошли в развалины какой-то казармы. Бригитта предлагает переночевать здесь, добавляя, что Корнелия, Алоис, Фрици и я не будем участвовать в дежурстве.

Корнелия опускается на колени у огня, как только тот разжигают, и, хотя не очень холодно, протягивает руки к пламени.

Фрици подходит ко мне.

– Сядь, – приказывает она. – Люди, которых вытаскивают из древних курганов с помощью благословленной богиней стихии, заслуживают передышку.

– Тебе тоже нужно отдохнуть, – замечаю я, но не возражаю, когда Фрици давит мне на плечи, вынуждая сесть.

– У меня еще есть кое-какие дела, – говорит Фрици, подмигивая, и берет Алоиса под руку, чтобы «прогуляться». Не думаю, что Перхта единственная, кто играет сейчас в сваху.

Корнелия бросает на меня язвительный взгляд.

– Пожалуйста, не спрашивай о нем, – тихо просит она.

– Я и не собирался. – Я молчу. – А вообще, можно поговорить с тобой о богинях?

Жрица расправляет плечи:

– Конечно.

Оставшиеся на дежурстве стражи отходят от нас, позволяя нам уединиться настолько, насколько это возможно в лагере. Понятия не имею, куда подевались Алоис и Фрици.

Я смотрю на костер. Чувствую себя глупо, но все равно наклоняюсь поближе к огню и говорю:

– Лизель, если ты нас сейчас слышишь, пожалуйста, уйди. Я бы хотел поговорить с Корнелией с глазу на глаз.

Жрица хихикает. Понятия не имею, действительно ли Лизель подслушивает, но лучше подстраховаться.

Я достаю золотой крест, который всегда ношу с собой.

– Это принадлежало моему отцу, – говорю Корнелии.

– О, – произносит она, не зная, что еще сказать.

– Я ненавижу его, – уточняю я. Глаза Корнелии округляются, но она не перебивает. – Я ненавижу его даже сейчас, хотя он и мертв, и единственное, что меня утешает, когда я думаю о нем, это мысль, что он горит в аду. – Я смотрю на согретое теплом моего тела золото. – Я возненавидел его с тех пор, как он обвинил мою мачеху в колдовстве и сжег ее. Хотя он сделал это во имя нашего Бога, я не испытывал ненависти к Богу.

Молчание затягивается, прерываемое лишь потрескиванием тлеющих углей. В конце концов Корнелия спрашивает:

– Теперь ты ненавидишь своего бога?

Я хмуро смотрю на распятие. «Можно ли ненавидеть того, в чьем существовании ты больше не уверен?» – Это слова, которые я не могу произнести вслух.

– Вы видите своих богинь, – говорю я. – Я видел ваших богинь. По крайней мере, Хольду. И знаю, что Лизель разговаривала с Абнобой, а Фрици только что встречалась с Перхтой. Я не могу отрицать существование ваших богинь.

Взгляд Корнелии смягчается.

– Тебя беспокоит, что из-за того, что наши богини реальны, твой бог может оказаться нереальным?

Я не могу отвести взгляд от креста. Не могу перестать кусать губы, даже когда мне становится больно.

Корнелия накрывает мою руку своей.

– Ты знаешь, почему богини подарили нам три камня, воин? – спрашивает она.

Я киваю. Я был в библиотеке, когда она, Филомена и Рохус говорили о том, что камни служат защитой, средством для изгнания магии из нашего мира в случае, если она станет слишком опасной.

– Они подарили камни, потому что хотели предоставить нам выбор, – продолжает Корнелия, делая ударение на последнем слове, когда я поднимаю глаза. – Без дополнительных возможностей иметь выбор невозможно. Какая польза от магического дара, если он навязан? Мы выбрали магию, и мы выбрали богинь, и теперь мы решили сражаться, чтобы продолжать защищать и то, и другое.

Мои челюсти все еще слишком напряжены, чтобы заговорить. Улыбка же Корнелии сочувственная и полная понимания. Они с Фрици примерно одного возраста, но жрица обладает огромной мудростью, которую, как мне кажется, она обрела потому, что особым образом связана с Хольдой. Богиня выбрала Фрици, чтобы та сражалась за нее, но Корнелию она выбрала, чтобы та за нее говорила.

– Отто, – произносит Корнелия, – я должна признаться, что не так уж много знаю о вашей религии. Но я прочитала кое-что в книге, которой вы поклоняетесь.

– В Библии? – уточняю я.

Корнелия кивает.

– Разве вся история с яблоком не о выборе?

Я делаю глубокий вдох, сжимая крест. Самая первая библейская история – история об Эдемском саде – повествует о том, как Адам и Ева решили сорвать яблоко с Древа Жизни. Бог, конечно, мог бы спрятать это дерево. Он мог бы сделать так, чтобы Адам и Ева никогда и не поддались искушению. Если Бог всемогущ, как говорят священники, Он мог бы не давать выбора Адаму и Еве. Но Он решил иначе.

Смысл первой библейской истории в том, что Он дал человечеству выбор.

– Не каждая ведьма может слышать богинь, – продолжает Корнелия, снова поворачиваясь к огню. – Я помогаю тем, кого это расстраивает. Я понимаю, что с моей стороны не совсем честно хвастаться уверенностью в своих убеждениях, ведь у меня есть доказательства существования Хольды. Но в то же время я завидую тебе, Отто Эрнст.

– Мне? – удивленно спрашиваю я.

– В некотором смысле все боги наделили нас даром выбирать. За исключением тех, кому навязали набожность. Я никогда не узнаю, могла ли бы в ином случае моя вера быть такой же сильной, как твоя, потому что мне никогда не приходилось решать, верить или нет.

Она протягивает руку и касается золотого распятия в моей ладони.

– Ты хочешь верить в своего бога?

Эмоции переполняют меня, сдавливая горло. Я хочу. Моя ярость поддерживала меня во время потери матери, в течение многих лет, пока я скрывался в рядах хэксэн-егерей, и во время ужасов, свидетелем которых я стал. Но моя вера дала мне цель. Моя вера даровала мне покой.

Она позволяла мне действовать, а не отчаиваться.

– Как бы то ни было, – добавляет Корнелия, улыбаясь, когда видит выражение моего лица. – Хольде все равно, в кого ты веришь и почему. Она считает тебя достойным, делая выводы на основе твоих личностных качеств, а не веры. А то, что твой бог не карает нас молниями, заставляет думать, что он тоже считает твои действия достойными похвалы.

– Он не Зевс, – ворчу я. – И не думаю, что молния используется в качестве средства устрашения.

Корнелия со смехом пожимает плечами:

– В любом случае я рада, что ты захотел обсудить религию, а не… – Она не произносит имени, но румянец снова заливает ее щеки.

– Ну, если мы говорим о выборе, я правда думаю, что ты могла бы сделать выбор и похуже, – начинаю я, собираясь выгодно представить своего друга жрице. – Он шутник, но у него доброе сердце. И он всегда первым вступает в драку – не потому, что он злой, а потому, что он заботится о защите… – Мой голос затихает, когда Фрици и Алоис возвращаются. – Что, черт побери, с вами случилось?

Они оба с ног до головы перепачканы грязью.

Фрици толкает Алоиса:

– Это его вина.

– Неправда! – вскрикивает Алоис. – Я пытался собрать немножко грибов и…

– Они были ядовитыми, а этот идиот хотел положить их себе в рот! – вставляет Фрици.

– Да, и вместо того, чтобы сказать не есть их, ты так сильно меня ударила…

– Я же не ожидала, что ты свалишься, как перепуганный козел!

Корнелия, которая пытается подавить смех, громко фыркает.

Алоис замолкает и начинает стирать с себя грязь. Отчего только размазывает ее еще больше.

Корнелия встает и протягивает ему руку.

– Иди сюда, – зовет она, – я помогу тебе привести себя в порядок.

Алоис выглядит одновременно испуганным и воодушевленным, когда подходит к ней.

Я прошу Фрици, чтобы она подождала меня, и беру сумку.

– Где-то поблизости должен быть ручей, – говорю я. Ни одна цивилизация не построила бы важный город, если бы рядом не было источника воды. Сказав Бригитте, что мы не уйдем далеко, я веду Фрици в лес, пока Корнелия вытирает Алоису лицо. Мы с Фрици идем по лесу, стараясь не потерять, в какой стороне лагерь, но не уходим слишком далеко, когда находим колодец – окруженное камнями отверстие в земле с прогнившей деревянной крышей. Ведро, которое должно быть прикреплено к перекладине, давно исчезло, но я вытаскиваю деревянную кружку из сумки и опускаю в колодец на веревке, а вода, которую мы находим, оказывается свежей и чистой.

Я не уверен, что она достаточно чистая, чтобы ее можно было пить, но теперь мы хотя бы умоемся – нам обоим нужно привести себя в порядок. Фрици быстро расплетает косы, которые удерживали ее волосы на затылке, сбрасывает сапоги и начинает расшнуровывать юбку, ослабляя завязки, но не снимая ее. Для ванны слишком холодно, но Фрици собирается вымыть голову и смыть с себя следы грязи. Амулет, который подарила ей Корнелия, висит у нее на шее на серебряной цепочке.

Она замечает, что я смотрю на него.

– Он работает? – спрашиваю я.

Фрици пожимает плечами.

– Я не… я не думаю, что он пытался… – Она постукивает пальцем себя по голове. – Но, возможно, он просто научился делать это тихо.

Беспокойство, появившееся на ее лице, наполняет меня гневом. То, что, даже не находясь здесь, он все равно способен мучить ее…

Но я знаю, что Фрици не хочет думать об этом. Не сейчас.

– Эта ванна не совсем то, что ванна в Источнике, – говорю я, подтягивая веревку. Я бы многое отдал за пруд с теплой водой среди деревьев, за ароматические масла и мыло, пенящееся на теле Фрици…

– Мне все равно, – уверяет Фрици. Она хватает кружку, откидывает волосы и смачивает их на затылке, холодная вода струится по ее голове.

– Жаль, что у нас нет мыла, – бормочет она, бросая кружку в колодец. Ее пробирает холод, и она выжимает воду из волос.

Я протягиваю Фрици веревку. Как бы мне ни хотелось просто достать еще воды и помочь ей принять лесную ванну, я ощущаю боль и грязь этого дня так же сильно, как и она, и мыло неплохо скрасило бы вечер.

Я роюсь в сумке, вытаскиваю запасную тунику для себя и еще одну для Фрици, чтобы она могла обернуть ее вокруг волос вместо полотенца.

Что-то твердое утыкается мне в палец. Я достаю это из сумки.

– Что там? – окликает Фрици, набирая воды из колодца. – Мыло?

– Нет. – Я держу в руке деревянную фигурку. – Это… – Я замолкаю от удивления.

Это фигурка лошадки, которую я сделал для Лизель, когда мы с Фрици спасли ее от Дитера, сбежав из Трира и спрятавшись в лесу. Я вырезал маленькую игрушку, чтобы утешить девочку, отвлечь от мыслей о пытках, которым она подверглась.

Игрушка истрепалась – еловые иголки, которые я использовал для хвоста, давно повылазили, а древесина теперь отполирована лучше, чем когда я закончил работу. Я не знал, что Лизель все это время хранила фигурку, но, судя по всему, она не только хранила, но и дорожила ею. Лошадка немного запачкалась, но это из-за того, что Лизель терла дерево пальцами.

Фрици, дрожа, подходит ко мне.

– О, – говорит она, глядя на фигурку. – Это собака, которую ты сделал для Лизель.

– Собака? – я изумленно смотрю на нее. – Это не собака!

– Свинья? – гадает Фрици.

– Это лошадь! – восклицаю я. – Благородный скакун!

Фрици фыркает.

– Пусть скачет обратно в сумку, чтобы найти мыло, и давай уже смоем с тебя эту грязь.

Я убираю резную фигурку обратно в сумку и, наконец, нахожу мыло. Я запачкался сильнее, чем Фрици, хотя они с Алоисом, похоже, принимали грязевые ванны. Опустившись на колени перед Фрици, я снимаю тунику, и Фрици промывает мне волосы, покрытые коркой грязи, у меня мурашки бегут по спине после каждой новой порции воды из колодца, вылитой на меня. Из-за мыльных струй я почти не слышу, когда Фрици говорит:

– Это потому, что она любит тебя.

Я поднимаю взгляд.

– Лизель, – уточняет Фрици. Она быстро моргает. – Это потому, что она любит тебя. Ей неприятно признавать это, потому что все, кого она любила, были убиты. Но она любит тебя. И она хочет – нуждается в том, чтобы ты возвратился.

Фрици выливает мне на голову еще кружку воды, смывая пену и не давая возможности ответить. Я встаю и хватаю ее за руки, прежде чем она снова примется за мытье моей головы.

– Лизель знает, наша миссия… должна быть выполнена, – говорю я, глядя Фрици в глаза, хотя она и пытается избежать моего взгляда.

– Да.

– И Лизель знает, что ты сделаешь все, чтобы защитить меня, а я сделаю все, чтобы защитить тебя.

– Да. – Голос Фрици звучит очень тихо.

– И Лизель знает, что, если что-нибудь случится…

– Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось! – почти кричит Фрици.

– …если бы что-то произошло, это была бы не твоя вина.

Слеза скатывается по щеке Фрици, такая тихая и маленькая, что я ее почти не замечаю.

– Я… – начинает она. Останавливается. Сглатывает. Пытается снова: – Я видела, как земля поглотила тебя. И я пыталась, Отто, я пыталась призвать магию, а…

– А я уже лишил тебя всех сил.

Она яростно качает головой:

– Ты сделал то, что должен был!

– Нам нужна практика. Нужен баланс, чтобы мы могли бороться вместе, а не забирать все один у другого.

– Если бы я только могла дать тебе немного волшебства, твоего собственного. – Фрици горько усмехается, сожалея об этом неисполнимом желании. Ее лицо вытягивается, губы плотно сжимаются. Затем она добавляет: – Я запаниковала. Я не думала, не пыталась, Отто, я просто… почувствовала.

Я жду, не уверенный, что она имеет в виду.

Фрици поднимает на меня глаза:

– Я испытывала ужас от мысли, что потеряю тебя, и все, чего хотела, – это разорвать мир на части и снова заявить о своих правах на тебя. А когда я об этом думала, у меня в руке был камень воздуха. Вот что разорвало землю на части, вот что сработало. И спасло тебя. Камень. Не я.

Я качаю головой:

– Камень – это только камень. Сколько веков он пролежал в кургане. Ты спас меня.

– Но…

Я прижимаюсь губами к ее, заглушая сомнения на ее языке, сожалея, что не могу заглушить и боль в ее сердце.

Когда мы отстраняемся друг от друга, я вижу, как чувство вины вновь давит на Фрици, сковывая ее плечи, ее душу. Она позволила Дитеру вернуться в родную деревню, и хотя это он, а не она, убил почти всех в ее ковене, она винит себя. Хотя я согласился на эту миссию добровольно, если со мной что-то случится, Фрици будет винить себя.

Каждый ее выбор до сих пор был направлен на то, чтобы выжить.

Но даже эта мысль не помешает ей утопать в чувстве вины, если рядом не будет меня.

Я касаюсь пальцем ее подбородка, прося поднять взгляд. Когда Фрици смотрит на меня, я вижу, что ее глаза покраснели.

– Это я здесь католик, не ты.

– У тебя нет монополии на чувство вины.

– Происходящее не твоя вина, – шепчу я. «Ни в чем нет твоей вины».

– Я знаю. – Ее голос дрожит. – Но…

«То, что я хочу сделать дальше, будет моей виной».

Это ее голос, но звучит он у меня в голове. После сражения вместе с ней я настроился на мысли Фрици лучше, чем прежде, и эта мысль особенно яркая.

– Что ты планируешь? – спрашиваю я. Дрожа, я беру рубашку и натягиваю ее через голову. По крайней мере, теперь я чище, чем прежде.

– Ничего! – Ее глаза расширяются от страха – не предо мной, как мне кажется.

– Ничего… пока? – догадываюсь я.

Она отводит взгляд.

– Не знаю. Все… это неправильно. Я больше не понимаю, как поступить правильно.

– Какие есть варианты? – спрашиваю я. Всюду волшебство, и я не представляю, какими дорогами оно нас поведет. Знаю только, что, несмотря ни на что, буду рядом с Фрици.

– Древо как плотина, оно гарантирует, что высвобождается определенное количество магии, доступ к которой имеют только ведьмы, доказавшие чистоту своих намерений с помощью заклинаний и ритуалов… – Ее голос затихает, и я понимаю, что эти мысли крутились у Фрици в голове уже долгое время. – И то, что хочет сделать Дитер, неправильно, я знаю, я верю в это.

Он хочет разрушить существующие ограничения и заполонить наш мир магией в тщетной попытке заполучить ее себе.

– Но… мы не можем продолжать жить, придерживаясь традиционных методов использования магии. Этого больше недостаточно, – произносит Фрици таким тихим голосом, что я едва могу различить ее слова.

– Другие говорят о дикой магии так, будто это зло, – говорю я. – Но ты используешь дикую магию, и это не зло.

– Я знаю.

– Магия не что иное, как сила, – продолжаю я. Я почувствовал, как эта сила наполняла мои мышцы, дав мне возможность сразиться со статуями. Возможность защитить человека, которого я люблю. – То, как ты используешь ее, и делает твои поступки хорошими или плохими. А не саму силу.

