– У, кирпичная каракатица!

Я шёпотом выругался и топнул по глади воды. Потом бросил на берег удочку, тоскливо посмотрев на оборванную леску. И ладно бы снасти потерять – запасов на три жизни хватит, ещё от отца осталось. Тем более знал про ту корягу, сижа-то известная, всегда с этого места рыбачу. Но не клевало совсем! А под корягой, может, и нашлась бы какая плотвичина. Нет же – нашёл только мороку на свою голову.

Домой пойти, что ли? Всякое настроение пропало, да и солнце уже ползло к зениту. Обидно. Дело ведь не в рыбе даже, тут же как – на жарёнку хватит и ладно. Но сам процесс! С утра улов – и день готов, любое дело с улыбкой спорится. Похоже, не в этот раз.

– Мееееяааау! – несогласно протянул кто-то за моей спиной.

Я обернулся. Кто-то оказался облезлым чёрным котом. Он дернулся, показалось, будто пожал плечами, хотя и странно говорить такое о животине. Потом махнул головой куда-то в сторону, маня за собой.

Нет, не думайте, что я пошёл за ним сразу. Я вообще не имею привычки следовать за котами. Но движение не было случайным. Отойдя от берега, кот остановился и посмотрел на меня, долго и осмысленно. Ждал.

– У, жужелица жареная!

Не люблю заставлять ждать. Поэтому я подхватил удочку, ведёрко, запихнул коробку с червями в разгрузку и двинулся за котом. Он удовлетворённо кивнул и свернул влево.

На самом деле, сиж на реке хватало. На деревне почти каждый первый пусть не рыбак, но удочку закидывать умеет. И у каждого есть свое любимое место. Вот тут, например, Порфирьич сидит. Ну не сейчас, а вообще. Но кот, остановившись на секунду, прошёл всё же мимо. Тропинку к затону, которую проделал в кустах Митяй, он и вовсе проигнорировал. А вот у Михалычевой сижи встал как вкопанный, насторожился, прислушался и пошёл прямо к берегу, улёгшись на травке у самой воды.

– Что, здесь? А, кошатина?

Кот лениво мявкнул и двигаться явно не собирался. В этот самый момент в нескольких метрах от берега раздался всплеск. Надо же… Ну ладно, Михалыч всё равно в городе, да и нет тут никакой войны, как у дочери в Москве за парковочные места. Я достал запасные снасти – нацепил поплавок, прикусил грузило, начал привязывать крючок.

– Звать-то тебя как?

Вчера я ни за что не задал бы коту подобный вопрос. Но этот выглядел так, словно имя у него есть, и он его прекрасно знает.

– Мрррряу, – ответил кот.

– Не особо понятно. Ладно, будешь Мряв.

– Мряу, – подтвердил тот.

Я стрельнул взглядом в сторону кота, нацепил червя и забросил удочку. Поклёвка пришла ровно через минуту. Подсечка. Ёршик. Не большой, но лиха беда начало. Может, день ещё и получится.

Я кинул рыбину Мряву. Новый червь. Новый заброс. Две минуты. Плотва. Я довольно ухмыльнулся и почесал кота за ухом.

– Мррр…

***

С сижи мы ушли часа через два. Один довольный, второй сытый. Не то чтобы клёв был столь же активный, как в начале, но хватило и Мряву, и мне с Василисой на жарёнку, а мелочь вовсе отпускал с чистой совестью.

– Откуда же ты такой взялся, а, Мряв?

– Мррряааа… – задумчиво протянул кот, явно не собираясь вдаваться в подробности.

– Понимаю. Я тоже о прошлом говорить не люблю. Но всё равно спасибо.

Мряв сделал то же движение, которое я принял за пожимание плечами.

– Да ладно тебе. Я, может, отблагодарить хочу. Добром за добро.

Кот посмотрел на меня удивлённо.

– Не, я понимаю, рыбой ты свою долю получил, но…

Мы как раз вышли на дорогу. Мряв вновь пожал плечами, но вдруг остановился и опустил голову. Он стоял на обочине, потом развернулся и пошёл поперёк, мне наперерез. И не дойдя до противоположного края лишь пару шагов, повернул ко мне голову и посмотрел грустно-грустно.

– Не понимаю тебя, друг.

Кот прошипел что-то, а потом забегал поперек дороги, прямо передо мной, но также не касаясь обочины.

– Так, погоди, чёрный кот, дорога… Ой, перестань! Я не верю в приметы.

Мряв кинул на меня полный снисхождения взгляд, но потом снова погрустнел.

– А ты, значит, в приметы веришь?

Кивок.

– Ты приносишь несчастья?

Кивок.

– Хочешь, чтобы я тебя от этого проклятия избавил?

Теперь Мряв посмотрел на меня с сомнением.

– Да, я тоже не знаю, как. Но давай попробуем. Пойдем, занесу снасти домой, Вася тебе молочка нальёт, а там уже покумекаем.

Надо признать, что по части освобождения от проклятий я был полным профаном. Как-то не приходилось этим заниматься. Бабка-шептунья есть знакомая, но кот… Отшепчет она кота? Вряд ли, чёрные коты – тема глобальная. Это испокон веков ведётся. Но что бы придумать?

Чёрный кот приносит неудачу. Что противопоставить неудаче? Удачу, логично же. Какие у нас приметы удачные? А! Я соскочил с дороги в поле, заросшее клевером.

– Есть шанс?

Я повернулся к коту, но тот посмотрел на меня крайне скептически.

– Что, не будешь клевер кушать?

– Пф! – фыркнул Мряв и, не говоря ни слова больше, ушёл вперёд.

– Лааадно!

Я поплёлся следом. Уже показались берёзки у околицы, а там через три дома и мой уже. Вообще, я согласен, четырёхлистник искать – та ещё задачка. Да и при чём тут коты к тому же? Нужно что-то ещё. Нужно, нужно, нужно…

– Мряв, точно!

– Мрррряяяу? – от неожиданности подскочил кот.

– Доверяешь мне?

Мряв наклонил голову, словно сомневаясь в ответе, но всё же кивнул.

– Тогда беги в тот конец деревни. Прямиком по главной улице. Спрячься и жди. И помни – Председатель шумный, но не страшный. А там сам всё поймёшь.

Кот округлил глаза, но снова кивнул. И устремился в указанном направлении. А я свернул влево, чтобы обогнуть деревню по окраине. План, конечно, такой себе, но если получится – выйдет забавно. Главное, чтобы все участники оказались на месте.

Оказались. Я примостился за кустом и наблюдал, как Председатель роется в куче мусора за домом Федотишны. Вы не подумайте, Председатель – пёс. Дворовой породы. Когда колхоз развалился, жители решили, что председатель всё равно должен быть. И взяли на эту роль прибившегося в тот же год пса. Не то чтобы свои председательские обязанности он выполнял исправно, но народ его подкармливал, хотя и на свалку Председатель наведывался регулярно.

А где Графиня? Вижу. Гуляет по саду. Пышных форм трёхцветная персиянка. Они с Председателем – давние… оппоненты. Ну сами понимаете – дворянка и пролетариат. Но, как и в жизни, рабочий класс победил, а Графиня теперь по большей части обретается за забором у Ивановны. Осталось её оттуда выгнать. Хорошо, что Ивановна увязалась в город за Михалычем.

Я перепрыгнул через забор и шуганул кошку, покрикивая и стуча удочкой, все ещё остававшейся у меня в руке, по забору. Направление атаки я выбрал правильное, так что Графиня рванула по единственному оставшемуся вектору – через дырку в заборе и на улицу. Где её, как и ожидалось, заметил Председатель, залившийся радостным лаем.

Разумеется, я тоже хотел это видеть. Пёс вылетел из-за угла с шумом и настойчивостью танка, на который собирали деньги всем колхозом семьдесят лет назад. Графиня остановилась как вкопанная и скрыться явно не успевала. Но на её счастье тут же раздался такой восхитительный «Мррррряяяяуууу!», которому позавидовала бы даже сирена ПВО. Мряв, недолго думая, пошёл на таран и врезался в Председателя, делая честь самым опытным японским камикадзе.

Пёс натурально отлетел в сторону, взвыл и уставился на нового противника. А Мряв шипел и явно не собирался уклоняться даже от прямого столкновения. Суть Председатель уловил сходу и драться не стал. Гавкнул для острастки и отступил к своей куче. А Графиня внимательно осмотрела своего спасителя и решила не обращать особого внимания на неказистый вид.

Я уж не стал дожидаться результатов их знакомства – всё там будет хорошо. Отдал Мряву честь и отчалил в сторону дома. Думаю, план сработает. Кому как не трёхцветной кошке нейтрализовать проклятие моего друга? Такая вот математика.

***

Прошло пару дней.

Я шёл к реке, когда за моей спиной раздалось синхронное мяуканье. Мряв и Графиня шли бок о бок, явно стремясь догнать меня.

– Ну привет, ребята. Как вы?

Кот уставился на меня с видом «Сам-то как думаешь?»

– Понимаю. Ну пойдём. Знаешь, где сегодня клевать будет?

– Пф, – ответил оскорблённый в лучших чувствах Мряв.

Он-то, конечно, знал. И, поведя за собой Графиню, побежал мимо сиж, останавливаясь у некоторых и прислушиваясь к чему-то, что было доступно только ему. Я обратился к кошке:

– Как он это делает?

– Мяяяу, – мелодично ответила она.

А Мряв снова фыркнул и направился прямо к воде. Остановился у кромки берега, сел и наклонил голову к самой поверхности реки. Потом посмотрел на меня.

– Чего ты хочешь? Чтобы я сделал так же?

– Мяяяу, – подтвердила за своего кавалера Графиня.

– Ну ладно.

Я догнал кота и наклонился ухом к самой воде. Плеск волн. Ветер в камышах.

– Не слышу, Мряв.

– Пффф, – снисходительно ухмыльнулся он и отошёл к Графине.

Я не стал забивать голову тайнами, просто собрал удочку и закинул как можно дальше. Поклёвка, разумеется, не заставила себя ждать. Я вытащил небольшую уклейку и повернулся к неразлучной парочке. Они всё ещё сидели рядом и смотрели на меня. Немного свысока, осознавая какой-то секрет, недоступный мне. Но благодарно. Будто говорили: «Спасибо за нас».

– И спасибо за рыбу.

Я ошарашенно посмотрел на Мрява, но тот молчал.

Показалось.

Наверное.

Кот Гаврик был путешественником. Иногда он уходил из дома на несколько дней и даже недель. Любил бывать на реке. Однажды, прогуливаясь вдоль берега и ловя стрекоз, он заметил, что из воды на бетонную плиту дамбы выскочила небольшая рыбка. Сомёнок, тренируясь охотиться на мальков, заигрался и случайно выпрыгнул на берег. Гаврик подошёл к трепыхающейся рыбке, сощурился и столкнул лапкой в воду. Сомёнок быстро поплыл на глубину, где под корягой жил его дед – старый огромный сом. Дед взглянул на испуганного внука, выплыл из своего убежища и поднялся к поверхности. Из воды показалась большая голова. Сом взглянул на Гаврика, махнул хвостом и нырнул.

***

Июнь. Солнечные лучи тронули крышу одинокой пятиэтажки и, войдя во вкус, быстро поползли вниз. Добравшись до четвёртого этажа, они отыскали не зашторенное окно и бодрящей волной окатили веснушчатое мальчишеское лицо. Мальчик медленно открыл глаза, улыбнулся и, смахнув одеяло к стенке, поспешил к окну.

На улице было светло и безлюдно. Веснушчатый представил себе, что сейчас не раннее утро, а третий час дня. «А что, если все люди исчезли? Не навсегда, а на пару дней хотя бы. Вот было бы здорово!». В воображении он зашел в магазин за мороженым и газировкой, забрался в пару соседских квартир, поиграл там в денди, взял велосипед у Димона, сходил в кинотеатр на боевик с Ван Даммом… «Ну нет, одному скучно». И он принялся с помощью старого дедовского экспонометра, который мальчик всегда считал инопланетным прибором, вытаскивать друзей из таинственной «зоны исчезновения». Кого-то, правда, передумав, возвращал обратно.

Но фантазия мальчика треснула, как линза на очках у дяди Андрея Баранова, который так некстати вышел из подъезда столь ранним, наполненным росой и мечтами, утром. Заправленный по грудь брюками, кудрявый дядя Андрей уверенно и бодро шагал по направлению одиноко стоящей между площадками для игры в городки и баскетбол высокой сосны. Добравшись до дерева, Дядя Андрей взял в зубы чёрный кейс, с которым никогда не расставался, подпрыгнул и зацепился за нижнюю ветку. Затем он подтянулся и, смешно перебирая ногами вдоль ствола, забрался на толстую нижнюю ветку. Но на этом Дядя Андрей останавливаться и не думал: он повторял и повторял успешные, но не слишком элегантные подтягивания до тех пор, пока не добрался почти до самой верхушки сосны, где, словно большая птица, разместился. Он сидел спиной к дому и смотрел в сторону вышедшего из-за леса солнца.

– Сашенька, ты уже проснулся? – послышался голос мамы. – Зачем тебе эта рыбалка? Спал бы, да и спал, – вздохнула мама.

Саша повернулся к маме:

– Доброе утро, мам. Мы с Максом договорились.

С улицы послышался дребезжащий звонок. Саша подумал о школе. Впервые за месяц. «Летом школьные звуки – большая редкость. Даже белого жука-носорога легче найти, провозившись целый день на опушке леса, чем услышать что-то напоминающее о школе», – подумал Саша и обернулся к окну. На улице вновь было безлюдно. Сосна лишилась своего необычного гостя. Мама собрала Саше бутербродов и налила чая с земляничным вареньем в термос. Мальчик, захватив удочку, стоявшую в углу у двери, послал маме воздушный поцелуй и выскочил в подъезд. Мама крикнул ему вслед:

– А червей-то не забыл?

– Они у Макса.

Саша спустился на второй этаж, тихо отбарабанил секретный шифр в железную дверь. Вышел Макс.

– Максим, а червей-то не забыли? – задала тот же вопрос мама Макса.

– Они у Санька, – ответил Макс, подмигивая Саше.

У подъезда мальчиков встретил Гаврик – Сашин кот. Черно-белая длинная шерсть Гаврика лоснилась. Свежая царапина на носу и уверенная походка говорили о том, что он вышел победителем из очередной драки. Он был в полном расцвете кошачьих сил. Черный окрас в виде маски, покрывающий мордочку до уровня глаз, и чёрное пятно на белом подбородке, словно эспаньолка, делали его похожим на благородного разбойника, каким он и был в кошачьем, не замечаемым взрослыми, мире.

Гаврик мяукнул, подошел к Саше и потёрся о его ногу.

– Привет, гулёна! Мы на рыбалку пошли. Рыбы наловлю – наешься до отвала. Будь дома вечером, Гаврюша, – посоветовал коту Саша и погладил его по голове.

Гаврик ещё раз мяукнул, тоскливо посмотрел на Сашу и ушёл за гаражи.

Макс и Саша улыбнулись друг другу, перекинули удочки через плечо и пошли по тропинке к реке. Саша посмотрел на старую сосну, стоявшую рядом с баскетбольной площадкой, и подумал, что как-нибудь надо на неё забраться. Они прошли через футбольное поле с залысинами. Дальше стоял лес, воюющий с гигантским заводом за право обладания бетонным забором, который отделял два несовместимых друг с другом мира.

Саша рассказывал, что скоро вернётся с северной вахты Папа и привезёт ему кедровые шишки. Макс говорил, что дома у него лежит три коробки с жвачками «Турбо», а это по шестьдесят блоков в каждой. Друзья стали прикидывать, сколько это в жвачках. Сошлись на том, что это не меньше пяти тысяч жвачек, и что мама Макса, которая привезла товар из Москвы для продажи, не заметит, если в каждом блоке будет по одной без вкладыша. Тропинка вела вдоль заводского забора – галереи художественных, лирических и прозаических произведений деятелей народного искусства. Здесь были и красочные граффити, и пошлые частушки, рисунки, целые портреты неизвестных личностей и собирательных образов, короткие, драматического содержания, истории, стихи и просто констатация факта о том, что «Мамонт – чёрт». Мальчики зачитывали наиболее удачные, как им казалось, стихи и частушки, используя серьёзные и весёлые интонации, меняли плохие слова и имена героев на приемлемые синонимы, смеялись и спрашивали друг друга о значении некоторых понятий. Относительно одного особо едкого стиха друзья сошлись в том, что он был начертан кровью.

Последняя секция забора перед углом, за которым тропка переходила в спуск к заливу Волги, была чистой. Дойдя до неё, друзья затихли. Мальчишки смотрели на серую поверхность ожидающе, будто на аппарат для приготовления попкорна.

– «Стена рыбака». Знаешь, в чём её секрет? – спросил Макс Сашу, не отрывая взгляда.

Саша молчал. Он знал, что Макс сейчас откроет ему тайну.

– В неё вселилась душа деда Копчёного. Того, что червей продавал. Который жил у второго болота. У него черви были самые клевачие. Говорят, что он свой огород навозом удобрял, но ничего не сеял, а выращивал особый вид червяков. А как умер Копчёный, так и вселился его дух в эту стену.

Саша перешёл на шёпот, будто опасаясь, что его услышит Копчёный:

– А что, если не получится? Ведь мы даже не искали червяков, а специально пришли сюда, зная…

– На всякий случай я взял с собой тесто, – Макс похлопал себя по карману синей олимпийки «Динамо».

Макс достал мел и кривым почерком вывел: «Большая банка червей». После он подал знак Саше, и мальчики отвернулись от стены. На счёт «десять» они повернулись обратно и увидели, что на песке стоит пластмассовый контейнер, полный чёрной земли, в которой копошилась запрошенная наживка. Надпись Макса исчезла, но на стене появилась другая – «Конфеты «Дюшес» – 10 штук».

– Вот ведь… – сказал Макс, у которого всегда с собой были конфеты. – Не буду я отдавать. Это мои любимые.

– Макс, давай положим. Вдруг он рассердится, и мы ничего не поймаем?

После недолгих препирательств Макс вынул из кармана пакет с конфетами и положил перед стеной. Друзья отвернулись от стены – конфеты исчезли.

Спустившись к речке, мальчики увидели на берегу рыбака, энергично накачивающего резиновую лодку, крякая резиновой помпой. Это был Синичкин – усатый мужчина в засаленной серой одежде и шапке-петушке. Он улыбнулся и блеснул золотыми зубами:

– Здорово, пацаны! Что, опять за говорящей рыбой пошли? Так это, не сезон!

– Нет, мы за сорожкой.

– А, – принял ответ рыбак. – Сегодня ветрено будет. Рыбачить только до обеда придётся – потом поплавка из-за ряби не увидите. – Он махнул головой в сторону горизонта, указывая на какие-то признаки надвигающейся непогоды. Но мальчики ничего на горизонте не разглядели.

Вдруг послышался электронный писк. Макс полез в карман и достал из него овальный пластмассовый предмет.

– Что это у тебя? Часы? – заинтересовался Синичкин.

– Тамагочи. Есть хочет, – ответил Макс, нажимая маленькие кнопки виртуального питомца.

– Ох уж эти технологии. Чего только не придумают. Прогресс! Сейчас, знаете, даже на небесах прогресс. Вот раньше, к примеру, хороший человек помирает – за ним ангелы летят. Своим ходом. А сейчас ангел за душой на летающем трамвае добирается. Прилетит, будто рейсовый, звонком тренькнет – и того.

Он присвистнул, радостно гэкнул от того, что закончил качать лодку, бросил вещи в нос лодки и отчалил. Недалеко от берега качалась на волнах жирная чайка. Чайка взмыла в воздух и тут же села в лодку на свободное поперечное сидение. Синичкин был единственным человеком в мире, приручившим чайку. По крайней мере, мальчики не знали больше ни одного такого случая.

– Ну, бывайте, пацаны! – крикнул Синичкин и помахал рукой.

Друзья пошли к старой дамбе. Там они разложили удочки, насадили червяков и забросили снасти.

Было всё ещё раннее утро. Вода в затоне отражала большие дубы. Где-то далеко со стороны острова прокричала неизвестная птица.

– Сейчас клюнет, – сосредоточившись на поплавке, сказал Макс.

Прошёл час. Мальчики обошли всю дамбу, поспрашивали у нескольких рыбаков – не клевало ни у кого. Тогда они вернулись на изначальное место и загадали просидеть ещё полчаса, если не клюнет – идти домой.

Саша думал о том, что они с Максом целых две недели будут вдвоём во дворе: их друзья уехали в детские лагеря. «Чем же они будут заниматься? Рыба не ловится, в футбол играть надоело, хоть бы вновь в подвале объявился инопланетянин». Вдруг в центре залива водная гладь нарушилась, и на поверхность всплыло что-то большое, размером с лодку Синичкина. «Большое» имело круглую голову и шевелило хвостом. Саше показалось, что оно смотрит на него. Мальчик свистнул Макса, который плевал на наживку в надежде, что этот рыбацкий трюк подействует. Но существо уже исчезло.

– Что там?

– Рыба. Наверное, сом. Здоровенный. – Саша развёл руками, показывая размер рыбы.

Прошло несколько минут, и поплавок Саши дёрнулся. Саша округлил глаза, крикнул: «О!», подождал когда поплавок нырнул пару раз и подсёк удочку.

– Есть рыба! – радостно сказал Саша, ловя трепыхающуюся серебристую рыбку в руки.

Макс заинтересовано подошел к другу и со знанием дела сказал:

– Это случайная. Рыбы сегодня не будет. Погода меняется, – и Макс показал на набегающие с горизонта облака.

Саша насадил на крючок нового червя и забросил удочку. Клюнуло тут же. Сорожка была такого же размера, что и предыдущая. Макс, не говоря ни слова, закинул удочку рядом с Сашей.

Третья рыбка поймалась так же мгновенно. А за ней и четвёртая, и пятая… Макс сверил глубину поплавка с Сашиной, внимательно подглядел за тем, как Саша цепляет червя, даже попросил плюнуть Сашу на его наживку, но у него так и не клевало. А Саша таскал одну за другой. Макс даже поменялся с Сашей удочками, но у него так ни разу и не клюнуло.

Черви закончились. В ход пошло тесто. Саша забил рыбой свой пакет и принялся складывать её в пакет Макса.

– Ничего, Макс, поделим! – успокаивал друга Саша и продолжал вытаскивать желтоглазых рыбёшек. – Вот Гаврику подарок-то!

Тесто тоже закончилось, и Саша стал насаживать на крючок семечки, которые нашел в кармане его рыбацкой куртки.

«Папа будет гордиться», – думал Саша.

Максу надоело смотреть на удачливого друга, и он стал уговаривать Сашу идти домой. После того, как и пакет Макса был полон, Саша согласился.

Солнце подгоняло мальчиков, обжигая спины.

Мальчики подходили к дому. Саша чувствовал себя героем и ожидал удивлённых возгласов соседей. Макс тоже был вполне удовлетворён – рыбу они разделили.

Тут к Саше подбежал встревоженный младший брат их друга, Димка, и, запыхаясь, сообщил:

– Санёк, там… там Гаврик… умер. – Димка указал на коричневый гараж.

Закружилась голова. Саша вскрикнул и закрыл лицо руками. Макс обнял друга и стал что-то говорить. Саша шёл скрюченно и запинался. «Как же так? Гаврик не мог умереть. Нет! Он живой. Димка перепутал. Может не он?»

За гаражами лежал мёртвый кот. Это был Гаврик. Саша заревел. Макс побежал за Сашиной мамой.

Саша опустился на колени. Он гладил длинную шёрстку Гаврика. Надеялся, что вдруг почувствует хотя бы слабое дыхание любимого кота. Но Гаврик Младший лежал неподвижно.

Пришла мама с бабушкой и старшая сестра. Мама сказала, что это бродячие собаки, переломили шею. Гаврика обернули в полотенце и закопали в лесу…

Саша проснулся ночью и подошел к окну. Большая луна и звёзды освещали двор. Вдруг из-за гаражей выбежал чёрно-белый кот. Кот посмотрел на Сашу и побрёл к старой сосне. Он быстро вскарабкался почти до самой верхушки. Саша увидел огоньки, приближающиеся со стороны леса. «Летающий трамвай», – прошептал мальчик. По небу передвигалось необычное транспортное средство. Салон был освещен, но пуст. Трамвай приблизился к сосне и прозвенел в электрический звонок. Двери открылись.

Утром мама отварила пойманную рыбу. Саша накормил всех котов во дворе. «Кошачьи поминки», – сказала Бабушка…

Обычно в домах молодые жильцы меняются: ипотеку берут, квартиры снимают – этакий обмен существ происходит. А бабки у подъезда постоянны, их словно закладывают вместе с фундаментом. Вот и у третьего подъезда дома № 94 по улице Мира обитали два «божьих одуванчика», как два копа в кино, плохой и еще хуже, Вилена Тихоновна и баба Рая. Следили за порядком бдительно, но выборочно. Слава-алкаш «Комбат-батяня» орет, сочувствуют: «Бедный! Вот что с людьми горячая точка делает», хоть Слава и не служил вовсе, откосил. А ребятня, играючи, с криками пробежит – это: «Цыц, паразиты! Мы в ваши годы металлолом собирали». При матерящихся подростках бабки словно растворялись в воздухе. А мамочкам с детьми проходу не было: не так растили, не тем кормили, не те игрушки покупали…

Игорь Николаевич, тихий жилец с пятого этажа, бабок не то чтоб боялся, но остерегался. Человек разведенный, водку не пьющий, окна не бьющий, песни, правда, поющий, но только в душЕ или в дУше с включенной на всю катушку водой, попадал под их пристальное внимание как представитель гнилой интеллигенции – преподаватель по классу кларнета.

Бывало, спускается он с верхнего этажа, в окно подъезда выглянет: на посту! Сразу приосанится, пиджак одернет, сделает глубокий вдох и… Выдохнет уже почтительное: «Здрассте, ВиленТиххна!». Вдох-выдох, поклон: «БабРая!», а сам пошел-пошел…

А вопросы с лавочки так и подгоняют:

– На работу?

Оправдываясь:

– Опаздываю!

И еще энергичнее от бедра.

И уже далеко вроде, но еще слышно:

– Нехорошо!

– Ябольшенебуду!

Все. Свобода!

Хоть пятиэтажка – это не домик Кума Тыквы, принцип тот же: «Выйти довольно легко, а вот войти гораздо труднее». Простым «опаздываю» тут себе путь не проложишь.

– Ну-с, Игорек, как поработал?

– Отлично, ВиленТихна!

– Опять весь день в дудку дудел?

– Верно, бабРай.

– За это нынче еще и денег дают?

– Ну-у… Не то чтобы… – а сам бочком-бочком к крыльцу.

На ходу отвлекающий маневр: «Ой, я тут в «Пятерочке» мойвы Барсику по скидке купил. Боюсь, потечет…», или «Ах, заболтал я вас, через две минуты «Пусть говорят» начнется, не пропустить бы…»

Работа, зарплата, внешний вид – стерпеть еще можно, главное, успеть до вопроса: «А как там дела у Светочки?». На языке крутилось только: «Плевать я хотел». Но Игорь Николаевич, человек культурный, вслух издавал многозначительное: «Ы-ы!», а про себя готовил безучастное: «Да, слава богу…». И пока дознавательницы с пониманием кивали, успевал к спасительной двери подъезда, затыкая им рты заклинанием: «Всего доброго, приятно было пообщаться!».

Так это и работало.

После очередного ливня халтурное солнце лавочку высушило, а вот огромную лужу – нет. Уровень прохождения бабок усложнился максимально. Брошенные дворником на этот случай мостки бабки экспроприировали у населения подъезда, подтащив к самой лавочке: «А как сидеть-то пожилым людям?»

Теперь вопрос про Светку настиг Игоря на середине поребрика, по которому он пробирался, минуя грязь. Раскинув руки: портфель в одной, авоська с кефиром в другой, он балансировал, как канатоходец. Но вот пощечиной прилетело:

– Тебе что, неинтересно, как она с ним живет?

– Нет, – выдохнул Игорь и ускорил неуклюжие движения.

– Что, совсем-совсем?

– Совсем-совсем.

– Святой ты человек, Игореша!

«Игорешей» Игоря Николаевича звала бывшая жена, сбежавшая от него к скрипачу в соседний подъезд. У Игоря скрутило живот, пытки продолжались.

– Вот так спокойно взять и простить…

– А ты ее прости, прости и отпусти-и-и… – неимоверно фальшиво и тоскливо, как на похоронах, заскулила БабРая.

Игоря как подрезало. Он потерял равновесие, закачался, размахивая руками. Из расстегнувшегося портфеля плюхнулись в лужу и томик Бродского, и батон. Сам тоже не удержался, соскользнул в мутную жижу. Брызги полетели во все стороны. Старухи резво повскакивали, недовольно отряхиваясь.

– Рохля ты, Игореша!

– Недаром Светка…

– Да прекратите вы! – Игорь не давал себя добить. Стоя в луже, он топал ногой и обличал:

– Вы собираете сплетни, роетесь в грязном белье!

Слова разлетались вместе с брызгами.

– У вас все кругом наркоманы!

Брызги.

– Проститутки! Мимо вас пройти невозможно, чтоб не замараться!

Последний удар ноги поднял фонтан грязи, и она долетела до изумленных лиц фурий.

– Чтоб тебе пусто было!

– Интеллигент паршивый!

Но Игорь уже хлопнул дверью подъезда.

С этого момента Игорь Николаевич стал несчастным и опустошенным. Что-то давило на плечи, гнуло шею, и голова сама опускалась на грудь, как в сказке: «Ниже плеч голову повесил…». Оборачивался посмотреть, что ж за груз неподъемный? А там пустота одна. И внутри пустота. Вот только нет от нее легкости, а словно камень на сердце. Просто в его жизни не стало счастья.

Раньше бывало, встанет еще до будильника: утро, оно ж не навсегда! Нужно успеть послушать болтовню воробьев, подставить лицо заоконной свежести, насладиться вкусом свежесваренного кофе и только что пожаренной яичницы и, зарядившись позитивом, прорываться мимо бабок с гордо поднятой головой и расправленными плечами. Даже развод Игорь перенес стойко. Жена, друг – серьезные потери, но счастье – это процесс, он не зависит от подлости и предательства.

Теперь вместо счастья была пустота.

Вставать не хотелось. Воробьи разлетались, только он дотаскивал себя до окна. Вкус еды стал пуст, пресен, без оттенков. Раз он попытался подсолить яичницу, но из опустевшей солонки не высыпалось ни крупинки, а у перечницы отвалилась крышка, и все это переперченное безобразие отправилось в ведро.

Пустоту не заполняли ни чтение книг, он словно перестал понимать, что в них написано, ни дорогая сердцу музыка. Звуки больше не окрыляли, не наполняли силой, стали шумом, фоном, как обои, которые перестаешь замечать.

Мимо бабок он брел, как каторжанин, отягощенный злом, еле волоча ноги. Казалось, на подошвы налипли килограммы грязи, делая каждый шаг невозможно трудным.

Бабки хранили презрительное молчание, метая в сторону бунтовщика говорящие взгляды.

Пустота вокруг росла и ширилась. Люди сторонились Игоря, словно от него так и разлетались грязные брызги. В транспорте расступались, никто не желал занимать свободное место рядом. На это отваживались лишь автобусные бабки. Их словно магнитом тянуло. Садились рядом обязательно обладательницы мощной комплекции, вдавливая Игоря, чуть ли не в самое автобусное стекло. Игорь твердо решил ездить стоя. Но и тут в транспорт обязательно загружалась какая-нибудь бабулька с кошелками, становилась непременно к Игорю плечо к плечу, ставила кошелки ему на ноги. Отходил он, продвигалась и она, обступая ему все ноги, тесня и толкая, пока тот не выскакивал на остановку раньше, предпочитая плестись пешком. Бодрый шаг больше не получался, ноги, как в колодки, были закованы в грязь.

Кольцо бабок сужалось. Они теперь были повсюду. Казалось, их влечет к нему невидимой силой.

В магазине сварливые старухи выхватывали у него из рук продукты, толкали в очереди, которая образовывалась у любой кассы, куда бы Игорь ни пристроился. Его оттесняли в самый хвост, тыча в нос какими-то корочками, ругая дармоедом. Уже на кассе кропотливо и неимоверно долго отсчитывали мелочь и пересчитывали сдачу. Игорь страдал не столько от нового фантасмагорического окружения, сколько от себя самого.

Опустошение только тяготило, а грязь на подошвах угнетала. Игорь везде оставлял безобразные следы и стыдился своей отвратительной обуви. Он тщательно мыл и начищал ботинки. По несколько минут отирал ноги перед входом в помещение, но комья грязи оставались после каждого шага. Он дико извинялся перед ничего не понимающими уборщицами, пытался поделиться наболевшим с коллегами, еле подбирая слова, чтобы описать всю тяжесть положения и гнет стыда. Понимания не нашел: про пустоту не разделяли, грязь не замечали. Вокруг тут же образовывался молчаливый вакуум.

– Игорь, сейчас все лечится: и алкоголизм, и депрессия, – шепнул друг-трубач и утянулся вслед за остальными.

Игорь не понял, какое это к нему имеет отношение. Больше всего его поражало, что грязи никто, кроме него, не замечает. Если ее видит он один, нужно подлечить нервишки.

В поликлинике, на удивление, народу не было. Игорь нагнулся к окошку регистратуры. Неведомо откуда взявшаяся бабка отпихнула его в сторону, требуя талон на завтра. Игорь терпеливо дождался своей очереди.

Пожилая регистраторша проворчала, что прием у терапевта закончен, запись к невропатологу через месяц, психиатра у них никогда не было. Раз у Игоря нет ни повышенной температуры, ни острой боли, какую помощь он тут хочет получить?! Пальцем указала на дверь доврачебного кабинета в конце коридора. Туда Игорь и направился, шаркая ногами.

– Куда?! По помытому-то?!

Игорь вздрогнул от неожиданности, он мог поклясться, только что в коридоре не было ни единого человека. Игорь обернулся на голос. Пол внезапно стал мокрым. Каблук поехал, как по маслу: одна нога взметнулась вверх, вторая не удержала тело, потерявшее опору. Руки сделали взмах, словно цепочка генной памяти сконцентрировалась на стадии доисторического гуся. Но, видимо, у этого конкретного предка тоже были проблемы со взлетами, а вот с падениями не было. И мокрый пол уже был рад встрече с телом, но под локоть подхватила уверенная рука.

Сухонькая старушка в белом халате поддержала, убедилась в Игоревой устойчивости, лишь тогда отпустила его локоть и шваброй затерла грязные следы.

– Ну, наследил, ну, наследи-ил! – тянула она нараспев, но не злобно, а сочувствуя.

– Вы тоже ее видите? – обрадованно, впервые за несколько дней, воскликнул Игорь.

Тяжесть опустошения пропала. Сразу после поддержки. Как рукой сняли!

– Как же ее не видеть, когда вон чего, комьями отваливается! На-ка вот, милок, – она пошарила в кармане халата и протянула шуршащий комок Игорю, – возьми бахилы. А то так и будешь грязь месить.

Игорь натянул бахилы и понял, что ему не нужно больше ни в доврачебный, ни во врачебный кабинет. Его переполняло счастье. Он кинулся к старушке, обнял сухонькое тельце, с легкостью приподнял над землей, закружил и поставил, где взял. Та смеялась заливисто и заразительно. На глазах Игоря выступили слезы счастья.

Он рванулся к окошку регистратуры, стал требовать книгу жалоб, чтобы написать благодарность санитарке, спасшей его от страшного недуга, просил подсказать имя бабушки, но ему ответили, что в младшем обслуживающем персонале у них пенсионеры не работают.

– Но как же? – изумился Игорь. – А вот…

Он показывал рукой на помытый коридор. Встретившись с недоуменным взглядом регистраторши, обернулся сам. Там никого не было.

– Закрываемся! – подытожили из окошка.

Ничего не оставалось, как покинуть поликлинику.

Недоумение поселилось в душе, но это вам не отягощение пустотой. Ноги несли легко до остановки. В автобусе к нему подсела очаровательная девушка, обрадовалась, что Игорь читает Бродского, поделилась, что сама его любит, вот только на днях попала под ливень, промокла до нитки и книга вместе с ней. Игорь тут же рассказал, что и его «Бродский» претерпел немало. Заболтавшись, он пропустил свою остановку, проводил новую знакомую до дома. Обменялись телефонами. Окрыленный, он не шел, летел по направлению к дому.

Бабки сидели на прежнем месте.

– Вилена Тихоновна, Раиса Сергеевна, добрый вечер!

– Кому добрый, а кому и …

– Приношу извинения! – торжественно произнес Игорь.

– Хам! – равкнула Вилена Тихоновна.

– Наркоман! – подключилась БабРая.

– Чтоб ты провалился!

– Недаром тебя Светка…

Брань и проклятья выслушивать он не стал, его окрыляло счастье. На этих крыльях он мог воспарить прямо над лужей, но решил испытать бахилы и прошелся по грязи. Бабки покинули лавку, опасаясь новой порции брызг.

– …Я вытаскиваю, выдергиваю ноги из болота,

И солнышко освещает меня маленькими лучами…1– процитировал он Бродского с наслаждением и вслух. Испытание бахил прошло успешно: грязь не липла.

Игорь сам уселся на лавочку, достал телефон, набрал смс, приглашая новую знакомую на вечернюю прогулку. Она тут же перезвонила. Мелодия вызова, ласкающая слух, прервалась счастливым:

– Да!

1 И. Бродский. «Воспоминания»

Мне всегда не нравилось её имя. Зато нравилась она сама. Тёмные глаза и тонкие запястья, длинные ноги и острый ум… Да что там, я её любил когда-то.

А сейчас Нина воткнула в меня холодный взгляд, и в нём среди отблесков костра стоял немой вопрос: "Зачем ты их всех сюда позвал?".

– Вадик, ну чего там ваши яблоки? Скоро? – Друзьям не сиделось, они ходили вокруг костра и яблони, поглядывая на тёмную крону.

– Спокойно, сейчас всё будет, – ответил я и пошевелил в костре прутиком.

Они бывали тут и раньше. Летом, иногда весной. Даже Новый год встречали один раз; чуть не вымерзли все, жались к маленькой печурке в хлюпком нашем домике. А вот по осени, когда падали яблоки, оказались впервые.

Осенняя яблоня всегда была только для нас двоих.

***

Лет за восемь до этого сборища, в одну из наших с Ниной размолвок я уехал из города, вышел на не очень дальней станции и пошёл куда глаза глядят. Сентябрь входил в силу, после обильных дождей и холода немного прояснилось, пахло сыростью и дымами. Я шагал через бесконечные, казалось, садовые товарищества. Шёл и шёл, пока затухающая в осеннем покое дачная жизнь не коснулась и меня.

Я поймал себя на том, что давно стою на месте, облокотившись на шаткий забор, гляжу невидяще в заросший сад. Облезлый домик терялся в желтеющих деревьях, поблёскивая маленькими оконцами застеклённой террасы.

– Что хотели? – С задворок вылез невзрачный мужичок в кепке.

– Вы случайно дом не продаёте? – слова слетели с языка сами, и я удивился, откуда они вдруг такие взялись. Взялись вместе с неутолимым желанием заиметь такую старую дачу в запущенном саду.

Мужичок дом случайно продавал. Быстро договорились, и я собрался уезжать, но, мельком осмотрев дом, решил поглядеть ещё раз на сад.

– Что за сорт? – Я понюхал душистое яблоко на ветке.

– Коричневое, что ли… – пожал плечами хозяин.

– Коричное, наверное, – подсказал я.

Тот снова пожал плечами, и я побежал на станцию.

Ссора была позабыта. Но на моё сообщение "Я купил дачу" Нина лишь кивнула. Зато почему-то засмеялась, когда я рассказал про "коричневую" яблоню.

– Поехали? – сказала она, как только дача окончательно стала нашей.

– Поехали, – сказал я.

Вяло поработав в саду и в доме, вечером мы уселись на лужайке возле дерева.

Жгли костёр в обрезанной бочке, пекли картошку. Было тихо, только иногда потрескивал костёр. Сладко пахла старая яблоня. Та самая.

– И совсем не коричневое. – Нина покрутила поднятый с земли красный в полоску плод. Надкусила немятый бок. – Вкусное.

Она встала и потянулась к нижним ветвям сорвать яблоко.

– Не надо, – остановил её я. – Бывший хозяин единственно, что попросил – не снимать никогда с этого дерева яблоки.

– Это почему, интересно? – Нина запретов не любила, тем более таких непонятных. Но на скамейку обратно села.

– Не знаю, – ответил я. – Да пусть падают.

И словно в подтверждение моих слов с самой верхушки, сшибая листья, полетело яблоко, гулко стукнувшись в конце пути о плотную землю.

– Какой… коричневый звук, – сказала с серьёзным видом Нина и выжидающе посмотрела на меня – хороша ли шутка.

Я кивнул, мол, оценил.

А через мгновение в глазах Нины было совсем другое. То же, что промелькнуло и в моей голове.

– Даша? – вымолвила она почти беззвучно.

Точно, именно Даша. В мозгу после этого, чёрт его дери, коричневого звука пронеслись галопом нелепые картинки: я, Нина и какая-то светловолосая девица. Нина без слёз, но в гневе, а эта лыбится, и мы вроде как… пара? Что за бред?

– Ты про что? – просипел я.

– Не тупи. Ты видел то же, что и я.

Ага – я ж говорю, ум острый и проницательный.

– Хрень какая-то… Не знаю я никакой Даши, – ответил я.

– Значит, узнаешь, – уверенно предрекла она.

И я разозлился. Типично бабское – родить гору из мыши и сделать это нагромождение чуши "реальностью". Я взмахнул рукой, открыл рот. Только тут следующее яблоко – фьють, тук – упало.

Мы вновь переглянулись. В этот раз случилось совсем другое кино. Никакой Даши. Горы какие-то белоснежные, на лыжах мы вдвоём, кругом никого, безмолвие – всё, как давно хотели, мечтали даже.

– А вот этот вариант как-то получше, – кивнула Нина и, посмотрев на яблоню, добавила: – Какое, оказывается, интересное дерево.

Гроза миновала, но этот бред…

– Пойдём в дом, – сказал я. – Холодно.

В доме мы раскочегарили печку, пили горький чай и над пережитым наваждением лишь посмеивались.

***

На дачу до сильных холодов мы выбирались ещё несколько раз. Земля вокруг старой яблони была усеяна гниющими плодами, а в голых ветвях уже ничего не осталось. Мы вздохнули с облегчением, и история подзабылась. Пока у меня на работе не появился новый сотрудник. Сотрудница. Дарья Малькова. Та самая блондинка из яблочного бреда

Я похолодел, когда начальник знакомил всех с новой программисткой, и улизнул к себе в комнату.

Неделю я избегал с новенькой встреч, бросая на ходу безликое "Привет". А потом понял, что сбежать не удастся. С Дашей этой познакомился поближе и удивился, чего я так боялся. Не в моём вкусе совершенно, хотя улыбчивая, добрая и весёлая. И вообще я Нину люблю.

Своим мыслям усмехнулся, встряхнул головой – как, однако, мной яблочный бред завладел. Хотя… Имя Даша тогда ведь прозвучало. Ну к чёрту, вновь мотнул я головой.

А к концу года нарисовался интересный проект. Для меня и для новенькой. Она сотрудницей оказалась старательной и толковой, без неё мне никак. И как-то вечером, офис уже опустел, я задержался. Смотрю, и у неё свет горит; зашёл что-то уточнить. Сидит, ко мне обернулась. Уставшая, с большими глазами, лохматая и очень милая. Внутри меня что-то шевельнулось; из такого вот что-то потом случаются нелепые оправдания вроде "Бес попутал". Ага, подумал, вот оно, пресловутое раздвоение, адова бифуркация. Ну уж нет.

– Ну уж нет, – сказал вслух и, не попрощавшись, ушёл.

Но заснеженные холмы у нас тоже не получились. Умер давно болеющий Нинин отец, и пришлось ехать в Питер на похороны.

Точно, осенило меня, ведь не все яблоки при нас упали.

– И не все коричневые звуки мы услышали, – пробормотал я в поезде.

Нина была задумчива, чуть грустна.

– Что? – переспросила.

Про яблоню она всё позабыла.

***

Вспомнила летом.

– Поехали в отпуск на дачу, на яблоки? – предложила она.

– Какие ещё яблоки? А Крым? – опешил я.

– Вадьк, хочется на даче тихо посидеть. Ладно?

В другом случае я бы поспорил, но вспомнив свои зимние выводы "Не всё коричневое услышали", я молча согласился и пошёл сдавать билеты в Крым.

***

– А если потрясти? – спросила Нина.

Я задумчиво поглядел на крону яблони, где на самой верхушке осталось несколько плодов.

Две недели назад мы, едва открыв калитку, кинулись к заветному дереву. "Считай, почти ничего и не упало", – оценила Нина; большая часть яблок, действительно, ещё висела на ветвях. Приехали мы вовремя.

Мы придумывали какие-то работы на участке и в доме, ходили в лес, в тёплые дни на пруд, но нас постоянно тянуло к коричневой. Спали с открытым окном – и во сне ловили коричневые звуки.

Падающие яблоки вбивали в нас самые разные картинки, отчётливые и яркие. "Предлагаемые обстоятельства", – назвала это Нина. Но самое красочное кино мы видели, когда сидели в вечерней тишине рядом с яблоней.

Чего только нам не являлось. "Всё что тебя касается", – говорила Нина и добавляла: "Всё что меня касается". Варианты один, второй, третий. Как и с кем, и в какой мировой обстановке провести следующий год.

"Крымнаш – идея неплохая, но слоган дурацкий", – сказала вечером за чаем Нина, оценивая события следующей весны.

Мы внимали этим видениям с наркотической зависимостью, но не примеряли их на себя всерьёз. Она пошутила: "Ничего себе. Всё-таки придётся тебе на мне жениться, Сараев", в одном из коричневых звуков увидев свою будущую беременность.

Я поддакивал, удивляясь, как беззаботно и счастливо мы проводим этот отпуск; ничего и никого нам не надо, кроме нас. Ну, и кроме яблони.

Отпуск заканчивался, а на самой верхушке дерева оставалось несколько яблок, которые никак не падали.

Я потряс дерево. Оно лишь слегка вздрогнуло, и яблоки остались на ветках.

– Да бог с ними, пойдём собираться.

– Ну конечно, – сказала Нина. – Если тебя все варианты нашей предстоящей жизни устраивают, то меня – нет.

– Большой выбор, большая проблема, – пробурчал я. – Брось…

Она закусила губу и пошла в подсобку за лестницей. В такие моменты её было не остановить.

– Давай тогда я.

– Нет уж, Сараев, держи лестницу. – Полезла наверх, ловко цепляясь за гниловатые поперечины.

Я залюбовался её стройными ногами в драных джинсах и упустил момент, когда лестница пошатнулась в моих руках и Нина, вскрикнув, цепляясь за ветки, повалилась вниз с трёхметровой высоты. Что-то хрустнуло, и она выругалась:

– Твою мать!

Своим падением она заслонила от себя коричневый звук сорвавшегося тут же яблока, в котором я расслышал перелом Нининой ноги.

***

Нога срослась довольно быстро.

А потом грянула майданная заваруха – мы переглянулись, сглотнули каждый свой ком. А в январе Нина забеременела.

– Вот теперь можно и в ЗАГС, – сказал я обалдело после того, как она принесла благую весть.

– Разве было именно так?.. Ну, в предлагаемых обстоятельствах? – спросила спокойно она, не обращая внимания на меня и на своё особое теперь положение. Будто не таскала меня и себя несколько лет по врачам, с сухими глазами кусая губы после очередного холостого выхлопа.

– Так! Так! – я наконец обрадовался и бросился её обнимать.

А она хмурилась, освобождаясь от моих объятий.

Крымнаш уже вовсю сверлил умы граждан, когда Нину увезла "Скорая" с плохими симптомами.

После всего она лежала на диване, уставившись в стену, никак не реагируя на мои утешения.

– А там ведь оставалось ещё несколько штук… – сказала глухо.

– Каких штук? – не понял я.

– Вадик, мы этой осенью опять поедем ведь, да? – Она повернулась ко мне и погладила меня по лицу, слабо улыбаясь.

И я понял, что она говорила про яблоки.

***

С тех пор мы подгадывали свои две, а иногда и три недели под коричневый звук.

Мы не гадали, не выбирали, мы просто смотрели, что нас ждёт, слушая, как падают все до последнего яблоки. События мировые и личные складывались калейдоскопом в наших головах. Яркой, бесполезной кучей. Не вызывая никаких в нас действий. "Пусть всё идёт, как идёт", – говорила Нина, тихо наблюдая, как истаивает наша любовь в трясине будней. А я бесхребетно с ней соглашался.

Но через несколько лет, немогущий вырваться из заколдованного круга, разрушаемый Нининой тоской, видя, как проносятся мимо из раза в раз другие пути и возможности, я стал рыпаться и дёргаться в стороны. Но получалось по Нининому – пусть всё идёт, как идёт. И получалось тускло и ровно.

А в этом году сразу после цветения жахнул мороз, посшибав добрую половину завязей, потом налетел какой-то неведомый жучок и пожрал всё остальное. Нинино равнодушие подёрнулось разгорающейся тревогой – неужели совсем без? Но где-то в июле, забравшись на ту самую лестницу, она закричала:

– Есть! Есть! Целых два!

И тогда во мне вызрело дикое желание позвать "на урожай" друзей: разрушить, предать нашу тайну на двоих.

***

Друзьям не сиделось после моих "сказок про предсказательные яблоки". Нина же от моих кривляний нервно щурилась.

– Сейчас, – повторил я, встал с лавки и толкнул яблоню.

Шлёп.

Оторвалось только одно. Нина презрительно скривила губы и что-то прошептала в мой адрес.

А у друзей замерли их праздные улыбки, остекленели весёлые глаза, у кого-то выпал из рук пластиковый стаканчик. Коричневый звук пронял их до костей.

Потом, быстро освобождаясь от наваждения, делились увиденным общим будущим, одним и тем же, блёклым и невзрачным: "Неплохой фокус", "Можно в инет выложить – Что? – Ну гипноз общий этот", "Да ну, серовато предсказание, это и я такое могу наванговать: нефть, доллар, кризис и митинги". Оценки разнились по форме, сходясь в главном: "Скука смертная…".

Глухой ночью, когда все спали, я услышал из сада одинокое – тук – это приземлилось второе яблоко. По тому, как вздрогнула рядом Нина, я понял, что она это тоже слышала и видела – Мир, погрузившийся в панический хаос.

– Пусть всё идёт, как идёт, – прошептали мы вместе.

Утро началось с того, что кот нагадил в тапки. В обе.

Старался, скотина.

Нет, возможно, что он нагадил ночью, но я наткнулась на подарок утром.

И что теперь делать? Я босиком не могу. Нигде. Ни по берегу моря, ни по газону, ни по паркету. Я могу только обутой. Придется бежать в магазин. Бежать при моем весе – та еще проблема. А времени на “похудеть” нет. Есть желание, но… Сплошные в жизни “но”. А тут еще тапки.

Необходимость бежать в обувной срывает все планы на день. Хотя, ничего особенного, в общем-то, не планировала. Я сегодня свободна, как птица. Свободная и никому не нужная. Кому птицы интересны? Если только орнитологам, но таких в моей жизни не случилось.

Прежде чем затолкать испорченные тапки в мусорное ведро, каждой дала коту по морде. Тот аж зарычал в ответ. Сволочь.

Короче, утро не задалось. Как, собственно, и утро вчерашнего дня. Как, собственно говоря, и многие предыдущие утра моей жизни.

Вчера только заявилась в офис, как мне с порога: “Вы уволены”. Вот так. Вот как так?

Я сразу поскакала к Гале. Галя – подруга. Дружим сто лет. Выплакала обиду на ее плече. А она мне: “Да не расстраивайся ты! Может, и к лучшему это увольнение?”. Галя – мастер находить лучшее там, где его не может быть по определению.

– Что ты говоришь? – возмутилась я, утерла лицо кухонным полотенцем и бросила взгляд на стоявший посреди комнаты рюкзак.

Галя перехватила мой взгляд и аж подпрыгнула на месте.

– Слушай, раз уж ты свободна, поехали вместе! Место в машине есть.

– Как это я поеду, если обещала тебе за котом присматривать?

– Да перестань, Машка! Попрошу кого-то из соседей. Делов-то: зайти да корм в миску насыпать.

– Так соседи и согласятся! Это я одна такая дура безотказная. Повезло тебе со мной.

Галя еще минут тридцать меня уговаривала поехать к озеру, но я не согласилась. Черт его знает, почему. Наверное, лень было вещи собирать.

Сегодня очень жалею, что не согласилась.

Если бы я уехала с подругой, то кота в моей квартире не случилось бы, и тапочки остались чистыми.

* * *

С Галей мы дружим с первого класса. Нас обеих воспитывали бабушки. Галины родители, геологи, вечно пропадали в экспедициях. Мои пропадали в вытрезвителе. Если не в вытрезвителе, то пили дома с друзьями. Потом дрались. Потом соседи вызывали милицию. И так по кругу. Бабушка забрала меня и официально оформила опекунство. Все детство да и юность я чувствовала себя ущемленной. Галя себя ущемленной не чувствовала никогда. Не знаю, почему. Мало того, Галина бабушка меня жалела. Подкармливала и время от времени покупала что-нибудь новое из одежды. Непременно одинаковое: что внучке, то и мне. Ношеное не отдавала никогда. Не унижала этим. Я, честно говоря, не понимала ее жалости. Ведь, по факту, что моих родителей, что Галиных – никогда не было на месте в нужное время. Какая разница, где они пропадали: в экспедиции или в вытрезвителе? Для меня разницы не было.

У подруги дома всегда жили коты.

У нас водились мыши, но, тем не менее, моя бабушка отказывалась от котят, которых время от времени пристраивала бабушка Гали. Мышиный помет и характерный запах сопровождали меня все детство. Как только не стало бабушки, мыши, почему-то, исчезли.

У Гали всегда все в жизни складывалось так, как ей хотелось. Любимая и хорошо оплачиваемая работа, круг друзей, путешествия. Путешествия – это, пожалуй, то, что она любила больше всего. Особенно – пешие маршруты. Нет, пожалуй, больше, чем путешествия, Галя любила котов. А я, как верная подруга, за ними ухаживала, когда хозяйка отсутствовала. Ну как ухаживала? Что за ними ухаживать, собственно: насыпать в миску корм, долить в плошку воды. Вот и все. Ни чесать за ухом, ни носить на руках, ни разговаривать с хвостатыми, как это делает Галя, я даже не пыталась.

На момент последнего путешествия подруги и, соответственно, моего увольнения, у Гали жил только один кот. Но зато какой! Трехцветный раскормленный мерзавец по имени Феликс. Хозяйка в нем души не чаяла. Говорила, что трехцветные коты, именно такие, черно-бело-рыжие, приносят счастье и удачу. Ерунда, на мой взгляд.

– Галя, – говорила я. – Что ж тогда твой кот с женихом тебе не поможет? Чтобы, так сказать, счастье укомплектовать?

– Да разве ж только в этом счастье, Маш? Счастье, оно…

На этой фразе подруга, как правило, замолкала, хватала на руки ненаглядного Феликса и улыбалась. И становилось понятным, что и она сама толком не знает, что это такое – счастье. А Феликс, сидя на руках хозяйки, смотрел на меня с презрением. Я это чувствовала.

* * *

В злосчастный день увольнения я, отплакав на кухне подруги, проводила её в дорогу и, вернувшись домой, завалилась спать. А что еще делать безработному человеку? Надо отоспаться за предыдущие годы каторжного труда.

Проснувшись, оглядела комнату. Так уныло. Может, ремонт затеять, пока не работаю? Нет, для ремонта нужна Галя. Вот уж у кого руки из правильного места растут. Она мне, кстати, давно предлагала помощь. “Поменяем обои, – говорила, – развесим фотографии”.

– Какие фотографии? – спросила я тогда, и подруга виновато потупилась. – Родителей, что ли, пьяных, в рамках повесить?

У самой Гали на стенах много фотографий. Они еще при бабушке висели. И мама с папой, и Галины детские, и какая-то дальняя родня. А у нас с бабушкой были голые стены. Думала тогда: вот вырасту и тоже фотографии развешу. Не выросла еще, видимо.

И, пока раздумывала про ремонт, вдруг решила поехать и привезти трехцветного Феликса к себе. А что, если, как говорит подруга, такие коты приносят счастье, то пусть и на меня поработает, пока хозяйка в отъезде. И не надо будет мотаться туда-сюда, чтобы его кормить.

Феликс сопротивлялся как мог, но, в конце концов, поддался на уговоры и залез в переноску.

– Ну, дружок, – сказала я коту перед сном. – Ты уж не ленись, мне счастье позарез необходимо. И похудеть хочу. И еще…

Я не успела додумать, что еще, как меня сморил сон.

А кот утром в тапки нагадил.

Скотина.

* * *

В обувном магазине ко мне сразу же подскочил продавец с именем “Юрий” на бейджике.

– Могу я вам помочь? – вежливо поинтересовался.

Я, честно говоря, смутилась: просить такого красавца искать тапочки? Вот если бы я за туфлями на шпильке пришла, то…

И вдруг… Я не знаю, что произошло, но у меня подкосились ноги. Сделала шаг навстречу Юрию и буквально повалилась на пол. Ковровому покрытию удалось скрыть грохот, но не удалось смягчить нелепость падения. Была бы стройной, получилось бы упасть грациозно.

Юрий подхватил меня на руки. Как пушинку подхватил и засуетился, не зная, куда меня пристроить. А я как онемела, ничего сказать не могу. Хочу произнести: “Да оставьте меня в покое”, и не могу ни слова вымолвить. Что за день такой? Все Феликс, скотина, виноват.

– Я вас домой отнесу, не переживайте, – заявил вдруг Юра и выскочил из магазина со мной на руках.

И, действительно, понес. Я чувствовала, что с каждым шагом теряю в весе. Вот буквально таю на глазах от счастья.

Феликс нас встретил пирогами и курицей, запеченной в духовке. Когда только успел. И тапками. Я глазам своим не поверила, но на коврике в прихожей лежали, прижавшись друг к другу, мужские и женские домашние тапочки. Новые, между прочим.

Но Юрий так и не переобулся. Он посадил меня на диван и огляделся.

– Как у вас мило, – заявил гость.

Я тоже огляделась: новые обои и занавески, на стенах развешаны фотографии в красивых рамках. На фотографиях – мыши. И тут из кухни вышел Феликс. Прошелся вальяжно туда-сюда, потерся о ноги Юрия.

– Трехцветный кот! – восхитился мой гость и подхватил Феликса на руки. – Такие коты к счастью.

Я, вспомнив поминутно сегодняшнее утро, хмыкнула в ответ. Какое там счастье?

– Ой, – спохватился Юрий, посадил кота на кресло и деликатно ощупал мои щиколотки. – Где у вас болит?

– Нигде, – честно призналась я. А ведь хотела соврать.

Феликс, мявкнув, удалился на кухню, и в эту же минуту из спальни появилась абсолютно белая кошка. Я остолбенела. За белой кошкой в комнате, непонятно откуда, материализовалась черная. Затем – рыжая.

– Да вы кошатница! – обрадовался гость. – Родная душа.

Я молчала. Просто не могла разделить радости Юрия. Кошек я как не любила, так и не люблю. Сидя на диване, отрешенно рассматривала фотографии мышей. Впервые за эти годы почувствовала, что скучаю по бабушке…

Поев пирогов с курицей и вдоволь наигравшись с кошками, гость распрощался. Я не нашла повода, чтобы задержать его подольше.

Через час после ухода Юрия обратила внимание, что исчез и Феликс. Это меня огорчило – что я скажу Гале? Три кошки – белая, черная и рыжая, чувствовали себя в моей квартире как дома.

Весь день потратила на поиски Феликса. И квартиру перевернула вверх дном, и по двору бегала в новых тапках – кота нигде не было. Как в воду канул. Интересно, если вместо Феликса я предложу Гале трех кошек разных цветов – устроит её такая замена?

Неделя прошла как в тумане. Все силы уходили на безрезультатные поиски. Ни кот, ни новая работа не находились. Зато вернулась Галя.

– Машка, – кричала она в трубку. – Жаль, что ты с нами не поехала! Озеро – буквально волшебное! И спасибо тебе за Феликса! Такой он красавчик: вычесанный, откормленный, довольный. Встретил меня…

– Где он тебя встретил? – перебила я подругу.

– Дома, где же еще. Я дверь открыла, а он лежит в прихожей на тапках. Тапки ты принесла?

– Какие тапки?

– Мужские. Новые.

Озабоченная пропажей Феликса, я даже не заметила, что из дома пропали и тапки.

– Галя, – я решила сменить тему. – Приютишь трех бездомных кошек?

– Бездомных?! Конечно! А где они сейчас?

– Сейчас они у меня. Временно.

– Мааааашка, добрая ты душа…

Стоит ли говорить, что, дав отбой, я не обнаружила в квартире ни одной кошки. Мыши на фотографиях смеялись и тыкали в меня лапами. Я это чувствовала.

На следующее утро кто-то нагадил мне в тапки.

Бежать в магазин за новыми не было никакого желания.

В магазин за тапками пошла Галя, которая все равно собиралась меня навестить.

* * *

Юрий и Галя поженились через полгода. Я, конечно, была подружкой невесты. Шелковое платье мышиного цвета красиво струилось по моей стройной фигуре. “И пусть, – думала я. – Пусть не случилось счастья, зато неожиданно похудела. Надо, как Галя, во всем плохом находить хорошее”.

Трехцветный Феликс сидел за свадебным столом на отдельном стуле рядом с женихом. Когда наши взгляды встречались, кот нагло ухмылялся. Я это чувствовала.

– Чем занималась, дочка?

Вопрос застал Лизоньку врасплох, только она вошла в кухню. Девочка помедлила несколько секунд.

– Играла на улице с Катей.

– Это хорошо, – улыбнулась мама, – у Кати здоровая семья.

– Но ведь ты разрешаешь общаться с ними не только из-за этого?

Мама присела перед ней на корточки, взяла за руку.

– Ну конечно, дорогая. Просто я уверена, что Катя не будет у тебя ничего просить. У них здоровья достаточно.

Хлопнула входная дверь.

– Привет! – крикнул папа из прихожей. – Лизонька дома?

Он всегда спрашивал это, возвращаясь с работы.

– Да, мы на кухне. Собираемся обедать.

Папа вошёл, присел возле дочери на стул.

– Доченька, тебя ни о чём не спрашивал наш сосед снизу?

– Дядя Олег? – девочка не поднимала глаз. Потом, поджав губы, замотала головой.

Папа встал на ноги, переглянулся с мамой. На лбу у каждого появились тревожные складки.

– Никогда не давай ему здоровья, слышишь! – сурово произнёс папа.

– Ну, он спросил, нет ли у меня хоть немного лишнего.

– Запомни, дочь. Здоровье лишним не бывает.

***

Спустя несколько дней Лизонька возвращалась с улицы домой. Она подходила к подъезду, как вдруг заметила соседа – он сидел на лавочке и грелся в лучах солнца.

Олег приветливо посмотрел на неё, но ничего не сказал. А выглядел намного лучше, чем в прошлый раз. Щёки порозовели, круги под глазами почти не были заметны, а извечная дрожь ушла из пальцев.

Лизонька поняла, что её заметили, и поспешно направилась к двери. Сосед слегка махнул рукой:

– Привет!

Девочка остановилась, не зная, как поступить.

– Тебе, наверное, велели держаться от меня подальше? – вдруг спросил Олег.

Лизонька потупила взгляд и тихонько кивнула.

– Понятно. Просто они не знают всего. Я ведь прошу излишки не для себя. У меня дома больная сестра, и я отдаю всё ей. Вот, решил напоследок посидеть на солнышке, почувствовать – каково это быть здоровым.

– А что случилось с вашей сестрой? – Лизонька подняла голову, но ближе не подошла.

– Она серьёзно больна. А я, где могу, собираю ей здоровье. Когда наберу достаточно, лекарство сработает, и она исцелится.

– А что, есть такой способ? Это как же бывает, чтобы здоровье само прибавлялось?

– О, это тайна. Но, если хочешь, расскажу. Ты ведь умеешь хранить тайны?

Глаза у девочка загорелись. "Тайна". Она, не скрывая интереса, кивнула.

***

Моя сестра очень давно и серьёзно болеет. С самого детства мы пытались её лечить, но без толку. Родители отдали ей всё здоровье, занимали у знакомых, у друзей. Даже брали кредиты в банках. Ты ведь знаешь, что здоровье можно брать в кредит? А потом у родителей здоровье кончилось, и они умерли. Но перед этим они достали одно средство. Есть в далёких краях редкий жучок. Насекомое, про которое никто не знает. Ну, почти никто. Некоторые знают, да молчат. А всё потому, что жучок этот питается здоровьем, а потом, когда вырастет, отдаёт здоровье обратно да в очень большом количестве. Вот только он теперь к сестре присосался, и только она может его выкормить, чужое здоровье жучок не принимает. А я каждый день бьюсь, пытаюсь найти хоть немного, чтобы жучка этого накормить через сестру. Вот, сегодня получилось взаймы взять. А что дальше делать, ума не приложу.

***

– Ты опять дала ему излишки здоровья?! – кричал папа: – Нельзя! Нельзя так разбрасываться! Оно же не восстановится никогда. Мы и так в кредиты влезли, чтобы ты здоровой выросла, а ты всем подряд его разбазариваешь!

Лизонька закрыла глаза руками и заплакала.

– Я не хотела, у него просто сестра болеет, а ей здоровье нужно, чтобы жучка накормить.

Девочка этого не видела, но лицо у папы пошло красными пятнами.

– Да он же обманывает тебя!

Мама подошла ближе, положила руку папе на плечо. Многозначительно посмотрела в глаза. Он глубоко вдохнул, потом присел на корточки и обнял дочь.

– Ну не расстраивайся. Просто не давай ему больше здоровья. Скажи – родители не разрешают.

***

Лизонька украдкой спускалась по лестнице подъезда. Тот разговор случился два дня назад, и неприятные воспоминания потихоньку угасали. Но слова "он обманывает тебя" продолжали звучать в ушах.

Она остановилась напротив двери. Подошла ближе, прислушалась. Из соседской квартиры не доносилось ни звука.

Девочка глубоко вдохнула и постучала. Гулкие удары, казалось, разнеслись по всему подъезду, и, наверняка, мама сейчас услышит, выбежит на площадку и будет ругаться.

Но звуки затихли вдалеке, как раскаты грома, и вновь наступила тишина. Лишь только изнутри послышались шаги.

Ключ повернулся в замке, с каким-то маслянистым стукающим звуком, а потом дверь распахнулась.

– Вы меня обманули? – быстро выпалила Лизонька, а только потом разглядела соседа. Он выглядел хуже обычного. Бледное лицо, ввалившиеся глаза и дрожащие руки явно намекали на полное отсутствие здоровья. Но, тем не менее, Олег слегка улыбнулся.

– О чём ты, девочка?

– О сестре! Ведь нет никакой сестры? И волшебного жучка нет. И здоровье вы тратите только на себя. Так?

Она выкрикнула эти слова, уже не думая о громкости. О том, что мама будет ругаться. О своём уходе из квартиры, что ей настрого запретили делать.

А сосед чуть отодвинулся в сторону, освобождая дорогу.

– Хочешь проверить? Заходи, она в дальней комнате.

Лизонька сомневалась. Она ведь никому не сказала, куда отправилась. А если сосед её не обманывает? Девочка не успела опомниться, как уже шагала по тёмной прихожей в направлении полуоткрытой двери спальни.

Там, на широкой кровати, лежала девушка. Серая кожа, осунувшееся лицо и, наверняка, крайняя худоба, что пряталась под лёгким покрывалом.

Лизонька подошла ближе и остановилась, в ужасе скользя взглядом по истощённому телу.

Девушка приоткрыла глаза, всмотрелась в образ гостьи, стоящей напротив окна.

– А, это ты? Олег рассказывал, что ты поделилась излишками здоровья.

Девочка подошла на шаг ближе.

– А правда есть такой жучок, которого вы кормите здоровьем?

Девушка измученно улыбнулась.

– Хочешь посмотреть? Тогда подойди ближе.

Она откинула одеяло.

Прямо посреди груди, выступая над краем ночной рубашки, торчала голова огромного насекомого. Чёрная, блестящая фасеточными глазами, она вгрызалась желваками в грудь девушки.

