Дождь стучит по окну, и я слежу за струйками, которые текут по стеклу, будто слёзы, которые я разучилась проливать. Мне сорок пять, но каждый раз при взгляде в зеркало на меня оттуда смотрит женщина, постаревшая на десятилетия.

Пять лет назад моя жизнь разлетелась на куски: авария унесла Антона, моего мужа, и Соню, нашу восьмилетнюю дочку, мою звёздочку с косичками и смехом, как звон колокольчика. С тех пор мир стал серым, как этот промозглый октябрь в Петербурге.

Я провожу пальцем по пыльному подоконнику. Когда-то здесь стояли горшки с мятой и базиликом, их запах наполнял всё кругом жизнью и счастьем. А теперь пусто. Как в моём сердце. Работа в библиотеке — единственное, что держит меня на плаву.

Перекладываю книги, вдыхаю запах старой бумаги, но даже это не спасает. Каждый шорох страниц напоминает, как Антон читал Соне сказки, а она, свернувшись калачиком, просила: «Ещё раз про пчёл, пап! Хочу ещё…».

Эти воспоминания разъедают душу. Я научилась больше не плакать, но не вспоминать — так и не научилась.

Нащупываю в кармане ключи от дачи, старого дома в часе езды от города. Не была там с весны, но сегодня я то ли по ошибке, то ли интуитивно схватила эти ключи, идя на работу. Что-то тянет меня туда, словно шёпот из прошлого.

Дача была нашей с Антоном мечтой, нашим убежищем, нашей маленькой уютной обителью, в которую мы оба вложили свой труд и сердце. Мы купили её за копейки, влюбившись в заросший сад и гудение диких пчёл над клевером. Антон, с его заразительной улыбкой, загорелся идеей завести пасеку.

— Мариш, — говорил он, листая книгу о пчеловодстве, — а что если нам всё это дело восстановить? Просто представь! Наш мёд будет пахнуть лавандой и летом. Мы сделаем его лучшим!..

Мы начали с малого: два улья, грядки с подсолнухами и фацелией. Соня бегала по саду, называя пчёл «подружками» и мечтая стать «пчелиной королевой». Я училась смешивать травы, чтобы мёд был не только вкусным, но и целебным. Антон мастерил рамки, а я представляла, как наш сад станет цветущим раем, где пчёлы гудят, а мы смеёмся. Всей семьёй…

Но той зимней ночью всё рухнуло. Скользкая дорога, грузовик на встречке. Я осталась дома из-за простуды, а они… Звонок из больницы расколол мою жизнь на «до» и «после». Впрочем, «после» уже не было ничего. Потому что меня тоже не стало...

После похорон я не могла вернуться на дачу. Улья опустели, пчёлы улетели, сад зарос бурьяном. Но сегодня я чувствую, что должна поехать. Может, чтобы попрощаться... Или отыскать хоть каплю того тепла, что мы потеряли.

Сажусь в старенькую машину, сердце сжимается от воспоминаний. Дорога петляет, дождь усиливается, и вот я у ворот дачи. Деревянный забор покосился, краска облупилась, а калитка скрипит, как старуха, жалуясь на одиночество.

Сад встречает меня тишиной, нарушаемой только шорохом дождя. Когда-то здесь цвели яблони, а подсолнухи тянулись к небу, словно улыбались солнцу. Теперь — сплошной бурьян, колючий и мокрый. Я иду по заросшей тропинке, чувствуя, как ботинки вязнут в грязи. Дом, одноэтажный, с потемневшими брёвнами, смотрит на меня пустыми окнами. Крыльцо покосилось, а у крыши не хватает нескольких черепиц. Всё кричит о запустении и одиночестве, как моё сердце.

Останавливаюсь у старого сарая, где стояли улья. Дверь приоткрыта, и я заглядываю внутрь. Два улья, что Антон с такой любовью красил в жёлтый, теперь покрыты паутиной. Рамки сломаны, а запах воска давно выветрился. Касаюсь шершавого дерева, и в груди что-то ломается. Слёзы, которых не было годы, вдруг начинают течь по щекам без остановки, горячие и солёные.

— Почему, Антон? — шепчу я. — Почему ты?.. Почему Соня?.. За что, Господи?.. За что?..

Опускаюсь на колени, не замечая, как грязь пропитывает джинсы. Я плачу, впервые за много лет, оплакивая их, себя, нашу мечту. Всё кажется пустым и безжизненным, как этот сад.

Зачем я здесь? Зачем живу?..

Вытираю лицо рукавом, но слёзы не останавливаются. Встаю, дрожа от холода и боли, что сжимает сердце холодными ржавыми тисками, иду к дому. В углу сада замечаю клочок земли, где ещё растёт фацелия — слабая, но живая. Соня любила её за голубые цветы. Я наклоняюсь, касаюсь лепестков, и на миг кажется, что слышу её смех...

Но это лишь ветер…

Вздыхаю, понимая, что не могу уехать, не взглянув на всё ещё раз.

В доме пахнет сыростью. Половицы скрипят, а на кухне стоит старый стол, где мы когда-то пили чай с мёдом. Брожу по комнатам, трогая знакомые вещи: Сонин рисунок на стене, книгу Антона о пчёлах. Сердце болит, но я не могу остановиться. Наконец, решаю спуститься в погреб, где мы хранили банки для мёда. Может, там осталась хоть одна, как память.

Лестница мокрая от дождя, что просочился через щели. Я держусь за перила, но нога вдруг соскальзывает… Я падаю, боль пронзает голову, зрение меркнет, и уже через мгновение всё тонет в полной тишине, словно я проваливаюсь в необъятный космос, где тяжёлая безбрежная тишина тотчас накрывает меня целиком и полностью. Без остатка.

Тьма обволакивала меня, густая, вязкая, словно воск. Ни звука, ни света, только пустота, в которой я растворялась, точно крупинка сахара в тёплой воде. Я не знала, где я, кто я. Может, это и была смерть — холодная, безмолвная, безликая, полностью равнодушная и оттого ещё более жестока.

Но затем что-то изменилось… Тьма дрогнула, и в неё ворвалось первое ощущение жизни. Ею стала боль…

Сначала это было лишь лёгкое жжение в груди, будто кто-то ткнул иглой. Потом боль разлилась по телу, как огонь по сухой траве. Мои кости ломило, кожа горела, а в горле стоял ком, не дающий вдохнуть. Я хотела кричать, но губы не слушались, словно их заклеили намертво.

Где я?.. Это больница?.. Или я всё ещё на даче, лежу в погребе, сломав шею?..

Мысли путались, растворяясь в жаре, который пожирал меня изнутри.

Я металась в этом агонизирующем тумане, не понимая, сколько прошло времени — минуты, часы, дни? Тьма отступала, но вместо неё приходили обрывки звуков, чужих и резких, как скрежет ножа по стеклу.

Голос, грубый, женский, врезался в моё сознание:

— Когда уже очнётся эта гадина? Лишний рот только, а толку от неё ноль!

Я вздрогнула, хотя тело едва шевелилось.

Кто это? Откуда столько злости?..

Я пыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как камни.

Боль усиливалась, и я почувствовала, как пот стекает по вискам, липкий и холодный. Моя грудь вздымалась с трудом, каждый вдох был битвой. Я абсолютно не понимала, что со мной. Тело почему-то казалось чужим, слабым, словно изношенная одежда, готовая вот-вот порваться.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: я больна. Не просто простудой, а чем-то страшным, что вытягивает жизнь. Но как? Я же была на даче, под дождём, затем бродила по дому, потом спустилась в погреб, а теперь…

Голос снова ворвался в моё сознание, ближе, злее:

— Мариса! Ты, ленивая тварь, хватит валяться! Барон не будет кормить дармоедку!

Мариса?.. Кто такая Мариса?..

Я хотела спросить об этом, сказать, что я не Мариса, а Марина, что не знаю, где я, и пусть мне объяснят хоть что-нибудь… Но язык прилип к нёбу. Горло саднило, будто я проглотила песок.

И снова я проваливалась в тьму, но голос не отпускал, как оса, жужжащая над ухом.

— Если сдохнешь, так хоть место освободится! — прошипела женщина, и я услышала звук, похожий на удар по дереву.

Может, она швырнула что-то?.. Или… ударила кого-то?..

В бреду я видела Соню. Она бежала по нашему саду, её косички подпрыгивали, а подсолнухи качались за ней, как стражи.

— Мам, смотри, пчёлка! — смеялась она, протягивая ладошку.

Мне хотелось обнять её, но она растворялась, и сад вдруг потемнел, превращаясь в пустыню. Я плакала, но слёз не было — только жар, сжигающий меня. Антон стоял вдалеке, держа рамку для улья, и смотрел с грустью.

— Мариш, не сдавайся, — шептал он, но его голос тут же потонул в крике той женщины.

— Лина, ты, мелкая дрянь, опять под ногами путаешься? Вон, тащи воду, пока не врезала! — орала она.

Лина?.. А это кто?.. Ребёнок?..

Я чувствовала, как моё сердце, несмотря на слабость, сжалось. Если эта орущая негодяйка бьёт ребёнка…

Я хотела встать, защитить, но тело предало меня. Руки дрожали, ноги были как ватные. Я лежала, беспомощная, в этом словно бы чужом, больном теле, слушая, как мир вокруг рушится.

Спустя какое-то время запахи начали пробиваться сквозь лихорадочный бред. Плесень, сырость, что-то кислое, как прогорклое масло. Я лежала не на мягкой кровати, а на чём-то жёстком, колючем, что царапало кожу. Солома? Мешковина? Я не могла понять. Где-то рядом скрипнула дверь, и холодный сквозняк коснулся моего лица.

— Шайна, ты куда идёшь? Пусть валяется, не до неё! — рявкнула всё та же гадкая женщина.

Ответ был тише, почти шёпот:

— Она же умрёт, Хильда…

Хильда. Вот значит, как звали эту злобную тварь. Я запомнила имя, хотя мысли путались и с трудом укладывались в логические цепочки.

Я снова видела Соню. Она сидела на крыльце дачи, держа банку мёда, и улыбалась.

— Мам, он сладкий, как солнце! — говорила она.

Я тянулась к ней, но тут жар снова накатил, и видение исчезло. Моя голова пылала, словно улей, полный гудящих пчёл. Я слышала, как Хильда что-то брюзжала и вновь ругалась на кого-то, но слов было не разобрать.

Потом — плач, тонкий, детский. Лина?..

Я хотела крикнуть, чтобы её не трогали, но горло издало только хрип. Боль стала невыносимой, будто кто-то выдавливал из меня последние силы.

Так я и плавала между жизнью и смертью, не понимая, где реальность, а где бред. В какой-то момент внезапно почувствовала прохладную ткань на лбу. Кто-то, с лёгкими руками, заботливо прикладывал компресс.

— Держись, Мариса, — шептал голос, мягкий, женский, не похожий на Хильду.

Я хотела открыть глаза, увидеть, кто это, но веки не поддавались. Тьма манила, обещая покой, и я не могла сопротивляться. Последнее, что я услышала, было всхлипывание маленькой девочки где-то рядом. А потом — тишина, глубокая, как ночь без звёзд, поглотила меня, и я снова отключилась, уходя в пустоту.

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в мой новый мир, где гудят пчёлы, а каждый цветок хранит надежду! В «Хозяйке медовых угодий» вас ждёт история о женщине, которая потеряла всё, но нашла в себе силы начать заново. Представьте: иссохшие луга, заброшенные улья и сердце, что ищет новый дом. А ещё — маленькая девочка с косичками, суровый барон и загадочный лесничий, чей взгляд волнует сильнее, чем шёпот ветра.

Я приглашаю вас вдохнуть аромат мёда, почувствовать тепло земли под пальцами и пройти путь от тени к свету. Будет нелегко, но так ведь и рождаются чудеса, правда? Открывайте книгу — и давайте вместе узнаем, как оживают пасеки и зацветают души!

С теплом, ваш покорный слуга, Ри Даль.

P. S.: ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ КНИГЕ ЗВЁЗДОЧКУ И ДОБАВИТЬ В БИБЛИОТЕКУ!

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Ледяная вода обожгла лицо, как пощёчина, вырвав меня из тьмы. Я задохнулась, хватая ртом воздух, и закашлялась, чувствуя, как холод стекает по шее, пропитывая то, во что я была одета. Голова гудела, словно улей, потревоженный палкой, а тело дрожало от слабости. Я не понимала, где я, но боль в груди и жестокий рваный пульс в висках напоминали, что я жива. Пока жива.

— Ну, очнулась наконец, гадина? — прорычал голос, тот самый, грубый и злобный, что преследовал меня в бреду. Хильда.

Я с трудом разлепила глаза, веки были тяжёлыми, как мокрый холст. Передо мной стояла женщина — высокая, дородная, широкоплечая, с лицом, искажённым презрением. Её волосы цвета ржавчины, тонкие и жирные, были стянуты в тугой узел на затылке, а в руках она держала пустое ведро, с которого капала вода. Я лежала на соломенном тюфяке, в углу какого-то деревянного строения, пахнущего сыростью и плесенью. Потолок был низким, с потемневшими балками, с которых свисала паутина и пакля, а единственное окно, забранное мутным стеклом, едва пропускало тусклый свет.

— Где… я? — прохрипела я, но голос оказался чужим, слабым, как у больного ребёнка. Горло страшно саднило, и вот-вот подбирался кашель.

Хильда фыркнула, швырнув ведро на пол с таким грохотом, что я вздрогнула.

— Где, где! В сарае, где ж тебе ещё быть, лентяйка! Три дня тут валяешься, а барон за тебя платит! Думаешь, я буду за тобой сопли вытирать, Мариса?

Она шагнула ближе, и я инстинктивно отшатнулась, хотя тело едва слушалось.

Мариса... Она называла меня Марисой... Но я же Марина… или… нет?..

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вбежала девочка — худенькая, с русыми волосами, сплетёнными в две растрёпанные косички, и огромными глазами, полными страха. Лина.

Я узнала каким-то странным образом, словно уже видела, хотя вроде бы мы встретились впервые. Может, во время бреда я открывала глаза и запомнила её неосознанно?... Платье девочки, застиранное до серости, висело на ней, как мешок, а на щеке алел свежий след, будто от удара. Моя грудь сжалась от гнева, несмотря на жар и слабость.

— Я принесла ещё воды, госпожа Хильда, как вы велели! — пискнула Лина, держа в дрожащих руках глиняный кувшин. Вода плескалась через край, капая на пол.

Хильда обернулась, её лицо перекосилось от злобы.

— Ты, мелкая дрянь, опять всё разливаешь? Сколько раз тебе говорить — не таскай больше, чем можешь!

Она замахнулась, и я, не думая, крикнула:

— Не тронь её!

Мой голос сорвался, но в нём было столько ярости, что Хильда замерла, опустив руку. Лина посмотрела на меня, её глаза расширились, а кувшин чуть не выпал из рук. Я попыталась сесть, но голова закружилась, и я схватилась за тюфяк, чтобы не рухнуть. Хильда медленно повернулась ко мне, прищурившись.

— О, гляди-ка, наша Мариса ожила! И голос прорезался? Ну, давай, героиня, защищай эту соплячку! Только учти, барон не станет кормить вас обеих, если не будете работать!

Она скрестила руки, её губы искривились в ухмылке. Я тяжело дышала, чувствуя, как пот стекает по спине. Я не знала, кто такая Мариса, где я, но видеть, как эта женщина запугивает бедную девочку, было невыносимо.

— Она ведь… ребёнок, — выдохнула я, борясь с тошнотой и неотпускающим жаром. — Как ты можешь… бить её?..

Хильда расхохоталась, её смех был резким, как скрежет.

— Ребёнок? Эта девчонка — обуза, как и ты! Мать её сдохла, оставив долг барону, как и ты твоя, между прочим! А ты, Мариса, только и можешь, что валяться в горячке! Думаешь, я буду нянчиться с вами обеими?

Я моргнула, пытаясь осмыслить её слова.

Почему меня называют Марисой?.. Почему упомянули мою маму?.. И… какого-то барона?..

Моя голова раскалывалась, но я цеплялась за образ Лины, стоящей в углу, с кувшином, который она прижимала к груди, как щит. Её глаза блестели от слёз, и я вспомнила Соню — мою Соню, которая так же смотрела на меня, когда боялась грозы. Я не могла позволить этой Хильде тронуть Лину.

— Оставь её в покое, — сказала я, стараясь говорить твёрдо, хотя голос дрожал. — Она не виновата… в твоих проблемах.

Хильда шагнула ко мне, её лицо побагровело.

— Ты мне указывать будешь, дрянь? Забыла, кто тут главный? Я экономка самого барона Гельмута фон Крейца, а ты — никто! Ещё слово, и я вышвырну вас обеих на улицу, пусть барон решает, что с вами делать!

— Тогда почему ты так боишься, что я очнулась? — вырвалось у меня.

Я не знала, откуда взялись эти слова, но они попали в цель. Хильда на миг растерялась, её глаза сузились.

— Боюсь? Я? Ха! Да ты опять бредишь, Мариса! Лихорадка тебе мозги выжгла! — она ткнула пальцем в Лину. — А ты, мелюзга, вон отсюда! Иди чистить картошку, пока я не врезала по-настоящему!

Лина вздрогнула, но не двинулась, глядя на меня, будто ждала команды. Я покачала головой, едва заметно, и она, всхлипнув, попятилась к двери. Хильда схватила её за плечо, толкнув так, что кувшин упал и разбился. Глиняные осколки разлетелись по полу, а Лина вскрикнула, схватившись за руку.

— Прекрати! — крикнула я, и, собрав последние силы, встала на колени. Мир качнулся, но я удержалась за шершавую грязную стену. — Ты… не смеешь её трогать! Если барон узнает, что ты бьёшь ребёнка…

Хильда обернулась, её лицо было смесью ярости и насмешки.

— Барон? Да ему плевать на вас! Ты, Мариса, должна ему за еду, за крышу, за всё! А эта соплячка — просто лишний груз! Хочешь её защищать? Тогда вставай и иди работать, а не разлёживайся, как баронесса!

Я хотела ответить, но силы покинули меня. Горло сжалось, кашель раздирал грудь, и я осела обратно на тюфяк, задыхаясь. Лина, стоя у двери, плакала, шепча:

— Мариса, не надо, пожалуйста…

Хильда ухмыльнулась, явно довольная моим бессилием.

— Вот и сиди тихо, — бросила она, направляясь к выходу. — А ты, Лина, шевелись, не то пожалеешь!

Она хлопнула дверью, и сарай погрузилася в тишину, нарушаемую только моим хриплым дыханием и всхлипами Лины.

Я посмотрела на девочку. Она стояла, прижимая руку к груди, где, наверное, уже расцветал синяк. Мои глаза жгло, но не от лихорадки, а от гнева и боли.

— Иди сюда, — прошептала я, протянув руку.

Лина шагнула ко мне, но остановилась, боясь подойти ближе.

— Ты… ты ведь не умрёшь, Мариса? — её голос дрожал, как лист на ветру.

Я хотела сказать, что всё будет хорошо, но не могла лгать. Вместо этого я кивнула, чувствуя, как слабость снова тянет меня вниз.

— Не бойся, — выдавила я. — Всё… будет… хорошо…

Лина всхлипнула и вдруг бросилась ко мне, обняв так крепко, что я едва не задохнулась. Её волосы пахли пылью и чем-то кислым, но я прижала её к себе, как свою дочь, Соню, и закрыла глаза.

Однако сознание вновь стало ускользать. Голова закружилась, жар возвращался, и я почувствовала, как тьма снова накрывает меня удушливым саваном. Лина что-то шептала, но я уже не слышала. Мир растворился, и я провалилась в тишину.

Вонь ударила в нос, как кулаком. Гнилая солома, сырость, что-то кислое, будто кто-то разлил брагу и забыл убрать. Я закашлялась, и этот кашель — хриплый, рвущий горло — был первым, что вернуло меня к реальности. Глаза щипало, но я заставила их открыться.

Темнота, только тонкая полоска света пробивалась сквозь щель в стене. Я снова лежала на чём-то колючем, впивавшемся в спину, и тело ломило, как после марафона. Только вот марафоны я не бегала.

Да что же со мной?..

Я попыталась сесть, но голова закружилась, и я рухнула обратно, вцепившись в солому руками.

Руки… Я замерла, глядя на них.

Тонкие, с длинными пальцами, в мозолях, но молодые. Не мои. Мои были куда менее изящными, узловатыми, и кожа на них от питерских сквозняков постоянно трескалась. Эти руки точно чужие…

Я коснулась ими лица — скулы острые, кожа гладкая, волосы длинные, липкие от пота, русые с янтарным отливом. Совсем не похожи на седую паклю, в которую превратилась моя шевелюра после той ночи...

Сердце заколотилось. Нет… Это не я. Или я? А… кто я?..

— Ты в порядке? — голос, хрипловатый, но добрый, ворвался в мои мысли. — Хорошо, что ты очнулась, Мариса. Лихорадка тебя чуть не добила, но, к счастью, в этот раз боги были милостивы...

Я повернула голову, морщась от боли. В дверях сарая стояла женщина. Худая, с усталым лицом, седыми прядями в косе, в потрёпанном переднике и старомодном чепце. В руках она держала глиняную миску, от которой шёл пар.

— Кто вы?.. — вырвалось у меня. Господи, и голос-то не мой… Звонкий, молодой, с хрипотцой из-за недавнего кашля.

— Шайна я, — ответила женщина, присаживаясь на корточки рядом и протягивая мне миску. — Ты, видать, ещё не очнулась до конца, да?..

Она обеспокоенно посмотрела мне в глаза. Я не нашлась, что ответить, потому что сейчас полностью была уверена в том, кто я есть — Марина Горохова, сорока пяти лет от роду, библиотекарь из Санкт-Петербурга, вдова и мать, потерявшая своего единственного ребёнка… Но в то же время… я уже ни в чём не была уверена.

— Ничего-ничего, — стала успокаивать меня Шайна. — С Эйлой тоже так было… — она закусила губы, а потом с вымученной улыбкой добавила: — Ты давай поешь, Мариса. Тебе силы нужны.

Я осторожно забрала из её рук в свои ладони миску, но есть пока не стала.

— А Эйла — это кто? — спросила, всё ещё вертя в уме совсем другие размышления.

Женщина вздохнула и печально покачала головой:

— Сестра моя, мать Лины. Умерла от такой же вот лихорадки, Лину круглой сиротой оставила… Да ты и Лину, наверное, не помнишь…

— Помню, — ответила я и задумалась: как же это так — маленькая девочка, плакавшая тут, подле моей кровати с кувшином в руках, мне совсем не пригрезилась? А как же тогда моя прошлая жизнь в Питере?..

Прошлая… Прошлая жизнь…

— Что, не нравится похлёбка? — улыбнулась Шайна, заметив, что я так и сижу, не двигаясь.

— Нет, я… Я пытаюсь понять…

Женщина вновь протяжно выдохнула. В морщинках вокруг её глаз что-то блеснуло, похожее на слёзы. Однако Шайна не расплакалась, а просто сказала, тихо и ласково:

— Главное, что жива ты. С остальным уж как-нибудь разберёшься.

Я осторожно кивнула и несмело поднесла миску к губам, всё ещё не решаясь попробовать.

— Ешь-ешь, — подбодрила Шайна. — Я сама готовила. Овёс, капуста, чуть соли. Мяса нет. Но и это уже роскошь для таких, как мы.

Я попыталась улыбнуться в ответ и аккуратно принюхалась. Пахло съедобно, хоть и не борщом. Отпила глоток — пресное, но тёплое, и желудок, урча, потребовал ещё. Я пила, а Шайна наблюдала за мной и не торопила.

— Я вроде слышала про какого-то барона… — начала я, вытирая рот рукавом, немного утолив голод. Рукав был грубый, пропахший потом. А похлёбка и впрямь сносная, даже вкусная, с учётом того, как на самом деле я проголодалась.

— Барон Гельмут — хозяин этих земель, — объяснила Шайна. — Ты у него в долгу. Как и Лина. Как и я. Как и все мы.

— А… мама?.. — припомнила я слова Хильды.

— Мать твоя умерла, оставив заём, вот барон тебя и держит. Ты на пасеке работала, мёд для него собирала, пока не слегла от хвори.

То есть получается… я уже жила тут? Точнее не я, а некая Мариса… Но сейчас я оказалась Марисой…

Но ведь отчётливо помню, как, ещё будучи сама собой, спускалась в погреб. А потом поскользнулась на ступеньке, ударилась головой и…

Умерла?..

Неужели я… переместилась в какое-то другое тело после… смерти?..

Я сжала миску так, что пальцы побелели.

— Что это за заём? — спросила я, чувствуя, как во мне разливается какое-то новое чувство, совершенно необъяснимое — смесь отчаяния и принятия, одновременно. — И почему я должна за него расплачиваться?

— Потому что таков закон, — Шайна пожала плечами. — Барон долги не прощает. Не выплатишь — продаст. И тебя, и Лину. Лину, может, в бордель, а тебя… не знаю, куда. Ты девка крепкая, но после лихорадки теперь уж слабовата…

Я уставилась на неё, пытаясь осмыслить. Барон, долг, пасека, бордель? Это что, Средневековье какое-то? Я вспомнила книги из библиотеки: мне иногда попадались в руки таки — фэнтези, где героини попадали в другие миры. Но там были драконы, маги, принцы… А тут — сарай, вонь и похлёбка из овса. Я что, умерла и попала в кошмар?

— А этот мир… — начала я осторожно, — Эти земли…

— Герцогство, — подсказала Шайна. — Правит у нас герцог Эдмунд Рейхольд.

— Рейнхольд… — повторила я эхом. А затем спросила: — А тут есть… магия? Драконы?..

— Драконы? — Шайна вскинула брови, а затем тихонько рассмеялась. — Драконы — это ж сказки для детишек. Магия? Может, и есть, у жрецов в храмах, но нам, простым, её не видать. А наша жизнь суровая. Бароны правят, как хотят. Гельмут ещё не худший, но Хильда, его экономка, та ещё змея. Лину тиранит, да и всех, кто под руку попадёт. И никто ей не указ…

Я сглотнула, чувствуя, как страх сжимает горло.

Хильда… Лина…

Память Марисы вспыхнула у меня в голове (или правильнее сказать — в голове Марисы?..): Хильда — эта ведь так грубая толстая женщина с гневным лицом, не умеющая разговаривать никак иначе, кроме ора.

Я стиснула зубы. Если эта Хильда обижает Лину, я ей покажу, где пчёлы зимуют…

— Мне надо к Лине, — твёрдо заявила я, пытаясь встать. Ноги дрожали, но злость гнала вперёд. — Где она?

— Лежи, дурёха! — Шайна схватила меня за плечи. — Ты ведь еле жива! Хильда Лину в имении держит, но пока всё спокойно. А тебе пока о себе подумать надо. Иначе как вам с Линой сбежать удастся?

— Сбежать? — я посмотрела этой женщине прямо в глаза, уверенная, что ослышалась.

Однако Шайна, кажется, была абсолютно серьёзна. Сжав губы в тонкую линию, она некоторое время молчала, а затем начала говорить, спокойно и вкрадчиво:

— Я сердцем чую, что Хельда недоброе замыслила. Изведёт она и тебя, и девочку. А у меня уже никаких сил нет давать этой старой гадюке отпор.

— Тогда почему сама не сбежишь, если есть способ?

Шайна отрицательно качнула головой:

— Кому-то надо остаться, да и стара я для беготни. А вот вы с Линой ещё молодые. Вам ещё жить и жить. Лина тебя почти как сестрой почитает, больше меня любит, хотя я ей — родная тётка. Да только к тебе она сильнее привязана. И ты здоровая. Вон как с лихорадкой справилась. Ты ей надёжней опорой будешь. Сестру мою, Эйлу, эта жизнь доконала совсем. Не хочу, чтоб с тобой так же было. Да и с Линой тоже.

Я молчала, переваривая. Доброта Шайны была настоящей, искренней, подкреплённой горечью невосполнимой утраты. Я слишком хорошо знала эту горечь и могла прочесть в глазах других. Я сжала руку Шайны, чувствуя, как тепло её пальцев прогоняет последние крупицы страха и хвори.

— Спасибо, Шайна, — прошептала я.

— Наберись сил, — ответила она, вставая. — Я принесу еды завтра. А пока лежи. Если Хильда узнает, что ты очнулась, хуже будет.

Она ушла, оставив миску и кувшин с водой. Дверь скрипнула, и я осталась одна. Тишина давила, только мышь шуршала в углу. Я легла, глядя в щель между досок на потолке, где мерцала звезда.

Я умерла… И воскресла. Я была Мариной, но теперь стала Марисой. Этот мир — не мой, и бедная девочка Лина — не моя. Но я чувствовала, что непременно должна помочь этой девочке и себе выстоять наперекор всем обстоятельствам. Я вспомнила Соню, её смех, её косички. Я не спасла её, но Лину спасу. Должна спасти.

Я закрыла глаза, чувствуя, как память Марисы оживает. Улья, запах мёда, пчёлы, гудящие над лугами. Это было будто бы моё, но чужое. Воспоминания складывались одно за другим, как фрагменты причудливой мозаики. Это утомляло и это… восхищало.

Разве такое возможно?..

Впрочем, какая разница? Я уже здесь, и это не сон. Нам с Линой нужно убежать отсюда. А потом… потом разберусь, как жить дальше.

Я справлюсь. Ради Лины. Ради Сони. Ради себя.

Дорогие читатели!

Позвольте вам представить наших отважных героинь!

Марина Ивановна Горохова — 45 лет, библиотекарь.

Так выглядела наша героиня до того, как очутиться в совершенно новом мире.

Мариса Орвель — батрачка в доме барона Гельмута фон Крейца.

А вот в такую девушку она преобразилась.

Маленькая сирота Лина Селиван,

которой всего семь лет, но она уже видела немало горя...

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

ОБЯЗАТЕЛЬНО ПИШИТЕ, ЧТО ДУМАЕТЕ О ВИЗУАЛИЗАЦИИ ГЕРОИНЬ В КОММЕНТАХ!

Лихорадка уже отпустила, но ломота в суставах ещё давала о себе знать. С этой ломотой я и промучилась почти весь следующий день. Ко мне никто больше не заходил, но я ждала появления Шайны, уверенная, что она обязательно придёт, как обещала. Но Шайна всё не являлась, а время меж тем тянулось и тянулось, как резина, постепенно вызывая чувство тревоги.

Всё ли в порядки? Уж не случилось ли чего нехорошего?..

Я гнала от себя эти мысли, но они снова липли ко мне, точно назойливые мухи.

Наконец, раздался крип двери. Я подскочила на ноги, моментально позабыв о своём недуге, и чуть не рухнула — ноги едва дрожали, как у новорождённого телёнка. Шайна вошла, её лицо было бледнее обычного, а в руках — узелок, пахнущий хлебом.

— Мариса, собирайся, — сказала она, оглядываясь на дверь. — Хильда только что уехала по каким-то делам. Лучшего времени не будет. Надо бежать. Сейчас.

Я стиснула зубы. Всё-таки моё состояние ещё оставляло желать лучшего, но медлить не собиралась. Если сейчас действительно выдался шанс убраться подальше и увести с собой Лину, я это сделаю, чего бы мне ни стоило.

— А где Лина? — спросила я.

Шайна тем временем передала мне узелок. Я заглянула в него: кусок хлеба, сушёная рыба, фляга воды. Неплохой паёк для беглецов.

— Я проведу её к чёрному ходу, — ответила Шайна, помогая мне встать. — Ночью стража напьётся, пока Хильда в отъезде. Телега готова, я довезу вас до пасеки.

— Пасека?.. — я засомневалась. — А это точно хорошая идея?

— Точно, — Шайна кивнула. — Там никого не бывает, но есть какая-никакая хижина для жизни. А барон туда не суётся, считает, что мёд не стоит хлопот. Да через лес лишний раз никто не пойдёт ради заброшенных ульев.

— Хорошо, — сказала я, собираясь с духом. — Тогда пойдём.

Шайна вывела меня из сарая. Ночь была холодной, луна светила на головой, как громадный белый глаз без зрачка, веяло прохладой, и я куталась в шаль, которую мне дала Шайна. Мы крались вдоль стены имения, мимо конюшен, где фыркали лошади. Сердце колотилось, но я думала только о Лине. Шайна остановилась у низкой двери, заросшей плющом.

— Жди здесь, — шепнула она. — Я за Линой.

Я кивнула, прижавшись к стене.

Минуты тянулись, как часы. Что, если Хильда всё-таки не уехала или внезапно воротится? Или же кто-то из охраны что-нибудь заподозрит?..

Шайна вернулась, таща за руку девочку. Лина. Худенькая, с косичками, в рваном платье. Её глаза, огромные от страха, нашли мои, и волна облегчения накрыла меня так, что я едва не заплакала.

— Мариса! — пискнула она, бросаясь ко мне.

Я обняла её, чувствуя, как её дрожь проходит сквозь меня.

— Тише, милая, — шепнула я, гладя её волосы. — Всё будет хорошо.

— Хильда… она… — Лина всхлипнула, но Шайна шикнула:

— Потом! Бегом к телеге!

Мы добежали до конюшни, где стояла телега, укрытая сеном. Шайна помогла нам забраться, накрыв одеялом. Я прижимала Лину, чувствуя, как её сердце колотится. Телега тронулась, скрипя, и я покрепче сомкнула губы, чтобы не кашлять — лихорадка ещё держала за горло.

— Куда мы? — шепнула Лина, уткнувшись в меня.

— На пасеку, — ответила я. — Там безопасно.

— А пчёлы? Они не ужалят?

— Не ужалят, — я улыбнулась, хоть она не видела. — Пчёлы добрые, если их не злить. Как я.

Лина затихла. А я лежала и вслушивалась в ночь. Страх не отпускал. Хильда могла заметить пропажу. Но Шайна вела телегу уверенно, и я доверилась ей. Она рисковала всем — своей работой, своей безопасностью, может, даже жизнью. Почему? Из-за Лины, своей племянницы, дочери Эйлы, которую она не смогла спасти. Я чувствовала её боль, как свою. Потеря Сони разорвала моё сердце, и я знала, каково это — винить себя за то, что не защитила тех, кого любишь. Шайна была сильной, но её усталые глаза выдавали тоску. Я доверяла ей, но страх шептал: а что, если она ошиблась? Что, если пасека — не убежище, а ловушка?..

Телега скрипела, каждый ухаб отдавался болью в моих ноющих суставах, а сердце колотилось так, будто хотело переломать мне рёбра. Под грубым одеялом, укрытым сеном, мы были невидимы, но я чувствовала себя абсолютно беззащитной под взглядом луны, словно она могла выдать нас Хильде или барону.

Мои мысли путались. Я всё ещё не могла до конца поверить, что я теперь — Мариса Орвель, а не Марина Горохова. Память о моей доченьке, Соне, её заливистом смехе, её непослушных волосиках, вплеталась в образ Лины, и я цеплялась за это чувство, как за спасательный круг. Всё это не просто так, и я понимала, что, если уж судьба рспорядилась подобным образом, что дала мне вторую жизнь, значит, у меня точно есть миссия здесь, которую я обязана выполнить…

Телега внезапно качнулась, и я затаила дыхание. Кожа покрылась мурашками, и я крепче обняла Лину, словно могла укрыть её от всего мира.

— Всё будет хорошо, — шепнула я, больше для себя, чем для неё. Лина не ответила, но её пальцы сжали мою руку, и это придало мне сил.

Телега замедлилась, и я напряглась.

Шаги. Тяжёлые, мужские, с хрустом гравия под сапогами.

Мой пульс ускорился, кровь застучала в висках.

Кто это?.. Стража? Хильда?..

Я представила, как нас вытаскивают из телеги, как Хильда орёт, а Лину бьют… Мои ладони вспотели, несмотря на холод, и я стиснула зубы, чтобы не задрожать.

— Назовись! — рявкнул мужской голос, низкий и грубый, как рычание пса.

Телега остановилась, и я почувствовала, как Лина вздрогнула, уткнувшись лицом в моё плечо.

— Шайна Селиван, — ответила Шайна, её голос был спокойным, но я уловила в нём напряжение, как натянутая струна. — Везу дрова лесничему, по приказу барона.

Я затаила дыхание, молясь, чтобы охранник поверил. Мои лёгкие горели, требуя воздуха, но я боялась даже выдохнуть. Лина дрожала, её пальцы впились в мой рукав, и я гладила её спину, пытаясь успокоить, хотя сама была на грани паники.

Что, если он проверит телегу?.. Что, если заметит нас?..

Мысли вихрем кружились в голове, каждая хуже предыдущей. Желудок сжался, к горлу подкатил ком, и я зажмурилась, пытаясь отогнать самые худшие опасения, которое уже рисовало моё подсознание.

— Дрова? — в голосе охранника сквозило подозрение. — Посреди ночи? С каких пор барон так печётся о лечничем?

— Откуда же мне знать? — отрезала Шайна, добавив в голос лёгкую насмешку. — Я лишь исполняю то, что велено, а не задавать лишних вопросов. Чего и от тебя требуется. Или хочешь, чтобы я сказала барону, что ты задержал его приказ?

Я восхитилась её смелостью, но страх не отступал. Моя грудь сжималась, каждый звук — скрип телеги, шорох сена, фырканье лошади — казался предательским. Я представила лицо охранника: суровое, с холодными глазами, как у тех, кто не знает жалости. Может, он пьяный, как Шайна надеялась? Но его голос звучал трезво, и это пугало ещё больше.

Что, если он подкуплен Хильдой? Или просто любит власть? Я знала таких людей в своём мире — мелкие тираны, упивающиеся чужим страхом. Здесь, в этом суровом мире, они наверняка были не менее опасны.

— Не дерзи, женщина, — буркнул охранник, и я услышала, как он шагнул ближе. Сапоги хрустнули по гравию, и моё сердце пропустило удар. — Что там у тебя в телеге? Покажи.

Мир замер. Мои глаза распахнулись, хотя под одеялом была только тьма. Лина всхлипнула, и я прижала её сильнее, шепча одними губами: «Тише, тише». Мой страх стал осязаемым, как липкий сироп, заливающий лёгкие. Я не могла дышать, не могла думать.

Если он найдёт нас… Всё кончено. Лина попадёт к Хильде, а я… Я не знала, что со мной сделают, но воспоминания Марисы — боль, голод, крики Хильды — подсказывали, что ничего хорошего.

— Дрова, говорю же, — Шайна повысила голос, но я уловила в нём дрожь. — Хочешь копаться в щепках? Валяй, только барону потом сам объяснишь, почему задержал.

— Без тебя разберусь, — огрызнулся охранник. — Откинь сено. Живо.

Сердце стучало так громко, что я боялась, будто охранник услышит его. Лина дрожала в моих объятиях, её маленькие пальцы впились в мой рукав, и я чувствовала, как её дыхание становится прерывистым от страха. Тьма под одеялом была удушающей, липкой, как паутина. Прямо по закону подлости, захотелось кашлянуть, и я держалась буквально из последних сил.

Шайна молчала, и эта пауза длилась целую вечность. Я представила её лицо — усталое, с тонкими губами, сжатыми от напряжения, но с искрой упрямства в глазах.

— Ну? — рявкнул охранник, и я услышала, как он шагнул ещё ближе, очутившись в каких-то сантиметрах от телеги. — Или мне самому лезть туда?

Приступ кашля мог вот-вот вырваться наружу. Не передам, сколько усилий мне стоило удерживать этот позыв.

И вдруг раздался смех. Смеялась Шайна, да так заливисто, что опешили, кажется, все.

— Ох, Йохан, ничему тебя жизнь не учит! Помнишь, как ты в прошлом году сено переворачивал, а потом Хильда тебе за грязь в амбаре выволочку устроила. Хочешь ещё раз её гнев на себя навлечь?

Я замерла, пытаясь понять, блефует ли она. Но, похоже, Шайна точно знала, что делает.

Охранник буркнул что-то неразборчивое, и я услышала, как он сплюнул на землю.

— Не трынди, Шайна, — проворчал он, но уже без прежней уверенности. — Мне плевать на Хильду. Но если ты что-то мутное задумала…

— Мутное? — Шайна перебила его, и я почти видела, как она скрестила руки на груди, прищурившись. — Я выполняю свою работу. А ты, Йохан, вместо того чтобы выполнять свою, тут языком мелишь. Тебе напомнить, как прошлым летом барон приказал научить уму-разуму плетью бедолагу-Тома? А всё потому, что лясы точил вместо того, чтобы нести караул. Том, кажется, до сих пор ровно сидеть не может.

Шайна играла с огнём, но её голос не дрогнул.

Охранник молчал. Я представила, как он смотрит на Шайну, прикидывая, стоит ли связываться. Мои лёгкие горели, требуя воздуха, кашель раздирал горло, но я боялась даже шевельнуться. Сено кололось, пот стекал по вискам.

— Ладно, проваливай, — внезапно буркнул Йохан. — Только не думай, что я за тобой не слежу, Шайна. Если что не так — сам доложу барону.

— Доложи, Йохан, доложи, — ответила Шайна с лёгкой насмешкой. — А пока не скучай тут.

Телега качнулась, и я услышала, как Шайна цокнула языком, подгоняя лошадь. Сапоги охранника хрустнули по гравию, удаляясь, и только тогда я позволила себе выдохнуть. И тут же пробрал кашель, который я так долго сдерживала. Видимо, услыхав меня, Шайна тоже принялась кашлять. И маскировка сработала.

Вскоре я услышала срежет закрывающихся ворот — мы покинули имение, мы выбрались…

Продолжая находиться под покрывалом и обнимая Лину, я вслушивалась в ночь: шорох листвы, далёкий лай собаки, скрип колёс. Через какое-то время — полчаса, может, час — телега замедлилась.

Шайна тихо позвала:

— Мариса, Лина, вылезайте. Мы в лесу. Здесь безопасно.

Я осторожно откинула ткань, и прохладный ночной воздух ударил в лицо, прогоняя остатки лихорадочного жара. Лина подняла голову, её глаза блестели в лунном свете. Я помогла ей выбраться из-под сена, и мы с ней сели на край телеги. Шайна, сидя на козлах, обернулась, её лицо было усталым, но в глазах мелькнула искра облегчения.

— Йохан — дурак, но осторожный, — сказала она, понизив голос. — Поверил, но, если Хильда вернётся раньше, чем я, начнёт задавать вопросы. Так что нам надо торопиться.

Я кивнула, обнимая Лину за плечи. Девочка прижалась ко мне, её косички ещё сильнее растрепались, и я стала прямо на ходу, почти наощупь переплетать их заново. Нужно было чем-то занять руки, чтобы не думать ни об опасностях, ни о последствиях нашего побега.

— Сколько ещё ехать? — спросила я, глядя на тёмные силуэты деревьев, окружавших нас.

Лес был густым, с запахом сырости и хвои. Луна пробивалась сквозь ветви, отбрасывая пятна света на тропу.

— Часа три-четыре, — ответила Шайна, подгоняя лошадь. — А ты ещё не вспомнила ничего?

Я отрицательно качнула головой, а она вздохнула.