– И ты в этом уверен? – интересуется Фрици. В ее глазах сияет мольба, и я понимаю, что в ее голове идет война, в ней мечутся вопросы, которые у нее едва хватает смелости задать, пока мы одни.

– Нет, – честно отвечаю я. Я не колдун. И не понимаю, как устроен ее мир, пусть даже теперь и живу в нем. – Но, – добавляю я, и ее лицо проясняется от лучика надежды, – я верю в тебя.

Фрици прижимается ко мне, ее голова склоняется над татуировкой, и, как мне кажется, она слушает биение моего сердца. Я хочу обнять ее, хочу показать свою любовь, но также знаю, что причина, по которой она позволяет мне поддерживать ее сейчас, заключается в том, что она все еще истощена, лишившись своего запаса магии, – и это моя вина. Поэтому, вместо того чтобы заключить ее в объятия, приподнять ее подбородок, потребовать поцелуев и успокоить ее разум, я беру ее за плечи и мягко отстраняю.

– А ты можешь научить меня? – спрашиваю я.

– Чему научить?

– Как использовать магию, не истощая тебя. Я твой воин, но предпочел бы сражаться рядом с тобой, а не перед тобой.

Мы не произносим этого вслух, но понимаем, что встреча с чудовищами, посланными богиней, может оказаться пустяком по сравнению со столкновением с братом Фрици, и мы не готовы к этой битве.

– Я понятия не имею, как научить тебя колдовать, – признается Фрици тихим голосом. – Но могу, по крайней мере, показать, как это делаю я.

Фрици подводит меня к дереву возле колодца, и мы садимся под его ветвями, над нами молодые листья рассеивают свет. Листья овальные, слегка заостренные, все еще маленькие, но я почти уверен, что это фруктовое дерево. Может, какой-то странник, подкрепившись, бросил огрызок яблока, и, так как в этом месте никто не ходит, из семян выросло дерево.

Мы с Фрици сидим лицом друг к другу, скрестив ноги и положив руки на колени. Я видел, как монахи молятся подобным образом – не стоя на коленях перед алтарем, а в тихих молитвах во время отдыха от работы в саду, или в начале дня, или когда остаются одни.

– Магия подобна деревьям, – говорит Фрици, и я улыбаюсь, потому что, конечно, она использовала аналогию с растениями, чтобы рассказать о себе. – Нужно время, чтобы выросли новые листья.

– Ты не обязана показывать мне все сейчас, – быстро говорю я. Мы даже не отдыхали с тех пор, как выбрались из кургана, мне не следовало просить ее об этом. Я слишком многого требовал от нее тогда, и слишком многого сей-час, и…

Она переплетает свои пальцы с моими и ждет, пока я встречусь с ней взглядом, прежде чем улыбнуться.

– У меня достаточно сил. Ковен в Черном Лесу называют Источником, но внутри меня тоже есть источник, который связан с магией. Он наполняется медленнее, чем мне хотелось бы, но все-таки наполняется.

Источник. Кажется, что и у меня есть такой, о его существовании я не подозревал, ведь он пустовал, пока его не наполнила магия Фрици.

Во время сражения я потянулся к магии Фрици, и она давала мне ее. Теперь же, когда закрываю глаза, то чувствую, как что-то мягко наполняет меня изнутри.

Это происходит в том же ритме, в котором бьется мое сердце.

Вместо того чтобы хвататься за это чувство, я просто… открываю ему дверь.

В моей груди разливается тепло. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении. Холодными утрами в Трире я иногда делал глоток-другой крепкого виски, чтобы согреться, и огненная жидкость заставляла мое тело просыпаться. Это похоже на то, что я тогда ощущал, но без едкой горечи в горле, без огня в легких. В этом есть только сила, тепло и никакого огня.

– Чувствуешь? – неуверенно спрашивает Фрици.

Я киваю, по-прежнему не открывая глаз.

Делаю глубокий вдох, а когда выдыхаю, магия наполняет мое тело, пусть и всего на миг, и мои нервы покалывает.

Когда я распахиваю глаза, на дереве надо мной полно красных яблок.

Я так терпеливо ждал.

Наблюдал.

Видишь, сестренка, я тоже умею играть, заботясь о безопасности.

Амулет, который она нынче носит, скрывает от меня то, что прежде я мог разглядеть без труда. Как невежливо. Мы с сестрой связаны. Она не должна прятаться от меня. Но что бы я ни пытался предпринять, у меня не получается определить ее местоположение. Я не в силах как следует ухватиться за ее магию. Та выскальзывает из моих рук, будто маленькая птичка, прежде чем я успею оторвать ей голову.

Вспышки. Я смог разглядеть лишь искорки ее магии, сверкающие, как молнии в грозу.

И этот свет угасает.

Ее запас магии сейчас истощен.

Она потратила силы ради него.

Она опустошила себя ради меня.

Мы с Отто смотрим на яблоки, которые он вырастил магическим способом. Их появления невозможно объяснить ничем другим, особенно ранней весной, на дереве, которое было голым несколько мгновений назад.

– Я… эм… – Я моргаю, сглатываю и с трудом перевожу взгляд на Отто.

Его лицо расплывается в широкой улыбке.

– Мне стало легче общаться с растениями благодаря тебе? Твоя способность передается и мне?

Мои губы слегка распахиваются. Он терпеливо ждет, ожидая ответа.

– Отто, – говорю я неуверенным голосом. – Понятия не имею, как это работает. Не знаю, как у тебя получилось… – я указываю на дерево. – Я едва понимаю, как сама использую дикую магию, не говоря уже о том, что и почему удается тебе или мне, или как на это влияет наша связь, или…

– Хорошо. – Отто сжимает мою руку, его удивление сменяется уверенностью. Даже когда я теряюсь и паникую, он верит, что я найду выход. Почему он так доверяет мне? Как он может, не сомневаясь, следовать за мной, когда я признаюсь, что у меня нет ответов, что я просто придумываю их?

Как и я доверяю ему. Это необъяснимо. Это связь, которая больше магических уз, что-то природное, глупое и берущее начало в любви.

– Нам не обязательно знать, – продолжает Отто, и его губы искривляются в улыбке. – Просто расскажи, что ты делаешь, когда используешь дикую магию. Может, у меня тоже получится.

– А что ты сделал, чтобы получились яблоки? – Я снова смотрю на плоды на дереве.

Отто следит за моим взглядом.

– Я думал о цветах. О тепле. Об Источнике в Черном Лесу и об источнике внутри меня, представлял, как он наполняется. Я не думал о яблоках.

Я пожимаю плечами:

– Когда я использую дикую магию, у меня не всегда есть четкое намерение. Это скорее нечто неосознанное, просьба или потребность. Как было со стеной из воды, которую я создала, чтобы защитить нас от солдат Дитера, – я просто хотела этого. Так что, возможно, контроль над дикой магией связан с контролем над намерениями, которые не поддаются осмыслению. Надо научиться контролировать инстинкты, импульсы воли, прежде чем они смогут стать семенами.

Отто напрягает челюсти.

– Во время сражения это может быть непросто.

«Хольда?» – пробую я. Не знаю, восстановилась ли наша связь после того, как мы оказались за пределами гробницы, или магия богини-Матери все еще мешает нам…

«Я здесь», – отвечает она. Ее голос звучит измученно. Да, я ее чемпион, но, услышав ее, понимаю, как много у Хольды других обязанностей и как, должно быть, опасны многие из них. Ведьмы молятся ей. Многие души зависят от нее.

«Ничего», – говорю я.

Повисает тишина. «Я всегда буду рядом с тобой, Фридерика. У тебя есть вопросы, как наилучшим образом использовать связь между вами с Отто. Я могу…»

«Нет. Мы сами с этим разберемся. Что тебя так потрясло? Кроме… всего».

Она смеется. Не уверена, что когда-то прежде слышала, чтобы она смеялась. Но ее смех сухой, невеселый.

«Происходит слишком много всего, что я не могу увидеть, – признается она. – Поэтому мы с сестрами стараемся получше подготовиться».

«Теперь они на твоей стороне? Перхта показалась мне сговорчивой».

«Они никогда не были против меня, – отвечает Хольда. – Они просто забыли, откуда исходит настоящая опасность».

Я завершаю беседу. Мы с Отто можем исследовать нашу связь самостоятельно.

Я прикусываю губу, нахмурив брови, и когда Отто снова смотрит на меня, тоже хмурится:

– Что за мрачный вид?

Я встаю, отряхивая с юбки травинки. Мы довольно далеко от лагеря, но сквозь деревья видны отблески костра, так что, если понадобится позвать на помощь, друзья услышат.

– Я хочу кое-что попробовать.

Отто поднимается и кивает мне, соглашаясь.

Мой внутренний источник магии все еще истощен. Это похоже на пещеру, гулкое пространство, в котором протекает струйка волшебства. Она будет продолжать наполняться, но медленно, и что произойдет, если я истрачу все?

Я встряхиваю руками.

– Пока у меня хватит магии только на одну попытку. Может, на две.

Отто заинтересованно сдвигает брови.

– Я не собираюсь истощать тебя еще больше. Мы попрактикуемся позже.

– Когда? – Я не хочу, чтобы мой голос звучал резко. Но от волнения у меня сдавливает желудок, а страх пересиливает усталость и заглушает боль.

После короткой паузы Отто сдается.

У нас нет этого «позже».

– Закрой глаза, – прошу я. – Руки вытяни. Боевая стойка.

Он повинуется.

– Я попытаюсь напасть на тебя несколько раз, – предупреждаю я. – И в один из таких моментов я не буду сдерживаться. Я не скажу, в какой именно, но хочу, чтобы ты использовал магию для защиты от меня только один раз. Выбор за тобой. Держи глаза закрытыми.

Боевая стойка Отто становится напряженнее. Таким образом ему будет легче сформулировать намерение при использовании моей магии и не придется бездумно тянуть из меня силу. Это лучшее тренировочное упражнение, которое я могу придумать.

– Готов, – говорит он. – Давай.

Я усмехаюсь.

Отто, приоткрыв глаза, смотрит на меня.

– С каких пор ты у нас главный, jäger?

Он улыбается. Scheisse, как это хорошо – видеть его улыбку. Мне всегда будет приятно видеть, как приподнимаются уголки его губ и блестят глаза.

– Приношу извинения, – говорит он. Он снова закрывает глаза и молча замирает, но его щеки порозовели, а губы по-прежнему кривятся.

Я наношу ему рассекающий воздух удар. Отто чувствует это и приседает, но я вряд ли смогу по-настоящему применить силу в этом бою. Я подаюсь в сторону и наношу еще один удар. Отто отклоняется.

Мы продолжаем в том же духе, легкая игра, пока я не замечаю, как веселье Отто угасает, а его сосредоточенность растет.

Его хватка на моих магических ударах ослабевает. Он пока не тянет из меня магию, лишь внимательно следит за ней, помня, что может ее использовать.

Я целюсь в его бедро и едва касаюсь ткани его брюк, прежде чем отклониться и ударить кулаком в центр груди, – это единственный настоящий удар, который я наношу. И удар попадает в цель, Отто отшатывается прежде, чем успевает среагировать. Слишком поздно, но я слышу, как ветер подчиняется команде Отто, когда он хватается за мою магию и дергает.

Одновременно с этим происходят три вещи.

Отто понимает, что вытянул из меня слишком много сил, и его глаза распахиваются, когда он кричит:

– Фрици, прости…

Я, шатаясь, падаю на него, а перед глазами все плывет из-за покинувшей тело магии. Отто не осушил меня полностью, но мне остаются лишь крупицы, струйка, заполняющая меня новыми силами, замедляется, почти замирая.

А затем слышится голос.

Ласковый зов на задворках сознания, будто обвивающие меня пальцы, которые задевают границы мыслей, придвигаются ближе: «Снова здравствуй, Фрицихен. Ты ослабила свою защиту, не так ли?»

Я отступаю назад, будто пытаюсь убежать, и паника бросает меня в пот, когда я падаю на землю и хватаюсь за голову. Кажется, что Отто что-то говорит, но его слова звучат как отдаленный раскат грома. Я теряюсь внутри себя, напрягаю силы, которых почти не осталось, не осталось. Зачем я позволила себе истратить так много? Я ведь знала, что у меня осталось очень мало магических сил, знала, что я стала слабее, но у меня все еще был амулет Корнелии, а Дитер давно не мог проникнуть в мои мысли…

«Хольда! Хольда…»

Но даже наша связь прервалась. Магии недостаточно. Мне не хватает сил.

Дитер больше ничего не говорит. Но я чувствую, что он здесь, он проникает и растекается в моем сознании, в моем теле, как капля чернил, смешивающаяся с чистой водой, окрашивая все в болезненно-серый цвет. Я собираю те крохи магии, что у меня остались, и использую их, чтобы защититься от брата, но он повсюду, появляется и исчезает, и я не могу выследить его, не могу поймать.

«Уходи, – я вкладываю всю волю в единственное слово. – Уходи, уходи, пожалуйста, оставь меня…»

«Тсс, Фрицихен, – мурлычет он. – Просто расслабься».

Я хочу дать отпор. Я не хочу спать, только не сейчас, когда он рядом, но я так устала… так устала…

Мои зубы стучат.

Во рту появляется медный привкус крови, и я выплевываю ее, давясь, и только тогда понимаю, что Отто трясет меня.

Я открываю глаза, и Отто останавливается, держа меня за плечи, готовый к бою, но к какому? Зачем? Что…

Позади него стоят Бригитта, Алоис и Корнелия, на их лицах застыло выражение напряжения и тревоги.

– А что… случилось? – спрашиваю я, морщась. У меня болит язык, я сильно прикусила его, и хотя кажется, что кровотечение прекратилось, язык распух.

Я отодвигаюсь от Отто, чтобы сесть. Грудь и плечи горят.

– Он ушел? – нетерпеливо спрашивает Отто.

– Я… думаю, да, – отвечаю я. Ненавижу стон, который вырывается следом, но слышу его, и от этого дрожь распространяется по телу. Я делаю вдох, но дрожь не отступает. Мне холодно, вот и все, должно быть, я замерзла.

Я тянусь к амулету, который подарила мне Корнелия. Он висит на шее на кожаном шнурке, но отброшен в сторону, повиснув на плече.

Я израсходовала слишком много магии. Защиты, которую дает амулет, оказалось недостаточно.

Эта мысль кажется такой же простой, как: «Собирается дождь, а у меня нет плаща». Пустая мысль. Не волнующая.

«Хольда?» – зову я.

Я не получаю словесного ответа. Но вижу образы: высокие деревья и используемые для защиты растения, которые создают барьер вокруг моего сознания – так Хольда пыталась защитить меня от Дитера, когда он добрался до меня в библиотеке Совета.

Хольда борется, чтобы уберечь меня от него. Борется, хотя я чувствую ее изнеможение, судорожное стремление спасти всех нас.

Мои зубы стучат.

Ткань нижней одежды прилипает к коже.

– Почему я мокрая? – спрашиваю я, дрожа. – П-потому что мылась?

– Liebste. – Слово срывается с губ Отто, и я замечаю, как побледнело его лицо.

Корнелия приседает рядом, протягивает руку, и я думаю, сейчас она прикоснется ко мне, но она отстраняется, и тогда я понимаю, что отпрянула от нее.

– Прости, – говорит Отто быстро. – Мне так жаль, я не знал, как его остановить.

У меня не получается сосредоточиться.

– Я знаю, – медленно моргаю. – Ты не можешь. У тебя нет м-магии.

Нет, это неправильно. У него есть моя магия. Это у меня было недостаточно магии.

Что со мной не так? Дитер все еще в моей голове? Нет, дело не в этом. Я почти начинаю смеяться. Сдерживаю смех, но он все равно вырывается: высокий, хриплый, от которого лицо Отто мрачнеет еще больше. Бригитта обменивается взглядами с Алоисом. Корнелия зажимает рукой рот, на глазах у нее слезы.

Меня продолжает трясти. Мышцы сводит от судороги, а потом они расслабляются. В голове гудит, и все как в тумане. Не только перед глазами, все мои чувства будто заволокло. Словно меня долго не было, а мое тело – заброшенный дом. В каминах холод, в углах пыль, на потолке паутина.

– У меня еще была частичка твоей магии, – шепчет Отто. – В моем… источнике? Ну или, по крайней мере, в теле. Я вернул ее тебе. Это привело к заминке, и в этот момент Алоис и Бригитта смогли оттащить тебя от меня. А потом ты потеряла сознание.

Оттащить меня от него?

На коже Отто расцветают синяки, зеленые и фиолетовые. Его лицо и руки покрыты следами когтей, глубокими царапинами.

Чья-то рука перед моим лицом. Моя. Я поднимаю ее и изучаю ногти, поломанные и покрытые запекшейся кровью.

– Это я сделала? – У меня сдавливает желудок, желчь подступает к горлу.

Корнелия качает головой:

– Лишь когда Отто попытался остановить тебя.

Что ж, значит, да.

Он опускает глаза.

Моя сорочка промокла. Верно. Я почти забыла.

Туман в голове позволяет мне взглянуть на себя со стороны.

Влага не от воды. Это кровь. Моя.

Я пытаюсь стянуть одежду, шипя, когда ткань прилипает к открытым ранам. Их неровные края покрыты коркой засыхающей крови.