– Больно?

– Очень, – прозвучал тихий ответ, – но терпеть осталось недолго. Он уже почти наелся. Не хватает самой малости.

Во рту у Лизоньки внезапно пересохло, она подошла ближе и протянула руку.

– Возьмите, сколько надо.

***

Только через неделю Лизонька смогла набраться сил, чтобы выйти на улицу. Родители опять ругали, но не сильно – брань не прибавляет здоровья. А его девочке крайне не доставало.

И, играя в песочнице с подружкой, она не заметила, как к ней подошёл сосед.

Он выглядел просто замечательно. Здоровое румяное лицо, блестящие живые глаза; походка крайне преуспевающего человека. Но руки почему-то держал за спиной.

Он позвал девочку, она повернулась, но не подошла. Только смотрела на него исподлобья.

– Родители запретили мне разговаривать с вами. Папа сказал, что шкуру спустит, если подойдёте.

Сосед улыбнулся. Легко и по-доброму.

– Тогда не будем искушать судьбу. Я просто передам тебе привет от сестры. И подарок.

Он показал руки, в которых сидела огромная пушистая бабочка с яркими крыльями.

– Я оставлю её здесь. Это тот самый жучок, который сидел у сестры на груди. Теперь он превратился в бабочку, а она подарит столько здоровья, что хватит на всю жизнь и тебе, и твоей семье.

Лизонька подошла ближе и тронула мохнатое крыло. На пальцах остался радужный след, который мгновенно впитался в кожу.

– А как же ваша сестра? – тихо спросила девочка.

– Ей уже совсем не больно, – ответил сосед. А потом развернулся и пошёл прочь.

Герман шел по раскаленному лучами июльского солнца асфальту и ворчал себе под нос. Уже с утра его день не задался, а липнущая к спине футболка грозила стать последней каплей в череде несправедливых придирок начальства и жаркой погоды. «А еще только обед!» – воскликнул он про себя, но тут же постарался успокоиться – не зря же три раза в неделю смотрел семинары «Сделай себя лучше». Глубоко вздохнув и изобразив на лице дежурную улыбку, Герман ускорил шаг, завидев давно поблекшую вывеску «Столовая Персик». Это место можно было назвать вполне приличным, если бы хозяин заведения раскошелился на новую букву «Р» взамен украденной несколько лет назад. А заодно на салфетки и нормальные приборы. Но кормили здесь вкусно, и поэтому уже на подходах Герман стал немного захлебываться слюной в предвкушении сытного обеда.

Когда до заветной двери оставалась всего пара шагов, за спиной послышалось цепкое:

– Молодой человек, подождите!

Герман не хотел ждать, ведь его перерыв стремительно таял, но, бегло оглядевшись, понял, что быстро шагающие мужчина и женщина обращались именно к нему. Решив, что еще не растерял последние остатки приличия, чтобы убегать от обращающихся к нему людей, он остановился. Но спустя пару мгновений пожалел о своем решении.

– Скажите, вы верите в бога? – только подойдя, спросила у него немного запыхавшаяся женщина лет тридцати и пристально уставилась. Герман замялся. Он ждал кого угодно: заблудившихся туристов, плохо притворяющихся попрошаек или, хотя бы, старых добрых алкашей с кучей невероятных и грустных историй. Но только не этих. Теперь, когда у него появилась возможность разглядеть своих нежеланных собеседников, парню хватило одного взгляда, чтобы понять – перед ним сектанты. Чистая, выглаженная одежда, пустой и надменный взгляд и еще более неубедительные улыбки, чем у него.

Июльское солнце продолжало нещадно жарить Германа, и с очередной скатившейся капелькой пота по спине его смятение быстро сменилось раздражением.

– В кого? – неожиданно даже для себя, сорвался он на крик. – Конечно верю! Каждое третье полнолуние съедаю ритуальную миску плоти Его – спагетти! После этого выпиваю бутылку красного вина и ложусь спать с мыслями о великом Летающем Спагетти Монстре!

От удивления мужчина выронил из рук книгу, которую собирался предложить Герману за символическую плату в тысячу рублей, а женщина потрясенно охнула. Сам парень, устыдившись, что сорвался на совершенно незнакомых людей, пускай они и сами к нему подошли, тихо бросил:

– Извините, я спешу.

И поспешил скрыться в столовой, краем уха услышав, как женщина прошипела – «безбожник».

***

– Скажи, ты веришь в бога? – спросил Герман у чучела саблезубого тигра, стоящего в музее естественной истории. Этот злополучный вопрос уже два месяца мучал парня, разносясь болезненным эхом по сознанию.

– И что, мне сложно было ответить стандартное и вежливое «я очень спешу»? Нет же! Полез в бутылку… – продолжил он жаловаться молчаливому тигру, который словно пытался войти в искусственные заросли высокой травы и там спрятаться, но застыл на полушаге и был обречен оставаться единственным собеседником Германа. Все прочие от парня уже успели отказаться. Девушка бросила еще месяц назад, покрутив пальцем у виска и намекнув, что у парня с головой не в порядке. А друзья как неделю не отвечают на звонки. Родители и те внесли в черный список, поставив на своем первом эксперименте по улучшению генофонда страны крест.

– Так тебе и надо, тщедушный гордец! – послышался над ухом Германа знакомый до боли тоненький голосок, чуть не обеспечивший парню комфортабельное пребывание в комнате с мягкими стенами. Он раздраженно махнул рукой, отгоняя навязчивого мотылька, который стал терроризировать его сразу после встречи с сектантами. В начале все было безобидно: мотылек появлялся несколько раз в день, обвиняя парня в лени. Но чем больше проходило времени, тем чаще стал появляться мотылек, и теперь нежеланный проповедник постоянно следовал за Германом, комментируя каждый шаг. Соберется парень поесть, положит третью котлетку на тарелку, а у него над ухом тонкий, пронзительный голосок рассказывает о жутких страданиях голодных детей из неведомых Герману стран и называет чревоугодником. Раньше парень считал, что довольно стойко может переносить такое, и пытался игнорировать проповеди, но мотылек так настойчиво и красочно все описывал, что теперь каждый кусок еды давался Герману с трудом. За чревоугодником последовал блудник и, когда Герман пытался хотя бы обнять свою девушку, мерзкий голосок тут же зудел на ухо – «Прелюбодей! Развратник! Бесстыдник».

– Что стоишь, ленишься, когда столько людей страдает!? – продолжил свою проповедь мотылек, летая над головой Германа.

– Хочу и ленюсь! – в сотый раз прокричал он в ответ, под озадаченные взгляды немногих посетителей музея и одинокого охранника.

– А ты не этого хотеть должен! Знаю… Знаю, что в твоем сердце, сребролюбец проклятый! Только о том и думаешь, а не о других! – мотылек, издеваясь, пролетел у парня перед глазами, на мгновение подарив надежду, что его можно поймать. Герман неуклюже махнул своей тощей рукой, но только привлек еще больше озадаченных взглядов.

– Да что тебе надо от меня!? – парень вскочил с лавки и принялся тыкать в ловко уворачивающегося мотылька. – Я и лекарства пил, и к психиатру ходил, и свечку даже ставил! Что, других, что ли, не нашлось для твоих проповедей!? – выдохшись, он рухнул обратно и заплакал.

Люди в музее, окончательно ошарашенные тирадой Германа, бочком потянулись к выходу, опасливо косясь на него и перешептываясь. А охранник с тяжелым вздохом выдвинулся к нему. С виду парень был совсем хилый, но он все равно немного волновался – мало ли чего психи могут вытворить. Подойдя к Герману, он аккуратно похлопал того по спине.

– Ты как, парень?

– Он не отстаёт от меня! – принялся кричать Герман, отдаленно вспоминая, что после подобных выходок с ним и перестали разговаривать все знакомые. Но он все равно не мог удержаться. – Все говорит, что я грешник! Обвиняет! Будто я – самый ужасный человек на земле! Но я самый обычный! Обычный! – парень продолжал плакать и не унимался. – А все эти сектанты чертовы!

– Какие сектанты? – тупо спросил охранник, не понимая, что ему делать с этим сумасшедшим.

– Да эти! Ходят вечно со своими вопросами… – Герман всхлипнул. – Вот скажи, ты веришь в бога?

Охранник замялся на пару секунд, пытаясь подобрать слова так, чтобы еще больше не накрутить парня.

– Ну знаешь, сложно это… Я вот думаю: есть некая сущность…

– Вот!!! – парень вскочил с лавки и вцепился в рубашку опешившего охранника. – Я им так же сказал!!! Нормальный же ответ! А они… А этот мотылек!

Внезапно Герман замолк и отцепился от совсем уже ничего не понимающего охранника.

– Ты слышишь? – прошептал парень.

– Что? – ответил мужчина в форме, постепенно отступая от него.

– Он исчез… – одними губами произнес Герман и пулей побежал к выходу из музея.

Охранник облегченно вздохнул – псих сам убежал, и не придется вызывать полицию и заполнять кучу бумаг. Он вразвалочку пошел к своему посту, надеясь, что больше не увидит Германа, краем глаза заметил пролетевшую маленькую точку и услышал тоненький голосок:

– Смотри, какое пузо нажрал, чревоугодник!

Завершив последний штрих, Вениамин удовлетворенно засопел. Пентаграмма получилась почти как на рисунке, только немного корявая. Но он решил, что сойдёт и так. Главное, чтобы линии не прерывались.

Теперь следовало расставить свечи. На подготовительном этапе здесь возникла проблема – нужны были чёрные, но где их взять? Недолго думая, Веня спёр у бабули обыкновенные парафиновые свечи и покрасил их кремом для обуви. Получилось очень даже неплохо.

Когда всё было готово, Веня уселся на траву ждать полуночи. Ночь была тёплой и безветренной. Полная луна заливала округу бледным светом, создавая иллюзию нереальности происходящего. Лишь трель цикад да гвалт лягушек из пруда неподалёку слегка нарушали магическую атмосферу таинственности. Рука непроизвольно потянулась к смартфону. Чтобы убить время, он начал просматривать ленту на фейсбуке.

Но вот запищал установленный заранее будильник. Вениамин зажёг свечи, из рюкзака достал пойманного накануне чёрного кота, положил его себе на правое плечо, как того требовала инструкция, и стал ждать появления Князя Тьмы.

Однако котяра, проявив жуткую несознательность, спокойно лежать на плече оккультиста категорически отказался. Он извивался, царапался и шипел. Чтобы хоть как-то совладать с нерадивым животным, Вениамин свободной рукой очень крепко ухватил того за загривок. От безысходности кот заорал дурным голосом – протяжно и громко.

В этот самый момент в центре пентаграммы заклубилось облако дыма, из которого появился небольшой чёртик. Именно чёртик – иначе это не назовёшь. У него были все атрибуты, необходимые полноценному чёрту: козлиные рога и копытца, длинный хвост с кисточкой на конце и, конечно же, самый настоящий поросячий пятачок на наглой морде. Вот только росту в нём было не более полуметра.

От неожиданности Веня чуть не выпустил кота, но в последний момент всё же успел взять себя в руки, и экзекуция продолжилась. В знак протеста котяра заорал ещё сильнее и с подвыванием.

– Да отпусти ты его, – скривился чёртик. – Бедное животное. Кто тебя вообще надоумил его притащить?

– И-интернет, – промямлил Веня и зачем-то уточнил, – ЯндексКью.

– Яндекс кого? – переспросил пришелец и забавно хрюкнул.

– ЯндексКью – сервис такой.

– Дожили. Скоро, наверное, и рожать начнёте по интернету… Ты кота отпустишь, или он так и будет орать?

– Да, да, конечно, – спохватился Веня и отпустил животное на землю.

Почувствовав свободу, кот рванул так, словно его преследовала свора собак. Чёртик задумчиво проследил за ним взглядом, а потом требовательно посмотрел на юного оккультиста:

– Ну?

– Простите, а вы действительно Дьявол? – задал Веня вопрос, мучивший его с первой секунды появления чёртика.

– Что, не похож? – спросил тот, посмеиваясь.

– Честно говоря, не очень.

– В интернете рисунков насмотрелся?

– Да. Там много разных рисунков, но Вы ни на один из них не похожи.

Чёртик гордо выпрямился и вроде как стал сантиметров на десять повыше:

– Перед тобой Бельфемум! И не за горами тот день, когда одно только это имя будет вселять ужас в сердца всех грешников в преисподней!

– А Люци…

– Не болтай ерунду, – перебил чёртик. – Неужели ты всерьёз полагаешь, что Хозяин будет являться по первому требованию ко всяким юнцам, вроде тебя? Представляешь себе, сколько вас, таких умников, развелось в последнее время?

И Бельфемум издевательски заржал. Его отвратительный смех, вперемешку с хрюканьем и чавканьем, каким-то жутким образом получался ещё более унизительным. Веня почувствовал себя неловко и ужасно глупо, однако отступать не собирался:

– Но у меня очень серьёзное дело.

– Да знаю я твоё дело, – заявил чёртик, продолжая смеяться. – Приехал на лето к бабуле, увидел Светку, втюрился по уши, а пригласить погулять – кишка тонка. И вот ты удумал, что Хозяин поколдует маленько и твоя возлюбленная сама к тебе на шею бросится.

Веня покраснел. Именно так всё и было. Свету он встретил в магазине, на третий день после приезда. И с тех пор не находит себе места. Он, может быть, и рад был бы о ней забыть, но, как назло, они стали встречаться постоянно: то в магазине, то на улице, а в последнее время девушка стала сама приходить к его бабуле за яйцами или молоком. Несколько раз она пыталась с ним заговорить, но Веня, густо краснея, что-то мямлил в ответ и сбегал под любым предлогом.

– А разве Вашему Хозяину не нужна моя душа? – сконфужено спросил он Бельфемума.

Вопрос вызвал у того новый приступ издевательского смеха. Это уже начинало раздражать, но в этот раз чёртик смеялся недолго:

– Ну ты сам подумай – кому нужна твоя трусливая душонка? Ведь на сделку с Хозяином тебя толкает не пылкая страсть, не самолюбие и не алчность – ты идёшь на это исключительно из страха. Страха перед девчонкой! Разве на твоём яндексе не говорится, что Хозяин не заключает сделок с кем попало?

Веня отрицательно замотал головой.

– Странно, – удивился Бельфемум. – Впрочем, чему я удивляюсь, в вашем интернете столько мусора, что для полезной информации и места не остаётся. Но ты себе представь, что Хозяина дёргает каждый сопляк, которому гормоны ударили в голову. Да у того просто времени не останется на остальные вопросы! Только и будет бегать от одного влюблённого идиота к другому. По этой причине есть давно установленное правило – никаких сделок, пока не исполнится двадцать один год. Честно говоря, я бы тоже к тебе не явился, если бы не кот. Есть у меня слабость к этим животным. И когда я увидел, как ты над ним измываешься, то решил избавить беднягу от мучений, а заодно и тебя поучить уму-разуму.

– Получается, вы мне ничем не поможете?

Веня растерянно смотрел на стоящее перед ним исчадие Преисподней. Чёртик грустно вздохнул:

– Мил человек, в вопросе любви тебе сам Господь Бог не поможет. Это, брат, такая отрасль, которая подвластна только человеку. Вот если тебе вдруг захочется денег, славы или власти – милости просим. Может быть, Хозяин и возьмёт тебя на службу – будешь ему тапочки подавать, а я наконец пойду на повышение.

– Вы что, подаёте Хозяину тапочки? – удивился Веня.

– Это моя основная обязанность. Ну и ещё иногда бегаю по всяким мелким поручениям. Но, признаться, уже осточертело. Так что я буду очень рад, если ты или кто-то другой меня смените.

Это был провал. Такого Вениамин никак не ожидал. Мало того, что ему никак не собирались помогать, так ещё и перспективы такого сотрудничества были отнюдь не радостные.

– Так и что же мне делать? – спросил он потерянно.

– Как что? Будь мужчиной. Женщины во все времена любили смелых и решительных.

Веня вновь покраснел:

– Но я…

– Заболтался я с тобой. Пора мне. А ты давай, убери здесь всё от греха подальше.

С этими словами Бельфемум исчез. Веня же ещё долгое время отупело смотрел на догорающие свечи. «Женщины любят смелых и решительных» – фраза засела у него в голове, словно заноза. Но если в любви ему никто помочь не может, значит, нужно самому что-то делать. Постепенно начал созревать новый план.

В деревне запели первые петухи. Короткая летняя ночь подходила к концу. Вениамин собрал огарки свечей и тщательно затер землёй пентаграмму. Светало. По пути он нарвал целую охапку полевых ромашек и направился к дому своей возлюбленной. Тихонько перебравшись через забор, Веня просунул цветы в приоткрытое окно её спальни и поспешно ретировался.

Теперь нужно было хорошенько выспаться, ведь вечером он собирался пригласить Свету на прогулку…

Человек вышел на улицу, глянул на свое отражение в витрине ателье и понял вдруг, что безмерно счастлив. Он пребывал в том игривом расположении духа, в котором молодожён выносит невесту на руках из Дворца бракосочетаний. Макакий Макакиевич был мужчиной среднего возраста, среднего достатка и руководителем среднего звена. Он с гордостью причислял собственную персону к среднему классу. Не разбираясь толком в социальных статусах, господин Мокасинов просто льстил себе, подразумевая под классовой подоплёкой нечто усредненное между большим начальником и рядовым клерком.

Макакий Макакиевич служил в банковском отделе, обладал командным голосом и штатом из десяти бездельников. Он любил появляться в конторе с видом рассерженного бегемота и принимался реветь, потрясая округлым животом:

– Всех уволю, дармоеды!

Проведя психическую атаку, руководитель проскакивал в скромный кабинет, где предавался мечтам о карьерном росте. Недавно секретарша управляющего банком шепнула по секрету Мокасинову, что ему грозит повышение по службе. Тот тихо возрадовался и решил обновить гардероб, чтобы принять подобающий высокому начальству вид.

Мысли о свежем костюме терзали степенного мужчину, как беспокоят молодого любовника страхи перед ночью в постели многоопытной вдовушки. Макакий Макакиевич решил пошить модную пару в ателье, придерживаясь давних традиций. С готовыми нарядами дело вечно не задавалось. Фигура была нестандартная. Выпирающее пузо, низкий росток и кривые ножки. Даже жена подшучивала над благоверным по утрам, когда тот шлялся по спальне в семейных трусах:

– Мокасинов, ты ко мне жениться ехал на цистерне.

Обидные слова супруги больно ранили самолюбие тихого в быту муженька. Он не отвечал на издёвки жены, но при случае напевал переделанную песенку, намекая на прежние донжуанские подвиги:

– Я шел к тебе четыре года, я три общаги покорил…

Обычно они беззлобно переругивались, будто исполняли древний ритуал, где привычное заклинание повторяется, как заезженная пластинка.

Знакомый портной скроил и пошил новенький костюмчик за неделю. Примеряя обновку в ателье, Макакий крутился перед зеркалом, словно пытался разглядеть чирей на спине. Мастер любовался работой, выдергивая из костюмной ткани мелкую гарнитуру, скреплявшую крой:

– Отлично сидит! Как влитой. Всё чин по чину.

Клиент был доволен. Он по достоинству оценил слова портного, где упоминался чин. Мокасинову нравилось зеркальное отражение жизнерадостного толстяка в темно-синем одеянии. Портной знал свое дело и давно обшивал состоятельного заказчика, умело скрывая в тканевых разливах дефекты его нескладной фигуры. Он рельефно угадывал, как будет смотреться линия одежды на клиенте, словно старый учитель географии, безошибочно тыкающий указкой в сороковую параллель.

Макакий Макакиевич отказался переодеваться, решив прогуляться в обновке. Он взял любезно завернутый портным пакет со старьём и буквально выплыл на свежий воздух. Очутившись на тротуаре, счастливчик еще раз взглянул на силуэт в витрине и бросил подъехавшему на персональной машине шоферу:

– Езжай, братец, домой. Я пройдусь пешочком, – он забросил сверток в открытое окошко автомобиля и махнул рукой. – До завтра!

Мокасинов беспечной походкой двинулся по панели, любуясь собственным видом в тонировке припаркованных авто и витринных стеклах. Пребывая в безмятежной эйфории, он едва не наскочил на нищую бабульку, примостившуюся для подаяния у ограды маленькой церквушки.

– Подайте, Христа ради, на пропитание, – причитала ряженая оборванка.

Макакий опешил и лихорадочно зашарил по карманам. Но быстро сообразил, что в новом костюме шаром покати.

– Прошу прощения, – устыдился он, осознавая, что сам остался без копейки, – нет наличных при себе.

– Жмот, – сварливо констатировала старуха, – а ещё прилично одетый господин. В гроб забери свои поганые деньги.

Мокасинова передернуло. Он рванулся от нищенки, бросив через плечо дежурную фразу:

– Не каркай, старая карга.

Беднягу прошиб холодный пот, хотя на дворе стоял ласковый май. Макакий кинулся за платком, но вспомнил, что тот остался в старом пиджаке. Он поднял ладонь, чтобы утереть вспотевший лоб, и вдруг ощутил болезненный укол в области сердца.

«Не хватало мне ещё укоров совести», – подумал встревожившийся мужчина с горькой усмешкой.

Он зачем-то перешел на противоположную сторону немноголюдной улицы и вдруг услышал резкую трель свистка постового, спрятавшегося в тени акации. Нарушитель дорожных правил метнулся в испуге в ближайший переулок и побежал с бьющимся сердцем, как в детстве от встречной шпаны. Мокасинов петлял по проулкам, припомнив Миронова из «Бриллиантовой руки», мятущегося в панике по восточному кварталу.

Остановившись в незнакомом дворе, Макакий уселся на лавочку под раскидистым клёном. Пытаясь отдышаться, он прижал руку к выпрыгивающей из груди сердечной мышце и вновь почувствовал колющую боль.

«Второй звонок, – всплыла в сознании роковая догадка. – Накаркала-таки старая ведьма. Так и до инфаркта рукой подать».

Мокасинов опустил руку и принялся прислушиваться к своему организму, стараясь успокоить расшатанные последними событиями нервы. Уколы не повторились. Зато мочевой пузырь явственно сигнализировал о переполненной таре. Оглядевшись по сторонам, беглец встал и примостился за стволом дерева, в блаженстве опорожняя внутренности от скопившейся влаги.

– Ты что же это творишь, паразит! – услыхал он внезапно визгливый женский голос, раздавшийся с небесной высоты. – Совсем обнаглели эти буржуи. Отливают, где им приспичит.

Всполошившийся Макакий с перепугу обмочил собственные брюки и, застегивая на ходу ширинку, кинулся прочь с дворовой площадки. Но бдительное соседское братство не позволило пришлому варягу безнаказанно покинуть оскверненный скверик. Из окна на мчащегося и озирающегося бесстыдника обрушился поток помоев. Он вырвался из злополучного каменного мешка, очутившись в подворотне, где стояли мусорные баки. Беглец прислонился к каменной стене низкого сарайчика и снова ощутил укол в грудь.

Мокасинов застонал, но, принюхавшись, неожиданно воспрянул духом, почуяв явственный запах лекарств. Выскочив из проулка на улицу, он увидел вывеску с зеленой надписью «Аптека». Заскочив внутрь, Макакий ринулся к окошку:

– Христа ради, дайте что-нибудь от сердца. Настойку… как её… пустырника. В долг, пожалуйста. Мне нечем заплатить.

Разглядев неряшливо одетого и дурно пахнущего покупателя, продавец замахала руками и требовательно указала на дверь:

– Иди отсюда, алкаш проклятый. Не то полицию вызову. – Аптекарша взялась за стоящий на полке телефон.

Отверженный и поникший проситель поспешил к выходу. Оказавшись на тротуаре и разглядывая в низком окне здания свой убогий вид, он тихо заскулил от отчаяния. Вырванный зловещим замыслом из привычной обстановки, Макакий оказался лицом к лицу с суровыми реалиями. Он вдруг осознал, что пророческие слова престарелой нищенки вели его, как слепого щенка, к неминуемой гибели. Заблудившись в городских джунглях, преуспевающий банковский сотрудник угодил в мистический лабиринт, откуда выход предполагался только вперед ногами. Свернув с оживлённой улицы в темную арку, он опять уловил роковое покалывание в грудной клетке.

Мокасинов заплакал и обреченно шагнул в тоннельный сумрак. Словно по злодейскому заговору, из арочного прохода моментально вынырнул подозрительной внешности парень в спортивном костюме. Оглядев мокрого и дрожащего от страха незнакомца, крепыш выплюнул изо рта розоватую жвачку и тихо процедил:

– Деньги есть?

Обессиленный Мокасинов отрицательно покачал головой и вывернул карманы для наглядности. Громила брезгливо скривился и коротким, но мощным движением нанёс натренированный удар в солнечное сплетение Макакия. Тот охнул и свалился на захламленную землю. На миг мелькнуло в его угасающем сознании злорадное лицо нищей старухи, потрясающей кулаками. Последним, что почувствовал Мокасинов, был торопливый обыск жадной руки по внутренним карманам пиджака. Падающему в пустоту неудачнику даже показалось, как цепкие пальцы в досаде сжали его трепыхающееся сердце и выдавили остатки никчемной жизни…

Гроб с телом Макакия Макакиевича поставили в его квартире на паре табуреток, принесенных сердобольными соседками. Они бесшумно сновали по комнатам, предаваясь траурным хлопотам. На прощание с умершим Мокасиновым явился только шеф с верной помощницей. Управляющий пребывал в смущении. Его явно раздражал тот факт, что подчинённый совершил прогул по уважительной причине. Секретарша пыталась пустить слезу, но вдруг спохватилась, внезапно вспомнив утреннюю пытку с макияжем.

Парочка потопталась пару минут и, выразив соболезнование жене покойного, ретировалась в подъезд. Самая активная соседка подошла к безжизненному телу Макакия, одетого в новый костюм, побывавший в химчистке, и спросила у супруги:

– В карманах-то смотрели? Может, ценности какие остались?

Не дождавшись ответа, активистка запустила пятерню за пазуху мертвеца. Обшаривая содержимое карманов, она неожиданно вскрикнула и вынула руку с булавкой в натруженных пальцах:

– Вот чем я укололась. Портновская штучка. Возьмите, дамочка, авось в хозяйстве пригодится.

– Весьма кстати, – машинально промолвила новоиспеченная вдова и острой сталью приколола кровавую розу к пиджаку покойника.

Мальчик смотрел на солнце, которое уже вот-вот опустится за горизонт. Небо стало красным, редкие перистые облака пожелтели, потом начали отливать в бледную синеву, перетекая во всё более тёмный цвет ночных туч. Начало холодать.

Он чуть поёрзал на стуле и повернулся к отцу, сидящему рядом в кресле-качалке. Тот отрешённо уставился куда-то в пустоту, замолчав после очередного предложения. Потом спохватился, вспомнив, что не один, и с улыбкой посмотрел на ребёнка.

– Вот, и иногда прилетают мотыльки. Летом чаще, но и по осени ещё встречаются. А потом приходится долго жить и ждать тепла, чтобы искупить грехи.

Мальчик кивнул. Он уже раньше слышал про мотыльков, которые очищают душу, но пока ни разу их не видел. А отец любил повторять, что "это хорошо". Значит, пока не настало время.

– Я вот очень его жду. Нужно мне попросить прощения за одно дело.

– Какое?

Отец долго помолчал.

– Давнее, Антош. Давнее, но незаконченное. Нужно было поговорить с мамой, пока она была ещё с нами. А теперь вот поздно.

– Расскажешь, пап?

Отец медленно покачал головой.

– Может быть, позже. Думаю, ты пока не готов.

Мальчик поджал губы и смиренно кивнул.

– Но ведь когда мотылёк прилетит, я тоже услышу его слова?

Отец положил сыну на голову руку и взъерошил волосы.

– Не уверен. Мотыльки не так работают. Они говорят тебе о грехе, напоминают, прокручивают событие из начала в конец, а потом обратно. И это длится долго, намного дольше, чем кажется. Но все ощущают по-разному. Вроде бы мотылёк произносит обычные вещи, а каждый воспринимает иначе. Каждый слышит только про свой грех.

Мальчик помолчал.

– А что это вообще такое – грех?

– Ну как бы тебе объяснить… Когда делаешь то, что не следовало делать. И понимаешь это только потом.

Мальчик опять посмотрел на закат. Солнце уже опустилось, и красное небо начало темнеть. В кустах затрещали сверчки, заёрзали ужи, прячась под камнями и в тёплых лужах.

– Значит, если знать про грех заранее, то его можно и не совершить, правильно?

Отец пожал плечами.

– Пожалуй, что так.

– Тогда ведь можно сделать список грехов, и просто иногда на него поглядывать, чтобы не забывать.

– Да, сын. Есть такое дело. И список есть, давно уже. Говорят, что его написал сам Бог и дал своему пророку Моисею, чтобы тот отдал людям. Но люди слабы, не всякий сможет с собой справиться.

Отец протянул руку к выключателю на стене, щёлкнул тумблером. Под крышей веранды зажегся электрический синий фонарь-мухолов. Затрещал осевшей пылью, разгораясь и привлекая мелких насекомых.

– Поэтому мама ушла от нас?

Отец коротко кивнул, опять погрузившись в мысли.

– И поэтому мы уехали из города? Здесь больше мотыльков?

– Да. В городе насекомых почти не осталось, поэтому и грехов там больше. А искупления никакого. Вот все и стремятся раз в год или чаще выбраться за город и отвести душу.

– Это как?

– Ну, посидеть, подумать. Облегчить ношу. А потом опять грешить поедут.

– А мы останемся?

Отец слегка улыбнулся.

– Конечно. Я купил этот дом. Будем здесь жить.

Небо уже почернело. Большой пустырь перед домом погрузился во мрак – ни фонарей, ни автомобилей. Только пустота, тьма и ожидание. Тянулись долгие минуты.

– Ты думаешь, он сегодня прилетит? – тихо спросил сын, прислушиваясь к звукам ночи.

Отец не ответил, только пожал плечами. Потом повертел головой, посмотрел на фонарь. Редкие ночные насекомые иногда врезались в синюю наэлектризованную решётку и с тихим хлопком падали вниз.

Наступило короткое затишье: ночь застыла вязким желе, звуки притупились, и тут до мальчика донёсся мерный низкий гул. Он взялся вроде бы ниоткуда, проник в голову прямиком сквозь кости и заполнил всю черепную коробку.

Отец застыл. Он тоже услышал эти звуки, весь напрягся, прикрыл глаза. Гул окутывал их, отрезал всё восприятие от окружающего мира. Руки опустились на подлокотники, медленно сжались.

Гул нарастал, но мальчик не слышал слов. Он всё вертел головой и, наконец, увидел мотылька. Крупная бабочка с чёрными крыльями мерцала в голубоватом отсвете синего фонаря, и от неё расходились волны почти осязаемой вибрации. Вух-вух-вух-вух…

Мальчик ощущал их кожей, мышцами, грудной клеткой. Сердце билось в такт, а мозги вдруг очистились. Ни мыслей, ни желаний. Только одно стремление – слышать этот ритмичный акустический барабан. Как будто тамтамы бьют в ритме мозга, он переключается на другую волну и начинает видеть то, чего нет.

Мальчик видел отца. Тот прикрыл глаза, зажмурился, и по щеке вдруг скатилась слеза. Губы сжались в болезненной ухмылке, жилы на шее на мгновенье выступили страшными тяжами. Пальцы вцепились в подлокотники, и костяшки их побелели.

А после этого гул начал стихать. Время вдруг приобрело нормальную скорость, мохнатая бабочка с чёрными крыльями перестала гудеть и с размаху врезалась в электрическую ловушку. Короткая вспышка, хлопок – и бездыханное тельце упало на струганые доски веранды.

Отец расслабился и открыл глаза. Теперь на его лице блуждала странная улыбка. Он опять потрепал сына по голове и поднялся на ноги.

– Пойдём спать. Мотылёк сделал своё дело.

Мальчик тоже поднялся на ноги и на секунду замешкался. Нашёл в темноте обгоревшее тельце бабочки и украдкой сунул в карман. После чего двинулся вслед за отцом.

***

Позже мальчик поднялся на второй этаж в свою спальню. Переоделся в пижаму, улёгся в постель. Но сон никак не приходил.

Отец внизу включил телевизор. Скоро он заснёт. Так всегда бывает по вечерам. Иногда выпивает бутылку пива, иногда нет. Но всегда засыпает быстро. А сегодня, после контакта с мотыльком, это должно случиться наверняка. Душу-то он «отвёл».

Такое случалось уже не единожды. Но в те разы они просто арендовали дом на пару дней, отец разгружался, и потом уезжали в город. Значит, сейчас что-то изменилось. И, возможно, потребуется больше одного мотылька.

Мальчик тихо встал с постели. Зажёг лампу на столе, прокрался на цыпочках к двери и аккуратно её отворил. Прислушался. Снизу раздавался мерное сопение – скоро должно перейти в храп.

Он запер дверь и вернулся к столу. Достал с полки тяжёлый микроскоп, а после уже – тельце мотылька.

Микроскоп ему дарила мама, когда мальчик заинтересовался всякими букашками. Часами рассматривал их ноги, усы и крылья, и каждый раз с восторгом находил что-то новое.

А теперь его интересовал вполне конкретный вопрос: как?

Увеличение позволяло рассмотреть мотылька в деталях. Лапки, обгоревшие крылья, усики. Хоботок. А прямо под ним – отверстие, которого быть не должно.

Никогда не было.

Просто полость, углубление в теле, ведущее куда-то внутрь. Ни у одного насекомого такого не встречалось, а их мальчик повидал уже предостаточно. В том числе и несколько обычных бабочек. Даже за последнее лето этого жаркого года.

Мальчик достал с полки красивый атлас – тоже подарок мамы. Пролистал несколько страниц, попеременно глядя то в книгу, то в окуляр. Ничего подобного ни у одного мотылька не было.

И тут он просто взял и ткнул пальцем в горелое насекомое.

На мгновенье комнату заполонила какофония звуков. Стуки, буханья и те короткие волнообразные удары, что проникали в голову тогда, на крыльце. Но сейчас они были куда интенсивнее. Казалось, что надавливание на тельце кратковременно включило какой-то странный механизм.

И всё затихло.

На лестнице раздались шаги. Папа проснулся и поднимался сюда. Через секунду он распахнул дверь и подошёл ближе.

Картина предстала во всей красе: любопытный мальчик с атласом бабочек изучает запретный плод под микроскопом.

– Папа, смотри! Это бабочка, которой нет в атласе! И когда её сдавливаешь, он издаёт эти самые звуки. Как будто музыкальная колонка.

Отец наклонился ближе, всмотрелся сыну в глаза.

– Нельзя их изучать. Иначе они обо всём узнают, и тогда тебе не будет спасения. Мотыльки не будут к тебе приходить и все твои грехи останутся при тебе.

– Но папа! Это же не обычный мотылёк. Он какой-то мо-ди-фи-ци-рованный.

Мальчику с трудом далось такое длинное слово: – я буду называть его моДтылёк-проповедник. А ты знаешь, откуда они берутся?

Отец выпрямился, взял тельце насекомого с предметного столика микроскопа и спрятал в карман.

– Никто не знает. А если ты не успокоишься, то будет только хуже.

***

Утром мальчика разбудил стук в окно. Мерный, мягкий, редкий стук. Будто кто-то поколачивал подушечкой пальца по стеклу.

Он открыл глаза. На улице уже давно рассвело, и только одинокая толстая бабочка упорно пыталась проникнуть внутрь.

Мальчик поднял стекло.

Комнату сразу заполнил низкочастотный гул. Тело застыло в неподвижности, а в разум проникли звуки тамтамов. Они бились ровно, в такт альфа-ритма. Мальчик ощутил тревогу.

Темп гипнотизировал. Однообразный, идеально выверенный, он поглощал внимание, подавлял волю и прекращал любое сопротивление. Тум-тум-тум-тум-тум-тум-тум…

И внезапно мальчик осознал, что фоном в этих звуках он слышит слова. Далёкие, словно шёпот ветра. Или мамы, когда она убаюкивала его перед сном. Или какого-то другого, инородного, разума. Который говорил, и говорил, и говорил.

"Ты совершил грех. Не следует изучать то, что тебе неподвластно. Не пробуй больше смотреть на мотылька, иначе он никогда к тебе не придёт".

Глаза мальчика закрылись, руки повисли, как плети. Он начал мерно раскачиваться.

"Забудь о своих желаниях и интересах. Слушай только мотылька. Ты зависишь от него. Ты будешь ждать его. И никогда не попытаешься изучить".

Кожа на руках мальчика покрылась мурашками, словно от холода. Волоски встали дыбом. Дыхание участилось, задрожало.

"А эти слова ты сейчас забудешь. Три. Два. Один. Проснись!"

В следующую секунду раздался удар. Это бабочка со всей скорости врезалась в окно, оставив после себя смятое тельца с поломанными крыльями, повисшее на слизи внутренностей, прилипших к гладкому стеклу.

Мальчик вздрогнул и открыл глаза. Огляделся.

А потом, морщась, оторвал мёртвое насекомое и выбросил за окно. Брезгливо вытер пальцы о пижаму и поспешил вниз.

Пора было завтракать.

Я вру по понедельникам. Буднично и просто.

Касаюсь губами её прохладной щеки:

– Прости, переговоры затянулись…

Натыкаюсь на её жалкую улыбку:

– Пришлось выехать на объект, ты же понимаешь?

Замечаю, как она держится за сердце:

– Там снова пробки…

Наверное, когда-то это давалось мне с трудом. Возможно, мне даже было неловко и неприятно. Поначалу. Изменять поначалу мне тоже было неловко и неприятно.

Я вру – с губ падают дохлые мотыльки. По одному на каждый понедельник. Она не замечает, и я задвигаю их носком ботинка под тумбу для обуви. Врать скучно.

В остальном вечер понедельника ничем не отличается от прочих вечеров: ужин под обсуждение домашних дел, пара стаканов виски в кабинете и супружеская постель, застеленная идеально, без единой морщинки.

Я засыпаю один. Оно и к лучшему.

***

Я вру по понедельникам. Слова для этого не обязательны.

Подставляю щеку для дежурного поцелуя, делая вид, что так было всегда.

Улыбаюсь тому, как он привычно отвечает на вопрос, который я никогда не задаю.

Притворяюсь, будто не вижу серых безжизненных мотыльков, падающих вслед за его словами, и не чувствую острой боли в груди слева. Врать больно.

Когда гаснет свет в спальне, я, наконец, могу вынуть из-под тумбы мертвого мотылька. Я держу его бережно, чтобы не повредить хрупкие крылья.

В гостиной я кладу мотылька на приготовленную загодя расправилку и снимаю с себя свитер.

Щипчиками поддеваю латунную головку булавки, глубоко вошедшей в мое тело прямо над сердцем. Нужно вытянуть ее аккуратно, чтобы не изогнуть и не сломать. Все должно быть идеально.

Первых мотыльков я прикалывала к куску пенопласта и хранила в коробке из-под туфель. Это было некрасиво, неэстетично. Да и сами мотыльки были неуклюжими и уродливыми. Научиться препарированию оказалось не так уж сложно. Научиться гладко врать – тоже. И теперь десятки идеально расправленных бабочек, замерших на идеально тонких булавках, хранятся за стеклами энтомологических коробок в нижнем ящике моего комода.

***

– Ничего не говори, – просит она, только я вхожу в дверь. Берет за руку и тянет в гостиную. На полу разложено с десяток ящиков с бликующими в свете торшера крышками.

– Что это?

– Разве не узнаешь? Они все твои.

Она поднимает и протягивает одну из коробок. Ряды дохлых мотыльков – каждый с аккуратно выведенной на этикетке датой.

– Нравится?

– Нет, – я швыряю коробку на стол. – Зачем ты это делаешь?

Она улыбается и медленно расстегивает блузку.

***

– Зачем ты это делаешь? – растерянно повторяет он.

– А ты? Разве тебе не надоело?

Морщась, я вынимаю из груди очередную булавку, намного длиннее и прочнее предыдущих. Из ранки бежит тонкая алая струйка. Это даже красиво. Он смотрит, будто завороженный.

Я медленно приближаюсь, целую его онемевшие губы.

– А мне надоело, – шепчу и, зажмурившись, вонзаю булавку ему в грудь.

Я открываю глаза. В комнате никого – только крупный мотылек с серебристыми крыльями умирает на длинной стальной булавке. Я бережно прикалываю его к расправилке, укладывая мохнатое тельце в желобок.

Он станет лучшим в моей коллекции.

И больше никакого вранья.

Хлопнула дверь. Цок-цок-цок-«Ты что, еще спишь?»-цок-цок-«Я ключи забыла. А, вот они. Ну, пока. Не спи!»-цок-цок. Тишина.

Я сижу на кровати, за окном темно. Ещё не рассвело или уже стемнело? Хрен знает.

Смотрю на свое отражение в зеркале шкафа-купе: волосы и мысли спутались, расслабленная улыбка чеширского кота на пижаме и стиснутые собственные губы. Если я их разожму, то начну орать. Цок-цок. Звонить в скорую или Катьке? В скорую? Катьке? Может, Толику? Цок-цок.

***

Регина всегда бесцеремонно, без стука заходила в мою комнату. Как же, старшая сестра! Ей можно всё: не выходить замуж, не хотеть детей, не уметь готовить, курить за столом и подкалывать меня на семейных праздниках. И ездить на бесконечные раскопки то в Крым, то в Грецию, то в Турцию. Привозить желтую пыль в складках одежды, черепки, осколки чьей-то давно истлевшей жизни. Регина.

***

– У меня галлюцинации, – сообщаю я в телефон. – Кать, настоящие глюки! Как в фильмах показывают.

Катька слушает настороженно, чувствую – не верит.

– Пила вчера? – спрашивает в конце разговора. – Знаешь, вот я однажды димедрол шампанским запила…

– Она это была. Регина. Цок-цок! Понимаешь?! – я срываюсь на крик. – Ну и что, что не видела? Слышала! Это ее голос. Ее каблуки.

– Вернулась, значит…

***

«Вот она, Regina vasorum, смотри». Мне девять, Регине двенадцать. Эрмитаж. Мать, бабушка, Регина, все как на подбор с благородными острыми профилями, тяжелыми темными волосами склонились над Королевой ваз. Иссиня-черная, по кругу тяжелой гирляндой – процессия божеств в бело-золотых одеждах. Ваза как ваза. Великие и малые мистерии Элевсинского культа. Деметра и Персефона. Бабушка говорит долго и восторженно. Я слушаю вполуха. Мне нравится только слово «мистерия». Это как «мистер Икс», но девочка. Я представляю себе «мистерию» в плаще и маске. И когда мы уже пойдем есть мороженое, ванильное в железных вазочках?

***

Психотерапевт в платной клинике внимательно слушает мой рассказ про возвращение умершей сестры. Он не впечатлен. Я, честно, им тоже.

– Вы спали, когда она вошла? – он спрашивает это уже в третий раз. Так произносит «она», что мне хочется его стукнуть.

– Да, но…

– Случаи шизофрении в семье?

– Нет.

***

– Тебя как зовут, девочка? – Регине девять, она стоит надо мной, руки в боки.

– А то ты будто бы не знаешь? – я понимаю, что она сейчас скажет какую-то гадость.

– Вика, Маша, Лиза, Ира, Катя? – у Регины длинная черная коса, белые колготы, красный сарафан.

– Наташа, – встряхиваю коротенькой стрижкой, «три пера», как называет ее мама.

– У тебя не королевское имя, девочка. Я с тобой играть не обязана. И, вообще, ты не нашей породы. Ты – не королева.

– А ты – Регина Дубовицкая. Вот ты кто.

Мне шесть, но я уже хорошо разбираюсь в королевских интригах.

***

Луна-парк работает до полуночи. Уговорила пустить меня на детский аттракцион «Чашки». Медленно кружусь в полном одиночестве в гигантской чашке, расписанной под хохлому, и слушаю иронично-цирковую музыку. Только бы не идти домой. Толик будет искать. Звонить, отправлять гурьбу плачущих смайликов.

***

Женское царство. Бабушка, мама, Регина и я. Никаких мужчин. Где-то по кромке небытия, в тумане, бледными тенями бродят дед, отец Регины, мой отец. Обрывками телефонных поздравлений с рождением, шоколадками «Алёнка», смятыми купюрами они материализуются на мгновение в нашей жизни, чтобы немедленно вслед за этим опять кануть в Лету.

Деметра и Персефона. Греческие богини плодородия – мать и дочь. Вечная тема для обсуждения в нашей семье с прочными профессорскими историко-археологическими традициями. Когда очередной Аид пытается выкрасть дочь и предложить ей «загробный мир» со всеми удобствами, мать, взывая ко всем богам Олимпа, заламывая руки, возвращает дочь на место. И опять все в сборе и пьют чай за большим круглым столом, и новая, с иголочки, маленькая девочка кряхтит в люльке. Этот круг не разорвать. Казалось мне.

Сначала ушла бабушка, затем внезапно мама. Круг разорвался. За круглым столом сидела темная от загара Регина-Деметра, вернувшаяся из Греции, и я, испуганная, с очередным «Аидом» в голове. На этот раз всё было серьёзно: Толик хотел жениться, хотел наживать со мной добро и растить детей в собственном доме на десяти сотках.

– Ты понимаешь, что он тебе не подходит?

Толик не похож на владельца преисподней. Никаких буйных черных кудрей, замашек рок-звезды, я вообще сомневаюсь, что он может кого-то украсть. Он мягкий, покладистый. Как говорит Регина, «вылитый Молчалин».

– А как же продолжение рода? Наше женское царство, – я зло смотрю на сестру. – Персефона была с Аидом три года. Вернули ее только после…

Она не дает мне договорить. Фыркает.

***

Я хорошо помню то утро. Хлопнула дверь. Цок-цок, цок-цок. «Я ключи забыла». Регина в белом платье, больше напоминающем хитон, красивая, загорелая, опаздывала на встречу.

Я хорошо помню, как ехала на опознание. Как рыдала на похоронах на груди у Толика, с которым успела расстаться накануне, наговорив ему кучу гадостей.

Помню, как сидела вечером после похорон за круглым столом. Одна. Круг разомкнулся. Всё наше бабье царство легкой поступью по проторенной дорожке ушло к брату Деметры на вечные луга.

– А как же я? – спрашивала я пустоту. – Кто я без вас?

***

Толик держит меня за руку. Мы на приёме у парапсихолога, которого нашла через знакомых Катька. Толик не оставляет надежду жениться на сумасшедшей мне. И это приятно.

– Вернуться легко, если есть цель, -изрекает баба-экстрасенс в конце моего рассказа о пришествии мертвой сестры.

Вскользь упомянутые Элевсинские мистерии, прочно связанные с историей моей семьи вот уже много поколений, её заинтересовали.

– А в чём суть мистерий? – спрашивает она.

Я задумываюсь.

– Считается, что они соединяют этот мир и загробный. Дают надежду. Живи сейчас осмысленно, потому что смерть не конец, а продолжение пути.

– И всегда можно вернуться?

– Да.

***

– Не спи! – я слышу сквозь сон. «Цок-цок-цок». Вскакиваю и сажусь на кровать. Слышно, как в прихожей Регина ищет ключи.

– Ты ключи забыла? – кричу.

– Да. Я убегаю. А ты не спи!

Цок-цок-цок.

Набираю номер Толика. Он сразу отвечает, хотя на часах семь утра. «Не спишь?» – спрашиваю. «Нет», – радостно отвечает Толик. «Тогда приезжай. Сейчас».

– Ты не видела мой гребень? – голос матери всколыхнул сонную утреннюю лень.

Настя выдвинула ящик комода, растормошила ворох шелковых шарфов – гребень лежал среди них.

– Нет, – крикнула девушка, резко задвинула ящик и вышла из спальни.

Через несколько минут она шла по садовой дорожке. Мать склонилась над кустом роз, длинные волосы касались новых бутонов.

– Что там сегодня? – спросила Настя с надеждой.

– Только белые, слава богу… Кофе готов, – мать кивнула в сторону веранды, – идем завтракать.

Она подошла и взяла Настю под локоть.

– Гребень опять потеряла, представляешь?

– Мам, ну что ты вечно с ним. Будто реликвия. Давай, я щетку куплю?

– Не надо! – мать разозлилась, ущипнула Настю. – У меня без него весь день насмарку – сложно понять?!

Настю тоже можно было понять: мать ведет гребнем по волосам и утро застывает будто в смоле. Увязнув в тягучих нотациях и упреках, невозможно дождаться, когда закончится завтрак. Проще спрятать гребень и, наскоро перекусив, сбежать на работу.

Настя налила кофе из горячего кофейника и тут же поднесла к губам. Не обожглась. Кофе был привычно холодным – еще одна особенность бесед с матерью. Будто Настя вспоминала о своей чашке, только выслушав кучу жалоб: на нерадивых детей, хохочущих в соседском дворе; нерадивые цветы, подсовывающие розовые бутоны вместо белых; и нерадивую дочь, бросающую мать ради первого встречного.

За Матвея доставалось больше всего пощечин. Словесных, конечно. Но не менее болезненных. Каждый день мать пророчила Насте предательства и измены. И ее называла предательницей. Кто еще оставляет родного человека в одиночестве? Мать каждый раз переживает: у нее давление, сердце, мигрень. А с утра после Настиных свиданий на кусте белых роз – розовые бутоны.

Разумеется, Настя не верила в эту чушь. Про бутоны. Про давление и сердце – верила. Звонила Матвею, тоскливо отменяла следующую встречу.

Ловя Настино настроение – всегда на грани счастья и нервной печали – Матвей давно уговаривал съехаться. Просил о знакомстве с матерью – так, мол, она успокоится на его счет.

Настя и представить не хотела такого знакомства.

Было уже однажды.

Мать вышла к столу растрепанная, разглядывала ухажера с дотошностью энтомолога, устроила допрос, напирая на воображаемые изъяны в порядочности. На этом романтическая история закончилась.

Когда появился Матвей, Настя твердо решила – домой его не приведет.

И на переезд решиться не могла.

Что будет, если начнется очередной приступ? Кто присмотрит? Кроме Насти, у матери никого.

Да и у Насти других родных нет. Отец ушел. «Бросил», – уточняет мать, поджимая губы. Настя едва его помнит – по фотографиям и отпечатавшемуся в памяти жесту. Вместо приветствия и прощания он всегда козырял – руку к виску. Вот и все, что осталось. А мать всегда рядом.

Так и жила Настя который год: оставаться больно, а уйти тяжело.

Допив кофе, она целует мать в щеку и отправляется в депо.

Если бы спросили, что в ее деле самое сложное, она бы, смеясь, ответила: «Не уснуть в первый утренний рейс».

Трамвай укачивает не хуже люльки. Глаза так и норовят закрыться. На это случай Настя кладет в карман флакончик с водой. Пара пшиков из распылителя на лицо – и дрема вздрагивает, исчезает. На втором круге спать уже не хочется. Остается только удовольствие и ощущение силы: маленькая и хрупкая, она одним движением сдвигает с места двадцатитонную тяжесть!

Назад в депо Настя едет одна, высадив на конечной последних пассажиров и кондуктора. Лучшее время. Колеса стучат в унисон с сердцем, погружая в мечты и фантазии. Она оглядывается по сторонам – никого. Закрывает глаза. Пантограф делает пару пробных движений и снимается с проводов. Трамвай отрывается от рельсов и поднимается в небо.

Настя не поняла, как это случилось в первый раз. Подумала вскользь: «Вот бы полетать». И очень испугалась, когда земля исчезла из поля зрения, а небо стало надвигаться. Она отпустила педаль безопасности, но состав не думал останавливаться и приземляться. Поднялся над зелеными кронами, обогнал кудрявое облако и выровнялся горизонтально над улицей. Настя сидела не шелохнувшись, повторяя незатейливую мантру: «только не упади-только не упади».

Трамвай не упал, а плавно опустился обратно на рельсы за сотню метров до ворот депо. Настя очнулась от наваждения, поозиралась и, не увидев больше ничего необычного, вновь тронулась в путь.

Сдала смену, рассеянно расписалась на проходной и спросила у краснощекого охранника:

– Дядь Вась, вы ничего странного не видели, когда я подъезжала?

– Странного? Да вроде не было…ага… Разве что пес тебя снова ждет.

– Какой пес?

Настя выглянула в пыльное оконце: у бетонных ступеней сидел огромный лохматый ньюфаундленд.

– Это не мой… С чего вы взяли?

Охранник почесал лоб:

– Так неделю уже ходит – с тобой сюда, за тобой обратно…ага…

– Ерунда какая-то, впервые его вижу, – бубнила Настя, попрощавшись и выходя за дверь.

Увидев ее, пес поднялся и вильнул хвостом.

– Иди-иди, – опасливо посторонилась девушка, – я тебя не знаю.

Пес снова сел, но через пару мгновений побрел за Настей, держась чуть поодаль.

Девушка заново погрузилась в переживания от внезапного полета. Первоначальный испуг сходил на нет. Его место занял запоздавший восторг. Летела! Над деревьями! Над людьми! Над маленькой жизнью внизу!

Никому об этом приключении Настя не рассказала.

С того дня трамвай поднимался в небо всякий раз в конце смены. И всякий раз девушка испытывала ликование. Еще бы – гора металла рвется в облака на одном ее хрупком желании.

Она выглядывала из окна, любовалась игрушечным городом далеко под колесами. И мечтала. О том, как мама забудет о гребне и позволит розовому кусту оставаться розовым. О том, как подружится с Матвеем и избавится от болячек. О том, как детский смех будет раздаваться не только у соседей, но и у них в саду.

Конец маршрута очень кстати приходился на тихую улочку. Настя внимательно следила, чтобы никто не заметил ее проделок. Только черный пес задирал морду в небо и провожал трамвай влажными глазами.

Настя парила над миром. Во всех смыслах. Даже общение с матерью стало не таким тягостным.

Но хорошее однажды заканчивается.

Какому-то проныре удалось увидеть полет трамвая и, что еще хуже, снять на камеру. К вечеру запись была в интернете, а оттуда перекочевала на телевидение. Изображение получилось четким, и запечатлело не только номер маршрута, но и Настино счастливое лицо.

Домой она понуро брела в ожидании неприятностей.

Мать набросилась на девушку прямо с порога. Назвала ее бездумной эгоисткой.

– А что если ты свалишься оттуда?! – зло кричала она и дергала Настю за руку. – Кто обо мне позаботится? Думала ты об этом?! – и хваталась за сердце.

– Не упаду, – устало протестовала девушка.

– Самая умная? Я может тоже могла бы… может тоже… Но я всю жизнь – о тебе! Отец ушел, теперь ты. Давай – улетай от меня!

– Я не улетаю, просто немножко…

– Не хочу слышать об этом! Поняла? Чтоб никогда больше!

Она вышагивала взад-вперед, седые пряди падали ей на лицо, и она без перехода грозно спрашивала:

– Гребень мой где? Ты спрятала!

Ущипнув Настю за плечо, мать ушла в дом, шумно хлопнув дверью.

Настя налила себе холодный кофе и расплакалась.

В следующую смену поднять трамвай в небо не удалось. Толпе зевак, собравшейся внизу, осталось только ругать сетевые фейки и глупость журналистов.

За дверью проходной Настю снова ждал черный пес.

– Ну, чего тебе нужно? – буркнула девушка, почти не взглянув на него.

– Наконец-то, – хрипло отозвался пес.

Настя вздрогнула, посмотрела внимательней. Он шел рядом и тоже смотрел на нее.

– Еще и рехнулась, – пробормотала Настя.

– Не рехнулась, – возразил пес, – я в самом деле разговариваю.

– Не бывает говорящих собак!

– И летающих трамваев – тоже…

Она остановилась, скрестила руки на груди.

– Ладно. Допустим. И что ты хочешь?

– Проводить тебя кое-куда.

Настя задумчиво смотрела на него, потом оглянулась на дверь проходной.

– Не бойся, не обижу, – пообещал пес, – я же не человек.

– Ладно. Но если что, – девушка порылась в сумочке и достала флакон с водой, – у меня – вот. Перцовый!

– Не пригодится. Идем, – и он молча побежал впереди.

Они шли по липовой аллее, чуть погодя свернули в сторону и вышли за пределы города. Асфальтовая дорога отделяла редкие домики от широкого поля. Посреди дороги стояла большая лужа. Внутри нее плыли рваные облака и летали птицы. Пес легко перескочил на другую сторону.

– Ты не отразился! – Настя отпрянула. – Я дальше не пойду…

И вдруг увидела в поле мужскую фигуру. Что-то было в ней знакомое, а что – уловить не получалось. Завидев собаку и девушку, мужчина приблизился. Подозвал пса – тот радостно понесся галопом.

– Молодец, Томас! Привел, все-таки, – и козырнул Насте, – здравствуй, дочка!

– Папа? – Настя шагнула прямо в лужу; с губ сорвался вопрос, на который никогда не находилось ответа, – почему ты ушел?

Отец подошел, протянул жилистую руку:

– Пойдем, поговорим.

Настя перебралась через лужу, и отец повел ее на другую сторону поля. Томас бежал рядом. Девушка исподтишка посматривала на отца: он не изменился, если память ее не обманывала. Даже волосы не поседели.

На краю поля замаячили темные оградки.

– Зачем туда? – спохватилась Настя.

– Потерпи немного, все поймешь, – отец приобнял ее.

Они пробрались узкими проходами между оградками и остановились у заросшего васильками холмика с надгробной плитой. Фотография на металлической табличке сильно выцвела, но взгляд и улыбку Настя узнала. Побледнела, перевела взгляд на отца, стоящего перед ней. Живого.

– Мама поначалу приходила, плакала. Укоряла, что обещал всю жизнь быть рядом. Так и не простила. Потом и приходить перестала.

– Не может быть, – шептала Настя, – получается, ты нас не бросал. Получается – тебя нет? – она вцепилась в оградку.

– Получается, – отец взял ее за руку, смахнул с ладошки приставшие кусочки облупившейся краски. – Дочка, ты ее прости. На себе это не тащи. Не трамвайчик же – не сойдешь.

– Один – мертвый, другой – ненастоящий…

Настя стояла между двух отцов, которых не было. Выдернула руку из отцовской ладони и зашагала прочь.

– Я провожу, – подал голос пес.

Отец кивнул.

Выйдя с кладбища, Настя обернулась. Отец смотрел ей вслед. Улыбнувшись, он поднес руку к виску:

– Прощай, дочка!

– Спасибо, папа, – шепнула она и повторила жест. Пес проводил ее к дороге, боднул на прощание широким лбом и убежал назад.

Войдя во двор Настя пулей пронеслась мимо матери, стоящей с секатором над розами, влетела в дом, в материнскую спальню, бухнулась на колени и вытащила из-под кровати коробку. Вывернула на пол содержимое: бумаги, справки, гарантийные талоны. Переворошила все – вот оно!

Вошла возмущенная мать.

– Что это?! – рявкнула Настя.

Мать посерела лицом:

– Как ты смеешь?

– Смею! Ты как смела?! Врунья! – она встала и нависла над матерью.

– Разве я врала? – мать прислонилась к косяку. – Он был всем. Всем! И ушел!

– Умер, мама. Он – умер! – Настя сунула свидетельство в ее руки.

– Думаешь, есть разница? – мать скомкала бумагу и бросила под ноги.

– Думаю – есть!

Настя закрылась в своей комнате, не вышла к ужину и на робкий стук в дверь не отвечала.

Утро она встретила невыспавшейся, но решительной. Оделась в рабочее, выудила из комода гребень и вышла в сад. Мать сидела с каменным лицом. Настя положила гребень на стол перед ней. Мать ожила:

– Красивый, да? Зачем ты его прятала? Я могу подарить.

– Нет, мама, это твое.

И замолчали – только шмели гудели над цветами.

Настя первая решилась:

– Матвей предлагает съехаться…

Мать потянулась за гребнем и принялась расчесывать длинные пряди. Ничего не произошло. Время не подчинилось.

– … я думаю, это правильно. Ты не волнуйся, я буду приезжать.

Мать молчала, поджав губы.

Настя налила кофе. Поднесла кружку к губам и тут же отдернула удивленно – обожглась. Мать взглянула неодобрительно.

– Ладно, мама, мне пора. Вечером обсудим.

Настя прошла мимо куста, сплошь покрытого розовеющими бутонами, и шагнула за калитку.

Липы шелестели, небо блестело синевой, галдели птицы.

– Полетаем! – шепнула им Настя.

И полетела.

Зеркальный шкаф-купе расширяет пространство. Было б что расширять – студия всего-то двадцать шесть квадратов. "Зато какой большой балкон!" – говорит хозяйка. Ну как большой – стандартный, как любой другой в этом доме. Скажете тоже, тётя.

В первую же ночь будит плач – грудной, надрывный. Острый. Режет со всех сторон. Черт-те что, слышу – и сама плакать начинаю. Вот, поди, разберись – где так страдают?

Может, сверху кто?

Может, снизу?

Слышимость тут, конечно, ого-го, вдруг это аж в соседнем подъезде?

Жалко, конечно, вдруг надо помочь.

Хотя как? Люди здесь не здороваются – за солью не ходят, дружбы не ищут, в лифте при встрече глаза опускают. Даже неудобно за все свои неловкие "здрасти" – слетит с языка на автомате, а тебе в ответ кивают с перекошенным лицом, будто ругательство услышали.

Да и народу столько – каждый день встречаешь новое лицо, и ни одного знакомого.

И только ночной вой стабильно узнаваемый.

Вторая, третья ночь, четвёртая и пятая.

Неделя.

Кто же плачет? Ребёнок? Родитель?

Фиг разберёшь.

Лифт гудит и не спешит закрываться, впуская внутрь жалобные вопли.

Висят объявления про выгул собак и выговор засранцам, оставившим мусор на пролете, так может повесить бумажку с предложением о помощи? Подать сигнал, оставить ниточку…

– Извините, а вы не знаете, кто ночами плачет?

Женщина только вошла, ещё не нажала нужную кнопку, а тут такие вопросы. Её передергивает хуже, чем от приветствия.

– Заявление надо писать, не дело это. Спать-то невозможно!

– Сначала бы… Узнать, что вообще происходит.

– Ясно, что дело нечистое. Если так орёт.

– А если болеет?

Она кривит губы – почти сворачивает их в восьмёрку – и уходит на свой этаж.

Надо походить по площадкам, послушать – где будет громче.

Спустилась на первый – слышно так, что ребра вибрируют. Неужели в цоколе? Незаконные мигранты? Замурованные строители?

Всякая муть в голову лезет, смешно будет, если это просто… Что-то. Вдруг кто-то петь пытается и не подозревает, как ужасно выходит? Хотя, почему сразу ужасно – слезу-то у случайного слушателя пробивает, чем не успех?

На всякий случай поднялась на шестнадцатый – так там грудная клетка от услышанного чуть не разорвалась.

Уши заложило, и где-то, в какой-то неосязаемой части тела (так и хочется сказать «в сердце»), стало невыносимо тяжело, как будто гирю вручили.

Неподъемная ноша, с которой никак не справиться и ничего не сделать. С места не сдвинуться, руки не поднять, только плакать.

Очнулась, вытерла глаза и побежала к себе.

А плач несётся вдогонку и пинает свеженькую гирю в сердце, на, говорит, прочувствуй.

Отчего так плачут? От чего так воют?

Болезнь? Нападение? Избиение?

На луну?

Откуда такие гири?

Как с ними живёт этот несчастный?

Что с этой гирей делать мне?

Внизу кого-то забрала скорая и умчалась в ночь, а плач все продолжается.

Почему же он молчит днем?

Ночью плач просачивается сквозь потолок и нависает над кроватью.

Слов не разобрать, но все понятно, все, как на пальцах: понимаешь, говорит, мир большой и страшный, а я – маленький и покалеченный.

Очень страшно, очень больно.

Голова от недосыпа раскалывается, а перед глазами, словно в бреду, висит картинка: на вершине горы легонькие облачка, а в центре сидит металлический человечек и не может двигаться. И крылья ржавые отпали, и ноги в землю вросли, и руки тоже ни туда ни сюда. Закрываю глаза – человечек передо мной.

Села рисовать. Рука, конечно, подзабыла, но главное – мысль поймать.

Нарисовала – полегчало. Только уже светает, пора вставать, выспаться не получится. Нет, ну картинка, конечно, интересная, хоть и нарисована так себе.

Выставила в Инстаграме, подписала: "вспомнила, что немного рисую". И счастливая такая, что наконец-таки отпустило.

А вечером, в подъезде, опять плач. Как звон тарелок, как леденящий душ – горло зажало, и все, дышать нечем.

«Понимаешь – разливается плач по стенам – понимаешь, я же задыхаюсь. Я ничего, ничего не могу. Нельзя ничего делать, если тебе дышать нечем, и я не могу. Не могу, не могу, ничего не могу».

Ладно, ты не можешь. Меня-то за что?

Я ведь тоже теперь не могу.

Села рисовать, потому что невозможно, лезут гадости в голову. Рисовала рыб в небе, рисовала птиц под водой – которые не там и не здесь, которые не на месте и в тупике; тех, которые ещё чуть-чуть, и отмучаются, только все никак.

Глупость такая, а людям нравится. Подписчики появляются. Пишут: «ты талант». Говорят – глубоко.

Глубоко! Скажете тоже, ребята.

Была б моя воля – я б не выставляла. Да я бы и не рисовала, только вот кто-то посмотрит, пускай даже промолчит – а мне дышать легче, и плач по ушам не так бьёт, и сердце не раскалывается.

Еще и хвалят. Спрашивают – а что вот это, а как это придумалось?

Это крик о помощи, тут ничего не думалось.

В какую-то ночь так накатило, что руки не слушались. Ещё б чуть-чуть, и сама бы заорала так, что проснулись бы все, кто ещё не.

Пошла бродить по этажам, потому что невыносимо.

По всем поворотам и по ступенькам; почтовые ящики проверила, ниши для счётчиков – все обошла, везде побывала и вдруг … нашла.

Сидит, скрючившись, трясётся и легонько колотит по полу руками – сил ломать стены нет, вот и бьётся в символических конвульсиях.

Создание оказалось жалкое. Грязное, вонючее, неказистое.

Зато вся та боль, которая ночами ощущалась как моя собственная, вернулась к владельцу, и стало ясно: оно ничего не чувствует, пока его хоть кто-нибудь слышит.

Всё просто.

Как с картинками в Инстаграме – меня просто подключили к эстафете.

Жалеть расхотелось, но перестать не получилось.

– Ты чего ревешь?

Создание подняло голову. В зарослях грязной свалявшейся шерсти светились глаза – чистые прозрачные, очень большие.

Оно пропищало что-то невнятное, но сразу стало ясно – "чего". И все в этих глазах было такое знакомое и понятное.

Я ведь каждую ночь тебя слушаю, я ведь все про тебя знаю, чтоб тебя! Ведь твоя беда уже давно и моя беда. Ведь…

– Ну, пошли.

И оно пошло. То ли пошло, то ли поползло. Почти радостно.

Поселила это чудо-юдо на балконе. Хозяйка, конечно, против животных, так это и не… Ох, не знаю, кто это.

Отправила в ванну, а оно не знает, как мыться. А как его мыть? Не собака ведь, что-то почти человеческое, что-то сознательное. Девочка это, мальчик? По глазам – так не ребенок. Короче, неловко его стирать, а вонь ужасающая.

Посадила в тазик с водой, облила из душа. Не отмылось, но подчистилось, терпеть можно. На голове рожки поступили, на спине – крылышки. На ногах копытца, а глазки – голубенькие.

– Минотавр ты мой, несчастный минотавр! Миня.

Еду не ест, воду не пьёт, только знай себе рыдает. Иногда вслух,иногда беззвучно.

Иногда так и сидим ночами – он слёзки роняет, а я рисую.

Смотрит на мои картинки и кивает, одобряет. Мол, да, это оно самое. А потом люди в Интернете кивают – им тоже нравится. Говорят – больше постов, больше рисунков! Ну уж нет, я тогда окончательно умом тронусь.

Со мной Миня меньше плачет, а я в тишине и сплю лучше, и видений этих ужасных поменьше. Еще немного – и заживем. И его подлечим, и страницу мою раскрутим, все будет хорошо.

А иногда бегаю за ним, как за взбесившимся котенком. Ведь прошу же – ты при мне, главное, не ори, не вой. Я все прочувствую, все нарисую, только тише, пожалуйста, потому что тяжело все-таки. И тебе тяжело, и мне тоже как-то нелегко.