На самом деле, кое-что я помнила. Ну, в смысле, из памяти Марисы. Но её воспоминания были слишком фрагментарными — кажется, мне досталась только та часть её памяти, которая содержала только самые яркие, эмоциональные моменты. А было их немного, и подавляющее большинство связано с жизнью в имении. Как нетрудно догадаться — не самые радужные.

А та небольшая часть хороших моментов показывали привязанность Марисе к Лине. Можно сказать, переживания о девочке передалась мне по наследству. Впрочем, у меня имелись и личные причины волноваться за неё.

— Пасека на краю леса, у старого луга, — объяснила Шайна. — Так что дорога долгая. Укройтесь одеялом — ночи холодные.

Я укутала Лину, и сама потуже завернулась в шаль, снова взялась за причёску Лины. Когда с косичками было покончено, Лина подняла ко мне голову, её голос был тихим, почти шёпотом:

— Мариса… а что будет, если Хильда нас найдёт?

Я сглотнула, чувствуя, как страх сжимает горло. Лина смотрела на меня, и в её глазах была такая надежда, что я не могла позволить себе слабость.

— Она нас не найдёт, — сказала я, стараясь говорить твёрдо. — Я позабочусь об этом. Обещаю.

Лина кивнула, но её взгляд всё ещё был полон сомнений. Я погладила её волосы.

— Расскажи мне о пчёлах, — вдруг попросила Лина. — Ты говорила, они добрые. Это правда?

Я улыбнулась, несмотря на усталость. Пчёлы. Они были частью моей прошлой жизни, частью Марисы, и, кажется, частью моего будущего.

— Правда, — ответила я. — Пчёлы — как маленькие труженицы. Они собирают нектар с цветов, делают мёд, и если их не трогать, они никогда не ужалят. Когда я была… — я запнулась, чуть не сказав «в Петербурге», — когда я работала на пасеке, я научилась с ними дружить. Надо просто быть спокойной и уважать их.

Лина слушала, её глаза расширились от любопытства.

— А мёд правда сладкий, как солнце? — спросила она, и я замерла. Эти слова… Соня говорила так же. Моя грудь сжалась, но я заставила себя улыбнуться.

— Да, милая. Как солнце. И я научу тебя, как его собирать, если захочешь.

Лина улыбнулась — впервые за эту ночь, и её улыбка была такой робкой, но настоящей, что на душе у меня моментально потеплело. Я посмотрела на Шайну, но она молчала, сосредоточенная на дороге. Но я видела, как её руки дрожат, сжимая вожжи. Она боялась не меньше нас, но не показывала этого.

— Шайна, — позвала я тихо. — Почему ты так рискуешь ради нас?

Она не ответила сразу, и я подумала, что она не услышала. Но затем она вздохнула, её голос был низким, почти шёпотом:

— Потому что Лина — всё, что у меня осталось от Эйлы. А ты… ты не сдаёшься, Мариса. Я вижу это в твоих глазах. Ты не такая, как другие. Если кто и может дать Лине шанс на будущее, так это ты.

Я сделала глубокий вдох. Шайна видела во мне силу, которой я сама не чувствовала. Но её вера придавала мне решимости.

Дорога тянулась бесконечно. Лес становился гуще, ветви цеплялись за телегу, а луна скрылась за тучами, оставив нас в почти полной темноте. Я постоянно вслушивалась в пространство: уханье совы, шорох листвы, иногда доносились звуки, которые, должно быть, принадлежали лесному зверью. А иногда мне казалось, что я слышу шаги за нами, но это был лишь ветер.

———————————————

Дорогие читатели!

Спасибо, что вы со мной! Надеюсь, вам нравится моя новая история. И я очень-очень прошу вас ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОСТАВИТЬ ЗВЁЗДОЧКУ КНИГЕ! Вам бесплатно, а мне приятно. А для книги - полезно.

ПРЯМО СЕЙЧАС СДЕЛАЙТЕ ЭТО, ЧТОБЫ НЕ ЗАБЫТЬ!

———————————————

А я с удовольствием напоминаю вам, что мой роман пишется в рамках литмоба "(у)Дачные попаданки"

Книги всех участников нашего писательского объединения вы найдёте по ссылке:

https:// /shrt/98lu

———————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Дорогие читатели, разрешите представить вам, как я вижу героев романа. Будет интересно узнать, совпадёт моё видение с вашим или нет.

Пишите в комментариях!

Шайна Селиван,

тётя Лины и организатор побега

Хильда Краух,

старая (и весьма неприятная) экономка в доме в доме барона Гельмута фон Крейца

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, я решила спросить о лесничем, о котором Шайна упомянула, когда говорила с Йоханом.

— Шайна, — позвала тихо. — А кто такой этот лесничий? Ты сказала, что везёшь дрова ему…

Шайна не ответила сразу, и я подумала, что она не хочет говорить. Но затем она вздохнула и произнесла:

— Лесничий… Его зовут Ксавье. Странный он человек, Мариса. Угрюмый, нелюдимый, будто тень меж деревьев. Никто толком не знает, откуда он взялся. Пришёл в наши края лет пять назад, поселился в хижине у опушки, и с тех пор живёт там безвылазно. Ни с кем не общается. Барон его терпит, потому что Ксавье знает лес, как свои пять пальцев. Но люди его сторонятся.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как любопытство пересиливает усталость.

А ещё мне на ум пришло, что обман Шайны, когда она говорила с Йоханом, выглядел, мягко говоря, неправдоподобным. Ну, зачем лесничему дрова? Он же в лесу живёт… Вот что значит, нести околесицу с полной уверенностью — целое искусство…

— Слухи ходят, — проговорила Шайна задумчиво. — Говорят, у него жена умерла, и после этого он закрылся ото всех. Будто сердце у него окаменело. Кто-то болтает, что он вдовец с тяжёлым прошлым, кто-то — что он скрывается от закона. Но правды никто не знает, Мариса. Он не говорит, а спрашивать у него… — она усмехнулась. — Легче с кустом договориться. У него глаза такие, знаешь… Как будто через тебя смотрит, в самую душу. Не злой, но… холодный.

Я молчала, переваривая её слова. Ксавье. Имя звучало благородно, не как у крестьянина или батрака. Вдовец, скрывающийся в лесу, с тайной в прошлом… Почему-то его образ вызывал у меня не страх, а сочувствие. Я знала, каково это — потерять тех, кого любишь, и носить эту боль, как камень на груди. И я понимала, почему кто-то мог выбрать после тяжёлой утраты одиночество.

— А он… опасный? — спросила Лина, её голос был сонным, но любопытным.

Шайна покачала головой.

— Не думаю, малышка. Но Ксавье живёт своей жизнью, и чужие беды его не касаются.

Я кивнула, но в глубине души почувствовала укол разочарования. Мне хотелось верить, что в этом суровом мире есть кто-то, кто мог бы стать союзником. Но слова Шайны были ясны: рассчитывать придётся только на себя.

— Мариса… — позвала Лина. — А пчёлы спят по ночам?

Я улыбнулась:

— Спят, милая. Они сворачиваются в ульях, как ты под одеялом, и ждут утра, чтобы снова летать за нектаром.

— А если улей сломается? Они улетят?

— Скорее всего, — ответила я. — Но если улей починить и дать им медоносные цветы, они вернутся. Пчёлы любят свой дом.

Лина затихла, и я подумала, что она снова уснула. Но затем она прошептала:

— Я тоже хочу дом… как у пчёл.

Моя грудь сжалась. Я не знала, что ответить. У неё не было дома, как и у меня. Но я хотела дать ей это — место, где она будет в безопасности, где сможет смеяться, как Соня когда-то…

Часы тянулись, и я начала клевать носом, несмотря на холод и страх. Лихорадка отпустила, но слабость всё ещё держала меня в своих когтях. Я прижимала Лину, чувствуя её тепло, и это было единственным, что удерживало меня от отчаяния.

Наконец, небо начало светлеть. Тучи рассеялись, и первые лучи солнца пробились сквозь деревья, окрашивая лес в золотисто-розовый цвет. Телега замедлилась, и Шайна обернулась.

— Мы почти на месте, — сказала она. — Пасека за тем холмом.

Я выпрямилась, осторожно разбудила Лину. Девочка протёрла глаза, глядя на лес с робким любопытством. Наконец, маршрут подошёл к концу. Телега остановилась. Мы спрыгнули на землю. Ноги затекли, но свежий воздух прогонял остатки сна. Лес остался в стороне, и я видела впереди открытое пространство — луг, окружённый старыми дубами.

Пасека раскинулась перед нами. И зрелище это было поистине удручающим. Улья, когда-то, наверное, яркие, теперь стояли покосившиеся, с облупившейся краской и треснувшими досками. Некоторые были разбиты, словно кто-то колотил их топором. Сухая трава хрустела под ногами, ни одного цветка не было видно — только пыль да колючий бурьян. Хижина, о которой говорила Шайна, оказалась ветхой лачугой с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Всё кричало о запустении, как мой сад на даче после смерти Антона и Сони.

Лина сжала мою руку, её глаза были полны разочарования.

— Это… пасека? — прошептала она. — Тут же ничего нет…

Я сглотнула, чувствуя, как надежда тает. Но я не могла показать этого. Не перед Линой, не перед Шайной, которая рисковала всем, чтобы привезти нас сюда.

— Это наш новый дом, — сказала я, стараясь говорить уверенно. — Мы его починим. И обустроим. Будет у нас своё уютное гнёздышко. Правда, Лина?

Она посмотрела на меня, и её губы дрогнули в слабой улыбке. Я обняла её, глядя на Шайну.

— Почему всё так… высохло? — спросила я, обводя рукой луг.

Шайна вздохнула. Её лицо было мрачным, но она ответила спокойно:

— В герцогстве беда с водой последний год. Засуха. Говорят, подземные источники мелеют, а реки, что текли с гор, почти пересохли. Герцог Эдмунд велел строить каналы, но они до наших земель не дошли. Барон Гельмут жалуется, что казна пуста, и на орошение денег нет. Крестьяне еле сводят концы с концами, а луга… вот, видишь, во что превратились, — она стихла, а потом добавила уже бодрее: — Я захватила для тебя семена. Они там же — в узелке, под хлебом. Клевер, горчица. Может, всё-таки получится у тебя что-то вырастить.

— Спасибо, Шайна, — сказала я искренне. — Мы справимся.

Она кивнула, но её глаза были полны тревоги.

— Я вернусь, как смогу, — сказала она. — Привезу еды, может, инструменты. Но вы должны быть осторожны.

— Мы будем осторожны, — пообещала я. — А ты… береги себя.

Шайна улыбнулась — устало, но тепло.

— Берегите друг друга, — сказала она, глядя на Лину. — Ты, малышка, слушайся Марису. Она знает, что делает.

Лина кивнула, прижимаясь ко мне. Шайна забралась на телегу, взяла вожжи и посмотрела на нас в последний раз.

— Удачи, Мариса, — сказала она тихо. — И… прости, что не могу больше помочь.

— Ты и так сделала больше, чем могла, — ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Шайна цокнула языком, и телега тронулась, исчезая за холмом. Я смотрела ей вслед, пока скрип колёс не затих. Мы с Линой остались одни, посреди высохшего луга, под первыми лучами солнца, окрашивающими небо в алый цвет.

Я повернулась к Лине, взяла её за руку и сказала:

— Пойдём, милая. Пора обживать наш новый дом.

Она кивнула, и мы пошли к хижине, оставляя за собой следы в пыли. Пасека была в руинах, но я видела в ней не только запустение, но и возможность. Возможность начать заново.

Рассветное солнце лениво пробивалось сквозь щели в покосившейся крыше хижины, отбрасывая на пыльный пол тонкие полосы света, в которых кружились пылинки, будто крошечные звёзды, затерянные в пустоте. Я остановилась на пороге, крепко сжимая руку Лины, и сердце моё сжалось от вида, открывшегося перед глазами. Хижина была не просто ветхой — она казалась призраком былого уюта, давно покинутого и преданного забвению.

Стены из потемневших брёвен, покрытых трещинами и пятнами зеленоватой плесени, едва держались вместе, словно усталые старики, цепляющиеся друг за друга, чтобы не рухнуть. Пол, усыпанный сухими листьями, обломками досок и мелким мусором, скрипел под ногами, выдавая каждый шаг. В углу, где когда-то, должно быть, стояла печь, теперь зияла дыра, заваленная обугленным кирпичом и сажей, а над ней чернела дыра в потолке, через которую виднелся клочок бледно-розового неба.

Я вдохнула, и в нос ударил запах сырости, смешанный с чем-то прогорклым, как старое масло, и едва уловимым ароматом гниющей древесины. Лина прижалась ко мне, её пальцы дрожали в моей ладони, и я почувствовала, как её взгляд скользит по этому запустению, полному разочарования.

— Мы… сможем здесь жить? — прошептала она, и в её голосе было столько тоски, что у меня защемило в груди.

Я хотела сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Перед глазами мелькнул образ нашей дачи в Петербурге — той, что мы с Антоном и Соней превратили в маленький рай с цветущим садом и гудящими ульями. Теперь же я стояла в этой развалине, в чужом мире, в чужом теле, и всё, что у меня было, — это Лина и узелок с едой от Шайны. Но я не могла позволить себе слабость.

— Конечно, милая, — сказала я как можно ласковее. — Это наш дом. И мы сделаем его уютным. Обещаю. Просто не всё сразу. Мы собственными руками обустроим себе наш маленький тёплый мирок. Согласна?

Лина кивнула, но её глаза всё ещё были полны сомнений. Я погладила её по голове,и шагнула вперёд.

Внутри хижина выглядела ещё хуже. Единственное окно, забранное мутным стеклом, треснувшим в углу, пропускало тусклый свет, который лишь подчёркивал убогость этого места. Стены были усеяны пятнами сырости, а в некоторых местах брёвна прогнили настолько, что сквозь них просвечивал утренний туман, стелющийся над лугом. В дальнем углу стояла покосившаяся лавка, одна ножка которой была сломана, и она опиралась на груду камней. Рядом валялся перевёрнутый стол, покрытый слоем пыли, такой толстой, что на ней можно было рисовать пальцем. Под потолком свисали клочья паутины, а в углу, у стены, лежала куча соломы, когда-то, наверное, служившая постелью, но теперь пропитанная сыростью и усыпанная мелкими ветками.

Я почувствовала, как усталость наваливается на меня тяжёлым плащом. Ноги дрожали, суставы ныли после лихорадки и тряски в телеге, а веки казались свинцовыми. Лина зевнула, прижимаясь ко мне, и я поняла, что она едва стоит на ногах. Дорога вымотала нас обеих, и рассвет, который должен был принести облегчение, лишь напомнил, как далеко мы от безопасности.

— Пойдём, милая, — сказала я, ведя Лину к лавке. — Сначала поедим, а потом отдохнём.

Я усадила её на лавку, осторожно, чтобы та не рухнула под нашим весом, и развязала узелок, который Шайна дала нам в дорогу. Внутри лежал кусок чёрствого хлеба, завёрнутый в грубую ткань, несколько полосок сушёной рыбы, пахнущей солью и дымом, и фляга с водой, уже тёплой от долгого пути. Я отломила половину хлеба и протянула Лине, стараясь улыбнуться.

— Ешь, — сказала я. — Надо набраться сил.

Лина взяла хлеб, но смотрела на него с сомнением, будто боялась, что он исчезнет. Я отломила кусочек для себя и принялась жевать, хотя чёрствый хлеб царапал горло, а вкус был таким пресным, что едва ли напоминал еду. Но желудок, урча, требовал хоть чего-то, и я заставила себя проглотить. Лина последовала моему примеру, откусывая крошечные кусочки, и её лицо немного разгладилось, когда она начала жевать.

— Вкусно? — спросила я, пытаясь отвлечь её от мрачных мыслей.

Она кивнула, но её глаза всё ещё скользили по хижине, задерживаясь на тёмных углах и дырявой крыше.

— Мариса… — начала она, проглотив кусок. — А Хильда правда нас не найдёт?

Я сглотнула, чувствуя, как страх, который я гнала всю ночь, снова подбирается к сердцу. Хильда. Её злобный голос, её тяжёлая рука, её глаза, полные презрения, — всё это стояло передо мной так ясно, будто она была здесь. Но я не могла показать Лине свой страх.

— Не найдёт, — заверила я. — Мы теперь далеко, и Шайна позаботится, чтобы никто не узнал, куда мы ушли.

Лина слабо улыбнулась, и эта улыбка, такая робкая, но искренняя, согрела меня лучше любого огня. Я протянула ей полоску сушёной рыбы, и она взяла её, нюхая с любопытством.

— Пахнет, как море, — сказала она тихо. — Хотя я никогда не видела моря…

Я замерла, вспомнив Петербург — серые волны Невы, солёный ветер, дующий с залива, и Соню, бегающую по набережной с воздушным змеем. Боль кольнула сердце, но я отогнала воспоминания. Сейчас я была здесь, с Линой, и она нуждалась во мне.

— Ты обязательно однажды увидишь море, — пообещала я, хотя сама не знала, возможно ли такое в этом суровом мире. — А пока ешь. Рыба даёт силу.

Лина принялась грызть рыбную полоску, морща нос от солёного вкуса. Я отпила воды из фляги, чувствуя, как тёплая жидкость смывает пыль из горла, и посмотрела на хижину, прикидывая, с чего бы начать. Усталость тянула вниз, но я знала, что не смогу уснуть, пока не сделаю хоть что-то, чтобы это место стало хотя бы немного пригодным для жизни.

— Лина, — позвала я, вставая. — Давай уберём немного, а потом ляжем спать. Хорошо?

Она кивнула, но её веки уже слипались. Я понимала, что она едва держится, но мне нужна была её помощь, хотя бы моральная. Я подошла к куче соломы в углу, надеясь, что она не слишком пропиталась сыростью, чтобы послужить постелью. Но, коснувшись её, я поморщилась — солома была влажной, с запахом плесени, и в ней шуршали какие-то насекомые. Я отбросила её в сторону, решив, что спать на голом полу будет лучше, чем на этом.

— Надо вымести мусор, — сказала я, больше для себя, чем для Лины. — И проверить, в каком состоянии крыша.

Я огляделась, ища хоть что-то, что могло бы сойти за веник. В углу, за перевёрнутым столом, валялся пучок сухих веток, связанных обрывком верёвки. Я подняла его, чувствуя, как ветки крошатся в руках, но это было лучше, чем ничего. Лина, допив воду, встала с лавки и подошла ко мне.

— Я тоже хочу помочь, — сказала она тихо.

Я улыбнулась, несмотря на усталость.

— Хорошо, милая. Собери листья с пола и вынеси их наружу. А я пока подмету.

Лина кивнула и принялась собирать листья, складывая их в подол своего платья, как в корзину. Я начала подметать, поднимая облака пыли, которые заставляли меня кашлять. Пол был неровным, с торчащими гвоздями и щелями, в которых застревал мусор, но я упрямо продолжала, чувствуя, как злость на Хильду, на барона, на этот мир придаёт мне сил. Я не позволю им сломать нас. Не позволю этому месту стать могилой наших надежд.

Лина бегала туда-сюда, вынося листья, и её шаги были единственным звуком, кроме скрипа веток и моего хриплого дыхания. Когда пол стал чуть чище, я отложила веник и подошла к столу, чтобы поднять его. Он был тяжёлым, из грубо отёсанного дерева, но я, стиснув зубы, потянула его вверх, и он с грохотом встал на место. Лина ахнула, глядя на меня с восхищением.

— Ты такая сильная, Мариса! — сказала она, и я не смогла сдержать улыбки.

— Это ты у меня сильная, — ответила я, подмигнув. — Вон сколько листьев унесла!

Она покраснела, и я почувствовала, как тепло разливается в груди. Мы были измотаны, напуганы, но вместе мы справимся. Я знала это.

Я осмотрела лавку, решив, что она станет нашей постелью, если укрепить её. Камни, на которых она стояла, были неровными, но я нашла ещё один обломок кирпича у бывшей печи и подложила его под сломанную ножку. Лавка зашаталась, но выдержала, когда я осторожно села.

— Сойдёт, — пробормотала я, вытирая пот со лба.

Лина принесла последнюю охапку листьев и устало опустилась рядом со мной. Я достала из узелка шаль, которую дала Шайна, и расстелила её на лавке, чтобы хоть немного смягчить жёсткие доски.

— Ложись, милая, — сказала я, похлопав по шали. — Поспим немного, а потом продолжим.

Лина зевнула. Я обняла её, притянув к себе, и она уткнулась носом в моё плечо, как делала когда-то Соня. Боль от воспоминаний кольнула сердце, но я отогнала её прочь.

— Ложись, — повторила я мягко. — Я рядом.

Она послушалась, свернувшись калачиком на лавке, и я укрыла её краем шали. Её дыхание вскоре стало ровным, и я поняла, что она уснула. Я сидела рядом, глядя на её лицо, освещённое тусклым светом, пробивающимся через окно. Её щёки были впалыми, под глазами залегли тени, но во сне она казалась такой беззащитной и спокойной, что я почувствовала, как решимость крепнет во мне. Я не позволю этому миру сломать её. Не позволю Хильде или барону отнять у неё шанс на счастье.

Я сама едва держалась, веки слипались, а тело ныло от усталости. Но прежде чем лечь, я решила проверить дверь. Она была хлипкой, с ржавыми петлями, и замка на ней не было. Я нашла обломок доски и подперла её, понимая, что это слабая защита, но лучше, чем ничего. Затем я вернулась к лавке, легла рядом с Линой, стараясь не разбудить её, и натянула на нас остатки шали.

Лавка скрипнула под моим весом, и я замерла, боясь, что Лина проснётся, но она только вздохнула во сне, прижимаясь ближе. Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает меня, будто тёплое одеяло. Но сон не приходил сразу.

Я повернула голову, глядя на полосы света на полу. Они дрожали, как от лёгкого ветра, пробивающегося сквозь щели. Вдалеке, за стенами, послышалось слабое гудение — пчёлы. Я напряглась, прислушиваясь. Звук был едва уловимым, но он был. Где-то неподалёку, среди разрушенных ульев, всё ещё жили пчёлы. Эта мысль придала мне сил. Если они выжили в этой пустыне, то и мы сможем.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон наконец накрывает меня. И я провалилась в него, обнимая Лину, в этой ветхой хижине, посреди высохшего луга, где начиналась наша новая история.

Солнце пробилось сквозь щели в покосившейся крыше хижины, и его лучи, тонкие и дрожащие, словно пальцы, коснулись моего лица, вырывая из тяжёлого сна. Я открыла глаза, чувствуя, как веки цепляются друг за друга, будто склеенные смолой. Тело ныло, суставы хрустели при каждом движении, а горло саднило, напоминая о недавней лихорадке.

Я повернула голову. Лина спала, свернувшись калачиком на лавке. Её русые косички, которые я вчера переплела, выбились из-под ткани, а щёки, чуть розовые во сне, казались такими беззащитными, что у меня защемило в груди. Она дышала ровно, и каждый её вздох был как обещание — обещание, что я должна сделать всё, чтобы этот мир не сломал её, как пытался сломать меня.

Я осторожно поднялась, стараясь не скрипеть досками. Лина пошевелилась, но не проснулась, и я облегчённо выдохнула. Пусть спит. Ей нужно набраться сил, а мне… мне нужно понять, с чего начать.

Подошла к окну, треснувшему и мутному, и выглянула наружу. Луг, окружавший пасеку, лежал передо мной, как выцветший гобелен: сухая, потрескавшаяся земля, редкие клочки бурьяна, торчащие, словно обломки костей, и покосившиеся улья, молчаливые свидетели былого. Где-то вдалеке, за холмом, темнел лес, его густая кромка казалась стеной, отделяющей нас от остального мира. Солнце поднималось медленно, лениво, окрашивая небо в бледно-розовый цвет, но тепла в его лучах не было. Холодный ветер гулял по лугу, поднимая облачка пыли, и я поёжилась, плотнее запахнув платье, которое всё ещё пахло потом и сыростью сарая.

«Это наш дом», — сказала я вчера Лине, и теперь эти слова звучали как вызов.

Дом? Эта развалина с дырявой крышей и безжизненным лугом? Но я знала: если я не сделаю из этого места дом, у нас с Линой не будет ничего. Ни безопасности, ни надежды. А я не могла позволить себе отчаяние. Не теперь, когда Лина смотрела на меня, как на старшую сестру, а Шайна рисковала всем, чтобы дать нам шанс.

Вернулась к лавке, взяла узелоки развязала его. Хлеб уже зачерствел ещё больше за ночь, но сушёная рыба и фляга с водой всё ещё были на месте. А под ними, завёрнутые в кусок грубой ткани, лежали семена — маленькие, сухие, как надежда, которую я пыталась сохранить в своём сердце. Клевер, горчица… Я провела пальцами по крошечным зёрнышкам, чувствуя их шершавую поверхность. Они были моим оружием против этой пустыни. Но без воды они так и останутся мёртвыми.

Я вздохнула, завязала узелок и положила его обратно. Прежде чем что-то сеять, нужно найти воду. Без неё всё бесполезно. Пчёлы, если они ещё живы в этих развалинах ульев, тоже не выживут без цветов. А цветы не вырастут на этой сухой, как кость, земле.

Я посмотрела на Лину, всё ещё спящую, и решила не будить её. Пусть отдыхает. Я справлюсь сама.

Первым делом направилась к печи. Она стояла в углу хижины, заваленная обугленным кирпичом и покрытая сажей, как старуха, забытая всеми. Я присела на корточки, отодвинув несколько камней, и осмотрела её. Печь была в плачевном состоянии: дверца очага заржавела и перекосилась, внутри зияли трещины, а дымохода не было в помине. Я попыталась открыть дверцу, но она скрипнула так жалобно, что я оставила эту затею. Готовить на этой печи было невозможно — она развалилась бы при первой же попытке развести огонь. Придётся искать другой способ.

Я вышла из хижины, огляделась. У стены, под кучей сухих веток, я заметила несколько обломков досок и пару камней, которые могли бы послужить основой для кострища. Я перетащила их на открытое место, подальше от хижины, чтобы искры не попали на сухую солому или брёвна. Камни были тяжёлыми, и мои руки, всё ещё слабые после болезни, дрожали от усилия, но я стиснула зубы и продолжила. Упрямство — это всё, что у меня было.

Сложив камни в круг, я собрала немного сухой травы и веток, которые нашла неподалёку. Огнива в хижине не было, но я вспомнила, как Антон однажды учил меня разводить огонь с помощью кремня и куска железа. Я обыскала хижину и нашла ржавый обломок ножа, завалявшийся в углу, и гладкий камень, который, возможно, когда-то использовали для заточки. Это было неидеально, но лучше, чем ничего.

Вернулась к кострищу, села на корточки и начала чиркать камнем по железу, надеясь высечь искру. Первые попытки были тщетными — руки дрожали, а искры либо не появлялись, либо тут же гасли, не успев коснуться травы. Я выругалась про себя, чувствуя, как раздражение нарастает. В моём прошлом мире всё было проще: спички, газовая плита, электрический чайник… А здесь — камни, сырость и упрямство.

Наконец, после десятка попыток, искра попала в сухую траву, и тонкая струйка дыма поднялась вверх. Я наклонилась, осторожно раздувая пламя, и через несколько минут маленький костёр затрещал, пожирая ветки. Я выдохнула, чувствуя, как пот стекает по вискам. Это была маленькая победа, но она придала мне сил.

Теперь нужно было осмотреть угодья. Потушив огонь, я встала, отряхнула руки и пошла к ульям, которые стояли в нескольких шагах от хижины. Их было около десятка, но большинство выглядели так, будто их не трогали годами, хотя ещё недавно я, то есть Мариса, ухаживала за ними. Но буквально несколько месяцев бездействия уничтожили всё то немногое, что ещё оставалось. Ветер и засуха добили всё. Доски потрескались, краска облупилась, а некоторые улья были перевёрнуты, словно кто-то в ярости бил по ним. Я подошла к ближайшему, осторожно приподняв крышку. Внутри было пусто — только несколько мёртвых пчёл, застывших в углу, да обломки старых сот, покрытых пылью. Запах воска, слабый и горьковатый, всё ещё витал внутри, и я почувствовала укол ностальгии. Это было так похоже на наш сад в Петербурге, на те дни, когда я с Антоном проверяла улья, а Соня бегала рядом, напевая песенки.

Я перешла к следующему улью, затем к третьему. В одном из них я услышала слабое гудение — пчёлы. Живые. Немного, но они были. Я закрыла крышку, боясь потревожить их, и сердце моё забилось быстрее. Если пчёлы ещё живы, значит, есть надежда. Но им нужны цветы, нектар, а для этого — вода.

Я отошла от ульев и прошлась по лугу, внимательно осматривая землю. Она была твёрдой, как камень, с глубокими трещинами, из которых торчали сухие корни. Я присела, взяла горсть земли и растерла её между пальцами. Пыль, песок, почти ничего живого. Но я знала, что клевер и горчица, которые дала Шайна, могут расти даже на бедной почве, если дать им воду. А с цветами вернутся пчёлы, с пчёлами — мёд. А мёд — это не только еда, но и деньги. Деньги, которые могут освободить нас с Линой от барона.

Я достала из узелка мешочек с семенами и прикинула, где лучше начать. Участок ближе к хижине был чуть менее сухим — там, где тень от дубов защищала землю от палящего солнца. Решила, что начну с небольшого клочка, чтобы проверить, приживутся ли семена. Но без воды это было бесполезно. Шайна упоминала, что источники пересохли, но я не могла поверить, что в таком густом лесу, который начинался за лугом, нет ни одного ручья. Пчёлы ведь как-то выживают, значит, вода где-то есть.

Я вернулась в хижину, чтобы взять что-то для воды. В углу, среди мусора, я нашла старое ведро — ржавое, с погнутой ручкой, но целое. Оно было лёгким и вместительным. Я также взяла с собой корзинку, найденную тут же, — вдруг удастся найти что-то съедобное в лесу. Лина всё ещё спала, и я решила не будить её. Я нацарапала угольком на куске коры: «Ушла в лес, скоро вернусь. Не бойся», и положила кору рядом с ней.

Вышла из хижины, держа ведро в одной руке и корзинку в другой. Луг был тихим, только слабое гудение пчёл доносилось из одного улья. Я вдохнула прохладный утренний воздух, пахнущий пылью и хвоей, и направилась к лесу. Его тёмная кромка казалась пугающей и манящей, как дверь в неизвестность.

Лес встретил меня прохладой и тишиной, нарушаемой шорохом листвы и пением птиц. Деревья, старые и высокие, с мшистыми стволами, стояли плотно, и солнечный свет едва пробивался сквозь кроны. Земля была усыпана иголками и шишками, которые хрустели под башмаками. Я шла осторожно, прислушиваясь, боясь, что кто-то следит за мной.

Мои знания о травах, накопленные за годы ухода за садом, начали пробуждаться, смешиваясь с памятью Марисы. Я остановилась у куста с красными ягодами, похожими на бруснику. Сорвала одну, растерла между пальцами — запах терпкий, знакомый. Попробовала: кислая, но съедобная. Я собрала горсть и положила в корзину, решив, что это добавит вкуса нашей еде.

Дальше я заметила пучок дикого лука, его зелёные перья торчали из-под корней дуба. Я выдернула несколько стеблей, чувствуя, как их резкий запах щиплет глаза. Это было лучше, чем ничего. Добавила лук в корзину, радуясь, что ужин станет менее пресным.

Пройдя ещё немного, я наткнулась на грибы у подножия сосны — маленькие, с коричневыми шляпками, похожие на подберёзовики. Я присела, осмотрела их: запах грибной, без горечи, осторожно сорвала и проверила — срез не темнел. Значит, съедобные. Сорвала несколько, стараясь не повредить грибницу, и положила в корзину. Ещё я нашла пару корней пастернака — их белые корешки торчали из земли, и я выкопала их палкой. Это было негусто, но для первого дня — удача.

Я продолжала идти, оглядывая землю и деревья. Где-то должен быть ручей. Пчёлы не живут без воды, а их гудение я слышала утром. Я прислушивалась, но лес молчал, только ветер шелестел в кронах, да ворона каркала вдалеке.

Через полчаса, когда ноги уже начали ныть, я остановилась у валуна, покрытого мхом. За ним, в низине, я заметила тропинку, ведущую вниз. Сердце забилось быстрее — такие тропы часто ведут к воде. Я ускорила шаг, чувствуя, как надежда разгорается.

И вот я услышала его — слабое журчание. Побежала, не обращая внимания на ветки, цепляющиеся за платье, и остановилась у маленького ручья, текущего между камней. Вода была прозрачной, холодной, с запахом мха. Я опустилась на колени, зачерпнула ладонью и попробовала — чистая, чуть сладковатая. Это было спасением.

Поставила ведро и начала набирать воду, чувствуя, как брызги оседают на руках. Ручей был небольшим, но его хватит для полива, если таскать воду каждый день. Это будет тяжело, но я справлюсь. Обязательно справлюсь.

Я наполнила ведро до половины, понимая, что полное будет слишком тяжёлым. Корзинка с ягодами, луком, грибами и корнями лежала рядом, и я уже прикидывала, как сварю их на костре, когда услышала шорох за спиной. Не ветер, не птица — шаги. Тяжёлые, уверенные, с хрустом веток.

Я замерла, сердце ухнуло в пятки.

Медленно-медленно обернулась.

Передо мной стоял мужчина. Высокий, выше меня на голову, с широкими плечами и мускулистыми руками, выпирающими из-под закатанных рукавов льняной рубахи. Его лицо было угрюмым, суровым: резкие скулы, прямой нос, тёмные брови, нахмуренные так, что между ними залегла складка. Глаза — тёмные, почти чёрные, с холодным, пронизывающим взглядом. Волосы, тёмно-русые, с сединой на висках, были стянуты в короткий хвост, но пряди выбились, падая на лоб, что лишь усиливало его суровый вид. Щетина покрывала подбородок, а на шее тянулся шрам, тонкий и белёсый, словно след от ножа. Его одежда — потёртая кожаная куртка, тёмные штаны, заправленные в сапоги, покрытые грязью, — говорила о жизни в лесу, а за поясом висел нож с костяной рукоятью, поблёскивающий в лучах солнца.

Он стоял неподвижно и смотрел на меня, не говоря ни слова. Его присутствие было подавляющим, как будто лес воплотился в этом человеке — молчаливый, дикий, полный скрытой силы. Я почувствовала, как страх сковывает горло, но в его облике — в этой сдержанной мощи, в глазах, где за холодом пряталась тень боли, — было что-то притягательное.

Ксавье. Лесничий. Я узнала его, хотя никогда не видела. Шайна описывала его так: угрюмый, нелюдимый, с взглядом, что смотрит в душу. Но она не сказала, что он… красив. Не как принц из сказок, а как буря или старый дуб, что стоит веками, не сгибаясь под ветром.

Я замерла, прижимая к себе ведро. Ксавье смотрел на меня, его тёмные глаза словно буравили насквозь, и я чувствовала, как страх сковывает горло. Он был лесничим, человеком барона, и одно его слово могло отправить нас с Линой обратно в лапы Хильды.

Однако в его взгляде я почему-то не заметила злобы. И это удерживало меня от того, чтобы броситься наутёк.

— Кто ты? — спросил он продирающим до мурашек суровым низким голосом.

Он не двигался, но его присутствие заполняло всё пространство вокруг, будто лес сам говорил через него.

Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в руках. В голове метались обрывки мыслей. Он может доложить барону. Он знает Шайну.Он меня сдаст... Но я не могла позволить страху взять верх. Нужно было как-то выкручиваться.

— Я… Мариса, — выдавила я. — Из деревни… той, что за холмами. Пришла за водой, — кивнула на ведро, надеясь, что мой голос звучит убедительно, хотя ложь жгла язык.

Ксавье прищурился, его брови сдвинулись ещё сильнее, и я почувствовала, как пот стекает у меня по спине. Лесничий шагнул ближе, и я невольно отступила, чуть не споткнувшись о корень. Ведро качнулось, вода плеснула на подол платья, холод пробрал до костей.

— Из деревни, говоришь? — он склонил голову, будто разглядывая диковинную птицу. — Далековато забралась для воды. В той деревне колодцы есть.

Вроде бы говорил спокойно, но будто бы с каким-то подтекстом — не угроза, а скорее… предупреждение. Он знал, что я вру, или, по крайней мере, подозревал.

Я заставила себя выпрямиться, хотя колени дрожали.

— Колодцы пересохли, — ответила я, цепляясь за первую пришедшую в голову мысль. — Засуха… Вы же знаете. Вода нужна, чтобы… поливать огород.

Он молчал, глядя на меня так, будто видел каждую мою мысль. Его глаза, тёмные и глубокие, как лесной омут, пугали и притягивали одновременно.

— Огород, значит, — наконец сказал он, и уголок его губ чуть дрогнул, будто он сдерживал усмешку. — А это что? — он кивнул на корзинку, где лежали ягоды, лук, грибы и корни пастернака.

— Собирала, что нашла, — ответила, стараясь не отводить взгляд. — Еда в деревне тоже кончается.

Ксавье хмыкнул, но не стал спорить. Он подошёл к ручью, присел на корточки и зачерпнул воду ладонью, поднеся её к губам. Его движения были плавными, уверенными, как у человека, который привык жить в лесу и не боится ни зверей, ни людей. Я смотрела на него, пытаясь понять, кто он — угроза или возможный союзник.

— А ты кто? — спросила я, решив, что нападение — лучшая защита. — Ты и есть тот самый загадочный лесничий?

Его рука замерла у губ, и он медленно повернул голову, глядя на меня с лёгким удивлением.

— В чём же моя загадка? — усмехнулся, вытирая руку о штаны и поднимаясь.

— Это ты мне лучше скажи.

— Никаких загадок у меня нет. Меня зовут Ксавье. И, да, я — лесничий. Приглядываю за лесом. И за теми, кто в него ходит.

Последние слова прозвучали с лёгким намёком, и я почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Я не ворую, если ты об этом, — сказала я твёрдо. — Только вода и немного трав. Это ведь не запрещено?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я почувствовала, как тепло поднимается к щекам. Не от страха — от чего-то другого, чего я не ожидала. Его суровость, его сдержанность, даже его шрам на шее — всё это странным образом притягивало.

Я отогнала эту мысль, сердясь на себя. Сейчас не время для глупостей.

— Не запрещено, — наконец сказал Ксавье. — Но странно. Молодая деву одна, в лесу... — он сделал паузу. — Если тебе нужна помощь, можешь сказать мне.

— Мне не нужна помощь, — ответила я, хотя слова дались с трудом. — Только вода. И… может, совет. Где ещё можно найти воду поближе?

Он смотрел на меня, и я почти видела, как он прикидывает, верить мне или нет. Наконец, он кивнул на ручей.

— Этот ручей — лучший в округе. Чистый, не пересыхает. Но таскать воду далеко — не дело. Если у тебя огород, как ты говоришь, копай канаву отсюда. Вода сама пойдёт.

Я кивнула, стараясь запомнить его слова. Это был дельный совет.

— Спасибо, — сказала тихо, опуская взгляд. — Я… пойду тогда.

Я подняла ведро, чувствуя, как его тяжесть оттягивает руку, и повернулась, чтобы уйти.

Но его голос остановил меня.

— Мариса, — позвал он, и я замерла, не оборачиваясь. — Будь осторожна. Лес — не единственная опасность в этих краях.

Я обернулась, встретив его взгляд.

— Знаю, — ответила тихо. — Спасибо, Ксавье.

Он промолчал, но ещё долго смотрел мне вслед. Я буквально физически чувствовала его взгляд на спине, пока не скрылась за деревьями.

Я пробиралась через лес, сжимая ручку ржавого ведра, которое оттягивало руку, будто свинцовое. Корзинка с моей лесной добычей — ягодами, диким луком, грибами и корнями пастернака — болталась на локте, натирая кожу. Усталость гудела в теле, хотя я только недавно отдыхала. Но, похоже, слабость после болезни ещё долго будет напоминать о себе. А меж тем я не могла себе позволить расслабиться. Отдохну когда-нибудь потом. Когда удостоверюсь, что все опасности позади. Вот только когда это случится?.. Неведомо.

Солнце уже поднялось выше, прогоняя утренний туман, и луг впереди показался мне чуть менее угрюмым. Хижина стояла на своём месте. Я поставила ведро у порога, перевела сбившееся дыхание и вошла внутрь.

Лина сидела на лавке, прижимая к груди записку, которую я оставила. Её глаза, огромные и встревоженные, тут же нашли меня. Она вскочила и быстро подбежала ко мне.

— Мариса! Ты вернулась! — её голос дрожал от радости и беспокойства.

Я улыбнулась, хотя усталость тянула уголки губ вниз.

— Конечно, вернулась. Думала, успею к твоему пробуждению.

— Где ты была?

— Ходила за водой и нашла ещё кое-что, — я подняла корзинку, показывая малышке содержимое. — Сегодня у нас будет настоящий пир.

Лина робко заглянула в корзину. Её нос сморщился от резкого запаха лука, но она тут же улыбнулась, увидев ягоды.

— Это брусника? — спросила она, ткнув пальцем в красные ягодки.

— Похоже на неё, — ответила я, ставя корзину на стол. — И грибы, и лук, и даже пастернак. Сварим похлёбку, а ягоды оставим на десерт. Как тебе?

Её глаза загорелись, и она кивнула так энергично, что косички запрыгали. Я почувствовала, как тепло разливается в груди. Ради этой улыбки стоило тащить тяжёлое ведро через лес.

— Поможешь мне? — спросила я, выходя к кострищу, которое сложила утром.

Лина тут же выбежала за мной, неся пучок сухих веток, которые нашла в углу хижины. Я разожгла огонь, снова высекая искры кремнем и ржавым обломком ножа. Пламя занялось быстро, потрескивая и разгоняя утренний холод.

Я поставила на камни старый котелок и налила в него воду из ведра. Пока вода грелась, я с Линой принялась чистить добычу. Пастернак был твёрдым, с грязными корешками, но я срезала кожуру обломком ножа, а Лина, морща нос, помогала отмывать корни в остатках воды. Грибы я разрезала на кусочки, отбрасывая червивые части, а лук мелко порубила, чувствуя, как глаза щиплет от его резкого запаха.

— Пахнет, как у Шайны на кухне, — сказала Лина, глядя, как я бросаю лук в котелок. — Только лучше.

Я рассмеялась:

— Это потому, что мы готовим с любовью, — подмигнула я. — А Шайна, наверное, готовила для Хильды, вот и вкус был не тот.

Лина хихикнула, и этот звук был как музыка. Я бросила в котелок пастернак и грибы, добавила щепотку соли из узелка Шайны и размешала деревянной ложкой, которую нашла среди хлама. Похлёбка булькала, распространяя аромат, который, хоть и был простым, казался роскошью после чёрствого хлеба и сушёной рыбы. Ягоды мы оставили в корзине — их мы съедим позже.

Пока похлёбка варилась, я присела рядом с Линой у костра, глядя на языки пламени.

— Лина, — начала я, — мы с тобой теперь здесь хозяйки. Эта пасека — наш дом. И я хочу, чтобы она ожила. Мы посадим цветы — клевер, горчицу, может, потом найдём лаванду. Пчёлы вернутся, и у нас будет мёд.

