Под редакцией Анны Гутиевой

Комикс Ланы Отрешко

Карта на форзаце Антонины Линдеманн

© Волков В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Столовая детского оздоровительного лагеря «Белочка» медленно заполнялась народом. Отряды, подгоняемые вожатыми и воспитателями, один за другим втекали через распахнутые двери матового стекла в залитый солнцем обеденный зал. Воспитанники мыли руки, рассаживались за столами по четверо под песню про куклу Барби, которую крутили по внутренней сети вещания по кругу. Все еще полусонные и вялые, несмотря на только что оттарабаненную зарядку, дети ковыряли ложками в жидкой манной каше, мазали масло на хлеб, прихлебывали жидкий переслащенный чай. Вскоре все места были заняты, и только восемь столов у восточного окна оставались пустыми.

Прошло двадцать минут. Песня про куклу Барби, отыграв положенное количество раз, закончилась. По радиосети включили городские новости. Воспитанники вскакивали, несли тарелки с разворошенной манкой к окну грязной посуды и бежали к выходу навстречу разгоравшемуся июльскому дню. Столовая понемногу пустела, а завтрак на восьми пустующих столах так и оставался нетронутым. Каша в тарелках остыла и покрылась пупырчатой серой коркой, похожей на гусиную кожу.

– Смотри-ка, а десятый и не торопится на завтрак! – буркнула толстая повариха на раздаче.

– Дык у ихней воспитательницы-то, у Лидии Георгиевны, выходной седни, – отозвалась ее худая товарка, с грохотом скидывая партию тарелок в мойку. – Проспали, видать, вожатые-то. Ох, попадет же им от Ивана нашего Палыча…

Как раз в этот момент в столовую вкатился сам директор лагеря Иван Павлович Половняк, сопровождаемый администратором Варей и старшей вожатой Леночкой. Варя по обыкновению шла налегке, а у Леночки, как всегда, были заняты обе руки: в одной еле умещался пухлый блокнот с заложенной между страниц ручкой, в другой бряцала связка ключей. Совершив обязательный обряд омовения рук, троица устроилась за отдельным столом в углу.

Пока они усаживались, новости закончились. Динамик заиграл бравурную музыку, и бодрый мужской голос проговорил: «Новинка! Сладкие шарики “Кукурузка” со вкусом малины от компании “Тариан”. Покупайте уже сейчас в магазинах города». Хор детских голосов пропел: «Кукурузка, тинь-тинь-тинь! Пум!», и реклама оборвалась.

Иван Павлович поморщился, стащил с носа очки-хамелеоны, отер круглое румяное лицо носовым платком и с удовольствием принялся уплетать двойную порцию манки, не забывая про хлеб с маслом. Леночка цепляла маленькие комочки кончиком ложки, долго и тщательно пережевывала, вертя головой. Варя проигнорировала содержимое тарелки, отломила треть кусочка хлеба, пригубила чай и откинулась на стуле с видом скучающей царевны.

Насытившись, Иван Павлович залоснился, затопорщился пшеничными усами и бровями. Прихлебывая чай, он выпрямился, оглядел столовую и тотчас нахмурился.

– Так-так… А это чьи столы там у нас?

– Десятый отряд, – тотчас отрапортовала Леночка. – «Морские котики».

– Опаздывают, оболтусы, – проворчал директор, сверившись со старыми электронными часами «Монтана». – Больше чем на полчаса. Ты посмотри-ка!

Иван Павлович встал, прошелся между столами, с недовольным пыхтением разглядывая пропадающую зря манку и приговаривая: «Ну куда это годится?», «Вот ведь…», «Ну надо же!» Снова сверившись с «Монтаной», он поджал губы и запыхтел еще громче.

– Ленок, иди позови их, что ли… – обратился он к старшей вожатой. – Совсем совесть потеряли… Ну как так можно? Разгильдяи!

Леночка сунула ложку в недоеденную манку, схватила блокнот с ручкой и выпорхнула из столовой. Иван Павлович прошелся туда-сюда и вдруг остановился, словно споткнувшись. Румянец сошел со щек директора, и его лицо стало похоже на каравай серого хлеба.

– Слушай-ка, – обратился он к Варе, – так это ведь те самые «котики», у которых наш пионер-герой командует. Так?

– Угу, – кивнула Варя.

Она достала из сумочки пакет с «Кукурузкой» и захрустела сладкими шариками, складывая их себе в рот по одному. Иван Павлович снова глянул на допотопные электронные часы, на которых сложилась комбинация 8:45, и в раздражении цокнул языком. Не успел директор произнести очередное «ну надо же!», как к нему подбежал запыхавшийся мальчик в шортах, полосатой майке и синей бейсболке с полустертой надписью «American Eagle».

– Вам сказали… – выпалил гонец, переступая с ноги на ногу, – чтоб вы пришли…

– Куда? – Иван Павлович взглянул на воспитанника поверх очков.

– Туда… В Синий корпус, – махнул мальчик и сглотнул.

– Зачем?

– Не сказали. Сказали только, чтоб пришли…

– Та-а-а-к, – протянул начальник лагеря. – Черт-те что! Постой, а в чем дело?

Мальчик с усилием сглотнул, и лицо его болезненно скривилось. Казалось, он сейчас расплачется, но вместо этого гонец вытаращил глаза и выпалил:

– Там кровь!

Директор застыл с открытым ртом.

– То есть как? – Иван Павлович изобразил бледными губами слабую улыбку. – Ты уверен? Впрочем, я сам выясню. И ты это… сними кепку-то в помещении.

Мальчик стащил бейсболку за сломанный козырек, наблюдая, как бледный Иван Павлович семенит к выходу. Несколько человек бросились к окну, наблюдая за тем, как директор большим колобком скатился по лестнице, пересек площадку для линеек с тремя флагштоками, на которых уныло, по причине полного безветрия, повисли три флага – с гербом лагеря, с гербом области и официальный триколор, – и заковылял по дорожке к видневшемуся за березками Синему корпусу. За ним семенила Варя.

– Кукурузка, тинь-тинь-тинь! – прозвучало из всех динамиков, и радио замолчало.

– Тихо! Народ, все успокоились быстро! – в который раз повторил Иван Павлович. – Давайте наконец выясним, что здесь происходит.

Лицо директора розовело как после прогулки на морозе. Сверкающие глаза бегали туда-сюда, а пухлые руки то и дело сцеплялись в замок. Стоявшая посреди комнаты Леночка облизнула губы, закивала мелко и часто. Варя привалилась к косяку плечом и вздохнула. Присоединившийся к директору по дороге из столовой физрук Семен Ильич Стожаров не к месту улыбнулся. Прибывшие на зов вожатые и воспитательница одиннадцатого отряда переглянулись.

Они находились в игровой Синего корпуса. Здесь царил беспорядок: у одной стены стояли составленные неровными рядами стулья, посреди комнаты лежали раскиданные по кругу детские тапочки. Несколько пар также валялось около выхода и на пороге. На другой стене в полутора метрах от пола красовалась надпись, выведенная неровными красными буквами:

Именно она и вызвала столько беспокойства. Сумрак в помещении, корявый почерк, алые потеки на стене и капли на плинтусе – все это производило зловещее впечатление. И хотя сразу же выяснилось, что автор неряшливого граффити пользовался обычной гуашью (баночку из-под которой нашли на подоконнике), это нисколько не успокаивало.

– Сразу нельзя было выяснить? – ругался директор. – Зачем надо было кричать «кровь, кровь»? К чему пугать людей?

– Мы ничего такого не говорили, – оправдывалась Леночка. – Андрюша случайно увидел и вообразил себе бог весть что…

– Ладно, – оборвал ее директор. – Меня другое интересует. Где отряд?

Леночка переложила блокнот с ручкой из одной ладони в другую и пожала плечами. Варя сложила руки на груди и с трудом удержала зевок. Физрук поскреб загоревшую безволосую макушку.

– И вожатых тоже нет? – продолжил директор. – И воспитательницы? Так получается?

– Прямо «Мария Селеста», – заметила Варя.

Синий корпус, на первом этаже которого размещался десятый отряд, а на втором – одиннадцатый, был осмотрен досконально. Директор лагеря самолично прошелся по коридорам, заглянул в туалеты, в сушилку и даже в пыльную, заваленную разным хламом кладовку, но не нашел ни души. Четыре пустые палаты на первом этаже. Везде аккуратно заправленные, укрытые покрывалами постели, на которых белыми холмиками возвышались подушки с тщательно вытянутыми уголками; полотенца на спинках коек, сложенная одежда на стульях и обувь у каждой кровати, книги и тетради на тумбочках. Что называется, идеальный порядок, все на своих местах. Но такие аккуратность и организованность нисколько не радовали глаз, а навевали совершенно другие настроения. Корпус действительно напоминал печально известный парусник, как справедливо заметила Варя, пассажиры и команда которого сгинули без следа, а обстоятельства произошедшего так и остались невыясненными.

Завершив предварительный осмотр, Иван Павлович приступил к дознанию. Сотрудники одиннадцатого отряда сообщили, что сегодня утром на первом этаже было тихо и что никого из «десятки» они со вчерашнего вечера не видели.

– И на зарядку они, кстати, тоже не явились, – вставил свои пять копеек физрук.

Иван Павлович взглянул на Семена Ильича сквозь полутемные очки, издал утробное «ур-р», собрал губы в бантик и уперся взглядом в потолок. Сверху доносились топот, смех, буханье чего-то тяжелого об пол. Там бесились дети из одиннадцатого, и от этого непривычная тишина на первом этаже казалась еще более гнетущей. Директор снова зашел в одну из палат.

– Они, выходит, так и ушли босиком и в исподнем? – в задумчивости пробормотал Иван Павлович, переходя от одной кровати к другой.

