Апрель 1877 г., Рязанская губерния, усадьба Демидовых

—

Груня постучала в покои княжны Александры трижды, как было велено — два быстрых удара и один с промежутком. Служанка очень старалась не перепутать последовательность и волновалась всякий раз, когда доставляла секретные послания для барышни. Знамо дело, не к добру такие переписки вести, не к добру. Однако Груня любила княжну всем сердцем, и сердце подсказывало ей, что наказ следует исполнять твёрдо, дабы и на себя беду не накликать.

Дверь распахнулась. Александра появилась на пороге, нетерпеливо пожимая коралловые губы.

— Не видал тебя папенька?

— Не видал, сударыня, не видал, — поспешно закивала Груня.

Княжна быстро впустила её в свою опочивальню, затворила вход. Немедленно схватила протянутый конверт с алой сургучовой печатью, на которой остался оттиск знакомого герба — скрещенные стрела и сабля на прямоугольном щите. Александра вскрыла депешу при помощи ножа для бумаг и извлекла прекрасный фолиант под обложкой из чёрной кожи. Открыла на первой попавшейся странице, чувствуя, как сердце её заходится от радости и довольства.

— Ох, опять ваша латынь, — вздохнула Груня, глянув через плечо сударыни. — А письмецо-то? Письмецо-то имеется?

— Имеется, — отозвалась Александра не в силах оторвать взор от страниц, будто блестевших золотом при свете горящей свечи.

— Ну, читайте ж, читайте, — настаивала Груня.

До дрожи хотелось ей услышать, как княжна станет зачитывать весточку. И княжна не преминула доставить удовольствие служанке, а заодно и себе.

— «Милостивая Государыня! Посылаю вам учёный труд, способный пролить свет на множество вопросов, что интересуют вас, и даровать ответы, которые вы ищите. Мне пришлось позаимствовать его в библиотеке Университета, но уверен, что в ваших руках ему будет милее и надёжнее. А пытливый ум ваш найдёт достойную пищу и возрадуется. Как бы мне хотелось вручить сей подарок лично в ваши прекрасные руки, но, увы, судьба распорядилась по-своему, разделив нас по разным губерниям, а теперь ещё и по разным землям…»

Александра прервала чтение и тяжело осела на стул.

— Ну, что ж там?.. — взмолилась Груня, в который раз жалея, что не состоянии самостоятельно прочесть ни строчки.

Княжна набрала побольше воздуху в лёгкие, ей стало дурно, но она постаралась удержать себя в руках, не поддаться нахлынувшим чувствам. Переведя дыхание, Александра продолжила:

— «…Я вынужден отправиться на Балканский фронт. Долг чести зовёт меня встать на защиту Отчизны от посягательств турок. Как только вернусь, обещаю, что откроюсь Вам, дражайшая Государыня. Помолитесь обо мне. Бесконечно преданный вам, В. Б.»

— Как же это за него молиться, коли имени своего не назвал? — с досады Груня аж руками всплеснула.

А вот княжна не пошевелилась, да и дышать уж не могла.

Война… Он отправился на войну…

Листок с посланием, выполненным красивым элегантным почерком, опустился к полу в ослабевшей руке.

— А больше ничегошеньки не написал? Совсем ни строчечки? — не отставала служанка, но Александра не слышала её.

Одна лишь мысль билась в ней раненной птицей: таинственный В. Б. может не вернуться с войны, как не возвращались многие, кто уходил на защиту Родины. Иные возвращались калечными, а про кого-то и вовсе вестей больше никаких не поступало. Всё, что княжна знала о загадочном благодетеле, что проживает он в Московии, и что вхож в Императорский Университет. Должно быть, врач или же просто человек любознательный с энциклопедическим кругозором.

Отчего прятал он себя, Александра не знала. Да и как в переписку с ней смог войти, понятия не имела. Ни ответить на письма без адреса, ни даже просто поблагодарить не оставил он возможности. И что же это? Вот так и сгинет всё одним махом? Так и не дано будет им свидеться?..

Александра настолько углубилась в пугающие мысли, что не заметила, как дверь, которую она по спешке забыла запереть на ключ, снова открылась. Груня охнула и побледнела, тотчас отошла в тень у занавески. Княжна не пошевелилась, уставившись в суровое отцовское лицо.

— Опять?! — вскричал Иван Ипатиевич, завидев на столе оставленную книгу. — Опять ты свои глупости чинишь?!

— Папенька… — выдохнула растерянно княжна, но тут же собралась, чтобы дать отпор: — Папенька, это никакие не глупости! Я хочу и буду заниматься наукой!

— Да кто ж тебе в голову такое вбил?! Какие же бесы тебя обуяли?!

Он уже было метнулся к столу, намереваясь разорвать проклятую книжицу. Однако Александра поспела вперёд отца и преградила ему путь.

— Прошу вас, папенька! Христом Богом заклинаю! Не троньте! Не троньте!

— Что бы сказала твоя мать, покойная Надежда Осиповна? Царствие ей небесное… — князь торопливо осенил себя крестом. — Каково было бы её мнение, Александра? Обо мне не думаешь, так хоть о светлой душе матушки своей подумай!

— А я и думаю, — княжна обняла книгу, прижала к юной груди, будто только-только рожденное дитя. — Думаю, матушка бы благословила меня.

Иван Ипатиевич скорбно покачал заметно полысевшей за последние годы головой. Из пышных богатств у него остались только бакенбарды, которые от гнева растопорщились в разные стороны.

— Прекращать надо всю эту дуристику, Александра, — заявил князь, точно моментально постаревшим голосом. — Замуж тебе пора. Как Софья наша замуж пошла, так и ума в ней сразу поприбавилось. А ты всё маешься глупостью, не тем голову забиваешь.

— Ни в какое замужество я не желаю, — отрезала княжна. — Я учиться хочу. Слышала, в Англии в Университеты можно слушательницей устроиться…

— Да какая Англия?! — затопотал ногами Демидов. — Слышать больше ничего не желания ни про какую Англию! Завтра же напишу Ставрогину, что принимаю его предложение!..

— Что?! — руки у Александры так и задрожали, она едва удержала книгу. — Ставрогину? Помещику? Да как же вам не стыдно, папенька?..

— Мне стыдиться нечего, — осёк её отец и как-то посерел лицом. Не глядя, придвинул к себе стул, на котором княжна прежде зачитывала тайное послание, и грузно опустился на сидение. Вздохнул, утёр взмокший от волнения лоб кружевным платком. — Мы разорены, Александра. Скоро житья нам не станет совсем. Долги только растут, а продавать нам уж нечего.

Дочь поджала губы, слушая его речь. Она догадывалась, что дела их плохи, но не знала, что настолько.

— У Ставрогина есть деньги, — продолжал князь Демидов. — С ним ты как у Христа за пазухой жить будешь. А для меня, как для отца, это самое главное — чтобы дочери мои пристроены были.

— Но ведь я не люблю его, папенька… — сделала ещё одну попытку объясниться Александра, даже понимая, что аргумент этот откровенно слабый.

Иван Ипатиевич поднял к ней глаза:

— Стерпится — слюбится, душа моя, — он с трудом поднялся, глянул с отвращением на книгу, которую дочь по-прежнему держала в объятьях. Однако подымать новый скандал передумал, а лишь ещё раз заключил: — Свадьбе быть. И чем скорее, тем лучше. Это моё отцовское слово.

Он поцеловал Александру в лоб и вышел прочь. Как только в спальне воцарилась тишина, из-за шторы показалась Груня. Она так и простояла всё время диалога, прижавшись к стене и трясясь от страха. Княжна поглядела на служанку обречённо.

— Что же мне делать, Груня?.. — спросила она, не особо-то рассчитывая на дельный совет.

— Так замуж идти! — тут же нашлась с ответом Груня.

Александра повернулась к окну. Где-то там, в двух днях пути отсюда лежала Московия. А в Московии находился тот, кто дал Александре самую главную надежду в жизни — надежду стать той, кем ей всегда хотелось стать. То есть — самой собой. А настоящая она, настоящая Александра Демидова, больше всего на свете желала изучать науки, в особенности — медицину, врачевать людей, делать большое доброе дело. Неужели все эти мечты канут в небытие?.. Все до единой?..

— Решено, — сказала Александра своему отражению в стекле.

Груня вздрогнула от неожиданности.

— Свадьба? — спросила она с неподдельной радостью.

— Побег, — заявила княжна.

Улыбка служанки мигом погасла. Если барышня шутит изволит, то шутки у ей несмешные нисколечко. Однако Александра не шутила и не думала даже.

— Груня, — скомандовала она с лицом, полным непоколебимой серьёзности. — Беги в конюшню, подымай Антипа. Пусть запрягает экипаж. Едем немедля.

— Куда ж это? — взмолилась несчастная служанка. — Посредь ночи-то?!

— В Москву. Едем в Москву.

— Так ведь батюшка ваш дом запер, не пустит ни вас, ни меня.

— Ах, так? — Александра горделиво вскинула подбородок. — Значит, так тому и быть. Сама найду выход, и сама всё решу.

Груня не успела ничего предпринять, когда барышня распахнула створки настежь.

— Да что ж вы делаете-то?! Убьётесь!

Девушка кинулась к княжне, но та лишь зашипела в ответ:

— Тихо ты! Молчи! — Александра мигом прикрыла ладонью рот Груне. —Не хочешь со мной бежать, так и не надо. Мне только не мешай.

— Да как же это?.. Да зачем?.. С ума сошли, что ли?.. — причитала служанка, но всё-таки заметно тише.

Княжна глянула вниз — второй этаж, не очень высоко, но прилично.

По детству, было дело, сбегала они неоднократно с Соней, сестрицей её старшей, и младшим братиком Николашей. Соня первая попалась при побеге и больше чудить не желала, а вот Сашенька и Николаша продолжили проказничать. Однако время проказ давно уже кануло в Лету. Николаша тоже однажды ушёл на поля сражений, да и не вернулся боле. Такова судьба — говорили все.

Но теперь Александра решила взять судьбу в собственные руки. Ей одной строить свою жизнь, самой прокладывать дорогу к счастью. И счастье это вовсе не в замужестве за Арсением Ставрогиным. Нет. Этот прохиндей — точно не тот, кто ей нужен.

Действовать надо было незамедлительно, на сборы и приготовления времени не осталось. Княжна захватила лишь самое необходимое: присланные книги и письма В. Б., кое-какие фамильные украшения, а главное — крестик покойной Надежды Осиповны. Всё уместилось в небольшой саквояж, который Александра скинула из окна первым.

Груня в этот время всё ходила кругами да читала беспрерывно единственную знакомую ей молитву. Поняв, что барышня отступать не собирается, служанка кинулась наперерез.

— Не пущу! Не пущу!

— Груня, — Александра мягко уложила ладони на плечи девушке, — ничего со мной не сделается.

— На помощь зазову… — прошептала служанка и всхлипнула.

— Не плачь. Всё образуется, — пообещала княжна, взбираясь на подоконник.

Для побега она, как и раньше, примостила уголок простыни к ножке тяжёлой кровати. До самого низа не достанет, но расстояние позволит уменьшить значительно.

Отпустив ревущую Груню, Александра взялась за самодельный канат. В длинном платье было жутко неудобно, но раньше ведь она как-то справлялась, справится и теперь.

— Помолись за меня, Груня, — попросила на прощание княжна и смело шагнула через край.

——————————————

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в мою новую историю! Совсем скоро вам предстоит окунуться в уникальную атмосферу дореволюционной России и стать свидетелями становления главной героини моего романа Александры Ивановны Демидовой.

А вот, собственно, и она:

—————————————

Дорогие читатели!

С радостью зову вас в свою фэнтези-новинку!

“Хозяйка медовых угодий”

Потеря близких оставила в моём сердце пустоту. Но новый мир подарил мне цель.

И пусть я теперь всего лишь нищая батрачка в суровом краю, где жадный барон выжимает всё из своих земель и подданных. Я найду способ всё исправить.

Высажу клевер, подсолнухи, лаванду, и пасека снова оживёт. И, конечно, поставлю на ноги несчастную сиротку. Защищу её и от подлого барона, и от его злой экономки, добьюсь нашей свободы и, кто знает, может даже растоплю сердце сурового нелюдимого лесничего, в чьих глазах будто бы скрывается какая-то тайна.

Я возрождаю пасеку и верю: этот мир может стать моим домом…

https:// /shrt/P9qJ

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

МГУ, факультет фундаментальной медицины, наши дни

— При новейшем сравнительном исследовании ДНК найденных древнегреческих лекарств с современной генетической базой данных выяснилось, что в состав многих препаратов входили морковь, редька, сельдерей, дикий лук, дуб, капуста, люцерна, тысячелистник и другие травы. Экстракт гибискуса, скорее всего, импортировался греками из Восточной Азии, Индии или Эфиопии, — я сделала паузу и оглядела аудиторию.

Кто-то зевал, кто-то сидел, уткнувшись в телефон, кто-то внаглую переговаривался на темы, вряд ли касающиеся моей лекции. Современное студенчество — это совсем не те мальчишки и девчонки с горящими глазами, которые каждый день рвутся грызть гранит науки всеми возможными способами. Даже если это студенты-медики, которым предстоит когда-нибудь спасать чьи-то жизни. А ведь когда-то право получить такое образование было лишь у привилегированного сословия. Девушкам так и вовсе путь в науку был практически закрыт.

Что ж, времена изменились, изменились и нравы. Теперь у каждого был шанс стать тем, кем он хочет, но ценность возможности это только уменьшило. Как говорится, что имеем — не храним, потерявши — плачем.

Меня тоже не минула чаша сия…

Надавив на рычаг управления электрическим инвалидным креслом, я отъехала от кафедры, чтобы записать на доске некоторые тезисы. Сомневаюсь, что кто-то записывал вместе со мной, но работу свою я старалась выполнять добросовестно. Несмотря ни на что.

Ещё год назад я также не придавала значения самым простым вещам. Они мне казались, как и многим другим людям, обыденными, само собой разумеющимися. Например, ходить на собственных ногах, бегать, прыгать… Да банально (простите за подробности) сходить в туалет было самым обычным делом, на которое я не обращала внимания. А потом всё изменилось. За одну секунду…

В тот день мы с тогда-ещё-мужем Георгием ехали на дачу. Припозднились из-за того, что меня задержали на срочном вызове. Тогда я ещё в больнице работала, покуда умела ходить. Летела домой счастливая, радостная… А как же? Грядки ждут, садово-огородный сезон стартовал. Пора сажать свеклу, морковь, капусту, зеленушку. Собственный мини-оазис сельского хозяйства. Гоша тоже пришёл только часам к десяти. Пока перетаскали все сумки, пока погрузили всё в багажник нашей новенькой машинки.

Зато дорога в пятницу оказалась почти свободной. Гоше не терпелось «притопить», чтобы напрячь все лошадиные силы под капотом на максимум. Он вообще казался на взводе, только я не понимала, почему.

— Саш, тут такое дело… — начал муж, поглядывая на мобильник. — Короче, завтра мне бы умотать ненадолго…

— А что такое? — поинтересовалась я, мельком разглядев на спидометре значительное превышение скорости. — Гош, ты не гони, пожалуйста.

— Ну, не начинай, — скривился он.

— Ну, что «не начинай»? Мне как раз сегодня привезли парня после аварии. По частям собирали…

— Саша! — раздражённо перебил супруг. — Да не хочу я про твои больничные дела ничего знать!

— Ты чего кричишь?..

— А ничего! — он распалялся только сильнее. — Надоело мне! Вот чего!

— Что надоело?

Тут затренькал его телефон. Гоша как раз выехал на встречку, чтобы обогнать грузовик. Солнце уже опустилось, видимость на трассе стала минимальной. Но даже при всех этих условиях, муж не вернулся обратно в попутную полосу. Более того — схватил мобильник и стал читать пришедшее сообщение.

— Гош, положи телефон, — осторожно, но вкрадчиво попросила я.

— Да-да, — кинул он, не отрывая взгляда от экрана.

— Гош, там встречная машина…

— Она далеко.

— Гош…

— Саш! — выкрикнул муж моё имя, как будто облил последними словами. — Вот никогда ты не даёшь мне сказать! Именно поэтому я!..

Он не успел договорить. Встречные фары приближались очень быстро. Настолько быстро, что я не успела обидеться за тон Гоши.

А дальше случилось то, что часто показывают в кино, но едва ли кто-то бы хотел увидеть в жизни. И уж точно вряд ли кому-нибудь захотелось бы поучаствовать.

Гоша сделал всё, чтобы избежать столкновения. По крайней мере, с водительской стороны. Не знаю, может, это было не нарочно. Говорят, в такие моменты преобладают инстинкты, главный из которых — инстинкт самосохранения.

Встречный пикап протаранил переднюю пассажирскую дверь. Наша легковушка в одночасье превратилась в металлолом, а я — в инвалида. Гоша сломал руку. Тоже, конечно, неприятно.

Но куда неприятнее было мне очнуться в больнице уже не в качестве врача и узнать, что больше никогда не смогу ходить. А сразу после этой новости последовала ещё одна. Трудно сказать, какая из них стала моей второй катастрофой.

— Саш, ну, ты пойми… — бормотал себе под нос Гоша, глупо ёрзая на стуле возле моей койки. Я заметила, что на гипсе у него нарисовано сердечко. Губной помадой. — Знаешь, мне кажется, это прям был знак…

— Знак?.. — еле-еле выдавила я.

— Ну, да. Что нам расстаться пора. Что… Ну, плохо ты на меня влияешь. Видишь, вот даже руку сломал. Да и машину жалко. Новая же ещё была…

Честно, я даже расплакаться не смогла. Просто не верила собственным ушам в тот момент. Не верила, что когда-то умудрилась выйти замуж за человека, которому кусок металла жальче, чем меня. Гоша разговаривал тихо и сбивчиво, что-то бубнел, мялся, то и дело перескакивал с одной мысли на другую. Впрочем, все его мысли сводились преимущественно к одному:

— Слушай, нам просто давно не по пути. Вот.

— Ты… меня… бросаешь?..

Странно было спрашивать очевидное, но и не спросить не могла.

— Честно говоря… — начал он и снова запнулся.

Честно говоря, у него давно уже была другая — вот, что муж хотел сообщить сразу после того, как мне объявили о переломе позвоночника. Шах и мат, как говорится. В моём случае мат ещё и словесный бы не помешал, чтобы выразить хоть толику того ужаса, с которым я столкнулась.

Стыдно признаться, но меня неоднократно посещали мысли о том, чтобы закончить все свои страдания одним махом. Ну, зачем мне такая жизнь? Для чего? Какой в ней смысл?

Муж ушёл. Работу потеряла. Друзья ещё приходили какое-то время, делали вид, что поддерживают, но довольно быстро отвалились один за другим. И мне сложно было их винить. Видеть молодую, но уже обречённую женщину непросто. Никому не хочется лишний раз обременять себя.

Раньше я была всем и всюду полезной: «Саш, а в больничку пристроить как-нибудь можно, чтоб к врачу получше? Саш, а можно рецепт выхлопотать? Очень надо… Саш, а лекарство такое есть редкое…». И я помогала по возможности — хлопотала, выпрашивала, вызнавала, вызванивала. Да и сама готова была прийти в любой момент на помощь. Я же врач. Я же клятву давала. Но теперь от моей пользы осталась сплошная бесполезность. Даже хуже того — я превратилась в обузу, которой требуется постоянная поддержка со стороны.

Поэтому мысли о смерти витали в воздухе, я будто читала их в сочувственных глазах других людей и в собственном отражении в зеркале: «Зачем ты живёшь, Саша? Какой теперь с тебя прок?».

Но затем одумалась. Не сразу. Постепенно. Как, наверное, часто бывает в патовых ситуациях, обратилась к богу и вдруг поняла, что жизнь мне дарована не просто так. У неё есть смысл, даже если мне он непонятен. Надо жить, надо стараться, надо бороться до конца. Искать выход, искать пресловутые плюсы даже в таком ужасном положении.

С Гошей мы развелись, и он резво ускакал к своей любовнице. Имущество не делили, не до того мне было. Да и что там было делить? Ипотечную однокомнатную квартиру? Машину в кредит, которую списали на свалку? Дачу, доставшуюся по наследству от моих покойных родителей? Дача, конечно, осталась мне, но как я теперь могла за ней ухаживать? Пришлось продать. А жить мне отныне предстояло вместе со старшей сестрой. Раньше я её постоянно жалела, а теперь пришёл её черёд.

— Да уживёмся, Саш, — говорила она, непрерывно вздыхая. — В тесноте, как говорится, да не в обиде. И этаж первый, попроще с коляской-то будет…

Надя никогда не была замужем. Все её за глаза звали старой девой. А она просто однолюбка. Когда-то встречалась с парнем, замуж за него собиралась, детей рожать и всё остальное. А он её бросил, нашёл другую. С тех пор Надя полностью посвятила себя работе. Она педагог в ВУЗе.

Вот она-то по своим связям и нашла мне место на медицинской кафедре МГУ в качестве лектора. А моими отступными при разводе стала вот эта электрическая инвалидная коляска — Гоша расщедрился. Вручал с таким видом, будто дарит «Порш». Хотя в моём случае это было даже лучше, чем «Порш». Так и началась моя вторая жизнь. И она у меня хотя бы была. В отличие от водителя пикапа. Вот видите, я всё-таки научилась находить плюсы.

Закончив лекцию, осторожно съехала с единственной ступеньки. Моя модель умела преодолевать небольшие препятствия, а я приноровилась к некоторым неровностям своего маршрута в ВУЗе, всегда одного и того же. Мне выделили аудиторию, в которую можно было добраться без особых хлопот. Направилась к двери.

— Александра Михайловна! — раздалось позади.

Я оглянулась. Машенька Минакова, одна из немногих студенток, кто действительно интересовался моим предметом, спешила следом.

— Что такое? — спросила у неё, почему-то уже чувствуя себя неловко.

— Александра Михайловна, у вас же сегодня День рождения? — просияла Маша своей тихой смущённой улыбкой.

— День рождения?.. — я точно помнила, какая сегодня дата, но напрочь забыла, что такого особенного в этом дне, кроме трёх утренних лекций и педагогического собрания в четыре часа. — Ох, да, наверное…

— Поздравляю вас от всей души! — стала тараторить Маша с удивительной быстротой. — Желаю вам много-много лет жизни! Здоровья! Счастья! И всё такое!

— Спасибо, Машенька, — я улыбнулась.

Хотя в душе тут же разлилась печаль. Мой первый День рождения в инвалидном кресле. И впервые каждое из пожеланий теперь воспринималось совершенно иначе.

Счастье?.. Да, наверное, какое-то новое счастье…

Здоровье?.. Только если с точки зрения того, что всегда может быть хуже…

Много-много лет жизни?.. Да сколько бог положит…

— А это вам подарок, — неожиданно заявила студентка и протянула мне какой-то свёрток в праздничной бумаге.

— Ох, Машенька, не стоило…

Мне было боязно прикасаться к дарёной вещи, тем более, что я знала: Маша не из тех «блатных» студентов, которым мама-папа-дядя подарили место в МГУ. Минакова собственным умом добилась этой учёбы. Приехала откуда-то с Урала, семья у неё небогатая, живёт в общежитии, лекции посещает исправно, да ещё и подрабатывать иногда умудряется где-то.

— Берите-берите, — подбодрила Маша. — Мне зарплату как раз выплатили. Надеюсь, вам понравится.

— Спасибо…

— Не за что.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на очень дорогих и важных людей. Возможно, впервые за этот год я разглядела в чужом взгляде не жалость, а… даже боюсь озвучить.

— Вы такая сильная, Александра Михайловна, — выдохнула студентка. — Я вами восхищаюсь.

Маша торопливо кивнула, быстро чмокнула меня в щёку и тут же сбежала. А я осталась сидеть с её подарком в руках. Уже хотела было развернуть его, но тут затренькал мобильник.

— Сашка! — выпалила Надя. — Ты уже слышала новость?!

Почему-то дыхание прервалось, а стук сердца автоматически ускорился. Если моя сестра звонит во время рабочего дня, значит, новость и впрямь очень важная и серьёзная.

Зажав телефон между плечом и ухом, я одной рукой нажала на рычаг управления своим передвижным средством, чтобы отъехать в дальнюю часть аудитории, а второй стала укладывать праздничный свёрток. Одновременно вслушивалась в нервное дыхание Нади на том конце соединения.

— Какую новость?

— Придурок тебе разве не звонил?

Кто не понял, «придурок» — это мой бывший муж Гоша. Надя величала его так, когда была в хорошем настроении. А вот в плохом употребляла иные выражения, непечатные.

— А зачем ему мне звонить? — я сама себе пожала плечами и уставилась на таинственный предмет, который примостила сбоку от себя. Однако думала сейчас совсем не о том, что скрыто под цветной подарочной бумагой. — Надь, да то случилось-то?

— Да дело его снова возобновляют! — взвизгнула от радости сестра.

Давненько я не слышала её в настолько весёлом расположении духа. Не удивлюсь, если в тот момент она ещё и пританцовывать начала. А у меня тотчас похолодели пальцы.

— Как возобновляют? — еле выговорила в трубку и переложила к другому уху мобильник. — Дело давно закрыто. И… С чего ты вообще это взяла?

— Ох, Саша-Саша, моя ты святая простота. У всех же свои связи! А у меня даже собственные информаторы есть, — заговорщицки сообщила сестра.

Кажется, она просто сияла от всего происходящего, а вот в моей душе поднялось столько различных чувств, что выделить какое-то одно или хотя бы определить их характер, пока не получалось.

— Так, Надь, давай уже выкладывай, что случилось.

— Да всё просто! Студент у меня есть, Витя Петров. Ну, это тот, что прокурорский сын, я тебе рассказывала.

— Да-да, и что?

— Так вот, у него девушка появилась. Влюбился парень! Прям по самое «не балуйся».

— Очень за него рада, — без тени улыбки отчеканила я. — И дальше что?

— Ну, Са-а-аш… — разочаровано протянула Надя. — Ну, угадай с одной попытки, кто его новая девушка?

— Не имею ни малейшего представления.

— Так себе у тебя с теорией вероятности, — буркнула сестра и вздохнула. — Ну, так дочка же. Того самого водителя пикапа.

На несколько секунд я закрыла глаза. Сердце так больно сжалось, что невольно вырвался тихий стон.

С первой минуты своей новой жизни я старалась не лезть в те события, которые к этой новой жизни привели. Гоша был, конечно, виноват. В очень многом. Но меня заполняла лишь горечь по собственному утраченному существованию. Не осталось сил ни для любви, ни для ненависти. Где-то однажды прочла, что это называется эмоциональный паралич. Стало быть, паралич случился не только у моих нижних конечностей, но и у моей души. Настоящие эмоции требуют внутренних ресурсов, а у меня они начисто иссякли. И по сей день я не могла вернуть себе прежнюю себя — умеющую открыто радоваться, мечтать, испытывать целую гамму чувств. Разве что перманентная тревога стала моей постоянной спутницей.

— Саш, ты меня слушаешь? — проворчала сестра.

— Да-да, конечно.

— Неужели ты не рада? — недоумевала она.

А я терялась, что ответить, потому просто молчала, поглаживая глянцевую яркую плёнку на своём подарке.

— А что тут радостного?.. — спросила растеряно.

— Ну, как что?! Придурка посадят! Теперь он ни за какие коврижки не откупится! Справедливость восторжествует! Так ему и надо!

— Наверное, — я вздохнула и глянула на часы в аудитории. — Надюш, у меня лекция через три минуты.

— У меня как бы тоже, — деловито заявила сестра. — Ладно, дома поговорим. Отпразднуем как следует! И твой День рождения, и кармический бумеранг! Всё! Целую!

Надя повесила трубку, а я покатила к доске, чтобы очистить её для новой лекции. Я говорила, что сестра у меня преподаёт физику? Да, мы настолько с ней разные. Она — технарь от бога, а я — скорее гуманитарий. Но даже все научные познания не мешали верить Наде в карму, бумеранги судьбы и много во что ещё. Она всегда находила, во что верить. У меня же пока была только вера в бога и в то, что лучшее, конечно, впереди. Однако что меня ждёт в этом самом «переди», пока не имела ни малейшего представления.

—————————————

Дорогие читатели!

У меня для вас есть и другие книги, которые наверняка вам придутся по вкусу. Приходите почитать мою невероятную историю о попаданке в Империи Драконов

“Соленья и варенья от попаданки, или новая жизнь бабы Зины”

В прошлой жизни не сложилось у меня ни с мужем, ни с детьми. Зато воспитала не одно поколение детишек и закатала целый батальон солений.

И вот, надо же, попала! Да ещё в Драконью империю, и муж у меня теперь имеется, тоже дракон.

Что значит неугодная жена? Я что ли?

Решил меня загубить? Я ему покажу Кузькину мать! Всей Драконьей Империи раздам на орехи и… по банке варенья.

Я вам не тут, я женщина с опытом, могу и контрабандой заняться, и контрабандистом тоже... если симпатичный...

https:// /shrt/P98V

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Каждая дорога на работу и обратно означала для меня отдельный квест. Хорошо, что в московской подземке организовали социальную службу помощи, иначе бы, кроме такси, вообще не было бы никаких вариантов. А сами понимаете, какое такси с моей-то зарплатой. Разумеется, всякий раз приходилось ждать специальных работников, которые встречали меня на одной станции и провожали до конечного пункта. Поначалу стеснялась, а потом привыкла. Почти всех уже знала в лицо, по именам, даже кое-какие личные подробности, а они знали меня, но о своих личных подробностях я предпочитала молчать.

Да и что мне было рассказывать? Серая ничем непримечательная жизнь, крошеная зарплата, никаких перспектив на будущее. Семья моя теперь состояла из Нади и её кота Филимона, с которым у нас и раньше отношения не ладились, а как только я переехала на постоянной основе, вошли в стадию «холодной войны». Филя делал вид, что не замечает меня, пошикивал на коляску, а я иногда пыталась дать ему взятку в виде кошачьих паштетов. Паштеты он, конечно, ел, но с таким видом, как будто делает всему миру нереальное одолжение.

Набрав код на подъезде, я подождала, когда дверь медленно откроется. Надя умудрилась выбить у коммунальщиков специальное разрешение, чтобы здесь установили автоматическую дверь и пандус. Если бы не Надина протекция, не знаю, что бы я делала. Это она была сильной, а от моей силы осталось только воспоминание, которое мне иногда удавалось выдать за действительность.

«Я вами восхищаюсь», — прозвучали в голове слова Машеньки Минаковой, отчего я только вздохнула.

Мне совсем не хотелось, чтобы кто-то восхищался мной, когда я этого совершенно не заслуживаю. У меня не хватало сил даже на то, чтобы винить кого-то в случившемся, хоть я и знала в точности, кто в этом виноват. Но ни ликования, ни злорадства Нади разделить не могла.

Не знаю, как Гоше удалось тогда закрыть дело. Чем он откупился, кого привлёк — без понятия. Знаю лишь, что далось ему это нелегко, но в итоге как-то выкрутился. А теперь, по словам Нади, процесс возобновят…

— И светит ему вся пятнашка! — искрилась радостью сестра, открывая шампанское.

Кажется, этот праздник её вдохновлял куда больше, чем мой день рождения. А меня так и вовсе никакой из этих поводов не воодушевлял.

— Почему пятнашка? — уточнила, наблюдая за тем, как красиво переливаются пузырьки игристого вина в прозрачном бокале. — Это вроде причинение смерти по неосторожности, там меньше срок…

— Ну, здра-а-асти! — всплеснула руками Надя. — А нанесение тяжкого вреда здоровью, повлекшего к инвалидизации? — она красноречиво поглядела на мою коляску.

— Но… — я откровенно растерялась. — Я бы не хотела…

— Что бы ты не хотела? — насторожилась сестра, улыбка начисто стёрлась с её лица.

— Ну… Никак этого касаться, — договорила я с трудом.

— Что? — Надя вроде бы спросила негромко, но по её лицу стало понятно, насколько она взвинчена. — Это ещё как понимать?

— А так и понимать, — я схватила бокал, но тут же поставила обратно. Шампанское показалось совершенно неуместным. — Надя, я не хочу всё это вспоминать. У меня только-только стало что-то получаться… Только-только жизнь новая началась…

— Что начало получаться, Саш? — Надя села на табуретку напротив меня и уставилась в упор. — Какая новая жизнь? Ты хоть понимаешь, что ты больше никогда не будешь ходить? Понимаешь, что останешься инвалидом до конца своих дней? Твой… придурок счастливо проживает в вашей, между прочим, квартире с какой-то кралей. Она ещё и беременная у него!

Беременная… Сердце ухнуло куда-то под колёса инвалидного кресла. Я думала, я была уверена, что подобные новости уже не смогут меня задеть. Но я жестоко ошибалась.

— То есть тебя устраивает, что урод, который загубил две жизни, сам теперь живёт припеваючи? Растит детей, милуется с молодухой…

— Хватит, — оборвала я.

Уйти быстро не получилось. Несколько раз коляска стукнулась колесом о дверную коробку. Я всё никак не могла справиться с управлением, разнервничалась. Коридор от кухни до комнаты был узким, пришлось выбираться задом, наткнулась на стену. Кажется, содрала обои. Но мне было не до того. Я бы и вовсе вылетела пулей из квартиры и убежала бы, куда глаза глядят. Хм… Убежала бы… Смешно.

Чтобы дохнуть немного свежего воздуха, выехала на балкон, заперла дверь и уставилась на вечерний город, глотая немые слёзы.

Прекрасный день рождения… Просто восхитительный… И вряд ли подобные дни ещё когда-нибудь будут другими.

Давайте будем честны: быть здоровым и богатым в разы лучше, чем бедным и больным. Может, кто-то действительно может быть по-настоящему счастливым, когда вся жизнь переворачивается вверх дном. Но лично у меня пока получалось лишь окончательно не скатиться в пропасть отчаяния. И то — не всегда. Вот прямо сейчас не получалось нисколечко.

— Саш… — раздался стук и приглушённый голос сестры по другую сторону стекла.

Она дёрнула ручку, но, конечно, открыть не смогла.

— Саш, открой.

— Уходи. Мне надо побыть одной.

— Нет, не надо, — настаивала Надя. — Там холодно. Ты что, ещё простыть решила до кучи?

— Хуже уже не будет.

— Саш…

— Надь, отстань.

— Саш… — снова позвала сестра. — Ну, прости. Там шампанское греется.

Я ничего не ответила, но Надя не сдавалась:

— И торт ещё. Твой любимый. Наполеон. Со свечами. Ну, пожалуйста…

Закрыв глаза, я представила себе, что нахожусь сейчас не здесь. Не в этом теле. Не в этом мире. Не в этой жизни. А где-то, где я ещё на что-то могу повлиять. Только не на то, чтобы сделать кого-то несчастным, сломать чужую судьбу, а наоборот — спасти, подарить надежду, прибавить радости, а не отнять.

Да, Гоша заслужил наказания. Не спорю. И по человеческим законам, и по законам божьим, и по каким-нибудь кармическим понятиям. Но что мне с его наказания? Если его новая пассия и правда беременная, а его в самом деле упекут в тюрьму, мне что, легче станет?

Да, мы мечтали о детях. Я, по крайней мере, мечтала. Гоша вроде бы тоже, хотя сейчас я ни в чём не могла быть уверена на его счёт. Но у нас не получалось. Вроде по всем медицинским нормам мы оба были здоровы, а беременности так и не наступало. Не судьба? А как ещё объяснить? Может, потому он и полез в постель к другой?..

— Саша-а-а… — не унималась Надя. — Я иду за отверткой.

Мне оставалось только усмехнуться самой себе и всё-таки открыть дверь. Надька же мёртвого достанет. А я пока что была живая.

— Ну, слава богу! — расплылась сестра в улыбке и тотчас схватилась за руки на кресле, чтобы скорее транспортировать меня обратно на кухню. — Вот всегда считала, что ты обидчивая, но отходчивая!

— Если что, я ещё не отошла, — предупредила я, пряча улыбку.

— Шампанское и «Наполеон» творят чудеса!

— Только о Гоше больше ни слова.

— Да я уже забыла о нём! Кто, вообще, такой Гоша? Не знаю такого! Придурок, наверное, какой-то!

Я всё-таки не удержалась и прыснула. А Надя успела подкатить коляску к столу, на котором так и дожидалось шампанское и квадратный слоёный пирог с заварным кремом, в который были воткнуты тридцать три свечки. Из-за этого «Наполеон» скорее напоминал ежа или дикобраза.

— Так, давай! — подбодрила сестра и вручила мне бокал. — За тебя! За лучшую жизнь!

— Да, за лучшую жизнь, — повторила я эхом за ней.

Надя тут же принялась поджигать свечи, одну за другой. Получалось небыстро, некоторые зажигаться не хотели, другие сгорали почти моментально.

— Могла бы ограничиться фигурными цифрами, — заметила я, видя, что сестра уже нервничает.

— Так не положено, — проворчала Надя, стараясь изо всех сил успеть запалить все фитили, пока другие не прогорели напрочь. — Так, давай быстрей! — у неё наконец получилось. Она схватила торт и поднесла ко мне. — Давай, Сашка!

— Что давать?

— Желание загадывай! Только быстро! И самое заветное!

Заветное… Заветное желание… Да какое же оно у меня заветное?.. Очевидно, что одно точно есть. Только оно неисполнимое… По крайней мере, в это жизни…

— Саша-а-а!.. — поторапливала Надя, кажется, уже готовая сама задуть эти свечки.

Я сосредоточилась и мысленно произнесла:

«Хочу другую жизнь, где я буду снова молода и здорова».

Глубоко-глубоко вдохнула и… выдохнула с усилием. Последняя, тридцать третья свеча ещё немного посопротивлялась, но затухла.

— Ура-а-а! — возрадовалась сестра. — Сбудется! Обязательно сбудется!

А я только усмехнулась, подумав:

«Да-да, конечно…».

— А теперь подарки!

Надя ускакала в комнату и через секунду уже неслась обратно. Она протянула мне свёрток, ужасно похожий на тот, что подарила мне студентка Машенька. Я о нём всё помнила-помнила, а потом бросила в сумку, да и забыла.

— Надюш, а принеси мне, пожалуйста, мою сумку из прихожей. Там ещё один подарок.

— Ага, чичас, — сказала Надя и побежала исполнять мою просьбу.

А я тем времен аккуратно распаковала цветную обёртку с яркими цветами и сердечками. Осторожно извлекла приятную на ощупь книгу с шероховатой текстурой обложки и минималистичным оформлением. Провела рукой по буквам и рисунку, будто бы написанным акварелью, прочла название: «Княжна», Александр Амфитеатров.

Тут подлетела Надя и отдала мне презент Минаковой. Там тоже была книга. И я с замиранием сердца разложила на коленях обе, вглядываясь в такие разные, но будто бы знакомые названия.

— «Аптекарский огород. История сквозь века», — прочла вслух Надя заглавие второй книги. — Ну, как раз к твоему лекционному курсу… — кажется, она слегка приревновала.

Я поспешила её успокоить:

— Это именно то, что я хотела. Даже не знаю, как вы угадали. Можно сказать, одна книга будет для дела, а вторая для души.

— Во-во! — немедленно поддержала сестра. — Моя ведь для души, да? А я, между прочим, за этой книженцией пол-Москвы исколесила. Её днём с огнём не сыщешь, но я же знаю, как тебе нравятся романы этой эпохи.

— Спасибо тебе, дорогая.

Я поцеловала сестру в щёку, и мы приступили к поеданию торта. Попутно болтали ни о чём и обо всём. Слава богу, Надя сдержала слово и больше никаких неприятных тем не подымала. И мне удалось отвлечься, даже настроение немного поднялось, стало хоть отчасти праздничным. Ну, или шампанское с «Наполеоном» так благотворно подействовали. Да без разницы. Главное — что вечер закончился на позитивной ноте.

Уже лёжа в постели, я прихватила с собой обе книги. Вот только вчера мне совершенно нечего было читать, и я по пятому разу перечитывала «Анну Каренину», а тут — здравствуйте, ещё и выбирать приходится. А выбор-то совсем непростой.

Я то листала то книгу про историю Аптекарского огорода, то увлекалась «Княжной». Надя давно спала, а мой ночник всё продолжал гореть. Уже глаза слипались, уже все возможные и невозможные режимы дня я нарушила, а прерываться не хотелось. В конечном счёте приключения Зиночки Радунской полностью завладели моим вниманием. Не хотелось отрываться, даже с учётом того, что мне вставать в семь утра.

Но сдаться всё-таки пришлось. Усталость взяла своё, я поняла, что сознание моё буквально тает, меня уносит в сон.

Напоследок, обняв книгу, вдруг подумала:

«Вот это жизнь у Зиночки… Вот это настоящая драма и переживания… Всё бы отдала, чтоб хоть чуть-чуть притронуться к такой вот жизни…».

После чего меня уволокло в томные объятия Морфея…

Дорогие друзья-читатели!

Спасибо вам, что вы вместе со мной путешествуете по этой книге! Ваше живое внимание и обратная связь очень помогают мне в работе! Благодарю от всей души!

А сейчас хочу показать вам кое-какие иллюстрации к моему роману.

Начнём, пожалуй, с реально существующей книги — "Княжна" Александра Амфитеатрова:

Александр Валентинович — один из величайших прозаиков своего времени. Если увлекаетесь литературой конца 19 - начала 20хх годов, обязательно обратите внимание на его творчество.

А так выглядит современный Аптекарски огород при МГУ:

И напоследок визуализация Саши в день её рождения:

—————————————

Дорогие читатели!

У меня для вас в запасе всегда масса интересных и удивительных историй!

Одна из них

“ТЕНЬ ЯНВАРЯ”

Погибнуть от рук негодяев в своём мире, чтобы очнуться в другом в теле ведьмы, которая умерла 200 лет назад? Не лучший сценарий, но делать нечего, когда приходится спасать всё живое. Теперь меня зовут Адалена. И первое, что я увидела в своём новом воплощении, двух свирепых и безжалостных мужчин — Хранителя Араса и главнокомандующего Рэагана. Они убеждены, что именно во мне есть некая магия, способная остановить надвигающуюся Тьму. Но перед этим они подвергнут суровому испытанию не только моё тело, но и душу…

https:// /shrt/P93i

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Апрель 1877 г., Рязанская губерния, усадьба Демидовых

—

— Барышня! Барышня! Александра Ивановна! Сашенька!!! Ой, Иисусе Христе, что ж это делается-то?.. Барышня!..

Чей-то жалостливый голосок рыдал мне прямо в ухо. Наверное, Надька опять включила телевизор на полную громкость, а сама пошла в ванную чистить зубы. Вот сколько раз я её просила так не делать? Ей до ВУЗа добираться дольше, соответственно, вставать раньше. Но зависть, вообще-то, плохое чувство. С радостью бы махнулась с ней маршрутами, если б ходить могла. Хоть один маленький бонус у меня был — поспать на час дольше, и тот отбирали.

— Александра Ивановна! Миленькая! Бога ради, очнитесь же! Не то ж князя зазову!..

Кто-то потряс меня за плечи, и пришлось всё-таки открыть глаза.

— Надь, ну, имей со… ве… сть… — последнее слово еле договорила, потому что передо мной была вовсе не Надя, а какая-то совершенно незнакомая мне девушка в старомодном чепце и платьишки «олдскульного», как говорит нынче молодёжь, фасона. — Вы… кто?

— Ой, горе-то какое… — всхлипнула незнакомка. Её молоденькое лицо сморщилось, как курага. — Александра Ивановна, родненькая…

Я села на кровати и задумчиво посмотрела на странную девушку. Она всё крестилась и причитала, а я никак не могла понять, где я её уже видела. Вот прям точно видела, но не могла вспомнить, где. Возможно, потому и не могла, что она постоянно сбивала меня с мысли своей непрерывной истерикой.

— Ну, во-первых, я не Ивановна, а Михайловна, — осторожно ответила ей. — А во-вторых…

Тут я прервалась и осмотрелась по сторонам. После чего странная девица уже не показалась настолько странной, потому что сидела я не в кровати, а на земле, а точнее — в сугробе. Что, в Москве опять выпал снег в апреле? Ну, что ж, с этим глобальным потеплением чего только не случается, но почему я вообще оказалась на улице?

— Барышня, вставайте, вставайте ради Христа! — опять закудахтала незнакомка и схватила меня за руку, пытаясь приподнять. — Не то ж папеньку вашего покличу, вот вам крест!

— Да хоть кого зови, а встать я…

Девушка вдруг дёрнула меня со всей мочи, что я как-то рефлекторно подскочила и… встала на ноги!..

Первой реакцией был шок. Я резко замолчала, тупо уставившись вниз, не понимая, что тут происходит.

— Идёмте в дом барыня, — стала упрашивать девчонка в наряде из исторического музея. — Вам прилечь надобно…

— Это что такое?..

Я попробовала сделать крошечный шажок, и… ПОЛУЧИЛОСЬ! Правда, тут же наступила на подол длинного платья, покачнулась. Но девчонка мгновенно среагировала и схватила меня под локоть.

— Убились всё-таки, Александра Ивановна. Убились, — заныла она. — За дохтором бы послать, да папенька ваш…

— Ещё раз тебе повторяю, — уже немного твёрже заявила я, — не Ивановна, а Михайловна. И нет у меня никакого папеньки.

— Как же это нету? — девушка замахала руками на меня. — Не шуткуйте так, барыня. Грешно же. Боженька покарает.

Она торопливо перекрестилась, а я постаралась сообразить, в чём тут дело. Снова пошевелила ногой — одной, второй, и неосознанно улыбнулась. Даже чуть не рассмеялась на радостях. Нет, я же правда стою! А как это может быть?..

Приложила ладонь ко лбу, проверяя температуру.

— Болит? — жалобно поинтересовалась девушка. — Вона-то рана какая у вас скверная…

Я действительно ощутила что-то влажное в районе виска и поднесла руку к глазам. Похоже, кровь. И только я подумала об этом, как голова стала просто раскалываться. В один миг одолело такой мигренью, что я чуть во второй раз не брякнулась в сугроб.

— Да идёмте же, барышня, миленькая, — завыла девушка, пытаясь то ли удержать меня, то ли утянуть прочь отсюда. — Иван Ипатиевич же как хватится, так и со свету меня сживёт!

Кое-как справившись с приступом мигрени, я вновь обрела шаткое равновесие и огляделась по сторонам: ночной пейзаж был освещён бледной луной, рядом высилось какое-то здание, что-то смутно напомнившее, мы стояли на лужайке, вокруг которой были посажены густые деревья.

— А Иван Ипатиевич — это кто? — поинтересовалась я мимоходом.

— Опять вы капризничать изволите, матушка…

— Да какая я тебе «матушка»? — я недоумённо поглядела на несчастную девушку. — Тебя, кстати, как зовут?

— Груня… — обронила она тихо.

— Груня, — повторила эхом и задумалась. — Ну, предположим. А Иван Ипатиевич — это, стало быть…?

— Папенька ваш… — Груня шмыгала носом и смотрела на меня, как на безумную.

Впрочем, кто из нас безумен, ещё предстояло разобраться.

— Ладно, Груня, — решила я наконец. — А теперь можешь мне просто объяснить, что тут происходит?

Вместо хоть сколько-то вменяемого объяснения Груня принялась выть и непрерывно креститься. Я была знакома с этой девушкой всего пару минут, но уже поняла, что это её естественная реакция на любое событие.

— Господи помилуй… Господи помилуй… — умудрялась она вставить в короткие промежутки между завываниями.

— Не поминай Господа всуе, — решила я её немного приструнить, и Груня в самом деле чуть стихла.

Кажется, нужно было самой что-нибудь соображать, но любая попытка выстроить логические цепочки в голове наталкивалась на новый приступ боли. Вроде я всё помнила… Да…

У меня был день рождения… Мы поссорились с сестрой… Потом помирились… Потом… Потом… Книги, да… Мне подарили книги, я легла спать…

Резко замутило, и я снова чуть не потеряла равновесие. Словно мои собственные воспоминания настолько перегружали нервную систему, что она отказывалась их воспринимать. Так бывает с неприятным сном, который как бы помнишь в деталях, но как только пытаешься заново проиграть его в воображении, картинка рассыпается.

Я поглядела на свои руки — повертела и так, и эдак… Мои руки, точно мои, но… не мои. Их как будто подменили, сделали вновь молодыми и холёными, словно они ничего в жизни тяжелее томика стихов не держали. Ни вздутых вен, ни мозолистой корки, гладкая бархатистая кожа…

Что со мной? В самом деле сплю?

Взгляд зацепился за нечто, показавшееся совсем уж вопиющим: прямо надо мной на уровне примерно трёх метров виднелось распахнутое окно, из которого высовывался наружу белым языком кусок какой-то тряпки. Я несколько раз моргнула, и в памяти всплыл момент, как мои собственные руки, не те, что раньше, а те, что наблюдала сейчас, берутся за эту ткань, сворачивают её в жгут и…

Воспоминание резко померкло. Я уставилась на Груню.

— Барышня… — проронила она. — Знала ж я, что убьётесь… Знала ж, что не должно вас пущать…

— Груня, я что, выпала из окна?

Та кивнула и опять разрыдалась.

Так, это уже не смешно. Похоже, я сплю. Ведь сплю же? А как иначе объяснить?..

Колющая боль мгновенно прошибла голову. Я едва удержалась на ногах, на которых теперь мне хотелось стоять вечно, даже если это всего лишь сон.

Мне и раньше снилось что-то подобное — что вновь стою, но затем и сон обрекал меня на неподвижность. Я замирала, не в состоянии сделать шаг, иногда падала и тут же просыпалась. Повреждённый спинной мозг не подавал никаких сигналов в нижние конечности даже с помощью воображения, оставляя меня инвалидом и в грёзах.

Но этот сон значительно отличался. Во всём. Я не только смогла пойти за Груней, когда она всё-таки потащила меня прочь с улицы, но также боль, которую я испытывала, ощущалась слишком настоящей, доподлинной.

Рыдающая девушка провела в дом. Пока мы шли, всё настолько путалось и смешивалось в моём сознании, что я одновременно узнавала пройденный маршрут, но при этом знала наверняка, что вижу эти интерьеры впервые.

Надька мне как-то рассказывала про осознанные сновидения, в которых можно как бы «путешествовать», если вспомнишь, что спишь, осознаешь себя спящим. Тогда появится возможность управлять происходящим — делать то, что хочется, видеть то, что нравится. И то ли я как раз попала в такой осознанный сон, но ещё не научилась им управлять, то ли происходило нечто совсем другое.

— Вот, барышня, выпейте водички, — протянула мне стакан Груня после того, как усадила на стул.

Мы очутились в комнате с открытым окном. Теперь я видела тот же кусок тряпки уже с того края, за который он был привязан. И могла поклясться, что сделала это я. Но зачем мне это понадобилось?..

Снова потрогала свою рану на виске. Она неприятно пульсировала, и вполне возможно как раз стала причиной ужасной мигрени. Даже не видя повреждения, я поняла, что травма весьма неприятная. Теоретически от такой и помереть можно, если не повезёт.

— Что ж делать-то?.. Что ж делать?.. — заламывала руки Груня, наматывая круги вокруг меня.

— Принеси перекись водорода и вату, — устало пробормотала я, хлебнув немного воды. Чуть отпустило, но не до конца. — И таблетку анальгина захвати.

Груня не пошевелилась. Она враз замолчала, побелев ещё больше.

— Что, анальгин закончился? — уточнила я.

— Не пристало-то вам глумиться над сирой, — проблеяла Груня. — Сроду латыни вашей не знавала, так же ж не по чести мне. Да и вам тоже. Не зря папенька ваш говаривал, что помешаетесь на своей латыни, хворью душевной захвораете, не иначе. И вона тебе — схворили…

Девушка вновь пустилась в слёзы. А мне как-то неловко стало, будто бы только что оскорбила её. Только вот чем?..

Про то, что говорила она как-то уж заковыристо, вообще молчу. Язык вроде русский, а как будто бы старинный. То ли Груня перечитала романтических книжек девятнадцатого века, то ли я. А, ну, да, это же мой сон…

— Груня, Груня, не плачь, — попыталась я её утешить. — Я же не со зла… Я же головой повредилась…

— Знамо дело, повредилася! — всхлипнула Груня. — Простынку-то повязали да шасть в оконце. А простынка-то хлипенькая сдалася. Вы головушкой-то — БАЦ! — и до низу самого упали. Я вама-то кликала-кликала. Не отзываетесь. Побегла сама. Слава тебе боженька, Иван Ипатиевич Ле Морту на сон принял да и не слыхивал ничего…

— Подожди, как ты сказала?.. — уцепилась вдруг я за смутно знакомое слово. — Ле Морт?.. Ты имеешь в виду эликсир Ле Морта?

— А чего ж иное-то? — удивилась Груня.

Меня в тот момент будто бы хорошенько тряхнуло от волос до пят. Эликсир Ле Морта, он же — парегорик, широко применялся в лечении разных болезней аж с начала восемнадцатого века. Его изобрёл голландец Якоб Ле Морт. Назвать такое средство безобидным довольно трудно, по современным меркам. В его состав входили мёд, солодка, цветы бензоина, камфора, масло аниса, соль зубного камня, винный спирт и опиум. Тем не менее, люди действительно раньше именно так и лечились, а парегорик применяли и при бронхите, и при бессоннице.

И если папенька, о котором неустанно твердила Груня, реально пил эликсир Ле Морта, то…

— Груня, — спохватилась я, — а какой нынче год?

Девушка похлопала ресницами и пробормотала упавшим голосом:

— Одна тысяча восемьсот семьдесят седьмой от рождения Христова…

Дорогие читатели, продолжаю знакомить вас с историческими фактами о жизни в 19 веке.

Примерно так мог выглядеть пузырёк с лекарством, который принимал Иван Ипатиевич.

В России такие пузырьки продавались повсеместно и почти все лекарства имели либо капельную, либо порошковую форму. Но подробнее Саша сама расскажет позже. Ведб её специализация в университете как раз была посвящена истории фармацевтики.

—————————————

Дорогие читатели!

Если вы любите доброе и юморное фэнтези о попаданках, обязательно заходите в мою книгу

“Наследница (не) счастливой сыроварни”

Была пенсионеркой, а стала попаданкой.

Была Юлия Анатольевна Мухина, а стала Джульетта Левальд.

Была бухгалтером, а стала… графиней?..

Да если бы!

А ведь просто повелась на рекламу какого-то агентства «Не та дверь», где мне пообещали новую жизнь. Вот только никто не объяснил доверчивой старушке, что новая жизнь будет ничем не легче прежней.

Эх, ладно. Куда, говорите, идти? В ту дверь? А, без разницы! В любом случае выберусь.

Спасу подслеповатую козу и девочку-сиротку, поставлю на место заносчивого дракона и всем раздам… по куску сыра. Я же нынче сыровар!

А проблемы?.. Да в какой жизни их не было?!

https:// /shrt/P9KS

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Господи!.. Господи!.. Господи!.. Это точно сон! Точно сон!..

Может, я и заработала инвалидность в той злосчастной аварии, но голова-то уцелела! Иначе б меня на должность педагога ни за что не приняли.

А что, если травма была скрытой и проявилась только сейчас?.. Ну, нет, мне же МРТ делали. А если чего-то всё-таки не разглядели? Опухоль там… Или…

Нет, тоже вряд ли. Остаётся только один вариант — сон.

Я подскочила со стула и начала вышагивать по комнате, уже не обращая внимания на почти потерявшую сознание Груню. Взгляд зацепился за металлический предмет на столе — нож для бумаг с красивой резной ручкой в виде двуглавого орла. Металл напоминал серебро, а края изделия были аккуратно скруглены, дабы не пораниться. Разрезать что-то таким ножом практически невозможно, но разделить слипшиеся страницы в книге или аккуратно вскрыть конверт с посланием вполне можно. Так что я понимала, что ничего мне не сделается, когда схватила вещицу и ткнула себе в ладонь.

— Матушка, пощади! — тут же бросилась на колени Груня и вцепилась в подол моего платья. — Что удумала-то?! Что удумала?!

А я тем временем еле подавила вскрик и уставилась на покрасневшую кожу. Новой травмы я себе, к счастью, не нанесла. Но последовавшая реакция оказалась вовсе не той, на которую я рассчитывала. Сон не исчез, вокруг ничего не изменилось, кроме психического состояния Груни.

— Коли так противитесь папенькиной воле, то и не ходите в замуж! Бог с вами! Да убиваться-то так почто?!

— Груня… Груня… — тихо позвала, глядя не на девушку, а на свою ладонь. — Груня, всё хорошо. Ты не переживай. Я больше так не буду.

— Ой, Александра Ивановна… Родненькая, неужто така тяжесть вам на сердце, что вы в окошко кинулись, а теперь уж и ножичком тычитесь?..

— Груня, ну, вставай, пожалуйста.

Еле поняла её с колен. И ощутимая тяжесть в который раз убедила в абсолютной реальности происходящего. Ну, не бывают сны настолько детальными. Не бывают. Но ведь и иного объяснения пока не нашлось. А между тем голова моя только сильнее пухла и звенела.

Я всё-таки заставила Груню подняться на ноги, а сама вновь присела на тот же стул. Нехорошо мне стало, ох, и нехорошо…

Мысли ползли то слишком медленно, то чересчур быстро. Сменяли друг друга беспорядочно. Что-то вспыхивало в памяти, но тут же перебивалось другой картинкой, третьей, четвёртой, двадцатой, сотой…

Такое ощущение, что я забралась на крутилку и не рассчитала силы. Ну, у всех же были во дворе такие металлические штуки с двумя сидениями и колесом по середине? Думаю, многие пробовали на такой шайтан-машине повертеться, а потом пройтись по ровной линии. Может, космонавтам данный финт и удавался после сотни часов тренировок, а у обычных людей вестибулярный аппарат отправлялся в космос и ещё долго не возвращался обратно.

Нечто подобное происходило и сейчас. В какой-то момент я даже перестала слышать жалобные завывания Груни и полностью ушла в адскую карусель в своей голове.

Вот я бегу по полю… На мне платье с рюшами… Зову какого-то мальчишку: «Николаша! Николаша, стой!..», и знаю точно, что это мой братик.

А вот Николаша уже одет по-военному, стоит навытяжку, гордый и серьёзный, а я почему-то плачу, и девушка рядом… её зовут Софья, она сестра моя… тоже почему-то плачет…

А вот письмо с красивой печатью, которую я вскрываю тем самым ножом, трогаю шершавые желтоватые страницы, любовно приглаживаю пальцем каллиграфические буквы с размашистыми завитками — «В. Б.»…

Что это?.. Мои воспоминания?.. Или не мои?..

Осколки чьей-то жизни впивались в моё сознание иглами. Я не могла ни остановить это, ни каким-либо иным способом препятствовать. Меня всё кружило и мотало. Карусель вертелась безостановочно, быстрее и быстрее, быстрее и быстрее… Неслась, скручивала до предела, заставляя мозг нагреваться до немыслимых температур…

Похоже, я повторно лишилась чувств. Потому что, вновь открыв глаза, опять обнаружила себя лежащей. На сей раз — на полу. Груня обмахивала меня платком, тараторила молитву и, разумеется, ревела.

— Груня… — позвала я и встретилась с ней взглядами, отныне взирая на бедную девушку совсем иначе.

— Что, барышня? Плохо всё-таки? Плохо? Антипа-то звать надо, чтоб за дохтором гнал…

— Не надо… Антипа… — простонала, пытаясь оторвать голову от дубового паркета. Груня помогла мне сесть. — Я вспомнила…

— Что вспомнили, барышня? — она посмотрела на меня с надеждой и смятением.

— Всё, — выдохнула обречённо. — Я вспомнила всё.

Вспомнить чужую жизнь — что может быть страннее?

Описать это чувство практически нереально, не говоря уж том, чтобы объяснить. Я будто вторглась в сознание другого человека, нырнула в бесконечную вселенную души и теперь могла разглядеть там мельчайшую деталь — мысленно потрогать, нащупать любой, даже самый сокровенный уголок. Все помыслы, страхи и чаяния, некогда заполнявшие сердце Александры Ивановны Демидовой, открылись мне. И я бессовестно бродила по этому бесконечному музею, как в собственном доме.

Однако дом этот не был моим. Я попала сюда по ошибке. Каким же образом?.. И где сама хозяйка этой галереи и этого тела?..

Неловко поднявшись со стула, я побрела к большому зеркалу в резной золочёной раме. Уже безошибочно определила, где и что находится в усадьбе, хотя до сих пор ощущалась себя будто бы в воде — скорее не шла, а тихо плыла по незримым течениям, которые образовывали воспоминания настоящей хозяйки.

Наконец, я встретилась с ней лицом к лицу. Из зеркала на меня смотрела юная нежная девушка из благородного сословия. Об этом свидетельствовали не только наряды и украшения, но и стать расправленных плеч, отточенное направление чуть вздёрнутого подбородка — тело помнило, как ему должно держаться, даже в столь вопиющей ситуации. Я бы вряд ли сумела проявить такую выдержку, а молодая княжна Александра могла.

Что стало с ней? Почему я разгуливаю в её доме, в её воспоминаниях, в её теле, однако себя я осознаю собой, а всё, что вижу, чувствую и помню, ощущается точно приход к кому-то в гости — реальным, увлекательным, но не собственным?..

— Барышня, — тихо позвала Груня, встав рядом с зажжённой свечой, в другой руке она держала маленький стеклянный пузырёк, — вот уксусу вам принесла. Давайте ж ранку вашу смочим?

Я глянула на крохотную бутылочку с туалетным уксусом и отрицательно покачала головой.

— Лучше принеси водки. И бинтов. Только чистых. Не с сулемой. И тазик с тёплой водой.

— Сделаю, сделаю, барышня, — торопливо ответила служанка и оставила меня одну.

Я повернулась повреждённым виском к отражению и аккуратно оглядела рассечение. Оно было неглубоким, но проходило точно по височной кости — самой тонкой и уязвимой в человеческом черепе. Порой достаточно даже лёгкого удара, чтобы нанести человеку непоправимый урон.

Кажется, это и был ответ на мой вопрос: княжна Александра Ивановна Демидова погибла, упав с высоты. Сейчас Груня должна была рыдать над уже остывающим телом. Но каким-то образом тело вновь ожило. Потому что в него переселилась я.

И, да, так бывает лишь в фантастических фильмах, которые я никогда не любила, потому что считала откровенной чушью. А вот Надька обожала. Особенно разные истории про временные петли, смещения пространства и прочую ерундистику, от которой мозги в дудочку сворачиваются.

— Надя, ну, зачем ты это смотришь? — спрашивала я у неё. — Ты же разумная женщина, физик, кандидатскую вон пишешь…

— Между прочим, — возражала сестра, — писатели-фантасты — это как Нострадамусы от литературы. Они часто предсказывают то, что не в состоянии предугадать даже учёные. А знаешь, почему? Потому что не зацикливаются на только известных фактах. И вообще, даже в глупых фантастических фильмах бывают интересные идеи. Пусть они маловероятны на практике, но как любопытные гипотезы вполне имеют право на жизнь. Вот, например, классическая история про попаданцев во времени. Ты знаешь, что это, по сути, единственный способ перемещаться в истории? Частицы грубой материальной энергии слишком трудно перенести сквозь разные пространственные слои, между которыми десятки лет или даже веков. Но, то, что иногда называют «частицей Бога», способно и не на такое. И, кстати, реальные случаи уже были зафиксированы.

— Ох, Надька, — качала я головой и махала на неё рукой, не желая больше слушать сестру с её межпространственными теориями.

А сейчас многое бы отдала, чтобы Надя рассказала мне всё-всё, что ей известно от таких явлениях. Да и вообще — хоть ещё раз услышать… Ведь по всему выходит, что сестра моя осталась где-то в двадцать первом веке, а меня каким-то Макаром переместило в девятнадцатый. Между нами пролегала пропасть в сто пятьдесят лет! И что же?..

Я больше никогда не увижу Надю?.. Я больше никогда не вернусь в своё тело?.. Никогда?.. Никогда?..

По-хорошему, рану мою требовалось не только продезинфицировать, но вдобавок неплохо бы сделать прививку от столбняка и сшить медицинскими нитями. Однако до появления первой противостолбнячной вакцины оставалось ждать лет так пятнадцать, а шить шёлковыми нитями я не решилась. Зато Груня додумалась принести пластыри, которые оказались в доме. С их помощью мне удалось стянуть края рассечения. Так было даже лучше — меньше вероятность, что останется шрам. А шрамы женщину не украшают, тем более — в девятнадцатом веке и на лице благородной княжны. В общем, пластыри оказались кстати, а я про них совсем забыла…

Точнее не я, а княжна Демидова. Удивительно, что её, как бы это назвать, «ячейки памяти» располагались так, что мне вспоминалось первым делом именно то, о чём могла бы подумать сама хозяйка. Без понятия, как это устроено, и почему так. Но выходило, будто именно тело хранило и подбрасывало мне какие-то фрагменты прожитой жизни. Тело без души… Или правильнее сказать — с чужой душой?..

— Барышня, давайте спать ложиться… — упрашивала Груня. — Светать уж скоро будет, а вы ни часику не спамши…

— Груня, а где мой саквояж? — спросила вдруг я.

— Так вон он, — служанка указала в угол комнаты, куда кинула сумку, которую я (блин, не я, а Александра Ивановна) планировала взять с собой в дорогу.

Я пересмотрела заново содержимое поклажи, вспоминая последние минуты жизни княжны. У неё не было никакого плана. Она собиралась второпях — жаркая, импульсивная натура с большим горячим сердцем, пылающим любовью и тягой к жизни и знаниям. Теперь это сердце стучало в моей груди, однако пыл заметно поутих.

Обо мне никогда невозможно было сказать, что я порывистый человек. Гоша иногда называл меня занудой, потому что при тех же сборах я не только всё готовила заранее, но и затем несколько раз тщательно проверяла — всё ли взяла с собой, ничего ли не забыла. Бывший муж только закатывал глаза и просто терпел мой скучный педантизм. Зато можно по пальцам рук пересчитать случаи, когда я действительно что-то упустила из виду.

И, конечно, ни за что на месте Александры Ивановны не полезла бы в окно. Маленькая Саша так когда-то баловалась вместе с младшим братом Николаем. Вот только она не учла, что тогда весила двадцать килограмм, а сейчас сорок пять. Простынка не выдержала даже её дюймовочного веса. Да и вообще, выйти из дома незамеченной можно было через дверь. Княжна поддалась романтичному порыву, за что поплатилась собственной жизнью.

Я же свою жизнь ценила и берегла всеми силами, лишь после аварии пала духом и предалась греху уныния. Но сейчас… Сейчас, когда жизнь моя началась заново, практически с чистого листа, я поняла, что просто не имею права упускать свой шанс.

Сколько раз я молила бога даровать мне исцеление? Сколько раз я тайно мечтала очутиться в другом мире в новом теле? Сколько раз просила судьбу сделать так, чтобы начать всё сначала?..

И всё это я получила. Прямо сейчас. Не так, как представляла, не так, как укладывалось в моей голове, не так, как можно было бы объяснить логикой или научными знаниями. Однако получила. Это ли не чудо? Спаситель тоже совершал множество чудесных вещей. Может, так и были услышаны мои молитвы?..

Можно бы снова начать роптать на судьбу и погрузиться в горькое страдание. Но вместо этого я выбрала идти до конца и не сдаваться. Тем более, что для этого у меня имелось всё необходимое — и голова, и руки, и даже здоровые ноги.

— Груня, — решительно сказала я, — мне нужна ещё одна дорожная сумка.

— Зачем же это?.. — дрожащим голосом спросила уже исстрадавшаяся за эту ночь девушка.

— Я еду в Московию, Груня.

— Опять вы за своё, Александра Ивановна! Да что ж вам там мёдом намазано поди?! — зарыдала служанка.

Я подошла и крепко обняла её. Груня содрогалась от слёз в моих объятьях, снова умоляя передумать. Я утешала её, но для себя уже всё решила.

Княжна Александра не просто так не желала выходить замуж за богатого помещика Арсения Ставрогина. Это был человек, которого в современном мире назвали бы больным садистом — он славился тем, что жестоко обращался со своими наёмными работниками и не брезговал прибегать к разного рода наказаниям за малейшую провинность. Княжна понимала, что и с женой своей такой человек вряд ли будет милосерден. Да и не хотела она тратить свои молодые годы на пустое прозябание помещичьей супруги. Ей хотелось от жизни большего, гораздо большего. Я её в этом прекрасно понимала. И поддерживала.

— Груня, теперь со мной будет точно всё хорошо, — пообещала я. — Не волнуйся так. А папеньке скажешь, что не знала ни о чём, что сама я побег устроила. Иван Ипатиевич добрый человек. Я ему записку оставлю, что решение это только моё…

— Пощади, пощади, матушка! — взмолилась Груня. — Как мне одной без вас? Умру же!

— Не умрёшь, — я мягко улыбнулась. — Ты оставайся в имении, а я как-нибудь разберусь…

— Не пущу!

— Груня, — тихо, но вкрадчиво пресекла я, — ты меня не остановишь.

— Тогда с вами пойду. Не брошу вас, барышня. Возьмите с собой в Московию. Христом-богом прошу, возьмите!

Поразмыслив, я всё-таки согласилась. В конце концов, Иван Ипатиевич, хоть и не убил бы Груню, но, скорее всего, уволил бы с работы. Об этом прежняя хозяйка тела тоже забыла подумать, что своим поступком обрекает бедную служанку на мытарства. Мне же было совестно подставлять преданную девушку. Да и помощь её могла мне пригодиться.

— Значит так, Груня, — сказала я, когда служанка немного успокоилась после нашего уговора, — собери свои вещи, какие сможешь унести сама. Мне тоже кое-что прихватить надо. А потом идём на станцию. Едем в Москву первых поездом.

— Поездом!.. — испугалась Груня и перекрестилась. — Как же это?.. Поездом-то?.. Как же?.. Страху-то сколько…

— Нечего бояться, — улыбнулась я. — Так будет быстрее и безопаснее.

Служанка закачала головой, давя новый приступ рыданий. А я отправилась укладывать в багаж то, о чём юная княжна совершенно не подумала.

До вокзала мы добрались пешком. Часы на железнодорожной станции показывали половину шестого, а первый поезд до Москвы отправлялся в семь. Я взяла нам с Груней билеты во второй класс. Не только с целью экономии, но и дабы не привлекать к нам лишнего внимания. Опасалась, что в пути меня может кто-то узнать, потому надела шляпку с вуалью, самое простое, по моим представлениям, платье в зелёную шотландку и лишний раз старалась не встречаться глазами с окружающими.

Груня, понятное дело, сидела, как на иголках. Она ещё никогда не ездила на поезде. Что ж, я могла отчасти понять её чувства — мне тоже впервые в жизни предстояло путешествие на поезде девятнадцатого века, хотя в (теперь уже моей) памяти сохранились воспоминания и о поездках в столицу, и в Московию, и в другие губернии. Но одно дело видеть застывшие кадры чужого опыта, совершенно другое — пройти через что-то самостоятельно.

Я тоже слегка нервничала. Рука так и тянулась залезть в карман, чтобы достать мобильный телефон и чем-то убить время. Представляете, насколько въедливая привычка, раз я сохранила её, даже переместившись в пространстве на полтора века назад? Вместо игр на телефоне, я вытащила из саквояжа книгу, которую последней прислал загадочный В. Б. В своей прошлой жизни я не умела так легко читать на латыни, поскольку этот язык современные врачи используют в основном для специфических терминов — названий болезней, лекарств, рецептур, анатомических обозначений. Но чтение книги полностью на другом языке — занятие не такое уж простое. Я несказанно обрадовалась, когда поняла, что с лёгкостью воспринимаю текст и могу запросто прочесть всё, что там написано.

В. Б. выбрал книгу о великих врачах древности. Их дорога в медицине, становление и трудности, с которыми пришлось столкнуться. Гиппократ, Авиценна, Парацельс — практически всем приходилось порой несладко, а путь их был во многом тернист и сложен. Что же хотел мне таким образом сообщить В. Б.?..

«Посылаю вам учёный труд, способный пролить свет на множество вопросов, что интересуют вас, и даровать ответы, которые вы ищите…» — снова прочла я в приложенном письме.

Ответы…

Если я хоть что-нибудь понимала в психологии мужчин девятнадцатого века, так это то, что им свойственно выражаться экивоками, а не говорить прямо. Княжна никак не могла адресовать В. Б. никаких вопросов, соответственно, он без её участия каким-то образом что-то знал о ней, ну, то есть обо мне. Знал, что Александра мечтает стать врачом больше всего на свете. Однако девушке в её положении и при текущем периоде времени сделать это было практически невозможно.

«Нет ничего невозможного…» — вот, что на самом деле хотел сказать В. Б.

По крайней мере, мне нравилось так думать.

«Мне пришлось позаимствовать его в библиотеке Университета, но уверен, что в ваших руках ему будет милее и надёжнее…»

Университет…

Несомненно, речь шла об Императорском Университете, который в моё бывшее-будущее время называют МГУ — место, где сто пятьдесят лет спустя я преподавала историю фармацевтики…

Всё-таки как странно звучит в одном предложении: «сто пятьдесят лет спустя» и «преподавалА» — прошлое и будущее в какой-то момент сошлись в единой точке. И почему-то совершенно не удивляло, что меня забросило именно в эту эпоху. Но по-прежнему удивляло то, почему именно я стала краеугольным камнем двух реальностей. Как бы то ни было, свой подарок судьбы я не уставала благодарить, несмотря на всю вопиющую нелогичность и странность.

Я неосознанно прижала к груди желтоватый листок с каллиграфической вязью и улыбнулась собственным мыслям.

— Ну, вы-то уж в голос бы читали, барышня, — обидчиво пробормотала Груня. — Страсть же, как красиво…

Я засмеялась:

— Груня, но я ведь уже читала тебе это послание.

— Так сами ж тоже читали. А сейчас сызнова читаете, — она посмотрела на меня большими жалостливыми глазами кота из «Шрека». — Мне тоже, поди, хочется…

— Давай лучше ты сама читать научишься, и, обещаю, дам тебе прочесть письма В. Б., сколько захочешь раз.

— Бог с вами, Александра Ивановна! — замахала руками служанка. — Опять шутить изволите!

— Тише-тише, Груня, — я быстро привлекла её к себе и зашептала на ухо. — Не зови меня так при людях. А то узнают нас, и проблемы будут у обеих.

— А как же вас звать-то?..

— Зови просто Саша. И на «ты», как равную.

— Но, барышня!..

— Тс-с-с! — мне пришлось заткнуть ей рот и ещё раз вкрадчиво повторить: — Саша. Просто Саша.

Я медленно разжала ладонь. Груня хлопала густыми ресницами и хлюпала носом.

— Боязно-то как, ба… — она быстро прочла мой недовольный взгляд и поправилась: — Саша.

— Молодец, — я погладила её по руке и показала заветное письмо. — А учиться тебе и правда надобно. Грамота в жизни пригождается.

— Помилуйте, где ж она мне пригодится? Крестьянская я, сроду никакой грамоты не знамши.

— Ничего, Груня. Ты сообразительная, всё быстро схватываешь. И буквы все легко выучишь.

— И сама-то читать стану? — недоверчиво переспросила девушка, хмуря брови.

— Станешь, — пообещала я.

В этот момент со стороны перрона послышался свист и металлический грохот. Груня аж уши со страху заткнула. Мне тоже на мгновение стало не по себе, но я быстро смекнула, что значат эти звуки.

— Наш поезд, — подскочила со скамейки, схватила два своих саквояжа и направилась к выходу из зала ожидания.

Служанка поспешила следом. Ещё стояла темнота, но станция была освещена газовыми фонарями. Станционный смотритель с пышными усами деловито прохаживался вдоль перрона. Один раз он задержал взгляд на моём лице, но я тут же опустила голову, и работник побрёл дальше.

Мы с Груней нашли вагон нужного класса. Ни номера места, ни номера купе в билете указано не было. Поэтому мы заняли отсек, который был полностью свободен. В данный момент поезд был полупустым, но по дороге ещё предстояли остановки. Я поглядела на кружащие за окном снежинки: в желтом свете фонаря они выглядели почти сказочно. Что ж, в каком-то смысле я и попала в сказку…

Раздался свисток с улицы. Поезд однократно дёрнулся, а затем начал неторопливый разгон.

— Ну, вот… — выдохнула я с какой-то воодушевлённой улыбкой. — Наше путешествие началось…

Груня, которая до этого непрерывно крестилась, вдруг замерла и поглядела на меня вопросительно.