Лина посмотрела на меня, её глаза блестели от огня и любопытства:

— И мы сможем его продавать?

— Да, милая, — кивнула я. — За мёд можно выручить хорошие деньги. А деньги нам пригодятся. Для многого.

Она задумалась и почему-то погрустнела:

— А если не получится? — спросила она тихо.

Я погладила её по голове, чувствуя, какие мягкие у неё волосы.

— Получится. Обязательно получится, — сказала я уверенно. — Мы с тобой обязательно справимся. Обещаю.

Она улыбнулась, и я почувствовала, как моя решимость крепнет. Мы не просто выживем. Мы построим здесь новую, лучшую жизнь.

Похлёбка сварилась, и я разлила её в две глиняные миски. Они были треснувшими, но по крайней мере ещё держали влагу и были пригодны для еды. Мы с Линой ели медленно, смакуя каждый глоток. Грибы давали насыщенный вкус, пастернак — лёгкую сладость, а лук — остроту. Ягоды мы разделили поровну.

Лина, заметив, как морщусь от кислых ягод, засмеялась:

— Ты как будто Хильду увидела!

Я улыбнулась её шутке, хотя это было не очень-то смешно. Наверняка в поместье барона уже обнаружили нашу пропажу. И как скоро нас найдут — только вопрос времени…

После еды мы сидели у костра, пока солнце не поднялось выше, согревая луг. Я чувствовала, как силы возвращаются, хотя тело всё ещё ныло. Лина, наоборот, оживилась, её щёки порозовели, и она начала задавать вопросы о пчёлах, цветах и мёде. Я рассказывала всё, что знала из своей прошлой жизни, смешивая это с обрывочными воспоминаниями Марисы.

Когда солнце стало припекать, я поняла, что пора приниматься за работу. Лина всё ещё была полна энергии, и я решила, что мы начнём с уборки в хижине, а потом займёмся землёй.

— Пойдём, милая, — сказала я, вставая. — Сначала приведём дом в порядок, а возьмёмся за грядки.

Лина вскочила, готовая помогать. Мы вернулись в хижину, и я снова поморщилась от запаха сырости и плесени. Я взяла наш импровизированный веник из веток и начала подметать остатки мусора, а Лина собирала листья и мелкие обломки.

— Надо заделать щели в стенах, — пробормотала я, осматривая брёвна. — Иначе зимой мы замёрзнем.

Лина кивнула. Я нашла несколько кусков сухой глины у печи и смешала их с водой из ведра, добавив немного соломы, чтобы получилась липкая и достаточно прочная при высыхании масса. Это была примитивная замазка, но я вспомнила, как Антон когда-то чинил сарай на даче, смешивая глину с песком и мелкими камушками. Я решила, что солома тоже сгодиться для такого случая. Показала Лине, как размазывать глину по щелям, и она с энтузиазмом взялась за дело, нанося смесь пальцами.

— Как будто лепим пироги! — хихикнула она, и я улыбнулась, несмотря на усталость.

Печь, однако, была проблемой посерьёзнее. Я присела рядом, осматривая её. Попробовала вытащить один кирпич, но он раскрошился в руках, подняв облако сажи. Печь нужно было перекладывать заново, но без новых кирпичей, глины и инструментов это было невозможно. Я вздохнула, понимая, что пока придётся готовить на костре, а печь оставить до лучших времён.

— Лина, как успехи? — поинтересовалась я, подходя к малышке.

— Отлично! — бодро сообщила она. — Это проще простого!

— Ты просто умница. Давай я тебе помогу. Вдвоём быстрее будет.

И мы вместе взялись замазывать щели. Несмотря на все старания Лины, получалось у неё не очень аккуратно, но я, конечно, не думала ругаться. Просто слегка подправила там, где ещё оставались зазоры. Таким образом мы прошлись по всему периметру хижины. Там, где щель обнаруживалась высоко, иногда под самым потолком, я вставала на лавку, чтобы дотянуться, а Лина подавала мне глиняную смесь.

Закончив со шпатлёвкой, я окинула взглядом получившийся результат:

— Кажется, хорошо вышло, да?

— Ага, — согласилась Лина. — Теперь не будет дуть!

— Да, теперь нам нестрашны никакие сквозняки.

Я обняла Лину за плечи и улыбнулась, хотя одновременно снова подумала о разваленной печи, без которой заморозки пережить будет сложно. Но это ещё могло обождать.

— Надо заняться землёй, — решила я, — чтобы посадить семена.

Мы вышли на луг. Я взяла мешочек с семенами и остановилась у того самого участка под дубами, который заприметила раньше. Земля была твёрдой, как камень, с глубокими трещинами, но я знала, что клевер и горчица могут прижиться даже здесь, если подготовить почву.

— Чтобы земля ожила, её надо разрыхлить, — объяснила я Лине, взяв палку, которую использовала для копания пастернака. — И добавить что-то, чтобы она стала питательной. Компост, например.

— А что такое компост? — спросила Лина, глядя, как я втыкаю палку в землю.

— Это когда собираешь листья, траву, остатки еды, и они перегнивают, становясь пищей для земли, — ответила я. — У нас пока нет компоста, но мы можем использовать сухую траву и золу от костра.

Я показала Лине, как собирать сухую траву с луга, и мы сложили её в кучу рядом с участком. Затем я взяла горсть золы от костра, рассыпала её по земле и начала рыхлить почву палкой. Это было тяжело — палка гнулась, земля сопротивлялась, но я упрямо продолжала. Лина копировала меня, тыкая в землю другой палкой, и, хотя её усилия были слабыми, её энтузиазм придавал мне сил.

— А что ещё надо? — спросила она, вытирая пот со лба.

— Вода, — ответила я. — Без неё ничего не вырастет. И ещё… надо убрать камни и корни, чтобы семенам было легче прорасти.

Мы с Линой принялись вытаскивать мелкие камни и сухие корни, складывая их в кучу. Я вспомнила, как читала о восстановлении почвы: кроме полива и компоста, можно добавлять древесную золу для щелочности и улучшения структуры. Зола у нас была, но я также решила поискать в лесу перегной — опавшие листья и хвою, которые могли бы стать основой для компоста. Это займёт время, но без питательной почвы клевер и горчица не дадут хорошего урожая.

К полудню участок размером с небольшую грядку был разрыхлён. Я высыпала семена клевера и горчицы на ладонь, показав Лине, как их сеять: не слишком густо, чтобы растения не мешали друг другу. Мы с ней, присев на корточки, начали вдавливать семена в землю, прикрывая их тонким слоем почвы. Лина работала с такой серьёзностью, будто от этого зависела её жизнь, и я не могла не улыбнуться.

— Молодец, — похвалила я, когда мы закончили. — Теперь надо полить.

Я взяла ведро, но поняла, что воды почти не осталось — мы использовали её для похлёбки и замазки. Придётся идти к ручью. Я посмотрела на Лину, которая устало вытирала руки о платье.

— Пойдём вместе? — предложила я. — Заодно покажу тебе ручей.

Мы взяли ведро и корзину, на случай, если найдём ещё что-то съедобное, и направились в лес. Путь был уже знакомым, а с Линой рядом я чувствовала себя спокойнее. Она семенила, держась за мою руку, и болтала о пчёлах, цветах и том, как хочет попробовать мёд.

У ручья мы наполнили ведро, и я снова ощутила, как тяжело его тащить. Лина попыталась помочь, но её маленькие руки не справлялись, и вода расплескалась. Я вздохнула, вспоминая слова Ксавье о канаве. Он был прав — таскать воду вёдрами слишком тяжело, особенно если поливать грядки каждый день. Нужно было придумать, как провести воду к пасеке.

— Лина, — сказала я, когда мы вернулись и полили грядку, — лесничий говорил, что можно выкопать канаву от ручья. Тогда вода сама потечёт к нам.

— Канаву? — переспросила она, глядя на меня с любопытством. — А как?

— Надо копать узкую траншею от ручья к грядке, с небольшим уклоном, чтобы вода текла вниз, — объяснила я, вспоминая, как Антон однажды делал дренаж на даче. — Но это сложно. Нужна лопата, а у нас только палки. Кроме того, вода может впитываться частично в землю ещё до того, как доберётся до нашего поля.

Лина задумалась, а потом указала на кучу камней, которые мы вытащили из земли.

— А если камни сложить, как стенки? Чтобы вода не растекалась?

Я замерла, поражённая её идеей. Это было не идеальное решение, но могло сработать. Если выкопать траншею и выложить её края камнями, вода будет течь направленно, а не впитываться в землю.

— Умница, — сказала я, обнимая её. — Попробуем завтра. А пока будем носить воду вёдрами.

Мы вернулись в хижину, когда солнце уже клонилось к закату. Уборка, готовка и работа на грядке вымотали нас, но я чувствовала удовлетворение. Мы сделали первый шаг. Я посмотрела на Лину, которая зевала, сидя на лавке.

— Пойдём спать, милая, — сказала я, расстилая шаль. — Завтра продолжим.

Она кивнула, укладываясь рядом, и я обняла девочку, чувствуя, как её тепло прогоняет мои сомнения.

Утро встретило меня холодом. Солнце едва поднялось над горизонтом, его лучи, слабые и бледные, скользили по сухому лугу, окрашивая трещины в земле в золотистый цвет. Я потянулась, чувствуя, как ноют суставы после вчерашнего дня, полного труда. Лина ещё спала, её лицо, спокойное во сне, казалось почти счастливым. Я не стала её будить — пусть отдыхает. Вчерашний день вымотал нас обеих, а сегодня предстояло ещё больше работы.

Вышла из хижины, вдохнув резкий утренний воздух, пахнущий пылью и хвоей. Пчёлы, те немногие, что выжили в старых ульях, уже начали свой утренний танец. Сейчас мне удавалось смотреть в грядущее будущее с оптимизмом, даже несмотря на то, что до каких-либо достижений было ещё далеко. И то, что мы вчера с Линой посадили семена, едва ли приблизило нас к желанному результату. Но вот если бы нам удалось всё-таки выкопать траншею от ручья к пасеке, прогноз стал бы куда более многообещающим.

Я ещё раз хорошенько осмотрела местность. Ранее уже отметила, а сейчас дополнительно убедилась, что лес, где тек ручей, находится чуть выше пасеки. Уклон был небольшой, но сносный, чтобы вода могла течь вниз самотёком. Прикинула расстояние: от ручья до грядки около шестисот метров — не так далеко, чтобы таскать воду вёдрами было невозможно, но достаточно, чтобы канава стала спасением. Шестьсот метров траншеи — это много для двух пар рук, особенно когда одна пара принадлежит семилетней девочке, а другая — женщине, едва оправившейся от лихорадки. Однако, если осилим такой труд, он быстро окупит себя.

Стало быть, решено — берёмся за дело. Вот только для этого нужна лопата, а у нас её нет.

Я обошла хижину, внимательно осматривая каждый угол. Вчера заметила кучу хлама у задней стены, там, где фундамент осел и порос мхом. Может, там найдётся что-то полезное? Подойдя ближе, присела на корточки и начала разгребать ветки, сухую траву и куски коры. Земля под ними была влажной, пахнущей сыростью и гнилью. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое — я потянула и вытащила ржавую мотыгу. Её деревянная рукоять потрескалась, а металлическое лезвие покрылось рыжими пятнами. Я отложила находку в сторону и продолжила копаться.

Под очередной кучей веток нашлась кирка — тяжёлая, с короткой рукоятью, тоже изъеденная ржавчиной, но достаточно крепкая, чтобы разбивать твёрдую землю. Рядом лежал старый серп с погнутым лезвием, больше похожий на кусок металлолома, но я решила, что он может пригодиться для срезания бурьяна. А в самом низу, зарывшись в землю, я обнаружила потрёпанный кожаный мешочек, стянутый верёвкой.

Я развязала его, и на ладонь высыпались семена — мелкие, тёмные, с лёгким блеском, похожие на зёрна аниса, но с незнакомым запахом, резким и чуть горьковатым. Я растерла одно семечко пальцами, пытаясь вспомнить, что это может быть.

Лаванда? Нет, слишком острый аромат. Может, какая-то местная трава?.. Память Марисы молчала, а мои собственные знания о растениях тут были бесполезны. Что ж это такое, интересно? И можно ли как-то использовать? Конечно, семена могли быть старыми, непригодными для посадки, но я всё равно сунула мешочек в карман платья. Позже разберусь.

Лина проснулась, когда я вернулась в хижину. Она потирала глаза и забавно зевала, напоминая котёнка.

— Доброе утро, милая, — сказала я, стараясь звучать бодро. — Сегодня у нас большой день. Будем копать канаву.

Лина поначалу улыбнулась и легко кивнула, согласная на любую активность. Тут же встала и принялась помогать мне в приготовлении завтрака.

— Мариса, как думаешь, мы сегодня справимся с этой канавой?

Я решила, что не стану ей врать.

— Мы постараемся, но не уверена, что получится всё сделать за один день, — честно ответила я. — Главное — начать, и постепенно, шаг за шагом, всё получится. Возможно, понадобится два или… три дня.

Энтузиазма у малышки немного поубавилось, однако мой ответ её вроде бы устроил. Меня он тоже, в принципе, устраивал. Главное, чтобы прогнозы мои оправдались.

Мы быстро поели всё той же похлёбкой из даров леса. Лина морщилась от вкуса грибов, но ела молча, понимая, что другой еды пока нет. Я рассказала ей о найденных инструментах и о плане с канавой, стараясь говорить так, будто это приключение, а не изнурительная работа. Она кивала, но я всё-таки видела тень сомнения в её глазах.

Взяв мотыгу, кирку и корзину (а вдруг найдём ещё ягод или трав?), мы отправились к ручью. Лес встретил нас той же прохладой, что и вчера, но теперь я чувствовала себя чуть увереннее. Я знала, где искать воду, и у нас были инструменты. Это уже было больше, чем вчера.

У ручья я остановилась, разглядывая берег. Земля здесь была мягче, чем на лугу, но усеяна корнями и камнями. Я выбрала точку, где склон начинался, и воткнула кирку в землю, проверяя её твёрдость. Земля поддалась с трудом — корни цеплялись за металл, а камни звенели, ударяясь о лезвие. Я посмотрела на Лину, которая стояла рядом, держа мотыгу, как копьё.

— Смотри, — сказала я, показывая, как втыкать кирку. — Бей вот так, чтобы разрыхлить землю, а потом мотыгой убирай её в сторону. Только осторожно, чтобы не пораниться.

Лина кивнула и попробовала ударить мотыгой. Её маленькие руки дрожали от усилия, и земля почти не поддавалась, однако малышка упрямо продолжала. Я улыбнулась, чувствуя гордость за её старания, и взялась за кирку. Первый удар отдался в плечах болью. Я стиснула зубы и продолжила, вгрызаясь в почву сантиметр за сантиметром.

Копать в лесу оказалось адом. Корни, толстые и тонкие, цеплялись за инструменты, будто живые, не желая отпускать землю. Камни царапали руки и ломая ритм. Я то и дело останавливалась, чтобы выдернуть очередной корень или отшвырнуть камень, а Лина пыхтела рядом, пытаясь подражать мне. Её мотыга скользила по поверхности, оставляя лишь царапины, но она не сдавалась.

К середине дня мы продвинулись всего на пару метров. Траншея была неглубокой — не больше ладони в глубину и шириной с мою ступню. Я окинула взглядом проделанную работу и поняла, что первоначальный срок был весьма самонадеянным. С таким успехом мы будем копать траншею, по меньшей мере, а то и целый месяц.

Месяц… А ведь семена требуют полива уже сейчас. Не получится забыть обо всём и заниматься только канавой, нужно и другим вещам уделять время.

М-да-а…

Я вытерла пот со лба, чувствуя, как спина ноет, а руки дрожат. Лина сидела на корточках, тяжело дыша, её лицо покраснело, а платье покрылось грязью. Я поняла, что дальше так продолжаться не может — мы обе вымотались.

Кажется, Лина прочла все выводы на моём лице и поджала губы.

— Слишком медленно, да? — спросила малышка с такими несчастными глазами, будто в самом деле думала, что это она виновата в столь скромных успехах.

— Ничего страшного, милая, — я обняла её за плечи и осторожно встряхнула. — Любой, даже самый маленький шажок уже приближает к цели. Вода точит камень капелька за капелькой, и мы тоже обязательно справимся, рано или поздно.

— Как это точит? — удивилась Лина.

Я показала на ручей:

— Видишь вон ту ложбинку на большом камне внизу?

Малышка пригляделась и быстро поняла, что я имею в виду.

— Ну да, камни ведь всегда такие — неровные.

— Конечно, но ещё один становятся гладкими благодаря воде, потому что вода их шлифует. И в них иногда появляются такие вот специфические выемки — там, куда постоянно капает вода, в одно и тоже место, долго-долго. И в конечном счёте даже твёрдый камень сдаётся. Это называется упорство. А упорство сильнее обстоятельств.

— Всегда? — доверчиво спросила Лина.

Тут мне пришлось немного слукавить, и я ответила:

— Да, всегда.

И я действительно именно так и считала. Просто не стала напоминать Лине, что существуют и такие обстоятельства, которые не исправить уже ничем, никаким упорством, силой, деньгами. Эти обстоятельства были прекрасно известны и мне, Лине — она потеряла мать, а я — мужа и дочь. Но, покуда мы живы, упорство — всё, что нам остаётся. И оно в самом деле сильнее любых обстоятельств.

Мы улыбнулись друг другу понимающе.

— Пойдём, милая, — сказала я, беря девочку за руку. — Надо поесть и отдохнуть.

Лина не стала спорить и поднялась с явным облегчением. Мы вернулись к хижине, еле волоча ноги. Солнце стояло высоко, но жара не чувствовалась — лесной воздух был прохладным, а ветер, гуляющий по лугу, приносил запах сухой травы.

Я разожгла костёр и поставила котелок с водой. В корзине ещё оставались ягоды и немного дикого лука. Я добавила их в воду вместе с щепоткой соли, решив, что это будет наш обед. Запах был слабым, но лучше, чем ничего.

Мы ели молча, сидя у костра. Лина клевала носом, её веки слипались, и я поняла, что она вот-вот уснёт. Я уложила её на лавку, накрыв шалью, и она сразу свернулась калачиком, пробормотав что-то неразборчивое напоследок. Я улыбнулась, глядя на её спящее лицо, и поняла, что сама не отказалась бы прямо сейчас присоединиться к ней. Но я не могла всё бросить. Чем больше я смогу осилить за день, тем быстрее станет двигаться работа. Одна я тоже могу работать, а Лине отдых важнее, она ведь ещё ребёнок.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Я взяла кирку и снова направилась в лес. Быстро нашла нашу недокопанную траншею. Она выглядела жалко — узкая, неровная, с кучей земли и корней по краям. Но я знала, что каждый сантиметр приближает нас к заветной цели, и этой цели я непременно добьюсь.

Я решительно вонзила кирку в землю. А затем ещё, и ещё, и ещё, и ещё…

Лес вокруг темнел с пугающей быстротой, тени деревьев сливались в сплошную черноту, а слабый свет угасающего дня едва пробивался сквозь кроны. Холодный воздух кусал кожу, но пот, стекающий по вискам, говорил о том, как сильно я вымоталась. Я упрямо продолжала работать, игнорируя усталость, что сковывала мышцы, и темноту, что подкрадывалась всё ближе.

«Ещё немного, — упрямо твердила себе. — Ещё пара метров — и можно возвращаться к Лине. Хижина недалеко, доберусь как-нибудь.»

Траншея продвигалась, но, кажется, ещё медленнее, чем прежде. Или так просто казалось из-за темноты. Кирка цеплялась за корни, как за живые вены земли, и каждый раз, выдергивая её, я чувствовала, как силы уходят. Но мысль о маленькой, спящей в хижине, заставляла меня продолжать. Я не подведу её, я тут костьми лягу, если понадобится, но сделаю то, что должно.

Солнце давно скрылось за горизонтом, и лес погрузился в сумрак. Я почти ничего не видела — только смутные очертания деревьев и тёмную полосу траншеи под ногами. Глаза щипало от пота, руки дрожали, а спина ныла нещадно. Я остановилась, тяжело дыша, воткнула кирку в землю и опёрлась на неё, чтобы не упасть. Пора заканчивать. Ещё один удар — и домой.

Подняла кирку, вдохнула поглубже, замахнулась и… замерла.

Где-то в темноте хрустнула ветка. Звук был резким, отчётливым, не похожим на шорох ветра или падение шишки. Сердце ухнуло в пятки, и я вцепилась в рукоять кирки, прислушиваясь.

Тишина. Только далёкое карканье вороны да слабое журчание ручья.

Может, показалось?..

Я выдохнула, пытаясь успокоиться, однако волосы на затылке как-то предупредительно встали дыбом.

И тут снова — хруст, ближе, тяжелее.

Что-то большое двигалось в кустах, ломая ветки. Низкое, хриплое фырканье разорвало тишину. Я попятилась, вглядываясь в темноту, но увидела только тени, танцующие между деревьями.

Запах — резкий, звериный, с примесью мокрой шерсти — ударил в нос. Кабан. Дикий кабан... Тяжёлый, мощный, с клыками, которые могли вспороть меня одним движением.

Я сжала кирку, ещё дальше отступая назад, пока не упёрлась спиной в ствол сосны. Дерево никак не могло меня защитить — я была не в силах взобраться на него, а убегать от дикого кабана — совершенно бесполезное занятие.

Фырканье стало громче, и наконец я отчётливо разглядела его — тёмный силуэт, с массивной головой и торчащими ушами, двигался прямо на меня. Глаза зверя блестели в темноте, словно раскалённые угли, и я почувствовала, как наливает ноги свинцом.

— Уходи! — крикнула я, замахнувшись киркой, но голос сорвался, дрожащий и слабый.

Кабан фыркнул, ударил копытом о землю, и я поняла, что он не уйдёт. Был ли он голоден, зол или напуган — неважно. Я была для него угрозой, и он собирался атаковать.

Кабан рванулся вперёд, и я, не раздумывая, ударила его киркой. Удар пришёлся по спине зверя, но железо лишь скользнуло по жёсткой щетине, не причинив значительного вреда. Кабан взвизгнул, больше от ярости, чем от боли, и бросился снова. Я уклонилась, споткнувшись о корень, и упала на колени, выронив кирку. Она звякнула, ударившись о камень, и отлетела в сторону, исчезнув в темноте. Мой единственный шанс на спасение был утерян...

Я вскочила на ноги, сердце колотилось бешено. Кабан развернулся, его клыки блеснули в слабом свете луны, пробивавшемся сквозь кроны. Я метнулась в сторону, пытаясь пробраться к ручью, где было больше пространства, но лес был против меня — корни цеплялись за ноги, ветки хлестали по лицу. Я бежала, задыхаясь, слыша, как кабан ломится следом, его копыта молотили землю.

Влетела в небольшую прогалину. Повернулась, ища хоть что-то, чем можно отбиться. Палка, камень — всё, что угодно. Но вокруг была только грязь и мох.

Кабан выскочил из кустов, его морда была перекошена, глаза горели яростью. Я схватила горсть земли и швырнула в него, надеясь отвлечь, но это только разозлило зверя. Он ринулся на меня, и я бросилась в сторону, но нога подвернулась на скользком камне.

Боль пронзила лодыжку, я вскрикнула и рухнула на землю, прямо у ручья. Кабан был в двух шагах, его дыхание обжигало, и я поняла, что это конец. Я зажмурилась, прижавшись к земле, ожидая смертельного удара.

Но вместо клыков раздался резкий свист, а затем глухой удар и визг кабана.

Я открыла глаза, но в темноте видела лишь силуэт. Кто-то высокий и широкоплечий метнулся между мной и зверем. Сталь блеснула, и кабан взревел, отступая. Я слышала хрип, треск веток, звуки борьбы. Фигура человека двигалась быстро, уверенно, и я уловила отблеск ножа в его руке. Ещё один удар, и кабан, визжа, рухнул на бок, дёргая ногами. А затем всё стихло, только тяжёлое дыхание незнакомца нарушало тишину.

Не в силах пошевелиться, я так и лежала на земле. Сердце колотилось, а лодыжка пульсировала болью. Фигура повернулась ко мне, и я разглядела знакомые черты — резкие скулы, тёмные глаза, шрам на шее. Ксавье.

— Цела? — прозвучал его мощный голос.

Лесничий присел рядом со мной, вытирая нож о рукав куртки. Кровь на лезвии блестела в лунном свете.

Я молча кивнула, но слова застряли в горле. Он спас меня. Но как оказался здесь?

Попыталась встать, и тут лодыжку прострелило болью, и я поморщилась, схватившись за ногу.

— Не двигайся, — сказал Ксавье, его рука легла мне на плечо, твёрдая, но удивительно осторожная. — Дай посмотрю.

— Я в порядке, — выдавила с трудом. — Немного отдышусь и… встану.

Он не ответил, ощупал мою лодыжку быстрыми, уверенными движениями. Я вздрогнула от его прикосновения — не от боли, а от того, как тепло его пальцев контрастировало с холодом ночи. Ксавье нахмурился.

— Не сломана, но похоже на вывих, — заключил он и, не говоря больше ни слова, наклонился, подхватил меня на руки и совершенно спокойно поднялся во весь рост, будто я весила не больше пушинки.

— Эй, постой! — запротестовала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я сама дойду! Поставь меня!

Ксавье даже не взглянул на меня, продолжая идти. Его руки были сильными, тёплыми, и я невольно прижалась к его груди, чувствуя запах кожи, хвои и чего-то ещё, терпкого, как лес после дождя. Мой протест звучал слабо, и я знала, что он это чувствует.

— Куда ты меня несёшь? — спросила я, пытаясь выиграть время. Я не могла сказать ему, что живу на пасеке — ведь я солгала, что из деревни. Надо было придумать что-то, чтобы не выдать себя. — Я… мне тут недалеко. Я сама доберусь. Поставь меня!

— Перестань, — оборвал Ксавье. — С таким вывихом ты шагу сделать не сможешь.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он продолжал идти, уверенно шагая через лес, словно знал дорогу лучше меня. Я пыталась придумать, что сказать, как объяснить, но мысли путались. Его близость, его тепло, его спокойная уверенность сбивали меня с толку. Я должна была бояться его — он лесничий барона, он мог сдать меня Хильде, — но страх утонул в странном чувстве доверия, которое я не могла объяснить.

Лес начал редеть, и я вдруг поняла, что мы выходим к лугу. К моему лугу. К пасеке. Тёмные силуэты ульев проступили в лунном свете, а хижина, покосившаяся и жалкая, стояла впереди. Ксавье направился прямо к ней, не сбавляя шаг.

— Постой! — выдохнула я, хватая его за рукав. — Как ты… Откуда ты знаешь, где я живу?

Он остановился, посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень улыбки — едва заметная, но тёплая.

— Я лесничий, Мариса, — сказал он тихо. — Я знаю этот лес лучше, чем ты думаешь. И знаю, что никто из деревни не стал бы копать канаву в темноте, рискуя нарваться на кабана. Может, прекратишь уже геройствовать и просто примешь помощь?

Ксавье шагал через луг, неся меня на руках. Его шаги были широкими, уверенными, но удивительно мягкими, словно он боялся потревожить мою больную ногу. Лунный свет серебрил его лицо, высвечивая резкие скулы и тень шрама на шее, а я, несмотря на боль и страх, не могла не заметить снова, как суровы и красивы его черты.

Дверь хижины скрипнула, когда Ксавье толкнул её плечом, и мы вошли внутрь. Внутри было темно. Лина спала на лавке, укутанная в шаль, её маленькое тело свернулось калачиком, а русые косички разметались по грубым доскам. Но скрип двери разбудил её. Она резко вскочила, её глаза, огромные и полные тревоги, метнулись к нам.

— Мариса! — вскрикнула она, спрыгивая с лавки и бросаясь ко мне. — Что случилось? Ты… ты… ты ранена?

Слёзы уже блестели в её глазах, и она вцепилась в мой рукав, будто боялась, что я растворюсь. Я попыталась улыбнуться, хотя лодыжка пульсировала болью.

— Всё хорошо, Лина, — прошептала я, протягивая руку, чтобы погладить её по голове. — Просто… немного подвернула ногу. Ничего страшного.

Ксавье молча опустил меня на лавку, осторожно и бережно. Его руки задержались на моих плечах чуть дольше, чем нужно, и я почувствовала тепло, которое пробежало по коже, несмотря на холод ночи. Лина, всхлипывая, прижалась ко мне.

— Ты ведь не умрёшь, Мариса? Ты ведь не умрёшь?.. — твердила она, продолжая плакать

— Конечно нет, милая. Всё правда хорошо, Лина, — повторила я, стараясь звучать уверенно, хотя боль в лодыжке напоминала о себе при каждом движении и даже вдохе. — Я просто споткнулась.

— Не плачь, Лина, — сказал Ксавье, его низкий голос вдруг зазвучал необычайно мягко. Лесничий присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз девочки. — Мариса цела, я о ней позабочусь. Но мне нужна твоя помощь. Найди-ка чистую тряпицу, покрепче. Сможешь?

Лина шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом и кивнула. Она метнулась к углу хижины, где лежали наши скудные пожитки, и принялась рыться в куче тряпья. Её движения были торопливыми, почти паническими, и я почувствовала укол вины за то, что напугала её.

Ксавье тем временем опустился рядом со мной на лавку, его пальцы осторожно ощупали мою лодыжку. Я замерла, но не от боли, а от того, как аккуратно он действовал, несмотря на свой нелюдимый, даже немного устрашающий вид. Его брови нахмурились, глаза сосредоточенно изучали мою ногу, но при этом спина оставалась совершенно прямой, как у человека, привыкшего держать себя с достоинством. Даже в этой убогой хижине, среди грязи и соломы, он выглядел так, будто пожаловал на ужин к королевской чете.

— Перелома нет, — подтвердил Ксавье свой прежний вердикт. — Но вывих серьёзный. Надо вправить и зафиксировать, чтобы не стало хуже.

Вернулась Лина с куском какой-то ткани.

— Вот. Подойдет?.. — спросила она робко.

Ксавье взял лоскут, попробовал растянуть, а затем кивнул, одобряя её выбор.

— Придётся потерпеть, — предупредил он, глядя мне в глаза. — Будет больно.

— Я не боюсь боли, — ответила ему, храбрясь намного сильнее, чем сама себя ощущала.

— Значит, справишься, — заключил Ксавье. — Я постараюсь действовать быстро. А пока вдохни поглубже и лучше не смотри, — он повернулся к Лине и добавил: — Тебе тоже не стоит смотреть и на всякий случай зажми уши.

Лина сделала, как велел Ксавье, и я тоже решила его послушаться — глубоко-глубоко вдохнула, стиснула зубы.

— Готова? — спросил лесничий.

Я кивнула.

Он взялся обеими руками за мою стопу и лодыжку, а затем одним резким движением вправил сустав. Я не смогла сдержать сдавленный вскрик. Острая боль моментально пронзила ногу, но тут же отступила, сменившись тупой стихающей пульсацией. Лина ахнула, её глаза снова наполнились слезами. Она отняла ладошки от ушей, бросилась ко мне и схватила мою руку.

— Мариса! Тебе больно?! — она смотрела то на меня, то на Ксавье, будто ожидая, что он сделает ещё хуже.

— Уже нет, милая, — выдохнула я, сжимая её пальцы. — Уже намного лучше. Честно.

Лесничий в этот момент плотно забинтовывал мою ногу, накладывая полоску ткани максимально туго. Однако я не ощущала дискомфорта от его движений — он проделывал всё удивительно ловко, будто уже миллион раз оттачивал каждый жест.

— Но как же ты так… что произошло? — несмотря на все мои старания, Лина вновь всхлипнула. — Почему ты упала?

Я замялась, чувствуя, как горло сжимается от необходимости лгать. История с кабаном напугала бы малышку до смерти, а я не хотела видеть страх в её глазах. Бросив быстрый взгляд на Ксавье, я без слов попросила его меня поддержать.

— Хотела закончить нашу траншею побыстрее, — начала я, стараясь говорить ровно. — Но солнце быстро село. В темноте я споткнулась о корень и подвернула ногу. К счастью, Ксавье оказался рядом и помог мне добраться до дома.

Лесничий глянул на меня недоверчиво, его густые брови чуть приподнялись, но он не стал возражать.

— Именно так, — сказал он спокойно. — Но в следующий раз лучше не бродить по лесу в темноте.

Лина шмыгнула носом, глядя на него с подозрением, но потом перевела взгляд на меня, и её лицо смягчилось. Она поверила. Я выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Лина, — сказал Ксавье, вставая и отряхивая руки. — Сможешь приготовить чай? У меня есть травы, они помогут Марисе восстановиться. — Он вытащил из кармана куртки маленький кожаный мешочек и протянул его девочке. — Это ромашка и мята. Завари в горячей воде, но не кипяти слишком долго, чтобы не потерять свойства.

Ксавье также снял с пояса кожаную флягу и тоже передал Лине. Видимо, там была вода. Лина кивнула, взяла оба предмета и, бросив на меня ещё один встревоженный взгляд, выбежала на улицу. Дверь скрипнула за ней, и мы с Ксавье остались одни.

Он ещё раз проверил, как наложена повязка и, кажется, остался доволен. Затем встал и прошёлся по хижине, осматриваясь по сторонам. Я наблюдала за ним, не в силах отвести взгляд. Его спина оставалась прямой, даже когда он наклонялся, а манера говорить — чёткая, без грубости, свойственной крестьянам или слугам барона, — выдавала в нём человека, который не всегда был лесничим.

Кто же он на самом деле? И почему скрывается в лесу?..

Его острый взгляд скользнул по потрескавшимся стенам, замазанным глиной, по разваленной печи, по жёсткой лавке, служившей нам с Линой постелью. Брови Ксавье сдвинулись к переносице, но вслух он ничего не сказал.

— Спасибо, — тихо поблагодарила я, чувствуя, как неловкость сжимает горло. — Ты… спас мне жизнь.

Он посмотрел на меня, внимательно и беспристрастно.

— Не за что, — ответил, отводя взгляд. — Может, теперь я заслужил порцию правды?

— О чём ты? — спросила я, хотя и так уже поняла, на что он намекает.

— Ты не живёшь в деревне, хотя при первой встрече заверила меня в этом. И с тобой девочка, которая зовёт тебя по имени. Значит, не дочь. Кто же вы такие? И почему решили поселиться здесь?

Я замерла. Сердце пропустило удар. При этом пульс забарабанил по вискам, а мысли разбежались в разные стороны.

Ксавье вроде бы не угрожал, но он требовал правды. И, наверное, имел на это право.

Я сглотнула, пытаясь собраться с духом. Лгать человеку, который рисковал ради меня жизнью, было бы подлостью. Но и открыться полностью было страшно — что, если он донесёт барону? Что, если он не так прост, как кажется?

— Ксавье, — начала осторожно, — я… правда не из деревни. Мы с Линой сбежали. От барона Гельмута. Я когда-то работала здесь, на пасеке, а затем стала работать в его имении, когда началась засуха. А Лина… она сирота, её тоже держали в имении, заставляли работать. Хильда, экономка, била её, издевалась. Я не могла этого вынести. Мы ушли, чтобы начать новую жизнь.

Я замолчала, наблюдая за его реакцией. Лицо Ксавье оставалось непроницаемым, но он слушал внимательно, не перебивая. И я продолжила, чувствуя, как слова вырываются сами собой:

— Хочу восстановить пасеку. Посадить медоносы, вернуть пчёл. Мы с Линой можем жить здесь, если никто не узнает. Барону нет дела до этих угодий, они больше ничего не стоят. Но я знаю, что при должном уходе всё можно восстановить. Если постараться, если приложить усилия. И мы будем стараться. Только, прошу тебя, Ксавье, не говори никому. Не выдавай нас барону.

Он молчал, его взгляд скользил по хижине, задерживаясь на груде золы у печи, на скудных пожитках. Наконец, вздохнул, и его голос стал тише:

— Ты выбрала трудный путь, Мариса. Пасека… Это не просто цветы и пчёлы. Засуха истощила эти земли.

— Мы копаем канаву, — возразила я, чувствуя, как во мне вспыхивает упрямство. — Вода будет.

Ксавье посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень удивления, смешанного с уважением.

— А ты упрямая, — сказал он, и уголок его губ дрогнул, будто он сдерживал улыбку. — Вот только иногда упрямство до добра не доводит.

Я нахмурилась:

— У меня нет иного выбора. Если нас найдут, а нас непременно когда-нибудь найдут, заставят вновь работать в имении на барона. И уже вряд ли появится ещё один шанс спастись. Нас сгноят на тяжёлой работе. Но если успеем запустить пасеку и снова получить мёд, сможем скопить денег и выкупить наш долг у барона — и мой, и Лины.

— В таких условиях, как здесь, — он указал жестом на хижину, — вы погибнете быстрее, чем осуществится этот план. А копать канаву с повёрнутой ногой не очень-то эффективно.

— Через пару дней поправлюсь, — твёрдо стояла я на своём. — И снова возьмусь за дело.

— А что ты будешь делать, если пересохнет и этот ручей? — спросил Ксавье. — От засухи пострадали многие источники воды.

Я открыла рот, собираясь возразить. Но внушительных аргументов у меня не нашлось.

Ксавье хмыкнул:

— Если так пойдёт, то эта засуха добьёт нас всех.

— Но ведь когда-то всё было иначе, — пробормотала я задумчиво. — Медовые угодья цвели и благоухали. Ты ведь лесничий, Ксавье. Ты наверняка задумывался, почему так случилось?

Он резко отвернулся, как будто я задела что-то, о чём он не хотел говорить.

— Понятия не имею, — отрезал Ксавье. — Не всё можно объяснить. А некоторые вещи вообще лучше не знать.

Я хотела поспорить с ним, но тут дверь скрипнула, и Лина вошла, держа в руках дымящуюся глиняную кружку. Запах мяты и ромашки наполнил хижину, мягкий и успокаивающий. Лина осторожно поставила кружку на лавку рядом со мной.

— Я сделала чай, — сказала она тихо. — И ещё… немного ягод осталось. Хочешь?

— Спасибо, милая, — улыбнулась я, беря кружку. Жар от глины согревал ладони, а аромат трав успокаивал. — Садись, выпьем вместе.

Я посмотрела на Ксавье, ожидая, что он тоже присоединится, однако лесничий лишь покачал головой.

— Мне пора, — сказал он, вставая. И я снова отметила, как грациозно он движется, несмотря на свой огромный рост. — Пейте чай. И… держитесь подальше от леса по ночам.

Ксавье направился к двери, но Лина вдруг вскочила, её лицо исказилось от страха.

— Ты не скажешь барону, правда? — выпалила она. — Не выдашь нас?

Ксавье остановился, посмотрел на неё, и его суровое лицо на миг смягчилось.

— Не скажу, — ответил он тихо. — Но будьте осторожны. Обе.

Он вышел, не оглядываясь, и дверь за ним скрипнула, закрываясь. Лина уставилась на меня.

— Он нас выдаст, — прошептала она. — Он работает на барона…

Я покачала головой, чувствуя странную уверенность, которой не находилось внятных объяснений.

— Если бы он хотел нас выдать, уже бы это сделал, — сказала я. — Он помог мне, Лина. Думаю, мы можем ему доверять. Хотя бы немного.

Лина не ответила. Она прижалась ко мне, и я обняла её.

— А как же твоя нога? Ты теперь не сможешь ходить?

— Скоро смогу. Не только ходить, но и бегать, и прыгать. Намного лучше, чем раньше.

Я улыбнулась, а Лина тихонько рассмеялась, прижимаясь ко мне ещё ближе.

Утро пришло с холодным ветром, ударившим в мутные окна хижины. Хорошо, что мы успели законопатить щели, иначе бы продрогли до костей. А нам и так, честно говоря, было тут нежарко по ночам.

Едва открыв глаза со сна, я тут же поморщилась от боли в лодыжке. Повязка, наложенная Ксавье, держалась крепко, но каждый шаг обещал стать испытанием. И всё же мысли мои уже переключились на другие заботы: пустой котелок и скудные запасы волновали меня сейчас куда больше собственных проблем со здоровьем. Горстка ягод, несколько корешков пастернака, остатки вяленой рыбы и щепотка соли — этого не хватит даже на день.

Нужно было идти в лес. Хоть за водой, хоть за едой — грибы, ягоды, что угодно — но всё это можно добыть лишь одним способом, отправившись пешком в чащу. Я стиснула зубы, представляя, как буду ковылять с вывихнутой ногой. Однако сидеть сложа руки нельзя. Пчёлы не вернутся без цветов, цветы не вырастут без воды, а мы с Линой не выживем без еды.

Тихонько встала, стараясь не опираться на больную ногу, и проковыляла к углу, где лежала корзина. Пустая, как мои надежды на лёгкий день. Лина зашевелилась, её глаза приоткрылись, и она сонно посмотрела на меня.

— Мариса, ты куда? — пробормотала она, потирая глаза.

— К ручью, милая, — ответила я с наигранной улыбкой. — Надо воды набрать и поискать, что поесть. Запасы почти кончились.

Девочка тут же вскочила.

— Ты не можешь! Тебе нельзя! — Лина подбежала ко мне, схватив за руку. — Я сама схожу. Я знаю, где ручей, и я быстро!

— Одна? — я покачала головой. — Ни за что. В лесу опасно…

— Я справлюсь! — упрямо заявила Лина, её глаза заблестели от решимости. — А тебе надо лежать, Ксавье так сказал!

Я вздохнула, глядя на её худенькую фигурку. Она была такой маленькой, такой хрупкой, но в её упрямстве я видела себя — ту, что не сдавалась, даже когда всё рушилось. Но отпустить её одну? Нет уж, не хватало нам ещё каких-нибудь проблем.

— Значит, мы пойдём вместе, — твёрдо сказала я, поднимая корзину. — Я буду идти медленно, а ты мне поможешь. Договорились?

Лина поджала губы, явно собираясь спорить, но потом кивнула, поняв, что я не уступлю. Она схватила пустое ведро, и мы вышли из хижины.

Утренний луг был окутан тонким туманом, солнце только-только пробивалось сквозь облака, окрашивая сухую траву в бледно-золотой. Я хромала, каждый шаг отзывался болью. Лина шла рядом, держа меня за руку.

По дороге я нашла палку и решила использовать в качестве посоха, чтобы немного снять нагрузку с ноги. Старалась ступать с предельной аккуратностью, но неровный ландшафт и моя всё ещё присутствующая слабость после лихорадки явно не способствовали плавному движению. Кроме того все мышцы в теле ныли от физической нагрузки после копания траншеи. В общем, на уровне тела я ощущала себя настоящей развалюхой, но дух мой не был сломлен, а это самое главное. Лина то и дело оглядывалась, её глаза шарили по кустам. Я тоже была настороже, но старалась не показывать страха.

Мы почти дошли до ручья — я уже слышала его журчание, — когда из-за деревьев послышались тяжёлые шаги. Лина замерла, её рука стиснула мою, а я вцепилась в палку, готовая отбиваться, если придётся.