– А может, они пошутить решили? – предположила Леночка. – Ну, в прятки поиграть? Чтобы мы их нашли…

– Ой, да остыньте вы! – махнула рукой Варя. – Сразу ж понятно, что это прикол. Что я, «десятку» не знаю? Будто у них одежды запасной нет. Умотали, небось, в город за сладостями. Скоро вернутся. Может, они давно в столовке, а мы тут дурака валяем.

После краткого совещания было решено отправить гонца в столовую. (Тот вернулся через десять минут, но не принес утешительных известий.)

– Постойте-ка! – физрук нахмурился. – А это ведь тут вожатая в начале смены…

– Да тут, тут! – перебил его Иван Павлович и поджал губы. – Обязательно говорить об этом сейчас, правда?

Остальные вразнобой закивали, отворачивая головы, как при упоминании чего-то неприятного. Директор «Белочки» снял очки-хамелеоны, с усилием провел ладонью по лицу и опять повернулся к подчиненным. Повторилась все та же пантомима: Леночка совершила рокировку блокнота и ключей, Варя пожала плечами, а физрук изобразил задумчивость.

– А вожатые вообще где размещаются? – спросил Иван Павлович.

– Юля тут живет, – сообщила Леночка. – Комната в конце коридора. Мы к ней уже стучались. Там закрыто.

– Значит, плохо стучались, оболтусы! – Иван Павлович сверкнул взглядом из-за очков. – Ведите!

Физрук долго барабанил кулаком в обитую фанерой зеленую дверь, кричал и даже бил ногой. Собрались было послать за слесарем, как тут изнутри донесся недовольный голос, щелкнула задвижка. Мгновение спустя дверь приоткрылась, и в проеме возникла заспанная растрепанная особа в розовой ночной рубашке. Запахивая ворот и поджимая пальцы босых ног, она сонным голосом пробормотала:

– Ну что вы долбитесь как не знаю кто? С дуба рухнули, что ли?

Полуприкрытые глаза гневно сверкали из-под черных пушистых ресниц. Вздернутый и розовый, как у котенка, носик обиженно сопел. Молодая девическая грудь вздымалась и опадала под тонкой материей.

– Здрасьте вам! – воскликнул Иван Павлович. – Не разбудили?

Девушка зевнула, прикрыв рот ладошкой.

– Юля, где отряд? – выступила вперед Леночка. – Где дети?

Вожатая поморщилась и присела на кровать.

– Ой, я почем знаю? Антон их вчера укладывал. Он же их на зарядку водил утром. У него и спрашивайте.

– А воспитательница Лидия Георгиевна?

– Выходной у нее. В город она уехала. Все… Отвяньте от человека.

Юля шумно вздохнула и бухнулась на кровать. Панцирная сетка тихо взвизгнула.

– Та-а-ак, – ухмыльнулся Иван Павлович. – Ну и где же этот Антон, чтоб его? В Желтом корпусе, я так полагаю?

– Ага, – подтвердила Варя. – Он в одной комнате с длинноволосыми живет. Которые грузчиками на кухне работают.

– Погодите-ка! – перебил ее Семен Ильич. – Так это ведь тот самый Антон…

– Да он, он! – директор поджал губы. – Антон Шайгин. Ну и что?

– Ничего, – развел руками физрук. – Просто он же…

– За мной! – рявкнул Иван Павлович и поспешил по коридору к выходу из корпуса.

Оставив Леночку и Варю с Юлей, директор и физрук вышли на улицу. Утро понемногу раскочегаривалось. Небо голубело сквозь ветви кленов и лип, рыжие лучи пронзали сочную листву, а трава источала свежие летние ароматы. Вереницы детей тянулись по дорожкам в сторону летней эстрады, где готовились к общелагерному празднику Дню Нептуна, запланированному на двенадцать часов. По радио играли современные хиты. Под речитатив певицы, передающей привет ромашкам, директор и физрук пересекли лужайку с воткнутым в землю деревянным щитом с надписью «По газону не ходить!» и двинулись по главной аллее в сторону южных ворот. Стекла директорских очков-хамелеонов еще больше потемнели.

Через пять минут Иван Павлович и Семен Ильич зашли в сумрачный, пропахший хлоркой коридор Желтого корпуса. Еще издалека они заметили распахнутую дверь в конце коридора и поспешили к ней.

В комнате царил разгром. Кровать с голой панцирной сеткой лежала на боку. Недалеко от нее валялся загнувшийся полосатый матрас с содранной простыней. Две другие кровати без покрывал стояли, неровно прижавшись друг к дружке, а в углу у окна разевал пасть старый пустой чемодан. В другом углу лежали разбитый вдребезги двухкассетник «Россия» и несколько раздавленных кассет; повсюду валялись одежда, листы с нотами и книги. Посреди этого бедлама стояли два парня – высокий худой Димон и малорослый коренастый Вован, оба длинноволосые, в драных джинсах и стоптанных белых кроссовках.

– Та-а-ак, – протянул директор, снимая очки. – И что тут у нас произошло?

Димон и Вован заявили, что сами «не в курсах», поскольку не видели Шайгина со вчерашнего вечера. Оказалось, что нынешней ночью он в комнате не появлялся, а погром, видимо, был учинен утром с пяти до восьми, когда приятели работали на кухне.

– Веселенькое дело! – воскликнул Семен Ильич.

– Так-так, и где же нам его найти? – нахмурился Иван Павлович.

Коренастый Вован шмыгнул носом и буркнул что-то неразборчивое. Длинный Димон почесал худую шею и выдал:

– На чердаке кинотеатра его можно выцепить по-любому. Он обычно там зависает.

Через десять минут директор и физрук стояли у здания кинотеатра, по совместительству служившего актовым залом, у пожарной лестницы. Иван Павлович задрал голову, прищурившись на небо. Он снял очки, спрятал их в карман и двинулся вслед за Семеном Ильичом: тот уже громыхал кроссовками по ржавым ступеням.

Добравшись до верхней площадки, они остановились у маленькой двери, обитой листовым железом. В воздухе витал отчетливый аромат гари, а над крышей поднимались клубы жидкого дыма. Физрук переглянулся с директором, взялся за ручку двери и решительно дернул ее на себя.

Из образовавшегося проема тотчас хлынул густой дым. Стаей черных бабочек навстречу выпорхнул ворох клочков жженой бумаги. Они закружились в воздухе, оседая на одежде и запутываясь в волосах. Иван Павлович охнул и отступил. Семен Ильич кашлянул, вглядываясь в мутную полутьму. Когда дым немного рассеялся, директор и физрук шагнули в проем, щурясь и прикрывая рты носовыми платками.

Через минуту из задымленного полумрака появился человек. Он сидел на стуле, положив локти на колени и обратив к вошедшим макушку с неровным пробором. Длинные, почти до плеч, волосы болтались влажными космами, кисти рук свисали вниз, а босые ноги с закатанными штанинами были забрызганы грязью. Белая рубашка, вымазанная сажей, как будто светилась в единственном луче солнца, пробивавшемся из слухового окна. Шелковый пионерский галстук, обхватывавший шею вожатого, пламенел, как огонь. Концы его подрагивали на сквозняке.

Перед сидящим стоял эмалированный таз, в котором скручиваясь и потрескивая, дотлевал ворох обугленных листов, испуская последние струйки дыма. Рядом валялись обложка книги, выпотрошенная общая тетрадь и серебристая флейта, облепленная комками желтой засохшей грязи.

– Антон? – осторожно позвал физрук, вытирая слезы. – Эй… вожатый!

Семен Ильич развернул вожатого к свету и тотчас отпрянул. Директор попятился, ударился головой о балку и тотчас вылетел из каморки на площадку, где раскашлялся, тряся пухлыми щеками. Семен Ильич выбрался следом, жадно глотая свежий воздух и вытирая слезящиеся глаза.

– Дрянь какая-то… – пробормотал он. – Просто дрянь.

Иван Павлович не сказал ничего.

– Да что с ним такое?! – воскликнул директор, всплеснув руками. – Пьяный он, что ли?

Иван Павлович развернулся на каблуках. Круглая физиономия директора рдела, как раскаленный металлический блин, волосы топорщились клочьями, а слипшиеся брови и усы свисали, словно поникшая трава.

С вожатым бились уже полтора часа. За все это время он не произнес ни слова. Ни крики, ни обливание водой, ни остальные попытки привести его в чувство, включая две оплеухи, которые отвесил ему в сердцах самолично директор «Белочки», не принесли желаемых результатов.

Вожатый Антон Шайгин сидел на стуле, откинувшись назад и вытянув ноги-ходули с грязными босыми ступнями. Его длинные руки свисали плетьми. Обращенное к потолку лицо, измазанное сажей, напоминало трагическую маску: оно застыло в одном выражении боли и страдания, почти не двигаясь. Губы вожатого, стертые до крови, опухли и потрескались. Из приоткрытого рта вырывались тихие звуки: молодой человек дышал в одном ритме – короткий вдох, медленный долгий выдох. Пионерский галстук слегка колыхался на груди. Могло показаться, что Антон просто спит в такой неудобной позе, если бы не приподнятые веки, под которыми виднелись белки с сеткой лопнувших сосудов.

Вызванная из медблока фельдшерица ослабила узел галстука на шее пациента, посветила ему в зрачки, померила давление, стукнула молоточком по предплечьям и коленям, похлопала по щекам и развела руками: «А я что могу сделать? Вызывайте “Скорую”». Ее выпроводили за ненадобностью.