— Барышня… Саша, а где же ваше письмецо?..

Я уже хотела её рефлекторно отчитать за то, что опять зовёт меня на «вы», как до меня вдруг дошёл смысл слов Груни. Я подскочила с места, но было уже поздно — поезд стремительно набирал скорость, а последняя весточка от В. Б., похоже, так и осталась лежать на лавке в зале ожидания, с каждой секундой становясь от меня всё дальше и дальше.

Дорогие читатели!

Я попросил нейросеть нарисовать двух наших милых спутниц, вагон второго класса и то, как мог бы выглядеть вокзал в Рязанской губернии того времени. Давайте вместе посмотрим получившиеся иллюстрации.

Разумеется, вокзал представлял собой самое простое строение и не отличался роскошествами.

Поезда в те времена, как вы понимаете, возглавлялись паровозом, работавшем, как правило, на угле.

Примерно так могло выглядеть купе второго класса, хотя, сдаётся мне, что всё-таки поскромнее.

А вот и наши путешественницы, которые, возможно, скоро окажутся в Московии, ведь ехать от Рязани до Москвы всего ничего — буквально 190 вёрст...

—————————————

Дорогие читатели!

Всех поклонников юмористического фэнтези с удовольствием зову в свою книгу

“Тортерия попаданки, или, Дракон, будь человеком!”

Полвека вкалывала, как папа Карло, пытаясь поднять сына в одиночку. И тут на те — нож в спину! Оказывается, меня уже списали со счетов и только ждут, когда я откинусь и освобожу квартирку. А нынче так вообще: закинуло меня в сказочную передрягу! Бросили прямо в пасть дракону! Но не на ту напали! Тётя Женя со всем справится. Если у вас проблемы с драконами, я иду к вам! Попутно разберусь с новыми зарвавшимися родственничками, найду применение своему давнему хобби и поставлю на место чешуйчатого. Эй, дракон, чего уставился? Ах, тортика моего захотелось? Ну, тогда хоть веди себя, как человек, ё-моё!

https:// /shrt/P9rx

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Ну, вот, не успела похвастаться, какая я вся из себя дотошная и внимательная, как тут же оплошала. Драгоценное письмо навсегда затерялось где-то в Рязанской губернии, в то время как сама я на предельных для текущего момента истории скоростях неслась в Московскую. А ведь это была чуть ли не единственная моя возможность отыскать загадочного отправителя.

Вне всяких сомнений, мне хотелось найти В. Б. Хотя бы с целью отблагодарить его за поддержку и внимание к моей скромной персоне. Любопытство тоже играло свою роль. Всё-таки найти чьи-то контакты в девятнадцатом веке — не такая уж простая задачка. Это вам не двадцать первое столетие, где в два щелчка «мыши» интернет выдаст практически любую информацию практически о любом человеке. В. Б. получил адрес княжны Демидовой от кого-то знакомого, по крайней мере, с Иваном Ипатиевичем.

Что странно, таинственный адресат нигде ни разу ни намёком не заявил о каких-либо своих намерениях в отношении Александры. Даже с помощью экивоков никогда не перешёл грань дозволенного в общении с девушкой, принадлежащей к дворянскому роду. Это могло означать, как минимум, то, что В. Б. и сам был дворянином. О том же свидетельствовал и герб на его печатях, и умение складно, даже поэтично выражать свои мысли в посланиях.

А ещё его странные письма и подарки могли говорить об одном из двух: либо В. Б. всерьёз увлечён Александрой, либо просто развлекался от скуки в своём родовом имении. В конце концов, даже жизнь высшего света иногда бывает ужасно скучна. А поскольку игровых приставок и онлайн-шуттеров ещё не изобрели, мужчины развлекались, как умели. В пользу такой версии говорило и то, что В. Б. упорно скрытничал. Возможно, он вовсе не имел в планах раскрывать свою личность. Однако я вс ё-таки надеялась найти его в Москве. Это будет непросто, но увлекательно. Его инициалы и герб на печати могут помочь, если, конечно, В. Б. не подделал и то, и другое.

Я порадовалась, что в сумке ещё оставались предыдущие письма. Бывшая хозяйка моего нынешнего тела в первую очередь захватила их с собой. Прошлая Саша также намеревалась встретиться в В. Б. лицом к лицу. Так что наши планы в данный момент совпадали во всём. Проблема оставалась лишь в том, что в данный момент В. Б., скорее всего, уже отправился на поля сражений.

Хм… 1877 год… Апрель… Начало русско-турецкой войны на Балканах…

Если я правильно помнила историю, то уже через год эта военная кампания должна завершиться. Ждать осталось относительно недолго. Главное, чтобы В. Б. вернулся оттуда живым, не погиб, как это случилось с Николашей…

Мои мысли прервал грохот двери, когда в купе заглянул статный худощавый мужчина в высоком цилиндре. В руках он держал трость с металлическим набалдашником. Белые перчатки свидетельствовали о том, что господин не из простого сословия.

— Ох, великодушно прощу прощания, сударыни, — со смущённой улыбкой проговорил он и приподнял головной убор. — Я полагал, что здесь свободно. В который вагон ни зайду, везде занято. Ещё раз прошу меня покорнейше извинить…

— Нет-нет, — спохватилась я. — Здесь вполне найдётся место. Прошу вас, сударь.

Ума не приложу, как мне удалось так складно сложить слова. Видимо, вымуштрованные дворянским воспитанием рефлексы сработали сами собой. Неизвестный господин одарил меня благодарной улыбкой и присел напротив, положив руки поверх трости.

— Граф Илья Петрович Загибин, — представился он и глянул на нас с Груней, очевидно, в ожидании, что мы также назовём свои имена.

Вот и первая серьёзная задача подоспела…

Но ведь мне нужно было немного попрактиковаться в своём нынешнем положении и без особого риска. Тем более, что, не успев привыкнуть к статусу княжны Демидовой, мне предстояло скрывать свою личность, если я не хотела первым же обратным поездом возвернуться к папеньке в Рязань. Потому-то я и предложила незнакомцу остаться в нашем отсеке.

Итак, граф… А кто же я?..

— Александра Ивановна… Дёмина, — само как-то вышло, что я озвучила имя-отчество княжны, но с фамилией уже намеренно «промахнулась». И, конечно же, не упомянула титул. При этом Груня уставилась на меня, как на врага народа, или, скорее, как на чёрта из табакерки. Я поспешила представить и её: — А это — моя двоюродная сестрица, Агриппина Дёмина.

Глаза у служанки достигли размеров теннисного мяча. Груня уже вознамерилась что-то сказать, как я тотчас её перебила:

— К сожалению, Агриппинушка не разговаривает. Немая от рождения.

Граф Загибин ещё раз вежливо приподнял свой цилиндр в знак произошедшего знакомства и краем глаза зацепил два моих саквояжа, стоявших на полу. Свою сумку Груня держала строго при себе, а я поленилась закинуть багаж в соответствующий отсек. Возможно, Илья Петрович что-то заподозрил, но виду постарался не показать.

— Очень рад, сударыни, скрасить часы дороги в столь приятной компании. Вы, стало быть, едите с кузиной в Москву?

— Совершенно верно, граф, — улыбнулась я. — Хотим устроиться на работу. А вы? Судя по всему, отправились по срочным делам?

— С чего же вы это так решили? — удивился попутчик.

— Ну, как с чего? Едите налегке и первым поездом…

— Вы весьма наблюдательны для простой девушки, — заметил граф.

А я прикусила себе язык. Кажется, это мне нужно было сослаться на немоту. И впредь быть аккуратнее с выражением своих мыслей. Впрочем, сейчас это не имело критического значения. Я ведь и собиралась лишь порепетировать свой новый образ.

— Мой отец земский староста, — решила сочинить отговорку.

— Вы, наверное, хотели сказать, бурмистр? — поправил Илья Петрович.

Вот, блин. Иногда вредно читать слишком много исторической литературы — начинаешь путаться в эпохах. Должность земского старосты к текущему моменту отменили уже как два века назад.

— Именно так я собиралась сказать, граф, — улыбнулась жеманно, чтобы отвлечь его от подозрений. — Бурмистр. Бурмистр Дёмин Иван. Вы наверняка знакомы?

— Что вы, что вы, — отмахнулся собеседник. — Я не местный. Приезжал в Рязанскую губернию по делам и теперь возвращаюсь обратно в столицу.

— Значит, едите в Петербург?

— Так точно, сударыня.

— И чем же вы торгуете?

— Разным, — как-то расплывчато ответил Загибин. — То одно, то другое… Сейчас в цене сукно. Война, знаете ли-с.

— Да, наслышана. Очень печально.

— Очень-очень печально, сударыня, — без тени сожаления ответил граф и прищурился. — А скажите мне, как на духу, могли ли мы с вами прежде встречаться?

— Маловероятно, — я поскорее убрала взор.

Однако граф решил не отставать:

— Нет-нет, постойте… Да, мне определённо знакомо ваша лицо…

Да что ж такое-то?.. Неужели меня в первые же часы новой жизни угораздило встретить кого-то, кто знал княжну Александру? Правда, в памяти у меня не сохранилось никаких воспоминаний о сидящем напротив человеке.

— Ну, что вы, граф? — убедительно возразила я, стараясь держаться непринуждённо. — Вероятнее всего лицо моё столь обыденно, что легко спутать при первом взгляде.

Загибин вежливо и наверняка лживо улыбнулся.

— Вы правы, сударыня, — деликатно ответил он и снова чуть наклонил голову. — Красота порой ослепляет. Особенно красота юной девушки.

— Благодарю вас, — ответила на комплимент, но лишь из вежливости.

В душе у меня засела какая-то червоточинка, хотя повода для паники вроде бы не имелось. Граф замолчал и уставился в окно.

Разговор оборвался, и даже с Груней я теперь поговорить не могла — она ведь по моей версии немая. К счастью, она тоже помнила об этом нюансе и прилежно молчала. Но я уже пожалела и том, что позвала в наше купе незнакомца, и том, что обрекла Груню на безмолвие до конца маршрута, и том, что не сочинила складную историю о себе до того, как начать с кем-то беседу.

Поезд летел сквозь снежную мглу, и я не переставала удивляться, насколько изменился климат за последние полтора столетия. Всё-таки глобальное потепление — это вам не шутки, и в мире будущего стало действительно намного теплее. Всё прочее, конечно, тоже успело здорово перемениться. Пожалуй, никогда человечество не шагало настолько далеко в прогрессе, как за тот период, который перешагнула я. Меня занесло в эпоху, когда то, что мы называем современной культурой, только-только зарождалось. Это касалось всего, в том числе и медицины.

Я лишь в теории представляла, как люди справлялись с болезнями и эпидемиями, ещё не имея привычных в двадцать первом веке лекарственных форм и препаратов. Но, как это происходило на практике, только предстояло узнать. Те лекарства, которыми лечились в моём текущем времени, имели исключительно растительное происхождение, а ассортимент аптеки полтора столетия спустя будет состоять уже на девяносто процентов из химически синтезированных веществ. А такие жизненно важные вещи, как, например, вакцины и антибиотики ещё не были изобретены.

Да даже банальный анальгин, который состоит по большей части из метамизола натрия, пока оставался неизвестен. Только в 1920 году немецкий учёный Людвиг Кнорр получит это вещество в своей лаборатории, и мне на тот момент будет уже больше шестидесяти. Если вообще доживу при нынешних условиях. Корь, оспу, дизентерию, туберкулёз и даже чуму, увы, никто не отменял…

Заскрипели тормозные колодки. Поезд остановился на станции «Луховицы». Удивительно было наблюдать этот милый город сейчас, когда он выглядел совершенно по-деревенски. Однако появившаяся не так давно железная дорога уже внесла свою лепту в экономический рост этого места. Здесь торговое дело шло полным ходом, и даже имелся местный кирпичный завод, которым как раз владел Арсений Ставрогин. Собственно, это производство и стало для помещика настоящей золотой жилой.

Вспомнив о нём, меня слегка передёрнуло. Княжна Александра не раз встречалась с Арсением, который давно, выражаясь привычным мне языком, подкатывал к девушке. Княжна не тешила его надеждами, но Ставрогин не отступал и не сдавался. И наверняка знал, что у князя Демидова случились серьёзные финансовые проблемы. Возможно, даже как-то смог надавить на Ивана Ипатиевича. И я не знаю, какой вариант лично для меня оказался бы морально легче: если бы узнала, что Арсений предложил выгодную сделку с браком, или если бы поняла, что папенька сам додумался найти такой выход?..

— Прощу прощения, барышни, — вдруг поднялся со своего места граф и прошёл к выходу.

— Вы на станцию? — спохватилась я, поняв, что моя служанка смотрит на меня с жалостью не только из-за её вынужденной немоты, но и потому что уже хочет есть. — Ваше сиятельство, вы не могли бы приобрести для нас чего-нибудь съестного? Пирожков или… — я полезла в кисет за деньгами.

Однако Загибин лишь снисходительно улыбнулся.

— Куплю, сударыня, не извольте беспокоиться, — стукнув тростью по двери, Илья Петрович покинул купе.

Груня тут же выдохнула с облегчением.

— Ну, барышня! Ну, как же это вы!.. — пустилась она опять в причитания. — Не предупредимши меня даже! А ежели б я сболтнула чего не то!

— Поэтому я и сказала графу, что ты немая, — объяснила я, хотя мысленно попрекнула себя за то, что и мой экспромт не был идеален.

— Так чего же мне?.. Совсем всегда тапереча молчать? — чуть не зарыдала Груня.

— Нет-нет, — заверила я. — Доедем до Москвы, попрощаемся с графом и договоримся, как следует в дальнейшем представляться незнакомым людям и что требуется говорить.

Моя спутница вроде бы успокоилась, а я глянула в окно. Нашла глазами уличную торговку, которая продавала бублики и пирожки с какими-то начинками. Вокруг неё уже собрались пассажиры, чтобы приобрести еду в дорогу, однако графа Загибина среди них не наблюдалось.

Да где же он?..

Прошло ещё около получаса. В Лухавицах люди активно выходили и заходили в поезд. Всё-таки это была одна из важнейших развязок. То и дело в соседних вагонах раздавались всякие голоса. Один раз к нам в купе попытался зайти какой-то мужичок с мешком, но я сказала, что тут уже занято, и он ушёл.

Почему-то беспокойство не покидало меня всё время стоянки. А уж когда с платформы донёсся свисток дежурного, означающий отправление, ещё сильнее разволновалась.

Масла в огонь подлила и Груня:

— Хде ж господин-то? — испуганно пробормотала она, как и я, стараясь что-нибудь рассмотреть через окно. — Опоздает же…

— Уже опоздал, — ответила я упавшим голосом, но постаралась собраться и мыслить критически: — Ничего страшного, Груня. Билет-то у него есть. Сядет на следующий поезд.

— А пирожки? — обиженно скривилась спутница.

— М-да, пирожки бы сейчас не помешали… — согласилась с ней, чувствуя, что голод стал и меня уже потихоньку одолевать.

Поезд тронулся.

Я так и не увидела больше Илью Загибина и не поняла, что с ним сталось. То ли правда куда-то ушёл и не успел вовремя возвратиться, то ли решил сесть в другое купе. Всё-таки моя не слишком искусная ложь могла смутить графа. Мало ли, что он там себе вообразил…

Мог решить, что я какая-нибудь аферистка или вообще дама с «жёлтым билетом», который выдавался девушкам древнейшей профессии. Это бы могло объяснить, на какую работу я рассчитываю в Москве и почему не горю желанием посвящать незнакомого господина в такие подробности. Может, его светлость решил, что не пристало ему сидеть поблизости с сомнительными барышнями.

В конце концов, кто их разберёт — этих мужчин из позапрошлого века. Я и со своими прежними современниками не особо разбиралась. И от воспоминаний о бывшем муже сердце моё болезненно сжалось…

Нет, я вовсе не жалела, что мы вероятно больше никогда не свидимся с Гошей. Подобные мысли о сестре действительно причиняли мне боль, но с моим экс-супругом всё обстояло иначе: что называется, с глаз долой из сердца вон. Я и в прошлой жизни почти отпустила его. Почти… И теперь скорее должна была благодарить судьбу за такой подарок. Однако, видимо, сердечные раны не лечатся по щелчку пальцев с помощью путешествий во времени…

— Саша, чего это вы? — заметила моё упадническое настроение Груня. — Неужто так голодно? Господи, что ж делать-то…

— Всё в порядке, — с мягкой улыбкой объяснила я, стараясь говорить искренне. — На следующей же станции купим себе сами пирожков.

— Да что вы, барышня?! Что вы! — снова забеспокоилась Груня. — Чего доброго, и вы пропадёте без вестей!

Я засмеялась:

— Груня, да не бойся ты за меня…

— Нет-нет-нет! — резко оборвала служанка. — Не пущу вас никудысь одну-одинёхоньку! Видала уж, как один ушёл за пирожками, да сгинул!

— Ладно-ладно, — пошла я мировую. — Значит, сделаем ещё лучше. Приедем в Москву и пойдём вместе в ресторацию.

— Да бог с вами! Чего удумали-то! По ресторациям ходить! Сраму-то скока!

Я уже намеревалась поспорить насчёт того, что женщина вправе ходить, куда угодно. Но вовремя смолчала. Перестроиться на совершенно иные нравы за один день у меня пока совершенно не получалось. А ведь в девятнадцатом веке благородная дама просто не могла себе позволить подобного. Даже просто зайти в ресторан и отобедать в одиночестве значило подпортить себе репутацию.

Стоп. Так я ведь и не собиралась себя выдавать за дворянку…

Но по факту это было ещё хуже. Появись я в любом заведении нынешнего времени, и «жёлтый билет» мне припишут без всяких сомнений.

Я вздохнула и взяла за руку Груню.

— Ты права. Но мы обязательно устроим прекрасный ужин в нумерах. И вообще, всё у нас будет прекрасно. Только перестань звать меня на «вы», пожалуйста.

Улыбнувшись девушке, я постаралась одновременно ободрить себя. Трудности ждали только впереди, но уверенность в том, что никакие преграды не в силах встать на пути к моей цели, была мне жизненно необходима. И, конечно, стоило почаще вспоминать, в каких обстоятельствах я нахожусь, дабы не накликать ещё больших бед.

—————————————

Дорогие читатели!

Скорее зову вас в свою новинку!

“Мастерская попаданки”

Я потеряла всё — сына, мужа, веру в любовь. Но в гончарной мастерской, среди глины и детских улыбок, обрела новую мечту. Спасая ребёнка из огня, я пожертвовала собой — и очнулась в теле Эйлин Келлахан, невесты могущественного Бертрама О’Драйка, предводителя клана Драконов. Он жаждет поработить меня, но я не та, кто легко сдаётся.

В суровом мире, где Ирландское море шепчет древние заклинания, а кланы Волков и Драконов ведут кровавую войну, я буду бороться за свободу. Своими руками я попробую вылепить собственную судьбу. Смогу ли я спасти маленькую сироту, остановить войну и защитить своё сердце от таинственного воина, чьи глаза скрывают волчью душу?

https:// /shrt/qOyp

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Выйдя на вокзале, я первым делом отметила, что не узнаю ничего из того, что мне было когда-либо известно о городе, где родилась. Дома, улицы, люди — всё выглядело иначе. Я словно смотрела исторический фильм с превосходными декорациями и никак не могла осознать эту реальность действительной. Вроде бы и сжилась с мыслью, что каким-то образом перешагнула через время и пространство, но видеть привычные панорамы в необычном антураже оказалось особенно волнительно и непостижимо.

— Куда ж теперь, Саша? — задала резонный вопрос Груня.

Я и сама думала об этом весь последний час дороги и поняла, что весь мой оптимистичный план почему-то выглядит уже не настолько оптимистично, каким представлялся раньше. Несмотря на имеющуюся в моём распоряжении память настоящей Александры Демидовой, её опыт ничем не мог мне помочь. Княжна лишь мечтала быть сильной, независимой, самостоятельной. Но едва ли ей удавалось проявить все эти качества. А сейчас ситуация требовала быстрых и точных решений, которые мне бы здорово облегчило наличие, например, интернета. И я пыталась быстро сообразить, чем можно заменить всезнающее сетевое пространство в девятнадцатом веке.

— Груня, жди меня здесь, — велела я, указывая на наши сумки. — Береги багаж, а я скоро приду.

— Куда ж вы? — занервничала моя спутница. — Боюся я одна тут…

— Не бойся. Я очень скоро вернусь.

Мне всё-таки удалось отойти от неё, после чего я направилась к городовому, стоявшему на вокзале.

— Добрый день, сударь, — поздоровалась осторожно и растянула улыбку на лице.

Городовой явно удивился моему присутствию и недоумённо зашевелил усами.

— Чем могу служить, барышня?

— Я ищу гостиницу… Постоялый двор, где можно снять комнаты недорого.

Служивый ещё больше удивился, но ответил довольно приветливо:

— А, ну, так-с, вам, стало быть, к Каллистрату Андреевичу дорога. Он как раз держит комнаты в Кривом переулке.

Городовой объяснил, как добраться до означенного места. Поблагодарив его, я возвратилась к Груне, которая за пять минут моего отлучения уже успела позеленеть со страху. Мы подхватили свои вещи, взяли извозчика и двинулись к Кривому переулку.

Найти постоялый двор Каллистрата Андреевича Минина оказалось проще простого. Зря я волновалась, что без интернета придётся туго. Людская молва могла рассказать не меньше полезной информации при необходимости. И, возможно, люди в девятнадцатом веке знали о городе своего проживания куда больше, чем москвичи двадцать первого столетия. Мне и самой пришло в голову, что мой интерес в основном ограничивался теми локациями, которые были мне необходимы, и я даже могла не знать, что открылось или закрылось на соседней улице, если меня это не интересовало.

У извозчика удалось разузнать, где торгуют свежей готовой едой. Он свернул к Обжорному ряду и подождал, пока мы с Груней накупим саек и печёной ветчины. Заметив, как служанка облизывается на клюкву в сахаре и мочёные яблоки, я прикупила и их. В конце концов, обещала же ей знатную трапезу и обещание своё намеревалась сдержать. После этого мы покатили напрямую к постоялому двору.

Каллистрат Андреевич, тихий приземистый мужчина лет пятидесяти, встретил нас с Груней при входе в здание. Я попросила выделить нам комнату на неделю.

— Приличную комнату, — уточнила на всякий случай.

— Ну, разумеется, сударыня, — быстро потеплел Минин и тут же протянул ключ. — Надеюсь, вы понимаете, что гостей не жалуем-с.

Я хотела забрать ключ, однако Каллистрат Андреевич нарочно придержал его в своих руках.

— Разумеется, — вкрадчиво ответила я и всё-таки вытянула из его пальцем кусок металла.

Комната располагалась на третьем этаже, куда вела узкая и ужасно скрипучая лестница. Подниматься по такой даже в моём достаточно удобном платье было не так-то просто. Честно скажу, до сих пор каждый мой самостоятельный шаг воспринимался почти чудом. Но это чудо было радостным, трепетным. Иногда ловила себя на мысли, что вот-вот упаду. Например, на той самой лестнице у меня вполне был такой замечательный шанс, но я решила им не воспользоваться.

С трудом открыв хлипкую деревянную дверь, я первой заглянула внутрь и слегка, кхм, ужаснулась. Когда я просила выделить жильё «поприличнее», имела в виду что-то немного другое. И когда Минин взял за неделю проживания аж три рубля, ещё подумала, что мне здорово повезло. Денег-то я взяла с собой не так много. У папеньки и так были серьёзные проблемы с финансами, а мне ещё и забрать у него пришлось небольшую сумму. Так что экономия совсем не вредила.

Однако теперь убедилась, что арендодатель явно себя не обидел. Комната была серой, невзрачной, маленькой и ужасно тёмной. Одна кровать, стол, три стула, громоздкий шкаф в углу. Удобства на этаже, но о том, как этим пользоваться, сейчас лучше было не думать.

— Ну, вот, Груня, — с наигранным энтузиазмом начала я, пропуская мою спутницу в жилище, — пока тут перебьёмся недолго, а там уж можно будет подумать о том, чтобы меблированную комнату снять. Со всеми удобствами.

Вопреки моим опасениям, Груня не упала в обморок и не забилась в истерике. Её реакция, пусть и не была восторженной, но и на ужасающую не тянула.

— Давай располагаться и садиться обедать?

— Как скажете, Саша, — смиренно ответила девушка, оглядываясь по сторонам.

Наверное, хотела ещё-то добавить, но смолчала.

Дорогие друзья, продолжаю вас знакомить с бытом 19 века, и хочу вам немного рассказать о том, что упомянуто в прядыдущей главе.

Постоялый двор того времени мог сильно отличаться от того, как мы это представляем сейчас. Например, понятие "гостиница" скорее относилось к элитному съёмному жилью. Более бюджетным вариантом для краткосрочной аренды были трактиры с покоями в наём, а ещё так называемые герберги, как их прозвал на немецкий манер Пётр I.

Иван Кокорев, фрагмент картины “В столовой” (середина 19 века)

В таких заведениях часто организовывалист столовые, где можно было недорого поесть. Но в случае с постоялым двором Минина наши героини правильно запаслись едой заранее.

А меблированные комнаты (они же - меблирашки) - уже другой тип жилья, который сдавался, как правило, на несколько месяцев. Иногда в цену входила уборка комнат. И чаще всего такие комнаты были уже с отдельными удобствами внутри.

Что же касается готовой еды, в Москве было предостаточно точек, где торговали всякими снедями. Обжорный ряд - одно из самых знаменитых мест. Там же неподалёку был рынок "Толкучка", где можно было купить практически что угодно.

Борис Михайлович Кустодиев, “Трактирщик”, 1920 г.

Мои первые сутки в новом мире и в новом теле подходили к концу. Казалось, уже за один этот день я прожила целую эпоху, хотя это было лишь самое начало пути.

Несмотря на усталость, ночью я еле смогла уснуть. Мы разместились с Груней на одной кровати, хотя она и сопротивлялась, как могла. Всё норовила лечь на полу, дабы освободить мне кровать целиком. Однако я настояла, чтобы она прекратила выдумывать. Полы в постоялом дворе, разумеется, были без подогрева, да и вообще в здании поддерживалась весьма бодрая температура.

Груня заснула первой, а я лежала и смотрела в потолок. Вспоминала, что мне известно о текущем времени и какие варианты самостоятельной жизни у меня есть. А вариантов тех было немного.

Без дозволения папеньки или мужа я практически не имела права ступить ни шагу в этой реальности. На то, чтобы устроиться снова преподавателем в МГУ, не могло быть и речи. Для этого я должна получить образование, хоть бы какую-то «корочку», хотя моих практических знаний хватило бы не только на то, чтобы преподавать, но и на практическую работу, к которой я так мечтала вернуться.

Невзирая на сложности работы врача, мне всегда нравилось то, чем я занималась. Медицина была моим истинным призванием, которое я не променяла бы ни на что. Но что в прошлой жизни, что в нынешней, нужно было искать компромиссы и придумывать альтернативные решения.

Женщина-врач в 1877 году в царской России? Весьма сомнительно. Однако я могла бы стать хотя бы ассистенткой или медсестрой при каком-нибудь профессоре. Да, это очень самонадеянно, но не невозможно. В конце концов, уже началась война на Балканах, и медицинский персонал будет крайне необходим. А если В.Б. тоже уехал на фронт, то, может, именно там нам и суждено встретиться…

При мысли об этом моё сердце непроизвольно сжалось. Это лишь в любовных романах звучит высокопарно и романтично — встреча под артиллерийским огнём. В реальности же всё куда суровее и прозаичнее: моя младший братик Николаша пал на поле боя где-то под Самаркандом, и мы даже не смогли попрощаться с ним, поскольку тело так и не было найдено. Семье было вручено лишь свидетельство о смерти, в котором сухо сообщалось, что Николай Иванович Демидов героически погиб, защищая Родину от Какандского ханства. И как бы горько и жестоко это ни звучало, именно такой и была реальная жизнь во все времена.

Нужно было действовать решительно и при этом осторожно, стучаться во все возможные двери, но не витать в облаках. Особенно в части личного знакомства с В. Б. Не исключено, что этот человек вполне мог помочь мне исполнить мечту. Однако для этого его необходимо хотя бы найти, а начать стоит, конечно же, с МГУ, ну, то есть с Императорского Московского Университета, до которого от нашего Кривого переулка было рукой подать. Стало быть, именно туда и лежал мой путь с раннего утра следующего дня.

Встав спозаранку и умывшись холодной водой, я начала сборы, покуда Груня ещё отлёживалась в кровати. Бедняжка так устала и нанервничалась, что кажется, готова была спать ещё сутки напролёт без задних ног. Она проснулась, когда я уже готова была отправиться на Моховую.

— Куда же это вы, барышня? — подскочила Груня с постели.

— Спи давай, — сказала я. — Отдыхай и ни о чём не беспокойся. Я схожу по делам. Обещаю вернуться поскорее.

— Так куда ж вы идёте?

— В Университет, — всё-таки созналась, в последний раз оглядывая себя в зеркале. Выглядела я и благонравно, и привлекательно — достаточно, чтобы вызвать доверие, но не привлечь лишнего внимания и подозрений. — Постараюсь встретиться с кем-нибудь из профессорского состава.

— Как же это? — Груня схватилась за сердце. — С профессорами-то? Как же вы свидитесь?

Улыбнувшись своему отражению, я повернулась к Груне:

— Включу всё своё обаяние. И, возможно, сумею получить какую-нибудь работу.

— Работу… — служанка сморщилась, будто намереваясь зарыдать. — Сашенька, да бог с вами! Какая ж работа вам? Я сама часом устроюсь. Подёнщицей пойду, копеечку какую сыщу…

— Груня, — я подошла к ней и обняла за плечи, — теперь мы вместе, и будем заботиться друг о друге. Но сначала я должна попытать удачу, потому что хочу получить достойную должность. У меня есть знания. И я хочу, чтобы они послужили на благо людям. Понимаешь? Нам так Христос завещал — любить ближнего, приносить пользу. Так ведь?

Груня неуверенно кивнула:

— Да поможет вам бог, Сашенька, — она чуть не всхлипнула, но сдержалась.

На прощание перекрестила меня. Я благодарно поцеловала её в щёку и ушла, уповая не только на божий промысел, но и на свои собственные навыки. Ведь стучащемуся да откроется, а ищущий да обрящет…

Дорогие читатели!

Продолжаю вас знакомить с историческими фактами из эпохи, о которой в данный момент пишу. Вижу, что мои исторические справки вам также любопытны, и мне это греет сердце. Ведь берясь за это произведение, я не был до конца уверен, что столь серьёзный подход к истории государства Российского может быть интересен. А меж тем история — одна из важнейших наук, по моему разумению.

Саша упоминает в романе Кокандское ханство. Это было государство, существовавшее с 1709 по 1876 годы на территории современного Узбекистана, Таджикистана, Кыргызстана и южного Казахстана.

То есть Николаша погиб во время войны в Средней Азии (с 1865 по 1876 гг.).

Василий Верещагин, “У крепостной стены. Пусть войдут” (1871 г.)

Эпизод обороны Самаркандской крепости русскими солдатами. Стена крепости кое-где обвалилась. Русские воины находятся в ожидании отряда неприятеля.

Кривой переулок существовал в районе Зарядье до середины 1960-х годов между улицей Варваркой и Мокринским переулком. Переулок и все его дома снесли в середине 1960-х годов в связи со строительством гостиницы «Россия» в 1964–1967 годах.

В 1877 году Медицинский факультет Императорского Московского университета находился в здании Анатомического корпуса на Моховой улице, в районе Охотного ряда. То есть от Кривого переулка до него было идти всего с полчаса.

Вид Московского университета через реку Неглинную. Акварель И. В. Мошкова. 1800-е гг.

Почтовая открытка с видом Императорского Московского университета (точная дата фото неизвестна, скорее всего, оно было сделано в конце 19-начале 20 века)

Добравшись по нужному адресу, я долго всматривалась в удивительную и впечатляющую архитектуру. Это было не просто одно отдельное здание, а целый квартал, расположенный от Моховой улицы до Долгоруковского переулка. Помимо Главного корпуса, здесь находились корпуса Медицинского и Клинического институтов, Анатомический корпус, Аптекарский корпус и Химическая лаборатория. Куда именно пойти и с чего начать, я не имела ни малейшего представления. С собой я взяла на всякий случай книгу, которую последней прислал В.Б., а также одно из его писем, чьё содержание точно не стоило показывать, но вот сургучовая печать могла сыграть какую-то роль в моей нелёгкой задаче.

Поймав на улице одного из студентов, направляющегося на занятия, я спросила, кто сейчас в Университете возглавляет должность ректора.

— Так ведь Николай Саввич Тихонравов, — удивлённо заявил парень.

— Благодарю вас. А как бы мне его найти?

— Кого? — ещё пуще удивился студент.

— Николая Саввича. Он, должно быть, в главном корпусе обитает?

Юноша осторожно прокашлялся и ответил:

— Не могу знать, сударыня. Личные аудиенции с ректором — дело хлопотное, если, конечно, не предъявят отчисление, — он хохотнул и смерил меня взглядом, в котором теперь читалось и любопытство. — А вы по какому вопросу обратиться желали?

Ну, не могла же я ему в лоб заявить, что ищу возможности устроиться на работу. Вряд ли мне так повезло, что именно этот парень оказался невероятно прогрессивных взглядов.

— Да вот, послание у меня к нему, — придумала на ходу, мелькнув письмом. — Нужно отдать лично в руки.

— А-а, так вы к секретарю его обратитесь. К Михаилу Владимировичу Горохину. Он и передаст.

— Ещё раз покорнейше благодарю, — ответила я и направилась всё-так к Главному корпусу.

Студент проводил меня глазами, но сам спешил в другое здание. Благо, наши пути разминулись, и я вошла в парадные двери одна. У сидевшего рядом со входом привратника спросила, как мне найти Горохина. Ещё одна порция любопытного внимания была гарантирована, однако путь мне указали без проблем.

Я поднялась на нужный этаж и постучалась в секретарскую. Горохин сидел за столом и перебирал документы. Даже не поднял голову, когда я шагнула внутрь.

— Списки вывешены на доске и обсуждению не подлежат, — отрезал он так, что у меня аж ноги к полу приклеились. — Все спорные вопросы решаем-с в индивидуальном порядке и по предварительной записи.

— И вам доброго дня, Михаил Владимирович, — поздоровалась я милейшим, сахарным голосом.

Горохин тотчас оторвался от своего занятия и уставился на меня.

— Прошу прощения, сударыня, — сконфузился он, быстро убирая перо обратно в чернильницу. — Увы, не припомню вашего имени.

— Александра Ивановна. Мы не знакомы, но я крайне наслышана о вашей профессиональной деятельности, Михаил Владимирович.

— Моей? — брови его взмыли к потолку.

Он был ещё довольно молод — может, около сорока, или того меньше, но годы и работа уже наложили отпечаток на его некогда красивом лице. Горохин явно не был франтом, а наряд его не блистал богатством. Надо лбом залегли глубокие залысины, а по вискам рассыпалась инеем седина.

Горохин встал с места, я протянула ему руку для приветствия.

— Разумеется, вашей, Михаил Владимирович, — произнесла со всей серьёзностью. — Мне известно, что вы состоите на службе у достопочтенного ректора Николая Саввича Тихонравова. И он не раз отмечал ваши заслуги.

— О, так значит, вы в знакомстве с Николаем Савичем? — обрадовался секретарь, с почтением целуя поданную руку.

— Можно и так сказать. Я как раз желала бы его видеть, если он сейчас не занят.

— А… У вас назначено?

— Боюсь, что нет, — я сделала виноватое лицо. — Но заверяю, что господин ректор не будет возражать против моего визита.

— Да-да, конечно, — Горохин явно смутился, не зная, как поступить. — Так как прикажете вас представить?

— А вы так и сообщите, что пожаловала Александра Ивановна по особо важному вопросу.

Михаил Владимирович сдержал то ли ухмылку, то ли нервный смешок, но всё-таки согласно кивнул.

— У Николая Саввича нынче посетитель. Не угодно ли обождать некоторое время? Я непременно сообщу ему, как только, так сразу.

— Благодарю вас, Михаил Владимирович.

— Идёмте-с, сударыня, — он указал на соседнюю дверь, которая, как выяснилось вела в комнату для ожидания.

Секретарь поклонился и оставил меня одну, покинув помещение. Что ж, а теперь надо было ждать и, конечно, усиленно молиться.

Прошло не меньше получаса. Напряжение внутри меня росло, хотя веских поводов для этого не наблюдалось. В конце концов, я пришла на удачу, ткнула пальцем в небо. Уже очень повезёт, если меня хотя бы не выставят отсюда с позором за такую наглость. А мой ход иначе, кроме как наглостью, назвать было нельзя. Прийти в одиночестве, без сопровождения, без рекомендаций, без предварительных договорённостей к уважаемому человеку, профессору, ректору Московского Университета! Да ещё и наврать с порога, что мы лично знакомы… Такие трюки удавались, пожалуй, только Остапу Бендеру. Но, положа руку на сердце, в данном случае мне и оставалось уповать разве что на удачу да на смекалку. А наглость… Говорят, это второе счастье.

В прошлой жизни ничего подобного я за собой не замечала. И Надя мне миллион раз говорила: «Сашка, надо быть понаглее! Понахрапистее!». А Надя во многом бывала права, особенно в тех вопросах, где я упорно отказывалась её слышать. Возможно, в этой жизни мне удастся применить её уроки в деле. Вряд ли у меня будет ещё и третий шанс начать с чистого листа. Нужно было пользовать вторым на полную катушку.

— Василий Степанович! Ну, погодите вы минутку!.. — вдруг раздалось из коридора, и я навострила уши: нет, это был не голос секретаря. — Давайте ещё раз обсудим!..

— Нечего обсуждать, — непримиримым тоном отрезал второй мужской голос, басовитый и раскатистый. — Разбирайтесь сами. Я свои деньги на ветер бросать не собираюсь.

Неслышно, на цыпочках я подобралась к двери, слегка приоткрыла, чтобы посмотреть на происходящее.

— Вы слишком уже категоричны, Василий Степанович, — уговаривал первый голос, принадлежавший мужчине в возрасте, невысокому, крупному.

Говорил он с заметной одышкой и явно нервничал перед вторым господином, который возвышался над ним на целую голову. Этот мужчина был явно моложе, но в лице его читалась жёсткость и надменность, которую только подчёркивал длинный извилистый шрам, проходивший через левую половину лица — ото лба к щеке. Если бы не эта деталь, возможно, господина можно было бы назвать привлекательным. Но его тон, его поза, его взгляд и оглушительный тембр голоса делали его образ устрашающим, отталкивающим и одиозным.

В руках у него была тяжёлая трость, на которую он опирался совсем не так, как обычно это делали ради щегольства. Он держал набалдашник крепко и наваливался на опору всем весом. Когда ужасающий господин сделал шаг, стало понятно, что его левая нога то ли маломобильна, то ли он вообще носит протез. Жёсткая тяжеловесная поступь только добавляла ему отталкивающего эффекта, что я аж невольно застыла с раскрытым ртом у двери.

— Василий Степанович, прошу вас, вернёмся в кабинет и продолжим беседу в приличной обстановке, — не сдавался грузный мужчина.

— Я уже всё сказал, многоуважаемый Николай Саввич, — с презрением бросил верзила.

Николай Саввич… Стало быть, толстяк с одышкой — это ректор Университета. Перед кем же он так неустанно заискивает?..

— Ваше сиятельство…

— Довольно! — рявкнул нелицеприятный тип и сделал широкий шаг прочь, как раз проходя мимо двери, за которой я таилась.

Попутно он шибанул плечом полотнище, и деревянная поверхность больно ударила меня по лбу и носу.

— Ой!.. — вскрикнула скорее от неожиданности, чем от боли.

Книга и письмо вывалились из моих рук. В следующую секунду дверь резко распахнулась, и я очутилась лицом к лицу верзилы со шрамом.

— Это ещё что тут такое? — прорычал он, уставившись на меня сверху-вниз.

—————————————

Дорогие читатели!

С радостью зову вас в свою новинку!

“Учебные хлопоты сударыни-попаданки”

Анна Некрасова — юная воспитанница института благородных девиц, девушка из обедневшего дворянского рода, вынуждена покинуть учёбу и устроиться на работу, чтобы выжить. Судьба приводит её в дом графа Скавронского, и теперь Анне предстоит найти общий язык с его маленькой дочерью. Однако это только начало её истории. Очень скоро сбежавшая графиня решит вернуться к своему брошенному мужу, чтобы отобрать дочь, а заодно и богатство, и новая гувернантка окажется настоящей помехой. Ведь на самом деле вместо скромной Анечки в её теле теперь находится попаданка — наша современница, опытная и сильная женщина, которая не пасует перед трудностями. Жизнь обходилась с ней жестоко, но отныне у неё есть шанс не просто начать всё заново, но и изменить ход истории…

https:// /shrt/Pszn

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Язык у меня моментально приклеился к нёбу. Я стояла, задрав голову и прижимая ладонь ко лбу. Что-то мне откровенно «везло» на черепно-мозговые травмы в последние пару дней, так и до серьёзного повреждения недалеко.

Меж тем нелицеприятный тип внимательно изучил меня с головы до пят, затем ткнул своей тростью в упавшую книгу, будто бы намереваясь её проткнуть.

— Здесь вроде бы не читальный зал, — заметил он издевательски.

— Я дожидалась аудиенции с Николаем Саввичем, — наконец, голос вернулся ко мне, и я гордо вытянулась по струнке перед грубияном. — А вы, сударь, должны немедленно извиниться за причинённый мне вред.

— Вы сами себе вред учиняете, — парировал он, тотчас отвернувшись. Но хотя бы кувалду свою убрал с моей книги. — Подслушивая чужие разговоры, многого не выгадаете.

— Да как вы смеете? — въелась я не на шутку, краснея до цвета спелой черешни. — Я только лишь ждала…

— Аудиенции с Николаем Саввичем, — перебил верзила. — Вы повторяетесь, сударыня. Что ж, передаю его в ваше полнейшее распоряжение. А сам откланиваюсь. Будьте здоровы, — с этими словами чудище поковылял на выход, попутно вколачивая в паркет свою тяжёлую трость.

Господин ректор и его секретарь, как стояли на своих местах, так и застыли с глазами-блюдцами и полуоткрытыми ртами. Похоже, они побаивались этого типа, что было совершенно не удивительно с учётом его отвратительных манер.

— Кто же этот господин? — пробормотала я, будто разговаривая сама с собой.

— Ох, прошу прощения! — подпрыгнул Михаил Владимирович и стал немедленно оправдываться: — Николай Саввич, к вам… к вам…

Возможно, с перепугу он забыл моё имя, и я решила воспользоваться неловкостью момента для собственного блага. Быстро протянула руку господину Тихонравову и сладко пропела:

— Александра Ивановна, премногоуважаемый господин ректор.

Николай Саввич ещё толком не успел прийти в себя, потому принял мою ладонь без тени сомнений.

— Очень рад, сударыня. Очень рад. Чем?..

— О, у нас с вами имеется одно весьма деликатное дело, — протянула я, снова переняв инициативу.

— Правда?.. — растерялся господин ректор и покосился на Горохина. Кажется, тот кивнул. — Ах, да, конечно. Прошу вас в мой кабинет, Александра…

— Ивановна, — подоспела с ремаркой и тотчас продолжила, двигаясь в направлении кабинета: — Надеюсь, визит этого господина не слишком расстроил вас, Николай Саввич? Вам непременно нужно беречь вашу драгоценную нервную систему. Ещё древнегреческие врачи Герофил и Эразистрат уделяли особое внимание именно этой составляющей человека…

Господин Тихонравов слушал меня внимательно и озадаченно. Мне удалось сработать на эффекте неожиданности, как и планировала, плюс недавний конфуз с тем хамоватым господином даже кое в чём помог. Ректор до сих пор не мог переключиться на аналитическую волну и просто впитывал, как губка, всё, что я заливала ему в уши. А этот бесценный навык был обретён мной ещё в студенческие годы, когда нужно было сдавать экзамены по гуманитарным предметам в ВУЗе: если не очень знаешь, что рассказывать по теме билета, то нужно просто говорить без умолку, хоть что-нибудь, главное — уверенно и без запинки. Надо же, некоторые вещи не теряли своей актуальности даже в совершенно новой жизни, а я вновь почувствовала себя немного студенткой.

— Александра Ивановна, — тактично прервал мой нескончаемый поток разрозненных знаний господин Тихонравов, — не желаю показаться грубым, но по какому же вопросу вы прибыли?

— Видите ли, Николай Саввич, — я элегантно уселась на стул, предложенный ректором, — дело щепетильное и требующее ваших особых добропорядочных качеств.

Тихонравов аккуратно прочистил горло и занял место напротив меня за своим рабочим столом.

— Конечно-конечно, — подтвердил он скомкано. — И о каком деле речь?

— Понимаете ли, — я осторожно вынула письмо с печатью из книги и невзначай махнула им перед лицом Тихонравова, — один наш общий знакомый крайне рекомендовал мне обратиться к вам…

Глаза господина ректора точно проследили за траекторией движения письма.

Мой расчёт был прост: если В. Б., как я полагала, действительно имеет связи в Университете, то его гербовую печать господин Тихонравов непременно знает. А если они знакомы лично, или, ещё лучше, состоят в дружбе, раз уж В. Б. забирал книги из библиотеки Университета, то вероятность того, что меня выслушают, повышается в разы. Вдобавок я была убеждена, что В. Б. дворянин, и вряд ли молодой студент. Уж больно «взрослыми» показались мне его письма.

Да, все эти догадки и выводы могли быть ложными. Я основывалась на воздухе и бестелесном ореоле тайн, которым В. Б. опутывал свои послания. Но это всё, что у меня было.

Господин ректор понимающе кивнул. Я так и не поняла, узнал ли он печать или не успел разглядеть толком, однако выражение его глаз стало более сосредоточенным.

— Вы желаете обратиться ко мне с некой просьбой? — вполголоса уточнил он, промокнув носовым платком взмокший лоб.

— Совершенно верно, — подтвердила я. — Понимаете, я хочу устроиться на работу…

Взгляд Тихонравова опять переменился. Теперь его брови поднимались всё выше, а глазные яблоки постепенно вылезали из орбит.

— Работу?.. Вы сказали… «работу»?..

— Совершенно верно, Николай Саввич, — с полным убеждением заверила я, хотя внутри прямо всё тряслось от страха. — Наш общий знакомый отзывался о вас, как о человеке прогрессивных взглядов. Я знаю, что у многих профессоров имеются ассистентки и помощницы. Мне бы тоже хотелось получить подобную должность. Уверена, с этим не будет никаких трудностей.

У господина ректора, возможно, дёрнулся глаз. Ну, или мне так показалось, поскольку он снова выглядел чрезвычайно растерянным и снова нервно потел.

— Александра Ивановна… — проговорил Тихонравов. — Вы упомянули нашего общего знакомого…

— Да-да, — торопливо подтвердила я и вновь махнула письмом, уже более смело. — В этом послании как раз и содержится рекомендация обратится к вам с данным вопросом. Думаю, мы оба пониманием, кто отправитель письма…

— Разумеется… — проронил Николай Саввич. — Но… позволите мне взглянуть?

Я медленно протянула ему письмо, но не дала завладеть им сразу. Немного придержала в руках, предупреждая вкрадчиво:

— Вы ведь понимаете, что дело тонкое и непростое, а послание строго конфиденциальное.

— Конечно, — согласился Тихонравов.

Только после этого я позволила бумажному прямоугольнику выскользнуть из моих пальцев. Господин ректор методично и дотошно разглядел и конверт без обратного адреса, и в особенности его заинтересовал оттиск печати на сургуче. Николай Саавич молчал долго. Слишком долго, что я уже стала терять уверенность и терпение.

— Простите… — наконец, подал голос Тихонравов и поднял ко мне глаза. — Но я решительно ничего не понимаю…

Повисла неловкая пауза. Я старалась не терять лица и ничем не выдавать своей растерянности. Ректор же всё сильнее бледнел и явно боялся произнести хотя бы одно лишнее слово. Его замешательство пока не имело объяснений, но в глубине души я надеялась, что он просто смущён столь неожиданной связью с кем-то, кто имеет очень серьёзное влияние.

Ухватившись за эту призрачную гипотезу, я произнесла вкрадчиво:

— Понимаю ваше потрясение, Николай Саввич. Конечно, для вас это, вероятно, является неожиданностью…

— Ещё какой… — пробормотал Тихонравов.

— Да-да, — торопливо вставила. — Но давайте всё-таки обсудим, какие возможны варианты…

— Погодите, Александра…

— Ивановна.

— Ивановна, — выдохнул ректор, при этом пот на его лбу выступил ещё сильнее. — Право, я не знаю, что и сказать…

— Но мы ведь оба знаем, что данное послание принадлежит руке… — я прервала речь в надежде, что Николай Саввич договорит за меня.

Однако он молчал и тупо смотрел через стол, не моргая.

— …Принадлежит руке господина… — медленно-медленно снова подвела я собеседника к кульминационной точке.

Ректор всё-таки однократно моргнул. А я понял, что тянуть дальше становится просто нелепо.

— Пожалуй, не стоит произносить вслух его имя…

— Нет уж, позвольте, сударыня, — вдруг перебил Тихонравов. — А мне бы вот хотелось, чтобы вы, с вашего позволения, уточнили, о ком речь.

— А вы разве не понимаете?.. — всё ещё сладким голосом пропела я, но чаяния мои уже успели разлететься в щепки.

Я облажалась. Это было слишком очевидно, но разум мой пока отказывался принимать сей факт.

— Нет, прошу простить меня, Александра Ивановна, — подтвердил худшие опасения ректор, — но я был бы крайне благодарен вам, если вы объяснились более развёрнуто.

— Неужели печать на письме ни о чём не говорит вам, Николай Саввич? — не уставала я хвататься за последнюю соломинку.

— Решительно ни о чём, — заявил господин Тихонравов, вбив финальный гвоздь в крышку гроба моих надежд.

При этом было видно, насколько ректор сконфужен и не понимает, как выйти из ситуации. Что ж, в этом мы были с ним на равных — я тоже не знала теперь, как выкрутиться.

— Я впервые вижу эту печать, — продолжил Николай Саввич, говоря всё более уверенно. — Она мне не знакома. А ваша просьба… — он прокашлялся. — Не знаю, что и ответить вам…

— О, пустяки! — звонко рассмеялась я. — Письмо — лишь формальность. Мы ведь и так поняли друг друга. Речь вообще не о том. Вернёмся же к обсуждению возможной работы…

— Простите, Александра Ивановна, — снова оборвал меня ректор, на сей раз с толикой раздражения, — это вовсе никакие не пустяки. Александра Ивановна… Кстати, как ваша фамилия?

Тихонравов прищурился. А я поняла, что миссия моя окончательно провалилась, и пора утекать отсюда, покуда господин ректор не разозлился по полной программе.

— Не столь важна моя фамилия, сколь важны мои практические навыки, — я состроила оскорблённое лицо и тотчас поднялась со стула. — Но раз вы не готовы оказать маленькую услугу, что ж, не стану утомлять вас, уважаемый Николай Саввич.

— О, простите, сударыня… — Тихонравов немедленно сменил тон на виноватый. — Не имел намерений доставить вам неудобств.

— Что вы, что вы, — бросила небрежно. — Это я, должно быть, доставила вам неудобства, господин ректор. К тому же отняла ваше драгоценное время…

— Александра Ивановна!..

Николай Саввич бросился за мной, когда я уже подходила к дверям. Возможно, сейчас стоило вновь начать гнуть свою линию, пользуясь моментом смятения ректора. Но у меня самой уже всё клокотало внутри. Всё-таки для настоящей аферистки мне не хватало хладнокровия, и я поспешила поскорее завершить свой визит.

— Я бы и рад помочь вам, — меж тем лопотал Тихонравов, — но, увы, не имею ни малейшего понятия, как это возможно…

— Ничего, господин ректор. Мне было приятно познакомиться с вами, это огромная честь для меня.

Я протянула руку в знак прощания. Николай Саввич поглядел умоляюще:

— Честное слово, Александра Ивановна, ваше желание столь необычно, что я не знаю, как отнестись к подобному.

— Необычно? Разве необычно добропорядочной женщине желать служить своему отечеству, как служат все его верные сыны?

Ректор снова побледнел и замялся.

— Ваши речи, Александра Ивановна… Не лишены ума и красоты. Но… больно уж веют фармазонством…

Вот, значит, как… Фазмазонство. То есть нигилизм и вольнодумие. Похоже, многоуважаемый господин ректор отнюдь не придерживался либеральных взглядов на женскую эмансипацию, поскольку тон его, когда он произносил своё признание, дал однозначно понять, что фармазонство в его парадигме мира неприемлемо и презираемо.

— Я вовсе не желаю обидеть вас, сударыня, — вдогонку стал торопливо оправдываться Тихонравов. — Простите, если мои слова вас ранили…

— Ничуть, — отрезала я. — Ваши слова лишний раз дали мне пищу для измышлений, Николай Саввич. Покорнейше благодарю вас. И доброго дня.

— Александра Ивановна… — ректор вновь порывался остановить мой уход, но я для себя уже решила, что ловить мне тут нечего, и стоит пытать удачу в другом месте.

— До свидания, Николай Саввич.

— До свидания…

Я вышла прочь в секретарскую с гулко бьющимся сердцем. Провал был очевиден, но не катастрофичен. По крайней мере, последнее слово осталось за мной, и меня хотя бы не вышвырнули прочь, что уже немало. Хотя бы за это стоило поблагодарить судьбу. Но в то же время в душе мгновенно разлились печаль и тревога — куда пойти и куда податься дальше, я не имела ни малейшего представления.

Нужно было возвращаться в нумера. Ничего иного придумать мне пока не удалось. Разумеется, сдаваться было рано, но пока новые идеи не сыпались, как из рога изобилия. Возможно, я сразу слишком задрала планку ожиданий, но ведь и не на пустом месте они выросли: я знала цену своим профессиональным знаниям, которые опережали текущее время на целых полтора столетия. Вот только как мне доказать на деле, что я чего-то стою, если даже ректор Университета дал мне отворот-поворот, лишь потому что я женщина?

Очутившись в постоялом дворе, я поздоровалась с Каллистратом Андреевичем, который, кажется, не обратил внимания на моё появление, и пошла к лестнице. Уже у порога поняла, что дверь в комнату почему-то не заперта. Что-то неприятно кольнуло под рёбрами, словно от дурного предчувствия. Впрочем, о чём было тревожиться? Тут ведь оставалась Груня. Наверное, она просто забыла повернуть ключ в замке.

Однако при входе Груни я не обнаружила. И вообще, обстановка в комнате вдруг показалась мне какой-то абсолютно чужой и беспокойной.

— Груня?.. — позвала на всякий случай, уже понимая, что моей соседки здесь нет.

Конечно, никто не отозвался. А я стала вглядываться в пространство, стараясь найти опровержение своим смутным ощущениям. Опровержения не находились, а смута в душе только нарастала. Что происходит?..

Внезапный скрип за спиной заставил меня буквально подпрыгнуть на месте.

— Барышня?..

Я резко обернулась и увидела Груню. Лицо у неё было напуганное, взгляд растерянный. Она будто за долю секунды считала мою тревогу, и сама напряглась.

— Груня, ты где была?

— Так это… На базар же ходила…

— На базар?..

Девушка кивнула и тоже стала разглядывать комнату. Только в этот момент до меня дошло, что именно здесь не так — дорожные сумки… Их не было в том уголке, куда я поставила их вчера вечером, и где сегодня утром они ещё находились до моего ухода.

— На базар, на базар, — закивала Груня. — И по заработку ещё справиться тоже. Каллистрат Андреевич, дай бог ему здоровья, подсобили. Сказали идти по адреску одному. Да только не свезло мне, опоздала малясь…

— Груня, — перебила я, почти не слушая, что она говорит, — а ты багаж наш спрятала?

— Спрятала?.. — растерянно переспросила девушка. — Не прятала ничего, барышня. Ничего не прятала. Вот вам крест!..

— Груня, — я снова её прервала, потому что сердце моё уже вовсю сигналило о тревоге, — а когда ты уходила, ключи с собой забрала?

— Знамо, с собой. А потом под половицу кинула. Думала, вдруг вы вернётесь, пока нету меня. А вот вы и пришли… — Грунин голос становился всё тише и тревожней. Пока я шла к порогу, чтобы проверить наличие ключа под ковриком, она не переставала оправдываться: — На базаре-то народу полным-полнёхонько. Долго управиться не могла, да думала, успею к возвращению-то вашему…

Ключа на месте не оказалось. Я даже поняла, в каком именно месте Груня его оставила — там ткань половицы до сих пор была приподнята, топорщилась над полом.

— Сашенька, а что же сталося-то?.. — лепетала Груня, озираясь по сторонам. — А вещички-то где, ась?.. Вот тут же были…

«Были да сплыли», — так и хотелось ответить мне, но в тот момент я ничего произнести не могла. Уже осознавала, что случилась беда, а всё равно будто отказывалась признавать случившееся.

Как же так?.. Как же?..

— Я же только ненадолго… Думала, сыщу какой-никакой заработок… нам на пропитание… — причитала Груня, еле-еле сдерживая слёзы. — Но так сумки-то наши… Они же вот тут… А Каллистрат Андреевич…

— Вот с него и стоит спросить, — решительно заявила я, чувствуя, как на смену растерянности быстро приходит настоящий гнев — он уже закипал внутри, заставляя кулаки сжиматься и разгоняя кровь по венам.

Я ринулась снова на первый этаж. Но в этот раз намеревалась точно обратить на себя внимание хозяина этой богодельник.

Пока протискивалась по узкой лестнице, разозлилась только больше. А когда увидела абсолютно равнодушные рыбьи глаза Минина, чуть не перешла мгновенно на крик. Однако благородные манеры княжны Александры, похоже, были вшиты на генетическом уровне. Я сумела совладать с эмоциями и произнесла строго, но без истерики:

— Каллистрат Андреевич, разрешите узнать, кто заходил в нашу комнату?

— В вашу? — его редкие, почти невидимые брови медленно двинулись вверх по лбу.

— В мою, в мою, — подтвердила я, приблизившись к хозяину постоялого двора вплотную.

Теперь нас разделяла только хлипкая стойка, на которой Каллистрат Андреевич что-то вечно записывал, почти не покидая своего поста.

— Из комнаты пропали ценные вещи, — добивала я, так и не получив никакой реакции.

— Насколько же ценные? — равнодушно уточнил Минин.

— Да какое это имеет значение? Я говорю — вещи пропали…

— Отношение это имеет самое прямое, сударыня, — лениво протянул Каллистрат Андреевич и вновь что-то чирканул в большой потрёпанной книге для записей. — Знаете ли, у постояльцев вечно что-нибудь пропадает…

— То есть это уже не первый случай? — и как я не заорала в тот момент…

— Коль уж вам угодно, не первый и не последний. То ложечки пропадут, то, случается, ботинок чей-нибудь сгинет. А вот на прошлой неделе у Севастьяна Фёдоровича, что со второго этажа, портки с постирочной пропали.

— Какие портки? Вы что мне зубы заговариваете? — моё терпение в любую секунду могло лопнуть. — У нас были в номере дорожные сумки с ценными вещами. А теперь их нет.

— Кого нет? Сумок? Али вещей?

Я так и не поняла, издевался он или вправду не понимал.

— И того, и другого, — отчеканила на последнем пределе сил.

— Прискорбно, — резюмировал Каллистрат Андреевич и снова уткнулся в исписанные страницы, потеряв ко мне всякий интерес.

И тут я не выдержала. Выхватила перо из рук господина Минина и заставила вновь обратить внимание к моей проблеме.

— И это всё, что вы имеете сказать? — возмутилась, уже не скрывая сердитых нот в голосе. — Немедленно признавайтесь, кто был в нашей комнате!

Хозяин постоялого двора вытянулся в лице. Что ж, это уже было хоть какой-то живой реакцией на случившееся.

— Позвольте, сударыня, — теперь его несуществующие брови устремились к переносице, — по какому праву вы выдвигаете мне претензии? Комната ваша, ключ у вас…

— Ключ пропал! — вырвалось у меня. — Его стащили…

Минин не дал мне договорить:

— А вот это уже серьёзный прецедент! — тотчас взбеленился он. — Потеря ключа — наказуемое преступление, за которое вам придётся расплатиться!

— Вы что, оглохли? Ключ своровали! Как и мои вещи.

— А вот это вы уже городовому расскажете-с!

— Городовому?!

— Городовому!

— Прекрасно! Зовите городового! Сейчас разберёмся, кто тут виноватый!

Вне всякий сомнений, правда была на моей стороне. Однако прибывший на место преступления городовой отчего-то не спешил выносить вердикт. С сосредоточенным лицом полисмен глядел то на меня, то на хозяина постоялого двора, пока мы непрерывно пререкались у порога комнаты:

— Ключ лежал тут, — я указала на половицу. — Его кто-то взял и похитил мои вещи.

— Вот видите, ваше высокоблагородие! — лебезил Минин. — Безответственное обращение с вверенным имуществом налицо!

— Да что вы городите? Лучше сообщите, кто заходил сюда в моё отсутствие. Вы же весь день у стойки торчите.

— Я не имею привычки следить за своими гостями! У меня честное заведение!

— Настолько честное, что тут постоянно пропадают вещи у людей!

Городовой методично расправил усы, а потом вдруг резко дунул в свисток, оглушив и меня, и недобропорядочного арендодателя.

— Значится так, — рассудил полисмен, — дело сложное и запутанное. Тут требуется разбирательство по всей форме. Пройдёмте-с к следователю.

— К следователю? — удивилась я. — Да помилуйте, здесь же всё ясно, как день…

— Сударыня, — усы городового распушились от напряжения, — следователь в таких делах лучше толк знает. А по вашему обращению жалобу зафиксируем и оформим, как следует, — он повернулся к Минину и добавил: — С вами тоже разберёмся.

Последнее заявление меня немного обнадёжило и успокоило:

— Ну, что ж, к следователю, значит, к следователю, — согласилась в итоге.

Городовой сопроводил нас в участок. Ещё на входе я заметила, что данное место выглядит ещё мрачнее, чем аналог отделения полиции в современном мире. Почти сразу при входе находилась большая, нечищеная и весьма зловонная камера, отгороженная стальной решёткой. За ней томился один потерянного вида мужичок, а рядом похрамывал охранник.

Каллистрат Андреевич вёл себя на удивление уверенно. Со мной вместе увязалась Груня, а вот ей до уверенности было далеко.

— Как же это, Сашенька?.. — жалостливо всхлипывала она, стараясь говорить потише. — Что же будет? Что будет-то?

— Ничего не будет, — твёрдо заверила я. — Правоохранительные органы со всем обязательно разберутся. И вещи, надеюсь, тоже найдут.

— А ежели не найдут? Ой, что ж это делается…

Следователем оказался господин в летах и с явными проблемами лишнего веса. По сравнению с ним ректор Тихонравов выглядел почти Дюймовочкой. Звали его Валентином Архиповичем Толстовым, что тотчас навеяло ассоциации с бессмертными Гоголевскими героями и их говорящими фамилиями.

Толстов принял меня и хозяина постоялого двора одновременно. Мы разместились напротив его массивного стола в креслах. Городовой пожаловал вместе с нами. Однако он не садился и стоял по струнке в ожидании, когда следователь заговорит первым.

— И в чём же дело? — поинтересовался Валентин Архипович холодным важным тоном.

— Ваше благородие, — отчеканил городовой, — доставлены по делу о хищении имущества. Самолично мной. Прибыл на место происшествия и произвёл первый осмотр.

— И какие выводы были сделаны?

— Вывод был сделан… э-э-э… — тут полисмен явно растерялся. — Вывод был сделан срочно доставить к вам для вынесения конечного вердикта.

Обтекаемость формулировок превосходила все мыслимые пределы. Я что, очутилась в романе Кафки? Ещё больше поразил ответ следователя:

— Очень правильный был сделан вывод, — Толстов причмокнул пухлыми губами и глянул на Каллистрата Андреевича: — Ну-с, рассказывайте.

— Позвольте, господин следователь, — вмешалась я, — возможно, имеет смысл для начала поинтересоваться у меня, что случилось?

— Когда будет иметь смысл, тогда и поинтересуюсь, — отрезал он и снова обратился к Минину: — Так что случилось?

— Сударыня сняла у меня комнатку-с, — воодушевлённо заговорил горе-управленец, и воодушевление его крайне разнилось с тем, в какой меланхолии он обычно пребывал. — А не далее как час назад напала на меня и заявила, что передала ключи третьим лицам-с.

— Что?! — у меня аж кровь от лица отхлынула. — Ну, знаете, это форменная наглость! Когда это я на вас нападала?! Да и каким третьим лицам?!..

— Вот! Видели?! — ткнул в меня пальцем Минин. — Сударыня явно агрессивного поведения!

— Да вы несёте бред! — от волнения я даже привстала.

— Сядьте, сударыня, — тут же осёк меня следователь. — В этом кабинете кричать не положено.

— А говорить неправду положено?

— А это уже дело следствия — уличить правду от неправды, — заявил Толстов самодовольно.

— Так уличайте. Здесь я — пострадавшая сторона. Меня обокрали!

— А нечего было ключи отдавать кому не попадя! — вклинился Каллистрат Андреевич.

— Я никому ничего не отдавала.

— Так где же ключи? — перебил Валентин Архипович.

— Их тоже украли, — объяснила я, хотя мне казалось, это уж слишком очевидно.

— Как же это у вас получается? То одно украли, то другое. Совсем не следите за своим имуществом.

— А ещё нападение! — тут же подсказал Минин. — Рукоприкладство и хула!

— За рукоприкладство особая статья полагается, барышня, — продолжил Толстов, кажется, получая истинное удовольствие от этого цирка.

— Валентин Архипович… — попыталась я вставить хоть слово, но вновь была перебита следователем.

— А, кстати, как-бишь ваше имя?

— Александра Ивановна.

— А фамилия ваша?

— Д..Дёмина, — быстро вспомнила я свою подставную фамилию.

— Документики у вас при себе имеются? — давил Толстов.

А уже почти обрадовалась такому стечению обстоятельств:

— Документы мои содержались в тех самых сумках, что у меня украли.

— То есть предоставить вы их не можете?

— Разумеется, не могу, — объяснила спокойно, хотя в душе всё кипело от вопиющей несуразицы всего творящегося тут.

— Угу, — заключил Валентин Архипович и задумчиво покачал головой. — В таком случае всё ясно.

— Ну, наконец-то… — меня немного отпустило в надежде, что самый апогей фарса подошёл к концу, и теперь настанет время вменяемых решений.

— Стало быть, — сказал господин Толстов совершенно буднично, — придётся вас задержать до выяснения всех обстоятельств.

— Что?..

— Будьте любезны, отведите сударыню в камеру, — эту реплику следователь адресовал городовому, который тотчас кинулся исполнять приказ.

Почти одновременно в кабинет зашёл ещё один полицейский, который присоединился к исполнению столь важного поручения. А у меня прямо-то произошла полная дезориентация в пространстве. Я просто не могла поверить, что такое вообще возможно.

— Да за что меня в камеру?.. Подождите… Подождите! Это какая-то ошибка!..

Однако двое блюстителей порядка ничего слушать не желали и уже настойчиво тянули меня к выходу. В последний момент я заметила, как торжествующе блеснули глаза Каллистрата Андреевича, и окончательно поняла, что вот теперь у меня начались настоящие проблемы.

— Эй! Вы не имеете права! — выкрикнула я, как только стальная решётка с толстыми чёрными прутьями захлопнулась, оглушив металлическим лязгом. — Это ошибка!

Мои слова словно провалились в пустоту, хотя рядом и находились люди. В том числе Груня, на которую особенно было больно смотреть. Она тотчас кинулась ко мне.

— Сашенька!..

— Отойдите, сударушка, — мгновенно очнулся охранник и встал стеной между мной и Груней, которая тянула ко мне руки.

Для чего он так старался, непонятно, хрупкая девушка вряд ли смогла бы высвободить из клетки при всё желании. Но, видимо, присутствие поблизости следователя обязывало хотя бы делать вид, что служба исполняется честь по чести.

— Служивый, миленький!.. — залепетала Груня. — Не по-христиански это!..

— Никакой я вам не миленький, сударыня, — буркнул охранник сердито.

— А вы, уважаемая, кто будете? — притормозил Толстов, который уже собирался закрыть дверь в свой кабинет.

— Я… я… — растерялась Груня и побледнела.

— Сестра моя! — выкрикнула я. — И она ни в чём не виновата!

— А тут ни одного виновного, как я погляжу, — хмыкнул Валентин Архипович. — Но был бы резон, а вина найдётся.

— Груня, — зашептала я быстро, — возвращайся в нумера. Меня скоро отпустят.

— Да как же так, Сашенька?..

— Делай, что говорю! — цыкнула на неё, понимая, что неровен час, и Груню упрячут в ту же камеру.

Следователь причмокнул толстыми губами, как бы подтверждая мои догадки. В этот момент мимо него просочился Минин, поклонился Толстову и быстро двинулся на выход. На меня даже не глянул. Подлец. Было б что-нибудь под рукой, запустила бы ему в затылок с радостью. Если уж отбывать срок, то хотя бы за дело.

— Барышня…

— Груня, иди, — приказала я уже чуть ли не с угрозой.

Охранник, который так и отгораживал нас друг от друга, кивнул ей в сторону двери. Едва не всхлипывая, бедная девушка поплелась в указанном направлении. Что теперь с ней станется, если я проторчу тут слишком долго?..

Как только дверь за Груней захлопнулась, Толстов окончательно скрылся в своём кабинете. А охранник расслабился и вновь завалился на прежнее место, закрыл глаза и тут же перестал обращать на что-либо внимание.

Делать было нечего. Я огляделась и отыскала глазами единственную грязную лавку у дальней стены камеры. Тихий мужичок, не издавший ни звука за всё то время, что происходила драма, осторожно отодвинулся, уступая мне побольше места.

— Спасибо, — поблагодарила едва слышно и опустилась на жёсткую скамью.

Не буду описывать, какая грязь и вонь стояли кругом. Сейчас я думала вовсе не об уюте. В нумерах Каллистрата Андреевича тоже не наблюдалось идеального комфорта. Но меня гораздо сильнее волновало, как выпутаться из передряги, в которой не было ни малейшей моей вины.

Это же абсурд! Арестовывать человека, которого только что обокрали!..

Скорее просто чтобы занять время, я повернулась к сокамернику и аккуратно спросила:

— А вас за что сюда посадили?

— Милостыню просил в неположенном месте.

Иными словами — ни за что. Великолепно. Если уж милостыню надо просить только в строго отведённых местах, то все вопросы о моём задержании резко отпадали.

— Понятно, — я отвернулась и тихонько вздохнула. — А я вот ключ потеряла от комнатки, которую снимала. Точнее — украли его. Видимо, в том мой грех.

Я даже усмехнулась совершенной нелепице происходящего, которое при озвучивании стало его более несуразным.

— Нельзя вам тут, — сказал вдруг попрошайка.

Я вновь поглядела на него и пожала плечами:

— Следователь считает иначе.

— Знамо, что считает, — зашептал оборванец и покосился на дремлющего охранника. — Только нельзя вам тут. Не место благородным барышням лавки тюремные протирать.

— А что же делать?

— К следователю проситься да… — он пригнулся и договорил ещё тише. — Да на карман давить. Они такое понимают, не сумневайтесь.

— Нечем мне ему карман отяжелить, — я вздохнула. — Ключ-то не просто так украли, а чтоб вещи мои своровать. Ничего у меня почти не осталось.

Бродяга понимающе кивнул. В общем-то, мы с ним находились в почти одинаковом положении в данный момент, несмотря на разницу в нашем обличии.

— Есть одна задумка, — снова зашептал сокамерник.

— Это какая же? — я улыбнулась. — Подкоп сделаем?

— Да какой подкоп?! — он сердито махнул рукой.

Охранник вдруг зашевелился, и мы синхронно замолчали. Я на всякий случай ещё и дышать перестала. Когда блюститель порядка снова погрузился в дрёму, бродяга чуть склонился ко мне и шепнул в самое ухо:

— Вы только не пужайтесь…

— Помогите! — заверещала я не своим голосом, бросаясь к прутьям. — Помогите!!!

Охранник подскочил чуть ли не на полметра со стула и кинулся отпирать двери камеры. Я продолжала голосить, пока сокамерник тянул мою юбку и бормотать что-то нечленораздельное. В конце концов ему на спину обрушилась охранничья дубинка, а меня, раскрасневшуюся в почти предобморочном состоянии охранник выволок наружу.

В последний момент увидела, как бродяга весело подмигнул мне вслед. Я поблагодарила его взглядом, хотя понимала, что такая выходка уже стоила ему минимум одного синяка на теле. И ещё неизвестно, как в дальнейшем его покарают. Однако этот человек сделал очень важное дело — позволил мне выбраться из клетки, откуда меня прямиком доставили обратно к Валентину Архиповичу.

— Это ещё такое? — зачавкал он недовольно.

— Да вот! Нападение, ваше благородие! — отчитался охранник. — Еле успел! Другой арестант…

— Вы ещё и на арестанта напали?! — тут же взвился следователь.

Но охранник по простодушию своему тут же опроверг новое ложное обвинение:

— Нет же. На барышню напали. Что прикажете делать? Другой-то камеры у нас тут не имеется…

— Что делать, что делать… — прорычал Толстов, затем сделал нервный жест. Охранник вышел прочь. А Валентин Архипович смерил меня гневным взором. — Одни проблемы с вами, как я погляжу, Александра…

— Ивановна, — подсказала я. — Может, ещё раз побеседуем в таком случае?

— Нечего мне с вами беседовать. У меня и так дел полно, — он махнул тяжёлой рукой в направлении своего рабочего стола. — Жизнь нынче неспокойная стала. Ещё вон, женский пол как распоясался, — на сей раз он указал на меня.

— Повторно довожу до вашего сведения, что я не нарушала никаких законов. Меня подставили.

— Ой, ради бога! — сморщился Толстов, будто сдувшийся футбольный мяч. — Я такие речи слышу по сто раз на дню!

— Так может, стоит хоть раз прислушаться?

— Знаете что?! — следователь откровенно повысил голос. — Вы мне со своей правдой уже надоели! Немедленно переведу под стражу в городскую тюрьму!

— Да какое вы право имеете? Без суда! Без разбирательства! Без доказательств! — я уже готова была наброситься на него с кулаками. Ей-богу, это перешло всякий границы.

— Я здесь суд! И я здесь разбирательство! — грозно топнул ногой Валентин Архипович.

Несомненно, следующим его действием был бы вызов конвоиров, чтобы упечь меня в места не столь отдалённые лишь потому, что я ему чем-то не угодила. Однако произошло нечто совсем невообразимое.

Дверь в кабинет раскрылась с треском. Влетел всё тот же городовой, который привёл меня сюда. На сей раз он был бледный, как мел. Фуражка у него сдвинулась набекрень, но полицейский не заметил этого, пребывая в страхе перед тем, кто зашёл за ним следом. Городовой ничего не успел сказать, поскольку его тут же загородил собой другой господин, чью громадную ужасающую фигуру я моментально узнала.

— Вот разбирательство-то мне и нужно! — громыхнул верзила со шрамом.

Толстов, будто от ударной волны, припечатался спиной к шкафу. Мне, честно сказать, тоже стало страшно, хотя угрожал господин вовсе не мне. А от гнева так и вовсе не обратил внимания, что я тут нахожусь. Всю свою ярость он направил на следователя. И лишь когда проходил мимо, грузно хромая на одну ногу, его убийственные глаза на мгновение остановились на моём лице.

Впрочем, мгновение быстро закончилось. Верзила продолжил маршрут, с размаху опустил свои большие ладони на стол следователя. Стол жалобно скрипнул.

— Вы кого мне подослали, Валентин Архипович?

— Л..лучших людей, — шёлковым голосом пролепетал Толстов.

— Лучших? Что же эти лучшие люди ничерта не делают?

— Откуда ж мне снать-с?..

— Оттуда, что ты их начальник! — рубанул верзила. — А мне эти образцы позарез нужны! Немедленно!

— Да помилуйте, ваше сиятельство, где ж я их достану?..

— Хоть из-под земли! Ещё неделю назад они должны были быть у меня! Май уже скоро! Высадка должна быть в апреле произведена!