Но тут из лесной тени выступила знакомая фигура — высокая, широкоплечая, с длинными тёмными волосами, стянутыми в хвост. Ксавье. На его плече висела туша — разделанная, освежёванная, с аккуратно срезанной щетиной. Кровь стекала по его куртке, но лесничий шёл так, будто нёс корзину с яблоками, а не полцентнера мяса.

Я застыла, не в силах отвести взгляд. Это был тот самый кабан, что едва не убил меня вчера. Лина ахнула, спрятавшись за меня.

— Ты что тут делаешь? — поинтересовался Ксавье с досадой. Он остановился в нескольких шагах, оглядев меня с ног до головы. — Я же сказал — лежать и отдыхать. А ты опять в лесу, да ещё с больной ногой?

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. Его суровый взгляд заставил меня прикусить язык.

— Нам нужна еда, — наконец выдавила я. — И вода. Запасы кончились, а сидеть сложа руки я не могу.

Ксавье фыркнул, перекинув тушу на другое плечо. Кровь капнула на землю, и Лина вздрогнула, ещё сильнее прижимаясь ко мне.

— Еда? — он кивнул на тушу. — Вот еда. А теперь поворачивайте обратно. Я сам всё принесу.

— Но… — начала я, однако он уже шагнул мимо, направляясь к лугу.

Его походка была уверенной, как будто лес повиновался каждому его шагу. Я посмотрела на Лину и вздохнула.

— Ладно, идём, — сказала я тихо. — Кажется, спорить бесполезно.

Мы побрели за лесничим, едва поспевая. Он шёл впереди, не оглядываясь, но я заметила, как его плечи чуть напряглись, когда я споткнулась на корне. Он замедлил шаг, но не обернулся. А как только мы снова двинулись вперёд, Ксавье также продолжил путь.

У хижины лесничий сбросил тушу на землю у костра, подняв облачко пыли. Лина уставилась на мясо, её глаза расширились, но она не отходила от меня. Я опустилась на лавку у входа, чувствуя, как лодыжка ноет от ходьбы. Ксавье бросил на меня ещё один сердитый взгляд.

— Советую до конца дня не отходить далеко от места, где сидишь сейчас, — сказал он, разводя костёр. — Если опять растревожишь ногу, заживать будет дольше.

Я хотела огрызнуться, но вместо этого только кивнула. Его забота, хоть и высказанная грубовато, была искренней, и я не могла её не заметить.

Ксавье вытащил нож и начал разделывать тушу с ловкостью, которая выдавала многолетний опыт. Руки двигались быстро, разрезая мясо на куски, отделяя жир и кости.

Лина, преодолев страх, подошла ближе, любопытство взяло верх.

— Можно я помогу? — спросила она тихо.

Он посмотрел на неё. Уголок его губ чуть дрогнул — лесничий улыбнулся, но настолько мимолётно, что я едва успела заметить.

— Можно, — ответил он. — Собери несколько длинных и гибких веток. Гляди, чтобы не были сухими. На них будем жарить мясо.

Лина тотчас побежала исполнять и вскоре вернулась с целой охапкой прутиков, которые Ксавье обстругал, а затем стал показывать девочке, как оборачивать вокруг них полоски мяса. Я наблюдала за ними, чувствуя странное тепло. Ксавье говорил с малышкой спокойно, терпеливо, поправляя её неловкие попытки, и Лина, кажется, впервые за всё время не боялась его.

— Огонь надо разжечь посильнее, — сказал Ксавье, кивнув Лине на кучу веток. — Принеси ещё дров, но далеко не ходи. Только то, что рядом.

Лина умчалась, а я осталась наедине с Ксавье. Тишина повисла между нами, нарушаемая только потрескиванием костра. Я смотрела, как он раздувает угли. В нём было нечто такое, что притягивало взгляд — не просто сила, а какая-то скрытая глубина, которую он тщательно прятал.

— Я тоже могу помочь, — вызвалась я, потому что надоело сидеть без дела.

— Ты очень поможешь, если перестанешь работать на износ и дашь себе передышку, — невозмутимо ответил Ксавье.

— Но работа сама себя не сделает, — заметила я.

Ксавье даже не поднял глаз, он снова принялся нарезать мясо. Его нож двигался с точностью, которая завораживала.

— Иногда нужно ничего не делать, чтобы получить нужный результат, — сказал он.

— Так не бывает.

— Бывает. Особенно, когда начинает казаться, что от тебя зависит совершенно всё. Это неправда. Многое от нас не зависит, и нужно почаще напоминать себе это.

— Ты как-то слишком умно рассуждаешь для простого лесничего, — не удержалась я. — Ты где-то учился?

— Жизнь — лучший учитель, — ответил Ксавье, и я почувствовала, как он закрывается, словно дверь перед носом. — Впрочем, в твоём возрасте тебе только предстоит это понять.

— Возможно, мне гораздо больше лет, чем ты думаешь, — оскорбилась я и тут же постаралась исправиться: — Ну, в каком-то смысле.

— В каком-то — это в каком? — он стрельнул в меня глазами, и я вся зарделась от смущения.

— В моральном. Ответственность взрослит. Но ты ведь живёшь совсем один, ты в ответе только сам за себя.

Он хмыкнул. Я понадеялась, что Ксавье что-нибудь возразит в ответ — например, скажет, что так было не всегда, что у него тоже когда-то были близкие. Однако он ничего не стал опровергать. Вместо этого Ксавье начал раскладывать уже готовые шпажки с мясом над костром.

Лина вернулась с охапкой веток, и Ксавье помог ей сложить их в огонь. Пламя вспыхнуло, лизнув мясо, и вскоре по лугу поплыл аромат жареного кабана. Мой желудок предательски заурчал, и я поймала ещё один мимолётный взгляд Ксавье — на этот раз точно с лёгкой улыбкой.

Пока мясо жарилось, Ксавье встал и направился к лесу, бросив через плечо:

— Присмотри за огнём, Лина. Я скоро вернусь.

Он исчез, а я осталась сидеть, чувствуя себя бесполезной. Лина суетилась у костра, переворачивая ветки с мясом, и я не могла не заметить, как она оживилась в присутствии Ксавье. Её страх сменился любопытством, и это грело мне сердце.

Через некоторое время Ксавье вернулся, неся два ведра воды, которые он, видимо, набрал у ручья. Поставил их у хижины, даже не запыхавшись, и я снова подивилась его силе. Затем он ушёл снова, и на этот раз вернулся с несколькими брёвнами, аккуратно обтёсанными, и связкой верёвок. Я нахмурилась, не понимая, что он задумал.

— Это ещё зачем? — спросила я, когда он начал раскладывать брёвна у стены хижины.

— Спать на лавке вряд ли удобно, — ответил он. — Сделаю вам кровать. Хоть что-то, чтобы вы не мёрзли на голых досках.

Я замолчала, поражённая. Он не просто принёс еду и воду — он собирался строить мебель? Для нас? Мое сердце сжалось от неожиданной благодарности, но я не знала, как её правильно выразить. Вместо этого сказала:

— Ты ещё и столяр, значит? Сколько же у тебя талантов?

— Ровно столько, чтобы выжить.

— Может, ты и на разных языках изъясняешься?

— Всё может быть, — ответил он уклончиво и вошёл в дом.

Мне стало любопытно, как Ксавье собрался мастерить кровать, и я последовала за ним. Лина, закончив с мясом, тоже появилась в хижине, с интересом наблюдая, как он работает.

Ксавье объяснял ей, как завязывать узлы. Это было так трогательно, что я невольно вспомнила свою прошлую жизнь — как Антон что-то объяснял и показывал Соне. Эти воспоминания всегда наполняли меня светом и горечью одновременно. И лучше было сейчас сосредоточиться на хорошем — например, на том, что у нас с Линой появилась собственная кровать.

Она получилась простой, но крепкой: четыре бревна для каркаса, переплетённые верёвками для основания, и сеть тонких верёвок, натянутых вдоль и поперёк, чтобы смягчить жёсткость. Ксавье проверил узлы, покачал конструкцию, убедился, что она не шатается, и кивнул, довольный.

— Принесу вам пару шкур, будет мягче, — сказал он, глядя на меня. — Можно ещё сеном застелить.

Я хотела возразить, но Лина уже тянула меня за руку, сияя от восторга.

— Мариса, смотри! — воскликнула она. — Теперь мы будем спать, прямо как настоящие баронессы! Или графини!

Я тихонько рассмеялась, чувствуя, как усталость и боль отступают перед её радостью.

— Идём, — позвал Ксавье. — А то наше графское блюдо сгорит.

Мы снова все втроём вышли на улицу. Ксавье принялся проверять готовые шпажки. Убедившись, что некоторые из них достаточно прожарились, снял с огня и протянул нам с Линой по одной поршии. Аромат был умопомрачительным, и я сглотнула, понимая, как сильно проголодалась.

Мы ели у костра. Ксавье то и дело обращался к Лине, следя, чтобы она не обожглась. И как только малышка справилась с первой шпажкой, сразу протянул ей вторую. Его забота была ненавязчивой, но оттого ещё более трогательной. Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго, и быстро отвела взгляд.

— Почему ты нам так помогаешь? — спросила я тихо, когда Лина побежала за водой, чтобы запить мясо. — Разве тебе не всё равно, что с нами будет?

Ксавье посмотрел на меня, его глаза были глубокими, точно лесной омут.

— Может, я просто не люблю, когда кто-то страдает, — ответил он тихо. — А может, мне просто нравится твой упрямый взгляд.

Я почувствовала, как щёки вспыхнули, и отвернулась, делая вид, что занята мясом. Он хмыкнул, и я поняла, что он заметил моё смущение.

— А ты? — спросил он, наклоняясь чуть ближе, так что я уловила запах хвои от его куртки. — Почему ты так держишься за эту пасеку? Не проще ли обосноваться в деревне?

Я сжала губы, боясь сболтнуть лишнего. Ксавье вызывал доверие, однако во мне ещё был силён страх за то, что это знакомство в любой момент может обернуться катастрофой.

— Люди в деревне непременно начнут выведывать, кто мы и откуда, — ответила я, глядя в огонь. — Слишком велика вероятность, что кто-то из них непременно сдаст нас барону. А пока мы настолько уязвимы, лучше держаться подальше от людских глаз. Когда у нас получится добывать и продавать мёд, появится хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне. Но до тех пор придётся жить скрытно.

Ксавье кивнул.

— Понимаю, — сказал он спокойно.

Я поглядела на него внимательно, но, кажется, на этом лесничий намеревался завершить данную тему. Однако мне этого не хотелось.

— Конечно, понимаешь, — осторожно согласилась я. — Ты ведь тоже выбрал уединённую жизнь. На то были причины?

Ксавье смерил меня тяжёлым обезоруживающим взглядом. Но даже несмотря на всё моё удручающее состояние, я смогла выстоять перед его взором, потому что желала хоть чуть-чуть приоткрыть завесу тайны нашего внезапного спасителя.

— Причины есть у всего сущего, — наконец ответил лесничий. — Иногда о них лучше не распространяться, а иногда о них лучше забыть. Так ведь, Мариса?

Мы снова обменялись долгими взглядами. Сердце у меня в груди гулко застучало.

— Как тебе мясо? — спросил Ксавье, очевидно, намеренно меняя тему разговора.

— Немного жестковато, — ответила я, не моргая.

— Жёсткость — не всегда плохо, — рассудил мой собеседник. — Порой она идёт на пользу, а в некоторых случаях просто необходимо. Но бывает и по-другому — когда нужно проявить немного мягкости. Например, к самому себе.

Он сдержанно улыбнулся и встал, отряхнул руки, и я поняла, что он собирается уходить. Лина вернулась, держа кружку с водой, и посмотрела на Ксавье с лёгкой тревогой.

— Ты не останешься? — жалостливо спросила девочка.

Ксавье посмотрел на неё:

— Мне пора, — ответил он. — У меня есть и другие дела.

— А что нам делать с остатками мяса? — спросила я. — Здесь слишком много, мы не съедим всё за один раз.

— Попробуйте засушить. Так у вас появится запас продовольствия надолго.

Больше ничего не говоря и не прощаясь, он ушёл. Я смотрела ему вслед и вдруг поняла, что впервые за долгое время не чувствую себя одинокой. Лина села рядом со мной у костра.

— Он хороший, — прошептала малышка. — Правда?

— Надеюсь, — ответила я, обнимая её. — Очень надеюсь.

Вы просили показать вам Ксавье, и я вам его принёс!

Да не одного, а целых две штуки. На выбор, так сказать. Не могу определиться и прошу "помощи зала".

Лично для меня Ксавье выглядит скорее как на первом варианте, но тут мне птичка шепнула, что "Ну, неее", поэтому я сделал ещё одну визуализацию.

Давайте выбирать:

—————————————

Ксавье номер раз.

Мне кажется, он именно такой, но, возможно наши с вами вкусы не совпадут

—————————————

Ксавье номер два.

Более, скажем, утончённый вариант.

—————————————

А вам какой Ксавье ближе? Первый или второй? Обязательно напишите в комментах!

Остаток вечера мы с Линой посвятили разделке оставшегося мяса. Пусть ночи ещё были достаточно прохладными, но затягивать с приготовлением не стоило. Мы быстро порезали оставшиеся куски на тонкие полосы, а затем подвесили на верёвках. Если всё сделать правильно, то в течение недели-двух у нас появится приличный запас мяса, который можно будет употреблять в пищу долгое время.

Мы ведь нуждались не просто в пище, а в питательной качественной еде. Как ни крути, труд нам предстоял не только духовный и умственный, но и физический. Мясо как нельзя лучше подходило для того, чтобы и не оставить нас голодными, и дать нашим истощённым телам столь необходимый белок. Теперь за эту часть нашего быта можно было не беспокоиться хоть какое-то время. Осталось лишь дождаться, когда моя нога немного оклемается, и снова браться за траншею, покуда не пропал окончательно даже тот невеликий прогресс, что уже был сделан.

На следующее утро я вышла из хижины, чтобы проверить, как поживают мои ростки. Конечно, даже первые побеги ещё не проклюнулись. Нужно набраться терпения. Выращивание растений — процесс небыстрый. А уж на такой бедной и иссушенной почве вообще результат не гарантирован. Я скорее уповала на чудо, но при этом искренне верила — всё будет, обязательно будет, просто не сразу.

К моему огорчению, выявилась ещё одна проблема — обработанная и политая земля впитала всю воду и снова высохла. Требовался новый полив, а это неминуемо означало ещё один поход к ручью.

Лина подошла ко мне и встала рядом, пока я задумчиво разглядывала наши грядки.

— Нужно ещё воды? — догадалась девочка, очевидно, заметив смятение в моём лице.

— Возможно, ещё один день перетерпят, — ответила я не слишком уверенно. — А завтра я уже сама смогу намного уверенней передвигаться.

— Но ведь листочкам нужна вода, — настаивала Лина.

Трудно было не согласиться с ней, но соврать ей в глаза я не сумела. Потому отвела взгляд:

— Мы посадили самые неприхотливые растения. Один день ничего не изменит.

— А если изменит? А если они прямо сейчас хотят пить? — малышка уставилась на меня умоляюще.

— Лина, нам важно не только вырастить медоносы, но и самим беречь друг друга. И себя.

— Да, поэтому я пойду за водой, — заявила она.

— Нет, Лина, это исключено, — сказала я строго.

— Ну, почему?! — возмутилась девочка.

— Потому что ты — ребёнок. Я не позволю тебе одной бродить по лесу.

— Хильда мне самую тяжёлую работу давала! И не смотрела, ребёнок я или нет! — принялась горячо спорить Лина.

Я посмотрела на неё с печалью в глазах — да, она говорила чистую правду. Старая экономка никого не щадила. Люди для неё являлись просто рабсилой — ни больше, ни меньше. Этой мерзкой карге было абсолютно по барабану, кто перед ней — старик, дитя, больная женщина, беременная девушка. Не только Эйла, Линина мама, простилась с жизнью под гнётом непосильного труда. Многие другие люди пострадали и погибли ни за что.

— Я — не Хильда, — сказала я твёрдо и взяла Лину за худенькие плечики. — Я не стану нагружать тебя больше, чем требуется.

— Но сейчас требуется вода! — не уступала малышка. Со стороны могло показаться, что она просто капризничает, но я знала — Лина, как и я, всем сердцем желает, чтобы наши надежды сбылись. А они не сбудутся, если не прикладывать усилия. — Обещаю, что пойду только к ручью! Здесь недалеко! Туда и обратно! И всё!

— Ты не сможешь принести целое ведро воды. Тебе будет тяжело, — я все ещё пыталась отговорить её, хоть и видела, насколько решительно она настроена.

— Тогда принесу половину ведра!

— Половины будет недостаточно.

— Значит, два раза схожу! Мариса, ну, пожалуйста! — она схватилась за мои руки и буквально умоляла меня глазами. — Я справлюсь. Честно-честно.

Я вздохнула и оглядела горизонт — солнце ещё стояло высоко, до темноты далеко. А самые опасные хищники в лесу обычно рыщут по ночам. Встреча с белкой или каким-нибудь зайцем не так уж страшна. Медведи вряд ли будут настолько близко подходить к краю леса — всё-таки рядом деревня. Да и до ручья действительно рукой подать, если знать дорогу и идти напрямик.

— Ладно, — осторожно ответила я. — Но только туда и обратно, хорошо? Больше нигде не задерживайся. Договорились?

— Договорились! — радостно кивнула Лина и вся засияла, словно готовилась разворачивать новогодние подарки. Она кинулась меня обнимать. — Спасибо, Мариса! Я всё сделаю, как надо!

Она бросилась к дому, схватила ведро и живо рванула через луг к лесу.

— Не успеешь оглянуться, я уже вернусь! — выпалила Лина последним перед тем, как лес поглотил её.

А я осталась стоять на пасеке и ещё долго смотрела туда, где ещё недавно находилась моя маленькая помощница. Сердце почему-то билось неспокойно. Но я решила взять себя в руки и не паниковать понапрасну. В конце концов, деревенские дети взрослеют быстро и рано понимают, что такое ответственность. А у Лины жизнь никогда не была сахарной. Так что она давно привыкла преодолевать невзгоды и справляться с трудностями.

Вернулась Лина довольно скоро. Улыбка до ушей так и светилась на её лице, хотя малышка и взмокла — не столько от тяжести ноши, сколько от бега. Видимо, девочка очень старалась поскорее справиться со своей задачей.

— Мариса, я уже несу! — выкрикнула она набегу.

— Смотри, не споткнись!..

И только я успела это произнести, как Лина тотчас зацепилась за какую-то кочку и упала на землю. Пыль поднялась столбом, ведро перевернулось набок, вся вода выплеснулась наружу. Но меня беспокоила вовсе не вода. Я боялась, как бы Лина не покалечилась.

— Ты в порядке? Не ушиблась? — по возможности скорее добравшись до малышки, стала спрашивать я. Одновременно помогала ей встать и осматривала повреждения — передник на платьишке немного порвался. Впрочем, это мелочи. Одёжка у Лины и так была не новой. — Что-нибудь болит?

— Нет, ничего не болит, — печально всхлипнула девочка, поднимаясь на ноги. Она покосилась на ведро. — Я не специально, честно. Прости меня, Мариса.

Лина едва не заплакала, и я поспешила её утешить:

— Ну, что ты, детка? Тебе совсем не нужно извиняться. Ты не виновата…

Она помотала головой:

— Я хотела, как лучше… — проронила сдавленно и хлюпнула носом.

— Правда, всё хорошо. Ничего страшного, — убеждала я, хотя понимала — такая реакция появилась не случайно.

Это было следствием многолетнего пребывания под гнётом Хильды, которая за малейшую провинность (а то и вовсе без оной) могла жестоко наказать. И за пару дней исправить такое невозможно. Потребуется время, прежде чем Лина поймёт, что со мной она в безопасности, и теперь всё совсем иначе.

— Я принесу ещё воды, — упрямо заявила девочка. — И буду аккуратной.

— Хорошо. Просто не торопись. Иди спокойно. Грядки никуда не убегут, — я улыбнулась и пригладила волосы малышки.

Она прекратила плакать и одарила меня слабой ответной улыбкой:

— Я справлюсь, — заверила Лина с новой решимостью.

— Обязательно справишься, — подтвердила я и не стала вновь её отговаривать.

В конце концов, для каждого человека важно добиваться своих целей, даже если это совсем маленькие цели.

Лина опять отправилась за водой. А я, чтобы чем-то занять руки и голову, поковыляла к нашим грядкам. Ходить я могла, но дискомфорт в ноге ещё ощущался. Однако чем-то быть полезной очень хотелось, не сидеть же совсем без дела. Например, продолжить рыхлить землю, что посадить ещё семян. Того клочка, что уже был засажен, будет недостаточно, даже при условии, что примутся вообще все семена. А такого не бывает даже в сказках. Так что в любом случае расширять посадки необходимо. Почему бы не заняться этим прямо сейчас. Я устроилась на коленях и принялась обрабатывать следующий участок.

Лина появилась спустя минут пятнадцать. На этот раз у неё всё получилось без проблем. Она заметила, чем я занимаюсь, и заявила с энтузиазмом:

— Сейчас натащу много-много воды и помогу тебе!

— Конечно, — улыбнулась я. — Если у тебя останутся силы.

— Останутся! — без промедления заявила девочка и ускакала обратно к ручью.

Так она ходила ещё три раза. Я убеждала её, что уже достаточно, что уже можно передохнуть. Однако Лина была не согласна:

— Для новых грядок тоже нужна водичка. Я вот последний раз схожу — и всё. Потом вместе будем сажать зёрнышки.

— Ладно. Последний раз.

Она кивнула и отправилась знакомой тропой в лес.

Снова прошло около четверти часа, но Лина так и не появилась. У меня не было часов, потому я не могла строго засечь время. Но по ощущениям она уже должна была возвратиться.

К горлу вновь подкатила паника. Я попыталась найти логическое объяснение — малышка утомилась столько ходить и таскать тяжести. Пусть и полведра, а для такой крохи, как она, это значительный груз. Наверное, потому и добирается теперь медленнее обычного.

Я постаралась переключиться на работу с почвой. Однако прошло ещё примерно столько же времени, а Лины всё не было и не было. Я поднялась на ноги, отряхнулась. Встревоженно вгляделась в лесную полосу — никого. И глядела я так долго, слишком долго…

Я стояла посреди засушливого луга, ждала. Но ничего не происходило.

— Лина! — выкрикнула от бессилия в тщетной попытке дозваться, уповая буквально на чудо.

Но мой голос тотчас разорвал налетевший ветер. Листва зашелестела в ответ, а Лина, конечно, так и не появилась. Паника мгновенно распространилась по телу — руки, ноги, колени задрожали, к ресницам подкатили слёзы.

— Лина!!! — снова позвала я, ещё громче, ещё истошней.

Тишина.

Что делать?.. Куда бежать?.. Как быть?..

Я была совершенно одна, а где-то там, в лесной чаще, моя маленькая девочка, возможно, нуждалась в помощи. А вдруг ей прямо сейчас страшно, больно?.. Она зовёт на помощь, но никто не слышит… Она могла упасть в какой-нибудь овраг. Могла заблудиться. Могла встретиться с лесным зверьём…

Господи, только не это. Только не это…

Собрав в кулак последние остатки логики и здравого смысла, я запретила себе отчаиваться. Не время рыдать и ждать чуда. Нужно действовать. Немедленно.

Я двинулась в лес, преодолевая боль в ноге, которая постепенно вновь стала нарастать. Чтобы как-то облегчить себе передвижение, снова отыскала крепкую палку. Опираясь на неё, я упрямо делала шаг за шагом, продолжая периодически кричать:

— Лина! Лина! Ау!

С каждой секундой, с каждым пройденным метром надежда гасла, а паника грозила снова накрыть меня волной. Но я не сдавалась. Добравшись до ручья, не обнаружила ни Лины, ни её ведёрка. И, разумеется, мне это вовсе не прибавило сил. Ведь я молилась найти её тут — хоть какие-то следы. Однако у самого ручья я ещё разглядела отпечатки детских ног, но дальше не сумела даже приблизительно разобрать, в каком направлении двигалась Лина.

Я совершенно не знала этот лес и не умела читать знаки на земле или по надломленным веткам. Наверняка в этом лучше понимал Ксавье, но я не знала, где его дом. Наши встречи происходили случайно или когда он сам приходил к хижине. Никаких средств связи в этом мире тоже, естественно, не имелось. Сейчас я бы всё отдала за возможность позвонить кому-нибудь по мобильному, позвать на помощь, чтобы поскорее отыскать мою маленькую девочку.

Но всё это были лишь мечты. Жестокая реальность росла передо мной вековым диким лесом, одиночеством и чудовищной болью, которая в любой момент грозила меня парализовать.

Я не сдалась. Пошла дальше, почти не разбирая дороги, наугад.

— Лина! Лина! Лина! — кричала, стараясь не всхлипывать, хотя слёзы так и рвались наружу. — Лина, отзовись!

Меня даже не интересовала больше резь в ноге. Это были такие мелочи по сравнению с тем, как страшно потерять невинную душу, которую я поклялась оберегать, а в итоге никого не уберегла.

Неужели и в этой жизни судьба настолько жестоко накажет меня? Неужели и здесь, в новом мире, я опять никого не спасу?..

Нет… Нет!

— Лина!!! — заорала в полную силу, что аж горло начало саднить.

Никто не отозвался. Я смотрела в надвигающиеся вечерние сумерки, которые из-за плотной стены леса становились ещё гуще и темнее.

— Лина!!!

Мой крик разнёсся отчаянным эхом по чаще. Вспорхнули с ветвей потревоженные птицы. Какой-то зверь издал слабый писк. И снова — тишина.

— Лина…

Я уронила подбородок на грудь. Слёзы свободно заструились по щекам. Я даже не стала их стирать, позволяя обжигать мне лицо. Но я ничего этого не чувствовала. Все ощущения перекрыла боль от ужаса и беспомощности.

— Лина… — шепнула я в пустоту.

И вдруг чья-то рука легла на моё плечо. Я подпрыгнула в испуге, повернулась…

— Лина?.. — выдохнула скорее неосознанно.

Но тут же поняла, что это не Лина.

— Ты чего это кричишь?..

Передо мной стояла женщина возрастом немногим старше Шайны. Худая, низенькая с запавшими глазами, в которых читалось искреннее беспокойство. Платье на женщине было простое, деревенское, а в руках она держала большую корзину, полную грибов.

— Я… я… я потеряла… — выдохнула я, едва справляясь с гулким биением сердца.

— Чего потеряла? — спросила женщина, оглядывая меня с ног до головы.

— Вы не видели здесь девочку? Маленькую… лет семи?

— Девочку? — она поджала губы. — Нет, не видела. Откуда же тут девочке взяться? Сюда и не ходит никто… Я вот только по грибы хожу.

В отчаянии я закрыла лицо руками и дала слезам полную свободу. Женщина наблюдала за моими рыданиями, но я уже даже забыла о её присутствии. Меня поглотило горе, и всё остальное просто потеряло значение.

— Ну, что ты? — обеспокоенно произнесла женщина. — Не плачь, не плачь… — она вновь опустила руку на моё плечо, пытаясь успокоить.

Но, увы, ничто сейчас не имело такой силы, чтобы утешить мою горечь.

— Что ж ты девочку-то одну далеко отпустила? — причитала женщина, только усиливая мою боль и добавляя чувства вины и стыда. — Лес-то тут гиблый, самовольный. И как только этот лесничий тута выживает…

Я уставилась на неё с надеждой:

— А вы знаете, где он живёт? Он может помочь…

Но мои надежды рассыпались прахом мгновенно, когда женщина только покачала головой:

— Не знаю. И никто, поди, не знает. Странный он, не наш, чужой совсем…

Может, Ксавье и был всем чужим, но для меня только в нём и заключалась последняя искорка надежды, которая уже успела остыть.

— Лина… — я снова расплакалась.

Женщина качала головой, не зная, что сказать.

— Откуда ж вы тут?.. — вздыхала она, гладя меня по грязному рукаву платья. — Да не сокрушайся ты. Не сокрушайся.

— Я не знаю, что мне делать, — всхлипнула я, а мои рыдания уже стремились перерасти в вой.

И вдруг женщина сказала:

— Давай я к старосте схожу, народ покличу.

— Что? — я посмотрела на неё, не веря своим ушам. — Вы… вы правда это сделаете?

— Ну, раз уж такое дело… — она вновь покачала головой. — Ой, беда… Да не время слёзы лить. Тебя как зовут-то?

— М..Мариса.

— Мариса, — кивнула она, и по её лицу стало понятно, что имя моё ей ни о чём не говорит. — А дочку твою?

Я хотела сказать, что Лина мне не дочь, но передумала. Сейчас это было неважно.

— Лина. Лина её зовут. Она вот такого примерно роста, — я показала рукой на уровне чуть выше своей талии. — У неё волосы такие мягкие, русые, заплетены в две косички…

— Найдётся, — уверенно сказала женщина. — Ты жди здесь. Не ходи никуда. До сюда я тропку знаю, а дальше не хожу никогда. Опасно это. Но ты стой. А я пока в деревню схожу…

— Я с вами! — быстро спохватилась я, шагнула вперёд, тут же оступилась. Ногу прорезала острая боль, и из моего горла вырвался мучительный стон.

— Вижу, ногу ты повредила, — заметила женщина, поглядев на мою повязку. — Нечего тебе ходить. Тем более одной. Без тебя я быстрее доберусь. А ты жди и не плачь.

Я кивнула и быстро спохватилась, когда моя новая знакомая уже собиралась уходить:

— А вас зовут?

— Эсмира, — сказала она, махнула мне рукой и пошла дальше.

Мне оставалось лишь ждать. Ждать и молиться.

—————————————

Дорогие читатели!

Если вы любите доброе и юморное фэнтези о попаданках, обязательно заходите в мою книгу

“Наследница (не) счастливой сыроварни”

Была пенсионеркой, а стала попаданкой.

Была Юлия Анатольевна Мухина, а стала Джульетта Левальд.

Была бухгалтером, а стала… графиней?..

Да если бы!

А ведь просто повелась на рекламу какого-то агентства «Не та дверь», где мне пообещали новую жизнь. Вот только никто не объяснил доверчивой старушке, что новая жизнь будет ничем не легче прежней.

Эх, ладно. Куда, говорите, идти? В ту дверь? А, без разницы! В любом случае выберусь.

Спасу подслеповатую козу и девочку-сиротку, поставлю на место заносчивого дракона и всем раздам… по куску сыра. Я же нынче сыровар!

А проблемы?.. Да в какой жизни их не было?!

https:// /shrt/aLmC

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Солнце стремительно уходило за горизонт, лес темнел, а страх в моей груди расползался чернильным пятном. Я пыталась с ним совладать, но он был сильнее меня и снова рвался наружу, заточая меня в тиски отчаяния. Чтобы чем-то занять себя, я время от времени отходила недалеко, чтобы снова позвать Лину. Но ответа не было, и я возвращалась. Продолжала ждать, хотя едва ли верила, что помощь действительно придёт.

Однако я ошиблась. И, как никогда, я была счастлива ошибиться именно в этом.

Сначала вдалеке заслышались людские голоса. Повинуясь инстинктам, я спряталась за деревом — испугалась незнакомцев, но затем вышла навстречу, когда поняла, что это Эсмира привела подмогу, как обещала.

— Эсмира!.. — проронила я со слезами в голосе и двинулась вперёд к доброй женщине. — Спасибо! Спасибо, что вернулась!

Рядом с Эсмирой шёл мужчина, пожилой, седобородый и сутулый, но с ясными глазами.

— Ты Мариса? — спросил он, когда я приблизилась. — У тебя дочка пропала?

— Да, — я кивнула и оглядела пришедших людей.

Их было человек десять — мужчины и женщины разного возраста. У всех в глазах читалась ожидаемая смесь любопытства, беспокойства и настороженности. Никто из них не знал меня и понятия не имел, кто я такая, но все они поспешили на зов, и я была благодарна им за это.

— Меня зовут Брат, — представился мужчина. — Я — старейшина в деревне.

— Очень приятно, — произнесла я, нисколько не лукавя. — Моё имя вы уже знаете. А мою… дочь зовут Лина. Она ходила за водой к ручью, а потом вдруг пропала.

— К ручью? — усомнился Брад.

Я поняла, что жители деревни могут не знать об этом источнике, но скрывать смысла уже не было.

— Да, здесь неподалёку есть ручей. Мы его нашли, когда… когда поселились тут. Он недалеко от старой пасеки. Мы там живём.

Седые брови старейшины приподнялись:

— Что же вы там делаете на этой пасеке?

— Нам… Нам негде было жить. А там есть хижина, хоть какое-то жильё. Пасека заброшена, и мы решили, что сможем какое-то время пожить так, — я смутилась и опустила глаза в землю. Рассказывать деревенским, что на самом деле я задумала, пока не стоило, нужно было хотя бы заручиться их минимальным доверием.

Тем временем Брад о чём-то размышлял. Некоторые из пришедших людей перешёптывались, этот момент длился не дольше минуты, но мне показалось, напряжение успело вырасти троекратно.

— Лина могла заблудиться? — наконец вновь заговорил Брад.

— Не знаю… — призналась я не без стыда. — Я строго наказала ей только туда и обратно, больше никуда не сворачивать. Лина хорошо знала дорогу. А я не могла пойти с ней, потому что подвернула ногу.

В качестве доказательства я предъявила свою перебинтованную голень. Старейшина кивнул понимающе.

— Вы поможете? — спросила я, почти умоляя его.

— Поможем, конечно, — ответил он. — Если девочка заблудилась, то нам повезёт, что она просто станет дожидаться на одном месте и больше никуда не ходить. Потому что лес этот далеко тянется, ему ни конца ни края нет. Можно совсем никогда не выбраться, если не знать направления. А ко всему вдобавок болот там предостаточно и зверья, и других… обитателей.

Пока Брад всё это говорил, моя душа всё сильнее падала в ужас. Я понимала, что старейшина всего лишь констатировал факты, но каждый их этих фактов говорил лишь об одном — Лина в опасности, и спасти её необходимо как можно скорее.

— Будем прочёсывать лес, — распорядился Брад. — Идём шеренгой, каждый должен видеть соседа и слева, и справа. Шагать будем вровень — никто не уходит вперёд, никто не отстаёт. Смотрим внимательно и кричите погромче. А сейчас готовим огни. Без огня далеко не продвинемся.

Лес обступал со всех сторон, его тёмные силуэты сливались в сплошную стену под светом факелов, которые держали сельчане. Их шаги гулко отдавались в тишине, хрустели ветки, шуршала листва, а где-то вдалеке ухала сова, словно насмехаясь над нашей безнадёжной затеей. Я стиснула палку, на которую опиралась, чувствуя, как боль в ноге пульсирует в такт сердцу. Но эта боль была ничем по сравнению с ужасом, что сжимал грудь.

Лина… Моя Лина… Где ты?

Брад шёл впереди, его факел отбрасывал длинные тени, которые извивались на стволах деревьев, будто живые. За ним двигались остальные — десять человек, мужчины и женщины, чьи лица я едва различала в мерцающем свете. Эсмира держалась рядом и время от времени поглядывала на меня.

— Лина! Лина! — то и дело выкрикивал кто-нибудь.

— Лина! — крикнула я, и мой голос, хриплый от напряжения, разнёсся эхом, но тут же растворился в шуме ветра.

Я остановилась, вглядываясь в темноту, надеясь уловить хоть малейший звук — шорох, плач, что угодно. Но ничего. Только шёпот листвы и далёкий скрип деревьев. Я сглотнула, чувствуя, как холод пробирается под платье.

Мы двигались шеренгой, как велел старейшина, держа друг друга в поле зрения. Факелы горели неровно, их пламя то и дело гасло от порывов ветра, и тогда кто-то из мужчин торопливо поджигал их снова. Я хромала, стараясь не отставать, но каждый шаг отдавался болью в лодыжке. Эсмира заметила, как я морщусь, и молча подставила плечо. Я благодарно кивнула, хотя горло сжалось от стыда — я, взрослая женщина, завишу от помощи чужих людей, а Лину всё ещё не нашла.

— Лина! — снова позвала я, не в силах сдержаться.

Голос сорвался, и я закашлялась, чувствуя, как слабость от недавней лихорадки возвращается. Эсмира сжала мою руку.

— Силы береги, Мариса, — тихо сказала она. — Криком её не вернёшь, а себя изведёшь.

— Я не могу… — прошептала я, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Она там одна… Ей страшно…

Эсмира ничего не ответила, только сильнее сжала моё плечо. Мы продолжали идти, прочёсывая лес шаг за шагом. Время от времени кто-то замечал тень, мелькнувшую за деревьями, или шорох, и все замирали, вглядываясь в темноту. Но каждый раз это оказывались лишь ветки, качающиеся на ветру, или мелкий зверёк, шмыгнувший в кусты. Надежда вспыхивала и гасла, как искры от факела, оставляя лишь горькое разочарование.

— Там! — вдруг крикнул один из мужчин, указывая на заросли.

Мой желудок сжался, я рванулась вперёд, чуть не упав, но Брад поднял руку, призывая к тишине. Все замерли, прислушиваясь.

Шорох… Тихий, но отчётливый.

Я затаила дыхание, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно всем.

— Лина?.. — позвала я, шёпотом, боясь спугнуть надежду.

Но из кустов выскочил заяц, его глаза блеснули в свете факела, и он исчез в темноте. Мужчина, заметивший движение, чертыхнулся, а я почувствовала, как ноги подкосились. Эсмира удержала меня, не дав рухнуть.

— Мы найдём её, — тихо сказала она, но в её голосе я услышала сомнение.

Я стиснула зубы, заставляя себя идти дальше. Лес становился гуще, ветви цеплялись за одежду, а земля под ногами была скользкой от мха и опавших листьев. Факелы уже начали тлеть, и Брад велел остановиться, чтобы разжечь новые. Мужчины собрали сухие ветки, а женщины перешёптывались, бросая на меня настороженные взгляды. Я понимала их — я чужая, явилась неизвестно откуда, и теперь из-за меня они бродят по лесу в ночи.

Пока факелы разгорались, я подошла к Браду. Он стоял, опираясь на посох, и смотрел в темноту, его лицо было суровым, но в глазах мелькала усталость.

— Брад, — тихо начала я, — почему бы нам не позвать лесничего? Ксавье знает эти места лучше всех. Он мог бы…

Брад нахмурился, его брови сдвинулись, а губы сжались в тонкую линию. Он не ответил сразу, и я почувствовала, как воздух между нами сгустился.

— Лесничий… — наконец произнёс он, понизив голос, чтобы другие не услышали. — Не доверяю я ему. Никто не знает, кто он такой на самом деле. Живёт один, в лесу, подальше от людей. Слухи ходят… Странный он.

— Слухи? Какие слухи?

— Неважно, — отмахнулся старейшина и отвёл взгляд.

— Но он помог мне, — возразила я, стараясь говорить спокойно. — Он знает лес…

Брад покачал головой, его взгляд стал ещё тяжелее.

— Может, и знает. А может, знает слишком много. Такие, как он, не просто так в глуши прячутся. Лучше нам самим справляться.

Я хотела поспорить, хотела сказать, что Ксавье не раз выручал нас с Линой, что он не такой, каким кажется. Но в словах Брада была правда — я сама не знала, кто такой Ксавье на самом деле. Его уклончивые ответы, его одиночество… Всё это рождало вопросы, на которые у меня не было ответов. И всё же, мысль о том, что он мог бы помочь, не отпускала.

— Брад, пожалуйста, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит. — Лина… Она всего лишь ребёнок. Если Ксавье знает лес…

— Довольно, Мариса, — оборвал он, но не грубо, а с какой-то усталой решимостью. — Мы делаем, что можем. А лесничий… Пусть держится подальше.

Я замолчала, понимая, что спорить бесполезно. Брад отвернулся, раздавая указания мужчинам, и вскоре мы снова двинулись вперёд.

Лес становился всё мрачнее, факелы отбрасывали жуткие тени, которые казались то фигурой девочки, то зверем, готовым прыгнуть. Я вглядывалась в каждый куст, в каждую ложбину, надеясь увидеть хоть что-то — лоскут платья, след на земле, пустое ведро. Но ничего. Только тьма и шорохи.

Часы тянулись, как годы. Ноги мои дрожали, лодыжка ныла так, что каждый шаг был пыткой, но я не останавливалась. Эсмира то и дело предлагала мне сесть, передохнуть, но я только мотала головой. Сельчане начали уставать — я видела, как их шаги становились тяжелее, как лица мрачнели. Кто-то шептался, что пора возвращаться, что в лесу ночью опасно. Я делала вид, что не слышу.

— Лина! — снова крикнула я, и мой голос уже не был таким громким, он тонул в усталости и отчаянии.

Брад остановился, повернувшись ко мне. Его факел почти догорел, и в тусклом свете его лицо казалось каким-то неживым, восковым.

— Мариса, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы обошли весь лес до болот. Дальше идти опасно. Надо возвращаться.

— Нет! — вырвалось у меня, громче, чем я хотела. Все обернулись, и я почувствовала их взгляды — смесь жалости и раздражения. — Мы не можем уйти! Она где-то здесь! Лина ждёт нас!

— Мы сделали всё, что могли, — ответил Брад, и в его голосе не было злобы, только тяжёлая усталость. — Лес велик, а ночь темна. Если пойдём дальше, можем сами не выбраться. Подумай о себе. И о нас.

— Я не могу её бросить, — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова наползают на ресницы. — Пожалуйста, Брад… Ещё немного…

Он вздохнул, его плечи поникли. На миг мне показалось, что он уступит, но затем он покачал головой.

— Мы сделали всё, что в наших силах, — повторил он. — Если она в лесу, то… может, боги смилостивятся. Но мы должны идти обратно. Ради всех.

Я хотела кричать, умолять, упасть на колени, но силы покинули меня. Эсмира обняла меня за плечи, её руки дрожали.

— Пойдём, Мариса, — тихо сказала она. — Ты еле стоишь. Надо вернуться, набраться сил. Завтра…

— Завтра может быть поздно! — выкрикнула я, вырываясь.

Но мои ноги подкосились, и я рухнула на колени, вцепившись в палку. Сельчане молчали, их лица были тёмными пятнами в свете угасающих факелов.

Брад шагнул ко мне, его голос смягчился, но остался твёрдым.

— Мы вернёмся, Мариса. Утром. С новыми силами. Но сейчас — назад. Иначе беда случится не только с Линой.

Я смотрела в темноту, где, как мне казалось, всё ещё мелькали тени.

Моя Лина… Моя девочка… Я не спасла Соню, и теперь Лина…

Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Эсмира помогла мне встать, и я, хромая, побрела за сельчанами, чувствуя, как сердце разрывается на куски.

Лес молчал, унося мою надежду в свои глубины.

Сельчане провожали меня до самой пасеки, их шаги шуршали по сухой траве, а факелы догорали, отбрасывая слабые отблески на тропу. Я хромала, опираясь на палку, и каждый шаг отдавался болью не только в лодыжке, но и в сердце. Тьма вокруг казалась живой, она давила, шептала о моём бессилии, и я, стиснув зубы, старалась не дать слезам вырваться наружу.