Мне ведь с каждым разом все больнее. Как будто тропинка между нами стала короче, и все теперь напрямую, как по ниточке, от него ко мне. Поэтому, когда Миню заносит, я его на балконе закрываю. От звукоизоляции одно название, но так и он уже не орет в полный голос. А мне надо иногда прятаться от его огромного холодного мира, в котором ничего нельзя сделать. А он хоть и кивает, хоть и понимает, но все равно – иногда тайком проберется в шкаф, пока я не вижу, и как внезапно завоет. И…

Я, конечно, потом рисую, потом оно проходит, но как же изматывает! Ловлю, несу на балкон, а он царапается, изворачивается и убегает в шкаф и подвывает; перепрыгивает через меня – и в ванну. А там – акустика. Отскакивает от кафеля – и в раковину, а из раковины, как вода, во все стороны. И я сижу, как под обстрелом.

За что? Меня-то за что?

На балконе не спрятаться – тоже слышно. Если он разошелся, то никакие беруши, никакие одеяла – ничего не спасает. Сижу под дверью и рыдаю в унисон, как человеческий приемник.

Не выдержала.

– Скотина, да заткнешься ты когда-нибудь?! Да с фига ли ты вообще тут что-то делаешь? С чего я терплю твою боль? И вой твой слушаю, и вонь нюхаю и ещё и для тебя место оставляю? А?!

Он на секунду замолчал, а потом завыл ещё громче и жалобнее. Голову пронзили острые иглы, и зудящие виски как будто бы прошептали: "мне казалось, мы друзья".

Эхо его неведомого мира стало ещё холоднее и ещё пустынней, ещё страшнее, а потом – исчезло.

Хлопнуло окно на балконе.

Плача в этом доме больше никто не слышал.

Бывает, меня так мучает совесть, что я просыпаюсь посреди ночи и иду гулять по дворам. Прислушиваюсь к звукам унылых многоэтажек – вдруг где-то плачет мой грустный минотавр?

Но это случается не так уж часто.

Инстаграм забросила – все сочувствуют, говорят, нельзя останавливаться, такой шанс упускаю. Какой? Нет, правда, я не знаю какой. Подписчиков тысяча насобиралась, а дальше реклама нужна, вложения. Глупости. И так неплохо.

Главное, что голова не болит и сон здоровый.

– Однажды…

Мимо прогрохотал трамвай, сбив Артура с мысли. Новое стихотворение просилось наружу, но совершенно не получалось. Не то чтобы это была необычная ситуация, но она раздражала.

– Однажды я исчезну…

Надо сказать, в этом Артур никогда особо не сомневался. Всё куда-нибудь когда-нибудь исчезает. И люди тоже. А душа… Тьху, оставьте разговоры про душу поэтам. Да, в том, что он тоже поэт, Артур никогда особо не сомневался. Но иного рода. Эмоции эмоциями, а поэзия математична.

– Однажды я исчезну, весь… А какой я? – вслух спросил Артур, откинувшись на спинку скамейки.

– Правильный и честный, – послышался голос слева.

Артур обернулся. Рядом стояла невысокая девушка в чёрной юбке и чёрной же майке с непонятным артом. Она покосилась на парня, тряхнув локонами каштановых волос, среди которых выделялся единственный ярко-оранжевый. Артуру это понравилось.

– И почему вы так думаете?

– Ой, да ладно! Ботиночки, брючки, рубашечка – до мозга костей правильный. А честный… Только честные люди спрашивают у мира, какие они.

– Хм, ну ладно, подходит. Однажды я исчезну, весь правильный и честный… А дальше не знаю.

– Куда исчезнешь-то?

– Растворюсь, сгину… Уйду сквозь долину чёрных тюльпанов.

– Ох уж эти поэты! Ты чё, помирать собрался? Совсем дурак?

– Я тут при чём? Это лирический герой. Они почти всегда дураки.

– И зачем о таких писать? Зачем за таких держаться?

– Держаться, держаться… Хм, держаться. Однажды я исчезну, весь правильный и честный, едва-едва держащийся на гибельной скале.

– Какой-какой скале? Ой, ладно, давай помогать буду, а то совсем фигню напишешь.

Она приземлилась на скамейку рядом с Артуром и подала руку:

– Криста.

– Графиня? – он пожал протянутую ладонь.

– Сам ты графиня. Или вообще графин. Криста. Через «а».

– А я Артур. У тебя необычное имя.

– Сестру мою вообще Электрой зовут. Не отвлекайся. Чего ты хочешь?

– Я много чего хочу. Вертолёт. И стихотворение дописать. Ты в поэзии разбираешься вообще? Что ты можешь?

– Я вообще всё могу.

Артур вновь поднял глаза к небу и некоторое время смотрел на облака пустыми глазами. Строчка не шла. Понимание того, что в ней должно быть, было, но строчка не шла.

– Там… Там мне…

Вдалеке снова послышался грохот старого трамвая. Артур поморщился и выругался полушёпотом. Потом посмотрел на Кристу.

– А можешь сделать так, чтобы трамваи не шумели?

– Легко! Но нам придётся в него сесть.

– В смысле?

– Пошли!

Криста вскочила со скамейки, схватила Артура за руку и потянула к трамваю, подползающему к остановке. Они проскочили тротуар, полоску травы, потом низенькую ограду, но если Криста перепрыгнула через нее элегантно, то Артур споткнулся и едва не упал.

– Да давай уже.

Проезжую часть она пробежала, обратив на машину слева такое же внимание, как на пешеходный переход справа – ровно никакого. Гудок резанул Артура по ушам, но девушка уже вскочила на подножку и затянула парня внутрь.

В трамвае было почти пусто. Они сели рядом, да так, что кондуктор не обратила на них никакого внимания. Артур дернулся было за деньгами, но Криста одёрнула его с хитрой улыбкой.

– Мы здесь кататься что ли? Желание твое будем исполнять.

– И как? Захватим трамвай, заставим остановиться? Ну да, так он шуметь точно не будет.

– Тссс, – тихо прервала она, наклонившись к самому его уху. Артур почувствовал дыхание на щеке, волна лёгкой дрожи прошла по его телу, но девушка тут же отстранилась. – Слушай.

Трамвай затих. Нет, тихие разговоры немногочисленных пассажиров не прекратились. Шорох сумок, трение подошв о пол, ритм, отбиваемый ногтями по стеклу – всё осталось. А стук колёс пропал.

Сначала Артур не понял, в чём дело, пока не посмотрел в окно. Рельсы остались внизу. Трамвай «ехал» на уровне второго этажа и потихоньку поднимался. Парень заозирался вокруг, но никто не обратил на произошедшее ни малейшего внимания. Бабка продолжала хвастаться соседке рассадой, мужик грозился отрезать кому-то нос, а потом навестить в больничке. Жизнь продолжалась, продолжался набор высоты трамваем. За окном показалась крыша дома. По крыше шёл кот. Летающий трамвай интересовал кота гораздо меньше, чем сидящий неподалёку голубь. Точнее, не интересовал совсем.

– Что происходит?

– Летим, – пожала плечами Криста.

– Как? – Артур снова уставился наружу, пытаясь решить вставшую перед ним загадку.

– Что, крылья пытаешься разглядеть? Нет их там. Сказала же – всё могу.

– Ведьма! – усмехнулся Артур, но тут же посерьёзнел. – Крылья… Там мне подарят крылья…

– Где – там? На гибельной скале? Вот поэты – сказочники.

– Ну сейчас мы аккурат в сказку попали. Как ты это сделала? Нет! Погоди. Не отвечай. Там мне подарят крылья, и сказка станет былью…

– Хе. Похоже, я становлюсь твоей музой. Что ещё надо? Две строчки?

– Сюда – одна. Это трёхстишия формально, только не классические. Что там было? Скале? С колен… Столе…

– Рифма? С колен – хорошо.

– Только уровень трагизма не тот. Столе. Патологоанатомическом. Не. Слишком длинно. Прозекторском! Там мне подарят крылья, и сказка станет былью, и тело улыбнётся на прозекторском столе!

– Блин, вот только что на скале был, а его уже труповозка увезла.

– Лишь бы постебать. Это поэзия. Она не должна быть логичной. Математичной – да, но не логичной.

– Да перестань. Просто я вредная, – Криста снова придвинулась к спутнику и опустила голову ему на плечо. – Но мне нравится.

– Правда?

– Ага. Обними меня.

– Я…

– Ой, ну чего ты такой зажатый? Обними, говорю.

Артур послушно положил руку ей на талию и ещё сильнее прижал к себе. Криста что-то тихо промурлыкала, но ничего не сказала.

– Как ты это сделала?

– Может, я просто влюбилась? А я вообще всё могу. Особенно если влюблюсь.

– Ты меня смущаешь.

– Это хорошо. Значит ты будешь более послушным и станешь писать только то, что мне нравится.

Трамвай тем временем поднялся совсем высоко и зарылся в облако. Вопреки глупостям учёных мужей, облако не было холодным и мокрым. Оно обволокло махину, пытаясь забраться внутрь своими пушистыми лапами, потрогать пассажиров за носы.

– Похоже на сон, – улыбнулся Артур.

– Чей? Твой или мой?

– Не знаю. Вот что будет, если ты исчезнешь?

– А давай проверим! – хихикнула девушка, чмокнула спутника в щёку… и исчезла.

– Криста!

Артур обернулся, но её и правда не было на месте. Девушка будто растворилась в воздухе, не оставив от себя ни следа. Однако долго размышлять над новой загадкой Артуру не пришлось, потому что явилась иная проблема. Гораздо более серьёзная. Трамвай падал.

Он пулей выпал из облака и, не сдерживаемый более никаким волшебством, направлялся к земле с ускорением в девять целых восемь десятых метров на секунду в квадрате. Почему-то именно эта цифра всплыла в голове у Артура и никак не хотела покидать её. Здания, секунду назад казавшиеся квадратиками на сером полотне города, неумолимо приближались, а асфальт, улыбаясь разметкой, раскрывал свои объятия, чтобы раздавить трамвай вместе со всеми пассажирами.

Что-то не дало этому случиться. Метрах в ста от крыш трамвай остановился и вновь воспарил. Ещё через секунду Артур осознал, что обнимает Кристу. Та улыбнулась и спросила:

– Страшно было?

– Зачем ты это сделала?!

– Я просто исчезла. Совсем ненадолго. Неужели ты так быстро ко мне привык, что погиб бы без меня?

– А если исчезну я?

– Не надо, – девушка замотала головой, словно испугавшись. – Не исчезай.

– А что тогда будет?

– Давай мы не будем это проверять. Давай просто насладимся тем, что мы встретились.

– На небе. Хм… Тебя на небе встречу и, заплетаясь речью, словами бесполезными с собою увлеку!

Криста рассмеялась. Беззлобно, но немножко самодовольно.

– Вот знаешь, Арти, при всём моём к тебе уважении, это я тебя увлекла. Буквально утащила за собой. Но вот насчёт «заплетаясь речью» – тут ты в точку. И ногами ты тоже заплетался.

– Да кому это интересно? Читателю нужно иное. Читателю нужно, чтобы я тебя увлёк.

– Это грешит против истины.

– Тот, кому нужна истина, не читает стихов.

– Ладно, давай дальше. Много ты ещё хочешь написать?

– Я думаю, одной строфы хватит. Растягивать стихи – последнее дело. Но нужен какой-то финальный аккорд. Вроде… Сейчас… Мы вместе полетаем…

– В летающем трамвае?

– Полетаем – летающем? Не, плохой повтор, хотя рифма интересная. Но что-нибудь поточнее поищем. Полетаем – таем…Растаем?

– А зачем нам таять? Полетаем и растаем, угу. Восхитительный роман! Давай что-нибудь романтичное, раз уж романтику пишешь.

– Ну, хорошо. Таем – таме – тами… Китами! Мы вместе полетаем там с синими китами…

Трамвай исчез! Артуру показалось, что всё вокруг залил свет, буквально на мгновение, а потом мир изменился. Хотя нет, мир как раз остался прежним, но его условности окончательно перестали иметь хоть какое-то значение. Трамвай исчез. Артур и Криста сидели на спине гигантского синего кита, медленно и лениво таранящего мордой облака.

Они были в этом не одиноки. Всем досталось по киту – бабкам, внезапно прекратившим спорить о рассаде; мужику, мирящемуся со своим незримым собеседником; даже водителю, который ничем больше не управлял, а просто подставил лицо висящему над облаками солнцу и счастливо улыбался.

Но один вопрос не давал Артуру покоя:

– Это ты сделала?

– Нет. Конечно, нет. Ты так ничего и не понял?

Он вопросительно посмотрел на девушку.

– Это ты. Это всё – ты. Ты – творец, создающий и оживляющий миры. А я? Я просто муза. Могу схватить тебя за руку, потащить за собой, но это лишь помощь, совсем небольшая, только чтобы ты нашёл нужную дорогу. Ты спрашивал, что будет, если я исчезну. Да ничего. Может, ты будешь падать какое-то время, но совсем недолгое. Ты справишься, снова отыщешь меня или научишься жить без меня. А если исчезнешь ты – исчезнет и волшебство. А я не хочу, чтобы волшебство пропадало.

Артур молчал какое-то время, подставив лицо встречному ветру. Он искал слова.

– Нет, ты не муза. Не просто муза.

Он помолчал ещё мгновение, а потом начал читать, слегка напевая:

Однажды я исчезну,

Весь правильный и честный,

Едва-едва держащийся на гибельной скале.

Там мне подарят крылья,

И сказка станет былью,

И тело улыбнется на прозекторском столе.

Тебя на небе встречу

И, заплетаясь речью,

Словами бесполезными с собою увлеку.

Мы вместе полетаем

Там с синими китами,

А после своим ангелом тебя я нареку!

Криста улыбнулась, немного печально, но не грустно. Потом двумя пальцами повернула к себе лицо Артура и поцеловала в губы. А потом прошептала тихо-тихо:

– Пора выходить.

– Куда выходить?

– Моя остановка.

Трамвай остановился, со скрежетом открывая двери и выпуская пассажиров. Криста тоже встала с сиденья, но Артур удержал её:

– Мы ещё увидимся?

– Конечно.

– Что ты делаешь завтра?

– Летаю. Если захочешь, можешь полетать со мной.

Стояло их четверо: пенсионер Машков Виталь Егорыч; юные Он и Она; пионер Игорёк Кобылкин. А тележка была одна на всех. Обычная, универсамная, почти пустая. Предсказание – жёлтая ириска в обёртке – валялось в ней тоже одно.

Четверо страждущих вцепились в ручку каталки и жарили голодными глазами крохотную конфету.

***

Когда Она сказала: "Давай в обед с пар сбежим?" и улыбнулась заговорщицки-влюблённо, Он скривился в ответ, успел подумать: "Ладно лекция, но лабы-то, лабы?!", и промямлил слабохарактерное: "Давай".

В парке падал лист, и клёны красили пространство ярким; они ходили, держась за руки, не замечая галдящих малышей, тревожных мамаш с колясками, крикливых легкоатлетов на маленьком стадиончике. Он говорил ерунду, Она смеялась и смотрела на него распахнутыми глазищами. Он старался не думать про прогуливаемую лабораторку, и про то, что расплачиваться придётся за это ему. Господи, как же тяжело… С женщинами… С ней.

Но Он отпихивал от себя крамольные мысли, взмахивая буйной шевелюрой, и старательно вышагивал в клёшах; Она хохотала и осыпала листьями его с ног до головы. Это тоже бесило, но Он завешивался правильной улыбкой и дышал глубоко – ждал, когда отпустит.

Не отпустило – из пивняка вместо Ротару и "Самоцветов" полилась в уши густая брага "À toi". Она чуть дрогнула губами, взглянула на него благодарно, будто это Он песню заказал, и кинулась целоваться. Он знал, знал, черт дери этого кучерявого с его французским, что нужно перетерпеть, подышать, перевести дух, но… Но Она же ему Дассеном у себя дома весь мозг переехала, мочи нет терпеть эту сопливую муть. Досада громоздилась одна на другую, нарастая ядерным грибом.

– Достал этот французик! – Он отлип от ее губ.

Она онемела – ошарашена, изумлена, обижена! Глаза её стали мокрыми.

– Он американец вообще-то, – пискнула. – И к тому же еврей, – добавила зачем-то.

– Тем более! – Он бушевал, остановиться не мог, хотя уже понял – переборщил. На ровном месте.

На ровном месте. Как всегда.

Она всхлипнула. Он обнял. Она не оттолкнула, но и не двинулась в ответ.

– Почему мы всегда ссоримся… – Она захныкала. – Вот сходили бы за предсказаниями. Ленка когда…

Он закатил глаза, но пыл был уже не тот, подёрнулся пеплом.

– Знаю: Ленка когда с Димой сходили, свадьбу высмотрели через годок, уже после защиты, теперь спокойно живут, не ссорятся. Жизнь у них теперь ровная, как стол, серая – по расписанию. Забудь. Слышишь? Ни ногой!

Она отвернулась, зябко обхватила себя руками. Он нахмурился, засунул руки в карманы и вдруг резко сказал:

– А знаешь… А давай! Побежали!

И побежал. А Она следом, цокая каблуками и хлюпая носом.

***

Виталь Егорыч в магазин ходил за хлебом, на рынок за огурцами, за колбасой в гастроном. И всё с авоськой. Тележки эти он обходил за километр, вздёргивая презрительно свой горбатый нос.

– Зря ты, Егорыч, – качал головой его дружок по шахматам Сан Саныч Иванов. – Так ты никогда не выиграешь. И кстати, "Спартачок" завтра твой…

– Ну, Сан Саныч, ну! Я же просил! – вскакивал со скамейки Виталь Егорыч, и настроение его портилось безвозвратно.

Он тележек избегал, а Сан Саныч каждый день, как на вахту: выкатят свежую порцию – он тут как тут, в первых рядах. Обязательно урывал себе: на шахматишки хватало, и на футбол.

"И когда помрёшь, тоже подглядел?", – издевался Виталь Егорыч над приятелем. Тот улыбался в ответ: "Да это всегда успеется… А вот мат завтра тебе на двадцать пятом ходу – будьте любезны", – и скрипуче хихикал. Машков хмурился: "Это мы ещё посмотрим" и получал на следующий день на двадцать пятом ходу обещанное.

Заправленный пророчествами, Иванов регулярно обыгрывал своего друга в парке в шахматы и постоянно намекал на поражения любимого футбольного клуба Егорыча. Проклинал Машков эти ириски который уж год. А народ наесться не мог. Говорили даже – дефицит.

Виталь Егорыч хмуро поглядывал на толпу издалека, себе клялся – что ни-ни, никогда. Если кому-то охота себя в гробу повидать, то уж без него, пожалуйста. Поддевал Сан Саныча: "Что новенького видал? Гантели с утра, последние известия, яичница – хлоп-хлоп, после обеда вздремнуть, Юлиан Семёнов подле торшера вечером? Хоккей по выходным? А пенсию, пенсию не прибавили?", тот дружелюбно кивал, соглашаясь, и объявлял очередной шах. И противный, шершавый зуд копился внутри Виталь Егорыча и изводил его сильнее повышенного давления.

Иванов то ли заскучал, то ли в действительного гроссмейстера превратился, но зачем-то поставил товарищу детский мат и заикнулся про суперматч "Спартак" – "Динамо". Виталь Егорыч глаза выпучил, уши заткнул и бегом на непослушных ногах до дома.

В холостяцкой своей квартире места найти себе не сумел, исходил вдоль и поперёк и безжизненно осел в кресло. Посидел с закрытыми глазами, прошептал: "Гори всё синим пламенем", вдохнул-выдохнул и поплёлся обречённо на улицу, к универсаму.

***

Игорьку Кобылкину вечно не везло. И именно поэтому, как считал сам Игорёк, он не вылезал из троек. А ведь если бы четверть хоть одну без… Родители обещали велосипед "Десна". Все гоняют, а он с трояками и безлошадный. А он старался, очень старался. Только вечно главу выучит не ту; уравнение на контрольной, которое обычно на раз-два, вдруг не поддавалось ни в какую; на диктанте запятые слышались не в тех местах, а вызубренные накануне словарные слова из головы куда-то вываливались. Не везло же.

Он кисло думал о своей незавидной судьбе, сидя на гараже.

А как другие? Другие понятно как – пошустрят в магазин, к тележечке, ириски расхватают – готово! И сразу ясность: что, где, почём и в каком виде завтра. А ему, Игорю не везло. Сколько раз он в толпу к тележкам лез, а всё дурацкие предсказания: пара по литре, тройбан по физике и химии, а то вот в лифте застрял. Готовый результат вместо предвестника, и никаких шансов. Можно не рыпаться. Никогда ему, Игорю, ничего нормального не предвещалось. И за пророчествами он ходить бросил.

– Ииигорь! Игорё-ша! – пропищал голосок.

Он глянул вниз – там стояла его сестрёнка Оля, четырёх лет, блондинистые косички торчат в стороны. Возилась рядом в песочнице, он и позабыл о ней (ага, ага – заговорила в нём обида – за Олькой следи, но и уроки не забудь сделать – а когда?! Если из сада её забрать, накормить и выгулять? А ведь у него ж и свои дела ещё есть…)

– Чего?

– Мама утром говорила – за хлебушком надо сходить. – Оля смотрела весело, милое её личико светилось.

– Да схожу я, схожу.

А сам подумал, что вот мать даёт – ещё и за хлебом.

Спрыгнул вниз, спросил у прохожего время – надо бежать, магаз закрывался через десять минут. А сестрёнку куда? Одну оставить во дворе – мелкая совсем. С собой брать – потеряется, магазин большой.

– Пошли. – Он взял её за руку.

– И ты купишь мне мороженку? – обрадовалась Оля.

– Ага, бегу и падаю. Денег у нас на хлеб только.

Он оставил сестру возле дверей, а сам побежал внутрь. Взяв хлеба, он пошёл пробивать его на кассу, и тут на глаза ему попалась злосчастная тележка. Игорь притормозил и, чуть подумав, свернул к ней. Была не была, последний раз – вспомнил он объявление на входе: "Граждане покупатели, тележки с предсказаниями выдаваться больше не будут"

***

– И чего? Много нас, а он один? – хмыкнул пенсионер Машков.

– А что? Уступать надо пожилым, скажете, дядечка? – вскинулась девица. Ухажёр её скривился и руку с тележки убрал.

– Пойдём… Ну его. – Он уже сто раз пожалел, что решил прийти за предсказанием.

– Нет, ты скажи, ему нужнее, что ли? Старикам везде у нас почёт? А дорога тогда кому? Что у него там в будущем? Мрак и плесень, больше ничего…

Пенсионер Машков присвистнул и сказал:

– О, дружок, а тебе повезло! Завидую…

– Да вы… Если старше, значит можно хамить? – заверещала девица, а парень потемнел, покраснел и сделал шаг назад.

Виталь Егорыч тоже зарумянился, только уже от веселья.

Девица пыжилась, глаза её метали искры, а парень дивился, как он, оказывается, плохо её знает. И теперь думал, продолжая отступать, что не зря они сюда всё-таки заглянули.

А пионер Игорёк Кобылкин переводил взгляд с одного на другого и тележку не отпускал.

– Конфетка…

Все повернулись – с хитрыми лицом, перегнувшись пухлым тельцем в весёлой курточке через борт тележки, Оля Кобылкина схватила ириску и под немыми взглядами всех четверых схрумкала конфету, роняя ненужную ей обёртку на пол.

Девица ахнула, парень её пробормотал: "И слава богу", пенсионер Машков крякнул, пробурчав: "Не очень-то и хотелось", а Игорёк сложил пальцы для братского воспитательного щелбана.

Над развёрнутым фантиком склонились четыре головы.

***

Пенсионер Машков увидел на клочке запарафиненной бумажки голоногое детство, как приезжала легендарная команда басков, а по вечерам Виталик мечтал быть то Старостиным, то Ботвинником.

Девице явились куклы и мама, которая ругалась с отцом, привлекая малолетнюю дочь на свою сторону.

Ухажёр увидел свою комнату, в детской руке паяльник, на столе – детали для будущего радиоприёмника.

А пионер Игорёк Кобылкин зимнюю горку разглядел, и он мелкий, пухлый, как сестра его сейчас, внизу этой горки весь в снегу и счастливо лыбится.

***

Они уже почти дошли до дома, когда Оля сказал:

– А дяденька этот кудрявый в следующем году умрёт. Летом.

Игорёк, думая о своём, задумчиво переспросил:

– Какой ещё дяденька?

– Который по-французски красиво поёт.

Игорь про французов ничего такого не знал, но что-то заподозрил. Он остановился, присел на лавочку и сказал:

– И чего ещё интересного знаешь?

И Оля детским своим милым голоском, но с какими-то недетскими совсем оборотами, словами и интонациями начала тараторить, словно диктор в телевизоре.

Что те двое поженятся, но очень быстро разведутся. У неё родится двое детей (от нового мужа), а он будет слушать почившего француза и ронять скупую слезу, поглаживая ставшую лысой голову. А она и вздыхать забудет по своей молодости, погружённая в новую семейную жизнь. Но он таки возьмётся за ум и станет толковым вполне себе инженером. Хотя и не женится больше никогда.

Седой и старый дядя забудет про шахматы и переедет в город на Неве, где у него обнаружится внучатый одинокий племянник, болеть станет за "Зенит", который и станет чемпионом. А ещё позже старик не примет новую страну, и у него тихо остановится сердце.

Игорёк слушал молча – несильно интересной была информация. Но Оля выдала:

– Ну, а ты, Игорь Кобылкин, станешь чемпионом страны по лыжам. – Сердце Игорька ухнуло безрадостно – понятно, велика, значит не видать; значит, нелюбимыми лыжами придётся заняться. Он вздохнул и не услышал (да и не понял бы), как сестрёнка добавила: – По горным.

Она наконец замолчала, поковыряла туфелькой трещину в асфальте, а потом жалобно, совсем уже по-нормальному попросила:

– Ииигорь, а когда мы домой? Я кушать хочу…

Игорь поднялся с лавки, взял сестру за руку, и они зашагали к подъезду.

Назавтра в магазине появились корзины с воспоминаниями. Но спросом они не пользовались.

Далеко-далеко, где-то между Севером и Югом, в маленьком городке у подножия высоких гор жил художник, и звали его Эрни-Кисточка. Почему Кисточка? О, это просто. Молодой и весёлый, с вечно растрёпанными волосами, Эрни часто говорил, что кисточка может всё – ну почти как волшебная палочка. И правда – глиняные горшки или бараний бок выходили из-под его руки как живые, только что не превращались на глазах в посуду или кусок мяса. Только вот денег у него никак не заводилось, а в остальном Эрни жил – не тужил. Разве что грустило его сердечко по одной особе, но у кого нет такой заботы? Может быть у статуи эрцгерцога на ратушной площади, и то – бог весть, что у неё там внутри.

– Эрни, Эрни, – кричали мальчишки, – нарисовал бы ты себе сундук с золотыми монетами!

– Ладно вам, – смеялся художник, – к сундуку нужен дом, к дому жена, к жене дети, и где ж я возьму столько ума и терпения, чтобы вынести всю эту ораву?

– Так нарисуешь, Эрни! – веселились мальчишки, но Кисточка уже шёл дальше, насвистывая беззаботную песенку.

И вот однажды, когда подновлял Кисточка вывеску на постоялом дворе, спустился с высоких гор старый купец. Ну как спустился – доехал на тряской телеге, и на руках перенесли его в комнату слуги, ибо измучила старика тяжёлая болезнь. А в комнате той на стене напротив постели умирающего висела маленькая картина, что рисовал когда-то Кисточка по заказу хозяина. Журчит река, крутится колесо водяной мельницы, тихо склонили головы летние ивы у деревенской запруды. И так понравилась купцу эта картина, так взяла за душу, что когда узнал он, что художник тут рядом, то велел немедля позвать его к себе. Пришёл Эрни; выставил купец всех из комнаты, подозвал Кисточку поближе и прошептал еле-еле, вцепившись в рукав слабыми пальцами.

– Всю жизнь бродил я по разным странам, менял товары на деньги, деньги на счастье, счастье на судьбу. Чую, знаю, что не доеду уже до родной земли, и всё бы отдал, чтобы вернуться сейчас домой, в те времена, когда был молод и весел. Слушай же, парень… Есть в моём сундуке три холста и коробочка с красками. Нарисуй мне картину и, клянусь, отблагодарю тебя по-королевски…

Что ж, просьба умирающего – закон. Достали из сундука холст и краски, сбегал Эрни за мольбертом, поставил его прямо в комнате и взялся за дело. Трудился на совесть, и через день картина была готова. Плывут легкие облачка по высокому ясному небу, лежит бархатная травка под ногами, уходит вдаль тропинка в цветущем яблоневом саду. Трепещут нежно-розовые лепестки под тихим ветром, и слышится, как гудят пчелы, как поёт девушка о любимом, что покинул родные края. Облетят цветы, и завяжется новая жизнь, а что впереди – не знают ни бог, ни дьявол.

Долго смотрел старик на картину, потом подозвал Эрни и говорит:

– Спасибо тебе, Кисточка. Возьми себе в награду эти холсты и краски и помни – исполнят они то, чего хочешь больше всего на свете.

Удивился художник – как так? – поблагодарил купца, кинул в сумку коробку с красками, свернул холсты и пошёл доделывать вывеску. Только закончил – поднялся шум, суета. Бегают слуги, шепчут друг другу на ухо скорбную весть – скончался купец. Зашёл Эрни проститься – мирно лежит усопший, на губах – легкая улыбка, а на картине – пятнышко, будто кто свежую краску рукавом задел. Пригляделся художник, а там – уходит вдаль человечек по тропинке под яблонями.

Так вот какое сокровище подарил ему старик! Идёт Эрни по улице, спотыкается, никого не слышит, всё думает, что же нарисовать? А вдруг не будет другого шанса? Может, и правда денег сундук? Нет, не в деньгах же счастье… в три горла не поешь, трое штанов не напялишь. Может, дом да хозяйство? Куда ему такие заботы… Думал он, думал и решил, что не будет ему покоя, покуда на сердце мгла. Махнул рукой и пошёл к красавице Хельге, дочке мельника. Была та в городке первой невестой – и умна, и мила, но только всем женихам отказывала, да так, что папаша только зубами скрипел. А всё потому, что влюбилась Хельга в портрет нарисованный. Бог весть, откуда та картина взялась; скачет на холсте по вспаханному полю прекрасный принц на белом коне, в руке охотничий рог, горностаевый плащ за плечами развевается. Виден вдалеке замок за рекой, несется кавалькада всадников за оленем… так вот и поймал ловец сердце девичье.

Пришёл Эрни на мельницу и спрашивает Хельгу: – Что бы ты отдала, если б могла попасть в ту волшебную страну к своему принцу?

– Эх, Кисточка, – смеется девушка, – да всё на свете… Только разве ж это возможно? Знаю, что любишь меня, но нет в моем сердце больше места…

И понял Эрни, что нет у него другого пути. Что ж, думает, пусть будет хоть она счастлива, раз не видать ему ответного чувства. Пошёл домой, достал второй холст, развёл волшебные краски и принялся за работу. День трудился, другой, третий… принц вышел как живой. Гремит над полем рог, лают собаки и несётся олень, кося глазом на свору и загонщиков. Но нет, не уйти; будет нынче в замке пир да веселье в честь ловкого охотника.

Принёс Эрни картину любимой, замерла девушка – неужели ж это возможно? Неужели сбудется мечта? Поцеловала она Кисточку, смахнула слезу и только её и видели. Не успел Эрни глазом моргнуть, как побежала по рассветному полю крошечная фигурка за своим мимолётным счастьем. Сел тогда Кисточка на землю, обхватил голову руками и заплакал; что же ты наделал, дурачок, чужую мечту на своё горе променял.

Долго ли, коротко, а делать нечего. Накинул он на пейзаж холстину и понёс к себе домой. Только с той поры пошла жизнь под откос. Не смеётся Эрни, не поёт песен, работа из рук валится. Переполнилось его сердце черным отчаянием. Не раз и не два глядел на картину – всё бежит по полю белая фигурка, подобрав платье… Затосковал Кисточка, достал последний холст, открыл заветную коробочку и ещё горше стало на душе. Глядят на него чёрные и синие краски, да крохи белой, да капелька золотой. Все светлые краски жизни, всю радость потратил он для старика и Хельги. Взял Эрни в руки кисточку и нарисовал морской берег. Кругом скалы неприютные, и море ревёт, бушует, бросается на камни серыми волнами, швыряется пеной. Ползут по низкому небу грозовые тучи, хлещет ветер дождём – берегись, путник, не будет тебе житья на этом свете. Только вдали уронил Эрни золотую капельку – одинокий солнечный луч, как последнюю надежду на чудо. Опустил руки, отступил на шаг, посмотрел на картину… эх, не всё ли равно… и шагнул вперёд.

Сбил его ветер с ног, налетела волна и потащила в пучину морскую. Только тут опомнился Эрни, замолотил руками-ногами, нахлебался-наглотался, но всё же выбрался на берег и упал без сил. Лежит на голых камнях и слышит, как зовёт его кто-то: – Эрни-и-и!!! Поднял голову – а это Хельга бежит по берегу, всё в том же белом платье. То-то было радости, объятий и счастливых слёз! Рассказала Хельга, как странствовала она по волшебной стране, как оказался принц самовлюблённым болваном, у которого денег в кармане больше, чем ума в голове и доброты в сердце. Поведала, как нашла дорогу домой и, оказавшись в Кисточкиной каморке, увидела его в бурных волнах и поспешила на помощь. И Эрни был счастлив и всё кивал головой и глупо улыбался. И взялись они за руки, и пошли вместе на поиски своего счастья, и поженились, и завели детишек, и всё также Кисточка писал картины, а Хельга пекла хлеб.

А что до волшебных картин – так, видать, разошлись они по свету, и никто не знает, что было потом – ни бог, ни дьявол, ни маленькая птичка, что поёт свою звонкую песенку под сенью цветущих яблонь.

Последняя мягкая линия залегла между губ. Маленькая ежегодная месть: в письмо ко дню рождения мамы вложить портрет. Обязательно на лице улыбка, и обязательно выполнен чернилами. Мама ненавидела чернила и никогда не улыбалась Кириллу. Последний раз эти две вещи совмещались в воспоминаниях художника лет двадцать назад.

В то время они часто рисовали вдвоём, развалившись на полу. Кирилл обычно изображал животных, птиц или рыб, а потом мама помогала с мелкими деталями. Не иначе магия: из-под тонкой кисти или пера рождались точки, завитушки и линии, которые потом чудесным образом сплетались в единый узор.

С рисунками Кирилла мама всегда работала тушью. Низкие пузатые баночки с невзрачной этикеткой. Кирилл не раз просил её нарисовать новый узор чернилами, но всегда встречал твёрдый, ничем не объяснимый отказ. Чернила находились под запретом, и пользоваться ими могла только мама. Баночки плотными рядами заполняли деревянный ящик, в каких раньше хранили посылки, а ящик запирался в кладовой. Словно это было семейное сокровище.

Если хотите уберечь ребёнка от чего-то, придётся примерить на себя роль преступника. Лгать, озираться по сторонам, уничтожать улики, тщательно рассчитывать время. Мама так не сумела. Кирилл прознал о чернилах и места себе не находил. Сначала попробовал вежливостью, потом настойчивостью, но мама была непреклонна. И тогда он решился на крайность.

В очередной раз за совместным рисованием Кирилл попросил достать чернила и, услышав отказ, засучил по полу ногами, закричал, замотал головой. Не знал, сколько продержится и сумеет ли противостоять маминым способам борьбы с истерикой. Умывание холодной водой немного умерило его пыл, голос начал хрипеть, но он обещал сам себе: сегодня будут чернила! Стоя в углу, Кирилл потерял счёт времени, а потом услышал отцовские крики и мамино причитание фальцетом. Потом пришла мама, обняла его и недовольно отчеканила: «Я достану чернила». Она действительно достала их, прищурившись, выводила узоры на синем коте, а Кирилл размазывал слёзы по лицу и чувствовал себя по-настоящему счастливым.

А потом счастье ушло. На следующий день мама строго сказала, что выкинула весь ящик. «Засохли», – коротко, не глядя на сына, бросила она. Много позже у Кирилла появились собственные чернила. Совсем другие, не мамины сокровища. С тех пор он мог рисовать чернилами сколько угодно, а мама – нет.

Кирилл запечатал портрет в конверт и отнёс на почту, а когда вернулся, обнаружил странную находку.

На пороге стоял ящик. Тот самый чёртов ящик, без шуток! Или… Нет, в самом деле! Кирилл подошёл поближе, так, чтобы рассмотреть приклеенную на скотч записку. Ровным почерком учительницы начальных классов там было выведено: “Когда-то это принадлежало твоей маме, теперь они твои. Используй с толком и следуй инструкции!”

Несмотря на странное неудобство, которое Кирилл испытывал от ситуации, удержаться от короткого смешка всё же не смог. Кажется, это от мамы. Придумала, как отыграться, значит. Что ж, неплохо. Интересно, что внутри? Ещё и с инструкцией.

Кирилл бережно приподнял ящик и внёс его в дом, рывком, словно пластырь с едва зажившей болячки, сорвал крышку. Плотные ряды чернил в баночках из разноцветного стекла и, между тёмно-жёлтыми и синими, сложенная в несколько раз бумага. Листок не казался новым, но и больше года ему не дашь: цвет всё ещё белый, уголки не потрёпанные.

Кирилл развернул лист. На верхней половине красовался рисунок человека в плаще, выполненный детской рукой. Непропорционально длинные ноги и туловище, карикатурно короткие руки, причём левый рукав совсем небольшой, к нему старательно пририсована манжета с ладонью. Выглядело это так, словно руку несчастному обрубили, и она левитировала вблизи культи. Ниже располагался текст, выведенный тем же почерком, что и записка:

Привет, мой юный друг! Меня зовут Чернильный Гость!

Интересно. Словосочетание задорно играло на языке, и Кирилл одобрительно кивнул фантазии неизвестного ребёнка.

Теперь ты стал счастливым владельцем этих воистину чудесных чернил! Бьюсь об заклад, ты никогда не держал в руках ничего более необычного! И!..

От обилия восклицательных знаков рябило в глазах. Кто составлял текст? Тоже ребёнок, очевидно ведь. После каждого предложения в голове словно громыхал очередной залп разноцветных салютов. Но он продолжил читать. Это же инструкция, в конце концов.

… этими чернилами ты должен рисовать только необычное! Только то, чего никогда не видел! Используй с толком!

Кирилл сложил листочек и засунул в ящик между чёрными чернилами. Интересно, это действительно мамины? То есть, разумеется, не мамины, они бы уже давно засохли, но ящик и бутылочки очень напоминали те самые. Может, позвонить? Сказать спасибо? Ну уж нет. А вот испробовать неожиданный подарок можно.

Кирилл освободил место на столе в зале, служившем рабочим кабинетом, отдёрнул шторы: тёмная охра уступила место мягкому бежу. Да, счастливыми чернилами надлежит рисовать только в такой, светлой, обстановке! Он открыл баночку с синим цветом, обмакнул перьевую ручку, подождал, пока капля стечёт обратно; с каждой секундой улыбка его становилась всё шире. Рука замерла над бумагой. Что бы такого нарисовать? Инструкция чётко давала ответ на этот извечный вопрос. Перо танцевало по поверхности, легко сплетало линии в узелки, заворачивало пружины и спирали. Кирилл отложил перо, достал тонкую кисть, налил синим цветом маленькие сферы, не забывая оставить незакрашенные полумесяцы наверху. Задумался на мгновение, потом аккуратно – почти как учительница начальных классов – подписал работу «Поедатель ягод».

Существо, являющее собой химеру с головой веснушчатого ребёнка, туловищем птицы и гибким хвостом хамелеона, смотрело с выражением воинственного удивления. Так смотрят малыши, у которых пытаются отнять любимую игрушку. Ягоды – налитые синим сферы – Поедатель прятал в кулёчке из листьев и бережно обвивал хвостом.

Рисунок был странным, но Кирилл испытывал особое чувство свободы и счастья от того, что нарисовал его именно чернилами, теми самыми!

С того дня работ стало больше. Некоторые Кириллу нравились настолько, что он отсылал их на конкурсы и выставки. Отчего нет?

Один рисунок чернилами, ещё несколько – как на душу ляжет. Чем больше Кирилл рисовал, тем сильнее видел разницу. Даже не в технике, в самих ощущениях от работ. Чернильные были чужими, но по-своему завораживающими. Он словно вытягивал обычные моменты из необычного мира, как фотограф, выхватывающий невероятный в своей мимолётной красоте кадр.

А однажды Кирилл получил электронное письмо от писателя, известного, разумеется, в очень узких кругах. В письме сообщалось, что рисунки показались ему очень близкими по духу с собственными рассказами, и не будет ли Кирилл так любезен выполнить несколько иллюстраций? Цена вполне устраивала, при личной встрече они обсудили общие вопросы и уже собирались расходиться, когда воодушевлённый писатель окликнул художника:

– Простите, а с чем вы работаете? С тушью?

– С чернилами.

– Они восхитительны! Я хочу рисунки чернилами!

Кирилл пожал плечами и согласился.

Дома он как обычно отдёрнул шторы, уселся за стол. На всякий случай поставил рядом бутылочку со спиртом. Кирилл был почти уверен, что с первого раза чужие монстры у него не получатся, тем более чернилами. Он оглянулся назад, на длинный стеллаж. Может, использовать обычные? Но ящик укоризненно взирал с края стола. Вот же оно, чудо – только руку протяни! Существ писателя ведь тоже никто раньше не видел, а значит воображаемый гнев воображаемого Чернильного Гостя ему не страшен.

Кирилл обмакнул ручку в чудесные чернила, отстранённо подождал, пока капля стечёт по горлышку. Стало душно, ещё и запах спирта пробрался в нос. Кирилл недовольно покосился на чистый лист и встал, чтобы открыть окно. Свежий воздух и свет летнего погожего дня наполнил комнату, вымывая беж до цвета слоновой кости.

Белый лист наполнился жизнью. Чёрный, фиолетовый, синий, затем снова чёрный. Готово. Кирилл отложил перо и с наслаждением запрокинул голову на спинку стула. Потолок из слоновой кости перешёл в алебастрово-белый, а потом и в чисто белый. Взгляд выхватил побелевшие стены, сконцентрировался, но поздно. Вся комната налилась снежной пустотой, потеряла углы и контуры. Они сгрудились совсем недалеко от того места, где на белом стуле сидел Кирилл.

Это был он, Чернильный Гость. Ровно такой, как на рисунке: с круглой головой, огромного роста, с длинными ногами и короткими руками. Левая была обрублена и левитировала рядом, истекая красными чернилами.

– Ну как же так, мой юный друг!

Гость пафосно вскинул руки вверх, обрубок улетел сантиметров на тридцать вверх, залив круглую голову чернилами.

– Можно же, можно было использовать тушь! Но нет! Нам подавай чудесные чернила! Теперь ты будешь наказан!

Чернильный Гость картинно вытянул обрубленную руку вперёд и медленно шагнул к столу. Кирилл не знал, как быть. Главное, никак не получалось сложить картину воедино. Нет, он мог согласиться, что Чернильный Гость больше, чем просто рисунок. Может, это житель иного мира – того, что витает в воображении и может ожить только тогда, когда художник напишет картину, писатель обличит мысль в слово, а композитор втиснет чёрную точку в нотный стан? Тогда понятно его требование рисовать чернилами только то, чего никогда не существовало в реальном мире, но ведь Кирилл выполнил его! Или?..

Рука Чернильного Гостя приросла к культе, словно изобразивший его ребёнок внезапно осознал свою ошибку и попытался исправить.

– Вытяни руки, мой юный друг!

Кирилл подчинился, дрожа и ощущая надвигающуюся боль правосудия. Не отрубят ведь? Он не вор, нет. Или да? Двоякость ситуации не давала покоя, но, в самом деле, для закона может существовать и поправка.

Чернильный Гость обхватил короткими руками запястья Кирилла, оставив чёрные следы, и тут художник, наконец, вышел из ступора и заорал:

– Я невиновен!

Гость недоверчиво нахмурился.

– Невиновен! – самозабвенно вещал Кирилл. – Никто никогда не видел чудовищ писателя, а я всего лишь перенёс образы на бумагу! Я не нарушал правил!

– А ведь и правда! – Чернильный Гость хлопнул себя по круглой голове, оставив чёрные и красные разводы. – Извини, юный друг, это ускользнуло от нашего внимания! Впредь мы будем тщательно проверять источники!

В комнату ворвался цвет и объём, всё вернулось на круги своя, кроме двух вещей: руки Кирилла по-прежнему хранили отпечатки гостя, и первый рисунок для сборника был вымаран в красном. Нет. Нет-нет-нет.

Кирилл смёл испорченный рисунок в коробку для мусора, стоявшую слева от стола, достал новый лист, обмакнул перо в чернила, в лихорадочном ожидании дал крупной капле стечь обратно в баночку, занёс руку над бумагой… и не смог опустить перо. Рука ходила ходуном во все стороны, не касаясь белоснежной поверхности. Кирилл закусил губу и с силой нажал на запястье другой рукой. Бесполезно. Это следы Чернильного Гостя, всё дело в них!

В бессильной злобе швырнув ручку на стол, Кирилл потянулся за спиртом, расталкивая другие банки и бутылочки. Вылил на запястья, потёр салфеткой. Вроде чисто, вроде нормально. Но чернила не позволяли ими рисовать. Всё остальное с радостью оставляло след на бумаге, даже проклятая тушь!

Может, это уже сам Кирилл боялся оставить след волшебными чернилами, боялся прикоснуться к миру, в котором властвует Чернильный Гость, которого давным-давно по незнанию освободил беспечный ребёнок?

Рука нащупала на столе телефон. Номер набрал по памяти, долго ждал. Услышав на том конце холодное «Слушаю», Кирилл как мог спокойно сказал:

– Я больше не могу рисовать волшебными чернилами.

Пауза. Вот сейчас мама будет хохотать, потому что её маленькая месть наконец состоялась.

– Три раза?

– Один. Формально, даже одного раза не было, но…

– Он пришёл, – закончила за него мама и вздохнула. – Мне и одного раза хватило… Кирилл?

– Что?

– Мне жаль.

Судя по голосу, она не врала.

– Прости меня, мам.

– Не извиняйся. И рисуй тушью, она ничуть не хуже.

А теперь врёт.

– Да, мам. И письмо выкинь. Я напишу новое.

– Как скажешь.

Кирилл собрал все чернила обратно в ящик, положил инструкцию между бутылочек, вынес всё на порог. Пусть Чернильный Гость найдёт себе нового художника. До первого раза он ничего так парень.

Потом Кирилл вернулся за стол, достал новый лист, обозначил две фигуры – женскую и детскую, лежащих на полу и рисующих один рисунок на двоих – и положил начало новой традиции. Традиции прощения.

Снег блестел и переливался всеми цветами радуги.

Света пнула сумку ногой. Снег внутри продолжил сиять, задевая неуловимые, невиданные до этого струны души. Она даже заулыбалась.

Улыбку тут же съело чавкающее чувство вины: эта радость оправдывала её чудовищно-глупое поведение и самую бесполезную покупку в мире – сумку снега.

Именно так. Старая сумка, похожая на гигантский бабушкин кошелек, и снег.

Света перевела взгляд на окно. Вспомнила, что погода вроде бы настолько выше нуля, что на улицу впору выходить полуголой. Со слезами на глазах еще раз оглядела содержимое сумки.

Снег сиял.

Час назад в ее дверь позвонил сомнительный продавец с идеальной дикцией и тошнотворным одеколоном и бесцеремонно всучил сумку, красочно расписав функциональность товара и перечислив добрую сотню способов его, снега, использования.

Только вот Света ни одного не запомнила. Ну вот, ко всем прочим проблемам, ещё и с памятью плохо! Надо, наверное, витамины пить. Но если она отвалила такую сумму, значит, она собиралась что-то с ним делать? Она же о чем-то думала? А как ладно распинался продавец! И ведь мелькнула ведь у Светы мысль, что шарлатан: заболтал ее, негодяй.

Ладно еще сумка, ее б постирать-подлатать, и будет оригинальная вещица. Но снег?

Кому нужен снег? Зачем?

Она села на пол перед сумкой и еще раз испугалась, какой этот блеск затягивающий.

Свет от снега был ярче, чем от полумертвой лампочки на потолке.

Каждая снежинка постепенно разворачивалась перед ее взором, раскрывала свои лучики и заполняла собой все пространство. Света смотрела на снежную мозаику и не видела комнаты.

Она уже решила оставить приобретение вместо лампы или ночника, но новый, особенно яркий отблеск снежной радуги больно ударил в глаз и метко кольнул в сердце. Света ойкнула, вытерла горячую слезу и быстро запихнула сумку в морозильник – от греха подальше. Пускай там полежит.

Весь остаток дня перед глазами плясали радуги, а ночью приснилась бескрайняя тундра.

Белое поле высасывало душу пустотой. Света шла, шла и думала, что никуда не придёт, ведь там, за горизонтом, ничего нет и вряд ли появится. Очень хотела вернуться назад, пока не поздно, но каждый раз, оборачиваясь, вспоминала, что возвращаться некуда. Делала несколько шагов вперед и снова ловила мысль – не надо идти вперед, хорошо бы назад. Но что впереди, что справа, что слева – везде белела та же самая гладь. Света покорно делала следующий шаг и шла, пока снова не попадала в спасительные объятия сомнений.

И так до бесконечности.

Ближе к утру тундра растворилась и превратилась в ее родной потолок, такой же опустошающий.

Холодильник сломался. Даже лампочка, и та перегорела. Внутри все испортилось, все растаяло. Все, кроме снега в сумке. Он встретил Свету такой яркой вспышкой, что она чуть не ослепла.

Унесла сумку в общий сарай во дворе, только бы не видеть. Закрыла на замок и твердо решила никогда больше туда не заходить – все равно там ничего по-настоящему ценного.

Этой ночью ей снились айсберги. Огромные,такие холодные, что оставляли ожоги. Такие тяжелые, что больно смотреть – один только взгляд на них лишал сил, тянул вниз и придавливал ко дну океана. Света падала сквозь густую синюю воду и смотрела на невыразимую льдину далеко вверху. Дышать не получалось, двигаться – тоже.

«Это не океан, – подумала она, – это я наплакала».

И проснулась.

Айсберги мучали ее все неделю. Днем она себя успокаивала тем, что давным-давно не видела таких ярких и красочных снов. Да что уж там – наяву такой красоты тоже никогда не видела. А ночами –рыдала, распластанная невиданной тяжестью.

Света почти не удивилась, когда сарай сгорел. Бабушки из первого подъезда сказали, что это соседи жарили шашлыки во дворе, но она не поверила. Под завалами черных досок быстро нашла сумку. Целую и невредимую.

* * *

В магазине бытовой техники на нее налетел человек с бегающими глазами и нервной улыбкой. Света обомлела – тот самый продавец.

– Как снежок? – заговорщицки спросил он.

– Так себе, – ответила Света, разглядывая ценники на холодильники.

– Ты бы это, ты продала бы лучше. Серьезно.

Света с трудом скрывала отвращение: человек был неуловимо неприятный, липкий, стелющийся, словно бы… растаявший. А еще он говорил так по-свойски, как будто бы эта чудовищная сумка связала их на веки вечные. Тоже мне, великая общая тайна!

– И как я его продам?

– Ну да, у меня-то на счету пять лет в сетевом маркетинге! – он самодовольно заржал. – Да все очень просто: помни, что тебе надо во чтобы то ни стало избавиться от… товара. И нутро само тебе подскажет, какую околесицу нести. И проблем нет, и деньги есть.

– А откуда оно… взялось?

– Откуда я знаю? Мне вообще под дверь подбросили. Какая-то безумная тетка. Я месяц помучался, когда чуть не сдох от недосыпа, решил избавляться. Тут вспомнил про профессиональные навыки и р-раз… надо же с этого хоть какую-то выгоду.

* * *

– Во что бы то ни стало… – думала Света, открывая ключом слегка мерцающую дверь. Коридор встретил вспышкой белого света, уже привычного, – во чтобы то ни стало, очень выгодно, – продолжала нашептывать она, погружая босые ноги в рыхлый снег.

19 сентября

Проспал до полудня. Страшно себя ругал. Молоко убежало. Понял сразу, что сегодня всё пойдет через ж не так. Клиентка явилась в три. Огорошила заявлением, что хочет вернуться в прошлое и забрать кольцо, что отдала цыганке на вокзале, а ещё плюнуть ей на хвост. Цыганка двадцать лет назад нагадала ей богатого мужа и двух умных детей. Ха-ха. Ничего не сбылось. Я мямлил, что «ещё не вечер», хотя прекрасно видел, что поезд её ушёл. Про хвост не стал уточнять, хотя многое сразу прояснилось. Написал Саше в директ, что «забрать денежку за недобросовестное предсказание в прошлом» – плохая реклама. Молчит. Дуется, наверное.

В пять была Надежда Павловна. Гадал, как всегда, на фигурных макаронах. Выпали две курицы и сковородка. Перегадал. И опять. Отказалась платить, сказала, больше ко мне не придёт. Я не виноват, что львёнок, пальма и ракета ей пока не светят.

В семь пришла Лена, двенадцать лет. По объявлению (не забыть поругаться на эту тему с Сашей). Просила сделать её проблемной девочкой-подростком в туманном американском городишке на границе с Канадой (откуда такие подробности?), темноволосой, худой и мило-неуклюжей (это что, какие-то сериалы?). И чтобы она с двумя одноклассниками расследовала втихаря убийство подруги. Причем, имя подруги должно быть непременно Оля. Предложил взамен ритуал на хорошую сдачу ЕГЭ (в шестом классе есть ЕГЭ?), хотя заранее знал, что номер не пройдёт. Саша, за что я тебе плачу? (отрепетировать перед зеркалом жёсткий разговор!!)

20 сентября

Снился дед. У него там, в загробном мире, видите ли, нет нормальных кроссвордов. И он сам их себе рисует. Не забыть купить кроссворды, сканворды и всякое такое.

Ходил за рогаликами и мармеладными червячками. На лестнице встретил Митяя. Сидит над миской с нарезанной сосиской, и по морде понятно, что есть он это не собирается. Я ему говорю: «А ты не боишься, что заиграешься в бомжа, и Светлана Сергеевна из пятнадцатой тебя заберет? Уж она-то не разрешит тебе шляться. Тебя дома ведь кормят на убой, зачем ты в наш подъезд ходишь попрошайничать?». А он мне ехидно в ответ: «Сделать хотел грозу, а получил козу…». Нормально? Как коты с волшебниками разговаривают!

Опять приходил ребенок (спросить у Саши, где она постит объявы). Просил поменять родителей на интересных. В отчаянии сказал ему правду: у нас предки, которых мы заслужили. Парень задумался. Съел всех червячков (хорошо, что рогалики я спрятал). Сказал, что будет уделять им больше времени. Расплатился лего-человечками.

21 сентября

Утром пил кофе с мухой. Сам виноват, не посмотрел, какую чашку взял. И высыпал последний кофе, а без кофе я не волшебник. Воду налил, а там муха плавает, мертвая. Муху выловил, но кофе всё помнит. И теперь я чувствую себя немного мухой. Такие дела.

Завтра осеннее равноденствие, а оно всегда подкидывает что-то увлекательное. Саша написала, что собирается продавать розовый майонез, специально для селедки под шубой. Бизнес-план там у нее «роскошный». Хм. Ну-ну. Может и к лучшему, перестанет рассылать объявления о магических услугах кому ни попадя.

Не хотел открывать Митяю. Он долго орал под дверью. Всё-таки я на него обиделся. На кота. Да.

Митяй, как всегда, сначала прошёл на кухню, осмотрел холодильник, отчитал меня за «бесхозяйственность» (его слова). Я напомнил ему, что хозяева есть только у домашних питомцев. Он с презрением посмотрел на меня и сказал, что я глубоко ошибаюсь. Я задумался. Вспомнил, что я сегодня немного муха, и решил не обижаться.

Митяй притащил с собой Бобика. Выглядит, как настоящий йорк. Только испуганный. Если не знать, что игрушка, ни за что не догадаешься. «Мейд ин Китай». На лапе написано. Митяй заявил, что нашел его на помойке (в этом месте я выразительно посмотрел на кота, но тот сделал вид, что не заметил). И что это явно моих рук дело, потому что других волшебников-недоумков-недоучек в округе нет.

Не хватало мне ещё оправдываться перед котом! Я привел ему доказательства, что никаких дел с оживлением игрушек, а тем более механических, не имел, даже показал ему расписание, где я подробно записываю, кого, когда и по какому поводу принял. Для истории.

Решили оставить Бобика пока у меня. Что ж.

22 сентября

Ночью снился Митяй. Во сне такая же сволочь, как и в жизни. Требовал, чтобы я отдал ему шарф из ангорской шерсти. И варежки. Утверждал, что это его (!) шерсть. И он реально мерзнет. И вообще, скоро зима, надо утепляться, потому что сегодня осеннее равноденствие. Я пытался ему объяснить, что ангора – кролики, а не коты. Но Митяй требовал шарф, а еще колбасу в качестве компенсации… при этом, что самое неприятное, увеличивался в размерах. Я не выдержал и выпрыгнул в окно. Побежал в сберкассу и купил билет на самолет. На паспортном контроле в аэропорту, в будке, сидела Саша. В форме пограничника. И грустно так на меня смотрела, и всё чего-то ждала. Тут я вспомнил, что я муха. И улетел. Почему я сразу не отдал шарф? Ответа нет.

Бобик ведёт себя хорошо. Просто замечательно. Кормить его не надо, выгуливать тоже. Только, когда ходит по квартире, левая лапа скрипит. Надо смазать.

Говорил с Сашей по видеосвязи, обсуждали бизнес. Совершенно непонятно, почему на объявления не клюёт основной клиент – молодые женщины. Привороты – это ж мой конёк. Саша тоже не понимает. Давай, говорю, хоть почитаю, что за объявы ты там постишь. Говорит, потом пришлю, равноденствие сегодня. И улыбается. Странная. И такая помада яркая. Ух. В конце только глаза грустные стали. Как будто ждала чего-то. Чего?

Звонила бабушка. Говорит, что дед страшно недоволен. Ругается. Не забыть купить кроссворды!!

Передавала привет Саше. Подмигнула (что это было?).

23 сентября

Варил яйца. Неудачно. Носков чистых не осталось совсем. Надо идти покупать. Лень.

Почему-то грустно. У Бобика, оказывается, радио внутри. Причём передаёт всё время песни про любовь. Может, жениться уже? Но кто будет терпеть волшебника-неудачника?

Соскучился по Митяю. Внезапно. Пошёл гулять в парк с Бобиком. Долго размышлял, почему я одинок. Кормили уточек. Представил, что уточки кормят нас. Не смешно. У Бобика что-то заело, и он три раза проиграл песню «Александра, Александра, это город – наш с тобою… что-то там такое дальше». Александра – красивое имя.

В три пришел клиент. Вдовец, около шестидесяти. Вызывали жену. Долго и обстоятельно выясняли, куда она спрятала свадебный гарнитур с бриллиантами. Клиент ругался нехорошими словами. Потом к жене вдруг присоединилась ее мать (это было неожиданно, я её не вызывал), тоже покойная. И тут они припомнили клиенту всё! И какую-то Юлю, и Турцию, и дешёвую ограду. Решено: никогда не женюсь!

Саша сегодня не звонила. И не писала. Странно.

24 сентября

Приходил Митяй. Полежал на подоконнике. Потом на холодильнике. Было чувство, что он меня осуждает. Бобик в явной меланхолии. Играл мелодии из серии «В последний путь».

«Совершенно не понимаю, почему ты красивым женщинам нравишься, – говорит мне кот внезапно. – Мышей ловить не умеешь. Сомнительной внешности. Волшебник ты так себе. Склероз опять же». Обычно я с котами не спорю. Но тут я возмутился. Склероз? И что за красивые женщины? Митяй закатил глаза.

Пришло сообщение от Саши. Наконец-то. Анонимный клиент заказывает приворотное зелье. По фотографии. Уиииии!

25 сентября

Накупил мармеладных кислых сердечек. Доволен. Митяй со мной не разговаривает. Когда шёл в магазин, встретил его на лестнице. Поздоровался, а он мне в ответ: «С чего ты взял, что я говорящий кот? И вообще, я с дураками не разговариваю».

26 сентября

Я дурак! Какой же я дурак! Сел делать приворотное, открыл файл с фото, а там моя физиономия. Саша! Аааааа! Саша! И еще, дабл килл, я вспомнил, что Сашкин день рождения на осеннее равноденствие приходится. Митяй прав, я дурак.

Завтра купить кольцо, носки, наколдовать погоду. «Александра, Александра, это город – наш с тобою»!

Витька всегда был странным. И это ещё мягко говоря. Ржали над ним, конечно. Он не обижался. Он вообще вроде не понимал, что что-то не так делает.

То пришёл в кедах не на ту ногу. Левый на правую нацепил, и наоборот. Как налезли только? Говорит, решил попробовать, вдруг понравится. На следующий день смотрю – нормально обул. Не понравилось, видно.

Он вообще не особо заморачивался насчёт одежды. Нет, голым не ходил, конечно, типа холодно, но мог, например, пиджак нацепить поверх пижамы. И галстук ещё такой узенький, с волком из «Ну, погоди!». Весь универ ржал.

В общем, к концу первого семестра снискал себе Витька славу этакого деревенского дурачка. Мы даже ставки делали, что он ещё такого завтра отчебучит. А ему пофиг. Он же не от мира сего.

Бывало, сядет на перемене на подоконник и уставится в чистый лист бумаги. Наши уже знают, что прикол. «Что, – подкалывают, – это ты, Витёк, делаешь?» А он: – «Рисую!» Все ржут: – «Что, не получается?» «Отчего ж, – говорит, – очень даже. Вот, смотрите! Лес, горы, солнце, второе, а это магоставр. Не видите? Странно… Значит, не дано вам». И улыбается как-то загадочно, так, что вроде смешно, но отчего-то думаешь, что вдруг он прав?

При этом учился Витька отлично. Ему всё как-то само собой давалось. Ни разу не видел, чтобы он зубрил что-то. Не помню даже, чтобы учебник открывал. И конспектов у него не было. На лекциях сидел, слушал, но фиг знает, может в это время магоставров своих гонял. Лицо один хрен отрешённое, не поймёшь. Самое поразительное, что экзамены на раз-два сдавал. Возьмёт билет и сразу давай шпарить. Без подготовки! Бойко говорит, но не по-книжному. Это я сначала думал – заучивает, потом прислушался – не-а. Своими словами о том, что хорошо знает, как если бы я про бабушкину кошку рассказывал. Преподам, конечно, нравилось. Улыбались, пятёрки ставили, в пример нам его приводили. Но если для этого дурачком надо стать – то нет, извините. Мы лучше как-нибудь так.

Так получилось, что я несколько сблизился с Витькой. Не то что бы мы стали друзьями… просто я сел с ним рядом в первый день. Я ж ещё не знал. Ну и волей-неволей стали общаться. Он, кстати, учиться помогал. Подсказывал в нужный момент. Сидишь, тупишь на самостоятельной, а он раз – и сунет листок с нужной формулой. Или ещё что. Короче, полезно было рядом с ним сидеть. Но не это главное – нравился он мне. Он же безобидный, беззлобный. И добротой от него какой-то веяло. А главное – не чванился. Другие всё цену себе набивают, петушатся. А Витька – такой как есть. Улыбается, и всё. То ли отречённо, то ли мудро, фиг знает. Кажется, я постепенно начал как-то иначе его воспринимать. Он смотрел на нас – придурков, как на муравейник. Копошимся чего-то, ползаем по планете, планы строим, а он улыбается, потому что забавные мы.

Мы с ним до остановки вместе ходили, разговаривали. Витька не особо любопытным был, а про себя вообще почти ничего не рассказывал. Чаще всего на общие темы беседовали. О музыке там или обо всякой фигне. Но один раз он мне вдруг говорит: «Не бери!» Я не понял. «Не бери, – говорит, – машину. Сломается». Я никому не говорил, деньги копил. Никто не знал про машину. Не послушал, купил. Сломалась. Поэтому опять мы с ним до остановки вместе.

А один раз Витька меня вдруг буквально за шкирку схватил перед переходом. Я опешил – никак от него не ожидал. И тут – вжих! – дебил какой-то на красный пролетел. Реально мне шага не хватило до смерти. Я аж вспотел сразу, губы затряслись. А Витька улыбается: «Рано тебе ещё».

После этого я, конечно, заинтересовался. Давай спрашивать. Типа, ты откуда знаешь, кому рано, а кому пора. А он – знаю. «Ну расскажи тогда про меня!» – спрашиваю. «Вообще-то людям нельзя знать про свою судьбу, но у тебя всё будет хорошо. Только помочь тебе надо будет».

Да-да, конечно… Это про любого можно сказать. Я ему говорю: «Мозги не парь мне! Давай конкретно: например, как наши завтра с финнами сыграют?» «Продуют ноль – один, но я тебе это не говорил!» – спохватился.

Да, проиграли наши. Ну и что? Это и так было очевидно. Да, ноль – один. Ну, угадал. Тоже мне, провидец великий!

Но постепенно стал я понимать, что не свистит Витька. Многовато случайностей на квадратный день. То как бы невзначай скажет, что завтра можно проспать – первой пары не будет. Я прихожу, конечно, и выясняется, что препод заболел. То вдруг примется объяснять какое-то правило, пока не добьётся, что оно у меня в подкорке засядет, и надо же! – на экзамене именно этот вопрос попадётся. Как-то среди ночи телефон заорал. Глаза продрал – пропущенный от Витьки. Пошёл на кухню водички попить, а там газ не закрыт. И так далее. Я даже удивляться почти перестал, принимал это как данность, ну, типа Витька – мой ангел-хранитель.

«Бабушку-то в больнице навести», – один раз мне говорит. Ни фига себе! Она что, в больнице? Звоню матери, и правда. Утром, оказывается, положили.

В больницу мы вместе поехали. Витька сказал: «Я с тобой», и я пожал плечами. «Это Витя», – говорю бабушке, а она мне: «Ой, как я рада тебя видеть!»

Ну, с бабушкой всё хорошо оказалось, но я не спешил уходить, потому что соседка её по палате не отпускала, сама того не желая. Девчонка моего возраста, худющая и вот с такущими синими глазищами! Типа книжку читала, а сама всё зыркала и улыбалась. А я же стесняюсь. Отворачиваюсь, а сам украдкой взгляды бросаю.

«Ну ты чё! – потом Витька мне говорит. – Чего шанс упустил? Короче, вот тебе её телефон, Викой зовут, звони прямо щас».

Вика очень удивилась, откуда телефон узнал, я сказал, что по глазам прочитал. Витька почему-то отказался шафером быть. Я даже чуть не обиделся, но он сказал, что теперь я в надёжных руках.

Я потом уже, после всего, понял, почему никто Витьку не помнил. Одногруппники, которые ржали, таращились на меня недоумённо. Вика, бабушка, преподов я уж и спрашивать не стал, а то и так чуть было Витькину репутацию не приобрёл. Короче, никто его не помнит. А он же меня предупреждал тогда.

Когда сказал, что скоро уедет. Когда мы разулись и на лужайке отдыхали, когда последний экзамен сдали на втором курсе. Он мне тогда сказал, что сын у меня родится. Что великим станет. И что это очень важно, поэтому мне надо было помочь, чтобы всё срослось. И ещё сказал, что давно уже со мной, только не всем и не всегда дано видеть то, что видеть не обязательно. Я его тогда спросил, знает ли он своё будущее. Он сказал, что да, теперь знает, потому что свою миссию здесь выполнил, а работы везде полно. Сказал, что к магоставрам отправится, и улыбнулся – типа шутка. Но фиг знает…

«И когда?» – я его спросил. «А прямо щас!» – ответил он и исчез. Только кеды в одуванчиках остались.

А сына я, конечно же, Витькой назвал.

Общественный транспорт не спешил. То ли из-за пробок, то ли маршрут не наладили. Скорее всего, конечно, первое, но бывали же случаи, когда диспетчер с водителем что-нибудь не поделят, или какое-нибудь внештатное происшествие возникнет. А то и поломка. Но столпившихся на остановке пассажиров разве это волнует? Зима на дворе: холодно, некомфортно, после работы устали, вечера длинные. Скорее бы домой, а этот треклятый транспорт – где?!