В кабинете директора и так было многолюдно. У стола по стойке «смирно» стояла раскрасневшаяся и растрепанная Леночка, неразлучная со своими орудиями труда – блокнотом и ручкой. Старшая вожатая то и дело поглядывала на Варю, словно просила ее о чем-то. Администратор стояла, привалившись к стене с пакетиком «Кукурузки» в руках, и сохраняла все тот же индифферентный настрой. В углу на пуфике сидела прелестная Юля, умытая, с дневным макияжем, с забранными в хвост волосами, в которых еще заметней проступали рыжие подпалины. Засунув обе руки под гладкие ляжки, заключенные в короткие шорты, она то поджимала губы, то снова вытягивала их вперед, словно выполняя некое мимическое упражнение.

Досрочно вызванная с выходного воспитательница десятого отряда Лидия Георгиевна Ахметова стояла у двери, прижимая к себе черную замшевую сумку. Отсутствующий взгляд женщины был направлен на ручку старого полированного шкафа. По обе стороны от окна расположились замдиректора по воспитательной работе Симченко-старший и воспитатель первого отряда Симченко-младший. В одинаковых камуфляжных костюмах, с одинаковыми, стриженными почти под ноль головами, со сходными хмурыми выражениями на лицах и в скопированных друг у друга позах они сейчас больше походили не на сына и отца, а на братьев: первый выглядел значительно моложе своего возраста, а второй – гораздо старше.

Собравшиеся то и дело сводили взгляды на неподвижной фигуре на стуле, которая была похожа на сломанную куклу, невесть как оказавшуюся в кабинете директора.

Иван Павлович прошелся туда-сюда и остановился у своего стола.

– Значит, говорите, прятки? – Он глянул на Леночку. – В город пошли? За сластями? – Глаза директора вперились в лицо Вари. – А с этим тогда что? – Иван Павлович ткнул пальцем в Шайгина. – Он где был?

Люди в кабинете молчали. Никто не хотел озвучивать новые версии, тем более что все наиболее вероятные варианты были перебраны.

– Может, они в поход отправились? – осмелилась выдвинуть предположение Лидия Георгиевна, отрывая взгляд от ручки шкафа. – Я когда в «Березке» работала, у нас был аналогичный случай. В индейцев детишки играли. Вырядились в какие-то лохмотья и бродили по чаще. А потом, как проголодались, обратно вернулись.

– Как у вас все просто получается, Лидия Георгиевна! – воскликнул Иван Павлович, описав рукой круг в воздухе. – Индейцы! Ковбойцы! Сами ушли, сами пришли. Выходит, нам сидеть и ждать, когда они вернутся. Так?

– Ну нет, – замялась Лидия Георгиевна. – Надо, наверное, что-то делать…

– Вот именно! – буркнул Иван Павлович. – Как-то, что-то, каким-то образом. А толком никто ничего сказать не может. И этот вожатый еще, чтоб ему пусто было…

– А я предупрежда-а-ал, – прикрыв глаза, протянул Симченко-старший. – Этот Шайгин – мутный тип. Не место ему в лагере. Надо было сразу выгнать его. После того случая…

– Во-во! Пральна! – подхватил Симченко-младший. – Я б таких пионеров…

Он глянул на Шайгина выпученными глазами и с силой впечатал кулак в свою же раскрытую ладонь, из-за чего в кабинете прозвучал неприятный влажный шлепок.

– Только не надо этого сейчас, ладно? – Иван Павлович опустил голову и поднял руки, растопырив пальцы. – Не о том нужно думать!

– Не надо так не надо, – согласился Симченко-старший и поправил ремень.

Директор «Белочки» крякнул и отвернулся к окну. Снаружи бушевал знойный июльский день, почти истративший всю первую половину. Аллеи лагеря пустовали. По приказу директора отряды сидели по корпусам под присмотром вожатых и воспитателей. Праздник Нептуна, к которому готовились чуть ли не с начала смены, был отменен. Только дежурный в красной пилотке и с красной повязкой на руке изредка переходил пустующий плац с флагштоками и тут же скрывался за деревьями. Зря играло лучами солнце на безоблачном небе, одаряя мир теплом и светом. Напрасно зеленела трава на лужайке у косогора, где старшие отряды должны были разыгрывать товарищеский матч за звание лучшей команды лагеря. Тщетно блестела вода, зазывая купаться в вычищенном накануне бассейне. Почти триста воспитанников «Белочки» сидели в душных палатах, укрываясь от неизвестной опасности.

Лишь Семен Ильич с группой вожатых прочесывал березняк у западной границы лагеря, куда старшие отряды иногда убегали покурить и поиграть в карты. Вся территория «Белочки» уже была осмотрена: зашли в каждый корпус, осмотрели каждое помещение, заглянули во все щели – в подвалы, на чердаки, в кусты, в заброшенные строения – и даже проверили мусорные баки на заднем дворе столовой. Леночка же пробежала по лагерю и опросила народонаселение «Белочки». Вернувшись, она сообщила следующее.

Вчера вечером сразу после ужина десятый отряд, как и положено по режиму, вернулся из столовой в Синий корпус. К тому времени воспитательница Лидия Георгиевна уже отбыла в город на выходной, полагающийся ей по графику. Антон сказал напарнице, что сам займет детей, присмотрит за ними до отбоя и уложит их спать, намекая девушке, что на остаток дня она может быть свободна. Обрадованная Юля прямо из столовой двинула в вожатскую, где и провела весь вечер за приготовлением декораций ко Дню Нептуна. Вернувшись за полночь, Юля, не заглядывая в палаты, пошла к себе в комнату, где благополучно проспала до утра, пока ее не разбудила группа во главе с директором лагеря.

Вожатые и воспитанники одиннадцатого отряда утверждали, что вчера звуки флейты доносились с первого этажа чуть ли не до полуночи, но после ужина соседи сверху «десятку» не видели. Рассыльные с кухни, которые, как обычно, в полдевятого принесли в Синий корпус «сонник» (пакеты с ряженкой и булочки), оставили еду на столе у входа и ушли. Никого из десятого отряда, включая вожатых, они тоже не заметили, но слышали шум и музыку из игровой.

О том, что происходило потом, оставалось только гадать. Предположительно, Антон вывел отряд из корпуса после отбоя и, скорее всего, направился к известной всему лагерю дыре в заборе, через которую малыши бегали в киоск за сладостями, а ребята постарше – в магазин за напитками известного рода. Северный вход был закрыт на замок, на южных воротах круглосуточно дежурила охрана, а перелезть через забор высотой в два с половиной метра с острыми пиками даже при наличии лестницы было бы весьма проблематично.

– И как, скажите на милость, этому мерзавцу удалось незаметно провести тридцать детишек через весь лагерь?! – воскликнул директор «Белочки».

Остальные притихли. И без того вопросов было много. Что случилось в игровой? Что означает «кровавая» надпись на стене? Почему дети отправились на ночную прогулку без одежды и обуви? Для чего вышли за территорию лагеря? Что произошло с самим вожатым? И главное – где же сейчас отряд?

– Короче, девочки и мальчики, – нарушил тишину Симченко-старший, – паршивая получается ситуёвина. Первое: детей в лагере нет. Второе: где они, мы не знаем. Возможно, поблизости, а возможно, и у черта на куличках. Третье: этот пионер, – он кивнул на Шайгина, – наверняка причастен к пропаже. Но, и это четвертое, он в отрубе и ничего сказать не может. Вопрос: что будем делать?

Заместитель директора по воспитательной работе повернулся к Ивану Павловичу и приподнял одну бровь. Иван Павлович поджал губы и состроил такую мину, как будто его смертельно оскорбили.

– Это я вас спрашиваю, что делать! – рявкнул директор, сверкая глазами. – Ваши предложения?

Симченко-старший пожал плечами.

– Я свои предложения высказал еще в начале смены.

– А сегодня, между прочим, родительский день у средних отрядов, – вставила Варя, ковыряя краску на косяке.

– Я в курсе! – директор тряхнул головой. – Спасибо, что сказала!

– Пожалуйста, – фыркнула Варя.

– Я вам прямо скажу, – заговорил Симченко-старший глухим голосом. – Мы попали. Все. Дело уголовщиной пахнет.

– Чево-о-о-а-а? – протянул Иван Павлович, весь дрожа от негодования. – Ты на что это намекаешь?

– Да завалил он детишек! – выцедил Симченко-младший. – Стопудово! Я б этого придурка… – И он снова впечатал кулак в ладонь с неприятным шлепком.

Заявление замдиректора по воспитательной работе вызвало неимоверный всплеск эмоций. Леночка захныкала, приговаривая «Я не хочу в тюрьму!», Варя принялась ее успокаивать. Лидия Георгиевна что-то бормотала, крепче сжимая сумку. Юля надула губки, отвернула голову к окну и прижала колени друг к другу.

– А ну-ка хватит! – скомандовал Иван Павлович. – Ленок, прекрати реветь! Никто тебя в тюрьму не посадит. И ты тоже хорош, Андрей Александрович! Выдумываешь всякие небылицы! Ну какая уголовщина? Трупов же нет.

– Пока, – вставил Симченко-младший.

– Замолчите! – приказал директор и хлопнул несколько раз в ладоши. – Успокоились все! Не мешайте мне! Я думаю…

Иван Павлович засунул руки в карманы мятых льняных брюк и уставился в окно, где томился неизбывный июльский день. Варя успокаивала Леночку, гладя ее по волосам. Симченко изучали трещины на потолке. Юля ритмично двигала ступнями в красных баретках, как будто по очереди давила невидимых муравьев. Лидия Георгиевна прочищала горло, закрывая рукой рот. Прошло пять минут.

– Может быть, – дрожащим голосом начала старшая вожатая, подняв заплаканное лицо, – все-таки стоит вызвать…

– Что?! – Иван Павлович подпрыгнул, словно мячик, и выпучил глаза. – Кого ты хочешь вызвать, Леночка? Кого, милая моя?

Девушка опустила голову и всхлипнула.