Когда мы дошли до хижины, сельчане остановились. Их лица, усталые и мрачные, едва виднелись в тусклом свете. Брад шагнул ко мне, его посох глухо стукнул о землю.

— Мариса, — сказал он, глядя мне в глаза, — мы сделали, что могли. Утром вернёмся, продолжим искать. Но… — он замялся, его голос стал тише, — я не стану выпытывать, кто ты и откуда. У нас так заведено — чужаков не расспрашиваем. Но одно скажу: держись подальше от лесничего.

Я замерла, не зная, что ответить. Его слова о Ксавье резанули, как нож, но усталость и боль заглушали всё. Я лишь кивнула, опустив взгляд, чтобы скрыть смятение. Брад кивнул в ответ, словно соглашаясь с моим молчанием, и повернулся к остальным.

— Идём, — бросил он, и сельчане, не говоря ни слова, двинулись обратно, в темноту.

Эсмира задержалась на миг, её рука коснулась моего плеча.

— Держись, Мариса, — прошептала она. — Боги не оставят.

Я выдавила слабую улыбку, но её слова не принесли утешения. Они ушли, и вскоре шаги их стихли, растворившись в шорохе листвы. Я осталась одна. Холод пробирал до костей, но я не замечала его. В голове крутились мысли, одна горше другой. Я отпустила Лину. Я не уследила…

— Проклятье, — прошептала, чувствуя, как слёзы всё-таки прорвались. — Проклятье…

Развернулась и, хромая, побрела к хижине. Дверь скрипнула, когда я толкнула её, и внутри меня встретила холодная пустота. Кровать стояла в углу, аккуратно застеленная шкурами. Я посмотрела на неё, и сердце сжалось. Лина должна была спать там, смеяться, рассказывать свои детские мечты… А теперь её нет.

Я рухнула на край кровати, уронив палку. Лицо закрыла руками, и слёзы полились, горячие, неудержимые. Я проклинала себя — за слабость, за то, что отпустила её, за то, что не пошла с ней. Я не защитила её. Снова.

— Прости, Лина… — шептала я, задыхаясь от рыданий. — Прости меня…

Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я замерла, вытирая слёзы рукавом, и прислушалась.

Стук повторился — тяжёлый, настойчивый. Сердце заколотилось.

Кто это мог быть? Сельчане ушли, а Хильда… Хильда не станет стучать.

Схватила палку, словно оружие, и, хромая, подошла к двери. Рука дрожала, когда я потянула за грубую верёвку, заменявшую ручку.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Ксавье. Его лицо было бледным, волосы растрёпаны, а на руках он держал Лину. Её голова безвольно лежала на его плече, глаза были закрыты, а русые косички свисали, касаясь его локтя. Я ахнула, выронила палку, и бросилась к ним, забыв о боли в ноге.

— Лина! — выкрикнула я, хватая её за руку. Она была холодной, но пальцы слабо шевельнулись. — Что с ней? Она жива?

— Жива, — устало сказал Ксавье, входя в хижину. Его голос был хриплым, будто он долго кричал или бежал. — Нашла сонные ягоды в лесу. Наелась и уснула прямо в зарослях. Я её нашёл у старого дуба, недалеко от ручья.

— Сонных ягод? — я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. — Она… отравилась?

Ксавье покачал головой, осторожно укладывая Лину на кровать. Он поправил шкуру, чтобы ей было удобнее, и повернулся ко мне. Его глаза, тёмные и усталые, встретились с моими.

— Не отравилась. Это лунные ягоды, — пояснил он. — Растут в низинах, мелкие, синеватые, похожи на чернику, но с лёгким серебристым налётом. От них клонит в сон, особенно если съесть много. Она просто спит, Мариса. Утром проснётся, как ни в чём не бывало. Может, голова поболит немного, но это пройдёт.

Я смотрела на Лину, на её бледное лицо, на слабое дыхание, что едва поднимало грудь. Моя рука всё ещё сжимала её пальцы, и я чувствовала, как страх медленно отступает, сменяясь облегчением, но не до конца. Я всё ещё боялась, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ты уверен? — прошептала я, не отрывая глаз от девочки. — Она… точно проснётся?

— Уверен, — твёрдо сказал Ксавье. Он присел на край кровати, вытирая пот со лба. — Я видел такое раньше. Дети часто лакомятся этими ягодами, не зная, что они усыпляют. Она просто переела их, но не настолько, чтобы навредить. Теперь ей нужен только покой.

Я кивнула, чувствуя, как слёзы снова подступают, но на этот раз от облегчения. Я прижала руку Лины к губам, шепча:

— Спасибо тебе… Спасибо, Ксавье…

Он только кивнул, отводя взгляд. Его плечи были напряжены, одежда измята, а на рукаве виднелись пятна земли и травы. Он выглядел измотанным.

— Ты голоден? — спросила я, вставая, хотя ноги дрожали. — У нас есть сушёное мясо… и немного похлёбки. Я могу разогреть. Ты столько сделал… Позволь хоть так отблагодарить.

Ксавье посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень улыбки.

— Не откажусь, — сказал он тихо. — Но только у костра. В хижине душно.

Я кивнула, и мы вышли наружу. Ночь была холодной, звёзды горели ярко, а ветер шуршал в сухой траве. Я разожгла костёр, подбросив сухих веток, которые мы с Линой собирали накануне. Ксавье помог, ловко поджигая хворост своим огнивом. Скоро пламя затрещало, отбрасывая тёплые отблески на наши лица. Я поставила котелок с похлёбкой на огонь и протянула Ксавье несколько полосок сушёного мяса.

— Это всё, что у нас есть, — сказала я, чувствуя неловкость. — Не графский пир, но…

— Лучше графского, — перебил он, откусывая кусок мяса. — Вкуснее.

Я улыбнулась, несмотря на усталость, и села рядом, грея руки у огня. Похлёбка начала тихо булькать, распространяя аромат капусты и трав. Мы молчали, но тишина была не тяжёлой, а какой-то… тёплой, несмотря на холод ночи. Я смотрела на Ксавье, на его усталое лицо, на то, как он жуёт мясо, и внутри росло желание задать тысячу вопросов. Кто он? Почему живёт один? Что за слухи, о которых говорил Брад? Но я смолчала. Сейчас был не лучший момент для таких разговоров.

Вместо этого я полезла в карман передника и достала горсть семян, которые нашла недавно. Они были мелкими, тёмно-коричневыми, с лёгким глянцем. Я протянула их Ксавье.

— Посмотри, — сказала я. — Как думаешь, что это? Они ещё живые? Хочу попробовать посадить, но не знаю, есть ли смысл.

Ксавье взял семена, повертел их в пальцах, поднёс ближе к свету костра. Его брови слегка приподнялись.

— Похоже на фацелию нектарную, — сказал он, задумчиво глядя на семена. — Особый вид, редкий. Растёт быстро, цветёт обильно, и пчёлы её обожают. Если семена не испортились, через пару недель уже взойдут. А через месяц, если земля примет, будут цвести. Мёд с неё выйдет знатный.

Я кивнула, чувствуя, как в груди загорается слабая искра надежды.

— Спасибо, — сказала я, убирая семена обратно в карман. — Это… это важно для нас.

Ксавье только кивнул, доедая мясо. Его взгляд скользнул по мне, и я почувствовала, как щёки снова теплеют. Я отвернулась к костру, делая вид, что занята похлёбкой, но сердце колотилось быстрее, чем хотелось бы.

И вдруг — треск. Искра, яркая и неожиданная, вылетела из костра, словно пчела, ужалившая воздух. Она приземлилась на подол моего платья, и я даже не успела понять, что происходит, как ткань вспыхнула. Огонь лизнул край передника, и я вскрикнула, отшатнувшись.

— Мариса! — Ксавье среагировал мгновенно.

Он бросился ко мне, срывая с себя куртку. В одно движение он накрыл ею пламя, прижимая ткань к моему платью. Огонь зашипел, угасая, но Ксавье не остановился — он схватил меня за плечи, оттаскивая от костра. Я споткнулась, и он подхватил меня, не давая упасть. Его руки были сильными, тёплыми, и я вдруг оказалась прижатой к его груди, так близко, что чувствовала запах хвои и дыма от его одежды.

— Ты цела? — спросил он.

Я подняла глаза, и наши взгляды встретились.

Его лицо было так близко — слишком близко. Тёмные глаза, в которых отражались отблески костра, смотрели на меня с тревогой и чем-то ещё, чего я не могла разобрать. Мои руки всё ещё лежали на его груди, а его пальцы сжимали мои плечи, словно он боялся, что я исчезну. Сердце стучало так громко, что, казалось, он должен был его слышать. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле.

Его лицо медленно приблизилось, и я почувствовала, как его дыхание коснулось моей щеки. Мир вокруг исчез — не было ни леса, ни костра, ни боли в ноге. Только его глаза, его тепло, его близость. Я замерла, не в силах отвести взгляд, не в силах пошевелиться…

—————————————

Дорогие читатели!

Скорее зову вас в свою новинку!

“Мастерская попаданки”

Я потеряла всё — сына, мужа, веру в любовь. Но в гончарной мастерской, среди глины и детских улыбок, обрела новую мечту. Спасая ребёнка из огня, я пожертвовала собой — и очнулась в теле Эйлин Келлахан, невесты могущественного Бертрама О’Драйка, предводителя клана Драконов. Он жаждет поработить меня, но я не та, кто легко сдаётся.

В суровом мире, где Ирландское море шепчет древние заклинания, а кланы Волков и Драконов ведут кровавую войну, я буду бороться за свободу. Своими руками я попробую вылепить собственную судьбу. Смогу ли я спасти маленькую сироту, остановить войну и защитить своё сердце от таинственного воина, чьи глаза скрывают волчью душу?

https:// /shrt/f9fB

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Мир замер, словно вдохнул и затаил дыхание. Я знала, что сейчас должно произойти. Знала — и хотела этого. Хотела почувствовать губы Ксавье, забыться в этом мгновении, сбросить груз боли, страха, одиночества. Но в тот же миг, как холодный ветер, в голове вспыхнула мысль: я совершенно не знаю этого мужчину. Не знаю, что скрывает, почему прячется в лесу, о чём молчит…

Я резко отстранилась, вырвавшись из его рук. Мои щёки пылали, дыхание сбилось, и я отвернулась, глядя в огонь, чтобы не видеть его лица. Тишина повисла между нами, тяжёлая, как сырой лесной воздух. Я чувствовала его взгляд, но не решалась поднять глаза. Господи, Мариса, что ты творишь? — ругала я себя. Хотела, чтобы он поцеловал меня, хотела утонуть в этом тепле, но страх — страх довериться, открыться, снова потерять — был сильнее.

— Прости, — пробормотала я. Голос дрожал, и я проклинала себя за эту слабость. — Я… это было случайно. Не знаю, что на меня нашло. Я просто перенервничала…

Ксавье молчал. Я украдкой глянула на него: он смотрел в пламя, его лицо снова стало непроницаемым, как маска. Только уголок рта чуть дёрнулся — то ли от досады, то ли от чего-то ещё. Леничий откашлялся, отводя взгляд.

— Ничего, — сказал он. — Просто забудем.

Я хотела сказать что-то ещё, объяснить, но слова путались, как нитки в старом клубке. Он спас Лину, спас меня от огня, а я… Вместо этого я встала, слишком резко, и чуть не пошатнулась от боли в лодыжке. Ксавье дёрнулся, словно хотел подхватить меня, но остановился, сжав кулаки.

— Уже ночь, — выдавила я. — Лес опасен в темноте. Останься здесь… переночуй здесь. Только не броди по лесу, прошу.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или благодарность. Но он тут же отвёл взгляд, кивнув.

— Хорошо, — сказал он коротко. — Если не стесню.

— Нисколько, — ответила я, чувствуя, как неловкость сгущается, как дым над костром. — Это меньшее, что я могу сделать. За то, что ты… спас Лину.

Ксавье только кивнул, не глядя на меня, и начал ворошить угли палкой. Я повернулась к хижине, стараясь не хромать слишком заметно, и вошла внутрь. Поправила шкуру, которой была укрыта Лина. Затем нашла другую шкуру — одну из тех, что Ксавье принёс нам с Линой. Встряхнула её и расстелила у стены, подальше от кровати Лины. Это было лучше, чем ничего. После этого вернулась к двери и позвала:

— Ксавье, я постелила.

Он вошёл, неся с собой запах дыма и хвои. Его шаги были тяжёлыми, но осторожными, словно он боялся разбудить Лину. Я указала на шкуру, чувствуя себя глупо, как хозяйка, у которой нет ничего, чтобы предложить гостю.

— Это не роскошно, но… — начала я, но он перебил.

— Сойдёт, — сказал он, садясь на шкуру и снимая сапоги. — Спасибо, Мариса.

Я кивнула, не зная, куда деть руки, и пробормотала что-то о том, что пойду проверю костёр. На самом деле мне просто нужно было выйти, вдохнуть холодный воздух, чтобы прогнать смятение. Я стояла у догорающего костра, глядя, как искры улетают в небо, и пыталась понять, что чувствую.

Ксавье спас Лину, помог мне, но я не знала, кто он. Его молчаливость, его одиночество, слухи, о которых говорили Брад и Шайна… Всё это пугало. Но в его глазах, в его руках, в том, как он смотрел на меня, было что-то, что тянуло, как магнит. И я боялась этого.

Спустя некоторое время вернулась в хижину, легла рядом с Линой и закрыла глаза. Сон долго не шёл, мысли путались, а сердце всё ещё билось слишком быстро. Я слышала, как Ксавье ворочается на шкуре, и каждый шорох напоминал мне о том, как близко мы были у костра. Наконец, усталость взяла своё, и я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

Утро пришло с холодным светом, пробивавшимся в нашу ветхую хижину. Лина ещё спала, её щёки порозовели, и я с облегчением отметила, что она выглядит лучше. Но в углу, где спал Ксавье, было пусто. Шкура лежала аккуратно свёрнутой, будто он и не ночевал здесь. Моя грудь сжалась от разочарования, смешанного с досадой.

Сбежал. После всего… сбежал.

Я не знала, чего ожидала — разговора, объяснений? Но уж точно не того, что Ксавье просто сбежит, не попрощавшись.

Я вздохнула, отгоняя мысли, и осторожно коснулась плеча Лины.

— Лина, просыпайся, — тихо позвала я.

Она пошевелилась, заморгала, её глаза, большие и ясные, посмотрели на меня с удивлением.

— Мариса? — удивлённо выдохнула малышка. — Я… где я?

Я улыбнулась, чувствуя, как облегчение разливается по телу.

— Дома, милая. В нашей хижине. Ты вчера заблудилась в лесу, помнишь?

Лина нахмурилась.

— Я… пошла за водой… а потом… ягоды… — она замялась, её глаза наполнились виной. — Я их ела. Они были такие вкусные. А потом… не помню.

Я погладила её по голове, стараясь говорить мягко.

— Это были лунные ягоды. Они усыпляют, если съесть много. Ты заснула в лесу, но Ксавье тебя нашёл и принёс домой. Всё хорошо теперь.

Лина моргнула, её губы задрожали.

— Я не хотела… Я тебя напугала, да? Прости, Мариса, я не специально…

— Тише, тише, — я обняла её, прижимая к себе. — Ты не виновата. Я просто беспокоилась. Очень. Но теперь ты здесь, и всё хорошо. Только, пожалуйста, больше не ходи одна, ладно? Я не хочу снова тебя потерять.

Она кивнула, уткнувшись мне в плечо, и я почувствовала, как её маленькие руки обнимают меня.

— Пойдём, — сказала я, вставая. — Нужно умыться и поесть. А потом набрать воды и проверить грядки. А то наши семена, небось, уже ждут.

Лина улыбнулась, её глаза засияли. Она тотчас вскочила с кровати, полная энергии и готовая к новым свершениям.

После завтрака мы вышли из хижины, прихватив ведро, и направились к ручью. Утро было ясным. Роса блестела на сухой траве, лес дышал тишиной. Прихрамывая, я старалась двигаться с максимальной осторожностью, но боль в лодыжке уже не так донимала. Лина шла впереди, напевая что-то невнятное, её косички подпрыгивали в такт шагам. Я смотрела на неё и чувствовала, как сердце теплеет, несмотря на утренний холод и мысли о Ксавье.

Почему он ушёл? Обиделся? Или у него были срочные дела?..

Впрочем, не всё ли равно? В конце концов, ничего дурного я не сделала. Этот несостоявшийся поцелуй был лишь кратким мигом… Который, тем не менее, засел в моей памяти, словно заноза. Но ведь мужчины воспринимают такие вещи иначе, правда?..

Я вспомнила своего мужа, Антона: мы хорошо ладили, хотя, бывало, и ссорились, не без этого. Иногда он говорил мне, что я всё не так воспринимаю, что я слишком впечатлительная, что слишком много читаю и путаю реальную жизнь с книгами, а в жизни всё совсем не так. Что я слишком придаю значение мелочам, а он вообще не замечает каких-то моментов.

«Ты слишком чувствительная, Маринка», — любил повторять он.

И я соглашалась. Да, наверное. Слишком чувствительная, слишком «заморачиваюсь без повода», слишком много размышляю над тем, что для других кажется пустяками. Как о вчерашнем эпизоде у костра.

Мне пора повзрослеть. Может, в этом мире я помолодела телом, но в душе я помнила, сколько мне лет, какой у меня опыт за плечами, и как порой сурова бывает жизнь. Я юная только снаружи, а внутри должна быть сильной, мудрой женщиной.

Ксавье предпочёл ретироваться? Ну, и прекрасно. Какая мне разница, что у него на уме? Может, ему хотелось «лёгкого развлечения», а я отвергла его, вот он и сбежал. А мне не до лёгкости. Мне пасеку надо поднять да Лине обеспечить нормальное будущее, где ей не придётся прятаться и жить в страхе…

— Мариса, смотри! — крикнула Лина.

И я очнулась от своих размышлений. А потом увидела, куда она показывает. Отчего тотчас замерла.

Впереди, почти у самого ручья, стоял Ксавье. Его рубаха была закатана до локтей, волосы растрепались из хвоста и висели влажными прядями, обрамляя его точёное лицо. В руках он держал лопату, которой рыл траншею. Выкопанная земля с обломками корней и камнями лежала кучей рядом, а траншея уже тянулась на несколько метров, аккуратная и глубокая. Он работал молча, сосредоточенно, не замечая нас.

Я почувствовала, как щёки снова вспыхнули. Он не сбежал…

— Ксавье! — окликнула Лина, бросаясь к нему. — Ты что делаешь?

Он поднял голову, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и слегка улыбнулся, увидев её.

— Канаву, — ответил он, воткнув лопату в землю. — Чтобы ваши грядки стало легче поливать. Меньше бегать придётся.

Я подошла ближе, стараясь не смотреть ему в глаза. Вчерашняя неловкость всё ещё висела между нами.

— Ты… уже давно тут? — спросила я как бы непринуждённо.

— С рассвета, — ответил он, пожав плечами, и снова взялся за лопату. — Думал, начну пораньше, пока вы спите.

Я кивнула, чувствуя себя ещё глупее. Вот же дура… И правда, надумала себе… А на самом деле Ксавье работал. Ради нас.

— Мы поможем! — заявила Лина. — Правда, Мариса?

— Конечно, — сказала я, улыбнувшись ей, хотя внутри всё ещё боролись противоречия. — Обязательно поможем.

Ксавье посмотрел на меня, его взгляд был спокойным, но в нём мелькнула тень той же тревоги, что я видела вчера.

— Не перетруждайтесь, — сказал он. — Я справлюсь.

— Нет уж, мы не можем свалить всю работу на тебя, — запротестовала я. — Мы будем помогать по мере сил. Договорились?

Он улыбнулся:

— Договорились.

Мы с Линой принялись расчищать выкопанное углубление, а затем выкладывать дно камнями. Ксавье искоса наблюдал за нами. Я видела, потому что сама то и дело поглядывала на него.

Потом мне пришло на ум чем-нибудь промазать щели между камушками. Пошла к ручью и нашла там место, показавшееся наиболее податливым. Начала раскапывать, и вскоре мои ожидания оправдались: на глубине в десяток сантиметров начинались залежи красной глины. Я объяснила Лине, как мы будем действовать. Сложили в ведро несколько крупных кусков, а затем принялись с помощью глины укреплять стенки нашего будущего канала.

Работа двигалась быстрее, чем я предполагала. Помощь Ксавье оказалась практически бесценной в текущих условиях. За весь день он умудрился проделать столько, сколько мы с Линой ковыряли бы неделю.

Я дважды ходила в хижину, чтобы принести еды. Мы ели все вместе. Болтала в основном Лина, которая непривычно оживилась. А вот я всё больше помалкивала. Лишь изредка обменивалась с Ксавье короткими взглядами, но старалась не придавать им особого значения.

Затем мы снова брались за работу, и так — до самого заката. Я украдкой наблюдала за Ксавье, за тем, как напрягаются мышцы под рубахой, как пот блестит на его шее. И снова ловила себя на мысли, что он притягивает меня, несмотря на все мои страхи.

В самом конце, когда канал уже был полностью сформирован, мы вернулись к истоку. Лесничий перерубил лопатой последнюю преграду, отделявшую ложе ручья от получившейся канавы, и вода свободно потекла по ложбине.

Она текла медленно, блестя в сумеречном свете, и я представила, как она оживит нашу сухую землю, как зацветут посаженные нами растения, как пчёлы загудят над лугами. И всё это произойдёт очень скоро. В том числе благодаря тому, что Ксавье почему-то не остался безучастен.

— Спасибо, — тихо сказала я, не глядя на него. — Без тебя бы мы не справились.

Он воткнул лопату в землю и посмотрел на меня. Я не удержалась и повернула лицо. Его глаза, тёмные, глубокие, снова поймали мой взгляд, и я почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Не за что, Мариса, — сказал он мягко. — Это меньшее, что я могу сделать.

Лина, услышав это, подбежала к нему и обняла, прижавшись к его боку.

— Ты самый лучший, дядя Ксавье! — выпалила она.

А я отвернулась, потому что эта картина была такой трогательной и такой одновременно щемящей, что буквально разрывала мне душу, а слёзы опять подступили к ресницам. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я боялась поверить, что всё это происходит на самом деле.

Утро нового дня пришло с мягким светом, пробившимся сквозь оконце нашей маленькой хижины, рисуя на дощатом полу золотистые полосы, будто кто-то разлил солнечный мёд. Я открыла глаза и огляделась. Лины рядом не было. Но я даже не успела разволноваться, как входная дверь скрипнула, я услышала знакомые шажки.

— Доброе утро, милая, — сказала я, завидев малышку. — Ты где была?

Села на кровати, потянулась и ощутила себя невероятно бодрой, свежей, выспавшейся и отдохнувшей телом и душой. С каждым новым днём силы возвращались ко мне, подпитанные солнцем и свежим воздухом. Последние отголоски лихорадки были позади, нога больше не болела. Я снова была полностью здорова и… счастлива.

Лина глянула на меня блестящими от счастья глазами:

— Мариса, я уже грядки полила! — выпалила она возбуждённо. — Канал работает! Никуда ходить не надо! Водичка течёт прямо к нам! Нужно только полить на наши растеньица!

Я улыбнулась, её восторг был заразительным.

— Ты молодец, Лина. Как там наши ростки?

— Они уже огромные! — малышка раскинула руки в стороны, показывая размер саженцев, и я засмеялась.

Конечно, она сильно преувеличивала, но прогресс на медовых угодьях действительно наметился. Земля, пусть и истощённая, жадно впитывала воду, давая жизнь нашим посевам.

Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…

Мы поели наспех. Лина болтала о том, как видела бабочку с радужными крыльями, и мечтала посадить побольше растений, чтобы пчёлы были счастливы. Я слушала, кивая, а в голове крутились мысли о том, как далеко мы продвинулись за эти пару недель. Ещё недавно я лежала в бреду, в этом чужом теле, в этом суровом мире, а теперь у нас есть канал, грядки, надежда. И пчёлы, которые, кажется, тоже поверили в нас.

После завтрака мы вышли к полям. Земля, ещё недавно сухая и потрескавшаяся, теперь блестела от влаги на том участке, который мы обрабатывали и постепенно расширяли. Канал Ксавье работал безупречно: вода текла ровно, питая корни. Я присела на корточки, трогая почву — мягкую, податливую, пахнущую жизнью. Лина, присев рядом, тыкала пальцем в грядку, где уже пробивались ростки фацелии, которую мы недавно засади — да, те самые семена, которые поначалу мне показались безнадёжно погибшими.

— Смотри, Мариса! Они растут! — её голос дрожал от восторга, и я не могла не улыбнуться.

Фацелия пошла в рост даже быстрее, чем я ожидала. За две недели тонкие зелёные стебельки окрепли, вытянулись, и некоторые уже начали выпускать первые бутоны. Я представляла, как скоро они распустятся голубыми цветами, и пчёлы загудят над ними, собирая нектар.

Мы с Линой высадили ещё несколько рядов, аккуратно заделывая семена в почву. Я показала ей, как присыпать их тонким слоем земли, чтобы ветер не унёс, и как поливать, чтобы не размыть. Она повторяла за мной, серьёзно, как настоящая хозяйка, и я чувствовала гордость — моя девочка училась быстро.

Днём я занялась ульями. Старые деревянные короба, потемневшие от времени, стояли у края поля. Пчёлы, ослабленные засухой, оживали — я слышала их жужжание, всё более уверенное с каждым днём. Я вспомнила, как Антон учил меня готовить травяные настои для пчёл, чтобы подкормить их. Я нашла местные травы — горьковатые, с лёгкой сладостью, которые росли в лесу. Собирала их по утрам, сушила на солнце, а потом заваривала в котелке, добавляя щепотку соли, чтобы пчёлы лучше пили. Остывший настой я заливала в кормушки — старые глиняные миски с крошечными отверстиями, которые я вырезала ножом.

— Пейте, мои хорошие, — шептала я, глядя, как пчёлы слетаются к кормушке, их крылья блестят на солнце.

За эти две недели я заметила, как они окрепли: их движения стали быстрее, а гудение — громче. Если так пойдёт, скоро мы получим первый мёд.

Лина, закончив с грядками, подбежала ко мне с пучком травы с мелкими жёлтыми цветами.

— Это подойдёт? — спросила она, протягивая находку.

Я принюхалась — пахло смолисто, терпко.

— Отлично, — похвалила я. — Положи сушиться, потом добавим в настой. Пчёлы такое любят.

Она засияла и побежала к хижине, а я вернулась к ульям, проверяя рамки. Некоторые потрескались, и я решила их починить. Дерево, что Ксавье притащил на прошлой неделе, лежало у сарая, и я уже прикидывала, как вырезать новые дощечки.

Ксавье появлялся пару раз за прошедшее время, принося то коренья, то хлеб, то просто заглядывая, чтобы проверить, всё ли у нас в порядке. Его визиты стали частью нашего ритма — он помогал чинить канал, когда вода начинала подмывать глину, или приносил верёвки для подвязки ростков. Мы болтали о пустяках: о погоде, о пчёлах, о том, как Лина мечтает о лаванде. Никаких намёков на тот вечер у костра, никаких взглядов, от которых замирает сердце. Мы были просто друзьями, и я была рада этому. Или убеждала себя, что рада.

Однажды, дней через десять после того, как мы закончили канал, он пришёл с мешком камней и старым молотком. Я как раз возилась с ульями, когда услышала его тяжёлые шаги.

— Добрый день, — сказал он, ставя мешок у хижины.

— Что это ты задумал? — удивилась я.

— Думаю, пора переложить вашу печку, — не спросил, а утвердил он.

Я вытерла руки о передник, чувствуя себя неловко. Очаг и правда был в плачевном состоянии — камни раскрошились, а труба забилась сажей. Я пыталась чистить её палкой, но всё оказалось тщетно.

— А есть что-нибудь, чего ты не умеешь делать? — пошутила я.

Он хмыкнул:

— Есть, но при желании наверняка смогу научиться.

Ксавье принялся разбирать старый очаг, вынимая треснувшие камни и сгребая золу в кучу. Я помогала, таская новые камни из его мешка, а Лина носила воду, чтобы замешать глину для скрепки. Ксавье работал ловко, выкладывая камни ровными рядами, промазывая швы глиной. К концу дня очаг выглядел как новый: камни плотно прилегали друг к другу. Мы разожгли огонь, и пламя весело затрещало. Лина захлопала в ладоши, а я, глядя на очаг, почувствовала, как тепло разливается не только в комнате, но и в моей душе.

— Даже не знаю, как и чем ещё тебя благодарить, Ксавье, — сказала я тихо.

Он вытер пот со лба и улыбнулся уголком рта.

— Простого «спасибо» вполне достаточно, Мариса.

— Ну… в таком случае… спасибо.

— Не за что, — мы посмотрели друг другу в глаза. Ксавье первым отвёл взгляд и покосился на Лину: — Теперь главное, чтобы кое-кто не спалил хижину, пока будет учиться готовить.

Лина надулась, но тут же рассмеялась, и я тоже не удержалась. Это было так просто, так хорошо — сидеть у нового очага, слушать треск дров и смех Лины.

На следующий день мы с Ксавье чинили улей. Одна рамка треснула, и пчёлы уже начали беспокоиться. Мы усыпили их при помощи дыма, но всё равно действовать нужно было быстро и максимально осторожно. Я держала дощечку, а Ксавье забивал гвозди. Его движения были точными, уверенными, и я, как всегда, украдкой наблюдала за ним — за тем, как напрягаются мышцы под рубахой, как пот блестит на его шее.

В какой-то момент я замешкалась, подавая очередную дощечку, и мы оба потянулись к ней одновременно. Наши головы столкнулись с глухим стуком, и я охнула, схватившись за лоб.

— Ай! — вырвалось у меня, и щёки вспыхнули от неловкости.

Ксавье тоже схватился за голову, но тут же рассмеялся — негромко, но искренне.

— Ну, Мариса, — сказал он, потирая лоб, — ты что, решила помериться, чей лоб крепче?

Я фыркнула, пытаясь скрыть смущение за улыбкой.

— Да это ты мне чуть череп не проломил! — ответила я иронично. — Надо было предупредить, что у тебя голова как камень!

Он хмыкнул, его глаза блеснули.

— А ты не тушуйся, у тебя тоже не из соломы.

Он подмигнул, и мы оба рассмеялись, будто ничего и не было.

Лина, наблюдавшая за нами, захихикала, прикрыв рот ладошкой.

— Вы как два барашка! — заявила она, и мы с Ксавье переглянулись, а затем снова расхохотались.

Мы закончили чинить улей, и я чувствовала, как внутри разливается лёгкость. Ксавье стал другом — надёжным, молчаливым, но всегда рядом, когда нужен. И это было правильно. Я не хотела ничего усложнять, не теперь, когда у нас с Линой наконец-то всё налаживалось.

К концу третьей недели поля вокруг хижины ожили. Фацелия тянулась к солнцу, её бутоны набухали, обещая скоро раскрыться. Пчёлы гудели громче, и я уже представляла, как мы соберём первый мёд. Лина носилась по грядкам, поливая их, выдергивая сорняки, и мечтала о лаванде, которую мы посадим, когда разберёмся с фацелией. Я смотрела на неё, на поля, на улья, и чувствовала, как этот мир становится моим домом. Мы строили жизнь — не идеальную, но нашу.

Но в глубине души всё же шевелилось беспокойство. От барона и Хильды не было вестей — ни угроз, ни слухов. Это было странно. Да, хорошее тоже может порой настораживать. И Шайна… Она обещала навестить, но за всё время не появилась ни разу. Я вспомнила её усталые глаза, её тёплую улыбку, и сердце сжалось.

Может, она просто осторожничает, не хочет привлекать к нам внимание? Да, скорее всего. Шайна умная, она знает, как выживать. Я отогнала тревогу, глядя на Лину, которая плела венок из трав, напевая.

Всё будет хорошо, сказала я себе, сидя у нового очага вечером. Пламя трещало, отбрасывая тёплые отблески на стены. Лина спала, свернувшись под шкурой, а я смотрела на огонь, стараясь настраиваться на позитив. Мы справимся. Непременно справимся. Теперь всё действительно наладится.

—————————————

Дорогие читатели!

Всех поклонников юмористического фэнтези с удовольствием зову в свою книгу

“Тортерия попаданки, или, Дракон, будь человеком!”

Полвека вкалывала, как папа Карло, пытаясь поднять сына в одиночку. И тут на те — нож в спину! Оказывается, меня уже списали со счетов и только ждут, когда я откинусь и освобожу квартирку. А нынче так вообще: закинуло меня в сказочную передрягу! Бросили прямо в пасть дракону! Но не на ту напали! Тётя Женя со всем справится. Если у вас проблемы с драконами, я иду к вам! Попутно разберусь с новыми зарвавшимися родственничками, найду применение своему давнему хобби и поставлю на место чешуйчатого. Эй, дракон, чего уставился? Ах, тортика моего захотелось? Ну, тогда хоть веди себя, как человек, ё-моё!

https:// /shrt/tv1k

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Солнце стояло высоко, разливая мягкое тепло по полям, где фацелия наконец-то раскрыла свои голубые цветы, точно звёзды, упавшие на землю. Их тонкий медовый аромат смешивался с запахом влажной почвы, и я не могла отвести глаз от этого чуда.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как мы с Линой любовались первыми бутонами, а теперь поле расцвело в полную силу. Пчёлы, окрепшие благодаря нашим настоям, вились над цветами, собирая нектар. Их жужжание было как песня, и я на секунду закрыла глаза, впитывая этот миг радости.

Сегодня был особенный день. Утром я решилась проверить улья — не просто осмотреть рамки, а собрать первый мёд. Лина, как всегда, крутилась рядом, её глаза блестели от нетерпения, пока она помогала мне разводить дым в курительнице. Я научила её, как осторожно подносить тлеющую траву к летку, чтобы пчёлы успокоились, но не пострадали. Она старалась, хмуря брови от сосредоточенности, и я не могла не улыбнуться её серьёзности.

— Готово, Мариса! — гордо объявила она, отступая от улья. Дым вился тонкими струйками, и пчёлы, словно поддавшись его чарам, затихли.

Я надела старую холщовую рубаху, которую мы с Линой превратили в подобие защитного костюма, натянув рукава на ладони и завязав верёвкой вокруг шеи. Маски у нас не было, но я привыкла работать с пчёлами без лишней суеты. Они чувствовали страх, а я за эти недели научилась быть спокойной. Осторожно сняла крышку улья, вынимая первую рамку. Она была тяжёлой, тёплой на ощупь, и я затаила дыхание, увидев, как соты блестят, полные золотистого мёда. Он был густым, янтарным, с лёгким голубоватым отливом — следствием нектара фацелии, напитанного магией этого мира.

— Лина, смотри! — выдохнула я, поднимая рамку к свету. Мёд переливался, будто жидкое солнце, и я почувствовала, как сердце сжалось от радости. — Мы сделали это!

Лина захлопала в ладоши, её лицо озарилось улыбкой.

— Это наш мёд, Мариса! Наш! Можно попробовать?

Я засмеялась, аккуратно срезав ножом кусочек сота и протянув ей. Она взяла его, словно драгоценность, и осторожно лизнула. Её глаза расширились.

— Он… такой сладкий! — воскликнула она, облизывая пальцы. — Это самое вкусное, что я ела!

Я тоже отломила кусочек, положила в рот. Мёд был с тонкой горчинкой фацелии и лёгкой пряностью местных трав. Он таял на языке, оставляя тепло, и я подумала, что Антон наверняка гордился бы мной... Этот мёд был нашим первым шагом к свободе — для меня, для Лины, для нашей новой жизни.

Мы работали до полудня, вынимая рамки, срезая соты и складывая их в глиняные горшки. Я следила за тем, чтобы не повредить улей, оставляя пчёлам достаточно мёда, чтобы они не голодали.

К обеду у нас было три полных горшка — не так много, но для первого сбора это было чудом. Я смотрела на них, стоящие в тени у хижины, и чувствовала, как в груди разливается надежда. Это был наш мёд, наш труд, наша победа.

Когда солнце перевалило за полдень, я услышала шаги по тропинке. Лина, сидевшая на корточках и выковыривавшая травинку из земли, вскочила на ноги.

— Эсмира! — крикнула она, увидев знакомую фигуру.

Эсмира, как всегда, шла медленно, опираясь на узловатую палку. Её серая шаль сползала с плеч, а в руках она несла корзинку, прикрытую полотном. Я улыбнулась, вытирая руки о передник.

Эсмира стала частой гостьей после той ночи, когда мы искали Лину в лесу. Одиночество тянуло её к нам — у Эсмиры не было ни детей, ни мужа, а Лина привязалась к ней, как к бабушке, которой у неё никогда не было. Каждый раз добрая женщина приносила что-то для девочки — то пирог с яблоками, то горсть самодельных леденцов, завёрнутых в тряпицу.

— Здравствуй, Мариса, — сказала она с теплотой. — Здравствуй, Лина, моя радость.

Лина бросилась к ней, обнимая так, что Эсмира чуть не уронила корзинку.

— Эсмира, у нас мёд! — выпалила Лина, таща её к горшкам. — Наш собственный! Попробуй, он лучше твоих леденцов!

Эсмира засмеялась, её морщинистое лицо смягчилось.

— Ну, это мы ещё посмотрим, чьи сладости лучше, — подмигнула она, но всё же взяла ложку, которую Лина сунула ей в руку, и зачерпнула мёд из горшка. Попробовала, закрыв глаза, и кивнула. — Ох, девочка, это ж чистое золото! Такой мёд на ярмарке вмиг раскупят.

Я подошла и улыбнулась.

— Думаешь, получится за него выручить деньги? — спросила я, присаживаясь на скамью у хижины.

Лина тем временем вытащила из корзинки Эсмиры пирог, пахнущий яблоками и корицей, и уже отламывала кусок.

Эсмира опустилась рядом со мной.

— Получится ли? Да ты что, Мариса! Такой мёд — редкость. В деревне ярмарка через три дня, туда съезжаются купцы даже из соседних земель. Такой товар с руками оторвут!

Я кивнула, задумавшись. Ярмарка — это шанс. Если мёд хорошо продастся, мы сможем накопить на выкуп Лины, а может, и на что-то большее. Но мысль о том, чтобы выйти к людям, пугала. Мы с Линой были беглянками, и барон наверняка не забыл о нас.

— Наверное, мы попробуем…

Эсмира нахмурилась:

— Ты ещё сомневаешься?

Я вздохнула, чувствуя, как тревога шевелится в груди. Но Эсмира была права. Я решила, что пойду на ярмарку, но буду держать ухо востро.

— Нет, не сомневаюсь. Так и поступлю, Эсмира. Спасибо, — сказала я, улыбнувшись. — Пойдём, Лина, угостим гостью похлёбкой. Не всё же ей нас кормить.

Лина, с набитым ртом, закивала, и мы втроём зашли в хижину.

Эсмира рассказывала деревенские сплетни, Лина хихикала, а я слушала, стараясь не думать о том, как сильно мне хотелось поделиться радостью первого мёда с Ксавье. Но он не появлялся уже несколько дней, и я не знала, где его искать.

Его хижина где-то в лесу, но он никогда не говорил, где именно, а я не решалась спросить. Его отсутствие тревожило меня. А вдруг что-то случилось?.. Я отгоняла эти мысли, но они возвращались, не давая мне покоя.

Эсмира ушла, когда солнце начало клониться к закату. Я проводила её до тропинки, глядя, как её сгорбленная фигура исчезает за деревьями. Лина уже возилась у очага, напевая и пробуя мёд ложкой, пока я не отобрала у неё горшок, смеясь.

— Хватит, сластёна, — сказала я, убирая мёд в угол. — Оставим для ярмарки. Надо будет найти, во что его перелить, чтобы не пролился по дороге.

Лина надулась, но тут же заулыбалась, начав рассказывать, как она хочет сделать корзинку для мёда, чтобы продавать его красиво. Я слушала, кивая, но мысли мои были далеко.

Где Ксавье? Почему он пропал?

Я хотела показать ему мёд, увидеть его улыбку, услышать, что он скажет. Его молчаливость, его помощь, его тёмные глаза — всё это засело в моём сердце, и я не могла притворяться, что мне всё равно.

Вышла на крыльцо, глядя на поля, где фацелия покачивалась под лёгким ветром. Может, Ксавье просто занят?.. Он ведь лесничий, у него свои дела. Но тревога не отпускала. Я вспомнила его руки, тёплые, сильные, когда он спас меня от огня, и сердце сжалось.

Где ты, Ксавье?..

Звук шагов заставил меня обернуться. Я тотчас понадеялась, что это Ксавье. Но…

На тропинке стояла Шайна. Её лицо было бледным, тёмные круги под глазами казались ещё глубже, чем я помнила, а седина в её волосах блестела в свете заката. Она держала узелок, словно собралась в дорогу, и её взгляд был тяжёлым, полным тревоги.

— Шайна! — воскликнула я, бросаясь к ней. — Где ты была? Я так волновалась!

Она слабо улыбнулась, но её глаза оставались серьёзными.

— Прости, Мариса, — сказала она тихо, оглядываясь, словно боялась, что кто-то следит. — Я не могла прийти раньше. Слишком опасно.

Я почувствовала, как холод пробежал по спине. Лина, услышав голос Шайны, выскочила из хижины и бросилась к ней, обнимая. Шайна погладила её по голове, но её взгляд был прикован ко мне.

— Что случилось? — спросила я, понижая голос. — Ты выглядишь… напуганной.

Шайна сглотнула, её пальцы сжали узелок.

— Плохие новости, — сказала она. — Хильда… она рвёт и мечет. После того, как вы сбежали, меня допрашивали. Долго допрашивали, — её голос дрогнул, и я заметила, как она отвела взгляд, словно скрывая что-то.

Я кивнула, чувствуя, как сердце сжимается. Я подозревала, что Шайна умалчивает о самых жестоких подробностях — синяки на её запястьях, которые она пыталась спрятать под рукавами, говорили сами за себя. Хильда, а может, и сам барон, не церемонились с ней.

— Почему ты пришла теперь? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от гнева и страха.

Шайна посмотрела на Лину, которая всё ещё обнимала её, и мягко отстранила девочку, присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Лина, милая, принеси-ка мне воды, — сказала она ласково. — Жажда замучила, пока добралась к вам.

— Ага! Я сейчас! — с радостью согласилась малышка.

Он тут же убежала исполнять просьбу. Я проводила её взглядом, а затем повернулась к Шайне.

— Что-то случилось? — сросила я, чувствуя, как горло сжимается.

Шайна выпрямилась, её лицо стало ещё мрачнее.

— Вчера я слышала, как Хильда шепталась с бароном, — начала она почти шёпотом. — Ему доложили, что вы с Линой всё ещё на его землях. Кто-то видел вас, Мариса. Не знаю, кто, но барон знает, что вы где-то рядом. Он сказал Хильде, что назначит цену за вашу поимку. За вас обеих. Они хотят вернуть вас, чтобы… — она замялась, её глаза потемнели. — Чтобы наказать. Или даже хуже того.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Цена за нашу поимку? Кто-то донёс? Но кто?..