— Я всё понимаю, — увещевал следователь, безбожно потея под пристальным взглядом чудовища. — Но мы ведь ищем. Ищем, Василий Степанович…

— Что вы ищите, если ничего не находится?

— Это всё почтальоны, Василий Степанович. Они всё напутали, не туда ваши цветочки послали…

— Это не просто цветочки! — проревел громила. — Это экземпляры ценнейших растений!

— Понимаю… понимаю… Мы ищем. И непременно найдём виновных. Всех накажем…

Василий Степанович махнул своей лапой с досады.

— Виноватых… — процедил он сквозь зубы и повернулся ко мне.

Вновь я ощутила, как проходится по мне глазами сверху вниз.

— А вы что тут делаете? — вопросил он, немного сбавив угрожающие интонации.

— Вот как раз яркий пример нашей работы! — обрадовался Толстов. — Барышня задержана до выяснения всех обстоятельств дела! Видите, Василий Степанович? Как только появляются подозрения, мы незамедлительно реагируем! Тут, главное, найти подозреваемого, понимаете?

Цепкий взгляд стал ещё более сосредоточенным. Я нервно сглотнула, понимая, что теперь-то уж мне точно хана.

— Подозрения, говоришь?

Верзила, он же — Василий Степанович, шагнул мне навстречу, угрожающе покачнувшись на ходу. Его тень полностью накрыла меня, а громадное тело нависло над моей тонюсенькой фигуркой непробиваемой стеной.

— В чём же её обвиняют? — спросил он почти риторически, глядя мне в глаза.

Очень хотелось поскорее отвернуться от хамского взгляда, но я пересилила себя.

— Я, вообще-то, нахожусь тут, при вас, сударь, — заметила, гордо вытянув шею. — Крайне невежливо говорить обо мне в третьем лице.

«Сударь» проигнорировал мою реплику, зато подал Валентин Архипович:

— За дело! За дело! — торжественно возвестил он. — Самое настоящее подсудное дело!..

— Конкретнее, — перебил верзила.

— Конкретнее, да, — послушно закивал следователь и вышел из-за стола, чтобы в красках рассказать «сударю» о моих невероятных злодеяниях. — Барышня была задержана при постоялом дворе многоуважаемого господина Минина…

— Минина? — перебил Василий Степанович. — Это какого же Минина?

— Каллистрата Андреевича-с, — подобострастно доложил Толстов.

— А, знаю этого прощелыгу, ну-ну, — громыхнул «сударь». — И что он творил?

— Не он, — осторожно задребезжал полицейский, — сударыня-с. Она… Она ключи от нумеров запропастила с неизвестной целью. Возможно, передала третьим лицам-с …

— Ложь!.. — сорвалась я с места.

Однако верзила вновь прибил меня к стулу:

— Помолчите, — обернулся к следователю. — Из нумеров что-то пропало?

— Не столь важно, сударь, — возразил Валентин Архипович. — Это следствию ещё надобно установить. Важно, что злословила она на уважаемого человека…

— На Минина?

— На него-с, — кивнул удовлетворённо. — Кроме того, угрожала расправой при должностном лице, — тут следователь указал на годового, который стоял, как в рот воды набравши. — И также сопротивлялась правосудию. Притом документов у барышни не оказалось. Личность её туманна, и до выяснения всех нюансов была задержана. Как видите, преступность нынче изобретательна, уважаемый Василий Степанович. Но мы блюдём порядок самоотверженно.

Повисло молчание. Василий Степанович хмуро оглядел меня, затем Толстова, изучил полисмена за моей спиной и вновь уставился мне в лицо. А затем он вдруг… расхохотался! Я не шучу! Этот чудовищный тип прямо-таки со смеху покатывался!

— Угрожала! Минину! — веселился он, хотя смешно было только ему. Следователь и городовой явно не знали, как реагировать — то ли улыбаться, то ли сохранять серьёзные лица. У меня выбора точно не было — я сидела чернее тучи. — Угрожала расправой! Подумать только!

— Да-да, расправой, — подтвердил Валентин Архипович. — А это весьма пренеприятное деяние…

— Ещё бы! — верзила наконец справился с эмоциями, его лицо вновь обрело каменное выражение. — Преступление на преступлении.

— Так и есть, ваше сиятельство. Оттого и нет у нас возможности заниматься только пропажей ваших образцов. Мы обязаны уделять внимание также и другим вопиющим случаям.

— Понимаю, — кивнул Василий Степанович. — Причина уважительная. Что ж, в таком случае я вам окажу услугу…

— Благодарствую-благодарствую, ваше сиятельство! — обрадовался Толстов. — Ваше понимание и сочувствие драгоценно!..

— Я забираю эту девушку с собой, — заявил верзила.

Валентин Архипович остолбенел:

— То есть как?.. Она же под следствием… А личность её никто подтвердить не может.

— Следствие завершено, — Василий Степанович зашагал к выходу. — А личность барышни я подтверждаю.

— Вы знакомы?..

Тот же самый вопрос возник одновременно и у меня, но, своему же благу, я придержала язык за зубами.

— Знакомы, — не моргнув глазом соврал верзила. — Она работает у меня в оранжерее, куда и должны быть доставлены пропавшие образцы, — он повернулся вновь к полицейскому и вкрадчиво уточнил: — В ближайшее время. А в данный момент откланиваюсь.

Кланяться он и не думал. Вместо этого распахнул дверь и жестом приказал мне немедленно проследовать к выходу, что я и сделала с огромным удовольствием. Выскочила вперёд громадного чудовища, который совершенно внезапно оказался мои спасителем, и поспешила скорее покинуть участок.

Проходя мимо камеры, где ещё недавно меня держали взаперти вместе с нищим бродягой, я снова попыталась встретиться с ним глазами. Однако за металлическими прутьями никого не оказалось. Так и не узнала, что сталось с этим добрым человеком. Хотела спросить у охранника, но и его на посту не было, а громадная зловещая тень позади подгоняла не останавливаться. Пришлось отказаться от очередного качания прав и поиска справедливости. Увы, жизнь часто бывает жестока, и даже абсурдна. Сегодняшний день в очередной раз доказал мне это.

Едва очутившись на улице, я глубоко вдохнула воздух, который показался особенно приятным и желанным, потому что был наполнен свободой. А пока я наслаждалась обновлённым дыханием, верзила зашагал дальше, не оборачиваясь, и, кажется, его совершенно не волновало, поспеваю я за ним или нет.

— Погодите, сударь! — крикнула вслед, но он не обернулся.

Я бросилась догонять. Несмотря на его хромоту, передвигался он весьма быстро и уверенно, а мне понадобилось немало усилий, чтобы настигнуть этого одиозного типа.

— Мы ведь недоговорили, — напомнила ему.

Однако «сударь» вновь проигнорировал мои жалкие попытки завязать разговор.

— Для начала я бы хотела вас поблагодарить. Вы поступили благородно и мужественно…

— Я поступил так, — перебил верзила, — чтобы следователь занялся действительно важными делами, а не надуманными преступлениями. Постарайтесь впредь не попадаться больше господину Толстову.

Он ускорился, опять оставив меня позади. Я застыла в полном недоумении. Всё-таки погорячилась с выводами. Благородством тут и не пахло. Но отступать я не собиралась.

— Послушайте, вы сказали следователю, что я работаю у вас.

— И что с того? — недовольно откликнулся Василий Степанович.

— А то, что я у вас не работаю. Это ложь.

— Полагаю, сударыня, вы тоже не были предельно откровенны.

— Это ещё почему?

— Предчувствие, — по слогам выдал он, опалив меня взглядом, после чего снова отвернулся.

— Если вы смеете называть кого-то лжецом, так уж будьте добры предъявить факты.

— Факты? — он резко остановился и вперился глазами в мои глаза. — Факт здесь только один, сударыня…

— Александра Ивановна, — вставила я сердито.

— Александра Ивановна, — с неприязнью повторил верзила. — И данный факт состоит в том, что, не появись я в участке, ваша участь могла бы стать незавидной. Однако этого не случилось. И будет мудро, если вы воспользуетесь данным вам шансом согласно здравому разумению.

— Именно так я и собираюсь поступить.

— Великолепно, — процедил он сквозь зубы. — А за сим разрешите откланяться.

И вновь собрался сбежать, но я преградила ему дорогу:

— Не разрешаю.

— Чего вы от меня хотите, Александра? — возмутился хам.

— Ивановна, — настойчиво повторила. — Хочу, чтобы вы исправили свою маленькую ложь, сделав её правдой.

— Какой правдой? — скривился он.

— Дайте мне работу, Василий Степанович, — не отрывая взгляда, почти потребовала я. — У вас ведь есть такая возможность. Предоставьте её мне.

— А это уже наглость.

— Учусь у вас, сударь.

Верзила склонил голову набок. В его недобрых глазах мелькнуло нечто, что можно было бы назвать неуверенностью, хотя вряд ли такое слово могло бы относиться к данному человеку. Не знаю, из каких материалов ковался его характер, но тут явно принимали участие самые прочные металлы.

— Вы не можете работать, — сказал он с уже чуть меньшей агрессией.

— Отчего же?

— Оттого, что работа, какой я могу распорядиться, не по силу женщине.

— У вас неверные представления о женщинах, Василий Степанович. И я вам это докажу.

— С чего вы решили, что я нуждаюсь в доказательствах?

— С того, что вы до сих пор беседуете со мной.

— Из вежливости.

— Вежливость — чуждое вам понятие, — едко заметила я. — Вы уже заявили господину следователю, что я в состоянии выполнять какую-то работу. Так дайте же мне её. И либо я вам докажу, что ваши убеждения ложны, либо вы удостоверитесь, что не ошибались.

Василий Степанович долго смотрел мне в лицо, не моргая. Затем вдруг развернулся и уверенно зашагал прочь, так и не удостоив меня никаким ответом. Я уже не знала, гнаться за ним опять или плюнуть на эту затею и вернуться к Груне.

Однако внезапно прозвучал его голос:

— Вам юбки мешают ходить? Или вы уже передумали?

Не скажу, что я засияла от счастья, поняв, что Василий Степанович всё-таки уступил мне в нашем споре, но, безусловно, обрадовалась то, что у меня появился шанс получить какую-то работу. И не столь было важно, какую именно, ведь отсидев в заключении пару часов, я была согласна на любое чудо, даже трудиться под надзором хромоного монстра, который и не скрывал своего истинного отношения к ситуации.

Не сомневалась, что он поручит мне нечто-то такое, о чём я вряд ли мечтала. Так и вышло.

Верзила остановил извозчика, молча сел в экипаж. Разумеется, руки мне не предложил и, вообще, делал, по возможности, вид, что меня тут не существует. Впрочем, я была из того века, где мужчины порой вели себя и похлеще. Чего стоят только поступки моего бывшего мужа, а про бои за место в маршрутке вовсе умолчу. Иной раз «судари» из века двадцать первого не отличались поведением от неандертальцев. Так что хамские манеры Василия Степановича можно было считать безобидными.

Он назвал адрес. Ехали в молчании. Вскоре прибыли к кованным воротам, за которыми я разглядела какой-то сад. Кажется, весьма ухоженный и живописный. А ещё мне это место показалось смутно знакомым. И лишь когда мы вошли внутрь и двинулись вдоль тропинки к небольшому строению вдалеке, меня осенило — это же Аптекарский огород! Я читала его историю перед тем, как заснуть в последний раз в своём времени, а затем проснуться в этом!

Да-да! Это был именно он! Я узнала его по старинным фотографиям и описаниям, отчего дух буквально захватило. Я находилась уже не в абстрактном месте, которое едва представляла по каким-нибудь фильмам или упоминаниям из книг, а в конкретном историческом объекте с многовековой историей. И даже более того — именно там, о чём мне довелось узнать перед самым моим появлением здесь.

Магия? Судьба? Просто совпадение?..

Я не знала, как это объяснить, но это было не так уж важно. Благостные чувства переполнили меня, что не ускользнуло от пристального сердитого взора Василия Степановича.

— Чему вы так радуетесь, сударыня? — небрежно поинтересовался он, открывая дверь в небольшой домик, который оказался оранжереей, совмещённой с несколькими другими комнатами пока неясного назначения.

Я отметила, что верзила всё-таки придержал дверь, хотя лицо его отнюдь не сделалось более доброжелательным.

— Люблю природу, — ответила ему. — Очень мило с вашей стороны пригласить меня в сад.

— Это не увеселительная прогулка, — громыхнул Василий Степанович. Его интонации повторила дверь, ухнувшись о проём за нашими спинами. — Вы просили оказать вам услугу, и я вам её окажу. Но не желаю слышать ни единой жалобы, что вам трудно или непосильно.

— Не услышите, — без промедления заявила в его широкую спину, которая вновь оказалась впереди. — Можете не беспокоиться, Василий Степанович.

— Беспокойство — также чуждое мне понятие, — злорадно бросил он.

Мог бы и не уточнять. И так уже было ясно, что большинство человеческих понятий ему чужды, как и чувства.

— Вениамин! — позвал кого-то верзила.

На его зов вышел молодой мужчина. Кучерявый, в забавных круглых очках с маленькими линзами и в белом халате, похожим на медицинский. То, что он не врач, стало понятно при взгляде на остальную одежду: поверх халата был повязан фартук из грубой ткани, а на его высоких сапогах присутствовали следы грязи. Ростом незнакомец был под стать верзиле, может, чуть ниже, а вот телосложением заметно хлипче. Немного сгорбленный и слегка растерянный, будто бы только что проснулся.

— Доброго дня, Василий, — проронил он и тут же уставился на меня. — Доброго дня, сударыня.

Я протянула руку, как того требовал этикет. Вениамин кротко поцеловал мои пальцы.

— Вениамин Степанович Булыгин, — представился мужчина.

— Александра Ивановна Дёмина.

— Рад знакомству, сударыня…

— Не сударыня, — обрубил верзила. — Отныне Александра Ивановна — твоя помощница.

— М..моя?.. — окончательно потерялся Вениамин.

— Ну, не моя же. Ты тут вечно жалуешься, что помощников тебе не хватает. Вот. Пожалуйста. Распоряжайся.

Вот это был поворот. Во-первых, я полагала, что мне придётся работать в подчинении грубияна. Впрочем, другой потенциальный начальник мне понравился куда больше. А, во-вторых, вдруг услышала, как Вениамин аккуратно позвал Василия:

— На пару слов, брат. Прошу нас извинить, Александра Ивановна. Вы пока располагайтесь… — он бегло оглядел оранжерею. — Где-нибудь. У нас давеча только посадка началась, особой красоты не присутствует. Но вот там, в дальней части, уже зацветают хризантемы. Не угодно ли полюбоваться?

— Разумеется. С огромным удовольствием, — улыбнулась я и оставила мужчин одних.

Стало быть, вот оно как: Вениамин и Василий — братья…

Булыгины переговаривались в стороне. Я не слышала их разговора, но почему-то мне показалось, что он был весьма напряжённым. Изредка доносились раскатистые громогласные реплики Василия в духе: «Ну, Вениамин!..» или «Да и чёрт с ним!». Возможно, он говорил «с ней», а может, они уже обсуждали нечто, не касающееся моей скромной персоны. В любом случае Вениамин, похоже, младший из братьев, постепенно сдавался под натиском своего братца-верзилы.

В конце концов ко мне подошёл только Вениамин Степанович, Василий же остался вдалеке. Очки у молодого Булыгина запотели — от волнения или просто от жары, которая стояла в оранжерее. Здесь явно поддерживалась температура выше уличной.

— Александра Ивановна, — сконфуженно обратился ко мне Вениамин, — дело вот в чём. Мне действительно по зарез нужен помощник. Однако… — он оглядел мой наряд, заглянул в глаза и попробовал улыбнуться. — Не поймите меня неправильно…

— Вы переживаете, что я не осилю работу, — помогла я ему.

— Именно, — с облегчением выдохнул Булыгин-младший. — Прошу, не примите за оскорбления…

— Оскорбляться тут не на что, уважаемый Вениамин Степанович. Но могу вас заверить, что опасения ваши совершенно напрасны. Я готова к любому труду. Просто скажите, что именно нужно делать.

— Что ж… — смутился Вениамин и потупил взгляд. — Увы, я не справляюсь один с делами в оранжерее. Мой прежний помощник, Пётр Семёнович, весьма преклонного возраста. Он часто более, а недавно повредился спиной, когда поднимал кадку.

— Кадку? То есть вы ищите человека, который будет работать в саду?

— Не только в саду, — он обвёл ладонью оранжерею. — Видите ли, у нас тут серьёзное предприятие. Аптекарский огород — кладезь лекарственных растений и редких видов, которые мы поставляем даже к императорскому двору. На наших плечах сложнейшая наука.

— Я знаю, — с готовностью подтвердила я. — И не боюсь грязной работы. Если нужно копаться в земле — сделаю это запросто.

— Ох, Александра Ивановна… Не только ведь в земле… Как бы это вам сказать… Различные удобрения… — он сузил глаза. — Как много вы знаете о растениях?

— Немного. Но совершенно точно знаю, из чего делаются некоторые удобрения. Поверьте, меня это не смущает, — я улыбнулась и добавила: — Можете на меня рассчитывать. Я буду исполнять работу вовремя и добросовестно.

— Но ведь порой придётся браться за тяжести… Видите ли, Пётр Семёнович… — Булыгин замялся.

— Сорвал спину, когда поднимал кадку, — договорила я за него. — Разумеется, моя физическая сила не слишком развита. Однако я не беспомощна. И если бы вы разрешили выполнять данную работу, скажем, вдвоём…

— Вдвоём? — насторожился Вениамин.

— У меня есть сестра. Груня. Прелестная и очень исполнительная девушка. Она также нуждается в каком-нибудь занятии.

— Простите, Александра Ивановна, — снова побледнел и взмок Булыгин, — но речь шла всего об одном рабочем месте…

— А мы и будем трудиться, как один человек. Вместе. Жалование разделим пополам. А как только освоимся, то, может, и другая работа найдётся. Не откажите, Вениамин Степанович, — я воззрилась на него умоляюще. — Вы ведь добрый и честный человек. К тому же учёный…

Теперь он слегка покраснел, смущённый моей лестью:

— Учёный — это чересчур высоко сказано. Я тружусь при лаборатории. В прежние времена здесь в самом деле работали значимые умы. Но, увы, сейчас мы в непростом положении. «Аптекарский огород» нуждается в регулярном финансировании. Нам порой не хватает возможностей. Понимаете, растения — капризные создания. Иной раз бесценные образцы могут погибнуть…

— А иной раз их попросту теряют! — вмешался Василий. Я и не заметила, как он вырос рядом с нами. — Ну, так что? Договорились вы? В любом случае мне пора.

— Погоди, брат, — остановил его Вениамин. — Нельзя же вот так…

— Можно, — грубо перебил верзила. — Мне надобно успеть на вечерний поезд до столицы.

— А как же образцы? Их нашли? — взволновался Булыгин-младший.

— Нет. И думается мне, не найдут, — беспощадно заявил Василий Степанович. — Так что придётся новый заказ голландцам посылать. Вернусь из Петербурга — займусь, — он бросил на меня грозный взгляд. — Счастливо оставаться, Александра Ивановна.

После того, как верзила вышел из оранжереи, на прощание громыхнув дверью, что аж задрожали листочки на растениях, я невольно обронила в полной тишине:

— Всё-таки Василию Степановичу не помешало следить за манерами…

— Не судите да не судимы будете, — процитировал святое писание Вениамин. — Василий — человек нелёгкой судьбы. Не дай бог никому пережить то, что пережил он.

Я тут же прикусила язык и постаралась скорее извиниться:

— Простите, Вениамин Степанович. Я вовсе не желала оскорбить вашего брата…

— Я понимаю, — печально кивнул он. — Просто поверьте мне на слово, Василий — хороший человек.

— Разумеется. Не сомневаюсь.

Мне пришлось кривить душой, потому что подобного мнения о Булыгине-старшем я отнюдь не разделяла. А вот его младший брат действительно показался мне человеком доброжелательным и совестливым. В итоге Вениамин не только не отказал взять меня на службу, но и разрешил работать вместе с Груней. Более того, когда я заикнулась о том, что мы временно находимся без жилья, Вениамин Степанович любезно предложил поселиться нам во флигеле.

— Увы, удобства оставляют желать лучшего, — сокрушённо констатировал он, показывая мне малюсенькую комнатку с печкой и грубо сбитой кроватью. — Но если в данный момент вы испытываете жилищные трудности…

— Мы будем рады безмерно! — заверила я его, и тут уж кривить душой не пришлось ни капли.

В нумера я возвращалась окрылённая. Моё настроение даже не испортило очередное столкновение с Каллистратом Андреевичем, чья вытянутая от удивления физиономия встретила меня на входе. Мне не только удалось сохранить невозмутимое выражение лица, но и позлорадничать в душе, что его план сгноить меня в тюрьме с треском провалился.

— И снова здравствуйте, Каллистрат Андреевич, — почти весело заявила в лицо Минину. Впервые я готова была согласиться с Булыгиным хотя бы в том, что хозяин постоялого двора — вылитый прощелыга. — В моё отсутствие никаких происшествий не случалось?

— Абсолютнейше никаких, — ответил Минин с бегающими глазами. — А как же вы, позвольте узнать-с, ушли от правосудия?

— С чего бы мне уходить от правосудия, ежели я ничего не нарушала? Господин Толстов во всём разобрался и признал меня совершенно невиновной.

— Рад слышать, сударыня, — без тени радости прокомментировал Каллистрат Андреевич. — Что-с, в таком случае доброго вам вечера.

— Один вопрос. Не находились ли вещи, что были украдены из моей комнаты?

— Нет, сударыня. Не находились.

— Но вы ведь оповестите меня, если что-то изменится?

— Всенепременно-с, — хладнокровно ответил Минин, после чего стало понятно, что вещи мои не найдутся примерно никогда.

Разумеется, не были никаких сомнений, что хозяин этой ночлежки прекрасно знает, кто меня обворовал и куда затем подевал наворованное. Скорее всего, Минин и указал грабителю на подходящий момент для преступления. А может, и сам он был тем грабителем. Однако тут я была полностью бессильна.

Так что просто поднялась в комнату, где застала зарёванную Груню в почти бессознательном состоянии. Увидев меня в дверях, девушка тотчас кинулась мне на шею.

— Александра Ивановна! Сашенька! Родненькая! Живая! Живая! Живая!

— Живая я, Груня, живая, — убеждала её, пока она яростно расцеловывала меня во все щёки.

— Слава богу! Слава богу, Сашенька!

Тут мне хотелось сказать, что не совсем «богу», а скорее его полной противоположности со шрамом на половину лица и хромой ногой. Но, возможно, именно бог послал ко мне Булыгина в тот момент.

— Груня, Груня, всё хорошо, — снова и снова повторяла я, надеясь, наконец, успокоить бедную девушку. — Всё даже лучше, чем было.

— Да как же это лучше? Вещички наши…

— Вещички жалко, — согласилась с ней. — Но есть и хорошие новости.

— Какие ж?.. — она глянула на меня несчастными и удивлёнными глазами.

Я рассказала Груне о том, что случилось в участке: про доброго бродягу, про появление Василия Булыгина и о его брате, с которым нам теперь предстояло работать в Аптекарском огороде.

— Взаправду так?.. — не верилось Груне. — Не шуткуете, барышня?

— Никаких шуток, Груня. Всё правда, как на духу.

Она всплеснула руками и вновь стала воздавать хвалу небесам.

Сейчас я во многом разделяла её чувства. Разумеется, возиться с растениями — не предел моих мечтаний. Я хотела работать в медицине, помогать людям, спасать жизни, а не сверяться по лунному календарю, в какую фазу лучше всего сажать те иные образцы. Но, во-первых, заработок был жизненно необходим, особенно с учётом недавнего ограбления. Во-вторых, в садоводстве я кое-что понимала. Не даром же занималась огородом на даче, которая когда-то у меня была.

Аптекарский огород представлял собой немного другой ассортимент растений. Там не нужно было окучивать картошку и думать, куда девать годовой запас кабачков. Но принципы ведения хозяйства наверняка были схожи. Впрочем, мне уже скоро предстояло всё это узнать на личном опыте.

В тот же вечер мы с Груней перебрались во флигель при оранжерее. Пространство было тесноватым даже для одного человека, но мы не роптали. Навели вместе кое-какой уют. Поначалу она пыталась отлучить меня от уборки, однако я напомнила ей, что отныне мы наравне, и нам обеим предстоит немало потрудиться.

Как и предупреждал Василий Степанович, а позже — и его брат Вениамин, работа оказалась непростой. Престарелый Пётр Семёнович, который здесь жил и трудился прежде, а ныне уехал на лечение к дочери в деревню, знал все нюансы, поскольку много лет помогал в этом нелёгком деле. А теперь Вениамину Степановичу приходилось оперативно посвящать нас с Груней во все подробности, при этом сам он много и активно трудился в лаборатории, где изучал свойства разных растений и разрабатывал новые лекарственные средства.

В основном он составлял различные порошки, настойки, мази, иногда крема и эликсиры на масляной основе. Всё это он проделывал в одиночестве, истово преданный своему поприщу. Когда нам с Груней не нужна была его помощь или совет, Вениамин Степанович тут же запирался у себя. А меня так и подмывало заглянуть к нему по какому-нибудь поводу.

Сама я была далека от исследовательской работы и желала каким-то образом получить возможность работать практически. И всё-таки это был хороший шанс изучить современную для текущего времени фармакологию, а заодно понаблюдать за работой учёного. Под разными предлогами я иногда заходила к нему, ненавязчиво предлагала помощь, на что Булыгин-младший обычно смущённо отказывался. А я не могла ему сказать прямо, что кое-что понимаю не только в поливе укропа и акации.

В один из таких дней застала его за приготовлением мятных капель, которые применялись при желудочных болях. Вениамин Степанович смешивал ингредиенты в пробирке, встряхивал, а затем тщательно фиксировал в журнале пропорции и получившийся результат.

— Хотите улучшить рецептуру? — спросила тихо, поскольку Булыгин даже не обратил внимания на моё появление.

— А?.. — обернулся он. Быстро поправил очки и кивнул: — Да, подумываю над тем, чтобы увеличить концентрацию активного вещества. Возможно… Ох, впрочем, не буду вам забивать этим голову, Александра Ивановна.

— Нет-нет, мне правда интересно.

— Ну, что ж… Мне подумалось, что при тяжёлых расстройствах есть смысл повысить дозировку. Но что, если дозировку оставить прежней, при этом усилить действующий компонент? Скажем, добавить в мятные капли гвоздичный концентрат…

— Это может вызвать аллергическую реакцию, и вероятность передозировки с побочными эффектами станет выше.

— Вы правы, — удивлённо пробормотал Вениамин Степанович. — А… откуда вы знаете?

— Просто логика, — оправдалась я быстро.

— Да-да, да-да, — покачал он головой. — Об этом я не подумал… Вам бы медицине обучаться, Александра Ивановна… М-да… Знаете, это ведь действительно было так просто, а я не подумал. Вот что значит новый взгляд. Василий всегда говорил, что нужно глядеть на вещи с разных ракурсов.

— Василий Степанович такое сказал? — усомнилась я.

— Конечно. Мой брат — человек самых прогрессивных мнений. Даже мне за ним не поспеть.

«Да неужели?» — так и хотелось съязвить, но я смолчала. Вместо этого невзначай уточнила:

— А Василий Степанович пока не вернулся из поездки?

— Завтра должен прибыть. Должно быть, снова произошли какие-то трудности.

— Какие, например?

— Ох, — махнул рукой Вениамин и снова уставился в журнал. — Сложное дело он задумал. Он уж и к Тихонравову обращался с прошением…

К Тихонравову… К ректору МГУ. Тут мне стало по-настоящему любопытно:

— А что за прошение?

— Видите ли, — Булыгин-младший почему-то сконфузился, — Василий замыслил организовать специальные женские отделения при Университете.

— Женские?.. — я чуть не подавилась.

— Понимаю, звучит безумно, — кивнул Вениамин. — Однако брат очень верит в такое начинание. Считает, что образованных людей у нас недостаёт, и что женщины могут восполнить пробелы во многих областях. В том числе в медицине.

А вот это прозвучало в самом деле безумно…

— И что же Тихонравов? — осторожно уточнила я.

— Отказал, — вздохнул Вениамин Степанович. — Его можно понять. Дело затратное и противоречивое. Василий готов был спонсировать предприятие, однако тут не только рублём помогать надобно. Тут, видите ли, как вам сказать… нужна идейная основа.

Пожалуй, в тот момент моё отношение к Василию Булыгину всё-таки немного изменилось. Совсем чуть-чуть, незначительно. Однако я уже готова была с осторожностью предположить, что, возможно, этот мужчина не настолько кошмарен, каким пытается показаться. Его затея была не столько безумной, сколько по-настоящему прогрессивной. И Вениамин был прав: прежде чем затевать такие поворотные реформы в обществе, нужно подготовить для начала общественное сознание.

— А что же в Петербурге? Легче с этим? — спросила я.

— Столица ведь, — пожал плечами Вениамин. — Иные нравы, иные взгляды.

— И там… Есть подобные инициативы?.. — мой вопрос прозвучал с надеждой.

Булыгин поправил очки и ответил:

— Насколько мне известно, нет. Но… Возможно, случится в скором времени. Сейчас Василий направился в общину сестёр милосердия. Им также требуется финансовое обеспечение, этим и занимается мой брат.

Фигурально выражаясь, моя челюсть уже валялась на полу. Мало того, что я узнала почти невероятные факты о деятельности одиозного господина Булыгина-старшего, так вдобавок мне сообщили, что прямо сейчас уже существует некая организация для женщин, имеющих отношение к медицине, причём Василий (кто бы мог подумать?!..) помогает им рублём.

— Вениамин Степанович, — осторожно, дабы ничем не выдать своего истового интереса, начала я, — так вы говорите, что община эта располагается в Санкт-Петербурге?

— Да-да, именно там, — поспешно ответил Булыгин-младший, вновь переключаясь на свою работу.

Полагаю, ему хотелось скорее остаться в одиночестве, чтобы посвятить себя дальнейшим размышлениям, однако я решила, что позволю себе ещё немного расспросить его.

— А как именуется эта община?

— Крестовоздвиженская.

— И что же, там проходят медицинскую подготовку женщины?

— Да-да, — Вениамин уже уткнулся в свой журнал и почти прекратил обращать на меня внимание. — Самые азы. Видите ли, этот корпус создан, скажем так, с практическими целями. Для помощи раненным на полях сражений. Миссия воистину благородная и богоугодная. Но, безусловно, трудная для женской доли, — тут ему отчего взгрустнулось, и он вновь отодвинул записи. — По большей части, туда принимаются женщины из высших сословий. Часто в общину вступают вдовы погибших служившев, кто отдал свою жизнь за Родину. И, несомненно, для сестёр это не просто жертва или прихоть, это долг чести, сопряжённый с немыслимыми лишениями и опасностью…

Он ещё что-то говорил, но сознание моё было уже полностью захвачено главной мыслью — надежда жива, и в этом мире у меня есть реальный шанс продолжить заниматься тем, что всегда было моим призванием. Я должна попасть в эту общину…

— …Разумеется, не всякая дама способна примкнуть к подобному движению, — прервал мои мысли Вениамин. — Для желающих действуют строгие требования, испытания духа и практических знаний, — он замолчал и повернулся ко мне. Должно быть, я не настолько искусно притворялась, чтобы одурачить даже такого простодушного человека. — Александра Ивановна, о чём вы размышляете?

— Да пустяки, — отмахнулась я, не желая преждевременно распространяться на тему своих будущих планов. Ну, какому работодателю понравится, если его подопечная, не успев приступить к своим обязанностям, уже мечтает свалить в другое место? Так что пришлось в который раз отвлечь внимание Вениамина Степановича, дабы не усугубить его подозрений: — Ох, чуть не забыла. Для флорентийских ирисов нужна ещё подкормка. Они только-проклюнулись, но стеблям явно не хватает питательных веществ. Кстати, вы знали, что эти цветы использовались для розовых пилюль Парацельса?

— Нет, не знал, — мгновенно заинтересовался Булыгин и повернулся ко мне всем корпусом, взволнованно поправил очки. — А что это за пилюли такие?

— Как? Вы не знаете? — удивилась я. — Эти пилюли знаменитый врач использовал для борьбы с чумой. Туда ещё входили опилки кипарисового дерева, измельчённая гвоздика... М-да, запамятовала полный состав. Впрочем, неважно. У нас, слава богу, давно нет эпидемии чумы.

— Слава богу, слава богу, — согласно закивал Вениамин. — А откуда вам известно об этих пилюлях?

Тут я немного растерялась:

— Как-то попадалось в одной книге… Уже не помню, в какой…

— Если вам снова попадётся эта книга, не могли бы вы поточнее разузнать состав и сообщить мне? — с надеждой попросил Булыгин.

— Разумеется. Обязательно сообщу.

— Буду благодарен, — он улыбнулся, и от этой улыбки меня внутренне озарило.

Я отлично помнила, где именно указано данное снадобье, — о нём рассказывалось в той книге, что прислал мне В. Б., и которая чудом всё-таки сохранилась у меня, поскольку я взяла её с собой в тот день, когда нас с Груней обворовали. И такая крохотная деталь вполне могла бы послужить зыбким мостком в первом доверительном отношении между мной и Вениамином.

Он вновь погрузился в свою работу, а я направилась в оранжерею, где в это время Груня распутывала ветви плюща. Заприметив моё приподнятое настроение, девушка почему-то нахмурилась.

— Чего это вы, Сашенькая, осчастливились?

Груня так и не научилась звать меня на «ты». Впрочем, Вениамина это вроде бы не смущало. И я перестала требовать от Груни перестроиться.

— Мысль у меня одна появилась, — объяснила ей предельно абстрактно и перетащила ведро с водой поближе к мешку с удобрением, чтобы развести подкормку в нужной пропорции.

Наш вроде бы ничем непримечательный труд, на самом деле таил в себе немало «подводных камней» и хитростей. Многое приходилось вспоминать из прежней жизни, но большинство познаний нужно было обновлять, поскольку реалии вокруг были иными. Это в двадцать первом веке легко пойти в садоводческий магазин, купить всё для сада и огорода, причём уже с инструкцией и мерным колпачком. А в веке девятнадцатом таких удобств не предполагалось.

— И чего вам неймётся всё?.. — вздохнула Груня, рассуждая скорее сама с собой. — Идеи ваши всякие… Беда одна. Вот и Вениамин Степанович себя не жалеет совсем. Бледный ходит, что снег в сугробах. А худой какой…

Груня утёрла лоб рукавом и снова протяжно вздохнула, да так печально, будто уже хоронить собралась Вениамина Степановича. После чего слезла со стремянки и как бы невзначай двинулась в сторону лаборатории. А я продолжила ухаживать за ирисами.

Вечером во флигеле я полностью погрузилась в перечитывание книги, ища нужное место в тексте. Можно было бы принести Булыгину-младшему книгу целиком, но я сочла, что это может выглядеть чересчур подозрительно, особенно, если он заметит внутри печать университета МГУ. Откуда у простой девушки, коей я представлялась, может оказаться подобная книга?

Конечно, это могло как-нибудь вывести меня на след В. Б., особенно, если бы я показала Вениамину Степановичу его письма, но вместе с тем могло и скомпрометировать. Булыгин-младший казался человеком не только честным, но и настолько увлечённым своей деятельностью, что до сплетен о других ему попросту не было дела. И всё же сцена в кабинете ректора была всё ещё жива в памяти: если уж Толстов не узнал герб на письме В. Б., то откуда его мог знать полуучёный-полуотшельник, денно и нощно торчащий в своём маленьком мирке? А вот неудобные вопросы это вполне могло спровоцировать, причём не по злому умыслу или желанию поставить меня в неудобное положение. Вениамин был иного сорта человек.

Я всё больше утверждалась во мнении, что В. Б. не только подделал свою печать, но и был вовсе не тем, за кого выдавал себя. Скорее всего, он никакой не дворянин, а простой работник при Университете, да и инициалы его — вероятно, придуманы. Хотя — зачем? Людей с такими инициалами сколько угодно: взять, например, братьев Булыгиных. У обоих эти буквы присутствовали в инициалах, как наверняка ещё у миллиона других мужчин и женщин. Единственное, в чём я не сомневалась, что В. Б. действительно отправился на войну. О таком уж точно врать не стоит. Война — не шутки…

Меня отвлекло от мыслей грозное сопение Груни: она стояла над столом и в поте лица беспощадно мяла громадный кусок теста. Бедняжка аж взмокла вся от натуги.

— Что ты делаешь?

— Да пироги затеяла, — объяснила Груня, снова берясь за работу.

— Куда нам столько пирогов? Никак на базаре продать хочешь? — пошутила я.

— Как же, на базаре, — проворчала она. — На базарах такими пирогами ни в жизнь не торгуют. Там, знамо, завсегда начинки не доложуть. А у меня пирожки сытные, полнобрюхие. Такие Вениамин Степанович, чай, и не пробовали даже.

Ах, вот оно что… Вениамин Степанович…

Сложно было не заметить Грунин интерес к этому тихому и застенчивому мужчине. Но если со мной Вениамин Степанович держался скорее отстранённо и до некоторой степени дружелюбно, то Груни он будто бы пугался, когда она то и дело оказывала ему знаки внимания. Страшно было представить, как он отреагирует, когда Груня притащит ему пироги. Надеюсь, хотя бы под стол не спрячется.

— Может, тебе помочь? — на всякий случай предложила я.

На что Груня только руками замахала:

— Не надобно! Не надобно, Сашенька! Сама я! Сама!

Она как будто чёрта отгоняла — с такой прытью и ревностью, что мне оставалось лишь отступить и уткнуться в книгу, дабы не травмировать её нежную психику. Однако просидела я недолго. Во флигель постучали. Настойчиво и твёрдо, что тут же дало понять — это точно не Вениамин.

— Войдите, — я выпрямилась на стуле и потуже натянула пуховую шаль на плечи.

В нашей пристройке всегда было тепло, однако сейчас я вдруг ощутила, как по коже пронеслись ледяные мурашки. Словно заранее знала, что порог переступит Василий Булыгин. Ему пришлось пригнуться чуть ли не в пополам, дабы преодолеть низкий проход. А когда его мощная фигура очутилась полностью внутри, в нашем флигеле почти не осталось свободного пространства. Булыгин упирался в потолок головой, с его обуви на дощатый пол стекала грязная вода. Однако Василий Степанович не извинился и не поздоровался. А просто скинул на пол какой-то мешок.

— Образцы новые, — заявил он, комментируя свои действия. — С Петербурга передали.

Он что, решил, будто я должна его за это сейчас благодарить, теряя сознание? Серьёзно?

— Добрый вечер, сударь, — как бы напомнила я, что именно он упустил.

Василий Степанович отреагировал ещё более вызывающим образом:

— Да ночь уже почти, Александра Ивановна. А вы всё глаза ломаете, — он ткнул в книгу на столе.

— Вот именно, что ночь, — подчеркнула с особым нажимом. — А поздние визиты в гости, знаете ли, порой вызывают некоторое недоумение.

— Стало быть, хорошо, что я по гостям не хаживаю ни в какое время, — нагло парировал верзила, к которому я почти потеплела за время его отсутствия, но при первом же своём появлении он умудрился заново срезать все свои «плюсики» под ноль.

— Да отчего же? — совершенно наивно удивилась Груня. — Вы ж заходите-заходите. Я тут пирожки приладилась стряпать. Час-другой, да готовенькие будут. Вы располагайтесь, Василий Степанович! Не побрезгуйте.

«Да что ж ты творишь, Груня?!» — так и хотелось мне прикрикнуть на неё в гневе. Этот хам заявился без приглашения, чуть ли не ночью. Не мог до утра со своими саженцами обождать? Нет, ему сейчас приспичило! Зашёл, как к себе домой, а его ещё обхаживать надо? Обойдётся! Пирожков ему через два часа! Ага. Ща-а-аз!

— Пирожки, говорите?.. — явно подобрел Булыгин. Потом встретился с моим неприкрыто враждебным взглядом и тотчас вернулся к своему привычному амплуа: — Некогда мне прохлаждаться, барышни. Рано утром снова по делам уеду. А образцы сейчас занёс, чтобы не забыть, — будто отвечая на мой молчаливый укор, добавил Василий. — Всего доброго.

Не дожидаясь ответа, Булыгин развернулся к выходу. Хорошо, что не снёс что-нибудь, как слон в посудной лавке, но грохнуть дверью всё-таки не забыл.

Груня покачала головой ему вслед. А у меня непроизвольно вырвалось:

— Болван неотёсанный!..

Василий Степанович вряд ли слышал моё гневное замечание, а вот Груня расслышала и почему-то сердито нахмурилась:

— Негоже, Сашенька, такого человека напраслиной винить. Поди, окромя Василия Степановича, никто б за нас не вступился.

— Единственное доброе дело не искупает его хамского поведения, — аргументировала я и снова постаралась сосредоточиться на книге.

Однако следующая реплика Груни заставила меня поднять голову:

— От горя любой осуроветь может…

— От какого это горя? — ничего не поняла я.

Продолжая выделывать тесто, названная сестрица моя спросила:

— А вы, чай, не знаете?

— Нет, не знаю.

Она поглядела на меня исподлобья:

— Жена егойная померла. С дочуркой старшой.

— Умерла? Отчего? — тут уж мне совсем стало не до чтения.

— От хвори какой, кто их знает. Василий Степанович на службу военную ушёл, раненный был. Вы что ж, не заметили, Сашенька? Вона как посекло его бедного, — она понизила голос: — Говаривают, ноги лишился и чуть без глазу не остался. Вон, хромый весь ходит. А шрам какой страшенный! Ужасть одна! Да только не виноват он. С госпиталя вернулся, а жены и дочи-то нет уже. Представьте, каково? Вот и ожесточился, и смурной всякий день ходит. А как мужику без женской ласки? Беда да горе одно! — Груня свирепо потрясла белёсым от муки кулаком над головой. — А вы всё шипите на него, Сашенька, ведь это грех большой. Пожалели б лучше!

— Вот ещё, жалеть его… — пробормотала я себе под нос и тут же язык прикусила.

И вправду, что ж я гневаюсь? Может, и хам он, и манерами не блещет. Да только Василий Степанович от беды меня спас, работу дал… Конечно, все его благодати творились всегда с какой-то грубостью, будто человек не добро делал, а пакости задумывал. Но ведь никакими пакостями он не прославился, меж тем хорошего немало учинил.

Вениамин тоже как-то обмолвился вскользь, что судьба у его брата была не из лёгких. Однако я и вообразить не могла, насколько жестокие испытания выпали на долю Василия. Неужели всё это могло случиться с одним человеком?!..

Вдруг я вспомнила собственную жизнь, уже прошлую. Как потеряла одновременно и мужа, и карьеру, и здоровье. Как в одночасье разлетелся на куски мой мир. Как буквально всё, чем я жила и во что верила, истёрлось в прах. И что меня ждало дальше? Скорбь, уныние, пустота, отвращение ко всему и всем, а особенно — к себе самой…

Вспомнила, как ненавидела себя, своё собственное тело, невозможность нормально двигаться. Постоянно думала о том, чего я лишилась. Жила будто в вакууме… И это притом, что в моё время у меня было немало возможностей даже в таком положении. Да, каждое действие давалось через больно. Да, на самые примитивные перемещения, которые раньше не замечались вовсе, у меня уходили минуты, а то и часы. Но что-то же мне оставалось доступным, а я продолжала смаковать эту боль. И, если уж честно, так до конца и не смирилась со своим состоянием, не нашла себя заново.

Так может, нечто похожее происходило и с Василием?..

Я бы не сказала, что он выглядел обиженным и угнетённым. Положа руку на сердце, вообще назвала бы его даже чересчур энергичным и деятельным. Он ни разу не походил на затравленного несчастьями бедолагу. Но вот сердце его… явно ожесточилось.

— Груня, — обратилась я уже немного спокойнее и тише, — а тебе откуда такие породности известны?

Моя собеседница пожала плечами. Процесс приготовления пирожков уже достиг стадии формирования отдельных заготовок из теста, которые Груня любовно раскладывала на столе.

— Авдотья Филипповна, что с баранками на углу торгуить, говорила. Да и Нюрка, что у церковки торчит целыми днями, того же самоё сказывала. И Вениамин Степанович… — Груня вдруг зарделась. — Вениамин Степанович говорили мне как-то… Я-то вызнавала, какие пирожки ему по нраву — с капусточкой али с яблоком. А он так вздохнул и сказал: «Ах, Агриппина Никифоровна, в отрочестве мы с Василием, бывало, пойдём на речку, накупаемся. Он так плавал хорошо. Никогда мне было за ним не угнаться. А потом, придём домой… Маменька ругается… А нянюшка наша, Софья Мироновна, головой покачает и пальцем пригрозит, чтобы её задобрить. А сама нас тотчас на кухню тихонечко проведёт и пирожками капустными накормит… Только из печи…».

Судя по тому, как достоверно, со всеми интонациями Груня передала эти слова, не осталось сомнений, что пересказ её был весьма точен. Она даже изобразила выражение лица Булыгина-младшего. Что ж, похоже, у Груни имелись скрытые актёрские навыки. Зря я думала, что она неспособна разыграть спектакль. Просто ей «сцена» походящая нужна.

Я улыбнулась, заметив, что начинку она заготовила из капусты, и решила больше не отвлекать Груню от её стратегически важной миссии.

На следующий же день я принесла Вениамину Степановичу рецепт пилюль, который мне удалось переписать из книги.

— Так-так, — заинтересованно изучал мои записи Булыгин-младший. — Опилки кипарисового дерева, флорентийские ирисы, бутоны гвоздики, ароматический тростник, алоэ, лепестки четырёхсот красных роз… — зачитал он вслух и задумался.

Я недолго выждала, что он мне ответит, однако Вениамин молчал. При этом было заметно, что в голове у него происходит активная умственная деятельность.

В конце концов я не стерпела и задала вопрос:

— Каковы ваши мысли на данный счёт?

— В Аптекарском огороде имеются все необходимые составляющие, — пробормотал Булыгин то ли в ответ на спрошенное, то и рассуждая сам с собой.

— Так и есть, — с радостью подтвердила я. — Оттого и подумалось мне, что рецепт может пригодиться.

— Несомненно, — согласился Вениамин Степанович. — Я определённо должен попытаться воспроизвести данное снадобье. Кто знает, не вернётся ли хворь…

Меня немного задело, что он произнёс «я», но уже будто бы забыл о моём существовании, увлёкшись новой идеей.

И вдруг Булыгин воззрился на меня:

— Александра Ивановна, мне крайне неловко просить о подобном…

— Ну, что вы, — с какой-то робкой надеждой заверила я. — Мне радостно и гордо быть полезной вам.

— Спасибо, — скромно улыбнулся Вениамин Степанович. — Вы — исключительная женщина… Конечно, всякая женщина и мужчина по-своему исключительны… — тут он покосился на принесённые Груней пирожки, оставленные на столе. В голосе Булыгина-младшего робко зазвенела нежность. — И всё же, благодаря вашим особым качествам, которые не ускользнули от меня, я смею надеяться…

В этот момент я слегка напряглась. Нет, я ни разу не замечала со стороны Вениамина каких-либо двусмысленных намёков. Однако в силу его молодости и одиночества всяко могло случиться.

Он помолчал ещё немного, а затем порывисто выдал:

— Не откажете ли вы мне в милости стать моей… ассистенткой? — Вениамин Степанович поглядел мне в глаза с такой мольбой, будто и впрямь просил руки и сердца.

Но, полагаю, в парадигме мира Булыгина-младшего данная просьба была куда волнительней. Как и для меня.

— Разумеется, — ответила с готовностью. — Для меня это будет честью.

— Спасибо, Александра Ивановна, — выдохнул Вениамин. — Видите ли, у меня в данный момент немало различной работы. И ваша помощь станет совершенно неоценимой. Тем более, что я вижу ваш живой интерес к науке. Признаться, впервые встречаю подобную женщину. Разве что Ольга… — он осёкся и быстро отвернул взгляд.

— Ольга — это ваша невеста? — всё-таки любопытство во мне победило чувство такта.

— Бог с вами, Александра Ивановна! — зарделся Булыгин. — Никакой невесты у меня отродясь не бывало. Знаете ли, не до этого мне…

«Нужно будет невзначай сказать Груне, — подумалось мне. — То-то она обрадуется…»

— Нет-нет, — продолжал Вениамин Степанович. — Ольга была супругой Василия. Ныне покойной супругой. Впрочем, вам, должно быть, неинтересно подобное.

Как бы мне ни хотелось согласиться с ним, а интерес у меня всё же взыграл. Не знаю, для чего мне эта информация, но иногда ведь полезно узнать какие-то личные подробности о жизни людей, с которыми имеешь дело. Хотя бы просто для общей осведомлённости, не более…

— Выходит, Василий Степанович — вдовец, — я сделала вид, что прежде пребывала в неведении. — Ужасная трагедия. Такой мужчина в самом расцвете лет…

— Да-да, — сокрушённо кивнул Вениамин. — В скором времени Василий бы мог разжиться внуками… Всё-таки ж ему уже тридцать пять, а Наталье пятнадцатый год бы пошёл…* Да только жизнь зачастую коварна и жестока.

Наталья… Стало быть, так звали дочь Василия. Ольга и Наталья умерли, пока он находился в военном госпитале. Но тут мне вспомнилось, будто бы Груня упомянула, что Наталья являлась «старшей». А это значило…

— И что же? Василий Степанович ныне совершенно один? — мягко спросила я, стараясь придерживаться рамок приличия.

— Один, — печально ответил Вениамин. — Лишь в младшей дочери своей видит он единственный источник света… Агаточка — славная девочка. Умница и, верно, красавицей вырастет. Ликом пошла в мать свою Ольгу…

Может, мне бы и хотелось гадко пошутить на тему, что оно и к лучшему. Василий-то красотой не блистал. Но я внутренне одёрнула себя. Во-первых, глупо и жестоко судить о человеке по внешности, да и не по-христиански. Во-вторых, если бы не шрам на лице, Булыгин-старший выглядел бы куда привлекательнее. Если уж совсем начистоту, он был красивым мужчиной — именно суровой мужской красотой, с волевыми крупным чертами, порой резкими, которым только добавляли остроты черты его характера и поведения. Даже жаль, что Василий родился не в двадцать первом веке. В моё прошлое-будущее время с такими вещами успешно боролись при помощи лазера.

Впрочем… В народе говорят, что шрамы мужчину украшают. Я, конечно, не видела в увечье Булыгина никакого украшения, но почти готова была с натяжкой согласиться, что это могло бы стать элементом шарма, если бы Василий хоть немного проявил харизму.

— Ох, Александра Ивановна, наболтал я вам тут… — потряс головой Вениамин. — Наши семейные горести вам ни к чему. Дело прошлое. А жить надо с надеждой на будущее.

— Вы абсолютно правы, Вениамин Степанович.

— Рад слышать, что мы запросто находим общий язык, — улыбнулся он. Я уже собралась уходить, так как работу в оранжерее пока никто не отменял. Но внезапно Булыгин снова заговорил: — Александра Ивановна, могу ли я вас ещё кое о чём попросить?

— Разумеется. Просите, сколько угодно, если я в силах помочь вам.

— Спасибо… — он потупился, сделал глубокий вдох, а затем вытащил из тумбочки какую-то коробочку с голубой атласной лентой. — Не затруднит ли вас передать это Агриппине Никифоровне?

Вениамин снова глядел с умоляющей жалостью, а я еле сдержалась от улыбки.

— Конечно, передам. Мне нетрудно.

— Спасибо. Спасибо большое! — Булыгин тотчас воткнул мне в ладони подарок.

— Но почему бы вам не сделать это самому, Вениамин Степанович? — вполголоса предложила я.

Вениамин резко отвернулся. Лицо его запылало багрянцем.

— Нет-нет. Я… Мне… Очень нужно поработать сейчас. А вы… Вы всё равно сейчас встретитесь с Агриппиной Никифоровной…

— Не беспокойтесь, — поспешила я его заверить. — Я немедленно передам.

— Нет-нет! — спохватился он. — Немедленно не надо. Лучше… Лучше… как-нибудь потом… Впрочем, можно и сейчас…

Я всё-таки не сдержала улыбки:

— Постараюсь выбрать самый подходящий момент, Вениамин Степанович.

— Спасибо, — с облегчением выдохнул он. — Спасибо вам, Александра Ивановна.

—————————

* — тут следует сделать уточнение о возрастных понятиях того времени. «Тридцать пять» — это даже не совсем «в самом расцвете лет», а скорее уже вполне солидный возраст для мужчины. Его пятнадцатилетняя дочь вполне могла быть на выданье. Так что Вениамин Степанович рассуждает согласно представлениям своей эпохи.

— Мне?! Подарочек?! — от Груниного радостного визга нежные лепестки растений в оранжерее заколыхались, как при порыве ветра.

Её возглас уже почти перешёл в ультразвук, хотя она даже коробочку не открыла. А когда открыла… Ох, меня чуть ударной волной не снесло. Груня радовалась, как малый ребёнок, хотя в упаковке оказался всего лишь платок — небольшой, вроде носового. С кружевными оборками и вышивкой в виде инициалов А. Т. — «Агриппина Тимофеева».

Эта вроде бы такая крохотная и незначительная деталь на столь простой утилитарной вещице сразу придала подарку особый, сакральный смысл. Ведь Вениамин Степанович не просто приобрёл какой-то там первый попавшийся платок, но ещё и озаботился, чтобы украсить его индивидуальной символикой.

Впрочем, Груня не сразу поняла значение этих символов — она была неграмотной. Её радовал уже сам факт подарка. Вот что значит, внимание гораздо важнее самого презента.

— А вот эти вот вензелёчки, это что такое? — наивно спросила Груня.

Я снисходительно улыбнулась:

— Это буквы твоего имени и фамилии.

— Моего имени… — повторила она зачарованно, едва сдерживая слёзы. — Моего самого имени?..

— Твоего, твоего, — подтвердила я и тут же заметила печаль в её лице. Былая радость вдруг улетучилась, как и не было её. — Ты расстроена, что не можешь прочесть?

— Да куда уж мне… — пробормотала Груня. — Вениамин Степанович мужчина учёный да книжный…

— Ты тоже можешь научиться читать, — заверила я её. — Можешь уже выучить буквы своего имени и фамилии. Гляди, — я показала на уголок платка: — Это буква «А», что значит «Агриппина», а это буква «Т», что значит «Тимофеева».

Я взяла в руки маленькую садовую лопатку и вывела на поверхности земли под кустом две наклонные черты с перекладиной посередине.

— Буква «А» пишется вот так. Давай, — я протянула лопатку Груне. — Попробуй сама нарисовать.

— Бог с вами, Сашенька, — яростно замотала она головой. — Ещё чего — наукам мне учиться.

— Это нетрудно, просто попробуй, — увещевала я мягко.

Груня покосилась на меня недоверчиво, но в конечном счёте лопатку она всё-таки взяла. Неумело и коряво попыталась повторить мои действия. Получилось не слишком похоже, да и инструменты для обучения такому делу были ни самыми подходящими.

Мне пришло в голову, как можно улучшить процесс: в лаборатории Вениамина Степановича была доска для письма и кусочки мела, которыми он выводил химические формулы, делая расчёты. Я оставила пока Груню и пошла к Булыгину-младшему, дабы попросить у него мел. Однако хозяина кабинета на месте не оказалось.

Я решила, что без одного малюсенького кусочка он как-нибудь переживёт. Взяла из коробки мелок и уже собиралась возвратиться обратно в оранжерею. Но тут мой взгляд упал на рабочий стол. Невзирая на свой обычный не самый ухоженный внешний вид, в работе Вениамин Степанович придерживался строго распорядка. Настольное пространство было организованно с педантической выверенностью: папки и тетради хранились в определённой очерёдности и на отведённых места, письма Булыгин-младший систематизировал в отдельном ящике, раскладывая в нужном порядке.

Именно этот ящик и заинтересовал меня. Я стала аккуратно перелистывать конверты один за другим, выискивая знакомую мне печать. А вдруг среди многочисленной корреспонденции Вениамина найдётся точно такой же экземпляр? Он ведь вёл переписку с самыми разными людьми — чем чёрт ни шутит…

— Что это вы делаете, Александра Ивановна? — раздался суровый голос в противоположной части кабинета.

Я вскинула голову и увидела Василия, который стоял в дверях и недоверчиво сверлил меня своими убийственными глазищами.

Неловко получилось…

Я тут же отдёрнула руку и спрятала за спину, будто и впрямь стянула что-то. Булыгин прохромал мне навстречу, не переставая пристально вглядываться в моё лицо.

— Я всего лишь одолжила у Вениамина Степановича мел, — спокойно и твёрдо заявила в суровое лицо.

Для верности продемонстрировала ему то, что находилось у меня в ладонях. Василий внимательно изучил мои пальцы, затем перевёл взгляд к ящику на столе.

— Мел?

— Мел, — повторила я с ещё большим нажимом.

— Для чего же вам мел, Александра Ивановна?

— Для письма. Хотела обучить Груню основам письменности.

— Вот как? — хмыкнул Василий Степанович. — А в письмах вы зачем рылись?

— Я?! — делано возмутилась, желая сбить его с толку.

Не прокатило. Булыгин даже бровью не повёл. Отпираться дальше смысла не было. Лучше уж сказать правду, и будь, что будет.

— Что ж, вы правы, Василий Степанович, — виновато потупила взгляд в пол. — Я действительно мельком заглянула в корреспонденцию вашего брата. Но никакого злого умысла не имела.

— Не соизволите ли объясниться? — давил на меня этот монстр безо всякой жалости.

Хотя, пожалуй, у него было право возмущаться…

— Поймите меня правильно, — уже более мягко проговорила я. — Мне всего лишь хотелось рассмотреть печати на письмах, не встретится ли среди них та, что я ищу. Это никак не связано с деятельностью Вениамина Степановича. Просто подумалось, вдруг он также состоял в переписке с одним человеком, которого я разыскиваю.

— И что это за человек? — ещё сильнее сощурился Булыгин.

— Не имею представления. У меня осталось его письмо. С печатью. А на печати изображён герб. Вот его я и искала.

— Письмо у вас с собой?

Не хотелось демонстрировать свою единственную связующую ниточку с В. Б. этому господину, но так я хотя бы могла подтвердить собственные слова. Вызволила письмо из кармана рабочего передника и протянула Василию Степановичу.

Он перенял у меня конверт и с минуту разглядывал тёмно-бордовый оттиск. Не сказав ни слова, вернул письмо обратно мне в руки.

— Могу гарантировать, что подобной печати вы здесь не сыщите, — холодно заявил Булыгин.

— Отчего же такая уверенность? — засомневалась я.

— Все переписки моего брата мне известны. Однако ни почерк, ни печать эти мне незнакомы.

— Что ж… — я ощутила, как на щеках моих зажёгся румянец. Теперь затея моя показалась необычайно глупой. — Ничего не поделаешь… Благодарю за помощь.

Я уже вознамерилась поскорее уйти, но внезапно Василий Степанович преградил мне путь. Я вскинула голову в недоумении.

— Не торопитесь, Александра Ивановна, — Василий не спускал с меня глаз и явно не собирался просто так отпускать. — Есть ещё некоторые вопросы, которые бы мне хотелось прояснить.

— Какие вопросы? — румянец моём лице вспыхнул ещё сильнее.

— Вы говорите, что сестрица ваша неграмотна.

— Невеликий грех, — парировала я оскорблённо.

— Может, грех и невелик, но примечателен, — сухо рассудил Булыгин.

— Чем же?

— Удивительно, что сестра ваша грамоте не обучена, а вы сами состоите в переписке с неизвестным, который притом имеет собственную гербовую печать, — Василий Степанович скрестил руки на своей здоровенной грудине. — Не находите, что что-то тут нечисто?

— Вы меня в чём-то подозреваете? — я решила пойти в наступление и обожгла его яростным взглядом. — Тогда говорите прямо, сударь. Не ходите окольными путями. Человеку благородному такое не пристало.

— Не о моём благородстве речь, Александра Ивановна, — отрезал Булыгин. — Я лишь намерен дознаться, с кем имею дело. Не более того. Вы что-то скрываете, Александра Ивановна, — моё имя он произнёс почти по слогам. — Для нашего общего блага и успокоения будет правильней расставить всё по местам безо всяких экивоков. Согласны?

Я понимала, что допрос мне Булыгин учинил не ради праздного любопытства. Он и так позволил мне работать вместе с его братом, не спросив документов и не допытываясь лишний раз о том, откуда я взялась и что у меня на уме. Его подозрительность была вполне естественной. И всё равно я не могла не злиться, потому что чувствовала себя припёртой к стенке.

— Ваша правда, — сдержанно улыбнулась, пряча под улыбкой раздражение и страх. — Но прежде вынуждена спросить у вас, Василий Степанович: могу ли я рассчитывать на вашу благовоспитанность и умение хранить тайны?

— Это смотря какие тайны, Александра Ивановна, — отчеканил он, будто вколачивая гвозди.

— Тайны личного характера, — подчеркнула я. — Уверена, за вами также числятся какие-нибудь секреты, как у всех прочих людей.

— Вы опять переводите разговор на меня. В то время, как мы беседовали о вашей персоне, — заметил Булыгин.

Я сделала глубокий вдох. Постаралась сохранить максимально отстранённое лицо, словно наш диалог ничем меня не цепляет. Наконец, собравшись с духом произнесла:

— Ваши подозрения, сударь, отчасти оправданы. Дело в том… Дело в том, что Агриппина Никифоровна мне не сестра. И даже не родственница.

Повисло молчание. Я ждала какой-нибудь реакции. Самой вероятной предвидела недоумение или возмущение. Однако Булыгин никак не реагировал — по-прежнему глядел на меня сверху-вниз с тем же непробиваемым выражением лица.

— Вы… вы не удивлены? — осторожно спросила, не выдержав долгого затишья.

— Хотел бы я удивиться, Александра Ивановна. Но, увы. Признание ваше ничем меня не поразило.

От этих слов по спине у меня пробежал холодок.

— Вы… вы знали?

Мне показалось, по губам Булыгина пробежала улыбка — скорее снисходительная, чем надменная.

— Разумеется, — совершенно без эмоций ответил он. — Более того, вне всяких сомнений, вы со своей названой сестрицей различны не только в родословных, но и положением в обществе. Я прав?

Не стерпев его прямого неотвратимого взгляда, я отвернулась, сделала несколько шагов прочь от стола, встала к Булыгину спиной, чтобы он не увидел, как лицо моё полыхает от злости и стыда.

— Вы всё знали, — выпалили гневно.

— С самого начала.

— И решили поиграть со мной в какие-то игры?

— Игры? — переспросил Василий Степанович. Я услышала его приближение, отчего по всему моему телу пронеслась дрожь. — Разве я начал наше знакомство с обмана?

— Я не имела цели вас обманывать. Это была вынужденная мера, — с ожесточением ответила я. — А вот какие цели преследовали вы, Василий Степанович?

В секунду я встретилась с его холодным взглядом, в котором не смогла разглядеть ни единого человеческого чувства.

— Вы знаете, кто я?

— Догадываюсь, — сухо ответил он.

— Тогда чего же вы хотите? Шантажировать меня?

Булыгин молчал. Словно ждал, что я сама должна найти ответы на все свои вопросы, однако я не намеревалась отступать.

— Отвечайте, сударь.

— В определённой ситуации, — начал Василий Степанович, — это могло бы стать крайне удобным инструментом для шантажа. Тем не менее, для меня в том нет никакой выгоды.

— В таком случае зачем? Зачем вы пытаете меня?.. — моя злость перетекала в растерянность.

Тем временем Булыгин обошёл меня стороной, придвинул кресло и опустился на сидение. Теперь уже я взирала на него сверху-вниз, но никакого превосходства не ощущала.

— А вы не предполагали, Александра Ивановна, что я лишь стремлюсь вам помочь?

— Помочь?.. — словно это показалось будто бы инородным и неуместным.

— Да, помочь. Разве вам это удивительно?

— Более чем. Помощь редко бывает абсолютно бескорыстной, — ответила я.

— И всё же бывает, — парировал Булыгин. — Я, знаете ли, склонен к разного рода благотворительным вещам. Безвозмездно.

— Так не бывает.

— Отчего же? — он вскинул брови. — Разве бескорыстие несвойственно также вам? Для чего вы назвали чужую вам девушкой своей сестрой?

— Чтобы… чтобы уберечь нас.

Булыгин кивнул:

— И её, и себя. Разумное решение. И благородное, — снова на его губах будто бы промелькнула и тут же погасла слабая улыбка. — Но для того, чтобы я мог помочь вам, вы должны быть со мной предельно честны. Мне требуется знать, что передо мной женщина нравственная и рассудительная. Тогда я сумею что-то для вас сделать.

Не могу передать, что я испытала в тот момент. Хотелось бы мне сказать «облегчение», но никакой лёгкости не было и в помине. Напротив — напряжение между нами росло, и совладать со своими чувствами становилось всё труднее.

Возможно, я сама на себя нагоняла страху? Всё может быть. Но меня пугал этот мужчина. Он вроде бы говорил о помощи, но в голосе его при этом звучала сталь. Действительно ли мотивы его так уж бескорыстны?..

Он что-то скрывает. Я чувствовала это. Булыгин требовал раскрыть мои тайны, а сам прятал нечто под своим защитным панцирем. Но, увы, в данный момент я находилась не в том положении, чтобы требовать у него признаний. Мне самой предстояло признаться, если не во всём, то хотя бы в какой-то части своих секретов.

Я отошла от Булыгина подальше. Не могла больше на него смотреть и видеть, как он проедает меня насквозь.

— Василий Степанович, мне нужно ваше слово. Слово дворянина, что сказанное мною сейчас не уйдёт дальше этих стен.

Молчание.

И вдруг спокойный грудной голос:

— Даю вам слово, Александра Ивановна.

Я обернулась: Булыгин всё также находился в кресле. Ни его поза, ни выражение его лица не поменялись. Сделала глубокий вдох.

— Хорошо, Василий Степанович. Я вам откроюсь. И только вам, — повторила с нажимом, едва ли понимая, что именно вкладываю в эти слова. — Меня зовут Александра Ивановна. В этой части я нисколько не соврала. Однако фамилию мне пришлось изменить в виду жизненных обстоятельств.

Я сделала паузу. Выждала, не задаст ли Булыгин наводящих вопросов. Нет. Он оставался безмолвен и неподвижен.

— Моя фамилия не Дёмина, — произнесла вполголоса. — Моя фамилия Демидова. Александра Ивановна Демидова. И род мой происходит из старинного княжеского сословия.

Снова обернулась. Как и следовало ожидать, Василий Степанович, если и удивился, то ничем не выдал своих эмоций. Он лишь продолжал слушать с той же бесстрастностью, что и раньше.

— Ввиду определённых обстоятельств, — снова заговорила, стараясь выражаться обтекаемо, — мне пришлось покинуть свой дом, вопреки отцовской воле. Очень вероятно, отец разыскивает меня, оттого мне приходится лгать о своём имени и положении. В противном случае меня силой возвратят домой.

— А отчего же вы так противитесь возвращению? — задал первый за долгое время вопрос Василий Степанович.

Мне претила мысль сказать о ненавистном замужестве. Потому что тогда бы вдобавок пришлось рассказать о финансовом положении моего папеньки. А это не та тема, в которую мне бы хотелось углубляться.

— У меня свои планы на жизнь, — ответила, глядя в окно на зеленеющую первыми слабыми листочками растительность Аптекарского огорода.

Скоро совсем потеплеет. Многие саженцы из телиц надо будет пересадить в открытый грунт. Будет больше работы на свежем воздухе. Но предстоит ли мне познакомиться с ней? Или безжалостность Булыгина сделает своё дело, и он, как всякий разумный человек, просто вернёт меня в отчий дом? В каком-то смысле это был его гражданский долг. Скрывать беглянку княжеского рода — сомнительное предприятие, на которое не каждый решится.

— А в чём состоял ваши планы, Александра Ивановна?

Я услышала, как позади скрипнул пол — Булыгин поднялся с кресла. Сколько бы он ни пытался двигаться тихо, его тяжёлые шаги отчётливо разносились в тишине. Василий Степанович приближался. Я понимала это не только по звучанию, но даже собственной кожей чувствовала приближение. А когда он встал у меня за спиной, мой позвоночник покрылся изморозью. Я не решилась оглянуться.

— Неужели вы всю жизнь мечтали сажать тюльпаны и подстригать кипарис?

— Только не смейте говорить, что дело это неблагородное и недостойное, — сразу пресекла я подобные доводы.

— Любой труд благороден, Александра Ивановна…

По моей шее пронеслось горячее дыхание. Уверена, Булыгин стоял достаточно далеко. Но сейчас будто бы ощущала, как он всем телом объял меня и сжал своими могучими ручищами. Я словно стала ещё меньше от понимания, что в кабинете мы наедине. Да и вообще — сейчас вся моя жизнь подвешена на волоске перед этим господином. И он в любой момент может решить воспользоваться своим влиянием так, как ему удобно.

— Однако что-то подсказывает мне, что садоводство — не ваш удел.

— Тут вы ошибаетесь, сударь, — я горло вытянула шею и расправила плечи. — Мне в самом деле нравится моя работа. Однако у меня есть и иные пожелания. На эту тему мы уже побеседовали с Вениамином Степановичем.

— С моим братом? — Булыгин всё-таки не сдержал удивления.

— Представьте себе — да.

— И что же он вам предложил?

— Помогать ему в лабораторных исследованиях, — хоть и не было ничего постыдного в этом, но озвучить данную новость Булыгину оказалось почему-то непросто. Ещё сложнее оказалось выдать финальную правду: — Меня интересует наука. В особенности естествознание. А в частности — медицина.

Я наконец решилась встретиться взглядами с Булыгиным. Повернулась к нему и смело отчеканила прямо в глаза:

— Я хочу стать врачом, Василий Степанович. Хочу помогать людям, хочу спасать жизни. Хочу быть полезной. И к тому у меня есть немало предрасположенностей. Однако, останься я своём родовом гнезде, и на моей мечте пришлось бы поставить крест. Потому я сбежала, а ныне скрываюсь под чужим именем. И, поверьте, Василий Степанович, это трудно. Невероятно трудно. Но я ни перед чем не остановлюсь и буду добиваться своей цели, покуда у меня ещё есть силы.

Снова повисло длительное молчание, которое я была не намерена обрывать. Мне было важно понять реакцию Булыгина. Что у него всё-таки на уме? Если он собирается сдать меня, то я должна это понять. И предотвратить.

— Слова ваши, Александра Ивановна, полны бунтарства, — ответил он абсолютно ровно.

— А даже если так, — не уступала я, — что с того?

Внезапно Булыгин улыбнулся. Спокойно и живо — первая неподдельная эмоция раскрылась передо мной в едва приподнятых уголках губ. Очень красивых точёных губ, чью красоту не давала различить столь частая надменность. Но сейчас я вдруг заметила, пожалуй, первую действительно красивую деталь в лице Василия Степановича. Он улыбался без всякого жеманства, открыто и почти ласково.

— Мне нравятся бунтари, — тихо сказал Булыгин. — И ваш воинственный настрой мне по нраву.

— В самом деле? — с трудом верилось, что Василий Степанович мог сделать столь неоднозначный, но вместе с тем приятный комплимент.

— В самом деле, — подтвердил он. — И ежели буду в силах, попробую вам помочь.

— Вы… вы не станете доносить на меня?..

— Для чего мне это? — как-то чересчур просто ответил Булыгин. — Раз вам по нраву работа в Аптекарском огороде, а Вениамин допускает вас к своей деятельности, чего ни разу никому не позволял, то кто я такой, чтобы отлучать вас от веления сердца? Нет, Александра Ивановна. Я не стану чинить вам козни, раз уж вы сами избрали свой нелёгкий путь.

— Благодарю вас, — выдохнула, чувствуя, что сердце почему-то ещё больнее сжалось в груди. — Но понимаете ли вы, что ставите отныне себя под удар?

— По-вашему, мне страшны хоть какие-то удары? — он задал этот вопрос настолько серьёзно, не пряча лица, что я невольно сконцентрировалась на его шраме.

Длинная ровная полоса багряного цвета тянулась от корней волос надо лбом, наискось пересекала глаз, оставив отметины на верхнем и нижнем веке, а дальше шла до середины щеки. Должно быть, удар был нанесён шашкой в бою. Вероятно, зрение у Булыгина пострадало, хотя взор его остался всё таким же острым и колким. Возможно, даже более острым и колким, чем был когда-то.

Мне захотелось вдруг притронуться к этому шраму. Коснуться рубцовой ткани, с таким трудом зажившей и навсегда оставившей напоминание о тяжёлом бремени. Странное желание… И, конечно, я не стала его осуществлять.

— Мне не хотелось бы, что у вас возникли из-за меня проблемы, сударь, — проговорила едва слышно.

— Поверьте, Александра Ивановна, проблемы из-за вас — наименьшее зло, что может случиться со мной. Я их непременно переживу.

— Вы… вы очень добры, Василий Степанович.

— Доброты во мне ни на грош, — от тотчас резко отвернулся, оборвав краткий миг зыбкого доверия, вспыхнувшего между нами, но тут же растоптанного. — Я следую разуму, сударыня. А разум подсказывает мне, что нет никакого смысла препятствовать вам.

— И на этом спасибо, — выдавила из себя, потупляя взгляд.

— Да, Александра Ивановна, вот ещё что, — остановил меня Булыгин, когда я порывалась покинуть кабинет Вениамина. — Что до того письма…

Я встала, как вкопанная. Только-только отпустившее напряжение возвратилось вновь.

— Как я понимаю, вам неизвестно имя отправителя? — задал вопрос мне в спину Булыгин.

— Правильно понимаете.

— Что ж, он пожелал остаться инкогнито. Зачем же вы его разыскиваете?

— Это… — я запнулась. — Это личное, Василий Степанович.

— Не угодно ли пояснить?

Я мысленно взвесила все «за» и «против».

— Дело в том, — наконец, решилась ответить, — что этот господин в каком-то смысле вдохновил меня на решительные действия. Мне лишь хотелось поблагодарить его за своевременный знак, подданный на моём пути. Поскольку письма анонимны, мне так и не представилась возможность что-то ответить.

— Дань вежливости? — вопросил Булыгин.

Я кивнула:

— Можно и так сказать. А теперь позвольте, я пойду. Груня совсем заждалась меня в оранжерее.

— Конечно, Александра Ивановна, — мягко сказал Василий. — Доброго вам дня. И ежели случатся какие-то непредвиденные обстоятельства, дайте мне знать.

— Всенепременно, — снова кивнула, но ещё раз поблагодарить так и не сумела.

С того разговора минуло несколько дней. Никаких неприятных сюрпризов больше не случалось, что вселяло надежду в честность Булыгина. И я невольно задумалась, так уж ли хорошо разбираюсь в людях?..

Бывало, Василий Степанович появлялся в оранжерее, доставлял какие-то инструменты или новые семена, различные прикормки. Проделывал он это будто небрежно, мимоходом, а затем снова исчезал, порой не обменявшись со мной и Груней даже парой слов. Чаще ограничивался стандартным «Добрый день, барышни» без последующих прощаний. В каком-то смысле я уже привыкла видеть его таким — внезапный раскат грома посреди дня, а затем полное затишье.

Случалось, он заходил и в кабинет Вениамина. Каждый раз грохал дверью, будто бы специально, что-нибудь кидал брату с абсолютно отстранённым лицом, и точно также сбегал, не попрощавшись. Такие визиты, хоть и были скоротечными, но всякий раз поднимали во мне волну сомнений: не проболтается ли прямо сейчас Василий Степанович?..

Но — нет. По правде сказать, меня он вообще как будто бы не замечал, хотя прекрасно видел, что почти ежедневно я провожу время в лаборатории вместе с Булыгиным-младшим. Но если и спрашивал о чём-то Василий, касаемо нашей деятельности, то обращался он исключительно к брату.

— Что изучаешь? — сухо поинтересовался Василий Степанович у Вениамина, который что-то пристально рассматривал в микроскопе.

— А?.. — взбудоражился тот, как всегда, слишком глубоко уйдя в свои мысли. — О, я… Я хотел узнать больше о целебных свойствах алое. Видишь ли, никак не могу выбрать, в какой форме добавить этот компонент в пилюли...

— Что за пилюли?