Отто достал кружку с водой. Он нагибается надо мной с влажной тканью в руке и осторожно протирает мои порезы.

В них есть порядок.

Мои раны – зеркальное отражение татуировки Отто, той же формы, на том же месте. Только на моей груди уже был шрам, который оставил брат, один из тех, что позволили ему получить доступ к моей магии, ко мне.

Дитер моими руками придал шраму форму дерева, надрезал зарубцевавшиеся ткани, чтобы изобразить ветви, которые поднимаются вверх по моей ключице, в то время как корни уходят в верхнюю часть груди.

У меня щиплет в глазах. Мне требуется время, чтобы понять, что это из-за слез.

Я подношу руку к одной из веток, вырезанных на теле. Вижу, что мой изогнутый ноготь идеально подходит красной линии на коже.

Это сделала я.

Это сделал он.

Это были его действия, но тело мое.

«Мне жаль, Фридерика, – говорит Хольда слабым голосом. – Я должна была охранять тебя лучше. А не доверять другим и позволять им бороться с его безумием в одиночку».

Но она не может всегда окружать меня своей магией. Только не сейчас, когда Дитер творит, что захочет, и нужно столько магии, чтобы противостоять ему, – она не должна защищать меня все время. Мне надо самой позаботиться о себе.

Я сделала это. Я потратила слишком много сил. Это было глупо.

Корнелия снова протягивает руку, по ее щекам текут слезы, но она тяжело вздыхает и расправляет плечи, дотрагиваясь до кулона, висящего у меня на плече.

– Я обновлю заклинание, – обещает она. – Возможно, следовало сделать это раньше. Я… с этого момента буду повторять защитное заклинание каждое утро…

Снова этот шум, пронзительное хихиканье, напоминающее мой собственный смех, и я не могу его остановить. Он накатывает, и я дрожу так сильно, что мир вокруг начинает раскачиваться.

– Liebste, – зовет Отто. – Можно я тебя обниму?

Я киваю: «Да», – и передаю эту мысль через нашу ментальную связь или думаю, что передаю, и растворяюсь в своей дрожи, в своем смехе. Почему я не могу перестать смеяться? В этом же нет ничего смешного. Чьи-то руки обхватывают меня. Они нежно притягивают меня ближе, и я вздрагиваю от прикосновения к ране на груди.

– Я п-повела себя безрассудно, – выдавливаю я. Может быть, разговор мне поможет. Может, мне просто нужно поговорить. – Я н-не должна была позволять своей ма-магии так истончаться.

Отто проводит рукой по моей спине.

– Я знал, что у тебя осталось мало магии. Я дурак, что… – Его рука сжимает мой локоть.

– Когда мы вернемся в И-источник, – шепчу я, – я попрошу Рохуса и Филомену потренировать нас. Или ещ-ще кого-нибудь. Кого угодно. Мы не можем и дальше так…

– Мы поможем, – предлагает Бригитта. Я никогда не слышала, чтобы ее голос звучал столь тихо. И был таким… пустым. – Нам следовало помогать вам с самого начала. Мы будем проводить тренировки. Я придумаю, как проверить, на что вы вдвоем способны. Мы что-нибудь сделаем.

Я киваю. Снова. Я не могу остановиться, и этот странный, скрежещущий смех продолжает звучать в горле.

– Ш-ш-ш. – Отто сжимает меня крепче, и я позволяю, зарываясь в его объятия. Его присутствие подавляет мою дрожь, страх, и я издаю еще один смешок, который наконец превращается во всхлипывание.

– Я здесь, Liebste, я здесь, – успокаивает Отто, пока я, будто разваливаясь на части, прижимаюсь к нему, и мое тело сотрясается от плача, который зарождается где-то глубоко, внизу живота, и вызывает тошноту.

Кажется, я снова заговорила. Кажется, я прошу Отто о чем-то, но не знаю о чем. Я знаю только, что устала. Физически. Ментально. Бригитта предложила помощь, Корнелия наложит новые защитные чары. Я не одна, но так устала – устала бояться, бороться, нести это бремя и знать, что Отто тоже несет его. И еще я до отвращения устала от своего тела – чувствовать его и раны, причиняющие страдания и напоминающие о Дитере, а также о том, что я не могу избежать боли, которую он мне оставляет. Я в клетке своего тела, и это он сделал его клеткой. Я понятия не имею, как изгнать его. Как снова сделать тело своим домом, в который он продолжает вторгаться.

– Ты остаешься собой, Фрици, – шепчет Отто мне в волосы. Что из своих мыслей я произнесла вслух? Мой плач утихает, во мне не осталось ни магии, ни эмоций. – Ты все еще остаешься собой. И я твой и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Сейчас ты здесь. Ты здесь, Фрици, и я люблю тебя.

Он продолжает это повторять. «Ты здесь, и я люблю тебя».

Я делаю глубокий вдох. Мой первый глубокий вдох неизвестно за сколько времени.

– Я тоже люблю тебя, – отвечаю ему, но мой голос звучит слабо, он дрожит, а горло сводит от слез, и Отто вздыхает так, словно это самое прекрасное, что он когда-либо слышал.

От Баден-Бадена и Источника нас отделяет путь в полтора дня, но ночь наступает быстро, и мы – или по крайней мере Отто, Корнелия, Алоис и я – совершенно выбились из сил. Бригитта, кажется, разрывается между желанием дать мне отдохнуть и необходимостью как можно скорее доставить камень воздуха в Источник, где он будет защищен. Пока Бригитта спорит с Отто, стоит ли рисковать и отправляться в путь сейчас, я сижу у костра.

Корнелия помогла перевязать рану, но моя сорочка залита кровью, и я выгляжу как чудовище, красная и растрепанная.

Нам нужно уходить, к черту усталость. Дитер может напасть в любой момент. Если он где-то рядом. Возможно, поэтому ему и удалось так легко проникнуть в мое сознание. Он где-то поблизости, подкрадывается, ждет.

Он должен быть близко. Если он покинул Трир раньше нас, даже путешествуя с большой группой хэксэн-егерей, он бы уже добрался сюда. Но он не знал, где находился камень? Значит, он отправился куда-то еще? Смогла ли Перхта отпугнуть его?

Или он ждет, чтобы перехватить нас у Источника, зная, что мы нашли камень, и надеясь, что принесем его, так же, как он рассчитывал заставить меня передать ему камень земли из Источника? Это была его попытка манипулировать мной, вынудить выполнить его приказ?

Корнелия садится рядом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло ее тела.

«Нам не следует возвращаться в Источник», – хочу сказать я. Дитер рассчитывает именно на это – чтобы камни были рядом с Древом, и тогда он мог его уничтожить. Нам надо бежать, как можно дальше. Бригитта должна взять камень воздуха и исчезнуть.

Погодите… это она и говорит Отто:

– …уйти и спрятаться, чтобы никто не знал, где находится камень.

– Но что, если Дитер выследит тебя? – спрашивает Отто. – Что тогда? Мы хотели отнести камни в Источник, чтобы защитить от него. Источник по-прежнему остается наиболее безопасным местом, не так ли?

– Мы рискуем попасть в засаду в Баден-Бадене или где-нибудь поблизости, – говорит Бригитта. – Мне это не нравится. Я не…

– Камень земли находится в Источнике. Чтобы заботиться о защите камней, с барьерами, которые там установлены, Источник – самое безопасное место для камней – и Фрици, – замечает Отто.

Я вздрагиваю.

Конечно, он думает обо мне. Думает, как защитить меня.

Корнелия тоже слушает. Все навострили уши, кроме, может быть, Алоиса, который лежит, положив голову на руки и закрыв глаза. Он не может уснуть, несмотря на усталость.

Пока Бригитта и Отто продолжают спорить, Корнелия наклоняется ко мне. Я чувствую тяжесть невысказанных слов раньше, чем она что-то говорит, а когда она открывает рот, мне требуется время, чтобы осознать, о чем она спрашивает:

– Почему ты не сказала, что использовала дикую магию?

Она видела, как я делала это в кургане.

Отчасти я благодарна, что она спрашивает об этом сейчас, когда я слишком измучена, чтобы чувствовать что-то похожее на вину, стыд или страх.

– Догадаться нетрудно, – отвечаю я. – Жрица.

Корнелия вздрагивает, будто обидевшись, но кивает.

После недолгого молчания она вздыхает.

– Ты больше ничего не сказала о том, что еще произошло в гробнице.

Я смотрю на нее.

– О том, что мы с Алоисом оказались… избраны. Судьбой, – она корчит гримасу, но краснеет. – Ты сказала, что именно по этой причине нас выбрали, но неужели я должна поверить, будто у тебя нет своего мнения об этом?

Я продолжаю смотреть на нее, а затем чувствую, что неуверенно улыбаюсь. Улыбка слабая и жалкая, но она как глоток свежего воздуха.

Корнелия с облегчением улыбается в ответ, и это показывает, на что она надеялась. Хотела отвлечься. Повеселиться.

Пусть и ненадолго.

– Ох, – говорю я и тру глаза. – Я полагала, ты была слишком занята планированием своей церемонии связывающих чар. Я собиралась подразнить тебя позже.

– Arschloch[24], – говорит она мягко.

Мы слушаем разговор Бригитты и Отто, теперь их голоса звучат тише, и я не знаю, что они в конце концов решили.

Корнелия отводит взгляд. Я хочу, чтобы она продолжала говорить. Чтобы мы подшучивали друг над другом, чтобы все было легко и просто.

– А ты этого хочешь? Связать себя с ним чарами?

Корнелия одаривает меня холодным взглядом.

– О да, позволь повесить на тебя свои проблемы, – она кивает на мою одежду, пропитанную кровью. Я хватаю ее за руку, когда ее лицо мрачнеет.

– Да. Пожалуйста. – Я умоляю. Мне все равно.

Корнелия прикусывает губу. Какое-то время молча разглядывает меня.

Затем закатывает глаза.

– Твоя вторая половинка недавно общалась со мной по поводу своего бога. Мы говорили о выборе. – Она вздыхает: – Знаешь, у меня не было выбора, становиться жрицей или нет.

Я хмурюсь и бросаю взгляд на Отто, прежде чем снова повернуться к Корнелии. Ее глаза будто стекленеют в оранжевом свете костра.

– Моя мать была жрицей. Она умерла, и меня подготовили, чтобы принять ее обязанности, так что я приняла. И у меня это хорошо получается, не так ли?

– Думаю, да. Хотя я и предвзята, учитывая, что ты единственная жрица, которую я искренне готова терпеть.

Губы Корнелии растягиваются в улыбке.

– Я и правда не знаю, что бы выбрала, если бы не стала заниматься этим, и не то чтобы мне не нравилось то, что я делаю. Но кем бы я могла стать, если бы меня не подтолкнула судьба?

Ее слова так напоминают мысли, которые возникли у меня при встрече с Перхтой, и это заставляет меня замолчать.

Неужели мы все боимся того же? Неужели надеемся на одно? На право делать свой выбор. Быть свободными.

Корнелия снова пожимает плечами и вытирает щеку тыльной стороной ладони.

– Значит, чтобы узнать, суждено ли мне сблизиться с Алоисом…

– Судьба тут ни при чем, – прерываю я. – Это выбор.

– Ты не хуже меня знаешь, что Филомена и Рохус относятся к этим вопросам иначе. Источник узнает о том, что произошло, и решит, что Перхта судьбой велела нам с Алоисом быть вместе. А тогда… мне неприятно думать об этом, если честно. Разве у нас нет выбора? Что, если мы этого не хотим?

– Ты же хочешь его. – Я замолкаю. Хмурюсь: – Или нет?

Она прикусывает губу.

– Но ведь только потому, что нам это предначертано? Потому, что нас направили на эту дорогу богини?

– Ты же жрица – разве это не должно тебя утешать?

Корнелия тихо фыркает и закатывает глаза.

– Должно. Разве нет? И все же я не могу не желать, чтобы мы были свободнее. Чтобы в руках богинь было меньше контроля над нашими судьбами, чем мы им предоставили.

– Осторожнее, Нелли, – говорю я, то ли шутя, то ли серьезно. – Ты ужасно близка к богохульству.

– Если бы я была католичкой, возможно. – Она кивает на Отто, который убедил Бригитту остаться, и теперь усаживается по другую сторону костра, разговаривая с пламенем, чтобы связаться с Лизель. – Несмотря на то что думают Рохус и Филомена, я верю, что нужно задавать вопросы. И сейчас мне интересно, как бы выглядел мир, если бы… Эх, я не уверена, о чем спрашиваю. Мне лишь ненавистна мысль, что все, что может произойти между мной и Алоисом, вызвано внешними силами, а не тем, что мы оба этого хотим.

– Ведьма и воин, – шепчу я. – Их союз – один из лучших способов защитить наших людей. Один из величайших методов нашей обороны.

Корнелия тихо хмыкает.

– Значит, для меня должно быть большой честью то, что меня используют. – Она вздрагивает и смотрит на меня. – Я не имела в виду…

Я отмахиваюсь.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но это еще одно правило, навязанное богинями. Ты имеешь полное право сомневаться в нем. А что, если бы мы не нуждались в магических союзах? Если бы могли вступать в них, но только когда захотим, а не когда это необходимо? Если бы магия была доступна каждому – не через ритуалы и не благодаря родословной, а потому, что мы просто захотели ею воспользоваться?

– Дикая магия, – шепчет Корнелия.

Мне по-прежнему хочется начать отнекиваться. Но я заставляю себя кивнуть.

Конечно, и тут есть ограничения. Дикая магия не совершенна. В теле можно хранить не так уж много сил, а когда их мало, восполнять их запас придется долго.

Я провожу рукой по повязке на груди. И внезапно у меня перехватывает дыхание. Мысли, которыми была забита моя голова, собираются вместе, угрожая выплеснуться наружу, и Корнелия странно смотрит на меня.

– Я не задумывалась об этом в таких масштабах, – негромко признается она. – Но… мы добыли этот камень, чтобы уберечь от Дитера. Не так ли? Не для других целей?

Я прижимаю колени к груди, рана полыхает. Мое тело еще помнит ощущение неконтролируемой дрожи, и я поеживаюсь от эха воспоминаний.

– Конечно.

– Конечно, – Корнелия снова вздыхает. Легонько толкает меня. – Настоящее чудо, что Мать выпустила тебя из могилы живой, Фридерика Кирх.

Она понятия не имеет, насколько права.

Но Перхта действительно выпустила меня. Даже зная, какие мысли крутятся у меня в голове.

Так что, может быть, и правда пришло время перемен.

И несмотря ни на что – даже на мои сомнения, – мне суждено добиться цели.

Бригитта хлопает в ладоши:

– Вот ты где!

Огонь вздымается в тот момент, когда Бригитта садится на корточки, и в нем появляется лицо, но не Лизель, а Хильды, которая смотрит на нее.

– Бригитта! – восклицает Хильда. – У нас не было новостей с тех пор, как…

Слышится ворчание, и затем появляется лицо Лизель, а Хильда издает пронзительный писк.

– Ты могла бы попросить, малышка! – Голос Хильды звучит издалека.

– Это мое заклинание – ты поздоровалась с ней, а теперь, пожалуйста, новости. Здесь все в порядке. Где Фрици? Отто?

Огонь в костре мерцает, а затем Лизель поворачивается ко мне.

Она широко улыбается.

Пока ее взгляд не опустится на мою грудь и я не успеваю достаточно быстро прикрыть повязку.

Но вдруг понимаю, что и не должна ничего скрывать. Даже если бы могла. Лизель маленькая, да, и мы, конечно, хотим обеспечить ей безопасность, но те времена, когда для этого требовалось лгать или утаивать что-то, давно прошли. Хватит прятаться от нее, друг от друга.

– Что случилось? – спрашивает Лизель.

Я смотрю на Бригитту. Отто стоит в стороне. Алоис уже проснулся, а Корнелия склонилась ближе ко мне.

У меня начинают трястись руки, и я чувствую, что маниакальная сила снова хочет вырваться, но что это – слезы или смех? Что бы ни было, это изводит, эмоции душат меня.

Я не хочу говорить об этом. Не хочу вспоминать, что сделала с собой и с Отто, что Дитер снова был в моей голове.

Но я задумываюсь, как Лизель рассказывала Совету, что с нами приключилось, как она превращала наши горести в эпичную историю, сотканную из храбрости и поэтичных слов.

Если Лизель может говорить, то и я смогу.

– Пусти Хильду послушать, Лизель, – прошу я со слезами на глазах. – Кое-что случилось. На самом деле случилось много чего.

Мы едем быстро, гоня лошадей. Глауберг завел нас на восток от римских лимесов, и нам пришлось ехать на юг, чтобы вернуться в Черный Лес и Источник. Мы пересекаем Майн за пределами Франкфурта и Неккар в Гейдельберге, оставляя Рейн справа, пока гоним наших лошадей по узким тропам, проложенным между горами и реками, избегая населенных пунктов, насколько это возможно.

Я держу свою лошадь на шаг позади Фрици, не сводя с нее глаз, следя за тем, как она покачивается в седле, высматривая знаки того, что она теряет равновесие. Я прошу остановиться для привала, прежде чем кто-то еще заметит, что Фрици теряет хватку на поводьях. Требую отдыха, прежде чем она сама попросит об этом, а когда Бригитта настаивает, что надо спешить, я взглядом заставляю ее замолчать. Нам необходимо как можно скорее добраться до Источника, жизненно необходимо, но я не хочу, чтобы Фрици умерла от истощения, когда мы доберемся туда. Она знает или, по крайней мере, догадывается о моих хитростях, когда мы останавливаемся в третий раз. Шпили Шпайерского собора едва видны на другой стороне реки, и мы уже недалеко от Баден-Бадена.