– Да знаешь ли ты, кто в этом отряде у нас числится? – продолжал Иван Павлович. – Сын самого начальника ГУВД Бельска. А еще кто, знаете? Ну вот! Так что не надо мне тут тинь-тинь!

Леночка провела рукой по красной шее и тяжело вздохнула. Варя ободряюще кивнула ей. Юля поерзала на стуле и поудобнее устроилась на собственных ладонях. Лидия Георгиевна опустила руки с сумкой.

– Никого вызывать не будем, – объявил Иван Павлович после минутного раздумья и мазнул мутным взглядом по лицу каждого. – Сами найдем ребятишек. Не могли они далеко уйти. Оболтусы! И без паники мне тут! Ясно?

– Пум-пум! – задумчиво сказала Варя и тут же прикрыла рот рукой.

Опираясь на выясненные в ходе опроса обстоятельства, стали придерживаться версии, что Шайгин увел детей в Комовский бор и оставил их там. В расчете на то, что отряд не мог уйти далеко, директор решил отправить на поиски три группы. Одной предстояло обыскать участок за старой эстрадой, другой – отправиться по просеке на север, а третью направили к лощине Каменного ручья за мостом. Уже были готовы три поисковые бригады по десять человек в каждой, отец и сын Симченко повязали на головы одинаковые банданы цвета хаки, нацепили на пояса одинаковые красивые охотничьи ножи, а Иван Павлович приготовился произнести последнее напутствие, как в этот важный момент возникла заминка. С улицы донесся шум, на лестнице заговорили беспокойные голоса, а через полминуты в кабинете появился Семен Ильич, ведя перед собой стриженного ежиком мальчика в шортах и футболке.

– Вова! – воскликнула Лидия Георгиевна, приседая перед мальчиком и хватая его за плечи. – Как ты? В порядке? А где все? Где остальные?

Вова глядел на взрослых исподлобья поверх круглых «докторских» очков. Обеими руками он прижимал к животу литровую, затянутую сверху марлей банку, в которой металась крупная серая ящерица. Иван Павлович пододвинул на середину комнаты стул, усадил на него воспитанника и самолично взялся вести расспросы.

По словам мальчика, сразу после ужина дети собрались в игровой на мероприятие – это было часов в девять. Сам Вова туда не пошел, а остался в палате читать книгу о динозаврах и за этим занятием незаметно уснул. Проснувшись утром в одиночестве, он решил, что остальные, должно быть, ушли в столовую, забыв его разбудить. Опасаясь получить нагоняй, мальчик решил пропустить завтрак и отправился к своему излюбленному месту, старой эстраде, ловить ящериц, где его и обнаружила группа Семена Ильича.

– Ну и куда же все ушли?

– Не знаю, – пожал плечами Вова.

– Ну как это «не знаю?» – вздохнул директор. – Что хоть за мероприятие-то было?

– Ну как… – Вова поерзал на стуле. – Играл он…

– Играл? – Иван Павлович нахмурился. – Как это играл? Во что?

– Да ни во что. На флейте играл. Ду-ду, ду-ду.

– Да, я позволяла Антону играть детям перед сном, – вклинилась Лидия Георгиевна, будто оправдываясь. – А что такого? В этом же ничего предосудительного нет…

«Ур-р-р», – прогудело в воздухе. Одновременно по стене и полу пробежала неприятная вибрация, как от гудения двигателя. Не успели люди сообразить, что происходит, как под потолком что-то хлопнуло, словно вылетела пробка из бутылки.

Вова вздрогнул. Руки его разжались, и банка, соскользнув с коленей, вдребезги разлетелась по паркету снопом звенящих осколков. Хлестко чиркнула по полу юркая серая тень, метнулась молнией по стене и выскочила в окно. Звякнули кольца на занавесках, раздутых порывом ветра. Иван Павлович вцепился пальцами в запястье Лидии Георгиевны, открыл рот, но сказать ничего не успел.

– Ду-ду! – прогудел низкий голос.

Все повернулись к Шайгину. В тот же момент Антон вдруг подпрыгнул на стуле, словно чья-то невидимая рука рванула его за шиворот рубашки и усадила прямо. Концы красного галстука взметнулись вверх, ноги вожатого дернулись, а длинные руки подбросило. Несколько секунд Антон сидел, покачиваясь всем телом вперед-назад, мотая головой и широко раскрыв налитые кровью глаза. Лицо вожатого, до того каменно-спокойное, вдруг ожило: лоб прорезали морщины, брови поднимались и опускались, а зубы обнажились в отвратительном оскале.

– Ду-ду-у-у! – протянул вожатый. – Ду-ду-у-у!

Иван Павлович выпустил руку Лидии Георгиевны и шумно вобрал воздух, словно во рту у него оказался горячий пельмень. Сделав два шага назад, он врезался спиной в шкаф и ойкнул. Звон стекла слился с визгом Юли, сложившейся на пуфике пополам, будто у нее прихватило живот. Леночка, прижимая стиснутые кулачки ко рту, вжалась в стену, кривя лицо в беззвучном крике. Лидия Георгиевна застыла столбом, продолжая держать замершего Вову за плечи, а оба Симченко одновременно чуть присели, будто собираясь броситься вперед. И все не отрывали глаз от Шайгина, с которым происходило что-то невероятное.

Вожатый еще раз подскочил на стуле и сел прямо. Рот его сложился в искусственную клоунскую улыбку. Руки с поднятыми локтями подпрыгнули вверх, пальцы изогнулись, сжимая воображаемую флейту, а кисти образовали замысловатую композицию. Застыв в таком положении, вожатый собрал уголки рта и растянул опухшие стертые губы.

– Ду-ду-у-у! – запел он хриплым голосом, перебирая пальцами по клапанам невидимого инструмента. – Ду-ду-у-у!

Шайгин наклонялся то в одну, то в другую сторону. Босые ноги музыканта то вытягивались, то выпрямлялись по очереди, будто он танцевал, тело качалось маятником из стороны в сторону, а стертые губы чуть шевелились. Концы красного галстука трепыхались, как будто раздуваемые сильным ветром.

– Ду-ду-у-у! – раздавалось в кабинете. – Ду-ду-у-у!

Голос вожатого то срывался в фальцет, то уходил в нижний регистр, губы то вытягивались, то уплощались, ноги продолжали дергаться, а присутствующие на этом ужасном концерте смотрели и слушали, не в силах пошевелиться.

– Ду-ду-ду-ду-ду! – протараторил вожатый с пулеметной скоростью и вдруг захохотал деланным петрушечьим смехом: – Их-ха-ха-ха-ха!

– Остановите его! – завизжала Юля, прижимая ладони к ушам. – Остановите! Ради бога…

И тогда Симченко-старший встрепенулся, отделился от стены и, размахнувшись, ударил вожатого в солнечное сплетение. Флейтист тотчас обмяк на стуле и упал бы, если бы директор по воспитательной работе не удержал его. В кабинете установилась почти полная тишина, и только мерзкое «ду-ду-ду» продолжало звенеть эхом в ушах.

– Ну вот и все, – прошептал Симченко-старший.

Иван Павлович икнул и опустился на стул. Заплакал с надрывом Вова, таращась на осколки разбитой банки. Лидия Георгиевна судорожно, большими глотками вбирала в себя воздух, держа мальчика за плечи и сама не осознавая, что трясет его, как куклу. Юля разогнулась и бросилась вон из кабинета. Варя выдала трехэтажное ругательство и вылетела вслед за ней. Леночка сползла по стене, опустилась на пол и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Симченко-старший отпустил вожатого, который снова обмяк на стуле. Замдиректора указал сыну на Шайгина, потом сделал знак Ивану Павловичу, и оба тотчас вышли из кабинета. Через минуту они сидели на ступенях крыльца.

– Вот что, Палыч, – буркнул Симченко-старший, глядя на клумбу с бархатцами, – там, в лесу, какая-то нездоровая дрянь приключилась. Так что мы туда не пойдем. Не проси даже.

– Угу, – отозвался Иван Павлович. – Ик!

Сверху слышались голоса, плач Вовы, рыдания Леночки, наставления Лидии Георгиевны. Вскоре все стихло. Через две минуты на крыльце появилась Леночка с пустыми руками. Ее глаза были припухшими, а ресницы мокрыми от слез.

– Ленок, – Иван Павлович, не оглядываясь, поднял руку с пухлыми дрожащими пальцами, – давай звони… Вызывай эту… милицию.

Старшая вожатая помедлила, повернулась и скрылась в корпусе. Было слышно, как она набирает номер и громко говорит: «Алло!»

– А с пионером что? – спросил Симченко.

– В изолятор его, – отозвался Иван Павлович. – И охрану поставьте.

Он помолчал, закрыл лицо руками и простонал:

– Что сейчас начнется!

Юлия Кузнец, вожатая десятого отряда (19 лет):

«Поначалу Антоха показался мне таким недоделанным. На пьянки не ходит, в карты не играет, спортом не занимается. Все книжки заумные читает да на дудке дудит. Потом я его немного узнала, и меня к нему потянуло. Мне всегда нравились высокие парни. Подумывала замутить с ним, да только ничего не вышло. Чудной он. Не от мира сего. По-моему, он вообще девственник.

Другие вожатые его недолюбливают, а вот дети от него кайфуют конкретно. Странно, но чем-то он их привлекает. Они подчиняются ему беспрекословно, хотя Антоха никогда не кричал на них, ни разу не наказывал. Пошутит, улыбнется, подмигнет – и они уже такие шелковые. Укладывает спать отряд на раз-два. Я даже завидовала: как это у него получается? У меня иногда по полтора часа уходило, чтобы четыре палаты успокоить.

Вчера вечером он был реально взбаламучен. На бодрячках. Никогда его таким не видела. Будто перед свиданием. И меня зачем-то отпустил. Что там в лесу произошло – я в душе не чаю. Вряд ли Антон детей порешил. Не такой он человек. К тому же отряд попался такой боевой! Вы не знаете “десятку”. Они себя в обиду не дадут».