Я им не завидую. Сам бы на их месте зубами скрипел, перетаптываясь. Но и пробка одна на всех, так что и я стою, от скуки считая ворон и людей на остановке.

У меня же всё хорошо: печка работает исправно, потягиваю ароматный кофе с корицей, играет отличная песня:

"Руками взмахнув, взмыть бы мне птицей

Разведать бы небо. Растаяла б мгла.

Взлетев, упаду поломанной спицей.

Не примут меня небеса из стекла…"

Горазд я себе обустраивать уют, свой крошечный кусочек счастья. Само как-то выходит. Но, глядя на мёрзнущих людей, отчего-то стало не по себе. Под мышкой засосало: мне хорошо, а им?.. И почему бы не дёрнуть за нужную ниточку и оказать совсем незначительную помощь. Чего мне стоит?

Впереди светофор загорелся зелёным. Трогаюсь, зная, что позади сквозь плотный поток машин волшебным образом прошмыгнул троллейбус.

***

Первый день на работе, а у Алины всё из рук летит. Три чашки кофе, и все до одной на костюм начальника. Как после первой-то не выгнал? После третьей девочки отпаивали валерьянкой. Говорили, дескать, незлопамятный он, всё понимает. Но ведь это не отменяет того, что самой жуть как стыдно! Залилась румянцем, пряталась от осуждающих взглядов и выскочила из офиса ужаленной белкой, как только рабочий день закончился. Теперь на остановке мёрзнет. И троллейбуса треклятого нет. Как сговорились!

Алина оторвала взгляд от телефона – всё равно на холоде сел – и заметила в плотном потоке машин одну. То ли красная «Тойота», то ли вишнёвый «Додж», то ли всё вместе. А в ней – парнишка за рулём с загадочной улыбкой. И чего улыбался? И какое, собственно, ей до него дело?..

Через минуту треклятый троллейбус наконец прибыл. Совсем пустой, и это в час-пик! С другими пассажирами Алина поспешила в тёплый салон. Протиснулась через давку, облегчённо выдохнула и погрузилась в свои мысли.

Но не прошло и четверти часа, как троллейбус остановился, а пассажиры возмущённо загалдели. Алина всмотрелась в запотевшее окно: сугробы, заснеженная степь, ни одного дома. Где они оказались? Уставшие люди потребовали кондуктора, но его не было! Кто-то стучался в кабину к водителю, но по перебранке Алина поняла, что не было и его! Троллейбус просто стоял на месте, распахнув створки и впуская промозглый ветер в салон.

Один за другим люди выходили на пустынную дорогу – осмотреться, поймать попутку. Вышла и Алина. А когда последний пассажир покинул салон, дверцы троллейбуса вдруг закрылись, и он поехал дальше! Без водителя!

Ну что за ерунда?!

***

Делать добрые дела мне, честно говоря, понравилось. Так что и на следующий день, направляясь на работу, не преминул помочь неудачливым автолюбителям, устроившим небольшую аварию. Участок оледенелый, к тому же утро, все спешат. Происшествие пустяковое, но по традиции собрало пробку. Кругом сигналят, нервничают, опаздывают; я и подумал, чего бы и тут не подёргать за ниточки?

Пришлось поломать голову: как выручить несчастливцев. Решил – чего зря морочиться? Пускай позабудут на время о неудаче, разъедутся по своим делам, а вспомнят в более спокойной обстановке, когда всё можно будет решить мирным путём. И им легче, и окружающим!

Водители поцеловавшихся машин, переругиваясь прямо на трассе, внезапно осеклись, пожали друг другу руки, разбрелись по своим лошадкам и аккуратно влились в поток. Всё-таки хорошо помогать людям!

***

Алина выехала из дома с запасом. Садиться в троллейбусы она опасалась, да и чувствовала она себя не ахти – вчера добралась до дома за полночь, раскошелившись на такси. И так распереживалась, всяких приключений ещё не хватало!

Ночью почти не сомкнула глаз. Всё думала про того парня со странной улыбкой и загадочный троллейбус. Отчего-то не отпускала навязчивая мысль, что они как-то связаны. Не отпускала и сейчас, в дороге, хотя нужно было как-то настраиваться на рабочий ритм. И ни в коем случае больше не ронять кофе на начальников!

Вяло добравшись до остановки, Алина поймала маршрутку. Всяко быстрее. И заторы на дорогах не так страшны. Правда, оказавшись-таки в пробке, забеспокоилась. Опоздать во второй день, и это после вчерашних неудач!

Впереди показались виновники: две белые легковушки, не поделившие дорогу. Ну что за молодцы!

Рассматривая плотный ряд машин, Алина заметила одну отдалённо знакомую. Вгляделась: то ли красная «Тойота», то ли вишнёвый «Додж». И тут душа ухнула в пятки: тот самый паренёк со странной улыбкой! Он ведь ещё какую-нибудь пакость может учудить, а сейчас это будет так некстати! Но, с другой стороны, а что он может сделать? И вообще, скорее всего, Алина себе надумала. Какая может быть связь между этим парнем и вчерашнем несчастьем?

Алина немного удивилась, когда виновники затора вдруг пожали друг другу руки и разъехались. Почти сразу рассосалась и пробка.

"Какая только ерунда в голову не придёт!" – подумала Алина, провожая взглядом машину того парня со странной улыбкой. И чего на него взъелась?

Минут через пять Алина ощутила сильный толчок, чуть не поваливший её на грязный пол. Из треснувшего окна она увидела знакомую белую легковушку, протаранившую маршрутку.

Из-за аварии образовался очередной затор на всю дорогу, и Алина поняла, что на работу уже вряд ли успеет.

***

На добрые дела я старался быть щедрым. Уже и не упомню, скольким помог за неделю, да и нужно ли помнить? Благородство – оно ведь всё в поступках, не в мыслях.

Утро было прекрасным! Мороз и солнце… Кофе бодрил, разливаясь пряным ароматом по салону, в магнитоле играла любимая песня. "Небеса из стекла…"

Проехав пару кварталов, неожиданно попал в пробку. Ну, это дело привычное, с этим разбираться я умею. Впереди маячила вывеска "ремонт дороги". Кто же ремонтом зимой-то занимается?

Осмотрелся. Что бы такого сотворить? Может, мост стеклянный придумать? Взгляд случайно упал на остановку общественного транспорта. Не тут ли я когда-то впервые сотворил небольшое чудо?

Из раздумий меня вырвал стук. Я приспустил стекло и встретился взглядом с молодой особой. Румяные щёчки, аккуратный носик, но во взгляде какая-то прям-таки звериная злость.

– Уважаемый, что вы тут творите? – с нескрываемой неприязнью сказала она. При всей миловидной внешности я заметил у неё тщательно замазанные синяки под глазами.

– Да так, людям помогаю, – с улыбкой ответил я. И добавил: – По возможности делюсь частичкой счастья.

– Нафига?! – вскричала девушка.

– Как это нафига? – растерялся я. – Чтобы мир стал чуточку лучше.

И тут же мне прилетела хлёсткая пощёчина.

– Никогда, слышишь, никогда больше этого не делай! – бросила девушка.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как пообещать:

– Конечно-конечно, больше не буду.

Девушка пристально посмотрела мне в глаза, погрозила пальцем и ушла восвояси со словами:

– Нафигатор, блин.

Я пожал плечами и поехал по своим делам. К тому моменту пробка рассосалась сама собой.

В детстве Маша понимала щебет птиц, певших об утреннем холоде. Разгадывала обрывки фраз в гудении пчел и танцах бабочек. Собаки казались совсем простыми и говорили четко, почти как люди – о голоде, дружбе и одиночестве. Кошки с важным видом произносили всякие глупости. Маша смеялась. Кошки ее не любили.

Но кое-кого она понять не могла. Когда мама вела ее мимо рынка, Маша всегда останавливалась посмотреть, как в рыбных рядах били в ведрах хвостами маленькие карасики, серебрились в банках уклейки, шевелили усами раки. Мама тянула ее за руку, но здесь было почти так же интересно, как в зоопарке, где Маша бывала редко. Карпы, разложенные на льду, раззевали рты, раздували жабры, пытаясь захватить маленько воздуха. Маше казалось, что они хором исполняют какую-то песню. Непременно красивую и печальную. Потому всякий раз, когда дома на ужин появлялась рыба – Маша плакала.

– В. Рыбе. Фосфор! – мама, не надеясь на успех, отбивала каждое слово ложкой по столу. – Он нужен… Очень нужен для растущего организма!

В энциклопедии Маша мало что поняла про фосфор, но запомнила, что он светится в темноте. Красиво, наверное.

После обеда девочка выбирала из мусорного ведра крупную чешую, отмывала, терла и раскладывала на полу как мозаику. Получалась огромная круглая рыба, будто состоящая из маленьких блестящих зеркалец.

«Вода – это другой мир. Потому их голоса мне не слышны», – думала Маша, представляя поющие стаи рыб, светящиеся в глубинах океана.

Девочка наклонялась над мозаикой, и множество серых глаз удивленно смотрели на нее, отражаясь в полированных чешуйках.

––

В семнадцать Маша рисовала рыб в альбомах и на стенах квартиры. Серые и тихие, они плыли по комнатам. Почти живые, но по-прежнему безгласные. А ей хотелось бы услышать их хоть раз. Почему? Разве это могло что-то изменить? Отчего-то Маше казалось, что могло. Неразгаданная тайна влекла ее.

Мама вздыхала, мечтая, чтобы дочь пошла в швейное училище, как когда-то и она. А Маша вздрагивала от одной мысли о том, что придется всю жизнь строчить на машинке и пришивать пуговицы.

Но мать настаивала, напряжение росло. И однажды ночью Маша, не сказав никому ни слова, коротко постригла волосы и с одним рюкзаком уехала в Питер. Туда, куда едут все, кто не знает, что с собой делать.

Петербург встретил холодным ветром и почти ощутимым сырым воздухом. Он заставлял двигаться медленно, как в воде. Маша глубоко вдыхала этот воздух. Он пах иначе, чем все до него. И ей это нравилось.

Почти сразу на вокзале она встретила Алика. Длинные волосы собраны в хвост, драная черная майка. Он говорил исковерканными цитатами из «Аквариума», странными, будто это тоже был язык другого мира. Обычно Маша тяжело сходилась с людьми, но тут сочла, что это знак. Группа была ее любимой. Он-то точно знал «какая рыба в океане плавает быстрее всех». Это было немного, но ее устраивало.

Алик оказался художником. Он рисовал сложные абстракции и называл их «чувствами». Маша не ощущала в них ничего.

– Не понимаешь! – снисходительно хмыкал он. – Это же будущее. Видел такое в музее Мюнхена. Скоро у нас осознают.

В захламленной холстами комнате коммуналки они сидели на полу, заляпанном краской, и пили подгоревший кофе. Мебели не было, Алик называл это мастерской, но жил тут же, спал на матрасе. Он листал Машины блокноты, на страницах которых сонно шевелили плавниками рыбы.

– Ну… Не знаю… Смешно как-то, но попробуй. Почему нет, – размышлял он вслух, свободной рукой обхватывая ее за талию и притягивая к себе.

Маша осталась у него.

––

Ультрамарин, кобальт, изумрудно-зеленая, газовая сажа и несколько серебристых мазков… Краски ложились на холст, и на Машу смотрело очередное загадочное водяное существо. Картины начали продаваться. Алик сдавал их перекупщикам на улице, и Машины рыбы поплыли по городу.

Алик продолжал писать свои абстракции. А ночью рисовал Машу. Как правило голую. А потом спал с ней. После серебряным акрилом рисовал чешую на ее бедрах и спине. Ей нравилось.

Жить стало проще. Маша и забыла, что рыбы должны петь. Она перестала понимать даже собак и кошек. Ну и пусть молчат, если им так хочется. Она устала прислушиваться. Теперь не до того.

––

– Почему только рыбы? Сколько можно? Их уже никто не берет!

Алик в очередной раз ходил предлагать ее картины, и ни одну не взяли. Маша видела, что он замерз, на плечах лужицы от растаявшего снега. Но она не знала, как его успокоить. И ничего другого нарисовать тоже не могла.

– Может продать что-то из твоих? – робко спросила она.

Он зло швырнул холсты на пол и вышел. Его картины пока так и не поняли.

«Нарисовать что-то другое… совсем другое…»

Маша натянула холст на самый большой подрамник, который у них был и, глядя в окно, принялась рисовать ночное небо. Холодное и темное. Пражский голубой, индиго, фиолетовые тени и клубы облаков. Круглая бледная луна выглянула из-за нарисованных туч. Пятна на светящемся круге вдруг сложились в плавники, серые капли стали чешуей. Луна. Только не простая, а рыба-луна. Маша вздохнула. Нет, это получается само собой, против ее желания. Ничего другого ей нарисовать.

Но эта рыба была великолепна. Алик должен почувствовать это. Похожа на ту, которую Маша в детстве собирала на полу из чешуек. Она наклонилась и в каждой чешуйке нарисовала маленький серый глаз. Рыба будто ожила и важно поплыла среди черных туч. Или волн… Это было и небо, и океан.

Маше вдруг показалось, что она слышит какие-то звуки, мягкое гудение в глубине картины. Словно ветер в трубах, далекий гул. Странная звуковая аномалия, которую чувствуешь скорее кожей, а не ушами. Маша вспомнила, что раньше, когда она рисовала, это чувство всегда было в голове и на кончиках пальцев.

Резко хлопнула дверь, звук пропал. Вернулся Алик. Настроение у него не улучшилось. А когда он увидел картину, то рассвирепел.

– Ты ненормальная? – орал он. – Опять? Ты мне это назло делаешь? Нам жрать нечего, красок больше нет! Выметайся к чертям отсюда со своими рыбами. Ты сама такая же, как они! Холодная! Бесполезная!

Он рвал эскизы, засыпая пол клочьями бумаги, пинал банки с краской. Резал холсты. Ее картины, свои, все превратилось в кучу мусора.

Последней он снял с мольберта «Луну». Швырнул на пол и залил белилами.

Маша застыла и боялась пошевелиться. Голос Алика доносился до нее будто эхо. Все чувства захлопнулись внутри, словно в раковине. Она знала, что если створки приоткроются, и реальность хлынет внутрь, ее накроет такая волна боли, что с ней уже не справиться. Нужно было бежать.

«Добраться бы до воды. Может быть, когда я буду где-то на границе нашего и другого мира, пойму, о чем поют рыбы?»

––

Каменный берег впивался в тонкую подошву. Маша сняла ботинки и выкинула их подальше. Прямо в носках она зашла в воду. Ледяная вода Финского залива обожгла и сковала ноги. Зайдя по колено, она остановилась, сразу же поняв, что дальше не пойдет.

И засмеялась.

От облегчения, от пережитого страха. От того, что холод вытеснил душевную боль, но не оставил внутри пустоту. В темном небе в тучах сверкала глазастой чешуей ее рыба-луна. Прямо над водой носились серебристые стайки мелких рыбешек, оставляя в воздухе световые полосы. Что-то искрилось в толще воды, подсвечивая неоном волны.

Звуки неслись над водой. Гул отдавался в груди, дрожью расходился до кончиков ногтей. Маша улыбалась. Она искала не песню рыб. Они – лишь часть ее собственной песни. Ее внутреннего океана.

––

– Эй, ты зачем туда полезла? – раздался испуганный крик сзади.

Маша оглянулась, сразу почувствовав, что ноги почти окоченели. Она неловко попыталась выйти и сразу же чуть не упала. Несколько рук подхватили ее и поволокли за волнорез, где горел костер. Двое парней усадили ее на бревно возле огня, какая-то девушка стянула с ног мокрые носки и сунула в руки алюминиевую кружку.

Никто ни о чем не спрашивал ее. Ее будто бы ждали. Или просто поняли. Рядом стояли ее ботинки. Нашли? И эта кружка с вином – четвертая. Лишняя?

«А зачем вопросы, это же она – граница миров, – решила Маша. – Вот все и стало так легко».

«Я слышал, что время стирает все. Ты слышишь стук сердца – это коса нашла на камень…» –продолжил напевать под гитару парень с того места, где остановился, будто ничего и не произошло. В каждом из собравшихся звучала своя песня, а сейчас все мелодии сливались в одну. Теперь и Маше было, что добавить в общую музыку.

Костер горел, по кругу ходила гитара и бутылка вина. Это продолжалось, пока небо не стало серым, а над темной водой не появилась розовая полоса рассвета.

Утренний свет ещё только-только забрезжил на горизонте, когда к городу подошла девушка. Она неуверенно оглянулась, подняла голову вверх и подумала, что солнце в зените послужит знаком, что пора возвращаться. Времени хватит. Он и соскучиться не успеет. Только один раз пройти по улице. Посмотреть вблизи на резные каменные дома, мерцающие цветными огнями окон. Послушать музыку, которая раньше доносилась лишь отголосками. И попробовать кофе. О, этот запах…

А потом ветер переменится.

Но лишь она вошла в город, что-то незримо изменилось. Складки ее широкого платья перестали колыхаться. Один шаг босиком по асфальту – и ноги стало трудно поднимать от земли. Небо так затянули тучи, что в полдень солнце ни за что бы не пробилось.

И девушка удивленно огляделась, не понимая, как она сюда попала.

***

Вия сидела на подоконнике и смотрела на серый город. Ей нравилось наблюдать сверху за улицей и заодно пить кофе. Но сегодня и тут было тоскливо. Низкие тучи неторопливо тащились по небу так медленно, что хотелось подтолкнуть их рукой. Застоявшийся воздух не двигался и застревал в горле сырым комом.

– Как-то всё идёт не так. Не могу понять, что… – мрачно размышляла Вия.

Это ощущение не покидало её постоянно, с тех пор как она переселилась в этот город. Вия любила его шум, торопливый ритм, живое дыхание. Работа и люди тоже отвлекали, но то тревожное чувство «неправильности» по-прежнему сидело где-то глубоко. И пробивалось в мысли всякий раз, как она оставалась одна.

Вия пожала плечами, отгоняя беспокойство, и отпила травяной чай из маленькой белой кружки. Запах тоже казался знакомым. Она подула на дым, чтобы усилить аромат. Вот-вот – и всё вспомнится, но…

– Эй, Вийка, – Инна, соседка по общежитию, ворвалась в комнату как ураган. – Опять там сидишь? Выпадешь когда-нибудь. А вот смотри, что у меня есть!

Инна высыпала на диван кучу цветных тряпок, блестящих и ярких, как перья тропической птицы, и принялась расправлять их. Пара кофточек, юбки, комбинезон…

– Ты ограбила цыганский табор? – усмехаясь, подняла брови Вия.

Инна шутливо нахмурилась и уперла руки в бока.

– Много ты понимаешь! Это бохо! Красиво же? Секонд-хенд, да… А вот это тебе. Помню, что ты вообще не любишь обувь. Но эти удобные. Как увидела, почему-то подумала, что ты бы хотела именно такие.

Девушка вытащила сверток и сунула в руки Вие.

В серой упаковочной бумаге оказались кеды. Ярко-зелёные с фирменной звездой на боку.

– Класс? – спросила Инна.

– Ага, – согласилась подруга без особого энтузиазма.

Кеды оказались впору, обхватывали ногу мягко и удобно. А цвет… Вия сделала пару шагов по линолеуму и будто провалилась куда-то. Поле, ветер и она идёт по траве. Нет. Над травой.

– Вия! – крик соседки вернул её обратно. – Ты чего? Стоя заснула?

***

На следующий день Вия с утра расхаживала в кедах прямо по в комнате. За ней следовали запах травы, мягкая земля, ветер, и…

Вернувшаяся Инна застала её на том же подоконнике с баночками акриловых красок и тонкой кисточкой, которой она что-то штриховала на зелёной ткани.

– Эй, это же конверсы! Что за детские картинки?

Кеды покрылись одуванчиками – белыми, воздушно-лёгкими. Почти настоящими.

– Ну ладно… – протянула Инна, рассматривая поближе. – Красиво. Но зачем?

Вия обулась. Вот теперь всё было так. И она вспомнила. Белые шапочки цветов, солнце, и она летит вместе с пушинками….

– Ин, а почему в этом году одуванчиков не было?

– Так это город, а не деревня. Откуда ты там приехала? И погода нам в этот раз досталась мерзкая, будто зима не до конца ушла. Хотя… пара цветочков попадалась мне в парке. Странно, я тогда загадала желание, подула – и ничего! Наверное, отсырели совсем. А я ведь и просила какую-то мелочь. Сережку найти что ли?

– Теперь уже поздно… – Вия с тоской глянула в окно, где вновь стал накрапывать мелкий дождь.

– А знаешь, что? – Инна устроилась на подоконнике рядом с ней. – Один знакомый мне рассказывал, что месяц назад возле станции недалеко от озера у него заглохла машина. Он шёл через и лес и наткнулся на поляну, полную одуванчиков. Вроде ничего особенного. Но он рвал их, пытался сдуть, пинал ногами – бесполезно. Не полетели. И странно, на той поляне совершенно не дует ветер…

Вия охнула. Нет, не поздно. Может быть, её ещё ждут…

***

Девушка быстро шла по улице, почти бежала. Зелёные кеды мелькали непривычно яркими пятнами. Наступал вечер – бесконечные сизые сумерки, разбавленные слабым светом фонарей. Запах мокрого асфальта, сырой пыли. Балансирование между лужами и мутными тенями встречной толпы, обрывки музыки из кафе, голоса, квадратики светящихся экранов телефонов. Девушка пыталась запомнить эту атмосферу, глубоко вдыхала запахи. Мысленно Вия прощалась с городом. Она ещё увидит его. Но не таким и не так. Ведь скоро она его забудет.

Электричка мерно отстукивала путь. Бесстрастный механический голос предсказал следующую станцию. Ту самую, нужную.

Солнце ещё не до конца село и широкой розовой полосой освещало небо над лесом. Вия шла в сторону озера. Поляна должна быть там. И она оказалась там, где нужно.

Белый пух одуванчиков на закате казался золотистым. Все шапочки кругленькие, целые. Ни один не сдут. Озеро рядом спокойное как стекло. Деревья не колышутся. Здесь и правда нет ветра.

– Ты пришла… – слышит Вия голос. – Я оставил тебе одуванчики. Ты же любишь. Правда, я уже начал думать, что человеком тебе понравилось быть больше, и ты забыла.

– Нет, – смеется Вия, хотя ей страшно, что она могла никогда не вспомнить.

Ведь ей и правда понравилось, а человеческое тело не могло поверить и осознать те воспоминания. Как же стыдно, что он ждал её так долго. Одуванчики. Посреди августа.

Она скинула кеды, и они утонули в густой траве. Без обуви всё равно лучше.

Подпрыгнув вверх, Вия взлетела невероятно высоко и тут же растворилась в воздухе, превратившись в ветер. Весенний, весёлый и тёплый. Полный пуха одуванчиков.

Рядом с ней летел Северный ветер. Её постоянный мрачный, но преданный спутник. Весной они всегда встречались здесь. А теперь летели вместе, раскачивали деревья, устроили маленький шторм на озере, разнесли одуванчики по всему лесу.

***

Инна стояла у окна, за которым внезапно разошлась стихия. Ветер дул как бешеный. Но страшно не было, даже весело, словно буря наполнила её жизнью. По улицам неслась залежавшаяся пыль, мусор и грязь, уносясь в даль, вместе с тучами и духотой.

На чистом небе появились звезды. Инна глубоко вдохнула прохладный воздух. На подоконник приземлилась пушинка. Задумчиво разминая её в пальцах, она вдруг посмотрела вниз и в зазоре между стеной и линолеумом увидела свою сережку.

– О, я же как раз говорила сегодня этой… Как её…

Пометавшись над городом, ветер почти стих и полетел дальше. С неба тихо падали пушинки, исполняя желания, загаданные ещё весной.

В подземном переходе стоял человек с марионеткой. Человек был высокий, седой, с окладистой белой бородой. Он мог бы сойти за волшебника из сказки, но разве бывают сейчас настоящие волшебники?

Марионетка тоже была колоритная: шут в колпаке с бубенцами. Артист и кукла разыгрывали представление для прохожих, однако люди их не замечали. Спешили по своим делам. Иногда скользили взглядом по артисту и его кукле, но чаще смотрели как бы сквозь или вовсе отмахивались. Казалось, кукловод работал в пустоте.

Но вдруг одна проходящая девочка замедлила шаг и даже остановилась, залюбовавшись куклой. Обычная девочка лет десяти, в цветастом платье, с длинной русой косой и круглыми очками на пол-лица. Про таких обычно говорят «домашняя».

– Ой, какой… – прошептала она.

Артист пристально посмотрел на зрительницу, широко улыбнулся, подмигнул ей, и началась игра. Маленький шут плясал на ниточках, кувыркался, говорил на разные голоса и читал стихи. Будто бы сам. Без кукловода. Девочка смеялась и хлопала в ладоши. Сколько прошло времени, никто из них не заметил, может быть, час, а может, всего несколько минут. Наконец, шут и кукловод раскланялись. Спектакль закончился.

Девочка огляделась, будто очнувшись, потом, поймав на себе взгляд кукловода, смутилась, густо покраснела и достала из кармана монетку.

– Спасибо Вам.

– Не нужно. Оставь на мороженое. Это тебе спасибо. Как тебя зовут?

– Варя.

– А меня – Иван Сергеевич. А этого субъекта, – артист кивнул на марионетку, – зовут Жан, и он живой. Только это секрет.

Варя серьезно кивнула.

– Он тебе понравился?

– Да. Вы ведь им не все время управляли? Или мне показалось?

Иван Сергеевич лукаво взглянул на Варю: не так проста.

– Хочешь научиться делать таких кукол? Я могу тебя научить. Приходи в воскресенье на Мастеровую улицу, дом семь. У меня там мастерская кукольных дел. Думаю, тебе у нас понравится.

Тем же вечером Иван Сергеевич сидел у себя на кухне. Жан сидел напротив и пристально смотрел на хозяина.

Между ними происходила странная односторонняя беседа.

– Да, нашел себе замену. Ты ее видел. Доверчивая, открытая новому, но не глупая. Раскусила нас обоих. Вот только застенчивая. В волшебство верит больше, чем в себя. Думаешь, не придет? А я говорю, что придет обязательно. Вот и увидим.

Жан не отвечал. Только понимающе смотрел на хозяина и внимательно слушал, как всегда. Таких попыток было уже много. Кукольник три года ищет себе замену. Пока безуспешно. Эти его «люди, способные на чудеса» даже не могут найти дорогу к мастерской. Или не ищут. Может, хозяин просто идеализирует их? Принимает за искру волшебства что-то совсем другое? Хотя, в сегодняшней девочке действительно что-то было. Впрочем, рано загадывать. Пусть сначала придет.

Варя встала рано. Сегодня обязательно случится что-то интересное.

Человек, похожий на волшебника, пригласил ее в кукольную мастерскую. Только вот как туда попасть? Еще вчера Варя попыталась найти нужную улицу на карте. На электронных картах такой не оказалось. На старой дедушкиной карте города – была. Возле парка с аттракционами. Может, ее уже снесли, когда перестраивали город? Но ведь Иван Сергеевич вчера сказал, что там работает.

Наскоро позавтракав, Варя подсела к бабушке. Бабушка вязала что-то теплое и полосатое. Увидев внучку, старушка заулыбалась.

– Ну что, Варюша, какие новости?

– Бабушка, я вчера встретила настоящего волшебника. Он делает кукол… Он обещал меня научить их делать… Я очень хочу к нему пойти… Только маме не говори, пожалуйста…

Бабушка удивленно покачала головой.

– Волшебник, говоришь? Жили раньше в городе волшебники, только пропали куда-то. Никто не знает, куда. Учиться у настоящего волшебника – это счастье… Ладно уж, иди. Только возьми с собой телефон и не задерживайся допоздна.

И Варя отправилась в путь.

До парка она добралась без приключений. Парк был совсем небольшой, старый со стариной каруселью с лошадками, колесом обозрения и комнатой смеха. На окраине парка несколько незнакомых мальчишек сражались деревянными мечами. Как рыцари. Такое Варя видела только в кино. Она остановилась и залюбовалась поединком. Наконец, один рыцарь выбил у другого меч. Победа! Мальчишки, заметив Варю, приветливо ей замахали. Может, спросить у них дорогу? Но как-то боязно. Одноклассники ее часто дразнили из-за очков и болезненной застенчивости. Эти оказались дружелюбными. Один из них подошел, широко и как-то по-хорошему улыбаясь.

– Привет! Хочешь поиграть с нами?

– Я ищу Мастеровую улицу. Но не могу найти.

– Это хитрая улица. Она от многих прячется. Иди прямо. Увидишь длинный синий забор. Нужно идти вдоль него, пока не увидишь в нем щель. Ныряй туда и как раз окажешься на Мастеровой. Только пока идешь, повторяй какую-нибудь считалку про ремесло.

Варя растерянно заморгала. Это шутка?

Мальчик ободряюще ей подмигнул:

– Это правда. По-другому туда не попасть.

Что оставалось делать? Варя пошла, повторяя про себя: «На златом крыльце сидели…» Больше ничего не пришло в голову. Только вот закончила она по-своему: «Я буду кукольником». Вот и две раздвинутые доски в заборе. Лезть прямо туда? Как-то глупо. А если над ней все-таки посмеялись? Может, лучше вернуться домой? Но тогда она не сделает живую куклу. Никогда! И ничего волшебного уже никогда не случится…

Варя решилась.

С другой стороны забора на газоне ярко желтели одуванчики. Шагах в десяти стояла обычная, совсем не волшебная пятиэтажка. Из окна первого этажа выглядывал Жан и махал Варе рукой. Варя удивленно моргнула. Такого не может быть. Но тут за шторой мелькнул Иван Сергеевич. Это он управлял куклой? Девочка улыбнулась и помахала в ответ.

Мастерская была просторная, светлая. Пахло здесь деревом, красками и лаком. На стенах висели куклы, маски и рисунки. Иван Сергеевич сидел за столом и что-то рисовал.

– Здравствуйте!

– Здравствуй, Варюша. Хорошо, что ты пришла. Значит, хочешь сделать куклу?

– Да. Живую, как у Вас.

– Хорошо. Какая это должна быть кукла? Расскажи.

Девочка задумалась.

– Фея. С большими синими глазами, с длинными волосами и еще обязательно с крыльями, как у бабочки.

Иван Сергеевич внимательно слушал, улыбаясь одними глазами. Варя пришла. Он не ошибся. Идеи у нее есть. Это может быть интересно.

– Ты умеешь рисовать?

– Немного.

– Тогда нарисуй. Как получится. Это называется эскиз. С него начинаются все куклы.

Кукольник подал девочке бумагу и карандаш. Варя села за стол напротив начала рисовать. Не очень умело, но сосредоточенно.

Через несколько минут она подала ему рисунок. Грубоватый. Неумелый. Но на то он и волшебник, чтобы увидеть не то, что нарисовано, а то, о чем мечтается. Несколько уверенных штрихов, и вот уже эскиз заиграл новыми красками. У феи появилось жемчужно-голубое платье, мягкие серебристые локоны, синие глаза и легкие ажурные крылья. Это будет Лунная бабочка.

Варя в это время с интересом осматривалась. Здесь было уютно. Даже чужие взгляды не смущали, как обычно. На нее ведь смотрели куклы, веселые и добрые. Все они будто бы приглашали девочку поиграть, стать немного не такой, как всегда. Даже дракон и Кощей Бессмертный здесь были забавными.

Вот только один портрет на стене. Снежная Королева. Величественная и грозная. Холодная, как лед и несгибаемая, как железо. Почти как мама. Варя вздрогнула, встретившись с ней взглядом.

Иван Сергеевич нахмурился.

– Что случилось?

Варя покачала головой.

– Просто не люблю эту сказку.

Девочка как-то сразу погасла и стала собираться домой.

– Хочешь, я тебя провожу, чтобы дома не ругали?

Варя просияла и благодарно кивнула мастеру. Тот взял девочку за руку и решительным шагом направился на встречу со Снежной Королевой.

Что-то от Снежной Королевы в Вариной маме Анне Ильиничне действительно было. Высокий рост, большие серые глаза, тонкие поджатые губы и властные манеры.

Стоило ей только взглянуть на дочь, как та опустила взгляд и вся будто бы одеревенела.

– Варвара! Ты исчезла на полдня… Оставила больную бабушку одну… Нарассказывала ей глупых сказок…Это безответственно. И ты сама это знаешь. Иди к себе. Поговорим потом.

Короткие рубленые фразы, от которых щеки горят, как от пощечины. Варя на ватных ногах прошла к себе в комнату и села на кровать. Она совсем не хотела подслушивать. Порядочные люди не подслушивают. Но обрывки фраз ей все-таки были слышны.

«У Вас очень талантливая дочь…», «Все бесплатно, не беспокойтесь…» и совсем странная фраза «Волшебство существует, и когда-то Вы в него верили». На этой фразе разговор прервался, и в квартире стало тихо. Варя затаилась, как мышка, но мама не зашла к ней, а только долго и беспокойно ходила по комнате, как зверь по клетке.

***

Всю ночь мастер не ложился. Вырезал новую куклу. Ему всегда нравилось работать по вечерам. Не отвлекал шум города, отступали дневные заботы. К тому же, для настоящего волшебства нужна была капелька лунного света.

Сегодня работалось легко. Фея получилась маленькая, изящная, с тонкими запястьями и мягкой улыбкой. Варюша станет такой же, когда вырастет? Может быть. Но вот фигурка закончена. Мастер бережно уложил ее на подоконник – так, чтобы свет молодой луны упал на нее. Миг – и кукольное тело замерцало в темноте, а по губам скользнула живая лукавая улыбка.

Волшебство удалось.

Мастер тяжело встал из-за стола, закашлялся и медленно направился к себе в спальню. Магия отнимает много сил, а он уже не молод. Хорошо, что появилась Варя.

***

Увидев фею на следующий день, Варя захлопала в ладоши от радости.

– Как живая!

– Когда распишешь, станет совсем живой. А пока это только основа, – пояснил кукольник.

И девочка взялась за кисти и краски. На щеках куклы проступил румянец, губы порозовели. Появился даже маникюр на ноготках. Девочка тоже понемногу оттаяла и разговорилась. Рассказала, что живет с мамой и бабушкой. Что мама много работает, а бабушка часто болеет. Что сама Варя хочет быть актрисой и играть в театре. Только какая из нее актриса? Она некрасивая, невысокая и всех стесняется.

Иван Сергеевич с интересом слушал, проклеивая кукольный парик, и исподволь любовался Варей. Сейчас у ученицы блестели глаза, она улыбалась и увлеченно рисовала. Разве можно было назвать ее некрасивой!

Через несколько дней у куклы появилось платье, прическа и крылья. Жан уже с интересом поглядывал на красавицу.

Наступил ответственный момент. Нужно было прикрепить к кукле нити и крестовину. Это Варя сделала сама, но под чутким руководством. Сначала нити рвались, путались и даже завязывались в узлы каким-то невероятным образом, но, в конце концов, все получилось.

Осталось только научиться управлять куклой.

– Возьми ее домой. Прорепетируете перед зеркалом. По пути домой постарайся заметить, как двигаются люди. Как двигаешься ты сама. Ты раньше обращала на это внимание? Если что-нибудь случится, позвони мне. В любое время.

Варя серьезно кивнула и бережно прижала к себе куклу. Как дорогой подарок. Как живое существо.

***

Увидев Варю с куклой, Анна Ильинична нахмурилась и грозно нависла над девочкой.

– Что это у тебя? Откуда?

Варя встретилась взглядом с матерью.

– Я ее сама сделала, мам. Правда, она красивая?

Кажется, впервые Снежная Королева растерялась и не смогла ничего ответить.

Вечером Варя закрылась в своей комнате и попробовала сделать так, чтобы кукла прошлась по полу. Ничего не получалось. Движения выходили резкие, руки и ноги куклы болтались в разные стороны. Девочка тренировалась уже больше часа. Бесполезно. У нее никак не получалось управлять хотя бы двумя нитями сразу… Уже легли спать мама и бабушка, а Варя все не выпускала крестовину из рук. В конце концов, она посадила куклу на стул, а сама села на кровать напротив.

– Ну почему ничего не получается? Что я делаю не так? Ведь я же знаю, что ты можешь. Ведь ты живая.

Марионетка едва заметно кивнула. Варя протерла глаза. Такого не бывает. Может быть, это сон? Девочка ущипнула себя за руку. Больно. Значит, не сон. Значит, правда. Ее фея ожила!

Варя снова взялась за крестовину. Медленно. Спокойно. Главное не спешить. Почувствовать каждую ниточку. Вдруг кукла медленно и плавно шевельнулась, почти сама. Варя только немного ей помогла. Получилось!

Девочка достала телефон и позвонила Ивану Сергеевичу. Шепотом, чтобы не разбудить маму и бабушку, сбивчиво и торопливо попыталась рассказать, что произошло.

Наставник молча выслушал, а потом ответил:

– Хорошо. Значит, вы нашли связь. Это один из секретов мастерства. Ты теперь почти все знаешь и умеешь. Самый главный секрет откроется тебе позже. На выступлении.

– Мы будем выступать?

– Обязательно. На Летней Ярмарке.

***

У Вари пересохло в горле. Руки дрожали, а мысли путались. На нее смотрели десятки зрителей – гости летнего фестиваля. Они думают, что Варя настоящая актриса. Но ведь она только учится… Сейчас они это поймут и посмеются над ней.

И все-таки Варя взялась за крестовину. Фея на ниточках медленно подняла руки.

Маленький мальчик в первом ряду дернул бабушку за юбку: «Ой, смотри! Кукла живая».

Нити натянулись, и Варя почувствовала, что теперь марионетка танцует сама.

Артистка расправила плечи, а потом заговорщически улыбнулась и подмигнула мальчику. У них появился общий секрет. Самый главный секрет волшебства.

В чёрном-чёрном городе на чёрной-чёрной улице жил чёрный-чёрный человек. Ты почему открыла глаза? Да, это страшная сказка, всё, как ты просила. Нет, никого не съели. И не разрезали на куски. И в землю не закопали. И в шкафу никого нет. Будешь ты слушать, наконец? Магия? Тебе нужна магия? Будет магия. Только лежи с закрытыми глазами и слушай, мы же договорились.

Итак, в чёрном-чёрном городе на чёрной-чёрной улице жил чёрный-чёрный маг. Нет, он умывался по утрам. Чёрными магами называют тех, кто творит злое колдовство.

Успешно варил он зелья и творил заклинания для своих клиентов. Те платили ему большие деньги, а он только ухмылялся в бороду. Взять, к примеру, порчу. Стоит приглядеться к жизни ближнего своего, и в ней заметишь кучу проблем. Прыщи, к примеру. Или отсутствие нормальной работы. Большие и мелкие неприятности всегда можно списать на колдовство конкурента. Или взять любовный приворот. Настойчивость в ухаживании за предметом обожания играет не последнюю роль. Правда, мыть шею тоже не лишне. Но главное – подложить под порог любимого или любимой сушёную лапку лягушки. Страшно? Нет? Слушай дальше тогда.

Как я уже говорила, чёрный маг очень внимательно наблюдал за всем, что происходило вокруг. Странно, как это он не заметил, когда его жена сначала перестала с ним разговаривать, а потом вдруг исчезла вместе с вещами. А ему на память оставила маленькую дочку. Чёрную-чёрную, естественно. Вот повезло-то. Чёрному магу часто везло в жизни. Но всё кончается, кончилось и везенье. Явилась к нему однажды на приём вся из себя такая нарядная дамочка, вся в кружевах, чёрных-пречёрных. Это она траур носила, у неё полгода назад муж умер. Вот с этим-то умершим мужем она и желала поговорить. Он, дескать, приходит к ней во сне каждую ночь, ей страшно спать ложиться, всё такое. Настырный муж был, и после смерти свою благоверную в покое оставить не хотел.

Чёрный-чёрный маг согласился, хотя никогда раньше не проводил спиритических сеансов. Как всегда, он надеялся на своё везение и умение забалтывать клиента и вешать ему на уши лапшу. Однако он всё-таки попросил дамочку прийти через неделю и засел за специальную литературу. Ровно неделю спустя мадам явилась снова. Она была взволнована сильнее прежнего, чуть не плакала. Папа, то есть чёрный-чёрный маг, предлагал ей отложить сеанс общения с покойным мужем до лучших времён, но вдова торопила. Очень ей хотелось пообщаться с неспокойным духом. Наверное, при жизни не доругалась.

Ждали полуночи. Дама в трауре жаловалась на жестокость и тяжёлый характер покойного при жизни. Это было утомительно. Чёрный маг рад был, когда подошло время сеанса. Расставив по кругу на столе резные чёрные свечи, он наспех бормотал заученную по чёрной книге заклинаний абракадабру, желая поскорее избавиться от надоедливой вдовушки. К его удивлению, заклинания подействовали. Воздух над столом сгустился, и из него образовалась призрачная фигура пожилого мужчины. Призрак протянул к женщине колышущиеся в неверном свете свечей руки и положил ей на плечи. Не издав ни звука, она закатила глаза и сползла по стулу. Призрак беззвучно рассеялся, словно его не бывало. Маг на негнущихся от страха ногах подошёл к клиентке. Мадам изволила помереть со страху – такой вот пердимонокль…

Эта неприятность дорого обошлось чёрному магу. У вдовы оказались наследники, скорбь которых по безвременно ушедшей тётушке выразилась в крупной сумме. Суды, скандалы. И клиенты куда-то пропали. Призрака боятся, что ли. А чёрный-чёрный маг радуется, как мальчишка. Как же, хоть раз в жизни его магия сработала.

Спишь? Почему не спишь? Страшно? Скучно??? Ну, как умею. Про Гарри Поттера? Не знаю историй про Гарри Поттера. Давай лучше про горшок каши расскажу. Магия? Есть там магия, горшок волшебный, сам кашу варит. А зачем, кстати, тебе магия? Одни неприятности от неё. Папа мой всю жизнь колдовал, а теперь без работы сидит. А я с маленькими непослушными девочками нянчусь. Во сколько твоя мама прийти обещала? В десять? Уже половина одиннадцатого. А куда пошла, не говорила? К ведьме на судьбу гадать? Обратилась бы ко мне, я б ей всё рассказала. Ну ладно, значит, слушай сказку про горшок каши, а потом сразу спать. Страшную, конечно, страшную. В чёрном-чёрном городе в маленьком чёрном-чёрном доме жила-была маленькая девочка…

С Гранитом они не виделись лет пятнадцать, а может и больше; тот как уехал учиться на автослесаря, так и затерялся где-то в городских дебрях. Юрка и не вспоминал о нём, точнее, пытался не вспоминать, а ещё точнее, забыть старался изо всех сил. Гранит был полной Юркиной противоположностью – высокий, красивый, русый чуб волной над синими смеющимися глазами, и весь его бесшабашный вид словно говорил: вот он я – первый парень на деревне!

Даже имя его, Гранит, не вызывало должных насмешек. Ну дразнили, конечно, то Магнитом или Метеоритом обзовут, то Мрамором. Но это же совсем не то, что Юрец-огурец или Юрка-штукатурка.

– Маманька! Ну почему, почему ты назвала меня этим дурацким именем? – обиженный на весь свет маленький Юрик-мазурик прибегал с улицы и, рыдая, ронял чумазое сопливое лицо в мамины колени, ища утешения и защиты.

– И-их, глупый! Да Юрий, знаешь, какое имя знатное! Его сам Гагарин носил и не прикамедничал. А Гагарин – самый большой человек на свете. Сел в ракету, поехали, говорит, и – вжик! – в небо; всю планету сверху видал, – мать заботливо вытирала фартуком заплаканное Юркино лицо. – Хочешь быть космонавтом?

– Хочу!

– Тогда умывайся и иди кашу есть. В космонавты только сильных и здоровых берут!

Юрка усердно запихивал в себя кашу, потом подходил к зеркалу и пытался представить себя космонавтом. Получалось плохо: хилое, нескладное недоразумение в зеркале ничуть не походило на звёздного героя. А летать хотелось. И Юрка летал. Во сне.

Разбегался посильнее, подпрыгивал, взмахивал руками-крыльями и летел над черепичными крышами, над цветущим лугом, над извилистой белёсой речкой, над стадом сонных бурёнок. Всё выше, выше. И такой восторг, такая радость накатывала, словно каждая клеточка, каждая молекула Юркиного тела смеялась от счастья.

– Привет, Юрец! Сколько лет не виделись! А ты всё такой же, ничуть не изменился!

– Здравствуй, Гранит. Какими судьбами? Неужто решил в родные пенаты вернуться?

–Да нет. Родителей проведаю и снова в город. У меня ж работа, дом, семья, а самое главное – нашёл я там правильный жизненный путь! Вот живём, суетимся, гребём под себя всё что можем, и вдруг – бац! – приехали, поезд дальше не идёт, а мы и не успели о душе подумать. Ты Библию читал?

– Да читал-читал. Этот родил этого, а тот – того. Семейные еврейские хроники.

– Ничего-то ты, Юрий, не понял. Библия – мудрейшая книга, в ней зашифровано великое знание о жизни: и физической, и духовной.

Юрка с недоверием рассматривал давнего знакомого и замечал в нем много нового: причём не только добротный костюм и дорогие туфли, а какой-то внутренний свет, умиротворённость, добродушие, но что больше всего поразило – дружеское, хотя друзьями они никогда не были, доверительное отношение. Уж очень льстила самолюбию эта заинтересованность, это внимание, которого Юрке так не хватало в жизни.

А чего в его жизни хватало? Скучные, неотличимые друг от друга дни ползли по заколдованному кругу: весна, лето, осень, зима и снова весна…

Юрка давно с этим смирился. Космонавтом он так и не стал, да особо и не старался. (Хотя по-прежнему, как в детстве, летал во сне и просыпался счастливым, неохотно возвращаясь в серую действительность.) Это ж надо было ещё в школе напрягаться, грызть гранит науки. А грызть и напрягаться не хотелось. Нет, Юрка не был лоботрясом и бездельником, учился неплохо благодаря своей феноменальной памяти, целые поэмы наизусть заучивал. А физику и химию совсем не воспринимал, запомнить – запомнит, а вот понять, ухватить ускользающий смысл никак не удавалось.

– Да и ни к чему эти знания обычному страховому агенту, – отгоняя школьные воспоминания, подытоживал Юрка.

Жили они с матерью в маленьком саманном домике с большим приусадебным участком, заросшим бурьяном и колючим шиповником. Маманька держала курочек и сама управлялась с десятком грядок на огороде. Сын-то работает, копейку в дом приносит. В детстве Юрка часто болел, поэтому, опекаемый материнской заботой, и не привык к тяжелому труду сельского жителя. А денег и так хватало. Много ли им двоим надо?

– Вот у тебя как жизнь сложилась? Чего добился? Познал радость бытия? – наседал Гранит.

– Да какая тут радость в захолустье? Водку жрать? Так я не пью.

– А рыбалка, охота, бабы, в конце концов? Или ты женат?

– Да нет, как-то не случилось.

Ещё в детском саду Юрка прочувствовал всю глубину женского коварства. Как-то раз мама привела его в садик с большим кульком спелого сладкого тутовника. Тут же подошла Леночка – самая красивая девочка в его группе:

– Юра, дашь мне тутовника? А я завтра тебе черешни принесу.

Юрка радостно протянул девочке кулёк:

– Ага, хоть весь забирай! Мне не жалко! Дома ещё есть. Много.

Весь день дети играли вместе и, конечно же, забыли про свой уговор.

А на следующее утро, когда улыбающийся Юрка подошёл к Леночке, она вспомнила про обещанную черешню, но вместо того, чтобы честно сказать "забыла", вдруг закричала противным визгливым голосом:

– А я тебя обманула! Обманула! Никакой черешни не принесла! Обманули дурака на четыре кулака! – и ехидно засмеялась.

От обиды слёзы навернулись на глаза.

С тех пор дружба врозь!

И это превращение милого ангела в злую ведьму запечатлелось в Юркиной голове на всю оставшуюся жизнь.

– Слушай, Юр, а ты вечером не занят? Приходи в гости. О жизни поговорим. А пока вот почитай "Путь НОЗАМИ", – Гранит сунул Юрке в руки какой-то журнал. – И приходи обязательно! Буду ждать.

Весь день одолевали сомнения. Идти или не идти? Юрка полистал брошюрку с яркими картинками: "Хм! "Новый загробный мир " – не очень-то привлекательно. Секта какая-то. Нет, не пойду!"

Закрыл журнал и попытался вспомнить, когда его в последний раз приглашали в гости. Пожалуй, никогда! Друзей у него не было, подруг тем более, а коллегам по работе он просто был не интересен.

"Пойду!" – с каким-то отчаянием решился Юрка, и с этого момента… жизнь его круто изменилась: наполнилась смыслом, целями, достижениями и радостью бытия.

Никто больше не называл его Юркой, теперь он – брат Юрий, нужный, ценный, полезный.

Запоминая наизусть огромные цитаты из Библии, а также правильное толкование из журналов "Путь НОЗАМИ", Юрий успешно вовлекал в братство новых людей, что существенно увеличивало пожертвования.

Через год новоиспечённый проповедник взял ипотеку и перевёз мать в город. Старушка сильно не сопротивлялась, понимала, что сын стал большим человеком. Но почему нельзя взять с собой курочек – вона сколько места на балконе – понять не могла. Сын с трудом уговорил распродать пеструшек, а вот корыто маманька отстояла.

– Там ванна есть, стиральную машину купим, – пытался её переубедить Юрка.

– Нет! Без корыта не поеду! – упёрлась и ни в какую.

"Да ладно, квартира большая, нехай стоит, когда-нибудь потом выброшу," – смирился сын и перевёз корыто со старыми пожитками на десятый этаж.

.

Выйдет Юрка утром на балкон – солнце, поднимаясь над землей, почтительно приветствует его: "Здравствуй, брат Юрий!" Улыбнётся светилу в ответ, окинет взором городскую панораму: людишки маленькие внизу, как муравьи, копошатся, спешат куда-то, беспокоятся, переживают; а ему переживать не о чем – впереди духовный путь, карьера проповедника, материальное благосостояние. Вот только когда в небо смотрит, какое-то волнение в душе просыпается и шкребёт, шкребёт, будто что-то очень важное забыл.

Прошло семь лет. В солидном, располневшем мужчине от прежнего Юрки почти ничего не осталось, да и квартира преобразилась: евроремонт, стильная мебель. Нет, Юрка так и не научился что-либо делать своими руками, зато научился находить мастеровитых людей и очень выгодно рассчитываться с работягами рублями или спиртным. Старое корыто и прочий хлам после смерти маманьки отправились на свалку вместе со строительным мусором.

Дорогая мебель, дорогие часы, дорогая машина – всё, о чём мечталось, как о недостижимом, сбылось. А вот радости бытия почему-то не прибавилось, даже наоборот, всё чаще и чаще стала наваливаться какая-то необъяснимая тоска. Она возникала под солнечным сплетением и словно жевала его изнутри, как гусеница-плодожорка.

Выходя на балкон, Юрка больше не улыбался солнцу, казалось, что оно смотрит с жалостью и укоризной.

– Что-то ты плохо выглядишь, Юрий, – даже Гранит заметил. – Заболел? Или кризис середины жизни? Может, тебе стоит к врачу сходить? А ещё лучше – жениться. Бабы и водка – самое лучшее лекарство от хандры.

"Жениться? – Юрка задумался. – Привести в дом очаровательного ангелочка, который потом чудесным образом превратится в злобную фурию. О, нет! Лучше бокал вина перед сном".

И действительно, это помогало расслабиться. Боль отступала, окружающий мир терял режущую глаза контрастность и угловатость, становился мягким, зыбким, как отражение в воде. А люди… люди вообще предстали в ином виде, который поначалу пугал, а со временем стал восприниматься, как нечто обыкновенное. В некоторых Юрка распознал муравьёв, таких много вокруг копошится, хотя они умело прикидываются людьми, но стоит лишь приглядеться повнимательнее, и можно увидеть их лапки, усики, жвалы. Соседями по лестничной клетке оказались тараканы, перед подъездом на лавочке зудели старые мухи, на детской площадке резвились блохи.

Под личиной Гранита скрывался навозный жук.

– Никогда бы не подумал! – слишком громко удивился Юрка и ушёл, провожаемый недоумёнными взглядами братьев.

Как-то на рассвете скрипнула балконная дверь, и в спальню зашла маманька:

– Сынок, а куда моё корыто запропастилось?

– Что?.. Корыто?.. А как ты…

– Как, как? Как обычно, прилетела, – старушка расправила полупрозрачные крылышки за спиной.

– Маманя, ты что – стрекоза?

– Сам ты стрекоза! В нашем роду только бабочки и мотыльки водились, вот только отец твой кузнечиком оказался, прыг-скок, только его и видели!

– А я?

– А ты до сих пор не догадался? И крыльев не почувствовал? И-их, ещё и Юрием называется! Ну, полетели что ли.

Юрий вышел на балкон и расправил крылья. Он всё вспомнил и всё понял: главное его предназначение – летать!

– Здравствуй, Юрий! – крикнуло восходящее солнышко и засмеялось.

– Здравствуй, солнце!

Блестящие слюдяные крылышки затрепетали, Юрий легко оторвался от балкона и устремился в небо: "Поехали-и-и!"

– Принце-е-сса! Принце-е-сса! – дразнят из песочницы.

Диана только сильнее раскачивается на качелях. На белое платье липнут недобрые взгляды. «Злыми жабами глядят…» – Пушкин в голове вздыхает папиным голосом. Платье стремится ввысь, прочь от песочницы – к друзьям-облакам.

***

– Это не простое платье, Принцесса. Оно волшебное, как ты хотела, – подмигивает Король-отец.

Кружевные цветы распускаются на плечах, талию подчеркивает, как Диана любит, широкий пояс с бантом. А воланы! Облаком до самого пола.

– Красиво, – сдержанно хвалит мама. – Откуда только?

– Из лавки господина Булавкина, что на улице Очарования. – Король склоняется в церемонном поклоне.

– Клоун! – фыркает мама. – Не морочь ребенку голову, она и так все время с куклами разговаривает.

– Отличные собеседники. Молчат и слушают. Кроме, пожалуй, этого.

Мама закатывает глаза, а правая рука Короля превращается в лоскутную куклу.

– Я Петрушка-молодец, на макушке бубенец! – звенит потешный голосок.

Король озирается в поисках источника звука, подозрительно заглядывает в кукольный рот, разинутый в приступе хохота. Диана хлопает в ладоши, мама щелкает куклу по носу.

– Ой-ой-ой! Чего дерешься?! Королевою зовешься, так давай, издай Указ. Мы исполним сей же час.

Мама чеканит слова:

– Нельзя потакать капризам ребенка.

Петрушка озадаченно трет лоб:

– Вот сказала-указала – приговор нам подписала…

Король грозит Правой Руке пальцем, Петрушка двумя ладошками закрывает себе рот.

– Вы правы, моя Королева. Капризы? Как можно? Но я – отец. Я исполняю желания и воплощаю мечты.

– А Луну с неба попросит?

– Достанем и Луну. А как иначе стать волшебником?

– Да что в тебе волшебного?

Петрушка вздрагивает, как от удара. Тень сомнения гасит сияние Принцессиных глаз:

– А что волшебного в моем платье?

– Цена, – усмехается мама. – Все деньги потратил?

– Ой-ой-ой! Пришла гроза – опустела вся казна. Наш Король без счета тратит! – голосит Петрушка.

Принцесса с испугом смотрит на причитающую куклу.

– На мороженое хватит, – снова подмигивает Король.

– Ура! – Принцесса подпрыгивает, и платье включает волшебство на полную мощь – воспаряет к самому потолку.

Король-отец рядом. Ему не нужен специальный наряд. Его Величество – волшебник в джинсах и футболке.

Диана кружится вокруг люстры, касается пальчиком хрустальных подвесок:

– Всю жизнь мечтала! Все пять лет!

Раздается мелодичный звон – это феи на обоях подпевают хрустальными голосами. Солнечный зайчик – дирижер, при очередном взмахе палочки-луча попадает Петрушке в глаз. Петрушка бросается за ним в погоню, тот мечется по стенам, шторам, прыгает на люстру…

– Осторожно! – вскрикивает мама.

Феи ахают нестройно и смолкают.

– Пустяки, дело-то житейское, – заверяет Петрушка.

– Это ж… бабуля покупала, – бормочет Диана, глядя то на опустевший потолок, то на устланный осколками пол.

– Завтра я куплю десять тысяч таких люстр! – заверяет Король.

– На улице Очарования? – осторожно уточняет Диана.

– Ну, разумеется. В магазинчике господина Светозарова. Все. До одной.

***

Жаль, что без папы волшебство не действует.

Диана пытается прыгать даже со спинки дивана, но полет не получается. Соседка снизу жалуется на грохот. Платье заперто в шкаф, Диана отправлена в детскую.

– Соседку напугалась? И какая ты после этого Королева? А?! Виктория! – кричит она маме.

– Вся в своего папашу, – ворчит Вика, силясь вникнуть в отчет.

– Вот именно! – дерзит Диана. – И зачем было его выгонять? Из-за дурацкой люстры?

– Во-первых, – Вика взъерошенной птицей влетает в комнату, приземляется возле дочери на колени, теперь они глаза в глаза, – люстра тут совершенно ни при чем. Во-вторых, никто его не выгонял. Мы просто поживем отдельно.

– Короли и королевы живут вместе.

– Диана! Лично я – бухгалтер, а отец у тебя – клоун.

– Это потому что тебя заколдовали, и ты бухгалтер, даже дома по воскресеньям.

– Это он тебе сказал?

– Это я ему сказала, а он ответил, что я самая мудрая принцесса в мире!

Диана включает свой повелительный голос с ноточкой слез, и Вика покоряется, целует маленькие ручки. Диана тоже снисходит до поцелуя в покорно склоненную Викину макушку, принимается рассказывать о прогулках с Королем по улице Очарования. Вика слушает и улыбается.

– Просто пойдем с нами!

Вика отрицательно качает головой.

– Тогда немедленно верни мне платье, я буду ожидать во дворе.

– Кто в бальном платье гуляет во дворе?

– Принцессы, разумеется. А в чем ты предлагаешь мне отправиться к Королю?

– В шортах и футболке.

– То есть в трусах и майке?

С долгим «о-о-ой!» Вика выпускает волшебное платье из заточения. Оно летит к хозяйке, переполненное радостью встречи. В нем Диана летит вниз по лестнице. Но отца во дворе нет. Пока нет. Он обязательно придет. Ведь сегодня его день – День Исполнения желаний.

***

Вика возвращается к отчету. Тщетно. Цифры пляшут и кривляются, как сотни Петрушек. Да прекратите уже! Бесполезно. Экран мобильного высвечивает вызов в третий раз за две минуты. Звук звонка отключен. Вике так не хочется отвечать мамуле! Не хочется слышать эти: «Ну что, пришел?» «И ты снова ее с ним отпустила?» «В этом платье? Как дурочка пойдет через весь город?». Вопросы не предполагают ответов, у них другая цель. Они снова, как заклинания, врезаются в ухо, сжимают горло. И ответы застревают слипшимся комом. Вместо необходимого: «Мама, позволь мне самой решать», губы лепечут невпопад:

– Да.

– Нет.

– Больше не буду.

В другое ухо врывается гадкое: «Принце-е-сса! Принце-е-сса!». Ноги сами несут к окну. Выглянув во двор, Вика задыхается от возмущения.

– Привет, друзья! – кричит Диана облакам.

– Виват, Принцесса! – раздается с неба.

– Никакая она не принцесса, – несется из песочницы, – она – дура!

И первый песчаный комок попадает в шелковое облако.

Хочется заорать: «Не сметь!», но комок в горле, как клапан, впускает одним шумным вдохом негодование внутрь, а обратно – никак. И кажется, переполненные легкие сейчас разорвутся.

– Перезвоню! – летит в телефон поперек нотациям, а Вика стремительно летит вниз.

Дверь.

Ступени, ступени, ступени…

Дверь…

Песчинки оседают в складках, пачкают белоснежное. Цветы на плечиках вянут под слоем песка. Песок в волосах, во рту, в глазах. Диана пытается закрыться руками. И качель несется назад уже без нее…

Вика, только выскочившая из подъезда, застывает в ужасе. Комок из горла вырывается воплем: «А-а-а!». И в этой гласной все: боль искалеченного тельца на песке, отчаяние сирены Скорой, хмурые лица врачей, истеричные упреки матери и запредельная Викина немота. Но больше всего в этом звуке желания – великого желания Чуда.

И чудо всегда там, где его ждут.

***

Платье, чудесное платье, белым облаком плавно осело в протянутые руки появившегося из ниоткуда Короля.

– Как вам полет, Принцесса?

– Отлично! – Диана поцеловала отца в гладко выбритую щеку.

Вика осела прямо на крыльцо.

– Эй, девчонки и мальчишки! – прокричал Петрушка ватаге в песочнице. – Шалуны и шалунишки!

Те бросились наутек, но оградка выросла высоченной стеной. Маленькие пакостники копошились, как мыши, но уйти от серьезного разговора не вышло.

– Злые дети! Тра-ля-ля! Бойтесь гнева короля.

– Какой же вы король? – пропищал толстенький мышка-мальчишка.

– Самый настоящий. Повелитель чудес, Исполнитель желаний.

– Почему тогда в цирке работаете?

Король давился со смеху:

– Да потому что хочу. Я – Король, что хочу, то и…

– Ворочу! – выкрикнул Петрушка и потянулся к оттопыренному уху неверующего.

Тот сжался в комок, ожидая трепки, но Петрушка изловчившись, достал из-за уха чупа-чупс и протянул задире. Остальные уже подставляли уши гораздо охотнее.

Шуршали обертки, чмокали рты, вот только ни одного слова благодарности. Зато разом изумленное: «Ах!» – на довольных мордашках, вместо маленьких курносых веснушчатых носиков появились круглые клоунские носища – красные, желтые, зеленые, под цвет съеденных леденцов.

– Кто у злобы ходит в слугах, получает по заслугам! – гордо провозгласил Петрушка.

Король с Принцессой потешались вовсю.

– Мы оставим их с носом? – Диана обратилась к Королю.

– Как пожелает Принцесса!

– Давай простим?

– Давай! Просто надо похлопать в ладоши.

С каждым хлопком носы обретали прежний вид, а оградка прежние размеры. Вмиг песочница опустела.

– Зло вернется – нос вернется, без него не обойдется! – крикнул Петрушка вслед сверкающим пяткам и пропал.

– Позвольте пригласить вас на прогулку, Принцесса!

Диана присела в изящном книксене.

– И вас, Королева, – Король склонился в поклоне, подавая Виктории руку.

– Но как же она пойдет на улицу Очарования? Только посмотри, во что она одета!

Виктория сама смущенно оглядывала свою домашнюю футболку и шорты.

Диана укоризненно качала головой.

– На улице Очарования полно портновских лавок, закажем наряд прямо там.

Король взял обеих за руки, вместе они взлетели над улицами города, направляясь к месту прогулки.

У Булавкина Королеве предложили изысканное платье из луговой травы, расшитое бисеринками росинок. Ее соломенные волосы тут же приобрели оттенок льна, локонами заструились по плечам. Прохожие глаз не могли отвести от красавицы, словно сошедшей с полотен Боттичелли.

В кафе господина Вкусняшкина угощались пирожными с кремом из взбитых восторгов.

В цветочном магазинчике госпожи Ароматовой Король купил букет комплиментов для Королевы и букетик одобрений для Принцессы. Все вокруг наполнилось ароматом счастья.

Улица Очарования привела к парку аттракционов господина Вскружиголовушкина. Карусельные лошадки скакали уже не по кругу, а по всему парку. Колесо обозрения поднимало до самого неба. Там уже появился серп молодой луны.

– Хочу луну, – хитро прищурилась Диана, бросая вызов Королю.

– Ну, что я говорила! – вздохнула Виктория.

– Ты уверена в своем желании, дорогая?

– Конечно, иначе мама не перестанет сомневаться, что ты волшебник.

Король лишь повел бровью, и золотой месяц плавно опустился к самой земле.

– Прошу вас!

Королева Виктория и Принцесса Диана удобно устроились посередине, Король сел ближе к рогу. Медленно и плавно луна устремилась на небеса.

– Прокатимся разок-другой, а после повесим у Принцессы в покоях. Временно, конечно, пока Светозаров ждет поставки десяти тысяч люстр.

***

Викуля так и не перезвонила, не отвечала на звонки. Что-то стряслось. Она решила сама навестить дочь, навести порядок в ее непутевой жизни, пока не поздно и как бы поздно сейчас не было. Остается надеяться на чудо, что трамваи еще на маршруте.

– Смотрите! Там бабуля.

– Где?

– Да вон же на остановке.

– Не вижу! – беспокоился Король.

– Потому что ты гладишь на улицу Очарования, а бабуля – на параллельной Карла Маркса.

– Так вот в чем дело! – Король пригляделся. – Кажется, она чем-то недовольна.

Королева побледнела, на глазах превращаясь из Виктории в Викулю:

– Я не могу здесь больше оставаться. Мне нужно к ней, вернее, ей нужно…

– Если ей нужно, пусть отправляется сюда.

– Но как?

– Как и планировала, разумеется.

К счастью, трамваи еще ходили. Она вошла в пустой вагон, села на место у окна. Погруженная в тяжкие раздумья, не сразу заметила, как замелькали окна первых этажей, а затем вторых, третьих… Когда мимо проносились кроны деревьев, она вскочила, кинулась к вагоновожатому. На его месте сидел Петрушка. Ее Петрушка, тот самый, потерянный еще в детстве при переезде. Он улыбался до ушей:

– В вагоне вы одна. Конечная: «Луна».

Трамвай тут же остановился. Двери открылись.

– Бабуля, иди к нам! – внучка распахнула объятия.

– Ой, – вскрикнула та, увидев, что трамвайные ступеньки ведут прямо в ночное небо. – А мы где?

– На луне! – расхохоталась Диана.

Дочь сияла улыбкой, а зять с красным клоунским носом, но в короне из звезд, склонился в приветственном поклоне, галантно подавая ей руку.

Ира вдохнула поглубже, погрузилась с головой под воду, выплеснув немного через край ванны, и открыла глаза. Маленькие медузы на голубом кафеле стен из-под воды казались слегка размытыми и от того настоящими.

«Будто на дне моря, – думала Ира, – я не слышу мир, мир не видит меня».

Вода тепло обнимала тело.

«Ну хоть вода…»

Когда её в последний раз обнимал муж, Ира не помнила. Она подвигала кистями, будто рыба плавниками – лёгкие волны прокатились по коже и затихли.

Задерживать дыхание становилось трудно. С выдохом вверх потянулись блестящие пузырьки, увлекая Иру за собой. На последнем она схватилась руками за края ванны, резко села и сделала жадный вдох. Будто глотнула пустоты.

«Хорошо, наверное, быть рыбой. Рыбы вдыхают воду. Вода наполняет. Вода обнимает. И ты плывёшь – обласканный снаружи и полный внутри.»

А Ира была пуста. Да. Дни наполнены – работой, домашними делами, воспитанием дочек, ссорами и примирениями с мужем, болтовнёй с подругами, а Ира – пуста.

Уставясь невидящим взглядом в розовую медузку напротив, она сидела в остывающей воде и пыталась поймать внутри себя что-то маленькое, привлекательно блестящее. Золотую рыбку. Забытую мечту, потонувшую в каждодневной суете и бытовухе.

Резкая трель дверного звонка выдернула женщину из раздумий.

– Все дома. Кого еще несёт? – ворчала она, вылезая из воды. Наскоро вытерлась и надела халат.

Трель повторилась несколько раз. Окутанная паром, Ира прошлёпала мокрыми ногами по коридору.

– Мог бы и открыть, – бросила сидевшему за компьютером мужу.

– Чего? – вяло поинтересовался он, стянув наушник с одного уха.

– Ничего… Вот ведь растрезвонились…

Ира посмотрела в глазок, сильно потянула дверь на себя, поворачивая вертушку замка, и открыла. За дверью нетерпеливо топталась соседка.

– Здравствуй, Ириша, долго не открываешь… А я тут вот… – она протянула большое эмалированное блюдо с розовыми краями. На блюде лежала щука и смотрела Ире прямо в глаза.

– Вот. Принесла тебе на блюдечке с розовой каёмочкой, – соседка засмеялась собственной шутке, но быстро сникла под хмурым Ириным взглядом.

– Ой, да зачем? – Ира с ужасом представила, как придется час возиться с этой громадиной, а ведь она только собралась отдохнуть.