– Мы можем продолжать путь, – настаивает Фрици.

– Нет, нашим лошадям нужно…

– Я в силах ехать дальше, – тихо добавляет она. Я морщу лоб, но понимаю, что не стоит с ней спорить. Поднимаю руку, давая знак остальным не останавливаться. То, что никто, даже Алоис, не делает замечаний, когда мы снова садимся на лошадей, показывает, насколько все обеспокоены.

Мы не останавливаемся до самого Баден-Бадена. Бригитта, едущая впереди, замедляет шаг, когда мы огибаем город. На холме появляется всадник. Я узнаю ее – стражница, которой Бригитта, должно быть, поручила патрулировать земли между городом и границей Черного Леса, расширив круг обязанностей стражи за пределы магических барьеров, защищающих Источник.

– Есть какие-нибудь изменения? – спрашивает Бригитта.

Стражница – насколько помню, ее зовут Лина, – качает головой.

– Хотя да, в городе прошла ярмарка, – говорит она. – Некоторые торговцы приезжали с севера, но после все уехали.

Бригитта хмурится:

– Что ты от меня скрываешь?

– Ничего, – быстро отвечает Лина. – Просто…

– Да? – Голос Бригитты напрягается от нетерпения.

– Люди были… на взводе. Подозреваю, что горожане в Баден-Бадене заметили наши патрули. Они выглядят…

– Подозрительными? – завершает Корнелия.

Лина кивает, но я вижу, что это не то слово, которое она подыскивала.

– Жрецы собрались в зале Совета, чтобы усилить защитные заклинания за пределами леса. Мы нашли союзников в Баден-Бадене и хотим защитить город.

– А что насчет реки? – интересуется Фрици.

Лина удивленно моргает, глядя на нее:

– Реки?

– На ней не было ничего… странного? Наводнения?

Рейн находится достаточно далеко от Баден-Бадена, так что не сможет затопить его так же легко, как Мозель затопил Трир, но тут есть ручьи и небольшие реки, которые змеятся по долине и могут нанести не меньший ущерб.

Лина пожимает плечами:

– Несколько дней уровень воды был чуть выше обычного…

Тело Фрици напрягается, челюсти сжимаются.

– …но до этого шел дождь. Ничего необычного.

Фрици сдержанно кивает, но когда мы оставляем Лину и направляемся в Лес, она начинает расслабляться.

Я знаю, о чем Фрици думает. У Дитера есть камень воды. Он использовал его, чтобы затопить акведуки в Трире. Камень воздуха, который Фрици отдала Корнелии на хранение, позволил ей вырвать меня из земли и подбросить мое тело в воздух, даже когда у нее не осталось магических сил. Эти камни дают ведьме гораздо больше сил, чем дикая магия. Если Дитер собирается атаковать, он может попытаться использовать против нас реку. Он может затопить Баден-Баден. А по всему Лесу бегут ручьи и есть озера. Дитеру все равно, кто встанет у него на пути и кому он причинит боль.

Я вспоминаю реки, которые мы пересекали, чтобы добраться сюда. Я не знаком с близлежащими городами и не знаю, была ли вода выше, чем обычно, но не могу и припомнить, чтобы кто-нибудь из местных жителей обращал на это внимание. Я качаю головой, отгоняя мысли. Нет никаких оснований полагать, что Дитер использовал камень на пути нашего путешествия или же здесь. «Но если и так, он достаточно умен, чтобы замести следы…»

Бригитта останавливает нас, когда мы подъезжаем к магическому барьеру вокруг Источника, к раскачивающимся на ветру деревьям Черного Леса. Бригитта дает знак Корнелии.

– Если не возражаешь, – говорит она, когда жрица подводит свою лошадь ближе.

Корнелия достает из-за пояса мешочек, поднимает руки и шепчет слова, которых я не слышу. Когда она заканчивает, то смотрит на Бригитту, а затем мимо нее, на Фрици.

– Здесь безопасно, – произносит она. – Никто не разрушил магию, которая защищает Источник. Ни один враг не пересекал наших границ, как и говорили Хильда с Лизель.

Фрици смотрит на ручей неподалеку. Среди деревьев вьются десятки ручьев и речушек, стоят озера с ледяной водой, скрытые за мшистыми берегами. Ни Дитер, ни хэксэн-егери не выдают своего присутствия, пока мы молча продвигаемся в глубь Черного Леса.

Я и не подозревал, что Фрици снова напряглась, но теперь замечаю, как ее плечи опускаются ниже, спина расслабляется.

Когда мы проходим через последние защитные чары и возвращаемся в Источник, я тоже это чувствую.

Облегчение.

Мне хотелось умолять Фрици бежать отсюда – куда угодно. Сбежать в замерзшую Сибирь, или сесть на корабль, идущий в Новый Свет, или отправиться на юг, в Священный город. Но я знаю, что Дитер всегда будет преследовать Фрици, охотиться на нее и что нигде в мире не безопаснее, чем в сердце Черного Леса, среди ковена ведьм, которые оберегают магию.

Когда мы подъезжаем к деревне, стражники приходят за нашими лошадьми и уводят их, пообещав ведра прохладной воды и свежего овса. Из дома выбегает Хильда, быстро обнимает меня, а затем бросается к Бригитте.

– Лизель в школе, – успокаивает Хильда Фрици, заметив ее встревоженный взгляд. – Хочешь, я схожу за ней?

Я знаю, что Фрици мечтает как можно скорее встретиться с кузиной, но она качает головой:

– Сначала мы должны разобраться с камнем.

Корнелия подходит ближе.

– Пойдемте со мной. Совет может…

Фрици снова напрягается.

– Я уже говорила. Я не хочу знать, где хранятся камни, – говорит она Корнелии. – Я доверяю тебе, Совету, стражникам. Но не могу быть уверена, что мой разум закрыт от…

– Знаю, – мягко отвечает Корнелия. – Я унесу камень в Совет, и мы спрячем его. Но уверена, что Рохус и Филомена сначала хотели бы поблагодарить вас. А потом мы бы забрали камень и спрятали его от тебя…

И от Дитера, смотрящего глазами Фрици.

Мы направляемся к деревьям, Алоис следует за нами – не по приказу Бригитты, полагаю, а чтобы быть ближе к Корнелии. Мы пересекаем деревянные мосты, соединяющие дома среди деревьев, и я намеренно отстаю от остальных.

– Итак, когда ты собираешься связывать себя узами чар со жрицей? – спрашиваю я, подталкивая Алоиса локтем в бок.

– Заткнись, – ворчит он, быстро глянув вперед, но Корнелия и Фрици увлечены разговором и не слышат нас.

– Я и не догадывался, что ты так очарован, – говорю я, повышая голос. – Интересно, какую татуировку она тебе сделает…

– Заткни. Свой. Рот. – Несмотря на эти слова, на его лице расплывается влюбленная улыбка.

– Может, баночку меда, раз уж ты такой сладкий, – я легонько бью его по руке. – Прямо здесь. Или, возможно, руну, обозначающую пирог? Она могла бы стать твоей Schnucki[25], твоим маленьким сладким пирожком.

Алоис толкает меня, я спотыкаюсь и едва успеваю ухватиться за перила, чтобы не полететь вниз сквозь ветки.

– Извини, Schnucki, – смущенно говорит он, и я не могу удержаться от смеха, замечая, как его рыжие волосы сливаются с покрасневшей шеей.

Алоис бросается вперед, когда убеждается, что со мной все в порядке, и обгоняет Фрици и Корнелию, чтобы первым добраться до дверей зала Совета. Я демонстративно раскидываю руки, кланяясь за спиной девушек, как напыщенный хозяин замка, и Алоис закатывает глаза, глядя на меня, когда открывает двери. Он следит, чтобы Корнелия и Фрици вошли первыми, а затем притворяется, что собирается закрыть дверь у меня перед носом.

Внутри холодно, камин не зажжен, и свет едва проникает сквозь задернутые шторы.

– Что это за запах? – спрашивает Корнелия.

Пахнет чем-то резким и металлическим.

Алоис поджигает трут, от которого вспыхивает факел. Я хватаю Фрици за руку и притягиваю к себе. Она неуклюже поскальзывается на полу, мокрого от…

Крови.

Мерцающий свет факелов отражается в лужах крови, которая высыхает и превращается в темнеющую липкую жижу, стекающую с шей Рохуса и Филомены, лежащих на полу. Их одежды, покрытые запекшейся кровью, – единственное, что выдает в них жреца и жрицу Совета.

– Где их головы? – Алоис ахает, а Корнелия издает сдавленный всхлип.

Меня охватывает паника, и я оборачиваюсь.

Глухой удар и влажный звук чего-то перекатывающегося, за которым следует еще один глухой удар. Два тяжелых предмета скользят по крови. Волосы Филомены скрывают лицо, когда ее голову швыряют нам под ноги, а борода Рохуса цепляется за что-то, неровную доску или гвоздь, и рот приоткрывается, а глаза закатываются, прежде чем голова медленно докатывается до нас и останавливается.

Я поднимаю глаза, когда Дитер выходит вперед, вытирая руки носовым платком, будто на них немного грязи, а не запекшаяся кровь, вытекшая из тел Рохуса и Филомены.

Я успеваю лишь взглянуть на Рохуса и Филомену. Мое тело приходит в движение прежде, чем я могу что-то осмыслить. Я взмахиваю руками и направляю свое намерение на дикую магию, кипящую во мне, вокруг меня, пока внимание не сфокусируется на одном слове: сдержать.

Виноградные лозы скользят по полу, пробиваясь сквозь деревянные планки. Они обвиваются вокруг лодыжек Дитера, прежде чем он прижимает к груди камень, спрятанный в мешочке, и из растений выходит вся влага, а капельки воды повисают в воздухе, превращая лозы в шелуху.

– Моя очередь, – воркует Дитер и бьет кулаком в воздух между нами.

Алоис, стоящий ближе всех, бросается на него. Корнелия вскрикивает, роясь в сумке в поисках ингредиентов для заклинания. Отто выхватывает меч, его лицо бледнеет, а сапоги ступают по лужам крови.

Вода, которую Дитер взял из виноградных лоз, собирается в шар. Сначала он ударяет в Алоиса, и тот отлетает, врезаясь в стену с книжными полками. Книги сыплются вокруг, а пузырьки, банки и горшки с растениями разлетаются вдребезги, а Алоис без сознания падает на пол. Корнелия кричит, поворачиваясь к нему, и этого оказывается достаточно, чтобы водяной шар развернулся и столкнулся с ней, отбросив ее через зал так же легко, как если бы она была пустым мешком. Корнелия кружится в воздухе и падает, скрываясь за столами.

Отто остается стоять, и я кричу, мой голос рвется из горла, когда Дитер наклоняется, заставляя водяной шар вернуться. Отто наносит удар, разрубает шар пополам, но это приводит лишь к тому, что на него обрушиваются две водные массы, одна окружает его руку с мечом, а другая – голову.

Отто дергается, его глаза в ужасе распахиваются за рябью водяной завесы, рот беззвучно раскрывается. Изо рта вырываются пузырьки воздуха, и вода превращает его крик в приглушенный шум.

– Хватит! – кричу я и бросаюсь к Отто, подняв руки, призывая дикую магию…

Что-то сдавливает мне грудь. Я спотыкаюсь, пошатнувшись и оказавшись достаточно близко, чтобы схватить Отто за руку.

Отто призывает к себе мою магию.

Он падает на колени, хватая ртом воду, а когда я пытаюсь разорвать завесу, капли разбрызгиваются, но тут же собираются обратно. Я чувствую ужас Отто, и более того, чувствую, как он теряет контроль и отчаянно использует мою магию. Я не уверена, что он делает это намеренно, происходящее вгоняет его в панику. Моя магия – единственное, что поддерживает в нем жизнь, но он истощает меня, а я застыла, позволяя ему делать это, пока он задыхается у меня на глазах…

Дитер подходит к нам. Его лицо – гримаса чистой ненависти.

– Я убью его, Фрицихен. А ты будешь за этим наблюдать. Но сначала он выкачает из тебя все силы.

Нет, нет…

Слезы щиплют глаза, обжигают щеки, и я снова призываю лианы, растения, что-нибудь, с помощью чего можно бороться… или, возможно, вода, я могла бы контролировать воду…

Дитер поднимает камень, и Отто дергается всем телом и издает вопль. Магия вытягивается из меня, и я даже не пытаюсь ее остановить – просто позволяю ей поддерживать в Отто жизнь.

У меня заканчиваются силы. Я истощаюсь, а у Дитера камень, и что произойдет, когда я устану?

– Хватит! – кричу я брату. – Прекрати это!

Дитер возвышается надо мной. Алоис лежит у меня за спиной, где бы Корнелия ни упала, она молчит. И никто в Источнике не знает, что Дитер здесь, не так ли? Как он вообще сюда попал?

– Нет, – говорит он. – Не думаю, что хочу прекращать. Видишь ли, все, чего я желаю, будет намного проще получить, если ты мне поможешь, сестра. И я уже пытался попросить тебя вежливо.

Отто падает на пол, беспомощно царапая открытый рот, и воду в шаре пятнают капли крови. Глаза Отто закатываются, и я подползаю к нему, но теряю сознание, так как магия вытекает из меня потоком. Как Отто в страхе тянется к моей магии, так и я отдаю ее, потому что не знаю, что еще сделать.

«Хольда, – молю я, – ХОЛЬДА…»

– О нет, – говорит Дитер. Боль вспыхивает, и я отлетаю в сторону, удар, прилетевший мне в живот, выбивает воздух из легких. – Она больше не слышит тебя, Фрицихен. У тебя недостаточно сил, чтобы ее позвать. Единственный, кто может тебя сейчас услышать, – это я.

Отто умирает рядом.

Моя магия расходуется, чтобы помочь ему.

Он тянется к ней.

А затем она заканчивается.

Последние капли растворяются, когда Отто цепляется за нашу связь, как за веревку, тянет за нее, но у меня больше нет сил. «Совсем нет».

Появившаяся во мне пустота расширяется, становится ямой, в которую я падаю, лечу с ужасом, нет…

– Хм, – Дитер толкает Отто ботинком. – Знаешь, я бы предпочел убить его. Meine Schwester[26], чтобы он умер прямо сейчас. Но как думаешь, наша волшебная связь выдержит это? Ты связана с ним, я с тобой, я с ним, и так продолжается до бесконечности. Думаю, он и впрямь делает тебя сильнее, Фрицихен. Делает тебя такой же отмеченной богиней, как и он. Ты ведь понимаешь, насколько слабой это тебя выставляет? Ты нуждаешься в нем.

Дитер отпускает шар с водой.

Отто обмякает. Но он жив. Я знаю, что жив, только без сознания. Дитер пока не хочет, чтобы он умирал, он нужен ему живым…

Раздается звук, похожий на звон колокола, похожий на… крик. Это я кричу, а когда пытаюсь подползти к Отто, Дитер опускается передо мной на колени, хватает за волосы и поворачивает мое лицо к себе.

Амулет, который подарила Корнелия, болтается у меня на шее, Дитер срывает его и выбрасывает.

– Время пришло, meine Schwester, – воркует он. – Впусти меня.

Нет, нет, нет, нет, НЕТ…

Он обхватывает мое лицо руками.

Я мысленно зову, используя все, что во мне осталось. «Хольда, Хольда, помоги мне…» Или, может, мне помогут виноградные лозы, растения, мускатный орех, крапива, омела и еще что-нибудь…

Что-нибудь.

Что-нибудь…

Я кое-что ему принесла.

Дитер улыбается. На его лице появляется улыбка, и в этой улыбке я вижу маму.

Она никогда не работала с растениями, но научила меня их использовать. Мускатный орех, омела, крапива и многое другое. Мускатный орех, омела и крапива. Мускатный орех и…

Для чего они мне нужны?

Я скучала по нему. Скучаю по ней. Скучаю по ним обоим, но Дитер здесь, и сейчас я не могу вспомнить, почему что-то еще прежде имело значение.

Он протягивает руку ладонью вверх.

Я указываю на зал собраний. На упавшее тело.

Дитер улыбается. Он оставляет меня, чтобы пересечь комнату. Раздается шорох, глухой удар, но ни слова, ни тревожного крика.

Я должна испытывать эмоции. Человек, которого он ищет… я ее знаю. Я знаю ее. Он прикасается к ней, и я должна почувствовать что-то…

Он возвращается с другим камнем в руке. Камень воздуха, а его улыбка – это солнце. Это вихрь из всего, чего я когда-либо хотела: мама и брат, они счастливы, и я чувствую, что тоже улыбаюсь.

– Три камня и одна искра, – произносит он, превращая заклинание в песню. – Вода, воздух, земля. И огонь в сердце.

Дитер поднимает меня на ноги. На полу вокруг много тел.

Но брат счастлив, и я тоже.

Мы выходим из зала собраний и стоим плечом к плечу у перил балкона, оглядывая Источник.

Люди занимаются повседневными делами. Ведьмы проживают свои жизни, не подозревая, что Дитер рядом.