Иван Филинов, вожатый одиннадцатого отряда (20 лет):

«Антон Шайгин – это человечище. Без преувеличения. Я с ним мало общался, хотя наши отряды в одном корпусе размещаются. Он был сам по себе. Ни с кем особо не сближался. Меня всегда поражала в нем одна вещь… У него же такие способности: талантливый музыкант, институт окончил за два года, диссер написал. Круто же, да? Получается, ему с малолетства такие перспективы открывались, а он не воспользовался шансом. Зарыл талант в землю. Не понимаю, для чего в лагере работать при такой голове.

Прошлой ночью я был наверху. Укладывал детей. Моя напарница Валя была в Оранжевом корпусе и помогала остальным готовиться ко Дню Нептуна. Ничего необычного вчера не заметил. Разве что после отбоя флейта играла. Так и раньше бывало. Антон часто детям играл. А вообще “десятка” странная была. Дети там такие подобрались – себе на уме. Никогда таких не видел. Лето на дворе, жарища, а они, бывало, за книжками сидят. И все какую-то муть читали».

Николай Валерьевич Солин, охранник (34 года):

«Про Антона ничего плохого сказать не могу. Другие говорят, что он ненормальный, но это из зависти. Я ничего странного за ним не замечал. Общались мы, правда, мало. Но его же все знают. Вы же помните, что в девяностом было? Мне отец рассказывал. То, что он сделал, это однозначно подвиг.

Вчера вечером мы ничего подозрительного не заметили. Если б целый отряд через лагерь ночью пошел, мы б заметили, сто процентов. Тем более что Синий корпус почти на виду стоит. Точно вам говорю, никто оттуда не выходил».

Пока происходили вышеописанные события, стрелки часов приблизились к полудню, наступило время обеда, и в столовую друг за другом потянулись отряды. Лагерь продолжал жить по обычному режиму, как будто ничего не случилось, только за этой кажимостью, за тонкой и прозрачной, как целлофан, завесой проглядывала совершенно иная действительность. Иван Павлович уже примечал ее в незначительных деталях.

По лагерю поползли нехорошие слухи. Директор сам слышал, как вожатая восемнадцатого отряда говорила двум расшалившимся сорванцам, что, если они будут плохо себя вести, их «тоже заберут в лес». Два или три раза до ушей главы «Белочки» долетело страшное и неприятное слово «похищение», а один раз ему показалось, будто кто-то громко сказал, что «уже ничего не исправить», и это вконец выбило бедного Ивана Павловича из колеи.

Иван Павлович ходил по кабинету из угла в угол. В нос то и дело ударял мерзкий запах одежды, пропитанной гарью, и голос вожатого повторял отвратительное «ду-ду». В половине первого открылась дверь. Директор повернулся с радостным выражением на лице, но, увидев приземистого человечка в милицейской форме с погонами майора, который буквально впрыгнул в кабинет в сопровождении Леночки, тотчас же сник.

– Здравствуйте, Иван Павлович! – произнес гость с деланной улыбкой и с таким же фальшивым добродушием потряс маленькой, но крепкой ладонью мягкую руку Ивана Павловича. – А вы кого ожидали? Я все-таки начальник отделения города Комово. Без меня никак. Опять у вас что-то стряслось? Опять милиция понадобилась? Майор Ким по вашему приказанию прибыл!

– Добрый день, Леонид Ефимович, – промямлил директор «Белочки». – Беда у нас. Отряд пропал…

– Целый отряд? – как будто удивился майор Ким и глянул на Леночку. – Ай, как нехорошо! Надо же! Куда ж он подевался?

Выслушав объяснения директора, майор Ким, не убирая поддельной улыбки с лица, проговорил:

– И снова тот самый вожатый замешан? Какое совпадение! То голые вожатые, то голые дети. Что у вас за лагерь такой?

С этими словами Ким взял Леночку за плечи, развернул к двери и выдворил из кабинета. На лестничной клетке зазвучали приглушенные голоса обоих Симченко и Вари. А майор прикрыл дверь, отвел Ивана Павловича в угол, где разговор принял уже совершенно другой оборот.

– Ты че мне тут лепишь, лось?! – тихо заговорил майор тонким сипловатым голосом, глядя в лицо директору. – Че ты мне ссанину льешь в уши, а? За лоха меня держишь? Че за шняга такая?

Иван Павлович всхлипнул под напором бесконечных «че». А Ким продолжал свою атаку:

– Два происшествия за одну смену! Это че? В прошлый раз я пошел тебе навстречу, чтобы «побыстрее все уладить». И только благодаря мне эта история не просочилась в прессу. А вот не надо было… Непростой у тебя лагерь, видать. И снова тот вожатый. Тут одной взяткой должностному лицу не обойдешься. Так что… Либо ты рассказываешь мне, что на самом деле в лагере произошло, либо я тебя сдаю со всеми потрохами. Поэл?

Директор «Белочки» потянулся пухлой дрожащей рукой к графину. Горлышко выбивало дробь о стакан, пока Иван Павлович пытался нацедить себе воды. Он сделал несколько торопливых глотков, вытер губы рукой и присел на диван. Директор еще мялся с минуту, потом поднял взгляд на злого гостя и проговорил:

– Дело в том, что Шайгин…

Майор Ким наклонился, и директор прошептал несколько слов на ухо начальнику отделения Комово. Тот глянул на Ивана Павловича, как будто собирался ударить его.

– И че, после этого ты оставил его в лагере? – медленно проговорил Ким, не отрывая взгляда маленьких мышиных глаз от лица собеседника.

Директор «Белочки» едва заметно кивнул. Ким смотрел на него с минуту, прошелся от окна к окну и снова остановился у диванчика, на котором сидел Иван Павлович.

– Ладно, – усмехнулся Ким. – Че теперь вату катать. Эта… экскурсия как-то связана с пропажей? Нет? Точно? Тогда вот чего: пока о ней не говорим никому. Если узнают про вожатую, подтвердим. Про остальное – ни слова. И своих предупреди. Поэл?

Иван Павлович закивал.

– Молодец! Теперь насчет отряда, – майор Ким потер подбородок. – Ща тут будет куча народа. Пока следак с опергруппой не прискакали, пойдем по-быстрому с вожатым перетрем. Попробую привести его в чувство. Может, чего и нароем.

Майор Ким с Иваном Павловичем выбрались из кабинета. Директор велел Леночке и Варе ждать в фойе, а обоим Симченко приказал следовать за собой. Вчетвером они вышли на улицу. Возле облезлого милицейского «уазика» топтались двое ребят в форме ППС. Поодаль, у зеленой «шестерки», курили два опера, которые по знаку Кима подошли неторопливой походкой. Вместе все двинулись к медкорпусу.

Репродуктор внутренней связи издавал тихое шипение. Был сон-час, но в лагере никто не спал. Напуганные дети даже не раздевались, а воспитатели не настаивали, разрешив своим подопечным провести время дневного отдыха по своему усмотрению.

Майор Ким провел в изоляторе около получаса. Он пробовал привести вожатого в чувство, но не добился весомых результатов. По распоряжению начальника отделения Комово двое оперов перенесли Шайгина в салон старой зеленой «шестерки» и повезли его в психоневрологический диспансер на освидетельствование. Сам Ким с патрульными и обоими Симченко приступил к осмотру территории «Белочки».

Иван Павлович не пошел с ними. Он позвал в кабинет Леночку, Варю, Лидию Георгиевну, Юлю, вожатых и воспитательницу одиннадцатого отряда. В течение получаса он глухим голосом давал наставления, переспрашивая поминутно: «Понятно вам?» Когда собрание закончилось, Леночка и Варя отправились по корпусам, воспитательницы и вожатые уселись на лавочках, где сидели в молчании какое-то время.

А Иван Павлович снова хлебнул воды, прошелся от стены к стене, выглянул в окно. На месте ему не сиделось, и он вышел на улицу. Начальник «Белочки» слонялся по аллеям минут двадцать. То и дело он видел Кима с патрульными и Симченко, которые бродили то в одну сторону, то в другую. Майор что-то говорил. Симченко спорили.

Чтобы не видеть их, Иван Павлович свернул на боковую дорожку. Солнце немилосердно палило, порывами налетал неприятный жаркий ветер, а лицо щипал липкий пот. Добравшись до стенда с фотографиями вожатых, директор опустился на скамейку в тени и склонил голову. Землю усеивали сухие семена березы и пожухлые сережки, между которыми бегали муравьи. Ветер нес по асфальту скатки пуха, сухие листья и разорванный пакет из-под кукурузных шариков. В косых лучах солнца метались, изредка зависая в воздухе, мухи-журчалки, в кустах чирикали птахи, и невидимый кузнечик выводил свою громкую стрекочущую песнь.

– Иван Павлови-и-и-ч! – донеслось издалека. – Приехали-и-и!

Директор поднял голову. В конце дорожки стояла Леночка и махала ему издали рукой. Иван Павлович пригладил мокрые от пота волосы и быстро, насколько ему позволяли габариты, рванул к административному корпусу. Здесь у крыльца, приткнувшись бамперами к клумбе, стояли две машины: стандартная серая милицейская «буханка» и «Лада Самара-2» с ведомственными номерами. Сонная Варя, стоявшая в тени ирги, сообщила, что опергруппа отправилась на «место происшествия».

Оставив Леночку с Варей, Иван Павлович со всех ног побежал в Синий корпус. Около крыльца светловолосая девушка в милицейской форме играла с детьми в догонялки. Поймав кого-нибудь, она тормошила то одного, то другого воспитанника и так заразительно смеялась, что сам директор против воли улыбнулся.

– Меня зовут Яна, – улыбнулась девушка. – Вы проходите!