– Бери-бери, мой ведро целое наловил, куда нам девать-то? Хожу по соседям, раздаю…

Ира пыталась отодвинуть от себя непрошенный гостинец, но тут за спиной возник муж.

– О! Щучка! Давно не ели! – он потеснил Иру и взял блюдо из рук соседки, – это вы удружили, теть Зина. Должны будем.

– Да кушайте на здоровье, – махнула рукой соседка, – посудину только потом верните.

– Конечно, – вздохнула Ира, закрывая дверь, и недовольно глянула на мужа. – Ты чего выперся? Бой не проиграешь?

– Всё под контролем, – он поставил блюдо со щукой на кухонный стол, шлёпнул жену пониже спины и вернулся к монитору.

На кухню прибежали девчонки:

– Мам, это кто – щука? Ого, какая огромная! Ты такую сто лет чистить будешь! А может, мы её сначала нарисуем? Где карандаши?

– Так. Давайте, вы её по памяти нарисуете! Идите к себе, не мешайтесь под ногами, – она выставила дочек из кухни, прикрыла дверь и посмотрела на рыбу.

«Точно сто лет возиться… И чего тебе не плавалось-то? Свалилась на мою голову…»

Ира принялась за чистку, попутно выговаривала рыбине сначала за её появление некстати, а потом и за свою собственную жизнь, которая тоже как-то – «некстати».

Когда выпотрошенная щука стояла в духовке, Ира вернулась в ванную и долго тёрла ладони под горячей водой, смывая с них запах рыбьих кишок. Вытерев руки жестким махровым полотенцем, она посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Несколько серебристых чешуек блестели на шее. Ира смахнула их не глядя.

Накормив семью ужином, перемыв посуду, с трудом уложив расшумевшихся дочек спать и не дождавшись мужа, Ира легла в постель. Закрыла глаза и вновь попыталась поймать за хвост что-то привлекательно блестящее. Но уснула.

Проснулась рано – за окном только-только светлело. Все тело невыносимо зудело и стало каким-то странным на ощупь – будто шелушилось. Ира стряхнула с себя руку сопящего мужа, поднялась и вышла из спальни. Включила свет в ванной и ахнула, подняв взгляд в зеркало. Плеснула в лицо холодной воды и вновь взглянула на свое отражение. Придвинулась ближе. Нет, не почудилось. Шею, плечи, грудь усеивали маленькие серебристые чешуйки. Ира сняла ночную рубашку – серебро покрывало все тело. Только лицо осталось привычным – бледным, с кругами под глазами и глубокими морщинами в уголках губ.

Ира попыталась смахнуть, оттереть чешую. Ничего не вышло.

«А вообще – красиво, – подумала женщина, перестав тереть кожу и засмотревшись на себя. – Русалка…»

Она тихонько вернулась в спальню, стараясь не шуметь, переоделась в спортивный костюм и босиком почти бесшумно вышла за дверь квартиры.

На улице было тихо, свежо и чуть прохладно. Под сереньким, не проснувшимся ещё небом моросил дождик. Как только Ира ступила босыми ногами на мокрый асфальт, ее пробрал озноб. Но возвращаться домой за обувью не хотелось. Она пошла быстро, широкими шагами.

Ира чувствовала, что чешуя уже покрывает не только тело, но и лицо. Между пальцев рук и ног появились тонкие перепонки. И что-то твёрдое, странное вырастало по бокам шеи. Ира потрогала – похоже, жабры. Дышать с каждым шагом становилось труднее.

К счастью, место, куда она торопилась, находилось совсем рядом – за соседними домами.

Обогнув старую кирпичную десятиэтажку, Ира оказалась на набережной.

Внизу у бетонных ступенек плескалась река. Пахло тиной. На темно-зеленой воде, оставляя после себя аккуратные зыбкие круги, танцевали дождинки. Влажные заросли камышей покачивались в такт осторожным, набегающим на бетон волнам.

Ира не без труда освободилась от костюма: руки уже совсем не походили на руки, а на спине вырос большой плавник, который цеплялся за ткань куртки. Наконец она отбросила одежду, последний раз глотнула противного, обжигающего воздуха и «щучкой» нырнула в реку. Там в прохладной обнимающей стихии женщина окончательно превратилась в рыбу: лицо вытянулось в зубастую щучью морду, руки стали короткими плавниками, ноги – мощным упругим хвостом.

Щука-Ира сделала глубокий вдох, и река потекла через ее жабры. О, какое же это оказалось прекрасное чувство! Будто сама жизнь хлынула внутрь вместе с мутной водой.

Ира неспешно шевельнула плавниками и хвостом, осваиваясь в новом теле, и медленно поплыла на глубину.

Мир не видел её, она не слышала мира.

Она задевала боками нежные листья водорослей, колышущихся, будто деревья на ветру.

Хвостом баламутила ил и камешки на дне. Мелкие рыбешки опасливо отскакивали с её пути, а большие пузатые караси важно проплывали мимо, сверкая боками.

«Остаться бы здесь на веки вечные, в этом неторопливом речном уюте,» – думала Ира, огибая большой мохнатый валун, когда перед её носом мелькнуло что-то маленькое, привлекательно блестящее.

«Теперь-то не упущу!» – щука-Ира дёрнулась и устремилась вперёд. Рыбка оказалась юркой и очень проворной. Несколько раз щучьи челюсти клацали совсем рядом с крошечным хвостом, но добыча уходила. Ира-человек уже потеряла бы надежду, но охотничий инстинкт Иры-щуки не позволял сдаться. В конце концов золотая рыбка выдохлась, замешкалась на мгновение, и огромная щучья пасть поглотила ее целиком.

Но вместо восторга Иру пронизала безжалостная, цепкая боль. Что-то острое вонзилось в нёбо и челюсть, потащило Иру вперед, вверх и вытянуло на воздух.

– Ни хрена себе, какая дура! – радостно сказал кто-то.

И щука, брошенная в садок на дне лодки, начала захлёбываться пустотой. Опять.

***

Мутный неживой Ирин глаз смотрел в почти такие же мёртвые глаза незнакомой женщины, повязывающей фартук.

– Господи, я же тебя сто лет чисть буду…

Женщина устало вздохнула и взяла нож. Несколько серебристых чешуек вылетели из-под лезвия и намертво прилипли к ее коже.

Многие, придя домой, включают телевизор, радио или музыку. Августин же предпочитал хранить свою обитель в молчании. Он вернулся с работы, запер дверь, налил вскипевший по таймеру чай и прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной. Через пару минут он услышал едва различимое фа скрипки. Это пел чай. Низким гулом валторны откликнулся ему стол, стул поддакнул саксофоном. Стаккато чайных ложечек задало ритм флейте подстаканника, в котором они стояли. Грянул орган. К кухонному концерту присоединился маэстро Холодильник, а вместе с ним вступили голоса продуктов – виолончели овощей, тромбоны молока и сыра, барабаны яиц, ксилофоны котлет. Электроплита влилась причудливыми звуками волн Мартено, одновременно неземными и человечными, не диссонируя с остальным, более классическим, оркестром, но гармонично переплетаясь с ним. Старая газовая плита, стоявшая раньше, звучала, как клавесин, но шум от её работы нарушал симфонию домашней утвари.

В наполненной звуками тишине Августин покинул кухню и закружил по дому. Музыка лилась отовсюду: неспешное глиссандо чистых простыней, нежное тремоло зачитанных книг, гитарное легато кактуса на подоконнике. Привычный мажор фортепьяно кровати звучал маркато. Августин поморщился и перестелил постель. Выделявшаяся тема соединилась с общим потоком.

***

Августин любил ночные прогулки. Ночь тиха, и ему каждый раз казалось, что ещё чуть-чуть, и он услышит музыку города. Но каждый раз что-то вмешивалось в его планы: то проехавший мимо запоздалый автобус, то разлаявшаяся от приснившихся кошмаров собака, то неурочный семейный скандал из открытого окна… В этот раз весь мир словно застыл в ожидании чего-то, а город так и не начал петь. Августин уже собирался возвращаться домой, когда услышал мелодичный вокализ. Раньше он не слышал подобного пения, поэтому решил пойти на голос и узнать, что это. Это музыка линии электропередач? Или, может, так играют ноктюрн водосточные трубы?

Открытие источника мелодии сначала расстроило, а затем зачаровало Августина. Арию исполняла девушка, стоящая на балконе с коваными перилами. Её бельканто, казалось, заполнило собой улицы. Игривое вибрато и штрихи портаменто украшали сложную, но, видимо, импровизированную партию. Девушка пела минут десять, а потом, не смолкая, ушла с балкона и закрыла дверь. Августин ещё долго стоял под впечатлением от услышанного, прежде чем пошёл домой.

***

Он ещё не раз приходил к заветному балкону слушать пение незнакомки. Конечно, она мешала ему искать музыку города, но Августин не возражал против такой помехи. Каждый раз выступление заканчивалось одинаково: девушка уходила в дом, продолжая напевать. Но в очередной раз, когда она должна была показаться на улице, Августин не застал ни её песни, ни её самой.

Разочарованный бесплодной прогулкой, он вернулся домой и поставил кипятиться воду. Ворчание чайника на плитке нарушало тишину. Пока он закипал, Августин раздумывал над пакетами с чаем, но ни одного ему не хотелось. Муки выбора прервал дверной звонок.

Кто мог прийти в гости глубокой ночью? Эта загадка недолго занимала Августина. За дверью оказалась она – та самая незнакомка.

Нужны ли им были слова? Они оба всё понимали. Августин не пытался скрываться во время своих визитов, а других слушателей у неё не было. В том, чтобы попытаться познакомиться со своим поклонником поближе, нет ничего удивительного. Он впустил встревоженную девушку к себе домой.

Чайник вскипел, а Августин нашёл самый подходящий чай. Две чашки – для себя и для гостьи, сидевшей напротив. Он отхлебнул горячий напиток и прикрыл глаза. Первым раздалось тихое фа скрипки чая, а за ней подтянулись остальные музыканты. Но в симфонию вступил новый голос, которого не было ранее. Вокализ певицы, её сопрано. Мотив напоминал то, что она пела раньше, и словно спорил с остальным оркестром, не нарушая, но развивая композицию, придавая ей дополнительную глубину. Но он был гораздо сложнее прежней песни. Августин открыл глаза.

Счастливая улыбка девушки озаряла маленькую кухню.

Что нужно человеку для счастья? – размышлял Андрей, зябко кутаясь в куртку. День без дождя и тумана. Сухие ботинки. Не болеть с похмелья. Проснуться в прошлом году. «Слишком дерзкие желания» – сказала бы Лиза. Но Лиза уже ничего не могла сказать.

На летучке, когда Валерий Евстафьевич отдавал приказы, Андрей изо всех сил притворялся мебелью (хотя, может, и не притворялся) и отчаянно надеялся тихо-мирно продремать на стуле до конца рабочего дня. Но ему никогда не везло – ни в картах, ни в покойниках. Всегда выпадала самая гнусь.

Естественно, на берегу реки уже собрался весь посёлок. То тут, то там мелькали знакомые лица. Андрей поморщился. Можно было и не мокнуть под дождем, а просто вечерком посидеть на ближайшей лавочке со старушками. Там и послушать – кто, кого, чем и за что. В тончайших подробностях, да таких, что мисс Марпл и не снилось. Хоть сразу проси звездочку на погонах.

Но герои легкими путями не ходят, верно? Так что в кои-то веки придется поработать.

Возле воды, на грязной земле лежал навзничь голый мужчина. Его широко-распахнутые глаза удивленно смотрели в небо, словно узрели там откровение. Андрей не удержался и тоже задрал голову, но не увидел наверху ничего интересного.

Достав из кармана клетчатый платок, Андрей громко высморкался и направился к перешептывающимся зевакам.

– Ну, кто-нибудь скажет мне, кто это, мать его, такой?

+++

Гостиница «На дне» по праву являлась любимым местом Андрея. Во-первых, за самоотверженную честность. А во-вторых, за дешевый бар.

Едва он переступил порог, как с размаху влетел в дежавю.

– Вам как обычно, капитан?

Андрей всмотрелся в лицо встретившей его девушки. К своему стыду, он никак не мог вспомнить, как её зовут. Не потому, что он последняя сволочь (хотя это правда), а потому, что многим родителям ужасно хочется оригинальности или, по-простому, выпендрёжа. И они придумывают не имена, а настоящий алкотестер. Впрочем, сейчас Андрей был мучительно трезв, поэтому решил попытаться.

– Эмингарта…

– Ирмингарда.

Что ж, не сегодня.

– Мина, я пришел задать тебе пару вопросов.

Она округлила глаза:

– Это правда, что Бориса Юрьевича нашли мертвым у реки?

Ну вот, всё уже разнесли.

– Абсолютно голым? С ножом в руках?

– Мина, вопросы должен задавать я.

– Да-да, конечно… Но его что, правда убили? А кто? У вас есть подозреваемый?

Он вложил во взгляд всё имеющееся порицание. Мина пожала плечами.

– Он приехал в прошлый четверг, фамилия Петров, не женат. Снимал комнату №2, с видом во двор. По утрам пил сладкий чай, по вечерам ходил гулять. Всегда один. У него отпуск, вроде как до конца лета. Слышал, что у нас рыбы поют по ночам, вот и заинтересовался. Забавно, да? Я на эти болота смотреть уже не могу, а кто-то деньги специально тратит.

Андрей переваривал.

–-Ты следила за ним, что ли?

– Вот ещё! Мне просто скучно. Здесь же ничего не происходит! Сидим, как в трясине. А тут новый человек… Ухаживал за мной, кстати, – она кокетливо рассмеялась. – Комплименты говорил. Уехать с собой звал…

Андрей потер переносицу. Он был слишком трезв для этого.

+++

– Что думаешь? – спросил Валерий Евстафьевич, хмурясь.

Андрей вчитался в документ: – Ножевое ранение в области живота, перелом левой кисти, многочисленные ссадины и ушибы, кровоподтёк на голове… Всё ясно, шеф – это самоубийство!

– Очень смешно. Только следаков с района нам не хватало!

– Да они приедут в лучшем случае через неделю. Пока идет дождь, переправа закрыта. Никто до наших болот не доберется.

Валерий Евстафьевич внушительно потряс толстым пальцем: – Это твой шанс, Андрей! Найдешь убийцу, и получишь капитана.

Андрей кивнул и стал выходить из кабинета.

– А водку брось! Пора возвращаться в строй, – добавил начальник на прощанье.

Андрей ещё раз кивнул, а тем же вечером нажрался в хлам. Ему снилась Лиза, мягкая и теплая.

– Лиза, – позвал он.

– О чем поют рыбы? – смеялась она, болтая ногами в мутной воде.

Утром его разбудил телефонный звонок. На реке нашли второй труп.

+++

Голова гудела так, что хотелось выть. Ещё не хватало блевануть на месте преступления, окончательно похоронив репутацию.

На этот раз тело практически полностью было покрыто болотной тиной. Чудо, что его вообще пригнало к берегу, ведь мог и просто сгинуть без вести. Хотя, возможно, оно бы и к лучшему. Нет тела – нет дела, и всё такое…

Труп словно прочитал мысли Андрея и посмотрел с укором. Андрей пригляделся – на этот раз он знал убитого.

+++

– Можешь мне объяснить, почему твой второй клиент дохнет в болоте?

Официально это был не допрос, конечно. Он просто пришел поговорить. И немного выпить. В конце концов, его смена почти закончилась.

Мина лишь недоуменно качала головой, подливая янтарную жидкость в стакан. Стакан не мешало бы протереть, но Андрей давно научился подавлять брезгливость. Иначе не смог бы смотреться в зеркало.

– Я не виновата, что в бар ходит один сброд! Кроме вас, капитан, конечно же.

Андрей кивнул. Конечно же, кроме него.

– Лёвочкин общался с Петровым?

– Вроде нет. Ну, разве что занимал у него на выпивку. Но Лёвочкин у всех занимал. Даже мне косарь остался должен, – Мина нахмурилась. – Но я за косарь не убивала, честное слово!

Андрей постучал стаканом по столу. Два трупа уже не спишешь на пьяную драку, и его ещё не до конца пропитое чутьё подсказывало, что это не простое совпадение.

– У Лёвочкина же язык без костей. Был. Может, он упоминал, что забыл на речке? Не помыться же пошёл, в самом деле.

Мина задумалась, припоминая.

– О рыбах он трепался. Точно. Как и Петров.

В памяти всплыл вчерашний сон. Лиза, совсем живая и счастливая, улыбалась ему.

– О чем поют рыбы? – вырвалось у Андрея.

– Как о чем? – хмыкнула Мина, наполняя стакан. – Конечно, о любви.

+++

Мысли, которые приходят на пьяную голову либо невозможно гениальны, либо невероятно глупы.

Когда Андрей вывалился из бара, то с удивлением понял, что не настолько пьян, как рассчитывал. Домой ему не хотелось. Его никто там не ждал, он даже собаку не решался завести, боясь, что бедный пёс помрёт от тоски в четырёх стенах. Дождь наконец-то перестал лить как из ведра, и на улицы мягко наползал туман. Возможно, завтра даже выглянет солнце. Приедет молодой и целеустремлённый следователь с района с лицом как в голливудских фильмах и, даже не дрогнув, схватит убийцу за жабры, пока безнадежный лейтенант Андрей будет просиживать брюки и жалеть себя.

Вдруг он понял, что злится. Злится на то, что придётся отдать дело и остаться в стороне. И плевать на звездочки – он просто хотел раскрыть его сам.

Ботинок зачерпнул студеной воды, и Андрей очнулся. Какого-то черта он припёрся прямо к болоту. Туман опустился к земле, превращая реальность в молоко. Андрей поежился, внезапно затосковав по дому, пусть пустому и холодному, но всё равно родному. Нужно было возвращаться и хорошенько выспаться. И может быть, всё же бросить пить.

Он почти развернулся, как услышал женский голос. Совсем рядом, в тумане, кто-то пел.

По загривку пополз страх. Андрей замер на месте, прислушиваясь. Он знал этот голос. Он слишком хорошо его знал.

– Лиза?

Андрей побрел сквозь туман. Быть может он обманывался или спал, или бредил, но он мог поклясться, что это Лиза, его Лиза.

Он не заметил, как прошёл то место, где лежал Петров, и ту тихую заводь, где плавал Лёвочкин. Песня звала его дальше, дальше в трясину. Кровь оглушительно стучала в висках, но он продолжал идти на голос, как корабль на маяк.

А потом туман рассеялся.

Она стояла спиной, по пояс в воде, и смеялась. Рядом с ней был мужчина, он целовал её шею и грудь, гладил за острые, выступающие позвонки, сжимал волосы в кулак.

Конечно же это была не Лиза. А Андрей просто пьяный дурак.

+++

Валерий Евстафьевич орал, а орать Валерий Евстафьевич умел. Андрей его понимал – в посёлке третий труп, а полиция даже не чешется. С утра небо заволокло тучами, так что на помощь с района рассчитывать не приходилось, а вот звездюлей их отделение уже отхватило.

Андрей смотрел, как капли дождя барабанят в окно, кивал и слушал, слушал и кивал.

– Валерий Евстафьевич, – спросил он внезапно. – О чём поют рыбы?

– И ты туда же? – скривился шеф. – Это же детская сказка. Рыбы приветствуют Хозяина вод.

+++

Мина совсем не испугалась, а по привычке достала стакан и бутылку.

– Вам как обычно, капитан?

– Я видел тебя с Беляковым на реке, – с размаху ухнул в прорубь Андрей. – А утром Беляков был мертв.

– Вам почудилось, – улыбнулась Мина. – Вы много пьёте и мало спите.

– Я не пришел тебя арестовывать. Я просто хотел спросить – зачем? Тебе было настолько скучно?

Она прищурилась, наблюдая, как он подносит стакан ко рту.

– Я просто хотела вырваться из болота. Вы ведь знаете легенду – если задобрить Хозяина вод, он исполнит любое желание.

– И ты правда в это веришь?

– Не все легенды – сказка.

Мина наклонилась к нему так близко, что обжигала горячим дыханием. От неё пахло багульником.

– Если бы ты мог попросить всё, что угодно? Что бы ты попросил? Денег? Власти? Бессмертия?

Бессмертия… Андрей даже не мог придумать, чем заняться вечером. Всё, чего он хотел уже довольно давно – это пить, пить, пить… пока не сдохнешь.

Она ласково взяла его за руку.

– Пойдемте, капитан?

Мина всегда ошибалась – нарочно, но Андрей никогда её не поправлял. Чертовски приятно иногда выдавать желаемое за действительное.

– Ирмингарда, – имя так легко сорвалось с его губ, что он сам себе удивился. – Я всего лишь лейтенант.

+++

Там, где она ступала, поднимался туман. Андрей шел за ней, как теленок, и не мог сопротивляться. Или не хотел?

– Хозяин болот очень разборчив, – шептала Мина. – Мои прежние подарки ему не нравились. Хотя я тоже была от них не в восторге.

– Поэтому они не тонули? Он выталкивал их на берег?

Мина кивнула и провела ладонью по его щеке.

– Но с тобой всё будет по-другому.

Она заводила его всё дальше и дальше в туман. Он, в общем-то, ничего не имел против – ни когда она сняла с него одежду, ни когда потянула за собой в воду.

– И что дальше? Как ты зовешь своего господина?

Мина коснулась его мягкими губами, сладко целуя, одурманивая волшебством.

– Увы, он не откликается на мольбы и не ловится в сети. Есть лишь один способ…

Холодное лезвие блеснуло в руке. Андрей рванулся вперед, крепко сжимая Мину в объятьях и уходя с ней под воду. Она билась как рыба. Колотила ногами, расцарапывала плечи, ударяла ножом. Глупая. Хозяин – не вампир, и не любит, когда кто-то пачкает воду. То ли дело утопленницы. Кому, как не Андрею, это знать?

Легкие разрывались от нехватки кислорода. Над головой собиралась ряска.

Что нужно человеку для счастья? Звездочки на погонах? Теплый день? Глоток воздуха? Или проснуться в прошлом году?

Мина больше не дергалась. Он отпустил её, зажмурился и …

…открыл глаза в собственной постели. В окна бил яркий солнечный свет. На кухне болтал телевизор, в воздухе витал аромат яичницы и свежего кофе.

Андрей откинул одеяло. Не было ни ран, ни царапин. Он спустил ноги с кровати. Высунул голову за дверь.

На кухне стояла Лиза и улыбалась.

В ящике моего стола лежит решение всех ваших проблем.

Это небольшой предмет, достаточно весомый, если держать его, к примеру, в вытянутой руке. У него удобная рукоятка, легко ложащаяся в ладонь. Стоит отметить, она теплая и приятная, насколько вообще способно быть теплым и приятным гладкое темное дерево.

Если честно, я уже и не помню, где и при каких обстоятельствах я обрел этот предмет. Кажется, он был всегда. Не было в жизни вечера, чтобы я не провел привычный ритуал.

Вот я отворачиваюсь от окна, вот подхожу к столу и открываю этот заветный ящик. С мягким шорохом он выдвигается и открывает взору нечто, завернутое в черную салфетку. Как обычно, каждое мое движение максимально бережно. Я поднимаю салфетку как бесценное сокровище и кладу на багровый бархат столешницы.

Двумя пальцами я подцепляю край салфетки и отворачиваю – показалось темное, блестящее, будто масляное дуло. Долой и второй край – и вот мой револьвер лежит уже без этого хлопкового одеяния. Наг, но не беззащитен.

Следующая часть ритуала – чистка. Я ювелирно разбираю оружие на составные части, чтобы каждую привести в идеальный порядок. Не стану скрывать, здесь есть и личная прихоть – мне интересен его секрет, который я каждый раз надеюсь познать.

Не найдется в мире знатока оружия, кто смог бы определить модель моего револьвера. Я знаю, о чем говорю, ведь лично проштудировал все возможные материалы. По сути, в моей собственности что-то среднее между «Кольтом» и «Лефоше», но совсем иное… Совершенное.

Что я люблю во время чистки – так это вспоминать каждый выстрел, который сделал из этого револьвера. Кто только не был на его мушке – мужчины, женщины, дети, старики, животные. Особенно забавно стрелять по мухам – представляя, как наполняются пустотой их фасеточные глаза. Насекомое больше никогда не взлетит. Будет вечно сидеть и смотреть в одну точку. Или наоборот – поползет куда-то, без цели, без смысла, без карты.

Я полирую рукоятку и думаю о самом первом своем выстреле в человека. Как сейчас помню – я сидел на подоконнике и смотрел на тротуар через дорогу от моего дома. Шел дождь, прохожие старались как можно скорее добраться до укрытия. Один старичок сгорбился под зонтом и семенил, обходя лужи. На груди в такт шагам болтались ордена – гордость, память о военных подвигах. Я наблюдал за ним, от скуки крутя револьвер на пальце. Странный позыв – и вот уже дуло уставилось в спину старичку. Палец сам собой взводит курок.

Скука – она такая, она опустошает, толкает на совершенно безумные поступки. Скучая, ты не думаешь о последствиях. Сколько раз вы, от скуки гуляя вдоль бетонной стены, вдруг били ее кулаком? А потом смотрели на капельки крови на белой штукатурке, потирая костяшки. Сколько раз, уткнувшись лбом в столешницу, вдруг начинали бить свою голову о гладкую поверхность, пока на лбу не расплывалось красное пятно? Сколько раз смотрели из окна вниз на улицу…

Старичок шел, не подозревая, что в него целятся. Бах! И зонтик падает в лужу. Старичок смотрит на него, даже издали я чувствую, как в глазах появляется вопрос, а затем медленно затухает, как накрытая банкой свеча, которая выжгла весь кислород.

С того дня прошло столько подобных вечеров, что не хватит старой толстой тетради, чтобы все их упомянуть. Моя традиция. Мой ритуал. Револьвер, наконец-то, идеально отполирован, теперь я соберу его, приведу в рабочее состояние, в надлежащий вид.

Тот старичок так и стоял под дождем, пока остальные прохожие его обходили. Он смотрел на зонт в луже, на свои морщинистые ладони. Пытался стряхнуть с себя дождевую воду, но так вяло, будто совсем не напрягая рук. Вдруг он увидел свое отражение в луже и стал медленно, будто неохотно, стягивать с себя пальто. Ордена грустно звякнули о камни, потускнели, как сам старичок. Затем последовал жилет, брюки, рубашка. Кажется, одежда ему перестала быть необходима, или он перестал видеть ее какое-то высокое призвание. Так и ушел он, голый, мокрый и дряблый, в пелену дождя, навсегда исчезнув из жизни.

Револьвер собран – теперь его нужно зарядить. Я откидываю барабан и, как обычно, заряжаю всю обойму Пустотой. С каждым вложенным патроном, рука все больше тянется к полу, подрагивает на весу. Она тяжела, Пустота. Это правда.

Это лишь кажется, глупцам и невеждам, что пусто – значит, ничто, невесомое и не осязаемое. На самом деле, нет ничего в этом мире тяжелее, чем Пустота. Ей нужно делиться, иначе один всю не унесешь.

Шесть душ сегодня потеряют прелесть своей ничтожности. Будут, как этот старичок – гулять голыми, пока не упадут от усталости. Или как те радостные дети, которые навсегда забыли об улыбках, игрушках и книжках с картинками. О своих бумажных самолетиках – наступили на них, оставили грязные узоры своих подошв на белой бумаге.

Шесть выстрелов – шесть новых безликих людских оболочек. Никакого счастья, никакой радости. Не будет страха, изумления, удивления. Сажусь на подоконник – Бах! Пустотой в пустоту. Авось попадет шальная. Бах! Бах!

Девушка, минуту назад мечтательно зарывавшаяся носом в подаренный букет цветов, роняет его себе под ноги, давит хрупкие бутоны, размазывая их по мостовой.

Ходячий денежный мешок бросает на дорогу монеты и купюры. Швыряет ими в прохожих. Разумеется, эти крысы кидаются их подбирать, а он все швыряет и швыряет. Бах! Одна из крыс, которая, стоя на коленях, сгребала к себе деньги в кучу, вдруг свернулась в зародыш на этой куче, уткнулась лицом в локтевой сгиб и затихла.

Бах! – женщина в окне безыдейно сталкивает наружу свои цветочные горшки.

Бах! – водитель автомобиля отпускает руль и влетает в фонарный столб.

Немного хаоса никогда не помешает. Те, кто избежал целебного заряда, чешут затылки, смотрят на все это, но куда им понять. Бедняги. Столько у них мыслей в голове, сколько желаний. Им же наверняка непременно нужно узнать, что это за бесовщина творится. А что это неважно – им не объяснишь.

Столько людей лишается всего, что может причинить им неудобства, стоит лишь мне указать на них дулом своего револьвера. Они больше не узнают ни горя, ни разочарования. Да, больше они не познают и счастья – но в счастье нет смысла без страданий. Если убрать с чаши весов одно, то исчезнет контраст, и второе потеряет свою ценность. И чтобы вновь восстановить равновесие, нужно заменить обе части Пустотой. И ее – уже не вычеркнуть.

Я каждый вечер заряжаю всю обойму револьвера Пустотой. Я освобождаю, опустошаю шесть человек, избавляю их от содержимого. А после заворачиваю мое бесценное оружие в черную салфетку и прячу в ящик стола, завершая мой ритуал. Лишь после этого я могу начать приготовления ко сну, иначе – проворочаюсь до утра, не сомкнув глаз.

Есть лишь одна мелочь, которая заставляет меня тупо хлопать веками, уставившись в потолок, без малейшего намека на сон.

Все это – потихоньку, помаленьку, полегоньку… сам не верю, что думаю так, сам боюсь своих мыслей, но все-таки, мой ритуал, все это ежевечернее действо… становится скучно.

Если долго и бесцельно гулять вдоль стены – ударишь ее кулаком.

Если долго и бессмысленно сидеть за столом – станешь биться об него лбом.

Если долго и бесполезно сидеть на окне – выбросишь свое нелепое тело наружу.

А если очень долго расстреливать людей из пустой обоймы – приставишь дуло к виску.

– Раз, два, три, – мама стояла у крыльца дома, закрыв глаза ладонями, и громко считала. Маратик выглядывал из-за ствола раскидистого дуба и радостно улыбался. На этот раз мама не обманула…

* * *

– Я не хочу оставаться у старого деда, – канючил мальчик по дороге на дачу. – Не хочу.

– Почему? – резко спросил папа. Папа вел машину, а за рулем он всегда резок, Маратик это знал. – Там кроме деда еще и тетя Паша, которая будет за тобой присматривать.

– Не хочу! Ты же сам не любишь тетю Пашу! И деда не любишь. Не хочу оставаться с ними.

– Ты же не девочка, Марат. Что за капризы? Любишь – не любишь. Хочешь – не хочешь. Мужчинам часто приходится жить через “не хочу”.

– На что ты намекаешь? – мама не выдержала и влезла в мужской разговор, хотя знала, что папа этого не любит.

– Ни на что. Просто воспитываю сына мужчиной.

– Все равно не хочу!

– Так тебя никто и не собирается оставлять у деда. – Мама развернулась на сиденье и протянула сыну руку. – Мы просто все вместе проведем день на даче. На природе. А нянька, скорее всего, и пончиков тебе напечет.

– Честно? – Маратик ухватился за мамину ладонь. – Мы будем все вместе?

– Конечно, честно, – мама радостно улыбалась. – Зуб даю.

Маратик любил, когда мама улыбается. Он вообще любил маму. Не по-детски сильно.

Папино лицо стало еще жестче и на скулах заиграли желваки…

* * *

– Три, четыре, четыре с ниточкой, четыре с иголочкой, – тянула мама.

Маратик стоял за деревом и старался не дышать. Он любил играть с мамой в прятки. Особенно, когда он прятался, а не водил.

– Пять! – выкрикнула мама, и её шаги зашуршали по опавшей листве.

Мальчик замер. Самый радостный момент в игре: понять по звукам направление того, кто ищет. Маму выдает сухая листва. Хотелось крикнуть: “Холодно! Ты идешь не туда, мама!”. Но надо молчать, иначе теряется смысл игры.

Мамины шаги все удалялись и удалялись, пока не раздался звук закрывающейся двери. Маратик представил, как исказилось папино лицо. Папа не любит, когда не придерживают дверь автомобиля, а хлопают со всей силы. Мама чаще хлопает.

Затарахтел мотор, и машина сорвалась с места.

Маратик стоял, прижавшись лбом к шершавой коре дерева. “Она же дала честное слово. Дала честное слово, что не оставит меня тут одного”. Слезы потекли только тогда, когда затихли звуки отъезжающей машины. Мальчику казалось, что он оглох: ни шороха листьев, ни пения птиц, никаких других звуков. Тишина. “Она же дала честное слово!”

– Пойдем в дом, – тетя Паша погладила Маратика по голове. Он даже не слышал, как нянька старого деда (именно так называли за глаза тетю Пашу родители) подошла к нему. Вкусно запахло ванилином.

– Пойдем в дом, малыш. Поешь горячих пончиков с молоком. Я к твоему приезду еще много чего наготовила.

Маратик еще сильнее вжался в дерево и зажмурился так, что в темноте заплясали светящиеся точки. Няньку не любил никто, она им была не родной. “Старая тетка, прибившаяся к богатому старику”, – так говорила мама. А тетя Паша любила всех. Они были ее семьей. Так она считала.

– Твой прадед сегодня хорошо себя чувствует. Можешь сначала заглянуть к нему, а потом уже пончики.

– Она же дала честное слово… – прошептал мальчик.

В комнате старого деда, как всегда, царили полумрак и тишина. Дед не признавал посторонних звуков в комнате, даже музыку никогда не слушал. Он сидел в кресле с высоким подголовником, ноги закутаны в плед. На столе – книги, такие же старые, как хозяин, и любимая чашка с крепким чаем.

На вошедшего правнука старик не обратил никакого внимания. Тогда Маратик открыл дверь, которую за ним аккуратно прикрыла няня, впустив в комнату и, громко хлопнув, закрыл. Дед вздрогнул, свел брови, сурово посмотрел на мальчика и заиграл желваками. Точно так же, как папа, когда чем-то недоволен.

– Ты же обещал в прошлый раз, что не будешь хлопать дверью.

“Она же дала честное слово”, – пронеслось в голове у Маратика. Он зло посмотрел на старика, пожал плечами и отправился к бабочкам, ожидая окрика прадеда. Всегда только так и было, старик не позволял мальчику осмотреть всю коллекцию полностью.

– Только не касайся руками, – проскрипел дед.

Одна из стен комнаты была увешана рамками, в которых покоились бабочки. Ничего более красивого Маратик ни у кого не видел. Даже папина коллекция марок не шла ни в какое сравнение.

– Что это за бабочка?

– Аttacus atlas.

– А на русском?

– В некоторых случаях я предпочитаю латынь. Нет ничего более надежного и постоянного, чем мертвый язык.

– А это? – мальчик хотел коснуться рамки пальцем, но вовремя отдернул руку, иначе старый дед выставит из комнаты без объяснений.

– Chrysiridia rhipheus.

– Такое никогда не запомнишь.

– Запомнишь, если начнешь учить язык. Сколько тебе лет?

– Пять.

– Самое время начать учить. Я тебе дам Атлас бабочек. Могу и учебники по латыни подкинуть.

Маратик с удивлением смотрел на прадеда. Пожалуй, прежде он с ним никогда так долго и серьезно не разговаривал.

– А ты за бабочками в джунгли ездил?

– Нет. Они сами ко мне прилетают. Некоторые, правда, погостив, улетают.

– Улетают? Такого не может быть. Они же мёртвые.

Прадед только усмехнулся в ответ.

– А что это за бабочка?

– Аcherontia atropos. Моя любимица.

– У нее череп на спинке, – шепотом произнес мальчик. Он и сам бы не мог объяснить, почему понизил голос.

– Ты прав. Череп. Интересно, да? На спине у бабочки человеческий череп. Она прилетела ко мне в день твоего рождения. Будешь учить латынь?

– Буду.

– Молодец. Сделаю тебя своим наследником. – Старый дед взял со стола Атлас бабочек, легко взял, одной рукой, и протянул правнуку.

Мальчик принял книгу и чуть не уронил, такой тяжелой она была.

* * *

С того дня комната деда стала любимым местом. Маратик всеми правдами-неправдами стремился на дачу, с удовольствием оставался на несколько дней. Незаметно для себя полюбил тетю Пашу и вовсе не из-за пончиков.

Латынь давалась удивительно легко. Было ощущение, что он этот язык знал до рождения, хорошо знал и вот сейчас вспоминает. Воспоминания накатывали не отдельными словами, а целыми фразами.

Прислушиваясь к легкому дыханию прадеда, мальчик научился ценить тишину. И настал день, когда тишина с ним заговорила. В тот день Маратик впервые уловил трепет крыльев бабочек в рамках.

– Ornithoptera alexandrae волнуется, – сказал прадеду.

– Сколько тебе лет? – уточнил старик. Он сам, казалось, жил вне времени и постоянно забывал возраст окружающих его людей. Это, пожалуй, единственное, что дед забывал, во всем остальном память его не подводила.

– Десять.

– Ornithoptera alexandrae была первой бабочкой, чей трепет я услышал. Как все в истории повторяется. Только мне было не десять, а шестнадцать лет. – Старый дед погладил Маратика по голове. Он редко позволял себе нежности.

Помимо латыни и бабочек мальчика очень волновала игра теней. Когда бабочки, вылетая из рамок, кружились по комнате, он замирал от восторга. В неверном свете приглушенных ламп гигантские тени метались по комнате. Как-то раз одна из бабочек замерла над тарелкой с пончиками. Её, видимо, привлекла сахарная пудра. Марат подхватил указательным и большим пальцем тень, отбрасываемую крыльями. Бабочка затрепетала, забилась, как будто мальчик её саму держал пальцами и, дернувшись, как в судороге, улетела в рамку. Тень бабочки осталась в пальцах. Маратик смял её и зажал в ладони. Ему очень понравилась шелковистая текстура тени.

– Ты убил ее, – спокойно произнес прадед.

– Как можно убить мертвую бабочку?

– Глупец. Именно мертвое и можно убить. Живое умирает само. Эта бабочка больше не будет вылетать из рамки.

Марат ничего не ответил. Он продолжал мять пальцами тень бабочки. Она темнела и темнела, пока не превратилась в черный комок, чем-то похожий на масляное податливое тесто. “Можно это тесто раскатать и вырезать силуэт”, – подумал мальчик и решил, что вечером, в своей комнате, он так и сделает, а сейчас будет продолжать заниматься, чтобы не разочаровывать деда. Дед, со временем, стал единственным человеком, которого, действительно, не хотелось разочаровывать.

Вечером, в своей комнате, Маратик первым делом проверил карман. Черный комочек исчез. “Видимо, вне комнаты деда, тени бабочек исчезают. Буду знать”. Никакого сожаления мальчик не чувствовал и, почитав несколько страниц текста на латыни, крепко заснул.

* * *

Шестнадцатилетие Марата отмечали на даче. К тому времени он полностью переехал к деду, перешел на домашнее обучение, презирал скопление народа и очень ценил тишину, особенно, если эту тишину было с кем разделить.

Родители приехали с самого утра с нелепым подарком – говорящим попугаем в большой клетке. Удивительно, но им всегда удавалось подарить то, что раздражает. Марат, как бы случайно, открыл клетку и выпустил птицу. Мама ахнула, а папа пробурчал: “Даже не сомневался”.

Стол тетя Паша накрыла на веранде. Она, в отличие от старого деда и Марата, гостей любила, пусть даже и тех, кто не любил её.

– Как хорошо, – проговорила мама. Она сидела за столом гостьей и в мыслях не держала помочь няне. – Какой мягкий и солнечный сентябрь.

Именинник бы с удовольствием отметил свой день в сумраке дедовой комнаты, но он знал, что дед не потерпит скопления народа на своей территории. Он бы на его месте тоже не потерпел.

Когда все наелись и произнесли положенные тосты, тетя Паша вынесла торт со свечками. Внешне все выглядело мило и по-домашнему. После чая папа взял гитару, мама достала из сумки книгу и углубилась в чтение. Дед, не прощаясь ушел в дом. Марат невольно посмотрел на часы – 4.44. Он улыбнулся – цифровые совпадения ему нравились. Папа продолжал бренчать и делать вид, что все нормально. Неожиданно вернулся попугай, залетел в клетку, расправил крылья и замер, словно бабочка в рамке. Марат, как зачарованный смотрел на застывшую птицу.

– О чем мечтаешь? – папа неожиданным вопросом вывел сына из задумчивого состояния.

– Мечтаю о дне, когда смогу себе позволить не принимать гостей в день рождения.

Мама вскрикнула, выскочила из-за стола и, не зная, что дальше делать, кинулась помогать няне убирать со стола грязную посуду.

– Ты весь в прадеда, – констатировал папа и раздраженно ударил по струнам. Дальше, к удовольствию Марата, сидели молча, без лишних вопросов.

– Расскажи нам, чем ты занимаешься? – попросила вернувшаяся к столу мама.

Марат заговорил на латыни.

– Нам, пожалуй, пора. – Папа бережно уложил гитару в чехол и, не прощаясь, направился к машине.

Мама замерла на верхней ступени веранды. Она прикрыла глаза, подставила лицо под лучи уходящего солнца и раскинула руки. Наброшенная на плечи шаль напоминала крылья.

Марат замер в восхищении. Солнце светило ему в глаза, и в этом ослепляющем свете мама виделась силуэтом крупной бабочки. Вот на спине проявился череп, шаль затрепетала.

– Аcherontia atropos, – прошептал Марат.

– Что? – оглянувшись, спросила мама, тем самым нарушив очарование момента.

– Четыре, четыре с ниточкой, четыре с иголочкой, пять! Я иду тебя искать. – Четко произнес Марат.

На мамином лице отразилось удивление.

Заработал мотор машины.

– Нам с папой пора, – произнесла мама.

– Да, вам пора.

Марат поднялся со стула и посмотрел на часы: 5.55. Он шагнул вперед и наступил на тень, отбрасываемую мамой на крыльцо. Тень затрепетала и забила крыльями.

– Ты меня не поцелуешь? – непонятно по какой причине мама медлила с уходом.

– Нет, – спокойно ответил Марат.

Мама сбежала по ступенькам и направилась к машине. Тень, припечатанная ногой, продолжала биться. Марат присел и сгреб ее ладонями. Податливая шелковистая текстура послушно сворачивалась клубком.

Первое, что заметил Марат, войдя в комнату деда, пустую рамку.

– Где Аcherontia atropos?

– Улетела. Я же говорил тебе, что бабочки иногда улетают. Но ты не придал значения моим словам. А теперь…

Дед не стал договаривать. Он выглядел уставшим.

Марат положил скомканную тень на стол и принялся раскатывать её, как тесто. Затем взял ножницы.

Раздался телефонный звонок. Старый дед вздрогнул и поднял трубку. Марат продолжал щелкать ножницами.

– Машина сорвалась с обрыва, – прошептал прадед.

Марат подошел к пустой рамке, открыл стеклянную дверцу и прикрепил на место бабочки черный силуэт, вырезанный из ее тени. Силуэт мамы. В районе спины четко просматривался череп.

Завершив работу, Марат посмотрел на часы: 6.66. Он оглянулся. Старый дед сидел в кресле, неестественно свесив голову.

На втором этаже дома, в дальней комнате плакала разом помолодевшая няня. Ей предстояло опекать нового, слишком юного, наследника.

Прогноз погоды не обманул – к семи вечера морозную синеву исполосовал снег.

Чагин нацепил ошейник на маленькую, вредноватую (Чагин нехорошо думал о ее родословной), кривоногую собачку, и вывел ее подышать перед сном.

Снег беспорядочно метался, как и должно быть при порывистом ветре. Бил по глазам, от хлестких и довольно болезненных ударов наворачивались слезы.

Чагин морщился, прятал лицо, прикрывался поднятым воротником, но добросовестно дожидался, пока собачка дотошно обнюхает очередной столб и ответит на послания, скопившиеся на столбе с последней прогулки.

Скоро неба стало не видно. И земли тоже стало не видно. На улице быстро расходилась, распоясывалась солидная вьюга, когда снег летает вокруг охапками, а ветер, внезапно меняя направление, прицельно швыряет эти снежные охапки то в лицо, то за воротник.

Фонарный свет над тротуаром, – жиденький, грязноватый, обычно ругаемый за тусклость, в хорошую погоду прямо-таки презираемый, – неожиданно замигал, потом восстановился, дав Чагину время подумать о том, как же все-таки хорошо, когда в метельную ночь есть над головой хотя бы такие задохлые источники света, а то бы совсем ничего было не разобрать, хоть вой. Потом, дав несколько стробоскопических вспышек, свет отключился, оставив в исхлестанных снегом глазах Чагина негатив застывших в воздухе точек. А потом фонари опять зажглись, но теперь уже горели неровно, с перепадами яркости. Впрочем, благодарному Чагину и этого оказалось достаточно, чтобы, подергивая за поводок псинку, тоже, кажется, напугавшуюся неожиданно приключившейся темноты, добраться до дома, до горячего чайника, до рот-фронтовской халвы в шоколаде, и, сидя за чаем, вытирая с бровей остатки уличной непогоды, выдохнуть.

Позже, уже улегшемуся, удобно умостившемуся между сном и явью Чагину вспомнилась эпических масштабов, как ему хотелось думать, вьюга. Немедленно возникла перед глазами картинка остановившегося в воздухе снега. Это понятно, – сонно бормотала Чагину одна (соглашательская) часть мозга, – когда свет мигает, то движение кажется прерывистым. А другая часть мозга (скептическая) нашептывала: фигня! какая же фигня! копай глубже!

Куда копать, Чагин не решил, и уснул.

Даже во сне мозг не перестает работать полностью, поэтому наутро Чагин проснулся с ощущением совершенно ясного понимания какой-то сложной, но пока неизвестной задачи. Рассеянный, он прослонялся до вечера, благо – суббота, пока неожиданный телефонный звонок не подтолкнул его к решению. Сам разговор значения не имел, совершенно обычный разговор двух скучающих знакомых, попеременно вздыхающих о том, как было раньше, когда у них была жизнь, а не то, что сейчас. Но на слове "жизнь" скептическая половина Чагинского мозга сказала: "Вот оно, бери!"

И Чагин взял, как никогда до этого.

Сначала он взял карандаш и блокнот, и долго рисовал каракули. Потом написал формулу, а сразу следом – другую. Потом он сказал "погоди-ка, я перезвоню", и нарисовал еще каракулей. А потом он понял.

Отдельная снежинка и в полете остается отдельной. Похожей на непрерывную полосу ее делает ошибка восприятия, остаточное возбуждение сетчатки.

Жизнь Чагина до сих пор представлялась ему потоком, даже не так, а так: представлялась слитным движением множества упрямых сил, энергично напирающих на горизонт, проминающих его своим энтузиазмом, и дальше радостно прущихся куда-то за край воображения. А ведь это тоже ошибка восприятия! – со счастливым испугом подумалось Чагину.

Какие потоки? какие, к черту, полосы, какое движение, если дни мои стоят уже, давно стоят, остановились сразу же, как повисшие в пустоте снежинки, а это я, пробегая по ним поверхностным взглядом, пролетая над ними со скоростью чего? света ли? ленюсь их рассмотреть, отчего они и кажутся слитными.

Он попытался представить прожитые дни по отдельности и не увидел между ними связи. Разве что поверхностную их схожесть: проснулся, вывел животное, умылся, поел, поработал, вывел животное, поел, уснул. Совершенно внешняя к содержанию рамка обыденности давала основание думать, что между днями есть связь, а ее – не было! Ничто не соединяло Чагинские дни в жизнь. А как же часы, – обеспокоился Чагин, – а минуты? Они тоже не связаны? Подумав, решил: нет, не связаны…

В изумленном Чагинском мозгу жизнь распалась на молекулы, на атомы, на кривляющиеся рожицы, и, дойдя в этом распаде до конечной пустоты, остановилась.

А жив ли я? – спрашивал себя Чагин, – жил ли я, или только верил, что жил? А как же мои дни, мои труды, мои друзья, женщины? Неужели вся мякотка этого мира, этот пусть редкий, но все же – полет, неуверенное, но все же – парение, суть только видимость? Неужто не было меня нигде, а принимал я за себя простую последовательность дней, часов, минут? Принимал за жизнь, что стояло перед глазами, внешнее, а что же тогда жизнь? Разве не внутреннее мое, живое? Но и стук крови, и боли в желудке, и стертый накануне ботинком палец тоже были внешним. Чагин мог с легкостью сказать: это моя кровь, мой желудок, мой палец, означавшее, что у крови, у пальца, тем более – у желудка, есть хозяин, кто мог бы сказать про них "это мое".

Но хозяин, как его не искать, никак не находился, он всегда оставался в тени, за вещами, за событиями, которые молчаливо и даже как-то брезгливо показывал вместо себя.

Может быть, как ни страшно это подумать, я есть пустота, – думал Чагин, – а утренний подъем, завтрак, прогулки с животинкой, про палец не забыть – сами по себе, они ведь точно – не я?

Чагин разволновался. Он понял, что исчез, причем сделал это без напряжения, оставив вместо себя двойника, со своим внешним паспортом, своим внешним лицом, а сам оказался позади, невидим, внутренний Чагин, которому теперь страстно хотелось забрать обратно свою жизнь, но он не видел, как.

Ты там на листочке каракули-то почитай, – сказала ему скептическая часть мозга, – умный человек писал…

Чагин посмотрел на записанные каракули, на формулы, погрыз карандаш, машинально отметив, что пластиковый-то далеко не так вкусен, как раньше деревянные чешские кохиноры, эх, была же жизнь…

Ну!? – сказали ему обе части мозга одновременно…

Да вот же! – воскликнул Чагин, вероятно, все-таки внешний, подменный, – вот же написано!

Формула сбоку листочка, частично закаракуленная блудливым Чагинским карандашом, ясно показывала, что все вещественное было декорацией, оно распадалось без остатка, превращаясь в последнее тепло, это всем известно, а вот что вело его туда – не имело ни формы, ни возраста. Это оно стояло за всеми днями, это оно, хохоча и гикая, неслось по ухабам за горизонт и дальше, и ему было глубоко безразлично наполнение этих дней, потому что все эти дела, заботы, подъемы, завтраки, прогулки, были как бы завихрения воды за кормой прекрасного белого теплохода, уверенный, чувственно вибрирующий гудок которого никогда не извещал об остановке, а только звал с собой – запрыгивай, кто смел, и – вперед, только вперед, в синее, теплое, соленое, счастливое, солнечное, вечно молодое.

Как же я жил? – ошалело соображал Чагин, – да ведь я и не жил совсем, только притворялся живущим, кадавр на ниточках. А жизнь-то – вот она где! А как же… как бы мне… – заволновался Чагин, переворачивая листочек чистой стороной, – я ведь тоже хочу так жить, чтобы навсегда, вечно, солено и солнечно.

Формулы выпрыгивали из-под карандаша как брызги из-под колес. Чагин нарисовал график, прикинул параметры, вытащил справочник и прошерстил несколько страниц текста. Кинулся в ящик стола, где хранились вещи, что некуда деть и жалко выбросить, и – нашел! наконец, нашел, – заплясал, победно потрясая своей находкой перед зеркалом, перед двойниковым собой, показывая себе самому галстучную булавку из особого, сверхплотного сплава, бой-булавку, подаренную коллегами на юбилей. К черту юбилей, когда нашлось!

По расчетам, плотность этого сплава позволяла, отдавая по электрону в пользу – язва ее порази – энтропии, несколько тысяч лет (а тысяч ли? ой, если не больше!) путешествовать вдоль линии жизни, на которую нанизывались неуклюжие, совершенно внешние, как панцирь для краба, корявые дни, принимаемые раньше за жизнь. Точно, как крабовый панцирь скрывает трепетную внутренность, так и рутина дней скрывала настоящего Чагина, который теперь освободился. А вот какова станет его форма, если без панциря?

Формулы об этом умалчивали.

Ну и пусть, решил Чагин, пусть хоть крабом, но это будет моя естественная форма, хоть чернильным пятном, но зато – наинастоящая, ничем не стесненная жизнь, и – свобода!

Дальнейшее, когда принципы действия Чагинского преобразователя стали ему понятны, оказалось на удивление простым: паяльник, провода от лампы, разобрать старый приемник (там же волны! хорошо по волнам!), как сладко и ностальгично пахнет канифоль! и вот тут еще паяльничком провести. Это оставим дома, а это – Чагин с гордостью посмотрел на жестяную конфетную коробку с торчащей антенной – с собой.

Забрав кривоногого с розовым языком товарища, Чагин вышел из подъезда. Вечер был тих, вчерашней вьюги не было и в помине. Решительным шагом Чагин прошел к электрическому столбу, настороженно оглянулся. Никого не увидев, достал из-за пояса припасенный жестяной половник и подбросил его вверх. Половник, коснувшись проводов, закоротил, разлетевшийся сноп искр посыпался вниз, туда, где только что стоял Чагин, а он, воспользовавшись кратковременным возмущением электрического поля, исчез, растворился между минутами, секундами, перешел из внешнего во внутреннее, слился с током жизни и, крича от радости, помчался одновременно во все места мироздания, потому что это только видимость, что у мироздания есть места, а на самом деле есть только стремление. Туда, где белый теплоход на ласковых волнах несется в свет.

На этом можно было бы закончить, и закончим, но сделаем небольшое добавление, что, когда фонари начинают прерывисто мигать от замыкания ли, по другой ли причине, в стробоскопическом мерцании можно увидеть человека с собачкой на поводке, вроде бы спокойно гуляющего, никуда не спешащего, но пребывающего одновременно везде, а здесь заметного только потому, что такова грубоватая природа нашего зрения.

По понедельникам я начал маме врать. Сначала было непросто, с фантазией у меня, как оказалось, не очень хорошо, но со временем привык. А потом узнал, что именно мама в моем вранье виновата. И бабушка. Это они вынуждали меня к вранью. От кого узнал? Так от Тани.

Таня – мой психолог. Это зашибись как круто иметь личного психолога в двенадцать лет. На терапии настоял папа. Я, конечно, орал, что не позволю чужой тетке в моих мозгах ковыряться, что это нарушение прав ребенка! Я понимал, что с трудом справляюсь с мамой и бабушкой, постоянно контролировать каждое слово тяжело, а тут еще психолог. Но после первого же сеанса, на который меня притащили силой, решил, что не так это и плохо – проводить час в компании с приятной во всех отношениях теткой и не взвешивать каждое слово. Таня – первая из незнакомых взрослых, кто позволила, нет, даже настояла, чтобы я обращался к ней на “ты” и по имени. Минут пятнадцать в начале сеанса мы потратили на то, чтобы я легко произносил: “Привет, Таня”. Я, честно говоря, даже не думал, что это так сложно. Взрослая красивая Таня – это совсем не то же самое, что прыщавая дура одноклассница.

– Привет, Таня.

– Привет, Петя.

Да, меня зовут Петя. Дебильное имя. Назвали в честь деда, которого я никогда не видел. Зачем, спрашивается? Даже мама не Петровна, как следовало бы, а Андреевна, потому что бабушка после горячо любимого Пети не впала в тоску до такой степени, чтобы остаться одной, а успела еще раз выйти замуж. Новый муж удочерил мою маму, и та поменяла отчество, а на мне решили отыграться. Ладно, проехали, Петя так Петя.

Итак, по понедельникам я начал врать. Дело в том, что каждое воскресенье с девяти утра до девяти вечера я провожу с папой. По постановлению суда. Меня, честно говоря, это очень устраивает. С папой весело. Ему со мной, наверное, не очень. С чего я взял? Ну, пока родители не развелись, папа никогда не проводил со мной целый день. Значит, ему со мной было неинтересно. Поэтому я сильно удивился на суде, что папа вдруг вступил в борьбу с мамой за один выходной. Мама-то рассчитывала полностью отлучить нас друг от друга. Маму на это дело подбивала бабушка, которая жена покойного Пети. Бабушку зовут Арнольда Марковна. Характер имени соответствует: если бабушкой провести по металлу, то она высечет искры. Работает бабушка аккомпаниатором в филармонии. Папа как-то сказал, что он бы бежал от такого аккомпаниатора без задних ног. Сказал в присутствии Арнольды (я именно так называю бабушку) и мамы. Арнольда настояла, чтобы мама обиделась и перестала с папой разговаривать.

– А мне можно с папой продолжать разговаривать? – уточнил я.

– Ты мужчина и должен уметь делать выводы, – ответила бабушка.

Я сделал вывод и продолжил общаться с папой. У меня просто другого выхода не было, так как мама через меня передавала папе просьбы и поручения. Папа с мамой разговаривал напрямую. Арнольда в те критические для нашей семьи дни приходила каждый день, чтобы контролировать обстановку. Или, как считал папа, подливать масла в огонь. Именно после той ссоры родители решили развестись. Не успел папа съехать, как Арнольда поселилась в нашей квартире. Сказала, что ей от нас легче добираться до работы. “Блин”, – подумал я тогда, – “еще бабушки нам с мамой недоставало”. Арнольда переехала не одна. Привезла с собой кота и рояль. До появления рояля я считал нашу квартиру большой.

И теперь по понедельникам мне приходится врать. Потому что именно в понедельник, с самого утра, перед школой во время завтрака Арнольда с мамой выпытывают подробности дня, проведенного с папой. В воскресенье выпытывать не получается, так как папа не унижается до того, чтобы проститься со мной в подъезде. Он провожает меня до квартиры и сдает с рук на руки маме. Мама хватает меня, обнимает, целует, ощупывает руки-ноги, как будто я вернулся с войны, а Арнольда начинает сыпать претензиями: раньше её раздражало присутствие папы в нашей жизни, теперь раздражает его отсутствие. Пока они препираются в коридоре (папу дальше коридора в квартиру, которую он продолжает оплачивать, не пускают) я успеваю отбиться от мамы, нырнуть в постель и притвориться спящим. Поэтому врать приходится по понедельникам. Не хочу я им рассказывать про наш с папой выходной. Не хочу! Предпочитаю говорить: “Было скучно” (чувствую, что эта фраза доставляет обеим удовольствие).

– Тебе с папой скучно или скучно вообще? – уточняет Арнольда.

Я киваю с набитым ртом. Кстати, набитый рот – прекрасный повод не вступать в диалог. Можно в ответ на вопросы просто нечленораздельно мычать.

– Не разговаривай, когда ешь, – говорит Арнольда. – Это неприлично.

– А задавать вопросы, когда я ем – это прилично? – вскидываюсь я.

– Видишь, – обращается бабушка к маме и тычет в меня пальцем, что, на мой взгляд, тоже очень неприлично. – Видишь, как твой сын хамит? Это все последствия общения с воскресным папой. Надо эти встречи пресечь!

И я понимаю, что в следующее воскресенье, когда папа приведет меня домой, ему будут выговаривать за мое хамство. Кому можно выговорить за хамство Арнольды, если ни первый муж Петя, ни второй муж Андрей не дожили до моего рождения?

– Кому можно выговаривать за хамство Арнольды? – спросил я папу. – Кому она интересна? Кто отвечает за её воспитание?

После этих вопросов и появилась в моей жизни психолог Таня. Не сразу, конечно, появилась. Папа долго добивался маминого разрешения. Мама сомневалась, прижимала руки к груди, а Арнольда… О, Арнольда сражалась за меня всеми доступными и не очень средствами, но папа проявлял завидное упорство.

– Если вы против психолога в жизни Пети, то я против вашего присутствия в его жизни, – сказал папа бабушке. – Или съезжайте с этой квартиры, или…

Квартира в центре города перевесила нелюбовь к психологии.

* * *

Своего кабинета у Тани не было. Она принимала дома. Я, честно говоря, боялся, что мама возьмет на себя наши походы к психологу. Будет меня провожать, потом пытать Таню – о чем мы говорили, правильно ли я отвечаю на поставленные ребром вопросы. Или, что еще хуже, походы к психологу возьмет на себя Арнольда, которая, с её же слов, работает только ради удовольствия, а так – на пенсии. Но, как ни странно, они повесили эту обязанность на папу. Мама не могла водить меня в среду вечером, так как именно по средам на работе завал. Я же подозревал, что у мамы намечается новый муж. А Арнольда… Даже не помню, что придумала тогда бабушка, чтобы оставаться дома.

И вот папа привел меня к психологу. Сам сразу ушел, сказав: “Не буду мешать”. Честно говоря, Таня мне сразу понравилась, но я продолжал упрямиться. Потом мы, как два дурака, репетировали: “Привет, Таня”.

А потом… А потом Таня неожиданно спросила: “Кем бы ты хотел быть, чтобы чувствовать себя сейчас спокойно? Примерь на себя какой-нибудь образ, можно даже образ кого-то из родителей. Или бабушки”.

“Откуда она знает, что у меня есть бабушка?” – мелькнула мысль, но я не успел ее додумать, так как Таня повторила свой вопрос:

– Кем бы ты хотел быть, чтобы чувствовать себя спокойно?

– Ежом, – ляпнул я.

Таня удивленно вскинула брови. Мне, честно говоря, самому стало смешно, но я вновь твердо повторил:

– Я хотел бы быть ежом.

Психолог выдвинула из-под дивана, на котором я сидел, коробку, полную всякого барахла, пошарила в ней и вытянула, к моему изумлению, шкурку ежа. Кинула мне, я неловко поймал и охнул. Сильно укололся.

– А… где… Ну, где сам ёж? – проговорил я, заикаясь. – Ты их убиваешь, что ли, ради шкурки?

– О еже не думай. Думай о том, что ты легко получил желаемое.

Дальнейшее помню смутно. Таня что-то говорила, я кивал, даже если был не согласен, а сам все ощупывал шкурку и, если кололся, негромко охал.

После сеанса папа встретил меня у подъезда. Я, пока спускался, нацепил шкурку на голову. Папа то ли ничего не заметил, то ли сделал вид. Он хлопнул меня по плечу.

– Ну, как тебе Таня?

– В смысле?

– Как прошла ваша встреча?

– Нормально, – ответил я и поглубже засунул руки в карманы. Мне не хотелось разговаривать. Хотелось все сначала обдумать самому.

Папа, как обычно, проводил меня до квартиры. Мама кинулась ко мне с объятиями и, охнув, отскочила.

– Колючий ты какой-то, – мама ощупывала меня взглядом, и я понял, что и она не видит натянутой на голову шкурки.

Единственный, кто почувствовал неладное, – бабушкин кот. Он безостановочно шипел и пытался зацепить меня лапой.

Арнольда, верная своим привычкам, начала препираться с папой. Я прошел в свою комнату, спрятал шкурку среди вещей и лег спать.

* * *

Встречи с Таней с нетерпением начал ждать уже с четверга. В воскресенье только о ней с папой и говорил, хотя, в принципе, рассказывать было нечего, я, действительно, мало что запомнил из нашей беседы. Про шкурку, конечно, умолчал.

– Ты смотри мне, – шутливо сказал папа, – не влюбись.

– Не влюблюсь, – хмыкнул я.

* * *

Мне моя жизнь начала нравиться. Мама с Арнольдой перестали раздражать. Нет, они не оставили меня своим вниманием, но, натыкаясь на иголки, отступали. Я практически перестал снимать шкурку, разве что спать в ней не ложился. Исключения делал только для Тани и папы. В школе меня перестали донимать и учителя, и одноклассники. Я сам не знал, как это объяснить, но был доволен. Единственный, с кем полностью разладились отношения, был кот. Но он меня мало интересовал.

А потом Арнольда все испортила. Её, оказывается, все же взволновала моя колючесть. Надо же! Я-то думал, что кому-кому, а ей уж точно нет до меня дела. Маме в те дни я, действительно, был неинтересен. Мама с головой погрузилась в новый роман. Я оказался прав – вечерами мама задерживается вовсе не из-за аврала на работе.

Так вот, Арнольда решила, что виной тому, что ко мне стало трудно подступиться – психолог. Бабушка навела справки и выяснила, что никакой Таня не психолог, а новая пассия папы, и папа не придумал лучшего способа нас познакомить и сблизить, как представить Таню лучшим специалистом в области детской психологии.

Мне было так больно и обидно, что я впервые лег в шкурке спать. Плакал всю ночь, но ни мама, ни Арнольда не вмешались, хотя я прекрасно слышал, что и они не спят.

На следующий день я не пошёл в школу. Решил не выходить из своей комнаты. И опять мне никто не возражал. Мама лишь принесла блюдце с молоком и яблоко.

Днем Арнольда вызвонила папу, ему хватило ума не привести Таню. Взрослые устроили совет. Сначала все протекало мирно, каждый старался держаться в рамках приличия. Первой не выдержала бабушка и чем-то уколола папу. И понеслось! Я лежал в своей комнате и слушал, как мои родные, борясь за меня, обвиняют друг друга в чем только можно.

– Из-за тебя мальчика не отдали в музыкальную школу! – кричала Арнольда.

– Из-за меня? – возмущался папа. – Мне помнится, что вы сами подтвердили полное отсутствие музыкального слуха.

– А я, а я… – вела свою партию мама.

– Мои надежды… – это папа.

– Имя покойного деда… – вспомнила первого мужа Арнольда.

– Разболтанный…

– Дерзит…

– Стал колючим…

На этих словах я перестал слышать крики за стеной. Поднялся с кровати, пересел в кресло. Взял баскетбольный мяч и начал бить в стену.

Бум

Бум

Бум

Первой в комнату заглянула бабушка.

– Хочешь, я сыграю для тебя на рояле? – спросил я, улыбаясь.

– А ты можешь? – Арнольда впервые выглядела растерянной.

Я прошел к инструменту, сел, откинул крышку привычным жестом и заиграл.

Бум

Бум

Бум

Следующей в мою комнату осмелилась заглянуть мама.

– Знаешь, – обратился я к ней, – по итогам года я – круглый отличник.

– Правда? – обрадовалась мама. – Какой ты молодец.

– Помоги мне решить задачу по геометрии из учебника для десятого класса, – попросил я маму.

– С удовольствием. Я и не знала, что ты уже штудируешь этот учебник.

Мы с мамой сели за стол и склонились над тетрадью.

Бум

Бум

Бум

В комнату заглянул папа.

Я точным ударом направил мяч в кольцо.

– Я и не знал, что у тебя в комнате баскетбольное кольцо.

– Я и сам не знал. Хочешь, покидаем мяч на площадке?

– Хочу.

Я взял мяч, и мы с папой вышли в подъезд.

Нас не смущали доносившиеся из квартиры звуки рояля и мяча о стену, мы бежали вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

Бум

Бум

Бум

Я продолжал сидеть в кресле и бить мячом. Шкурка ежа приятно покалывала. Те три Пети, которых разобрали взрослые, меня совсем не волновали. Я решил не выходить из комнаты и остаться самим собой. Остаться ежом.

Фыр

Фыр

Фыр

В темноте горит ярко-бирюзовый стеклянный прямоугольник, булькают пузырьки. По углам комнаты трещат свечи, ждут моего сигнала.

Знаешь, нам тут притащили с рыбалки двух карасей и бросили в аквариум – теперь с двумя оранжевым и тремя какими-то там ещё декоративными пендюрками плавают испуганные рыбины, на общем фоне почти гигантские. Одна покрупнее, другая помельче. Все время рядышком друг с другом, с местными не тусят. Оно и правильно – о чем им говорить с этими оранжевыми хипстерами – те-то всю жизнь в четырёх комфортных стенах с блестящими камешками. Видели ли они живую реку? Проигрывали соблазну поддаться на наживку?

Не тот круг общения, короче.

Делаешь шаг к аквариуму, и они улепетывают за керамический кораблик, если хвост не помещается, то хоть голову прячут – вот ведь глупые – не понимают, что уже поздно. Я б прислала фотографию, возродить наш длинный двусторонний монолог, только смысл? Тебе ведь что я, что рыбы, все – скучная пресная глупость.

Что тебе моё нытье, очень приземленное, совсем не изысканное: про ремонт стиральной машины, про суку-начальницу, про то, что я не замужем – и сейчас и лет через десять – тоже.

Я вот все думаю: как там твои богемные друзья? Развлекают тебя, да? Веселятся? Слушают твои песни? Радуют?

Не то что я, да?

Репостят экспериментальные квартирники, ссылаются на тебя в сторис с фоткой с последнего концерта, говорят, мол, "замечательный светлый человечек!", трепятся и самовыражаются. Улыбаются, как будто им не все равно.