Скоро они узнают.

Дитер прячет камень воздуха в мешочек, висящий у него на шее. Тот ударяется о камень воды, и теперь я вижу, что там спрятан еще один – камень земли. Тот, который охраняли Рохус и Филомена.

И снова отсутствие эмоций, которые я должна бы испытывать. Но что-то вспыхивает. Мое дыхание учащается или пытается участиться, крылья отчаянно бьются, чтобы…

Я останавливаюсь.

И наблюдаю за братом.

Он достает камень воды и подносит его ко рту, перекатывая по губам, пока не начинает раскачиваться, будто ветвь, сгибаемая ветром.

– Время пришло, – напевает он в камень, и внизу, у подножия деревьев, раздаются крики.

Я перегибаюсь через край балкона, чтобы взглянуть. Ручьи, которые проходят через Источник, начинают бурлить, пузырьки и пена покрывают поверхность. Люди в панике кричат и указывают пальцами…

Уже слишком поздно.

Водные пути взрываются дождем сверкающих капель, когда хэксэн-егери выходят на берег, вода перенесла их в Источник.

– Я спрятал их там, – сообщает Дитер, его глаза горят озорством, он все еще раскачивается, перекатывая камень по губам. Он смотрел на меня так в Бирэсборне, когда вел себя непослушно, а я хихикала над его выходками. – Защита Источника не распространяется на воду. Давай оставим их там с их делами, Фрицихен. – Дитер поворачивается к лестнице.

Воздух наполняется криками, стражи бросаются в бой, хэксэн-егери разят мечами и стрелами, слышатся вопли.

Я не двигаюсь.

Что-то, опять что-то, что я должна… Я должна что-то сделать… с этим. Или в зале заседаний Совета, там кто-то, кто мне нужен…

– Фрицихен, – рычит Дитер.

Он зол.

Я подскакиваю, меня охватывает чувство стыда, а когда мой взгляд встречается с ним, стоящим на лестничной площадке, Дитер улыбается.

Он обнажает зубы и прячет камень воды обратно в мешочек.

– Мы опаздываем, – говорит он. – А нам нельзя опаздывать, не так ли?

Я качаю головой. Нет, и его нельзя расстраивать, нельзя. Я не позволю ему расстраиваться.

Он кивает. Улыбается. Теперь улыбка светится и в его глазах, и я расслабляюсь.

– Хорошо. – Он смотрит вниз, на битву. – А теперь иди и приведи сюда Лизель. Ты можешь привести ее ко мне, не так ли?

Я снова киваю.

Он качает головой и начинает напевать.

– Три камня и одна искра, – тянет он. – Вода, воздух, земля и огонь в сердце. Иди и приведи огонь, Фрицихен.

Да. Лизель, Дитер и я. Она пойдет со мной. Она поймет – мы должны помочь ему. Мы должны помочь ему.

Я должна помочь ему.

Я должна помочь…

Я должна.

Я должна…

Я жил рядом с рекой и плавать научился рано. Каждое лето мачеха посмеивалась, крича мне вслед, что мне следовало бы тогда брать с собой мыло и время от времени заодно мыться. В те голодные месяцы, когда семена посеяны, но урожай еще не собран, я иногда плавал с ребятами из города, ловил рыбу по утрам и нырял в воду с головой, когда в полдень становилось жарко.

В один из таких дней я чуть не утонул, это случилось за год до того, как умерла мачеха, когда все изменилось. Это произошло бесшумно, младшего брата одного из мальчиков потянуло течением, он быстро устал и ушел под воду. Сначала никто ничего не заметил, но потом нас настигло осознание, а вместе с ним и ужас. Мы отчаянно выкрикивали его имя, вглядываясь в сверкающие воды Мозеля, пока наконец не услышали крик. Все бросились туда, но я добрался до него первым. Он вскарабкался на меня в панике, а меня утащило под воду, я начал задыхаться, нахлебался воды, в тот момент я уже не мог думать, не мог дышать, но другие ребята были рядом, и они стащили младшего с меня. Я вынырнул на поверхность, хватая ртом воздух и выплевывая грязную речную воду.

Я тонул, как и сейчас.

И в безнадежной панике я барахтался, брыкаясь и дергая за…

Связь.

Связь между мной и Фрици. За магию. Я был в ужасе, паниковал, я умирал, и я… лишил ее магии.

Когда он находился в комнате.

«Ох, scheisse, о нет, о scheisse».

Я сажусь, мои руки скользят по чему-то более плотному, чем вода, по чему-то…

Кровь. Это лужи крови.

К горлу подступает желчь, но я сглатываю ее. Заставляю себя подняться на ноги, ухватившись за рукоятку меча с такой силой, что костяшки пальцев белеют.

Я осматриваю зал Совета, пытаясь разобраться в своих мыслях. Корнелия уже встала, в синяках и растрепанная, она осматривает Алоиса.

– Я в порядке, – говорит он, но берет ее за руку, чтобы не упасть.

Они поворачиваются и смотрят на меня, в их глазах ужас и немой вопрос.

Фрици ушла. Дитер тоже.

«Она у него».

Это единственная мысль в моей голове. Единственная, которую я могу себе позволить, потому что, если не сосредоточусь на ней, буду думать об обезглавленных трупах жреца и жрицы, о крови, которая стекает по моим ботинкам, и не смогу осознать происходящее.

Она. У. Него.

– Он собирается отвести ее к Древу, – говорит Корнелия, отвечая на мои невысказанные мысли. – Мы должны остановить…

– Сначала он доберется до Лизель, – прерываю я. Я помню, что они обсуждали ранее, несколько недель назад. Существуют три камня, один для каждой богини – земля, воздух, вода. Но четвертый элемент представляют ведьмы.

Огонь.

– Ему подойдет любой ведьмовской огонь, – начинает Корнелия, качая головой. – Ему вовсе не обязательно…

– Он возьмет Лизель. – Я уверен в этом, и хотя мне неприятно от мысли, что я так хорошо знаю врага, не сомневаюсь, что Дитеру не понравилась бы синхронность наших размышлений.

Я поворачиваюсь к двери, из-за которой пробивается полоска света.

Должно быть, Дитер отправился в ту сторону – кровавые следы ведут в том направлении. Я жестом приказываю Алоису и Корнелии следовать за мной.

«Я должен быть осторожен». – У Фрици теперь нет ни магии, ни чего-то еще, что могло бы защитить ее. Ничего, кроме моего меча.

Выйдя из зала, я прячусь за толстую ветку дерева, не сводя глаз с кровавых следов. Замечаю, как Корнелия и Алоис следуют моему примеру и тоже скрываются в тени. Я слышу… крики? И осмеливаюсь взглянуть вниз.

«Scheisse». Хэксэн-егери повсюду. Мы предполагали, что Дитер использует камень воды в качестве оружия, но нам и в голову не приходило, что он сможет превратить реки и ручьи в подобие троянского коня. Эти хэксэн-егери в черных плащах хорошо вооружены, они движутся, словно тени, среди ведьм, которые пытаются от них отбиться. Один вид битвы причиняет мне нестерпимую боль, это наихудшее из предательств, потому что она развернулась в месте, которое я уже привык считать домом.

Привык считать безопасным.

«Как он это делает?» Раньше у него была магия, позволяющая управлять людьми, как марионетками, но он утратил ее. Это все с помощью камня воды? Может ли Дитер использовать жидкости в человеческом теле, чтобы заставлять его сражаться? Или он нашел кровожадных чудовищ среди людей, готовых игнорировать его магию, лишь бы убить ведьм, которых он здесь отыскал?

Я не могу раздумывать сейчас, как Дитер это провернул, я должен сделать все, что в моих силах, чтобы не допустить худшего.

Хаос сотрясает деревья. Крики, стрельба, магические взрывы, лошади, треск огня…

И голос.

Фрици.

– Лизель! – нараспев зовет она, и голос разносится среди деревьев. – Выходи, выходи!

Фрици никогда бы не позвала кузину так.

Но он бы позвал.

Я оглядываюсь. Большинство домов среди ветвей пусты, как заброшенные морские раковины, все жители бросились с оружием в руках в лес. Мое сердце сжимается от боли… «Хильда». Она пивовар, а не воин. Но Бригитта защитит ее…

Фрици не так далеко от меня – я мог бы добраться до нее, перебежав через мост, спустившись по лестнице и перейдя по другому мосту. Но тогда я бы выдал свое укрытие, а я уверен, что он здесь, поблизости. К тому же он спрятался.

– Фрици? – Голос Лизель пронзает какофонию звуков. Я слышу его только потому, что жду и страшусь этого.

Фрици встает на колени посреди моста, широко раскинув руки.

– Иди сюда, кузина.

– Это кровь на тебе?

Они на лестничной площадке. У меня сводит живот – Лизель рядом со школой, где дети Источника изучают магию, математику и буквы. Я вижу Манегольда, молодого человека, который обучает заклинаниям, он сидит у окна, когда Лизель делает неуверенный шаг через дверь. Мелькают пряди волос и разноцветные одежды – дети прячутся.

Они понимают, что что-то не так.

Но Лизель доверяет Фрици.

Она медленно поднимается на мост.

– Иди ко мне, – зовет Фрици, но отзвуки битвы внизу заглушают ее слова.

Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам. Место на балконе рядом с залом Совета служит нам хорошим укрытием, но теперь кажется слишком отдаленным от происходящего. Алоис показывает мне пустые ладони – у него только меч на бедре, – а магия Корнелии требует времени. У меня нет лука и стрел, но если я смогу найти Дитера…

Лизель в объятиях Фрици.

Фрици подхватывает девочку на руки, хотя весит та немало, и поворачивается. Глаза Лизель широко раскрыты, и хотя она еще не видит Дитера, должно быть, понимает, что с Фрици что-то не так.

Ее встревоженный взгляд останавливается на мне.

Я вижу, как у нее отвисает челюсть и страх переполняет взгляд, когда она замечает, как я выгляжу – измотанный от битвы, весь в крови и не рядом с Фрици. Ее худшие опасения подтверждаются.

Я подношу палец к губам. Липкая кровь – Рохуса или Филомены – размазывается по лицу. У меня так сдавливает горло, что я едва могу дышать, глаза щиплет от непролитых слез.

Лизель едва заметно кивает, ее кудряшки падают на плечо Фрици. Фрици несет Лизель к лестнице и начинает спускаться.

Дитера нигде не видно.

Я осторожно пробираюсь между ветвями к другой лестнице, не упуская из виду кудряшки Лизель и косы Фрици. Корнелия и Алоис следуют за мной, прикрывая меня, пока я разрабатываю план.

Как только мои ноги касаются земли, передо мной разворачивается битва. Я не отрываю взгляда от Фрици, которая несет Лизель через сердце хаоса. Моя рука с мечом рассекает воздух и опускается, поражая приближающегося хэксэн-егеря. Я резко делаю выпад вправо, отбивая нападение другого. Позади Корнелия выкрикивает заклинания, а Алоис рубит мечом. Я продвигаюсь вперед шаг за шагом, не выпуская из виду Фрици и Лизель.

По лицу Лизель текут слезы. Она знает, что Фрици не контролирует себя.

Но она наблюдает за мной.

И я сожгу этот лес дотла, прежде чем позволю Дитеру отнять у меня одну из них.

Источник – это поле битвы. Лязгают мечи, стенают люди, всюду кровавая бойня, но я прохожу сквозь нее с Лизель в моих объятиях. Я иду и иду, и мне кажется, я напеваю колыбельную, которую мама всегда пела Дитеру.

Или нет, это не колыбельная…

– Три камня и одна искра, – напеваю, распеваю. – Вода, воздух, земля. И огонь в сердце.

– Фрици, – всхлипывает Лизель, уткнувшись мне в шею. – Фрици, ты меня пугаешь. Остановись, пожалуйста.

– Три камня и одна искра. Вода, воздух, земля…

– Фрици, – она хнычет и цепляется за меня крепче. – Фрици… это все Дитер, он тебя околдовал… отпусти меня, пожалуйста.

Но она не сопротивляется. Она крепко держится за меня, пока я несу ее по полю боя. Никто не бросается на нас, никто не нападает.

Впереди я вижу брата, стоящего под аркой из переплетенных деревьев. Он широко улыбается солнечной улыбкой, и я иду, продолжаю идти, несмотря на то что Лизель дрожит в моих объятиях. Тяжесть ее тела давит на рану у меня на груди, но боль будто где-то далеко. На горизонте. Она не имеет значения.

Что-то змейкой ползет по позвоночнику. Отвращение? Нет, оно заглушается приступом гордости, которую вызывает у меня улыбка брата.

– Отличная работа, сестренка, – говорит Дитер и смотрит на Лизель. Он протягивает руку и гладит ту по волосам. – Еще раз привет, кузина.

Лизель смотрит на него, стиснув зубы, ее глаза сверкают оранжевым пламенем.

– Не прикасайся ко мне.

Дитер цокает языком и опускает руку.

– О, но мне и не нужно к тебе прикасаться, не так ли? Пошли.

Я следую за ним.

Отзвуки битвы стихают позади, когда мы выходим в рощу. Хэксэн-егери здесь повсюду, и как только Дитер показывается, он кивает кому-то, и солдаты послушно уходят, оставляя нас одних среди деревьев, которые покачиваются на легком ветерке, у небольшого мирного пруда, и – вот оно, Начальное Древо, возвышающееся над всем.

Массивные корни и раскидистые ветви тянутся над долиной, его листья будто звенят, само его существование кажется песней, даже когда здесь царит тишина.

Это место, где мы с Отто…

Боль пронзает мою голову, и я спотыкаюсь, едва не роняя Лизель. Она вскрикивает и пытается вырваться из моих объятий, но я сжимаю ее крепче, восстанавливая равновесие.

Дитер хмурится, глядя на меня.

– Три камня и одна искра, – слышу я свой поющий голос. – Вода, воздух, земля. И огонь в сердце.

«Остановись», – говорит что-то глубоко в моем сознании, что-то кричит, умоляя не делать этого.

Дитер кивает:

– Хорошо.

Он высыпает камни из мешочка себе на ладонь.

Позади раздается вопль. Металл скрежещет о металл.

Дитер оборачивается, смотрит так долго, что я собираюсь повернуться, но не могу. Мне нельзя. Дитер ничего не говорит, но когда начинает взбираться вверх по массивным корням Древа, я следую за ним с Лизель на руках.

Она сопротивляется:

– Отпусти меня! Это не ты, Фрици! Отпусти меня!

Мама, Дитер и я были так счастливы. Мы все время смеялись. Мы сидели в нашем маленьком домике и наслаждались маминой стряпней… что-то со сливами, с вишнями, помню, как подняла однажды глаза и увидела, что лицо Дитера в липких красных разводах, рот и зубы такие красные…

Я держу Лизель на руках. Обнимаю ее, а лицо у меня мокрое, и влага стекает на Лизель и на мои руки, сжимающие ее. Лизель кладет ладони мне на щеки, но я смотрю на Дитера, который подбирается к стволу Древа.

В стволе есть углубления. Их три. Идеальные и маленькие для идеальных маленьких камней.

– Три камня и одна искра, – шепчу я, горло вдруг сдавливает, слезы подступают с новой силой.

Дитер кладет по камню в каждое из углублений. Последний со щелчком встает на место, и я чувствую, как Древо начинает вибрировать, и я трясусь, стоя на его корнях, но мне удается сохранить равновесие, удержать Лизель на руках.

Я жду, что Древо протянет ветви, чтобы нащупать вложенные в ствол камни, и даст нам отпор. Но оно только вибрирует, это гул, наполненный жизнью, магией и силой, и находясь так близко, я ощущаю себя поглощенной им. Манящим гудением, обещающим силу и жизнь.

Глаза Дитера блестят от нетерпения. Он тоже слышит это. Он всегда слышал. Возможно, именно поэтому он такой, какой есть, потому что в его голове всегда было что-то, умоляющее так поступить. И вот он здесь, прижимает ладонь к стволу, и его губы расплываются в улыбке.

– Давай, Лизель, – воркует Дитер, поглаживая кору Древа.

– Нет, – шепчет она мне в шею, всхлипывая и рыча.

Дитер вздыхает. Он оглядывается, устремляя взор куда-то нам за спины.

Мечи лязгают уже ближе. Кто-то кричит:

– Фрици!

Я хочу оглянуться. Хочу посмотреть…

Я хочу…

Хочу…

– Малышка Лизель, – произносит Дитер, раздражение в его голосе смешивается с легкой тревогой. Он поворачивается к нам, все еще держа руку на Древе. – Ты должна сжечь это дерево ради меня.

– Нет! – кричит она.

– Да, должна.

Он дергает меня, и я толкаю Лизель к Дитеру. Он хватает ее за руку, и она вскрикивает, скорее от потрясения, чем от боли, но Дитер крепко держит ее, пока я стою, балансируя на корнях Древа.

– Фрици! – снова зовет тот знакомый голос, полный паники.

У меня в руке нож. Откуда он, интересно, взялся?

– Подожги Древо, малышка Лизель, – говорит Дитер. – Дорогой Фрицихен надо, чтобы ты подожгла Древо.

Перед моим лицом появляется кончик ножа. Мое внимание переключается с Дитера и Лизель, стоящих у подножия Древа, на край лезвия, туда и обратно, то далеко, то близко.

– Сожги Древо! – требует Дитер.