– У нас, между прочим, сон-час! – буркнул Иван Павлович, но на большее его не хватило.

Внутри Синего корпуса директор лагеря нашел лишь серьезного типа в серых брюках, черной водолазке и латексных перчатках. Человек бродил по коридору, внимательно рассматривая дощатый пол. В одной из палат на полу стоял раскрытый чемодан с мудреными инструментами, на тумбочке лежал потрепанный фотоаппарат «Зенит-ЕТ» со вспышкой, а в помещении стоял чужой неприятный запах. Человек представился экспертом-криминалистом (имя и фамилию директор «Белочки» не разобрал) и перенаправил его в Желтый корпус.

В разгромленной комнате директор застал двух молодых людей в милицейской форме (они оказались стажерами) и еще третьего, облаченного в джинсы и клетчатую рубашку, поверх которой был надет потертый пиджак из черной кожи. «Старший оперуполномоченный Сергеев», – представился он и вернулся к своему занятию. Опер собирал с пола пинцетом клочки бумаги и складывал находки в пакетики. Один из стажеров, высокий и светловолосый Максим (он жевал ранетки, держа их в ладони), сообщил, что следователь «вместе с близнецами» ушел к кинотеатру. Другой, горбоносый Валерий, кивнул.

Потный и задыхающийся Иван Павлович добрался до здания кинотеатра, но там ему было сказано, что опергруппа ушла в сторону старой спортплощадки. Добравшись туда, директор оказался в самом дальнем и редко посещаемом уголке лагеря. Здесь располагались старый хозяйственный корпус, несколько ветхих деревянных домиков и заброшенная спортплощадка, которую теперь использовали для складирования различного хлама.

Он собирался уже повернуть обратно, как откуда-то сбоку до его уха долетел собачий лай. Иван Павлович повернул голову, и его пшеничные брови тотчас же сдвинулись. Из-за кустов вылез широкоплечий, приземистый и оттого кажущийся почти квадратным мужик в рубахе навыпуск и светлых брюках, очень похожий на заблудившегося дачника. Он огляделся и зашагал через лужайку с таким беспечным видом, как будто находился у себя на садовом участке. Издалека можно было заметить, что в руке он держал белую книгу в прозрачной обложке.

События прошедшего утра здорово потрепали директора «Белочки», но вид постороннего, незаконно проникшего на территорию, тут же разбудил в Иване Павловиче начальника.

– Э, ты чего тут прогуливаешься?! – заорал он. – Я тебе говорю: чего гуляем тут? Это же не парк! Тебе кто сюда пройти разрешил? Ну-ка давай живо обратно!

«Дачник» как будто не удивился. Он повернулся на голос, махнул Ивану Павловичу и неторопливо зашагал к нему. Меньше чем через полминуты он уже стоял перед директором «Белочки», уперев одну руку в бок, и улыбался, похлопывая себя книгой по бедру. «Мамаев. Атлас-определитель насекомых», – прочитал Иван Павлович название на обложке.

– Вы кто такой? Это, между прочим, закрытая территория, – продолжил Иван Павлович. – Здесь нельзя шастать кому попало.

Он замолчал, поперхнувшись собственными словами. «Дачник» стоял, осклабившись, и рассматривал директора «Белочки» с таким видом, как будто выбирал подержанный автомобиль.

– Хрущ июньский, – вдруг сказал «дачник».

– Простите?

– Я говорю, вы просто хрущ июньский, – повторил незнакомец. – Все жужжите и жужжите. Спасу от вас никакого нет.

С этими словами «дачник» раскрыл «Атлас-определитель», полистал его и сунул книгу директору под нос. В углу страницы был изображен большой коричневый жук с булавовидными усами. «Хрущ июньский» значилось под рисунком.

– Ничего не понимаю… – пробормотал Иван Павлович. – Какой хрущ? При чем тут я?

– Да посмотрите только! – оживился «дачник». – Вы же просто братья-близнецы. Оба толстые, усатые и блестящие. Оба жужжите. Ну?

«Дачник» расхохотался, придерживая панаму, но глаза его пристально и цепко продолжали следить за директором. Иван Павлович поджал губы и насторожился. Несмотря на белиберду, которую нес квадратный человек, и его беззаботный вид, от него почему-то веяло тревогой.

– Ну знаете ли… – буркнул директор.

– Да вы не обижайтесь, – примирительно сказал «дачник», продолжая разглядывать Ивана Павловича. – Видите ли, я всех людей с кем-нибудь да сравниваю. Привычка у меня такая.

Иван Павлович кашлянул, нахмурил брови и затопорщил усы.

– А вы, собственно, кто?

Человек извлек из нагрудного кармана небольшой красный прямоугольник, ловким движением разделил его надвое и протянул в лицо Ивану Павловичу.

– Капитан Стаев. Старший следователь прокуратуры по Зареченскому району. Говорят, у вас тут отряд пропал. М?

– Уф-ф-ф, – запыхтел Иван Павлович, всплеснув руками. – Мы вас давно ждем. С самого утра. Меня зовут…

– Иван Палыч Половняк, – опередил его гость. – Директор детского оздоровительного лагеря «Белочка». Будем знакомы!

Стаев энергично потряс вялую ладонь директора и улыбнулся еще лучезарнее.

– Лагерь у вас просто прелесть! – заговорил следователь после ритуала знакомства. – Вы только посмотрите, какие красоты! Природа! Лес, луг, речка вон за забором… Хорошо-то как! А погоды какие стоят! Окунуться бы щас, а Иван Павлович? Тут у вас, наверное, и пляж имеется, а?

– Имеется, – автоматически ответил польщенный директор. – Только… я бы рекомендовал бассейн. Речка грязная. Туда стоки сливают. А бассейн накануне чистили. И вообще, у нас лагерь первый по области. Столько наград. Даже сам губернатор…

Тут директор осекся. Глаза Стаева вдруг посветлели, а его твердый взгляд воткнулся директору «Белочки» прямо в переносицу, будто вилка с двумя зубцами. Все добродушие исчезло из облика следователя. Под этим взглядом Иван Павлович сжался и даже попятился.

– Рассказывайте! – быстро сказал Стаев. – Излагайте все как есть. Да побыстрее! Пошароваристей, как говаривала моя матушка. Ну?

– Отряд у нас пропал… – замямлил Иван Павлович. – Тридцать человек.

– Как считаете, куда делись ребятки?

Иван Павлович хлопнул глазами и раскинул руки.

– Да тут и думать нечего! Вожатый их увел… Шайгин Антон.

– С чего вы решили, что увел их именно он? Разве кто-то видел, как он выводил отряд из корпуса? Или он сам вам об этом сказал?

– Нет. Никто не видел. А вожатый ничего не говорил. Он…

– Значит, можно предположить, что это сделал кто-то другой. В конце концов, дети могли уйти сами.

– Ну что вы! С чего им уходить-то?

– Мало ли что ребятам в голову взбредет, дорогой гражданин Хрущ, – без юмора улыбнулся Стаев. – Дети – существа непредсказуемые. К тому же вон и дыра в заборе имеется. Все условия для побега. Тут не захочешь, а сбежишь.

Следователь вдруг приосанился. Он вытянулся, объем из его тела исчез, и перед Иваном Павловичем предстал не человек-квадрат, не рыхлый дачник в панаме, а плотный мужчина средних лет. При виде такой стремительной трансформации, произошедшей прямо на его глазах, директор «Белочки» аж присел.

– Ну что, Хрущ, сам признаешься или как? – вдруг выдал Стаев жестким голосом. – Бил детишек-то? Наказывал? Еще чего с ними делал? Давай, колись! Я же про тебя все-е-е узнал. Договоримся так: оформим тебе чистосердечное, получишь три года условно, и дело шито-крыто. Идет? А будешь упрямиться, я тебя, гнида, упеку надо-о-олго. Понял? Даю минуту. Время пошло.

Стаев круто развернулся и затопал по направлению к главной аллее, помахивая «Атласом-определителем». Иван Павлович спохватился только секунд через десять и бросился догонять следователя. Почти сферическая, как надутый мяч, фигура директора стала понемногу расплываться и терять округлые очертания.

– Да помилуйте, гражданин следователь! – воскликнул директор. – Я же… Да я тут совсем ни при чем!

Забежав вперед, Иван Павлович чуть не бухнулся на колени перед следователем.

– Не виноватый я! – завопил директор. – Честное слово! Признаюсь: с родителей лишние деньги брал. Из кассы средства иногда присваивал. Договоры левые заключал. Детей не бил. Пальцем их не трогал. Ей-богу! Вот вам крест, господин следователь!

Иван Павлович изобразил неумелый молитвенный жест.

– Верю-верю. – Стаев опять заулыбался, похлопал директора по плечу, покачал головой. – Да не убивайтесь вы так! Ежели виноваты, то отвечать будете по закону. А нет – так идите себе, как говорится, на все шесть сторон.

Стаев подмигнул директору и снова превратился в веселого, добродушного дачника.

– Ну, Хрущ! – воскликнул он. – Пошли!

Иван Павлович с натугой улыбнулся сквозь выступившие слезы, утер влажные усы и двинулся за следователем. Они вышли на главную аллею и направились к административному корпусу. Откуда-то дребезжало расстроенное пианино, и хор детских голосов старательно выводил:

По да-а-альним стра-а-анам я-я-я броди-и-ил…

Голоса неприятно покоробили Ивана Павловича. Он остановился, заоглядывался в поисках источника музыки. Стаев тоже замер, наблюдая за директором. Пение постепенно затихло, пианино умолкло. Иван Павлович нахмурился, пожал плечами, и они со следователем продолжили путь.