Нет, ну правда, ну что им до тебя? Держат ли они кулачки, чтобы твой голос не дрогнул? Ставят свечки? Наводят порчу на конкурентов? Нет, не со зла, а непроизвольно, от больших чувств, от волнения. Могут они так?

Они, наверное, не тянут тебя к земле своими безграничными привязанностями?

Не то что я.

Когда я думаю о тебе, я превращаюсь в рыбу.

Секунду назад шла по земле ногами в ботинках, а потом – хлоп! – я карась, бьющий хвостом по асфальту. Мне нечем ходить, мне нечем дышать, мне нечем жить.

Я кое-как склеенный сосуд, внутри – пустота, из которой ничего не вытащить, в этой шляпе нет кролика, что теперь вываливать на жертвенный алтарь?.. Чем мне платить?..

"Твоя любовь – как кит. Это внушительно, впечатляюще, даже грандиозно, но для меня – слишком. Я столько не съем. Чужие чувства, тем более, такие сильные – это большая ответственность, для меня это перебор".

Вот ведь изысканный способ сказать "не дави на меня". Вот ведь хороший способ спрятаться.

Какой, к чертям кит?! Я – карась. Я просто карась в неблагоприятной ситуации – даже не на сковородке – вот где была бы катастрофа! Но и не в холодильнике – никаких шансов, что меня разморозят через тысячу лет и проведут в чудесный новый мир.

Я в аквариуме. Среднего такого размера, с ублюдским таким оформлением. В полном одиночестве, тупая рыбина, непонимающая, что с ней происходит.

Сто лет таким не занималась.

Нашептывать, наколдовывать всякие глупости, вроде того, чтоб сложилось с деньгами, или подсидеть какую-нибудь наглую морду – это все пустое, магия – она совсем не в этом. Чтобы случилось настоящее волшебство, надо, чтобы нахлынуло. Чтобы затопило, чтобы наполнилось и полилось через край – из глаз, ушей и ноздрей, и вот тогда все само собой сделается. Все само создается, дикие вещи творятся. У кого-то инфаркт, у кого-то ограбление, а я ни причём, оно – само. Результат, конечно, не предсказать, но так и в этом и смысл – кидаться в пучину и не ни на что не надеяться.

Я – сосуд разбитый, я сосуд пустой, меня так просто не наполнить, меня не зацепить. Поэтому и занимаюсь всякой белибердой. Но с тобой – все по-другому. Ты – как явление природы. Вполне постижимое, но такое невероятное. Что-то задеваешь, наступаешь, всегда случайно, на горло, на сердце. И сразу ливень, и сразу я до краёв. И все само, клянусь, оно само получается.

Ты не бойся.

Мы теперь в безопасности. Вот это – идиотский корабль, вот то – статуэтка осьминога. Водоросли пластиковые, зато красивые. Кормят через день, в принципе неплохо. Мы теперь (наконец-таки!) в одной лодке, мы теперь не разлей вода, теперь все твои песни – только для меня. А этих, за стеклом – не бойся, они нам уже ничего не сделают.

У Агаты была розовая, словно рассветное небо, кровь. Это как голубая, только лучше – так маленькой Агате давным-давно объяснила мама. Графьёв всяких голубокровых, говорила она, пруд пруди. Куда ни глянь, одни дворяне столбовые, и у каждого клад закопан на заднем дворе. А розовый эликсир в венах, искрящийся и нежный, большая редкость. Как им распорядиться, мама суживала глаза, я тебя научу. Когда в возраст войдёшь.

На тринадцатое Агатино лето мама стиснула её руку и повела в кабинет, куда раньше заходить воспрещалось. Они шли мимо чучел и золотых ваз, мимо гобеленов и белокаменных статуй, мимо цветущего сада с бабочками и журчащего фонтанного дворика – в глубину, в сердцевину дома. Сухо хрустнул, как косточка, ключ в замке. Мама пропустила Агату вперёд.

Вначале Агате подумалось, что кабинет пуст. Там даже пахло так: пустой комнатой. В середине, действительно, ничего не было – ни стола, ни диванчика, лишь расстилался во все стороны, доходя до эркера, берёзовый паркет. Слева на стене что-то сверкнуло. Потом справа. И опять слева. Агата замотала головой, ловя блики, и заметила встроенные шкафы без дверей, наподобие книжных. На полках стояли светлые, до блеска намытые блюдца.

Мама, покачивая страусиным пером на модной чалме, подошла к шкафу, двумя пальцами достала блюдечко и села на пол. Похлопала ладонью рядом, призывая Агату присоединиться, и зачем-то вынула из чалмы перо.

– Колешь, обводишь, призываешь, – сказала мама.

Она взяла Агатину руку и резко ткнула в палец кончиком пера. Оно оказалось острое, точно иголка, и пропороло кожу. Агата сморщилась от боли. На подушечку нехотя и дрожа, будто её разбудили и вытащили из-под тёплого одеяла, вылезла розовая капля. Мама прижала Агатин палец к краю блюдца и провела по кругу. Получилась каёмочка.

– А теперь смотри.

Белый фарфор задымил-забурлил, и из блюдца попёрли лица, но не целые, а кусочки. То нос всплывёт, то подбородок – овощи в кипящем бульоне. Агата вскрикнула, отшатнулась, но вскочить и убежать не решилась. Бурление замедлилось и вскоре прекратилось. Мама сдула пар. Из блюдца глядел, недоумённо хлопая глазами, черноусый мужчина.

– Агата, где твои приличия? – зашипела мама. – Представься и поговори с господином.

– О чём? – пискнула Агата.

– О том. О любви! – мама встала и вышла из кабинета.

Агата смотрела на черноусого. Черноусый смотрел на Агату.

– Кхе-кхе, хорошая сегодня погода, вы не находите? – начал он.

Агата ойкнула и, подцепив блюдце, перевернула его вверх дном. Вскочила на ноги, попятилась к двери. Черноусый гулко бормотал что-то. Агата различила слово «темно».

– Больше никогда так не делай, – отчеканила мама, явившись вечером в Агатину спальню. – Дураков, конечно, на наш век хватит, но разбрасываться ими – непозволительная роскошь. – Она села на край кровати. – Слушай и запоминай. Колешь, обводишь, призываешь. И так три раза – три дня подряд. Нельзя, чтобы очередной усатый сом соскочил с крючка. В первый и второй дни лепечешь про чувства и прочую ерунду: мол, влюбилась в вас с первого взгляда, отныне и вечно душа моя принадлежит только вам, и вы вправе делать со мной всё, что пожелаете. – Мама, и правда, лепетала – Агата ещё ни разу не слышала, чтобы она говорила таким ласковым, иступлённым и проникновенным тоном. – А на третий день, на третий раз, спрашиваешь…

К своему шестнадцатому лету Агата вполне освоила науку розовой крови. Колола, обводила, призывала. Лепетала, обещала отдаться душой и телом, клялась в вечной любви. А на третий день, ресничками попорхав, интересовалась:

– Князь сердца моего, откройся, не утаи: зарыт ли у тебя клад на заднем дворе и, если зарыт, то где конкретно?

Глаза у князя стекленели, рот приоткрывался, и наружу выкатывались слова – будущие жемчуга да смарагды. Как и обещала мама, на третий день мужчины всегда выбалтывали правду. Чего не спросишь – получишь честный ответ.

– А спрашивать, – настаивала мама, – нужно только о кладах. Больше ничего тебя интересовать не должно. Ты же не хочешь закончить, как тётка Христина? Начала спрашивать всякую ерунду про устройство мира, науки разные, так и сгнила в нищете, в очочках да с книжонкой. Не нужно нам никакого образования, покуда в жилах течёт розовая кровь.

Так и жили Агата с мамой: пачкали блюдца, вызнавали про клады. Выкапывать сами не ездили, у мамы бригада была, проверенная. А то мозоли от лопаты – больно и некрасиво. Об этом мама, по её словам, знала не понаслышке. А вот о чём она не знала, так это о том, что у дочери есть секрет.

Началось девятнадцатое Агатино лето, и мама вдруг засобиралась в путь. Сновали по дому слуги, укладывались в сундуки меха и украшения, и в воздухе висел густой запах прощания. Сколько бы не спрашивала Агата маму, куда она отправляется, та лишь отмахивалась: в отпуск. А где тебя искать, если что, пыталась вызнать Агата. И снова получала ответ-не ответ: нигде.

И только перед самым-самым отъездом мама, обернувшись с порога, призналась:

– Не дочь ты мне, вот что. – Вздохнула, улыбнулась, словно полегчало ей. – Какие уж тут дочери с нашим ремеслом. Просто нужно было кому-то передать знания. Обучить всему, вот и взяла тебя. А теперь всё – пора для себя пожить наконец-то. Будешь каждый месяц мне процент от сделок перечислять. Слуги за этим присмотрят, чтоб не вздумала обдурить. И ещё… – глаза сузились. – Не ищи меня.

Агата застыла восковой свечкой, а мама, даже не попрощавшись, уехала в свой вечный отпуск в неведомом нигде. Больше Агата её не видела. Процент она перечисляла исправно, пока письма с чеками не начали приходить назад, а слуги, следившие за соблюдением сделки, не сошли в могилы. Случилось это довольно скоро, на тридцатое Агатино лето, и тогда она решила, что больше ни разу, никогда в жизни, не спросит про клады. Внутри у неё всё было изрыто-изъямлено, будто оттуда тоже доставали сокровища. А ведь правда – доставали.

Агата тщательно скрывала от матери, а поначалу и от себя самой, что почти всякий раз, лепеча о любви, она не лгала. Год за годом она колола, обводила, призывала – и влюблялась. Не во всех, но во многих. Примерно в каждого третьего. И казалось Агате: какая ерунда этот клад! Ну возьму я его, что ж с того? Если князь сердца моего любит меня, я верну ему всё обратно, а в придачу отдам всю себя. Да только ни один князь не желал видеть Агату после того, как к нему на двор наведывались копатели.

…Она шла мимо побитых молью чучел и тумб, на которых раньше стояли золотые вазы, мимо голых стен и опутанных паутиной белокаменных статуй, мимо увядшего сада, где ещё встречались на полу мёртвые сухие бабочки, и молчаливого фонтанного дворика – в глубину, в сердцевину дома.

Миновав ряд опустевших шкафов, Агата достала предпоследнее блюдце. С трудом опустилась на пол – колено последнее время странно поскрипывало. Уколов палец, Агата привычным движением нарисовала розовую каёмочку и приказала сердцу не трепыхаться: сегодня третья, решающая встреча. Когда из блюдца выглянул старик с бакенбардами, Агата без обиняков спросила:

– Любишь ты ли ты меня, князь сердца моего, как я люблю тебя?

– Да когда ж ты от меня отстанешь, дура старая? – рявкнул он в ответ. – С какого рожна мне тебя любить?!

Агата кивнула, подняла блюдце и швырнула в стену. Посидела немножко, покачалась из стороны в сторону, повыла – да и пошла прибираться. Сгребла осколки в совок, понесла в кладовку.

Внутри пахло пылью и жимолостью. Агата высыпала осколки на груду других и, вздохнув украдкой, подумала: «Ну ничего, завтра попробую снова».

Я родился, чтобы стать рок-звездой. Явился на свет с металлом в зубах, причем буквально. В моей крови бурлило столько свинца, что заряжались батарейки. Наверно, это нормально, если живешь в промышленном городе. Издержки прогресса, так сказать.

Благодаря материнским усилиям, я вырос самым обычным подростком, не считая сверхслабого здоровья, проблем в учебе, гиперактивности, вспышек агрессии и легких суицидальных припадков.

– Сразу видно, «любимчик» судьбы, – шептались за спиной старушки у подъезда. Оставалось только молча кивать. Редко на ком она ставила настолько жирный крест. К четырнадцати годам я мог похвастаться полным отсутствием планов на будущее, круглым нулем друзей и рекордными 999999 очками в тетрисе.

А потом мама, словно ушлый данаец с конем, подарила мне гитару. Никогда не забуду, как первый раз взял инструмент в руки. Дешевенькая Флайт – фанерный корпус, кривенькая дека… Но стоило лишь дёрнуть за струну, как звуковая волна прошила тело, ударилась об атомы свинца, которые, закипев, выдали такой дисторшн, что ни у кого из соседей не осталось сомнений – родился новый Дэйв Мастейн.

Тетрис был забыт. Я открыл для себя мир рок-н-ролла.

Пока все бегали за девчонками, я стирал пальцы о гитарные струны, разучивая соло партии Мура, Блэкмора и Дио. А когда мне стукнуло восемнадцать – пришло время большой сцены. Увидев по телевизору объявление о поиске сверхновой звезды, я, долго не раздумывая, помчался в столицу. Флайт покачивалась на ремешке за спиной, а в сумке “Абидас” болтался стыренный у класснухи парик, мамина косметичка, платформы сестры и тысяча рублей, которую я заработал, играя "Группу крови" возле местного военкомата, прилепив ко лбу справку о негодности.

В столице меня ждала пятьсот семьдесят шестая подлость от жизни. Оказывается, я был не единственным гитаристом-самоучкой, умеющим играть все хиты Нирваны. Черт, я не входил даже в первую сотню! И некоторые парни пришли явно подготовленнее меня – в цветастых лосинах и с перманентной завивкой. А кое-кто нацепил лиловый плащ, один в один как у старичка Оззи. И под плащом даже вырисовывались мускулы!

Когда подошла очередь на прослушивание, я успел растерять половину сценического шарма. Парик сбился, я вспотел, тушь и губная помада размазались по щекам, а платформы пришлось выбросить из-за болезненного вывиха правой ноги. Зато я чувствовал себя по меньшей мере Джином Симмонсом, который впервые выступает в Квинсе. Увы, моих восторгов никто не разделял – отбором звезд занималось трое скучающих человек, выглядевших подозрительно попсово.

Задрав нос и высоко подняв голову, чтобы парик окончательно не свалился с башки, я выдал первые ноты гитарного риффа Айрон Мейден. Но меня тут же оборвал пухлый бородатый мужик:

– Арией уже никого не удивишь… Давайте лучше что-нибудь своё!

Он попал Ахиллесу, то есть мне, прямо в пятку. Ведь я играл только по чужим нотам.

Под холодными, оценивающими взглядами, пальцы неуверенно пробежались по ля минорной пентатонике. Да, в моих жилах тек расплавленный свинец, но сейчас он собрался в районе мочевого пузыря, поэтому сымпровизировать я смог только весьма хиленькую вариацию “Creep” от Радиохед с неуверенным вибрато на подтяжках.

– Может попробуете хип-хоп? – вздохнула девушка в розовой кофточке. – Или рэп зачитать? Сейчас очень модно!

Слово "рэп" ударило как триггер. Рассудок помутился, я зарычал гроулом словно Леос Хеллскрим и попёр на жюри. А потом внезапно очнулся, лежа на мостовой с опухшим носом и выбитым зубом. Перед глазами маячили ярко-желтые кеды с вышитыми одуванчиками. Я проследил взглядом по длинным ногам, ультракоротким шортам, и футболке с Наруто. Из-под длиннющей челки выглянула подмигивающая мордашка.

– Будешь играть в моей группе! – скорее утверждая, чем спрашивая, незнакомая девчонка протянула носовой платок и доброжелательно улыбнулась оскалом маньячки. – А я тебе Бигмак куплю.

Голод поборол страх. Так мы познакомились с ДиДи.

+++

Кроме меня группа включала готическую принцессу клавишных Лидию и радужную драм-машину с ласковым прозвищем Василий.

Первая репетиция началась хорошо. Дандильон (или сокращенно ДиДи) поделилась стихами, записанными в голубеньком блокноте. Я пробежался по строчкам.

– Баллада?

Дандильон кивнула.

– О лунных детях.

– О ком?

– О детях Луны, зажигающих на небе звезды. Ну, точнее о ленивых детях Луны, которые должны были зажигать звезды. За непослушание их отправили на Землю, и каждую ночь они тоскуют по дому и умоляют мать о прощении. А там, где падают их слезы, вырастают одуванчики. Видите, вот эта строчка: «прости, прости», а потом вот эта: «домой пусти».

– Ага, – кивнула Лидия. – Хотя мне больше нравится: «летят одуванчики» и «летят одуванчики». Великолепная рифма, как она пришла тебе в голову?

Дандильон захлопнула блокнот.

– Если замечаний больше нет, начинаем придумывать музыку. Я думаю, тоника соль мажор…

После этих слов репетиция стремительно начала походить на драку.

ДиДи хотела исполнять меланхоличный рок, вроде Айлишь, Дель Рей или Наутилусов. Лидия, завернутая во все чёрное, теребила крест на груди и кричала про Мандрагору Скрим, Хим и Агату Кристи. А я и Василий (но это не точно) дружно представляли фан-клуб АС/ДС, Пантеры и Эпидемии.

После полуторачасового спора и легких обменов тумаками, мы наконец-то решили исполнять нечто среднее между Аврил Лавинь и Металликой. Василий застучал ритм, Лидия наугад тыкала ноты, и я подумал, что ничего стоящего точно не выйдет, как вдруг Дандильон открыла рот и начала петь.

Вау.

Нет, не так.

ВААААУУУУУУ!

Где-то далеко заплакала Тарья Турунен, а Эми Ли подавилась бутербродом. Кто бы мог подумать, что у ДиДи такой ангельский голос! Мы с Лидией переглянулись и выжали максимум из наших инструментов, чтобы хоть чуть-чуть дотянуться до уровня нашей вокалистки. Наконец-то в старом гараже зазвучала музыка.

Репетиция пролетела на одном дыхании. Оставалось решить последний, но очень важный вопрос.

– Как мы назовем группу?

– Одуванчик? – предложила ДиДи, невинно хлопая зелеными глазами.

– Металлический одуванчик, – добавил я сурово.

– Черный металлический одуванчик, – передобавила Лидия, высунув проколотый язык. Василий слабо пискнул в углу.

– Славненько! – улыбнулась ДиДи.

Нас определённо ждал успех.

+++

Чем больше времени я проводил с ДиДи, тем больше убеждался, как мы похожи. Почти ровесники, выросли без отца, плохо учились в школе и одержимы музыкой. Я понимал дух её песен гораздо лучше Лидии и настраивал Василия так, как она хочет. Дандильон успокаивала меня, даже когда просто сидела рядом, а если уж в груди разгоралось пламя, помогала переплавить чувства в чудесные мелодии – такие же прекрасные, как голос ДиДи.

Любовь витала в воздухе. Неудивительно, что мы за месяц записали альбом.

+++

– Ну что, сколько там народу?

– Тысяч двадцать. Или пятьдесят. Но точно не больше ста.

Я нервно задышал. Меня мутило, тошнило и бросало в холодный пот. Тут выступали Скорпионс и Аксепт, Сплин и Би2, Земфира и Чайф. И теперь пришла наша очередь.

– Не дрейфь, – протянула Лидия, подправляя мне грим. – Это всего лишь сцена. Максимум, что они сделают, это бросят в тебя бутылкой.

– Пустой?

– Если повезет, то да.

Зал громко скандировал: «ЧМО! ЧМО!». Я уже хотел было возмутиться, а потом вспомнил, что это название нашей группы. «Черный металлический одуванчик» взлетел на вершины чартов. Казалось, ещё вчера я украл мамину косметичку, а сегодня уже крашу ресницы тушью от Мак. Немыслимо!

Рука сжала гитарный гриф. Нет, не старенький, фанерный Флайт. Теперь мы были настоящими музыкантами и играли на настоящих инструментах – я дергал струны бордовой Гибсон, а Лидия стучала по клавишам новехонькой Ямахи. С нами остался только старичок Василий, так как, во-первых, он являлся членом семьи, а во-вторых, потому что у нас кончились деньги.

Я поискал взглядом Дандильон. Она стояла на цыпочках и подглядывала на зал из-за кулис.

– Когда нас объявят, уже наступит ночь.

Да, на юге темнело быстро.

ДиДи выглядела просто великолепно. Всё то же ультракороткое мини, ярко-желтые кеды и немного маньячная улыбка. Страхи отступили прочь. Я ни за что не облажаюсь, ведь она верит в меня.

– Дандильон, – начал я неуверенно, но тут же расправил плечи. Сейчас или никогда! – Я люб…

Она закрыла мне рот ладонью и печально шепнула: – Ты тоже мне нравишься. Но… Мы слишком разные. Ты парень, а я девушка.

А потом ДиДи поцеловала меня, мимолетно, как бабочка, и выбежала на сцену под восторженный рёв фанатов. На губах осталась горечь с запахом цветочной пыльцы.

+++

Из гитары с треском вырывались молнии. Я кипел и плавился, выплескивая ярость, словно пробудившийся вулкан. Струны изгибались и звенели под мощными ударами гнева и разочарования. Судьба снова подсунула подлянку, в пятьсот семьдесят седьмой раз. Но теперь, она ударила в самое сердце.

Но, чем больше я рычал от боли, тем насыщенней звучала музыка. Поклонники вопили в экстазе, озаряя нас звездочками фотовспышек. Безумие овладевало всеми, опьяняя словно сильнейший наркотик. Василий искрился светомузыкой, как волшебный диско-шар. Лидия томно танцевала за клавишами, сжимая крест между зубами, а я, на одно невероятное, чудесное мгновение, ощутил себя богом. Не было больше ничего, кроме музыки. Мне не нужно было ничего, кроме музыки. И тут я взглянул на ДиДи, на её невозможно-прекрасное лицо и наваждение исчезло.

– Последняя песня! – крикнула Дандильон, вытирая со лба капельки пота. – Пойте вместе со мной!

Публика взревела от восторга, услышав первые ноты «Лунных детей». ДиДи надрывно затянула аккорд, и вместе с ней задрожал стадион. «Прости, прости!» – кричали фанаты со всех сторон. «Домой пусти!» – слова улетали в открытый космос, превращаясь в инфразвук.

Выглянула Луна. Она показалась мне такой огромной, как будто подошла поближе, чтобы тоже послушать нашу песню. Дандильон стояла, озаренная голубоватым светом. По её щекам текли слезы и падали на сцену, превращаясь в одуванчики.

Свинец пульсировал в груди, сжимая сердце тяжелым предчувствием.

Гитарная струна жалобно застонала в последний раз и лопнула с пронзительным металлическим звуком.

– Прощай, – шепнула мне Дандильон и растворилась в лунном сиянии.

Толпа задыхалась от счастья. А я замер, не в силах пошевелиться, и смотрел на ярко-желтые кеды, оставшиеся лежать в одуванчиках. Всё, что осталось от моей любви.

– Может быть, она ещё вернётся? – пыталась успокоить меня Лидия.

– Может быть, – звенела лопнувшая струна. – Может быть.

Когда Шанна летит по школьному коридору, все оглядываются ей вслед. Она не новенькая, перевелась с домашнего обучения два года назад, но ни дети, ни учителя до сих пор не привыкли.

За Шанной катится новенький скейт цвета морской волны. В носу у него просверлено небольшое отверстие, сквозь которое продета верёвочка – один конец привязан к деке, а второй к Шанниной щиколотке. Это папа придумал, чтобы можно было гулять и посещать уроки.

А врачиха всё твердила: «Гиря. Мы рекомендуем гирю».

«С гирей далеко не улетишь», – возражал папа, усмехаясь в усы.

«Вот именно», – куксилась врачиха.

Шум в коридоре резко смолкает, будто кто-то ставит на паузу океанскую волну. Обсуждения, смех, ругань – всё утекает в воронку, превращаясь в тонкую струйку шёпота. Колёсики скейта громко шуршат по полу. Жужжит муха. Хлопают накладные ресницы Тиры. Звуки, подчёркивающие тишину.

А может, это лишь кажется Шанне. От волнения у неё часто закладывает уши. Хотя, если бы их действительно заложило, колёсики и ресницы тоже были бы не слышны…

– На хрена ты припёрлась?

Шанна замирает, а надо бы гнать во все лопатки. Впрочем, Гаркл всё равно догонит. Скейт по инерции проезжает чуть дальше, дёргая верёвочку, и Шанна колышется в воздухе.

Гаркл тут как тут. У него чёрные, зализанные назад волосы, а на висках выбриты молнии. Форменный пиджак пестрит нашивками, галстук торчит из кармана.

При виде Гаркла Остиса учителя тяжко вздыхают – и молчат. Его родители слишком богаты да к тому же щедры, а такое сочетание кому угодно накинет платок на роток. Это благодаря чете Остис в школе есть лифт. Следовательно, благодаря им Шанна может учиться тут. И благодаря им же – ведь они произвели на свет Гаркла! – ей с каждым днём всё труднее возвращаться сюда.

Раньше Гарклу и дела до Шанны не было. Ни полувзгляда не кинет, ни полслова не скажет – будто перед ним не воздушный человек, а пустое место. Шанна, дурочка, даже благодарила его мысленно: за то, что не шепчется и не косится, как другие. Но с тех пор, как Гаркл начал встречаться с Тирой, всё изменилось.

Шанна пробовала поговорить об этом с папой – осторожненько, издалека – а тот ничего не понял. Расплылся в улыбке: «Юная леди, да вы покорили сердце вашего одноклассника! Когда парень не даёт прохода девушке, это может означать только одно…»

Нет, не одно.

Шанна опускает взгляд.

– Что ты тут делаешь? – тянет Гаркл. – Я же предупреждал. Ещё раз заявишься в школу, и я выпущу из тебя весь воздух.

– Каждый человек имеет право… – начинает Шанна.

– Ты не человек, ты хрен знает чё! – перебивает Гаркл и порывисто шагает вперёд.

Шанна глядит вниз, а потому видит: в руке у Гаркла что-то зажато. Кислотно-зелёная штуковина. Гаркл делает плавное движение большим пальцем – показывается косое лезвие.

– Сдуй эту сучку, Гаркуля. – Тира сидит на подоконнике; загорелые ножки блестят, будто жиром намазаны.

– Не называй меня так, – через плечо огрызается Гаркл. – Ну что, ты меня поняла?

Он подносит нож ближе к Шанне, и она зачарованно смотрит на лезвие. Острый предмет. Совсем рядом. Впервые в жизни!

Всего одно прикосновение и – бам! – всё исчезнет. Тело наполняется щекочущими пузырьками. Страха нет.

– Поняла? – повторяет Гаркл, ещё больше выдвигая лезвие.

Шанна поднимает взгляд, улыбается и подаётся вперёд, почти касаясь ножа. Страха по-прежнему нет, только уши закладывает и тянет вверх, к потолку. Гаркл отдёргивает руку и растерянно хмурится.

– Сделай это, – говорит Шанна.

Вокруг всё стихает. По-настоящему. И колёсики не шуршат, и муха не жужжит, и не хлопают ресницы Тиры.

– Что здесь происходит? – тишину нарушает оклик учителя словесности.

Он работает в школе всего пару месяцев и ещё не разобрался, с какой степенью почтительности нужно относиться к Гарклу. Шанна недавно слышала, как другие преподаватели обсуждали, что словесник тут надолго не задержится.

Гаркл пытается скрыть лезвие, но простой механизм заедает. Тык, пык – ничего. Нож летит на пол. Гаркл ловко запрыгивает на подоконник и притягивает к себе Тиру: мол, у нас тут любовь-морковь, ни про какие ножики знать не знаем.

Лезвие маняще посверкивает снизу. Если Шанна всё расскажет учителю, нож обязательно проверят. Снимут отпечатки, опросят свидетелей. К воздушным людям нельзя подходить с колюще-режущими предметами ближе, чем на полтора метра – таков закон.

Шанна дёргает ногой, скейт подкатывается и скрывает нож.

– С тобой всё в порядке? – спрашивает учитель, с подозрением поглядывая на Гаркла и Тиру.

– Да, конечно, – голос Шанны ровен, как звук метронома.

Словесник задаёт ещё несколько вопросов: не нужна ли ей помощь, не проводить ли до кабинета и прочее, а потом, совершенно неудовлетворённый разговором, уходит.

Шанна с трудом приседает и тянет руку к лезвию, проклиная свою медлительность. Гаркл оказывается рядом и хватает нож. Невесомые пальчики касаются плотного кулака. Шанна и Гаркл смотрят друг на друга.

– Совсем дура? – зло шепчет он.

– Гаркуля… – Тира машет опахалами ресниц.

– Не называй меня так, повторяю последний раз, – рычит Гаркл и, взвившись на ноги, уходит.

Вечером раздаётся звонок в дверь. Папа, насвистывая арию из оперы «Топор правосудия», идёт открывать. У Шанны внутри всё замирает. Она вылетает в коридор, волоча за собой скейт. С тех пор, как лопнула мама, к ним крайне редко приходят гости. Кто же это? Шанна боится признаться себе, о ком она думает.

– Э-э, здрассти, а Шанна дома? – из-за широкой папиной спины, загораживающей проход, раздаётся голос Гаркла.

– Ша-а-нна-а-а! – зовёт папа. – А, ты уже тут. К тебе пришли! – Он сияет, как усатое солнышко.

Шанна выкатывается на крыльцо и прикрывает дверь. Гаркл наклоняется, поднимает скейт, преодолевает с ним три ступеньки и опускает на асфальт – так естественно, будто делает это не в первый раз.

– Тут есть пандус, – говорит Шанна.

– Да ты бы сто лет копалась. – Гаркл суёт руки в карманы. – Пошли, пройдёмся.

Шанна летит рядом с Гарклом, незаметно нюхает его острый одеколон и молчит.

– Значит, ты не стукачка.

Шанна хмыкает и пожимает плечами.

– А выглядишь, как стукачка.

– Не суди о людях по внешности, – говорит Шанна. – Вот Тира выглядит, как жареная курица. Это же не означает, что её можно подавать на обед.

Гаркл мрачнеет, а потом ухмыляется.

– Это точно, жареная.

Ещё вчера Шанна ни за что бы не отважилась сказать такое. Но сегодня – после ножа, и прикосновения, и взгляда – всё изменилось.

Гаркл снова мрачнеет.

– Короче, не знаю, что вы там с Тирой не поделили, но я больше не… – он приглаживает волосы, подбирая слова. – В общем, можешь жить спокойно. Я тебя не трону. И другим скажу, чтоб не доставали. Считай, у тебя теперь иммунитет.

– Так это Тира велела тебе…

– Пфф! «Велела». Она меня умоляла, – с нажимом говорит Гаркл. – Месяц упрашивала, чтобы я тебя прессанул.

– Но зачем? – недоумевает Шанна.

– Ты не знаешь? – удивляется Гаркл. – Она говорит, что боится тебя. Типа фобия. Раньше не было, началось с этого года. Я думал, она врёт, и на самом деле есть другая причина. А теперь даже не знаю. Может, правда, боится?

Шанна замирает, потом вздрагивает – раз, другой, и изо рта толчками вырывается хохот. Гаркл не удерживается и тоже заливается смехом. Пожилая соседка из дома напротив кричит в окно, что у неё есть ружьё и оно заряжено, поэтому лучше бы им заткнуться. Гаркл витиевато посылает старушку и, запрыгнув на Шаннин скейт, несётся вниз по улице.

Шанну болтает из стороны в сторону, пока Гаркл не догадывается обхватить её руками и мягко прижать к себе.

– Так нормально? – спрашивает он.

Шанну переполняет эйфория, но она сдержанно отвечает:

– Ага.

Конец квартала упирается в холм. Гаркл останавливается, спрыгивает с доски и садится на неё верхом. Шанна опускается рядом и смотрит в сиреневое небо, утыканное редкими звёздами. Каждая сверкает, как острый кончик ножа.

– Значит, я пугаю Тиру. – Шанне хочется обсудить это. Правда, гораздо больше ей хочется, чтобы Гаркл снова прижал её к себе, но она изо всех сил гонит это желание.

– Ну, ты необычная, – говорит Гаркл. – У тебя же воздух внутри.

– А у неё внутри кровь, кишки и прочая жуть. Просто подумай: чтобы убить Тиру, нужно как минимум пару раз пырнуть её ножом, а мне достаточно напороться на иголку. Бояться меня – то же самое, что бояться одуванчик или пыль. Твоя девушка в своём уме?

– Она больше не моя девушка, – замечает Гаркл. – И, кстати, про «напороться». Что это было? Там, в коридоре?

– О чём ты? – невинно спрашивает Шанна.

– Ну… то, что ты сказала…

– Сделай это.

– Да, я про эти слова.

– Нет, ты не понял. – Шанна неотрывно смотрит на звёзды: колкие и холодные. – Сделай это. Правда.

Гаркл вскакивает и пинает скейт. Шанну подбрасывает вверх, но не так высоко, как хотелось бы.

– Ты вообще отбитая, да? – рычит Гаркл. – Не знаю, какого хрена я припёрся. Дура конченая! – Он шагает прочь.

– Вернись! – зовёт Шанна; голос звучит жалобно, и она ничего не может с этим поделать. – Мне слишком долго добираться назад!

Гаркл посылает её ещё более витиевато, чем соседку. Уходит, но через десять минут возвращается. Всю дорогу до дома он втолковывает Шанне, что она чокнутая и ей надо лечиться. Шанна не возражает. И лишь когда Гаркл заносит её на крыльцо, она тихо-тихо произносит:

– Я знаю, почему Тира боится меня. Она представляет себя на моём месте. Быть воздушной, если честно, очень тяжело.

Гаркл хмурится, опускает глаза и тянется к Шанне губами. Целует в лоб.

Ровно через неделю они сидят на своём месте – под холмом – и обсуждают план действий. Недавно Гаркл первый раз в жизни сходил в библиотеку и почитал кое-что о воздушных людях. Теперь он уверен: «воздушники» страдают не только от своей физиологии, но и от гиперопеки.

Гаркл предлагает чаще кататься на скейте, изредка подниматься на холм и зовёт Шанну в гости.

– Мать, конечно, всё обезопасит к твоему приходу. Но я спрячу тот канцелярский ножик…

Шанна вскидывается.

– …чтобы ты могла ещё раз посмотреть на него, – заканчивает Гаркл, мрачно поглядывая из-под бровей.

– Этого недостаточно, – говорит Шанна.

– Господи! – Гаркл вскидывает руки. – Скейт – опасно, холм – очень опасно, нож – гиперопасно! – Похоже, ему понравилась эта приставка. – Что тебе ещё нужно? Звезду с неба?!

Шанна смотрит Гарклу в глаза – в левый, в правый, в левый, в правый. В оба разом почему-то не получается.

– Я хочу полететь. – Шанна показывает вверх, где небо уже обнажило свои острия. – Туда.

– Чего-о? – тянет Гаркл.

Он расслышал – это видно по лицу.

– Ненадолго, – поясняет Шанна. – Вот смотри. Ты развяжешь узел, прижмёшь верёвку колёсиком…

– Не продолжай.

– Да ты послушай! – Она взбудоражена и опьянена собственной идеей. – Прижмёшь верёвку, а сам поднимешься на холм. Когда будешь наверху, подашь мне знак. Я качнусь, верёвка высвободится, и я полечу. Прямо к звё… к тебе! Ветра нет. Значит, меня не сдует.

Гаркл морщит лоб.

– Улететь легко, а вот вернуться…

– Нет. Как раз возвращаться – совсем не сложно, – мягко говорит Шанна. – Я каждый день возвращаюсь из дома в школу, а из школы домой. Туда и обратно. А ещё возвращаюсь в больницу – раз в месяц, а иногда чаще.

– И что говорят врачи? – спрашивает Гаркл.

– Советуют гирю.

Они смеются, а потом Гаркл встаёт на одно колено и пробует развязать узел. Тот не поддаётся, но Гаркл помогает зубами и справляется. Верёвочка теперь в его руках, а вместе с ней и жизнь Шанны. От этого она чувствует себя странно, но хорошо.

Гаркл суёт кончик верёвки под колёсико и бежит по заросшей тропке, ведущей на вершину холма. Периодически он оборачивается, машет Шанне и кричит, что обязательно поймает её. Она следит за тем, как он поднимается, а потом переводит взгляд выше и смотрит на звёзды.

Всего одно движение и – фьють! – всё исчезнет. Страха нет.

Порыв ветра, налетев из ниоткуда, толкает Шанну. А может, нет никакого ветра, а есть только её решение. Хвост верёвки выскальзывает из-под колеса, и воздушное тело взмывает вверх. Туда, где его не ждут, не любят и не будут беречь. Туда, где чистая свобода.

Гаркл бежит по холму и тянет к ней руки.

– Я поймаю! – кричит он с отчаянием. – Поймаю тебя!

Шанна закрывает глаза и падает в звёзды.

Каждый воскресный вечер жители города N собирались у телевизора. Мамы наспех варганили закуски, разливали чай; папы, выпучив толстые животы, пристраивались на креслах и диванах, а детишки занимали самые лакомые места у экрана. Звучала чарующая музыка, и на местном канале, даже без перерыва на рекламу, в девять ноль-ноль появлялся дружелюбного вида старичок в овальных очках и в смешном колпаке. Колпак, усыпанный золотистыми звёздами, заваливался то на одну, то на другую сторону, как бы старичок его не поправлял. Вот-вот на глаза упадёт, или кисточка, венчающая скособочившуюся вершину, нос защекочет. Но ведущий никогда его не снимал – какое же волшебство без колпака?

– Здравствуйте, дорогие дети, – вещал седовласый ведущий мягким и приветливым голосом, удобно расположившись на кресле.

Дети хором отвечали: "Здравствуйте!" Никто не сомневался – старец услышит каждого, даже через стеклянный экран телевизора.

– Вы хорошо себя вели эту неделю? – ведущий приспускал круглые очки и словно с укоризной глядел на зрителей. Кто-то из детишек смущённо отводил взгляд, кто-то искрился счастьем, но все понимали: всерьёз этот милый старец ни на кого сердиться не может. Лишь раз он обратился через телеэфир по имени-фамилии к одному мальчишке, но провинность была за ним уж чересчур. Это ж надо было додуматься: в милиционера мяч запустить! Дважды!

– Вижу, что не так уж и хорошо. Что же мне с вами поделать? – недовольно кряхтел ведущий. – Но не откладывать же нашу программу. Вы как считаете, дети?

– Нет! – звучали почти из каждой форточки дружные детские голоса.

– Что же, тогда обратимся к первому письму…

Каждый ребёнок в эту минуту затаит дыхание: а вдруг его письмо прочтёт!

– А пишет нам… Иванов Ваня. "Дорогая передача!.. – зачитывал ведущий.

Письма редко отличались содержанием, и внимание юных телезрителей ненадолго рассеивалось. Кто-то думал о том, как бы в следующий раз позаковыристей написать, кто-то гадал, чего бы такого попросить у ведущего, кто-то затевал спор с братьями или сёстрами. А кто-то задавался весьма дельным вопросом: кем всё-таки был этот добрый волшебник. За все годы телеэфира он ни разу не представился! Потому и письма адресовали не ему, а "Дорогой передаче".

– Ну что же, Ваня, – оживлялся старец, дочитав письмо, – ты молодец. Написал почти без ошибок. Но лучше подтяни предмет. Что же, ты хочешь радиоуправляемую машину? Ответь мне тогда на вопрос: какова… хм… скажем, плотность (не воды, не плазмы, а…) оргстекла?

И пока одни думали и вспоминали, другие брались за тетради и учебники, в одной лишь семье бедного Иванова Вани начиналась суматошная беготня. Папы, мамы, бабушки, дедушки закапывались в различные справочники, а сам Ваня тянул время. На ответ давалось всего три попытки, и многозначительное мычание в счёт не шло. Но если трижды ляпнешь невпопад, пиши пропало. Всё зря. Волшебник из телевизора нахмурится, потрясёт белоснежной бородой и скажет что-то вроде: "Ну, в следующий раз точно получится!"

Зато если ответ будет верным, и Ваня скажет, что плотность оргстекла – это тысяча двести килограмм на кубический метр, ведущий ласково улыбнётся, махнёт волшебной палочкой и из рукава вынет ту самую машинку на радиоуправлении. Затем игрушку (в коробке, в полной комплектации!) он приблизит к камере. И один лишь Ваня увидит рябь на экране, протянет руку, окунёт в краски телеэфира и вынет оттуда столь желанный презент. На следующий день все в школе увидят его с новой игрушкой, сам он будет ещё долго рассказывать, как вытащил её прямо из телевизора, как принял из рук доброго волшебника.

А ведущий, вручив подарок, хитро подмигнёт и потянется за очередным письмом. И снова дети замрут в ожидании, и снова сожмут ладошки: хоть бы!

Но однажды седовласый ведущий, разбирая запечатанные конверты, наткнулся на одно необычное обращение. Не чуя подвоха, он стал зачитывать:

– Письмо от Биктимирова Султана. "Дорогая передача! Мне и моим родителям очень интересно следить за каждым выпуском. То, что вы делаете, по моему мнению – это прекрасно! Вы воплощаете детские мечты, а взамен просите знания, которые несомненно понадобятся не только ребёнку, но каждому зрителю! Но, раз уж выпал шанс загадать желание, что ж, я бы очень хотел получить от вас «Гелендваген» не позже восемьдесят шестого года выпуска без пробега и от завода-производителя. Султан, десять лет."

Волшебный колпак завалился на лицо ведущего, но этого он не заметил, про себя ещё раз перечитывая записку. Затем многозначительно посмотрел в камеру.

"Ага, как же, десять лет!" – почти неслышно пробормотал старец, но вдруг осёкся и сощурил взгляд. "Неужто! И правда же…" – могли уловить самые остроухие.

Само собой, все папы в тот день попадали с диванов и кресел, а у юных зрителей был недоумевающий взгляд.

– Что ж, Султан, так и быть, – хитро сверкнул глазами ведущий, – тогда ответь-ка мне, какова масса мюона вплоть до стотысячной доли.

И папы, и дети с интересом наблюдали, как добродушная улыбка старца сползала с его лица, не до конца понимая, почему это так их занимало. Но ясно было одно: происходило что-то совсем необычное.

– Верно, – задумчиво пропищал старец и запустил пальцы в седые космы бороды. – Что же мне с тобой делать? – вслух размышлял он. – Сам же правила придумал, а рамки не установил…

И вдруг хлопнул рукой по подлокотнику кресла.

– Так и быть! Ввиду исключения твоих, Султан, незаурядных способностей, я исполню твоё желание. Можешь посмотреть в окно – там твой автомобиль. Но учти, управлять им тебе пока рано, доверь это отцу. Для всех остальных зрителей скажу, что отныне подобные просьбы исполнять не намерен! Я хочу, чтобы вы чему-то научились, а за крупным выигрышем можете попытать счастья в гослото. Уяснили?..

×××

Спустя полгода в руках старца оказалось письмо с похожим содержанием.

– Уважаемый Вася Пупкин, – торжественно продекламировал он, – я могу отличить «Волгу» от «Гелендвагена». Я знаю, что это не тоже самое и, в отличии от тебя, Вася, знаю, что "Волга" пишется не через букву "х". Кроме того, я уверен, ты сам написал бы лучше, а твой папа пусть краснеет. А теперь, не теряя времени, перейдём к следующему письму…

Но через пару минут ведущий вновь воскликнул:

– Нет, Карина, я не дарю детям путёвку на круизный лайнер на двоих, ещё и в номере для… Карина!

Ведущий смял письмо и раздражённо его куда-то бросил.

Через неделю казус повторился. Затем снова и снова. Ведущий продолжал получать письма с совсем недетскими просьбами, и оттого всё больше серчал. Но вместе с тем в редакцию местного канала стали поступать негодующие обращения. Сперва в письменном виде, потом зачастили звонки, и их становилось всё больше. Как снежный ком нарастало недовольство: родители сами стали искренне верить, будто самое заветное желание их ребёнка – чтобы папе достался джип. Или телевизор побольше да поновее. Или маме "брильянтавое калье".

– "Дорогая передача! Дайте хотя бы путёвку в Геленджик!" – читал ведущий спустя ещё месяц. Письма становились короче и походили скорей на требования.

"Хочу золота. Хочу денег, хочу ремонт в квартире, недорогой, но качественный! Хотя бы пять тыщ из розетки просуньте!!"

Всё сложнее старцу было найти записку, которое не начиналось бы с "Хочу!" Но вдруг…

Вот он, точно детский почерк. Неумелый, буквы пляшут. Зато заметно, как старательно выводила их детская рука. Неторопливо, не спеша.

– Дорогая передача, – зачитывал старец, и на душе у него теплело, – мне очень нравилось вас смотреть, пока эти глупые взрослые всё не испортили. Вы из чуда превратились в поломанный станок для дурацких желаний. Я не хочу больше смотреть вашу передачу, потому что каждое воскресенье меня весь день заставляют писать всякие глупости. Да вы и сами знаете. И вот, меня это достало! И, если вы, ведущий Дорогой передачи, и правда волшебник, сделайте так, чтобы взрослые никогда не лезли к нам, детям, со своей взрослой ерундой! А иначе – идите нафиг!"

Впервые за долгое время губы старца тронула добродушная улыбка. Седые хмурые брови разгладились, а в глазах засиял огонёк.

– Хм… Пожалуй, я что-нибудь могу сделать с этим желанием, – задумчиво сказал он.

×××

Спустя неделю жители города N, как обычно, собрались у телевизора. Папы и мамы открывали шампанское "на удачу", а дети, сидя за журнальными столиками, строчили очередные заранее продиктованные письма.

В девять ноль-ноль на экране вместо старца показался человек в строгом костюме и представился директором канала.

– Боюсь, еженедельный выпуск "Дорогой передачи" закрывается, – говорил он, – в связи с тем, что наш бессменный ведущий пропал. Мы не смогли с ним выйти на связь, но он оставил записку. Цитирую:

"Дорогие дети! Уж простите своих глупых родителей. Я уверен, они не желают вам ничего плохого. Просто их азарт вышел из-под контроля. Я очень надеюсь, что, когда станете взрослыми вы, то усвоите их урок. А я? Я очень рад, что сквозь череду взрослых заблуждений мне в руки наконец попало настоящее искреннее желание. Я бы очень хотел исполнить его дословно, но, боюсь, я не могу менять людей. Зато могу уйти и больше не соблазнять взрослых на то, чтобы они портили вам жизнь. Всего вам хорошего и прекрасного и счастливого детства! С наилучшими пожеланиями, ваш добрый волшебник, который отправился нафиг."

Человек в костюме отложил записку и торжественно произнёс:

– Что ж, надеюсь, это всем нам будет уроком!

Затем отвернулся и пробормотал:

– Да что же такое! А ведь квартира в Москве была так… так близко!..

Нет ничего героического в том, чтобы охранять пустой подвал. Не представляю, что в нем делать ворам. Могут, конечно, дети залезть, пьянь или шпана буйная – эти разнесут все, до чего дотянутся. Вот для того, чтобы подобное пресекать, и нужен я.

Настоящим грабителям здесь поживиться нечем – бетонный куб с решетками на окнах-щелях, пирожковый автомат в центре, в углу стол с наблюдательными шарами, скрипучее кресло и я, еще крепкий, но постепенно стареющий мужик с растущим год от года животом – не нужный никому, как не нужен грабителям охраняемый мной подвал.

Врать не буду – иногда я мечтаю заметить в одном из шаров крадущиеся тени. На этот случай у меня есть тревожная кнопка. Мне, собственно, и делать-то больше ничего не надо – нажать, спрятаться за бронированной дверью туалета и ждать подмоги.

Но я мечтаю о другом. Мне выдали паровой пистолет, я прошел подготовку. Уверен, мне по силам самому задержать любого грабителя – напугать, заломать и запереть в туалете. Вот тогда бы меня заметили!

Все ящики стола забиты книжками в мягких обложках, там вся серия про майора Громова. Вот настоящий человек. Мне нравится думать, что он реально существует. Он начинал, как я – работал охранником. А в конце первой книги, когда он случайно помог президенту, его жизнь круто изменилась. Может, и у меня есть шанс.

***

Эту громоздкую штуковину в центре подвала я называю пирожковым автоматом. Кроме пирожков, он делает два вида кофе, а на самом деле предназначен для чего-то другого. Длинный хмурый очкарик, что приезжает каждую пятницу, ничего мне не объясняет и держит меня за кусок навоза. Под кожаным пальто у него белый халат.

Чтобы автомат выдал кофе или пирожок, надо завести пружинный механизм. Он тугой, я эту ручку тяжеленую двумя руками с трудом прокручиваю. Но чего не сделаешь ради дармовой еды.

Какая будет у пирожка начинка, будет ли молоко в кофе, заранее сказать невозможно, но это полбеды. Хуже всего то, что и то и другое он выдает тебе в лучшем случае с десятой попытки, в основном из него сыплются странные, бесполезные вещи – какие-то трубки, шестерни, железяки. Именно за ними по пятницам приезжает очкастый зануда в белом халате. Думаю, он надеется найти в этом хламе что-нибудь полезное для науки. При мне он, правда, еще ни разу не нашел ничего, что его бы заинтересовало. Он кривит лицо, брезгливо перебирает странные штуковины и уходит без всякого “до свиданья”.

Иногда, чтобы добыть себе кофе, я могу и час потратить. Потому что после каждой попытки надо все заново заводить. Впрочем, спешить мне некуда. Времени навалом.

***

Вот и в тот день, не без труда добыв себе кофе, я оставил его на столе, вернулся к автомату за пирожком, а когда вернулся, обнаружил, что стаканчик с кофе пропал.

Я все проверил – и дверь, и окошки, заглянул во все шары – никого. Тогда я решил, что у меня шестерня за пружину заехала – никакого кофе я себе не делал, только подумал, бывает. Вздохнул и пошел за новым, а когда вернулся с дымящимся стаканчиком в руке, то обнаружил, что пропал и пирожок. Вот это было совсем не смешно. Я заглянул под стол, обошел весь подвал, даже запертый туалет обыскал. Так никого и не найдя, сел за стол и стал внимательно изучать картинку в каждом из наблюдательных шаров.

Краем глаза я уловил какое-то движение. Прямо из бетонной стены высунулась рука, схватила стаканчик с кофе и втянулась обратно в стену. Я протер глаза. Выругался. Снова протер глаза. Стол был пуст, только мокрое колечко на том месте, где стоял стаканчик.

И вот тогда я проявил смекалку, достойную майора Громова. Сделав вид, что вовсе не удивлен, я отвернулся и пару минут рассматривал изображение в шарах. Потом пошел к автомату и за пятнадцать минут добыл новый пирожок в бумажном пенале. Положил его на край стола, достал из ящика книгу про майора Громова, отвернулся и сделал вид, будто читаю, незаметно следя за отражением пирожка в одном из хрустальных шаров. Шло время, я начал потихоньку насвистывать “Служили три охранника”. А когда странная рука появилась вновь, я дождался, пока ее пальцы сомкнутся на пирожке, и только тогда вцепился в нее. Рука пыталась вырваться, но я уперся ногами в пол и потянул. Из стены вывалилась девочка лет пятнадцати, худая и бледная, с выцветшими ленточками в волосах.

– Думаешь, самый умный? – хмуро спросила она, когда поняла, что попалась. – Я знала, что ты притворяешься. Кто вообще свистит, когда читает? Просто три дня не жрала, желудок в комок слипся, вот и не выдержала. Жалко тебе было булки?

Под глазами у нее были мешки, а щеки словно затянуло внутрь. Я застегнул наручник на ее запястье, потом на своем, молча протянул ей пирожок. Майор Громов тоже был великодушен с пойманными воришками.

– Твое имя? – спросил я.

– Давила.

– Врешь, нет такого имени.

– Появилось, после того как я раздавила шкрябла. Давила-раздавила, понимаешь? А зачем ты мою руку к своей приковал, дядь? Я тебе понравилась, что ли?

Если бы я в этот момент что-нибудь жевал, то подавился бы. Больше всего она напоминала птенца кукушера – взъерошенная, костлявая и дерганая.

– Ты забралась в охраняемое здание, – сказал я сурово, – задержу тебя до прихода полиции. Наручники, чтобы не сбежала. Попытаешься удрать – запру в туалете.

Давила пожала плечами.

– Мне-то все равно, в какую стену нырять. Но имей в виду – не отпустишь меня, придут шкряблы, разнесут тут все, да и тебя, дядь, могут покромсать за компанию.

– Угрожать бессмысленно, – процитировал я майора, – жду врагов с распростертыми кулаками.

Она ухмыльнулась, вид мой ее не впечатлял. Это было обидно, и я решил пока не трогать тревожную кнопку. Пугает меня своими подельниками, думает – струшу. Как бы не так! Вот задержу их, и всем докажу…

– Дядь, ты дурак, – сказала Давила, – но булки у тебя вкусные. Есть еще?

Я отвел ее к пирожковому автомату, почему нет? Три раза заводил пружину, три раза автомат выплевывал какую-то дрянь, сочащуюся машинным маслом.

– Дай я, – наконец попросила Давила, – сейчас уже снег повалит.

– С потолка, что ли, посыплется? – фыркнул я, – Хочешь, покрути, только ты эту ручку даже с места не сдвинешь.

Но у нее получилось. С легкостью. Автомат загудел и выплюнул… керосиновую гранату с наполовину выдернутой чекой. Я охнул и отпрыгнул на три шага.

– Ерунда какая-то! – поморщилась Давила и еще раз крутанула ручку. Выпал пирожок. Она радостно схватила его, чудом не задев гранату, а я, весь седой внутри, схватил эту дурищу и потащил прочь.

В воздухе крутились редкие снежинки. Одна из них обожгла мне нос.

– Очень горячие, – заметила Давила, – надо укрыться, сейчас как повалит, мало не покажется. Дай, я свою крышку вытащу.

– Какую крышку? Там граната! – я ткнул дрожащим пальцем в сторону пирожкового автомата. – Рванет же! Бежать надо!

– Думала, ты должен тут все охранять, – заметила Давила, – нельзя просто взять и бросить пост!

Я скрипнул зубами – она была права. Да и майор Громов так никогда бы не поступил. Правда, в отличие от меня, он умел обезвреживать гранаты.

– Я подвел ее к стене и тупо смотрел, как она засовывает руки и голову в бетон, вытаскивая на свет чугунную крышку от канализационного люка. Я и сам такую с трудом сдвину. А она взяла и подняла ее над головой на вытянутых руках, села на пол, скрестила ноги.

–Залезай, дядь, а то обгоришь.

Мы прятались под крышкой, вокруг шел горячий снег.

– Так всегда бывает перед тем, как появятся шкряблы, – объяснила Давила, – зря ты меня держишь, ушла бы себе спокойно, и нет проблем. А так, у тебя есть пятнадцать минут до того, как они придут.

– Что еще за шкряблы такие?! Твои подельники?

Она сплюнула.

– Дядя, ты дурак?! Слушай! Никто не знает, кто такие шкряблы. Они появляются и уходят, если их не трогать, им на всех плевать. Но если одного из них убьешь – все, ты ходячий труп. Будут тебя преследовать, пока не прикончат. Уезжать, улетать бесполезно, они везде. Победить их нельзя, они, похоже, бесконечные. Там, где я жила, о них все знают, так что, когда я случайно одного раздавила, меня собирались выдать, чтобы у остальных проблем не было. Мне все равно было не помочь. Но мама с этим не согласилась, она умела делать сильное колдунство. И сделала так, что теперь в любой стене у меня есть каморка. Пока я внутри, шкряблам меня не найти.

К этому моменту снег лежал на бетонном полу тонким слоем, пыша жаром. И тут из него полезли… тени с клешнями. Тени из клешней. Сотни. Я заорал, выхватил пистолет, зажмурился и выпустил наугад всю обойму. Кто-то схватил меня за воротник и поволок. Когда меня рывком поставили на ноги, я открыл глаза.

Сейчас бы я здесь не поместился – живот бы не втиснулся. Но и тогда у меня было ощущение, что я застрял, как рыбка-бананка. Огляделся. Узкая щель, длиной метра полтора, шириной не более полуметра, желтая лампочка на шнуре, выцветшие обои с утятами, на полу погремушка и бутылочка с соской.

– Два года мне было, вот мама и наколдовала – игрушку и вечную бутылку с молочком, теперь уже не отменить… А ты, дядь, даешь – семь шкряблов подстрелил. Такого они не прощают. Придется тебе со мной. Будем путешествовать, в основном прятаться и убегать, зато мир повидаешь, мельком и через щель. А что? В дирижаблях тоже есть стены, и в пароходах. Я даже пару раз в море купалась, нырнешь – и обратно, к пляжной кабинке. Надо только шустрить, пока шкряблы не обнаружили. Слушай, дядь, хорошо же, что мы теперь вдвоем, да?

Я застонал – вот они, мечты. За мной пришли, как за майором. Вот девочка, которую нужно спасти, вот те, кто ей угрожает, вот я, герой. Только этих, с клешнями, нельзя задержать. С ними ничего, ничего нельзя сделать!

Моя прежняя жизнь была скучна, я был никем. Все изменилось за какой-то час. Но что дальше? Перебежки от стены к стене? Несколько минут свободы до того, как на голову повалит горячий снег? Красть еду из чужих холодильников? Мне?

Последняя мысль была ужаснее всего.

– Дядь, ты чего? Плачешь? Тебе не нравится моя каморка? Или я? Думала, мы теперь…

Мне показалось, что она сейчас сама разревется. Я тряхнул головой.

– А эти… с клешнями, они… уйдут?

– Неа, они знают, что мы здесь. Могут год сидеть, им плевать. Это мы должны свалить потихоньку – короткими перебежками, из стены в стену.

Она провела рукой по обоям, так протирают запотевшее стекло, и под ее ладонью стена стала прозрачной. Сквозь нее был виден подвал, набитый копошащимися шкряблами так, что если бы я вылез отсюда, мне пришлось бы идти в них по колено. Они облепили пирожковый автомат, как мухи варенье. Один из них прыгнул на лоток, я охнул и…

Граната рванула. Когда снаружи немного осела пыль, мы снова прильнули к нашему “окошку”. Взрыв уничтожил пирожковый автомат, разметал шкряблов по углам, опрокинул мой стол.

– Ух! – выдохнула Давила. – Ничего себе, все дохлые! Дядь, стартуем, пока новые не набежали, только сними “цепь любви”.

Пол был завален кусками штукатурки, битым кирпичом, покореженным металлом. Мы прошли через весь подвал, держась за руки. Перед тем как шагнуть в стену следом за Давилой, я зажмурился, и тут меня сильно толкнули в грудь.

Я сидел на полу, хлопал глазами и таращился на голову, торчащую из стены.

– Прости, дядь, – сказала Давила, – я тебя обманула. Шкряблов ты не убивал. Вообще ни разу не попал, ужасно стреляешь. Так что никакой охоты за тобой не будет. Живи, как жил… Просто мне бывает немного грустно одной, я и подумала, что мы… Вот только каморка маленькая, а у тебя… подмышки воняют. Так что пока!

Она врала. Какая еще вонь – я всегда пользовался дезодорантом из рекламы. Он убирает любые запахи. Кроме того, когда она это говорила, ее лицо скривилось так, словно она собирается заплакать.

***

Меня, конечно, уволили. Не надо было рассказывать про шкряблов и Давилу. Но рекомендации дали, так что я быстро нашел другую работу. Вот уже больше десяти лет я охраняю склад цементного завода. Теперь в моем столе только сборники кроссвордов. Я бросил читать – мне никогда не стать майором Громовым, так стоит ли себя расстраивать? Я больше не хочу приключений.

Иногда я вспоминаю, каким мечтательным дураком был. Это и правда смешно. Настолько, что слезы капают в кофе.

– Пит!

– Пи-итер!

Он не отзывался. Пушистые головки одуванчиков качались на ветру, отправляя в далёкое небо своих посыльных, и каждый из них в маленькой сумочке нёс послание о том, что есть на земле мальчик по имени Питер, который очень-очень хочет летать…

– Так и знала, что ты здесь! – кусочек синевы заслонила голова с двумя тонкими косичками.

– Я не здесь. – Пит немного передвинулся, чтобы увидеть, как из-за головы Янки выплывает облако, похожее на большую горбатую птицу, и замедляет ход, зацепившись за кончик русой косички. – Я там.

– Ты забыл? Сегодня же проводы! На площади все уже собрались!

Одуванчики дрожали, не по одному – целыми отрядами отправляя во все стороны своих пушистых курьеров, когда он бежал следом за Янкой. Сегодня же добровольцы уходят на фронт! Как он мог забыть?

На площади, сухой и пыльной, спрыснутой самогоном и омытой слезами прощания, выстроились отряды юнцов, одетые в одинаково серую лётную форму. Пусть мама ругается, называя её саваном, Пит знает – это цвет грозового неба. Неба, которое насылает неукротимые ветра, стреляет градом и поливает землю свинцовыми дождями.

Он вытянулся на носочках, чтобы лучше видеть из-за плеч собравшейся толпы. Какие серьёзные лица! На каждое уже поставлен штамп ответственности за дело, которое им предстоит совершить, не посрамить себя и отечество (кажется, так говорил грузный дядька, записывающий в большой журнал фамилии добровольцев). Вот он, Пит, вырастет и тоже наденет цвета грозовых облаков.

***

У Янки в глазах отражается небо. В него можно улететь и никогда не вернуться. Как он раньше не замечал этого? Решено, свою первую победу он посвятит ей и крылом самолёта напишет на облачном небе её имя.

Мама часто плачет. По её словам, война забирает у них самое дорогое. Они с другими женщинами посёлка теперь часто собираются у них на кухне и ведут бесконечные разговоры. Пит знает, как прекратить войну. Просто нужно победить. И тогда всё небо от края до края станет свободно.

Он неслышно выскользнул из дома, держа в руках башмаки, и притворил за собой покосившуюся обшарпанную дверь. С тех пор, как ушёл отец, ещё в числе самых первых, дом стал скучать и разваливаться. Ничего. Война закончится – и они все вернутся. И всё починят. А сейчас некогда. Там, на обрыве его ждёт Янка, и небо, синее-синее и невероятное, как её глаза.

Один за одним мальчишки разгонялись и сигали с обрыва, чтобы, на миг воспарив, разбить зеркальную речную гладь, а потом вынырнуть и снова вскарабкаться на каменистую кручь, и снова взлететь. А небо ласково жмурилось, наблюдая за тем, как его птенцы становятся на крыло.

***

Когда крутишь на турнике солнышко, облака становятся ближе. Питер знал, что если сильно-сильно раскрутиться и отпустить руки, то можно нырнуть прямо в небо. Иногда он так и делал. Но приземляться было немного больно. Если бы Янка не ловила его, он бы, наверно, и вовсе убился. Но она ловила. Руками, губами… Какие сладкие у неё губы… Он сорвёт с неба самую яркую звезду и подарит ей. Уже скоро. До выпускного экзамена в лётном училище остался всего год.

По всей стране идут пикеты. «Матери против войны», «Верните нам наших сыновей»… Мама больше не плачет. В её глазах, руках, в каждом жесте – огонь. Кажется, она живёт только одной целью. Вчера они снова поругались. И, пока он встречался с Янкой, мать собрала все его модели самолётов и сожгла на заднем дворе. Он орал, что никогда ей этого не простит, и впервые ушёл из дома.

***

Пит стал возвращаться домой всё реже, ночевал у друзей, но больше у Янки, тайком пробираясь через балкон в её комнату. И каждый раз, когда девичьи колени брали его в плен, Питеру казалось, что он готов остаться с ней навсегда… А утром его будило небо, манило через окно пухлой рукой облаков, стучало в стекло дождливым пальцем… И он уходил.

Когда Питер стоял на площади, весь в сером, они обе плакали. И Яна, и мать. По случаю проводов, матери даже разрешили его проводить. Вместе с другими матерями она стояла за стеной конвоя, а небо брызгало в счастливое лицо добровольца приветственной моросью. Сердце Питера замирало от восторга. Скоро, совсем скоро он взлетит по-настоящему. И больше не будет войны. И фанатичный огонь, сожравший мать до костей, наконец, погаснет. А он, Питер, возьмёт подругу с собой в небо…

***

Всё оказалось ложью.

Стеклянной пустышкой, раздавленной тяжёлым сапогом настоящего ада, в котором переплавляли таких вот юных дураков. Мечты летели осколками, а вместе с ними с большой высоты падала на землю и разбивалась вдребезги надежда вернуться домой. Ещё хоть раз увидеть любимую, обнять маму…

Стиснув зубы, до боли в ушах, он каждый раз молился. Молился о том, чтобы и в этот раз не попасть в зубатую пасть вражеского прицела, вернуться на землю живым. Но пока у неба есть его воины, а у воинов есть патроны – ад не закончится никогда.

***

Последнее задание. Небо заволокла сплошная муть. Шли по приборам. Враг засел где-то там внизу.

Лейтенант Питер Эльмах сделал выдох и вынырнул из пелены облаков. Они на месте. Но что за?.. Взгляд выхватил знакомые изгибы речной ленты… крыши домов, словно детские формочки, разбросанные в траве… А вон там – знакомый круг поселковой площади, с мачтой флагштока, на которой сейчас развевается какая-то непонятная тряпка…

– Не стрелять! Я приказываю! Не стрелять!

Но рация молчала. А небо вздрогнуло и накрыло знакомые с детства улочки смертельным дождём.

Питер взвыл и рванул на себя штурвал. В прицел гашетки попала первая стальная птица… Палец не дрогнул.

Он шпиговал равнодушное пепельное небо тысячами жалящих пчёл. Кричал, и непрерывно жал на гашетку, пока пелена над головой не взорвалась, открывая бескрайнюю глубокую синь.

Небо падало на землю, укрывая её стеклянными брызгами, а в прозрачную синюю даль уже поднимались невесомые, словно пушинки одуванчиков, души. И у каждой из них было своё небо. Чистое. Свободное. Небо.

Из темноты на меня внимательно смотрит блеклый единственный глаз старой куклы. Рядом спят пылесос и позапрошлый принтер. Старый ковер, когда-то не поместившийся в кабинет в длину, папки с бумагами, которые больше никто и никогда не откроет, книги, которые едва ли когда-нибудь перечитают.

Сумрачное королевство позабытых вещей. Что я здесь забыла? Может быть, я тоже забытая в темноте штуковина, мало того, что бесполезная, так еще и сломанная?

– Ну что, – внезапно спрашивает меня кукла, – как оно там? Нашли уже подходящую обувную коробку?

– Какую коробку? – не понимаю я. Чего-чего, а обувных коробок здесь нет.

– Как какую. Чтоб похоронить. Мне обувная как раз по размеру.

– Нельзя же быть такими безответственными! – в разговор включается принтер. – Ты знаешь правило: мы приходим в эту жизнь в коробке и в коробке же должны уйти из нее. Это священный обряд!

– Чепуха, – отмахиваюсь я и ищу выключатель, надо бы осветить эти забытые земли. – Никто не тратится на коробки, чтобы выбросить мусор. Максимум – пакет.

– Мусор… – вкрадчиво проговаривает кукла. – Му-сор… Надеюсь, когда придет твое время, ты услышишь то же самое – вот тебе пакет, покойся с миром в братской могиле.

Щелкает выключатель, но ничего не меняется: лампочка давным-давно перегорела.

– Почему в братской? В какой могиле?!

И тут в воображении всплывает переполненная мусорка. Вонь, грязь, вперемежку свалены неживые тела… неживые? Или мертвые? Ну уж нет, они никогда не были живыми, нашли, на что претендовать.

– Вот-вот, – продолжает кукла, – и тебя ждет то же самое.

– Нет-нет-нет, я не понимаю. Зачем это вам? Зачем на мусорку? Зачем в могилу? Чем вам здесь-то плохо?

– Всякая душа жаждет перерождения! Я распечатал однажды статью о переработке отходов, с тех пор так загорелся идеей, что можно стать частью чего-то большего… Это учение принесло мне большие надежды! И помогает коротать время здесь, в этом чистилище…

В чистилище? Да что же это такое, где я? Что я здесь забыла? Что за обитель заблудших душ, жаждущих упокоения? Прочь, прочь, пока меня не поглотило их безумие…

* * *

– Кать, ну ты где ходишь?!

– Да в подсобке тупила…

– Ты клей принесла?

– Черт, забыла! Я как туда захожу, так память отшибает, по десять раз туда-сюда ходить приходится. Знаешь, стою на пороге и смотрю по сторонам… Сейчас, секунду, так тебе клей и…?

– И ножницы большие, а то этими маленькими резать невозможно. Кстати, у меня та же фигня. Знаешь, это просто мозг на пороги реагирует и как бы перезагружается. Я что-то такое читала. Давай, неси ножницы…

* * *

– Вот ты и вернулась. Поверь, тебе никуда отсюда не деться, однажды ты останешься здесь навсегда. Вместе с нами.