— Розовые пилюли… Александра Ивановна нашла один занимательный рецепт…

— Ну, стало быть, занимайтесь своим рецептом, — грубо перебил старший брат, не дав Вениамину завершить мысль. — Надо что будет — кликай. Новый заказ голландцам я уже передал. Неделя-другая, и привезут. Если снова не потеряют, конечно.

Тут Василий почему-то бросил взгляд на меня, словно обвинял в том, что первая партия образцов была утеряна с моей подачи. Я тут же уткнулась в свою работу, стала ещё тщательней перетирать опилки в керамической ступе.

— Меня не будет пару дней, — продолжал Василий. Сегодня он изрёк, пожалуй, максимальное количество слов. — Поеду в Воронино.

— Конечно-конечно, — закивал Вениамин Степанович. — Поезжай. Непременно поезжай. Я вот всё никак вырваться не могу. Хоть Агаточку увидеть, навестить…

— Не обеднеет без твоего внимания, — отрезал Булыгин-старший. — Делами занимайся, оно нужнее.

Несомненно, они говорили о младшей дочери Василия, а в Воронино* располагалась усадьба его покойной жены, там и росла ныне Агата. Мне стало дурно при мысли, каким отцом мог быть для маленькой девочки подобный мужчина. Если уж он на брата постоянно рычит, то боюсь представить, как обращается с ребёнком.

Внезапно я вздрогнула, потому что предмет моих размышлений очутился рядом. Как-то умудрился подкрасться незаметно и встать прямо за спиной.

— С чем работаете, Александра Ивановна?

Я чуть со стула не свалилась. Впервые Василий поинтересовался моей деятельностью.

— Делаю порошок из кипарисового дерева. Он станет связующим компонентом для пилюль…

Я замолчала, увидев, что Булыги приподнял с поддона, на котором сушились мои заготовки, кусочек древесины и поднёс к глазам.

— Может, желаете чего-то из столицы? — он задал вопрос, будто разговаривая с этим кусочком.

Я даже растерялась — не ослышалась ли, да и мне ли были адресованы эти слова? На всякий случай обернулась: Вениамин, как ковырялся со своим микроскопом, так и внимания не обратил. К тому же Василий сказал это удивительно тихо.

— Простите?..

— Прощаю, — бросил он, одновременно кинув деревяшку обратно на поддон. — Спрашиваю, не нужны ли ещё какие-то средства для ваших пилюль? Всего ли в достатке?

— Пилюли не мои… Их придумал Парацельс…

— Ну, значит, ничего не надобно. Прекрасно.

И Булыгин тут же покинул кабинет, естественно, грохнув дверью.

———————————

*Усадьба Воронино под Санкт-Петербургом действительно существует и в разное время принадлежала разным княжеским родам. В данный момент это деревня, а историческая усадьба находится в плачевном состоянии и давно заброшена.

— Думаю, стоит испробовать сок алое, — рассудил Вениамин Степанович, выискивая на полках лаборатории подходящий пузырёк. — В нём выше концентрация активного вещества…

— А у геля более вязкая консистенция, — спорила я, настаивая на своём. — В рецепте не указано, какая форма использовалась. Вероятно, Парацельс мог брать и порошок, что характерно для того времени. Но порошковая форма отнимает многие полезные составляющие. Мы можем улучшить формулу.

Булыгин-младший повернулся ко мне, поджал губы, точно я его оскорбила своими предположениями.

— Но сок более концентрирован, — не уступал он.

— И в нём больше жидкости. Соответственно, его придётся добавить меньше, что повредит готовым пилюлям. В то время как гель станет отличным жидкостным компонентом и потребует меньше времени для сушки.

— Откуда вам столько известно о фармакологии, Александра Ивановна? — поправляя очки, спросил Вениамин.

Я быстро возвратилась к своему рабочему столику, который организовала в самом неприметном и тёмном углу лаборатории, чтобы не мешать Вениамину Степановичу, который привык работать в одиночестве.

— Много читала об этом, — ответила уклончиво. — Одна беда — протестировать пилюли пока не выйдет…

— Как вы сказали?..

Пришлось скорее исправиться:

— Я говорю: испытать лекарство возможности нет. Мы можем лишь сделать заготовки на будущее.

— Дай бог и не потребуется испытывать, — выдохнул Вениамин. — Хотя вспышки то и дело случаются с разными хворями… Нам за всем и не угнаться. Но коль уж так случится, встретим болезнь во всеоружии.

«Успеть бы только…» — подумалось мне. Не так уж быстро можно было получить сведения о разных заболеваниях. Да и всё в нынешнем времени происходило медленно. Это же не век цифровых технологий, где по одному клику можно узнать всё, что угодно — от новостей из самых удалённых регионов до весточки от важных тебе людей.

Вот, скажем, Василий Степанович уехал в имение, а когда вернётся — не сообщил…

Впрочем, мне было совершенно фиолетово, приедет Булыгин-старший через пару дней, да и приедет ли вообще. Зато однозначный плюс нынешнего отсутствия цифровизации состоял в том, что меня найти не так-то просто. Даже если папенька и, чего доброго, Ставрогин, разыскивают меня, с каждым днём их шансы всё меньше и меньше. Я уже обжилась на новом месте и вовсю узнавала Москву, ближайших обитателей, даже заводила шапочные знакомства, вроде общения с молочницей на базаре или булочником, у которого покупала свежий хлеб. И для всех я уже давно стала привычной простой девушкой Александрой Ивановной Дёминой, которая работает со странным господином и двоюродной сестрой в Аптекарском огороде.

Меня так и называли — «садовница», несмотря на то, что с растениями я теперь работала всё меньше и меньше. Груня порой чуть ли не силком отнимала у меня работу. Ей впрямь нравилось ухаживать за растениями. Я же с радостью шла в лабораторию и проводила там столько времени, сколько могла, читая книги, сортируя записи, подготавливая очередные ингредиенты для разных лекарств. Это поначалу Вениамин Степанович смущался моего присутствия, а постепенно перестал обращать внимание и даже стал спрашивать совета, как, например, сейчас.

— Значит, всё-таки гель, — рассуждал вслух Булыгин-младший. — Что ж, давайте попробуем, Александра Ивановна, — он вдруг замялся, а потом спросил вполголоса: — Не желаете ли мне ассистировать в приготовлении?

— С радостью, — улыбнулась я.

И мы принялись за дело. Все компоненты для пилюль разложили на основном столе. Я принесла каменные формы, которые мне выделал резчик по камню, туда мы собирались переложить полученную массу, а затем высушить до состояния пилюль.

— Вынужден признать, Александра Ивановна, — промеж делом сказал Вениамин, — что ваша поддержка и знания восхищают меня.

— Пустяки, Вениамин Степанович, — я достала розовый порошок — основной компонент лекарства и пересыпала в большую ёмкость. — Вы ведь знаете, что для меня это не просто забава.

— Знаю, Александра Ивановна. Вы столь увлечены, что… — он как будто бы вздохнул.

— Что? — переспросила.

Он посмотрел на меня поверх очков:

— Порой мне кажется, вы совершенно из другого мира…

Я отвернула лицо, пряча вспыхнувший румянец.

— Глупости какие… — пробормотала себе под нос. — Из какого же ещё мира я могу быть, как не из этого?

— Да-да, вы правы, — быстро согласился Вениамин. — Просто неловко выразился. Знаете ли с красноречием у меня не всё гладко.

— Ну, тут уж вы однозначно преуспели больше вашего брата, — решила я поскорее увести тему в другую колею, заодно сделать комплимент Булыгину-младшему.

Однако он мои старания, кажется, не оценил.

— О, нет-нет, Александра Ивановна, — вздохнул Вениамин Степанович. — Василий — человек особого ума. У него дар к прекрасному и непостижимому.

Я очень постаралась скрыть недоумение и просто промолчала на эту реплику. Дар к прекрасному у Василия? Ну-ну. Может, старший из Булыгиных и был одарён чем-то, но вряд ли это могло быть связано с прекрасным.

Меж тем Вениамин продолжал:

— С раннего детства мой брат тяготел к поэзии. Вы себе представить не можете, Александра Ивановна, какие очаровательные стихи и поэмы он сочинял.

Ну, тут Вениамин Степанович нисколько не ошибся — представить себе подобное я абсолютно не могла.

— Знаете, я ужасно завидовал ему, — совсем разоткровенничался Вениамин. — Василий так запросто находил общий язык с душами прочих людей. А я умел разве что книжки читать. Хотя премудростям общения они меня так и не научили. А уж что до стихов, то и вовсе у меня к тому способностей не обнаружилось…

Я проглотила и это заявление, хоть и показалось мне, что в данный момент Булыгин-младший слегка бредит. Ну, какой общий язык умел находить Василий? У него что ни слово, так сквозь зубы!

— Вениамин Степанович, — аккуратно заметила я, — чтобы научиться общению, достаточно просто побольше общаться. С теми, кто вам интересен, разумеется.

— Вы думаете? — уставился он на меня неестественно огромными глазами из-под очков.

— Уверена.

— То есть… — Вениамин откашлялся. — Вы полагаете, следует решиться и заговорить… с человеком, приятным мне?

— Ну, разумеется, — тактично ответила я, удивляясь, как могут быть непонятны столь очевидные вещи.

— Очень занимательно…

Булыгин-младший увёл взгляд в окно, из которого открывался вид на часть территории Аптекарского огорода. Как раз в этот момент Груня несла большое ведро, видимо, с опилками или подкормкой.

— То же самое касается и стихов, — продолжала я рассуждать вслух. — Нужна практика. Пробовать писать, редактировать, браться за новое…

Вениамин резко вперился в меня глазами:

— В самом деле? — удивлённо переспросил он.

— В самом деле, Вениамин Степанович, — деликатно заверила я.

Булыгин о чём-то задумался. С минуту он просто молчал и не шевелился, будто бы оцепенев. И вдруг обратился ко мне с неожиданной горячностью:

— А вот послушайте, Александра Ивановна! — выпалил, как в порыве гнева, однако лицо его не было гневным — оно пылало, но от каких-то иных чувств. Вениамин Степанович затараторил:

— О, как прекрасны ваши очи!

И взор ваш томный снится мне!

Молюсь о яви, не о сне!

Чтоб вашу длань не опорочить!

Прикосновением извне…

Булыгин замолчал и поглядел на меня умоляюще. А я пребывала в таком шоке, что едва ли могла ему что-то ответить.

Не дождавшись реакции Вениамин спросил шёпотом:

— Ну, как?.. — в этом тихом и доверчивом вопросе звучал осколок чистой надежды.

— Мне кажется… — выдохнула я нервно. — Очень… Очень… завораживающе.

— Правда? — брови у Булыгина подлетели почти к самым корням волос. — Вам действительно нравится, Александра Ивановна?

— Д..да, — неуверенно кивнула. — Мне нравится.

— Ох… — вздохнул Вениамин Степанович с нереальным облегчением, а затем вновь резко перешёл на громкие интонации: — Спасибо! Спасибо вам, сударыня!

Он схватил мою руку, порывисто поцеловал, после чего пулей вылетел из кабинета, только пятки успели сверкнуть.

Вечером во флигеле царило такое оживление, какого, наверное, эти стены не слышали за всю свою долгую историю. А как ещё могло статься, если сегодня случилось чуть ли не событие века? По крайней мере, в масштабах мира моей соседки, именно так и было.

— Вениамин Степанович вот так вот самолично подошёл, да как скажет: «Агриппина Никифоровна, не соблаговолите ли часом по бульвару Тверскому пройтися?»! А я как подпрыгну! Как занемею! Вот вам крест, Сашенька! Занемела, как деревце! — не знаю, сколько раз за этот вечер Груня повторила одну и ту же историю, а наговориться всё никак не могла. — Завтрева! Завтрева, Сашенька! Вениамин Степанович по бульвару меня гулять зовут! Пресвятая Богородица! Завтрева же!

Я могла лишь улыбаться на это и искренне радоваться за подругу. Ну, для какой девушки такое событие пройдёт незамеченным? Всё-таки первое в жизни свидание! И не с кем-нибудь, а с мужчиной дворянского рода.

Правда, опустим, что Вениамин Степанович Булыгин менее всего походил как раз на дворянина. Но оттого его интерес к Груне казался даже более естественным. Вроде того, что противоположности притягиваются. И, пожалуй, Булыгина-младшего я могла бы скорее представить в паре с простой девушкой. Уж не знаю, могли ли зайти такие отношения дальше прогулок по бульвару, но всем сердцем желала, чтобы порывы Вениамина Степановича оказались не только искренними, но и последовательными.

Груня заслуживала большого личного счастья. И я точно знала, что отнюдь не состояние Булыгиных манит её. С первого же дня Вениамин поселился в её сердечке. А теперь уже стало понятно, что чувства эти полностью взаимны. Но решиться ли Вениамин пойти против общества и быть рядом с той, к кому тяготеет душа?.. На одно предложение о прогулке он решался целый месяц. И всё же решился. Полагаю, это многое говорило о его нравственности.

На следующий день Грунина эйфория сменилась беспокойством: теперь она уже не находила себе места, у неё всё валилось из рук, а про то, чтобы нормально работать и речи идти не могло. Я и рада была бы её успокоить, но едва ли мои увещевания чем-то помогали. А уж когда в оранжерее появился предмет её аритмии, удивительно, что Груня вообще не лишилась чувств.

Честно признаюсь, я выдохнула с облегчением, когда эти двое ушли. Мысленно пожелала им удачи и пошла дальше присматривать за растениями. В теплице уже назрела первая молодая поросль, которая требовала особо внимания перед высадкой в грунт. Были среди них и саженцы, которые Василий доставил из Петербурга.

Ими я и занималась в тот момент, когда в одной из арок неожиданно вырос знакомый громоздкий силуэт.

— Где Вениамин? — без приветствий начал Булыгин-старший в таком тоне, будто я съела его брата.

Обижаться на подобное поведение я давно перестала. И даже спорить не думала. Оторвалась на секунду от куста, который обрабатывала секатором и повернулась к грубияну.

— Он ушёл.

— Ушёл? — переспросил Василий Степанович, словно я сказала нечто несусветное.

— Ушёл, — повторила спокойно, а затем продолжила щёлкать секатором.

Булыгин на этом, к сожалению, не успокоился. Подошёл ко мне сзади, заглянул через плечо. Я сделала вид, что не заметила.

— Куда же он ушёл, сударыня? — в голосе Василия чувствовалось напряжение.

Я сделала глубокий вдох, чтобы не нагрубить ему в ответ.

— Решил пройтись. Погода нынче хорошая.

Василий Степанович помолчал, возможно, ожидая, что я дам какие-то объяснения. А когда их не последовало, проговорил ещё более напряжённым тоном:

— Вениамин пошёл на прогулку? Как-то не похоже на него, Александра Ивановна.

Я оглянулась через плечо и посмотрела ему в глаза. Булыгин щурился, разглядывая меня с высоты своего титанического роста.

— Отчего же, Василий Степанович? Прогулки на свежем воздухе благоприятно сказываются на самочувствии. Не торчать же вашему брату в своей лаборатории безвылазно.

— В том-то и дело, Александра Ивановна, что я своего брата знаю. И привычки его мне известны. Любому бесцельному занятию он предпочтёт работу.

— А вот сегодня, представьте себе, предпочёл обратное.

Булыгин приподнял одну бровь, ту, что без шрама. Противоположная часть его лица двигалась заметно реже.

— Вам известно нечто такое, о чём я не знаю?

— Опять вы пытаетесь уличить меня во лжи? — ответила в унисон его тону.

Василий слегка переменился в лице. Уж знаю — от удивления или от презрения.

— Мне лишь хотелось бы знать, — уже чуть мягче произнёс он, — что за перемены произошли с моим братом. Только и всего.

— Добрые перемены, — я отвернулась и направила своё внимание вновь на работу.

Булыгин медленно обошёл меня сзади, встал отныне с другого боку.

— Не желаете ли поделиться, Александра Ивановна.

Нехотя пришлось возвратить к нему взор:

— Что вы хотите знать, Василий Степанович?

— Куда и зачем отправился Вениамин.

Я вздохнула:

— Он пошёл на прогулку с Груней.

— С Груней?.. — кажется, глаза у Булыгина расширились раза в полтора.

— С Агриппиной Никифоровной, — уточнила я. — С моей сестрой. Названной сестрой.

Не имела никакого понятия, как данная новость подействует на Василия. Он взбесится? Расстроится? Учинит скандал и дальнейшую выволочку своему младшему брату?

Возможно, я вообще не имела права сообщать об этом. Но и секретности особой в том не узрела. Всё-таки ничего постыдного или предосудительного Вениамин Степанович не совершил.

— Значит, с Груней… — процедил Василий.

Снова переместился мне за спину, приблизился с противоположного бока.

Я ощущала себя точно, как на допросе. Даже хуже того. Но намеренно не показывала, что присутствие Булыгина меня тяготит. Не дождётся.

— А Вениамин случайно не сообщил, когда намерен вернуться? — после продолжительного молчания заговорил Василий Степанович.

— Не сообщил.

— И вам ничего неизвестно о том, сколько времени продлится прогулка?

— Ничего.

— И не знаете, куда именно он направился?

— Послушайте, — я не выдержала и перестала скрывать раздражение, — ваш брат — взрослый мужчина. Он не обязан докладываться никому — ни мне, ни вам — о своих планах и намерениях.

Тут уж, конечно, я навлекла на себя гнев Булыгина-старшего, вне всяких сомнений. Но терпеть его допытывания стало уже просто невмоготу.

— Никто с этим не спорит, Александра Ивановна, — на удивление спокойно отозвался он. — Я лишь хочу понять, вернётся ли Вениамин к вечеру. У нас была с ним договорённость.

— Об этом мне также ничего неизвестно.

— Понимаю, — коротко ответил Василий, ещё более сдержанно. — Что ж… Не буду вас больше отвлекать, — произнёс он, но даже с места не сдвинулся, продолжив наблюдать за моей работой. Несколько бесконечным минут спустя вдруг спросил: — Как поживают примулы?

Я обернулась к нему в недоумении:

— Хорошо поживают, Василий Степанович, — и снова отвернулась.

— И гиацинты, надо полагать, тоже?

— Тоже, Василий Степанович.

— Замечательно, — заключил Булыгин, однако и в этот раз не шелохнулся. — К будущей неделе поступят голландские образцы.

— Очень хорошо, — ответила коротко, надеясь, что вот уж сейчас он наконец скроется.

Ничего подобного. Булыгин остался стоять, где и стоял.

— А позвольте полюбопытствовать, Александра Ивановна…

Боже, дай мне сил…

Я набрала в грудь побольше воздуху, ожидая, чем на этот раз решил меня попытать этот одиозный сударь.

— …Давно ли вы бывали в театре? — закончил свою мысль Василий, а я в секунду остолбенела.

— Что, простите?..

Я действительно подумала, что ослышалась. Ну, а как иначе? Разве мог Булыгин поинтересоваться у меня о каком-то там театре? Пожалуй, это была бы последняя тема, которую я могла бы предположить в нашем общении.

— Театр, Александра Ивановна, — повторил Василий Степанович. — Культурное зрелище.

— Я знаю, что такое театр, — ответила, всё ещё пребывая на зыбкой грани между удивлением и откровенным шоком. — И, разумеется, я бывала театрах. Но… затрудняюсь сказать, когда в последний раз.

Не могла же я ему сказать, что происходило это в прошлой жизни и ещё до моего замужества? Давно бывший, а тогда ещё — будущий, муж однажды пригласил меня на спектакль, и большую часть представления благополучно проспал.

— Однако мне не ясна суть вашего вопроса, сударь, — я нахмурилась, проедая взглядом Булыгина.

— Суть моего вопроса весьма проста, — бросил он как бы небрежно. — Не затруднит ли вас пойти со мной на сегодняшнее мероприятие?

— С..сегодняшнее? — я аж запнулась.

— Да, — продолжал Василий Степанович в том же якобы безразличном тоне. — Видите ли, Вениамин обещался составить мне компанию. Но, как видно, о своём обещании он позабыл.

— И что же это за мероприятие?.. — я до сих пор не верила своим ушам.

— Балет.

— Балет?

— Балет, — повторил Булыгин. — Горят, недурственно поставлен. «Лебединое озеро» в Большом. Что-то совсем молодое и неординарное.*

— «Лебединое озеро» Чайковского? — удивилась я.

Василий поглядел недоверчиво:

— Уже видали? Премьера только состоялась… Ну, что ж, раз вы остались разочарованы…

— Нет-нет! — поспешно перебила его. — Я только слышала. И… и мне хотелось бы увидеть.

Конечно, мне хотелось увидеть первую в истории постановку балета, который до сих пор не сходит с театральных подмостков! Может, я и не слыла никогда большим ценителем искусства. Но «Лебединое озеро»! Чайковского! Да кто бы отказался?!

— В самом деле? — Булыгин словно бы не ожидал такого ответа. Слабая тень улыбки коснулась его губ. Мне даже показалось, он борется с собой, чтобы не улыбнуться. — В таком… в таком случае, Александра Ивановна, возможно, вам потребуется какое-то время на… на… на вечерний туалет?

Когда до меня дошло, к чему он клонит, я невольно залилась румянцем. Конечно, для работы в Аптекарском огороде я одевалась самым скромным образом — в простое серое платье и фартук. О том, чтобы делать себе особую причёску или пользоваться косметикой, речи просто не шло.

Я вдруг ощутила себя какой-то замарашкой, что аж на секунду устыдилась собственного вида, но быстро взяла себя в руки.

— Во сколько начало? — задала вопрос деловым тоном.

— В семь.

Прикинула в уме: если прямо сейчас бросить всё, у меня как раз хватит времени, чтобы переодеться и привести в порядок свою внешность.

— Прекрасно, — выдохнула с напряжённой улыбкой. — Значит, встретимся в шесть у театра?

Правая бровь у Булыгина снова дёрнулась, а уголки губ слегка приподнялись:

— Я зайду за вами, Александра Ивановна, — произнёс он, стараясь сохранить хладнокровие. — До встречи.

— До встречи.

Он тотчас развернулся и покинул оранжерею. Я дождалась, когда его тяжёлые шаги стихнут в проходе, а затем быстро отёрла руки и пулей помчала в свой флигель.

Наведение марафета в нынешних условиях было особым квестом. Конечно, я уже приспособилась к текущей реальности, но нагреть воды, вымыть голову и привести в надлежащий вид платье оказалось не так-то легко. Была бы Груня, она бы непременно помогла мне. Впрочем, может, и хорошо, что её не было. Иначе бы не обошлось без трескотни и восторгов, что я тоже отправляюсь на свидание.

Но ведь я ни на какое свидание шла. Это… это… всего лишь ничего не значащая встреча двух абсолютно безразличных друг другу людей. Булыгин позвал меня не из симпатии, а потому что ему было скучно отправляться в театр одному. А я согласилась, потому что… потому что — почему бы и нет?

Ну, не прозябать же мне бесконечно среди цветов и саженцев или в пыльной лаборатории над книгами? Пора хоть немного развеяться. Вон, даже Вениамин Степанович сподобился прогулять половину рабочего дня.

Так что ничего общего с романтикой данная вылазка не имела. Нет, и ещё раз — нет. Скорее уж деловое мероприятие. Да, пожалуй, так. Но Груне этого было бы не объяснить. Стало быть, и хорошо, что она отсутствовала. Я справилась и без неё.

К шести часам в дверь флигеля постучали. Я как раз пыталась вдеть серёжки, и от неожиданности выронила одну. Как назло, она закатилась под тумбочку. Найти быстро не получилось, и пришлось идти открывать дверь с одной серьгой в ухе.

Распахнула вход. Булыгин, приодетый во фрак и цилиндр, отныне показался ещё в два раз выше и как будто бы стройнее. Признаться, я даже не сразу осознала, кто передо мной. Замялась на пороге, взирая на Василия Степановича, слишком внезапно похорошевшего и даже отчасти симпатичного, если уж сказать откровенно.

— Я слишком рано? — поинтересовался он, наверняка заметив мою растерянность.

— Буквально пару минут, — вымученно улыбнулась в ответ.

Василий, кажется, и не думал уходить.

— Вам помочь?

— С чем это? — мои щёки залил непрошенный румянец.

Булыгин вгляделся в моё лицо:

— Похоже, вам не достаёт одного парного предмета. Или нынче так модно носить?

Я поняла его намёк и смутилась ещё больше.

— Дайте ещё немного времени…

— Разумеется, — перебил Василий Степанович и шагнул во флигель без приглашения. — Обожду вас непременно.

Он огляделся и пошёл прямиком к столику, за которым я прихорашивалась. Естественно, этому предмету мебели было далеко до будуарных, но мы с Груней приспособились, как умели. Василий с нескрываемым любопытством осмотрел предметы на столе и вопросительно глянул на меня.

— Я уронила серёжку, — призналась, будто в страшном грехе. — Она должна быть где-то на полу. Сейчас найду…

— Не утруждайтесь, — перебил Булыгин.

Встал на одно колено и наклонился низко к полу. Мне стало ужасно неудобно за такую сцену, однако Василий, похоже, не увидел в своём поступке ничего удивительного.

Спустя минуту он поднялся, держа в руках украшение.

— Благодарю, — выдохнула я и собиралась уже забрать предмет.

Однако Василий Степанович неожиданно отвёл ладонь.

— Вы позволите?

Он смотрел мне в глаза, и от этого взгляда, всё внутри меня замерло, будто в ожидании удара. И сердце вдруг принялось бешено колотиться. Я даже толком не поняла, что за странности происходят со мной.

— Если вас не затруднит.

— Не затруднит.

Булыгин подошёл вплотную ко мне, склонился, коснулся пальцем моего уха. Я не пошевелилась, но прикосновение тут же отдалось вибрацией по всему моему телу. С удивительной лёгкостью и проворностью Василий вдел украшение на положение ему место, аккуратно сомкнул замок и отошёл на полшага назад.

Всё случилось в считанные секунды, но для меня они продлились гораздо-гораздо дольше. Время точно остановилось, а затем вновь вернулось к привычному ходу, как только Булыгин отстранился.

— Ещё что-нибудь?

— Что?.. — я только ожила и не сразу уловила вопрос.

— Ваши приготовления закончены, Александра Ивановна?

— А, да. Да, конечно. Я готова.

— Прекрасно.

Он снова подошёл и выставил локоть:

— Так идёмте.

— Идёмте, — ответила через паузу и всё-таки ответила на его жест.

Из флигеля мы вышли уже под руку.

————————

* — Премьера балета Петра Ильича Чайковского «Лебединое озеро» состоялась 4 марта (20 февраля по старому стилю) 1877 года на сцене Большого театра в Москве в постановке Вацлава Рейзингера.

Представленное фото, конечно, более новое. И постановка уже другого художественного руководителя.

Экипаж ждал нас у ворот Аптекарского огорода. Василий Степанович подал руку, чтобы помочь мне забраться на ступеньку. Даже этот момент показался чересчур волнительным. Однажды мне уже доводилось ехать в одной повозке с Булыгиным, но тогда он не соизволял даже взглядом меня удостоить, не то что вести себя как джентльмен. И то ли его непрестанное хамство уже стало настолько привычным, то ли я слегка одичала, но щёки мои мгновенно залились румянцем, когда моя ладонь очутилась в его медвежьей руке.

— Благодарю.

Я забралась в крытую повозку, Василий Степанович проследовал за мной и сел рядом.

— За это не благодарят.

— Что, простите?..

Он повернулся ко мне. По телу опять побежали толпы мурашек, потому что я осознала себя буквально прижатой к стенке из-за необъятных размеров Булыгина. Может, он и не хотел создавать мне дискомфорт, но его пропорции физически не позволяли сидеть на расстоянии друг от друга в замкнутом пространстве. А ведь нам ещё находиться рядом несколько часов кряду в театре…

Экипаж тронулся, повозка мерно закачалась на рессорах.

— За подобные жесты обычно не благодарят, — пояснил Василий Степанович свою реплику.

— Ну, знаете ли, — насупилась я. — Когда подобные жесты слишком неожиданны, за них стоит поблагодарить.

— Только в случае, если они приятны, — невозмутимо парировал Булыгин.

Это он так напрашивался на комплимент? Или я чего-то не поняла?..

— Как поживают ваши разработки пилюль? — не дожидаясь ответной реакции, Василий Степанович резко переменил тему.

— Прекрасно. Кажется, всё получилось, как надо. Хотя любые средства требуют проверки на практике. Но в данный момент у нас нет прецедентов вспышек чумы, о которых было бы что-то известно. Однако всё может перемениться в любой момент.

— Боюсь, вы правы.

— Боитесь? — ввернула я. — Боитесь, что я окажусь в чём-то права?

Не знаю, зачем поддевала его. Мне вовсе не хотелось конфликтовать или как-то неприятно провоцировать Булыгина. Но какая-то чертовщинка вдруг взыграла во мне.

— Боюсь, многие беды не спрашивают разрешения пожаловать, — чересчур серьёзно ответил Василий. — Особенно болезни, коих не становится меньше из года в год.

Я вспомнила, что жена и старшая дочь Булыгина умерли от какой-то хвори. Возможно, именно о них он и говорил в тот момент, и мне стало стыдно.

— Лекарственные средства чрезвычайно нужны, — продолжал Василий Степанович всё в том же суровом отстранённом тоне. — Подчас неведомо, с чем придётся столкнуться. Так что ваша с Вениамином задумка имеет смысл. Если понадобится какая-то практическая помощь в ваших изысканиях, дайте мне знать.

— Благодарю, — ответила спокойно и опять ввернула с лёгким сарказмом: — Или за такое тоже не благодарят?

Булыгин поглядел на меня без улыбки:

— Благодарности, Александра Ивановна, дело приятственное, но пустое. Важна практическая польза и не более того.

— Не всё сводится к одной практической цели, — возразила я, ощутив ответный укол.

— Например? Как с теми письменами от неизвестного отправителя, которые якобы вдохновили вас на решительные действия?

Он усмехнулся довольно едко, отчего моё сознание немедля взбунтовалось.

— А что, если и так?

— Глупости, — беспощадно отрезал Булыгин.

— Не соизволите ли объясниться?

— Пожалуйста, — кинул он небрежно. — Ничто не властно над человеческим умом, если к тому нет никаких задатков. Это всё просто эффектные обороты, украшательства, лирика, если угодно. Но для практического смысла никакое вдохновение смысла не имеет.

— По-вашему, вдохновения не существует?

— Разве что в фантазиях придворных поэтов, стремящихся обольстить побольше дамских сердец.

— Вы жестоки, сударь. И циничны.

— Благодарю за комплимент, Александра Ивановна. Но раз уж вас прельщает учёная стезя, вам также стоит обратиться к вещам более практичным, оттого жестоким и, как вы выразились, циничным.

Я хотела было оспорить и это утверждение, но тут Василий быстро добавил:

— Ну, что ж, мы приехали, Александра Ивановна. Надеюсь, постановка в самом деле хороша настолько, насколько её расхваливают. Впрочем, людская молва — ненадёжный ориентир. В любых вопросах следует доверяться лишь собственному слуху и зрению.

Увидеть Большой театр практически в год его столетнего юбилея* — это какой-то отдельный вид удовольствия и счастья. В прошлой жизни я никогда не бывала в Большом. И некогда было, и не с кем, и ценник, признаться, кусался безбожно. Подозреваю, в текущей реальности билеты сюда тоже стоили немало, но я уже знала, что Булыгины были не из бедных дворян.

На чём держалось их состояние, не интересовалось. Понятно ли было, что вряд ли научные изыскания Вениамина Степановича как-то сильно обогащают семью. Наверняка доход имелся и с этого дела, но не думаю, что громадный.

Пока мы двигались к парадным дверям, а затем через вестибюль к гардеробной, моё сознание было схвачено представшим мне зрелищем. Споры с Булыгиным и уж тем более размышления о его достатке отошли на далёкий задний план. Меня вдруг накрыло таким огромным и удивительным осознанием, что прямо сейчас я нахожусь в Москве 1877 года и вижу всё собственными газами — не на мониторе телевизора, не в своём воображении через страницы книги, а гляжу реально, наяву.

Конечно, я давно привыкла к мысли о своём чудесном перемещении и перерождении. Даже перестала находить в этом нечто фантастическое. В конце концов, я наверняка не первая и не последняя. Просто такие вещи невозможно проверить и узнать, случались ли иные прецеденты. Ведь я о своё положении собиралась молчать до конца. Что, если были и другие люди из будущего, оказавшие, как и я, в прошлом? Они наверняка поступали точно также. И, может, тот же Жюль Верн как раз был таким человеком? Он же в своих произведениях фактически рассказал о технологиях, которых в его время не было в помине. Его ли работами вдохновились учёные, создавая новые вещи и механизмы? Или писатель УЖЕ знал, что всё это реально, ему даже не пришлось ничего выдумывать?

Никто не сможет поведать истину. Но сейчас я была убеждена, что далеко не одинока в подобном. Возможно, отчасти это и помогло мне окончательно смириться с тем, как обстоят дела сейчас. Однако новый виток осознания случился сегодня, здесь — под сводами Большого Театра, в этой неподражаемой красоте, роскоши, великолепии.

Убранство интерьеров, нарядные дамы и судари, ожидающие представления, даже сам запах внутри помещения — всё это заставило меня по-настоящему окунуться в атмосферу девятнадцатого века, о котором я не раз читала или смотрела видео, но никогда ещё погружение не происходило настолько полно и живо, проникнув буквально в каждую мою клеточку.

— Александра Ивановна?.. — услышала я голос Булыгина.

Повернулась к нему. Поняла, что стою с разинутым ртом, озираясь вокруг. Должно быть, со стороны это выглядело комично. Если не сказать — глупо.

— Да?..

— Ваше пальто, — осторожно проговорил Василий Степанович.

И я, наконец, очнулась.

— Разумеется.

Он галантно принял мою верхнюю одежду, чтобы передать гардеробщику. Сегодня Булыгин прямо-таки поражал своими манерами, причём в хорошем смысле. Значит, со светским этикетом он точно был знаком, но игнорировал его намеренно.

— Вы словно приведение увидели, Александра Ивановна, — заметил Василий Степанович.

Я улыбнулась:

— Всего-то дивлюсь на вас.

— Отчего же?

— Полагала, что и обходительность с дамами для вас — чуждое понятие.

— Мы находимся в обществе, где принято соблюдать определённые нормы поведения.

Улыбка моя тотчас погасла.

Ну, конечно. Общество. Перед ним, а вовсе не передо мной Василий Степанович не желал ударить лицом в грязь. Его старания — не более чем показуха и не имеет ничего общего к хорошему отношению лично ко мне.

Я постаралась не выдать своего разочарования и обиды. Ну, в конце концов, на что тут обижаться? Ни я, ни Булыгин не питали друг другу добрых чувств.

— Желаете ли бинокль? — поинтересовался гардеробщик.

— Два, — коротко ответил Василий.

Работник театра передал ему небольшие театральные бинокли в бархатных футлярах. Булыгин забрал оба и выставил мне локоть, приглашая идти с ним дальше. Я замялась на секунду, но также решила следовать приличиям хотя бы для виду.

Поднялись на несколько пролётов вверх по лестнице. У входа в нужную часть зрительного зала нас сопроводил отдельный распорядитель. Оказалось, что наши места в ложе, где могла находиться только знать. И этот нюанс вернул мои мысли к прежней волне.

Я заняла своё место. Булыгин сел рядом, протянул мне бинокль.

— Благодарю. Должно быть, билеты на представление стоили вам целое состояние.

— Я нуждаюсь в деньгах, — равнодушно бросил Василий Степанович.

— И всё же подобные траты вас наверняка не радуют.

— Как это понимать? — он нахмурился.

— Вы ведь планировали провести время с братом, а теперь вам приходится терпеть моё общество.

Всё-таки обида засела во мне. Крошечная, совсем незначительная. Но именно она подталкивала к подобным язвительным замечаниям.

— Я терпелив, — в том же безразличном тоне заявил Булыгин и отвернулся.

Прозвенел второй звонок. Скоро должно было начаться представление. Я почему-то нервничала. Наверное, от переизбытка впечатлений.

— Отвыкли от светских раутов? — поинтересовался Василий.

Я мысленно подобралась и заставила себя выпрямить спину.

— Это так заметно?

— Сложно не заметить, как вы непрестанно вертите головой.

— Вы не только терпеливы, но и наблюдательны, — холодно парировала я, стараясь отныне держать шею неподвижной. Краем глаза заметила, что Булыгин, кажется, улыбнулся.

— Вам идёт надменность.

— Простите?.. — повернулась к нему с удивлением.

Глаза Василия Степановича как-то странно сверкнули.

— Надменность, Александра Ивановна, вам к лицу. Однако простота красит вас точнее.

— Не думала, что вы ценитель женской красоты, — едко бросила я, гневаясь ещё больше. — Вас ведь интересуют лишь практические вещи.

— Красота весьма практична, — холодно отрезал он. — И слова мои не являются комплиментом. Это лишь констатация факта.

———————————

*Большой театр был открыт в 1776 году. «Большой театр начинался как частный театр губернского прокурора князя Петра Урусова. 28 марта 1776 года императрица Екатерина II подписала князю привилегию «быть содержателем всех театральных в Москве представлений» сроком на десять лет. Эта дата считается днём основания московского Большого театра.» (выдержка с официального сайта театра).

Вот так бы и треснула чем-нибудь тяжёлым ему по лбу! Ну, прямо зла никакого не хватает! Что же это за мужчина такой? Какой-то сборник раздражающих факторов!

— Удивительно, насколько же вы разные с братом… — процедила я, не сдержавшись от очередной едкой реплики.

— Едва ли, Александра Ивановна, — небрежно вбросил Василий. — Мы во мной с Вениамином похожи. Разве что с особыми приметами на личине ему повезло больше.

Это фраза прозвучала апогеем самодовольства. Кажется, Булыгин чуть не гордился своим уродством. А я отныне отказывалась видеть в нём что-то симпатичное. Нравится быть Квазимодо? Прекрасно! Даже не вздумаю впредь замечать за ним приятные черты. Всё! Баста!

— Боюсь, вы плохо думаете о своём брате, Василий Степанович.

— Плохо? — удивился Булыгин.

— Именно, — дерзко заметила я. — В отличие от вас, Вениамин Степанович понимает такие тонкие вещи, как вдохновение. Или, скажем, поэзия. Но, боюсь, вы настолько далеки от данных понятий, что не сумеете распознать их.

Выдав всё это залпом, я поднесла бинокль к глазам и уставилась на сцену. Как раз прозвенел третий звонок, начиналось представление. Булыгину пришлось прервать разговор. Последнее слово осталось за мной, чем я была крайне довольна.

На ближайший час всё моё внимание поглотило зрелище. И я не переставала удивляться тому, насколько балет — бесподобное, неподражаемое искусство. Сколько труда, отточенности и в то же время почти невесомой лёгкости в каждом движении актёров. Грация, сила, красота и бессмертная музыка сливались в единую сложную и филигранно выверенную композицию.

Мне сложно было оценить все танцевальные па или сказать, какая именно часть музыкального произведения наиболее ценная с точки зрения искусства. Но уверена, такое переживание не может оставить равнодушным того, чьё сердце живо и наполнено светлыми чувствами.

Изредка я бросала взгляд на Булыгина и подмечала, что он смотрит за происходящим на сцене также заинтересованно. Не хочется опять вспоминать своего горе-муженька, но в этом смысле Василий вёл себя заметно лучше. Впрочем, тому было объяснение: в девятнадцатом веке ещё не придумали телевизор и компьютерные игрушки, здесь попросту отсутствовали другие развлечения. Так что Булыгин всего лишь довольствовался тем, что есть.

Во время антракта мы пошли в буфет. Разумеется, ничего покупать я не собиралась и с Василием Степановичем вместе не пошла, а осталась дожидаться его за столиком. Каково же было моё удивление, когда Булыгин поставил передо мной бокал шампанского и закусочную тарелку с двумя миниатюрными бутербродами с красной икрой.

— Это мне? — на сей раз эмоции мне скрыть не удалось.

— Похоже на то, Александра Ивановна. Или вы не любите шампанское?

Я сделала глубокий вдох, приходя в себя, и ответила:

— Люблю. Конечно, люблю.

— Тогда что же? Не по вкусу красная икра?

Пришлось собраться с силами для очередной контратаки:

— Вы соблюдаете светский этикет, разумеется. Всё время забываю о ваших истинных мотивах. Но могу заверить вас, что в отношении меня вам не следует беспокоиться о подобных вещах.

Булыгин застыл с бутербродом, не успев донести его до рта. Он глянул на меня прямо, затем отложил закуску и поднял свой бокал.

— Предлагаю выпить за отсутствие беспокойства.

— Поддерживаю.

Не разрывая взглядов, мы пригубили по глотку игристое вино. Оно сильно отличалось по вкусу от того шампанского, что мне доводилось пробовать, и всё же мне очень понравилось. А уж деликатесная закуска с икрой оказалась настолько кстати, что я успела пожалеть, что бутербродов всего два.

В чуть более мирном настроении мы вернулись в ложу, чтобы досмотреть спектакль до конца. А когда прозвучали финальные аккорды балета, я поняла, что вообще не заметила, как пролетело время. Зрители зарукоплескали. Я тоже присоединилась к овациям, даже выкрикнула: «Браво!», хотя наверняка это было не слишком по-светски. Тут же перехватила взгляд Булыгина — на его губах играла улыбка. Но стало совершенно всё равно, смеётся ли он надо мной или у него просто поднялось настроение.

— Не ошибусь, если скажу, что вы остались довольны? — поинтересовался Василий, когда мы уже получили свои вещи в гардеробе и вернули бинокли.

Он придержал моё пальто, помогая одеться. Да-да, ещё один формальный жест.

— Не ошибётесь, Василий Степанович. А как насчёт вас? Вам понравилось?

— Недурно, — сухо отрекомендовал он.

Но, возможно, в его случае это уже была высшая похвала. Я не стала дальше его допытываться, полагая, что уж на этом наш вечер точно закончен.

Как вдруг Булыгин произнёс:

— Вы торопитесь?

— Нет. Я вовсе не спешу. У вас какое-то поручение ко мне?

— Можно сказать и так. Не угодно ли пройтись?

— Пройтись? — я озадаченно оглянулась по сторонам. — С какой же целью?

— Пешие прогулки благодатно влияют на общее самочувствие. Ежели вы не против немного оздоровиться, мы могли бы совершить прогулку по Тверской. Что вы на это скажете?

Глава 52.

Не знаю, зачем согласилась на продолжение встречи... Не сказать, что общество Булыгина было мне особенно приятным. Однако и назвать общение с ним крайне неприятным я бы не смогла.

Да, безусловно, он умел делать мне нервы. Но, видимо, у меня уже выработался к данному явлению иммунитет. В конце концов, мне и правда нечем было бы заняться этим вечером. Не сомневалась, что Груня и Вениамин не расстанутся до самой ночи, а сидеть одной в нашем скромном флигеле не особо увлекательно. Пройтись же по вечернему городу, ещё прохладному, но уже пахнущему близкой весной, показалось более заманчивой перспективой даже в такой компании.

Надо сказать, Булыгин вёл довольно непринуждённую беседу. То есть такой навык у него тоже имелся. Мы разговаривали о текущих делах в Аптекарском огороде. Выяснилось, что содержание комплекса в данный момент наполовину приходилось на частные вклады, в том числе самого Василия и его брата.

— Времена нынче непростые, — рассуждал Булыгин, неторопливо шагая по улице. Мне показалось, ему трудно передвигаться, хромота как будто бы усилилась, оттого Василий Степанович шагал медленно. — Государству не всегда удаётся следить положенным образом за всеми делами. А работа оранжереи, сада и лаборатории крайне важны. Некогда мой отец взялся за это начинание и предложил ввести плату за вход для посетителей. Однако этого также недостаточно. Тем более, в текущем положении. Неизвестно, сколько продлится война.

Война… Вспомнив об этом, сердце у меня защемило. Здесь, среди московского раздолья никой войны совершенно не ощущалось. Но где-то прямо сейчас люди проливали кровь, страдали. Когда-то среди таких людей был мой брат Николаша. А теперь и В. Б. отправился на фронт.

Будет ли он писать мне всё также письма? Вернётся ли он вообще из пучины войны? Или она поглотит его и унесёт с собой так же, как моего брата?..

— А какие прогнозы на этот счёт имеются? — осторожно спросила я.

— Пока рано что-либо прогнозировать, Александра Ивановна. Но многие надеются, что турки быстро уступят.

— Быстро — это когда?

Из школьного курса истории я знала, что эта война закончилась спустя год победой Российской Империи и капитуляцией Османской империи, но всё равно не могла не переживать. Мало ли, вдруг в этой версии реальности что-то пойдёт иначе.

— На всё воля божья, — неожиданно ответил Булыгин.

Мягко говоря, меня это поразило.

— Стало быть, в бога вы всё-таки верите?

Василий внимательно посмотрел в мои глаза. Повисла пауза в разговоре.

Затем он произнёс:

— Многие вещи, Александра Ивановна, происходят помимо человеческой воли. Как это называть: судьба, рок или божий промысел — не так уж важно. Важно, что человек не властен надо всем, что его окружает, хоть и велики возможности, а случайности и стечения обстоятельств продолжают довлеть. Они неизбежны и иногда необратимы. Однако в редких ситуациях и они могут быть приятственны.

— Например?

Мы остановились посреди улицы, глядя друг на друга. Вроде бы ничего особенного Василий Степанович не сказал, но у меня сложилось такое впечатление, что какую-то часть речи он умышленно не договорил. И почему-то мне очень хотелось узнать, о чём же он молчит.

— Например, погода, — заявил он и увёл взгляд в сторону, резко закончив свою мысль, будто бы вовсе не на той ноте, что желал. — Как вы относитесь к пирожным, Александра Ивановна?

Из-за внезапно перемены темы беседы я не сразу поняла, к чему такой вопрос.

— Не знаю… Нормально отношусь. А что?

— Да поговаривают, в «Сиу и Ко»* недурственные шоколады готовят, — он показал на вывеску, висевшую на фасаде здания, рядом с которым мы стояли. — Вы случайно не пробовали?

— Не имела чести.

— А жаль, — выдал Булыгин и повернулся ко мне. — Что ж, благодарю вас за прогулку.

— Благодарю взаимно, — откликнулась я, не без сожаления поняв, что на этом наш общий вечер завершается.

Причём на какой-то странной и непонятной ноте. Я чем-то обидела Василия? Вроде бы ничего дурного не сказала…

— В таком случае сейчас найду извозчика, — сообщил он.

Спустя полчаса мы добрались к воротам Аптекарского огорода.

Василий Степанович покинул экипаж первым и снова поухаживал за мной, чтобы я смогла спуститься со ступеней при его поддержке.

— Хорошего вечера, Александра Ивановна. И добрых снов.

— Вам так же, Василий Степанович.

Я собиралась развернуться и уйти. Однако Булыгин вдруг взял меня за руку без разрешения и понёс мою кисть к губам. Оставил короткий поцелуй, что я даже опомниться не успела, и тут же отпустил, развернулся к карете и сделал шаг обратно на ступеньку.

В следующий миг он покачнулся. Из его горла вырвался какой-то мучительный стон.

————————

«Сиу и Ко» — торговый дом, основанный французским предпринимателем Адольфом Сиу в 1855 году в Москве.

Предприятие производило парфюмерию и кондитерские изделия. Ассортимент был обширным и постоянно пополнялся: семейное предприятие выпускало печенье, конфеты, пастилу, нугу, вафли, пряники, торты, пирожные и мороженое, а также кофе и какао.

С 1908 года кондитерские изделия стали выпускаться под маркой «С. Сиу и Ко» (где С значит «сыновья»), а парфюмерные — под маркой «А. Сиу и Ко».

В 1913 году торговый дом получил звание «Поставщик двора Его Императорского Величества». Этой чести Сиу удостоились после выпуска одеколона «В память 300-летия дома Романовых», конфет «Сусанин» и печенья «Юбилейное». После революции фабрика Сиу была национализирована и стала называться «Большевик».

Булыгин едва не упал. Возможно, промахнулся в темноте. Я среагировала немедленно и бросилась к нему на помощь — успела подхватить в тот момент, когда массивное тело с высокой долей вероятности уже не имело шансов сохранить вертикальное положение. Честно говоря, вес, который мне пришлось на себя принять, оказался слегка за пределами моих физических возможностей. Но я всё-таки выстояла.

— Вы в порядке, Василий Степанович? — тут же побеспокоилась, на автомате глядя вниз. Мне почудилось, что стопа Булыгина как-то неестественно развёрнута в сторону. — Похоже, у вас вывих…

— Никакого вывиха у меня нет, — проскрежетал сквозь зубы Булыгин и оттолкнул меня. Сам при этом держался за карету, а стоять продолжал только на одной ноге.

— Дайте я посмотрю, — не отставала я.

Но, разумеется, он заупрямился:

— Не надо ничего смотреть. Доброй ночи, Александра Ивановна.

— Василий Степанович, — спокойно, но твёрдо заявила ему, — вы должно быть забыли, что я стремлюсь стать врачом. И чувствую своею обязанностью помогать человеку в чрезвычайно ситуации. Позвольте вам помочь. Пожалуйста, — добавила с нажимом.

Булыгин замялся. Я видела, что он по какой-то причине не может встать на вторую ногу. Для того, чтобы забраться в карету, ему бы пришлось подтягиваться на руках. А как ему выходить оттуда — вообще непонятно. Ясно было лишь одно — князь не желал, чтобы ему помогали. Но я ведь правда хотела помочь.

— Прошу вас, Василий Степанович, окажите мне честь, — пришлось попытаться снова.

И Булыгин наконец сдался.

— Ваша воля, — проворчал он.

— Обопритесь на меня, — я подставила своё плечо.

Булыгин поглядел на меня с явным сомнением, наверняка собираясь отказаться. И опять я повторила свою просьбу:

— Будьте любезны. И рассудительны.

Наверное, всё-таки последний аргумент возымел силу, и Василий Степанович сдался. При моей поддержке он добрался до нашего с Груней флигеля, где выяснилось, что соседка моя задержалась уже достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы о финале их свидания с Вениамином.

Ну, что ж… Пожалуй, стоило порадоваться за Груню. А мне пока предстояло дело довольно безрадостное — дотянуть здоровенного мужика весом не меньше центра до ближайшей горизонтальной поверхности, но без всякого романтического подтекста.

Надо отдать должное Булыгину: он справился, почти не причинив мне неудобств. Словно ему уже не раз доводилось проделывать подобное. Оказавшись в нашей комнатушке, сам допрыгал до стула и грузно опустился на сиденье. Вытянул пострадавшую ногу и с облегчением выдохнул. Я тем временем зажгла свечу и опустилась рядом с ним на пол.

— Позволите осмотреть?

— Нечего там смотреть, Александра Ивановна, — всё также неприветливо отозвался Булыгин.

Я поглядела на его развёрнутый наружу сапог. Если это вывих, то весьма серьёзный.

— Вы с врачами всегда так разговариваете, Василий Степанович?

— Вы не врач.

Я проглотила данное замечание, так как оно было справедливо в текущей реальности.

— Официально — нет, — согласилась сдержанно. — Но немало читала о том. И желаю совершенствовать знания дальше.

— Вы рассматриваете меня как учебный материал? — усмехнулся Булыгин.

— Почему бы нет? — я пожала плечами. — Ученье не только в книгах, а в каждом нашем дне.

— Кто это сказал?

— Я, — ответила твёрдо.

— Многие бы с вами не согласились.

— А как насчёт вас?

Василий помолчал и ответил холодно:

— Я с вами согласен.

— В таком случае разрешите вам помочь.

Он безмолвно кивнул. Затем закатал штанину до колена. Я заметила, что вокруг него что-то обвязано — какой-то ремень. Другой же ремень выглядывал из сапога.

— Оторвался, — констатировал Булыгин, о чём я уже успела догадаться самостоятельно.

И вдобавок начала догадываться, в чём именно случилась проблема. Мои догадки подтвердились, когда Василий Степанович снял обувь. На нижней части ноги находилась конструкция из дерева, имитировавшая стопу. Закреплялась эта конструкция вокруг голени, обхватывая ногу, а для дополнительной надёжности фиксировалась ремнями на бедре над коленом. Вот одно из креплений и подвело.

— Принесите лучше нитки с иголкой, Александра Ивановна, — негромко проговорил Булыгин.

Я не стала ему перечить, принесла всё, что нужно, снова разместилась рядом с ним. Булыгину всё-таки пришлось снять протез. Если можно так выразиться, ему ещё очень повезло: голень сохранилась целиком, не хватало только стопы. Я заметила, что по краю культи есть сильное покраснение. Очень вероятно, что Булыгин натёр кожу, пока ходил со мной сегодня на прогулку.

—————————

История протезирования конечностей насчитывает тысячи лет. Первым из найденных протезов считается протез большого пальца ноги, датируемый 700-ми годами до нашей эры. На протяжении веков протезы конечностей модифицировались согласно технологиям времени. Протезы нижних конечностей получили особое развитие в середине XIX века, когда было изобретено крепление без дополнительной фиксации. В 1858 году Дуглас Блай изобрел и запатентовал «анатомическую ногу доктора Блая», которую он называл «наиболее полным и успешным изобретением из когда-либо созданных среди искусственных конечностей». А уже в 1863 году Дюбуа Пармли изобрел усовершенствованный протез с присоской, полицентрическим коленом и множеством шарниров.

— Любуетесь? — не без сарказма осведомился Василий Степанович, проследив за моим взглядом.

— Не ёрничайте, сударь, — ответила я. — Вам бы отдыхать почаще надо.

— От отдыху жизнь краше не станет, а новая нога не отрастёт.

— Насчёт жизни вы точно ошибаетесь.

Булыгин глянул вопросительно, но я не стала никак комментировать свои слова. Поднялась и пошла искать, где у нас с Груней остался крем Pond’s, который ей недавно, как бы сказали в моём прошлом-будущем веке, втюхали в аптеке.* Груне очень хотелось поскорее сделаться городской барышней, и, конечно, на первую же зарплату она купила себе помад и румян, а ещё этот крем, который обещал её сделать невероятно привлекательной. Однако в данный момент его чудесные свойства пригодились бы в другом не менее важном деле.

Захватив металлическую тубу с нашего столика, я вернулась к Булыгину и открыла упаковку.

— Что это вы задумали? — нахмурился он тотчас.

Такой реакции я вполне ожидала, потому и ответ у меня был готов заранее:

— Лечу вас, Василий Степанович. Как и положено доктору.

— Это ведь дамские украшательства.

— Иногда дамские украшательства бывают и мужчинам полезны. Доверьтесь мне. Пожалуйста.

На удивление Булыгин оставил дальнейшие споры. Полагаю, далось ему такое поведение непросто, как и мои манипуляции с его повреждённой ногой. Но выдержал он их стоически. А что до меня, то я почти испытала радость… Нет-нет, не в том смысле, что была рада увечью. Я была рада тому, что впервые за долгое время могу позаботиться о живом человеке, могу снова быть полезной здесь и сейчас.

Это сложно описать словами. Да, изобретать пилюли и работать в лаборатории мне нравилось. И нравилось ухаживать за растениями в Аптекарском огороде. Нравилось вообще всё, ну или почти всё, с чем мне доводилось соприкасаться в этой жизни. Я ведь жила, полноценно и свободно в том понимании свободы, которого была лишена в прошлом своём воплощении.

Однако сейчас я заново прикоснулась к тому, к чему по-настоящему тяготела душа. Возможно, пациент мой и не пришёл в такой же восторг, но я-то знала, что мои действия облегчат его страдания хоть немного.

— Благодарю за заботу, — сдержанно кивнул Василий Степанович, когда я закончила накладывать крем на раздражённую кожу.

— Вам следует почаще увлажнять эту область. Она испытывает серьёзную нагрузку, особенно в месте шрама.

— Буду иметь в виду, — он не смотрел мне в глаза, наверное, из-за смущения.

— Хотя бы маслами натирайте на ночь, чтобы к утру всё впиталось. Это поможет уменьшить отёк и раздражение.

— Благодарствую, — снова кивнул Василий. Затем всё-таки поднял на меня взгляд, внимательно изучил моё лицо: — Однако вы поразительно стойки для женщины благородных кровей.

— Насколько мне известно, — парировала я, — женщины из Крестовоздвиженской общины имеют по большей части благородное происхождение. И им стойкости не занимать.

Булыгин несколько раз прошёлся по мне взором, будто сканируя на предмет иронии или какого-то лукавства. Но в моих словах не было ничего подобного.

— Откуда же вам известно про общину?

— Вениамин Степанович рассказывали.

— Вот, значит, как… — он отвернулся. — И что же?

— В каком смысле?

— Не просто же так вы упомянули о сёстрах.

Может, Булыгин и не был деликатен или особо тактичен, но прозорливости ему было не занимать.

— Не просто, Василий Степанович, — призналась я, садясь рядом с ним. — Я была бы вам огромно и сердечно благодарна, ежели бы вы смогли дать мне протекцию в эту общину. Знаю, что кого попало туда не берут…

— И год даётся на входное испытание, — Булыгин обжёг меня непримиримым взглядом. — Это вам известно?

Я кивнула:

— Испытания мне нестрашны…

— И карьеры вы там никакой не сделаете, — перебил Василий Степанович, словно угрожая мне.

— Меня не заботит карьера, — заговорила горячо. — Меня заботит лишь моё место в мире. Как вам объяснить? Жизнь… — я запнулась, но быстро продолжила: — Даётся нам единожды и не просто так. Важнее всего найти своё призвание, делать так, как велит сердце. А мне оно велит идти туда, где я смогу быть истинно полезной.

— Вы полезны в Аптекарском огороде, — отрезал Булыгин.

— Так-то оно так, Василий Степанович. Но вы же сами прекрасно понимаете, о чём я толкую. Понимаете ведь?

Я умоляла его глазами посмотреть на меня. Однако Булыгин продолжал сидеть, отвернувшись. Ручаюсь, всё он прекрасно видел и понимал, но упорно игнорировал мои просьбы.

— Не молчите же, — попросила, не дождавшись никакой реакции.

— Позднее нынче время для разговоров, — заявил он безжалостно. — Я вас и так уже утомил, сударыня. Теперь вы разрешите мне покончить с моим делом, дабы уйти поскорее и оставить вас отдыхать.

— Хорошо.

Не имело смысла требовать от него какого-то ответа дальше. Булыгин явно дал понять, что сейчас ничего решать не будет. Он управился с пришиванием ремня довольно споро. Похоже, уже проделывал подобное. А затем, снова установив протез, Василий Степанович распрощался со мной и немедленно покинул флигель.

——————————

*Крем Pond's создал американский химик Терон Понд в 1846 году. Основным действующим компонентом продукта был экстракт лещины, известный своим успокаивающим действием на повреждённую кожу. Крем под такой маркой существует и сейчас.

Утром по пробуждении на меня нахлынуло какое-то странное чувство. Ещё не открыв глаз, я пыталась понять, где нахожусь и что испытываю в данный момент. Ведь испытывала я… как бы это правильно сказать… счастье. Да, счастье. Какое-то непостижимое, ничем необоснованное, огромное, запредельное.

Не вспомню, когда в последний раз со мной происходило подобное. Конечно, светлые моменты в настроении случались — и в этой жизни, и в уже прошлой, даже в том отрезке, когда я пребывала на самом дне депрессии. И тогда тоже находились поводы для редкой радости.

Однако, испытанное мной сейчас, не роднились ни с чем, что мне было знакомо в последнее время. Я словно была готова взлететь до небес, чувствовала такую лёгкость и воодушевление, что любые невзгоды отныне казались не более, чем мелкими неприятностями, которые не стоят моих нервов и сил. Ведь у меня… всё ХОРОШО.

С чего бы это?..

Не произошло ничего такого уж удивительного или значительного. Да, вчера я побывала в Большом театре, наслаждалась великолепным искусством балета. Затем гуляла по Москве и просто вдыхала прохладный воздух ранней весны. После этого случилось вряд ли приятное для Булыгина событие, которое вынудило его открыться мне, а за ним — и разговор, который также сомнительно вызвал добрые чувства у Василия Степановича. Он ничего мне не пообещал, не дал никакой надежды. Мы разговаривали весьма натянуто. И всё же…

И всё же мне хотелось петь и танцевать. Буквально порхать от счастья и беспричинно радоваться всему вокруг. Утро наступило? Какая красота! Птички за окном поют? Восхитительно! Я уже опаздываю на работу?.. Чудесно!..

Ну, нет, с последним явно перегнула. Пора было срочно вставать и отправляться в оранжерею. Тут хоть и не было цифровых пропусков, отслеживающих каждую секунду прихода и ухода, но Вениамин Степанович соблюдал строгий распорядок, и по нему хоть часы можно было сверять — настолько пунктуально он являлся каждый день в лабораторию.

Я умылась, стала одеваться, что-то напевая себе под нос. Может, у меня гормоны расшалились? Всё-таки юное тело, молодая кровь, ещё и весна уже наполняет лёгкие своими ароматами… Одним словом, перепады настроения обеспечены.

С такими мыслями я и заканчивала свой утренний туалет, когда в дверь флигеля постучались.

«Груня… Ну, наконец-то», — подумалось мне.

Я, конечно, понимаю, что на дворе не шестнадцатый век, и гонения церковной инквизиции уже в прошлом, а нравы с каждым веком становятся всё свободнее. Но даже в моё бывшее-будущее время не все девушки отчаивались проводить ночь вместе с кавалером после первого же свидания.

Хотя… Ну, какая разница, если это любовь? Да и не мне читать Груне мораль. А Вениамин Степанович не производит впечатление ветренного мужчины. Может, они вообще за чаем и разговорами до утра просидели? А почему бы нет?

Но честь-то знать надо. Хорошо, к утру хоть сподобилась вернуться.

Я распахнула дверь, намереваясь немного пожурить Груню — так, больше ради шутки. Но тут обнаружила, что стучалась не моя соседка-тире-названная сестрица, а какой-то мальчик, лет восьми.

— Тебе чего? — удивилась я.

— Вот, — мальчик протянул мне какую-то коробку. — Вам велено передать, сударыня.

Ага, посыльный, значит. И, конечно, мальчишка ждал мелкой монеты «на чай». Я нашла копейку и отдала ему. Маленький курьер обрадовался до нельзя и тут же смылся, как не было его. А я закрыла дверь, уже полностью сосредоточившись на коробке.

Красивая коробка, изящная, дорогая. Скорее на шкатулку похожа — из тонкой жести с выбитым рисунком в виде цветов и узоров. Я откинула крышку и ахнула. Внутри лежала открытка, на которой крупными буквами значилось: «Суи и Ко». А затем приподняла лист вощённой бумаги и увидела шоколадные конфеты. Аромат от их исходил просто изумительный! Сладости были, вероятно, ручной работы — каждая маленькая конфетка будто сладкое украшение тонкой выделки.

К коробке прилагалась и записка, написанная сдержанным почти печатным почерком: «Благодарю за заботу. В. С.».

«В. С.»…

Не скрою, с большей радостью я бы прочла на этом месте другие инициалы. А если уж совсем начистоту, немного скучала по письмам В. Б. Да, он писал когда-то не совсем мне, а, так скажем, моей предшественнице, но я помнила, с каким волнением и трепетом Александра ждала и читала те послания. Мне тоже хотелось ощутить это. И я даже ощутила нечто схожее сейчас, когда нашла короткую записку в коробке с конфетами.

Но, увы, записка эта имела авторство другого человека…

В ней не было ни изящных речевых оборотов, ни той, свойственной В. Б., тонкой грации в выражениях, поэтизма. В. С., ну, то есть Василий Степанович, как всегда, был предельно краток и скуп на эмоции. Раньше бы я приняла подобное сообщение как формальность, ничего не значащий жест, продиктованный простой вежливостью. Однако я кое-что уже знала о Василии. Вежливость — последнее, чем он стал бы руководствоваться при отправке своего презента.

Так зачем же он всё-таки прислал мне эти конфеты?..

Щёки мои отчего-то вспыхнули.

Ну, нет… Глупости.

Глупости, глупости, глупости.

Я бы ещё поверила, что В. Б., околдованный флёром таинственности и сакральности односторонней переписки с молодой княжной, мог поддаться романтическим порывам. Но В. С. …

Я даже отругала себя за подобные мысли. А затем отругала за то, что до сих пор нахожусь дома, хотя уже должна быть в оранжерее. Поскорее убрала подарок (не забыв прихватить на пробу одну конфетку) и побежала на работу.

Благо, бежать было близко. Я зашла в здание, где находилась лаборатория и примыкающая оранжерея как раз в тот момент, когда дверь в кабинет Вениамина хлопнула. Ага, значит, он сам только пришёл. Надо бы зайти и «отметиться», заодно пожелать доброго утра. А вдобавок наконец-то увести от него Груню, которая наверняка последовала за возлюбленным, позабыв о должностных обязанностях.

Искренне надеясь, что не застану какую-нибудь пикантно-комичную сцену, я осторожно стукнулась в дверь лаборатории, предупреждая о своём появлении, а затем вошла.

К моему удивлению, Вениамин Степанович оказался единственным в помещении. Он облачался в рабочий фартук с тем же сосредоточенным видом, что и обычно. Ни следов недосыпа, ни растерянности в его лице я не обнаружила.

— Доброе утро, Вениамин Степанович.

— О, доброе, Александра Ивановна, — он скупо улыбнулся.

От меня не укрылось, что Булыгин-младший пребывает в довольном настроении. Я поразмышляла над тем, насколько прилично будет поинтересоваться о причинах его радости, и сочла, что вполне могу вежливо и осторожно натолкнуть его на откровения.

— Вижу, вчерашняя прогулка пошла вам на пользу.

— Да-да, — подтвердил Вениамин. — Как вы и говорили, Александра Ивановна, свежий воздух благоприятствует здоровому самочувствию.

Последовала ещё одна улыбка, на этот раз — застенчивая.

— Полагаю, Агриппина Никифоровна также приятно провела время.

— Вполне вероятно, — Вениамин Степанович сел за стол и уткнулся в ближайший журнал с записями.

Похоже, на этом он счёл разговор оконченным. А вот я вдруг насторожилась.

— Вениамин Степанович?..

— Да? — он обернулся и глянул на меня вопросительно сквозь очки.

А я на секунду растерялась, не зная, как задать вопрос, чтобы это не выглядело бестактным.

— Вы же знаете, Груня — мне близкий человек…

— Ну, разумеется, она ведь ваша сестра.

— Да, — выдохнула я, не заметив никаких перемен в лице Булыгина. Разве что румянец на его щеках зарделся чуть сильнее. — Вы позволите мне говорить прямо?

Вениамин положил журнал на стол и вздохнул.

— Александра Ивановна, мне бы не хотелось… как бы это сказать… — он сконфузился.

Я меж тем напрягалась всё сильнее.

— Агриппина Никифоровна в самом деле мне симпатична…

— Вы поссорились? — это первое и единственное, что мне пришло в голову, отчего беспокойство только возросло.

— Что?.. Что вы! Нет! Думаю… Думаю… пока не стоит забегать слишком далеко вперёд… — тараторил Вениамин Степанович, совсем сбитый с толку. — Понимаете, Александра Ивановна, в некоторых вещах я смыслю немногое. И мне бы самому хотелось с вами посоветоваться. Просто я не думал, что вы заведёте разговор именно сейчас. Право, я не совсем готов…

— Вениамин Степанович, — мне пришлось его перебить, потому что сердце моё уже готово было выпрыгнуть из груди, — просто ответьте мне: в котором часу вы расстались с Груней?

— В… в котором часу?.. — переспросил Булыгин-младший.

— Да. В котором часу.

Он несколько раз хлопнул ресницами.

— Вы ведь не станете ругать сестру? — спросил Вениамин почти шёпотом.

— Нет, если вы скажете правду.

Набрав в лёгкие побольше воздуху, он произнёс:

— Понимаю ваше беспокойство. Полагаю, я не должен был задерживать Агриппину Никифоровну на столь продолжительное время, но, повторюсь, в некоторых вопросах я разбираюсь скупо…

— Вениамин Степанович, — и снова пришлось прервать это бессвязное бормотание. — Просто скажите: в котором часу вы разошлись?

Он виновато опустил голову:

— В десятом, Александра Ивановна.

— В десятом часу вечера?

— Да, — проронил Вениамин. — Должно быть, вы уже отдыхали в это время… И недовольство ваше совершенно справедливо…

Нет, я не отдыхала в это время. Меня вообще в это время дома ещё не было. Я тоже задержалась на прогулке с другим Булыгиным, но почему-то не подумала о приличиях. Зато теперь внезапно осознала, что Груня не просто не явилась домой ночевать. Она куда-то пропала.

— То есть как?.. — глаза у Вениамина Степановича сделались просто невообразимых размеров и из-за того, как широко он их распахнул, и из-за того, что стёкла очков увеличивали раза в полтора.

Это бы выглядело очень забавно, если бы сама ситуация хоть сколько-то походила на забаву. Вот только ничего весёлого в данный момент не наблюдалось в помине.

— Вениамин Степанович, постарайтесь припомнить, — настаивала я в который раз, — вы точно видели, что Груня зашла во флигель?

— Разумеется-разумеется, — горячо заверял Булыгин-младший. — Было темно, несомненно…

— Вот именно, было темно, — перебила я. — Возможно, вы не заметили, что на самом деле Груня не пошла домой.

— Нет, я… я… — Вениамин Степанович густо покраснел.

О, боже… Кажется, он не только видел, что Груня зашла во флигель, но и зашёл вместе с ней.

— Уверяю вас, — снова повторил Булыгин, пряча взгляд в пол, — Агриппина Никифоровна находилась во флигеле, когда я… когда мы распрощались.

— Ясно, — я скупо кивнула.

Где Груня? Где, чёрт возьми, Груня?!

— И, разумеется, вы уверены, что никаких конфликтов меж вами не случалось? — бесцветно и почти без всякой надежды уточнила ещё раз.

— Александра Ивановна, — Вениамин Степанович прижал ладони к сердцу, — я решительно ничего не понимаю. Как же это вышло?..

Да если бы я знала, как это вышло, и главное — куда пошла Груня после того, как простилась с Вениамином.

— Быть может, Агриппина Никифоровна пожелала навестить родственников?.. — бессмысленно перебирал версии Булыгин.

Ну, какие родственники в десять часов вечера? Да ещё в Москве? Откуда тут у Груни родственники?

А где я была в это время? Если бы мы не пошли гулять с Василием после театра, пришла бы аккурат к нужному времени, и всей это беды не произошло бы…

Бесполезно было себя корить. Нужно было что-то предпринять. Но что?..

— Александра Ивановна… — Вениамин Степанович стремительно бледнел и покрывался холодной испариной. — Должно быть, у Агриппины Никифоровны имеются какие-то излюбленные места?.. Возможно, она и раньше выходила на поздние прогулки?..

Я понимала, что Вениамин пытается рассуждать логически. Однако его логика не выдерживала никакой критики. Груня никогда не вела себя подобным образом. Ну, разве что её одолевали приступы лунатизма, во время которых я ни разу не проснулась. Но такая версия казалась ещё более бредовой, чем внезапные родственники или же ещё более внезапное желание прогуляться одной ночью.

В поисках ответов я бросилась обратно во флигель и постаралась вспомнить, не ускользнуло ли что-то от моего взора вчера, когда мы пришлю сюда с Василием. Какая-то мелочь, любая деталь, даже самая незначительная, могли прояснить ситуацию. Груня была тут и, похоже, в компании с младшим Булыгиным. Затем он ушёл, оставив её одну. Что она делала? Чем занималась?..

Кровать была заправлена — это я помнила. Уже неплохо. Никаких вещей разбросано не было. Стул, комод и прочая мебель вроде тоже никуда не двигались…

Я глянула на тумбочку, быстро прошлась взором, прикидывая, всё ли по своим местам. Пожалуй, да. Как будто бы Груни и вовсе здесь не было, хотя Вениамин заверял об обратном, а ему я верила. Чертовщина какая-то…

Ни о какой работе речи больше не шло. Я не смогла бы найти себе места, покуда не выясню, что стало с моей подругой. Сердце колотилось часто-часто, однако голову я старалась сохранить холодной.

Если Груня куда-то вышла из флигеля, её должен был кто-то видеть. Проблема была в том, что в Москве в десять вечера людей становилось заметно меньше, приличные заведения уже не работали. Открытыми оставались разве что кабаки да рюмочные, но туда Груня не пошла бы даже под страхом смертной казни.

Может, просто гуляла по городу?.. До самого утра?..

Ну, что ж, предположим, что от любви разум её работал в нештатном режиме. Посему я решила проверить все места, о которых мне было известно, где прежде нередко появлялась Груня.

Первой в списке стояла булочная. Однако булочник развёл руками и заявил, что Груню ни вчера, ни сегодня не видел. Затем я направилась к мастеровому, что занимался разной мелкой починкой от обуви до саквояжей. Тоже безрезультатно. Спросила у мальчишек, часто ошивавшихся на улице, спросила в аптеке, спросила в лавке с разносолами — глухо. Груня как в воду канула, не приведи Господь…

«О, а это идея!» — вдруг осенило меня, и я побежала в церковь, куда моя запропастившаяся соседка наведывалась частенько.

Однако ни в самой церкви, ни на территории, ни у ворот, где толпились торговки и попрошайки, следов Груни я не отыскала. Не хотелось впускать в себя снова уныние. Ведь день начинался так чудесно, а мысли о разных ужасах я гнала от себя поганой метлой. Нет, нет, и ещё раз — нет. Груня в порядке. Она просто… она просто…

Не знаю, что «она просто», но объяснение данному феномену какое-то было. Не мог человек провалиться сквозь землю. Разве что неожиданно попасть в другой мир… Ну, нет, не верилось мне, что моя милая наивная Грунечка тоже вдруг стала попаданкой. Со мной-то всё ясно — мне свыше был дан второй шанс на лучшую жизнь, но Груне-то зачем какие-то вторые шансы? У неё тут всё складывалось неплохо.

Не находя ответа, я вернулась в церковь и обратилась к образам с молитвой, чтобы Груня поскорее нашлась жива-здорова. Пока это всё, что я могла сделать для неё. Бить настоящую тревогу было ещё рано. И суток не прошло с её исчезновения. А если придётся обратиться в полицию… О таком лучше пока не думать.

Завершив обращение к богу, я вышла на улицу, побрела вдоль церковной ограды с понурой головой. От утреннего вдохновения не осталось ни следа, зато тревожная струна натянулась внутри. И напряжению этому некуда было деться. Возможно, и Вениамин Степанович сейчас тревожился тем же вопросом, чувствовал себя виноватым и потерянным. Однако я ощущала двойную вину, что не смогла уберечь Груню. Как ни крути, а у меня было больше житейского опыта, я могла хотя бы не так долго отвлекаться на собственное свидание…

— Александра Ивановна!.. — тот, кому принадлежали эти слова, не был ни взволнован, ни растерян. Скорее уж в окликнувшем меня голосе прозвучала едва различимая насмешка. — Александра Ивановна!..

Я обернулась.

Конечно, на улице могла находиться сейчас и другая девушка с таким именем и фамилией. Однако чутьё подсказало — зовут именно меня.

— Здравствуйте, Александра Ивановна. Какая приятная встреча.

Голос наконец обрёл и лицо, и туловище. И звучал он из уст человека, которого я лично никогда не видела. Но его видела другая Александра — та, что была до меня. А уже её память моментально подкинула мне воспоминание, где и когда происходила та встреча. Сомнений не было: мужчина, идущий навстречу с дерзкой самодовольной улыбкой, знает княжну Демидову, и бежать уже поздно.

— Вот так сюрприз, Александра Ивановна! — почти театрально распевал мужчина в чёрном котелке с тростью, которую использовал совсем не по назначению, а лишь как эффектный антураж.

Он вообще выглядел весьма щегольски: клетчатые брюки в жёлтую полоску, лаковые полуботинки на высоких каблуках, пальто, подбитое лисьим мехом. Всё вкупе смотрелось не только броско, но ещё и безвкусно. И это была ещё одна отличительная черта человека, который бог весь как отыскал меня за две сотни вёрст.

— Что же вы молчите, Александра Ивановна? Аль не признали? — он подкрутил усы с всё той же усмешечкой.

— Отчего ж, Арсений Фомич? Разумеется, признала. Разве что поддалась растерянности.

— Полагаю, приятной растерянности? — уточнил Ставрогин, обходя меня полукругом.

Затем без позволения завладел моей рукой и притянул к своим губам. Даже через тонкую перчатку я ощутила его прикосновение, от которого мне сделалось нисколько не приятно.