Почему она не слушается? Он нуждается в нас. Он нуждается в нас.

Лезвие ножа приближается к моему глазу. Я чувствую, как ресницы трепещут, касаясь его.

Слезы начинают наворачиваться на глазах, когда лезвие в моей руке приближается все ближе.

Дитеру нужно, чтобы я это сделала. Дитер нуждается во мне. Он нуждается во мне.

Он нуждается…

Я хочу…

Я должна…

Острая боль. Кончик лезвия задевает мое веко, и я вздрагиваю, когда нож скользит вверх, рассекая бровь.

Инстинкт подавляет «нужно» и «хочу» внезапным: «Нет, нет, не делай этого…»

Лизель кричит:

– Фрици, остановись!

– Ты можешь остановить это, – говорит Дитер, нашептывая слова ей в волосы и обнимая. – Разожги огонь. Сожги все дотла, малышка Лизель. Ведьмовской огонь в сердце.

Я веду нож обратно, и он снова оказывается у меня перед глазом, и я дрожу от того, что сдерживаю себя, дрожу от желания выколоть себе глаз… Дитер нуждается во мне, он нуждается в Лизель, он нуждается…

Он держал меня на цепях в Баден-Бадене. Тогда крови не было. Только очень жгло, и был запах опаленной плоти, а еще его глаза, сверкающие так же, как сейчас.

Он оставил на мне отметины. Оставил на мне клейма. Он завладел моим разумом в библиотеке. Он издевался надо мной на глазах у Отто.

И еще в другой раз, после того как мы выбрались из гробницы Перхты.

Снова и снова. Его отметины повсюду, они доказательство того, что он сильнее меня, что он всегда будет чем-то большим, чем я, что я всегда буду принадлежать ему.

Дитеру нужно, чтобы я это сделала.

Я хочу… Я хочу…

Я вижу, как кровь стекает с кончика ножа, который висит перед моим глазом.

Я слежу за ней взглядом, смотрю вниз. И вот оно – клеймо, которое он оставил, его край виднеется из-под разорванного воротничка сорочки и киртла, и там же неровные линии вырезанного на моей коже Древа, которые еще не зажили.

Я помню о других клеймах. О других шрамах.

Мое тело мне не принадлежит. Моя магия мне не принадлежит. Я принадлежу ему. Я в его власти, а эти отметины показывают, что он делает со мной все, что захочет.

«Нет».

«Хватит».

«НЕТ».

Это все, о чем я думаю. Все, о чем я думала на протяжении нескольких месяцев. «Нет. Хватит. Это все сотворил он. Я в его власти. Он изувечил меня».

Он, он…

Но я все еще здесь.

Я все еще здесь. Я стою на ногах.

А эти шрамы.

Эти шрамы мои.

Эти шрамы доказывают, что я сбежала от него. Что каждый раз, когда он брал надо мной верх, я поднималась.

Эти шрамы – знаки того, что я выживаю, и когда смотрю на них, я кричу.

Крик возникает где-то в глубине моего сердца и вырывается наружу, он пронизывает меня, как волна магии и обжигающего огня – хаос, сотканный из ярости.

Это ярость, в которую не вложено ничего, кроме единственной цели и ужаса.

Это ярость, стремление вернуть то, что мне принадлежит, и изгнать то, что чуждо, и все это сливается во мне, пока мой крик не уничтожает каждую частичку брата в моем теле.

Это мое тело. Это моя магия.

Я принадлежу себе.

Я падаю, потеряв равновесие, и лечу вниз, нож вываливается из моих пальцев, тело немеет, становясь невесомым…

Чьи-то руки подхватывают меня.

Я поднимаю глаза и вижу окровавленное лицо Отто, смотрящее на меня сверху вниз.

– Фрици? – Он кладет ладонь мне на щеку.

Я киваю и улыбаюсь, и что-то в моих глазах, должно быть, заглушает его беспокойство, потому что он улыбается в ответ.

Гневный рев Дитера эхом разносится по роще.

Оставаясь в объятиях Отто, я вижу, как Корнелия и Алоис сражаются с хэксэн-егерями, которые стоят перед Древом, и основная битва начинает перемещаться сюда. Бригитта здесь, а рядом с ней… Хильда? Бригитта, должно быть, тренировала ее, потому что Хильда уверенно управляется двумя ножами.

– Подожги Древо! – кричит Дитер, и я, повернувшись в руках Отто, встаю на ноги, в то время как брат в панике трясет Лизель. – Подожги сейчас же!

Всхлипывания Лизель сменяются яростью, когда она видит, что я стою на ногах, видит мой прояснившийся взор.

Она поворачивается и свирепо смотрит на Дитера.

– Я не стану сжигать Древо, – заявляет она. – Но я сожгу тебя.

И она кладет руку ему на грудь, посылая языки пламени по его телу.

Тело Дитера окружают всполохи огня, оранжевые, красные и темно-синие, срывая с него одежду, облизывая волосы. Лизель бросается в сторону, карабкается по корням Древа, и прыгает в объятия Отто. Он подхватывает ее, одной рукой все еще поддерживая меня, и втроем мы наблюдаем, как Дитер сгорает.

Его кожа начинает темнеть и потрескивать. Запах горящей плоти возвращает меня в ту комнату в Баден-Бадене…

А затем брат начинает смеяться.

Он запрокидывает голову и хохочет, глядя на высокие ветви Древа. Это рваный, хриплый смех, безумный от боли.

Он все еще рядом с Древом. Стоит на его корнях, достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться ствола.

Я вижу, как это происходит, время будто замедляется, секунды растягиваются. Рука Дитера, окутанная ведьмовским огнем, приближается к коре.

Я бросаюсь вперед, прежде чем успеваю придумать, как остановить его. Отто, стоящий рядом, отпихивает Лизель и мчится за мной, вдвоем мы взбираемся наверх, пытаясь добраться до Дитера и остановить его, пока он не поджег Древо. Мы совсем близко…

Но недостаточно.

Рука Дитера касается ствола Древа, рядом с тремя камнями, в тот момент, когда я спотыкаюсь и падаю на корень, а моя окровавленная ладонь ударяется об основание ствола. Отто, крепко держа, не отпускает мою другую руку.

Дрожь Древа стихает.

Воцаряется тишина.

Это похоже на вздох.

На затишье перед ударом грома.

Затем огонь пробегает по коре дерева обжигающей белесо-голубой волной, которая сползает по корням, по ветвям и озаряет рощу вспышкой раскаленного света.

Момент ослепляющего белого жара.

А потом…

Ничего.

Я моргаю, резко оборачиваясь. «Где Дитер?» Я должен остановить его, должен убить его, должен…

Это был неправильный вопрос. Мне не нужно знать, где находится Дитер. Мне нужно знать, где нахожусь я.

Сквозь белый туман тянется чья-то рука, и прежде чем успеваю запаниковать, чувствую, как чьи-то пальцы переплетаются с моими. Фрици хватается за меня, притягивает ближе, и теперь я вижу ее, замечаю красные полоски от ран, жуткие в ярком свете. Свет становится туманно-белым, таким же, как когда…

– Помнишь, как нас испытывали? – шепчет Фрици. – Прежде чем богини пустили нас в Источник?

Я начинаю соглашаться с ней, и в этот момент мы видим фигуру, приближающуюся к нам сквозь туман, клубящиеся облака расступаются, палка постукивает по земле при каждом шаге. Звук отдается гулким эхом.

Я встречал Хольду, Деву. Она испытала меня и подарила татуировку.

Я встречал монстров Перхты в Глауберге, это было еще одно испытание, от Матери.

– Абноба, – говорю я. Старица.

– А ты воин, – отвечает Абноба. Голос у нее скрипучий, будто она не привыкла говорить. Она опирается на палку, ее длинные серебристые волосы ниспадают почти до земли, когда она сутулится. Но когда она поднимает на меня глаза, я могу с уверенностью сказать, что зрение у нее зоркое, хотя ее лицо покрыто глубокими морщинами.

Не двигаясь, она переводит взгляд на Фрици.

– И чемпион. – Пальцы Фрици сжимаются крепче вокруг моих. Она очень устала и опустошена. Эмоционально, физически, магически.

– Если я воин, почему ты увела нас с поля боя? – спрашиваю я.

– Тебе не терпится убивать? – интересуется Абноба. В ее голосе нет осуждения, только любопытство.

Я бросаю взгляд на Фрици. Дитер – чудовище.

Дитер – ее брат.

– Нет, – отвечаю я, удивляясь, сколько в этом слове правды.

Абноба устремляет взгляд на Фрици. Я чувствую, как Фрици дрожит – возможно, от страха перед тем, что должно произойти, – и делаю шаг вперед, заслоняя ее. Я не могу защитить ее от всего, но, scheisse, я бы хотел этого.

Морщинистые губы Абнобы кривятся.

– Ты пробуждаешь во мне любопытство, воин, – говорит она, по-видимому довольная, что ей вновь приходится обратить свое внимание на меня.

– О? – Я ненавижу воинственные нотки в своем голосе.

– Я тебе враг? – спрашивает Старица.

– Я должен относиться к вам как к врагу?

Она смеется, и ее смех такой же глухой, как удары посоха о землю… или чем бы ни было то, что у нас сейчас под ногами. Все густо заволокло туманом.

– Я так не думаю. Но некоторые из вас, людей, полагают именно так. – В ответ на мой непонимающий взгляд она добавляет: – Ты поклоняешься другому богу.

– Различия во взглядах не создают врагов, разве что среди дураков, – отвечаю я.

– А ты не дурак? – И снова она говорит просто и с любопытством. – Я стараюсь не быть им.

– Многие дураки тоже стараются. – Прежде чем успеваю ответить, Абноба улыбается и стучит посохом. – Но настоящие дураки – это те, кто думает, что знает все. Это то, что я ценю в твоих убеждениях, человек. Замысел жизни непознаваем. Именно тогда, когда люди начинают верить, что знают все, они больше всего проявляют свою глупость.

– Эта философия такая… – Фрици тяжело вздыхает, не желая высказывать свои мысли. – Но я считаю, что мы находимся в центре важного события, которое, возможно, требует некоторой срочности.

– И тебе не терпится вернуться к тому, что должно быть сделано? – спрашивает Абноба.

Фрици наклоняет голову, ее светлые локоны падают ей на глаза.

– Нет, – отвечает она так тихо, что я едва могу расслышать.

– Что ж, это хорошо, дорогая, – замечает Абноба, протягивая руку, чтобы потрепать Фрици по щеке. – Вы, молодые, всегда что-то делаете. Но порой полезно сделать паузу и подумать. – Она поворачивается ко мне с вспыхнувшим в глазах огоньком. – Чтобы поведать историю. Мои сестры и я, мы не принадлежим к вашему миру. Но мы пришли сюда в поисках…

Она надолго замолкает, так что мы с Фрици переглядываемся, удивляясь.

– В поисках чего? – уточняю я.

– О, разных вещей, – Абноба пренебрежительно взмахивает рукой. – Но когда мы прибыли сюда, мы принесли с собой немного нашей магии. А магия – это дикая вещь, не так ли? – Она издает гортанный звук, обращаясь к Фрици, и я не сразу понимаю, что это смех. – Волшебство нельзя остановить, его можно только отсрочить. Поэтому мы с сестрами посадили Древо, чтобы замедлить его. В то время этот мир был совсем новым. Мы хотели помочь человечеству вырасти, но при этом хотели и защитить наших детей.

– Я думал, об этом заботилась Перхта, которая была Матерью, защитницей, – говорю я.

– А я думала, тебе понравится идея, что три бога являются единым целым, – осаждает меня Абноба.

Я выпячиваю подбородок, соглашаясь с весомостью ее замечания.

– Мы не предполагали, что вырастет так много стен, – продолжает она. – Стена, которая будет препятствовать магии. Стена, которая будет защищать Источник. Стена, которая будет защищать от римлян. И они тоже построили стены, эти римляне. Лимесы, чтобы оттеснять людей. Стены вокруг ваших городов, вокруг амфитеатров, вокруг домов.

– Стены могут защитить, – замечаю я.

Абноба медленно кивает:

– Могут. Но все стены, которые когда-либо возводились, однажды должны рухнуть.

Фрици резко вздыхает, ее ладонь становится влажной. Я знаю, о чем она думает. Я тоже этого боюсь. Стена вокруг Источника уже рухнула. Дитер воспользовался пламенем, охватившим его тело, чтобы поджечь Древо.

Я помню свет. Трудно думать, находясь в этом туманном месте, куда привела нас богиня, но я помню свет.

Я помню огонь.

Однако я больше не уверен насчет времени. Привела ли нас богиня в это пограничное пространство до или после того, как стало слишком поздно что-то сделать с огнем, охватившим Древо?

– А… – Я сглатываю. – А сегодня тот день, когда падет Начальное Древо?

– Какое это имеет значение для тебя, человека без магии?

Я не уверен. Я солдат, а не генерал на этой войне. Фрици знает – не только о том, чего хочет Совет и чего хотят богини, но и о том, чего хочет она сама. Свобода для колдовства, доступная каждому магия, не ограниченная жесткими правилами Источника. Я бросаю на нее взгляд и убеждаюсь, она знает, что сказать. Но она ждет, когда заговорю я. И Абноба тоже.

– Какое это имеет значение для тебя, Отто? – повторяет Абноба, но в этот раз мягче.

– Мне нравится иметь доступ к магии, – наконец отвечаю я. – Я раньше не понимал этого – как можно хотеть того, чего у тебя никогда не было? Если никогда не верил, что это возможно? Но теперь я знаю, что это возможно, и это то, чего я хочу.

До появления в моей жизни Фрици я никогда не ощущал внутри той пустоты, которую можно наполнить магией.

Ее магией.

Губы Абнобы вздрагивают, но я не даю ей возможности заговорить и продолжаю:

– Но не хочу этого ценой магии Фрици.

Фрици вопросительно смотрит на меня:

– Моя магия…

Я прерываю ее:

– Если бы не было ограничений, если бы магия была доступна каждому, как того хотела Хольда, я бы никогда не исчерпал силы Фрици, она бы не оказалась в ловушке Дитера и ничего этого бы не случилось.

На лице Фрици мелькают эмоции, но выражение ее невозможно прочесть.

– Я должен был использовать ее магию, чтобы защищать ее, но у меня ничего не получилось. – Я произношу эти слова так, словно это покаяние, но мои глаза устремлены на Фрици, на единственную, кто может отпустить мои грехи.

– Ты выжил. Я выжила. Этого достаточно, – бормочет Фрици. Она хочет, чтобы эти слова были предназначены только для меня, но в тишине этого места ее голос разносится эхом.

Я качаю головой:

– Этого недостаточно. – Я поворачиваюсь к Абнобе: – Одного выживания недостаточно. Почему все люди не могут иметь доступ к магии? Не только посредством заклинаний, но и так, как Фрици, владея дикой магией? – спрашиваю я. Я ненавижу свой жалующийся тон, но в Абнобе есть что-то – ее глубокие морщины, бабушкины глаза, – что заставляет меня чувствовать себя в безопасности, расспрашивая ее, как ребенок.

Богиня поворачивается к Фрици:

– Это то, о чем просила тебя Хольда: показать ведьмам, что дикая магия – не зло и что у них есть доступ к большей силе, чем мы заставляли их верить.

– Не только у ведьм. – Взгляд Фрици вспыхивает. – У всех людей должен быть выбор, возможность получить доступ к магии. – Ее голос тверд.

– Поначалу мы старались, чтобы наша магия хранилась в тайне, – говорит Абноба. Она выглядит так, будто обдумывает слова Фрици. – Только несколько избранных имели к ней доступ. Дары могут стать бременем. А потом, когда те, кто не владел магией, начали преследовать тех, у кого она была…

Древние племена, римляне, сражения.

– Вы попытались создать безопасное убежище, – прерывает Фрици. – Источник.

Абноба кивает.

– Но мы также верим в право выбора, – говорит она. – Мы рассказали ведьмам о магии, научили их тому, что может дать Древо. А потом… – Абноба отступает на несколько шагов, ее посох глухо стучит.

– Люди в Источнике создали свою систему управления, – продолжает она.

Совет.

– Свои правила.

Заклинания.

– Свои традиции.

Секреты.

Она наблюдает за мной, и я чувствую, что должен извлечь из ее речи нечто большее, чем слова. Она стара, она привыкла ждать, а время все равно остановилось, поэтому я обдумываю то, что она сказала.

В Церкви тоже есть традиция. Я размышляю о прихожанах, которые читают молитвы на латыни, языке, которого они не знают, эти слова для них – не более чем механическая память.

Протестанты перевели Библию с латыни на немецкий, но этот текст был переведен на латынь с греческого и иврита, а возможно, и с других языков – сколько смысла потерялось при каждом новом переводе? Мы преклоняем колени, когда нам приказывают, мы едим, когда нам приказывают, мы следуем календарю со священными датами, которые были прежде римскими, а до этого греческими, а до этого языческими.

И все это во имя традиций.

Но в традициях есть и что-то утешительное. Мы с сестрой и мачехой плели рождественские венки. Перед отъездом в Трир в нашей деревне я прогулялся по площади, поучаствовал в танцах и наелся досыта – это одни из самых радостных воспоминаний в моей жизни. И именно на Кристкиндэмаркте я был, когда влюбился в Фрици. Свежий лебкухен дарит тепло и умиротворение. Моя сестра варит пиво по рецепту мачехи, и в каком-то смысле это позволяет ей жить среди нас, пусть ее уже нет в живых.