– Да нет же, я сейчас возьму и … – А что я возьму? Ну вот, опять забыла. Начнем сначала, я сюда пришла, чтобы… А зачем? Зачем я пришла? Зачем все это? Зачем бесконечно уходить и приходить, если можно просто… остаться? Какой смысл? – Так, вот не надо нагнетать вот это все! Если ваше существование такое бессмысленное, то это еще не значит, что мое – тоже. Я сюда пришла просто чтобы…

– Чтобы что? Ты ж сама не помнишь! Катенька, – кукла лениво закатывает свой единственный глаз, – если не веришь в бренность жизни – поговори с ковром. Он как никто другой понимает, что к чему.

В углу тут же что-то зашевелилось, зашуршало.

– Он в свернутом виде говорить не может, его разворачивать надо, – просигналил принтер, – а тут ему места совсем не хватает. Бедняжка! Представляешь, каково ему? Неприкаянный и никому ненужный, просто потому что не вписался в рамки… А если бы вписался? Да об него бы ноги каждый день вытирали! Слышишь? Вы-ти-ра-ли но-ги!

Ковер задрожал и замычал, как связанный заложник. Кукла тяжело опустила голову. Принтер включил красный огонек.

– Ты ведь знаешь, что однажды здесь останешься. Нет других вариантов. Так оставайся сейчас.

Ну уж нет! Не вернусь. Ни за что, никогда, ни в жизни, ни вовек.

Хотя, если каждый раз, выходя из подсобки, я забываю, что было внутри, если я забываю весь этот ужас безысходности и все равно возвращаюсь… Неужели это все будет повторяться до бесконечности?

* * *

– Наконец-то! Ножницы принесла?

Стою, озираюсь, щурюсь от дневного света. Сердце почему-то колотится, а почему – не помню. В руках зажата бумажка, исписанная каракулями. Как будто бы писали с закрытыми глазами. Стоп, это же я писала. Я знаю, что это, я знаю, о чем это.

– Там это… лампочка перегорела, надо заменить. И куча всего выкинуть.

– Ты ножницы с клеем принесла?

По телу проходит последняя волна страха.

– Тебе надо – ты и иди.

Еда совершенно не лезла в горло, но Льярта знала, что надо обязательно как следует позавтракать. Когда она приедет в театр, предпремьерная суматоха захлестнет с головой, и там уже точно будет не до нормального обеда. Да и есть актерам премьеры перед спектаклем, в принципе, не рекомендовалось. Особенно ведущим. А ведь у нее одна из самых главных ролей!

Льярта почувствовала, как возбуждение начинает захлестывать до самой макушки, заставляя быстрее биться сердце и перехватывая сердце. Так никуда не годится – решительно сказала она себе и быстро проделала малый успокаивающий дыхательный комплекс, выученный на мастер-классе великого профессора Урмандтора. У Льярты с детства была склонность к спонтанным вспышкам эмоций, и все пять лет обучения в Театральной Академии Гре-Стардара она старательно искала и испытывала на себе методы контроля этой не слишком полезной для актрисы особенности. Дыхательные комплексы профессора Оллсе Урмандтора оказались самыми эффективными – великий актер и преподаватель сам страдал от сходной напасти и разработал систему, позволявшую ему исполнять сложнейшие роли перед огромными аудиториями. Впоследствии, на лекциях и мастер-классах, он всегда советовал студентам выучить и применять хотя бы малый комплекс, вне зависимости от того, нервничают они или спокойны, как сытый удав. Льярта всегда старалась следовать совету мэтра и еще ни разу об этом не пожалела.

Хорошо еще, что мама уехала. Последнюю неделю она заботливой наседкой порхала вокруг Льярты, непрерывно хлопотала в небольшой съемной квартирке, что-то намывала, начищала, переставляла, поправляла, и, откровенно говоря, мешала готовиться к премьере. Когда Льярта приходила вечером с репетиций, уставшая, вымотанная и физически, и эмоционально, приходилось напрягать последние остатки сил, чтобы не обидеть маму и уделить ей внимание, которое и на себя-то уже сложно было найти. Мама, конечно, все понимала. Она старалась лишний раз не дергать погруженную в себя дочь, бесшумной тенью скользя где-то на краю внимания, – словно по мановению волшебной палочки перед Льяртой возникали тарелки с ужином и столь же неуловимым образом исчезали вечером после обязательной домашней работы над Ролью, Льярту ждала свежая постель, а утром – выглаженная одежда и горячий завтрак. Но все же Роль все больше овладевала сознанием и душой Льярты, и девушка с ужасом понимала, что присутствие мамы, сколь бы оно ни было ненавязчивым, все больше становится ей в тягость. Вот только как ей об этом сказать?

Мама и здесь не подвела. Каким-то материнским шестым чувством она все прозрела, и, когда вчера Льярта вернулась домой, ее, как всегда, ждала прибранная квартира, готовый ужин, свежая постель… И записка от мамы.

«Льярточка, ты у меня самая лучшая. Завтра у тебя главный день в жизни, тебе надо настроиться, побыть наедине с собой. Так что я поехала домой, как раз успеваю на вечерний поезд. Я знаю, ты справишься, а сегодняшний вечер тебе поможет окончательно войти в Роль. Льярточка, я тебя люблю, и, будь с нами папа, он бы сказал тебе то же самое. Удачи тебе, дочка! Целую, мама».

Льярта вздохнула и подавила желание еще раз перечитать записку. Дыхательные комплексы – это, конечно, здорово, но не стоит лишний раз нагружать себя дополнительными эмоциями в день премьеры. Роль… Роль требует полной самоотдачи.

Льярта проглотила последний кусочек омлета, допила залпом остатки кофе и подхватила яблоко со стоявшего на столе блюдца. Пора.

До премьеры оставалось еще почти шесть часов, но улицы города уже стала наполнять праздничная атмосфера. Гре-Стардар был театральным центром страны (а особо восторженные патриоты утверждали, что и всего мира), и премьера сезона вот уже не первое столетие была главным событием года, его кульминацией. Куда там Новому Году и Дню Независимости. Билеты на премьеры были распроданы на десять лет вперед, а стоили столько, что люди продавали дома или нанимались на урановые рудники, лишь бы скопить денег на место в четвертом ряду второго балкона. А после того, как восемнадцать лет назад Высшим Театральным Советом было принято решение о том, что премьерным спектаклем в следующие 34 года будет «Аруан, вождь Ропардов», Гре-Стардар действительно превратился в театральную столицу мира, во всяком случае – становился ей в третий четверг сентября.

Льярта смотрела в окно троллейбуса на чуть тронутые золотом осени кроны кленов Аллеи Ста Восемнадцати Актеров. Все остальные парки, скверы аллеи в городе еще со вчерашнего вечера были украшены гирляндами, праздничными флажками, афишами и плакатами, посвященными премьере, но по древней традиции Аллею оставляли как есть – два стройных ряда прекрасных мощных деревьев и сдержанные, без всякой излишней пышности, мраморные статуи великих актеров прошлого, символизировавших путь от древних священных таинств до совершенства современного театрального искусства и их неразрывную связь. Раньше в день премьеры все актеры, занятые в спектакле, приходили в Театр этой аллеей, рассекавшей весь Гре-Стардар на две половины, но после Восстания Комедиантов и Второй Великой Театральной Войны эту традицию пришлось упразднить по соображениям безопасности. Тогда же, после нескольких неприятных инцидентов, было принято решение не раскрывать имя ведущей актрисы вплоть до самой премьеры. Со временем все согласились с мудростью этих решений, заложивших основы новых, более современных и вместе с тем достойных традиций.

На табло троллейбуса появилась надпись: «Театральная Площадь». Ее остановка. Льярта поправила на плече ремешок сумочки и вышла из троллейбуса на вымощенную гранитной брусчаткой мостовую.

От Проспекта Трагиков до собственно Театральной Площади было рукой подать – каких-то сто шагов в обход правого крыла огромного здания Академии. Льярта преодолела их на одном дыхании, и, как всегда, замерла на мгновение, когда перед ней открылась величественная панорама Театральной Площади.

Площадь была спроектирована и построена почти триста лет назад гениальным режиссером и архитектором Оро Кьиоравира и могла сама служить огромным амфитеатром – портал Театра был спроектирован так, что при необходимости превращался в сцену, а фасады окружавших Площадь зданий – в трибуны. Собственно, многие постановки тут и проходили, а сегодня вечером трибуны заполнят зрители, которые будут смотреть прямую трансляцию премьеры на огромном экране, установленном над порталом Театра. Премьера всегда проходила на сцене самого популярного театра в мире.

Сейчас трибуны, как и главный портал Театра, были огорожены кордонами, которые охраняла полиция. Власти города очень серьезно относились к безопасности и принимали все меры, чтобы не допустить каких-либо выходок со стороны театральных фундаменталистов и радикальных группировок. Льярта прошла к служебному ходу в левом крыле Театра, предъявила свое удостоверение полицейскому в форме, и тот пропустил ее в здание, любезно придержав дверь. Эх, знал бы ты, кого сейчас пропускаешь – подумала Льярта… Автограф любого из актеров премьеры стоил немало, а уж ведущей актрисы и вовсе мог при удачном стечении обстоятельств принести обладателю целое состояние. Но раскрыть вежливому полисмену свою роль Льярта, конечно, никак не могла. Клятва актера – самое святое, что только можно вообразить.

Льярта боялась, что, окунувшись в предпремьерную суматоху, она может утратить с таким трудом обретенные внутреннее спокойствие и уверенность в себе, но, к ее удивлению, все оказалось с точностью до наоборот. Как правило, ведущие актеры в день премьеры не общались между собой и часто даже не виделись, встречаясь только на сцене. Не то чтобы это была общепринятая традиция, но многие признавались, что им самим так проще – можно было сконцентрироваться на роли, настроиться на полную самоотдачу, не беспокоясь о готовности партнеров. Особенно это касалось общения с ведущей актрисой, но это было вполне понятно – никто не хотел рисковать срывом премьеры только потому, что ему захотелось по-дружески потрепаться с исполнительницей главной Роли. Но и без актеров, собиравшихся с духом по гримеркам, в театре хватало суетящегося народа – начиная с уборщиков и буфетчиков и заканчивая главным режиссером.

Последний уже трижды забегал к Льярте, изо всех сил стараясь не показать, что волнуется, от чего только волновался еще больше. Для Стрье Фалла это была первая премьера, и потому его волнение можно было понять. Льярте даже стало немножко смешно – по идее, это ведь режиссер должен был успокаивать исполнительницу главной Роли, и, будь на месте Стрье (который, к слову сказать, был всего на семь лет старше Льярты) более опытный постановщик, все бы, несомненно, так и было. Но ситуация на удивление сработала «как есть». Льярта спокойно отвечала на вопросы Стрье – да, она превосходно помнит Роль, нет, она не слишком волнуется и все сыграет как надо, да, она помнит все поправки, внесенные по ходу последнего прогона, – и чувствовала, как волнение отпускает постановщика, а через него, словно через громоотвод, уходят вовне и последние тревоги, оставляя только четкое понимание Роли и уверенность в сегодняшней игре. Наконец Стрье убежал руководить подготовкой сцены и больше уже не заходил.

Погруженная в полумедитацию, Льярта даже не заметила, как начался спектакль. В каждой гримерке был небольшой экранчик, на который транслировалась премьера, но Льярта решила его не включать. На выход ее, само собой, позовут, а пьесу она и так знала наизусть. Кроме того, она боялась, что великолепная игра партнеров (а она знала точно, что игра будет великолепной – сколько репетиций, сколько прогонов они прошли вместе!) может вызывать ненужные эмоции и помешать полностью отдаться Роли. Льярта посмотрела на часы – у нее было еще около двадцати минут. Ну что ж, в самый раз для среднего дыхательного комплекса. Льярта закрыла глаза и расслабилась.

—Льярта, через семь минут твой выход!

Льярта открыла глаза и встала. У открытой двери гримерки стоял один из помощников режиссера, мимо него проскользнул гример, быстро осмотрел ее, молча показал большой палец и шагнул в сторону.

Пора.

Путь от гримерки до сцены занимал четыре минуты. Льярта не стала спешить – не хватало еще запыхаться, а три минуты – вполне достаточный запас, если актеры на сцене вдруг чуть-чуть поспешат. Но Льярта знала, что этого не произойдет – исполнительнице главной Роли всегда давали время на выход.

Проход по узкому коридору за сценой, четыре ступеньки наверх – и вот она уже за кулисами, а на ярко освещенной сцене Льом Нукраль, исполнитель роли Аруана, отыгрывает эпизод, готовящий выход Льярты. По пьесе он в этот момент с двумя друзьями-ропардами ввязывается в ссору с бандой талмариздов и после непродолжительного обмена оскорблениями и потасовки вышвыривает их из таверны, куда пришел, чтобы забрать домой принцессу-предательницу Веармон – Льярту.

По первым же словам, донесшимся со сцены, Льярта поняла, что Льом и другие актеры специально слегка затянули сцену, чтобы дать ей собраться для выхода. Ее захлестнула было волна горячей благодарности к партнерам, но девушка тут же подавила бурные эмоции и вспомнила совет профессора, данный лично ей после утверждения на Роль: «Перед самым выходом, если сможете, попробуйте быстро воспроизвести в уме ваш путь к Роли и ощутить себя наконечником стрелы Искусства, готовым исполнить свою миссию». Детство, первые опыты сначала в школьном кружке, потом в студии юных актеров, поступление в академию, великие, без малого, преподаватели, учеба, блестяще сданные выпускные экзамены, неожиданное утверждение на Роль (конкурс – одна из восемнадцати тысяч!) и работа, работа, работа…

– Льярта, минута.

Голос помрежа мгновенно вернул ее к происходящему на сцене. Аруан с друзьями вышвырнули последнего талмаризда за кулисы на противоположном конце сцены и неторопливо вернулись к стойке таверны, чтобы потребовать свежий кувшин вина.

Пора.

Льярта сделала глубокий вдох, выдох… И исчезла.

На сцену – нет, в измочаленный недавней потасовкой зал таверны – выбежала принцесса-предательница Веармон.

Она знала, что ее ищут, и подозревала, что талмаризды, которых она наняла для охраны, сбегут при первой опасности. Оставалось надеяться только, что у нее получится проскользнуть в суматохе незамеченной преследователями.

Но она опоздала.

Аруан обернулся в тот самый момент, когда она кралась за самыми их спинами. Глаза его недобро сверкнули, и в то же мгновение обернулись и его друзья-ропарды.

– Ты! – яростно выдохнул он и сделал шаг вперед.

Веармон понимала, что надо бежать, броситься со всех ног к двери, но словно примерзла к полу. Взгляд ее неотрывно скользил по кругу между бешеными глазами Аруана, забрызганной кровью талмариздов кирасой и сверкающими обоюдоострыми бронзовыми топорами всех ропардов и их предводителя.

Ропарды дружно, почти что в ногу, сделали шаг вперед и замерли на мгновение.

Веармон поняла, что сейчас будет, и хотела было закричать, но не смогла. Она подняла левую руку в смешной попытке защититься, и из ее уст вырвалось лишь тихое:

– Ой!…

Возглас, словно разряд в миллион вольт, прокатился по всему зрительскому залу, вырвался на бесчисленные экраны трансляций по всему миру, до предела наэлектризовав несколько миллиардов зрителей. Мир замер.

Аруан с невероятной скоростью и точность взмахнул топором и отсек левую руку Веармон у самого плеча. Веармон даже ничего не почувствовала, лишь с удивлением уставилась на хлынувшую из обрубка кровь, и в этот момент почти одновременно нанесли удары ропарды. Один отсек правую руку принцессы по локоть, второй отрубил обе ступни.

Веармон еще не успела упасть на доски пола, когда топор Аруана вонзился в ее шею, отделив голову от плеч.

Средства массовой информации на следующий день наперебой писали и говорили о том, что такого успеха премьерный показ не знал уже как минимум десятилетие, если не больше. Критики отмечали отличную работу молодого постановщика Фалла (многие прочили ему великое будущее), блестящее выступление исполнителя главной мужской роли Нуркаля, но все сходились на том, что главной заслугой успеха стала бесподобная игра Льярты Маррас. Как писало авторитетнейшее театральное издание «Свет Театра», «Ее прочтение роли принцессы Веармон безусловно открывает новую эпоху в современном драматическом искусстве, задавая совершенно неожиданные и очень перспективные направления нашей драматургии. Не исключено, что, вопреки традициям, ее статуя может оказаться на Аллее Великих не по истечении традиционных десяти лет траура, а уже на следующий год после премьеры, как это было с Анной Фре и Склори Маас сто тринадцать лет назад, положивших своей игрой конец Первой Сценической Смуте».

Граждане Гре-Стардара провели по инициативе антрепренер-мэра экстренное интернет-голосование, и единогласно присвоили Льярте Маррас звание Посмертной Почетной Гражданки города, невзирая на то, что родом она была из маленького городка в соседней провинции.

После кремации Прах Почетной Гражданки был по традиции замурован в восточную стену Театра у Солнечного входа на Большую Трибуну.

Счастливой матери Почетной Гражданки Маррас выплачено разовое пособие в размере миллиона имперских контрамарок. Кроме того, ей будет назначено пожизненное содержание, размер которого определит специальная Театральная Комиссия.

Экран старого телевизора выпирал, как брюшко у человека после праздников. Да и весь аппарат был такой свойский, уютный, родной. Вот почему Митька прозвал его дядей Севой.

Дядя Сева работал усердно, но с перебоями, что простительно в его возрасте. Сидит Митька, бывало, смотрит любимую передачу. Тут мама в комнату заходит, и – бац! – дядя Сева в отключке.

– Пошёл бы, погулял, – обычно мама говорит что-то такое.

А Митька, чтобы её поскорее спровадить, пылко обещает:

– Через полчасика, ма. Только передачу досмотрю!

– У всех дети как дети, а у меня чудо в перьях, – тихонько сетует мама. – Ладно, пойду варить… – Тут три варианта: борщ, щи или гороховый.

Сегодня – гороховый.

Как только дверь за мамой закрылась, дядя Сева пришёл в себя. Передача, как и всегда, продолжилась с того момента, на котором остановилась. Митька уже привык к этому полезному чуду, но всё равно обрадовался. Ему не хотелось пропустить представление участников.

На экране появился ведущий Альберт Найдёнов. Невысокий, кругленький, в песочном костюме с синей бабочкой. А усы, словно две креветки – и по форме, и по цвету.

Если бы дядя Сева был человеком, то выглядел бы точь-в-точь как этот ведущий.

Только без розовых усов. Попроще.

– Что ж, результаты прошлого турнира мы с вами уже обсудили. – Жёлтый микрофон в руке Альберта Найдёнова напоминал большой шарик мороженого, мангового или лимонного. Казалось, ведущий вот-вот откусит от него. – Настало время познакомиться с новыми участниками. Встречайте бурными аплодисментами!

Митька захлопал, но негромко, чтобы не всполошить маму.

В студии появились трое ребят: рыжий веснушчатый мальчишка, паренёк в шапке с заячьими ушами и – Митька с удивлением приник к экрану – девчонка. В общем-то, ничего необычного в ней не было – ну светлая косичка, ну джинсовый комбинезон. Просто девчонки очень редко попадали на передачу, практически никогда, вот Митька и поразился. Камера приблизилась к лицу участницы, и он разглядел персиковый пушок на щеках и бесцветные ресницы, обрамляющие синие плошки глаз. Внутри что-то колыхнулось, будто желудок сказал: «Ах!»

Каждый участник занял стойку с номером: рыжий подошёл к первой, зайцеухий ко второй, девчонка к третьей. И только одна стойка, с большой неоновой четвёркой, осталась пустой. Митька знал, что будет дальше.

Альберт Найдёнов повернулся и посмотрел прямо на него.

– Какая досада, у нас опять не хватает участника. – Ведущий поцокал языком. – Митя, может быть, ты выручишь нас сегодня?

Митька глубоко вздохнул. Уже третью неделю Альберт Найдёнов звал его на передачу. Но как согласиться, если ты не можешь даже сказать «привет» незнакомому человеку. Или отпроситься в туалет на уроке. Или выйти и прочесть перед классом стихотворение. Выученное назубок, между прочим, а не просмотренное наискось за минуту до звонка.

«Митя у нас робкий». Сколько Митька себя помнил, за ним хвостом следовала эта фраза. То мама обронит, то воспитательница в детском садике, то учительница в школе. Мама, конечно, чаще всего. Когда Митька пребывал в мрачном расположении духа, он думал: «Вот пойду получать паспорт, сменю имя на Роб Кий».

– Митя! – воззвал ведущий, дрогнув усами и голосом. – Ты же знаешь правила. Если сегодня кого-то не выберут… – Он не договорил и сокрушённо покачал головой. – Тебе нужно лишь дать мне руку, Митя. – По экрану пробежала цветная рябь, и из него высунулась ладонь ведущего. Широкая, с блестящими ногтями. А вместе с ладонью в комнату проник терпкий аромат мужского парфюма.

Внутри у Митьки развернулась нешуточная борьба: ему до дрожи хотелось попасть на передачу, но на эту дрожь нахлёстывалась другая – она зарождалась в животе и холодными волнами разбегалась по телу. Гадкая трясучка страха! Митьку заколотило, и он почувствовал себя заключённым, сидящим на электрическом стуле.

«Сейчас соглашусь. Ну, давай! Разевай рот, верти языком. Говори, что согласен!» – в отчаянии приказывал себе Митька. Да всё без толку. Он так и не решился схватиться за ладонь ведущего и нырнуть прямо в дядисевино нутро.

Альберт Найдёнов убрал руку и приблизил к Митьке лицо. Из цветной ряби высунулись кончик носа, полные губы и креветочные хвостики усов.

– Возможно, тебе и правда стоит сменить имя на Роб Кий. – С укоризной прошептал ведущий и, отпрянув, как ни в чём не бывало принялся болтать с участниками.

Раньше Альберт Найдёнов ничего подобного не говорил. Похоже, Митька достал его своей нерешительностью, и на приглашения теперь можно не рассчитывать. На душе стало так кисло, что хоть режь и клади в чай вместо лимона.

Большую часть передачи Митька сидел как в воду опущенный и почти не вникал в происходящее. Но тут услышал, что девчонка читает стих про мороз и солнце – Митькин любимый. Значит, дошли до раунда «Увлечения».

Декламировала участница хорошо – по Митькиной оценке, лишь чуточку хуже, чем он сам перед зеркалом в ванной. И глаза у неё блестели, прямо как та речка подо льдом. Когда девчонка закончила читать, рыжий и зайцеухий обменялись гримасами: первый изобразил, что его рвёт, а второй издал такой звук губами, словно у него несварение. Девчонка скрестила руки на груди и нахмурилась. Митька опять задрожал – на этот раз от гнева. Да как они… да чего они…

Помощница Альберта Найдёнова, сверкая улыбкой, вынесла в студию ноутбук, включила, и клавиатура засияла всеми цветами радуги. Рыжий взялся показывать, как ловко валит врагов в шутере. Зайцеухий встал рядом, чтобы наблюдать и подсказывать. В другой раз Митька с удовольствием бы последил за игрой, он и сам не гнушался стрелялок, но сейчас внутри всё клокотало. Он поглядел на девчонку. Она стояла в сторонке, супила брови и покусывала губу. Альберт Найдёнов похлопывал её по плечу и шептал что-то утешительное, но Митька чувствовал: девчонке уже ничем не помочь.

Зайцеухий, вслед за остальными, продемонстрировал свой талант – сто тридцать шесть раз отчеканил мяч – и начался финальный раунд. «Взаимовыручка».

Ведущий взял у помощницы лопату, копнул студийный пол, и в нём образовалась ямка. Достав из кармана крохотное семечко, Альберт Найдёнов бросил его под ноги, притоптал и отбежал в сторону. Вверх рвануло что-то тёмное, и Митька подпрыгнул от неожиданности. В студии стремительно росло дерево. Росло, росло и не собиралось останавливаться! Толстые сучья топорщились во все стороны, сбивали стойки и таранили стены. Треск стоял неимоверный. Помощница ведущего рухнула на пол и по-пластунски поползла к выходу.

– В своих анкетах вы все указали, что любите лазить по деревьям! – Прокричал Альберт Найдёнов, обращаясь к участникам. – Сейчас ваша задача: достичь макушки. Но! – Он поднял указательный палец. – Не в одиночку, а вместе с тем, кто станет…

– Вашим лучшим другом на всю жизнь, – вместе с ведущим закончил Митька.

Дерево остановилось в росте. Оно вымахало не просто большим – огроменным. Зайцеухий, не дожидаясь команды, рванул вперёд, ухватился, подтянулся и оседлал длинную ветку, похожую на шею диплодока. Глянув вниз, он махнул рыжему. Тот подбежал, и зайцеухий помог ему взобраться. Камера отплыла, показывая, какими мелкими кажутся мальчишки на фоне дерева-гиганта. Оба карабкались вверх, как жуки. Зайцеухий был ловчее – не зря упражнялся с мячом, но рыжего не бросал и постоянно приходил ему на выручку. Про девчонку они напрочь забыли.

А она, тем временем, поплевав на ладони, прыгнула и повисла на ветке. Раскачалась, уцепилась ногами, вползла. И дальше, и выше. «Вот так любительница Пушкина!» – восхитился Митька. И пусть исход передачи был ясен – никто не выберет её своим лучшим другом на всю жизнь – девчонка не сдавалась. Митька сжал кулаки, болея за неё. Пусть долезет до макушки. Пусть сядет там, на головокружительной высоте, и прокричит на весь белый свет про день чудесный.

Девчонка потянулась к ветке и оступилась. Взмыла косичка и замелькал-замелькал джинсовый комбинезон, словно голубая сойка засуетилась среди ветвей. Митька нырнул вперёд, надеясь, что дядя Сева поймёт и впустит, но только врезался лбом в экран. В ушах зазвенело.

Кадр занял Альберт Найдёнов. Он сообщил, что передача подошла к концу и призвал порадоваться за участников номер один и номер два, нашедших друг друга, а также за весь мир, где сегодня стало чуть меньше одиночества.

А про девчонку – ни слова.

Митька прилип взглядом к дяде Севе. Будет строка или нет?! Наконец, по экрану побежал текст – он появлялся всякий раз, когда кого-то не выбирали. «Не упустите последний шанс! Если вы хотите стать лучшим другом на всю жизнь выбывшему участнику, позвоните по номеру 333-777-сброс-42-24».

Митька зажмурился, глубоко вдохнул и схватил мобильник. Быстро, на раздумывая, натыкал шесть цифр, сбросил, добавил ещё четыре. «Набранный вами номер не существует», – сообщили из трубки. Митька попробовал ещё раз, и ещё. Впустую.

Тогда он рухнул на диван, лицом в подушку, и зарычал от отчаяния. «Невыбрышей» никогда не приглашали на передачу во второй раз, а значит, девчонка в джинсовом комбинезоне пропала из его жизни навсегда. Эта мысль отозвалась болью в груди, и Митька зарычал снова, громче.

В комнату заглянула мама.

– Ты чего это? – насторожилась она.

Митька отнял лицо от подушки и пожал плечами:

– Да так. Ничего.

Мама с подозрением оглядела комнату и остановилась на дяде Севе. Он, как показалось Митьке, поёжился.

– Давно пора выбросить эту рухлядь, – сказала мама. – Кто его знает, из чего телики раньше делали. Может, в нём радиация, и она тебе на мозги влияет. – Она постучала согнутым пальцем по лбу. – Выкину. Как пить дать, выкину! Даже в кладовку ставить не буду, сразу на свалку. Да и кладовку-то саму давно пора разобрать. Столько барахла: и радиола, и телефон дедовский. На кой нам это старьё? В выходные займёмся.

Митька подскочил и, чуть не сбив маму с ног, выбежал в коридор.

Старый телефон! Ну конечно!

Митька распахнул кладовку и сразу увидел его. Чёрный, белодисковый, с лихим завитком шнура. Ему бы, пожалуй, подошло имя Пал Палыч. Митька залез в кладовку, прикрыл за собой дверь, оставив лишь маленькую щёлку для света, и набрал номер из передачи.

– Слушаем вас, – сказал строгий женский голос.

– Алло! Алло! – Митька ужасно разволновался. – Это… это передача?

– Передача, – подтвердили из трубки.

– Дорогая передача! – выпалил Митька. – А можно, можно мне… как-то узнать… про ту девочку?

– А ты уверен, что тебе оно нужно, Роб Кий? – в голосе послышалась издёвка.

«Проверяют меня, – понял Митька. – Думают, брошу трубку».

– Нужно, – твёрдо сказал он. – Диктуйте адрес, или телефон, или как там у вас это делается. – И вдруг совсем осмелел. – И никакой я вам не Роб. Меня Митя зовут.

– Ну что ж, Митя, – подобрел голос. – Тогда слушай внимательно…

Митька вылетел из кладовки и снова чуть не сшиб маму.

– Нам надо поговорить, – сказала она. Строго, почти как дама из трубки. – Меня беспокоит твоё…

– Попозже, ма! – Митька впрыгнул в кроссовки.

– Ты куда собрался?

– Ну ты ж сама говорила, чтоб я пошёл, погулял. Вот и пойду, погуляю, – протараторил Митька и выскочил за дверь.

– Чтоб к супу вернулся! – напутствовала мама.

Митька скатился по лестнице, выбежал во двор и припустил к парку. Дама из трубки сказала, что девчонка сейчас там, и Митька решил: отыскать её будет просто. Парк-то совсем небольшой. Но, обрыскав каждый закуток и даже заглянув под скамейки, Митька обнаружил лишь голубей да воробьёв. Никакой девочки-сойки, хоть ты тресни! Он привалился к дубу и опять зарычал – это уже входило в привычку. На голову рухнуло что-то тяжелое. «Р-р-р!» превратилось в «у-у-у!»

Митька, потирая макушку, посмотрел под ноги. На траве лежал Пушкин. Не сам, конечно, а книга.

– Прости! – раздалось сверху.

Митька задрал голову и зажмурился – сквозь ветки светило солнце. Он не видел, кто говорит, но узнал голос. Остолбенел.

– Ты меня напугал своим рычанием, вот я книжку и выронила. Слушай, а я тебя знаю? Где я тебя видела? Хм! Кажется… вроде бы… в телеке.

Митька встряхнулся, сбрасывая робость, и воскликнул:

– Мороз и солнце, день чудесный! – И хотя было лето, в остальном он не соврал.

Третий камень упал совсем рядом. Ещё на последней перемене Мишка загадал: если до полудня упадёт меньше пяти камней, то Тинка одна пойдёт. Если больше – значит опять не повезёт.

Вот если б Тинка была одна, может он и решился бы подойти. Ну, попробовать. А вдруг? Эх ты, трусохвост…

Мальчишки сидели под железным навесом в углу школьного двора. Дряхлый муниципальный автобус с армированной крышей отвозил учеников до ближайшей «норки», укреплённого входа в туннель. Ну, кроме тех, кого забирали богатенькие родители. У Мишки таких не было.

Он осторожно выглянул из-под крыши. Лиловая туча темнела на глазах, готовясь залить город дождём.

Может, добежать? Не хотелось сидеть тут бестолку. Может, Тинка ушла уже?

Пока он думал, с неба посыпались первые капли. Шлёп-шлёп-шлёп… Пыльный двор стал покрываться тёмными бежевыми кружками. Стукнулся оземь крошечный камешек. Мишка немного поколебался, засчитывать ли такую мелочь, но тут, будто назло ему, сверху свалилось ещё два, один за другим. И по крыше грохнуло так, что навес задрожал, загудел зловещим смехом. «Вот тебе! Сиди, дурак…»

Мишка только вздохнул расстроенно. Ливень быстро прибил пыль и теперь заливал площадку ровным слоем воды, скрывая рифлёные следы, размачивая забытый бумажный самолетик. Тут и там по поверхности плавали пузыри.

Камни продолжали падать. То один, то другой шлёпались в воду, на краткий миг поднимая корону брызг. Как молния – успей увидеть, уловить красоту. Мишка замер, выхватывая мгновения впечатлений. Вот один булыжник шмякнулся в воду, подпрыгнул, покатился… но поздно. Поймала его вода, притянула, оглаживая бока мокрой лапой, затащила в лужу и принялась облизывать со всех сторон, радуясь находке.

Дождь шумел, гремел водостоками. Мишка посмотрел на свою защиту – старый отцовский шлем со вмятинками и царапинами, наплечники на кожаной подкладке. Можно и так добежать, дождь тёплый. Мать только ругаться будет. Но это, если узнает. А если не узнает…

– Ага, тебе хорошо! – послышалось за спиной. – В такой защите-то! Целая бронекапсула!

– Так ясен пень, вещь премиум… Батяня тыщу кредитов отвалил.

Мишку передёрнуло. Сколько ж можно! Других тем что ли нет! Понятно, что у Виталика понтовая защита – и бронестекло там, и усиленный вкладыш, и спина закрыта аж до жирной задницы…

– Ну и зря, – бросил в сердцах. Сзади зашевелились. Эх, зачем влез…

– Чего это… зря?

– Зря бабки потратил. От каменюки всё равно не спасёт.

Он ожесточённо развернулся, уставившись на компанию подпевал. Усмехнулся так уверенно. Подумал немного – и плюнул для солидности.

– Да ладно? – притворно удивился Виталик.

– Не, ну а чё? Мэра вон пятитонной глыбой шмальнуло – и в лепешку, вместе с броневиком!

– Ну это понятно. Тут понимаешь в чем дело, Мишань… Для сотрясения мозга и килограммчика хватает. А изделия класса премиум дают гарантию безопасности при попадании объектов до трёх килограмм – это девяносто шесть процентов камней в нашем городишке. Конечно, бывает, что и сотрясать нечего… Ты головку-то свою давно проверял? Не тошнит, а? Галлюцинаций не бывает?

Вокруг дружно заржали.

– Или хочешь вон, как чокнутая, совсем башкой подвинуться?

Мишка резко обернулся. По залитому дождём двору, держа снятые сандалии в опущенной руке, шла Тинка. Тинка-картинка, Тинка-тростинка… Красивая. Своей особенной красотой, которую видел, может, только он один в этой школе. Даже сейчас, когда лицо заливали потоки дождя, стекая на тонкое платье, она была прекрасна. Светлые волосы прилипли ко лбу, губы неслышно напевали, и розовый язычок слизывал капельки. Улыбаясь, она смотрела вниз, на рисунок падающих капель, на дрожащее отражение неба, словно выбирая, куда поставить босую ножку, словно пробуя пальчиками тёплый ковёр воды, словно… танцуя.

– … и мать такая же психическая, – бормотал Виталик. – Э! Да ты не втюрился часом?

Услужливое гоготание ожгло спину. Вспыхнув, Мишка подхватил рюкзак, защиту и выскочил под дождь. «Уроды!» Шлепая по воде, он добежал до Тинки и нерешительно замер.

– Привет!

Сердце отчаянно бухало, и дождь заливал за шиворот. Она улыбнулась.

– Привет.

– Э-э-э… – Мишка застрял, судорожно подбирая слова. – Можно с тобой?

Тинка пожала плечами.

– Пошли.

За спиной грохнулся здоровый камень, осыпав ребят фонтаном брызг. Словно в тумане, Мишка закинул рюкзак на плечи, небрежно перехватил защиту и пошёл рядом с мечтой, чумея от собственной храбрости и безрассудства.

Они вышли со двора. Дождь понемногу затихал, растекаясь по асфальту бурными потоками.

– Спасибо тебе за математику. Я б сама не догадалась…

Мишка махнул рукой.

– Да ерунда. Обращайся ещё. У меня книжка есть, там такие логические задачки разобраны. И ещё всякие. Вот, представляешь…

Идти рядом оказалось удивительно приятно. Мишка размахивал руками, пытался рисовать схемы на влажных стенах, шутил, шлёпал по лужам давно промокшими ногами. Тинка заливисто смеялась. Улицы опустели, и можно было легко представить, что весь город принадлежит им двоим. Только они … и камни.

Без этого никуда. Лёгкий камешек клюнул его в плечо. Как напоминание. Стукнул и покатился горошиной, остановившись на пути.

Мишка запнулся, потеряв мысль.

– Ну вот как-то так…

Тинка кивнула. Дождь кончился. Ветер овевал мокрое лицо. Мишка поднял голову – по небу плыли серые облака, в просветах проглядывала голубая бесконечность. Он внезапно почувствовал, как пересохло в горле, как жутко ему под открытым небом без привычной тяжести на плечах, без глухоты пространства, без горячего, душного выдоха. Рука с защитой нерешительно дёрнулась. Тинка покосилась на предательницу.

– Надень, если хочешь. Я знаю, ты храбрый. Но это другое…

Стараясь не торопиться, Мишка накинул мокрый шлем, привычно подтянул ремешки, набросил наплечники. Держась за стену, Тинка надела сандалии и прижмурилась по-кошачьи, пряча глаза от сияющих бликов на лужах, стёклах, на весёлых каплях, бриллиантами разлетающихся в воздухе.

– А ты?

– Мне не нужно.

– Почему?

Девочка пожала плечами, и Мишка заметил крохотные светлые шрамики на загорелой коже.

– А… это? – он почти прикоснулся к бледному рубцу.

– Это ерунда, мелочь. Свобода лучше…

Она повернула голову, и Мишка онемел. На левом виске алел только сейчас замеченный им шрам. Свежий, едва подсохший, сантиметров десять длиной.

– Это тоже мелочь? – буркнул он.

– Нет… это не сверху. Это так кто-то кинул.

– За что?

Тинка промолчала, и Мишка вскипел от горечи, от безысходной обиды и непонимания.

– Да блин… Слушай, это же глупо! Мы все рискуем жизнью. Каждую секунду ты можешь стать инвалидом, вообще коньки отбросить. Достаточно выйти без защиты и всё, трындец! Это вопрос везения, статистики – когда камень убьет именно тебя. Понимаешь? Постоянно же говорят, везде… – он растерянно развёл руками. – Это же вероятность, Тинка…

– Вероятность? – Она перевела прищуренный взгляд на мальчишку. – Тогда пошли.

И двинулась. Мишка безнадёжно вздохнул, поправил защиту и побрёл следом. Они шли, углубляясь в старую часть города, пробираясь заброшенными садами, грязными задворками и забытыми развалинами. Солнце то припекало, то вновь пряталось за тучи. Мишка пыхтел, сквозь шумное своё дыхание слыша шорох шагов, грохот где-то упавшего камня, прокатившегося по жестяной крыше. Тинкино платье высохло, загорелые ноги привычно взметали городскую пыль.

Из очередной подворотни на их голоса выглянула лохматая чёрная собака. Потянувшись, подошла к ребятам, остановившимся у старого пристенного фонтана. Из обрезка дюймовой трубы текла тоненькая прозрачная струйка. Наклонившись, Тинка ловила её губами, смешно фыркая, когда капли попадали в нос. Мишка стянул шлем и обтёр вспотевшее лицо.

– А куда мы?

– В одно место, – Тинка загадочно улыбнулась, и пошла, потрепав собаку за ушами. Мишка упрямо натянул шлем. Дорога поднималась в гору. В просветах улиц иногда виднелись крыши нижнего города, серые панельные семиэтажки. Здесь было тише и спокойнее; попадались обжитые дома, с бельём на веревках, с ухоженными цветами.

Тинка свернула на неприметную тропинку и через минуту остановилась. В окружении сосен перед ними расстилалась лужайка. Небольшая, шагов двадцать в ширину и тридцать в длину. Обычная лужайка с невысокой травой, подорожником, кустиками ромашки и разными другими цветочками, тут и там блестевшими цветными пятнышками.

– Вот.

– Что вот? – Мишка непонимающе огляделся.

– Вероятность.

– Чего?

– Ты же умный, смотри внимательней.

Тинка сбросила сандалии и пошла по шелковистой травке. Зеленые хвостики ласково проступали меж пальцев. Мишка присел на корточки.

«Ну трава и трава. Зелёная, ровная. Ухаживают, наверно, камни собирают. Хотя кому тут… Стоп. Чёрт, а ведь правда. Камней нет. Если б они падали, то оставляли бы следы. Ямки там, выбоины. Так просто не скроешь…»

Он погладил траву рукой и посмотрел в небо. Над верхушками сосен плыли тонкие пушистые облака. Белые-белые. И тишина…

– Никогда не падают?

Тинка снисходительно усмехнулась. Она лежала расслабленно, положив сумку под голову и раскинув тонкие руки.

– Не-а… Никогда.

Собака устроилась в тени изгороди и смотрела на них блестящими глазами, высунув язык. Мишка отстегнул ремешок защиты и, медленно стянув тяжёлую амуницию, бросил её на траву. Зацепив за пятки, скинул ботинки и, как по редкому дорогому ковру, дошел до Тинки и сел рядом. Девочка тепло подмигнула.

– Люди говорят, камни – это наказание за грехи. Мол, провинилось человечество перед природой и всё такое. А я думаю, это просто страх. Большие страхи, маленькие. Их очень много. А зачем? Не надо бояться. Зачем бояться жизни?

Как во сне, Мишка лёг на траву, запрокинув голову. От высокого чистого неба била дрожь, хотелось бежать, прятаться, спасать свою крошечную жалкую жизнь. Мускулы его подёргивались, но он лежал и лежал, старательно глядя в огромную синь, придавленный этой высотой. Потом закрыл глаза и перекатился на живот, ещё и ещё, словно барахтаясь в ладони большого доброго великана.

Собака гавкнула, Тинка засмеялась, и Мишка тоже засмеялся, потому что понял – он не будет больше бояться. Нечего бояться, ибо бегство от страха убивает саму жизнь. Он зажмурился от счастья и раскинул руки, обнимая мягкую траву, лужайку, всю землю…

Здравствуй, жизнь!

Погожим летним утром Сергей Николаевич вышел из дома, сел в пожилую серебристую «Тойоту» и поехал на работу. За окном чирикали птички, из магнитолы доносился прогноз, предвещавший солнечную погоду до самого вечера и лёгкий дождик ночью, а по улицам бегали детишки, радующиеся каникулам. Машина неспешно катилась по знакомому маршруту, пропуская более торопливых автолюбителей. День обещал пройти славно.

Сомнения в последнем овладели Сергеем Николаевичем далеко не сразу. Городской пейзаж неожиданно показался одновременно и знакомым, и неизвестным. Возможно, конечно, в привычном порядке действий что-то нарушилось, и «Тойота» под его чутким руководством проехала лишний перекрёсток или, напротив, поторопилась свернуть куда не следует. Досадная оказия, но ничего страшного не случилось – достаточно выправиться на ближайшей развилке.

Вот тут-то Сергей Николаевич и остановился, разинув рот – из-за поворота показался его родной дом! Вот те на! Десять минут кружить по городу, чтобы приехать обратно домой! Сергей Николаевич прикрыл рот ладошкой, сделав вид, что просто зевает, включил в верной «Тойоте» навигатор и ввёл адрес своего офиса. Хитроумная программа, подумав пару секунд, нашла самую короткую дорогу к пункту назначения. Сергей Николаевич неодобрительно проверил результат и, убедившись в отсутствии в нём подвохов, поехал под назойливые приказы гаджета: «Через сто метров поверните налево… Через два километра поверните направо…»

Но, видимо, предательский кусок железа что-то не то надумал, потому что уже через пять минут из-за угла снова вывернул дом Сергея Николаевича. Горе-путешественник вышел из машины, плюнул в сердцах, залез обратно, припарковался и вызвал такси. Белая «Хонда» с логотипом компании подъехала буквально через пару минут. Лицо таксиста сразу не понравилось Сергею Николаевичу, но выбирать не приходилось, поэтому он решил ему всё-таки доверить свою доставку на рабочее место.

Таксомотор сорвался с места и помчал по узеньким извилистым улочкам, словно нарочно стараясь собрать как можно больше поворотов и втиснуться в самые тесные дворы. Водитель трещал без умолку, но, к счастью, не про политику ближнего зарубежья, а про то, как его ухищрения помогут сэкономить пассажиру драгоценные мгновения.

Резкая остановка застала Сергея Николаевича врасплох. К его изумлению, перед ним снова стоял его родной подъезд. Таксист смотрел на здание с не меньшим, чем у его клиента, удивлением, явно ощущая в произошедшем какую-то неправильность. Впрочем, Сергея Николаевича было не так-то просто провести, и он сразу раскусил хитрый план водилы с неприятным лицом по накрутке километража. Со скандалом спровадив оставшегося без оплаты шофёра, он гневно запахнул пиджак и с решительным видом зашагал на трамвайную остановку. В конце концов, машина может свернуть не туда, навигатор может заглючить, таксист может попытаться обмануть, но как промажет мимо цели трамвай? Конечно, придётся сделать пересадку, и не одну, и, скорее всего, Сергей Николаевич уже опоздал на работу, но зато он точно приедет по назначению.

Трамвай подошёл быстрее, чем Сергей Николаевич ожидал. Его салон был пуст, что хоть и редко, но всё-таки случалось. Расплатившись с кондуктором и усевшись у окна, одинокий пассажир бездумно наблюдал за проносящимися мимо домами, деревьями, автомобилями… Впав, подобно индийском йогу, в медитативный транс, он и не заметил неладного в поездке. А когда наконец заметил, было уже поздно – трамвай размеренно катил по рельсам туда, откуда приехал, и уже практически прибыл к остановке, на которой Сергей Николаевич в него сел. Сергей Николаевич вскочил и побежал к дверям, чтобы хотя бы на одну остановку удалиться от заколдованного места, но вагоновожатый то ли не заметил его порыва, то ли проигнорировал и спокойно проехал мимо.

Обескураженный Сергей Николаевич сошёл с трамвая в отправной точке и растерянно посмотрел на часы. К его облегчению, время словно застыло – по крайней мере, аппарат утверждал, что с начала его злоключений прошло не более пятнадцати минут. А значит, на работу он ещё не опоздал.

Сергей Николаевич предпринял несколько отчаянных попыток выбраться на работу пешком, надеясь, что уж хотя бы родные ноги-то его не подведут. Но улицы, словно в каком-то калейдоскопе, смешивались, теряли узнаваемые черты и вскоре выводили его обратно домой.

Самое время пришло поминать черта. И действительно, чертыхнувшись пару раз для порядка, Сергей Николаевич вспомнил, как в далёком детстве бабушка, прожившая до старости в деревне, поучала его перед походом в лес, что нужно делать и говорить, если заблудился. «В лесу – леший, в воде – водяной, в доме – домовой, в городе?..» – задумался он над неожиданной мыслью, снимая пиджак и выворачивая его наизнанку. По всему выходило, что в городе должен хозяйничать городовой, но Сергею Николаевичу это слово не нравилось, поскольку вызывало ассоциации скорее с жандармами и ревизорами, чем с нечистой силой.

Надев деловой костюм шиворот-навыворот и переобув туфли наоборот, Сергей Николаевич выступил в очередной поход на работу.

– Шёл, нашёл, потерял! Шёл, нашёл, потерял! – повторял он бабушкин заговор от проделок лешего, не особо, впрочем, надеясь на результат.

На этот раз продвинуться вперёд удалось гораздо дальше. Окрылённый успехом, Сергей Николаевич заорал заклинание ещё громче, оставляя случайных прохожих в полном недоумении.

Уверенно, хоть и неуклюже, вышагивая по всё ещё знакомым улицам в одежде на левую сторону, он уже предвкушал успех и на десять раз поблагодарил давно упокоившуюся бабку, но тут из-за соседнего дома показался совершенно неуместный угол. Решительность тут же покинула Сергея Николаевича – угол принадлежал его подъезду.

Впору было отчаяться, и Сергей Николаевич всерьёз задумался о том, чтобы звонить на работу и брать отгул. Впрочем, вряд ли ему его дадут – в очень уж ответственный день случилось происшествие, от Сергея Николаевича зависел контракт на многие миллионы и, ни много ни мало, весь дальнейший ход развития конторы. Он даже брал работу на дом, чтобы как следует подготовиться к сегодняшнему дню. Да и что он скажет начальнику – что не может отойти от дома? Впрочем, позвонить и предупредить о возможной задержке всё равно стоило. Но шеф упорно не брал трубку ни после второго, ни после третьего звонка.

Рассеянно походив возле подъездной двери, Сергей Николаевич зашёл внутрь и направился к своей квартире. Мимоходом глянув на часы, он обнаружил, что по-прежнему прошло пятнадцать минут. При этом, сам механизм продолжал бодро тикать, а его секундная стрелка всё ещё отмеряла мгновения.

Вернувшись домой, Сергей Николаевич завернул на кухню, налил чаю и крепко задумался о происходящем. Но умных мыслей на этот счёт у него уже не хватало, а мысли неумные сводились к оскорблениям в адрес всей родословной неведомых шутников до пятого колена. От расстройства он встал из-за стола и принялся наматывать круги по кухне, позабыв и про чай, и про работу. Кухня, впрочем, не была рассчитана на подобные прогулки, а потому ноги как-то сами вынесли Сергея Николаевича сначала в коридор, а потом, когда бегать взад-вперёд по коридору они сочли несолидным для ситуации, то расширили свой стадион и до спальни. А там уж и до кабинета, в котором Сергей Николаевич проработал всю ночь, оказалось недалеко.

Тут-то Сергей Николаевич и заметил нечто, чему совершенно не следовало в кабинете находиться – папку с документами, которые, по идее, он должен отнести на работу, чтобы успешно провести сделку. Было бы весьма неприятно обнаружить её отсутствие уже в офисе или, страшно сказать, во время общения с потенциальными партнёрами. Радуясь, что подобной катастрофы удалось избежать, Сергей Николаевич спешно запихнул папку в портфель и выскочил из квартиры.

Сбежав по лестнице, вылетев из подъезда и запрыгнув в заждавшуюся «Тойоту», он, забыв пристегнуться, выжал педаль газа в пол и понёсся по городу, едва не нарушая правила. Ремень он защёлкнул, уже почти подъезжая к офису.

Жаркий день большого города сменился липкой дымкой летнего вечера, и теплая ночь растеклась вязкой пеленой, поглощая притихшие улицы, опустевшие площади, парки, скверы. Город опустел, и только редкие в этот час прохожие спешат укрыться в ненадёжном уюте своих тесных каменных жилищ. За окном уныло моросит дождь и размытые огни ещё не уснувших многоэтажек кажутся футуристическими кораблями пришельцев, медленно плывущими в неизвестность. Мерный перестук колёс и тревожный звон сигнала внезапно вырывают Степана из состояния полусна, и он с трудом осознает окружающую реальность.

Ночной трамвай неторопливо уходит в последний рейс. Полупустой вагон. Только несколько попутчиков, застывших в своих иллюзорных мирах. И он, внезапно вырвавшись из глубокого полузабытья, растерянно оглядывался, наполненный тревогой и состоянием тоскливой безысходности. Редкие пассажиры и далёкий голос кондуктора об очередной остановке воспринимались иррациональной реальностью. А недавний кошмар, реалистичный и страшный, продолжал удерживать его в состоянии подавленности и обреченности. Минуту назад исполинский каменный монстр неторопливо, капля за каплей, высасывал из него жизнь. А он в оцепенении не мог даже пошевелиться и только беззвучно стонал.

Влажный ветер из приоткрытого окна стряхнул с него наваждение недавнего сна, и, окончательно проснувшись, Степан облегченно вздохнул – всё в прошлом, каменный исполин больше не властен над ним. Уже год, как ему удалось вырваться, удалось выжить. Грустно улыбнувшись, посмотрел на свое отражение в окне, за которым угадывались размытые очертания спящего города, и события полувековой давности, одно за другим, всплыли в его памяти.

Все началось с той первой поездки, когда после окончания школы в далёкой сельской глубинке он приехал в этот город. В такую же, как и сегодня, теплую ночь с вокзала уходил последний трамвай. И в нём Степан, совсем юный, только окончивший школу, полный надежды и веры в другую жизнь в новом мире. В мире, совсем не похожем на тот в прошлом: патриархальный, сельский, неторопливый, где время давно остановилось, где дождь и серые облака так низко, что кажется, они поднимаются за посадками в поле и оттуда внезапно накрывают село дождливым куполом на несколько бесконечных унылых дней, и тогда наезженная пыль дорог превращается в непроходимую грязь. Часто именно в такие слякотные дни он сидел у окна и смотрел, как дождь уж в который раз пытается смыть эту ползучую безнадёгу, и тосковал по дальним мирам, вычитанным в книгах. С нетерпением ждал взросления в надежде уехать в другой мир, скрытый за далёким горизонтом, наполненный автомобилями, самолетами, огромными домами, площадями. Где нет грязи, пыли, и главное, там нет скуки. Нет растянутого до бесконечности времени.

События полувековой давности возникли яркой картинкой. В тот поздний летний вечер после долгой поездки пригородным поездом он впервые попал в город, в мир, о котором так долго мечтал. И последним ночным трамваем отправился на дальний спальный массив. Вагон мягко качался на рельсах, и он, сморенный душной плацкартой, незаметно для себя задремал. И во сне впервые увидел Его. Мрачный исполин тащил за собой огромный невод, в котором плавали тысячи рыбок и вместе с ними и он, Степан. Рыбки не пытались вырваться на свободу, равнодушно плавали внутри невода. Их вылавливал Монстр и заглатывал. А когда потянулся к нему, отчаянно рванул к краю невода, но разорвать сеть не смог, и ледяная хватка монстра сдавила горло. С немым криком, покрытый холодным потом, Степан проснулся. Но молодость беззаботна, и уже через минуту он забыл о кошмаре. Его мысли были там, в завтрашнем дне, где его ждала новая жизнь.

Воспоминания, волна за волной, накладывались на равномерный перестук стальных колес. Перед внутренним взором Степана непрерывным калейдоскопом мелькали прожитые годы. Он растворился в городе: окончил институт, работал, женился, растил детей. Но в то время ещё не знал, что, засыпая в редких поездках ночным трамваем, видит невидимого властелина города.

Наполненный радостными хлопотами в семье, успехами на работе, упорно не замечал, как каменный монстр постепенно подчинял его себе, наполнял мнимыми желаниями и погружал в общий поток горожан, послушно выполняющих Его волю. А короткие сны-кошмары в редких поездках последнего рейса быстро забывались.

Вскоре дети выросли и стали жить своими семьями, а Степан вдруг начал болеть. Он не мог не только полноценно работать, но даже дорога в офис выматывала и лишала его последних сил. Каждый год он менял врачей и способы лечения, но положение только ухудшалось. Он угасал. Казалось, жизнь закончилась.

И однажды, тяжело больной, измученный лекарствами и больницами, потеряв последнюю надежду выздороветь, Степан понял, что в коротких снах-кошмарах в ночном трамвае он видит невидимого правителем города. И причина его недомоганий именно в нем. Громкий и агрессивный, наполненный спешащими по своим, только им ведомым делам жителями, он наслаждается душными испарениями раскаленного асфальта и выхлопами вездесущих автомобилей. Он везде: во сне, в этом трамвае, в каменных глыбах жилых высоток, в летящих навстречу автомобилях и даже в глубине подземных тоннелей канализации. Циничный и равнодушный, созданный людьми как убежище от самих себя, он взымает высокую плату за свое существование, питается энергией горожан. Жадно поглощает их страхи, переживания, зависть, гордыню и для этого силой удерживает их в бесконечном движении, не имеющем ни смысла, ни цели.

Занятые нескончаемым бегом, навязанным каменным монстром, люди не замечали своей зависимости. Где-то там, в центре города, кипит, бурлит, насыщенная пороками ночная жизнь. А здесь, на дальнем жилом массиве, усталый монстр засыпает. Расслабленный, он не контролирует свои мысли, и они как туман наполняют город. И услышать их можно только в особом состоянии полусна в потерявшемся на дальнем жилом массиве трамвае.

Размеренное перестукивание колес навеяло Степану воспоминание о первом отпуске. Он приехал в село, к родителям, усталый, наполненный городскими заботами и мыслями. И только вечером в поле, среди звёзд, почувствовал, как уходит от него напряжение последних лет, как исчезло ощущение вечной нехватки времени, потребности куда-то бежать, успевать. Набирал полную грудь воздуха и выдыхал остатки душевного дискомфорта. Земля тянулась к нему теплом прохладного вечера и наполняла желанием бежать полевой дорогой. И вот уже в спину ударил ветер. Над селом кружила буря. Он почувствовал её первозданную мощь, доверился ветру и устремился к далёкому горизонту, сверкающему хищными зарницами молний. Летел над полем, и капли, предвестники ливня, взрывались на его лице! Он не касался земли, буря приняла его, и, защищённый ветром, Степан ощущал свою неразрывную связь с окружающими полями, посадками, дождем, полевой дорогой. Радость переполняла его. Под утро вернулся домой мокрый, усталый, но счастливый.

Он часто бывал у родителей и всегда, приезжая к ним, чувствовал потребность выйти в поле и отдать себя во власть ветра.

Тогда он ещё не понимал коварность и опасность городского монстра. Он был молод, и стремление к заманчивому новому миру было сильнее. Ведь там другая жизнь! Состязание. Желание быть первым. Где каждый день – новое движение, и рядом с тобой такие же, как и ты, сотни тысяч не дающих усомниться в правильности выбранного пути. И он каждое утро врывался в этот безжалостный муравейник забот, обязанностей, долга и прочего, навязанного ему невидимым правителем. Люди не замечали этого, и каменный исполин забирал у них самое ценное, забирал время. Так пятьдесят лет городской жизни Степана пролетели как один день. День безудержной гонки за ложными целями.

Степан все больше и больше погружался в мир мыслей спящего монстра. А просыпаясь думал об этих снах. И задавал себе вопрос, почему именно в трамвае приходили кошмары в его сон? Ночные поездки всегда успокаивали его, нравился полупустой вагон и только плывущий город за окном. Он погружался в свои мысли, воспоминания. И часто чувствовал – трамвай его понимает и даже пытается ему что-то сказать, что-то очень важное. К нему приходили странные видения: сборочный конвейер, суета рабочих, полусобранный корпус. Он как будто видел все чужими глазами. Первые поездки маршрутом, пугающий шум разговоров пассажиров.

А однажды в монотонном перестуке колес услышал тихий шепот: "Беги, беги, беги".

Степан уехал. Да, успел, вырвался. Вернулся в село, в родительский дом. Прошел год, как он уехал из города. Только иногда бывал в нём короткими наездами на пару дней. И в этот раз он, как всегда, ехал последним ночным маршрутом, вспоминал и слушал каменного правителя города.

После полувекового перерыва жизнь в родительском доме была живительный бальзамом для измученного болезнями тела. Он приехал один. Приехал с надеждой. И первые месяцы, с трудом передвигаясь подворьем, преодолевая сопротивление немощного тела, выполнял необходимую для выживания работу. Усталость и боль выматывала, и, поработав полчаса, падал в отцовское кресло и проваливался в беспамятство. Отходил. И опять упрямо колол дрова, чистил снег, таскал воду из колодца. Боролся с собой, со своим телом, и гнал прочь соблазн вернуться в город, в тёплую квартиру, ванную, на диван у телевизора.

А вечерами стоял у забора, смотрел в поле и просил ветер о помощи. Ветер налетал злой, холодный и наотмашь бил ветками в лицо, отгоняя мысли сдаться и уехать. И, поддерживаемый ветром, Степан смотрел на далёкий горизонт и призывал предков дать ему силы победить болезнь. Ждал бурю.

Весной она пришла. Он это понял ещё днём, когда небо с юга окрасилось черной пеленой и мрачная стена понеслась к селу. Соседи с тревогой смотрели в небо. А Степан обрадовался, это ведь его буря, и она поможет ему! И когда, ломая деревья и круша заборы, буря ворвалась в село, восторженно поднял руки и оглушенный громом что-то кричал, плакал, растворялся в дожде. Был в гармонии с этой землей, ветром, звёздным небом и связью в тысячу лет, дающей силы жителям села, выбравшим этот край. Рядом неслись обломанные ветки, сорванные листья, и уже не буря, а вечная, пока существует земля, праматерь человечества кружила и ласкала его давно забытым танцем единения. Сила предков наполнила его, и он побежал навстречу буре. И уже нет ни болезни, ни времени, ни земли, ни неба.

Внезапно наступила тишина и Степан очнулся в ночном поле, под ногами упруго покачивался полевой клевер, рядом табун лошадей, пастух у костра, тишина, звезды, а вокруг беззвучно ревет буря.

Подошел, присел, протянул руки к огню, присмотрелся – так это же дед его, Степан, давно умерший. Дед любил лошадей и пришел к нему с лошадьми. И сейчас, приподняв голову, с хитрым прищуром глаз, смотрел на внука. Этот взгляд Степан помнил с детства, когда на ночном выпасе дед учил его, шестилетнего мальца, простой жизненной мудрости.

– Долго тебя, внучек, носило по чужим краям. Что искал там, Степка, а? – дед подбросил в костер немного сухих веток.

– Так ведь жизнь, деда, она вся там, чего мне в деревне… Я не последний человек в городе.

– Так если хорошо там, зачем вернулся?

– Болею я, город измучил. Да и жизнь пролетела, как будто и не жил, как будто не со мной это. Вот скажи мне, деда, а зачем мы живем? В чем смысл? Ведь я достиг всего, чего хотел, все у меня есть, а жизнь прошла как минута. Осталась только болезнь и в душе пустота.

– Ты, Степка, верно подметил, не жил ты. Так, пробежался по жизни, и ни ты ее, ни она тебя не заметили. Прежде чем о смысле жизни заговаривать, ты Степка, сначала жизнь эту проживи. Не бежать сломя голову и не ждать невесть чего, а жить надо. Ведь, пока ты в бегах напрягался и в ожиданиях томился, жизнь мимо тебя прошла.

– Сложно говоришь, деда, а разве стремление к высокой цели – не жизнь, а ожидание, к примеру, рождения ребенка?

– Нет, Степка, это не жизнь.

– А что же это? – Степан растерялся

– Это, Степка, только ожидание и стремление, и пока ты весь в этом, ты не живешь. И стремление, и ожидание – это ведь время, правда?

Степан растерянно кивнул.

– Ну вот, ты ждешь, на часы поглядываешь, время подгоняешь, а жизнь – она вне времени.

У Степана от напряжения разболелась голова.

– Ну не понимаю я, деда!

– Ладно, внучек, тогда подумай вот о чём: вот когда ты был маленьким, ну, лет пяти, не более, ты ведь ничего не ждал и ни к чему не стремился. Ты просто жил, и время для тебя не существовало. А когда постарше стал, в школу пошёл – все поменялось, появилось желание побыстрее закончить школу и стать взрослым. И ты стал ждать, считать дни, годы. Ты не жил, ты ждал. А потом во взрослой жизни опять ждал: то квартиру, то повышения в должности, то скорее бы дети выросли, так жизнь мимо тебя и прошла. Тебе вон семьдесят скоро, а будто и не жил, только воспоминания. И помнишь ты только события, которые ждал, к которым стремился, верно?

– Да… Так ведь это и есть жизнь, деда: профессию получил, работу хорошую, женился, детей вырастил. Что не так, деда?

– Все так и все не так внучек. Все, что ты перечислил, должно быть в жизни, а что между этими событиями было, помнишь?

Степан растерянно хмыкнул и сдвинул плечами.

– Да, как-то так, смутно…

– Вот и я об этом, Степка, жизнь в это время мимо тебя шла.

А жизнь должна быть во всем: и в ожидании, и в стремлении. Вот как в детстве, в то время ты, конечно же, стремился к чему-то своему, детскому, и ждал чего-то: то лета, то мороженного. Но это было не главным для тебя. Главное, каждое мгновение ты познавал себя и мир вокруг себя: грыз зеленые яблоки, с восторгом смотрел вечерами на звёзды, и эти мгновения существовали вне времени, ты его попросту не замечал. Подумай об этом.

И пока Степан пытался уловить смысл сказанного, дед поднялся и ушел к лошадям. Мгновение, и буря поглотила его. А потом взревела с новой силой и понесла Степана в ночную степь. И только под утро он, как и полвека назад, вернулся мокрый и счастливый. Он выздоравливал. Монстр больше не властен над ним, его мрачные остатки смыла буря.

Полвека он отдал городу, где потерял не только здоровье, но и саму жизнь. И теперь здесь, на земле предков, он вернет себе утерянное. Так жаль ли ему потерянных лет? Ведь это были прекрасные годы. Была интересная работа, семья, дети. У него было всё, чтобы быть счастливым. Так почему тогда на душе тоска и чувство потери чего-то важного? И тот разговор с дедом, в нём он упустил что-то важное.

Звенит знакомый сигнал, укачивает движение, и Степан под мерный перестук колес, уткнувшись лицом в окно, пытается решить главный для себя вопрос: так нужен ли ему был город? Ведь город помог ему вырваться из скучного однообразия сельской жизни, познать другой мир, где время, как ураган в степи, несется, сметая все на своем пути, и затягивает в свой бешенный водоворот возможностей и исполнения желаний. И он летел, наполненный восторгом осознания своего участия в построении чего-то большого и нужного для всего мира. Так может, он ошибался? Почему столь велика цена? Потеряно время, здоровье, и главное, в этом ли смысл его жизни? А может, как сказал дед, смысл жизни в осознании себя в каждой минуте, когда секунда, как вечность? И тогда жизнь вечна! Вот она главная цель. Не пролетать ураганом десятки лет, а наоборот, растянуть минуту в года, осознавать себя в этом, и в этом осознанном времени жить вечно!

Размеренно стучат на стыках рельс колеса, растягивая время, и Степан, растворяясь в каждом мгновении, обретает новую долгую жизнь и наконец-то удовлетворённый прощается с городом, с прошлой жизнью. А завтра вернётся в село, ведь там его буря и силой предков наполненный Ветер.

У меня по всему телу шипы – острые, стальные, блестящие. Мощь и красота! Но растут они вовнутрь, и если кого и ранят, то только меня. Снаружи же – волосы в пучок, белая блузка, юбочка длины «ни туда, ни сюда» и лодочки, которые так и хочется выбросить в окно, предварительно раскромсав и оторвав каблуки. Для всех я девочка-улыбочка «да-да-я-все-сейчас-сделаю». И за это я себя ненавижу.

Они зовут меня Жанусей! Слышали бы они, как я рычу внутри себя. Но снаружи у меня тоненький, писклявый голосок: «Да, Татьяна Юрьевна, уже бегу! Конечно, Виктор Сергеевич, к утру все будет!»

Сегодня я особенно зла, потому что Кипелов, серая хвостатая скотина, перегрыз наушник, и я в дороге без музыки. Даже на кота своего наорать не могу. Тряслась в маршрутке, занималась самоедством, а в голове на заднем плане все крутилась строчка: «Были бы у меня волосы, словно мед». Что за песня – не вспомнить, а заело конкретно, кувалдой не выбьешь. Думала, может, и неплохо покрасить волосы в медовый цвет. Но для Жануси это перебор, а внутренняя я, та, что «из тех королев», предпочла бы выкраситься в черное с красными прядями.

К половине первого я расправляюсь с аналитикой, но тут выясняется, что список поставщиков мне выслали аж с позапрошлого года. «Перепутал, Жануся, прости. Сможешь до двух управиться? Это срочно».

Смочь-то смогу, вот только это означает, что я пропущу обед. Тогда надо успеть до Лотереи к автомату, купить йогурт и злаковый батончик. Была бы воля шефа, все бы не передачу смотрели, а работали. Но если кто-то настучит, придет лотерейная служба, вкатят такой штраф, что шеф, хоть и лысый, враз поседеет.

Во время передачи я сижу в уголке, жую батончик и думаю о своем. «Были бы у меня волосы, словно мед». Откуда это вообще?

Разговаривать во время передачи нельзя. Так что большинство сотрудников украдкой сидят в смартфонах – всё уже тысячу раз видели, шансы выиграть стремятся к нулю. Даже результаты мало кто записывает. У меня-то для Лотереи заведен специальный блокнотик, не потому что я верю в успех, просто Жануся очень ответственная, сидит, слушает.

«Одно желание при входе в Лабиринт, одно на выходе. Можете потратить оба на улучшение качества своей жизни, но мы настоятельно рекомендуем использовать первое для получения помощи или умения, которое поможет вам пройти Лабиринт».

Голос у дикторши сильный, глубокий, проникающий. Не то что мой.

«Победитель должен попасть в Лабиринт в течение трех часов. Для этого нужно просто идти, направление неважно – Лабиринт не имеет конкретного местоположения, он сам появится на вашем пути, но если не встанете и не пойдете, то не увидите и не войдете. Помните – второго шанса не будет!»

Если бы вдруг я… Наверное, поехала бы в парк на Медвежьем острове. Пятнадцать минут на метро, и можно несколько часов бродить по заросшим аллеям. Там почти никто не гуляет почему-то.