— Разумеется, — коротко улыбнулась и по возможности тактично убрала руку. — Ничто так не удивляет, как внезапные встречи. Однако вы, сударь, не выглядите растерянным, даже с приятственной стороны.

— Вы всегда были так проницательны, — оскалился помещик. — Что ж, не желаю чинить препятствия нашему с вами доверию, Александра Ивановна, и скажу прямо, что встречи с вами я давно искал. Особенно с тех пор, как вы бесследно исчезли из родительского гнезда.

— А вы не предполагали, что, раз исчезла, то новой встречи с вами не ищу?

— Предполагал, — легко ответил Ставрогин, не прекращая улыбаться. — Однако счёл необходимым переубедить свою невесту.

— Я не ваша невеста…

— Ну, что вы, Александра Ивановна, — он как бы невзначай дёрнул меня к себе и заставил взять его под локоть.

Я попыталась вырваться. Но Арсений прижал свою руку теснее к корпусу и не позволил отстраниться.

— Не станем же мы чинить скандал, — прошептал он ехидно. — Прямо средь бела дня, при честном народе…

Мы находились неподалёку от церкви, рядом с переулком, но место было довольно проходимым. То и дело шли люди, а устраивать сцены мне бы вряд ли помогло. Я слишком хорошо помнила, как отнеслись ко мне в полиции. Новое столкновение с правоохранительными органами едва ли пошло бы на пользу.

Ставрогин зашагал по улице. Мне пришлось идти рядом и сохранять благочестивое лицо, будто ничего вопиющего не происходит.

— Как поживаете, Александра Ивановна? — осведомился помещик будничным тоном. — По нраву ли вам Московия?

— Вполне. Я своей жизнью довольна.

— Что же это за жизнь, сударыня? — взгляд Арсения прошёлся по мне сверху-вниз.

Несомненно, от него не укрылись изменения в моём облике: изящная причёска сменилась простой укладкой, дорогие платья заменил крестьянский наряд, вместо игривой шляпки — непокрытая голова, как у обычной мещанки.

— Вижу, достатки ваши не блещут, — прокомментировал он свои наблюдения, очевидно, пытаясь спровоцировать.

— На достаток не жалуюсь, Арсений Фомич. С вашим достатком, может, и не сравнится, однако бедность — не порок.

— Ваша правда, Александра Ивановна. Бедность, говаривают, богоугодна. Да только в бедности люди на всякие пороки отчаиваются.

— В богатстве тоже, — ответила, бросив на него красноречивый взгляд.

Вряд ли в Рязанской губернии нашёлся бы хоть один человек, который ни разу не слышал о помещике Арсении Ставрогине. Он был знаменит не только благодаря своему прибыльному кирпичному предприятию, но и своими нравами. От слухов, которые ходили о нём, у нормального человека волосы вставали дыбом. И это был именно тот случай, когда нет дыма без огня. Если не всё, то половину рассказов о жестокости и прелюбодействе Ставрогина, являлись чистой правдой.

Ставрогин выдержал мой взгляд с лёгкостью. Полагаю, для него не стала новостью моя неприязнь, и его это нисколько не смущало. Даже хуже того — подстёгивало. И ничего удивительного, что садисту нравилось измываться над теми, кто слабее. А я для него почему-то стала особо желанным трофеем.

— Лишь благодаря моему состоянию и связям, Александра Ивановна, у меня есть возможность получать всё, что я хочу, — бесстыдно заявил Ставрогин, продолжая вести меня по улице.

Я только сейчас поняла, что идём мы прямиком к воротам Аптекарского огорода. А туда мне точно не хотелось прокладывать дорогу в такой компании. Сделала неловкую попытку свернуть в другой переулок, однако помещик снова отдёрнул меня.

— Не утруждайтесь, сударыня, ваши тропки мне ныне известны, — осклабился Арсений.

А у меня холодная испарина тотчас выступила на спине. Неужели и о моём месте работы он успел пронюхать? Ответ не заставил себя долго ждать:

— Мне понадобилось немало времени и средств, чтобы найти ваше новое обиталище, Александра Ивановна, — размышлял вслух Ставрогин с явным раздражением. — Ваше и вашей драгоценной подруги. Или как вы её нынче зовёте? Сестрицей?..

— Откуда вы?..

— Знаю? — перебил помещик и в который раз усмехнулся. — Связи, милостивая государыня. В нынешние времена связи решают всё.

— Загибин, — вырвалось у меня неосознанно.

Это имя всплыло в памяти внезапно, как озарение. Случайная встреча, о которой я успела позабыть, возможно, и стала той роковой ошибкой, что привела моего преследователя в Москву.

— О, да, — не стал скрывать Арсений, — Пётр Ильич, несомненно, посодействовал мне в поисках. Его ценнейшая информация позволила напасть на ваш след. В таких делах графу нет равных. Он хоть и разорён до нитки, а знакомства соответствующие имеет. В здешней полицерии тоже, — добавил Ставрогин с нажимом.

И раньше я не питала доверительных чувств к органам правопорядка, а теперь и вовсе поняла, что печально известный мне Валентин Архипович Толстов, начальник местного отделения полиции, вполне может быть причастен к моим поискам. Вероятно, отсрочку в поимке мне дало то, что фамилией я называлась иной, однако эта пренеприятнейшая встреча была лишь вопросом времени. Ставрогин искал меня и не остановился бы, пока не нашёл. Наивно с моей стороны было полагать, что никто из Рязанской Губернии никогда не встретиться мне боле.

— Понимаете ли вы, сударыня, каких трудов нервенных расстройств стоили мне и вашему папеньке эти два месяца пребывания в неведении? — вопросил помещик, не скрывая язвительных нот. — Ладно до моих чувств вы холодны, Александра Ивановна. Но к отцу своему, Ивану Ипатьевичу, могли бы проявить хоть толику уважения. Он ведь совсем извёлся.

— Моё уважение к отцу никак не противоречит тому, что судьбу свою я намерена решать согласно свей воле, а не его указке, — ответила я, гордо вытягивая шею.

— А вот это вы напрасно, — осадил Арсений. — Судьба ваша принадлежит вам, не спорю. Да только вы, смею заметить, не одиноки в этом мире. Иные судьбы с вашею связаны неразрывно. И поступать столь безответственно вам не пристало, сударыня.

— Не смейте взывать к моей совести, — настал мой черёд оборвать его. — Моя совесть предельно чиста. На решение Ивана Ипатьевича заявила прямо о своём нежелании становиться вашей женой. Да и вам, Арсений Фомич, о том было прекрасно известно. Однако тщетных попыток своих вы не прекратили. А теперь и вовсе преследуете меня. Это вам должно быть стыдно, раз вы не внемлете моему решению.

— Решение ваше и есть величайшая безответственность, — возразил Ставрогин. — Вы печётесь лишь о себе. В то время как родитель ваш испытывает нужду, а я готов ему помочь.

— Так помогите. Причём тут я?

Он снова дёрнул меня за локоть, на этот раз — значительно грубее, даже болезненно.

— Не утруждайтесь предстать несведущей, Александра Ивановна, — прошипел Арсений. — Тяготы вашего папеньки получат послабление только после того, как вы станете моей законной супругой.

— Не бывать тому…

Очередная попытка высвободиться ничем не увенчалась. Ставрогин сжимал мою руку так, что наверняка на коже уже проступили синяки.

— Да и ваши тяготы, сударыня, — чуть громче и всё тем же шипящим тоном продолжил он, — также облегчатся. Вы ведь лелеете надежду на дальнейшее обучение? Что, если я такую судьбу вам и обеспечу?

— Не смею обременять вас хлопотами, — вновь рванула локоть, однако и теперь это ничего не дало. Меж тем на нас стали оглядываться прохожие, что вряд ли бы мне чем-то помогло. Я выпрямилась в струну. Не глядя на Ставрогина, произнесла: — Просто оставьте меня в покое.

— Увы, это не в моих силах, — насмешливо протянул помещик. — Но тащить вас силком к алтарю считаю излишней мерой. Уверен, вы вполне способны поступить здравомысленно и сделать правильный выбор.

— Обвенчаться с вами? Ни за что!

— Напрасно, напрасно вы горячитесь. А меж тем одно ваше согласие — и всякая трудность отпадёт сама собой. Не только для вас, но и для ближних ваших.

— Вы о моём отце? — я не сдержала гневных нот. — Как же подло с вашей стороны упирать на проблемы моего родителя. Не должно детям расплачиваться за грехи отцов.

— И опять вы правы, Александра Ивановна. О своём отце я также невеликого мнения.

Я хотела оспорить, что люблю и ценю своего отца, однако выходить замуж за чудовище лишь для того, чтобы покрыть расточительность родителя, не собираюсь. Но тут Ставрогин перебил не только мои слова, но и мысли:

— Не желаете думать об Иване Ипатьевиче, хотя бы подумайте о служанке своей, которую зовёте своей подругой и сестрой. Или же это просто слова, не взывающие к вашему долгу?

— Что?.. — я обомлела. — Вы… о Груне?..

— О ней самой, — жестоко улыбнулся Арсений Фомич.

— Вы знаете, где она?

— А как же мне не знать, Александра Ивановна, коль именно она открыла мне двери, хотя намерен я был встретить вас?

— Где она?! — выпалила зло, почти сорвавшись на крик.

— Ну, тише-тише, — издевательски ответил Ставрогин. — Сестрица ваша названная в безопасности, покуда во мне сохраняется терпение. Но оно уже подходит к концу, милостивая государыня. Так что от вашего решения зависит и то, чем разрешится судьба Груни. Вам стоит подумать как следует прежде, чем отказать снова.

— Вы бесчестный, гадкий, недостойный человек… — от полного бессилия выронила я.

Мои слова вырвались гороховыми зернышками и ударились о Ставрогина, тут же отскочив и не причинив ему ни малейшего дискомфорта. Мы уже добрались до ворот Аптекарского огорода. Арсений наконец высвободил мой локоть. Я отпрянула. Он не сделал попытки меня остановить. Лишь стоял и любовался смятением и ужасом в моих глазах.

— Хорошенько подумайте, Александра Ивановна, — повторил помещик. — Времени у вас до вечера.

До вечера… А точнее — до девяти часов. Это время назвал Ставрогин перед тем, как скрыться с моих глаз. Он продиктовал и адресок — небезызвестные мне, причём в отрицательном контексте, нумера Каллистрата Андреевича Минина.

Значит, так и нашёл мои следы негодяй-помещик. Значит, такую паутину он и успел наплести за прошедшие два месяца. Я-то успела настолько расслабиться и так позабыться в своей новой реальности, что отринула совершенно и тяготы князя Демидова, и его уговор с Арсением. Думала, всё это мелочи, шутки, пустяки, о которых и беспокоиться не стоит. Кому я сдалась? Жила себе, никакого не трогала, уже вдохнула полной грудью первые настоящие мечты о светлом будущем — и на тебе!

Всё пошло прахом! И виноват в этом не кто-нибудь, а я, я…

Виниться и бить себя по голове было совершенно без толку. Нужно решаться… На что?! На свадьбу с мерзейшим из представителей мужского пола?! Да лучше в речке утопиться! Благо, Москва-река тут рукой подать. Но ведь у Ставрогина находилась в пленницах Груня…

Что он мог с ней сделать?..

О, если судить по тем рассказам, что доносились до меня (наверняка смягчённым и крайне отретушированным рассказам), Арсению ничего не стоило избить женщину до полусмерти, а то и другого рода насилие совершить. И ничего, ничего, решительно ничего бы ему за это не было!

По одному из слухов, подобное случилось с какой-то несчастной крестьянкой. Она работала на кирпичном заводе. Ставрогин запер её на складе, и вышла она оттуда ни жива ни мертва. А месяце позже выяснилось, что девушка беременна. Видимо, она решила, что от позора спасёт её лишь смерть, и свела счёты с жизнью в ближайшем лесу. А помещик, как был, так и остался будто бы непричастен. Наверняка даже не поинтересовался судьбой поруганной им женщины. И я ни капли не сомневалась, что всё случилось именно так, а то и куда трагичнее…

Я не могла допустить, чтобы Груня пострадала. Не простила себя за такое, ни за что. Эта вина легла бы мне на сердце до конца моих дней, и прощения я бы не вымолила ни у себя, ни у бога, ни у Грунечки. Она же ребёнок совсем. Пусть и возраста совершеннолетнего, но душой — дитя!

Как же так опрометчиво отпустила её?.. И сама загулялась, позабыла обо всём на свете…

Битый час я наматывала круги по флигелю. Время неуклонно приближалось к означенному часу.

Куда мне идти? Куда податься? У кого помощи просить?..

Полиция? Исключено.

Рассказать о случившемся Вениамину? Да он с ума сойдёт!

Мало того, что его дама сердца оказалась в лапах садиста, так ведь вдобавок пришлось бы рассказать Булыгину-младшему, что мы с Груней обманули его изначально. А Вениамин Степанович человек пусть и мягкий, сговорчивый, но чувствительный к подобным вещам. Обман для него всё равно что воровство. А меж тем помыслы его в отношении Груни были, хоть и туманными пока что, но благородными. Сознаться во лжи равно как сознаться в предательстве.

Простит ли он нас?.. И ладно меня, простит ли Груню?..

У них только-только случился первый неловкий шажок сближения, только-только стали открываться чувства…

Не о себе мне надо было думать, точнее — не только о себе, но в первую очередь — о девушке, что за меня готова была стоять стеной. Груню не пострашила перспектива остаться без денег и жилья. Она за нас двоих рвалась зарабатывать, лишь бы я только не маралась. В её самоотверженности и преданности я нисколько не сомневалась.

Но как же мне было пойти на ещё более отчаянный шаг?..

Ставрогин обещал не тронуть Груню, если я приду и дам согласие на брак. Проблема в том, что в текущем положении брак с ним для меня — что добровольная каторга, откуда высвободиться уже не выйдет. Никогда.

Что же мне оставалось?..

Единственным человеком, кто уже знал о моём щекотливом положении, и то — дай бог, половину, меньшую половину, был Василий Степанович. Этот жёсткий непробиваемый и грубый человек, с которым у нас так и не наладились доброприятельские отношения.

Да, мы ходили с ним в театр и в каком-то смысле неплохо провели время. Да, сегодня утром он прислал мне в подарок коробку дорогущих конфет. Но на этом всё. Ничего боле меж нами не случилось и случиться не могло. Полагаю, Ставрогин-старший как относился ко мне с долей пренебрежения, подозрения и скепсиса, так и продолжал относиться.

Что ему до моих проблем? Он ведь и на работу не желал меня брать. Взял со скрипом, потому что наверняка мог найти более квалифицированных кадров. Нет, особо не упрекал ни в чём и не придирался лишний раз, но и на похвалы не щедрился. А его взгляд всякий раз давал понять, что одна моя ошибка, оплошность, неправильное действие — и жалости ждать от него не стоит. Его самого жизнь не пощадила. Для чего ему бы снова захотелось ввязываться в мои тревоги? Он даже на простую просьбу о ходатайстве за меня в Крестовоздвиженскую Общину сестёр милосердия отреагировал так, что стало ясно — дополнительные трудности с моей персоной ему не нужны.

А ведь ему же ничего не стоило один раз вежливо попросить за меня у руководства общины. Он катался в Петербург регулярно и всякий раз навещал сестёр. Одно его слово стоило для него не дороже кренделька у уличного торговца, а для меня — имело бы громадный вес. Однако Василий решил, как решил… Он не доверял мне и не давал спуску — вот и весь расклад.

Я не могла обратиться к нему с новой заботой. Только время бы потеряла, а вдобавок унизилась бы дальше некуда.

Оставался всего один выход. Один. Самый нежеланный, жестокий, ужасный, но единственный.

Убедившись, что Вениамин уже покинул свой кабинет и не бродит где-нибудь поблизости, я направилась в оранжерею, а оттуда — в маленькую хозяйственную пристройку, где хранился весь инвентарь и садовые принадлежности. Вскоре мне удалось найти то, что я искала — маленький складной нож, который мы использовали для среза особо нежных и тонких стеблей. Впервые этот инструмент, такой невинный и безобидный на вид, показался мне пострашнее, чем топор в руках Родиона Раскольникова.

Потому что одно дело — читать на страницах книг о недобрых намерениях выдуманных героев, и совсем другое — писать собственную историю кровавыми чернилами.

Впрочем, действия мои были решительными, но почти безотчётными. Я вроде бы осознавала, что именно замыслила, но до конца не была уверена, что смогу довести дело до того финала, какого требовали обстоятельства. Внутренне душа моя противилась таким поступкам, но холодный ум твердил — на жестокость нужно отвечать только жестокостью. Иначе всем несдобровать…

— Что вы делаете?.. — прогремел голос Василия позади, и нож едва не выскользнул из моих пальцев.

Я зажала его в руках покрепче и спрятала за спину, повернулась к Булыгину с напуганным видом. Даже притворяться не пришлось — он и правда меня напугал.

— Собиралась ещё немного поработать, поскольку вчера кое-что не доделала, — быстро оправдалась, держа лицо и стараясь ничем не показать своего волнения.

— Вы должны быть уже дома. — строго заявил мой собеседник. — Ваша стремление всё успеть похвально, но лишено смысла. Излишнее усердие приводит лишь к истощению, Александра Ивановна. Так что идите отдыхайте.

— Как прикажете, — я натянуто улыбнулась и только рада была поскорее сбежать долой с его глаз.

Сделала шаг, но Булыгин вдруг преградил мне путь. Он взирал сверху-вниз, как всегда, беспощадно сверля глазами.

— Что-то ещё, Василий Степанович?

Он выждал с минуту, прежде чем дать ответ:

— Надеюсь, вам пришёлся по вкусу шоколад.

— Ах, да, — выдохнула с облегчением. — Благодарю вас за столь милый и щедрый подарок. Вы меня очень порадовали.

Сделала шаг в другую сторону, однако Булыгин, при всей своей хромоте, смог предугадать мои действия и снова преградить дорогу.

— У вас ко мне какое-то дело? — спросила я, уже начиная терять самообладание.

— Ровным счётом никакого, — заявил Василий. — Разве что хотел узнать, нашлась ли ваша сестра.

— Это вам Вениамин Степанович доложили?

— Вас это удивляет?

— Ничуть, он же ваш брат…

— И он обеспокоен, — сказал Булыгин-старший, пристально вглядываясь мне в лицо. Он словно пытался пробраться в мои мысли, и мне уже начало казаться, что Василий вполне способен на такое. — Так что же? Агриппина Никифоровна вернулась домой?

— Разумеется, — моя улыбка вышла столь же натянутой, сколь и лживой. — А сейчас простите, мне и правда стоило бы отдохнуть.

Мою третью попытку обойти громадную фигуру постигла так же участь, что и предыдущие две.

— А почему же Груня так и не появилась на рабочем месте? — вкрадчиво спросил Василий. — Да и вы половину дня отсутствовали.

— Своё отсутствие я обязательно отработаю.

— Я спросил не о том, — настаивал Булыгин. — Я спросил о причинах…

— Причины моего отсутствия, — перебила я, — как раз и состояли в том, что я искала Груню. Но сейчас она уже дома, а о причинах её отсутствия пусть она лучше сама вам поведает завтра, как представится возможность. Не считаю себя в праве говорить за неё.

С четвёртого раза мне всё-таки удалось преодолеть препятствие. Я уже направилась к дверям, когда голос Василия Степановича вновь меня остановил:

— Вас что-то тревожит, Александра Ивановна?

На секунду я замерла. Мне подумалось, что именно сейчас, возможно самый подходящий момент рассказать Булыгину о моих злоключениях. Он ведь человек с опытом и имел серьёзный вес в обществе — Василия Степановича уважали и боялись. Чего стоило только его обращение с начальником полиции. Василий умел внушать страх, этого ему было не занимать.

— Ничего подобного, — выдохнула, так и не решившись обратиться к нему за помощью. — День был нервенный и суматошный. Так что вы правы, Василий Степанович. Мне лучше отдохнуть. Доброй ночи.

С этими словами я вышла из хозяйственной пристройки.

Мне пришлось выждать какое-то время, прежде чем покинуть территорию Аптекарского огорода. Я опасалась, кабы Василий Степанович не заподозрил что-то — человеком он был весьма недоверчивым, однако в этот раз, кажется, мне удалось сыграть достаточно убедительно. Удостоверившись, что обман мой остался незамеченным, я двинулась прямиком к калитке.

Поймала извозчика и назвала адрес, и только затем выдохнула, откинувшись в тень крытого экипажа. Меня колотило изнутри, но я должна была собраться с духом. То, что я задумала, никого не должно касаться. Помощь Василия Степановича определённо пригодилась бы, однако никто не мог дать гарантии, что в этой помощи он не откажет. Более того, где гарантия, что, узнав о моих проблемах, он сам не выдаст меня Ставрогину? Но что ещё более вероятно — просто никуда не отпустит, а затем возвернёт на поруки к папеньке, что в итоге было равносильно сдаче в плен помещику.

Нет, я не могла так рисковать. Мои беды — только половина бед. Сейчас меня куда больше занимала судьба Груни. И даже присовокупляя симпатию Вениамина к моей названной сестрице, я не замечала за его старшим братом восторга от такой связи. Да и откуда было взяться такому восторгу? Василий всегда глядел на Груню свысока, скорее снисходительно. Впрочем, он на всех так смотрел. Но даже малейшей вероятности нарушения своих планов я допустить не могла. Это моё личное сражение, и я в нём выстою. В конце концов я же и заварила эту кашу. Значит, и расхлёбывать следовало мне.

Извозчик остановился у дверей в постоялый двор Минина. Век бы не видела этого проклятого местечка и предпочла бы обходить стороной данный переулок за три версты до конца дней своих. Но вот же — судьба вновь привела меня к этим дверям.

Я прошла в двери. У стойки предсказуемо обнаружился главный хозяин сего омерзительного дельца и главный же подлец в одном флаконе. Каллистрат Андреевич при виде меня сощурил свои рыбьи глаза.

— Доброго вечера, сударыня. Приятно вновь видеть вас в моей скромной обители, — он гаденько так улыбнулся.

— Увы, не могу разделить ваших чувств, Каллистрат Андреевич. И сразу огорчу, что ныне я без багажа, — ответила язвительно.

Минина абсолютно не смутил мой тон. Он лишь визгливо хихикнул:

— Что вы, что вы, сударыня! Я рад любым постояльцам — что с багажами, что без. К тому же вас уже ждут-с. Позвольте вас проводить-с, — его игривый тон лишний раз убедил меня, что дело тут всё шито-крыто — у Ставрогина всё схвачено, и ему даже нет нужды прятаться. — Прошу-с, прошу-с, за мной… — напевал Минин, явно раззадоренный новой ситуацией, где я опять оказалась не в выигрыше. — Приятного вам гостевания.

Он даже поклонился, подведя меня к дверям комнаты на первом этаже в самом конце коридора. Здесь располагалось самое дорогое жильё из предлагаемых. У некоторых был отдельный вход и даже собственные удобства. В общем, почти полноценные квартиры в том понимании, к которому я была привычна в прошлой своей жизни. И это сразу навело на мысль, что Ставрогин расселился тут уже не первый день. Ему потребовалось время, чтобы найти меня. Скорее всего, выслеживал, вынюхивал, поджидал наилучший момент для нападения. Подумать только, он же действительно мог ходить за мной буквально по пятам, а я даже ничего не заметила. Но сейчас настал мой черёд нанести ему ответный удар, и я своего шанса не упущу.

Расшаркавшись, Минин наконец ушёл. Я осталась наедине с дверью, за которой меня поджидал мой вернейший враг. Тянуть смысла не было. Набрав в лёгкие побольше воздуху, я решительно постучала, и спустя пару секунд дверь передо мной распахнулась.

— Александра Ивановна, — с удовольствием изрёк появившийся на пороге Ставрогин, — и снова здравствуйте. Я уж думал, вы откажете в визите.

— Как видите, я пришла, — ответила, гордо вытягивая шею, совершенно без улыбки, в то время как лицо Арсения прямо-таки сияло. — Могу войти?

— Разумеется, голубушка. Проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

Ставрогин отшагнул в сторону, и я беспрепятственно зашла в апартаменты, после чего дверь за моей спиной захлопнулась вновь, а следом прозвучал характерный скрежет замка — Ставрогин закрыл дверь на ключ.

— Изволите чего-нибудь выпить, Александра Ивановна? — обходя меня по кругу, как кот, всё также сладкоголосо пропел Арсений. — Вина? А может, и чего покрепче? Имею в распоряжении очень недурственный французский коньяк.

— Я сюда не пьянствовать пришла, Арсений Фомич, — ответила, сохраняя максимальное самообладание.

— Неужели ж так вот сразу приступим к делу?

Он прихватил меня за талию, но я быстро отстранилась и только чудом тут же не обнажила перед его мерзкой рожей предмет, который спрятала под рукавом.

Не сейчас, Саша… Не сейчас… Пока рано…

— Приступим. Непременно приступим, — чуть ли не выплюнула ему эти слова. — Но для начала я хочу убедиться, что моя подруга жива и здорова.

Ставрогин свернул лицо в обиженную гримасу:

— Вы это о служанке своей? Да полно-те, Александра Ивановна. Какая вам забота об этой девке?

— Прямая. И вам об этом прекрасно известно, что, ежели б не эта забота, ноги бы моей здесь не было. Вы ведь поэтому похитили Агриппину?

— Похитил! — всплеснул руками помещик и театрально расхохотался. — Ну, что за низменные выражения, сударыня? Вам не пристало иметь в словарном запасе подобные слова да ещё пользоваться ими в светском обществе!

— Вы не светский человек, — обрубила его. — Хватит ломать комедии, Арсений Фомич. Нам обоим прекрасно известно, что благородное происхождение вам и не снилось.

— Да что толку с вашего благородного происхождения, когда за три рубля вы грядки копаете своими холёными ручками?

Ставрогин попытался завладеть моей ладонью, но я успела вовремя среагировать и отошла от него в другой край комнаты. Хотя бежать мне, по сути, было некуда. В этих четырёх станах я была заперта, и преимущество оставалось на стороне этого гада. Но всё же я надеялась, что хотя бы капля совести у него имеется — одна, последняя, но достаточная, чтобы хоть не нарушить обещание отпустить Груню.

— Не распускайте руки, Арсений Фомич, — строго заявила я. — Пусть я и копаюсь в грядках, а всё же остаюсь княжной. И требую у вас соответствующего обращения.

Ставрогин смерил меня загадочным поблёскивающим взглядом:

— А разве с невестой мне не допустимо нечто большее?

— Я ещё не дала вам своего согласия. А без моего согласия одно ваше голое желание ничего не значит. Мы не в Средневековье, чтобы слепо идти по указке отцов в несчастливое замужество. И даже слова папеньки моего не имеют силы, покуда я сама не скажу «Да».

— А вы скажете? — он приподнял одну бровь.

Я сделала длинный глубокий вдох и ответила:

— Скажу. И даже более того — отвечу взаимностью прямо сейчас, если пойму, что вы — человек слова, настоящий мужчина, а не прохиндей, который бросается обещаниями на ветер. Сначала отпустите Груню, а затем уж продолжим разговор.

Ставрогин пристально оглядел на меня, будто прицеливаясь.

— Вот как? — медленно произнёс он, подходя ближе. — Значит, вы готовы «ответить взаимностью»? Прямо сейчас? — переспросил, и в голосе его вдруг зазвенело что-то ледяное, чуждое, недоверчивое и насмешливое. — Ах, княжна... Какая же вы наивная. Или слишком умная, что, впрочем, ничем не лучше. Вот вы стоите тут, гордая, неприступная, а сами — одна, в моём доме. Без слуг, без защиты. Всё, на что вы полагаетесь, — ваш дерзкий язык.

Я не отреагировала. Внутри всё сжалось от напряжения, однако лицо я старалась сохранить непроницаемым.

— Вы зря пугаете меня, Арсений Фомич, — произнесла спокойно, но с нажимом. — Неужели вы всерьёз верите, что сможете удержать меня против моей воли?

Он неторопливо обошёл стол, не сводя с меня глаз, налил себе бокал — судя по запаху, именно тот самый «очень недурственный» французский коньяк, о котором упомянул. Сделал глоток.

— Не вы первая, не вы последняя, Александра Ивановна, — отозвался наконец, будто сам себе. — Ваше упрямство, безусловно, очаровательно, но в нём нет ни капли здравого смысла. В этом мире одна женщина ничего не добьётся. Особенно женщина в вашем положении. Одна — вы лишь удобная мишень, а со мной — вы будете королева.

— Я не нуждаюсь в короне, выкованной страхом, — холодно произнесла я. — Я пришла за Груней. И если вы хотите, чтобы я хоть на миг усомнилась в своём отношении к вам, вы должны доказать, что вам можно доверять.

Он выдохнул, покачал головой, и на его лице на миг мелькнуло что-то похожее на усталость. Или, может быть, просто очередное притворство.

— Всё у нас с вами как-то не слава богу, Александра Ивановна, — проворчал он. — Ну, что ж. Хотите доказательств — получите.

Он подошёл к портьере, висевшей на стене, отодвинул в сторону. За портьерой оказалась дверь в соседнюю комнату. Как я и предполагала, Ставрогин снял апартаменты с несколькими помещениями. Он повернул ключ и распахнул дверь. За ней открылась полутёмная комната. Туда почти не проникал свет, но даже в тусклом отблеске, льющимся из окна, я разглядела привязанную к стулу фигуру. Сердце моё взметнулось к горлу — это была она. Груня.

Я шагнула вперёд в безотчётном порыве скорее утешить напуганную девушку. Но, не успела приблизиться и на полметра, как внутри взорвалась та самая мысль, на которой я держалась всё это время.

Сейчас, Саша. Сейчас…

Молнией я выхватила нож из рукава и метнулась вперёд, тотчас ткнув лезвием в горло Ставрогина. Мне удалось не ранить его, но показать всю серьёзность моего порыва.

— Освободи её. Сейчас же, — потребовала в отчаянии и в то же время твердо и жёстко.

Он замер. И на какое-то мгновение мне даже показалось, что я взяла верх. Но лишь на мгновение.

Ставрогин резко перехватил мою руку, и я вскрикнула от боли — хватка его была железной. Нож выскользнул из моих пальцев, а в следующий миг холодная сталь уже была у моего собственного горла.

— Глупая ты, — процедил Арсений. — Я ведь по-хорошему хотел. Но раз решила играть в героиню — значит, и концовка у тебя будет соответствующая.

Я не дышала. Его лицо было совсем рядом — ярость и триумф пульсировали в нём.

— Теперь придётся туго и тебе, и твоей подружке, — прошипел Ставрогин, прижимая нож ещё ближе к моей коже. — А мы могли бы стать так близки, так полезны друг другу. Твой титул и мои деньги пошли бы нам обоим на пользу.

И вот тогда… когда казалось, что надежда умерла — раздался глухой удар. Затем треск, будто лопнуло что-то тяжёлое. Ставрогин вздрогнул, и я почувствовала, как его рука ослабла.

— Пошёл прочь от неё, ублюдок! — проревел голос, от которого у меня тут же защемило сердце.

В дверях стоял Булыгин. Он вломился через заднюю дверь, что уводила во дворы переулка. Лицо его было бледным, но в глазах горело пламя, от которого даже зверю стало бы не по себе.

Ставрогин отшвырнул меня и в следующую секунду бросился на Василия. Завязалась драка — злая и по-настоящему отчаянная. Василий, пошатываясь, едва держась на ногах. Его правая нога, которую поддерживал протез, подвернулась, и Булыгин упал на колено, но тут же, рывком, поднялся и ударил Ставрогина кулаком в челюсть. Тот отшатнулся. Василий схватил его за ворот и с силой прижал к стене, с размаху ударив головой о косяк.

Ставрогин осел.

— Быстро! — рявкнул Василий. — Уходим!

Я подхватила с пола выпавший в пылу драки нож, метнулась к Груне, перерезала верёвки. Она слабо кивнула, едва ли что-то соображая. Через несколько мгновений мы уже выбегали через заднюю дверь, в ночь. Через двор, у торца дома нас ждал экипаж. Видно, Василий Степанович просил его обождать.

Булыгин вскочил в повозку последним:

— Трогай! Трогай! — заорал он кучеру, после чего уже на ходу повалился в экипаж.

Кажется, нога его была в крови, один рукав пальто порван. А сам Василий Степанович тяжело дышал.

Я сидела рядом с Груней, прижимала её к себе. Она была слаба и лишь тихо постанывала, потихоньку возвращаясь к реальности. Колёса скрипели, повозка уносила нас всё дальше от опасности, хотя тревога в моей груди не унялась полностью. Я глянула на Булыгина.

— Спасибо, — прошептала одними губами.

Он усмехнулся.

— Могли мы хоть предупредить, Александра Ивановна, чтобы я не бегал за вами по всей Москве. Видите ли, нынче неважный из меня бегун.

— Простите… Значит, вы не поверили мне и следили за мной?

— А как иначе, когда у вас сплошь тайны да секреты?

Мне стало стыдно, но в то же время сердце моё наполнилось ещё большей благодарностью.

— Простите… — снова проронила, потупляя взгляд. — Не хотела вас втягивать.

— Поздно, — он устало откинулся затылком на подголовник сиденья. — С того самого дня, как принял вас на работу, уже втянулся сам. Добровольно.

— Я просто хотела...

— Спасти всех, — перебил Булыгин. — Знаю. Мне уж немного известен ваш характер. Только учтите: быть героем красиво — но только в книгах. В жизни, Александра Ивановна, лучше лишний раз не геройствовать. Я — тому живое доказательство, — он похлопал себя по правому колену.

Я смолчала, разумеется, поняв его намёк.

— Кто этот мерзавец? — наконец задал вопрос Василий Степанович.

И хотя мне вовсе не хотелось посвящать его в такие подробности, была обязана это сделать:

— Помещик. Владеет кирпичным заводом в Рязанской Губернии. Арсений Фомич Ставрогин.

— Ставрогин… Ставрогин… — кажется, пытался что-нибудь припомнить Булыгин, но вряд ли это имя могло быть ему известно.

— В женихи ко мне сватался, — продолжила я свой рассказ. — Мой отец дал согласие на брак, чтобы рассчитаться со своими долгами. Наша семья разорена…

— Проще говоря, продал вас, — заключил Василий.

Я хотела возмутиться. Хотя бы потому, что не желала слышать подобных слов о своём отце. Но чем было возразить на чистую правду?..

— Впрочем, ровно так я и предполагал, — опередил мои возражения Василий Степанович. — Что ж, вас можно понять, Александра Ивановна. Имею некоторые подозрения, что подобное супружество ничем хорошим бы не кончилось.

Я согласно кивнула, подтверждая его догадки:

— Арсений — чудовище. Он ни перед чем не отступится.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — проворчал Булыгин и поморщился, должно быть, от боли в ноге. — Для начала вам необходимо укрытие. А там уж решим.

— Укрытие? — я почти усмехнулась. — Какое же мне может быть укрытие, если в любой момент теперь может нагрянуть мой папенька и объявить на меня свои права?

— В моём имении только мои права имеют силу, — без толики сомнений завил Василий Степанович. — Так что располагайтесь удобнее, Александра Ивановна. Путь неблизкий.

Груня несколько раз то выпадала из сознания, то вновь приходила в себя. По запаху я догадалась, что гадёныш-Ставрогин опоил её. Для несчастной девушки, которая капли спиртного в рот не брала, даже малая доза оказалась чересчур жестокой. Иногда Груня принималась плакать, я её успокаивала и заодно успокаивала себя, что видимых повреждений на Груне не заметила.

Она рассказала, как всё было. Вечером, после прогулки, Вениамин Степанович проводил её до флигеля и намеревался уйти. Груня предложила ему выпить чаю, он согласился. Они просидели ещё с полчаса, а затем Булыгин-младший ушёл. А спустя пару минут в дверь снова постучали.

— Я подумала, это Вениамин Степанович вернулись, — всхлипывала Груня. — Уж больно хотелось мне его повидать. А там, гляжу, — он, помещик этот… Испугалась, ясно дело. А он-то побожился, что только за помощью пожаловал. Мол, вам, Сашенька, Александре Ивановне помощь надобна. Мол, лишилась чувств прямо у калитки. Ну, и побегла я… А там вас, Сашенька-то, и не было…

Она снова зарыдала, потом уснула. Я укачивала её в объятьях, как ребёнка и мысленно благодарила Господа, что хотя бы так всё разрешилось. И, конечно, была благодарна Василию Степановичу. Очень, очень благодарна.

Похоже, ошибалась я на его счёт. И ошибалась сильно. Меня слабо оправдывало то, что доверие моё к мужчинам давно и успешно подорвано. Так просто поверить, что всё-таки существуют мужчины иного сорта, для которых благородство — не пустой звук, мне было слишком трудно. Тем более, что сие благородство Булыгин тщательно прятал под грубостью, нелюдимостью, надменностью, даже хамством.

И всё же он меня спас. Не только меня, но и Груню. Вступился, когда никто о том не просил. Вопреки моему скепсису, бросился на подмогу, потому что почуял неладное. Почему? Как ему это удалось?..

Искоса поглядывая на Василия, я понимала, что сам он ни за что не даст ответы на эти вопросы. Невзирая на боль, что мучила его, он старался держаться по-прежнему отстранённо.

Уже глубокой ночью мы прибыли на постоялый двор. Булыгин распорядился о двух комнатах, помог мне затащить Груню в одну из них, а сам поковылял в другую. Я просидела рядом с бедной девушкой, пока не убедилась, что она окончательно успокоилась и уснула крепко. После чего почитала своим долгом зайти к Василию Степановичу. Хотя бы для того, чтобы пожелать ему доброй ночи и ещё раз поблагодарить.

Я постучалась. Услышав в ответ сердитое: «Кто там?!», уже хотела повернуть вспять и не тревожить нашего грозного спасителя. Однако пересилила себя и всё-таки вошла.

— А, это вы, — проворчал Василий.

Он сидел на стуле, обрабатывал рану. Снятый протез лежал на столе. Видимо, снова подвели ремни, и Булыгин занимался починкой.

— Разрешите помочь вам, — попросила негромко.

— Спать лучше идите, — отрезал Булыгин.

Я не послушалась и подошла к нему. Присела рядом на корточки. Полагаю, он совсем не желал, чтобы я вновь осматривала его повреждения, но в этот раз отнёсся чуть менее агрессивно, когда я провела пальцами по натёртой ране на культе, из которой всё ещё сочилась кровь.

— Попрошу тёплой воды, — сказала осторожно.

Василий Степанович смолчал.

Я ушла за водой, а когда вернулась с кувшином, он сидел всё на том же месте и занимался пришиванием ремня.

— Новый надобно делать, — сказал он, будто продолжая прерванный диалог. — Этот уже ни к чёрту не годится.

— У вас есть знакомый мастер? — я устроилась подле его колен и стала методично и бережно обрабатывать рану.

Булыгин замер на некоторое время, затем вернулся к своему занятию.

— Приведем в Воронино, отдам Федору, — ответил он уже спокойнее. — Есть у меня там один рукастый мастеровой. — Сельский Кулибин.

Я мягко улыбнулась:

— Значит, мы едем в Воронино?

— Да, там вам спокойнее будет.

— А как же Вениамин Степанович? Работа?..

— Справиться. Завтра ж телеграфирую ему, чтоб и сам приезжал. Пусть хоть иногда из своей лаборатории выходит.

Стало быть, мы едем в Воронино — в имение к Василию, где жила его младшая дочь, а некогда — и старшая, и жена… Которые обе умерли от какой-то хвори.

Хотелось ли мне увидеть собственными глазами этот дом скорби? Несмотря на мрачный флёр этого места, меня почему-то совсем не пугала перспектива познакомиться поближе с бытностью Василия Степановича, хотя бы ради любопытства. Он говорил, что я полна загадок, однако и сам хранил в себе множество тайн и лишний раз не подпускал к себе.

Но хотя бы сейчас вёл себя смирно, пока я заканчивала с его ранением. Как только убрала тряпку, Булыгин тут же потянулся за протезом и стал вновь его пристёгивать.

— Что вы делаете? — почти возмутилась я. — Вам нужно больше отдыхать и не тревожить чувствительное место.

— До кровати же мне нужно как-то добраться, — проворчал Булыгин.

— Нет, так не пойдёт, — я без предупреждения выхватила у него приспособление, и покуда Василий Степанович не принялся поносить меня, на чём свет стоит, мгновенно добавила: — Я вам помогу.

— Александра…

— И не спорьте, — перебила решительно. — Раз вы сами себя не жалеете, хотя бы послушайте меня.

— Ежели бы я вас слушал, вы бы сейчас имели пренеприятное общение с этим помещиком.

Я проглотила его шпильку и всё равно осталась стоять на своём:

— Сейчас вместе дойдём до кровати, я вам помогу раздеться и…

— Этого ещё не хватало! — возмутился Василий.

— Хотя бы просто дойдём, — уступила я.

Он тоже предпочёл сдаться. Поднялся на одной ноге, я подставила ему плечо. И вместе мы осторожно пересекли комнату. Как и в прошлый раз, после театра, процедура потребовала от меня немало сил и сноровки, но всё же получилось проще. Тем более передвигаться по полу было в разы легче.

Наверное, я слишком обрадовалась своему маленькому достижению и расслабилась, потому что у самого края постели вдруг почувствовала, что Булыгина ведёт в сторону. Попыталась его удержать. Он инстинктивно впился мне в плечи, и… мы оба рухнули на покрывало. Причём Василий придавил меня своей громадной массой сверху, что оказалось весьма ощутимой тяжестью.

Мы замерли, глядя друг другу в глаза. Уже не раз нам доводилось мериться взглядами, но ещё никогда — в настолько интимной позе. Даже отчасти неприличной. Видимо, от шока я просто потеряла дар речи и молчала. Булыгин тоже молчал, лёжа на мне и вдавливая в кровать.

В эту странную, комичную и в то же время абсолютно глупую секунду мне отчего-то почудилось, что вот-вот должно что-то произойти. Что-то ещё более откровенное и близкое. Нет, я не помышляла ни о чём конкретно… Но внутри грудной клетки заныло нечто тягучее и требовательное. Это продолжалось лишь мгновение. Одно, короткое, мимолётное.

А потом всё разрушилось — пелена слетела, как только Василий произнёс:

— Я же говорил вам, что мне лучше справиться самому.

— Если это ваша благодарность, то считайте, что она принята, — выпалила я. — А теперь извольте слезть с меня, иначе задохнусь.

Булыгин отодвинулся в сторону, и я наконец смогла высвободиться. При этом лицо у меня полыхало всеми оттенками пурпура.

— Доброй ночи, Василий Степанович, — процедила сквозь зубы, не поворачиваясь к нему.

— Доброй ночи, Александра Ивановна, — донеслось сзади.

После чего я стремительным шагом отправилась на выход. По непонятной причине, я чувствовала такое раздражение, что буквально желала метать искры во всё подряд. Даже разбить что-нибудь захотелось — просто так, чтобы выместить злость.

Нет, ну, всё-таки как можно быть настолько гадким человеком? Ради приличия хоть извиниться мог — но нет же! Ещё и попрекнул вдогонку, мол, я сама виновата!

Хорошо, хоть не стал руки распускать. Хам. Чурбан. Сухарь. Самый настоящий пень без чувств, совести и представлений о приличиях!..

Я б ещё и вслух поругалась, вот только ночь стояла на дворе, и я уже валилась от усталости. И всё-таки, уже лёжа в постели, не переставала прокручивать в голове короткую случившуюся сцену. Она прямо-таки не давала мне покоя. И в доме такого человека я буду прятаться? Если не Ставрогин меня отыщет, то наверняка полиция — когда я однажды прибью Василия в порыве гнева, если он не переменит своего поведения.

Так, обливаясь возмущениями, я наконец провалилась в сон. А наутро меня разбудила Груня. Первым делом она разрыдалась и принялась просить прощения. Вот уж у кого с совестью даже перебор — Груня чувствовала себя виноватой в случившемся, но мне кое-как удалось убедить, что её вины нет, но теперь нам придётся схорониться в имении Василия.

— А как же Вениамин Степанович?.. — чуть снова не расплакалась бедная девушка.

— Он приедет за нами, только позже, — заверила я.

— А помещик этот ничего худого ему не сделает?..

— Не сделает.

— Ох, Сашенька, как же я так?.. Ведь не со зла же!.. — и она вновь залилась слезами.

Когда понемногу бедная девушка пришла в себя, настало время двигаться дальше. Экипаж был подан. Василий Степанович ожидал внутри. Мы с Груней забрались в повозку, обменялись с Булыгиным короткими приветствиями и тут же смолки.

— Как ваше самочувствие? — решила я всё-таки остаться вежливой.

Василий скосил на меня свой тяжёлый ядовитый взгляд:

— Вашими стараниями, Александра Ивановна, самочувствие прекрасное. И хотел бы также принести свои извинения за свою неловкость. Надеюсь, это не доставило вам неудобств.

— Нисколько, — ответила холодно и тут же поймала любопытный взгляд Груни.

Однако вслух она ничего не спрашивать не стала, и я предпочла никак не комментировать данный эпизод. Просто уставилась в окно и предалась разглядыванию видов весенней природы.

Оставшаяся часть пути прошла относительно спокойно. Уже на следующей пересменке мы пересели в почтовую карету и стали двигаться значительно быстрее и с меньшим количеством остановок. Уже к вечеру пятого дня путешествия мы были на месте.

К тому моменту я почти забыла о крошечном инциденте в ночь первого постоя и всё больше думала о другом: ну, вот мы доберёмся в имение Булыгина — а что дальше? Когда я смогу безопасно вернуться в Москву и продолжить хотя бы ту работу в Аптекарском огороде, которая у меня была?

Ответ неумолимо и безжалостно напрашивался сам собой — никогда. Никогда не наступит такого момента, чтобы Ставрогин оставил меня в покое. Он, может, и передумает на мне жениться, но запросто распрощаться с местью — ни за что. Полагаю, Арсений был оскорблён по полной программе, а он совершенно точно был не из тех людей, кто милосердно прощает и отпускает на все четыре стороны своих врагов. Отныне я сделалась его злейшим врагом — тут не имелось никаких сомнений.

В то же время наши отношения с Василием немного потеплели, если такое определение в принципе уместно по отношению к данному мужчине. Нет, он вовсе не стал милым, белым и пушистым, но ворчал чуть реже и даже принимал мою помощь, почти не метая при этом искры. Впрочем, как и раньше, старался он обходиться без оной, самостоятельно.

Я не переставала поражаться его то ли стойкости, то ли глупости. Если уж нам с Груней — молодым и здоровым девушкам — эти пять дней дались не просто (то колени гудели, то спину ломило, то, простите за подробности, попа ныла самым страшным образом), то, каково приходилось Булыгину с его массой, габаритами и особенностями нижних конечностей, просто боюсь представить. Однако ни намёка на жалобы из его уст не прозвучало. Он поддерживал разговор достаточно вежливый, достаточно спокойный и расслабленный, чтобы я успела усомниться, а действительно ли он настолько несносен, как я всегда о нём помышляла.

Проще говоря, дорожные тяготы в некоторой степени сплотили нас. Но скрывать не буду: путешествие в карете в течение пяти дней по дорогам девятнадцатого века — удовольствие, по сравнению с которым дорога в плацкарте века двадцать первого века покажется лёгкой увеселительной прогулкой. Короче, всё познаётся в сравнении, господа.

Но наконец этот миг настал. Карета остановилась у кованых ворот. Василий Степанович вышел первым и поочерёдно подал нам с Груней руку. Я выбралась последней, и Булыгин перехватил мою ладонь покрепче, когда я вдруг слегка покачнулась на топкой весенней грязи.

— Осторожнее, Александра Ивановна.

— Благодарю, но я бы удержалась. Вы зря беспокоились.

— Некоторые вещи становятся нам привычны помимо нашей воли, — невозмутимо отозвался Василий Степанович и указал на вход своё имение, не дожидаясь моей реакции: — Прошу.

Встречать нас вышел дворецкий — сухощавый, полностью седой мужчина, зато с идеальной осанкой, глубоко посаженными серыми глазами, в которых не находилось ни капли заискивания или раболепства.

— Добрый день, Василий Степанович, — поздоровался он с Булыгиным, отчего у меня произошло лёгкое замешательство: не «барин», не «сударь», не «ваша светлость», а просто по имени и фамилии. Это была первая странность и первое удивительное открытие в новом доме.

— Добрый день, Архип Кузьмич. Что слышно в моё отсутствие?

— Неблагонадёжных вестей не поступало. А корреспонденция ваша собрана, как положено, в кабинете. Последним пришло послание из сестринской общины. Даже два, если память мне не изменяет. Должно быть, желают вас видеть, — степенно докладывал Архип, не забывая при этом методично и ненавязчиво изучать нас с Груней в полглаза. — Полагаю, ужин уже можно подавать?

— Да. Подавай. И вели подготовить две гостевые спальни.

— Разумеется. Вениамин Степанович опять весь в делах?

— И он пожалует. Никуда не денется, — бросил Булыгин, заходя в дверь.

Архип дождался, когда мы с Груней зайдём следом, после чего бесшумно прикрыл за нами дверь и пошёл выполнять распоряжения.

Я едва успела окинуть первым взглядом представший передо мной дом, как в вестибюль выскочила девочка, лет восьми в прехорошеньком кремовом платьице.

— Папа! — она понеслась со всех ног к Василию.

И у меня снова случилась несостыковка времени, места и нравов. По идее, девочке полагалось встречать отца по этикету — спокойно и учтиво. Однако маленькая княжна полностью пренебрегла любыми формальностями. Подхватила юбки, задрав их до колен, и полетела навстречу Булыгину.

Я посмотрела на Василия, и уже в третий раз последние пять минут буквально провалилась в шок. Булыгин… улыбался. Светло и открыто. Он подхватил девчушку и взвил над полом.

— Папочка! — захохотала малышка, высоко паря в сильных отцовских руках. Булыгин прижал девочку к себе, она обвила его за шею и сомлела в его объятьях. — Папочка, я так скучала.

— Я тоже скучал по моей принцессе, — тепло проговорил Василий. Я даже голос его едва узнала. Затем он повернулся к нам с Груней: — Познакомься, Агата, это мои добрые подруги — Александра и Агриппина. Они пока погостят у нас. Ты не возражаешь?

Агата замотала головой:

— Не возражаю! — девочка устремила на меня ясный голубой взор и совершенно непосредственно выдала: — Здравствуйте! Меня Агата зовут.

— А меня Саша, — как-то тихо ответила я, разглядывая её ангельское личико.

— А меня Груня, — поспешила представиться моя названная сестрица.

— А вы будете со мной играть? В салки!

— Конечно, — я улыбнулась. — Мне нравится играть в салки. И в прятки.

— И мне, — подтвердила Груня.

Агата повернулась к отцу:

— Если они будут играть со мной в салки, то пусть всегда-всегда с нами живут!

— Сюда! Сюда! — раздался справа звонкий голосок Агаты.

— Я тут, Сашенька! Я тут! — уже справа отозвался эхом голос Груни.

— Меня сначала поймай! Меня! — веселилась девочка.

Я вращалась из стороны в сторону на одном месте в гостиной с завязанными глазами, а девчонки меж тем резвились вокруг меня и хлопали в ладоши.

— Холодно, Сашенька! Холодно!

— Не догонишь, не поймаешь! — от души смеялась Агата.

Я сделала шаг вслепую, услыхав, что она совсем рядом. Хотела ухватить её, но тут же напоролась на стул.

— Ой, Сашенька! — забеспокоилась Груня. — Не ушиблись?!

Они на миг прекратили беготню, и я воспользовалась моментом — сделала ещё один быстрый шаг и заключила девочку в объятья.

— Попалась!

— Так нечестно! — хохотала Агата, шутливо вырываясь от меня. — Хитростью меня изловила!

Я приподняла повязку и посмотрела в её ясные смешливые глазки удивительного небесного цвета. Агата была просто ангельским ребёнком. За прошедшую неделю я уже бесчисленное раз видела её, но налюбоваться никак не могла. О такой дочери можно было только мечтать.

Возможно, поэтому, а может, потому что она единственная родная кровь, или по ещё какой-то причине, Булыгин не запрещал ей абсолютно ничего. Носиться по дому — пожалуйста. Сидеть вместе со взрослыми за общим столом — легко. Ложиться за полночь — не проблема.

Возможно, кому-то бы показалось, что ничего удивительного в том нет. Многие родители позволяют своим детям чуть ли не всё. Но не будем забывать, в какой эпохе я пребывала ныне. Воспитание девочки дворянского рода — всегда подвергалось строгим условностям. Уж мне ли не знать. Даже с учётом того, что папенька мой, Иван Ипатиевич, тоже придерживался весьма лояльного подхода в отношении к детям, но даже нам с братом и сестрой и дозволялось так шуметь на весь дом.

При этом не скажу, что Агата как-то сильно избаловалась. Она не просто любила и уважала отца, а почти боготворила. Потому, если Василий Степанович всё-таки говорил идти на занятия, Агата послушно шла грызть гранит науки. Её обучали на дому.

А вот гувернантка ей досталась весьма консервативных нравов. Наверное, чтобы создать баланс в воспитании.

Я как раз собиралась ответить Агате, что ни капли не хитрила, как в гостиную вошла Изольда Пална — та самая гувернантка. Ещё у порога, завидев, в каком мы растрёпанном состоянии, Изольда Пална состроила такую мину, что даже лимон показался бы сладким.

— Опять вы за своё, — отчеканила она сердито. — Агата Васильевна, посмотрите на свои волосы. Вам не престало разгуливать в подобном виде. Немедленно идёмте в комнату. Я приведу вас в порядок.

Агата скривилась, а я поспешила прийти на помощь:

— Мы просто немного заигрались. Простите, Изольда Пална. Я сама отведу Агату и поправлю ей причёску.

— В таком случае советую поторопиться, — отчеканила гувернантка. — Вениамин Степанович уже прибыли. Девочке следует немедленно встретить своего дядю, как положено.

— Вениамин Степанович!.. — выронила Груня и чуть не лишилась чувств. — Здесь? Уже?

— Здесь, здесь, — нервно подтвердила Изольда Пална. — С минуты на минуту войдёт в дом и…

Груня не стала дожидаться завершения тирады. Бросилась стремглав к дверям, чуть не сшибла блюстительницу порядка и со всех ног понеслась встречать того, о ком не забывала ни на секунду за всё прошедшее время.

— Безобразие, — фыркнула гувернантка.

В этот момент мы с Агатой также спешно направлялись на выход, покуда нам не досталась ещё одна порция выговоров. Бесшумно добравшись до двери, мы выскользнули из гостиной, а заодно — из-под зоркого ока Изольды Палны, и бросились вверх по лестнице в детскую комнату.

Забежали, хохоча до коликов. Нет, мы вовсе не строили заговоров против гувернантки. На самом деле Изольда Пална в равной степени пугала и забавляла, но намерения её были искренними и добродетельными. А сейчас она и впрямь была права — нужно было привести в порядок Агату. Шалости шалостями, а Вениамин Степанович в этом доме был дорогим и не слишком частым гостей.

Я тоже ждала его прибытия, по собственным причинам. Очень хотела разузнать, как там дела в Аптекарском огороде, как закончился наш последний эксперимент с розовыми пилюлями. А главное — не заявлялся ли снова Ставрогин.

И ещё, самым краешком надежды, я тешила себя мыслью, что, возможно, опасность миновала. А вдруг?.. Может, всё-таки иногда случаются добрые чудеса, и зло как-нибудь само по себе отступает?.. Тогда я могла бы вернуться с Булыгиным-младшим обратно в Москву, снова заняться работой…

Нет, мне здесь нравилось. В поместье Василия было тепло, уютно и даже роскошно по сравнению с тем флигелем, где мы жили последние месяцы с Груней. Однако роскошь интересовала меня в последнюю очередь. Мне хотелось быть полезной для мира, а не просто играть в салки с восьмилетней девочкой. Славной и доброй девочкой, в которой я сама уже души не чаяла. И всё же мои амбиции никуда не делись. А тут я вела абсолютно праздную жизнь и начинала ощущать себя совершенной бездельницей.

— Так, садись сюда, — указала я Агате на стул и взяла расчёску с будуарного столика. — Сейчас заплетём тебе самые роскошные косы.

— А потом ещё поиграем в салки?

— Обязательно поиграем, — пообещала я, принимаясь за работу.

Волосы у маленькой княжны были густыми, немного вьющимися, оттого путались очень быстро. Хотя с такой роскошной гривой вполне можно было себе позволить ходить совсем безо всяких причёсок — и без того очень красиво. Но этикет есть этикет. Да и удобство не на последнем месте — всё-таки Агата была подвижным и озорным ребёнком.

— Хорошо, что вы с Груней теперь у нас живёте, — поделилась она своими мыслями. — А то со мной никто больше в салки не играет. А мы с Наташей всегда играли в салки… И с мамой тоже…

Агата тихонечко вздохнула. А я невольно замерла с расчёской в руках. При мне малышка ещё ни разу не заговаривала о своих покойных маме и сестричке. Я хоть и знала уже, как их звали, сама эту тему никак не затрагивала. В конце концов, кто я, чтобы узнавать о судьбах чужой семьи?

И всё же история Булыгиных меня волновала. Возможно, потому что теперь я находилась в их родовом гнезде. А может, потому что много времени проводила с Агатой и не могла не думать о том, скучает ли она по своим близким. А может, вся штука в том, что и на Василия я волей-неволей стала смотреть чуть иначе.

С момента нашей первой встречи у ректора МГУ я повидала этого мужчину в различных ситуациях, и всякий раз Булыгин отрывался немного по-новому. За его тёмным и нелюдимым фасадом совершенно точно пряталось не то, что он демонстрировал большинству людей, мне — в том числе. Но теперь я созерцала его рядом с дочерью. И порой начинало казаться, будто бы этот Булыгин и тот, что мне был известен раньше, — разные люди.

С Агатой Василий Степанович был прямо-таки милашкой. Я серьёзно, никаких шуток. Раньше я думала, что из такого человека не может получиться хорошего отца, однако Булыгин сломал все мои представления о нём — он был прекрасным, добрым, заботливым, любящим отцом. Это не отменяло того, что на меня он по-прежнему ворчал и глядел волком. Но с дочерью он превращался в огромного плюшевого медведя, ей-богу.

Однако даже с учётом всех его стараний у Агаты не было матери, да и сестру она свою не забыла. Воспоминания жили в ней, а горечь потери до сих пор ранила маленькое сердечко.

— Наташа никогда не могла меня поймать. А мама быстро ловила. Как ты, — девочка подняла голову и доверчиво посмотрела мне в глаза.

— Ты, должно быть, скучаешь по ним?.. — тихо спросила я, приглаживая её пушистые волосики.

— Скучаю, — призналась Агата. — А у тебя есть сестричка или братик?

— У меня есть сестра. Её зовут Соня. И брат у меня тоже был. Николаша, — груди непрошено вырвался вздох.

Это не ускользнуло от внимания Агаты:

— А что случилось с Николашей?

— Умер, — я не стала лгать. Только не этой девочке. К сожалению, она уже не понаслышке знала, что такое смерть.

— Он тоже сильно заболел и от этого умер?

— Нет, — я качнула головой. — Николаша ушёл служить и погиб в бою.

— Так грустно, — посочувствовала девочка и обняла меня за талию. — Мой папа тоже был в бою. Его сильно ранили, и теперь он иногда плохо ходит. Но папа говорит, что это ерунда, что ему очень повезло.

— Ему очень повезло, — согласилась я, обнимая ребёнка, — особенно потому, что у него есть такая дочка как ты.

Я улыбнулась, чтобы не позволить печали вылиться в слёзы. До сих пор в себе я находила какую-то тонкую, незримую связь с Николашей. Пусть воспоминания о нём принадлежали не совсем мне, но с некоторого времени всю свою память я ощущала как собственную. Оттого мысли о сгинувшем на войне брате не давали покоя. Так чудовищно и неправильно, что после Николаши совершенно ничего не осталось, даже могила его была пустой.

— Всё равно грустно, — в унисон моим мыслям сказала Агата. — Грустно, когда больше нет братиков и сестричек. И мам…

Я поняла, что малышка тоже держится из последних сил, чтобы не заплакать. Поэтому постаралась сказать что-нибудь ободряющее:

— Они теперь в лучшем мире. На небесах. С ангелами.

— Папа говорит, что нет никаких ангелов, — абсолютно серьёзно возразила Агата, без тени сомнений. — А небеса — это такой газ. И там только птицы летают, и звёзды светят. И никакого другого мира нет. И чудес не бывает… — она тихонько всхлипнула.

Я села на корточки, чтобы быть с ней на одной высоте и посмотреть глаза в глаза.

— Агата, твой папа очень умный человек, — прошептала осторожно. — Но кое в чём он всё-таки ошибается.

— В чём? — заинтересовалась Агата, переставая плакать.

— В том, что чудеса существуют. Хочешь, я открою тебе одну большую-пребольшую тайну? Я ещё никому её никогда не открывала, но тебе расскажу. Если ты пообещаешь никому-никому об этом не рассказывать.

Девочка послушно закивала головой:

— Никому-никому!

— Давай поклянёмся на мизинчиках?

— Это как? — удивилась она.

Я протянула свою руку, сжав все пальцы, кроме мизинца:

— Ты тоже так сделай. Да, вот так, а теперь мы скрестим мизинчики и произнесём вместе: обещаю и клянусь…

— Обещаю и клянусь, — повторила Агата.

— Никогда-никогда…

— Никогда-никогда.

— Никому-никому…

— Никому-никому…

— Не рассказывать тайны Александры…

— Не рассказывать тайны Александры, — кивнула девочка.

— Хорошо, — я кивнула ей в ответ и произнесла шёпотом: — Тогда слушай внимательно. Я сюда, в этот мир попала случайно. Из другого времени, из далёкого-далёкого будущего. В том будущем у меня была очень непростая жизнь. Я даже ходила с трудом…

— Как мой папа? — перебила Агата с удивлёнными глазами.

— Ну, почти, — я не стала вдаваться в подробности. — Но потом в моей жизни случилось чудо. И я оказалась здесь.

— А как же ты была где-то там, а потом здесь? — она похлопала ресничками.

— Не знаю. Но так Боженька захотел. Я очень молила его о том, чтобы у меня появился шанс на новую жизнь. И мне было дано.

— А если я буду очень-очень молить Боженьку, чтобы мама и Наташа вернулись, он так сделает?

Я закусила губы:

— Не уверена. Но ты можешь молиться о том, чтобы Боженька дал им новую жизнь, ещё лучше, чем была. Ты ведь хочешь, чтобы мама и Наташа были счастливы, даже если в другом мире?

— Хочу, — проронила Агата. — И я хочу, чтобы мой братик Николаша был счастлив, даже если он очень-очень далеко. Поэтому я за него молюсь каждый день. И я уверена, что с ним всё хорошо. Просто… в другом мире.

К моему изумлению, малышка понимающе кивнула, словно всё сказанной мной было для неё самым обычным делом, пусть и секретным.

— Я о тебе никому не расскажу, Сашенька, — снова заверила она.

— Конечно. Мы же поклялись на мизинчиках. А клятва на мизинчиках нерушима, — ответила я самым серьёзным тоном.

Агата вдруг о чём-то задумалась, а потом неожиданно выдала:

— А если ты из другого мира здесь, а моя мама и сестричка там, значит, вы поменялись, да?

— Может, и так… А может, не совсем… — неуверенно ответила я. — Мы не всегда можем понять замыслы Боженьки…

— А я понимаю! — с внезапным рвением заявила малышка. — Боженька забрал у меня маму и Наташу. Но теперь послал мне тебя и Груню. Чтобы у меня снова были мама и сестричка.

— Агата… — я не знала, как реагировать. — Мы с Груней… очень тебя любим…

— И я вас очень люблю! — перебила девочка и снова бросилась ко мне на шею. — Я вас уже так люблю, что почти и не скучаю! Вы же ведь играете со мной в салки! И нам вместе весело!

— Конечно…

— Это потому что Боженька вас послал, — окончательно решила Агата, ещё туже стискивая меня в объятьях. — А Боженька всё делает правильно, да?

— Да, — закрыв глаза, я мысленно поблагодарила бога за то, что в мире существуют такие чудесные создания, как Агата.

Тепло её рук, доверчивые и такие тёплые слова вселяли и в меня огромную надежду и веру, что я в этом мире действительно не просто так. Моё появление тут — не случайность, а настоящий божий промысел.

В этот вечер за ужином собрались все обитатели дома. Вениамин Степанович, чьего появления, несомненно, ждали многие, поначалу смущался и на вопросы отвечал неохотно. Кроме того, он, естественно, то и дело поглядывал на Груню. Как они оба ни старались скрыть своих чувств, химия между ними была заметна даже для ребёнка.

— Дядя Вениамин, а когда ты женишься на Груне? — выдала Агата прямо посреди всеобщего молчания, когда, казалось бы, ничто не предвещало такого вопроса.

Булыгин-младший чуть не подавился. Груня покраснела до кончиков ушей. Василий не сдержал улыбки. Я тоже чуть не прыснула.

А вот Изольда Пална её тут же осадила:

— Агата Васильевна, подобные вопросы неприличны в светском обществе.

— Почему? — с полной непосредственностью поинтересовалась девочка.

— Потому что Земля скорее сойдёт с орбиты, чем Вениамин Степанович сделает кому-то предложение… — пробормотал себе под нос Булыгин-старший.

— Ну, знаешь ли, брат! — возмутился тотчас Вениамин и резко встал из-за стола.

— Вениамин Степанович… — виновато зароптала Груня. — Не серчайте…

— Я совершенно спокоен, Агриппина Никифоровна, — заявил тот, кипя от гнева.

— Да полно-те, брат, садись. Шучу я, шучу.

Вениамин ещё немного попыхтел, но снова опустился на сиденье.

— Грубая шутка, — заметил он вполголоса, пряча взгляд в тарелку.

— Ты лучше расскажи, как там дела в Аптекарском огороде. Справляешься ли?

— Справляюсь, — ответил Булыгин-младший, окончательно приходя в себя. — Но помощи, конечно, не хватает, — он украдкой глянул на меня.

— А пилюли наши? — спросила я. — Уже приготовились наверняка?

— Да-да, готовы. Я ещё немного поэкспериментировал и взял их с собой. Слышал, недавно в Псковской губернии была какая-то вспышка.

— Псковской? — заинтересовался старший из братьев. — Тут совсем рядом. Что за вспышка?

— Не могу знать. Надеюсь, ничего критического. Но лучше навести справки.

— Напишу князю Полонскому, — пообещал Василий.

— Напиши-напиши. А розовые пилюли я взял с собой, на всякий случай, — сказал Вениамин со вздохом. — Такая ирония: приготовлять лекарства и уповать, что они никогда не сгодятся.

— Ваша правда, Вениамин Степанович, — поддержала я, обменявшись с ним тёплыми взглядами. — Но ваши изыскания в любом случае бесценны. Свет науки дарит шанс на лучшую жизнь. Так что старания в любом случае не пропадут.

— Благодарю вас, Александра Ивановна. Признаться, меня печалит вся эта ситуация… — он замолчал, видимо, вспомнив, что за столом не только участники приключений по вызволению Груни из лап Ставрогина.

Несомненно, Василий рассказал брату эту историю. Насколько подробно — не знаю, но Булыгин-младший не стал дальше развивать тему, и я тоже не решилась спросить напрямую, могу ли вернуться на службу в Аптекарский огород.

Только после ужина, улучив момент, я подошла к Вениамину. И решила не ходить вокруг да около, а спросить в лоб:

— Скажите, Вениамин Степанович, есть ли мне смысл надеяться, что вы возьмёте меня с собой в Москву?

Он потупил взгляд, и уже по одному этому можно было судить об ответе:

— Ах, Александра Ивановна, мне бы крайне желалось именно этого. Однако Василий утверждает, что и вам, и Агриппине Никифоровне безопаснее всего находиться здесь. А я, право, теряюсь, что же мне делать…

— Полагаю, ваш брат прав, — признала я. — Вот только мне претит мысль прятаться до конца дней своих…

Я не ждала от него какого-то ответа или решений. В конце концов, мои проблемы касались только меня. Уже чудо, что Булыгины так покровительствовали мне, фактически преступая закон — ведь Василий рисковал собственной репутацией, пряча меня в своей усадьбе.

— Александра Ивановна, — внезапно окликнул Вениамин.

Я остановилась, хотя намеревалась уже уйти в свою комнату.

— Да, Вениамин Степанович?

— Как по-вашему… — он замялся в нерешительности.

— Говорите же, — попросила с тайной надеждой в голосе.

— Как по-вашему, действительно ли имеет смысл просить руки Агриппины Никифоровны? — Булыгин уставился на меня почти с мольбой, словно моей руки сейчас просил.

— Разумеется, — ответила прямо и без сомнений.

— А не откажет ли?.. — Вениамин, кажется, слегка покраснел.

— Уверена, не откажет.

— Тогда… — он сделал глубокий вдох. — Тогда ведь Агриппина Никифоровна окажется под моей протекцией… — рассуждал он судорожно. — Тогда никакой помещик больше не покусится на её безопасность…

— Так и будет, — заверила я.

Вениамин поглядел на меня вдохновлённо:

— Вот ведь и решение, — заговорил уже живее и радостнее. — Агриппина Никифоровна сможет отправиться со мной… А я… А мы снова вместе будем работать… Спасибо вам, Александра Ивановна! Спасибо! — он схватил мою руку, порывисто поцеловал и полетел куда-то в неизвестном направлении. Возможно, прямо сейчас, на ночь глядя решил воплотить свою идею в жизнь.

Что ж… Если так, тогда я могла искренне порадоваться за Груню.

Июнь 1877 года, с. Воронино, имение Булыгина под Санкт-Петербургом

—————————

Солнце мягко грело щёки, уже совсем по-летнему, и я, стоя на коленях у розового куста, вдыхала свежий аромат молодой листвы и цветущих яблонь. Тёплый ветерок шевелил выбившиеся из косы пряди, а земля под пальцами была прохладной, податливой, почти живой. Я осторожно подрезала старые ветки садовыми ножницами, которые Архип Кузьмич выдал мне с таким видом, будто я попросила его фамильные драгоценности. В этом простом занятии — в запахе земли, в шорохе листьев — я находила странное утешение. После недель бегства, тревог и неопределённости копаться в саду было почти роскошью. Здесь, среди зелени и тишины, можно было на миг забыть, что моя жизнь — запутанный клубок недосказанностей, недоделанностей, который я никак не в силах распутать.

Розы в саду Булыгина ещё только готовились к цветению. Их бутоны, тугие и зелёные, с едва заметным розовым намёком, обещали вскоре раскрыться в пышные цветы — алые, кремовые, бледно-розовые. Я внимательно осматривала каждый куст, удаляя слабые побеги и подвязывая ветви к деревянным шпалерам, чтобы они не сломались под тяжестью будущих соцветий. Если всё сделать правильно — вовремя подкормить, защитить от холода, который в июне ещё мог нагрянуть*, — розы станут гордостью сада.

Я вспомнила розовые пилюли Нострадамуса, над которыми мы с Вениамином Степановичем работали в Аптекарском огороде. Лепестки четырёхсот красных роз, кипарисовые опилки, ароматические травы… Тогда я думала, что это, возможно, лишь легенда, но теперь, касаясь этих кустов, представляла, как их будущие цветы могли бы стать частью чего-то большего. Частью спасения. Частью моей мечты. Я мечтала о настоящем деле, когда смогу спасать людские жизни и приносить глобальную пользу. Но теперь эти мечты эти казались ещё более далёкими, почти нереальными, пока я сидела здесь, в чужом саду, ухаживая за розами, словно это и есть моё предназначение.

Мысли мои, как назло, кружились вокруг одного и того же. Груня. Вениамин. Их помолвка.

С того вечера, когда Вениамин Степанович, краснея и запинаясь, объявил о своём намерении, Груня не умолкала. Она то и дело подбегала ко мне, сияя, как начищенный самовар, и взахлёб рассказывала, как они с Вениамином поедут в Москву, как он обещал ей отдельную комнатку при лаборатории, где она сможет ему ассистировать… вместо меня. Её счастье было таким заразительным, что я невольно улыбалась, но в груди всё равно ныло. Не от зависти — упаси боже. От чувства, будто все вокруг находят своё место, а я… я всё ещё блуждаю в потёмках.

— Сашенька, ты только подумай! — восклицала Груня вчера за ужином, чуть не роняя ложку в суп. — Вениамин Степанович говорит, что я смогу учиться! Прямо при нём, в Аптекарском огороде! Он показал мне книги — такие толстющие, умные, с картиночками! Я ж и половины слов-то не поняла, но Вениамин Степанович обещался всё-всё мне объяснить!

Я кивала, подбадривала, радовалась за неё. Но потом, сидя в своей комнате и глядя в тёмное окно, пыталась понять, почему мне так горько. Груня, моя верная подруга, моя названая сестрица, нашла своё счастье. Она сияла, как звезда, и я радовалась вместе с ней.

Но что нашла я? Бегство от Ставрогина, чужой дом, вечное ожидание, что кто-то или что-то укажет мне путь? Я хотела быть полезной, спасать людей, найти В.Б. — того загадочного человека, чьи письма и книги изменили мою жизнь. Но вместо этого я здесь, в саду, среди розовых кустов, и даже не знаю, сколько ещё мне придётся прятаться.

Я вспомнила младшего брата, Николашу. Его звонкий смех, когда мы, детьми, бегали по лугу за деревней, играя в прятки. Я, как старшая, всегда находила его первой — он прятался неумело, за тонкими берёзками или в высокой траве, и его хихиканье выдавало его раньше, чем я успевала сосчитать до десяти.

«Сашка, ты колдунья!» — кричал он, выбегая из укрытия, и бросался ко мне, обхватывая за талию. Я ворчала, что он слишком шумный, но втайне любила эти моменты — его доверчивую улыбку, его веру в то, что я всегда его найду.

Он был таким живым, таким непоседливым, и я, как старшая сестра, чувствовала, что должна его защищать. Но я не смогла. Он ушёл на войну, едва ему исполнилось восемнадцать, полный мальчишеского задора и мечтаний о подвигах. Письмо о его гибели пришло холодным зимним утром, и с тех пор я боялась терять тех, кто мне дорог. В.Б. стал для меня чем-то вроде маяка — человеком, который, даже не зная меня, поверил в мою мечту. Его письма, полные знаний и поддержки, приходили в самые тёмные моменты, и я цеплялась за них, как за спасательный круг. Но теперь он, вероятно, на Балканах, на фронте, и эта мысль сжимала моё сердце. Что, если я потеряю и его?.. Безвозвратно…

Я подвязала очередной побег к шпалере, стараясь не повредить нежные бутоны. Земля оставила тёмные пятна на подоле платья. Но в этот момент все мои мысли — о Груне, о Николаше, о В.Б. — вдруг прервал низкий голос за спиной:

— Александра Ивановна.

Я вздрогнула и едва не выронила ножницы. Обернувшись, всё ещё сидя на коленях в траве, я увидела Василия Степановича. Он стоял в нескольких шагах, опираясь на трость. Его тёмный сюртук был слегка расстёгнут, а шляпа сдвинута на затылок, что придавало ему непривычно расслабленный вид. Но взгляд его, как всегда, был острым, почти пронизывающим. Я невольно отметила, что он выглядит лучше, чем в первые дни нашего путешествия. Рана на ноге, похоже, беспокоила его меньше, хотя он всё ещё старался скрывать хромоту.

— Василий Степанович, — отозвалась я, поднимаясь и отряхивая платье. — Не ожидала вас здесь застать.

— А я, признаться, не ожидал застать вас за столь… земным занятием, — он слегка приподнял бровь, но в голосе не было привычной насмешки. Скорее, лёгкое любопытство.

— Надо же чем-то себя занять, пока у Агаты уроки, — ответила я, стараясь, чтобы мой тон звучал ровно и непринуждённо. — К тому же розы требуют ухода. Если не подготовить их сейчас, они не зацветут как следует. А я, знаете ли, не привыкла сидеть сложа руки.

— За садовником дело не встанет, но раз уж вы сами изволите заботиться…

— Мне не в тягость, — заверила я.

Он кивнул, будто соглашаясь, и сделал шаг ближе. Трость мягко утонула в траве, но он удержал равновесие без видимых усилий.

— Полагаю, уже слышали последние новости? — спросил Василий Степанович, глядя куда-то поверх моего плеча, на молодые побеги роз.

Я фыркнула, не сдержавшись.