— Кто мог донести? — прошептала я, больше самой себе, чем Шайне.

Она покачала головой.

— Не знаю. Кто-то мог проболтаться не со зла, просто за монету или за кусок хлеба. Барон платит за такие вести. Вы должны быть осторожны, Мариса. Очень осторожны.

Я кивнула, чувствуя, как страх стискивает грудь.

— Спасибо, что предупредила, — сказала я, сжимая руку Шайны. — Ты рискуешь, приходя сюда.

Шайна горько усмехнулась.

— Я не могла иначе. Лина — всё, что у меня осталось от Эйлы. А ты… ты дала ей надежду. Я не дам Хильде вас уничтожить. А теперь мне нужно идти. Если Хильда узнает, что я здесь, будет хуже. Прячьтесь, Мариса. И не доверяй никому.

Она ушла так же быстро, как появилась, её фигура растворилась в сумерках. Я осталась стоять, глядя на тропинку, где ещё миг назад была Шайна. Лина вернулась с чашкой воды, её лицо было серьёзным, словно она почувствовала мою тревогу.

— Мариса, что случилось? — тихо спросила она.

Я заставила себя улыбнуться, хотя сердце было тяжёлым, как камень.

— Ничего, милая, — солгала я, притягивая её к себе. — Просто Шайна беспокоится за нас. Но мы справимся. Мы всегда справляемся, правда?

Она кивнула, но её глаза были полны сомнений. Я обняла её крепче, глядя на поля, где фацелия беззаботно качалась под ветром, не зная о нашей беде. Первый мёд, наша победа, теперь казался таким хрупким. Кто-то предал нас. Кто-то следил. И барон был ближе, чем я думала.

Тревога, словно рой потревоженных пчёл, гудела в груди, но я твёрдо решила для себя: ярмарка — наш шанс, у меня нет права проявлять слабость и поддаваться страху. Мёд, добытый с таким трудом, — не просто сладость, а билет к свободе. Мы пойдём на ярмарку, и никто нас не остановит.

— Лина, милая, неси верёвку, — позвала я, вытирая пот со лба.

Утро было прохладным, но работа кипела вовсю. Мы с Линой весь вчерашний день мастерили маленькие сосуды для мёда. Глиняные горшки были слишком громоздкими и неудобными. В итоге мы с Линой слепили небольшие деревянные баночки с крышкой, куда помещалось ровно столько мёда, чтобы хватило на пробу или на лечебную ложку. Я стачивала края ножом, пока они не становились гладкими, а Лина обматывала их тонкой верёвкой, чтобы можно было повесить на шею или прицепить к поясу.

В каждую баночку помещалось не больше двух ложек мёда, но я знала: в этом мире, где засуха истощила поля, даже такая малость — роскошь. Мы залили мёд в двадцать таких баночек, аккуратно закупорив их кусочками коры, промазанной воском.

— Как у нас всё здорово получилось, Мариса! — радовалась Лина, любуясь проделанной нами работой.

Я улыбнулась малышке, соглашаясь с ней, а заодно отгоняя настырную тревогу. Мы и правда молодцы — уже проделали многое и останавливаться не планируем.

— Собирайся, милая, — сказала я. — Сегодня у нас большой день. Пора получить первые деньги за наши труды.

Мы сложили баночки в корзину, прикрыв их чистой тряпицей, и я взяла один горшок мёда, чтобы предлагать на пробу. Лина несла вторую корзину, где лежали несколько травяных саше — её рук дело. Она научилась зашивать сушёную фацелию в кусочки ткани, и я надеялась, что это тоже привлечёт покупателей. Моя холщовая рубаха была чистой, хоть и потрёпанной, а платье Лины было прилично застиранным, но я заштопала его и привела в порядок, насколько это было возможно. Мы не могли позволить себе выглядеть шикарно, но и совсем уж неопрятными грязнулями не должны были себя показывать. Наш внешний вид тоже важен. Пусть и не гламурный, зато прилежный.

Дорога до деревни заняла около часа. Тропинка вилась через лес, где ещё пахло утренней росой, а затем выходила на пыльный тракт, ведущий к площади. Я держала Лину за руку, чувствуя, как её пальцы дрожат от волнения. Или это мои дрожали? Может, и так. Вдалеке уже слышался гомон ярмарки — скрип телег, ржание лошадей, смех и выкрики торговцев.

Площадь была полна народу. Люди из окрестных деревень, а то и из дальних земель, толпились у прилавков, где лежали ткани, глиняная посуда, корзины с сушёной рыбой и редкими яблоками. Купцы в ярких кафтанах расхваливали товар, дети бегали под ногами, а где-то вдалеке играл скрипач, выводя тоскливую мелодию. Я выбрала место в углу площади, под старым дубом, где тень защищала от палящего солнца. Мы с Линой расстелили на земле кусок холста, разложили баночки с мёдом, саше и поставили горшок для пробы. Я вырезала деревянную ложку, чтобы давать людям попробовать, и Лина, сияя, тут же начала расхваливать:

— Мёд, целебный мёд! С фацелии, сладкий, как солнце! Подходите, пробуйте!

Её звонкий голосок привлекал внимание, и вскоре к нам начали подходить люди. Сначала робко, потом всё смелее. Старуха в платке, с корзиной яиц, прищурилась, глядя на баночки.

— Мёд, говоришь? — хмыкнула она. — Откуда мёд в такую засуху? Пчёлы небось передохли давно.

Я улыбнулась, стараясь говорить спокойно:

— Пчёлы живы, госпожа. Мы вырастили фацелию, и они собрали нектар. Попробуйте, сами убедитесь.

Я зачерпнула ложку мёда, протянув ей. Старуха недоверчиво лизнула, и её глаза расширились.

— Ох, и впрямь сладкий! — воскликнула она. — Словно цветы на языке! Сколько за баночку?

— Два медяка, — ответила я, чувствуя, как сердце стучит. Это была скромная цена, но я не хотела пугать людей дороговизной.

Старуха порылась в кошельке, выудила монеты и забрала баночку, бормоча, что такого мёда она не пробовала с детства. За ней подошёл кузнец, широкоплечий, с сажей на руках. Он попробовал мёд, крякнул от удовольствия и купил сразу две баночки — для жены и дочери.

Лина сияла, пересчитывая монеты, а я чувствовала, как беспокойство отступает, сменяясь радостью. Люди подходили, пробовали, хвалили. Некоторые брали саше, восхищаясь их ароматом. Купец в зелёном кафтане, приехавший из соседнего герцогства, заинтересовался горшком мёда.

— Как вам удалось? — спросил он, прищурившись. — Засуха же всё пожрала. Откуда цветы?

Я заколебалась, но решила говорить правду. Ложь могла обернуться против нас.

— Мы нашли забытый источник в лесу, — начала я, стараясь говорить уверенно. — Провели канал, чтобы поливать землю. Высадили фацелию, и пчёлы оживились. Это их труд, и наш.

Купец кивнул, но его взгляд стал цепким.

— Источник, говоришь? Хитро. А семена где взяли? Фацелия — не сорняк, её не найдёшь просто так.

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Лина замерла, глядя на меня, и я поспешила ответить:

— Нам помогли… добрые люди. Подарили семена.

Толпа вокруг внезапно зашумела, люди переглядывались. Вдруг из гущи голосов вырвался резкий, мужской:

— Подарили, говоришь? А не из амбара ли барона Гельмута эти семена? Слыхал я, там пропажа была! И две девчонки сбежали — батрачка да девка малая. Уж не вы ли те самые воровки?

Моё сердце ухнуло в пятки. Я обернулась, пытаясь найти того, кто крикнул. Это был худой мужчина с редкой бородкой, в потрёпанной шляпе. Его глаза блестели недобро, и он ткнул пальцем в нашу сторону. Толпа загудела громче, люди начали оборачиваться, кто-то шептался, кто-то показывал на нас с Линой. Лина вцепилась в мою руку, её пальцы задрожали.

— Неправда! — воскликнула я, стараясь перекричать шум. — Мы ничего не крали! Клянусь!

Но голоса в толпе становились злее. Женщина с корзиной яиц, что недавно хвалила мёд, теперь смотрела с подозрением.

— Воровки! — крикнула она. — У барона семена пропали, а тут у них фацелия цветёт! Нечистое дело!

Лина всхлипнула, прижимаясь ко мне, и я обняла её, чувствуя, как гнев и страх борются внутри. Я хотела крикнуть, объяснить, но слова путались. Толпа напирала, кто-то уже требовал позвать стражу. Я заметила, как купец в зелёном кафтане отступил, словно не хотел ввязываться.

В этот момент раздался громкий голос, и толпа расступилась. Это был Брад, старейшина деревни, с длинной седой бородой и посохом, который он опустил на землю с тяжёлым стуком. Его глаза, острые, как у ястреба, обвели толпу, и шум начал стихать.

— Что за гвалт? — прогремел он. — Ярмарка — место для торговли, а не для свар! Что случилось?

Мужчина в шляпе шагнул вперёд, не убирая палец, направленный на нас.

— Эти девчонки — воровки! — заявил он. — Из амбара барона семена пропали, а у них фацелия цветёт! И сбежали они оттуда, слыхал я!

Брад нахмурился, переводя взгляд на меня. Я выпрямилась, держа Лину за плечи, и заговорила, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Мы не воровки, Брад. И семена не крали. А что до беглецов… Видно, у беглецов для побега имелись причины.

Брад пристально вгляделся в меня, как будто проверяя на ложь.

— В поместье барона разное творится, — сказал он медленно. — Беглецы там — не новость. Может, и так, что были у них причины бежать. Но воровство — дело низкое. Если семена краденые, то ворам не место на нашей земле.

Я открыла рот, чтобы возразить, но тут раздался ещё один голос — низкий, спокойный, но твёрдый, как удар молота:

— Семена не краденые. Я сам подарил их Марисе.

Толпа ахнула и расступилась. Ксавье шагнул вперёд, его высокая фигура возвышалась над людьми. Его рубаха была запыленной, волосы растрепались, но глаза горели решимостью. Он посмотрел на меня, и на миг мне показалось, что в его взгляде мелькнула тревога — за нас.

— Лесничий! — выкрикнул кто-то, и толпа зашепталась. Ксавье побаивались — его одиночество, его сила, слухи о нём делали его фигурой загадочной. Никто не решился спорить.

Брад прищурился, глядя на Ксавье.

— Значит, утверждаешь, что дал им семена? — спросил он.

— Да, — ответил Ксавье, не отводя взгляда. — Я нашёл старый мешок с фацелией в лесу, у заброшенной мельницы. Отдал Марисе, чтобы она оживила землю. Это правда.

Я затаила дыхание, чувствуя, как Лина прижимается ко мне сильнее. Ксавье лгал, и я это знала. Он брал вину на себя, защищая нас.

Брад помолчал, его взгляд скользнул от Ксавье к нам. Наконец кивнул.

— Если лесничий говорит, то я верю, — сказал он. — Но впредь будьте осторожны. Слухи — дело опасное.

Толпа начала расходиться, ворча, но уже без прежней злобы. Мужчина в шляпе сплюнул на землю, но отступил, не решаясь перечить. Купец в зелёном кафтане вернулся, купил горшок мёда, заплатив серебряную монету, и ушёл, не сказав ни слова. Ещё несколько человек подошли, купили баночки, но я чувствовала их настороженные взгляды. Лина молчала, пряча лицо в моём платье.

Когда солнце начало клониться к закату, мы собрали корзины. Выручка была скромной — пятнадцать медяков и одна серебряная монета, но это было больше, чем я смела надеяться. Я посмотрела на Ксавье, который помогал нам складывать холст.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Если бы ты не пришёл…

Он покачал головой, прерывая меня:

— Не благодари.

Я хотела возразить, но заставила себя сомкнуть губы. Что-то в выражении лица Ксавье настораживало, а в голосе его сквозило нечто горькое. Потому я решила повременить с расспросами. Вместо этого я взяла Лину за руку, и мы пошли прочь от площади.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки ржавчины и золота, когда мы с Линой и Ксавье почти добрались до к пасеки. Луг шуршал под ногами, как старый пергамент, а ветер нёс пыль, которая оседала на одежде и волосах. Лина шла впереди. Она уже успела позабыть о неприятном инциденте на рынке и теперь, казалось, её больше ничто не волновало — она была всем довольна и абсолютно счастлива. Лина болтала без умолку, а мне оставалось лишь мягко улыбаться ей, хотя на душе у меня было совсем неспокойно.

Ксавье шёл рядом. Он выглядел, в общем-то, как всегда, может, лишь слегка более угрюмым. Но я уже не сомневалась — он что-то скрывает. И дело было не только в том, как легко ему далась ложь о семенах (он врал во спасение, и за это я была ему благодарна), однако напряжение, исходившее от него, и излишняя молчаливость говорили громче любых слов. Он что-то таил, и это грызло меня, как червь в яблоке.

Мы шли молча, только Лина щебетала, собирая по пути сухие стебли для будущих корзин. Я косилась на Ксавье, пытаясь поймать его взгляд, но он так ни разу не встретился со мной глазами. Воздух был густым от запаха пыли и хвои, и я чувствовала, как пот стекает по спине под платьем. Наконец, когда Лина убежала вперёд, чтобы проверить, не взошли ли новые ростки на грядке, я не выдержала.

— Ксавье, — начала тихо, стараясь говорить без всяких обвинений, — тебя долго не было… А потом появился так внезапно… Где ты был?

Он не замедлил шаг, но я заметила, как его челюсть напряглась. Тёмные глаза скользнули по мне, но тут же вернулись к тропинке.

— В лесу, — ответил он коротко, как всегда. — Охотился.

Я нахмурилась, чувствуя, как раздражение нарастает.

— Охотился? — переспросила я ускоряя шаг, чтобы идти вровень с лесничим. — И та увлёкся охотой, что не приходил почти неделю?

Он остановился так резко, что я чуть не налетела на него. Его лицо было близко, слишком близко, и я увидела в его глазах вспышку — то ли гнева, то ли усталости.

— Мариса, — сказал он, понизив голос, чтобы Лина не услышала. — Не все вопросы требуют ответов. Иногда лучше не знать.

Я хотела вспылить, сказать, что устала от тайн, от его молчаливости, но Лина уже звала нас, махая рукой. Я заставила себя проглотить слова, которые так и скребли мне горло.

— Ладно, — пробормотала, отводя взгляд. — Охотился, значит, охотился.

Мы продолжили путь, но напряжение висело между нами тяжёлым туманом. Пока что мы замяли разговор, но знала: сомненья никуда не денутся. Они будет грызть меня, покуда я не выясню правду.

Мы добрались до пасеки. Лина тут же бросилась к ульям, а я занялась ужином — разожгла очаг и принялась готовить похлёбку. Когда блюдл закипело, я разлила её по мискам и вручила каждому свою порцию. Лина ела жадно, попутно болтая обо всём, что приходило ей на ум. Мы же с Ксавье всё больше молчали. И это было нехорошее молчание, тягостное.

Когда ужин закончился, и Лина, утомлённая днём, начала клевать носом, я уложила на кровать. Она быстро уснула. Я подошла к лесничему, который тем временем помогал прибираться после нашего ужина.

— Ксавье, — сказала я тихо. — Останься у нас на ночь. Переспишь здесь, как в прошлый раз. Нам с Линой спокойнее, когда ты рядом.

Он поднял голову, его глаза встретились с моими, и на миг мне показалось, что он откажется. Но потом кивнул, словно решившись на что-то.

— Хорошо, — ответил он просто. — Честно говоря, устал. Так что с радостью лягу прямо здесь.

Я постелила ему шкуру в углу, как раньше, и легла рядом с Линой, но сон не шёл. Я ворочалась, вслушиваясь в дыхание Ксавье — он уже уснул или ему тоже не спится? Я пригляделась к тому углу, где он лежал. В течение несколько секунд наблюдала — Ксавье ни разу не пошевелился…

Его дорожная сумка лежала у стены — она притягивала мой взгляд, как магнит. Я знала, что не должна так поступать, но любопытство — или страх — было сильнее. Когда луна поднялась высоко, и дыхание Ксавье стало глубоким, я тихо встала, подхватила сумку и выскользнула наружу.

Ночь была холодной, звёзды мерцали, как осколки льда. Я разожгла костёр у хижины. Пламя разгорелось, отбрасывая дрожащий свет. А руки мои дрожали ещё сильнее, когда я открывала сумку. Внутри были мелочи: огниво, нож, кусок хлеба, но глубже — свёрток пергаментов. Я развернула один при свете огня, и сердце замерло.

Внизу на доуцменте зияла, словно чёрная метка, печать барона — красный воск с гербом, львиная морда в короне. Я едва не уронила бумагу в костёр и ничего толком не успела прочесть, когда услышала шаги за спиной.

— Что ты делаешь? — голос Ксавье был как гром в тишине.

Я вскочила на ноги, испуганная, но вместе с тем злая, как тысяча чертей. Лесничий стоял в дверях хижины, глаза горели яростью, лицо искажено.

— Мариса… Ты… ты залезла в мою сумку? — прорычал он, подходя ближе. — Как ты посмела?

Я почувствовала, как гнев вскипает в ответ. Страх совсем ушёл, сменившись чистой яростью.

— Посмела? — закричала я. — И это ты мне говоришь? Обманщик!!!

— Что?! — возмутился Ксавье.

— То! — перебила я, с ненавистью потрясая свитком. — Откуда это у тебя?! На охоте нашёл?!

— Не твоё дело!

— Нет моё! — я вспомнила наконец, что кругом ночь, что Лина спит, что совсем нехорошо будить её и тревожить нашей ссорой, потому сделала голос тише, но не менее яростным. — Это же документы барона! Значит, вот как он узнал, что мы с Линой здесь. Ты шпионишь за нами, да? Значит, всё это время ты просто притворился?!

Слёзы жгли глаза, но я не отступала. Ксавье схватил сумку, его кулаки сжались.

— Дура! — рявкнул он. — Ты ничего не знаешь! Лазишь в чужие вещи, как воровка!

— Воровка? — я шагнула ближе, толкая его в грудь. — И это говорит мне человек, лгущий на каждом шагу?!

Лесничий схватил меня за запястья, его хватка была железной. Его лицо было близко, дыхание горячим.

— Да, я был у барона! — выкрикнул он, и его голос сломался. — Но не чтобы вас подставить. Я искал доказательства.

— Какие доказательства?! — выпалила я зло.

— О воде, — ответил Ксавье удивительно спокойной. — Давно подозреваю — барон перекрывает источники, сливает воду в соседнее герцогство за взятки. Засуха не просто так, Мариса! Он губит земли, чтобы скупить их дёшево, а потом продать подороже. Я хотел найти документы, чтобы разоблачить его.

Я замерла, его слова эхом отдавались в голове. Он отпустил мои руки, отступив, и его плечи опустились, будто от усталости.

— Почему? — прошептала я, чувствуя, как истерика уходит, сменяясь шоком. — Почему ты раньше не ничего не говорил?

— Потому что должен разобраться во всём сам и не вмешивать тебя и Лину. У вас своих бед хватает.

— Возможно, но… — я уже прекратила злиться, но ещё не до конца понимая, насколько поверила в то, что он сказал мне. — Почему тебя это заботит? Зачем ты так рискуешь? Ради чего?

Ксавье посмотрел на меня, его глаза потемнели, полные боли.

— Потому что кто-то должен наказывать зло, — ответил он тихо. — Если не я, то кто? Барон сломал слишком много жизней.

Костёр потрескивал между нами, отбрасывая тени на наши лица. Тишина повисла, тяжёлая, но уже не враждебная. Я не знала, во что теперь верить, но на самом деле приняла решение было принято мной, легко и почти сразу — я верила Ксавье, потому что так мне подсказало сердце.

—————————————

Дорогие читатели!

У меня для вас есть и другие книги, которые наверняка вам придутся по вкусу. Приходите почитать мою невероятную историю о попаданке в Империи Драконов

“Соленья и варенья от попаданки, или новая жизнь бабы Зины”

В прошлой жизни не сложилось у меня ни с мужем, ни с детьми. Зато воспитала не одно поколение детишек и закатала целый батальон солений.

И вот, надо же, попала! Да ещё в Драконью империю, и муж у меня теперь имеется, тоже дракон.

Что значит неугодная жена? Я что ли?

Решил меня загубить? Я ему покажу Кузькину мать! Всей Драконьей Империи раздам на орехи и… по банке варенья.

Я вам не тут, я женщина с опытом, могу и контрабандой заняться, и контрабандистом тоже... если симпатичный...

https:// /shrt/dTgZ

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Утро выдалось ясным, но душным, словно небо решило придавить землю своим весом. Я проснулась от слабого гудения пчёл, доносившегося снаружи, и сразу ощутила, как решимость накатывает волной. Лина ещё спала. Я осторожно встала и вышла на луг.

Пасека встречала меня привычным запустением, но уже с проблесками жизни: ростки клевера и горчицы пробивались сквозь потрескавшуюся землю, а фацелия уже тянула новые зелёные стрелки к солнцу. Ещё немного, и этот клочок земли полностью зацветём — маленький благодатный оазис посреди иссохшего мира. Я подошла к ульям, приподняла крышку одного из них, проверила пчёл. Кажется, они чувствовали себя прекрасно. Я смешала свежую порцию душистых трав для них: измельчила сушёный чабрец и мяту, заварила в горячей воде из котелка, остудила и влила в кормушку. Пчёлы загудели одобрительно, и я улыбнулась.

После ночной ссоры и неуклюжего примирения Ксавье ушёл, ещё на рассвете на рассвете. Он обещал найти доказательства против барона — хорошо, если найдёт, это могло бы перевернуть всё, разоблачить Гельмута и освободить нас с Линой от бремени долгов.

А если нет? Если «охота» Ксавье затянется или вовсе не приведёт ник чему? Тогда нам с Линой ничто не поможет, кроме денег — холодных, твёрдых монет, чтобы выкупить наш долг, чтобы барон отпустил нас официально, без преследования и угроз. Я знала это наверняка: в этом мире, где бедные были по сути бесправны, свобода покупалась лишь звонкой монетой. И я упрямо шла к своей цели, день за днём, не отступая ни на шаг.

Сегодня я планировала собрать новый мёд — соты в одном улье уже набухли, золотистые и ароматные. И он тоже пойдёт на продажу. Каждый медяк приближал нас к свободе, каждая капля мёда имела своё значение.

Лина проснулась вскоре, потягиваясь и зевая, её глаза блестели после сна, как росинки на листьях.

— Мариса, а пчёлы сегодня работают? — спросила она, садясь на лавке и растирая глазки.

— Работают, милая, — ответила я, улыбаясь. — Каждый день, без выходных. И мы берём с них пример.

Мы быстро позавтракали остатками хлеба с мёдом. После я занялась сбором, а Лина уселась плести корзинки из сухих стеблей.

К полудню, когда солнце поднялось высоко, к пасеке потянулись люди из деревни. Сначала пришла Ноя, соседка Эсмиры. Я уже знала её, хотя нам ещё не доводилось общаться, но такова уж жизнь маленького поселения — все друг друга знают, даже если не лично. Ноя неторопливо шла ко мне через высушенное поле, и её лицо, морщинистое, как старая кора, осветилось улыбкой, когда она увидела меня у ульев.

— Здравствуй, Мариса, — сказала она, подходя ближе и оглядывая ростки на грядках. — Слышала я о твоём мёде. Говорят, он целебный, как эликсир от фей. А меня кашель мучает ночами, не даёт спать. Продай баночку, а?

Я кивнула, чувствуя тепло в груди от её слов. Тут же поспешила принести ей маленькую глиняную баночку.

— Возьми, Ноя. Два медяка всего. Если поможет — приходи ещё.

Женщина попробовала, закрыв глаза, и вздохнула с облегчением, будто целебная сила уже подействовала на неё.

— Ох, благодать... Как тебе удалось? Эти луга мёртвые стояли, а ты их оживила. Что за волшебство?

— Не волшебство, — ответила я, улыбаясь. — Знания да упорство. Цветы медоносы посадила, воду от ручья провела, пчёлы оживились. А магия — в земле здешней, в цветах.

Ноя покачала головой, удивлённо глядя на меня, и протянула монеты.

— Всё равно чудо. Спасибо тебе, Мариса. Доброе сердце у тебя. Благослови тебя боги.

Она ушла, но за ней потянулись другие. Старик с больной спиной, опираясь на сына, купил баночку мёда для мазей. Молодая мать с ребёнком на руках, у которого болел живот, взяла две. Даже Брад заглянул, старейшина.

— Мёд твой хвалят по всей деревне, — буркнул он, протягивая монету. — Говорят, от хворей избавляет. Дай банку, для жены.

Я налила, и он попробовал, крякнув от удовольствия, его суровое лицо смягчилось.

— Хорошо. Ты молодец, Мариса. Удивляюсь твоим успехам — угодья оживают на глазах. И водой, как видно, проблем у тебя нет… А в деревне нашей есть…

Брад нахмурился. А я насторожилась:

— У вас ведь есть один колодец…

— Есть, — подтвердил старейшина. — Да мелеет он. Вода кончается. Если тай пойдёт, скоро нам совсем туда придётся.

Другие приходившие всё чаще подтверждали слова Брада. Все благодарили меня за мёд, но вместе с тем глаза их были полны тревоги. И я понимала, что надо бы что-то придумать.

Вечером, когда люди разошлись, пришёл Ксавье. Он появился из леса, как тень, с лопатой на плече и усталым взглядом, но в нём была та же сила, что и всегда. Лина увидела его первой и бросилась навстречу.

— Дядя Ксавье! — закричала она, сияя. — Смотри, я сплела корзину! Для мёда! И ещё одну, для тебя!

Он улыбнулся — редкая, тёплая улыбка, смягчающая его угрюмое лицо, — и потрепал малышку по голове.

— Молодец, Лина. Отличная работа.

Лина засмеялась и потянула его к хижине. Мы поздоровались. Разумеется, я предложила перекусить, и Ксавье не отказался.

Всякий раз, когда лесничий проводил с нами время, меня переполняла радость. Лина так и вовсе не отлипала от него, называя Ксавье «дядей» и без умолку доставая его распросами и своими собственными идеями. Но в то же время он всё равно оставался скрытным. Но я не настаивала — после нашей ссоры решила, что всему своё время. Пусть сам решит когда готов поделиться своим сокровенным.

— Ксавье, — позвала я, когда Лина убежала в дом, — тут люди из деревни приходили. За мёдом. Говорят, он им помогает — целебный. Но ещё говорят о воде. Деревенский колодец мельчает. Люди нервничают…

— Знаю, — кивнул Ксавье. — Засуха крепнет. Что ты предлагаешь, Мариса?

Я села рядом, чувствуя его тепло, но держа дистанцию — боялась сближаться.

— Соединить наш ручей и деревенский колодец сетью каналов, — сказала я, рисуя палкой на земле схему. — Не одним, а ветвями, с деревянными шлюзами для регулировки потока. Вода из колодца потечёт к ручью, а оттуда — по траншеям к полям. Возможно, удастся найти в лесу хотя бы ещё один источник, и это уже будет огромное достижение….

Ксавье задумчиво поглядел на меня, его глаза заблестели интересом.

— Хорошая идея. Я действительно нашёл ещё один ручей, но он довольно далеко, в глубине леса. Можно добавить колёса для подъёма воды из колодца, если поток слаб, и глиняные трубы для меньших потерь. И шлюзы — да, чтобы равномерно распределять. Но сам я такое не осилю. Если люди из деревни присоединятся, можно попробовать организовать.

Мы обсуждали план допоздна, дорабатывая схемы: главная траншея от колодца к ручью, ветви к полям, глиняные резервуары для дождевой воды, деревянные ворота для контроля. Ксавье активно помогал, его знания о лесе и земле дополняли мои — он предлагал, где копать, чтобы не подмыть корни деревьев, как уплотнить глиной, чтобы вода не уходила.

На следующий день мы пошли к Браду. Старейшина выслушал, хмурясь в бороду, но кивнул:

— Если поможет — я созову людей. И поговорю с соседями.

Мы привлекли крестьян — кто с лопатами, кто с глиной и деревом. Ксавье руководил, копая главную траншею: он вонзал лопату в землю, выворачивая комья, пот лился по его лицу, но он не жаловался, только подбадривал других. Я носила воду, месила глину для уплотнения — смешивала её с соломой, чтобы держалась крепче.

Работа закипела: мы выкопали канал длиной в милю, уплотнили стенки глиной, поставили деревянные шлюзы — простые доски на шарнирах, чтобы открывать и закрывать поток. Вода потекла из колодца в ручей, а оттуда по ветвям к полям, заполняя резервуары. Люди радовались, совершенно искренне, потому что сделанное нами было самым настоящим чудом, пусть и рукотворным. Но, благодаря нашим усилиям, не только медовые угодья, но ещё и две деревни в округе с их полями были обеспечены водой.

— Спасибо, Ксавье, — сказала я как-то вечером, когда мы сидели у костра, уставшие, но довольные. — Без тебя ничего не получилось бы.

Он глядел огонь, его лицо освещалось отблесками, и на миг мне показалось, лесничий слабо улыбнулся.

— Не за что. Главное — вода течёт. Поля оживут.

Помолчал, а потом добавил тихо:

— Мариса, скоро мне нужно будет исчезнуть на время. Нашёл новый след. Нужно проверить.

Сердце сжалось, а умиротворение после сменилось тревогой. Тем не менее, я постаралсь не выдать своих чувств и кивнула:

— Хорошо. Ты… пойдёшь к барону? В имение?

Ксавье подтвердил мои самые худшие опасения, не отводя глаз от алых языков пламени.

— Да. Думаю, теперь я точно знаю, что искать. И я докопаюсь до правды.

Я помолчала, потом ушла в дом и вернулась, держа маленький горшочек мёда, завязанный чистой тканью.

— Возьми это, пожалуйста, — попросила я. — Передай Шайне. Она работает в кухне. Думаю, ты быстро её найдёшь. Шайну все знают. Скажи ей… Скажи, что у нас всё хорошо. И что мёд — от нас.

Ксавье взял горшочек, его пальцы коснулись моих на миг, и кивнул.

— Передам. Обещаю. А ты, будь осторожна, пока меня нет.

Дни потянулись, как мёд из сот — медленно, тягуче, полные труда и тихой надежды. Прошло две недели с тех пор, как Ксавье ушёл, унеся с собой горшочек мёда для Шайны и обещание вернуться с правдой. Я старалась не ждать его, а заниматься другими делами — знала, что его «следы» могут увести далеко, — но его отсутствие оставляло в душе пустоту.

Чтобы заполнить её, я погрузилась в работу на пасеке. И прогресс был: мёд Марисы — мой мёд — становился известным не только в соседней деревне, но и во всём герцогстве. Слухи о целебном нектаре, который заживляет раны, прогоняет кашель и возвращает силы, разлетались по всей округе. Крестьяне из соседних сёл приходили пешком, купцы на телегах заезжали, даже стражники герцога однажды появились, купив несколько банок «для его светлости». Выручка росла: с двух медяков за крошечную баночку до серебряной монеты за целый горшок. Я копила каждую копейку, иногда пересчитывала и мечтала: ещё немного, и смогу пойти к барону.

Лина помогала, как могла, и её присутствие было как бальзам. В те дни она научилась делать свечи из воска — я показала ей, как растопить обрезки сот в котелке над огнём, добавить травы для аромата и залить в формы из глины.

— Мариса, смотри! — воскликнула она однажды, демонстрируя готовую свечу. — Она будет гореть и пахнуть, как наш луг!

Я улыбнулась, чувствуя, как сердце тает от её робкой улыбки — той самой, что напоминала Соню, но теперь была только Лининой, полной доверия и радости.

— Молодец, милая. Эти свечи мы продадим на рынке — они будут популярны.

Она кивнула, гордая, и мы вместе залили ещё партию, а затем отнесли остужаться в тени хижины. Её помощь радовала меня — не только делом, но и тем, как она расцветала.

Постепенно я расширяла посевы медоносов: сеяла лаванду и подсолнухи на новых участках, которые также орошались нашей сетью каналов. Семена, купленные на выручку, прорастали быстро — земля, напитанная водой, ожила, и зелёные ростки тянулись к солнцу, привлекая больше пчёл. Гудение стало громче, ульи наполнялись: я добавляла новые рамки, проверяя каждую на матку и личинок, подкармливала сиропом с травами. Пчёлы роились, создавали новые семьи, а я делила ульи, чтобы не потерять рой.

Крестьяне, видя мои успехи и благодарные за ирригацию, начали помогать: Эсмира приносила семена из своего огорода, Брад с сыновьями копали новые грядки, уплотняя землю глиной.

— Твои каналы спасли наши поля, — говорили они. — Теперь мы поможем тебе. Твои цветы — для всех пчёл, а мёд — для всех нас.

В следующие дни они приходили толпой: рыли траншеи для орошения новых участков, сажали клевер и лаванду, поливали из ведер. Земля преображалась — от сухой пустыни к зелёному ковру, и пчёлы кружили, собирая нектар, их гудение было как музыка надежды.

Однажды вечером, когда солнце клонилось к закату, окрашивая луг в розовое золото, Ксавье пришёл. Лина уже спала, утомлённая за целый день работы. Я сидела у костра, дышала воздухом, отдыхала и любовалась звёздами, когда услышала шаги. Он вышел из леса, его силуэт тёмный против заката выглядел громадным сгустком тьмы. Однако я не испугалась. Я… обрадовалась.

— Мариса, — сказал он тихо, садясь рядом. — Нужно поговорить.

Сердце забилось чаще — в его голосе была непривычная мягкость.

— Что-то случилось?

Он смотрел в огонь, его глаза отражали пламя.

— Я ухожу завтра. Надолго. След ведёт дальше, чем думал. Не знаю, когда вернусь… или вернусь ли. Но не хочу уходить, не объяснившись. Ты заслуживаешь правды.

Я замерла, чувствуя, как воздух густеет. Он взял мою руку — впервые так открыто.

— Я не просто лесничий, Мариса. Я — граф Ксавье фон Лир. Моя семья… они в столице, с землями и титулом. Но я выбрал лес, потому что барон… он виноват в смерти моей жены.

Слова повисли, как дым. Я сжала его руку, настороженная — граф? Почему-то меня это нисколько не удивило. Я ждала чего-то подобного. Однако равнодушной я тоже не осталась. Высокий статус пугал. Теперь я осознала насколько широка в самом деле пропасть между мной и Ксавье.

— Расскажи, — прошептала я.

Он вздохнул, его голос стал низким, полным боли.

— Мы были женаты недолго. Она ждала ребёнка, но роды пошли тяжело. Нужен был лекарь из герцогства. Но барон… он контролировал дороги, требовал пошлины за проезд. Жадность его слепа — он задержал лекаря, требуя лишние монеты, а когда тот прибыл, было поздно. Жена умерла, ребёнок с ней. Я винил себя — не защитил, не настоял. Ушёл в лес, чтобы забыть, но злость на Гельмута осталась. Поэтому ищу правду — чтобы наказать его, как он наказал меня.

Я молчала, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Его боль эхом отозвалась во мне — возможно, я понимала Ксавье намного глубже, чем кто-либо.

— Спасибо, что открылся, Ксавье, — сказала я тихо. — Для меня это очень важно. Теперь понятно, отчего наши отношения настолько непросты… Мы ведь из совсем разных миров… Я ведь простая батрачка.

Ксавье сжал мою руку сильнее.

— Не для меня. Ты сильная, Мариса, но не всесильна. Я знаю, что тебя беспокоит. Ты боишься за Лину… И я предлагаю помощь — моя семья может выкупить девочку. Позволь…

Я прервала его и покачала головой:

— Нет. Я сделаю сама. Не хочу зависеть — ни от барона, ни от… знати. Спасибо, но я справлюсь.

Он кивнул, уважая мой выбор. Мы сидели молча, руки сплетены. Вечерний ветер шевелил волосы, костёр потрескивал, и я почувствовала прилив — тёплый, как мёд. Ксавье повернулся ко мне, его глаза потемнели, и я поддалась его порыву. Но в последний миг, лишь коснулась губами его щеки — солёной от пота, жёсткой от щетины. Поцелуй был лёгким, но полным невысказанного.

— Береги себя, — прошептала я.

Лесничий встал, сжив мою руку в последний раз, а затем отпустил.

— И ты. Я вернусь.

И ушёл в лес, его силуэт растворился в сумерках, оставив меня у костра — с теплом в сердце и тревогой в душе.

Вечер опустился на медовые угодья, окутав зеленеющий простор мягким полумраком. Солнце скрылось за холмами, оставив небо в оттенках индиго и золота, а воздух наполнился ароматом расцветающей фацелии — сладким, с лёгкой терпкостью, что привлекала пчёл даже в сумерках.

Я стояла возле ульев, только-только закончив проверять последние рамки: воск был тёплым на ощупь, мёд набухал в сотах, золотистый и густой, обещая хороший сбор на завтра. Лина бегала рядом, собирая сухие стебли для новых корзин, её косички подпрыгивали в такт прыжкам, а смех эхом разносился по лугу — чистый, как лесной ручей, чья вода питала отныне не только нашу пасеку, но две деревушки рядом. Теперь моя воспитанница больше не была той запуганной девочкой, что когда-то бежала вместе со мной из имения барона; здесь, на пасеке, Лина расцветала, как мои медоносы, и её робкая улыбка грела мне душу сильнее любого костра, теплее солнечного света.

— Мариса, смотри! — крикнула она, поднимая над головой корзину, полную сот. — Эта для свечей! Завтра сделаем новую партию, да?

Я улыбнулась:

— Конечно, милая. И добавим лаванду — чтобы пахли, как наш луг. А сейчас иди, помой руки, ужин готов.

Она кивнула и побежала к ведру с водой у хижины.

смотрела на неё, а сама думала о Ксавье — очень надеялась, что он скоро вернётся с новостями о Шайне или бароне. И тогда мы снова сможем поговорить по душам. Ксавье уже сделал первый шаг — отрыл часть своего прошлого. Возможно, в следующий раз ему будет ещё проще приоткрыть тайную завесу своей личности. И, кто знает, может, мне тоже удастся рассказать ему о своём прошлом, не только в этом мире, но в предыдущем?..

А пока же мы с Линой держались, расширяя пасеку, продавая мёд, копили монеты. Свобода Лины была близка — ещё немного, и я смогу выкупить её свободу, и свою заодно.

Ужин был простым: похлёбка из овощей с солониной и с куском хлеба от Эсмиры. Мы ели на улице у костра. Вечера были тёплыми, а в хижине становилось порой душновато. Ночь сгущалась, звёзды зажигались на небосклоне, и я уже думала уложить Лину в кровать, когда услышала шорох. Не ветер — шаги, тяжёлые, множественные, бьющие по земле, точно военные барабаны.

— Лина, внутрь! — шепнула я резко, вставая. Сердце ухнуло — это не Ксавье, не крестьяне. Шаги приближались с края луга, где начинался лес.

Малышка замерла, глаза расширились от страха, но, к счастью, быстро очнулась и юркнула в хижину. Я схватила палку, которой прежде шевелила костёр, и вся напряглась, вглядываясь в темноту.

Фигуры вынырнули из темноты: четверо мужчин, высоких, в грубой одежде, лица скрыты мешками с прорезями для глаз. В руках — факелы и дубины, один из них нёс топор. Они шли молча, целенаправленно, словно выбрали цель давно и заранее — даже не побоялись явиться почти без всякой секретности.

— Ни шагу вперёд! — крикнула я, голос дрожал, но я стояла твёрдо. — Это моя земля! Уходите!

Их предводитель — высокий, с широкими плечами — хохотнул под мешком, его голос послышался глухим и искажённым:

— Твоя земля? — усмехнулся он. — Барон говорит иначе. Ты — беглая, девка. А пасека эта — его. Жги!

Двое с факелами бросились к грядкам — к моим медоносам, к фацелии и клеверу, что я сажала неделями. Пламя взвилось, лизнув сухие стебли, и запах горелой травы ударил в нос. Я кинулась к ним, размахивая палкой.

— Нет! Остановитесь! — заорала я, ударив одного по руке.

Факел упал, но второй уже поджигал ульи. Пчёлы загудели в панике, вылетая роем, но огонь распространялся, пожирая воск и дерево.

Предводитель схватил меня за руку, его хватка была железной.

— А ты пойдёшь с нами. И девчонка твоя. Хильда ждёт.

Лина! Я вырвалась, пнула его в колено, и он зарычал, но третий бандит уже ломился в хижину. Дверь скрипнула, и я услышала крик Лины — пронзительный, полный ужаса.

— Беги, Лина! Беги в деревню! — заорала я, бросаясь к хижине.

Но предводитель повалил меня на землю, придавив коленом. Земля была холодной, пыльной, и я задыхалась, царапая его руки.

Из хижины выскочила Лина — маленькая тень в ночной рубашке, — увернулась от бандита и помчалась по лугу, в сторону деревни.

— Помогите! Помогите! Напали! — кричала она набегу, её голосок эхом разнёсся в ночи.

Бандит погнался было за ней, но тут же споткнулся о корень, грязно выругался, а потом сплюнул и, похоже, передумал догонять.

— Чёртова девчонка! — зарычал предводитель, вставая и связывая мне руки верёвкой. — Ладно, с мелкой потом разберёмся. Хватай эту, и жги остальное!

Огонь пожирал пасеку: грядки чадили, ульи трещали, пчёлы в агонии кружили в дыму. Я боролась, кусаясь и царапаясь, но их было трое на меня — они скрутили, заткнули рот тряпкой, и мир поплыл от боли в запястьях.

«Линочка, беги быстрее…» — думала я, в то время как слёзы текли по щекам.

Неужели это конец? После всего пройденного, вот так — за секунду всё погибнет?

Неужели… Неужели всё пропало?..

И вдруг ночь ожила: крики издалека, топот ног.

— Эй?! Эй!!! Что там горит? На пасеке! Скорее! — раздались голоса крестьян.

Факелы замелькали на склонах холма, отделявшего поселение от медовых угодий, люди бежали — Эсмира с палкой, Брад с вилами, Ноя и другие сельчане.

Бандиты замерли, но предводитель зарычал:

— Быстрее! Хватайте её и уходим!

Они потащили меня к лошадям, привязанным у леса, но крестьяне были близко. Брад, запыхавшийся, но яростный, подлетел первым, схватил предводителя за рукав.

— Стой, подлец! Вы что ж творите-то, а?! — заорал он, сдергивая мешок с головы бандита.

Лицо открылось — молодое, с рыжей бородкой, знакомое.

Рик, сын кузнеца, парень лет двадцати. Всего пару недель назад он был одним из тех, кто помогал копать оросительные каналы...

— Рик? Ты? — ахнул Брад, отступая.

Крестьяне замерли, факелы осветили его лицо — виноватое, но упрямое.

— Старейшина… — пробормотал Рик, отводя глаза. — Ничего личного… Просто… работа.

Брад схватил его за грудки, тряхнул, что есть сил.

— Работа? Жечь пасеку, хватать беззащитную женщину? Что за работа такая?! Что на тебя нашло, парень? Твой отец вкалывал честно всю жизнь, а ты — в разбойники решил податься?!