«Когда окажетесь в конусе света, произнесите желание вслух. Постарайтесь сформулировать максимально четко! От этого зависит успешное прохождение лабиринта и… ваша жизнь».

Мне давно надоело фантазировать, что бы я пожелала на входе, на выходе… Эти мечты – дрянь, можно и самой изменить жизнь. Нужно просто лучше стараться.

«Итак, объявляем номер сегодняшнего победителя: один, четыре, шесть, пять…»

Записываю. Ненавижу свой почерк – кругленький, как у отличницы-первоклассницы, со всеми этими завитушками.

«…Три, шесть, пять, три, ноль».

Последовательность кажется знакомой. Расстегиваю пуговицу, закатываю рукав, а потом долго перевожу взгляд со страницы в блокноте на татуировку с официальным индексом и обратно. Как я могла не узнать свой номер на слух?

***

– Конечно, можешь уйти пораньше, – говорит шеф, – собери только данные в таблицу. Я скину ссылку в мессенджер. Но это надо сделать сегодня!

Открываю ссылку и понимаю, что о Лабиринте можно забыть. «Езжай на бал, Золушка, только отдели гречку от пшена». Внутри я красная от злости. Меня трясет – не могу сесть за комп, брожу туда-сюда по общему коридору и не знаю, на что решиться. Рассказать начальству про выигрыш? Просто взять и уйти? Попытаться успеть? Что делать?! «Были бы у меня волосы, словно мед!» В какой-то момент коридор начинает плыть. Приближается обморок? Были бы у меня… Пытаюсь опереться о стену, но ее нет, я стою в ослепительном свете, в сверкающей пустоте. Волосы словно мед… А потом все гаснет. И голос: «Желание исполнено, войди в лабиринт».

Белая блузка безнадежно испорчена. С волос капает липкое, золотистое, течет ручейками. Я стою в своих лодочках в медовой лужице, медленно осознавая, что натворила. Но как вышло, что желание исполнилось так буквально? Волосы должны бы поменять цвет или запах, но не превратиться же в мед! Осторожно трогаю макушку. Барабанная дробь – волос у меня больше нет, только золотистые медовые потоки, имитирующие прическу. В «пучке» торчит заколка. Вытаскиваю ее, буду ходить «распущенная». Поднимаю глаза на бетонный забор в клеточку. Одна из секций повалена – вот и вход.

***

Пол в Лабиринте бетонный, вместо стен тот же забор в клеточку, проходы широкие. Досадно, что со мной ни блокнота, ни ручки – план бы нарисовала. Зато от моих новых волос есть польза, за мной тянется нехилый медовый след – где прошла, везде пометила.

Но настроение быстро падает, когда я понимаю, что в строчке из неизвестной песни не было ни слова о том, что волосы должны хоть когда-нибудь вернуться в нормальное состояние. Получается, мне либо придется истратить желание на выходе, либо так и жить, истекая медом. Начинаю размышлять, как бы так сформулировать, чтобы и волосы назад получить, и что-то еще загадать, и вдруг отчетливо осознаю, что не знаю, чего я хочу. Чтобы шипы росли наружу?

Впрочем, рано об этом. Пройти Лабиринт не так уж и просто. Судя по лужицам меда, разлитым по полу, я побывала уже везде. Стою и смотрю, как сквозь бетонный забор прорастают еловые ветви.

***

Не знаю, сколько я здесь пробыла, но за это время Лабиринт успел превратиться в настоящий ельник. Продираюсь сквозь заросли, похожая на героя аниме после большого побоища, ветки хлещут по лицу, блузке конец, юбке конец, мне конец.

Что-то трогает волосы, на еловую ветку не похоже – мягкое и ползет. Резко оборачиваюсь и вижу прямо перед собой огромную улыбающуюся медвежью морду с высунутым языком – он слизывает мед прямо с моей головы. Я не ору, не взбрыкиваю, не пытаюсь убежать – я так крепко влипла, что один медведь ничего особо не меняет. К тому же, он красивый.

– Нарекаю тебя Улыбакой, веселым медведем! – неожиданно для себя провозглашаю я, фигея от собственного пафоса.

Нет, ну это надо: «Нарекаю!»

Улыбака огромный. Теперь он ходит за мной, лижет мой мед, ломает молодые ели. Начинаю привыкать к касаниям его языка. Выхода по-прежнему нет, я даже не могу уложить в голове карту лабиринта. Когда я сажусь отдыхать, Улыбака подставляет мне свой бок.

– Веришь ли, мишка, – бормочу я, уткнувшись лицом в шерсть, – я изнутри вся в шипах, как Шрайк. Но никто их не видит, представляешь? Эй! Да ты хоть знаешь, кто такой Шрайк?!

Улыбака молчит. Он не знает. Ему все равно.

***

Подлиза маленький, у него светлый мех, он боится Улыбаки и к моей голове не притрагивается, а слизывает мед прямо с пола. Потому я и назвала его Подлизой. Теперь у меня два медведя.

Я наконец нарисовала в голове план Лабиринта. Теперь я знаю каждый поворот и каждый тупик, но легче от этого не становится – я так и не нашла ни выхода, ни входа. Наверное, плохо искала. Продолжу. А что мне остается?

С нетерпением жду появления третьего мишки. Именно столько их должно быть у каждой заблудившейся девочки.

***

Третий медведь стар, тощ и очень голоден. Первым делом он попытался отогнать от меня Улыбаку, за что тот его показательно отлупил. После этого третий присмирел, но было поздно – я уже назвала его Офигеем. Потому что надо реально офигеть, чтобы наехать на Самого Огромного Из Моих Медведей.

Одежда – все. Подумываю, как бы соорудить себе пальто из еловых лап. Идея так себе, но, кроме елок, здесь ничего нет. Разве что… Кошусь на Улыбаку. Он сердито рычит.

– Шучу, глупенький. Не собираюсь я делать шубу из твоей шкуры.

Идей, где искать выход, у меня нет. Я тысячу раз прошерстила весь Лабиринт. Так что я просто брожу туда-сюда, и трое моих мишек неотступно следуют за мной.

***

Я близка к тому, чтобы сдаться. Жануся бы давно села и заплакала, но ее больше нет, осталась лишь я, Жанна, королева, что любит роскошь и нож. Сейчас я бы, правда, предпочла кувалду. Потому что молотить по бетонному забору кулаками и босой ногой – больно. Но я полна злости – до рыка, до вопля. Не-на-ви-жу!

На плечо ложится огромная мягкая лапа. Улыбака. Резко оборачиваюсь и скалюсь на него. У меня красные глаза и полная пасть острых зубов. Верный мишка не впечатлен. Он мягко отодвигает меня, а потом с размаху бьет по бетону, и еще, и еще. Третьего удара забор не выдерживает. Секция кренится и падает, открывая дорогу к выходу.

С той стороны в воздухе висят тысячи разноцветных воздушных шаров. “Поздравляем! Вы прошли лабиринт!” “Загадайте желание!” “Вы великолепны!”

Но прямо за открывшимся проходом рядком стоят три парты. За каждой – человек с ручкой и толстой тетрадью: тетка с поджатыми губами, унылый бородач и белобрысый парень с мерзкой улыбкой. Комиссия.

– А с чего вы вообще решили, что можете участвовать в лотерее? – спрашивает тетка.

Я молчу, хлопаю глазами. Ну-у, все же…

– Думаю, вкралась ошибка, – встревает парень, – она ни одному параметру не соответствует.

Поднимает взгляд на меня.

– Начнем с детства. Что вы можете сказать по поводу проваленного выступления в секции фигурного катания?

– Но причем здесь…

Он не слушает.

– Вы плохо старались, в результате упали и повредили связки. И самое отвратительное, после этого вы бросили кататься, совсем! После этого вы утверждаете, что имеете на что-то право?

– Нет, но…

– Восемнадцать лет, – подает голос Унылый. – За два дня до вступительного экзамена, вместо того чтобы заниматься, вы вместе с вашими… гм… друзьями идете на концерт… промолчу про… гм… музыку, но из-за этого вы заваливаете экзамен.

– Ничего подобного, я прошла!

– Но самой последней, снизу списка, а если бы хоть немного старались, могли сдать на «отлично». Вы ленивы, легкомысленны и безответственны. Считаю, такие не должны получать того, что хотят.

– Прошлой весной вы не пришли на похороны брата! – в голосе тетки металл.

Удар под дых. Сажусь на землю и обхватываю руками колени. У меня нет оправданий. Не могла, не хотела видеть его мертвое тело. Говорила – он просто уехал, далеко, надолго. Скучать не страшно, скучать – не плакать. На самом деле, они правы, тысячу раз правы – такая, как я, не должна ни жить, ни радоваться.

Краем глаза я вижу, как вперед выходит Улыбака, за ним Офигей и Подлиза. Вопли, рычание, треск и тишина. Мохнатая морда тычется в лицо.

– Улыбака, – обнимаю его за шею, – имею я право жить?

***

То здесь, то там раскиданы обломки парт. Комиссии нет. А сзади, сквозь пролом в заборе, лезут все новые медведи.

При мысли о брате мне все еще больно, но я полна решимости.

Прохожу под шариками и, когда меня охватывает свет, провозглашаю:

– Желаю стать владычицей медведей, забравшей их из Лабиринта, вернувшей истинное имя – Жанна.

***

Шагаю по Проспекту Восстания, оставляя за собой медовый след. У меня шипы на ладонях и на плечах. За мной идут Улыбака, Офигей и Подлиза, а следом тысячи, тысячи медведей. Движение перекрыто, наша процессия приближается к стене из черных щитов. В небе, над крышами, нарезает круги вертолет. Все это не имеет значения. Я Жанна, Хозяйка Медведей, Богиня, Которую Носят На Руках. Смиритесь – я нарисовалась – и не стереть, я вернулась – и ничего не поделаешь.

Никто не хотел видеть Делсина своим подмастерьем. Никто, и особенно – ни один уважающий себя портной с Улицы Очарования.

И не в умении Делсина было дело.

Ах, Улица Очарования! Долина изящных вывесок, галерея витрин, сад прекрасных дам, которых редко можно было увидеть иначе, чем выходящих из одной мастерской, чтобы тут же скрыться за дверью следующей. Шляпки, плащи и накидки, женские платья, мужские костюмы – все, что нужно, чтобы вас допустили ко двору, чтобы вас оценил двор, чтобы двор, наконец, вас одобрил – потому как что же вы так стремитесь заполучить на Улице Очарования, как не человеческое одобрение?

После напряженного утра, посвященного истории и математике, Делсин бежал сюда – прежде всего, за вдохновением, чтобы вечером на чердаке среди колышек и лекал позволить воображению блуждать по облакам из тончайших кружев, ощущать прикосновение ветра – легчайшего шелка – и слышать шум водопадов из кисеи, чтобы после под его рукою рождались на бумаге невиданные… но обо всем по порядку.

Вдохновлять Улица Очарования умела. Мода менялась так же быстро, как картинки в калейдоскопе, и Делсин с восторгом следил, как облегающим на швейцарский манер штанам приходят на смену складчатые буфы, короткие накидки сменяются длинными плащами, окаймленными золотой бахромой, «албанские» шляпы уступают место тюрбанам. Сегодня все одеваются на испанский манер, завтра все салоны наполнены индейцами, в которых с трудом можно распознать вчерашних дам и кавалеров. И снова – облегающие на швейцарский манер штаны, потом опять – буфы. С иголочки, разумеется, и все оранжевое, оттенки синего были в моде в прошлом сезоне.

И снова короткие накидки, и снова длинные плащи. Синие.

Со временем Делсин научился предугадывать, что будет популярно на следующей неделе, через неделю, завтра, послезавтра, через час, два часа. И смеялся, громко и счастливо, когда «ошейник с брыжами» сменялся пятиэтажным воротником из накрахмаленных кружев – как он, Делсин, и предсказывал!

А вечером, когда улица пустела, Делсин бежал назад, на чердак родительского дома, чтобы там, под влиянием грез о кисейных водопадах и лугах, покрытых полотнами дамаста, под его рукою рождались на бумаге невиданные наряды, которые, к сожалению, никогда не надели бы ни один местный модник или модница. Платья без корсета, заканчивающиеся на талии и дальше представляющие собой хаотично-прекрасное сплетение нитей и кружев. Тщательно проработанные, с множеством деталей и вышивок костюмчики, подходящие разве что куклам. Мрачные черно-багровые балахоны с огромными капюшонами, волочащимися по земле. Изысканно украшенные башмачки на детскую ножку с непропорционально длинными носами.

Когда однажды Делсин попытался зайти в самое известное и шикарное ателье на Улице Очарования – «Золотую лилию», с соответствующим изображением на вывеске – с ворохом своих проектов под мышкой, то был вытолкан взашей, не успев и переступить порог.

«Это ничего», – подумал он. – «Право же, нужно быть скромнее».

Более скромные лавки, помимо вывесок, изображавших уже не лилии, а сирен, русалок, розы, гербы, плоды и деревья, отличались еще тем, что там, перед тем как выставить парнишку вон, над ним долго смеялись.

Двери даже самых дешевых, невзрачных и попросту дрянных лавчонок, «украшенные» изображениями лошади с мотыгой или монашки, подковывающей гуся, демонстративно захлопывались перед самым Делсиновским носом.

– Никто, никогда и ни по какой причине не закажет подобный наряд, – заявляли слегка покачивающиеся мастера с пупырчатыми лиловыми носами, и вторили им надушенные, напудренные, затянутые в корсеты модистки.

«Но ведь шляпы-котелки или даже наплечники из замши, подбитые травами – это очень скучно», – думал Делсин, выходя из задней двери очередной мастерской – вывеска над ее главным входом изображала зайца верхом на улитке.

– Очень скучно, – подтвердил проходящий мимо барбегази. – А знаете, что еще скучнее? Башмаки по стандартным детским лекалам. Не подскажете, в какую сторону ателье Гилдероя?

Не то чтобы встретить на Улице Очарования крохотное бородатое существо с огромными ступнями было чем-то совсем уж невероятным, но все-таки барбегази обычно живут в горах, где и ездят на своих гигантских ступнях, как на лыжах. Делсин сдержанно удивился.

– А вы…

– Заведение господина Гилдероя, молодой человек, вот куда я так спешу. Я, изволите видеть, не совсем обут.

Делсин изволил заметить данное обстоятельство в первую очередь. Барбегази едва доставал невысокому Делсину до пояса, при этом длина босых ступней существа приблизительно равнялась его росту.

Да, о чем это он? Заведение Гилдероя?

– Я… Простите, не знаю, где это, – виновато сознался Делсин. – Вы уверены, что оно на Улице Очарования? Кажется, я знаю здесь все лавки, я обхожу их уже по третьему…

– Уверен ли я? Уверен ли я?! – барбегази даже слегка подпрыгнул от возмущения. – Вы, может быть, знаете еще какое-то место, где я мог бы приобрести великолепные расшитые ботиночки с аккуратными пяточками и выдающимися, – тут он посмотрел на свои ноги, – носами? Вот что значит, – тон его внезапно стал жалобным, – вот что значит заниматься не своим делом. Раньше такие, – барбегази гневно посмотрел на пальцы ног и даже пошевелил ими, – такие помехи всегда устраняла жена.

Развернувшись на пятках – и громко охнув – барбегази направился дальше по переулку, куда выходила задняя дверь лавки с вывеской-зайцем, оседлавшим улитку.

Делсин сообразил, что барбегази сейчас выйдет на улицу, которая должна быть полна народа. Это обещало быть интересным, и парень поспешил за ним.

Улица была пуста.

– Сколько… сколько сейчас времени? – ошарашенно выдохнул Делсин.

– Уже пятнадцать минут ровно полдень, – сообщил барбегази, обернувшись.

И Делсин решился.

***

Гилдероя Делсин впервые встретил, когда тот с криком «Что это ты себе позволяешь!» влез к нему на чердак, тут же ударившись головой о низкую балку.

Гилдерой был высок, рыжеволос и краснолиц, он носил ярко-красный, расшитый багровыми нитями костюм и держал на Улице Очарования ателье для «существ разных форм, размеров и видов».

В тот памятный час их встречи он расхаживал взад и вперед по чердаку, обвиняя Делсина во всех смертных грехах, первым и тяжелейшим из которых, по мнению Гилдероя, являлась недобросовестная конкуренция. На оправдания Делсина, дескать, он знать не знал, где находится мастерская Гилдероя, а просто очень хотел помочь несчастному барбегази, портной отвечал громким скептическим хмыканьем. Наконец Делсин не выдержал и, вскочив, тоже стал расхаживать по чердаку. Он как раз объяснял, что шитье башмаков было исключительно дружеской услугой и что это, вообще-то, был первый и последний раз, когда, развернувшись, увидел на лестнице трех совершенно босых барбегази.

Пока Делсин выслушивал заверения барбегази в вечной дружбе и просьбе по-дружески сшить для них три пары башмаков, Гилдерой с интересом рассматривал разбросанные тут и там эскизы. Он долго молчал, затем сгреб в охапку эскизы и Делсина, барбегази заявил, что за хорошую работу не стыдно и заплатить, и поспешил на Улицу Очарования, в очень удачно расположенный дом совершенно без вывески, где и скрылся под неодобрительными взглядами модников и модниц.

Так Делсин стал подмастерьем.

***

– На каждого учителя найдется свой ученик, писателя – читатель, и клиент – на портного, – авторитетно заявлял Гилдерой. – Нужно только найти его. И не предавать. Никогда.

И Гилдерой, без сомнения, нашел.

– Трудно представить, чтобы Мелюзина одевалась у модистки мадам де Лож, – замечал он, ловко управляясь с умопомрачительными лекалами. – А лютены? Что же, дорогой мой, они будут заказывать одежду в магазине игрушек? Где, по-твоему, корриганы или русалки возьмут одежду, не линяющую в воде, особенно морской? В какой мастерской понадобилось бы разработать такой краситель?

И, притопнув, он с гордостью говорил:

– В мастерской Гилдероя!

Заведение открывалось поздно вечером и обслуживало посетителей до самого утра. Фейри и дуэнде, китоглавы, костромы из далеких славянских земель – все те, кто хотел быть не просто одет, но одет отлично, были клиентами Гилдероя. Только Делсин было подумал, что видел уже всех и все, как на примерку пришел человек, разрезанный вдоль – с одной рукой, одной ногой, одним глазом и одним ухом.

– Чируви, – прошептал Гилдерой, – с африканского континента.

Талант Делсина расцвел на этой более чем благодатной почве. Утром, когда ателье закрывалось, он прибирал в зале, затем шел домой учить, как говорил отец, «разные полезные науки», днем отсыпался, ужинал и бежал к Гилдерою, помогать тому обслуживать отличных от людей, но не менее привередливых, посетителей.

– Сколько уже прошло с тех пор, как мы встретились? – спросил он однажды.

– Десять лет, – ответил Гилдерой.

***

– Сшей для меня такое платье, – сказала она. – Твои таланты нужно непременно представить двору.

Делсин заболел и неделю не посещал ателье Гилдероя, взяв часть работы на дом. Спеша в мастерскую с готовым облачением для наяды, он столкнулся с мадмуазелью Кирой.

Она сама была похожа на наяду – высокая, бледная, светловолосая, с прозрачно-голубыми глазами. В очень дорогом наряде, который завтра должен был стать последним криком моды.

– Я не слежу за модой, – объяснила она Делсину и Гилдерою. – Я ею руковожу.

Гилдерой только фыркнул и взглядом показал Делсину: откуда привел, туда и уведи. Делсин смотрел на Киру во все глаза, и ничего больше для него не существовало.

Перебирая тонкими пальцами эскизы платьев для илинси и ундин, Кира попросила:

– Сшей мне такое платье.

Он представил ее в одном из своих сказочных облачений и с сожалением ответил:

– Не могу.

– Но почему? – она нахмурилась. – Я готова щедро заплатить.

– Дело не в этом…

– Ты не хочешь стать знаменитым? Не хочешь поразить весь свет своим талантом? Доверь мне его – и на следующий же день половина придворных станет твоими покупателями.

– Нет. Мой талант, он только для… них. – Делсин представил их: дриад и сатиров, Добрых соседей и Горе, которому так нравились мрачные черно-багровые наряды с капюшонами. – Так сказал Гилдерой.

– Ты не хочешь шить… для меня?

Он сглотнул.

– Гилдерой…

Она нахмурилась, пожала плечами, покачала головой. Потом улыбнулась ему – и ушла. Больше он ее не видел.

***

Через три месяца он пришел к ней, бледный, осунувшийся, еще более лохматый, чем всегда.

– Это платье, – сказал он, – я увидел во сне. Оно – твое.

Делсин умолчал, что во сне он увидел это платье на клиентке ателье, Чернаве, и оно вовсе не предназначалось для человека. Кира умолчала, что, пока он приглаживал волосы и мямлил слова приветствия, она все не могла вспомнить, виделись ли они раньше, кто он такой.

– Оно чудесное, – она была так красива, когда говорила эти слова.

Платье было необыкновенное. Зелень и синь, и вкус соли на губах, и морская пена.

Он показал его Гилдерою. Гилдерой промолчал.

***

– Это был успех, такой ошеломительный успех! Меня заметил сам король! Ты должен сшить что-то подобное для моих подруг!

И тихо добавила:

– Пожалуйста.

– Пожалуйста, – тихо сказали они, и было их трое, одна красивей другой.

– Пожалуйста, – сказали три почтенных матроны.

– Цена не имеет значения, – сказали три изящных кавалера.

– Надбавка за срочность, – сказали три главы семей.

– Я тобой горжусь, – заметил отец.

Рано утром Делсин тихо унес отрезы тканей из ателье, затем сказался больным и не пришел на работу.

***

На тринадцатый день он принес Кире свое новое творение.

– Что это? – сказала она. – Сегодня при дворе такое не носят.

– Что это? – сказали ее подруги. – Сегодня при дворе в моде кружева и оттенки синего цвета.

– Что это? – сказали изящные кавалеры. – Сегодня в моде узкие штаны, на швейцарский манер.

– Что это? – сказали главы семей. – «Албанские» шляпы снова в моде.

– Молодец, – сказал отец. – Заработал, пора жить своим домом.

Гилдерой ничего не сказал. А Делсин так хотел бы поговорить.

Дом на Улице Очарования он нашел прогнившим, пустым и печальным.

Заброшенным.

Возле титана шушукались:

– Может, просто чаю попросим?

– Какой на фиг чай?

Васков вздохнул. Пассажиров было, кажется, трое. Проверив билеты, он выкинул их из памяти – всё равно никуда не поедут, проверкой билетов его обязанности и окончатся. Казалось бы. Ан нет, этим чего-то понадобилось. Чаю? Он окинул взглядом своё купе – стаканы были, стояли в подстаканниках. Где-то завалялся и чай. Наверное.

Постучались, дверная щель разъехалась, и в купе заглянула очкастая физиономия.

– Товарищ прово… – Очкарика сзади ощутимо пихнули, и Васков услышал невнятно свои имя и отчество. – Иван Петрович, можно нам настольные игры?

Васков без слов поднялся с полки, вынул из шкафчика коробку и протянул шашки. Очкарик принял шашки нерешительно, повертел в руках. Тут дверь раскрылась на полную, и в проём втиснулся толстячок, схожего с очкариком юного возраста.

– Домино нам дайте!

Васков ухмыльнулся, качнул головой и посмотрел на юнцов из-под чёрных бровей.

– Ну и зачем вам это?

Очкарик занервничал, поправил очки и затараторил:

– Вы обязаны нам предоставить настольные игры на наш выбор!

Васков двинул губой, кивнул и вынул коробочку с домино.

– Пожалуйста. Желаете чего-то ещё? Чаю?

– А вы… с нами… не сыграете? – чуть заикаясь, спросил очкарик.

– Забить козла, ну, Иван Петрович! – решительно влез толстячок.

Васков отвернулся, посмотрел в окно, где грязно мокло обшарпанное здание вокзала.

– Ну пошли.

***

Маленький Ваня терпеть не мог плацкартные вагоны. И ещё больше он не любил домино. Только от судьбы не уйдёшь. Особенно, если у тебя из родни только дед Михей. И дед этот вечно в рейсе Тудогошь – Мстово (и обратно). В одном единственном общем вагоне.

Другой дороги здесь не было. Жители ездили к родственникам, в соседний сельмаг, за грибами, за ягодами и на рыбалку. Поезд тормозил на каждом полустанке, где и платформы зачастую не было. Зато ехали весело, уютно, по-семейному.

– Михей, тащи кости! – кричали проводнику.

Дед усмехался, подкручивал седые усы и нёс домино.

Ваня же смотрел в окно и мечтал, чтобы этот скрипучий и дышащий на ладан поезд встал и никогда больше не двигался. "Ты, Ванька, послушай лучше, послушай", – говорил дед. И выкидывал на стол кости. Белые, как сахар, с чёрными точками. Замешивали и начинали стучать, выкладывая доминошного змея.

"У каждого, Ванятка, своя песня…", – объяснял дед. Дзинькали стаканы, стучали колёса. Ванька знал всё это. И слышал тоже. Они не в домино играли, они мечты свои пели – стучали в такт колёсам фишками по столу и погружались в свои грёзы. Свои песни. Устремлённые в неясные дали, призрачные туманы, озарённые добрым светом. Туда, где они не будут никогда. Тут-тук.

И всё это пело в Ванькиной голове, как и в голове деда. Дед улыбался, пропуская мечты через себя, подмигивал внуку. А тот смурно отворачивался к окну – слышать чужие мечты он мог. А вот самому ему не мечталось.

***

– Принимай, – сказал дед и закашлял.

Иван вздохнул. Он знал, что так и будет. Что дальше поезда Тудогошь – Мстово (и обратно) ему не шагнуть: лётом белые ночи; зимой темень и сугробы по пояс; вечная дорога; дремучие леса; квёлые деревеньки; и люди, с улыбкой заглядывающие в купе проводника: "А можно чаю? И домино…".

Дед погремел коробочкой.

– И чтобы никакой "рыбы"! Понял? – Глаза на чахоточном лице сверкали зло и ярко.

– Да знаю я… – кивнул уныло Иван.

– Вот и знай! Тем более, на остановках… – Дед снова закашлял.

Иван не хуже деда умел замешивать кости, не хуже него стучал ими вместе с колёсами, так что замасливался взгляд у играющих. Иван слышал каждую песню-мечту, такие разные и такие похожие. "Наш паровоз вперёд летит…". Только не улыбалось ему, как деду, делал он это всё как по принуждению. Пассажиры хвалили в глаза, а без него шептались: "Не в Михея пошёл Ванька. Раздаёт хорошо, а забивает не очень".

Дед умер. И повзрослевший Иван окончательно заселился в проводниковое купе поезда "Тудогошь – Мстово".

***

Подсели шумно, разудало. Загромоздили полвагона своими тюками, вёслами, палатками и чем там ещё. С гитарой, своими кружками и своим чаем. И своими песнями. К титану ходили за кипятком, от проводника ничего не требуя.

Тогда Иван вышел к ним сам. Среди множества молодых (ровесники, подумал он) лиц, новеньких штормовок, весёлых глаз, сливавающихся в одну барагозную кучу малу он выделил девицу с тоненькой лебединой шеей. И тоска, та, что терзала его в детстве, которая умаялась было в равномерной безысходной колее, разбередилась вновь неуёмным огнём.

– Настольные игры не желаете? Домино? – Иван присел на свободную боковину.

Туристы на проводника посмотрели с весёлым изумлением, но гнать не стали. Плеснули спирта и сыграть партейку согласились.

И так захотелось Ивану козырнуть перед этой, с лебединой шеей, что расстарался он – заулыбались туристы пуще прежнего, интерес сверкнул в глазах. "Давай ещё", – попросили те, что пока не играли. А девица эта лебединая взгляд на Ивана уронила такой, что разрушился вмиг весь его энтузиазм.

– Рыба! – Сами собой извлеклись нужные "камни", зарубив на корню зачинавшуюся веселую песнь-мечту.

Поезд резко затормозил на очередном полустанке.

И со сладостным изумлением услышал Иван новую, рыбью песню.

Всё, детишки, сливайте масло, считайте, кто с чем остался. Дальше ходов нет.

Замерло время, растянулся в бесконечность длинный стук-торможение, замельтешили в голове Ивана песенные обрывки, у кого что на душе и за душой было. Оставляя неосуществлённое, несбыточное Ивану, главному теперь забойщику судеб. И девчонка с тонкой шеей смотрела на него, а в глазах плескалось безнадёжное, глубокое море. Что хочешь делай – хоть в купе веди, хоть с подножки на всём ходу сбрасывай. Всё тут она оставила, рыбья песня брякнула оземь только начинающийся полёт целинной души.

– Пойдём, – взял её за безвольную руку Иван.

***

Рыбья песнь затянула Васкова с головой.

Слух пошёл – туристы затерменированное своё состояние вывезли в столицу и бросили на благодатную почву. Почти всей компании не понравилось: только-только от жизни начали откусывать, яркое и радужное грезилось, а тут заболталась на коротком поводке – что успели, с тем и остались: настроения, характеры, знания… У кого материальное в приоритете – ну так вот с этим живите, у разбитого корыта навсегда.

Зато при своих и друг-сосед-недруг упокоился и ввысь уже не рванёт. Завидовать некому. Этот факт один из туристов чётко уяснил. Юркий, незаметный такой парнишка, с маленькими глазками, что хорёк. Он-то благодатную почву для слухов и создал.

Потянулись в глухую провинцию на станцию Тудогошь (и наоборот, в Мстово) столичные ханурики, жизни хлебнувшие, что-то там подкопившие, но в невысокий потолок в силу своей серости и недалёкости уткнувшиеся. За рукав с собой правдами и неправдами тащили друзей-соседей-недругов. Совались к проводнику за чаем, а потом уж подмигивали: "Иван Петрович, удружите, сыграйте партейку". А Иван и рад.

Терминировал, бодро резюмируя "Рыба!", ссаживал с набитыми рыбьей песней мозгами о наступившем теперь в их жизни застоем, впускал следующих. А сам полнился чахлыми грёзами, которые даже у этих мелких душами людишек могли бы прорасти. Если бы…

А белые камни домино серели, темнели день ото дня. Чернело и сердце Ивана, тоской расползались откромсанные чужие мечты. Он от начинавшего тяготить груза отмахивался. И продолжал вколачивать на полустанках, станциях и прочих остановках кости в поцарапанный стол с неизменным окончанием "Рыба!". Стыло в пространстве унылое звучание, замирая на одной и той же рыбьей, осклизлой ноте.

***

Народ к Васкову тёк рекой, и начальство индивидуальные успехи проводника заметило, предложило повышение: фирменные поезда на юг – пожалуйста; или вот, Трансиб и СВ; в скоростной из одной столицы в другую; и даже за бугор, до самого Парижа. Васков, даром, что в детстве задыхался в родной глухомани, сейчас всю свою магию с местом обитания намертво увязал, и от заманчивых предложений отказывался. Ему и здесь теперь было хорошо. И другой дороги он уже не хотел – поезд, почерневшие почти кости, покосившееся, деревянные и без опознавательных знаков остановки: Пыгода, Падуй, Терёжа, Лидь и прочие звучные, но ничего неговорящие людям со стороны названия. Им, заезжим горожанам, скучны были эти деревни, замшелая древность и дремучие леса. Доминошную стабильность им подавай; зычным вскриком проводника: "Рыба!" ужалиться, вытянуть ноту, песней-стуком мозг свой законопатить и укатить восвояси, доживать жизнь при своих. Ни больше, ни меньше.

Но чернели костяшки, темнел ликом и Васков, иссякала река пассажиров. Застывал всё чаще поезд на полустанках на час-два, полдня и день – какой ремонт и обновление, когда кругом стараниями рыбьей песни Васкова раскинулось отсутствие стремлений, а мечты и желания складировались в плесневелый чулан Ивановой души. Всё меньше пассажиров, всё реже трогался дряхлый поезд, всё тише звучала "Рыба", настигая запоздавших в своей тяге к общей стабильности клиентов.

Без работы Васков заскорузлые и чёрные, словно в угольной пыли руки не знал куда девать. Доставал кости, складывал обратно. И поднималась в его душе накопленная муть, антрацитом глушила мысли и застилала взор.

***

Откуда эти ребятишки взялись? Жалко их Васкову не было, но и себе он прока не видел. Вышел к ним без желания и дум – просто так. Хотите – пожалуйста.

– Вы в курсе вообще? – Васков вывалил фишки. Ого – тёмные совсем, чернее ночи стали.

– В курсе, в курсе, – нервничал толстячок.

– Ну лады. Моё дело предупредить. Правда вряд ли сработает. – Васков вяло замешал камни.

– Это ещё почему?

Вышла девчонка – точно, их же трое было. Васков глянул на неё и чуть не ахнул. Как так сразу не подметил. Словно двадцать лет назад: тонкая шея, глаза бездонные, вот только смотрят так… Строго и… с надеждой?

– А вы чего собственно хотите? – Прищурился он, стараясь унять сердце.

– Счастье своё нашли и не хотим его потерять, – бодро ответил толстячок и вспотел ещё сильнее. – Зафиксировать ситуацию, так сказать.

Васков обвёл глазами всех троих. Толстячок пыхтел, очкарик уставился в пол, а девчонка смотрела прямо в глаза. Смотрела всё так же: словно только он, Васков, и может её спасти.

– Разогнать надо. Чтобы было, чего фиксировать. Песня рыбья не зазвучит, пока фишечки с колёсиками – тут-тук, вместе, разом. И только после – остановка и… это самое.

– Так поедемте же! – воскликнула девчонка.

Васков с удивлением слушал своё словно только что ожившее сердце. Он вдруг понял, что ему перестало быть всё равно – забивать "козла" он уже не хотел. Не хотел очевидного конца партии, а не делать "рыбу" он уже давно разучился…

Он развёл руками:

– Так я-то что? Я проводник…

– А машинист сказал, что вы всем заправляете! "Башмаки" только убрать, и поедем, – напирала девица.

Всё-то он знает, машинист ваш, подумал Васков.

Ну допустим.

И ноги сами понесли по скользким ступеням на мокрую улицу выбивать "башмаки".

Машинист не врал – вагон был давно отцеплен от тепловоза. И уклон имелся. Бац-бац – Васков заскакивал уже на ходу. Сердце бухало всё сильнее.

– Разбирайте фишечки. Да поскорее – горка тут небольшая.

"И никакой рыбы!", – повторил он слова деда мысленно, зажмуриваясь и вслушиваясь в перестук колёс и доминошных костей, с готовностью выкладываемых пассажирами. Сморгнув одну, другую позицию, удержал с внутренним стоном, на жилах руку с нужной костяшкой для неизбывной "рыбы", выдохнул, стряхнул испарину.

Показалось – посветлели камни. А в мозгу тихо-тихо заиграла песня. Про паровоз, про вперёд. Васков прикрыл глаза, на лицо прокралась забытая улыбка. Вагон разгонялся, горка удлинилась бесконечностью.

– Рыба! – заорал толстячок, затыкая костью доминошную пасть.

– Танька, жми! – закричал очкарик.

Васкова резкой силой стоп-крана швырнуло со скамьи на грязный пол, головой ударяя об острый угол.

Гаснущим сознанием он вырвался из оков поезда. Оставляя расплющенные мечты, оставаясь при своих. При деде.

– Смысл, – смеялась Напрокат, – смысл прежде счастья, да, Кошка?

Мусорные птицы не отставали – бежали толпой, нелепо подпрыгивали, налетая друг на друга и падая. Мы бы легко оторвались, если бы Напрокат согласилась бросить свой железный трон. Каждые десять минут нам приходилось опускать его на асфальт и отдыхать – разминать скрюченные пальцы, трясти руками, прислушиваться к ощущениям в поясницах – до тех пор, пока из-за очередного поворота не показывалась стая смешно переваливающихся птиц со здоровенными черными клювами, при взгляде на которые все веселье утихало сразу.

Это была самая неспешная погоня в мире. Шоссе петляло. По обе его стороны тянулись трубы мусоровода, в небе висело солнце, согревающее всех, кроме меня. Чуть теплее становилось только при взгляде на Напрокат. Краем глаза я все время видел ее клепаную черную куртку, увешанную гайками, шайбами и прочей блестящей мелочью.

К трону были приделаны железные колесики. Такие маленькие, что катить не получалось – они застревали в каждой выбоине. Оставалось только тащить. Напрокат все смеялась и повторяла: “Смысл, Кошка, смысл!”

Мне уже казалось, что до распределительной станции мы не доберемся никогда. Поэтому меня здорово отпустило, когда впереди показался стеклянный куб в металлической оплетке. Но когда мы подбежали ко входу, оказалось, что двери заперты. Мы растерянно переглянулись – когда мы уходили, оставили их распахнутыми.

– Автомат сработал! – Напрокат сердито толкнула стеклянную дверь. – Дура я, про таймер забыла!

Я оглянулся. Птиц мы обогнали минуты на три, не больше. Одно из окон на верхних этажах было распахнуто.

– Заберусь и открою изнутри. Продержись!

Напрокат что-то ответила, но я не слушал. Смазывал ладони страховочным гелем, прикидывал, где удобнее подняться. Вот семейные навыки и пригодились. Я подпрыгнул, зацепился рукой за стальную балку, оттолкнулся ногой и…

Внизу что-то грохнуло и зазвенело. Я посмотрел вниз – Напрокат просто протаранила стеклянную дверь своим троном. Армированное стекло пошло трещинами. Напрокат оттащила кресло и повторила маневр. Во второй раз стекло целиком вывалилось из рамы.

– Возвращайся, Кошка! Представление отменяется.

Она дернула меня за ногу, и я неловко приземлился на асфальт.

– И что теперь? – спросил я, когда мы оказались внутри. – Они теперь просто войдут вслед за нами.

– Как-то не подумала, – поморщилась Напрокат, – если что, будем отбиваться.

К счастью, не пришлось. Стая стояла снаружи и разглядывала нас через пустую раму. Заходить внутрь распределителя они не решались.

– Тупицы! – Напрокат покатила свой трон по кафельному полу, беспечно повернувшись к птицам спиной. Трон подпрыгивал и лязгал на каждом шве между плитками. Стая смотрела ей вслед. Молодой самец, переваливаясь, сделал несколько неуверенных шагов к проему. Его сердито окликнули, и он поспешно вернулся к своим.

***

– Не прозвище. Фамилия, – Напрокат включила газовый резак. – По семейной легенде пра-пра-пра-прабабушку даже зачали на сталепрокатном станке. В середине индустриального века, прикинь? Она видела По-Настоящему-Большие-Домны! Такая у меня семья – металлурги на всю голову… Была. До тех пор, пока меня не позвало.

Я кивнул. Так оно и бывает, кем бы ты ни был, а услышав зов, сразу становишься для всех чужим, бесполезным, сломанным. Тебя больше нельзя ни вразумить, ни приспособить к делу. Только и остается, что отпустить на все шестнадцать сторон света – валяй, сынок, ищи свое счастье.

Моя фамилия – Кошка. Для тех, кто в теме, ясно, что я из семьи высотников, а мурчащие шерстяные дурни здесь ни при чем.

Там, где я жил, о счастье никто не думал. Ты существуешь, делаешь, что умеешь и что должен, а хороша ли твоя жизнь, полна ли – какая разница. Не человеческое дело – оценивать свою жизнь. Вот только когда в мои сны пришел город художников, задуматься пришлось. Все стало четким и ясным, как при свете молнии. Вот место, куда я должен попасть, а вот мой город, дом и планы на будущее – все высохшее, сморщенное и бесполезное.

Не хотел никому говорить. Думал, перетерплю. Пришел заказ на сборку каркаса восьми высоток, и я должен был стать старшим в артели. Карьера моя шла в гору, и я не собирался ломать себе жизнь. Но каждую ночь я видел себя сидящим на высокой черепичной крыше, а подо мной зеленый город, где в каждом дворе сушились холсты, бородатые дядьки обтесывали заготовки статуй, по улицам таскались студенты с мольбертами. А я смотрел на это сверху и знал: вот оно – мое место, здесь я должен быть. Зачем? Почему? Что мне, альпинисту, делать в этом городе, полном художников?

В конце концов зов победил. Мама плакала, невеста плюнула мне под ноги, а отец неделю пил, прежде чем вручить мне походный рюкзак и выставить за порог. С тех пор прошло три года, а я все ищу свой город. Зов указывает только примерное направление, но сколько еще идти – неизвестно. Мир-то бесконечен. И полон холода.

С Напрокат мы встретились три недели назад и с тех пор шли вместе. И мой, и ее зов тянули нас в одном направлении. Когда она радовалась, кончики ее волос становились рыжими. Она носила традиционную одежду металлургов – черную кожаную куртку, плотно обшитую железной мелочью, кожаные же штаны и высокие шнурованные ботинки с тупыми носами. Волосы она подрезала ножом, а ее плечи были шире моих. Но это ее не портило. Ее вообще ничего не могло испортить.

Как и мне, Напрокат каждую ночь снился один и тот же сон.

– Представь, Кошка, как будто рассвет, и я иду. А вокруг из травы выглядывают маленькие глазастые зверьки, евражки – специально слово вызнавала. И холмы, холмы до самого горизонта, и я по ним – то вверх, то вниз…

– Если евражки, тогда сопки, не холмы…

– Со-опки, – напевно повторила Напрокат, и выцветшие кончики ее волос внезапно окрасились рыжим, – да, сопки и евражки. Вот как выглядит мое счастье, Кошка.

***

Мы знали, что рано или поздно нам придется расстаться, но предпочитали об этом не говорить. Вели себя как люди, у которых впереди долгая счастливая жизнь. Но когда в полдень последнего для августа вышли на перекресток, мы оба знали – все заканчивается здесь. Мой путь уходил на юг, зов Напрокат тянул ее на восток. Ошибиться было нельзя.

В центре перекрестка, через который никто не ездил, мы сели прямо в пыль. Расстелили брезент, достали консервы и воду, ели, не глядя друг другу в глаза, вертели на языках один и тот же вопрос, набирались смелости спросить.

– Может ты… со мной? На юг? – Я выдавил из себя эти бесполезные слова, как пасту из тюбика.

Напрокат только покачала головой. Посмотрела исподлобья, наколола на вилку кусок рыбы из банки, повертела в руке.

– Кошка, а может ну его, твой город маляров? Что тебе там делать? Ты и рисовать-то не умеешь.

– На сопках для альпиниста тоже работы не много.

– На сопках у тебя есть я. А евражки милые. Тебе бы понравились. Мы бы завели детей, катались бы на мокике по сопкам.

– Нет у тебя мокика, – заметил я.

– Ну так сделаю! – отрезала Напрокат.

Она посмотрела на меня, как человек, только что решивший сложную математическую задачу.

– Слушай, Кошка. Пусть так, не хочешь со мной, так разойдемся на этом перекрестке, ладно, принято. Но прежде, прежде… Помоги мне мокик собрать, а? В конце концов, где, если не здесь, рядом с мусороводом?

Этой ночью мне впервые было тепло. Мне слились домны и расплавленный металл.

***

Конечно, мы бы не смогли сделать мокик ни на бензиновом ходу, ни на солнечных батареях. Оно и к лучшему. Как бы Напрокат его чинила на сопках-то? Так что мы остановились на обычном цепном трехколеснике.

Прорывы мусоровода случались постоянно. Прежде чем умная труба успевала затянуть свои раны, вокруг успевала вырасти настоящая свалка, на которой можно было найти почти что угодно. Мы перевернули не одну такую. В результате обнаружили остатки двух трехколесников и крепкий каркас садового гусеничника. На распределительной станции нашелся резак и сварочный аппарат. Так что под руководством Напрокат мы собрали устрашающую конструкцию с зубастым ковшом спереди и ржавой клеткой сзади. В клетку запросто мог поместиться человек.

– Зачем она тебе такая здоровая? – допытывался я.

– Кочевать буду, сегодня здесь, завтра там. Вещи надо куда-то складывать.

– У тебя вещей-то почти нет.

– Пока нет.

***

Мы долго не могли решить, как делать сиденье. Напрокат хотела настоящий железный трон. Но ни она, ни я не представляли, как это должно выглядеть. В конце концов мы решили снова поискать вдохновения на свалках

В этот раз мы направились в другую сторону и неожиданно для себя наткнулись на городок мусорников. Эти птицы умны. Их жизнь тесно связана с мусороводом. Из него они добывают и пищу, и строительный материал для своих жилищ.

Но войдя в городок, я усомнился в разумности мусорников. Они строили относительно сложные конструкции из того, что добывали в трубе, и в то же время гадили там, где жили, в чудных домиках из сломанной мебели, рекламных щитов и хлама, на узких кривых улочках, даже на крышах.

Мы петляли меж удивительных лачуг, и каждая приводила Напрокат в восторг. Изнутри на нас смотрели настороженные глаза. Впрочем, особенно испуганными мусорники не казались. И скоро мы поняли, почему – у них было время привыкнуть к людям…

С лица этого дядьки-борода-по-пояс не сходила блаженная улыбка. Он был абсолютно невменяем, весь в липкой жиже и птичьем помете. Он приветствовал нас невнятным ворчанием, шумно пустил газы и уполз в свою лачугу.

– Этот-то что здесь делает?! – я повернулся к Напрокат.

– Как что? Кошка, это же везунчик вроде нас с тобой. Услышал зов, ходил, бродил, нашел свое счастье, а после прожил здесь лет пятьдесят. Теперь он в маразме.

– Что?! Он же деградировал в ноль, до уровня мусорников!

– Ну и что? Зато он счастлив.

– А смысл? Какой смысл быть счастливым вот так?!

Напрокат вдруг оказалась передо мной. Положила руки мне на плечи, с минуту мы пристально смотрели друг другу в глаза.

– Смысл прежде счастья? – спросила она. – Будет тебе смысл, Кошка, обещаю!

На несколько секунд ее волосы стали огненно-рыжими.

***

Сиденье, похожее на трон, мы нашли буквально через десять минут. Возможно, оно использовалось мусорниками для какой-то церемонии или просто было им дорого – как только мы его подняли и понесли, наружу стали выбираться встревоженные птицы. Мы с трудом лавировали между домиками, скользя и ругаясь, а они собирались в стайки и шли за нами, все более раздражаясь. Сейчас наше с Напрокат счастье состояло в том, что мусорники не летали и были очень неторопливыми птицами.

***

Мы установили трон на каркас. Напрокат приварила к его спинке копья и серпы – украшения, срезанные с фрагмента ограды, найденной в одной из мусорных куч. Теперь трехколесник выглядел эпично и даже устрашающе.

– Восемь болтов, Кошка. Поможешь закрутить? – Напрокат кинула мне ключ. – Клаустрофобией не страдаешь? Потому что тебе придется влезть в клетку.

Я не страдал. Так что за последующие двадцать минут мы качественно прикрутили сиденье к каркасу трехколесника. Я выпустил ключ и потянулся.

– Удобно было лежать? – спросила Напрокат. – Я дно дерматином обила.

– Вполне! Здесь даже спать можно. А если сверху брезентом прикрыть, выйдет дом не хуже, чем у мусорников.

– Хорошо, что тебе нравится, – сказала Напрокат и захлопнула дверь клетки.

– Эй-эй! – я толкнул дверь ногой. Она не поддалась.

– Понимаешь, Кошка, – сказала Напрокат, усаживаясь на железный трон, – я долго думала обо всем этом. Ты все не можешь решиться, а на меня, когда до места доеду, столько счастья свалится – одной не вынести. Так я устроена – мне нужно всем делиться. Так что я решила – мне все счастье, а тебе весь смысл. Я же вижу – не хочешь со мной прощаться. И не надо. Мы и дальше едем вместе – на сопки, к евражкам. У нас, Кошка, будет много детей. Придется трудиться, чтобы всех поднять. Зато, прикинь, от нас с тобой пойдет новый народ. Ты рад? Можешь не отвечать, я все уже решила. Смысл прежде счастья, ведь я тебя правильно поняла, Кошка?

С этими словами Напрокат тронула педали. Трехколесник вздрогнул и начал медленно набирать скорость. Я закрыл глаза.

Бабуля Зао досталась странная. Весной, стоило снегу освободить первые ростки, выходила в сад, греться под открытым солнцем, впитывая его так много, что вокруг её силуэта собиралась тень. В облачные дни на бабулю находило недовольство. И тогда она разговаривала с кошками, а всем встречным людям предсказывала то, о чём никто не хотел знать.

По утрам бабуля подвешивала на деревья бутыли из оранжевых тыкв, полные воды, чтобы впитывать солнечные лучи. В пасмурную погоду пила эту воду, а оставшуюся заливала воском, оборачивала в ткань и уносила в кладовку.

– Теперь можно целую зиму пережить, – показывала она полки, забитые запасёнными тыквами. Для Зао на вид и вкус – вода ничем не отличалась от обычной.

Однажды зима выдалась совсем сырой и морозной. Кладовка опустела, и бабуля слегла. Зао укутывал её одеялами, рано утром зажигал лампы и подвешивал к потолочным балкам мандаринки, похожие на маленькие солнышки.

Когда её не стало, Зао погасил свет, выкинул засохшие мандаринки и остался жить в полумраке. Сначала так было легче, а потом он привык. Не радостно, но спокойно, будто всё время спишь.

Праздник Хиган – весеннее равноденствие, наступил внезапно, словно сменились декорации в театре. Серое небо стало голубым и высоким, деревья зазеленели, только земля осталась белой, но теперь уже не от снега, а от покрывших её цветочных лепестков. Весна разбудила Зао, и он загрустил. Зимой одиночество кажется нормальным, а сейчас…

– Сегодня полагается навести порядок в доме. Так и сделаю. И отвлекусь, и вспоминать буду пореже! – наконец решил он, повсюду натыкаясь на бабулины вещи.

Собирая тыквенные посудины в кладовой, он вдруг нашёл одну полную.

– Эх, да как же так! – Зао поболтал её в руке, с тоской слушая предательское бульканье. – Может, тебя-то нам и не хватило?

Он вытащил пробку и вылил воду на землю в саду. Бутылку выкинул. Поздно. Кому она теперь нужна?

===

Солнце светило невероятно ярко и долго. А там, куда Зао вылил воду, утром появился росток.

– Сорняк… – решил Зао, пихая зелёную веточку ногой. – Надо выдрать, пока он не разросся по всему саду.

Но дел было много, и он забыл.

Через пару недель росток вытянулся, покрылся тонкой корой и принялся отращивать веточки.

– Да ты дерево! – возмутился Зао. – Теперь придется идти к соседу, брать лопату, а он просто так ничего не даёт. Да и заняться без тебя нечем что ли?

Только через полчаса парень понял, что продолжает разговаривать с деревом, выкладывая ему все свои проблемы. Но не перестал, наоборот, скоро это вошло у него в привычку. Каждый раз уходя из сада, он сердито обещал ростку выкопать его на следующий день.

– Вся симметрия из-за этого куста нарушилась! А если кто-то услышит разговоры, то вообще решит, что я один тут свихнулся, – размышлял Зао.

===

Дерево росло быстро и оказалось сливой умэ. Ровно через год она зацвела, и вскоре на ветках стали подрастать плоды. Круглые и солнечно-золотистые.

– Ладно, – пожал плечами Зао. – И от тебя есть польза. Соберу урожай… а после выкопаю!

Но только плоды начали созревать, и их сладкий водянистый аромат заполнил сад, туда повадилась лиса. Отгрызала недозрелые сливы с тяжёлых нижних веток, царапала кору, отставляя потёки янтарной смолы на стволе, пытаясь забраться повыше.

– Ну это уже слишком! – возмутился Зао. – Теперь я даже не попробую! Она съест их ещё кислыми!

Он принялся охранять сливу каждую ночь, а Маленькая лиса следила за ним из зарослей туи. Но стоило парню уснуть, и дерево вновь лишалось части плодов. Непонятно как, но теперь она обрывала их и сверху.

Поглядев на это однажды утром, Зао разозлился и оборвал все сливы.

– Сделаю из вас вино, – сказал он, выковыривая косточки и утрамбовывая ароматные половинки в огромный глиняный кувшин.

Маленькая лиса приходила ещё, грустно смотрела на дерево, тявкала на Зао и уходила. Кроме слив она не тронула ничего.

===

Осенью Хиган совсем не то, что весной. Жизнь замирает. Боги солнца и земли засыпают, а на смену их приходят холод, зима, духи темноты и мёртвых. Зао не боялся – так было раньше, так будет вновь. Души предков тоже возвращаются навестить родных, может и бабуля заглянет на огонёк?

Подумав о том, Зао вздохнул. Достойный поминальный ужин он приготовить не сможет. Давно нужно было привести в дом женщину.

Он слегка прибрал в доме, украсил домашний алтарь красными лилиями и вспомнил о своей сливе. Точнее о вине.

– Хм, готовить я не умею, но это неплохое подношение.

Он распечатал глиняный кувшин, и комнату наполнили аромат меда, растворённого в молоке, лёгкость весенних цветов и свежесть ледяной воды.

Процедив вино, парень разлил его в те самые сушёные тыквы. Положил одну на алтарь предков, а вторую открыл и сделал глоток. Словно ветер, прилетевший откуда-то с нагретого зноем разнотравья, подхватил Зао, и он закрыл глаза, наслаждаясь теплом солнечного напитка. А когда открыл, увидел бабулю.

– Во что ты дом превратил? – сердито спросила она, уперев руки в круглые бока и оглядываясь. – Ну ка, помоги мне. Скоро придут гости.

Зао оторопело уставился на неё, боясь, что вино оказалось уж слишком крепким. Но ему тут же сунули в руки метлу, и он подчинился. Сама бабуля отправилась готовить.

Вскоре дом сиял чистотой, а на столе стояли ботамоти – рисовые колобки с бобовой пастой, сушёная хурма, сладкие рулетики из батата, пирожки из кунжутной муки и фрукты в прозрачных каплях застывшего агара. И конечно оранжевые тыквенные бутыли с солнечным вином.

С наступлением сумерек в саду послышались голоса, маленькие круглые фонарики замерцали между деревьев. Они подходили всё ближе. И вдруг комнату наполнили духи.

«И правда, кого ещё могла пригласить бабуля?» – думал Зао, ошарашенно глядя вокруг и опасаясь выпускать метлу из рук.

Двое рогатых близнецов уплетали рисовые колобки и фрукты в сахаре, девочка с телом обезьянки искусно кружилась с веерами и лентами, древний старец заехал в дом верхом на свинье, которая тут же уменьшилась, превратившись в деревянную статуэтку.

– Подарок, – старик с поклоном протянул её Зао.

Под потолком носился синий дракончик, выдыхая искры, вертящиеся в воздухе, но не долетающие до пола. Бабуля в изумрудном кимоно выносила всё новые блюда. Такой счастливой Зао её не помнил.

А потом явилась Маленькая лиса. Ткнувшись носом в ноги Зао, она вдруг перекувыркнулась и превратилась в девушку с раскосыми глазами цвета весенней зелени. Хитро улыбнулась и, кивнув, подала ему сливу.

Трехглазый великан, едва умещавшийся за столом, взял тыкву с вином. Усмехнулся и поднял её, приглашая остальных.

– Пока несут саке, мы будем пить то, что есть!

Гости пробовали солнечное вино. Жадно вдыхая аромат лета, они веселели, словно запах наполнял их жизнью. И Зао пил. И забыл об одиночестве и близкой зиме. Обо всем, кроме Маленькой лисы.

С рассветом гости начали уходить, исчезая и растворяясь в лучах солнечного света, спеша вернуться на тёмную сторону, туда, где был их дом.

Последней собралась бабуля. Зао вышел в сад, проводить её. Выпал первый снег, и парень смотрел, как бабуля идёт по нему, не оставляя следов. Возле сливы она остановилась и обняла внука.

– Теперь-то я за тебя спокойна, – сказала она и исчезла.

Дерево пропало вместе с ней.

Постояв немного, глядя, как тихо падает снег, заметая всё смятение и беспорядок, внутри него и снаружи, Зао думал, случилось это на самом деле или померещилось? Но вернувшись домой, он заметил, что ушли не все.

Возле стола, на подушках спала Маленькая лиса, которая не успела превратиться обратно и осталась девушкой.

Уставший Зао прилёг рядом с ней. Эта зима будет очень снежной, но тёплой. Такой тёплой и светлой, как летнее вино.

Дождь шел уже четвертый год, и это стало надоедать Алтее.

Вначале было даже приятно – каждый вечер детей убаюкивал нежный шум за окном, и все засыпали очень легко. Грибов было видимо-невидимо, и целый год семья с удовольствием питалась только супом из подберезовиков, грибными оладьями, котлетами из шампиньонов и опятами, пожаренными с картошкой.

Алтея вздохнула и вытерла покрасневшие руки о передник. Всему хорошему приходит конец. На второй год все грибы стали совершенно ядовиты, и пока это поняли, в городке успело скончаться двадцать три человека.

По сравнению с обычной смертностью – один-два человека в год, смерть от укуса змеи, поваленное дерево, молния, попавшая в макушку – это было существенно.

Алтея снова вздохнула и села было плести коврик. Это у нее получалось замечательно – замечательно сплетенные коврики украшали практически каждый миллиметр большой и темной из-за дождя комнаты: пол, скамью, разномастные стулья и кресла, сундук, стол, комод. Все зеркала были занавешены коврами.

Алтея посмотрела в такое зеркало, увидев лишь хитросплетения цветных линий – всех до единой красных, но разных оттенков – вздохнула и присела было плести коврик, но тут же вскочила.

– Ах, нет, – пробормотала она. – Сейчас внезапно раздастся стук в дверь, зайдет Марва и скажет: что-то происходит на площади. Надо бы собираться.

Алтея накинула на плечи цветную шаль – всю из зеленых нитей, но разных оттенков, и тут внезапно раздался стук в дверь. Дверь была заперта на засов, но Марву, как всегда, это не остановило. Она просунула в дверной проем свою патлатую голову и спокойным скрипучим голосом проговорила:

– Что-то происходит на площади, – и, подумав, добавила. – Я так взволнована.

Алтея почувствовала, что грудь ее вздымается часто-часто, и взглянула на свои руки. Руки побледнели. Что-то было там, на площади, что-то совершенно особенное. Для нее. Алтея силилась вспомнить.

– Идешь? – сказала голова Марвы.

Алтея молча подошла к двери, оттолкнула Марву и вышла из дома.

***

На площади, окруженной черными деревьями, собрался почти весь городок, включая мужа и дочерей, и Алтея почувствовала себя страшно одинокой. Дождь шел. Все, разумеется, были сухие – купол над площадью закончили еще полтора года назад, еще раньше на улицах между домами перекинули длинные доски. Город спрятался под крышей, и это было хорошо. Сухо и достаточно светло – достаточно.

В центре площади стоял молодой человек и вид имел совершенно потерянный. Алтею сразу пропустили в первый ряд, и при взгляде на юношу она вздрогнула и посмотрела на свои руки.

Руки были белые.

Молодой человек не озирался, не оглядывал окружившую его толпу, что было бы вполне естественным в его положении. Сквозь длинные волосы каштановой, давно не стриженной челки он бессмысленно вглядывался в людей перед ним до тех пор, пока те не расступились, пропуская Алтею.

Молодой человек смотрел на нее, и глаза его были прозрачно-голубые. Алтея, невысокая, с покатыми плечами и очень прямой спиной, глядела на свои руки.

Он никогда ее не встречал.

Она его вспомнила.

***

Хасперу было семнадцать. Был он среднего роста, хорошо сложен, одет в светло-голубую сорочку, земляного цвета штаны и высокие сапоги с длинными следами царапин на голенях. Сидя в Алтеиной кухне, он наблюдал, как хозяйка ходит туда-сюда: моет овощи, режет мясо, помешивает кипящую в котле над камином воду. Камин был плотно затворен, и каждый раз перед тем, как приоткрыть его, Алтея оглядывалась на Хаспера. Хаспер дрожал и делал вид, что смотрит в другую сторону.

Дождь стучал. Хаспер глядел на сухие, идеально чистые окна. Алтея молчала, в голове напевая никем еще не придуманную мелодию.

При Хаспере нашли два письма. Написаны они были с разницей в 16 лет, совершенно разными людьми, одинаковым, ровным, красивым почерком. Бумага и чернила тоже были ровно те же самые.

Первое письмо – записка приходскому священнику. Записка была от девушки, и девушка извинялась, что сама не способна прокормить его, Хаспера.

Смысл второго письма ускользал. Было оно от мужчины, не священника, судя по слогу. Мужчина этот, по-видимому, приютил некогда Хаспера – но когда, зачем и, главное, куда он его отпустил, из содержания письма понять было решительно невозможно. Единственное, что в письме говорилось совершенно прямо, так это то, что Хаспер должен пить много молока.

Хаспер сидел на кухне, попивал молоко, а Алтея думала, что вот наконец-то она и стала многодетной матерью. К двум дочерям добавился приемный сын.

Говорок дочерей слышался из соседней комнаты. Были они золотоволосые, голубоглазые, и больше всего на свете любили играть в куклы. И еще отрывать ножки паукам, но Алтея старательно отучала их от этого увлечения.

Правду сказать, из-за четырехлетнего дождя пауков развелось много.

Хаспер смотрел на Алтею.

– У вас тени нет, – сказал он. – Это хорошо.

– Дождь, – отозвалась та, – дождь четыре года. Откуда взяться теням. Посмотри сам.

Хаспер на всякий случай посмотрел вокруг, хотя это было первое, что он сделал, переступив порог. В комнате не было ни одной тени.

– Хорошо, – повторил он.

Алтея промолчала.

– Как называется ваш городок?

– Ансельбах. Это в честь одного знаменитого ученого.

– Что он открыл?

– Не имею понятия. Думаю, в городе вряд ли найдется хоть один человек, который бы знал.

Хаспер помолчал.

– Дождь у вас.

Антея месила тесто и не ответила.

– Это хорошо. Тени исчезают в дождь.

Входная дверь со скрипом открылась, послышались тяжелые шаги и радостный визг девочек.

Алтея повернулась, и Хаспер увидел, что губы ее плотно сжаты.

– Пожалуйста, выйди. Я буду варить для Герделя кофе, и ты опять заболеешь.

Хаспер болел от запаха кофе, пива и меда. Делался пьяным от винных паров, и все плотно закрытые бочонки из погреба пришлось увезти к Алтеиным тете и дяде. Хаспер умел читать в темноте, в любой момент показать, где находится север, даже если его перед этим долго раскручивали, а с глаз не сняли повязку. Есть он мог только лепешки из пресного теста и, по его словам, больше всего на свете не любил молоко.

Молча прихватив со стола грубую глиняную кружку с молоком, Хаспер ушел в комнату.

***

На восьмой год дождя Алтея стояла, пристально вглядываясь в Хасперово лицо.

– Что-то с тобой не то.

К тому времени Хаспер успел стать в городке знаменитостью. Жители называли его «потерянным мальчиком», навещали его каждый в свой день месяца, приносили молоко, за что Алтея была им очень благодарна. Раз в год с визитом в красивой, украшенной лентами повозке из дома напротив приезжал мэр. Внимание это казалось Хасперу странным – он не делал для горожан ровным счетом ничего особенно, разве только демонстрировал свое видение в темноте и показывал фокусы с магнитом. Все магниты при Хаспере начинали вести себя странно – они принимались крутиться и считали, что Хаспер – север.

Последние несколько дней Алтея глядела на него тревожно. Последние года два Хаспер ходил как пришибленный и казался еще более потерянным.

– Послушайте, – сказал он, когда однажды она вошла в комнату, где он читал, подняла на ноги и стала пристально вглядываться в его лицо. – Послушайте, сколько лет вашим дочерям?

Она не ответила.

– Мама, – он запнулся. – Мама, ваши дочери: сколько им лет?

– В самом деле, – проговорила она задумчиво. – Я-то надеялась, что показалось.

– Что такое? – встревожился он и на всякий случай оглядел комнату.

Теней не было.

Хаспер немного успокоился.

– Ты как будто, – начала она и замолчала. – Ты как будто мужчина.

Хаспер удивился.

– А вы, стало быть, думали по-другому?

Она не ответила.

– И вот это… этот… – она протянула руку и коснулась его головы. Хаспер улыбнулся – было приятно. Когда он от запаха кофе болел и лежал в жару и бреду, Алтея сидела рядом и осторожно гладила его волосы.

– Ай! – это было неожиданно и очень больно. Алтея держала в руке его волос и смотрела на этот волос, как на отвратительное насекомое.

– Просто волос, – пожал плечами Хаспер.

– Он же седой. Это же… невозможно.

Хаспер смотрел на нее.

– Сколько лет вашим дочерям? – спросил он.

– Ты из какого-то странного мира, – она покачала головой. – Другого мира, и мир этот странно устроен.

– Сколько лет вашим дочерям? – снова спросил он. Она подняла на него глаза.

– Сорок и тридцать пять.

Она покачала головой еще раз и вышла из комнаты.

***

Ожидался праздник: пятьсот лет с рождения Ансельбаха, ученого, в честь которого был назван город. В честь этого события на городской площади должны были развести огромный костер.

– Откуда вы знаете, когда родился этот ученый? – спрашивал Хаспер, дрожа.

Все пожимали плечами и отвечали только:

– Мы знаем.

За день до этого радостного события семью Алтеи посетил мэр.

– Сегодня к нам приедет мэр, – печально сказала Алтея за завтраком.

– Но он ведь был у нас с месяц назад, – заметил Хаспер. Он чувствовал себя странно. Вчера все городские дети, сколько их есть, пришли в дом, и Хаспер обнаружил себя стоящим в кругу из магнитов в центре комнаты. Дети посмотрели, как магниты указали на Хаспера, мол, север – вот он, молча забрали их – каждый свой – и вышли из дома.

Алтея только вздохнула. Гердель ел молча и внутренне ожидал, когда Хаспер уйдет, и можно будет спокойно варить кофе. Девочки разглядывали паутину под потолком.

Мэр торжественно проехал в своей украшенной лентами повозке разделяющие дома десять шагов. Перед его уходом Хаспер взмолился:

– Послушайте, ну что вам стоит не разводить завтра этот костер? Разве это так необходимо, так нужно для праздника?

Мэр, высокий и грузный, поглядел на Хаспера с жалостью:

– Для праздника это вовсе не нужно. И, тем не менее, мой бедный потерянный мальчик, мы его разведем.

– Что такое? – вскричал Хаспер. – Почему?

– Двенадцатый год идет дождь, – медленно проговорил мэр. И добавил, внушительно и грозно: – Мы помним.

Когда он ушел, Хаспер бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку. Гердель смотрел на него.

– Надо бы сменить повязку.

Неделю назад одна из дочерей опять забыла прикрыть заслонку на очаге, и Хаспер был ранен, и ранен жестоко.

Алтея молча терла на кухне свои бледные, бледные руки.

***

В утро праздника вместо дождя пошел снег, и строители спешно разобрали купол. Снег был белый-белый, груда дров в центре площади – черная-черная. Деревья, высаженные вокруг площади, тоже были черные, и потому, казалось, взирали на дрова с ужасом. Здесь был почти весь город, и Алтея стояла в толпе с мужем и дочерьми и чувствовала себя страшно одинокой. Она вспомнила, как когда-то давно Хаспера нашли прямо тут, на площади.

– Не выходи из комнаты, – сказала она ему, накинув на плечи цветную шаль, всю из нитей разных оттенков желтого. – Не выходи, запри дверь на засов.

Огонь разгорелся скоро. Глядя, как пламя пожирает дрова, все черные, Алтея куталась в шаль, ощущая холод. Все жители города – кажется, здесь были все-таки все – стояли кругом, и свет от огня касался их щек, носов и подбородков. Тени плясали на лицах.

Никто не хлопал в ладоши, не пел, не кричал. Никто не произнес ни слова.

Когда костер догорел, все молча развернулись и покинули площадь.

Алтея почувствовала, что грудь ее вздымается часто-часто, и, не выдержав, побежала. Светлой птицей вспорхнула она на крыльцо, рванула дверь и вбежала в комнату. Хаспер с глиняной кружкой в руке поднялся ей навстречу.

***

Его нашли на следующее утро в центре площади. Он лежал, и на теле его были одна, две, три – множество колотых ран. Единственная цепочка следов на снегу, ведущая к телу, была его собственной.

– Это не я, не я сам, – прохрипел он Алтее, упавшей на колени подле него и гладившей его волосы.

– Знаю, знаю, – прошептала она. – Помню.

Он взглянул на нее прозрачно-голубыми глазами, вздохнул и умер, и в то же мгновение по щекам Алтеи потекли слезы.

Купол вернули, но площадь, как и вчера, укрыта была в снегу.

И тени лежали под всеми деревьями.