— Слышала, конечно. Груня мне все уши прожужжала. Вениамин Степанович сделал ей предложение, и теперь они собираются в Москву. Прямо-таки идиллия.

Я хотела, чтобы мои слова прозвучали легко, шутливо, но в них невольно проскользнула горечь, даже, возможно, гнев. Впрочем, к Груне он имел опосредованное отношение.

Василий посмотрел на меня внимательнее, и я вдруг пожалела, что вообще открыла рот. Его взгляд, как всегда, видел слишком многое.

— И что вы об этом думаете? — спросил он, и в его голосе послышалась какая-то новая, непривычная нота. Осторожность? Интерес? Я не могла разобрать.

Я сжала губы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Почему он спрашивает? Что ему до моих мыслей? И почему я должна выкладывать ему всё, что творится у меня в душе? Но вместо того чтобы промолчать, выпалила:

— Лично я всецело поддерживаю и Груню, и Вениамина Степановича. А вот вы, должно быть, не в восторге, Василий Степанович? Груня ведь крестьянка, не ровня вашему брату. Уж вы-то наверняка считаете, что он мог бы найти партию получше.

Слова вырвались резче, чем я хотела, и я тут же пожалела о них. Но отступать было поздно. Я гордо вскинула подбородок, готовясь к его ответу. К очередной колкости, к холодному тону, к чему угодно, что подтвердило бы мои худшие предположения о нём.

Но Василий не спешил отвечать. Он смотрел на меня долго, невыносимо долго, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидала. Не гнев. Не насмешка. Что-то… мягче.

— Родословная Агриппины Никифоровны — последнее, что меня заботит, — сказал он наконец, и его голос был спокойным, но твёрдым. — Мой брат счастлив. А это, Александра Ивановна, куда важнее любых титулов.

Я растерялась. Совершенно. Мои щёки вспыхнули, и я поспешно отвернулась, делая вид, что поправляю шпалеру. Какой же я была дурой! Зачем я вообще это сказала? Зачем пыталась уязвить его, когда он, кажется, и не думал меня провоцировать?

— Простите, — пробормотала я, не глядя на него. — Я не должна была…

— Не извиняйтесь, — перебил он, и я почувствовала, как он подошёл ещё ближе. — Вы сказали то, что думаете. Это… честно.

Честно? Я чуть не рассмеялась. От горечи.

Если бы я была честна, я бы сказала, что злюсь не на него и не на Груню. Я бы сказала, что больше всего на свете злюсь на себя. На свою неприкаянность. На то, что все вокруг движутся вперёд, а я стою на месте, как розовый куст, который подрезают, подвязывают, но который всё равно не может никуда уйти. Я мечтала о великом, но всё величие моё в данный момент состоит лишь в садовых премудростях и играх с маленькой Агатой, которая единственная была здесь моим солнцем и смыслом.

— Я знаю, что вы желаете лишь счастья своему брату, — оправдалась запоздало. — Вот и вырвалось по неосторожности…

— А чего хотите вы, Александра Ивановна? — спросил Василий, и его голос вдруг стал тише, почти интимным.

Я замерла, всё ещё держа в руках ветку розы. Шип впился в палец, но я даже не поморщилась.

Чего я хочу? Вопрос был таким простым и таким невыносимо сложным одновременно. Я хотела слишком многого. Хотела учиться. Хотела врачевать. Хотела найти В.Б. Хотела… любить? Нет, об этом я даже думать боялась. Любовь — это роскошь, на которую у меня нет права. Не теперь, не в этой жизни.

— Я хочу… — начала я и запнулась. Взгляд Василия, участливый, внимательный, будто подталкивал меня к ответу, и я вдруг решилась: — Я хочу найти одного человека. Его зовут В.Б. Он… он вдохновил меня. Дал мне надежду, что я могу стать той, кем всегда хотела. Врачом. Учёным. Он посылал мне книги, письма… Но теперь он, должно быть, на Балканах, на фронте. И я боюсь, что потеряю его, как потеряла брата.

Я замолчала, потрясённая собственной откровенностью. Почему я это рассказала? Почему именно ему?

Мой взгляд метнулся к Василию, и я увидела, как его лицо на миг изменилось — что-то промелькнуло в его глазах, но я не могла понять, что. Удивление? Боль? Он быстро взял себя в руки, но я заметила, как его пальцы крепче сжали трость.

— В.Б., — повторил он тихо, словно пробуя инициалы на вкус. — И вы так высоко его цените?

— Да, — ответила я, чувствуя, как горло сжимается. — Он единственный, кто поверил в меня. Я потеряла Николашу на войне. Не хочу потерять ещё одного человека, который дал мне цель.

Василий молчал, и тишина между нами стала почти осязаемой. Я вдруг почувствовала себя уязвимой, будто открыла ему слишком много. Но отступать было поздно.

— Поэтому я хочу, чтобы вы замолвили за меня словечко в общине сестёр милосердия, — выпалила я. — Они ведь собираются в миссию на Балканы, верно? Я слышала, как вы сами говорили… Я тоже хочу туда отправиться…

Василий нахмурился, и я поняла, что мои слова ему не по душе. Его губы поджались, а взгляд стал жёстче.

— На Балканы? — переспросил он, и в голосе послышалось напряжение. — Вы понимаете, что это война? Сёстры милосердия, Александра Ивановна, не сидят в тылу. Их отправляют на фронт, прямо под пули. Это не место для вас.

Его слова должны были напугать меня, заставить отступить. Но вместо этого они словно подлили масла в огонь. Фронт? Значит, я буду ближе к В.Б. Ближе к своей цели. Я смогу помогать людям, спасать жизни, как мечтала. Я выпрямилась, чувствуя, как решимость растёт внутри.

— Именно поэтому я и хочу там быть, — сказала я твёрдо. — Сёстры идут на фронт, и я хочу быть с ними. Хочу делать то, ради чего стоит жить.

— Вы не понимаете, о чём говорите, — возразил он, и его голос стал холоднее. — Война — это не романтическое приключение. Это кровь, грязь, смерть. Вы можете не найти вашего В.Б. И… сами погибнуть.

— Я уже гибну, — прошептала я, боясь собственной откровенности. — Гибну каждый день, не видя смысла в собственном существовании. Я не хочу больше прятаться. Я хочу жить, Василий Степанович. Жить так, как велит моё сердце.

Он долго молчал, и я видела, как напряжены его плечи, как он крепче сжимает трость. Его взгляд, обычно такой непроницаемый, теперь был полон эмоций — тревоги, гнева, чего-то ещё, чему я не могла дать имя.

— Вы несправедливы, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. — Я делаю всё, чтобы защитить вас. Чтобы вы были в безопасности. А вы хотите броситься в самое пекло.

— Защитить? — я шагнула ещё ближе, забыв о розах, о саду, обо всём. — А может, вы просто хотите, чтобы я оставалась здесь, под вашим присмотром? Чтобы я не смела мечтать о чём-то большем?

Я не хотела кричать, но слова вырывались сами собой. Я была зла — на него, на себя, на весь мир. И всё же, где-то в глубине души, понимала, что несправедлива. Василий рисковал ради меня. Он дал мне кров, работу, безопасность. Но я не могла остановиться. Не могла признаться, что боюсь. Боюсь, что, если останусь здесь, то потеряю себя. Потеряю ту Александру, которая хотела изменить мир.

— Вы знаете, что это не так, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не держу вас здесь силой. Но Балканы… Это не место для человека, чья жизнь мне… небезразлична.

Я замерла. Его слова, прямые, почти обнажённые, лишили меня дара речи. Он говорил искренне, без привычной маски. И это пугало. Пугало, потому что я не знала, как реагировать. Потому что я сама не была готова признать, что он мне не безразличен.

— Я не могу сидеть здесь вечно, — сказала я наконец, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Я хочу помогать людям. Спасать жизни. Это то, ради чего я… — я запнулась, чуть не сказав «попала в этот мир». — Ради чего я живу.

Василий долго молчал. Наконец, тяжело вздохнул.

— Будет по-вашему, Александра Ивановна, — сказал он, и в его голосе послышалась странная смесь смирения и горечи. — Я напишу в общину. Устрою всё, что нужно.

Я не верила своим ушам. Он согласился? Так просто?

Моя радость была такой внезапной, такой всепоглощающей, что я, не подумав, кинулась к нему, обхватив его шею руками. Это был порыв, чистый и необдуманный, как будто всё, что я держала в себе — благодарность, надежда, облегчение — вырвалось наружу.

— Спасибо! — выдохнула я, прижимаясь к нему. — Вы не представляете, как это для меня важно!

Но едва я почувствовала тепло его сюртука и лёгкий запах табака и лаванды, как поняла, что совершила ошибку. Василий замер, словно окаменев, и я ощутила, как его руки, вместо того чтобы обнять меня в ответ, неловко повисли в воздухе. Я отскочила назад, чувствуя, как лицо заливает жар. Мои щёки пылали, и я поспешно отвернулась, делая вид, что поправляю платье.

— Простите, — пробормотала я, не смея поднять на него взгляд. — Я… я не должна была…

— Ничего, — ответил он, и его голос был странно хриплым. Он откашлялся, словно пытаясь вернуть себе привычную сдержанность. — Не стоит извиняться.

Я украдкой взглянула на него и увидела, что его щёки тоже слегка порозовели. Он поправил шляпу, будто это могло скрыть его замешательство, и отступил на шаг назад, восстанавливая между нами дистанцию.

— Я лишь выполняю вашу просьбу, Александра Ивановна, — добавил он, и в его голосе снова появилась та самая холодноватая учтивость, которую я так хорошо знала. — Надеюсь, вы понимаете, что это… не каприз.

— Это не каприз, — возразила я, стараясь вернуть себе твёрдость. — Это моя мечта.

Он кивнул, и на мгновение мне показалось, что он хочет сказать что-то ещё. Но вместо этого он просто отступил ещё дальше, словно ставя между нами невидимую границу.

— Тогда желаю вам удачи, — сказал он. — И… будьте осторожны. Фронт — не место для ошибок.

Я кивнула, не в силах отвести от него взгляд. В этот момент я поняла, что, несмотря на все свои страхи и сомнения, я буду скучать по нему. По его ворчанию, по его взглядам, по его неожиданной, почти пугающей человечности. Но я не могла позволить себе думать об этом. Не теперь, когда моя мечта была так близко — и В.Б., возможно, ждал меня где-то там, на Балканах.

— Я буду осторожна, — пообещала я.

И повернулась к розовым кустам, чувствуя, как моё сердце разрывается между радостью, страхом и чем-то ещё — чем-то, чему я пока не готова была дать имя. Но где-то в глубине души я знала, что этот момент — мой порыв, его замешательство, наша неловкость — останется со мной надолго. Как ещё один шип, который я не заметила, пока он не впился в сердце.

—————————

* — тут следует ещё раз подчеркнуть, что климат претерпел определённые изменения. В эпоху, где очутилась Александра, июнь был ещё довольно прохладным месяцем.

Июль 1877 года, с. Воронино, имение Булыгина под Санкт-Петербургом

——————————

Солнечный свет лился с безоблачного неба чистым золотом, и тени от яблонь ложились на траву причудливыми узорами. Я сидела на расстеленном покрывале рядом с Агатой, чьи маленькие пальчики крепко сжимали плетёную корзинку. Мы играли в «травяной поиск» — забаву, которую я придумала на ходу, вдохновившись Аптекарским огородом и своим неуёмным желанием учиться, учить и делиться знаниями о мире, который так любила. Правила были просты: я называла растение — лаванду, ромашку или мяту, — а Агата, весело подпрыгивая, бежала к клумбам, чтобы отыскать его и принести веточку или листок в нашу корзинку. Если выбор был верным, я рассказывала ей что-нибудь интересное о целебных свойствах растения, вплетая в рассказ истории о древних лекарях или далёких странах. Если же она ошибалась, то заливисто хохотала и требовала подсказку, а её глаза сияли от восторга.

— Мята! — объявила я, наблюдая, как подол Агатиного платьица колышется, пока она мчится к зарослям душистых трав.

Она вернулась, гордо размахивая веточкой перечной мяты, от которой исходил свежий, резковатый аромат.

— Правильно, Сашенька? — спросила она, протягивая мне добычу.

— Совершенно верно, — улыбнулась я, бережно укладывая веточку в корзинку. — А знаешь ли ты, что в Древней Греции мяту использовали, чтобы успокоить боль в животе? Говорят, даже воины перед битвой жевали её листья, чтобы стать храбрее.

Агата захлопала в ладоши, её щёчки порозовели от удовольствия.

— А ещё что? Расскажи ещё!

Я рассмеялась, убирая выбившуюся прядь её волос за ухо.

— Ещё? Ну, хорошо. В Египте мята считалась даром богов, и её клали в... — я запнулась, вспомнив, что рассказывать ребёнку о погребальных обрядах, пожалуй, не стоит. — В общем, её очень ценили. А теперь твоя очередь. Назови растение!

Агата задумалась, наморщив лобик, а затем выпалила:

— Ромашка!

Я кивнула, и она снова умчалась, её лёгкие шаги шуршали по траве. Смотрела я на неё, и сердце моё сжималось от нежности. Эта девочка, такая хрупкая и такая живая, стала мне дороже, чем я могла себе позволить. Каждый её смех, каждая доверчивая улыбка вплетались в мою душу, как те самые травы в нашу корзинку. Но я не мать ей, напомнила я себе. У меня есть цель — стать врачом, найти В.Б., спасти людей. А привязанность... привязанность только усложняет всё. И всё же, глядя на Агату, я не могла не чувствовать, как она заполняет пустоту, которую я так долго старалась игнорировать.

— Вот! — Агата вернулась, протягивая мне пучок ромашек, их белые лепестки трепетали на ветру. — Теперь твоя очередь рассказывать!

— Молодец, — похвалила я, вдыхая тонкий аромат цветов. — Ромашка — удивительное растение. Её заваривали в чай, чтобы успокоить нервы или помочь уснуть. А ещё, говорят, она приносит удачу тем, кто влюблён.

— Сашенька? — тихонько позвала Агата, усаживаясь рядом и прижимаясь ко мне.

— Да?..

— Я тебя очень люблю.

Я замерла. Горло перехватило. Эти слова, такие искренние, такие тёплые, были словно бальзам на рану, о которой я старалась не думать, и в то же время бередили её слишком сильно. Я обняла Агату, прижимая её к себе, и прошептала:

— И я тебя люблю, моя девочка.

В глубине души я, конечно, знала: я не могу остаться. Моя мечта звала меня вперёд. И всё же мысль о том, чтобы оставить Агату, резала сердце, как острый шип розы.

— Смотри, кто идёт! — вдруг воскликнула Агата, указывая на тропинку.

Я обернулась и увидела Груню, спешащую к нам с сияющей улыбкой. Её щёки пылали, а в руках она держала ещё одну корзинку, явно намереваясь присоединиться к нашей игре.

— Сашенька, Агатушка! — крикнула она, подбегая. — Что это вы тут затеяли? Травки собираете? Ох, до чего ж хорошо в саду! Прямо как в Москве будет, в Аптекарском огороде. Вениамин Степанович говорит, там такие цветы, такие травы! Я уж и не чаю, как поскорее туда уехать!

Она плюхнулась на покрывало рядом с нами, её глаза блестели от предвкушения.

— Вот приедем с Вениамином Степановичем, и я буду помогать ему в лаборатории! Представляешь, Саш, я, может, тоже учёной стану!

— Станешь, Груня, — улыбнулась я, стараясь скрыть тень грусти в голосе. — Ты уже и сейчас умница.

Груня засмеялась, подхватила корзинку и тут же включилась в игру.

— А ну-ка, Агата, найди мне... лаванду! — скомандовала она, и девочка, хихикая, снова умчалась к клумбам.

Пока Агата искала растение, Груня придвинулась ближе и зашептала:

— Сашенька, только подумать, какая жизнь меня ждёт! Вениамин Степанович такой добрый, такой умный! Я уж и чемодан себе собрала. Дождаться бы только! А вы... вы, Сашенька, ведь с нами, правда?

Я молчала, поджимая губы.

О моей затее знал пока лишь Булыгин. Даже Груне я ни о чём не рассказывала. Однако ответ от общины сестёр милосердия до сих пор не пришёл. И тревога с каждый днём грызла меня только сильнее. Хотелось мне поделиться с Груней, хотелось. Но, как было ей рассказать о том, что я, возможно, уеду туда, где пули свистят над головой? Как оставить Агату, которая смотрит на меня, как на старшую сестру или даже... мать?

— Смотри, лаванда! — Агата вернулась, гордо демонстрируя пурпурные цветы. — Груня, теперь твоя очередь рассказывать!

Груня захлопала в ладоши.

— Ох, лаванда! Её, поди, для духов берут? Или в чай кладут? Вениамин Степанович говорил, что в Аптекарском огороде её целые грядки! Вот приедем туда, я сама её выращивать буду!

Агата засмеялась, но вдруг её личико стало серьёзным. Она повернулась ко мне, взяла мою руку и крепко сжала её.

— Сашенька, ну ты же никуда не уедешь? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Я замерла. Её слова, такие простые и такие тяжёлые, повисли в воздухе. Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут заметила движение у края сада. Василий Степанович шёл к нам, его трость мягко постукивала по тропинке. Лицо, как всегда, было строгим, но в глазах чувствовалось напряжение. Кажется, Василий явился не с пустыми руками.

— Александра Ивановна, — произнёс он, остановившись в нескольких шагах. — Мне нужно с вами поговорить.

Агата всё ещё держала мою руку, её пальчики сжимали мои так крепко, будто боялись, что я исчезну. Груня замолчала, переводя взгляд с меня на Василия. А я... я почувствовала, как моё сердце разрывается между привязанностью к этой девочке, к Груней, и долгом перед собой — перед мечтой, которая вела меня через время и пространство.

— Конечно, Василий Степанович, — ответила я, стараясь, чтобы голос не выдал моего волнения. — Агата, Груня, поиграйте пока без меня.

Я поднялась, отряхивая платье, и пошла навстречу Василию, чувствуя, как каждый шаг приближает меня к развилке судьбы. Что бы он ни сказал, я знала: этот разговор изменит всё.

Солнце лилось через высокие окна, играя на полированном паркете, а я шагала за Василием Степановичем к его кабинету, чувствуя, как каждый шаг отзывается в груди тяжёлым, почти болезненным стуком. Его трость постукивала по полу, задавая ритм, который казался мне слишком медленным, слишком торжественным для того, что я предчувствовала. Он шёл впереди, прямой, как всегда, но в его осанке, в лёгком наклоне плеч, было что-то новое — нерешительность, быть может, или сдерживаемая тяжесть. Я не могла разобрать.

Кабинет Василия Степановича встретил нас запахом старых книг, кожи и слабого аромата табака, который, казалось, пропитал всё вокруг. Тяжёлые шторы были чуть раздвинуты, и тонкий луч света падал на письменный стол, заставленный бумагами, чернильницей и несколькими аккуратно сложенными конвертами.

Василий Степанович остановился у стола, не глядя на меня, и жестом указал на кресло напротив. Я опустилась на сиденье, стараясь держать себя в руках, хотя пальцы мои невольно сжались на подлокотниках. Он молчал, и тишина эта была тяжёлой, как перед грозой. Наконец, он взял один из конвертов с гербовой печатью — крест, окружённый лавровыми ветвями, повертел его в руках, словно взвешивая, и заговорил, не поднимая глаз:

— Александра Ивановна, я получил ответ из Санкт-Петербурга. От Крестовоздвиженской общины.

Я затаила дыхание. Его голос, обычно такой твёрдый, сегодня звучал приглушённо, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Старшая сестра, Надежда Алексеевна Щукина, — продолжал он, — готова принять вас для прохождения испытания. Она считает, что при вашей… настойчивости и знаниях, испытание будет скорее формальностью. Если всё сложится благополучно, вас допустят к миссии на Балканский фронт.

Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Надежда Алексеевна Щукина — её имя я запомнила мгновенно, как заклинание, открывающее дверь к моей мечте. Балканы. Фронт. Возможность быть полезной, спасать жизни, искать В.Б. Всё, ради чего я жила, всё, что держало меня, несмотря на страх, боль и сомнения, вдруг стало таким близким, почти осязаемым.

— Василий Степанович… — начала я, но голос дрогнул, и я сглотнула, пытаясь совладать с собой. — Я… я не знаю, как вас благодарить. Это… это всё, о чём я мечтала.

Я встала, не в силах усидеть на месте, и шагнула к нему, забыв о приличиях, о дистанции, которую он так тщательно выстраивал. Мои руки сами потянулись к его ладони, сжимавшей трость, и я сжала её, словно пытаясь передать всю свою признательность через это прикосновение.

— Спасибо, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Вы даже не представляете, что это для меня значит.

Однако лицо Булыгина осталось непроницаемым. Нет, не так — оно было мрачным, почти суровым. Глаза, обычно такие острые, сейчас смотрели куда-то в сторону, избегая моего взгляда. Его пальцы под моей ладонью напряглись, но он не отстранился. Только губы его сжались в тонкую линию, и я вдруг поняла, что он не рад. Совсем не рад.

— Я лишь исполнил вашу просьбу, Александра Ивановна, — сказал он, и в его голосе не было тепла. — Завтра вы сможете отправиться в Петербург. Я всё устрою — экипаж, бумаги, сопровождение до Фонтанки.

— Завтра? — переспросила я, чувствуя, как радость смешивается с внезапным холодом. — Так скоро?

— Чем скорее, тем лучше, — отрезал он, и в его тоне мелькнула резкость, которой я не ожидала. — Община не ждёт. Война тоже.

Я отпустила его руку, отступив на шаг. Что-то в его словах, в его взгляде, в его напряжённой позе кольнуло меня, как шип розы. Он не хотел, чтобы я уезжала. Это было так очевидно, что я почти могла это потрогать.

— Василий Степанович, — начала я осторожно, — если вы против…

— Против? — перебил он, наконец посмотрев на меня. Его глаза были тёмными, почти чёрными от сдерживаемых эмоций. — Это ваш выбор, Александра Ивановна. Я не вправе вас удерживать.

Я открыла было рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что его мнение важно, что я…

Но слова застряли в горле.

Что я могла сказать? Что чувствую вину за то, что ухожу? Что его забота, его защита, его молчаливая поддержка стали для меня чем-то большим, чем я готова была признать?

Нет, я не могла. Не сейчас.

— У меня лишь одна просьба, — добавил Булыгин, и его голос стал хриплым. — Расскажите Агате сами. Она… она очень к вам привязалась. Для неё это будет… нелёгким известием.

Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается.

Агата. Моя маленькая девочка, моя радость, моё солнышко. Как я могла оставить её? Как могла объяснить ей, что ухожу, что бросаю её, даже если ради мечты? Вина, которую я пыталась заглушить, вдруг навалилась с новой силой, и я опустила взгляд, чтобы Василий не увидел, как мои глаза предательски заблестели.

— Я поговорю с ней, — пообещала тихо. — Сегодня же.

Он кивнул, и на миг мне показалось, что он хочет сказать что-то ещё. Но вместо этого он отвернулся к окну, словно больше не мог выносить моего присутствия.

— В таком случае всё решено, — сказал он, и в его голосе была такая окончательность, что я почувствовала, как дверь между нами захлопнулась. Навсегда. — Можете идти, Александра Ивановна.

Я вышла из кабинета, ощущая, как сердце сжимается от смеси радости, страха и горечи. Радость — потому что моя мечта была так близко. Страх — потому что я знала, что иду навстречу неизвестности, войне, опасности. А горечь… горечь была из-за Василия Степановича, из-за его мрачного взгляда, из-за его молчания, которое говорило больше, чем слова. И из-за Агаты, которой я должна была разбить сердце.

В коридоре остановилась, прижавшись спиной к стене. Дыхание вырывалось рвано, и я закрыла глаза, пытаясь собраться. Что-то внутри меня кричало, что я должна вернуться, сказать ему всё, что накипело в душе, но я заставила себя оттолкнуться от стены и пойти дальше.

Не время. Не сейчас.

Нужно было найти Агату, поговорить с ней, подготовиться к ужину, где, я знала, мне придётся держать себя в руках, несмотря на шторм в груди.

В саду я нашла Груню и Агату, игравших в нашу «травяную» забаву. Их смех доносился издалека, звонкий и беззаботный. Груня размахивала веточкой лаванды, а Агата, хихикая, пыталась её выхватить. Рядом, в тени яблони, сидела Изольда Пална, гувернантка Агаты, с книгой на коленях. Её лицо, обычно строгое и бесстрастное, сегодня казалось бледнее обычного, а глаза — какими-то стеклянными. Она сидела неподвижно, словно не замечая весёлой суеты вокруг. Я отметила это мельком, но мысли мои были заняты Агатой.

— Сашенька! — воскликнула Груня, увидев меня. — А мы тут с Агатушкой травки собираем! Хочешь с нами?

— Позже, Груня, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Мне нужно… поговорить с Агатой.

Агата подскочила ко мне, её глаза сияли, как два маленьких солнца.

— Сашенька, расскажи про ромашку ещё что-нибудь! — попросила она, хватая меня за руку.

Я опустилась на покрывало рядом с ней, чувствуя, как сердце сжимается. Груня, словно почувствовав моё настроение, замолчала, а Изольда Пална вдруг кашлянула — сухо, надсадно, и я невольно посмотрела на неё. Она тут же отвернулась, прикрыв рот платком, и пробормотала:

— Простите, что-то в горле першит…

Её голос звучал слабо, почти надтреснуто, и я заметила, как её пальцы слегка дрожат, когда она убирала платок. Что-то в её виде — бледность, лёгкая испарина на лбу, вялость движений — показалось мне странным. Но я отмахнулась от этой мысли, решив, что это, должно быть, простуда или усталость. Мои мысли были заняты другим.

— Агата, — начала я, беря её маленькие ладошки в свои. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Её глаза, такие доверчивые, такие ясные, смотрели на меня с ожиданием, и я почувствовала, как горло перехватывает.

— Я… я скоро уеду, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В Петербург. А потом, возможно, ещё дальше.

Агата заморгала, её улыбка немедленно угасла.

— Уедешь? — переспросила она тихо, словно не веря. — Но… надолго?

Я сглотнула, пытаясь подобрать слова.

— Я не знаю, милая. Я еду, чтобы помогать людям. Спасать их. Как врач. Помнишь, я рассказывала тебе про лекарства, про травы?

Она кивнула, но её нижняя губа задрожала.

— Но ты вернёшься? — спросила она, и её голос был таким тонким, таким хрупким, что я едва сдержала слёзы.

— Я… я постараюсь, — ответила я, понимая, как слабо звучит это обещание.

Агата вдруг вырвала свои руки из моих и вскочила.

— Ты не можешь уехать! — крикнула она, и её глаза наполнились слезами. — Ты обещала быть со мной! Обещала!

Она развернулась и бросилась бежать к дому, её платьице мелькало среди зелени, как белый флаг капитуляции. Я хотела побежать за ней, но Груня схватила меня за руку.

— Сашенька, дайте ей время, — тихо сказала она. — Она маленькая, ей тяжело.

Я кивнула, но сердце моё разрывалось. Груня потянула меня к дому.

— Пойдёмте, Сашенька, — сказала она. — Скоро ужин. Там и поговорите с Агатушкой.

Ужин в доме Булыгина был, как всегда, торжественным. Длинный стол в столовой был накрыт белоснежной скатертью, а серебряные приборы поблёскивали в свете свечей. Василий Степанович сидел во главе, его лицо было непроницаемым, но я замечала, как он избегает моего взгляда. Вениамин Степанович, напротив, был оживлён, то и дело переглядываясь с Груней. Агата сидела рядом со мной, но её глаза были опущены, а руки теребили край скатерти. Изольда Пална заняла место напротив, и я снова заметила её странное состояние: она почти не притрагивалась к еде, лишь изредка подносила ложку ко рту, а её движения были вялыми, почти механическими.

— Что-то вы, Изольда Пална, совсем не в духе, — заметил Вениамин, пытаясь разрядить напряжённую тишину.

— Ничего, — ответила она тихо, снова кашлянув в платок. — Просто… недомогание. Жарко сегодня.

Я посмотрела на неё внимательнее. Её кожа была неестественно бледной, с сероватым оттенком, а под глазами залегли тёмные тени. Она то и дело прикладывала платок ко лбу, словно пытаясь унять жар. Что-то в её виде тревожило меня, но я не могла понять, что именно. Однако мысли мои тут же вернулись к Агате, которая сидела, уткнувшись в тарелку, и не поднимала глаз.

Я хотела заговорить с ней, но вдруг почувствовала на себе взгляд Василия Степановича. Он смотрел на меня — впервые за весь вечер — и в его глазах было что-то, что заставило моё сердце сжаться. Не гнев, не холодность, а… боль? Этот взгляд, такой тяжёлый, такой пронзительный, словно вырвал из меня слова, которые я так долго держала в себе.

— Василий Степанович, — начала я, и мой голос дрогнул, несмотря на все усилия. Все за столом замолчали, даже Вениамин перестал улыбаться. — Я… я должна сказать вам… всем вам…

Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. Агата подняла глаза, её лицо было всё ещё мокрым от слёз, а Груня смотрела на меня с тревогой. Изольда Пална тихонько кашлянула, а затем беззвучно извинилась.

— Я уезжаю завтра, — сказала я, и слова эти прозвучали громче, чем я ожидала. — В Петербург, в Крестовоздвиженскую общину. А потом, если всё сложится, на Балканы. Это моя мечта, моё призвание. Но… — я замялась, глядя на Василия Степановича, чьё лицо стало ещё мрачнее. — Но я должна признаться… мне тяжело оставлять вас. Всех вас.

Я посмотрела на Агату, чьи глаза снова наполнились слезами, и почувствовала, как моё сердце разрывается.

— Агата, дорогая, — продолжала я, стараясь не сорваться на слёзы. — Ты для меня как… как сестра, как самая дорогая часть моей жизни. Я не хочу тебя оставлять, но я должна. Люди там, на войне, нуждаются во мне. Я должна помогать им.

Агата всхлипнула, но не отвернулась, и я повернулась к Василию Степановичу. Его взгляд был таким тяжёлым, что я едва могла выдержать его.

— И вы, Василий Степанович, — сказала я, и голос мой задрожал. — Вы дали мне больше, чем я могла мечтать. Вашу поддержку, вашу защиту, ваш дом… Я никогда не смогу отблагодарить вас за это. Но я… я чувствую, что должна быть честной. Ваше мнение, ваше присутствие… оно стало для меня важнее, чем я могу выразить. И мне больно думать, что я могу вас разочаровать, уезжая.

Тишина за столом стала почти осязаемой. Вениамин кашлянул, Груня опустила глаза, а Агата уткнулась мне в плечо, обхватив мою руку. Но я смотрела только на Василия Степановича, чьё лицо, казалось, окаменело. Его пальцы сжали край стола, и на миг мне показалось, что он сейчас встанет и уйдёт. Но он остался сидеть, и когда он заговорил, его голос был низким, даже надломленным.

— Александра Ивановна, — сказал он, и каждое слово звучало так, будто он вырывал его из себя. — Вы… вы делаете то, что должны. Я не вправе вас судить. Но знайте… — он замолчал, словно борясь с собой, и затем продолжил, тише: — Знайте, что этот дом всегда будет ждать вашего возвращения. И… Агата. И я.

Его слова ударили меня, как молния. Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я заставила себя кивнуть.

— Спасибо, — прошептала я, едва слыша собственный голос.

Агата вдруг разрыдалась, уткнувшись в меня ещё сильнее, и я обняла её, стараясь унять её слёзы и свои собственные. Груня, не выдержав, тоже всхлипнула, а Вениамин, пытаясь разрядить обстановку, сказал:

— Александра Ивановна, вы храбрая душа. Мы все будем молиться за вас. Правда, Агриппина Никифоровна?

Груня кивнула, вытирая глаза платком, но я едва слышала их. Мои мысли были с Василием Степановичем, чьи слова всё ещё звучали в моих ушах. Он не сказал многого, но в его голосе, в его взгляде было всё, что я боялась услышать — и всё, что я так отчаянно хотела.

Изольда Пална снова кашлянула, и на этот раз я заметила, как она быстро убрала платок, словно скрывая что-то. Её лицо было ещё бледнее, а дыхание — прерывистым.

— Изольда Пална, вам точно не нужна помощь? — спросила я, не в силах игнорировать её состояние.

— Нет-нет, — ответила она поспешно, и её голос был слабым, почти шёпотом. — Просто… устала. Пройдёт.

Ужин продолжался в тяжёлой тишине, прерываемой лишь редкими попытками Вениамина завести разговор. Но я чувствовала, как взгляды Василия Степановича и Агаты, их молчаливая боль, сжимают моё сердце. Я знала, что завтра уеду. Завтра начнётся новая глава моей жизни. Но почему тогда кажется, что я оставляю за спиной не просто дом, а часть своей души?..

Утро в Воронино наступило с обманчивой тишиной, словно мир не ведал о смятении, что терзало моё сердце. Бледное солнце пробивалось сквозь кружево облаков, бросая мягкий, как будто бы скорбный свет на усадьбу. Воздух был свеж, напоён запахом росистой травы и последними цветами лаванды из сада. Я стояла в своей маленькой комнате. На покрывале лежала горстка вещей, которые предстояло уложить: несколько платьев, бережно сложенных; книги и письма от В.Б., перетянутые алой лентой; серебряный крестик матушки, стёртый по краям от долгих лет прикосновений; и крошечный флакон розовой воды — подарок Груни, пахнущий воспоминаниями об Аптекарском огороде.

Сборы не заняли много времени. Саквояж, выданный мне, потёртый, но крепкий, вместил всё без остатка. Я провела пальцами по кожаной обложке одной из книг В.Б., чувствуя, как сердце сжимается. Его слова, его печать — скрещённые стрела и сабля — были моим маяком в этом мире, где я, чужая и всё же своя, искала путь. Но сегодня этот маяк казался далёким, почти призрачным. Балканы ждали меня, война ждала, и, возможно, где-то там, среди крови и пороха, ждал и он. Или не ждал. Я не знала. Знала только, что не могу остановиться.

Груня вошла без стука, её шаги были торопливы, а лицо — красно от волнения. В руках она держала узелок с какими-то пожитками, будто сама собиралась в дорогу.

— Сашенька, всё ли уж собрали? — спросила она, оглядывая комнату, словно надеялась найти причину задержать меня. — Неужто так скоро и уедете?

Я кивнула, стараясь улыбнуться, однако улыбка вышла вымученной.

— Всё собрано, Груня. Мне ведь многого не надо.

Она вздохнула, опустила узелок на стул и подошла ближе. Её глаза, обычно такие живые, сегодня были подёрнуты тенью.

— Мы с Вениамин Степанычем, — начала она, теребя край передника. — Решили остаться здесь ещё на недельку. Агатушка… она ведь такая нежная, Сашенька. Больно за неё сердцу. Потом уж в Москву поедем. Вениамин говорит, там в Аптекарском огороде работы невпроворот, да и… — она замялась, опустила взгляд, — и венчаться будем. Жаль, Вас, Сашенька, не будет с нами в той час.

Я почувствовала, как горло перехватило. Груня и Вениамин. Их робкая, почти детская любовь расцвела прямо здесь, в тени яблонь и под ароматами трав. Я видела, как она краснеет, внимая учёным разговорам Булыгина-младшего, как он, всегда погруженный в свои формулы, становится совершенно иным, открывается по-новому, когда Груня рядом. Они были счастливы, и это счастье, такое простое и чистое, резало мне сердце, потому что я не увижу, как они станут мужем и женой.

— Груня, — сказала я, беря её руки в свои. Они были тёплыми, чуть шершавыми. — Я сердцем с вами. Желаю вам с Вениамином счастья такого, чтобы на всю жизнь хватило. И… прости, что не смогу быть на венчании.

Она всхлипнула, но тут же утерла глаза рукавом и попыталась улыбнуться.

— Ох, Сашенька, ну что вы! Это мы за тебя молиться будем, чтобы Господь уберёг на войне. Ты только пиши, слышишь? Хоть весточку!

Я кивнула, чувствуя, как слёзы подступают, но заставила себя сдержаться.

— Пойду к Агате, — сказала я, отводя взгляд. — Надо попрощаться.

Груня только кивнула, а я, подхватив саквояж, вышла из комнаты. Коридор был тих, только где-то вдалеке скрипнула половица да тикали старые часы в гостиной. Я знала, что Василий Степанович заперся в своём кабинете — так сказал Архип Кузьмич, дворецкий, утром, когда я спрашивала, не видел ли он хозяина. Архип, как всегда, был сдержан, но в его тоне, в лёгком наклоне седой головы, чувствовалась тревога. Он вообще был человеком немногословным, но верным, как старый пёс, и его преданность Булыгину читалась в каждом жесте.

— А Изольда Пална где? — спросила я тогда, заметив, что гувернантки не было ни в саду, ни в доме, хотя на сегодня точно были часы занятий.

Архип нахмурился, его морщинистое лицо стало ещё суровее.

— С утра прислала записку, сударыня. Нездоровится ей, говорит. Не придёт сегодня.

— Нездоровится? — переспросила я, чувствуя, как в груди шевельнулось беспокойство. — А что именно?

— Не сказывала, — пожал плечами Архип.

Я поблагодарила его, но тревога не ушла. Изольда Пална вчера выглядела странно — вся бледная, кашляла постоянно. Простуда? Усталость? Я отмахнулась от тревоги, но она, как назойливый комар, всё жужжала в голове.

Дверь в комнату Агаты была приоткрыта. Я постучала — два быстрых удара и один с промежутком, как когда-то учила Груню, — но ответа не последовало. Заглянув внутрь, я увидела девочку, сидящую на кровати. Её кукла с фарфоровым личиком лежала рядом, но Агата не играла. Она смотрела в окно, её маленькие плечи были опущены, а волосы, обычно аккуратно заплетённые, выбились из косы. Но больше всего меня встревожило её лицо — бледное, с лёгким румянцем на щеках, который казался не здоровым, а лихорадочным. Она кашлянула — сухо, надсадно, — и я почувствовала, как сердце ёкнуло.

— Агатушка, — позвала я тихо, входя в комнату.

Она обернулась, и её глаза, такие ясные и доверчивые, наполнились слезами.

— Сашенька, — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты правда уезжаешь?

Я опустилась на колени перед ней, поставив саквояж на пол. Её ручки, холодные, несмотря на тёплый день, тут же нашли мои.

— Правда, милая, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но я вернусь. Как только война закончится, сразу вернусь к тебе.

Она покачала головой, и слёзы покатились по её щекам.

— А если ты… Как папенька… Он тоже ушёл на войну, а вернулся… — она запнулась, — вернулся не таким.

Я сжала её руки, чувствуя, как её слова режут сердце. Василий Степанович. Его шрам, его увечье, его боль, спрятанная за суровостью. И Агата, потерявшая мать и сестру, боялась потерять ещё кого-то. Меня.

— Вернусь, — повторила я, вкладывая в слова всю свою веру. — Обещаю. И знаешь, я буду думать о тебе каждый день. О том, как мы собирали травы, как играли в прятки, в салки. Помнишь?

Она кивнула, но кашель снова прервал её. И я заметила, как она прижала руку к груди, словно ей было трудно дышать. Тревога, что тлела во мне, вспыхнула ярче. Я коснулась её лба — он был горячим, слишком горячим.

— Агата, ты себя хорошо чувствуешь? — спросила я, стараясь не выдать волнения.

— Немножко кашляю, — ответила она, отводя взгляд. — Это ничего, Сашенька. Пройдёт.

Но я не была так уверена. Изольда Пална больна. Теперь Агата кашляет, лихорадит.

— Агатушка, — сказала я, стараясь улыбнуться, — ты главное, отдыхай. И если станет хуже, сразу скажи папеньке или Вениамину Степановичу. Он ведь умный, он поможет.

Она кивнула, но её глаза были такими грустными, что я не выдержала и обняла её, прижимая к себе. Её маленькое тело дрожало, и я не знала, от слёз или от лихорадки.

— Расскажи мне про свою маменьку, — попросила я, чтобы отвлечь её. — Какой она была?

Агата отстранилась, вытерла слёзы рукавом и задумалась.

— Маменька была… как солнышко, — сказала она тихо. — Она всегда пела, когда шила. И учила меня цветы вышивать. А ещё она любила розы, как ты. Папенька говорит, я на неё похожа.

Я улыбнулась, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Ольга Яковлевна, жена Василия, умершая вместе с их старшей дочерью Наташей. Их тени витали в этом доме, в каждом взгляде Агаты, в каждом молчании Булыгина.

— Ты и правда как солнышко, — сказала я, целуя её в лоб. Он был всё таким же горячим. — И маменька твоя, должно быть, гордится тобой, глядя с небес.

Агата улыбнулась, но кашель снова сотряс её. Я сжала её руку, борясь с желанием остаться. Вениамин здесь, напомнила я себе. Он присмотрит за ней. Однако сердце всё равно ныло.

— Мне пора, милая, — сказала я, вставая. — Но я вернусь. Обещаю.

Она только кивнула, и я вышла, чувствуя, как дверь за мной закрывается с тяжёлым скрипом, словно отрезая меня от части моей души.

Остаток дня тянулся медленно, как будто время решило помучить меня напоследок. Василий Степанович так и не вышел из кабинета. Архип Кузьмич, встретив меня в коридоре, сообщил, что хозяин велел не беспокоить его, но экипаж будет готов к вечеру. Агата осталась в своей комнате, и я не решилась тревожить её снова. Груня и Вениамин были заняты своими делами — я видела их в саду, где они о чём-то шептались, держась за руки. Их счастье, такое простое и тёплое, только подчёркивало мою собственную тоску.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, я спустилась к воротам, где уже ждал экипаж. Лошади фыркали, кучер, пожилой мужчина с седыми усами, проверял упряжь. Груня и Вениамин вышли проводить меня. Груня, как всегда, суетилась, то поправляя мой платок, то проверяя, не забыла ли я что-то.

— Сашенька, ты береги себя, слышишь? — твердила она, её голос дрожал. — И пиши! Хоть весточку!

— Напишу, Груня, — пообещала я, обнимая её. — И ты пиши. Расскажи, как венчание прошло.

Вениамин шагнул вперёд и поклонился.

— Александра Ивановна, — сказал он, и его голос был тёплым, почти братским. — Вы храбрая душа. Мы будем молиться за вас. И… спасибо вам. За всё.

Я кивнула, не в силах ответить, потому что горло сжалось. Их лица, такие родные, такие дорогие, были как якорь, удерживающий меня здесь. Но я знала, что должна уйти.

И тут я увидела их — Василия Степановича и Агату. Они вышли из дома только сейчас, словно он до последнего не хотел показываться. Лицо старшего Булыгина было непроницаемым, но глаза, тёмные и усталые, выдавали его истинные чувства. Агата держалась за его руку, её маленькое личико было бледным, а кашель, что вырывался из её груди, звучал всё тревожнее.

— Александра Ивановна, — произнёс Булыгин, останавливаясь в нескольких шагах. —Путь до Петербурга недолгий, но… будьте осторожны.

— Спасибо, Василий Степанович, — ответила я, стараясь выдержать его взгляд. — За всё.

Он кивнул, но не сказал больше ни слова. Агата, отпустив его руку, подбежала ко мне и обняла так крепко, что я едва не задохнулась.

— Сашенька, вернись, — прошептала она, и её голос дрожал от слёз. — Пожалуйста.

— Вернусь, — пообещала я, целуя её в макушку. Её лоб был горяч, и я снова почувствовала укол тревоги. — Агатушка, ты отдыхай, хорошо?

Она кивнула, но не отпустила меня, пока Груня мягко не отстранила её. Я повернулась к экипажу, чувствуя, как ноги становятся ватными. Кучер открыл дверцу, и я, бросив последний взгляд на всех, шагнула внутрь. Дверца захлопнулась, лошади тронулись, и карета покатилась по гравию.

Я прижалась к окну, глядя на них — на Груню, машущую платком; на Вениамина, стоящего с серьёзным лицом; на Василия Степановича, чья фигура казалась высеченной из камня; на Агату, маленькую и хрупкую, всё ещё цепляющуюся за его руку.

И вдруг я увидела, как она пошатнулась. Её колени подогнулись, и девочка начала падать, словно марионеточная кукла, у которой оборвали нитки.

— Остановите! Остановите! — закричала я, стуча в стенку экипажа.

Кучер натянул поводья, лошади заржали, и экипаж резко остановился. Не дожидаясь, пока он развернётся, я распахнула дверцу и, спрыгнув на землю, бросилась к Агате. Василий Степанович уже подхватил её, его лицо было белым от ужаса.

— Агата! — я упала на колени рядом, касаясь её лица. Оно было горячим, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Кашель, слабый, но отчётливый, вырвался из её груди. — Агатушка, милая, очнись!

Василий Степанович смотрел на меня, и в его глазах был такой страх, какого я никогда не видела.

— Александра Ивановна, — произнёс он хрипло, — что с ней?

Я не ответила. Мои руки дрожали, пока я ощупывала её шею, проверяя пульс. Он был быстрым, слишком быстрым. И тут я заметила на её шее, чуть ниже уха, небольшое уплотнение.

Что это?..

Нет, не может быть. Не может быть… Нет…

Но Изольда Пална… её кашель, её бледность…

Нет. Нет.

Василий Степанович, всё ещё держа Агату, смотрел на меня, и я знала: он ждёт от меня ответа. Но я не могла дать его.

— Всё будет хорошо, — заверила я, хотя мой голос дрожал. — Я остаюсь. Никуда не уеду.

В этот момент я поняла: Балканы подождут. В.Б. подождёт. А Агата — нет. Она была моим сердцем, моей семьёй, и я не могла её оставить. Не теперь, когда она, возможно, нуждалась во мне больше всего.

Прошло три дня с того момента, как Агата упала у ворот, и эти дни слились в сплошной кошмар, где время текло вязко, как смола, а каждый час приносил новую тревогу. Утро третьего дня встретило меня холодным светом, пробивавшимся сквозь тяжёлые шторы в комнате Агаты. Я сидела у её кровати, не отрывая глаз от её маленького, бледного лица, которое, казалось, таяло с каждым вдохом.

Её дыхание было прерывистым, хриплым, а грудь вздымалась с таким трудом, что я невольно считала каждый вздох, боясь, что следующий не последует. Лоб её пылал, несмотря на влажные компрессы, которые я меняла каждые полчаса, а кожа приобрела сероватый, почти восковой оттенок. Но хуже всего были её глаза — когда она открывала их, они были мутными, словно подёрнутыми пеленой, и в них читалась боль, смешанная с детским непониманием: за что?

Я не отходила от неё ни на минуту, забыв о сне, о еде, о себе. Мои руки, привыкшие к работе в Аптекарском огороде, теперь знали только одно: менять компрессы, поить Агату слабым отваром ромашки, который она едва могла глотать, и проверять её пульс, который бился неровно. Я велела Груне принести чистые простыни и полотенца, а Архипу Кузьмичу — кипятить воду, чтобы всё, что касалось Агаты, было стерильным. Я не знала, с чем имею дело, но инстинкт, отточенный годами в будущем и месяцами в этом мире, подсказывал: чистота — первое, что может спасти.

Симптомы пугали всё больше. Кашель, начавшийся как лёгкое покашливание, стал глубоким, раздирающим, с мокротой, в которой я заметила следы крови. Лихорадка не спадала, несмотря на все мои усилия, а на шее, чуть ниже уха, где три дня назад я нащупала небольшое уплотнение, теперь ясно проступал бубон — твёрдый, болезненный, размером с грецкий орех. Кожа вокруг него покраснела, а сам он, казалось, пульсировал, как живое существо. Я знала, что это значит, но отказывалась верить. Не может быть. Только не с ней, только не с ней…

Я вспоминала всё, что знала о чуме из лекций в МГУ и книг, которые читала в том своём мире. Чума — «чёрная смерть», унёсшая миллионы жизней в Средние века. Вспышка в Европе в XIV веке, о которой я рассказывала студентам, уничтожила треть населения. Я помнила, как описывали её симптомы: жар, бубоны, кровохарканье, а затем — стремительный конец, если болезнь не удавалось остановить.

В 1665 году Лондон потерял пятую часть жителей, а в России чума бушевала в 1654–1655 годах, опустошая города. Я знала, что в XIX веке наука шагнула вперёд, но лекарства от чумы всё ещё не существовало. Были лишь народные средства да надежда на милость Божию. И пилюли, которые мы с Вениамином готовили в Аптекарском огороде, основываясь на старинных рецептах. Но они не были испытаны. Они были лишь предположением, теорией. Теорией, которую мне так мечталось опробовать на практике, и вот...

Я отогнала эти мысли, сосредоточившись на Агате. Её маленькая рука лежала в моей, холодная и безвольная. Я шептала ей что-то — сказки, которые помнила из детства, слова утешения, в которые сама едва верила. А в глубине души я боялась. Боялась отчаянно, что не справлюсь, что потеряю её, что эта девочка, ставшая мне почти дочерью, уйдёт, как ушли её мать и сестра. И ещё я боялась за всех вокруг. Если это чума, то под угрозой не только Агата, но и Груня, Вениамин, Василий Степанович, Архип Кузьмич — всё имение. А дальше — Петербург, Москва, вся Россия. Я знала, как быстро распространяется чума: через блох, через заражённые вещи, через дыхание. Одна искра — и пожар охватит всё.

Чтобы предотвратить это, я действовала, как могла. Я велела всем, кто входил в комнату Агаты, закрывать лицо платком, смоченным в уксусе, — так поступали в Средние века, и я надеялась, что это хоть немного защитит. Я запретила Груне и другим слугам прикасаться к Агате или её вещам без моего разрешения. Все её простыни и одежду я велела сжигать в саду, подальше от дома, а посуду — кипятить. Я вспомнила, как в XVIII веке в Москве во время чумного бунта сжигали целые дома, чтобы остановить заразу, и, хотя это было жестоко, я понимала, почему. Я также велела Архипу Кузьмичу проверить амбары и погреба на наличие крыс — переносчиков чумы. Он доложил, что крыс немного, но я всё равно настояла, чтобы их истребили, а зерно переложили в новые мешки.

На себя мне было наплевать. Я не думала о риске заразиться, хотя знала, что он велик. Мои руки, касавшиеся бубона, могли нести заразу. Мой платок, которым я вытирала её лицо, мог быть пропитан смертью. Но я не могла остановиться. Агата была важнее. Я чувствовала, что, возможно, именно ради неё я оказалась в этом мире. Не ради В.Б., не ради войны, не ради мечты стать врачом, а ради этого невинного ребёнка, чья жизнь висела на волоске. Если я смогу её спасти, то всё — боль, страх, одиночество — будет не зря.

К полудню, когда солнце поднялось выше, а в комнате стало душно, я услышала шаги. Дверь отворилась, и вошёл Вениамин Степанович. Его лицо, обычно спокойное, было хмурым, а под глазами залегли тени. Он держал в руках небольшую шкатулку, в которой, я знала, хранились наши пилюли — те самые, что мы готовили по рецепту Парацельса. Но ни я, ни он не знали, сработают ли они.

— Александра Ивановна, — начал он тихо, прикрывая лицо платком, как я велела. — Как она?

Я покачала головой, не отрывая взгляда от Агаты.

— Хуже, — ответила хрипло. Горло пересохло от бессонницы и тревоги. — Бубон растёт. Кровохарканье усилилось. Она едва говорит. Вениамин Степанович, я… я боюсь, что это…

Я не договорила, но он понял. Его глаза расширились, и он шагнул ближе, но я жестом остановила его.

— Не подходите, — сказала резко. — Если это то, о чём я думаю, вы не должны рисковать.

Вениамин Степанович замер, но взгляд его был полон решимости.

— Александра Ивановна, я был у Изольды Палны, — сказал он, и голос его дрогнул. — Вчера, после того, как она прислала записку. Я не мог не проверить.

Я подняла глаза, чувствуя, как холод пробегает по спине.

— И что? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Она… она в тяжёлом состоянии, — ответил он, опуская взгляд. — Лежит в жару, кашляет кровью. На шее и под мышками — бубоны, такие же, как у Агаты. Её служанка говорит, что всё началось пять дней назад, но Изольда Пална скрывала, думала, что простуда. Я… я велел запереть её дом и никого не пускать. Но, Александра Ивановна, если это чума…

— Это чума, — перебила я, и слова эти, произнесённые вслух, ударили меня, как молот. — Я не хотела верить, но… симптомы те же. Бубоны, лихорадка, кровохарканье. Это бубонная чума, Вениамин Степанович. И если мы не остановим её, она распространится.

Он побледнел, но кивнул, словно принимая неизбежное.

— Я принёс пилюли, — сказал он, указывая на шкатулку. — Но вы правы, мы не знаем, помогут ли они. В книгах пишут, что Парацельс спасал людей розовыми пилюлями, но… это было четыре века назад. И даже если они работают, мы не знаем дозировку, не знаем, как быстро…

— Мы должны попробовать, — перебила я. — Это наш единственный шанс. Агата… она не протянет долго, если мы не начнём. А если спасём её, то, возможно, спасём и других.

Он кивнул.

— А вы, Александра Ивановна? — спросил тихо. — Вы не боитесь за себя?

Я посмотрела на Агату, на её маленькое, хрупкое тело, и покачала головой.

— Нет, — ответила я честно. — Если я заражусь, значит, такова моя судьба. Но я не могу её оставить. Не могу.

Вениамин хотел что-то сказать, но в этот момент дверь распахнулась, и вошёл Василий Степанович. Его лицо было суровым, но в глазах горел такой страх, какого я никогда не видела. Он замер на пороге, глядя на Агату, а затем перевёл взгляд на нас.

— Что вы сказали? — спросил он хрипло, и я поняла, что он слышал наш разговор. — Чума?

Я встала, чувствуя, как ноги дрожат от усталости.

— Василий Степанович, — начала я, стараясь говорить спокойно, — мы не уверены, но…

— Не лгите мне, Александра Ивановна, — перебил Булыгин, шагнув ближе. — Я слышал. Чума. Так это правда?

Я сглотнула, но кивнула.

— Да, — ответила тихо. — Это, скорее всего, бубонная чума. У Агаты все симптомы. И… у Изольды Палны тоже.

Его лицо побелело, и на миг мне показалось, что он сейчас упадёт. Но он только сжал трость так, что побелели костяшки пальцев.

— Вениамин Степанович, — сказал он, не отрывая взгляда от меня. — Оставьте нас.

Вениамин посмотрел на меня, словно спрашивая разрешения, но я кивнула. Он вышел, тихо прикрыв дверь, и в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием Агаты. Василий Степанович стоял неподвижно, глядя на дочь, и я видела, как его лицо искажает боль.

— Александра Ивановна, — начал он наконец, и голос его был низким, почти надломленным. — Я… я потерял жену. Потерял Наташу. Они умерли, пока я был на войне, и я… я не мог их спасти. Я вернулся калекой, но это ничто по сравнению с тем, что я потерял их. Агата — всё, что у меня осталось. Если я потеряю и её…

Он замолчал, и я почувствовала, как слёзы жгут глаза. Его боль, его страх были такими осязаемыми, что я едва могла дышать.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — сказала я, шагнув к нему. — Мы с Вениамином разработали пилюли, основанные на старинных рецептах. Они не испытаны, но это наш единственный шанс. Я не обещаю, что они сработают, но я…

— Не обещайте, — перебил он резко, и вдруг, неожиданно, схватил меня за плечи. Его пальцы впились в мои руки, и он притянул меня к себе так близко, что я почувствовала его дыхание. Его глаза, тёмные, полные отчаяния, смотрели прямо в мои. Казалось, он сейчас поцелует меня, но вместо этого он заговорил, и голос его дрожал от ярости и боли:

— Клянитесь, Александра Ивановна. Клянитесь, что сделаете всё возможное. Всё невозможное. Спасите её. Спасите мою дочь.

Я замерла, чувствуя, как его хватка становится сильнее. Его лицо было так близко, что я видела каждую морщину, каждый шрам, каждую тень боли. И я поняла, что он не просто просит. Он умоляет.

— Клянусь, — прошептала, и голос мой дрогнул. — Клянусь, Василий Степанович. Я сделаю всё, что в моих силах.

Он смотрел на меня ещё мгновение, а затем отпустил, отступив назад. Его руки дрожали, и он отвернулся, словно не в силах вынести моего взгляда.

— Спасибо, — сказал он хрипло.

Я кивнула, хотя он не видел, и вернулась к Агате. Мои руки всё ещё дрожали от его прикосновения, но я заставила себя сосредоточиться.

Открыла шкатулку, которую оставил Вениамин, и достала одну пилюлю — маленькую, розовую, пахнущую розами и травами. Я знала, что это может быть пустой надеждой, но это была единственная надежда, которая у нас была.

— Агатушка, — прошептала я, приподнимая её голову. — Попробуй проглотить. Это поможет.

Она едва открыла глаза, но послушно открыла рот. Я вложила пилюлю и дала ей глоток воды, молясь, чтобы она не подавилась. Она проглотила, и я уложила её обратно, поправляя подушку. Василий Степанович стоял у окна, глядя в сад, но я знала, что он слышит каждый мой шорох.

Я сидела у кровати, держа её руку, и думала о том, что, возможно, это и есть моё предназначение. Не война, не В.Б., не слава врача, а эта маленькая девочка, чья жизнь зависела от меня. И если я смогу её спасти, то, возможно, спасу и себя.

Три дня… Ещё три дня минуло с тех пор, как я дала Агате первую розовую пилюлю, и каждый из эти дней был словно шаг в бездну, где надежда таяла, как утренний туман под палящим солнцем. Утро четвёртого дня встретило меня всё тем же холодным светом, пробивавшимся сквозь шторы в комнате Агаты, но теперь он казался не просто бледным, а зловещим, как предвестник неотвратимого.

Жара, установившаяся в Воронино, была невыносимой — воздух дрожал от зноя, и даже в тени дома было душно, как в кузне. Я сидела у кровати Агаты, держа её руку, такую тонкую, что казалось, она вот-вот растворится в моей ладони. Её дыхание стало ещё более хриплым, с присвистом, а каждый кашель, раздиравший её грудь, отдавался болью в моём сердце.

Агата не приходила в сознание уже сутки. Её лицо, некогда розовое, как лепестки шиповника, теперь было серым, с пятнами лихорадочного румянца на щеках. Бубон на шее вырос до размера сливы, кожа вокруг него натянулась, покраснела, и я видела, как он пульсирует, словно гигантский червь, пожиравший её изнутри.

Я меняла компрессы, прикладывая к бубону листья капусты, смоченные в уксусе, — так советовали старинные лечебники, которые я нашла в библиотеке Булыгина. Но облегчения это не приносило. Лихорадка не спадала, и я замечала, как тело девочки сотрясают судороги, едва заметные, но пугающие. Кровохарканье усилилось: мокрота, которую она откашливала, была тёмной, с тяжёлыми сгустками, и я знала, что это значит — чума проникла в лёгкие, переходя в свою самую смертоносную фазу.

Я давала ей пилюли каждые шесть часов, как мы с Вениамином решили, но улучшений не было. Я молилась, чтобы они подействовали, чтобы лепестки роз, чеснок и имбирь сотворили чудо. Но чуда не происходило. Я вспоминала, как в Средние века люди верили в силу этих пилюль, как Парацельс раздавал их бесплатно, утверждая, что они спасли сотни жизней. Но я знала и другое: чума была беспощадна, и даже лучшие врачи того времени часто становились её жертвами.

Вспышка в Марселе в 1720 году унесла половину населения города за два года. Я читала в книгах, что бубонная чума убивала за 3–7 дней, если не удавалось остановить её на ранней стадии. А мы, похоже, опоздали. Агата была уже слишком слаба, и я боялась, что её организм не выдержит.

Я не спала, не ела, лишь пила воду, которую Груня приносила мне, несмотря на мои запреты входить в комнату. Стоящая жара была идеальной средой для её разгула. Сухой воздух помогает заразе переноситься по ветру. В 1347 году чума пришла в Европу через порты, где крысы с кораблей разносили блох, а жара и скученность делали города смертельными ловушками. Здесь, в Воронино, было не лучше: деревня, амбары, крестьянские избы — всё могло стать очагом.

Мои мысли прервал стук в дверь. Это был Вениамин Степанович. Его лицо теперь было постоянно серым от усталости. А волосы, всегда аккуратно уложенные, растрепались. Он держал в руках новый свёрток с пилюлями, но взгляд его был тяжёлым, как будто он нёс не надежду, а приговор.

— Александра Ивановна, — начал он тихо, прикрывая лицо платком. — Я… я должен вам доложить.

Я кивнула, не отрывая взгляда от Агаты. Её грудь едва вздымалась, и я боялась, что она перестанет дышать в любой момент.

— Говорите, Вениамин Степанович, — сказала я хрипло. Мой голос звучал чужим, надломленным.

Он сглотнул, словно собираясь с силами, и начал:

— Я был в деревне. И в доме Изольды Палны. Ситуация… хуже, чем мы думали. У Изольды Палны… она скончалась. Сегодня ночью.

Я закрыла глаза, чувствуя, как мир рушится. Изольда Пална. Её кашель, её бледность, её бубоны. Я знала, что она больна, но надеялась, что она выкарабкается. Надежда — глупая, отчаянная — всё ещё теплилась во мне, но теперь она угасла, как свеча на ветру.

— Как? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Лихорадка, — ответил Вениамин, опуская взгляд. — Бубоны прорвались, и… она задохнулась. Её служанка тоже больна, но пока жива. Я дал ей пилюли, велел запереть дом и никого не пускать. Но, Александра Ивановна… это не всё.

Я посмотрела на него, чувствуя, как холод сковывает грудь.

— В деревне, — продолжал он, и голос его дрожал. — Среди крестьян есть заражённые. Трое. Мужчина, женщина и их сын. У всех одни и те же симптомы. Я расспрашивал людей, пытался понять, откуда это началось. Говорят, неделю назад в Воронино приезжал обоз из города. Купцы, торговцы. Они останавливались в деревне, ночевали в избах. Один из них кашлял, жаловался на жар. Никто не придал этому значения, думали, простуда. А теперь…

Он замолчал, и я поняла, что он не хочет говорить дальше. Но знала, что он скажет.

— Теперь чума в деревне, — закончила я за него. — И, возможно, в городе.

Вениамин кивнул, его лицо было белым, как полотно.

— Я велел старосте запретить людям покидать дома, — сказал он. — Но они напуганы. Некоторые говорят, что это Божья кара, другие винят купцов. Я… я не знаю, как их остановить, если они начнут бежать. А если зараза уже в Петербурге…

Я сжала руку Агаты, чувствуя, как её пальцы слабо дрожат. Петербург. Москва. Вся Россия. В 1771 году чума в Москве вызвала бунт, когда люди, обезумевшие от страха, громили карантинные дома и убивали врачей. Паника может быть даже хуже самой болезни. Но сейчас я не могла думать о городе, о стране. Мои мысли были только об Агате.

— Вениамин Степанович, — сказала я, стараясь говорить твёрдо. — Продолжайте раздавать пилюли. Всем, у кого есть симптомы. И… найдите крыс. Всех, какие есть. Их нужно уничтожить. И зерно, ткани, всё, что могло быть заражено, — сжечь. Это наш единственный шанс остановить заразу.

Он кивнул, но в его глазах не было уверенности.

— А Агата? — спросил он тихо.

Я посмотрела на девочку, на её закрытые глаза, на её бледное лицо, и покачала головой.

— Она борется, — ответила я, хотя сама не верила своим словам. — Но… я не знаю, сколько ещё продержится.

Вениамин хотел что-то сказать, но только кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь. Я осталась одна с Агатой, с её хриплым дыханием и с моим страхом, который, казалось, заполнил всю комнату.

В Средние века врачи носили маски с длинными клювами, наполненными травами, думая, что это защитит их от чумы. Они были так же беспомощны, как я сейчас, и всё же продолжали бороться. Я должна была продолжать. Ради Агаты. Ради всех, кто ещё мог быть спасён.

К вечеру жара стала невыносимой. Окна в комнате Агаты были открыты, но воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гари от костров, где сжигали заражённые вещи. Я сидела у кровати, обмахивая Агату веером. Девочка металась в бреду, её губы шевелились, но слов я не могла разобрать. Иногда она звала мать, иногда — меня, и каждый её шёпот был как нож в моё сердце.

Я не выдержала. Мне нужен был воздух, хотя бы на минуту. Я знала, что не должна покидать Агату, но мои лёгкие горели, а разум кричал, требуя передышки. Я позвала Груню, велела ей сидеть с Агатой и ни к чему не прикасаться, а сама вышла в сад.

Ночь была тёплой, но звёзды казались холодными, равнодушными к нашей беде. Я вдохнула воздух, пахнущий лавандой и дымом, и почувствовала, как слёзы жгут глаза. Я не плакала с тех пор, как оказалась в этом мире, но сейчас, в одиночестве, позволила себе слабость.

Я стояла у яблони, касаясь её шершавой коры, когда услышала шаги. Мой первый инстинкт был спрятаться — боялась, что кто-то из слуг увидит меня в таком состоянии. Но затем я узнала его.

Василий Степанович. Его фигура, чуть сгорбленная, с тростью в руке, появилась из тени. Он выглядел ужасно: лицо осунулось, глаза запали, а кожа приобрела нездоровый серый оттенок. Но я знала, что он не болен — не чумой, по крайней мере. Его болезнь была другой, и я чувствовала её в каждом его взгляде.

— Александра Ивановна, — сказал он тихо, останавливаясь в нескольких шагах.

Я вытерла слёзы, стараясь собраться.

— Василий Степанович, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вам не следует быть здесь. Это… опасно.

Он покачал головой, словно мои слова были пустым звуком.

— Неважно, — сказал он, и в его голосе была странная лёгкость, почти неуместная. — Знаете, я вспомнил сегодня, как в детстве ловил светлячков в этом саду. Они были повсюду, маленькие звёзды в траве. Агата тоже их любила. Мы с ней однажды…

Он замолчал, и я почувствовала, как моё сердце сжимается.

Он говорил о пустяках, о светлячках, о детстве, и это было так не похоже на него, что я растерялась. Я боялась заговорить, боялась разрушить этот хрупкий момент, но ещё больше боялась того, что он скажет дальше.

— Вы устали, — сказала я тихо, стараясь не смотреть ему в глаза. — Вам нужно отдохнуть.

Он усмехнулся, но без горечи, почти тепло.

— Отдых, Александра Ивановна, — это роскошь, которой я давно лишён. Но вы… вы всё ещё здесь. Всё ещё боретесь. И я… я вижу теперь, в чём ваше истинное призвание.

Я замерла, чувствуя, как его слова проникают в меня, будто стрелы. Он шагнул ближе, и я инстинктивно отступила, но он не остановился. Его глаза, тёмные, полные боли и чего-то ещё, чего я не могла назвать, смотрели прямо в мои.

— Я доверяю вам, — сказал он тихо, и каждое слово было как удар. — Полностью. Без оглядки. Вы… вы больше, чем я мог надеяться встретить.

Я почувствовала, как горло сжимается. Это было признание, не в любви, не в том смысле, который я знала из книг, но в чём-то большем, глубоком, почти священном. Он взял мою руку, его пальцы были тёплыми, несмотря на его измождённый вид, и поднёс её к губам. Его поцелуй был лёгким, почти невесомым, но он обжёг меня, как огонь.

— Нет! — я вырвала руку, отступая назад. — Василий Степанович, я… я могу быть заразной! Вы не должны…

— Мне всё равно, — перебил он, и его голос был твёрд, как сталь. — Если это мой конец, то пусть он будет таков.

Он шагнул ближе, и я почувствовала, как моё сердце бьётся так громко, что, казалось, его слышно во всём саду. Его лицо было так близко, его дыхание касалось моей кожи, и я видела в его глазах не страх, не отчаяние, а что-то, что заставило меня забыть обо всём. Наши губы были так близко, что я чувствовала тепло его дыхания, и в этот момент я поняла, что хочу этого, хочу, несмотря на всё.

Но вдруг тишину разорвал крик. Груня. Её голос, полный ужаса, донёсся из дома:

— Сашенька! Сашенька, скорее! Агата! Она… она в бреду! Зовёт вас!

Я отшатнулась, словно очнувшись от сна. Василий Степанович замер, его лицо исказилось болью, но он кивнул, отпуская меня.

— Идите, — сказал он хрипло. — Она нуждается в вас.

Я бросилась к дому, не оглядываясь, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Груня ждала меня у двери, её лицо было мокрым от слёз, а руки дрожали.

— Она кричит, Сашенька, — всхлипывала она. — Кричит так страшно, я… я не знаю, что делать!

Я вбежала в комнату Агаты, и моё сердце остановилось. Девочка металась по кровати, её глаза были широко открыты, но не видели ничего. Она кричала моё имя, её голос был хриплым, надломленным, а бубон на шее, казалось, готов был лопнуть.

— Агатушка, я здесь, — прошептала я, хватая её за руку. — Я здесь, милая. Не бойся.

Но она не слышала. Её тело сотрясали судороги, а крик переходил в стон. Я прижала её к себе, чувствуя, как её жар обжигает меня, и поняла, что время уходит. Надежды почти не осталось. Но я не могла сдаться. Не теперь. Не сейчас. Никогда. До самого конца.

Ночь опустилась на Воронино, как чёрный саван, удушающий всякую надежду. Луна, бледная и равнодушная, едва пробивалась сквозь тучи, отбрасывая на пол комнаты Агаты слабые тени, похожие на призраков. Жара не спадала, воздух был густым, пропитанным запахом уксуса, гари и болезни.

Я сидела у кровати Агаты, держа её руку, такую хрупкую, что казалось, она рассыплется от малейшего прикосновения. Её дыхание, хриплое и неровное, было единственным звуком, разрывавшим тишину, но каждый вдох звучал как мольба, как борьба за жизнь, которой, я боялась, уже не спасти.

Агата металась в бреду, её маленькое тело содрогалось от лихорадки. Её лицо, серое, с багровыми пятнами на щеках, было почти неузнаваемым — не то розовое, смеющееся личико, которое я помнила, а маска страдания. Бубон на шее, теперь размером с яблоко, натянул кожу до предела, и я видела, как он пульсирует, словно сердце самой чумы. Кровохарканье не прекращалось: мокрота пачкала простыни, и я меняла их, сжигая каждую в саду, чтобы зараза не распространялась. Но всё это казалось тщетным. Чума была сильнее. Она была повсюду, и я чувствовала её, как тень, стоящую за моим плечом.

Я не спала уже четвёртую ночь, но усталость отступила перед страхом. Мои руки, привыкшие к работе в Аптекарском огороде, теперь знали только одно: менять компрессы, прикладывать к бубону капустные листья, смоченные в уксусе, поить отваром ромашки, который Агата едва могла глотать. Ничего не помогало. Я молилась, но с каждой минутой надежда угасала, как свеча в бурю.

— Агатушка, милая, держись, — шептала я, касаясь её лба. Он был горяч, как раскалённый уголь, несмотря на холодные компрессы. Её глаза, полуоткрытые, были мутными, словно она уже не здесь, а где-то на границе, куда мне не было доступа. — Не уходи. Прошу тебя, не уходи.

Я не знала, слышит ли она меня. Её губы шевелились, но слов я не могла разобрать. Я держала её руку, сжимая так, словно могла удержать её в этом мире, но чувствовала, как жизнь утекает из неё, будто песок сквозь пальцы.

Я встала, чтобы сменить компресс, но ноги дрожали, и я едва не упала. Прислонилась к стене, закрыв глаза, и вдруг поняла, что не могу больше. Не могу смотреть, как она умирает. Не могу слышать её хрипы. Не могу выносить этот страх, который, казалось, разрывает меня на части. Я упала на колени у кровати, уткнувшись лицом в её простыню, и разрыдалась. Слёзы, которые я так долго сдерживала, хлынули потоком, и я не могла их остановить.

— Господи, — шептала я, задыхаясь от рыданий. — Господи, за что? Она же ребёнок! Она же невинна! Возьми меня вместо неё! Возьми мою жизнь, но спаси её! Я сделаю всё, что угодно, только не забирай её! Пожалуйста, умоляю!

Я била кулаками по полу, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме отчаяния. Я молилась так, как никогда не молилась в своей прошлой жизни, когда была врачом, когда верила в науку больше, чем в Бога. Но здесь, в этой комнате, наука была бессильна, и я цеплялась за веру, как утопающий за соломинку. Я обещала Господу всё: отказаться от мечты стать врачом, от поисков В.Б., от всего, что было мне дорого, если только Он оставит Агату в живых. Я клялась, что отдам свою жизнь, если это спасёт её. Я кричала, я умоляла, я плакала, пока голос не сорвался, а горло не начало гореть.

Но ответа не было. Только хриплое дыхание Агаты, только её стоны, только тишина, которая была страшнее любого крика. Я подняла голову, вытирая слёзы, и посмотрела на малышку. Её грудь едва вздымалась, и я поняла, что остались считанные часы. Если не минуты.

Я вернулась к кровати, взяла её руку и стала петь колыбельные, которые пела мне мама в той, другой жизни, когда я ещё была Александрой Михайловной, а не княжной Александрой. Я говорила Агате, как сильно её люблю, как она нужна своему папе, как она нужна мне. Это было всё, что я могла дать ей — мои слова, мою любовь, мою веру.

Но ночь становилась всё темнее, и Агата слабела. Её дыхание замедлилось, стало почти неслышным, и я чувствовала, как страх сжимает моё сердце. Я положила руку на её грудь, проверяя пульс, и он был таким слабым, что я едва могла его нащупать. Бубон на шее, казалось, готов был лопнуть, и я боялась, что это конец. Я вспомнила, как в книгах писали, что прорвавшиеся бубоны иногда спасали больных, но чаще они умирали от заражения крови. Я не знала, что делать. Я могла только ждать, молиться и надеяться.

И вдруг её дыхание остановилось.

Я замерла, не веря, не желая верить. Положила пальцы на её шею, ища пульс, но его не было. Её грудь больше не вздымалась. Её лицо, такое бледное, было неподвижным, словно высеченным из мрамора.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как мир рушится. — Нет, Агата, нет!

Я закричала, не помня себя. Я схватила её за плечи, тряся, как будто могла разбудить. Но она не двигалась. Я упала на неё, прижимая к себе, рыдая так, что, казалось, мои лёгкие разорвутся.

— Не уходи! Не смей! Агатушка, вернись! — кричала я, задыхаясь. — Господи, не забирай её! Пожалуйста!

И тогда, в отчаянии, я вспомнила. Вспомнила ту свою жизнь, когда я была врачом, когда знала, как вернуть человека с того света. Я не знала, сработает ли это здесь, в девятнадцатом веке, без дефибриллятора, без оборудования, но я должна была попробовать. Я не могла её потерять.

Я положила Агату на спину, расправив её руки. Её тело было таким лёгким, таким хрупким, что я боялась сломать её. Я сложила ладони на её груди, чуть ниже середины, и начала надавливать. Один, два, три… Я считала, как меня учили, стараясь держать ритм. Мои руки дрожали, слёзы текли по лицу, но я не останавливалась.

— Дыши, Агата, дыши! — твердила я, надавливая сильнее. — Вернись ко мне!

Я не знала, сколько прошло времени — секунды, минуты. Мои руки болели, но я продолжала. Я наклонилась к её лицу, прижавшись губами к её губам, и вдула воздух, как делала когда-то в больнице. Её губы были холодными, и это пугало меня больше всего. Я снова начала надавливать, считая, молясь, умоляя.

— Господи, помоги! — шептала я, задыхаясь. — Пожалуйста, верни её!

И вдруг я почувствовала слабое движение. Грудь девочки дрогнула, и я услышала хрип. Я замерла, боясь поверить. Положила пальцы на её шею, и там, едва ощутимо, бился пульс. Слабый, неровный, но он был.

— Агата! — закричала я, прижимая её к себе. — Милая, ты здесь! Ты жива!

Она не открыла глаза, но её грудь начала вздыматься, медленно, с трудом, но вздыматься. Я рыдала, смеясь, не в силах поверить. Она дышала. Она была жива. Я прижала её к себе, целуя её лоб, её щёки, её руки, шепча слова благодарности Богу, Парацельсу, всем, кто дал мне этот шанс.

Но я знала, что это не конец. Её состояние было слишком тяжёлым. Я уложила её обратно, проверив бубон. Он не прорвался, но, кажется, стал чуть мягче. Я не была уверена, хороший ли это знак, но цеплялась за любую надежду. Я снова дала ей пилюлю, растворив её в воде, и влила по ложечке, следя, чтобы она не подавилась. Затем сменила компресс, стараясь не думать о том, что будет дальше.