Рик вырвался, его лицо исказилось злостью.

— Вот именно, что вкалывал! — закричал он разъярённо. — Отец горбатился в кузне, кашлял сажей, а что в итоге получил? Нищету! А за эту девку, — он ткнул пальцем в меня, — Хильда обещала кучу денег. Большие деньжищи! Мне надоело горбатиться, как отец. Хочу жить, а не выживать. Вот и решил — быстро заработать, и всё!

Крестьяне зароптали:

— Предатель!

— Тьфу на тебя!

— Сын кузнеца — и такое?!

Однако их возмущение ничем не помешало. Бандиты уже тащили меня дальше. Эсмира попыталась заступиться.

— Отпустите её! — она ринулась вперёд. Её слова попросту проигнорировали. Гады, тащившие меня, просто отпихнули пожилую женщину плечом.

Кто-то бросил камень в них, попав в плечо одному, и стычка вспыхнула: Брад ударил Рика вилами по ноге, тот завыл, но другие бандиты оттеснили толпу, размахивая дубинами.

— Уходим! — заорал Рик, хромая.

Меня закинули на лошадь, как мешок, и галопом унесли в ночь. Последнее, что я увидела — Лину в объятиях Эсмиры, её слёзы блестели в свете факелов.

— Мариса! Мариса! — кричала она, но голос уже затихал вдали.

Дорога к имению барона была кошмаром: тряска на лошади, верёвки врезались в кожу, рот болел от кляпа. Бандиты ехали молча, только Рик ругался, сетуя на повреждённую ногу.

— Старик меня подрезал, сволочь, — шипел он.

Ночь казалась вечной, но наконец показались огни имения — тёмный силуэт замка, с башнями, впившимися в небо, как когти.

Меня скинули с лошади во дворе, где ждали стражники барона — грубые, в кожаных доспехах.

— Хорошая работа, — буркнул один, отсчитывая монеты Рику.

Тот схватил кошель и, хромая, ушёл, даже ни разу не глянул в мою сторону. А меня потащили дальше в подвал — тюрьму, сырую и холодную, с запахом плесени и страха. Цепи лязгнули, кляп вынули, но руки оставили связанными. Дверь захлопнулась, и я осталась в темноте, слёзы текли по лицу.

— Как же так?.. Лина… Всё пропало… — шептала я, сворачиваясь на соломе и до сих пор не веря, что всё это случилось на самом деле.

Тут дверь скрипнула снова, и вошла она — Хильда. Её лицо, сморщенное, как сушёное яблоко, осветилось факелом, глаза блестели злобой. Она стояла надо мной, уперев руки в бока, и её голос походил шипение змеи.

— Ну вот и свиделись, беглянка, — прошипела она, пнув меня ногой в бок. Боль прострелила, но я стиснула зубы. — Думала, удрала? Пасеку завела, цветочки растишь? Горят твои цветочки, пчёлы сдохли, а девчонка… о, мы и её найдём. Барон велел — вернуть обеих.

Я подняла голову, глядя на неё с ненавистью.

— Ты… подослала их. Зачем? Что мы тебе сделали?

Она захохотала, звук эхом отразился от стен.

— Сделали? Ты украла Лину, унизила меня перед бароном! Я — экономка, а ты — грязная батрачка — осмелилась бежать? Теперь сгниёшь здесь. Барон продаст тебя в шахты, или того хуже — куда-нибудь в бордель соседнего герцогства. А Лина… о, она вернётся в сарай, будет драить полы, пока не сломается, как её мать. Я о ней лично позабочусь. Будь покойна! Она отработает каждую секунду своего побега.

Хильда наклонилась ближе, её дыхание пахло луком и злобой, а затем плюнула мне в лицо.

— Молись, девка. Твои дни сочтены. Никто тебе не поможет. Ты — ничто.

Дверь захлопнулась, оставив меня в темноте. Я свернулась, слёзы текли по щекам, но внутри горела ярость.

«Лина в безопасности, — твердила я себе, стараясь успокоиться, — она с Эсмирой и Брадом. Они приглядят. А я… выдержу. Я всё выдержу. Этим негодяям меня не сломить».

Но всё это были лишь пустые надежды. Горькая правда состояла в том, что положение моё незавидно, и действительно вряд ли кто-то сумеет мне помочь.

Время в темнице казалось вечностью — сырая, холодная камера, с запахом плесени и отчаяния, что въедался в кожу, давила со всех сторое. Я потеряла счёт времени: дни сливались в один бесконечный мрак, прерываемый только скрежетом ключей в замке, когда охранник приносил миску с водой или объедками. Руки онемели от верёвок, тело ныло от жёсткой соломы, а мысли кружили вокруг Лины — жива ли она, в безопасности ли?..

Пасека… мои ульи, цветы — всё в огне, но я цеплялась за надежду, что это ещё не конец, что ещё есть какой-то шанс. Ксавье вернётся, он что-нибудь непременно придумает, он спасёт, он сможет…. Но голод грыз изнутри, ослабляя тело и разум, и я уже не была уверена, сколько ещё выдержу, а порой так и вовсе казалось, что я уже сломалась.

Внезапно дверь заскрипела — не как обычно, с ленивым лязгом, а резко, с приказным стуком. Два охранника ввалились внутрь, их факелы осветили камеру, ослепив меня. Один, толстый, с сальной бородой, схватил меня за руку и рывком поставил на ноги.

— Вставай, девка, — прорычал он, развязывая верёвки, но сразу скрутив руки за спиной новой петлёй. — Барон зовёт. Пора ответить за свои фокусы.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд — ноги подкашивались, голова кружилась от слабости, но я выпрямилась, не желая показывать страх.

— Что… что ему нужно? — прошептала я, голос хриплый от молчания.

Второй охранник, худой и злобный, толкнул меня в спину.

— Вот и узнаешь как раз. Иди давай, не задерживай. А то опять в цепи закуём.

Они повели меня по коридору — узкому, с капающей водой со стен, где эхо шагов звучало как приговор. Мы поднялись по лестнице, мимо кухни, откуда доносились запахи еды — свежий хлеб, мясо, — и мой желудок свело судорогой.

Имение барона было таким же, как я помнила: тёмные коридоры, гобелены с гербами, слуги, снующие, как тени. Но теперь это место казалось тюрьмой, полной угроз. Впроем, а было ли когда-то иначе?..

Охранники втолкнули меня в зал — большой, с высоким потолком, где барон Гельмут фон Крейц сидел за столом, жуя жирный окорок. Его лицо, красное и надменное, с маленькими глазками, повернулось ко мне. Он отёр рот рукавом, скривившись при виде меня.

— А, Мариса, — сказал он, злобно усмехаясь. — Как здорово, что ты пришла. Правда, я думал… ты чуть получше сохранилась. Ладно, садись… А, нет, лучше постой. А то ещё что-нибудь испачкаешь, — барон мерзко хихикнул. — Кстати, ты выглядишь… слегка потрёпанной.

Охранники толкнули меня ближе, и я покачнулась, но устояла на ногах, стараясь не шататься. Барон откинулся в кресле, его пальцы, унизанные перстнями, барабанили по подлокотнику кресла.

— Ты меня разочаровала, Мариса. Бегство, пасека, эта сиротка… Ты украла мою собственность. Лина — моя работница, как и ты. А твои фокусы с мёдом? Слышал, крестьяне хвалят. Но теперь всё сгорело, да? Как хорошо, что Хильда позаботилась.

Я сжала зубы, чувствуя, как ярость кипит.

— Вы… вы не имели права. Мы не ваша собственность. Лина — ребёнок, а не рабыня.

Он расхохотался, брызжа слюной.

— Не моя? Всё здесь моё! Земли, люди, даже пчёлы. Ты ослушалась — теперь заплатишь. Кажется, у меня есть для тебя подходящая работёнка. Как насчёт угольных шахт? Как тебе такая перспектива? Как думаешь, долго ли ты протянешь на такой работе? Или скажешь всё лучше, чем честно работать на меня? — он вновь рассмеялся. — А эту маленькую шавку, Лину… её найдут. Мои солдаты разнесут деревню, если надо.

Он угрожал, хотел сломить меня. И ему почти удалось. И всё же я нашла в себе силы стоять прямо.

— Вы не посмеете. Люди этого не допустят…

Его глаза сузились, и он наклонился ближе, голос стал вкрадчивым, как змеиный шёпот.

— Люди? Ха. У каждого, как ты смела выразиться, из людей есть своя цена. Люди продажны, Мариса. И ты — не исключение. Хочешь приятную сделку? Тебе нетрудно, а мне приятно… — он как бы с интересом посмотрел на свои отполированные пальцы. — Заодно придумаю тебе наказание помягче… М? Верни Лину сама — найди её и притащи сюда. И тогда… Возможно… — барон глянул мне в глаза. — Я прощу долг, отпущу тебя. Даже медовые угодья тебе оставлю. Будешь работать на меня, но свободной. Хорошая сделка, а?

Хитрость блестела в его глазах — ложь, чистая ложь. Я знала: верну Лину — и нас обеих сломают. Но даже если бы было всё так, я бы не согласилась, ни за что.

— Нет, — ответила твёрдо. — Никогда. Лина в безопасности, и вы её не получите. Я не предам её.

Барон побагровел, стукнул кулаком по столу.

— Дура! Тогда сгниёшь! Охрана, назад её, в яму!

Они потащили меня обратно, в темницу, где я рухнула на солому, тело дрожало от голода и злости.

«Лина в безопасности…», — повторяла я себе, как мантру. Но страх грыз и не отпускал не насекунду.

Прошла ночь — или день? — когда у решётчатой двери снова раздались шаги. Я подняла голову, ожидая охранника, но за прутьями мелькнула тень — Шайна. Она резко прижала палец к губам, её лицо было бледным, глаза дикими от страха. Она оглянулась через плечо и приникла к клетке, обхватила прутья, её руки дрожали.

— Мариса… — прошептала она, голос срывался. — Еле пробралась. За мной следят — Хильда велела, по пятам ходят. Если поймают, несдобровать мне… но я не могла не прийти.

Я села, протянула ладни, цепляясь за её пальцы, как за спасение.

— Шайна… Лина? Она…

Она кивнула, глаза блеснули слезами — смесью страха и гордости.

— Лина в деревне. Крестьяне прячут её и не отдают. Ты смогла, Мариса. Уберегла её. Я… горжусь тобой. Ты как сестра для неё, лучше, чем я.

Её голос дрогнул, и она сжала мою руку.

— Но барон… он в ярости. Слышала, солдат собирает — разорить деревню, забрать Лину силой. Отплатит за непослушание. Боги, я боюсь…

Я сжала её руку сильнее, умоляя.

— Помоги, Шайна. Пожалуйста. Вытащи меня, или… найди Ксавье. Он в лесу, или даже где-то здесь — он поможет. Прошу!

Она отшатнулась, лицо исказилось стыдом и беспомощностью.

— Я… бессильна, Мариса. Хильда следит, барон грозит — если помогу, меня в яму, или хуже. Я пыталась, сделала, что могла, но теперь… прости. Я не могу.

Слёзы потекли по её щекам, и она встала, пристыженная.

— Шайна… — позвала я.

Она даже не обренулась, просто ушла. Я снова осталась одна, с горечью в горле.

Бессильна…

Да все мы тут бессильны… Но это не повод ничего не делать. Надо что-то придумать. Или хотя бы держаться, не сдаваться…

«Я выдержу…» — пообещала себе, и в тот же миг захотелось расплакаться.

Дни слились в муку. Меня морили голодом — воды давали глоток, еды не было. Тело слабело, кожа обвисла, голова кружилась, мысли путались, как в тумане. Охранники издевались: толстый швырял миску с вонючей похлёбкой — жидкой, гнилой, — и она расплёскивалась на пол, смешиваясь с грязью.

— Ешь, девка! — хохотал он, толкая миску ногой. — Или лижи с пола, как собака!

Силы мои уходили. Голова уже ничего не соображала — кто я? Где Лина? Ксавье? Всё плыло, как в лихорадке…

И вот однажды ночью, когда тьма была густой, чьи-то шаги снова приблизились к камере. Ключ повернулся тихо, дверь приоткрылась.

Кажется, вот и всё… За мной пришли, чтобы окончательно расплатиться…

Фигура в плаще скользнула внутрь, наклонилась ко мне, и чьи-то руки схватили меня за плечи, поднимая.

— Нет… отпустите… — пробормотала я слабо, сопротивляясь из последних сил. Руки дрожали, тело не слушалось, но я упрямо дёрнулась, бормоча: — Не трогайте… Отпустите меня…

Голос, низкий и знакомый, прорвался сквозь туман в голове:

— Мариса, это я. Ксавье. Ты в безопасности. Не кричи, пожалуйста. Я здесь, чтобы помочь. Я вытащу тебя.

Ксавье?.. Я попыталась сфокусировать взгляд — его угрюмое лицо осветилось факелом, глаза горели решимостью. Неужели не сон?.. Не сон… Он здесь.

Слёзы потекли по щекам, и я обмякла в его руках, силы оставили меня окончательно.

— Ксавье… Лина… — прошептала я, и мир перед глазами опять поплыл.

Он подхватил меня на руки, как ребёнка. Я уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как он двигается быстро, но осторожно. Дверь камеры осталась позади, коридор петлял, и я слышала его дыхание — ровное, но напряжённое.

— Тихо, — шепнул он. — Шайна нам поможет. Она отвлекла охрану.

Шайна?.. Я приоткрыла глаза — в коридоре мелькнула её фигура, худощавая, в тёмном плаще. Она махнула рукой, указывая путь.

— Сюда, — прошептала Шайна. — Чёрный ход открыт. Поторопись, Ксавье, стража вот-вот вернётся.

Он кивнул, ускоряя шаг, и мы выскользнули в узкий проход — сырой, с паутиной по стенам, ведущий к заднему двору имения. Ночь была тёмной, луна пряталась за тучами, и ветер нёс запах дождя. Ксавье нёс меня легко, его сердце стучало у моего уха, и это странным образом успокаивало. Шайна бежала рядом, оглядываясь.

— Стойте, — прошептала она у ворот. — Лошади там, в кустах. Но… я не могу с вами. Иначе мне точно конец.

Ксавье остановился.

— Шайна, поезжай с нами, — сказал он настойчиво. — Барон узнает, что ты помогла. Тебе здесь не место.

Я была того же мнения и стала упрашивать:

— Шайна… пожалуйста. Ты… должна поехать с нами. Это единственный выход. Ты больше не можешь оставаться тут. Ну, же, решайся.

Она затрясла головой, глаза блеснули слезами, руки теребили плащ.

— Я… боюсь. Слишком боюсь. Я не такая храбрая, как ты, Мариса.

— Ты ещё храбрее, — убеждала я.

Ксавье посмотрел прямо на Шайну:

— Тебе следует скорее бояться, если останешься здесь.

Она вздрогнула, но, кажется, переменила мнение:

— Ладно. Поеду. Но если поймают…

— Не поймают, — заверил Ксавье, помогая мне сесть на лошадь — чёрную, нервно фыркающую. Он вскочил позади, обхватив меня, чтобы я не упала, а Шайна оседлала вторую. — Держись, Мариса. Скоро будем все в безопасности.

Мы поскакали в ночь, ветер хлестал по лицу, имение барона скрылось за холмами. Я держалась из последних сил, голова падала на грудь Ксавье, но его руки держали так крепко, что в конце концов я расслабилась и почти провалилась в забытье.

Дорога вела всё глубже в лес. Вскоре среди темноты показался домик Ксавье — домик лесничего, скромный, из брёвен, укрытый в чаще, подальше от любопытных глаз. Ксавье спрыгнул с лошади, подхватил меня на руки и внёс внутрь. Нас тут же окутало тепло, запах хвои и трав. В дальнем углу стояла кровать, укрытая шкурами, а рядом — очаг.

— Лежи, — сказал Ксавье, укладывая меня на постель. — Шайна, воды нагрей. Я приготовлю отвар — от слабости.

Шайна кивнула, засуетилась у очага — налила воду в котелок, подбросила дров в очаг, разожгла огонь. Ксавье склонился надо мной, разматывая верёвки с запястий — кожа была стёрта, кровоточила.

— Больно? — спросил он, морщась.

Я покачала головой, но слёзы потекли — и от облегчения, и от боли.

— Где… Лина? — прошептала я первым делом.

Он вздохнул, смачивая тряпку в воде и обтирая мои раны.

— В деревне. Я не успел её забрать — узнал о нападении и сразу рванул к тебе. Но завтра… завтра поедем вместе. Заберём её.

Я кивнула, чувствуя, как силы возвращаются с каждым словом — он здесь, он спас. Теперь всё точно будет хорошо. Шайна принесла кружку с отваром.

— Пей, — сказала она, помогая мне приподняться. — Сейчас полегчает.

Ксавье разжёг огонь ярче, потом принёс чистую рубаху, укрыл меня шкурой.

— Как ты узнал? — спросила я, сделав глоток отвара — тепло тотчас разливалось по телу, прогоняя холод темницы.

— Я как раз вернулся на пасеку, а там… — он замолчал. — Сразу бросился в деревню, узнать, что случилось. Брад рассказал о нападении, о том, как тебя увезли. Я не медлил — пробрался в имение, подкупил стражу, нашёл Шайну. Она помогла с ключами.

Шайна кивнула, садясь у очага, её лицо осунулось.

— Спасибо, — прошептала я, едва удерживая слёзы в глазах. — Спасибо вам обоим.

Ксавье встал, достал из сумки свёрток бумаг — потрёпанных, с печатями.

— Но это не всё, — сказал он, садясь ближе. — Я нашёл доказательства. О воде. Барон сливает её в соседнее герцогство за взятки — каналы, счета, письма. Всё здесь.

Я села прямее, силы возвращались.

— Как?

— Узнал у одного человека, — объяснил Ксавье. — Торин — бывший писец барона. Его уволили за то, что отказался подделывать документы. Торин злился на Гельмута, хотел мести. Я разыскал его в соседнем городе — он прятался, но я поклялся ему, что не выдам его и дам делу ход. Он согласился помочь. Передал эти бумаги. С ними барон падёт.

Ксавье почему-то вздохнул, а потом достал ещё одно письмо. Он зачем-то глянул на Шайну, но я не поняла, почему он так смотрит и что означает этот взгляд.

— Это ещё не всё, — сказал Ксавье как-то слишком хмуро. — Среди бумаг… оказалось письмо Эйлы. Твоей сестры, Шайна. Она пишет… что Лина — её дочь от барона. Незаконная. Эйла скрыла, чтобы защитить девочку — боялась, что Гельмут погубит Лину. Он не должен был знать.

Шайна ахнула, схватила письмо, почти выдрала его из рук Ксавье.

— Лина… дочь барона? Я… я не знала… Эйла… ничего не говорила мне… О боги, почему она молчала?

Она уткнулась лицом в руки, её плечи мелко затряслись.

— Шайна… — прошептала я, обнимая еёи стараясь успокоить. — Ты не знала. Но теперь… это изменит всё.

Ксавье кивнул.

— Да. Это удар по барону. Но сначала — отдохни, Мариса. Завтра заберём Лину, а потом я подам прошение к герцогу. Меня герцог послушает.

Они ухаживали за мной всё оставшуюся ночь: Шайна варила бульон — лёгкий, с травами, кормила по ложке, меняла повязки; Ксавье приносил воду, рассказывал о лесе, чтобы отвлечь. Уже под утро Шайна совсем выбилась из сил и ушла спать, а мы с Ксавье остались вдвоём у очага. Огонь потрескивал, отбрасывая тени, и воздух был тяжёлым от невысказанного.

— Ксавье… — начала я тихо, замолчала и пересела немного ближе. — Спасибо. За спасение. Я… уже думала, это конец.

Он посмотрел на меня, глаза его потемнели.

— Я не мог оставить тебя. Когда узнал… сердце остановилось. Ты… важна мне, Мариса. Больше, чем я думал. Больше, чем мне бы того хотелось.

Я почувствовала тепло в щеках, сердце забилось.

— И ты мне…

Он взял мою руку, наши пальцы сплелись.

Невысказанные слова повисли в воздухе. Я замерла, чувствуя прилив тепла, прокатившийся по всему телу.

— Ксавье… я…

Он не дал мне договорить. Вместо объяснений притянул меня к себе, наклонился, и его губы коснулись моих — нежно и страстно. Я ответила, обнимая его. Это был самый сладостный поцелуй, самый долгожданный, самый важный. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми от ветра и холода леса, и в этом поцелуе смешались все наши страхи, надежды и невысказанная нежность — как мёд с горчинкой полыни, сладкий и глубокий, проникающий в самую душу. Я почувствовала вкус соли от слёз — моих или его? — и тепло его дыхания, что смешивалось с моим, а его руки, сильные и осторожные, обвили меня, словно защищая от всего мира. Время остановилось, огонь в очаге потрескивал в ритме наших сердец, и в этом мгновении не было больше боли, только мы — двое, сплетённые в одно.

Ксавье отстранился первым, и я побоялась, что нам вновь может стать неловко. Однако ничего подобного не случилось. Ксавье смотрел мне прямо в глаза, больше не скрывая своих чувств.

— Я так боялся тебя потерять, — прошептал он. — Но теперь уже ни за что не отпущу. А завтра заберём Лину. Вместе.

— Да, — выдохнула я с улыбкой. — Вместе.

—————————————

Дорогие читатели!

У меня для вас в запасе всегда масса интересных и удивительных историй!

Одна из них

“ТЕНЬ ЯНВАРЯ”

Погибнуть от рук негодяев в своём мире, чтобы очнуться в другом в теле ведьмы, которая умерла 200 лет назад? Не лучший сценарий, но делать нечего, когда приходится спасать всё живое. Теперь меня зовут Адалена. И первое, что я увидела в своём новом воплощении, двух свирепых и безжалостных мужчин — Хранителя Араса и главнокомандующего Рэагана. Они убеждены, что именно во мне есть некая магия, способная остановить надвигающуюся Тьму. Но перед этим они подвергнут суровому испытанию не только моё тело, но и душу…

https:// /shrt/3o9w

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Утро пришло с лучами солнца, пробивающимися сквозь щели в ставнях домика Ксавье. Я проснулась от запаха травяного отвара — Шайна уже хлопотала у очага, помешивая в котелке что-то ароматное. Тело ещё ныло, но силы постепенно возвращались — спасибо отварам и заботе этих двоих. Мне удалось крепко поспать, без снов, впервые за последнее время не вздрагивая от каждого шороха. Ксавье сидел у окна, точил нож о камень.

— Доброе утро, Мариса, — сказал он тихо, заметив, что я шевельнулась. — Как ты? Сможешь встать?

Я села на постели, потянулась осторожно — запястья всё ещё саднили под свежими повязками, но головокружение ушло.

— Нормально. Лучше, чем вчера. Ещё раз спасибо вам… обоим.

Шайна повернулась, её лицо осунулось от усталости, но в глазах теплилась улыбка — робкая, как у человека, который только-только осмелился поверить в лучшее.

— Вот, выпей ещё отвар, — она поднесла кружку, пар от неё был горячим, обжигающим пальцы. — Добавила корень валерианы — чтобы душу успокоить.

Я кивнула, отпивая глоток — горьковатый, бодрящий вкус разливался по телу, прогоняя остатки слабости.

— Поедем за Линой? — осторожно спросила Шайна.

— Да. Не могу больше ждать. Она там, в деревне, наверное, места себе не находит. Эсмира и Брад хорошие люди, но… Ей наверняка несладко.

Ксавье встал, убрал нож в ножны на поясе.

— Тогда не медлим. Лошади готовы. Шайна, ты с нами? Или… передумала?

Шайна замерла, уставившись в пол, её руки сжали подол передника.

— Нет, не передумала. Боюсь, конечно, — барон меня теперь уж ни за что не простит. Но Лина… она моя племянница. И ты, Мариса, ты мне как сестра стала. Теперь мне с вами одна дорога.

Я встала и обняла её.

— Спасибо, Шайна. Вместе мы справимся.

Мы быстро собрались: Ксавье упаковал в сумки хлеб, сыр и фляги с водой, я надела чистую рубаху, которую он дал — мужскую, просторную, но удобную. Шайна накинула плащ, скрыв лицо капюшоном. Лошади ждали у порога — чёрная кобыла для Ксавье и меня, гнедая для Шайны.

Мы выехали чуть свет, когда туман ещё стелился по лесной тропе, а птицы только начинали петь. Ксавье ехал впереди, я сидела перед ним, опираясь на его грудь — силы вернулись, но он настоял, чтобы я не тратила их зря.

Лес был тихим, только копыта мягко шуршали по опавшим листьям. Воздух пах хвоей и влагой — свежий, бодрящий. Шайна ехала молча, но иногда бросала взгляды на меня, полные беспокойства.

— А что, если барон уже послал солдат в деревню? — спросила она вдруг, голос дрогнул. — За Линой. Он же знает, где она.

Ксавье повернулся в седле.

— Если и послал, мы будем там раньше. Или разберёмся. У меня есть бумаги — доказательства его махинаций. А если придётся… — он коснулся рукояти меча на поясе. — Я не дам им тронуть ни Лину, ни вас.

Я сжала его руку, чувствуя тепло сквозь ткань.

— Спасибо, Ксавье. Ты… ты для нас как щит.

Он улыбнулся уголком рта — редкая, но тёплая улыбка.

— А вы для меня — причина жить дальше. После всего… что было.

Мы выехали из леса к полудню, когда солнце уже высоко висело, золотя поля. Деревня показалась вдали — скромные хижины с соломенными крышами, колодец в центре, где крестьяне набирали воду. Сердце забилось чаще — совсем скоро увижу мою крошку, обниму, поцелую... Но когда мы приблизились, вдруг заметила суету: люди бегали, кто-то кричал, а у дома Брада стояли лошади — не крестьянские, а боевые, с попонами в цветах барона, чёрно-красными.

— Солдаты, — прошептала Шайна, бледнея. — Они здесь!

Ксавье осадил лошадь, его лицо напряглось.

— Спокойно. Не паникуйте. Мариса, Шайна — держитесь позади. Я пойду первым.

Мы спешились у околицы, привязали лошадей к забору. Деревня кипела: Эсмира стояла у колодца с ведром в руках, но не набирала воду, а спорила с кем-то. Брад размахивал руками перед группой солдат — их было шестеро, в кожаных доспехах, с мечами на поясах и щитами. Главный среди них — высокий, с шрамом на щеке, в плаще с гербом барона — кричал, тыча пальцем в дом сстарейшины.

— Где девчонка? — рычал он. — Барон велел привести её! Если не выдадите, разнесём вашу деревню по брёвнышку!

Крестьяне стояли стеной. Они не отступали, но страх в глазах был виден.

— Идите вон отсюда! — кричал Брад. — Лина — ребёнок, а не ваша рабыня!

Я рванулась вперёд, но Ксавье схватил меня за руку.

— Подожди. Не лезь сразу. Давай подойдём ближе, но тихо.

Мы приблизились, прячась за забором, но солдаты заметили движение. Главный повернулся, его глаза сузились.

— А это кто? А ну! Хватайте их!

Двое солдат бросились к нам, выдёргивая на ходу мечу. Крестьяне тоже не остались в стороне. Вооружённые, кто чем мог, они принялись атаковать солдат. Брад схватил лопату, размахнулся и влепил по спине кому-то из наёмников барона. Завязалась драка — не бой, а свалка: крестьяне наседали числом, солдаты рубили мечами, но неохотно, видно, не хотели лишней крови.

— А вот тебе! Получай! — кричала Эсмира, швыряя ведро в голову солдата — оно угодило в цель, оглушив его.

Ксавье выскочил вперёд, его меч сверкнул — он парировал удар предводителя, который ринулся на Брада.

— Всем стоять! — заорал Ксавье, отбрасывая противника назад. — Немедленно прекратить это безумие!

Солдат зарычал, размахнулся снова, но Ксавье был быстрее: он нырнул под удар, схватил руку противника и вывернул — меч вылетел, звякнув о землю. Ксавье приставил свой клинок к горлу предводителя, заставив того замереть.

— Хватит! — прогремел он, голос эхом разнёсся по деревне. Все замерли: солдаты опустили мечи, крестьяне отступили, тяжело дыша. — Я — граф Ксавье фон Лир! И я требую прекратить эти бесчинства!

Тишина повисла, как перед грозой. Брад выпучил глаза, Эсмира ахнула, крестьяне зашептались.

— Граф? — пробормотал предводитель, бледнея. — Вы… граф?

— Да, я граф, — снова подтвердил Ксавье. — И мне известно, что творит барон Гельмут. По его приказу жгут пасеки, хватают невинных! Пора это остановить! Так и передайте ему: я иду к герцогу Эдмунду Рейнхольду. С доказательствами его преступлений! Барон ответит перед законом!

Солдаты переглянулись. Кажется, они услышали достаточно, чтобы больше не спорить. Они подобрали мечи, вскочили на лошадей и поскакали прочь, пыль взвилась столбом. Деревня вздохнула с облегчением.

Из дома Брада выскочила Лина — маленькая, с растрёпанными косичками, глаза огромные от слёз и радости.

— Мариса! Тётя Шайна! — закричала она, бросаясь ко мне.

Я подхватила её, обняла крепко, слёзы потекли по щекам.

— Лина… милая… Всё хорошо. Мы здесь.

Шайна присоединилась, обнимая нас обеих.

— Детка моя… Я так боялась за тебя.

Лина отстранилась, посмотрела на Ксавье сияющими глазами.

— Дядя Ксавье… Спасибо! Ты их прогнал! Ты… настоящий герой!

Ксавье улыбнулся, потрепал её по волосам.

— Не за что, малышка. Главное — ты в безопасности.

Брад подошёл, почесывая бороду, глаза у него были всё ещё округлённые от удивления.

— Граф? Наш лесничий — граф? Ксавье, как же так вышло? Жил себе как простой человек… А оказалось — знатный господин?

Ксавье вздохнул, убрал меч в ножны.

— Долгая история, Брад. Но я её обязательно расскажу. Когда-нибудь. Потом. А пока… наша борьба ещё не закончилась. Барон не отступит просто так. Мы едем к герцогу — добиваться справедливости.

Брад кивнул, хлопнул его по плечу.

— Тогда удачи вам. И знайте — деревня на вашей стороне.

Мы оседлали лошадей: Лина села со мной, Шайна на свою. Ксавье повёл нас вперёд, к дороге на столицу герцогства. Солнце сияло, ветер нёс запах свободы, и я чувствовала — впереди ещё битвы, но теперь мы вместе. Все вместе.

Солнце клонилось к закату, когда мы наконец увидели впереди высокие башни замка герцога — величественного, с серыми каменными стенами, увитыми плющом, и флагами, развевающимися на ветру. Замок стоял на холме, окружённый рвом с чистой водой, где плавали лебеди, а мост был опущен, приглашая путников. Лина, сидевшая передо мной в седле, то и дело вертела головой, её глаза сияли от восторга — для неё, выросшей в нищете, это было настоящая сказка.

— Это и есть дом герцога? — прошептала она, крепко сжимая мою руку.

Шайна ехала рядом, её лицо было бледным от волнения, капюшон она сняла, но руки нервно перебирали поводья.

— А нас… точно пустят? — спросила она тихо, бросая взгляд на Ксавье. — Мы же… простые люди. Не то что вы, граф.

Ксавье, ехавший впереди, повернулся в седле:

— Пустят. Герцог Эдмунд — мой старый друг. Мы не виделись последние годы, но он всегда был человеком чести. А вы — мои спутницы. Для него это будет достаточно.

Мы подъехали к воротам, где стража в блестящих доспехах с гербом герцогства — золотым львом на синем поле — скрестила алебарды.

— Кто такие? — прогремел один из них, высокий, с густой бородой.

Ксавье снял капюшон, выпрямился в седле.

— Граф Ксавье фон Лир. К его светлости герцогу Эдмунду. Передайте, что старый друг приехал с важным делом.

Стражники переглянулись, один кивнул и скрылся за воротами. Ждать пришлось недолго — вскоре мост загремел, и из замка вышел сам герцог. Он был высоким, широкоплечим мужчиной лет пятидесяти, с седеющими волосами и живыми глазами, полными тепла. Его одежда была довольно простой, но свидетельствовала о достатке и высоком вкусе — тёмно-синий камзол с золотой вышивкой, плащ, отороченный мехом. Увидев Ксавье, он расплылся в улыбке, раскинул руки.

— Ксавье! Старый волк! Сколько лет, сколько зим! — воскликнул он, подходя ближе. — Я уж думал, ты совсем забыл дорогу в мой замок. А ты… с компанией? Прекрасно!

Ксавье спешился, они обнялись крепко, похлопывая друг друга по спинам, как старые боевые товарищи.

— Эдмунд, рад тебя видеть. Прости, что так долго не появлялся. На то были причины... Но теперь я здесь. С важным делом. И с теми, кто мне дорог.

Герцог повернулся к нам, его взгляд был добрым, оценивающим.

— А это кто? Представь же, друг!

Ксавье помог мне спуститься, потом Лине, Шайне.

— Это Мариса — женщина, которая изменила мою жизнь. Шайна — её верная подруга. И Лина — наша маленькая принцесса.

Лина покраснела, спряталась за мою юбку. Герцог наклонился, улыбнулся ей.

— Принцесса, говоришь? Ну, в моём замке принцессам всегда рады. Проходите, друзья. Вы — мои гости. Всё лучшее — для вас!

Мы вошли в замок под арку, где слуги уже суетились. Замок внутри был роскошен: высокие залы с гобеленами, изображающими сцены охоты, камины с трескучими поленьями, ковры под ногами. Герцог повёл нас в главный зал, где уже накрывали стол: свежий хлеб, сыры, фрукты, вино в хрустальных кубках.

— Сначала отдохните с дороги, — сказал он, усаживая нас. — А потом поговорим. Слуги, комнаты для гостей! И… дамам — подходящую одежду. Уверен, вам будет приятнее вкушать лучшую пищу в красивом наряде.

Молодые девушки-служанки увлекли нас в боковые коридоры. Меня отвели в просторную комнату с огромной кроватью под балдахином, камином и окнами на сад. Вскоре туда принесли платье — изумрудно-зелёное, шёлковое, с вышивкой серебряной нитью, простое, но элегантное. Я переоделась, чувствуя себя неловко — в таком я не ходила никогда, ни в этом мире, ни в прошлом. Однако платье сидело идеально, подчёркивая фигуру, и в зеркале я увидела не батрачку, а… настоящую светскую даму.

Шайну и Лину тоже переодели: Шайну в скромное, но красивое синее платье, Лину — в розовое, с бантами, от чего она буквально визжала от восторга.

— Мариса, смотри! Я как настоящая леди! — кричала она, кружась по комнате.

Шайна гладила ткань, её глаза были влажными.

— Никогда… не думала, что надену такое. Спасибо тебе, Мариса.

— Мне-то за что? — улыбнулась я.

Шайна не ответила, просто обняла меня.

Мы вернулись в зал, где герцог и Ксавье уже сидели у камина с кубками вина. Герцог поднял тост.

— За старых друзей! И за новых! — сказал он, чокаясь с нами. — Располагайтесь, как дома. Ужин будет через час — жареный олень, пироги, всё лучшее. А пока… расскажите, что привело вас ко мне?

Ксавье кивнул, но сначала герцог повернулся ко мне.

— Мариса, верно? А это… твоя дочь? — он кивнул на Лину, которая жевала яблоко.

— Приёмная, — ответила я тихо. — Но… как родная.

Герцог улыбнулся, но вдруг его взгляд стал грустным, он посмотрел на Ксавье.

— Приёмная… Хорошо. После… после потери твоей жены, Ксавье, я думал, ты никогда не откроешься семье снова. А тут — целая компания. Рад за тебя, друг.

Я замерла, чувствуя неловкость — упоминание жены Ксавье кольнуло меня. Я уже знала о ней, и всё равно ощутила себя… не в своей тарелке.

Ксавье кашлянул и осторожно положил руку на мою.

— Эдмунд, это в прошлом. Боль той потери давно ушла. Теперь я смотрю вперёд. Мариса… она дала мне надежду. И Лина, Шайна — они часть моей новой жизни. Но мы здесь не просто так. Нам нужна твоя помощь. Барон Гельмут… он творит беззаконие. Сливает воду в соседнее герцогство за взятки, морит крестьян засухой. У меня есть доказательства — письма, счета. И… ещё есть одна тайна. О ней расскажу… немного позже.

Герцог нахмурился, взял бумаги, которые Ксавье протянул ему.

— Хм… Серьёзно. Гельмут всегда был жадным, но это… предательство. Хорошо, что пришёл ко мне. Я созову слушание. Завтра же. А пока — отдыхайте. Комнаты в вашем полном распоряжении. Слуги обо всём позаботятся.

Ужин был роскошным: мясо, овощи, вина, десерты. Лина ела с аппетитом, Шайна — осторожно, как будто боялась, что это сон. После нас развели по комнатам — мою рядом с Ксавье, Шайну и Лину в соседней. В моей комнате горел камин, на столе стояли цветы, постель была мягкой, как облако.

Вечер спустился тихий и звёздный. Я сидела у окна, расчёсывая волосы, когда раздался стук. Ксавье вошёл, в простой рубахе, с усталой, но тёплой улыбкой.

— Можно? — спросил он, закрывая дверь.

— Конечно, — ответила я, вставая ему навстречу.

Он подошёл, взял мою руку, поднёс к своим губам, мягко поцеловал пальцы.

— Ты выглядишь… как королева в этом платье. Спасибо, что выдержала сегодня. Эдмунд… он не хотел обидеть.

— Знаю, — прошептала я, прижимаясь к нему. — Просто… неловко. Твоя жена… Знаешь, не хочется быть чьй-то тенью.

Он обнял меня крепче.

— Не говори так, Мариса. Ты не тень. Ты — свет. После её смерти я думал, что сердце моё умерло. Но ты… оживила его. Как свою пасеку.

Я подняла голову, наши губы встретились — нежно, медленно. Ксавье гладил мои волосы, шептал:

— Ты для меня многое значишь, Мариса. И хочу, чтобы ты встретилась с моей сестрой, Элис. Она в своём поместье, вы обязательно должны познакомиться. Она будет рада.

Я отстранилась, чувствуя стеснение.

— Ксавье… Не сейчас. Я… простая девушка. Батрачка. А она — графиня. Это… не так просто. Дай время. Сначала… разберёмся с бароном. А потом… может быть.

Он кивнул, после чего поцеловал меня в лоб.

— Хорошо. Как скажешь. Но знай — для меня ты — равная. Всегда.

А потом мы ещё долго сидели у камина, обнявшись, глядя на огонь. Ночь была тихой, полной тепла, и я чувствовала — будущее близко, оно ждёт нас.

—————————————

Дорогие читатели!

Спасибо, что вы со мной! Не забывайте заглядывать в другие мои книги! Надеюсь, они вам тоже понравятся!

"Аптекарский огород попаданки"

Выдался шанс начать всё сначала в новом мире?

Я согласна!

Была инвалидом? Хлебнула «радостей семейной жизни»?

Все можно изменить!

Стать врачом, отыскать лекарство от смертельной болезни и спасти империю — тысяча «да»!

Найти таинственного дворянина, который прячется за инициалами «В.Б.» — уже бегу!

Теперь я княжна из 19 века — приятно познакомиться…

https:// /shrt/1LfM

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Я проснулась рано, ещё до того, как слуги принесли завтрак — нервы не давали спать спокойно. Вчерашний вечер с Ксавье у камина был таким тёплым, таким близким, но сегодня всё это отодвинулось на задний план. Слушание... Слово само по себе пугало меня. Я — простая женщина, пусть и в теле молодой Марисы, — должна была стоять перед герцогом, перед бароном Гельмутом, и смотреть, как рушится его империя лжи. А что, если он вывернется? Что, если его власть окажется сильнее доказательств?

Я встала, подошла к окну, глядя на сад внизу — ухоженные клумбы с цветами, фонтаны, где вода искрилась на солнце. В прошлом мире я читала о таких замках в книгах, но никогда не думала, что окажусь в одном из них.

Служанка тихо постучала в дверь, а затем вошла с подносом: свежий хлеб, масло, фрукты, травяной чай.

— Его светлость велел передать, что слушание начнётся в полдень, в большом зале, — сказала она, ставя поднос на стол. — Если нужно платье или что-то ещё...

— Спасибо, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Я... справлюсь.

После завтрака я надела то же изумрудное платье — оно казалось мне теперь талисманом, придающим уверенности. Шайна и Лина зашли ко мне: Лина в своём розовом наряде, свежая и возбуждённая, Шайна — в синем, с прежней тревогой в глазах.

— Мариса, а что будет на этом... слушании? — спросила Лина, садясь на край кровати. — Мы увидим барона? Он... не заберёт меня?

Я обняла её, чувствуя, как сердце сжимается до боли.

— Нет, милая. Никто тебя не заберёт. Ксавье и герцог защитят нас. А барон... он ответит за всё.

Шайна стояла у окна, глядя вдаль.

— Я... боюсь, Мариса, — прошептала она. — Он ведь уже узнает, что я помогла бежать. Он меня убьёт.

— Не убьёт, — сказала я твёрдо. — Мы вместе. И герцог на нашей стороне.

Ксавье зашёл через полчаса, в строгом тёмно-зелёном камзоле с серебряными пуговицами. Он выглядел вполне уверенным, и мне это также придало сил.

— Готовы? — спросил он, оглядев нас. — Эдмунд уже послал за бароном. Тот прибудет к полудню.

— А Лина? — прошептала Шайна. — Ей... нужно быть там?

Ксавье покачал головой.

— Нет. Пусть остаётся в комнате с прислугой. Это не для детских глаз. Но мы... мы должны быть сильными.

Мы спустились в большой зал ближе к полудню. Зал был огромным: высокие потолки с лепниной, длинный стол из дуба, где сидел герцог во главе, в окружении советников — двух пожилых мужчин в мантиях, с пергаментами в руках. Флаги герцогства висели на стенах. Герцог Эдмунд выглядел строго: в официальном одеянии, с цепью на шее, символизирующей власть.

— Ксавье, Мариса, Шайна, — кивнул он, указывая на места слева от себя. — Садитесь. Барон вот-вот прибудет. Я велел страже не медлить и сразу вести его сюда.

Мы сели, я — рядом с Ксавье, Шайна — напротив. Сердце стучало так, что казалось, все слышат. Минуты тянулись, как часы.

Наконец, двери зала распахнулись с грохотом, и вошёл барон Гельмут фон Крейц. Он был в своём обычном великолепии: красный плащ, расшитый золотом, сапоги начищенные до блеска, но лицо — бледное, глаза злые, как у загнанного зверя. За ним следовали двое слуг — один с сумкой документов, другой — просто для вида. Хильда не пришла, видно, барон оставил её в имении.

Барон остановился посреди зала, поклонился герцогу — коротко, без почтения.

— Ваша светлость, — сказал он голосом, полным яда. — Вы вызвали меня. Что за срочность? Мои земли в порядке, налоги уплачены. А у меня есть и другие дела…

Герцог поднял руку, останавливая его.

— Не спеши, Гельмут. Это слушание. Обвинения против тебя серьёзные. Так что садись.