– Некоторые традиции теряют первоначальный смысл, – говорю я, – но не все они неправильные.

– А Перхта думала, что я должна позволить тебе умереть, – замечает Абноба, улыбаясь.

У меня кровь стынет в жилах. Нельзя забывать, что, несмотря на свою добрую внешность, Абноба – богиня. Пусть сейчас она остановила для нас время, но я не могу надеяться, что ее милосердие будет вечным.

– Традиции могут быть полезны, – произносит Абноба, кивая, словно разговаривая сама с собой. – Но когда они теряют свой первоначальный смысл… – Она поднимает глаза, и ее изучающий взгляд останавливается на Фрици. – Ты, чемпион, убедила в этом Перхту.

Фрици удивленно ахает, и глаза Абнобы почти теряются среди морщин, такой широкой становится ее улыбка.

– В лучшем случае бессмысленные традиции являются пустой тратой времени, – говорю я. – А в худшем – они убивают.

– Если традиция может убить моих детей, то они должны убить ее первыми. – Абноба пристально смотрит мне в глаза. – Не только Фрици выбрала тебя воином, Отто Эрнст.

Тяжесть ответственности ложится мне на плечи.

– Что, по-вашему, мы должны делать? – спрашивает Фрици.

Я чувствую жар. Я не вижу пламени Древа – все, что вижу, это туманное место, ведущее в никуда, – но, кажется, я начинаю чувствовать огонь.

– Вы хотите сказать, что мы должны позволить Древу сгореть? – уточняю я.

Абноба смеется.

– Я говорю, что оно сгорит, хочешь ты этого или нет.

– Значит, мир наполнится волшебством, – медленно произносит Фрици.

– Да, – подтверждает Абноба, наклоняясь к языкам пламени, которые постепенно становятся видны. – И разве это не чудесно?

– И мы все умрем? – спрашиваю я.

– О, определенно, – подтверждает Абноба. – В конце концов, в любом случае.

Страх душит меня, как туго свернувшаяся змея.

– Неужели магическое наводнение уничтожит человечество? – не сдаюсь я. – Прямо сейчас происходит апокалипсис?

Абноба делает шаг ко мне и поднимает посох, ударяя по моей напрягшейся груди. В то место, где у меня татуировка.

– Ты думаешь, это было случайностью? Ты человек, мальчик. И ты связан с ведьмой. Теперь ты испытал на себе ее магию. Что думаешь? – Она смотрит на меня, прищурившись. – Мы создали традиции, чтобы защищать, а не ограничивать. Мы научили ведьм заклинаниям и тому, как получить доступ к Источнику, потому что тогда, столетия назад, они были детьми. Детьми, у которых имелись враги, желающие причинить им боль.

– У них все еще есть враги, которые хотят причинить им боль, – шепчу я.

– Да, но они уже не дети, не так ли? – Улыбка Абнобы становится печальной. – Даже маленькая Лизель.

Я молча качаю головой.

– Хольда дала бы полную свободу. Перхта не давала бы никакой, – говорит Абноба, постукивая посохом. – Но когда тебе столько лет, сколько мне, ты понимаешь: единственное, что остается, – это позволить детям самим решать, кем они хотят быть.

«Кем они хотят быть».

Я поднимаю глаза на Отто, в голове звенит от того, что сказал он, и того, что сказала Абноба, от всех высказанных слов и возможностей, которые вихрем кружатся вокруг, обещая что-то.

«Кем они хотят быть».

Кем я хочу быть?

Ответов на этот вопрос множество. Я хотела быть хорошей ведьмой. Хотела быть той, кем гордилась бы мама. Хотела быть кем-то, достойным внимания и любви. Прежде я хотела выжить, спасти кузину от хэксэн-егерей, быть в безопасности.

Я хотела и не переставала и иногда получала то, о чем мечтала, а иногда эти желания почти губили меня.

Но всегда у меня был доступ к магии во всех ее формах. У меня был инструмент, который помогал мне даже в самые мрачные, ужасающие минуты. Магия дарила мне свет, когда все становилось беспросветно-черным, свет, который я привыкла принимать как должное. Свет, которым смогла поделиться с Отто. И возможно, мы не слишком хорошо умеем использовать связь между нами, но когда я смотрю на него сейчас, вижу в его глазах те же вопросы.

– А могли бы мы?.. – Я замолкаю, облизывая пересохшие губы. – Дитер разрушил Древо. Магия не перейдет в него?

– Он попытается направить ее, – отвечает Абноба. – Но что попытаешься сделать ты?

– Магия хлынет в мир, – продолжаю я, собирая мысли воедино, – если только мы не направим эту магию куда-то еще.

– Куда-то еще? – переспрашивает Отто, и на его лице отражается сомнение. – В тебя? Ты переживешь, если столько силы вольется в тебя?

Я качаю головой:

– Не в меня. Во всех.

Его брови приподнимаются.

– Мы могли бы… мы могли бы связать ее со всеми, кто живет на этих землях, – объясняю Отто. – Каждый мог бы хранить в себе частичку волшебства, как ты и говорил.

– Все равно останется лишняя магия. – Абноба крутит посох в своих длинных пальцах. – Но разрушения от магии, вырвавшейся из Древа, значительно уменьшатся.

– Значит, это возможно? – Мои глаза расширяются. – Мы можем предоставить доступ к магии всем? Не только ведьмам?

Абноба лукаво улыбается. Она указывает на пространство между нами.

– Твой смертный может получить доступ к твоей магии. Связаться узами чар могут две ведьмы, иногда смертный и ведьма, пара не имеет значения. Что важно, так это сердца. Души. Вот то, что определяет способность в магии. Что касается смертных, которым вы хотите передать нашу магию… некоторые смогут ею воспользоваться. Некоторые даже не заметят, что что-то изменилось.

– Но у них будет возможность. – Я нервно вздыхаю. – У каждого появится возможность использовать магию, если он этого захочет. Мы можем это сделать.

Я поворачиваюсь к Отто, хватаю его за руки, и уверенное и почти лихорадочное чувство переполняет меня. Я открываю рот и начинаю объяснять, что думаю: это бредовый план, но Отто сжимает мои руки и улыбается.

Эта улыбка заставляет меня замолчать. Эта улыбка – ласка на моей щеке, теплый луч света. Связь между нами вибрирует, и я чувствую его понимание, принятие, уверенность.

– Как? – спрашивает он, но затем переводит взгляд на Абнобу: – Как нам поделиться волшебством с каждым?

Абноба поднимает руку, и внезапно в ней появляется яблоко. Она с хрустом откусывает от него кусочек, и сок стекает по ее подбородку.

– Действительно, как?

Отто заставил яблоню цвести, когда я пыталась научить его пользоваться моей магией. Мы рассуждали о силе намерений, о воле и инстинктах.

– Мы с трудом разобрались, как использовать нашу связь, – признаюсь я.

– Это причинит ей боль? – спрашивает Отто, перебивая меня. – Это…

Абноба улыбается:

– Я думаю, с вами все будет в порядке.

Белый свет вокруг становится ярче, становится таким ярким, что мне приходится зажмуриться, чтобы не смотреть на ослепляющую белизну…

Запах дыма заставляет меня резко открыть глаза, и я обнаруживаю, что лежу на корнях Древа, положив руку на ствол, а Отто рядом, он обнимает меня за талию. Древо горит, воздух наполнен серым дымом и запахом пепла, и оранжевые языки пламени лижут кору.

А там, на расстоянии вытянутой руки, мой брат, скорчившийся у подножия Древа, его кожа обуглилась и кровоточит.

Я чувствую его связь с магией Древа. Она слабая, хрупкая, как последний магический вдох, который он не в силах завершить, так как я разорвала его связь со мной. Разорвала навсегда.

Он умирает. Это я тоже чувствую. Жизнь медленно уходит из него. Вместе с вонью горящей плоти.

Его глаза встречаются с моими, радужки поразительно голубые на фоне обгоревшего до черноты и потрескавшегося лица, и он усмехается, протягивая дрожащую руку, пока не кладет ее на Древо и не прижимает ладонь к коре.

– Ты чувствуешь это, Фрицихен? – хрипит он. Затем из него вырывается резкий, болезненный хохот. – Нет. Ты не можешь, не так ли? Оно мое.

Он забирает магию. Он впитывает магию Древа, она сейчас является единственным, что поддерживает в нем жизнь, и я поднимаюсь на ноги, а Отто встает рядом со мной.

Я поворачиваюсь спиной к брату. Сейчас он не имеет значения. Может быть, он никогда не имел значения, и я думала иначе лишь потому, что хотела любить его.

Но сейчас я хочу другого.

Мне нужно другое. И я делаю выбор, я хватаю Отто за руки и не позволяю ему забраться на Древо и дотянуться до Дитера.

– Подожди. – Я смотрю ему в глаза. Древо полыхает. Дитер лежит у подножия, рядом с нами, и впитывает в себя магию. Это ощущается как притяжение, как толчок в грудь, это такое мощное чувство, что воздух должен наполниться искрами, блеском и вспышками, но это волшебство ускользающее, потустороннее. Где-то за языками пламени раздаются крики, лязгает оружие – хэксэн-егери и ведьмы сражаются.

Но я обхватываю лицо Отто руками, прижимаю его лоб к своему и дышу.

– Это наша магия, – говорю я. – Не его. Наша. Вся наша.

– Таковы наши намерения, – отвечает он. – Такова наша воля.

Отто кладет руки мне на талию и вздыхает, его пальцы сжимают меня сильнее, и от его груди – от татуировки – исходит тепло.

Я тянусь к нашей связи, а затем и за ее пределы, распределяя энергию по пространству.

Сначала, Дитер. Наша связь обвивается вокруг него, лишая последней возможности овладеть магией, задувая его желание будто пламя свечи. Какие бы страдания он ни навлекал на нас, вот насколько сильным он на самом деле был – лишь вспышкой, слабой искрой. Оказавшись отрезанным от своей мечты, он издает последний болезненный вопль, а затем отчаянная хватка, которая помогала поддерживать его умирающее тело живым, начинает ослабевать.

На мгновение я теряю концентрацию. Меня тянет посмотреть на него, увидеть, как свет покидает его яркие голубые глаза, те глаза, которые когда-то искрились радостью, глаза, которые раньше манили и обещали исполнить грезы.

Я не уверена, что эта прекрасная версия моего брата когда-то вообще существовала. Не сомневаюсь, что перекроила свои воспоминания о нем, ведь я так сильно желала не бояться его, перестать ненавидеть.

Ненависть – это все, что осталось. Даже страха больше нет. И может быть, мне следует переживать, что я смотрю на брата и испытываю при этом только жгучую ненависть, но в каком-то смысле это тоже принятие. Ведь это все, чего он заслуживает. Во мне столько ненависти, сколько необходимо, чтобы остановить его. Столько энергии, сколько необходимо, чтобы положить всему происходящему конец.

Его веки вздрагивают, а затем опускаются.

Поток силы, который вливался в него, меняет направление, расширяется – магия взбрыкивает, как дикий, разъяренный конь.

Мы с Отто пошатываемся, ноги скользят на корнях Древа, пламя полыхает, задевая края наших ботинок, его длинные языки тянутся к нашим рукам и лицам. Но мы остаемся сосредоточенными, все внимание сфокусировано на этой связи, на нашей связи, а теперь и на магии. «В мир, – думаю я. Думаем мы. – Выходи».

Выходи в мир. Встреться с людьми, похожими на тех, кого мы встречали в наших путешествиях, с людьми, которые просто пытаются выжить. Встреться с людьми, похожими на тех, кто прячется в Трире, спасаясь от преследований хэксэн-егерей. Даже с самими хэксэн-егерями, людьми, которые никогда не задумывались, что есть другой путь. Теперь этот путь у них есть, у них есть выбор, которой не будет запятнан ненавистью. Вперед, выходи и наполняй сердца и души.

Перед моим мысленным взором мелькают лица. Люди, которые были в тюрьме вместе со мной, прежде чем Отто взорвал акведуки. Дети возле его дома-крепости, маленькая Мия и ее брат.

Затем появляется еще одно лицо, я знаю, что оно из мыслей Отто, и оно связано со скорбью: Йоханн. Как могло бы все обернуться, если бы у него была магия во время схватки с Дитером?

Выходи, выходи.

Наша переплетенная воля тянется, как и наша связь.

Я также вижу ведьм. Ведьм в Источнике и других, скрывающихся, немногочисленных и напуганных. Я знаю правила, которых они были вынуждены придерживаться, которые ограничивали их силу. Но я вижу потенциал внутри каждой ведьмы, вижу, как внезапно они наполняются магией, которую раньше могли черпать только с помощью строгих правил и церемоний. Сейчас они переполнены силой, и слезы текут по моим щекам, когда я чувствую их благоговение и удивление.

Бьющая, взбрыкивающая дикость магии Древа превращается в поток, стремительный, ничем не остановимый, неограниченный. У меня перехватывает дыхание, воздух закручивается в вихрь, который гасит огонь, поднимая вокруг нас кусочки пепла и мусора. Он кружится, порывы усиливаются, и в этом урагане я замечаю, как три камня тоже вертятся вокруг нас, оказавшись в танце магии.

Буря стихает так же быстро, как началась.

Магия покинула Древо. Теперь ей есть куда уйти.

Ветер успокаивается. Камни с тяжелым стуком падают на корни, где и замирают, оставшись такими же, какими и были.

Мы с Отто стоим, прижавшись лбами, тяжело дыша и с бешено колотящимися сердцами. Я даю нам передышку, прежде чем отстраняюсь от Отто и оглядываю его, мягко похлопывая по груди.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я. – Тебе было больно?

Он выдыхает.

– Мне было больно? А как ты? Обычно это ты…

Он замолкает. Тыкает себя в грудь. Паника наполняет меня, пока он не улыбнется широко.

– Я чувствую ее, – шепчет он. – Фрици… я чувствую магию внутри себя. Она… не твоя, не такая, как когда я тяну ее из тебя. Она… – Его улыбка дрожит. В его глазах блестят слезы. – Она моя.

Позади раздается крик.

Мы поворачиваемся, стоя на корнях Древа, и видим, что несколько хэксэн-егерей стоят на коленях, а на них направлены мечи стражей. Ведьмы празднуют победу, и я слышу, как радостное эхо разносится по всему Источнику.

Лизель карабкается по корням и обнимает меня, крепко сжимая в объятиях.

– Прости, мне так жаль… я не должна была сжигать его, не должна была использовать огонь…

Я обнимаю ее за плечи.

– Лизель, это не твоя вина. Все в порядке. – Я выдыхаю, дрожа, и чувствую эти слова всем своим существом. – Теперь все в порядке.

Среди стражей я замечаю Хильду, окровавленную, но улыбающуюся. Корнелия опирается на Алоиса, они оба тоже улыбаются.

Но затем они переводят взгляд на Древо, и на их лицах появляется шок.

Я поворачиваюсь. Древо раскололось на три части. То, что когда-то было массивным магическим столпом, превратилось в груду обугленной древесины, ветки обломаны, а листья опали.

А у подножия, под упавшей веткой, лежит тело моего брата.

Я отвожу взгляд и крепче прижимаю к себе Лизель.

– Теперь все в порядке, – шепчу я.

Отто обнимает нас обеих, когда стражники приближаются к нам. Мне кажется, я слышу, как Бригитта выкрикивает вопрос, требуя объяснений. И мы все объясним. Теперь многое нужно будет сделать – объясниться, приготовиться, пойти вперед.

Но сейчас, в этот момент, я прижимаюсь к Отто и чувствую, как Лизель утыкается лицом мне в живот, и…

Мое внимание привлекает движение среди деревьев.

Три фигуры, почти прозрачные, похожие на призраков в тумане. Одна склонилась, опираясь на посох. Одна гордая и непреклонная. А другая улыбается, глаза блестят, щеки влажные.

Хольда склоняет передо мной голову.

«Спасибо», – слышу я в голове ее знакомый, умиротворяющий голос.

Я киваю.

И вдруг тревога вспыхивает в груди. «Вы уходите? Древо держало вас здесь? Я смогу по-прежнему говорить с тобой?»

В ее улыбке облегчение и радость. «Ты всегда сможешь говорить со мной, Фридерика. А теперь будут и другие люди, которые смогут со мной разговаривать. Спасибо тебе и твоему воину».

Она низко кланяется.

Абноба передразнивает сестру, и ее седые волосы колышутся.

Спустя мгновение Перхта тоже опускает голову, ее лицо остается непреклонным и суровым.

Я моргаю, и они исчезают.

– С тобой все в порядке? – Отто наклоняет голову так, чтобы я посмотрела на него.

Я улыбаюсь, хотя щеки болят, и киваю, потому что со мной все в порядке. С нами все в порядке.

Под сенью разрушенного Древа, в тайном святилище магии, в начале времен, что обещает сделать мир лучше, я делаю единственное, что мне осталось.

Я приподнимаюсь на цыпочки и целую мужчину, которого люблю.

Впервые я приехал в Трир, чтобы проникнуть в ряды хэксэн-егерей. Во второй раз я приехал в этот город, чтобы найти и убить Дитера Кирха. Я никогда не бывал в Трире без миссии.

Как и в этот раз.