Через минуту Стаев и Иван Павлович подошли к зданию администрации. Леночка и Варя сидели на скамейке. В стороне стояли Лидия Георгиевна и Юля. Симченко при виде директора выпрямились в ожидании распоряжений. Директор даже не посмотрел на подчиненных. Он старался не отстать от Стаева. А следователь по-мальчишески вспрыгнул на крыльцо, еще стремительней преодолел два лестничных пролета и влетел в кабинет директора. Иван Павлович едва поспевал за своим прытким гостем.

Здесь на столе в пакетах лежали найденные на чердаке предметы: флейта, футляр от нее, обложка безымянной книги, обложка общей тетради, обрывки обгоревших страниц и клочки бумаги. Рядом стоял допотопный коричневый чемодан, в который были сложены вещи Шайгина – книги, аудиокассеты, одежда, пара серых кроссовок. На подоконнике лежало несколько тапочек из игровой.

Следователь устроился за столом, скинул свою дачную панаму и положил атлас на тумбочку. Затем он достал блокнот, папку, разложил перед собой листы бумаги с бланками протоколов, с удовлетворением крякнул и повернул голову к окну. Взгляд его стал задумчивым и отстраненным. Как быстро порой меняется жизнь! За двадцать лет службы пора бы и привыкнуть к таким неожиданностям, да не получается. Каждый раз как снег на голову.

Служебная машина приехала за ним прямо на дачу, куда он отправился на выходные с женой и дочерью. Заметив знакомый «уазик», Стаев набросил на плечо сумку с документами и выбежал за ворота, даже не успев попрощаться с родными, которые ушли гулять к озеру. Бросил соседу: «Передай, пусть к обеду не ждут!» И заскочил в машину.

По дороге опер Сергеев обрисовал ситуацию. Стаев поначалу не поверил – неужели целый отряд? Подумал, ложный вызов, ошибка, шутка. Но когда по прибытии все подтвердилось, Стаев даже поморщился от жжения в груди и схватился за перила крыльца, как если бы у него кружилась голова. Минут пять он сидел на скамье, потирая подбородок и оглядываясь, как человек, попавший в незнакомое место и понятия не имеющий, как он тут очутился.

Все дела похожи друг на друга. Кажется, в Библии сказано: случится то, что уже случалось, будет то, что было. Так в ходе расследования всегда можно выявить общий паттерн и, действуя по аналогии, распутать дело. Но только не в этот раз. Стаев не мог припомнить случаев пропажи такой большой группы детей. И пусть на первый взгляд дело казалось плевым (главный подозреваемый определен, примерное местонахождение отряда известно), что-то не давало покоя Стаеву, словно эта простота была ширмой, скрывающей истинное положение вещей.

Возможно, роль сыграло необычное место преступления. Стаеву еще никогда не приходилось выезжать в детские учреждения. И в этом отношении поездка в «Белочку» стала путешествием в прошлое. С первых же мгновений, как только он прошел через ворота, на следователя накатило волнение, какое испытывает ребенок, входящий в парк аттракционов. Он еще не подозревал, какие развлечения уготовил ему день, но волнение от предвкушения чего-то необычного усиливалось с каждой минутой. Стаев осмотрел места преступления, опросил нескольких очевидцев и, оставив членов своей группы, отправился бродить по аллеям лагеря под предлогом знакомства с топографией. (В конце своего путешествия он и встретил Ивана Павловича.)

Лагерь. Еще тринадцать лет назад он назывался пионерским. Теперь это ДОЛ. Странное буквосочетание. Но хорошо еще, что вообще сохранился. Раньше все лагеря числились на балансе предприятий, а после реставрации капитализма не приносившая доходов статья бюджета вдруг оказалась не нужна учреждениям, которые оказались в жесточайшем кризисе и банкротились одно за другим.

Последний раз Стаев был в лагере больше тридцати лет назад, то есть году этак в семьдесят втором. И было ему в лучшем случае столько же, сколько пропавшим воспитанникам десятого отряда, – около тринадцати. Только тогда все было иначе. Пусть новоявленный капитализм за двенадцать лет не успел сильно отпечататься на облике «Белочки», следов даже позднего «совка» не было заметно нигде. Следователь вдруг оказался в безвременье и подумал, что, если сфотографировать эти унылые корпуса, дорожки, ворота, вряд ли кто сможет точно определить время снимка. Хотя, может быть, это отсутствие маркеров времени и было духом эпохи?

Так чем же отличался пионерский лагерь от постсоветского ДОЛа? Сказать навскидку было сложно. Следователь поднапрягся, но не смог вспомнить ничего конкретного из своего прошлого. Смутные образы выныривали и тотчас пропадали: отряды детей в форменных рубашках и шортах, красные знамена с бахромой, синяя школьная форма, белые фартуки пионерок – вот и все. Неужели память не сохранила больше ничего со времен детства? В разочаровании Стаев пошел по дорожке к главной аллее. Встречи с прошлым не состоялось. Поездка назад во времени оказалась фальшивой.

Возвращаясь, Стаев решил срезать путь, сошел с дорожки на газон и побрел по некошеному лугу, где вперемешку росли и тимофеевка, и борщевик, и гусиная лапка, и сотни других трав. И вот тут совершенно неожиданно его и настигло прошлое! Пройдя несколько шагов, он вдруг остановился, уловив запах – горькое благоухание цветущей полыни, – терпкий до оскомины, до горечи во рту. Аромат сорной травы как будто оказался ключом, открывшим крышку ларца воспоминаний, и потянул за собой целую вереницу почти реальных обонятельных и вкусовых ощущений – приятная сырость общей бревенчатой бани, ядреный запах хозяйственного мыла в больших брусках, дым пионерского костра, пьянящий аромат свежих сосновых поленьев, разваренная соленая перловка с тушенкой, поджаренный над огнем хлеб.

Вслед за запахами и вкусами появились образы: горнист с запрокинутой головой и устремленным в небо сверкающим на солнце золотым раструбом, реющее над ним красное знамя, герб с колосьями и земным шаром, гипсовый бюст Маресьева, потрет Брежнева… И тотчас советскость, которой раньше не наблюдалось в «Белочке», начала буквально лезть из всех щелей.

То тут, то там Стаев замечал осколки империи – артефакты из Атлантиды, – которых не видел раньше. На стене Зеленого корпуса за разросшимся кленом обнаружилась мозаика из кусочков разноцветного камня. Тематика привычная: Ленин с поднятой вверх и в сторону рукой, Гагарин в скафандре, взмывающая ввысь ракета, обнаженный мальчик на красном пегасе, пшеничное поле и комбайны на нем, металлургический завод и рабочие у домны.

Пройдя немного вперед, Стаев попал на заброшенную спортплощадку, где рядом с покореженными и ненужными снарядами стояли старые нежилые корпуса. Дававшие когда-то пристанище детям, теперь они использовались как склад различной рухляди. Прильнув к мутному стеклу, капитан словно заглянул в прошлое. Здесь была советская атрибутика, уложенная в беспорядке прямо на полу, книги на полках с названиями на корешках крупными буквами «СССР», «ПОЛИТЭКОНОМИЯ», «МАРКС», «ЭНГЕЛЬС», старые парты и стулья. За старыми домиками, в кустах дикой смородины, он обнаружил настоящее кладбище – сваленные в беспорядке гипсовые статуи пионеров, горнистов, гимнастов. Побелка сошла с алебастровых тел, материал местами полностью разрушился, обнажая ржавый арматурный скелет, но на лицах вечно молодых ребят по-прежнему сохранялись решимость и отвага. Наконец, в самом отдаленном углу гранитный бюст Ленина уныло зарастал мхом. Ильич укоризненно глянул на следователя, и тот не выдержал, отвернулся.

Стаев выбрался из зарослей на тропинку и остановился. Последний приступ ностальгии вызвал серию смутных образов: Высоцкий с гитарой, взмывающий вверх Мишка с кольцами, кубик Рубика, Мальчиш-Кибальчиш в буденовке и на коне, Данко с собственным сердцем в руке, связанный Орленок на краю утеса. Из воспоминаний его вырвал окрик Ивана Павловича.

«Ну да ладно! – подумал Стаев, вставая и прохаживаясь по кабинету. – Поностальгировал и хватит. Делом надо заниматься. Случай, конечно, беспрецедентный – целый отряд пропал. Вскоре сюда примчатся и городской прокурор, и представитель отдела по делам образования, и куча разного другого народа. Жуки навозные! К их приезду нужно выяснить как можно больше».

Итак… С одной стороны, дело вырисовывалось вроде бы совершенно ясное. Если верить показаниям сотрудников, вожатый ночью отвел детей в лес, где, очевидно, оставил их. Потом вернулся в лагерь, разгромил комнату и уничтожил какую-то книгу и тетрадь. Главный вопрос: где дети? Второстепенные вопросы: зачем увел? почему бросил? для чего разгромил комнату и сжег книгу? Неплохо бы потолковать с самим вожатым. Посмотрим, что найдет собака. Может быть, дети сидят где-нибудь на опушке леса, и тогда все будет очень просто.

Так успокаивал себя Стаев. Однако нехорошее ощущение, возникшее при осмотре мест происшествия, не проходило. Вдруг возникла мысль: как будто раньше встречалось уже похожее дело. Хотя следователь точно помнил: ничего подобного не было, да и не могло быть.

– Не нравится мне поведение директора, – пробормотал Стаев. – Как будто недоговаривает чего-то. Мутный он какой-то.

Совершив круг по кабинету, Стаев сел, достал из папки протоколы, положил перед собой карандаш и ручку. Едва он закончил приготовления к бумажной работе, как в кабинет вошли опер в кожаном пиджаке и майор Ким. За ними топтался обеспокоенный Иван Павлович.

– Шайгина привезли, – сообщил опер.

– Вожатого? – удивился Стаев. – А почему его не госпитализировали? Вы же говорили, он в отрубе был.