Барон сел напротив нас, его взгляд упал на меня — полный ненависти. Потом на Шайну — она вздрогнула, опустила глаза. Затем на Ксавье — и здесь барон прищурился.

— Граф фон Лир... — прошипел он. — Так вот кто за всем стоит. Лесничий, ха! А я-то думал, почему вы суёте нос в мои дела.

Ксавье не дрогнул, посмотрел прямо на барона.

— Не в ваши дела, барон. А в преступления, мимо которых я не имею права пройти. Ваша светлость, позвольте представить доказательства.

Герцог кивнул:

— Говори, Ксавье. Мы слушаем.

Ксавье встал, разложил на столе бумаги — счета, письма, карты каналов.

— Барон Гельмут сливает воду из наших земель в соседнее герцогство. За взятки. Вот счета — золото от тамошнего лорда. Вот письма — договорённости. Каналы перекрыты по его приказу, крестьяне мрут от засухи, поля чахнут. Я нашёл свидетеля — бывшего писца Торина. Он готов подтвердить.

Барон вскочил, лицо его вмиг покраснело.

— Ложь! Это подделки! Кто такой этот Торин? Тот прохиндей, которого я пргнал за воровство?! А вы, граф, — обманщик и предатель! Вместо того чтобы служить королевству верой и правдой, якшаетесь с батрачками!

Он ткнул пальцем в меня. Я сжала кулаки под столом, но Ксавье положил руку на моё плечо.

— Все документы подлинны, — сказал он спокойно. — Печати настоящие. Ваша светлость, проверьте.

Советники взяли бумаги, зашептались между собой. Герцог нахмурился.

— Похоже на правду, Гельмут. Что скажешь?

Барон фыркнул.

— Интриги! Эта девка, Мариса, — она ведьма! Оживила пасеку колдовством, сеет смуту среди крестьян. А Шайна — предательница, сбежала из моего дома!

Шайна задрожала, но я взяла её за руку.

— Не бойся, — прошептала я.

Ксавье кивнул мне, потом достал последнее письмо — от Эйлы.

— Это не всё, ваша светлость. Есть ещё тайна. Письмо Эйлы Селиван, сестры Шайны. Она умерла пять лет назад, но оставила вот это. В нём — признание: Лина, дочь Эйлы, — незаконнорождённая дочь барона Гельмута. Он соблазнил служанку, а потом бросил. Эйла скрыла сей факт, чтобы защитить ребёнка. Но барон знал, судя по всему знал, или догадывался, потому и держал Лину в имении, как рабыню.

Зал замер.

Барон побелел, потом покраснел снова, вены на шее вздулись.

— Ложь! Гнусная клевета! Эта девчонка — не моя! Эйла была шлюхой! Кто знает, от кого она понесла!

Шайна вскочила, глаза горели.

— Замолчи! Эйла была хорошей! Ты её погубил — заставлял работать до изнеможения, а потом... ты! Ты виноват в её смерти!

Герцог стукнул кулаком по столу.

— Довольно! Гельмут, письмо настоящее — почерк, печать. Это позор. Ты не только предатель земель, но и отец, отвергнувший дочь. За сговор с соседями — лишаю тебя трети земель. Пасека — теперь собственность Марисы Орвель. Она оживила её, пусть и владеет. Лина — под моей защитой. Если тронешь её или кого-то из этих людей — ответишь головой.

Барон встал, дрожа от ярости.

— Вы... пожалеете! Мои связи...

— Убирайся, — сказал герцог холодно. — Стража, вывести.

Солдаты схватили барона под руки и вывели из зала. Двери закрылись с грохотом. Тишина повисла, тяжёлая, но облегчающая.

Герцог вздохнул, повернулся к нам.

— Справедливость восторжествовала. Мариса, пасека твоя. Лина — свободна. Ксавье, спасибо, друг.

Я встала, ноги дрожали.

— Спасибо, ваша светлость. Я... не знаю, как отблагодарить.

Ксавье обнял меня.

— Всё кончено. Теперь точно — новая жизнь.

Мы вышли из зала, солнце светило ярко. В комнатах нас ждала Лина — ничего не знающая, играющая с куклой, которую ей подарили слуги. Я обняла её крепко.

— Как всё прошло? — спросила она.

— Всё хорошо, милая, — заверила я, обнимая ещё крепче. — Теперь точно всё хорошо.

—————————————

Дорогие читатели!

С радостью зову вас в свою новинку!

“Учебные хлопоты сударыни-попаданки”

Анна Некрасова — юная воспитанница института благородных девиц, девушка из обедневшего дворянского рода, вынуждена покинуть учёбу и устроиться на работу, чтобы выжить. Судьба приводит её в дом графа Скавронского, и теперь Анне предстоит найти общий язык с его маленькой дочерью. Однако это только начало её истории. Очень скоро сбежавшая графиня решит вернуться к своему брошенному мужу, чтобы отобрать дочь, а заодно и богатство, и новая гувернантка окажется настоящей помехой. Ведь на самом деле вместо скромной Анечки в её теле теперь находится попаданка — наша современница, опытная и сильная женщина, которая не пасует перед трудностями. Жизнь обходилась с ней жестоко, но отныне у неё есть шанс не просто начать всё заново, но и изменить ход истории…

https:// /shrt/AWoq

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

После слушания у герцога мы вернулись на пасеку — теперь мою пасеку, по праву и закону. Солнце сияло ярко, как будто радовалось нашей победе. Однако, когда мы подъехали ближе, сердце у меня сжалось от боли.

Погром, устроенный разбойника, и пожар, который они разожгли в ульях, оставили после себя руины: чёрные обгорелые доски, где раньше стояли улья, вытоптанные поля медоносов, где клевер и лаванда были раздавлены. Пчёлы, те, что выжили, кружили беспокойно, их гудение звучало как плач.

Шайна ахнула, прикрыв рот рукой, Лина прижалась ко мне, а Ксавье сжал челюсти, его глаза потемнели от злости.

— Боги... — прошептала Шайна. — Всё... всё уничтожено. Как же так...

Я спустилась, ступая по чёрной земле, где всё ещё витал запах гари. Вспомнила, как совсем недавно сажала здесь первые семена, как ухаживала за ульями, добавляя травяные настои, чтобы пчёлы окрепли. Всё это — моя новая жизнь — теперь лежало в руинах…

— Не всё, — сказала я твёрдо, хотя в глазах уже стояли слёзы. — Улья можно построить заново. Поля засеять. Пчёлы... они сильные. Мы восстановим медовые угодья.

Ксавье кивнул, обнимая меня за плечи.

— Ты права. И мы не одни. Деревня поможет.

И правда, к вечеру того же дня крестьяне пришли — целая толпа: Брад с лопатой на плече, Эсмира с корзиной семян, Ной и другие молодые парни с инструментами. Они принесли еду — хлеб, сыр, мёд из своих запасов — и слова поддержки.

— Мариса, мы с тобой! — сказал Брад, хлопая меня по плечу. — Барон пал, пасека твоя. Теперь — за работу!

Восстановление началось на следующий день с рассвета. Сначала мы расчистили обгорелые остатки: мужчины ломали доски, выносили мусор, женщины собирали уцелевшие ульи. Я показывала, как осторожно обращаться с рамками, где ещё теплилась жизнь — несколько семей пчёл выжили, притаившись в дальних углах.

— Вот, смотрите, — говорила я, надевая защитную сетку, которую Ксавье смастерил из старой ткани. — Пчёлы не агрессивны, если не тревожить их резко. Дымом успокаиваем — вот так, из дымаря. А рамки вынимаем медленно, проверяем матку.

Крестьяне слушали внимательно, некоторые пробовали сами. Ной быстро освоил, но сперва обжёгся — пчела ужалила его в руку.

— Ай! — вскрикнул он, тряся кистью.

— Ничего, — улыбнулась я. — Пчелиный укус может быть даже полезен. Но в следующий раз будь осторожней.

Лина помогала, как могла: носила воду, собирала травы для настоев. Она была счастлива — больше не нужно было прятаться, опасаясь Хильды или барона.

К полудню мы построили первые новые улья — из свежих досок, которые принесли из деревни. Ксавье рубил деревья в лесу, Брад строгал, я собирала. Процесс был кропотливым: рамки нужно было сколачивать ровно, чтобы пчёлы могли строить соты, дно — с вентиляцией, крышка — герметичной.

— Вот так, — объясняла я, вбивая гвоздь. — Улей должен быть сухим, тёплым. Зимой — утеплять соломой.

Шайна варила настои: ромашку, мяту, для подкормки пчёл.

— Эйла любила травы, — прошептала она мне, помешивая котелок. — Теперь... зная правду о Лине, я... я буду сильнее. Для неё.

Я обняла её.

— Мы все теперь стали сильнее.

Расширение пасеки пошло само собой: крестьяне, видя, как я учу, захотели свои улья. Я начала уроки — собирала группу по вечерам у костра.

— Пчеловодство — не магия, — говорила я. — Это в первую очередь — знания. В них вся сила. Высаживайте медоносы: клевер для весны, лаванду для лета, подсолнухи для осени. Ухаживайте: проверяйте на болезни, кормите сиропом. Мёд — целебный сам по себе...

Эсмира кивала, записывая на клочке пергамента.

— Я посажу лаванду у дома. А мёд — продавать на рынке?

— Да, — подтвердила я. — Вместе — больше урожая. Делимся роями.

Лина, тем временем, нашла своё дело. Она видела, как я сушу лаванду для настоев, и попросила ткань.

— Можно я сошью саше? — спросила она, глаза сияли. — С лавандой внутри, для запаха. И с другими травами — мятой, ромашкой. Будут от моли, или для сна.

Шайна научила её шить: простые мешочки из льна, с завязками. Лина сидела часами, набивая их сухими цветами, которые мы собирали на полях.

— Смотри, Мариса! — показывала она готовое саше, ароматное, с вышитым пчелкой. — Это для тебя. Чтобы спала спокойно.

Я целовала её в макушку.

— Спасибо, милая. Ты — умница.

Дни летели, пасека оживала: новые улья гудели, поля зеленели — мы засеяли свежие семена, поливали из восстановленного канала. Ксавье помогал везде: рубил, строил, даже учил Лину плести корзины для мёда.

Однажды вечером, когда солнце садилось, окрашивая небо в розовое, мы с Ксавье ушли в лес — проверить источник. Вода текла чисто, орошая земли. Мы сели у ручья, он взял мою руку.

— Мариса... — начал он тихо, голос дрогнул. — Эти дни... с тобой, с Линой, Шайной... Я понял для себя, многое решил. Я люблю тебя. Не как друга, не как союзника. Как женщину, которая вернула мне жизнь.

Сердце забилось, тепло разлилось по телу. Я вспомнила Антона, Соню — боль утраты, страх потерять снова. И свою независимость — пасеку, которую построила сама.

— Ксавье... — прошептала я, отводя взгляд. — Я... ценю всё, что ты делаешь. Ты дорог мне. Но... дай время. Я боюсь утратить себя — стать зависимой. Помню прошлое... утраты. Не хочу спешить.

Он кивнул, поцеловал руку.

— Хорошо. Я понимаю. И жду. Сколько нужно.

Мы вернулись, обнявшись.

Дни шли чудесные: урожай мёда первый после пожара — сладкий, целебный. Крестьяне радовались, Лина шила саше.

Но однажды, в один из таких дней, когда воздух пах лавандой, а пчёлы танцевали в небе, я увидела тень у края пасеки. Хильда — худая, в рваном плаще, глаза полные злобы. Она подкралась к улью, чиркнула огнивом...

— Нет! — закричала я, но было уже поздно — пламя уже вспыхнуло.

После инцидента с Хильдой пасека казалась ещё более хрупкой, но это только подстегнуло меня. Утро следующего дня выдалось ясным, с лёгким туманом над полями, где подсолнухи уже начинали пробиваться — семена, которые Ксавье принёс из своих запасов, взошли быстро благодаря щедрому орошению.

Я встала на рассвете и вышла к ульям. Обгорелая сторона того, что подожгла Хильда, была починена: Ксавье и Брад вчера вечером заменили доски, а я проверила пчёл — семья уцелела, матка жива, рой активен. Но потери были: несколько рамок сгорели, мёд пропал. Нужно было восстанавливать — и не просто, а лучше, чем было.

— Доброе утро, Медовая леди, — сказал Ксавье, подходя ближе. — Как спала?

— Нормально, — ответила я, беря у него одну из досок, которые он принёс с собой. — Думала о подсолнухах. Если пчёлы соберут нектар с них — мёд будет густым, золотым, с ореховым привкусом. Новый сорт.

Мы принялись за работу: сначала укрепили улей — я показывала, как вставить новые рамки, навощённые воском. Пчёлы зажужжали, облетая нас, но дымарь успокоил их. Крестьяне пришли к полудню: Эсмира с семенами, Ной с лопатой. Мы расширили поле подсолнухов — выкопали новые грядки, полили из канала.

— Вот так, — объясняла я, сажая семена в бороздки. — Подсолнухи любят солнце, почву рыхлую. Расстояние — в локоть, чтобы не теснились. Через месяц будут цветы, нектар для пчёл.

Ной кивнул, копая рядом.

— А мёд от них — целебный? Как от лаванды?

— Ещё лучше, — улыбнулась я. — Для сердца, для сил. В моём... эээ... в знаниях из книг — подсолнечный мёд лечит усталость, даёт энергию.

Восстановление заняло неделю: мы построили ещё два улья — для новых роёв, которые отделились от старых семей. Я учила крестьян делению: как найти матку, перенести рамки с расплодом, подкормить сиропом — сахаром с водой и травами. Пчёлы окрепли, поля зазеленели — клевер расцвёл розовым, лаванда фиолетовым, а подсолнухи тянулись вверх, обещая скорый урожай.

К концу месяца случился первый сбор: пчёлы принесли нектар с подсолнухов — я вынула рамки, откачала мёд в медогонке, которую смастерил Ксавье из дерева и металла. Мёд лился густой, янтарный, с лёгкой горчинкой — новый сорт, солнечный, как я и мечтала.

— Попробуй, — сказала я Шайне, макая палец в банку.

Она расплылась в улыбке, одобряя.

— Хорош… Очень хорош.

Ксавье смотрел на нас, улыбаясь.

— Мариса... ты чудо. Но... кажется, уже пора познакомить тебя с Элис. С моей сестрой.

— Хорошо... — прошептала я, немного растерявшись. — Но... с Линой и Шайной тоже следует познакомить. Договорились?

— Конечно, — легко подтвердил Ксавье. — Все вместе.

Мы поехали через день — на повозке, с банками мёда и саше Лины. Поместье Ксавье было красивым: каменный дом с башнями, сады с розами, конюшни. Элис встретила нас у ворот — высокая, стройная, в синем платье, волосы в высокой причёске, но глаза у не были холодные, как лёд.

— Брат, — сказала она сухо, целуя Ксавье в щёку. — И... это твои... гости?

Ксавье обнял меня.

— Сестра, это Мариса — почётная Медовая леди. А это — Шайна, её подруга. И Лина — наша девочка.

Элис приподняла бровь, оглядела меня с головы до ног.

— Медовая леди... Что ж... Похвально. Для простолюдинки. Проходите.

Мы разместились в гостиной, чай подали в фарфоровых чашках. Элис сидела прямо, губы у неё были надменно поджаты.

— Расскажи, брат, как вы... познакомились? Лесничий и пасечница. Так романтично.

Ксавье улыбнулся.

— Элис, не язви. Мариса спасла наши земли от засухи. Её мёд знают по всему герцогству.

Элис фыркнула.

— Мёд... Очень занимательно.

Лина, сидевшая тихо, вдруг встала, а потом протянула Элис саше — лавандовое, сшитое ею, с вышитой пчёлкой.

— Тётя Элис... Это для вас. Саше с лавандой. От моли, и для сна. Пахнет хорошо.

Элис замерла, взяла саше, затем поднесла к носу. Аромат лаванды разнёсся вокруг, свежий, успокаивающий.

— Ты... сшила? — спросила она, и голос её при этом смягчился.

Лина кивнула с гордой улыбкой.

— Да. С тётей Шайной. А лаванда — с нашей пасеки.

Элис улыбнулась — впервые настолько тепло и… по-человечески.

— Спасибо, милая. Красиво. Ты... умница.

Лина просияла, Элис потрепала её по волосам. И холод наконец немного растаял — мы проговорили час: о пасеке, о мёде, о Лине. Элис даже попробовала подсолнечный мёд.

— Вкусно... — признала она. — Мариса, ты... талантлива. Брат прав.

Поля тем временем процветали: подсолнухи расцвели жёлтыми головами, пчёлы носились, собирая нектар. Мёд мы отправляли в столицу — купцы приезжали еженедельно, забирая банки на повозках. Мёд от «Медовой леди» стал широко известен: целебный, от простуды, от усталости. Золото, в смысле настоящее золото, деньги, теперь прямо само текло мне в руки.

Лина тем временм училась шить усердно: Шайна показывала стежки, я — как набивать травами. Она мечтала о лавандовых товарах: саше, подушки, масла.

— Представь, Мариса! — говорила она. — У меня будет собственная мастерская. Буду продавать свои саше и свечи всюду!

— Так и будет, мила. Так и будет, — поддерживала я её от всей души. И, конечно, очень гордилась тем, как эта девочка из запуганной и стеснительной с каждым днём становилась всё более уверенной в себе и сильной маленькой леди.

Однажды вечером, у ручья, мы снова прогуливались вместе с Ксавье, болтая ни о чём. И вдруг он встал на колено, достал кольцо — серебряное, с пчелкой, и протянул мне.

— Мариса... — прошептал он, голос дрожал от волнения, глаза сияли в лучах заходящего солнца. — Я ждал так долго. Каждый день с тобой — как солнечный луч после долгой зимы. Ты вернула мне веру в счастье, в любовь. Будь моей женой. Давай переедем в поместье. Обещаю, пасека останется твоей навсегда. И мы тоже. Вместе — навсегда. Я обещаю быть твоим щитом, твоей опорой, твоим верным мужем.

Сердце забилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Страх, который так долго сжимал душу — страх потери, зависимости, повторения прошлого, — ушёл, растворился в теплом потоке любви, что разливался по всему телу.

Слёзы навернулись на глаза, но это были слёзы радости, облегчения, нежности. Я смотрела на него — на этого сильного, доброго мужчину, который стал моей опорой, моим светом в этом новом мире, — и чувствовала, как душа расцветает, точно цветы на моих полях.

— Да... — выдохнула я, голос прервался от эмоций. — Я… я тоже люблю тебя, Ксавье. Ты — моя сила, моя радость. Я согласна. Вместе... навсегда.

Он надел кольцо на мой палец — медленно, осторожно, как будто это был самый хрупкий цветок. Металл был тёплым от его рук, пчелка на нём блестела, символизируя нашу общую жизнь — пасеку, мёд, нашу любовь.

А потом он встал, притянул меня к себе, и наши губы встретились в поцелуе — нежном, страстном, полном невысказанных обещаний. Его губы были мягкими, тёплыми, с лёгким вкусом леса и мёда, который мы пробовали днём. Я почувствовала, как его руки обвили мою талию, крепко и ласково, защищая от всего мира. Слёзы радости скатились по щекам, смешавшись с нашим дыханием, а моё сердце билось в унисон с его — ритм любви, ритм будущего.

В этом мгновении не было больше страхов, только мы — двое под шелест ручья и шёпот ветра в листве. Время остановилось, и я знала: это и есть начало нашей вечной весны.

Вечер после предложения у ручья казался волшебным — воздух был напоён ароматом лаванды и подсолнухов, а небо расцветало оттенками оранжевого и розового, словно само радовалось нашему счастью. Я стояла, прижавшись к Ксавье, чувствуя тепло его тела, биение его сердца, и слёзы радости всё ещё блестели на моих щеках. Кольцо на пальце — серебряное, с изящной пчелкой, выгравированной так искусно, что казалось, она вот-вот взлетит — переливалось в лучах заходящего солнца. Это был не просто символ, а отражение нашей жизни: пасеки, мёда, той упорной работы, что связала нас.

— Мариса... — прошептал Ксавье, отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза. Его взгляд был полон нежности, той самой, что я видела в нём с первых встреч в лесу, хотя раньше я воспринимала совсем иначе. — Ты... ты сделала меня самым счастливым человеком в этом мире. Обещаю, я никогда не дам тебе пожалеть об этом.

Я улыбнулась, вытирая слёзы рукавом.

— А ты... ты дал мне силы поверить в новое начало, Ксавье. После всего, что было... после всех потерь... Я думала, сердце моё закрыто навсегда. Но ты его открыл. Как источник в лесу — свежий, живой.

Мы поцеловались снова — медленно, с той сладостью, что напоминала наш подсолнечный мёд. Его губы были тёплыми, чуть солоноватыми от пота после работы, а руки — сильными, но ласковыми, обнимающими меня так, будто я была самым хрупким созданием на свете. В этот момент я почувствовала себя полностью дома — не в прошлом мире с его серыми дождями и пустотой, а здесь, в этом сказочном, пусть и суровом краю, который отныне расцвёл нашими стараниями.

Мы вернулись на пасеку рука об руку, когда уже стемнело. Шайна и Лина сидели у костра. Шайна помешивала похлёбку в котелке, а Лина плела венок из лаванды, её маленькие пальчики ловко переплетали стебли. Увидев нас, Лина вскочила, венок слетел с её коленей.

— Мариса! Дядя Ксавье! Вы где были? Ужин готов, а вы...

Она замерла, заметив кольцо на моём пальце. Глаза её расширились, как у совёнка.

— Это... это что? Кольцо? Красивое... С пчёлкой!

Шайна поднялась, вытирая руки о передник, и её взгляд скользнул по нашим лицам — сияющим, полным счастья.

— Ох, ребятки... Неужели? — прошептала она, подходя ближе. — Мариса, это… то, что я думаю?

— Да, Шайна. Мы... обручились. Ксавье сделал мне предложение. И я... я сказала «да».

Лина взвизгнула от радости, бросившись ко мне и обхватив за талию.

— Ура! Значит, дядя Ксавье теперь будет с нами всегда? И вы... женитесь? Как в сказках?

Ксавье рассмеялся.

— Именно так, малышка. Как в сказках. Но лучше — потому что по-настоящему.

Шайна обняла меня крепко, её руки были жёсткими от работы, но объятие — полным нежности.

— Я так рада за тебя, Мариса. Ты заслуживаешь этого счастья.

Мы сели у костра, ели похлёбку, и в тот вечер она казалась вкуснее любого пира в замке герцога. Ксавье рассказал о планах: свадьба через месяц, скромная, но красивая, в поместье. Я колебалась — пасека была моим домом, но он заверил:

— Пасека останется твоей, Мариса. Мы расширим её, ты будешь ездить туда каждый день, если захочешь. Но в поместье... там безопасно. Для тебя, для Лины. И... для нашей семьи.

Лина посмотрела на нас большими глазами.

— А я... я буду с вами? В поместье? Вы не оставите меня?

Я прижала её к себе.

— Конечно, нет, милая. Ты — часть нашей семьи. Мы... мы сделаем всё официально. Ты станешь нашей дочерью.

Шайна кивнула, её глаза заблестели.

— Это правильно. Лина... заслуживает семьи.

Никто из нас не рассказал Лине тайну её рождения. Да это было и неважно, ведь у неё теперь были настоящие мама и папа — я и Ксавье.

На следующий день он послал гонца к герцогу — с просьбой о документах на удочерение. Ответ пришёл быстро: герцог одобрил, добавив: «Лина — под моей защитой. Пусть растёт в любви.»

Подготовка к свадьбе началась сразу. Мы поехали в поместье — я, Лина, Шайна и Ксавье. Элис встретила нас у ворот, как и в прошлый раз, но теперь её взгляд был мягче.

— Брат... Мариса... — сказала она, целуя Ксавье в щёку, а потом, неожиданно, обняла меня. — Поздравляю. Ты... ты сделала его счастливым. Я вижу это в его глазах. И... прости за прошлый раз. Я была... холодна. Но теперь... добро пожаловать в семью.

Я улыбнулась, чувствуя облегчение.

— Спасибо, Элис. Я... я рада, что ты принимаешь меня.

Лина подарила ей новое саше — с мятой и лавандой.

— Тётя Элис, это для тебя. Чтобы спала спокойно.

Элис рассмеялась — искренне, тепло.

— Спасибо, крошка. Ты... ты как маленькая фея. Я... я буду рада учить тебя этикету. Если Мариса позволит.

Подготовка к торжеству пошла полным ходом. Поместье украсили: сады усыпали лепестками роз и лаванды, флаги с гербом фон Лир — серебряным деревом на зелёном поле — развевались на ветру. Вскоре прибыли гости: герцог Эдмунд с советниками, крестьяне с пасеки — Брад, Эсмира, Ной, — даже купцы, что брали наш мёд. Пасеку на время оставили на Шайну — она присматривала за ульями, поливала поля.

Платье для меня сшили в столице: белое, как свежий воск, с вышивкой пчёл и цветов — подсолнухов, клевера, лаванды. Оно сидело идеально, подчёркивая фигуру, которую я обрела от работы на пасеке — сильную, но женственную. Ксавье был в тёмно-зелёном камзоле, с мечом на поясе — граф, но и лесничий в душе.

Церемония прошла в саду, у фонтана. Жрец — пожилой мужчина в белой мантии — благословил нас, держа в руках венки из медоносов.

— Ксавье фон Лир, берёшь ли ты Марису Орвель, Медовую леди, в жёны? — спросил он, и голос его эхом разнёсся по саду.

Ксавье посмотрел на меня, его глаза сияли.

— Беру. Навсегда. В радости и в беде. В болезни и в здравии.

— Мариса Орвель, берёшь ли ты Ксавье фон Лира в мужья?

Я сжала его руку, голос мой дрожал от эмоций:

— Беру. Навсегда.

Мы обменялись кольцами — моё с пчелкой, его — с деревом. Поцелуй был долгим, под аплодисменты гостей. Лина стояла рядом, в розовом платьице, держа корзинку с лепестками, которые она разбрасывала.

— Мама... Папа... — прошептала она тихо, когда мы отстранились. Это было впервые — и сердце моё растаяло.

— Лина... — я обняла её, слёзы потекли из глаз помимо воли. — Да, милая. Твои мама и папа.

Ксавье подхватил её на руки.

— Наша дочь. Лина фон Лир. Маленькая графиня.

Пир был роскошным: столы ломились от мяса, пирогов, вина. Герцог поднял тост:

— За Медовую леди и графа! За любовь, что оживила земли!

Гости танцевали до ночи, а мы с Ксавье ушли в спальню — просторную, с камином и видом на сад. Ночь была нежной: он целовал меня медленно, раздевая и шепча:

— Ты... моя. Навсегда.

Я отвечала, чувствуя тепло его кожи, силу его объятий.

— Да... Навсегда.

После свадьбы мы окончательно переехали в поместье — я, Ксавье, Лина. Шайна осталась на пасеке, но приезжала часто. Пасека расширялась: мы наняли работников — крестьян из деревни, — построили новые улья, засеяли поля подсолнухами и фацелией. Я ездила туда почти ежедневно: проверяла рамки, откачивала мёд, учила новичков.

— Вот так, — показывала я молодому парню, надевая сетку. — Дымарь — чтобы успокоить пчёл. Рамку вынимай медленно, ищи матку — она длинная, с отметкой.

Мёд охотно закупали: в столицу, даже в соседние герцогства. А медовые угодья росли и ширились..

Элис учила Лину шитью, этикету, даже пению.

— Мариса... сестра, — сказала она однажды, обнимая меня. — Ты... часть семьи. Спасибо, что вернула мне брата. Я уж боялась, он никогда не вернётся из своего отшельничества.

Примерно через год я как-то утром внезапно почувствовала тошноту, и поняла, что скоро наше семейство станет ещё больше.

Ксавье был в настоящем восторге:

— Ребёнок... Наш! — он не мог нарадоваться, а ещё больше не мог дождаться появления наследника. Хотя, думаю, всё-таки немного тревожился, но тревоги его не оправдались.

Моя беременность прошла легко. Я работала на пасеке до последнего, даже когда уже отчётливо ощущала, как малыш толкается. Роды прошли в поместье, в прсутствии повитухи. Сын родился крепким, с тёмными волосами, как у Ксавье.

— Давай назовём его Антон... — прошептала я, вспоминая мужа из прошлого. — В честь... одного сильного мужчины.

Ксавье кивнул и поцеловал меня.

— Антон фон Лир. Наш первенец.

А ещё через два года у нас появилась дочь, Соня. Светловолосая, как Лина.

— Соня... — сказала я, плача от счастья. — Моя звёздочка.

Лина часто помогала мне с детьми. Качала колыбель, пела малышам колыбельные.

— Мама, папа... У меня теперь есть брат и сестра! — радовалась она.

Поместье стало нам настоящим домом: сады цвели, дети бегали, пасека гудела. Я чувствовала себя полностью здесь — в новом мире, с новой семьёй. Моё несчастливое прошлое, как ни странно, стало прочным фундаментом для нового счастья. Я смотрела на поля, на пчёл, и благодарила судьбу. Дом... наконец-то дом.

Десять лет пролетели, как рой пчёл, полные жизни и сладости. Я стояла на холме у края пасеки, ветерок шевелил мои волосы, теперь с лёгкой проседью, но всё ещё густые и длинные, заплетённые в простую косу.

Мне было... сколько? В этом теле — тридцать, но душа помнила сорок пять из прошлого мира, плюс эти десять лет здесь.

Да не важно. Возраст — всего лишь число. Самое главное — всегда в сердце.

Медовые угодья расстилались передо мной: золотые подсолнухи кланялись солнцу, фиолетовая лаванда колыхалась волнами, клевер розовел ковром, а фацелия добавляла голубых акцентов. Улья — теперь их было больше сотни — гудели симфонией труда, пчёлы носились, собирая нектар, который превратится в целебный мёд, известный по всему герцогству и даже за его пределами. «Медовая леди» — титул, данный герцогом Эдмундом, стал не просто званием, а легендой. Купцы из столицы приезжали еженедельно, забирая банки с мёдом. А я... я наконец-то нашла себя. Полностью, без остатка.

Вспоминая прошлое, я улыбнулась.

Тот дождливый день в Петербурге, когда я поскользнулась в погребе на даче, казался теперь далёким сном. Потеря Антона и Сони разбила меня тогда, оставив пустоту, которую я заполняла книгами в библиотеке и воспоминаниями о нашем саде с пчёлами. Но то падение не было концом. Оно стало переходом в этот мир — засушливый, жестокий под рукой барона Гельмута, но полный потенциала.

Проснувшись в теле Марисы, я сначала растерялась. Боль в теле, лихорадка, грубая Хильда с её побоями — всё это могло меня сломать. Но знания из прошлого — о пчеловодстве, травах, медоносах — стали моим оружием.

А потом появилась Лина — семилетняя сиротка с синяками от Хильды, племянница Шайны. Она напомнила мне Соню: те же косички, тот же любопытный взгляд. Защищать её стало моей миссией.

И, конечно, Ксавье... Ах, Ксавье. Сначала — молчаливый лесничий, вдовец с суровыми глазами, ставший на мою защиту. А потом он внезапно оказался настоящим графом…

Наша любовь росла постепенно, и зарождалась она в борьбе. А борьба эта была совсем нелёгкой: обвинения, пожары, мои страхи стать слишком зависимой от кого-то... Но каждый шаг — от первого урожая мёда до титула «Медовой леди» — укреплял меня, укреплял нас.

Я вспоминала, как колебалась перед предложением Ксавье, боясь утратить независимость. Но потом сомнения развеялись. Наша свадьба стала началом новой эры. Мы усыновили Лину официально, её происхождение от барона ушло в прошлое — Гельмут, лишённый влияния, исчез в ссылке. Шайна, верная подруга, помогала, а Элис, сестра Ксавье, оттаяла, приняв меня как сестру. Теперь, десять лет спустя, пасека процветала. Я управляла ею из поместья, но ездила туда почти ежедневно — на лошади или в повозке, с детьми.

Сегодня утро выдалось ясным, солнце золотило поля. Я спустилась с холма к ульям, где работники — теперь их было больше двух десятков — проверяли рамки. Молодой парень, сын Брада, старейшины деревни, надел сетку и дымарь.

— Леди Мариса, доброе утро, — сказал он, кланяясь. — Пчёлы активны сегодня. Смотрите, матка в этом улье отложила кучу яиц. Рой крепкий.

Я кивнула, надевая свою сетку — старую, потрёпанную, но самую любимую.

— Хорошо, Том. Давай проверим. Дымарь сначала — лёгкий дым, чтобы не паниковали. Рамку вынимай медленно, от края. Видишь? Здесь расплод — белые личинки, здоровые. А вот мёд — запечатанный, янтарный. Откачаем через неделю, когда подсолнухи отцветут.

Мы работали бок о бок: я показывала, как перенести рамку с расплодом в новый улей для деления роя, подкормить сиропом с мятой для силы. Процесс был отточен: дымарь успокаивал пчёл, ножом срезали забрус — восковую крышку сот, медогонка крутилась, выжимая мёд в бочки. Аромат стоял — сладкий, с нотками солнца и цветов.

Это был мой ритуал: каждый день — осмотр, полив полей из канала, который мы с Ксавье восстановили. Земли оживились: засуха ушла в прошлое, крестьяне сажали медоносы, их пасеки тоже множились.

Вернувшись в поместье к полудню, я услышала смех детей. Антон, наш сын, девяти лет, бегал по саду с деревянным мечом, стараясь подражать Ксавье. Тёмные волосы растрепались, глаза сияли озорством.

— Мама! Смотри, я — граф-воин! Защищаю пасеку от волков! — крикнул он, размахивая «мечо»".

Рядом Соня, семилетняя, с светлыми косичками, как у моей потерянной дочери, собирала цветы для венка.

— Мама, а можно мне с тобой на пасеку завтра? Я хочу помочь с ульями.

Я обняла их обоих, чувствуя тепло в груди.

— Конечно, звёздочка. Антон, ты будешь охранять, а Соня — кормить пчёл.

Ксавье вышел из дома — всё тот же сильный, с седеющими висками, но глаза всё также были полны любви. Он поцеловал меня в щёку, обнял за талию.

— Как пасека сегодня? — спросил он тихо, его голос — как всегда, действовал на меня успокаивающе.

— Процветает. Новый рой разделили, мёд зреет. А ты? Лес проверил?

— Да. Источник течёт чисто, канал в порядке. Всё, как мы мечтали. Мариса... эти десять лет — лучшие в моей жизни.

Я прижалась к нему, вспоминая нашу ночь после свадьбы, признания в любви, рождение Антона и Сони. Мы воспитывали их в любви: Ксавье учил Антона фехтованию и лесным тропам, я — Соню травам и пчеловодству. Они росли крепкими, любопытными, с радостью впитывая знания, которые мы им давали.

Лина — теперь семнадцатилетняя красавица, с длинными косами и уверенной улыбкой — вышла из мастерской, которую мы специально для неё построили неподалёку от поместья. Она открыла её два года назад: лавандовая мастерская, где создавала саше, масла, свечи. Идея родилась из её детских фантазий — тех саше, что некогда растопили сердце Элис.

— Мама, папа! Смотрите, новый заказ из столицы — сто саше с лавандой и мятой для сна. И масла — для ванн, целебные. Шайна помогла дистиллировать.

Шайна вышла следом — ей было около пятидесяти, но она держалась бодро, живя в домике при мастерской. Она давно и прочно стала частью нашей дружной семьи.

— Ох, Лина, ты мастерица, — сказала Шайна, вытирая руки о передник. — Я научила тебя стежкам, но ты превзошла. А масло... мы дистиллировали вчера: лаванду собрали свежую, залили маслом-основой, нагрели на пару. Аромат — чистый, успокаивающий. Для герцога — специальный флакон.

Лина обняла меня.

— Мама, без твоей пасеки не было бы лаванды. Ты научила меня всему: сажать, собирать, сушить. Помнишь, как в детстве я шила первое саше? Для тёти Элис.

— Помню, милая. Ты была напуганной сироткой, а теперь — хозяйка мастерской. Горжусь тобой.

Мы сели за стол в саду. Дети болтали: Антон о приключениях, Соня о пчёлах.

— Папа, расскажи, как ты спас маму от дикого кабана! — попросил Антон.

Ксавье улыбнулся.

— Давно это было… — начал он, но долго томить не стал, и рассказ, уже слышанный всеми сотню раз, снова зазвучал за столом.

Обед перешёл в воспоминаниях: о борьбе с засухой, раскрытии заговора, пожаре Хильды — она, говорят, ушла в другой край, нашла покой. Герцог слал письма: регион процветал благодаря орошению и мёду.

После обеда мы пошли в мастерскую Лины — небольшое здание с полками, заставленными банками масел, саше, свечами. Процесс был отлажен: лаванду сушили пучками под крышей, потом измельчали, набивали в мешочки из льна, сшитые аккуратными стежками. Для масел — дистилляция: цветы в котле, пар поднимался, конденсировался в эссенцию.

— Вот, мама, попробуй новое масло — лаванда с ромашкой, для доброго сна, — сказала Лина, капая на запястье. Аромат разнёсся свежий и успокаивающий.

— Чудесно. Ты расширяешь ассортимент. Так держать, доченька.

Вечером, когда дети уснули, мы с Ксавье вышли на балкон. Звёзды сияли, поля темнели, но гудение пчёл доносилось эхом.

— Мариса... — прошептал он, обнимая меня. — Десять лет. От батрачки к леди. От потери к семье. Ты — сердце всего этого.

Я прижалась к его, слёзы радости навернулись непрошено.

— Без тебя ничего этого бы не было.

Мы поцеловались под звёздами — нежно, как в первый раз. Жизнь расцвела, как мои поля. И знала, что цвести им предстоит ещё долго-долго, потому что именно любовь давала мне силы, любовь, соединившая нас с Ксавье навсегда.

Дорогие читатели!

Сердечно благодарю вас за то, что прочитали мою книгу. Надеюсь, она вам понравилась. Мне будет очень приятно, если вы поделитесь своими впечатлениями в комментариях. И, конечно, обязательно приходите ещё в мои книги!

А сейчас с радостью приглашаю вас в другие произведения из литмоба "(у)Дачные попаданки! Увлекательные истории от моих коллег ждут вас! Выбирайте по вкусу. Что-нибудь обязательно приглянется!

—————————————

“Развод с драконом-тираном. Кабачковый рай попаданки”

Адриана Вайс

Вот это я попала! В тело забитой бесправной жены сурового дракона, который ее не любит и ни во что не ставит. Бедняжка втайне мечтала только об одном - получить долгожданный развод, но никак не решалась на этот шаг. Вот только я — не она. Выскажу этому подлецу все и уйду от него!

https:// /shrt/BtXL

—————————————

“(у) Дача для Попаданки”

Александра Каплунова

Вчера я стала наследницей бабулиной дачи. А сегодня узнала, что магия существует не только в сказках! И попробуй не поверь, когда морковь пытается тебя покусать, а кот Кузьма дает советы человеческим голосом!

И пусть бы местный красавчик-охранитель совсем не рад моему появлению, идти мне все равно некуда.

Придется воевать за свой дом с магическими грядками и упрямым мужчиной.

https:// /shrt/L1Cl

—————————————

“Мечта попаданки, или Новая хозяйка кукурузных полей”

Алена Ягинская

Я всегда мечтала иметь домик в деревне, и однажды он у меня появился. Вот только несостоявшаяся свекровь решила прибрать его к рукам. Со злости я пожелала ее никогда больше не видеть и… провалилась в другой мир. Здесь нет ни бывшего, ни его мамы, зато есть пустые поля, пожилая семейная пара, которым нужна помощь, и злобный управляющий, требующий денег.

https:// /shrt/052U

—————————————

“Овощные грядки попаданки или Второй шанс для герцогини”

Эми Эванс

Свалившись в колодец на даче, я очнулась в теле юной герцогини. И угодила в самую гущу событий. Муж обвиняет в измене и требует развода. Мачеха ненавидит и пытается сжить со свету.

Прежняя герцогиня, может, и впала бы в уныние. Но только не я!

https:// /shrt/9CB2

—————————————

“Непокорная невеста, или Аджика по - попадански”

Агния Сказка, Хелен Гуда

Мои заготовки стали легендой среди дачников! Аджика, лечо, овощная икра... Но однажды, потянувшись за спелым томатом, я внезапно очутилась в теле Аэлиты – сбежавшей невесты могущественного мага. Вот вроде только удалось наладить новую жизнь, подружиться с говорящим вороном, как на пороге появляется... ОН!..

https:// /shrt/mKeC

—————————————

“Сезон помидоров, или Пари на урожай”

Илана Васина

Полола клубнику, наступила в нору — и очнулась в теле приютской сироты. Пришлось заключить пари с одним очень несговорчивым лордом. Если сумею вырастить помидоры на магически повреждённой земле — участок станет моим. Если нет — на пять лет стану его служанкой.

https:// /shrt/DbV5

—————————————

“Хозяйка медовых угодий”

Ри Даль

Потеря близких оставила в моём сердце пустоту. Но новый мир подарил мне цель. И пусть я теперь всего лишь нищая батрачка в суровом краю, где жадный барон выжимает всё из своих земель и подданных. Я найду способ всё исправить. Высажу клевер, подсолнухи, лаванду, и пасека снова оживёт…

https:// /shrt/_lPt

—————————————

“Крыжовник для Его Величества. Мои ягодки не для тебя росли!”

Мария Минц

Ну и денёк! Собирала ягоды в своём саду и внезапно очутилась в саду у короля-дракона! Он требует, чтобы я немедленно излечила магическое дерево, иначе могу попрощаться с жизнью!

Но я не привыкла пасовать перед трудностями. Хочет дерево? Будет ему дерево! Да ещё и на крыжовнике озолочусь…

https:// /shrt/7DaE

—————————————

“Яблоневый сад попаданки, или Сидра не желаете, дракон?”

Валентина Элиме

Вот это я попала так попала! Собирала яблоки в питомнике, решила подремать в обед, а проснулась в собственном саду. Но половина яблонь здесь не плодоносит, да и сам сад оставляет желать лучшего. Но я не намерена отказываться от свалившегося на меня наследства. Это единственное, что у меня есть в новом мире.

https:// /shrt/8B-e

—————————————

“Трактир попаданки "Волшебный кабачок"

Натали Берд

В забытой богом дыре есть полуразвалившийся сарай под гордым названием трактир «Волшебный кабачок». Вернее, был.

Совсем давно это было довольно популярное заведение, но с течением времени, а потом и пропажей хозяйки все пришло в упадок. Теперь вместо нее — я! Мне есть над чем работать…

https:// /shrt/iGEj

—————————————

“Волшебные сады попаданки”

Марго Арнелл

В пятьдесят пять – в новый мир, в тело красавицы-злодейки. Но какой магией обладала Адалин и что случилось с ее волшебным садом?

Этими вопросами задается и белокурый целитель – кажется, единственный, кого не отпугивает моя репутация, и таинственный хранитель лорд Блэйк, считающий меня своим главным врагом…

https:// /shrt/qn0v

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!