Я сидела у кровати, держа её руку, и думала. Думала о том, как хрупка жизнь, как легко она может оборваться. Я вспоминала Николашу, моего брата, который ушёл на войну и не вернулся. Я представляла его лицо, его смех, его письма, которые он присылал из армии. Он был таким живым, таким полным надежд, и всё же его не стало.

Я вспоминала сестру Соню, её строгое лицо, её наставления, её замужество. Я думала о папеньке, о его усталых глазах, о его долгах, о его желании выдать меня за Ставрогина. Он хотел для меня лучшего, но не понимал, что моё счастье — не в браке, а в том, чтобы помогать людям, чтобы быть врачом. Думала о своей прошлой жизни, о Гоше, о той аварии, которая отняла у меня ноги, но дала мне шанс начать заново. И спрашивала себя: зачем я здесь? Зачем Бог привёл меня в этот мир? Чтобы спасти Агату? Чтобы найти В.Б.? Или чтобы понять, что жизнь — это не только боль, но и борьба, и любовь?

Я смотрела на Агату, на её маленькое лицо, и понимала, что она — мой ответ. Она была моим смыслом, моей семьёй, моим сердцем. Если я потеряю её, я потеряю себя. Но я не могла позволить этому случиться. Я должна была бороться. Ради неё. Ради всех, кто верил в меня.

Ночь тянулась бесконечно. Я не смыкала глаз, боясь, что, если засну, она уйдёт. Я проверяла её пульс каждые несколько минут, меняла компрессы, пела ей колыбельные, шептала молитвы. Я чувствовала, как силы покидают меня, как тело кричит от усталости, но не сдавалась.

Когда первые лучи рассвета пробились сквозь шторы, я не сразу их заметила. Мои глаза горели, голова кружилась, и я поняла, что больше не могу. Я опустила голову на кровать, рядом с рукой Агаты, и провалилась в темноту. Это не было сном — это был обморок, вызванный изнеможением. Я не знала, сколько прошло времени, но, когда открыла глаза, солнце уже стояло выше, и комната была залита светом.

Я вскочила, сердце заколотилось от ужаса.

Агата!

Бросилась к ней, боясь самого страшного.

Но она... дышала.

Её грудь поднималась и опускалась, медленно, но ровно. Я положила руку на её лоб — он был всё ещё горяч, но, кажется, чуть меньше, чем ночью. Я проверила бубон — он не уменьшился, но кожа вокруг него была не такой красной, а сам он стал мягче, словно начал рассасываться. Её дыхание, хоть и хриплое, было глубже, а кашель, кажется, стал реже.

Я замерла, боясь поверить. Это было крошечное улучшение, почти незаметное, но оно было. Пульс стал чуть сильнее, и, хотя она всё ещё была без сознания, её лицо казалось не таким серым. Я упала на колени, прижав руки к груди, и заплакала. Но это были слёзы не отчаяния, а благодарности.

— Спасибо, Господи, — шептала я, задыхаясь. — Спасибо, что услышал. Спасибо, что дал ей шанс.

Я знала, что борьба не окончена. Чума всё ещё была в ней, и я не могла быть уверена, что она выживет. Но этот маленький луч надежды, этот слабый знак жизни был победой. Моей победой, нашей победой. Я поцеловала руку Агаты, её пальцы, её лоб, шепча слова любви и веры.

— Ты справишься, милая, — сказала я, чувствуя, как силы возвращаются ко мне. — Мы справимся вместе.

Июль 1877 г., с. Воронино, поместье Булыгина

——————————

Солнце лилось в комнату Агаты мягким золотом, пробиваясь сквозь тонкие занавески, которые Груня каждое утро заботливо распахивала, чтобы, как она говорила, «дать барышне света побольше». Прошло три недели с той страшной ночи, когда я думала, что потеряю Агату, когда её дыхание остановилось, а моё сердце, казалось, остановилось вместе с ней. Почти целый месяц, полный тревог, бессонных ночей и молитв, которые я шептала, сидя у её кровати, пока не срывался голос. Но теперь, глядя на девочку, которая сидела, поджав ноги, на кровати, я чувствовала, как тяжесть, сжимавшая грудь всё это время, медленно отступает, словно тень перед рассветом.

Агата, всё ещё бледная, но уже с лёгким румянцем на щеках, держала в руках деревянную ложку, которой я кормила её тёплой овсяной кашей, смешанной с мёдом и протёртым яблоком. Её глаза, некогда мутные от лихорадки, теперь блестели, как два озерца, отражая утренний свет. Бубон на шее почти исчез — остался лишь небольшой рубец, чуть розоватый, который я каждый день осматривала с затаённым страхом, боясь, что зараза вернётся. Но она не возвращалась. Агата жила. И с каждым днём она становилась всё сильнее.

— Ещё ложечку, Агатушка, — сказала я мягко, поднося кашу к её губам. — Вот так, умница.

Она послушно открыла рот, но тут же сморщила носик, будто собиралась возмутиться.

— Сашенька, — протянула она с детской капризностью, — а можно мне пирожка? С яблоками, как Груня печёт? Каша эта… скучная.

Я улыбнулась, не в силах сдержаться. Её капризы были для меня музыкой, знаком того, что жизнь возвращается в это хрупкое тельце. Три недели назад назад я бы отдала всё, чтобы услышать от неё хоть слово, а теперь она спорит о кашах и мечтает о пирожках.

— Пирожок, милая, будет, но попозже, — ответила я, стараясь звучать строго, но в голосе моём проскользнула теплота. — А пока давай доедим. Это полезно. В яблоках и мёде есть силы, которые помогают тебе выздоравливать.

В моём прошлом мире эти «силы» называли витаминами — веществами, о которых в 1877 году ещё никто не знал. Но я помнила исследования Лунина, о которых читала в своей прошлой жизни. Он доказал, что в пище есть нечто, необходимое для жизни, помимо белков, жиров и углеводов. Я не могла объяснить это Вениамину или местным лекарям, но знала, что свежие фрукты, овощи и мёд помогут Агате восстановить силы. Поэтому я настояла, чтобы в её рационе были яблоки, морковь, отвар шиповника и даже немного квашеной капусты, которую Груня приносила из погреба, ворча, что «барышне такое простонародное не к лицу». Но я видела, как это работает: кожа Агаты становилась чище, её силы росли, а кашель, мучивший её даже после того, как лихорадка спала, почти исчез.

Выздоровление Агаты было чудом, но не случайным. После той ночи, когда я вернула её с края смертельной бездны, я не отходила от неё ни на шаг. Первые дни были самыми тяжёлыми. Её пульс то пропадал, то возвращался, слабый, как трепет крыльев бабочки. Бубон на шее начал медленно рассасываться, но лихорадка держалась, и я боялась, что чума всё ещё прячется в её крови.

Я продолжала давать ей розовые пилюли, растворяя их в воде. Каждые шесть часов вливала ей в рот по ложечке, молясь, чтобы лепестки роз, чеснок и имбирь сделали своё дело. Я меняла компрессы с уксусом и капустными листьями, следила за её дыханием, проверяла температуру, прикладывая ладонь ко лбу, потому что термометров, как в моём времени, здесь ещё не было.

На третий день после той ночи Агата впервые открыла глаза и позвала меня. Её голос был слабым, едва слышным, но для меня он был громче колокольного звона. Я плакала, обнимая её, боясь поверить, что она действительно возвращается. С того момента началось медленное, но верное улучшение. Лихорадка стала спадать, бубон уменьшался, а кровохарканье прекратилось. Я не знала, что именно помогло — пилюли, компрессы, мои молитвы или её собственная воля к жизни, — но я благодарила Бога за каждый новый день, который она проживала.

Вениамин Степанович был рядом всё это время, помогая мне. Он приносил новые порции пилюль, травы, уксус, следил за тем, чтобы в комнате было чисто, а все простыни и тряпки, которыми я вытирала Агату, немедленно сжигались. Он же настоял, чтобы я ела и пила, хотя я отмахивалась, говоря, что не голодна. Но он был непреклонен, и я, ворча, жевала хлеб с мёдом, который Груня приносила, чтобы «не померла барышня от истощения».

Груня, милая Груня, тоже была моим спасением. Она не отходила от меня, несмотря на мои предупреждения об опасности заразы. Она приносила воду, готовила отвары, стирала бельё и даже пыталась петь Агате колыбельные, хотя её голос больше походил на воронье карканье. Но Агата улыбалась, и это было главным.

Теперь Агата сидела на кровати, капризничала и мечтала о пирожках. Я смотрела на неё и чувствовала, как моё сердце наполняется теплом. Она была жива. Она смеялась. Она спорила. И это было больше, чем я могла просить.

Я поднесла ещё одну ложку каши к её губам, когда почувствовала чей-то взгляд. Подняла глаза и увидела Василия Степановича, стоявшего в дверях. Его фигура, чуть сгорбленная, с тростью в руке, казалась застывшим каменным монументом — так неподвижно он стоял, глядя на нас. Лицо, обычно суровое, было мягче, чем я привыкла видеть.

Агата, проследив за моим взглядом, повернула голову.

— Папенька! — воскликнула она, и её лицо осветилось улыбкой, такой яркой, что, казалось, она могла разогнать любую тьму.

Василий Степанович шагнул в комнату, и я заметила, как его губы дрогнули, словно он пытался сдержать улыбку. Он подошёл к кровати, присел на край, осторожно, чтобы не потревожить Агату, и взял её маленькую руку в свою.

— Как ты, моя принцесса? — спросил он, и голос его был мягким, почти ласковым — таким я его ещё не слышала.

Агата, словно почувствовав момент, выпрямилась и с озорным блеском в глазах заявила:

— Папенька, я уже готова петь и танцевать! Только Сашенька не пускает, всё кашу заставляет есть!

Я невольно фыркнула, а Василий Степанович… рассмеялся. Это был низкий, тёплый смех, который, казалось, заполнил всю комнату. Я замерла, не веря своим ушам. За всё время, что я знала его, он ни разу не смеялся — ни так, ни вообще. Его лицо, с глубокими морщинами, разгладилось, и на миг он показался мне моложе, почти таким, каким, наверное, был до войны, до потерь, до боли.

— Петь и танцевать, говоришь? — переспросил он, всё ещё улыбаясь. — Ну, это мы ещё посмотрим. А пока слушайся Александру Ивановну. Она лучше знает.

Агата надула губки, но послушно открыла рот, когда я поднесла следующую ложку. Я поймала взгляд Василия Степановича, и он кивнул мне — едва заметно, но с такой благодарностью, что я почувствовала, как щёки начинают гореть.

— Папенька, а ты споёшь со мной? — спросила Агата, проглотив кашу. — Как раньше?

Он замялся, но потом кивнул.

— Спою, моя радость, — ответил тихо. — Только попозже. Когда ты совсем поправишься.

Я закончила кормить Агату, убрала миску и помогла ей устроиться поудобнее на подушках. Она всё ещё была слаба, и я видела, как её веки начинают тяжелеть — она устала даже от этого короткого разговора. Поправила одеяло, шепнув ей, чтобы отдыхала, и встала. Василий Степанович тоже поднялся, и я почувствовала, что он хочет что-то сказать.

— Пойдёмте, Василий Степанович, — сказала тихо, направляясь к двери. — Пусть Агата отдохнёт.

Он кивнул и последовал за мной. Мы вышли в сад, и я вдохнула тёплый июльский воздух, пропитанный ароматом цветущих яблонь и лаванды.

Сад преобразился за прошедший месяц. Когда я впервые оказалась здесь, в конце мая, он был ещё полон весенней свежести, с молодыми листочками и первыми цветами. Теперь же, в начале июля, всё вокруг пестрело красками: яблони покрылись густой листвой, а их цветы осыпались, оставив маленькие зелёные завязи, обещавшие осенний урожай. Лаванда, которую я так любила, расцвела пышными фиолетовыми кустами, и её запах смешивался с ароматом роз, которые Груня бережно подрезала каждое утро. Трава, ещё недавно пожухлая от поздних заморозков, теперь была сочной, мягкой, а в тени деревьев цвели одуванчики, которые Агата так любила собирать, когда была здорова. Даже воздух казался легче, словно сама природа праздновала победу над смертью.

Мы шли по тропинке, усыпанной гравием, и я чувствовала, как напряжение, сковывавшее меня всё это время, медленно отпускает. Василий Степанович молчал, но его молчание не было тяжёлым — оно было скорее задумчивым, как будто он собирался с мыслями. Наконец, он заговорил.

— Александра Ивановна, — начал он, — я должен поблагодарить вас. За Агату. За всё, что вы сделали.

Я покачала головой, глядя на яблоню.

— Не благодарите, Василий Степанович. Я делала то, что должна была. То, что… — я запнулась, подбирая слова, — то, ради чего я здесь.

Он остановился и посмотрел на меня. Его взгляд был таким пронзительным, что я невольно отвела глаза.

— Вы сделали больше, чем должны были, — сказал он тихо. — Вы вернули мне дочь. Я… я не знаю, как это выразить, но вы подарили мне надежду. Снова.

Я почувствовала, как горло сжимается, и отвернулась, чтобы он не увидел моих слёз. Его слова были такими простыми, но в них было столько боли, столько благодарности, что я не знала, как ответить.

— Давайте поговорим о деревне, — сказала я, меняя тему, чтобы скрыть смятение. — Как там дела? Вениамин Степанович рассказывал, что эпидемия пошла на спад, но… что удалось сделать?

Василий Степанович кивнул, словно соглашаясь, что сейчас не время для личных разговоров. Он зашагал дальше, опираясь на трость, и начал рассказывать.

— Благодаря вам и Вениамину, мы смогли вовремя принять меры, — сказал он. — Когда стало ясно, что это чума, я телеграфировал в Петербург, в Военно-медицинский департамент. У меня там остались связи со времён службы. Вениамин же связался с лекарями из Императорского университета. Они прислали людей и материалы для изготовления розовых пилюль в больших количествах. Мы раздали их всем, у кого были хоть малейшие признаки болезни — кашель, жар, слабость. Кроме того, я распорядился сжечь все амбары, где хранилось зерно, которое могли облюбовать крысы. Вениамин настоял, чтобы мы уничтожили всех крыс в деревне — их травили, ловили в ловушки, жгли их гнёзда.

Я кивнула, вспоминая, как в своей прошлой жизни читала о чуме. Блохи, живущие на крысах, были главными переносчиками заразы. Уничтожение крыс и заражённых вещей было единственным способом остановить эпидемию в те времена, когда антибиотиков ещё не существовало.

— А что с карантином? — спросила я. — Сколько ещё людей под наблюдением?

— Карантин продолжается, — ответил он. — В деревне осталось семь человек, у которых были симптомы. Они изолированы в отдельной избе, за ними следят лекари из Петербурга. Пилюли, кажется, помогают — у пятерых из них бубоны начали рассасываться, как у Агаты. Но… мы потеряли троих. Изольду Палну, её служанку и одного крестьянина, который заразился первым. Они умерли в первые дни, до того, как мы начали раздавать пилюли.

Я сжала губы, чувствуя, как сердце сжимается. Трое. Это было немного по сравнению с тем, что могло бы случиться, но каждая смерть была как нож в сердце. Я вспомнила Изольду Палну, её доброе лицо, её кашель, который она скрывала, думая, что это простуда. Я не смогла её спасти. Но я спасла Агату, и это давало мне силы.

— Это… меньше, чем могло быть, — сказала я тихо. — Если бы зараза распространилась дальше, в Петербург или Москву…

— Да, — перебил он. — Но мы остановили её. Лекари говорят, что новых случаев не было уже неделю. Однако мы держим деревню под строгим надзором. Никто не выходит, никто не входит. Продукты доставляют на телегах и оставляют у околицы. Я распорядился, чтобы все дома окуривали лавандой и можжевельником — говорят, это отпугивает заразу.

Я кивнула. Лаванда и можжевельник, конечно, не могли уничтожить бактерии, но их аромат создавал иллюзию чистоты и, возможно, отпугивал блох. Это было лучше, чем ничего.

— А что с купцами, которые привезли заразу? — спросила я. — Их нашли?

Василий Степанович нахмурился.

— Один из них умер в соседней деревне, — сказал он. — Двоих других нашли в городе, но они уже были больны. Их изолировали, и, к счастью, они не успели заразить других. Лекари говорят, что, возможно, чума пришла с юга, возможно, с Балкан…

Я вздрогнула, вспомнив о Балканах, о своём решении ехать туда, чтобы найти В.Б. и помогать раненым. Но теперь, глядя на Агату, на Василия Степановича, на этот сад, я не была уверена, хочу ли я уезжать. Здесь была моя борьба, моя победа, моя… семья?

Это слово вспыхнуло в моём сознании, и я отогнала его, боясь даже думать об этом.

Мы дошли до скамейки под старой яблоней, и я присела, чувствуя, как ноги дрожат от усталости. Василий Степанович остался стоять, опираясь на трость, и смотрел куда-то вдаль.

— Вы сделали невозможное, Александра Ивановна, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — Я… я не думал, что такое возможно. Вы не просто спасли Агату. Вы спасли нас всех.

Я покачала головой, чувствуя, как щёки снова начинают гореть.

— Я делала то, что должна была, — повторила я, но голос мой дрогнул. — И… я не одна. Без Вениамина, без вас, без лекарей из Петербурга…

— Не умаляйте своих заслуг, — перебил он, и в его голосе была такая сила, что я замолчала. — Вы — сердце всего этого. Вы дали нам надежду, когда я… когда я уже не верил.

Я посмотрела на него, и его глаза, тёмные, глубокие, поймали мой взгляд. На миг мне показалось, что он хочет сказать что-то ещё, но он отвернулся, словно боясь, что я увижу слишком много.

Мы молчали, слушая пение птиц и шелест листвы. Сад был таким живым, таким полным надежды, что я почти забыла о том, что ещё недавно здесь пахло гарью и смертью. Но затем Василий Степанович резко остановился. Его трость замерла в гравии, и он повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным, почти суровым, но в глазах было что-то новое — решимость, смешанная с тревогой.

— Александра Ивановна, — сказал он тихо, но твёрдо, — я должен вам кое-что сказать.

Моё сердце ухнуло, и я почувствовала, как душа уходит в пятки. Его тон, его взгляд, его неподвижность — всё это было таким таким… пугающим. Я понятия не имела, о чём он хочет говорить, но что-то подсказывало мне, что этот разговор может иметь весьма серьёзное влияние. Я сглотнула, стараясь держать себя в руках, и кивнула.

— Говорите, Василий Степанович, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем я ожидала.

Булыгин смотрел мне в глаза, и в этот момент мир вокруг нас, казалось, замер. Птицы замолчали, ветер стих, и даже солнце, казалось, остановило свой бег. Я ждала, затаив дыхание, не зная, чего бояться больше — его слов или того, что я могу в них услышать.

Сад был тих, как будто природа сама затаила дыхание, ожидая, что произойдёт между нами. Ветви яблонь, тяжёлые от листвы, слегка покачивались на тёплом июльском ветре. Лаванда, что росла вдоль тропинки, наполняла воздух сладковатым ароматом, но даже её умиротворяющий запах не мог успокоить бурю, что поднималась в моей груди. Время тянулось, словно густой мёд, и каждое мгновение было наполнено предчувствием чего-то необратимого.

— Говорите, Василий Степанович, — попросила повторно, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно, учтиво, как подобает княжне. Но внутри всё дрожало, как лист на ветру.

Что он хочет сказать? Что я сделала не так? Или, быть может, он устал от моего присутствия?..

От этой мысли сердце сжалось, и я отвела взгляд, боясь, что Булыгин прочтёт в моих глазах смятение.

Он кашлянул, словно собираясь с духом, и начал, тщательно подбирая слова, будто ступая по тонкому льду:

— Сегодня утром я получил письмо из Санкт-Петербурга, от Крестовоздвиженской общины сестёр милосердия. Надежда Алексеевна интересуется, по-прежнему ли вы намерены присоединиться к их миссии. Миссия отправляется уже на будущей неделе.

Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Община. Балканы. Миссия. Эти слова, которые ещё недавно были моей мечтой, моим путём к свободе, теперь звучали отныне как приговор.

Я подняла глаза на Булыгина, пытаясь понять, что скрывается за его спокойным тоном. Хочет ли он, чтобы я уехала? Это его способ мягко указать мне на дверь? Он ведь всегда был так учтив, так сдержан, что я никогда не могла быть уверена, о чём он думает на самом деле.

— Надежда Алексеевна… — повторила я, чтобы выиграть время, чтобы унять дрожь в голосе. — Но как же испытания? Я ведь не успею проявить себя за столь короткий срок.

Я прикусила губу, ругая себя за слабость. Но в голове уже кружились мысли, одна тревожнее другой. Зачем он говорит мне это? Почему именно сейчас? Неужели я и впрямь больше не нужна здесь?

Агата поправляется, эпидемия отступает… Может, моё пребывание в Воронино слишком затянулось? Но от этой мысли становилось так больно, так пусто, что я едва могла дышать.

Я не хочу уезжать. Не хочу оставлять Агату, Груню, этот сад… и его. Василия. Василия Степановича Булыгина. Человека, которого я прежде скорее боялась и даже немного презирала, а затем стала сочувствовать, уважать, доверять. А после и… не важно.

Разве могу я остаться? Что я значу для него? Всего лишь подопечная, обуза, которой он дал работу, а затем укрыл в своём имении. Сейчас я в каком-то смысле искупила свой долг перед ним, когда спасла Агату. Но разве это что-то меняет?..

Василий Степанович чуть помедлил, словно взвешивая каждое слово, прежде чем ответить. Его пальцы крепче сжали набалдашник трости, и я заметила, как напряглись его скулы.

— Я… оповестил Надежду Алексеевну о том, что вы сделали. О том, как вы спасли Агату, как боролись с чумой в моём имении… и, быть может, для всей Империи. Хотя всё это, конечно, должно остаться в тайне. Однако община умеет хранить секреты. Надежда Алексеевна понимает важность вашей работы. И она заверила меня, что, если вы изъявите желание, вас примут в общину безо всяких испытаний. Вы сможете отправиться на фронт… на Балканы, где сейчас идут тяжёлые бои. Идут бои под Плевной. Сёстры милосердия нужны там, чтобы ухаживать за ранеными, чтобы спасать тех, кто ещё может жить. Это… благородная миссия.

Он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, что заставило моё сердце сжаться. Но что это было? Сожаление? Или облегчение? Я не могла понять. Его слова звучали так, будто он открывает мне дорогу к новой жизни, но в то же время они резали, как нож. Он говорит, что я могу уехать. Нет. Что я ДОЛЖНА уехать. Что здесь мне больше нет места.

Но почему тогда его голос дрожит? Почему он смотрит на меня так, словно ждёт, что я скажу что-то ещё?

Я опустила взгляд, глядя на свои руки, сцепленные на коленях. Пальцы дрожали, и я спрятала их под шалью, чтобы он не заметил. Балканы… Да, я хотела туда, хотела помогать раненым, хотела найти В.Б., хотела доказать, что могу быть врачом, что могу изменить мир. Но теперь, сидя здесь, под этой яблоней, я вдруг поняла, что не уверена. Не уверена, что хочу бросить всё, что обрела здесь. Агата, смеющаяся и капризничающая, Груня, ворчащая, но такая родная, Вениамин с его бесконечными опытами… и Василий Степанович. Он, со своей суровостью, со своей болью, со своей неожиданной теплотой, которую я видела так редко, но которая каждый раз переворачивала моё сердце. Что, если я уеду и потеряю это навсегда? Но если останусь… что тогда? Буду ли я нужна? Или стану лишь обузой, тенью, которая напоминает ему о прошлом?

— Благородная миссия… — повторила я тихо, словно пробуя эти слова на вкус. Они были горькими.

Я подняла глаза, надеясь, что он скажет что-то, что удержит меня. Но он лишь кивнул, и его лицо осталось непроницаемым, как каменная маска.

— Именно так, — сказал он. — Плевна, Шипка… Там сейчас решается судьба войны. Некоторые сёстры из общины уже отправились в полевые госпитали. Надежда Алексеевна пишет, что они нуждаются в таких, как вы — умных, решительных, способных нести свет даже в самые тёмные времена.

Его слова были похвалой, но они ранили. Он хвалит меня, чтобы отправить прочь. Он говорит, что я нужна там, а не здесь. Но почему тогда его голос такой напряжённый? Почему он не смотрит мне в глаза?

Я чувствовала, как слёзы подступают, но сжала зубы, не позволяя им пролиться. Нет, я не покажу слабости.

— Но это… исключительно по вашему волеизъявлению, Александра Ивановна, — добавил вдруг Василий Степанович. — Только по вашему. Вы можете решить… иначе.

Я замерла, глядя на него. Что он имеет в виду? Это намёк? Намёк на то, что я могу остаться? Что он хочет, чтобы я осталась? Или это просто вежливость, его способ дать мне свободу выбора, чтобы потом не чувствовать себя виноватым?

Моя душа металась, как раненый зверь. Одно слово, одно моё слово — и я могу остаться. Но что тогда? Что будет между нами? Он вдовец, калека, человек, чья жизнь полна боли и потерь. А я… я беглая княжна, и я молода, у меня вся жизнь впереди. Но разве я хочу этой жизни без него? Без его взгляда, без его редких улыбок, без его сарказма и въедливого взора? Но если он не хочет меня здесь, если он видит во мне лишь долг, лишь спасительницу его дочери… как я могу остаться?

— У меня… нет другого выхода, — сказала я наконец, и голос мой дрогнул, несмотря на все усилия. — Я должна ехать. Это мой долг. Моя… судьба.

Я солгала. Это не было моей судьбой. Это был мой страх — страх остаться и узнать, что я ему не нужна. Страх признаться себе, что я хочу остаться, хочу быть рядом с ним, хочу видеть, как Агата растёт, хочу видеть, как он снова смеётся, как он становится тем, кем был до войны. Но я не могла этого сказать. Не могла, потому что боялась услышать правду.

Василий Степанович смотрел на меня, и его глаза потемнели, словно в них отразилась грозовая туча. Он сжал трость так, что костяшки побелели, но голос его остался ровным, почти холодным.

— Порой выход находится, — сказал он медленно, — ежели внимательно и упорно искать его. Как с чумой… или как с положением Груни.

Я моргнула, не понимая. Груня? Что он имеет в виду? Её отношения с Вениамином? Или что-то ещё? Моя голова гудела, мысли путались. Он намекает на что-то, но на что? На то, что я могу найти другой путь? Или на то, что он хочет защитить меня, как Вениамин защищает Груню? Но нет, это невозможно. Он не может иметь в виду… брак? Нет, это слишком. Он слишком горд, слишком сломлен, чтобы думать о таком. Он просто вежлив, просто пытается смягчить мой уход. Он хочет, чтобы я уехала, чтобы я не мешала ему жить своей жизнью. И от этой мысли мне стало так больно, что я едва не задохнулась.

— Вы правы, Василий Степанович, — сказала я, заставляя себя улыбнуться, хотя улыбка получилась горькой. — Выход всегда можно найти. Но… я уже сделала выбор. Я поеду. Это решено.

Я встала, чувствуя, как ноги дрожат, и поправила подол платья, чтобы скрыть смятение. Он смотрел на меня, и на миг мне показалось, что он хочет что-то сказать, что-то важное, что-то, что может всё изменить. Но он лишь кивнул, и его лицо снова стало непроницаемым.

— Что ж, Александра Ивановна, — Его голос стал тихим, почти безжизненным. — Если ваш выбор сделан, я… уважаю его. Матушка Надежда будет рада вашему прибытию.

И в этот момент я поняла, что всё кончено. Он отпускает меня. Он не будет удерживать. Он не скажет того, чего я так жду. И я должна уйти, унося с собой только эту боль, эту пустоту, эту… тягу к мужчине, которой, не должно быть.

— Благодарю вас, Василий Степанович, — сказала я, склоняя голову, как подобает княжне. — За всё. За вашу доверие, за Агату, за этот… приют и ваше гостеприимство, ваше… покровительство. Я… никогда не забуду.

Я повернулась и пошла по тропинке, чувствуя, как слёзы накатывают на ресницы, но не позволяя им пролиться. Я знала, что он смотрит мне вслед, знала, что это, возможно, последний раз, когда мы так близко. И я знала, что сделала выбор, который разрывает моё сердце на части.

Плевна, июль 1877 г.

——————————

Дорога до Плевны была долгой и изнурительной. Поезд, затем обоз, пыльные дороги...

Плевна встретила дымом и болью. Когда наш обоз въехал в лагерь, я едва могла дышать: воздух был пропитан запахом крови, гари и пота, а звуки — стонами раненых, ржанием лошадей и далёким грохотом орудий. Палатки, разбросанные среди холмов, казались временным приютом для тех, кто балансировал между жизнью и смертью. Земля под ногами была липкой от грязи, смешанной с кровью, и я чувствовала, как каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ударом. Я знала, что будет трудно. Но я не знала, что будет так трудно.

Я ехала в телеге вместе с другими сёстрами, держа в руках саквояж и молясь, чтобы у меня хватило сил выстоять.

Генерал-майор Скобелев, высокий, с огненным взглядом и резкими движениями, встретил нас коротко, но учтиво.

— Сёстры, — сказал он, — вы здесь — ангелы. Спасайте тех, кого можно. Да поможет вам Бог. Нам всем.

Я кивнула, чувствуя, как решимость возвращается ко мне. Здесь не было места для слёз, для сомнений. Только работа. Только жизнь.

Я вошла в палатку, где лежали раненые, и начала. Перевязки, компрессы, отвары, слова утешения. Я не думала о В.Б., не думала о Воронино, не думала о том, что будет завтра. Я была здесь, среди тех, кто нуждался во мне. И это было моим спасением.

Но ночью, когда всё затихало, и я сидела у костра, глядя на звёзды, мысли возвращались. Я вспоминала Агату, её смех, её платочек. Груню, её письма, которые я ждала. Вениамина, его опыты. И… Василия Степановича. Его слова, его взгляд, его руку, которую он обещал протянуть.

Я достала письма В.Б., перечитала их в свете костра. Кто ты? Где ты? Увижу ли я тебя? Или ты — лишь мечта, что дала мне силы идти дальше?

Я не знала ответов. Но знала одно: я буду бороться. Ради них. Ради себя. Ради тех, кого ещё можно спасти.

Первые недели в Плевне слились в бесконечный поток работы. Мы, сёстры милосердия, трудились с рассвета до глубокой ночи, а иногда и без сна. Раненых привозили каждый день: солдат с разорванными конечностями, офицеров с пулями в груди, казаков, чьи лица были изуродованы сабельными ударами. Полевые госпитали, если их можно было так назвать, представляли собой тесные палатки, где на соломенных подстилках лежали люди, стонали, молились или просто молчали, уставившись в потолок. Запах йодоформа, которым мы обрабатывали раны, смешивался с вонью гноя и пота, и я быстро научилась дышать ртом, чтобы не терять сознания.

Моя работа состояла в перевязках, компрессах, приготовлении отваров и раздаче скудных лекарств. В аптечке госпиталя были лишь самые простые средства: мятные капли для желудка, настойка опия для обезболивания, хинин от лихорадки и немного йодоформа. Иногда привозили розовые пилюли, которые мы с Вениамином разрабатывали в Воронино, и я чувствовала гордость, видя, как они спасают от заражений. Но чаще всего нам не хватало всего: бинтов, чистой воды, мыла, даже ниток для зашивания ран. Я научилась разрывать старые простыни на полосы, кипятить их в котлах и использовать снова, пока они не превращались в лохмотья.

Трудности были не только в нехватке ресурсов. Сама война, её жестокость, её бессмысленная кровавость ломали душу. Я видела, как молодые солдаты, едва достигшие восемнадцати, умирали от гангрены, крича от боли, потому что ампутацию мы не успевали провести вовремя. Видела, как офицеры, гордые и статные, плакали, прося написать письмо их матерям, зная, что не доживут до утра. Видела, как сёстры милосердия, такие же, как я, падали от усталости, но поднимались снова, потому что никто другой не мог их заменить.

Однажды сестра Прасковья, женщина лет сорока с добрыми глазами, потеряла сознание прямо во время перевязки — она не ела два дня, отдавая свою порцию каши раненым. Мы отпаивали её водой, но она лишь отмахнулась и вернулась к работе.

Я старалась держаться. Напоминала себе, зачем я здесь: чтобы спасать, чтобы быть полезной, чтобы найти В.Б. Но с каждым днём это становилось всё труднее. Ночью, когда я наконец падала на соломенную подстилку в углу палатки, меня преследовали кошмары: лица умерших, их глаза, их голоса, умоляющие о помощи. Я просыпалась в холодном поту, сжимая крестик матушки, и молилась, чтобы хватило сил пережить ещё один день.

Прошло два месяца. Войска под Плевной не продвигались: Осман-паша, засевший в городе, держал оборону, и каждый штурм заканчивался новыми потерями. Наш госпиталь несколько раз перемещали ближе к передовой, чтобы быстрее принимать раненых, и каждый переезд был испытанием. Мы грузили телеги медикаментами, бинтами, котлами, а иногда и сами несли раненых, если не хватало носильщиков. Однажды, во время такого переезда, телега с лекарствами застряла в грязи, и мы с сёстрами под дождём толкали её, пока не вывихнули плечи. Я тогда впервые заплакала — не от боли, а от бессилия.

Но сестра Анна, суровая женщина с лицом, покрытым морщинами, лишь хлопнула меня по спине и сказала:

— Оставь слёзы на потом, сестра. Просто работай.

И я работала. Училась ухаживать за ранами, которые никогда не видела в книгах: рваными, глубокими, с торчащими осколками костей. Училась успокаивать тех, кто кричал от боли, и молчать, когда не было слов. Училась выносить смерть, которая приходила каждый день, забирая тех, кого я пыталась спасти.

Но были и победы: солдат, чья нога начала гнить, выжил после ампутации; офицер с пулей в лёгком задышал снова после того, как я три ночи не отходила от него, меняя компрессы; мальчишка-барабанщик, раненный шрапнелью, улыбнулся мне, когда я дала ему кусок сахара, спрятанный в кармане. Эти моменты давали силы, но их было так мало.

В редкие минуты затишья я перечитывала письма В.Б., которые хранила в кармане платья, завёрнутыми в вощёную бумагу, чтобы не промокли. Их алые печати, со скрещёнными стрелой и саблей, были моей единственной ниточкой к нему, к тому, кто дал мне надежду.

Я спрашивала у солдат, у офицеров, у лекарей: не видели ли они такой печати, не знают ли кого-то с инициалами «В.Б.»? Иногда я доставала письма и показывала их, но ответ был всегда один: молчание, пожимание плечами, иногда сочувствующий взгляд.

— Ищете иголку в стоге сена, сестрица, — сказал мне однажды бородатый унтер-офицер, пока я перевязывала его руку.

Я улыбнулась, но в душе соглашалась: это было безнадёжно. И всё же я не могла остановиться. В.Б. был моим маяком, моим смыслом, даже если я никогда не найду его.

Иногда я писала Груне. Мои письма были короткими — сил хватало только на несколько строк, но я старалась отправлять их каждую неделю, как обещала. Груня отвечала длинными, полными новостей посланиями, которые приходили с опозданием в несколько недель.

Она писала, что они с Вениамином обвенчались в Москве, в маленькой церкви на Пречистенке.

«Бог благословил нас, Сашенька, — писала она. — Кажется, я в положении. Вениамин Степанович счастлив. Всё говорит, что будет сын, а я смеюсь — мне всё равно, лишь бы здоровенький».

Я читала её строки у костра, и слёзы текли по щекам — от радости за неё, от тоски по Воронино, от одиночества, которое накрывало меня здесь, среди чужих людей. Я представляла Груню, её улыбку, её ворчание, и Вениамина, с его вечными пробирками, и молилась, чтобы их жизнь была счастливой.

К октябрю бои под Плевной стали ещё ожесточённее. Русские войска готовились к третьему штурму, и госпиталь работал на пределе. Раненых привозили десятками, и мы едва успевали их сортировать: тех, кого можно спасти, отправляли на перевязку, остальных — в отдельную палатку, где они умирали под молитвы священника.

Я научилась определять, кто выживет, а кто нет, по цвету лица, по дыханию, по глазам. Это было страшно, но необходимо — мы не могли тратить силы на тех, кому уже не помочь.

Однажды ночью, в конце октября, лагерь потряс взрыв. Земля содрогнулась, и я, спавшая в углу палатки, вскочила, не понимая, что происходит. Крики, топот, звон металла — турки пошли в контратаку.

Я выбежала наружу и увидела, как над лагерем поднимается столб дыма: снаряд попал в склад с боеприпасами. Огонь полыхал, освещая ночь, и солдаты бегали, туша пламя вёдрами воды. Сёстры бросились к палаткам, вынося раненых, которые не могли идти сами. Я схватила молодого солдата, чья нога была перебинтована, и потащила его в сторону, подальше от огня. Он стонал, но я шептала: «Держись, милый, держись», и он цеплялся за меня, как за последнюю надежду.

Когда огонь удалось потушить, мы вернулись к работе. Раненых стало ещё больше: ожоги, осколочные ранения, переломы. Среди них был молодой офицер, которого принесли на носилках. Его лицо было бледным, как полотно, а мундир пропитался кровью. Я склонилась над ним, разрывая ткань, чтобы осмотреть раны. Пуля пробила грудь, чуть ниже ключицы, и, судя по хрипу, задела лёгкое. Кровь пузырилась на губах, и он едва дышал. Ещё одна рана, рваная, была на бедре — осколок шрапнели разорвал мышцы, но, к счастью, не задел артерию.

— Держитесь, — сказала я, прижимая чистую тряпку к его груди, чтобы остановить кровотечение. — Слышите? Вы будете жить.

Он не отвечал, только смотрел на меня мутными глазами.

Я работала быстро, как научилась за эти месяцы: промыла рану водой с йодоформом, наложила тугую повязку на грудь, чтобы замедлить кровотечение, и зашила рану на бедре, молясь, чтобы нитки не порвались.

Лекарь, старый военный хирург с трясущимися руками, помог мне: он ввёл офицеру настойку опия, чтобы тот не кричал от боли. Мы боролись за его жизнь всю ночь, меняя повязки, отпаивая его отваром ромашки, следя за дыханием. К утру он всё ещё был жив, но слаб, как младенец.

Я сидела рядом с ним три дня, почти не отходя. Менялись только повязки и компрессы, а я всё шептала ему: «Держитесь, вы сильный, вы справитесь». На третий день он открыл глаза и посмотрел на меня осмысленно. Его дыхание стало ровнее, и я почувствовала, как слёзы облегчения жгут глаза.

— Сестрица… — прошептал он, и голос его был хриплым, но живым. — Спасибо…

Я улыбнулась, вытирая пот с его лба.

— Не благодарите, — сказала я. — Как вас зовут?

— Поручик… Алексей… Воронцов, — выдохнул он, пытаясь приподняться, но я мягко удержала его.

— Лежите, Алексей, — сказала я. — Вам нельзя двигаться.

Я поднялась, чтобы принести воды, и тут из кармана моего платья выпал свёрток с письмами В.Б. Я ахнула и быстро нагнулась, чтобы поднять его, но поручик заметил.

— Что это… у вас… за письмо? — спросил он, и в его голосе было что-то странное, словно любопытство смешалось с удивлением.

Я замерла, сжимая свёрток в руке. Мои пальцы коснулись алой печати, и я вдруг почувствовала, как сердце бьётся быстрее.

Его вопрос, его взгляд… Неужели он знает? Неужели это тот самый момент, когда я найду ответ?

Я посмотрела на него, боясь дышать, боясь спугнуть надежду, которая вспыхнула в груди, как искра.

— Это… — начала я, но голос дрогнул. — Это письмо… от одного человека. Вы… уже где-то видели такую печать?

Я медленно развернула свёрток, показывая ему алую печать со скрещёнными стрелой и саблей. Поручик прищурился, глядя на неё, и я затаила дыхание, ожидая его слов. В этот момент весь мир, казалось, замер: шум госпиталя, стоны раненых, запах йодоформа — всё отступило, и остались только я, он и эта печать, которая могла открыть тайну В.Б.

——————————

· В июле–октябре 1877 года шли ожесточённые бои за Плевну во время Русско-турецкой войны. Третий штурм Плевны начался в сентябре 1877 года, но город оставался под контролем Осман-паши до декабря. Полевые госпитали действительно были переполнены, и сёстры милосердия работали в тяжёлых условиях, сталкиваясь с нехваткой медикаментов и эпидемиями (тиф, дизентерия).

· В 1877 году антибиотиков не существовало, и лечение ран сводилось к перевязкам, промываниям йодоформом и ампутациям. Настойка опия использовалась как обезболивающее, а хинин — против лихорадки.

Мои пальцы дрожали, я сжимала вощёную бумагу так крепко, что она едва не рвалась. Сердце колотилось, будто готовое выпрыгнуть из груди. Неужели? Неужели этот момент — тот самый, которого я ждала столько месяцев?.. Однако Алексей продолжал молчать.

— Поручик, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя он дрожал, как осиновый лист на ветру. — Просто скажите… вы видели эту печать?

Вместо ответа Воронцов неуверенно кивнул. С моих губ едва не сорвал стон, но я сдержалась.

— Где? Когда? — настаивала я, почти умоляла. — Прошу вас, расскажите всё, что знаете.

Алексей нахмурился, его взгляд метнулся от печати ко мне, а затем куда-то в сторону, словно он искал ответ в тёмных углах палатки. Его бледные губы шевельнулись, но он по-прежнему молчал, и это молчание было мучительнее любых пыток. Я наклонилась ближе, чувствуя, как от напряжения сводит плечи.

— Пожалуйста, — выдохнула я, и в голосе моём прорвалась настоящая мольба. — Это… это очень важно. Для меня. Я должна знать.

Он кашлянул, поморщившись от боли, и я тут же поднесла ему жестяную кружку с водой. Он сделал глоток, медленно, словно тянул время, и я едва сдерживалась, чтобы не встряхнуть его за плечи. Наконец, он заговорил, и голос его был слабым, но в нём чувствовалась искренность.

— Я… не уверен, сестрица, — начал он, хмурясь ещё сильнее. — Может, мне и показалось. Голова-то после ранения… мутит иногда. Но… вроде бы видел. Похожее. Очень похожее.

— Похожее? — переспросила я, и голос мой сорвался. — Как это — похожее? Это был такой же герб? Стрела и сабля, скрещённые на щите? Или что-то другое? Прошу вас, вспомните!

Он снова посмотрел на печать, прищурившись, будто пытался разглядеть в ней что-то давно забытое. Его пальцы, лежавшие поверх грубого одеяла, дрогнули, и он сжал их в кулак, словно борясь с собой. Я видела, как он мнётся, как боится сказать что-то не то, и это терзало меня ещё больше. Что он скрывает? Почему не говорит прямо?

— Алексей, — сказала я, стараясь говорить мягко, но твёрдо. — Я не сержусь, не осуждаю. Просто… я должна знать. Если вы видели эту печать, если вы что-то помните, скажите. Даже если это мелочь. Даже если вы не уверены.

Он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что я на миг почувствовала вину за свою настойчивость. Но отступать я не могла. Не теперь, когда ответ был так близко.

— Ладно, сестрица, — сказал он наконец. — Было дело. Года два назад… или три? Точно не скажу. Я тогда в Туркестане служил, в Самарканде. В семьдесят четвёртом, кажется. Мы тогда с бухарцами воевали, Хивинское ханство брали. Тяжёлое было время, жаркое. Песок, пыль, кровь… Ну, вы сами уже знаете, что такое война…

Я кивнула, хотя мысли мои уже неслись вперёд.

Самарканд, 1874 год… Русские войска действительно вели кампанию в Туркестане, присоединяя земли Средней Азии к империи. Хивинская война закончилась в 1873 году, но в 1874-м в Самарканде ещё шли стычки с местными эмирами, и русские гарнизоны стояли там, поддерживая порядок. Но что общего у этой войны с этой печатью? С В.Б.?..

— И вот, — продолжал Алексей, — служил я тогда с одним парнем. Молодой совсем, года на четыре младше меня. Весёлый такой, душа компании. И рисовать любил. Прямо талант у него был. Бывало, сядет вечером у костра, достанет карандаш, бумагу — и ну чертить. То пейзажи, то портреты товарищей. А иногда… гербы какие-то выдумывал. Фантазия у него, видать, богатая была. И вот один раз, помню, нарисовал он такой герб… вроде как этот. Стрела, сабля, щит. Точно такой — не поручусь, но очень похожий.

Я затаила дыхание. Сердце стучало так громко, что я боялась, он услышит.

— Как его звали? — спросила я, голос мой был едва слышен. — Того парня… как его звали?

Алексей посмотрел на меня. Он снова замялся, и я почувствовала, как отчаяние подступает к горлу. Воронцов сглотнул, словно собираясь с духом, и наконец выдохнул:

— Николай. Николай Демидов.

Мир вокруг меня замер.

Шум госпиталя, стоны раненых, скрип телег за стенами палатки — всё исчезло, растворилось в этом имени, которое ударило меня, как молния.

Николай Демидов… Мой… брат. Мой Николаша?..

Тот, кого я оплакивала, кого считала погибшим на войне. Тот, чья смерть разбила сердце нашей семьи, заставила отца седеть, а меня — искать смысл в науке, в помощи другим.

Но как?.. Как это возможно?..

— Нет, — прошептала я, качая головой. — Нет, это… это не может быть он. Вы… наверное, ошибаетесь.

Я смотрела на Алексея, ища в его лице хоть намёк на то, что он пошутил, ошибся, что это просто совпадение. Но его глаза были серьёзны, и в них не было ни тени насмешки.

— Сестрица, — сказал он тихо. — Я всё верно говорю. Звали его так. Николай Демидов. Из Рязанской губернии, говорил. Молодой, светловолосый, глаза голубые, как небо. Всегда с улыбкой, даже когда тяжело было. И рисовал он… как ангел какой-то.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки.

Это был он. Это был мой Николаша.

Светлые волосы, которые он вечно теребил, голубые глаза, что сияли, когда он рассказывал о своих мечтах, улыбка, от которой становилось теплее даже в самый холодный день. Я видела его так ясно, будто он стоял передо мной: мальчишка, который лазил со мной по деревьям, который прятал мои книги, чтобы подразнить, который ушёл на войну и не вернулся.

Но что всё это значит? Как он мог быть причастен ко всему этому?..

— Вы уверены? — спросила я, открывая глаза и глядя на Алексея так, словно он держал в руках ключ к моей судьбе. — Расскажите о нём. Всё, что помните. Как он выглядел, что говорил, что делал. Прошу вас.

Алексей кивнул, хотя в его взгляде всё ещё читалась неуверенность. Он откинулся на подушку, словно собираясь с мыслями, и начал говорить, медленно, подбирая слова.

— Ну, как я сказал, молодой он был. Лет восемнадцати, может. Стройный, но крепкий. Лицо… открытое такое, доброе. Все его любили. Он, бывало, истории рассказывал — про свою семью, про сестру, которую очень любил. Говорил, что она умная, что хочет врачом стать, а он ей гордится. Я тогда ещё подумал: повезло девчонке с таким братом…

Я прижала руку к груди, чувствуя, как сердце сжимается.

Николаша… Он говорил обо мне. Он гордился мной. Даже там, на войне, среди песков и крови, он помнил меня. Слёзы всё-таки прорвались, и я быстро вытерла их рукавом, надеясь, что Алексей не заметит.

— А ещё, — продолжал он, — он любил всякие затеи. То стихи сочинит, то песню споёт. А рисовал… я ж говорю, талант. Помню, как он этот герб нарисовал. Сидели мы вечером, после боя. Усталые все, злые. А он достал бумагу, карандаш и давай чертить. Сказал, что стрела, мол, это символ решительности, а сабля — храбрости. Я ещё посмеялся: «Ты, брат, прям геральдику сочиняешь». А он только улыбнулся. Сказал, вот, мол, сестрице покажу, ей понравится…

Я задохнулась.

Герб… для меня? Николаша нарисовал его для меня? Но как тогда он оказался на письмах В.Б.? Как эти письма дошли до меня?

Мысли путались, кружились в голове, как осенние листья на ветру. Ничего не складывалось. Это всё не могло быть правдой.

— И что же с ним стало? — спросила я, и голос мой дрожал так, что я едва узнавала его.

Алексей помрачнел, и я увидела, как тень легла на его лицо. Он отвёл взгляд, словно вспоминать это было больно.

— Это было под Самаркандом, — сказал он. — Летом семьдесят четвёртого. Мы тогда в рейд ходили, на караванные пути. Бухарцы напали неожиданно. Ночью. Всё смешалось: крики, выстрелы, кони ржут. Я сам еле выбрался, пуля в плечо попала. А Николай… его не нашли потом. Говорили, пропал без вести. Кто-то сказал, что погиб, но тел не было. Мы искали, конечно, но… пустыня, сестрица. Там всё теряется. Но иные порой возвращаются…

Я молчала, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Пропал без вести…

Не погиб, а пропал.

Это было даже хуже, чем смерть, потому что оставляло надежду — тонкую, хрупкую, как стекло, но такую мучительную.

Я вспомнила, как отец получил известие о Николаше. Как он сидел в кабинете, сгорбившись, с пустыми глазами, сжимая в руке письмо от командира полка. «Признан погибшим», — было написано там.

И мы все смирились с такой участью. Но что, если Николаша жив? Что, если он всё ещё там, в Самарканде, в плену, или… или где-то ещё?

— Но вы сказали, — начала я, цепляясь за его слова, — что другие возвращались? Те, кто пропал? Когда? Кто?

Алексей кивнул, и в его голосе появилась искра надежды.

— Да, сестрица. Бывало такое. Недавно, весной этого года, двое наших вернулись. Их тоже в плен брали, но они сбежали. Рассказывали, что их в горы увели, в кишлаки. Там держали, заставляли работать. Но они выждали момент и ушли. Вернулись в Ташкент, а оттуда — домой. Так что… может, и ваш Николай жив. Может, он тоже вернётся.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

Мой Николай… жив?

Это звучало как бред, как сказка, в которую невозможно поверить. Но я хотела верить. Хотела так сильно, что оттого становилось больно.

А что, если В.Б. — это и есть он? Что, если это Николаша писал мне письма, присылал книги, поддерживал меня, пока я думала, что он мёртв? Но почему не открылся? Почему не вернулся? Инициалы… В.Б. Не Николай Демидов. Мысли кружились, путались, и я чувствовала, как голова идёт кругом.

— Сестрица, — сказал Алексей, и в его голосе было беспокойство. — Вы… вы бледная. Вам нехорошо?

Я покачала головой, хотя он был прав. Мне было нехорошо. Мне было страшно, больно, и в то же время я чувствовала, как надежда, эта коварная, жгучая надежда, оживает в моей груди.

— Это… мой брат, — сказала я наконец, и голос мой был хриплым, почти чужим. — Николай Демидов — мой брат. Я думала, он погиб. Все думали, что он погиб.

Алексей смотрел на меня, и его глаза расширились от удивления.

— Ваш брат? — переспросил он. — Господи… Вот это судьба. Но, сестрица, я вам правду говорю: он не погиб. По крайней мере, тогда, в семьдесят четвёртом, его не нашли мёртвым. А значит, есть надежда.

Надежда... Это слово резало, как нож.

Я сжала свёрток с письмами, чувствуя, как вощёная бумага хрустит под пальцами. Если Николаша жив, если он и есть В.Б., то почему писал мне под чужим именем? А если это не он… то — кто?..

Я хотела задать Алексею ещё тысячу вопросов, но в этот момент полог палатки откинулся, и в проёме показалась сестра Анна, та самая суровая женщина, что учила меня не плакать. Её лицо, как всегда, было строгим и непреклонным.

— Александра, — сказала она. — Тебя зовут. Просят, чтобы ты вышла.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар.

Кто-то приехал?.. Сюда?.. На фронт?.. Зачем?..

Разум метнулся к самой безумной, самой желанной мысли: Василий Степанович. Это он. Это должен быть он.

Он приехал за мной, чтобы сказать, что я нужна ему, что он не хочет, чтобы я оставалась здесь, что он… что он… любит меня.

Эта мысль была такой яркой, такой невозможной, что я почти поверила в неё…

— Кто? — спросила я. — Кто приехал?

Сестра Анна пожала плечами.

— Не знаю, — сказала сестра Анна. — Вот сама и выяснишь. Идём, не заставляй ждать.

Я посмотрела на Алексея, который всё ещё глядел на меня с тревогой, и медленно поднялась. Ноги дрожали, но я заставила себя идти. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ударом, и я чувствовала, как надежда и страх борются во мне, разрывая душу на части.

——————————

· Хивинская война (1873) завершилась присоединением Хивинского ханства к Российской империи, но в 1874 году в районе Самарканда продолжались локальные стычки с бухарскими эмирами и местными племенами. Русские гарнизоны, включая молодых офицеров, часто попадали в плен или пропадали без вести в пустынных районах. Возвращение пленных действительно фиксировались в военных отчётах.

Я вышла из палатки, чувствуя, как холодный воздух кусает щёки. Сердце колотилось, и каждый шаг отдавался в груди, словно молот по наковальне. Сестра Анна шла впереди, её шаги были быстрыми, решительными, и я едва за ней поспевала.

Лагерь жил своей суровой жизнью: солдаты таскали вёдра с водой, лошади ржали у коновязи, а над холмами висел дым от недавнего боя. В центре, у большой палатки с красным крестом, стояло несколько человек. Я прищурилась, пытаясь разглядеть их лица, и вдруг замерла.

Это были они.

Отец и Ставрогин.

Иван Ипатиевич, сгорбленный, но всё ещё статный, в тёмном сюртуке, и Арсений Фомич, высокий, с аккуратно уложенными волосами, в дорогом пальто, которое выглядело нелепо среди грязи и крови Плевны.

Я остановилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Сестра Анна обернулась, её взгляд был суров, но в нём мелькнула искра сочувствия.

— Идём, Александра, — сказала она тихо. — Не бойся.

Но я боялась. Не их — отца или Ставрогина, — а того, что они могли отнять у меня всё: мою свободу, мою цель, мою надежду найти В.Б. и узнать правду о Николаше. Я заставила себя сделать шаг, затем ещё один, и вот уже стояла перед ними, чувствуя, как их взгляды жгут кожу.

— Здравствуй, Александра, — начал отец, и голос его был тяжёлым, как камень. — Вот и свиделись. Пришлось приложить немало усилий, чтобы отыскать тебя. Однако довольно. Ты едешь с нами. Немедленно.

Я посмотрела на него, на его усталое лицо, на бакенбарды, которые теперь казались ещё более седыми. В его глазах была смесь гнева и боли.

— Папенька, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это исключено. Я не могу уехать. Я нужна здесь. Моё место здесь.

Ставрогин кашлянул, привлекая моё внимание. Его лицо, как всегда, было гладким, почти красивым, но в улыбке сквозила фальшь. Он говорил мягче, чем обычно, словно подстраиваясь под присутствие отца, но в его тоне чувствовалась сталь.

— Александра Ивановна, — начал он, чуть склоняя голову. — Позвольте мне быть откровенным. Ваш батюшка желает вам только добра. Вы — княжна, ваше место не здесь, не среди вот этого… — он обвёл рукой лагерь, сморщившись от дурного запаха, — … хаоса. Вы должны вернуться домой, где вас ждёт достойная жизнь.

— Достойная жизнь? — переспросила я, чувствуя, как гнев поднимается во мне, как горячая волна. — Вы называете достойной жизнь в клетке? Замужество с вами, Арсений Фомич? Я не желаю этого. И не желаю возвращаться.

Отец нахмурился, его брови сдвинулись, и он шагнул ближе.

— Александра, — сказал он, и голос его стал резче. — Ты забываешься. Я твой отец, и моё слово — закон. Ты едешь с нами, и точка. Хватит твоих глупостей с наукой, с этими… письмами, — он кивнул на мои руки, которые я прижимала к груди. — Ты позоришь семью!

Я отступила на шаг.

— Позорю семью? — переспросила едко, и голос мой задрожал от ярости. — А вы, папенька, не позорите её, продавая меня Ставрогину, как товар? Вы думаете о долгах, о деньгах, но не обо мне! Я не вещь, чтобы мной торговали!

Ставрогин нахмурился, его улыбка исчезла, но он всё ещё старался говорить мягко, хотя я видела, как его пальцы сжались в кулак.

— Александра Ивановна, — сказал он, — вы несправедливы. Я предлагаю вам защиту, достаток, будущее. Ваш отец лишь хочет, чтобы вы были счастливы. Не заставляйте нас прибегать к силе.

— К силе? — я почти рассмеялась, но смех был горьким, как полынь. — Вы угрожаете мне? Здесь, в госпитале, где люди умирают за честь Родины? Да как вы смеете?

Отец ударил кулаком по ладони, его лицо покраснело.

— Довольно! — рявкнул он. — Ты едешь с нами! Я не позволю дочери шляться по фронтам, как какой-то… — он запнулся, но я знала, что он хотел сказать.

— Как какой-то сестре милосердия? — закончила я за него. — Да, папенька, я сестра милосердия. И горжусь этим. Я спасаю жизни, пока вы торгуете моей!

Шум вокруг нас нарастал. Солдаты, сёстры, санитары начали оглядываться, некоторые остановились, наблюдая за ссорой. Сестра Анна шагнула вперёд, её лицо было как гранит.

— Господа, — сказала она, и голос её был холодным и твёрдым, как сталь. — Это военный госпиталь, а не гостиная для светских споров. Здесь не действуют ваши законы. Александра Ивановна — сестра нашей общины, и она останется на своём посту, покуда не решит иного, по собственной воле.

Ставрогин повернулся к ней, его глаза сузились.

— Сестра, — сказал он с ядовитой насмешкой, — вы, верно, не понимаете, с кем говорите. Я — Арсений Фомич Ставрогин, владелец кирпичного завода, человек с именем и связями. А это, — он кивнул на отца, — князь Демидов. Александра Ивановна — его дочь. А княжна не имеет права быть здесь без его дозволения.

Отец кивнул, поддерживая Ставрогина.

— Именно так, — сказал он. — Я требую, чтобы мою дочь немедленно уехала со мной. Вы не смеете её удерживать!

Сестра Анна не дрогнула. Она выпрямилась, и её серое платье, казалось, стало ещё строже.

— Здесь, господин Ставрогин, — сказала она, — нет ни заводов, ни титулов. Здесь есть только долг перед Отечеством и Богом. И Александра выполняет этот долг.

К нам подошли другие сёстры: Прасковья, с круглым лицом и усталыми глазами, Мария, молодая и хрупкая, и другие мои сподвижницы, с кем я работала плечом к плечу день ото дня. Они встали рядом со мной, их молчаливая поддержка была как стена, которую не пробить.

— Вы не посмеете, — сказал Ставрогин, и его голос стал громче, почти угрожающим. — У меня связи в Петербурге, в Москве! Я доберусь до самого генерал-губернатора, если понадобится! Вы ответите за это!

— Это моя дочь! — рявкнул отец. — Вы не смеете стоять между нами! Я обращусь к военному начальству, и вас всех накажут!

Ссора становилась всё громче, и я чувствовала, как страх смешивается с гордостью. Эти женщины, мои сёстры, стояли за меня. Однако знала: Ставрогин не блефует. У него действительно есть связи, и он не остановится.

В этот момент полог большой палатки откинулся, и из неё вышел мужчина в военном мундире. Высокий, с густыми усами и суровым лицом, он двигался с уверенностью человека, привыкшего командовать. Это был генерал-майор Михаил Дмитриевич Скобелев, командующий частью войск под Плевной. Его присутствие заставило всех замолчать, даже Ставрогин прикусил язык.

— Что за шум? — спросил Скобелев, его голос был низким, но резал, как сабля. — Это госпиталь, а не базар!

Сестра Анна шагнула к нему.

— Ваше превосходительство, — сказала она. — Эти господа требуют забрать сестру Александру, несмотря на её волю и долг перед общиной.

Скобелев посмотрел на отца, затем на меня, его глаза сузились.

— Кто такие? — спросил он коротко.

Отец выпрямился, стараясь сохранить достоинство.

— Я — князь Иван Ипатиевич Демидов, — сказал он. — А это — моя дочь, Александра Ивановна Демидова, и я требую, чтобы она сию же секунду уехала отсюда.

Ставрогин добавил, стараясь говорить спокойно:

— А я — Арсений Фомич, мои владения и связи известны. Княжна не имеет права здесь находиться без разрешения отца. Это нарушение закона!

Скобелев посмотрел на меня, и я почувствовала, как его взгляд проникает в самую душу. Затем он повернулся к ним.

— Господа, — сказал он, — вы находитесь в военном лагере, под моим командованием. Здесь ваши светские законы не имеют силы. Здесь есть лишь один закон — закон военного времени. Так что не смейте мне угрожать своими жалобами. И я требую, чтобы именно вы немедленно покинули лагерь. Сейчас же.

Ставрогин побагровел, его кулаки сжались.

— Вы не понимаете, с кем говорите! — сказал он, теряя самообладание. — Я обращусь к вышестоящим! Это не останется без последствий!

Скобелев не моргнул.

— Обращайтесь, — сказал он. — Но сейчас — вон. Или я прикажу казакам вас вывести.

Отец открыл было рот, но Скобелев поднял руку, обрывая его.

— Я сказал — вон, — повторил он, и в его голосе была такая сила, что даже отец отступил.

Ставрогин бросил на меня взгляд, полный злобы, но промолчал. Отец посмотрел на меня, и в его глазах была боль, смешанная с гневом. Он хотел что-то сказать, но лишь покачал головой и повернулся к выходу. Они ушли, сопровождаемые двумя казаками, которых Скобелев подозвал жестом.

Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как дрожат руки. Сёстры окружили меня, Прасковья положила руку мне на плечо, Мария что-то шептала, но я не слышала. Я смотрела, как фигуры отца и Ставрогина исчезают в дымке лагеря, и понимала: это победа. Но победа временная.

Сестра Анна повернулась ко мне, её лицо смягчилось.

— Ты молодец, Александра, — сказала она. — Не смей давать себя в обиду. А сейчас давай поговорим. Отдельно, — подчеркнула сестра.

Я шагнула за сестрой Анной в тесную палатку, и полог за мной тяжело опустился, отрезая шум лагеря. Внутри пахло сыростью, карболкой и дымом от костров, что пробивался сквозь швы полотна. Свет масляной лампы дрожал на стенах, бросая тени на шаткий столик с бинтами и одинокий табурет.

Анна кивнула на свёрнутый плащ в углу, и я, не споря, опустилась на него. Сердце всё ещё колотилось после стычки с папенькой и Ставрогиным, и слова генерала Скобелева, прогнавшего их, звенели в ушах, как далёкий колокол.

— Задёрни полог покрепче, — сказала Анна, и голос её, низкий и твёрдый, не терпел возражений.

Я повиновалась, пальцы дрожали, пока я затягивала верёвку. Вернувшись, я застыла под её взглядом — суровым, но в то же время понимающим. В глазах Анны, тёмных, как осенняя ночь, мелькало что-то тёплое, почти материнское. Она молчала, и это молчание давило, будто каменная плита.

— Ну, — заговорила она наконец, скрестив руки на груди, — правда ли то, что твердили эти господа? Ты и впрямь княжна?

Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. Лгать Анне было бы глупо — она видела меня насквозь, как видела всех сестёр, с которыми мы делили эту тяжкую ношу. Я кивнула, медленно, словно каждое движение отнимало силы.

— Правда, — выдохнула устало. — Всё правда. Папенька… князь Иван Ипатиевич Демидов. Он хочет выдать меня за Ставрогина. Но я сбежала. Я не хочу той жизни. Хочу быть здесь, сестра. Хочу помогать, врачевать, быть полезной.

Анна прищурилась, её лицо осталось неподвижным, но в глазах мелькнуло уважение, смешанное с тревогой. Она шагнула к табурету, села, и дерево скрипнуло под её весом.

— Полезной, говоришь, — повторила она, и в голосе её был лёгкий упрёк. — А чего хочешь ты, Александра? Не для раненых, не для Бога, не для других. А для себя. Чего жаждет твоё сердце?

Вопрос ударил, как гром. Я замерла, чувствуя, как мысли кружатся, словно листья в бурю.

Чего хочу я? Для себя?..

Я так долго бежала — от папеньки, от Ставрогина, от замужества, что едва помнила, каково это: желать чего-то для себя. Но под взглядом Анны, твёрдым и проницательным, ответ всплыл сам собой, как ключ из глубины.

— Хочу остаться, — сказала я, и голос мой окреп. — А ещё… Хочу найти того, кто дал мне надежду, — пальцы письма с алой печатью. — И… хочу найти брата. Я думала, он погиб, но теперь… теперь я знаю, что он, быть может, жив.

Анна вскинула брови, но не перебила. Она ждала, и я, набрав воздуха, рассказала ей всё: о Николаше, о его любви к рисованию, о войне в Туркестане, о разговоре с поручиком Воронцовым, о гербе со стрелой и саблей, что, возможно, создал мой брат. Слова лились сбивчиво, путались, но Анна слушала, не отводя глаз.

— Самарканд, значит, — сказала она, когда я умолкла, переводя дыхание. — Ты хочешь ехать туда? Искать его?

Я кивнула, чувствуя, как решимость растёт, словно горячая волна.

— Да. Если он жив, если есть хоть малейший шанс… Я должна. Если я верну Николашу, папенька, быть может, перестанет… — я запнулась, подбирая слова, — перестанет видеть во мне лишь невесту для Ставрогина. А если нет… я всё равно хочу знать. Я люблю его, сестра Анна. Он мой брат. Верю, Бог спас его. Хоть и не знаю, как его найти.

Анна молчала, глядя в пол, пальцы её теребили край рукава. Наконец она подняла взгляд, и в нём читалась суровая решимость.

— Это опасно, Александра, — сказала она. — Самарканд — не Москва, и даже не Балканы. Совершенно иной край. Пустыни, горы, чужие обычаи. И война там до сих пор не затихла. Туркестан неспокоен. Не боишься?

Я покачала головой, хотя страх шевельнулся где-то в глубине, как тень.

— Меня ничто более не страшит, — ответила я твёрдо. — Я видела смерть здесь, в Плевне. Видела, как люди теряют надежду. Я готова к испытаниям. Если Николаша жив, я найду его. А если нет… хотя бы узнаю правду. Попытаюсь узнать.

Анна кивнула, и на губах её мелькнула улыбка — редкая, как луч солнца в ноябре.

— Хорошо, — сказала она. — Ты сильна, Александра. Сильнее многих. Но знай: отец твой и Ставрогин не отступят. Они правы в одном — по закону ты здесь без их дозволения. Сёстры общины за тебя, мы тебя не выдадим, но если власти вмешаются… могут быть… последствия. Готова ли ты к борьбе?

— Готова, — ответила я без колебаний. — Но, быть может, мне лучше укрыться. Ехать в Самарканд — это не только поиск брата. Это… спасение. На время. Пока я не найду ответы.

Анна задумалась, взгляд её стал далёким.

— У меня есть связи в Самарканде, — сказала она наконец. — Двоюродный брат мой, Павел Григорьевич, служит там майором в гарнизоне. А ещё сёстры нашей общины — три из них уехали туда в прошлом году, помогают в госпитале при крепости. Они примут тебя, дадут кров. Но дорога будет долгой, Александра. И тяжёлой. Ты уверена?

— Уверена, — выдохнула я, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. — Я должна.

Анна встала, подошла к столу и достала из-под бинтов кожаный кошель. Отсчитала несколько серебряных рублей и протянула мне.

— Это всё, что могу, — сказала она. — На дорогу хватит. Павел в Самарканде поможет. И ещё… — она помедлила, глядя на меня с теплотой. — Да поможет тебе Господь, сестра. Ты идёшь правым путём.

Я взяла деньги, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Вскочив, я обняла Анну, и она, хоть и застыла на миг, мягко похлопала меня по спине.

— Иди, — сказала она. — Собирайся. Я договорюсь, чтобы тебя вывезли с обозом до порта. А там… молись и не теряй веру.

Сборы были быстрыми. Я взяла лишь самое нужное: свои немногие пожитки да кусок хлеба, который сестра Прасковья сунула мне со слезами. Сёстры провожали молча, но их взгляды — Прасковьи, Марии и других — грели, как очаг. Они обнимали меня, шептали благословения, и я чувствовала, как их тепло укрывает меня, словно щит.

К вечеру обоз был готов. Меня усадили в телегу, груженную пустыми бочками и мешками, рядом с молчаливым возницей, чьё лицо было спрятано под широкополой шапкой. Анна шепнула ему что-то, и он кивнул. Сёстры стояли у края лагеря, их силуэты таяли в сумерках, и я, сжимая саквояж, шептала молитву, чтобы бог уберёт моих сестёр.

Дорога до Варны, порта на Чёрном море, заняла три дня. Телега скрипела, колёса вязли в грязи, и я куталась в платок, дрожа от холода. Возница молчал, лишь изредка покрикивая на лошадей. На ночлегах в деревнях я спала на соломе в сараях, а днём грызла хлеб, запивая водой из фляги.

В Варне я пересела на пароход до Одессы — Анна дала мне письмо для капитана, и тот, буркнув, выделил мне угол в трюме. Море штормило, и я, цепляясь за переборки, молилась, чтобы буря не потопила нас.

В Одессе я нашла поезд до Москвы — товарный, с жёсткими лавками, где ехали купцы, солдаты и крестьяне. Дорога заняла неделю, и я, глядя в мутное окно, писала письмо Груне. На остановке в Харькове я купила перо, чернила и бумагу, и, пока поезд стоял, скрипела пером, изливая всё, что наболело.

«Милая моя Груня, здравствуй!

Пишу тебе из поезда, что везёт меня через степи и города, и сердце моё полно тревоги и надежды. Прости, что не писала так долго — дни в Плевне были тяжкими, и перо едва держалось в руке. Но теперь, когда я еду в Самарканд, хочу рассказать тебе всё, дабы ты знала, что со мной и зачем я решилась на этот путь.

Вчера в госпитале случилась оказия. Папенька и Ставрогин явились в лагерь, требовали, чтобы я вернулась. Они кричали, грозили, но сёстры общины и генерал Скобелев встали за меня. Папенька ушёл, но я знаю — он не отступится. А я… я не могу вернуться, Груня. Не могу стать женой Ставрогина, жить в клетке. Моя душа рвётся к иному.

Но главное, Груня, — Николаша. Я думала, он погиб, но поручик Воронцов, один из раненых солдат, рассказал мне, что видел его в Самарканде в семьдесят четвёртом. Николаша нарисовал тот герб — стрелу и саблю, как на письмах В.Б. Я не знаю, он ли писал мне, но если он жив, я должна его найти. Сестра Анна, добрая душа, дала мне денег и письмо к своему брату в Самарканде, он майор в гарнизоне. Там же есть сёстры общины, они помогут.

Еду я через Одессу, Москву, а дальше — в Оренбург и Ташкент. Дорога долгая, и сердце моё дрожит, но я верю, что Бог ведёт меня. Груня, молись за меня. А ещё… напиши, как ты, как Вениамин, как ваше дитя. Я так рада за вас, душенька, и молю, чтобы вы были счастливы.

Твоя верная Александра
Октябрь 1877»

Из Москвы я ехала в Оренбург по железной дороге я добиралась десять дней в душном вагоне, где пахло махоркой и потом. Сидела у окна, глядя на бескрайние степи, и читала письма В.Б., ища в них намёк на Николашу.

В Оренбурге пересела на почтовую карету до Ташкента — три недели тряски по пыльным дорогам, с ночлегами на постоялых дворах, где подавали жидкий чай и чёрствые лепёшки. Карета ломалась дважды, и я, сидя у обочины, молилась, чтобы не напали разбойники. В Ташкенте я нашла караван, идущий в Самарканд, — верблюды и повозки, груженные шерстью и чаем. Дорога заняла ещё пять дней, и я, укрывшись от солнца платком, смотрела на горы, что вставали вдали, как стражи.

Когда Самарканд показался на горизонте — минареты, купола, стены крепости, — я почувствовала, как слёзы жгут глаза. Я была здесь. Я приехала за Николашей. И, быть может, за правдой о В.Б.

Конец ноября 1877 — февраль 1878 г., Самарканд

———————————

Когда я впервые ступила на землю Самарканда, город предстал передо мной как видение из древней сказки. Минареты, словно копья, пронзали небо, их лазурные купола сияли в последних лучах заходящего солнца, а стены крепости, сложенные из жёлтого кирпича, казались золотыми в этом мягком свете. Воздух был сухим, пах пылью, пряностями и дымом от очагов. Улицы кишели жизнью: торговцы в полосатых халатах выкрикивали призывы поглядеть товары, верблюды лениво переступали под грузом тюков, а женщины в ярких покрывалах мелькали в толпе. Но за этой пёстрой суетой чувствовалась тревога — Самарканд, хоть и покорённый русскими, всё ещё дышал неспокойно. Война с Бухарским эмиратом затихла лишь недавно, и гарнизоны держали ухо востро, ожидая новых стычек с горными племенами.

Я стояла у ворот караван-сарая, сжимая саквояж, и чувствовала себя чужой в этом странном, манящем мире. Письмо от сестры Анны, адресованное её двоюродному брату Павлу Григорьевичу, жгло ладонь, как уголь. Я молилась, чтобы он принял меня, чтобы не прогнал, не усомнился в моих намерениях.

Холодный ветер, налетевший с гор, пробирал до костей, и я плотнее закуталась в платок, вспоминая Плевну, где холод был иным — влажным, пронизывающим. Здесь же, в Самарканде, в конце ноября, зима только начинала вступать в свои права: днём солнце ещё грело, но ночи были студёными, и звёзды сияли так ярко, что казалось, их можно коснуться рукой.

Павел Григорьевич оказался мужчиной лет сорока, широкоплечим, с густыми усами и усталыми глазами. Его мундир майора был выцветшим, но вычищенным до блеска, а голос — низким и спокойным, как у человека, привыкшего отдавать приказы. Он ждал меня у крепости, предупреждённый письмом Анны, и, увидев, сразу кивнул, словно мы были давно знакомы.

— Александра Ивановна? — спросил он, прищурившись.

— Она самая, — ответила я. — Сестра Анна писала вам…

— Писала, — подтвердил он, оглядев меня с ног до головы. — Идёмте, нечего тут мёрзнуть.

Он повёл меня через узкие улочки, где пахло жареным мясом и свежим хлебом. Мы миновали базар, где торговцы предлагали гранаты, изюм и лепёшки, и вышли к небольшому дому с глинобитными стенами, окружённому садом с голыми ветвями инжира и граната. Это был дом сестёр Крестовоздвиженской общины, о которых упоминала Анна.

Три женщины — сестра Елизавета, сестра Варвара и сестра Ксения — встретили меня так тепло, словно я была их родной. Елизавета, старшая, с морщинами вокруг глаз и доброй улыбкой, обняла меня, не задавая лишних вопросов.

— Ты, верно, устала с дороги, голубушка, — сказала она, усаживая меня за стол, где уже дымилась миска плова с бараниной и чашка чая с мятой. — Ешь, пей, а потом расскажешь, что привело тебя в наши края.

Я ела жадно, впервые за время нелёгкой дороги чувствуя тепло и покой. Сёстры не донимали расспросами, но их взгляды, мягкие и внимательные, говорили, что они знают: я здесь не просто так.

Когда я рассказала о Николаше, о гербе со стрелой и саблей, о надежде найти его, Елизавета кивнула, словно ждала чего-то подобного.

— Самарканд — город большой, — сказала она. — И старый. Здесь много тайн, много людей, что приходят и уходят. Но если твой брат жив, мы поможем тебе его отыскать. Павел Григорьевич знает гарнизон, а мы — местных.

Они отвели мне место в маленькой комнате с глиняным полом и низким потолком. На стене висел ковёр с затейливым узором, а вместо кровати — топчан, устланный шерстяным одеялом. Я легла и моментально уснула, убаюканная тишиной и далёким пением муэдзина.

Наутро сёстры предложили мне работу в госпитале при гарнизоне, где они сами служили. Это был небольшой каменный дом у крепостных стен, с выбеленными стенами и запахом карболки, напоминавшим Плевну. Я стала помогать с перевязками, готовить отвары и мази, а иногда — писать письма за раненых, которые не могли держать перо.

Работа была тяжёлой, но знакомой, и я чувствовала себя на своём месте. Сёстры учили меня местным обычаям: как здороваться с узбеками, как не обидеть стариков, как торговаться на базаре. Я училась быстро, хотя арабская вязь и гортанные слова давались мне с трудом.