– Как думаешь, их будет трудно найти? – тихо спрашивает Фрици, когда мы проходим через городские ворота. Здесь стражники, но они не хэксэн-егери.

Хэксэн-егерей больше нет.

– Не уверен, – признаюсь я. Поворачиваю налево, направляюсь мимо развалин базилики, которую мы с Фрици разрушили, пытаясь спасти обвиняемых в колдовстве, которых должны были сжечь. Это древнее здание получится восстановить, хотя некоторые обломки уже утащили рабочие в поисках дешевых строительных материалов.

Фрици замечает мой взгляд и берет меня за руку. Как же давно это было. В каком отчаянии я тогда пребывал.

В каком одиночестве.

– Вот вы где! – восклицает Алоис, мчась к нам, Корнелия следует за ним. Алоис резко останавливается передо мной, его лицо серьезнеет. – Вы пробовали раньше апфелькраут[27] или нет?

– Конечно, пробовали, – отвечаю я. Фруктовый сироп очень вкусен со свежим хлебом, мачеха обычно готовила его в конце лета.

Глаза Алоиса сужаются, и я замечаю, что у него в руке баночка со сладким сиропом, купленным у местного торговца.

– Как ты смел держать это в тайне от меня? Нужно, чтобы тонну этой вкуснятины немедленно доставили в Источник! – Он ест прямо из банки, и липкий темно-красный сироп остается на его губах.

Я смеюсь.

– Знаешь, моя сестра могла бы приготовить тебе такой же. У нее есть рецепт моей мачехи.

– Да, но тогда все это достанется Бригитте! – возмущается Алоис.

– Ничто не мешает тебе взять рецепт и приготовить его самому, – замечает Корнелия. – Это и правда очень вкусно.

Алоис оборачивается к ней.

– А я могу! – восклицает он воодушевленно. Его взгляд затуманивается, устремляясь куда-то вглубь, будто ему вдруг открылись секреты Вселенной. – Я могу приготовить, а потом съесть все.

– Ты должен будешь поделиться со мной, – строго заявляет Корнелия.

Он смотрит на нее с обожанием:

– Обязательно!

– Это прогресс, – шепчет Корнелия Фрици.

– И было бы замечательно, если бы на заседаниях ассамблеи были свежие апфелькраут и бротхен[28], – говорит Фрици. Девушки склоняют головы ближе, обсуждая возможные варианты. После смерти Рохуса и Филомены, а также уничтожения Древа Корнелия и ковен Источника проголосовали за роспуск Совета. Теперь раз в месяц проводятся ассамблеи для всех, кто хочет обсудить какие-то вопросы, – это открытый форум, основанный на честности и общности, а не на секретах и контроле.

Когда Корнелия снова поднимает глаза, Алоиса уже нет рядом.

– Куда он подевался?

Я указываю на лавку. Корнелия тяжело вздыхает.

– Предполагается, что мы здесь, чтобы искать союзников, – бормочет она, спеша за ним.

– С ним все будет в порядке. – Фрици берет меня за руку. Месяц назад был избран новый архиепископ, и скоро он приедет из Ватикана. Мы пробудем в Трире достаточно долго, чтобы Фрици и Корнелия смогли встретиться с новым религиозным лидером епархии, и есть надежда, что между теми, кто использует магию, и теми, кто предпочитает этого не делать, может быть достигнут мир. Пока рано говорить об этом, и хотя новый архиепископ, похоже, настроен благосклонно, придется подождать и посмотреть. Наши шаги по приобщению людей к магии были нерешительными и осторожными. Магия еще не очень широко известна или понятна. Корнелия и Фрици пока обдумывают, как избавить этот город от предрассудков, которые когда-то его терзали.

Трир не будет брошен.

Больше не будет.

– Пойдем, – зовет Фрици, дергая меня за руку. Сегодня у нас есть миссия, которую мы должны выполнить.

Мы спускаемся с холма, уходим подальше от собора. В последний раз, когда я был здесь, спешил к церкви, где Йоханн спрятал послание для нас. Я отгоняю воспоминания о том, как он умер. Знаю, что в противном случае меня захлестнут чувство вины и горе.

Не сегодня.

На сегодня у меня есть задача.

Когда мы выходим на городскую площадь, Фрици придвигается ближе ко мне. Сейчас жарко, и я понимаю, что мы впервые в городе вместе, без плащей, скрывающих наши лица. Это лишь клочок материала, но, натягивая капюшон, я чувствовал себя как в доспехах. Шагая сейчас по древнеримской мостовой, я чувствую себя одновременно и свободным, и беззащитным. Я обнимаю Фрици.

– Многое изменилось, – говорит она, с удивлением оглядываясь по сторонам. Рыночная площадь теперь используется по назначению – как место встреч, где горожане обмениваются товарами, общаются с соседями, обсуждают идеи.

Я спотыкаюсь о что-то и опускаю взгляд. Булыжник у моих ног немного выше остальных и светлее. Это замена того булыжника, который был убран, чтобы можно было воткнуть столб в землю. Погода еще не успела вычернить его как остальные, что делает новый камень еще более заметным.

«Надеюсь, так и останется», – думаю я, двигаясь осторожнее, чтобы не споткнуться о булыжники, отмечающие места, где стояли столбы. Здесь нет имен, это просто камни, о которые можно запнуться, но тем не менее это могильные знаки.

Фрици выскальзывает из моих объятий и направляется мимо аптеки на противоположную сторону площади. Юденгассе по-прежнему почти пуста. Может, в нашем мире и есть магия, но этот мир по-прежнему жесток. Люди больше не сжигают ведьм, но они и не разрешают евреям возвращаться под защиту городских стен. Знать этого недостаточно. Я должен, по крайней мере, попытаться что-то изменить.

Словно угадав мои мрачные мысли, Фрици ободряюще улыбается и идет впереди по извилистому переулку. Мы останавливаемся и озираемся по сторонам.

Я чувствую, как кто-то дергает меня за рукав, и подскакиваю. Мия, девочка-сирота, которая работала моим шпионом и наблюдателем, улыбается, довольная, что я не заметил ее раньше.

– Ты вернулся, – говорит она, на ее лице сияет радость, и я знаю, что это чувство отражается и на моем лице. Я волновался, что найти ее будет непросто – она могла оставить город или стать жертвой хэксэн-егерей после того, как я уехал, или пострадать во время наводнения… Но она здесь, жива, цела и невредима.

– Конечно, я вернулся, – говорю я, опускаясь перед ней на колени посреди улицы. – Я ведь обещал.

– Остаться? – спрашивает она.

Я качаю головой, и ее улыбка увядает.

– Не навсегда, – уточняю я. – Но я хотела помочь тебе.

Ее взгляд скользит к моему поясу, где висит мешочек с монетами.

– Хорошо. Фермер, на которого работал мой брат, решил, что помощник ему больше не нужен.

– Ну, с этим я могу что-то сделать, – но мы оба знаем, что золото поможет только на время.

– Но это еще не все, – говорит Фрици.

Мия выглядит настороженной. На улице, даже в темном переулке Юденгассе, не место обсуждать серьезные вещи. Мия издает свистящий звук, и я вижу, как ее младший брат выходит из-за сарая. Она жестом приглашает его присоединиться к нам.

Мия яростно защищает брата. Он младше ее, а его рука – знак отличия. Я видел его несколько раз, но должным образом нас так и не представили.

– Здравствуй, – говорю я, протягивая руку. – Меня зовут Отто.

– Я Йоханн, – отвечает он.

Я резко вдыхаю.

Чувствую Фрици через нашу связь, ее сострадание и надежду, которые смешались в одно чувство.

Дом-крепость, которым я когда-то пользовался, все еще пустует, а моя коллекция ветхих ящиков по-прежнему служит лестницей. Я веду нашу маленькую группу туда, надеясь на уединение. Когда мы оказываемся в безопасности дома, садимся в круг на пыльном полу. Я отбрасываю в сторону несколько щепок, а дети устраиваются напротив нас.

Я бросаю взгляд на Фрици. Мы отрепетировали то, что хотим сказать.

– Вы знаете, что хэксэн-егери сжигали ведьм, – начинает Фрици.

Челюсти Мии сжаты, глаза блестят.

– Ведьм не существует, – выдавливает она. Это аргумент, который она приводила годами, потому что ее отец пытался сжечь ее брата на костре. Теперь она тянется к нему, сжимая его здоровую руку. – Неправильно пытаться убивать людей только потому, что они другие!

– Я знаю, – мягко говорит Фрици. – Это правда неправильно. Но…

– Нет, – отрезает Мия, повышая голос. Она поворачивается ко мне: – Что ты пытаешься сказать? Я думала, ты хочешь помочь моему брату и мне, я думала…

– Это не то, что она имеет в виду, – успокаиваю я, протягивая к Мии руки. – Сжигать кого-то неправильно. В этом нет сомнений. Она имела в виду, что ведьмы существуют.

Это заставляет Мию замереть. Девочка изумленно смотрит на меня, затем медленно поворачивается к Фрици, широко раскрыв глаза.

– Я слышала истории, но думала, на этом все. Что это просто истории.

Фрици качает головой.

– Правда? – спрашивает Йоханн тихим голосом.

– Правда, – отвечаю я.

Фрици уже вытащила из-за пояса мешочек и высыпала его содержимое на ладонь. В ее руке лежит земля, посыпанная семенами. Мия с сомнением смотрит на нее. Я знаю, что единственная причина, по которой девочка ничего не сказала и не убежала, заключается в странности поведения Фрици – какой вред может быть от пригоршни грязи?

И тут из-под земли вырастает зеленый усик. Он быстро растет, становясь все выше, на кончике формируется плотный розовый бутон, а от стебля по спирали отходят новые листья. Мия встревоженно смотрит на него. Я тянусь и беру цветок в руки. Бутон раскрывается, когда я посылаю ему поток магической энергии, который теперь не просто ограниченный источник, а река, к которой я могу прикоснуться.

После трех месяцев обучения магия дается мне легко, она струится между мной и Фрици. И теперь нам под силу не только такие незатейливые фокусы, как этот. Вместе мы позаботились, чтобы плодовые деревья в Источнике давали двойной урожай, который определенно потребуется для новой задумки Алоиса – приготовления апфелькраут.

– Как?.. – начинает Мия, разинув рот. – Что это за дьявольщина?

– Не дьявольщина, – говорю я, дотрагиваясь до креста, который ношу на шее. – А магия.

Йоханн нетерпеливо наклоняется вперед, тоже широко раскрыв глаза. Мия вздрагивает, когда я протягиваю ей цветок. У нее такой вид, будто она хочет бросить его, но не может заставить себя сделать это, особенно когда ее брат с таким благоговением прикасается к лепесткам.

– Магия – это хорошо, – говорит Фрици. – Ну или она может быть хорошей. И теперь ты тоже способна ею владеть.

– Я? – выдыхает она.

Каждый. Теперь каждый может творить чудеса. У каждого есть возможность меняться, расти и становиться тем, кем он или она хочет стать.

– Нужно лишь захотеть, – говорю я.

«Судьба магии» завершает нашу первую совместную дилогию, а вместе с ней и важную главу в нашей жизни. Главу, наполненную мировыми раздорами и борьбой, личными победами и неудачами, а также неожиданными открытиями, которые, как мы надеемся, научили вас чему-то с помощью этой книги.

Вам не обязательно искать магию где-то далеко.

Вам даже не обязательно оглядываться по сторонам.

Она здесь, с вами, в мелких моментах ваших успехов, неудач, открытий и, самое главное, во всем, что вы пережили.

Вам нужно только захотеть.

Этой книгой мы обязаны по-настоящему выдающейся группе людей, которую у нас принято называть КОМАНДОЙ МЕЧТЫ:

Спасибо Эми Стэпп, агенту Сары, за то, что она была нашей бесконечно оптимистичной чирлидершей, стратегом, сторонником и просто человекоподобной бабочкой.

Спасибо Меррили Хейфец, агенту Бет, за то, что она была защитницей книг и хранительницей знаний, и Ребекке Эскильдсен, за то, что помогала нам оставаться организованными и сплоченными.

Спасибо Энни Бергер и Дженни Лопес, чье спокойное, уверенное руководство помогло преобразить и улучшить обе книги настолько, насколько мы никогда не смогли бы самостоятельно. Для нас огромная честь работать с вами. Такое бывает и правда редко, чтобы кто-то так разделял твои взгляды и видел, как эти взгляды воплощаются в жизнь наилучшим образом.

Спасибо Тарин Фэджернесс за то, что показала нашим ведьме и охотнику мир, и Джилл Джиллетт, нашему киноагенту, за работу по воплощению этой истории в жизнь.

Спасибо многочисленной команде издательства Sourcebooks, нашей деревне, столпам нашей КОМАНДЫ МЕЧТЫ: Карен, Ребекке, Мишель, Дилейни, Кейтлин, Эмили, Дианне, Маргарет, Валери, Эмили, Теа, Сьюзан и Эйми. И всем владельцам книжных магазинов, представителям и продавцам, которые с самого начала поддерживали нашу книгу (я смотрю на тебя, Нисса, и на замечательных людей в любимом книжном магазине Бет, в Малапропс).

Выражаем особые благодарности Кики Рокуэлл: твоя народная, немецкая, колдовская музыка сама по себе является подарком, и Сара остается неизменно веселой фанаткой благодаря твоей поддержке.

От Сары Бет: мы написали потрясающую дилогию, подруга. Мы писали ее все эти годы, и не только написали, а еще достигли многих профессиональных целей, так что у меня не осталось новых идей, как их отмечать. Спасибо, что объединилась со мной. Спасибо, что терпишь мою неспособность точно излагать исторические факты. Самое главное, спасибо, что ты есть, и отправилась со мной в это волшебное путешествие.

От Бет Саре: все, что мне нравится в писательстве и придумывании историй, удваивается, когда ты участвуешь в этом, а все сложное становится в два раза проще! Я никогда не подозревала, что самое лучшее в соавторстве – это абсолютная радость того, что живешь в новом мире с кем-то еще, и того, что совместная история проливает свет на темные времена, а затем усиливает его, – подобное мне не под силу выразить словами (по крайней мере, не в одиночку). Спасибо, что заглянула на страницы моих исторических заметок и напомнила добавить больше поцелуев. Может, я и привнесла исторические знания, но ты привнесла волшебство.

Сара Рааш знала, что ее ждет книжная жизнь, с пятилетнего возраста, когда у ее друзей был киоск с лимонадом, а она присоединилась к ним, чтобы продавать свои книжки с картинками, нарисованные от руки. С тех пор мало что изменилось. Ее друзья по-прежнему озабоченно поднимают брови, когда она пытается что-то нарисовать, а ее энтузиазм к написанному слову по-прежнему толкает ее на крайние меры. Она является автором бестселлера по версии New York Times фэнтези трилогии Snow Like Ashes, а также четырех других книг для подростков (ни в одной из них нет ее рисунков от руки). Ее любимое немецкое блюдо – пфеффернус. Много детских воспоминаний связано с анисовым ароматом этого печенья, которое пекла ее бабушка.

Бет Рэвис – автор многочисленных научно-фантастических и фэнтези-романов для подростков и взрослых, ставших бестселлерами по версии New York Times и USA Today. Ее дебютный роман Across the Universe был переведен более чем на двадцать языков, а ее работы отмечались премией Junior Library Guild и получили награды от Kirkus, Publisher’s Weekly, Booklist и других изданий. Совладелица Wordsmith Workshops, которая помогает начинающим писателям, Бет в настоящее время живет в Северной Каролине со своим сыном, мужем и собакой. Ее любимые немецкие блюда – шпетцле и лебкухен, и, работая над этим романом, она смогла проследить корни своей семьи, берущие начало в деревне неподалеку от Бернкастеля.

Охотники на ведьм (нем.).

Черт, проклятье (нем.).

Черт побери (нем.).

Литания – форма молитвы нараспев, состоящая из повторяющихся мотивов.

Киртл – облегающее платье со шнуровкой и юбкой, которая расширяется от бедра.

Пепельная среда – день начала Великого поста в католической церкви.

Любимая (нем.).

Охотник (нем.).

Ведьма (нем.).

Иггдрасиль – в скандинавской мифологии огромное дерево, находящееся в центре вселенной.

Axis mundi – ось мира (лат.).

Мой капитан (нем.).

Чертов (нем.).

Лебкухен – традиционное немецкое печенье.

Демон (нем.).

Костница – место или здание для хранения скелетированных останков.

Реликварий – предмет для хранения церковных реликвий, имеющих важное для верующих значение.

De profundis (лат.) – «Из глубин», 129-й псалом Псалтыри, молитва угнетенных, возлагающих на Бога надежду на спасение.

Фрейлейна, девушка (нем.).

Лимес (от лат. «дорога») – укрепленный стеной рубеж на границе Римской империи.

Perchtenlauf (от нем. «Шествие Перхтов») – карнавальный праздник, во время которого участники наряжаются в страшные костюмы и маски, чтобы отогнать злых зимних духов.

Около 183 см.

Торквес – кельтское украшение, которое делали из бронзы, золота или других драгоценных металлов и носили вокруг шеи или талии как браслет.

Дурочка (нем.).

Крошка, конфетка, пирожок (нем.).

Сестра моя (нем.).

Апфелькраут – густое яблочное масло, похожее на сироп (нем.).

Brotchen – булочки (нем.).