Работа в госпитале была лишь частью моей жизни. Каждую свободную минуту я посвящала поискам Николаши. Павел Григорьевич обещал расспросить офицеров гарнизона, но и я не могла сидеть сложа руки.

По утрам, пока базар ещё только просыпался, я бродила по его рядам, показывая торговцам рисунок герба, который я перерисовала с писем В.Б. Я спрашивала о молодом русском парне, светловолосом, с голубыми глазами, который любил рисовать. Но ответы были однообразны: пожимание плечами, покачивание головой, невнятные слова на узбекском.

Однажды старый чайханщик, с лицом, похожим на сушёный инжир, долго смотрел на мой рисунок, а затем сказал, что видел похожий знак на ткани, которую привозили из Бухары два года назад. Я ухватилась за эту ниточку, но она оборвалась: торговец, что привёз ткань, умер, а его лавка сгорела. Другой раз я встретила караванщика, который клялся, что видел светловолосого русского в горах, в кишлаке у подножия Зеравшана, но когда я попросила подробностей, он лишь развёл руками и ушёл.

Я писала заметки в маленькой тетради, которую купила на базаре: имена, места, даты. Но чем больше я искала, тем больше понимала, как зыбки эти следы. Самарканд был лабиринтом, где правда смешивалась с вымыслом, а слухи росли, как сорняки. Иногда я садилась у окна, глядя на минареты, и шептала молитву, прося Господа дать мне знак. Но знака не было, и надежда, такая яркая в Плевне, начинала меркнуть, как свеча на ветру.

Прошло три месяца. Наступил февраль 1878 года. Зима в Самарканде была мягкой: снег выпадал редко, тут же таял, превращая улицы в грязь, но днём солнце грело так, что можно было ходить без шубы. Политическая обстановка оставалась напряжённой: русские войска укрепляли крепость, а в горах вспыхивали бунты. Павел Григорьевич рассказывал, что эмир Бухары подписал мир, но его подданные не все приняли русское владычество. Иногда по ночам я слышала выстрелы вдали, и сёстры шептались, что в кишлаках прячутся повстанцы.

В один из дней, когда я вернулась с базара, сестра Елизавета протянула мне письмо. Конверт был мятым, с пятнами от долгого пути, но почерк я узнала сразу — Груня.

Сердце заколотилось, и я, забыв о обо всём на свете, села у очага и вскрыла письмо дрожащими пальцами.

«Милая моя Сашенька, здравствуй!

Слава Богу, дошло твоё письмецо, и я, как прочла, так и заплакала. Столько ты пережила, голубушка, столько дорог прошла! А я тут, в Москве, всё молюсь за тебя, чтобы Господь уберёг тебя в том далёком Самарканде.

Живём мы с Вениамином хорошо, дитё наше, дай Боженька, к апрелю разражуся. Вениамин в лаборатории своей всё возится, пилюли от хвороб делает, а я ему помогаю, как могу. Аптекарский огород цветёт, хоть зима на дворе, — в оранжереях тепло, и травы там всякие растут. Я, как ты учила, за растениями смотрю, поливаю, записываю, что да как.

Про Николашу сердце моё болит. Как же это, Сашенька, что он, может, жив? Молю Бога, чтобы ты нашла его, чтобы всё сбылося. Ты пиши мне, Сашенька, всё пиши.

Сашенька, береги себя. Я знаю, ты сильная, но всё ж сердце моё неспокойно. Пиши, как доберёшься, как устроишься. А я за тебя свечку поставлю в храме.

Груня»

Я перечитала письмо трижды, прижимая его к груди. Грунины слова грели. Я не могла не заметить, как ловко она стала писать — почти без ошибок. Грунечка всегда быстро училась и всегда была за меня.

Однако кое-что в её письме меня огорчило…

Груня ни разу не упомянула Василия Степановича. И об Агате… Ни слова. Странно. Неужели Груня не виделась с ними? Или же намеренно не хотела о них писать, чтобы я не горевала слишком, не скучала?..

Я нахмурилась, чувствуя, как тревога шевельнулась в душе. Но отогнала неспокойные мысли — Груня не из тех, кто таится без причины.

Время шло, а поиски Николаши не приносили плодов. Я расспрашивала солдат в гарнизоне, ходила в мечети, где старики рассказывали истории о войне, но всё было тщетно.

Однажды я нашла след: кузнец на базаре сказал, что видел светловолосого русского, который чинил сабли в кишлаке за рекой. Я поехала туда с Павлом Григорьевичем, но нашли лишь старика, который клялся, что это был не русский, а перс. Я возвращалась в госпиталь, чувствуя, как усталость давит на плечи, но не сдавалась.

Самарканд стал моим убежищем. Здесь, среди песков и минаретов, я чувствовала себя дальше от папеньки и Ставрогина, чем когда-либо. Здесь они не найдут меня. Однако вера в то, что я найду Николашу, слабела с каждым днём. Я сидела по вечерам в своей комнате, перебирая письма В.Б., и думала: что, если это конец? Что, если правда мне так и не откроется?..

Однажды, в конце февраля, я возвращалась из госпиталя. День был ясный, но ветреный, и пыль вихрилась на улицах, забиваясь в глаза. Я шла через базар, привычно оглядывая лица, когда вдруг услышала шаги за спиной — тяжёлые, но знакомые. Сердце дрогнуло. Я обернулась, ожидая увидеть Павла Григорьевича или кого-то из сестёр.

Однако никого из них не увидела.

Я увидела другого человека. Того, кто никак не мог здесь находиться. И одновременно того, кого я желала увидеть всей душой.

———————————

Пояснения к временному промежутку: Александра отправляет письмо Груне в октябре 1877 года из Харькова. Почта в 19 веке между Россией и Туркестаном могла идти 2–3 месяца, учитывая расстояние и сложные маршруты. Груня получает письмо в декабре 1877 или начале января 1878 года. Обратное письмо от Груни доходит до Самарканда примерно к концу февраля.

Василий Степанович Булыгин стоял в нескольких шагах, в длинном пальто, припорошенном пылью, с той же тростью, на которую опирался. Его лицо, со шрамом над бровью, было серьёзным, но глаза… глаза горели чем-то новым, чего я не видела прежде.

Мир вокруг словно замер. Шум базара — крики торговцев, ржание лошадей, скрип телег — отступил, будто кто-то накрыл его плотным покрывалом. Остались только его фигура, высокая и чуть сутулая. Трость в его руке чуть дрогнула, когда он шагнул ко мне.

— Александра Ивановна, — произнёс он, и голос его, низкий и ровный, пробился сквозь моё оцепенение, как луч света в тёмной комнате.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Сердце колотилось так сильно, что я боялась, он услышит. Хотелось броситься к нему, обнять, расцеловать, как родного, которого не видела годы, — но я сдержалась. Приличия, воспитание, да и местные нравы — всё это держало меня, как невидимые цепи. Я заставила себя улыбнуться — тепло, но без излишеств.

— Василий Степанович, — выдохнула я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как вы здесь?.. Какими судьбами?

Он чуть склонил голову, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Но глаза его, серьёзные и внимательные, не отрывались от моего лица, словно искали в нём ответ на какой-то свой, невысказанный вопрос.

— Судьба, Александра Ивановна, — сказал он, — имеет обыкновение сводить людей в самых неожиданных местах. А я… я не мог оставить вас одну в таком далёком краю.

Его слова, простые и спокойные, ударили в самое сердце. Я почувствовала, как тепло разливается по груди, но тут же одёрнула себя.

— Я уже довольно самостоятельна, чтобы вы перестали меня опекать, — ответила, стараясь добавить в голос лёгкой иронии, чтобы скрыть смятение. — Но я рада вас видеть. Правда, рада.

— Позвольте проводить вас, — предложил он, указывая тростью в сторону узкой улочки, что вела от базара к крепостным стенам. — Здесь не место для долгих разговоров.

Я заколебалась. Чайхана, куда так любили захаживать мужчины, была неподалёку, и запах крепкого чая с мятой доносился до нас, смешиваясь с ароматом жареного мяса. Но женщина, да ещё русская, в таком заведении? Это было бы неслыханно. Даже в Самарканде, где русские гарнизоны привнесли свои порядки, местные обычаи держались крепко, и я знала, что появление в чайхане вызовет перешёптывания. Прогулка по базару тоже казалась неподходящей — слишком людно, слишком шумно. А вести его в общинный дом, где жили сёстры? Это было бы слишком смело, почти неприлично, хотя сёстры, конечно, приняли бы его с радушием.

— Пожалуй, — сказала я, решившись, — давайте прогуляемся к реке. Там тихо, и воздух свежий.

Булыгин кивнул, соглашаясь, и мы пошли прочь от базара, по пыльной дороге, что вела к Зеравшану. Река, лениво текущая меж каменистых берегов, блестела под солнцем, и её воды, мутные от весеннего половодья, отражали голубое небо. Ветер с гор приносил прохладу, и я плотнее запахнула платок, чувствуя, как напряжение отпускает.

Мы шли молча, и это молчание было странным — не тяжёлым, но полным невысказанного. Я украдкой взглянула на Василия Степановича. Его профиль, резкий, с высоким лбом и шрамом над бровью, казался таким родным и совершенно… безопасным. Однако в глазах, когда он смотрел на реку, сквозило нечто уязвимое.

— Вы так и не сказали, что привело вас сюда, — начала я, чтобы нарушить тишину. — Не поверю, что вы бросили всё и приехали только ради меня.

Василий усмехнулся.

— А если так? — спросил он, бросив на меня короткий взгляд. — Но вы правы, Александра Ивановна. У меня есть… дела в этих краях. И связи. Я бывал здесь прежде.

Я остановилась, чувствуя, как сердце пропустило удар.

— Бывали? — переспросила, стараясь, чтобы голос не выдал волнения. — Когда?

Он замедлил шаг, словно подбирая слова. Его трость стукнула по камню, и он посмотрел на реку, избегая моего взгляда.

— Давно, — сказал он наконец. — Ещё до… — он коснулся ноги, где под тканью брюк его увечье. — До этого. В Туркестане неспокойно, и тогда было так же. Я служил здесь, недолго.

Я сглотнула, чувствуя, как мысли кружатся. Булыгин говорил осторожно, будто взвешивал каждое слово, и я поняла: он не хочет, чтобы я задавала слишком много вопросов.

— Значит, вы знаете эти места, — сказала я, стараясь говорить легко. — Это… хорошо. Может, вы поможете мне. Я ищу…

— Знаю, кого вы ищете, — перебил он, и голос его стал чуть резче. — Вашего брата. Николая Ивановича. Груня мне рассказала.

Груня… Конечно, Груня. Кто же ещё? Она всё доложила ему. Да и я сама рассказывала Василию Степановичу о Николаше, когда жила в его поместье, когда спасала Агату.

— Да, — сказала я тихо. — Я верю, что он жив. И я найду его.

Булыгин долго молчал, глядя на реку. Затем повернулся ко мне.

— Александра Ивановна, — сказал он, и голос его стал тише и мягче. — Я помогу вам. У меня остались связи в гарнизоне и среди местных. Я сделаю всё, что в моих силах. Но… — Василий помедлил, — не хочу обнадёживать вас зря. Эти края суровы. Люди исчезают, следы теряются. Будьте готовы к тому, что…

— Не надо, — перебила я, чувствуя, как гнев вспыхивает в груди. — Не говорите мне, что это безнадёжно. Я не верю в это. Николаша жив, я знаю. И я найду его, с вашей помощью или без.

Он посмотрел на меня, и на миг мне показалось, что в его глазах мелькнула гордость.

— Вы очень сильная, Александра Ивановна, — сказал он. — Сильнее многих. Я не сомневаюсь в вашей решимости. И я не оставлю вас. Обещаю.

Его слова, простые, но твёрдые, ударили в самое сердце. Я почувствовала, как слёзы жгут глаза, и, не думая, шагнула к нему. Порывисто, почти неосознанно, прижалась губами к его щеке — коротко, но горячо. Его кожа была шершавой, пахла пылью и чем-то терпким, мужским.

Но тотчас отшатнулась, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Простите, — пробормотала я, опуская глаза. — Это было… неправильно. Не знаю, что на меня нашло.

Булыгин замер, а я боялась поднять взгляд, ожидая упрёка или холодной насмешки. Но вместо этого услышала его голос — спокойный, с лёгкой хрипотцой.

— Ничего, Александра Ивановна, — сказал он. — Бывает, что сердце говорит громче разума.

Я всё же посмотрела на него. Василий Степанович улыбался, искренне.

— Если бы вы были замужем, — сказал он вдруг, — мне было бы куда спокойнее за вас.

Я нахмурилась, чувствуя, как сердце сжимается.

— Замужем? — переспросила я, и в голосе моём мелькнула горечь. — Вы о Ставрогине? Да я скорее умру, чем выйду за него! Да и не мыслю я ни о каком замужестве, Василий Степанович, покуда не найду Николашу. А если найду… — я запнулась, — тем более не выйду за этого человека. Я уговорю отца, я найду способ.

Булыгин покачал головой, в его взгляде мелькнула тень раздражения.

— Я не о Ставрогине. А в общем. О вашей жизни.

Я замерла, не зная, что ответить. Его слова повисли в воздухе, и я чувствовала, как между нами что-то меняется — медленно, но неизбежно.

— Давайте оставим эти пустяки, — ответила наконец, отводя взгляд. — Лучше скажите, с чего начнём поиски?

Он кивнул, принимая смену темы, и мы пошли дальше вдоль реки, обсуждая, кого он может расспросить, какие кишлаки проверить.

Прошла неделя. Василий Степанович сдержал слово — каждый день приходил в общинный дом, приносил вести, говорил с Павлом Григорьевичем, расспрашивал местных. Я видела, как он старается, и это грело сердце, хотя следы Николаши всё ещё ускользали.

Однажды, в начале марта, когда солнце уже пригревало, а воздух пах талой водой и цветущим миндалём, Василий пришёл раньше обычного. Его лицо было серьёзным, но в нём читалась искра — надежда, которой я не видела прежде.

— Александра Ивановна, — произнёс он, остановившись у порога моей комнаты, — есть новости.

Я вскочила с топчана, где перечитывала письма Груни, и шагнула к нему.

— Что? — спросила я, чувствуя, как сердце замирает. — Что вы узнали?

Он помедлил, подбирая слова.

— Один из моих старых товарищей, ныне торгующий в Бухаре, рассказал, что слышал о русском парне, — сказал он. — Светловолосый, молодой. Живёт в кишлаке, в двух днях езды отсюда, в горах, у озера Искандеркуль. Слухи, конечно, но… говорят, он там уже два года. Или даже больше.

Кровь замолотила в висках. Искандеркуль. Два дня пути…

— Это может быть ошибка, — добавил Булыгин быстро. — Слухи здесь — как песок, их много, и не все правдивы. Но…

— Надо проверить, — перебила я. — Надо ехать.

Булыгин нахмурился и перевёл дыхание.

— Это опасно, Александра Ивановна, — подчеркнул он. — Дороги в горах ненадёжны, да и кишлаки… Я поеду один.

— Нет, — отрезала я, шагнув к нему ближе. — Я еду с вами. Как бы далеко и опасно это ни было. Это мой брат, Василий Степанович. Я не останусь здесь ждать.

Он смотрел на меня долго, и в его глазах боролись тревога и что-то ещё — уважение, быть может. Наконец, он кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Ваша воля, Александра Ивановна. Поедем вместе.

Март 1878 года, от Самарканда к Искандеркулю

——————————

Рассвет над Самаркандом окрасил небо розовым и золотым. Я стояла у ворот дома, саквояж оттягивал плечо, а сердце билось неровно — то ли от надежды, то ли от страха. Рядом Василий Степанович поправлял ремень своей кожаной сумки, его лицо, как всегда, было суровым, но в глазах мелькала тревога, которую он старался скрыть. Воздух был прохладным, а город уже оживал: где-то вдали раздавались крики торговцев, скрип телег и ржание лошадей.

Путь до Искандеркуля, озера в горах, сулил серьёзные тяготы, даже опасности. Павел Григорьевич, майор гарнизона, раздобыл нам повозку — простую, но крепкую, запряжённую двумя лошадьми, и проводника, узбека по имени Рустам, чьё лицо, изрезанное морщинами, хранило молчаливую суровость.

Повозка была нагружена запасами: мешки с лепёшками, сушёным мясом, бурдюки с водой и немного чая, завёрнутого в ткань. Василий Степанович настоял на палатке — одной, чтобы не обременять лошадей, — и я, хоть и чувствовала неловкость, согласилась. Приличия, конечно, соблюдём, но в горах, где ночи студёные, а ветра пронизывают до костей, выбора особого нет.

— Готовы, Александра Ивановна? — спросил Василий Степанович, оглядев повозку.

— Готова, — решительно ответила я. — А вы, Василий Степанович? Не передумали пускаться в эту авантюру?

Он усмехнулся — одним уголком губ.

— Авантюры, сударыня, мне не в новинку. А вот вы… — он помедлил, глядя на меня внимательно, — вы уверены, что выдержите дорогу?

Я вскинула подбородок.

— Выдержу, — отрезала я. — Не забывайте про мою полевую службу. На Балканах тоже был не курорт. А ради Николаши я тем более и не такое выдержу.

Булыгин кивнул. Мы забрались в повозку, Рустам щёлкнул вожжами, и лошади тронулись, поднимая клубы пыли. Самарканд остался позади, его купола растворялись в утреннем свете, а впереди лежали горы — суровые, молчаливые, хранящие тайны, которые я так жаждала разгадать.

Дорога повела через равнины, где пыль вихрилась под колёсами, забиваясь в глаза и горло. Повозка скрипела, лошади фыркали, а Рустам, сидя впереди, молчал, лишь изредка покрикивая на животных. Я сидела рядом с Василием Степановичем, чувствуя, как неловкость между нами растёт. Мы были так близко — локоть к локтю, — но молчание разделяло нас, словно пропасть.

Чтобы отвлечься, я смотрела на пейзаж: степь, усыпанная жёлтыми цветами, сменялась холмами, а вдали уже маячили горы Зеравшана, их вершины ещё белели снегом. Воздух был сухим, и я то и дело прикладывалась к бурдюку с водой, стараясь не пролить ни капли.

— Как Агата? — спросила наконец, не выдержав тишины. Вопрос этот вертелся на языке с самого Самарканда, но я боялась его задавать, словно ответ мог ранить.

Василий Степанович повернулся ко мне, лицо его смягчилось.

— Агата здорова, слава Богу, — ответил он с теплом. — Растёт, шалит, как и положено ребёнку. Учится, хотя больше любит играть в прятки. — Он помедлил, глядя на дорогу. — Иногда спрашивает о вас, Александра Ивановна. Как поживает, мол, наша Сашенька?

Сердце моё дрогнуло. «Наша Сашенька…»

Я вспомнила Агату — её светлые косички, серьёзные глаза, как она цеплялась за мою руку, когда я поила её отваром и лечила пилюлями. То, что она помнит меня, грело душу, но в словах Василия Степановича была какая-то недосказанность.

— А вы что ей отвечаете? — спросила я, стараясь говорить легко.

Он усмехнулся, но в усмешке этой сквозила грусть.

— Говорю, что Сашенька уехала далеко, спасать других людей. Что ещё я могу ей сказать?

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди.

— Я тоже о ней думаю, — проговорила тихо. — И молюсь, чтобы она росла счастливой.

Мы снова замолчали. Я решилась спросить ещё:

— Должно быть, она и по матери своей скучает?..

Вопрос вырвался прежде, чем я успела его обдумать, и я тут же пожалела. Лицо Булыгина напряглось. Я уже хотела извиниться, но он заговорил, тихо, почти шёпотом:

— Ольга… она была светом в моём доме. Когда её не стало, и Наташи, нашей старшей… — он запнулся, сглотнул. — Мир стал темнее. Агата, конечно, скучает. Но ей проще. Её память меньше сохранила образ матери. А я… Я справляюсь и дорожу тем, что имею. Агата — единственное, что держит меня. Ну, и… — он посмотрел на меня, — и дела, которые я обязан довести до конца.

Я молчала, боясь спугнуть его откровенность. Он редко говорил о прошлом, и каждое слово было как драгоценность, которую он неохотно открывал.

— Простите, если разбередила, — сказала я наконец. — Не хотела.

Он покачал головой.

— Ничего, Александра Ивановна, — он помолчал, затем добавил: — Знаете, я часто думаю, что счастье мужчины — в надёжной женщине рядом. Как Вениамин с Груней. Он теперь светится, будто заново родился.

Я улыбнулась, вспомнив Груню — её румяные щёки, смех, как она хлопотала в Аптекарском огороде. Но слова Василия Степановича задели что-то внутри меня.

— А вы, Александра Ивановна? — прервал мои мысли Василий Степанович. — Что в ваших планах? После того, как найдёте брата?

Я вздохнула, глядя на дорогу.

— Не знаю, — призналась без лишних отступлений. — Сейчас все мои мысли о Николаше. Но если подумать… Если помечтать… Хотя бы немного… Хочу стать врачом. Настоящим. Не просто сестрой милосердия, а доктором, который лечит, исследует, спасает. Только вот… — я горько усмехнулась, — где ж мне учиться? В России женщинам в университеты путь заказан.

Василий Степанович посмотрел на меня внимательно.

— Не совсем так, — сказал он. — В Санкт-Петербурге открылись курсы для женщин. Недавно, года два назад. Бестужевские, слыхали? Там учат медицине, естественным наукам. Не университет, конечно, но для начала… — он помедлил, — для начала это уже перспективная возможность.

Я замерла, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

Курсы? В Петербурге?..

Мысль о том, что я могла бы учиться, стать врачом, зажгла искру надежды, которую я боялась подпустить слишком близко.

— И вы думаете, я могла бы… — начала, но осеклась. — Нет, это слишком. Мне опять не позволят. Наверняка потребуется разрешение родителя… Да и денег у меня нет…

— Деньги — не главное, — отрезал Василий Степанович. — А что до вашего батюшки… — он нахмурился, — с ним можно договориться. Или обойти его волю. Вы же не из тех, кто сдаётся, Александра Ивановна.

Я посмотрела на него, и в его глазах было столько веры в меня, что я почувствовала, как силы возвращаются.

К вечеру первого дня равнины сменились предгорьями, и дорога стала круче. Повозка качалась на камнях, и я цеплялась за борта, чтобы не упасть. Рустам остановил лошадей у небольшого ручья, окружённого ивами, чьи ветви склонялись к воде, как длинные косы. Здесь решили заночевать.

Василий Степанович и Рустам поставили палатку — простую, из плотного полотна, с деревянными кольями. Я помогала, чем могла: разводила костёр, кипятила воду для чая. Ужин был скромным — лепёшки, сушёное мясо и чай, пахнущий мятой. Ночь в горах была холодной, звёзды сияли так ярко, что казалось, их можно снять с неба, как спелые плоды.

— Спать будем в палатке, — сказал Василий Степанович, когда мы допили чай. — Рустам останется у костра. А мы… — он посмотрел на меня, и в голосе его мелькнула неловкость, — мы вдвоём. Ради тепла. Исключительно.

Я кивнула, чувствуя, как щёки горят. Конечно, ночёвка в палатке — вынужденная мера, в этом я не сомневалась. Но мысль о том, что мы с Булыгиным будем находится настолько близко ночью, будоражила. Я доверяла ему, и всё же…

Внутри палатки было тесно: два тюфяка, устланных шерстяными одеялами, лежали почти вплотную. Я устроилась на своём, закутавшись в платок и шубейку, которую дала сестра Елизавета. Василий Степанович лёг рядом, повернувшись спиной, и я слышала его ровное дыхание.

Костёр снаружи потрескивал, Рустам что-то напевал на своём языке, и я, глядя в полог палатки, думала о том, как странно сложилась моя жизнь. Ещё год назад я была княжной в Рязани, а за миг до этого — несчётной женщиной-инвалидом, прикованной к креслу, а теперь — в горах Туркестана, рядом с мужчиной, о котором знаю не так уж много в виду его скрытности и сдержанности, но которому доверяю больше, чем многим.

— Василий Степанович, — шепнула я, не в силах молчать. — Вы спите?

— Нет, — отозвался он тихо. — А вы почему не спите?

— Думаю, — призналась я. — О Николаше. О том, что будет, если мы его найдём. Или… не найдём.

Он повернулся ко мне, и в темноте я видела только блеск его глаз.

— Найдём, — сказал он твёрдо. — А если нет… вы всё равно сделали всё, что могли. Это главное.

Я молчала, чувствуя, как его слова успокаивают. Он был прав. Я сделала всё, что могла. И даже больше.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что вы со мной. За всё.

Он не ответил, но я почувствовала, как его рука на миг коснулась моего плеча — тепло, едва уловимо. И этого было достаточно.

Наутро мы двинулись дальше. Дорога стала ещё круче, повозка то и дело застревала в колеях, и Василий Степанович с Рустамом толкали её, пока я вела лошадей под уздцы. Камни осыпались под ногами, солнце палило, и я чувствовала, как пот стекает по спине. Мы почти не говорили — сил хватало только на то, чтобы идти вперёд.

К полудню мы остановились у родника, где напоили лошадей и сами напились ледяной воды. Я умыла лицо, чувствуя, как холод освежает. Василий Степанович сел на камень, растирая бедро над протезом, и я заметила, как он морщится от боли. Его увечье — ампутация ниже колена, скрытая деревянным протезом, — давало о себе знать, особенно после долгой дороги.

— Болит? — спросила я, кивая на его ногу.

— Пустяки, — отмахнулся он. — К вечеру пройдёт.

— Не пройдёт, если не позаботиться, — возразила я. — Позвольте взглянуть.

Он нахмурился, явно не желая показывать слабость, но спорить не стал. Я присела рядом, осторожно попросила его приподнять штанину. Протез, деревянный, искусно сделанный, был плотно закреплён ремнями, но кожа вокруг культи покраснела от трения. Я видела, как он стиснул зубы, стараясь не выдать боли.

— Надо снять давление, — сказала я, доставая из саквояжа мазь, которую готовила ещё в Плевне, — с лавандой и мятой, для снятия воспаления. — И ремни ослабить, хоть ненадолго.

Он кивнул, позволяя мне действовать. Я осторожно нанесла мазь, стараясь не давить на раздражённую кожу, и слегка помассировала, чтобы улучшить кровоток. Мои движения были уверенными, — но я чувствовала, как тяжело Бцлыгину принимать помощь.

— Руки у вас… лёгкие, Александра Ивановна, — сказал он, глядя на меня с лёгкой улыбкой. — Вы прирождённый лекарь.

Я смутилась, но ответила с шутливой строгостью:

— А вы, Василий Степанович, не спорьте с доктором. И впредь берегите себя.

К вечеру мы достигли перевала, откуда открывался вид на Искандеркуль — озеро, словно сапфир, сверкало в оправе гор. Я остановилась, поражённая красотой и осознанием.

Мы так близко. Так близко к правде.

На закате спустились к кишлаку у озера — десяток глинобитных домов, окружённых садами. Старик в халате и тюбетейке встретил нас, выслушал Рустама и кивнул, указав на дальний дом. Сердце моё заколотилось так, что я едва дышала.

— Там, — сказал Рустам, кивая в сторону дома. — Русский парень. Живёт у кузнеца.

Василий Степанович посмотрел на меня, его рука легла на моё плечо.

— Готовы, Александра Ивановна? — спросил он тихо.

Я кивнула, хотя ноги подкашивались. Старик повёл нас по узкой тропе, и каждый шаг отдавался в груди, как удар молота. Дверь дома была приоткрыта, и оттуда доносился стук молота по наковальне. Я сжала руку Василия Степановича, не думая о приличиях, и он не отстранился.

— Как его зовут? — спросила я у старика, чувствуя, как голос дрожит.

Старик покачал головой, его глаза были серьёзны.

— Имени не знает никто, — ответил он через Рустама. — Память потерял. Пришёл сюда года два назад, еле живой. Здесь его зовут Юнус. Так прозвали — за светлые волосы, как у пророка.

Юнус… Я повторила имя про себя, чувствуя, как оно жжёт.

Старик указал на дверь и что-то сказал.

— Он там, — перевёл Рустам

Я шагнула вперёд, сжимая руку Василия Степановича, и мир сузился до этой двери, за которой ждала абсолютная неизвестность и конечный итог нашего пути.

Дверь скрипнула, отворяясь под дрожащей рукой старика, и в лицо ударил запах угля, железа и жжёного дерева. Полумрак кузницы, пронизанный тонкими лучами света, что пробивались сквозь щели в глинобитных стенах, обволакивал, как тяжёлый сон. В центре, у наковальни, стоял молодой мужчина — спиной ко мне, с молотом в руке.

Его плечи, широкие, но чуть ссутуленные, двигались ритмично, и каждый удар молота по раскалённому металлу отдавался в моей груди, как удар моего собственного сердца. Я замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Воздух стал густым, почти осязаемым, и я боялась вдохнуть, боялась спугнуть этот миг, который, быть может, был ответом на все мои молитвы.

Василий Степанович стоял рядом, его рука всё ещё сжимала мою, и я чувствовала тепло его пальцев — единственное, что удерживало меня от падения в пропасть надежды и страха. Рустам, наш проводник, что-то тихо сказал старику, и тот кивнул, указав на мужчину у наковальни. Я не слышала их слов — мир сузился до этой фигуры, до её движений, до звука металла, что звенел, как колокол судьбы.

Он был высок, выше, чем я помнила Николашу, но в его осанке было что-то знакомое — тот же лёгкий наклон головы, тот же размах плеч. Волосы, некогда светлые, почти белокурые, теперь потемнели, выгорели на солнце и были спутаны, стянуты кожаным шнурком. Его рубаха, пропитанная потом и угольной пылью, висела на нём свободно, а руки, обнажённые по локоть, покрывали шрамы — тонкие, белёсые, точно паутина, и один глубокий, багровый, что тянулся от запястья к локтю. Это были не руки мальчика, которого я знала, — это были руки человека, познавшего труд и боль.

— Николаша… — прошептала я, но голос сорвался, утонув в стуке молота.

Я шагнула вперёд, не замечая, как дрожат ноги, как пальцы Василия Степановича сильнее сжали мою ладонь.

Он не обернулся. Не услышал. Или не захотел.

Молот ударил ещё раз, и искры, точно звёзды, рассыпались по полу. Я сделала ещё шаг, затем ещё, пока не оказалась в нескольких шагах от него.

Сердце билось так громко, что заглушало всё — и стук молота, и голос Рустама, и даже собственные мысли. Я хотела крикнуть, позвать его по имени, но горло сдавило, и я лишь смотрела, впитывая каждую деталь: его профиль, смутно угадываемый в полумраке, изгиб шеи, напряжённые мышцы рук.

— Николаша, — выдохнула я громче, и на этот раз голос прорвался, дрожащий, но ясный.

Он замер. Молот завис в воздухе, и тишина, что последовала, была оглушительной. Медленно, будто нехотя, он опустил инструмент на наковальню и повернулся. Свет из щели в стене упал на его лицо, и я задохнулась.

Это был он. И… не он.

Николаша, мой младший брат, которого я последний раз видела почти четыре года назад, был мальчишкой — худым, с веснушками на щеках, с ясными голубыми глазами, что сияли озорством. Его смех звенел в ушах, когда мы бегали по рязанским лугам, когда прятались от Сони в саду, когда он дразнил меня, называя «Сашенька-княжна».

Но этот человек… Его лицо огрубело, скулы заострились, кожа потемнела от солнца и ветра. Веснушки исчезли, смытые временем и невзгодами, а глаза — те самые голубые глаза, что я так любила, — теперь смотрели тускло, пусто, словно в них погас свет. Над левой бровью тянулся шрам, кривой и глубокий, а борода, неровная, почти мальчишеская, скрывала подбородок. Он выглядел намного старше своих лет — измождённый, сломленный, но всё ещё мой Николаша. Я узнала бы его из тысячи, из миллиона, даже если бы он изменился ещё сильнее.

— Николаша… — голос мой дрогнул, и я шагнула к нему, протягивая руки. — Это я… Сашенька… Твоя сестра…

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни искры узнавания. Только настороженность, почти страх, как у загнанного зверя. Его губы шевельнулись, но он не издал ни звука. Я не могла остановиться — слова лились сами, отчаянные, рваные, будто я могла заставить его вспомнить, если скажу достаточно.

— Николаша, это я, Александра! Помнишь? Наш дом, сад, где мы с тобой прятались от папеньки? Помнишь, как ты рисовал? Ты всегда рисовал — лошадей, деревья, а я смеялась, что у тебя кони похожи на собак… — я засмеялась, но смех перешёл в рыдание, и слёзы, горячие, жгучие, потекли по щекам. — Ты не погиб, Николаша, ты жив… Я искала тебя… Так долго искала…

Я бросилась к нему, не думая о приличиях, о том, что он чужой, что он не помнит. Мои руки обвили его шею, я прижалась к нему, вдыхая запах угля и пота, чувствуя, как его тело напряглось, как он стоит, точно столб, не отвечая на объятие. Его руки повисли вдоль тела, и это молчание, эта неподвижность резали сердце острее ножа.

— Пожалуйста… — шептала я, уткнувшись в его плечо. — Пожалуйста, вспомни… Ты мой брат… Мой Николаша…

Он не двигался. Я отстранилась, всматриваясь в его лицо, ища хоть намёк на память, на тепло, на что-то, что скажет мне, что он всё ещё там, внутри. Но его глаза были пусты, и это было хуже, чем если бы он оттолкнул меня, хуже, чем если бы он закричал. Я схватила его за плечи, встряхнула, будто могла разбудить его душу.

— Николаша, это я! Сашенька! Ты не можешь не помнить! — голос мой срывался, я почти кричала, и слёзы мешали видеть. — Ты обещал вернуться! Ты обещал, что мы всегда будем вместе!..

Рустам что-то сказал, и старик, хозяин кузницы, заговорил быстро, гортанно. Рустам перевёл, его голос был тихим, почти виноватым:

— Он не помнит, совсем. Головой сильно повредился. Два года назад нашли его в горах, еле живого. Ничего не говорил, только молчал. Думали, умрёт, но выжил. Работает здесь, но… памяти нет. Совсем.

Я покачала головой, не желая верить. Не могла поверить.

Это был Николаша — его лицо, его глаза, его руки. Он не мог забыть меня, не мог забыть всё, что было между нами. Я повернулась к нему снова, схватив его за руку, сжимая так, будто могла передать ему свои воспоминания, свою любовь.

— Николаша, послушай, — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. — Ты Николай Демидов. Из Рязани. Твой отец — Иван Ипатиевич, мать — Надежда Осиповна, Царствие ей Небесное. У тебя есть сестра, Софья, и я… я твоя Сашенька. Ты ушёл на войну, четыре года назад. Мы думали, ты погиб, но ты здесь… Ты жив…

Он смотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то — тень сомнения, едва уловимая. Его губы шевельнулись, и он заговорил — медленно, с трудом, будто каждое слово давалось ему с болью.

— Я… не знаю… — голос его был хриплым, незнакомым. — Не помню… Ничего…

Я задохнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его слова были как удар, как приговор. Я хотела кричать, бить его, умолять, но вместо этого лишь сильнее сжала его руку, боясь, что если отпущу, он исчезнет, растворится, как мираж.

— Ты должен помнить, — прошептала я, и слёзы снова хлынули. — Ты должен… Николаша, пожалуйста…

Я почувствовала, как рука Василия Степановича легла на моё плечо, тёплая, успокаивающая. Он стоял рядом, молчаливый, но его присутствие было якорем, удерживающим меня от падения в бездну.

— Александра Ивановна, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Дайте ему время. Это… слишком для него. И для вас.

— Нет! — выкрикнула я, отмахнувшись от его руки. — Я не могу ждать! Я искала его столько лет! Я не могу потерять его снова!

Мой голос эхом отразился от стен кузницы, и Николаша — или Юнус, как его здесь звали, — вздрогнул, отступив на шаг. Его глаза, такие знакомые и такие чужие, метались между мной и Булыгиным, и в них было лишь смятение.

Я упала на колени, не замечая, как каменный пол холодит кожу, как пыль оседает на платье. Слёзы текли неудержимо, и я уже не пыталась их скрыть. Я смотрела на него снизу вверх, на этого мужчину, который был моим братом, но не знал этого, и чувствовала, как сердце разрывается.

— Николаша… — голос мой стал тише, почти умоляющим. — Помнишь, как мы сбегали из дома? В тот день, когда папенька запретил нам играть в саду? Мы забрались в старую беседку, ту, что у реки… Ты нашёл там птичье гнездо, с яйцами, и сказал, что станешь их защищать, как рыцарь. А я… я смеялась, говорила, что ты глупый, что птицы сами справятся… Но ты не слушал. Ты каждый день бегал туда, проверял, не разбились ли яйца… А потом, когда птенцы вылупились, ты принёс мне одного, такого маленького, слабого… Ты сказал: «Сашенька, это наш птенец. Мы с тобой его вырастим». Мы кормили его, прятали от Сони, от папеньки… А когда он улетел, ты плакал, а я тебя обнимала… Помнишь, Николаша? Помнишь?..

Я рыдала, не в силах остановиться, и слова, воспоминания, любовь — всё смешалось в этом потоке, что я выливала перед ним, надеясь, молясь, что хоть что-то пробьётся, хоть что-то зажжёт искру в его душе. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как слёзы текут сквозь пальцы, как боль раздирает грудь.

— Сашенька… — вдруг раздался голос, тихий, хриплый, но такой родной, что я замерла.

Я медленно подняла голову, боясь поверить.

Николаша смотрел на меня, и в его глазах, в этих тусклых, усталых глазах, мелькнуло что-то живое. Он шагнул ближе, неуверенно, почти падая, и повторил:

— Сашенька…

Я вскочила, забыв о боли, о пыли, обо всём. Слёзы застилали глаза, но я видела его — моего брата, моего Николашу, который смотрел на меня, и в его взгляде было узнавание, слабое, хрупкое, но настоящее.

— Николаша! — крикнула я, бросаясь к нему. На этот раз он не отстранился, а его руки, робко, неуверенно, обняли меня в ответ. Я прижалась к нему, рыдая, чувствуя, как его сердце бьётся под моей щекой, как его дыхание дрожит.

— Сашень… — прошептал он, и голос его сорвался. — Я… я не знаю… Но… птенец…

Я засмеялась сквозь слёзы, цепляясь за него, боясь отпустить. Он помнил. Пусть не всё, пусть только этот маленький, глупый кусочек прошлого, но он помнил. Это было началом. Это была надежда.

И вдруг он отстранился, посмотрел мимо меня, на Василия Степановича, который стоял в стороне, молчаливый, но с лицом, полным боли и гордости.

Николаша нахмурился, будто что-то вспоминая, и сказал, медленно, с трудом:

— Василий… Степанович? Это вы?

Я обернулась, задохнувшись от удивления.

Булыгин шагнул вперёд, его трость стукнула по полу, и он посмотрел на Николашу — долго, внимательно, словно видел его впервые.

— Здравствуй, Николай, — сказал он тихо, и в голосе его была такая смесь чувств — облегчения, вины, надежды. — Ты помнишь меня?..

Полумрак дома кузнеца был тёплым, пропитанным запахами свежеиспечённых лепёшек, сушёных трав и дыма от очага. Глинобитные стены, покрытые потемневшей от времени штукатуркой, хранили следы долгих лет: выцветшие узоры, выжженные солнцем, и трещины, словно морщины на лице старика-хозяина. В центре комнаты, на низком деревянном столе, покрытом вышитой скатертью с алыми и синими нитями, стояли глиняные миски с пловом, усыпанным золотистым шафраном, блюдо с сушёными абрикосами и орехами, и кувшин с кислым молоком. Очаг в углу потрескивал, бросая блики на лица собравшихся, и тени плясали на стенах, точно живые.

Я сидела на выстланной кошмой скамье, чувствуя, как твёрдое дерево давит на бёдра, но не могла отвести глаз от Николаши. Он был здесь, напротив меня, живой, настоящий, и это знание наполняло сердце такой радостью, что я едва дышала. Его лицо всё ещё казалось чужим, но в каждом его движении — в том, как он неловко держал глиняную пиалу, как хмурился, глядя в пустоту, — я видела своего брата. Моего Николашу. Слёзы, что текли в кузнице, высохли, но грудь всё ещё сжимало от смеси счастья и страха: а что, если он снова забудет? Что, если этот миг — лишь зыбкая милость судьбы?

Василий Степанович сидел рядом, его локти опирались на стол. Рустам, наш проводник, устроился у очага, переводя слова старика-кузнеца, чьё лицо, изрезанное морщинами, светилось смесью радушия и печали. Хозяин дома, которого звали Хаким, говорил медленно, с паузами, и его голос, хриплый, но тёплый, заполнял комнату.

— Юнус… он мне как сын, — начал Хаким, и Рустам перевёл, кивая. — Мой мальчик, мой Алишер, умер пять зим назад. Лихорадка забрала его. Я думал, сердце моё не выдержит. А потом… нашли этого парня в горах. Еле дышал, весь в крови. Я принёс его сюда, к очагу. Жена моя, покойная, говорила: «Хаким, это Аллах тебе сына вернул». Я выхаживал его, как своего. Мазал раны мёдом, поил отваром. Он не говорил, только смотрел — пусто, как горное озеро зимой. Но жил. И остался.

Я слушала, сжимая пальцы под столом, и чувствовала, как сердце разрывается. Хаким говорил о Николаше с такой любовью, с такой болью, что я не могла не жалеть его. Этот старик, потерявший сына, нашёл в моём брате утешение, и теперь я, сама того не желая, забирала у него эту хрупкую надежду. Я хотела сказать что-то, поблагодарить, но слова застревали в горле. Вместо этого я посмотрела на Николашу, который молчал, уставившись в пиалу, будто не слышал рассказа.

— Спасибо вам, Хаким, — сказала я наконец, и голос мой дрогнул. Рустам перевёл, и старик кивнул, его глаза, тёмные, как спелые сливы, встретились с моими. — Вы спасли его. Я… я никогда не забуду вашей доброты.

Хаким махнул рукой, будто отмахиваясь от похвалы, но в его улыбке была грусть.

— Он хороший, — сказал он через Рустама. — Сильный очень. Но… — старик помедлил, — память его… Она как песок. Уходит. Я вижу, как он мучается. Иногда сидит у озера, смотрит на воду, будто ищет что-то. Я думал, он никогда не вспомнит. А теперь… — Хаким посмотрел на меня, — ты пришла.

Я сглотнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к ресницам. Николаша поднял голову, его взгляд остановился на мне. Он нахмурился, будто силился что-то понять, и я затаила дыхание, боясь спугнуть этот миг.

— Сашенька… — сказал он тихо, и моё сердце подпрыгнуло. — Я… я вижу дом. Деревья. Река… — он запнулся, его пальцы сжали пиалу так, что побелели костяшки. — Но… всё как в тумане. Не могу… ухватить.

Я подалась вперёд, забыв о том, что за столом чужие люди.

— Это наш дом, Николаша! — воскликнула я, едва сдерживая слёзы. — В Рязани! Река — это Ока, а деревья — яблони в саду! Ты помнишь, да? Помнишь?

Он покачал головой, но не отстранился, а его глаза, такие знакомые, искали мои.

— Ещё… война, — сказал он медленно, будто выдавливая слова. — Грохот. Огонь. Я… я бежал… или полз? Кто-то… — он нахмурился сильнее, — кто-то тащил меня. А потом… взрыв. И тьма. Ничего… больше ничего.

Я задохнулась, чувствуя, как кровь стучит в висках. Взрыв. Война. Он помнил. Пусть отрывочно, пусть осколками, но помнил!

Я схватила его руку, сжимая её с силой.

— Ты выжил, Николаша, — прошептала, и слёзы заструились по щекам. — Ты здесь. Со мной. Это главное.

Но его взгляд вдруг переместился — на Василия Степановича. Николаша прищурился, будто вглядываясь в лицо, которое знал, но не мог вспомнить. Его губы шевельнулись, и он сказал, медленно, с усилием:

— Я знаю вас. Знаю… Почему не могу вспомнить?

Я замерла, чувствуя, как воздух в комнате тяжелеет. Василий Степанович смотрел на Николашу. Он молчал.

— Василий Степанович, — не выдержала я. — Вы знали Николашу. Как? Откуда? Почему он вас помнит?

Булыгин медленно отставил пиалу, его пальцы, обычно твёрдые, чуть дрожали. Он посмотрел на меня, затем на Николашу, и заговорил — тихо, почти равнодушно, но я чувствовала, как он вымеряет каждое слово.

— Мы служили вместе, — сказал он. — В одном полку. Я был старше по званию… А Николай… Николай был храбрым. Слишком храбрым, — он помедлил, глядя в пустоту. — В той бойне… я думал, он погиб. Все так думали.

Я смотрела на него, чувствуя, как гнев закипает в груди. Служили вместе? И всё? Это всё, что он скажет? После того, как Николаша узнал его, после того, как я столько лет искала брата, думая, что он мёртв?

— И вы молчали? — спросила я, и голос мой стал резче. — Вы знали его, знали, как он мне дорог, и ничего не сказали?

Булыгин поднял глаза, и в них была усталость.

— Я не хотел бередить вашу рану, Александра Ивановна, — сказал он тихо. — Я был уверен, что он погиб. Как и многие другие.

Я покачала головой, не в силах поверить. Хаким и Рустам молчали, чувствуя напряжение, а Николаша смотрел на нас, будто пытаясь сложить осколки памяти. Я встала и двинулась на выход из кишлака, чтобы вдохнуть холодный воздух. Гнев, радость, боль — всё смешалось, и я не знала, как удержать это в себе.

Ужин закончился быстро. Хаким предложил нам остаться на ночь, и я, поблагодарив, ушла в отведённую мне комнату — маленькую, с топчаном, покрытым овчиной, и глиняным кувшином у стены. Николаша остался с Хакимом, а Василий Степанович, помедлив, последовал за мной.

— Александра Ивановна, — сказал он, остановившись у двери. — Позвольте мне…

Я обернулась, чувствуя, как гнев вспыхивает с новой силой.

— Что позволить? — перебила я, шагнув к нему. — Слушать ваши оправдания? Вы знали Николашу, служили с ним, видели, как он… как он чуть не погиб! И ни слова! Ни слова мне, хотя я рассказывала вам о нём, плакала, молилась! Почему, Василий Степанович? Почему вы поступили так?

Он смотрел на меня, и его лицо внезапно дрогнуло. Он шагнул ближе.

— Потому что не хотел давать вам ложную надежду, — заявил он хрипло. — Я очнулся в госпитале, весь в крови, с этой… — он коснулся ноги, где под брюками скрывался протез. — Мне сказали, что никто не выжил. Никто, Александра Ивановна. Я видел, как всё горело, как… — он запнулся, сглотнул. — Я не мог прийти к вам и сказать: «Ваш брат, возможно, жив». Это было бы жестоко.

Я покачала головой.

— Жестоко? — повторила я, и голос мой сорвался. — Жестоко было молчать! Вы знали, как он мне дорог! Вы видели, как я страдаю! И всё равно ничего не сказали! Почему, Василий Степанович? Что вами двигало? Гордость? Страх? Или вам было просто всё равно?

Он шагнул ещё ближе, и его рука, тёплая, сильная, легла на моё плечо. Я хотела отстраниться, но не могла — его взгляд, такой открытый, такой уязвимый, приковал меня к месту.

— Мне не всё равно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Простите, Александра Ивановна. Я хотел как лучше. Хотел защитить вас. Я… ошибся.

Я смотрела на него, чувствуя, как гнев борется с чем-то другим — с теплом, с болью, с иными чувствами, что я боялась признать. Его рука всё ещё лежала на моём плече, и я чувствовала, как дрожат его пальцы.

— Защитить? — прошептала я, и слёзы потекли по щекам. — От чего? От правды? От надежды? Почему вы всегда решаете за меня, Василий Степанович? Почему?

Он молчал, и это молчание было хуже любых слов. Я отшатнулась, вытирая слёзы рукавом, и крикнула, не в силах остановиться:

— Да почему?! Что я для вас значу? Почему вы вечно прячетесь, вечно молчите? Скажите хоть раз правду!

Булыгин опустил голову, его рука упала, и я подумала, что он снова уйдёт в своё молчание, в свою броню. Но он поднял взгляд, и его голос, низкий, почти надломленный, ударил в самое сердце.

— Вы значите для меня слишком многое, Александра Ивановна, — сказал он, и в его глазах была такая боль, что я задохнулась. — И лишь благодаря вам я выжил.

Я замерла, не понимая. Мои мысли путались, сердце колотилось, как у загнанной лошади.

— Что… что вы имеете в виду? — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Агату? О чём вы?

Он покачал головой, и его улыбка, горькая, почти мальчишеская, резанула меня.

— Нет, Александра Ивановна, — ответил тихо. — Вы стали для меня светом раньше. Гораздо раньше.

Я смотрела на него, чувствуя, как мир рушится. Его слова повисли в воздухе, и я не знала, что ответить, что думать, чему теперь верить.

Свет от глиняной лампы, стоявшей на низком столике, дрожал, бросая длинные тени на стены. Я стояла у двери, всё ещё сжимая рукав платья, влажный от слёз, и смотрела на Василия Степановича. Сердце колотилось, мысли путались, и я чувствовала, как гнев, боль и что-то ещё, чему я боялась дать имя, борются во мне, разрывая душу.

— О чём вы? — прошептала я. — Говорите ясно, Василий Степанович. Хватит загадок. Хватит молчания.

Он смотрел на меня, и в его глазах, обычно холодных, как зимнее небо, было столько боли, что я невольно шагнула назад, словно боялась пораниться. Булыгин сжал губы, будто борясь с собой, и наконец заговорил, медленно, с усилием, словно каждое слово вырывалось из глубин, где он прятал их годами.

— Николай… ваш брат… он был не просто моим сослуживцем, Александра Ивановна, — начал он. — Мы стали… друзьями. Насколько это возможно на войне, где смерть дышит в затылок. Он был… — Булыгин запнулся, его взгляд скользнул в пустоту, — он был мне как ещё один младший брат. Его жизнелюбие, его смех, его умение видеть прекрасное даже в аду… Это вдохновляло меня. Вдохновляло многих. Он говорил о доме, о своих мечтах, о красоте природы. И о вас, Александра Ивановна. О вас — больше всего.

Николаша… Он говорил обо мне. Я сжала руки, боясь, что если разожму пальцы, то развалюсь на куски.

— Он показывал мне вашу фотокарточку, — продолжал Василий Степанович, и его голос стал почти шёпотом. — Маленькую, потёртую, в кожаном футляре. Я смотрел на неё и… — он запнулся, опустил голову, будто стыдясь. — Ваши глаза, ваш взгляд… Они не отпускали. Николай говорил, что вы мечтаете стать врачом, что хотите спасать людей, но что… это, скорее всего, останется лишь фантазией.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Фотокарточка? Моя фотокарточка? Я вспомнила, как Николаша, перед тем как уйти на войну, настоял, чтобы я сфотографировалась в ателье.

«Сашенька, — сказал тогда он, смеясь, — я буду хвастаться тобой перед всеми. Пусть знают, какая у меня красивая сестра». Я тогда отмахнулась, посмеялась, но он унёс эту карточку с собой.

— А потом… — голос Василия дрогнул, — потом была бойня. Взрыв. Кровь. Я видел, как Николай упал, как его накрыло огнём. Я… я пытался его вытащить. Полз, с оторванной ногой, с кровью, заливающей глаза. Я кричал его имя, искал… Но нашёл только его альбом. Тот, где он рисовал. И карточку. Вашу карточку. Она выпала, вся в пыли, но… целая. Я сжал её в руке, и… потерял сознание.

Он замолчал, его дыхание было тяжёлым, будто он снова переживал тот кошмар. Я не могла дышать.

Мой брат, раненый, потерянный… И Василий, который полз за ним, рискуя собой. Я хотела что-то сказать, но слова застревали, как камни в горле.

— Когда очнулся в госпитале, — продолжал Булыгин, — мне сказали, что никто не выжил под обстрелом. Никто. А потом… потом пришли другие вести. Ольга… моя жена… Наташа, моя старшая дочь… Их не стало. Болезнь забрала их, пока я… — он сжал кулак, — пока я валялся, беспомощный, сломанный. У меня осталась только Агата. И… эта карточка. Ваш портрет, Александра Ивановна. И альбом Николая.

Он шагнул к своему саквояжу, лежавшему у стены, и достал что-то, завёрнутое в холстину. Его руки дрожали, когда он развернул ткань, и я увидела небольшой альбом в потёртой кожаной обложке. На первой странице, под пожелтевшей бумагой, была она — моя фотокарточка. Я узнала себя: юная, с косой, перекинутой через плечо, в платье с высоким воротом. Мои глаза, серьёзные, смотрели прямо, будто знали, что их увидит кто-то, кого я ещё не встретила. А рядом, на странице альбома, был рисунок — герб, тот самый, что я видела на письмах: скрещённые стрела и сабля на прямоугольном щите.

— Это… — я коснась альбома дрожащими пальцами. — Это тот самый?..

— Да, — ответил Булыгин тихо. — Тот самый. Герб… Николай придумал его для вас. А я… я взял этот рисунок, когда решил сделать печать. Для писем. Для вас.

Я смотрела на фотокарточку, на альбом, и слёзы текли по щекам, горячие, неудержимые.

Печать… Эти письма, книги, что приходили без обратного адреса, что давали мне надежду, что держали меня, когда я была готова сломаться… Это был он. Василий Степанович. Все эти годы — он.

— Я смотрел на ваш портрет в госпитале, — сказал он, и голос его стал совсем тихим, умоляющим. — Ваше лицо… заменило мне иконы. Я был сломлен, Александра Ивановна. Потерял жену, дочь, ногу… себя. Но вы… Ваше бестелесное присутствие не дало мне сдаться… Вы давали мне силы. Я решил, что вернусь, что найду вас, что помогу вам осуществить её мечту. Начал посылать книги, письма… Чтобы вы могли учиться. Чтобы вы тоже не сдавались.

Я подняла глаза, и мир вокруг расплывался от слёз.

Все эти годы, все эти книги, что я читала ночами, все эти строки, что я перечитывала, ища в них смысл, надежду… Это был он. Но почему? Почему он молчал? Почему прятался?

— Почему?! — выкрикнула я, и голос мой сорвался. — Почему вы не сказали?! Почему не открылись? Вы знали, как я искала В.Б.! Почему же вы заставили меня страдать в неведении? Почему, Василий Степанович?!

Он смотрел на меня, и его лицо исказилось от боли.

— Потому что я… — Булыгин запнулся, сглотнул, — потому что я старый вдовец, Александра Ивановна. Инвалид. Урод, от которого все шарахаются. Чудовище, как вы сами меня называли.

Мне вспомнилось, как в гневе, в отчаянии бросала эти слова.

— Я знал, — продолжал Булыгин, — что ни одна женщина не способна… проникнуться ко мне. Знал, что вы… вы тоже так думаете. И я не посмел. Не посмел открыть вам правду, потому что боялся… боялся увидеть в ваших глазах отвращение.

Я покачала головой, чувствуя, как стыд и боль разрывают меня. Чудовище… Монстр… Я называла его так, в сердцах, от бессилия, но я тогда не знала… не понимала…

— Нет, — прошептала я, отступая назад. — Нет, вы ошибаетесь. Я… я не…

— Не лгите, Александра Ивановна! — прогремел Василий. — Я видел, как вы смотрели на меня в университете! Как отшатнулись, когда я вошёл! Я видел ваш страх, ваше презрение! И я… я принял это. Потому что знал, что не достоин. Не достоин вас, вашей чистоты, вашей жизни!

— Это неправда! — крикнула я, и слёзы хлынули с новой силой. — Вы не чудовище! Вы… вы спасли меня! Спасли Груню! Вы дали мне надежду, защиту, веру! Как вы могли подумать, что я… что я презираю вас?

Он покачал головой, его глаза блестели, и я поняла, что он тоже на грани.

— Я видел, как вы смотрели на других мужчин, Александра Ивановна. На молодых, здоровых, целых. Я знал, что для вас я… лишь тень. Неприятное обстоятельство, которое вы обязаны терпеть. Я не смел просить большего. Не смел даже мечтать.

Я вспомнила, как отворачивалась, когда его хромота, его шрамы, его боль напоминали мне о войне, о потерях. И мне стало так стыдно, так больно, что я не выдержала.

— Простите меня! — выкрикнула, шагнув к нему навстречу. — Простите, Василий Степанович! Я была глупа, я была жестока! Но я не… я не презираю вас! Вы ошибаетесь! Вы… вы для меня…

Я запнулась, не в силах договорить.

Что он для меня? Я не знала. Или знала, но боялась признать. Его взгляд, полный боли, приковал меня, и я чувствовала, как рушатся все стены, что я строила вокруг своего сердца.

— Для вас я что? — спросил он, и голос его был почти умоляющим. — Скажите, Александра Ивановна.

Я молчала, чувствуя, как слёзы льются водопадом, как сердце колотится, как мир вокруг полыхает от отчаяния. Я хотела кричать, бежать, спрятаться, но вместо этого шагнула ещё ближе, так близко, что почувствовала тепло его дыхания.

— Вы… вы для меня… Вы мне дороги, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Вы столько для меня сделали...

Он смотрел на меня, и в его глазах была такая смесь неверия, боли и надежды, что я не выдержала. Я схватила его за руку, сжимая её так, будто могла передать ему всё, что чувствую.

— Я не презираю вас, Василий Степанович. Я… я восхищаюсь вами. Вашей силой, вашей добротой, вашей… вашей душой. Простите меня. Пожалуйста.

Он молчал. Его рука, которую я сжимала, дрожала, и я видела, как он борется с собой, как пытается поверить, но не может. Он покачал головой, отступая назад.

— Не надо, Александра Ивановна, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Это называется жалость. А мне этого не нужно. Не унижайте меня этим...

— Прекратите! — крикнула я, и гнев, смешанный с отчаянием, вырвался наружу. — Прекратите говорить о себе так, будто вы ничто! Вы не чудовище! Вы не тень! Вы… вы человек, которого я… — я запнулась. И всё же нашла в себе силы договорить: — …которого я люблю.

Я сказала это. Сказала, и мир замер.

— Не лгите, — хрипло прошептал Василий Степанович. — Не лгите, Александра Ивановна. Вы не можете… Вы не можете любить… меня.

— Я не лгу! — выкрикнула истошно. — Я люблю вас, Василий Степанович! Люблю, несмотря ни на что! Люблю за то, как вы заботитесь об Агате, за то, как вы молчите, когда вам больно, за то, как вы… как вы смотрите на меня, будто я… будто я что-то значу! Я люблю вас, и мне всё равно, что вы вдовец, что вы ранены, что вы думаете о себе! Я люблю вас!

Он смотрел на меня, и я видела, как его броня, что он носил годами, трескается, ломается. Он шагнул ко мне, его трость упала на пол, и он, не думая о боли, о гордости, о страхе, схватил меня за плечи, его руки дрожали, но держали крепко, будто я была его единственной опорой.

— Александра Ивановна… — прошептал Василий. — Я… я люблю вас. Люблю с того дня, как увидел вашу фотокарточку, с того дня, как увидел вас в университете, с того дня, как понял, что вы… что вы свет. Мой свет. Я люблю вас так, что нет мне покоя, нет мне жизни без вас. Я… я готов быть вашей опорой, вашим слугой, чем угодно, только бы вы… только бы вы были рядом.

Я смотрела в его глаза, в эти тёмные, глубокие глаза, и видела там всё — его страх, его надежду, его душу. Я обняла его, прижимаясь ближе, чувствуя, как его руки обнимают меня в ответ, крепко, отчаянно.

— Я люблю вас, — прошептала я, уткнувшись в его плечо, вдыхая запах его одежды. — Люблю, Василий Степанович. Люблю.

Он отстранился, лишь на миг, чтобы посмотреть на меня, и его взгляд, полный слёз, был таким открытым, таким живым, что я задрожала. Он коснулся моей щеки, его пальцы, тёплые, чуть дрожащие, стёрли слёзы, и он заговорил, почти задыхаясь:

— Будьте моей женой, Александра Ивановна. Умоляю. Я… я сделаю всё, что в моих силах. Я устрою вас на курсы, в Петербург, в Москву, куда угодно. Я дам вам всё, что смогу, только… только будьте моей. Прошу вас.

Я смотрела на него, на этого мужчину, который был для меня всем — спасителем, загадкой, болью, надеждой, любовью. И я знала ответ. Знала, но боялась его произнести, боялась, что это слишком, что это сон, что я не достойна.

Василий глядел прямо мне в глаза, ждал ответа, и я видела, как надежда в нём меркнет, как он готовится отвернуться, принять отказ.

И тогда не выдержала.

— Да, — прошептала тихо. — Да, Василий Степанович. Я… я буду вашей женой.

Он задохнулся, будто не веря, и в его глазах, в этих глазах, что я любила, зажёгся свет. Он притянул меня к себе, обнимая так крепко, что я чувствовала биение его сердца. Мы стояли в этой тесной комнате, в полумраке, под потрескивание лампы, и всё остальное больше не имело значения. Были только мы — двое, сломленные, но живые, любящие, готовые идти вперёд, несмотря ни на что.

И тогда, в тишине, он снова отстранился. Тёмные, полные любви глаза нашли мои, и Василий медленно, будто боясь спугнуть этот миг, наклонился. Его губы, тёплые, дрожащие, коснулись моих губ — трепетный, отчаянный поцелуй, полный надежды, страсти и любви, что мы так долго прятали друг от друга. Я ответила, прижимаясь ближе, чувствуя, как его руки обнимают меня крепче, как этот поцелуй становится нашей клятвой, бессловесным обещанием.

Октябрь 1878 года, Москва

—————————————

Осенний воздух был прохладен, но солнце, золотое и щедрое, заливало улицы Москвы мягким светом. Я шагала по Моховой, чувствуя, как скрипят под ногами опавшие листья, а в груди разливается тепло от мысли, что я возвращаюсь домой. Домой — слово, которое ещё не так давно казалось мне далёким, почти чужим, а теперь звучало как самая сладкая мелодия. В руках я сжимала потрёпанную сумку, набитую конспектами и книгами, а в сердце — предвкушение встречи с теми, кто стал для меня всем.

Московские высшие женские курсы, где я теперь училась, были для меня не просто местом знаний, но и символом победы. Когда я впервые переступила порог здания на Волхонке, где в 1872 году профессор Герье открыл эти курсы, мне казалось, что я ступаю на неизведанную землю. Женщины в Российской Империи редко получали доступ к высшему образованию, и эти курсы являлись скорее исключением, чем правилом. Но я знала, что медицина — моя судьба. Поначалу я записалась на лекции по гигиене и естественным наукам, которые читали профессора Московского университета. Плата в 30 рублей за год была посильной благодаря Василию Степановичу, а вступительные экзамены я сдала, полагаясь на знания, которые принесла из своего прошлого мира, и на книги, что он присылал мне под таинственными инициалами В.Б.

Можно было поступить на курсы в Санкт-Петербурге — они имели более высокий статус, и относились напрямую к медицине. Однако я решила, что хочу ещё немного пожить в Москве — там, где живут близкие моему сердцу люди.

Теперь, спустя полгода, я добилась большего: с позволения педагогического совета мне разрешили посещать занятия в новом анатомическом корпусе медицинского факультета, построенном всего два года назад. Это было неофициально, конечно — женщинам путь в медицину всё ещё преграждали законы и предрассудки. Но профессора, видя мою настойчивость и умение отвечать на их каверзные вопросы, закрывали глаза на моё присутствие.

Я сидела в задних рядах, делала заметки, впитывала каждое слово о строении человеческого тела, о болезнях и их лечении. Иногда я ловила на себе удивлённые взгляды студентов-мужчин, но чаще — уважительные. Я доказывала, что моё место здесь, и это чувство было дороже любых наград.

Сегодняшняя лекция о применении растительных экстрактов в лечении лихорадок заставила меня задуматься о прошлом. Я вспомнила, как в Аптекарском огороде, работая с Вениамином, изучала тысячелистник и лаванду, как читала о розовых пилюлях и чесночных настоях, что спасали от чумы. Тогда я ещё не знала, что эти знания помогут мне исцелить Агату, а теперь понимала, что каждый шаг вёл меня к этому моменту — к жизни, где я могу быть собой.

Я свернула на Большую Никитскую, где в просторном доме, принадлежавшем Василию Степановичу, теперь жила наша семья. Дом был старым, но уютным, с высокими потолками, дубовыми полами и большими окнами, через которые лился свет. Василий купил его ещё до войны, но редко жил здесь, предпочитая своё поместье под Петербургом. Теперь же он привёз сюда нас с Агатой, и дом ожил: в комнатах звучали голоса, пахло свежей выпечкой, а в саду, пусть и небольшом, Агата любила играть, собирая последние осенние цветы.

Подойдя к воротам, я услышала звонкий смех. Дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала Агата, её кудряшки подпрыгивали, а щёки пылали от радости.

— Сашенька! — крикнула она, бросаясь ко мне.

Я опустила сумку и раскрыла объятия, чувствуя, как её маленькие ручки обнимают меня. Сердце сжалось от нежности.

Агата была моим чудом, моим светом. За эти полгода она стала мне родной, как дочь, хотя я никогда не торопила её, не просила называть меня мамой. Но иногда, в самые тихие моменты, когда она засыпала у меня на коленях или делилась своими детскими секретами, это слово срывалось с её губ — робкое, тихое.

— Мама… — сказала она вдруг, уткнувшись мне в плечо, и тут же спрятала лицо, будто смутившись.

Я замерла, боясь спугнуть этот миг. Мои глаза увлажнились, но я улыбнулась, погладив её по голове.

— Моя девочка, — прошептала я. — Как ты сегодня? Не скучала?

Агата подняла голову, её глаза сияли.

— Папа сказал, что вечером будет пир! И Груня с Вениамином придут, и… и ещё кто-то! Но это секрет!

Я засмеялась, подхватив её на руки, хотя она уже была тяжёлой для своих семи лет.

— Секрет, говоришь? Ну, я у папы всё выведаю!

Мы вошли в дом, и я сразу почувствовала тепло очага и запах свежего хлеба. В прихожей появился Василий Степанович, его трость тихо стукнула по полу. Он был в своём обычном тёмном сюртуке, а лицо его смягчилось, едва он увидел нас. Его взгляд, тёмный и глубокий, нашёл мои глаза, и я почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Александра Ивановна, — сказал он с лёгкой улыбкой, шагнув ближе. — Или, лучше сказать, княгиня Александра?

Я улыбнулась в ответ.

После венчания, что состоялось три месяца назад в небольшой церкви на Пречистенке, я взяла его фамилию. Булыгина. И стала княжной. Это звучало так естественно, так правильно, будто я всегда была ею. Венчание было скромным, но полным любви: Груня плакала, Вениамин неловко теребил платок, а Агата, в белом платьице, держала нас за руки, сияя от счастья.

— Василий Степанович, — ответила я с притворной строгостью, — вы опять дразните меня?

Он шагнул ещё ближе, его рука коснулась моей щеки, и, не обращая внимания на Агату, которая хихикала, он наклонился и поцеловал меня — нежно, но с той страстью, что всегда скрывалась за его сдержанностью. Я ответила, чувствуя, как тепло его губ разгоняет осенний холод.

— Папа, ну хватит! — возмутилась Агата, дёргая его за рукав. — Сашенька только пришла, а ты её уже целуешь!

Василий засмеялся — редкий, глубокий смех, который я так любила.

— Прости, моя принцесса, — сказал он, подхватывая Агату на руки. — Но твоя мама слишком красива, чтобы я мог устоять.

Я покраснела, отводя взгляд.

Мама... Это слово, произнесённое им, звучало как музыка.

— Идёмте, — сказал Василий, ставя Агату на пол. — Ужин скоро, а у нас сегодня гости.

Я кивнула, чувствуя, как предвкушение смешивается с лёгкой тревогой.

Сегодня был мой день рождения — двадцать третий, если считать по этому миру, или тридцать третий, если вспомнить мою прошлую жизнь. Я старалась не думать о прошлом, но иногда оно накатывало волной, напоминая о том, через что я прошла, чтобы оказаться здесь.

Вскоре гостиной было уже шумно. Груня, в простом, но аккуратном платье, качала на руках своего сына, маленького Мишу, которому едва исполнилось пять месяцев. Рядом стоял Вениамин, её муж, с гордой улыбкой глядя на жену и ребёнка.

Их свадьба состоялась в июле, вскоре после того, как они вернулись из Воронино. Вениамин, с его любовью к науке и мягким нравом, оказался для Груни идеальной парой. Я вспомнила, как она краснела, когда он впервые пригласил её на прогулку в Аптекарском огороде, и как я подтрунивала над ней, пока она не призналась, что влюблена.

— Сашенька! — воскликнула Груня, заметив меня. — С днём рождения, сударыня моя!

Она передала Мишу Вениамину и бросилась меня обнимать. Я засмеялась, чувствуя её тепло.

— Груня, ты как всегда буря! — сказала я, обнимая её в ответ. — Как мой крестник?

— Ох, шалун растёт! — пожаловалась Груня, но глаза её сияли. — Весь в отца — всё ему надобно попробовать, всё потрогать!

Вениамин, услышав это, смущённо кашлянул.

— Агриппина Никифоровна, не наговаривайте на Михаила Вениаминовича, — сказал он с улыбкой. — Он просто любознательный.

Я улыбнулась, глядя на малыша, который смотрел на меня большими серыми глазами. Миша был чудом, и я, как крёстная, чувствовала за него ответственность. Взяла его на руки и начала укачивать, напевая тихо колыбельную, что пела мне когда-то мама в той, другой жизни.

— Сашенька, любо-дорого на тебя смотреть. Молюсь, чтобы ты тоже маменькой стала скорее, — шепнула Груня, наклонившись ко мне.

Я улыбнулась, но в груди что-то шевельнулось. Маменька... Это слово теперь было не только про Агату, но и про что-то ещё, о чём я пока не решалась говорить.

Василий, стоявший неподалёку, перехватил мой взгляд. Его брови чуть приподнялись, и я поняла, что он заметил наш шёпот. Он подошёл.

— Александра Ивановна, — сказал он с лёгкой насмешкой, — вы с Груней что-то замышляете?

Я покраснела, отводя взгляд.

— Ничего мы не замышляем, — ответила, стараясь звучать беспечно. — Просто… мамские дела.

Груня хихикнула, забирая Мишу, а Василий посмотрел на меня внимательнее.

— Пойдёмте, — сказал он тихо, кивая в сторону кабинета. — Хочу с вами поговорить.

Я кивнула, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Мы прошли в его кабинет, где пахло кожей переплётов и табаком. Василий закрыл дверь, повернулся ко мне, и его взгляд стал серьёзным.

— Александра, — начал он, опираясь на трость. — Вы что-то скрываете. Я вижу. Не хотите ли мне сказать?

Я сглотнула, чувствуя, как щёки горят. Я знала, что не смогу долго держать это в тайне, но всё же медлила.

Как сказать? Как найти слова, чтобы он понял, что это не просто новость, а поворот всей нашей жизни?

— Василий Степанович… — начала я, но запнулась. — Я… я не знаю, как правильно…

Он шагнул ближе, его рука коснулась моей.

— Скажите, как есть, — тихо попросил он. — Вы знаете, я приму всё, что вы скажете.

Я посмотрела в его глаза, такие тёмные, такие родные, и решилась.

— Я… я жду ребёнка, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Нашего ребёнка.

На миг в комнате повисла тишина. Василий смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется — от удивления к неверию, а затем к такой радости, что я задохнулась. Он уронил трость, шагнул ко мне, обнимая так крепко, что я почувствовала, как дрожат его руки.

— Александра… — прошептал он, уткнувшись в мои волосы. — Моя Александра… Это правда?

Я кивнула, прижимаясь к нему всем телом.

— Правда, — сказала я, смеясь сквозь слёзы. — Узнала две недели назад. Хотела сказать сегодня… в день рождения.

Он отстранился, глядя на меня, и его глаза тоже блестели от слёз. Он взял моё лицо в ладони, его пальцы были тёплыми и надёжными.

— Вы делаете меня самым счастливым человеком, — сказал он хрипло. — Я… я не думал, что могу быть так счастлив.

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло его слов заполняет меня.

— Но, Василий Степанович, — добавила я, стараясь звучать твёрдо, — я не брошу учёбу. Я буду матерью, но останусь врачом. Это моё предназначение.

Он кивнул, его взгляд был полон гордости.

— Иного и не ждал, — сказал он. — Вы будете лучшей матерью и лучшим врачом, Александра. А я… я сделаю всё, чтобы вы могли идти своим путём.

Я обняла его, чувствуя, как любовь, надежда и счастье переполняют меня. Мы стояли так, в тишине кабинета, и я знала, что этот момент — начало новой главы нашей жизни.

Сейчас я вспоминала всё, через что прошла, чтобы оказаться здесь. Мою прошлую жизнь, где я была Александрой Михайловной, врачом, потерявшей всё — здоровье, семью, надежду. Аварию, что сломала моё тело, предательство мужа, одиночество, что едва не поглотило меня. И затем — чудо, что забросило меня сюда, в 19 век, в тело княжны Александры Демидовой.

Вспомнила страх, когда поняла, что оказалась в чужом мире, отчаяние, когда отец настаивал на свадьбе со Ставрогиным, решимость, с которой сбежала в Москву. Встречу с Василием в университете, его суровый взгляд, что скрывал столько боли и любви. Работу в Аптекарском огороде, где я нашла себя, спасение Агаты, поиски Николая, что привели меня в Самарканд. И любовь — ту, что росла медленно, но стала сильнее всего, что я знала.

Зачем же я всё-таки здесь?..

Этот вопрос мучил меня долго. Я думала, моё предназначение — лечить людей, стать врачом, изменить мир. Но теперь я понимала, что оно шире, глубже. Я здесь, чтобы любить. Чтобы быть женой, матерью, сестрой, дочерью. Чтобы дать жизнь, надежду, тепло тем, кто рядом. Моя семья — Василий, Агата, наш будущий ребёнок, Николаша, Груня, Вениамин, папенька — это и есть мой мир. И я счастлива. По-настоящему счастлива.

Раздался стук в дверь, и голос Груни прервал мои мысли.

— Сашенька, Василий Степанович, гости пришли!

Я улыбнулась, взяла Василия за руку, и мы вышли в гостиную. Там уже собрались все. Мой папенька, Иван Ипатиевич, стоял у камина, ворча, как обычно.

— Александра, — начал он, увидев меня, — всё учишься? Не дело это, девке в книгах копаться. Замужняя теперь, дитё скоро…

— Папенька, — мягко перебила я, — я учусь, чтобы помогать людям. И Василий Степанович меня поддерживает.

Николаша, стоявший рядом, улыбнулся. Его память почти вернулась, хотя некоторые моменты всё ещё были в тумане. Но он был здесь, мой брат, живой, и это уже было чудом.

— Саша права, отец, — сказал он. — Она всегда знала, чего хочет. И я ею горжусь.

Иван Ипатиевич фыркнул, но я видела, что он смягчился. После того, как Василий взял на себя его долги, отец стал спокойнее.

А Ставрогин, чьё имя когда-то пугало меня, теперь стал лишь тенью прошлого. Я слышала, что его тяжело ранил рабочий на его заводе — ножом в живот. Сейчас он лежал в больнице, и, хотя я не желала ему смерти, верила, что это его бумеранг. Бог всё видит.

Груня подала мне бокал с морсом, и я подняла его, глядя на всех.

— Спасибо вам, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит. — За то, что вы моя семья. За то, что вы со мной. Сегодня мой день рождения, но я праздную не только его, а нашу жизнь. Нашу любовь.

Василий обнял меня, его рука была тёплой, надёжной. Он улыбнулся и громогласно заявил:

— Шампанского! Празднуем новую жизнь!

Все засмеялись, и комната наполнилась теплом, голосами, счастьем. Я смотрела на своих близких и знала: всё именно так, как должно быть. Я дома.

—————————————————————————

Дорогие читатели!

Вот и завершилась моя книга! Большое спасибо всем тем, кто был со мной в процессе написания! Вы очень помогали мне, как минимум морально! Люблю вас и ценю!

А напоследок приглашаю вас в другие книги литмоба «Доктор-попаданка»!

Вас ждут 13 удивительных историй от разных авторов о смелых девушках-врачах, попавших в другие миры.

https:// /shrt/9l2f

—————————————————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!