Следователь перевел взгляд на Кима.

– Да в диспансере этот цуцик пришел в себя и попросил отвезти его в лагерь, – сквозь зубы пробормотал майор. – А мои долбоежики зачем-то привезли его…

– Хотя бы анализы взяли? – поинтересовался Стаев. – Вот и ладушки!

– Мы его назад отвезем! – Ким шагнул к двери.

– Не стоит, – остановил его Стаев. – К чему? Если парень очнулся, побеседуем с ним.

– Но ведь… – попытался возразить Ким, но Стаев остановил его жестом и обратился к оперу в кожаном пиджаке:

– На этом остановимся. Дайте подозреваемому бумагу и карандаш. Вдруг напишет чистосердечное.

Опер и майор Ким вышли. На лестнице минуты две слышались гулкие голоса. Потом они стихли. Стаев прислушивался какое-то время, после чего приступил к опросу свидетелей. По его распоряжению привели Леночку, Варю, Лидию Георгиевну, Юлю. У всех четверых ладони после снятия отпечатков пальцев были вымазаны копировальной мастикой, которую они оттирали бумажными салфетками. Затем настала очередь вожатых и воспитательницы одиннадцатого отряда. Они не задержались в кабинете надолго. Последним Стаев кликнул Ивана Павловича.

– Вы мне ничего не хотите сказать, гражданин Хрущ? – спросил следователь.

– Н-н-нет. А что такое? – Иван Павлович соединил ладони и зажал их между коленей. – Что-нибудь не так?

Следователь быстро водил ручкой по листу бумаги, оставляя на нем аккуратные строки. Он работал минут пять, потом отложил ручку и сцепил ладони в замок. Голубые глаза снова уперлись директору в переносицу.

– Знаете, я вам честно скажу, – сказал Стаев, улыбаясь немного простоватой улыбкой. – Мне ваше поведение не нравится. И мандраж этих трех цыпочек тоже. – Он указал на дверь. – Вы что-то знаете, но не говорите. Учтите, если вы причастны к этой пропаже, то…

Иван Павлович энергично замотал головой. Лицо его снова раскраснелось, особенно выделялись ставшие багровыми уши. Стаев кивнул и хмыкнул. Затем он поднялся и подошел к зеркалу. Здесь он причесался, одернул рубаху, отряхнул брюки, повернулся одним боком, а потом другим, критически оценивая себя, словно собирался на свидание. Потом он обернулся к Ивану Павловичу и воскликнул таким тоном, будто просил по крайней мере в двадцатый раз:

– Ну что ж, показывайте вашего Шайгина! Посмотрим, что он за зверь такой…

Они вышли на улицу. За ними было увязался майор Ким, но Стаев в довольно резких выражениях дал понять начальнику отделения Комово, что его присутствие в изоляторе нежелательно. Ким надулся, изобразил на широком лице улыбку и пожал плечами. Он выждал, когда следователь и директор удалятся на приличное расстояние, и двинулся за ними следом, стараясь держаться за кустами.

Стаев и Иван Павлович прошли до изолятора. Директор остановился у двери и показал пальцем на окно. Стаев подошел и заглянул внутрь с интересом аквариумиста-любителя, которому предлагают приобрести какой-нибудь редкий экземпляр.

– Жук-щелкун? – сказал следователь, не поворачиваясь. – Или нет… Кордулегастер кольчатый. Не-е-ет! Скорее какой-то шершень.

Стаев потер толстое ухо и стрельнул глазами в директора.

– Кажется, он староват для вожатого. На вид ему лет тридцать. А галстук зачем? Он пионер?

– Да это так… – Иван Павлович потупился и шаркнул ногой.

– Открывайте! – скомандовал Стаев.

Директор достал ключ, отпер замок и приоткрыл дверь, пропуская следователя. Тот шагнул внутрь. Иван Павлович через окошко наблюдал, как Стаев берет стул, располагается за столиком напротив Шайгина. Тот сидел на кушетке, привалившись к стене и вытянув длинные ноги. Глаза его были открыты, но не двигались и смотрели прямо перед собой.

Минуты две следователь и вожатый сидели друг перед другом, как шахматисты перед невидимой доской в ожидании начала партии. Только один не был заинтересован в сражении, а другой медлил с первым ходом. Иван Павлович, сдвинув брови, наблюдал за происходящим. Вот Стаев наклонился, пошевелил разбросанные на столе листы и на миг замер. Он взял один, второй, третий, прищурился и вдруг вскочил как ошпаренный. Дрогнул шаткий столик, загремел отлетевший в сторону стул, поднялись в воздух и беззвучно опустились на стол листы бумаги.

Директор даже вскрикнул, когда Стаев согнул ноги в коленях и двинулся на вожатого, как атакующий боксер. Рука схватила Шайгина за горло, приподняла с кушетки, но тут же отпустила. Вожатый плюхнулся обратно, ударился затылком о стену и снова замер в кукольной позе. Лицо его не изменило выражения, и только губы растянулись в кривой усмешке.

Иван Павлович отпрянул от окна, дрожа всем телом. Широко раскрытыми глазами он наблюдал, как дверь медленно открывается, а из проема по частям появляется следователь Стаев: сначала просунулась голова, потом плечи с руками, далее торс и заплетающиеся ноги, едва переступившие порог. Атлас выскользнул из руки следователя, упал в траву и открылся на цветном развороте.

– Едрить твою в дыхало! – пробормотал Стаев, утирая бледное лицо.

Он тяжело и шумно дышал, как после схватки, глаза его смотрели вниз и вбок, а тело все дрожало. Так он и стоял с минуту, держась рукой о косяк. Иван Павлович перевел взгляд на книгу в траве. На развороте красовалось изображение огромного мотылька с распростертыми крыльями. Рисунок на головогруди напомнил лицо с широко открытым ртом и огромными провалами вместо глаз. «Бражник мертвая голова» – бежала надпись внизу страницы.

Позднее Стаев несколько раз вспоминал сцену в изоляторе. Вожатый Антон Шайгин с самого начала вызвал у капитана отторжение или даже отвращение. А все из-за галстука. Да, в последнее время среди молодежи пошла мода: ребята доставали где-то школьные пиджаки, делали из них жилетки, накалывали на них советские значки, девчонки наряжались на выпускной в фартуки, накручивали пышные банты. Ненависть к атрибутам рухнувшей империи схлынула, и теперь они воспринимались подростками двухтысячных, никогда не жившими в Союзе, как занятная архаика. Почти средневековье.

Стаев относился к такой моде равнодушно, но при виде галстука на шее вожатого почему-то взбеленился. Парень был явно старше нынешних школьников и поэтому выглядел не просто глумливым шутом, а гораздо хуже. Правильное слово не приходило. Его и не было. Слишком нелепо смотрелся на этом длинноволосом босом парне галстук вкупе с джинсами – этакий гибрид американского хиппи и великовозрастного советского пионера восьмидесятых годов. Картина складывалась поистине сюрреалистическая, неприятная, поэтому следователь зашел в изолятор с твердым намерением для начала сорвать с шеи вожатого галстук. Но как только он переступил порог комнаты, все поменялось.

От неожиданности Стаев замер, потому что перед ним сидел самый настоящий пионервожатый. Несмотря на грязную одежду, отсутствие обуви, растрепанные волосы, странную позу, все в этом человеке – от черт лица до красного галстука – выглядело до того идеально пригнанным друг к другу, что создавалось впечатление, будто именно так выглядели бы лидеры пионерии, доживи Союз до наших дней. Снова вспомнились Мальчиш, Данко, Орленок – то ли виденные, то ли пригрезившиеся недавно.

Пережив первый шок, Стаев прошел через комнату и сел за столик. Он еще минуты две изучал вожатого, собрался было заговорить, но тут его ожидало новое потрясение. Он заметил разбросанные по столу листы, на которых было накалякано что-то непонятное. Следователь только глянул рисунки и вдруг вскочил, отбросив стул. С искаженным яростью лицом капитан бросился к вожатому, схватил его пятерней за горло, стиснул, но тотчас разжал пальцы, словно обжегшись. Да, именно таким было ощущение. Словно сунул руку в тлеющие угли.

Даже через двадцать минут после посещения изолятора Стаев то и дело вытирал ладони и мусолил между подушечками пальцев воздух. До сих пор ощущалась гладкость шелка и легкое жжение в ладони, какое бывает после прикосновения к горячему чайнику. И вот что странно: хотелось избавиться от этого жжения, но в то же время испытать его снова.

– Клоун чертов! – выругался следователь.

Стаев еще долго сидел за директорским столом, приходя в себя. Наконец он встал, подошел к окну, где бушевал тусклый июльский день. Поодаль около скамейки стояли Иван Павлович и майор Ким. Директор говорил, указывая большим пальцем за спину, а майор качал головой. Потом Ким хлопнул Ивана Павловича по плечу и пошел к главной аллее. Директор направился к административному корпусу.

«Что за общие дела у этих двоих? – думал Стаев, наблюдая за их передвижениями. – Чем-то они взбаламучены. Ладно, вернемся к делу. Нужно отбросить все посторонние ассоциации и опираться на факты. Подозреваемый есть. Дадим ему время, а потом снова потолкуем. На этот раз как следует. Детей наверняка скоро найдут. Вряд ли этот пионер что-то с ними сделал. Малахольный он для такого дела. А рисунки… Да черт с ними!»

Но одновременно как будто чей-то голос проговаривал мысль, которая пришла в самом начале: случай беспрецедентный, и эта мысль не давала покоя. Стаев старался ее не замечать, как и усиливавшегося ощущения того, что когда-то нечто такое уже происходило с ним. А в голове тем временем выстраивалась рабочая версия, и когда начали подтягиваться люди из опергруппы, она оформилась окончательно.

Первым приковылял эксперт-криминалист с чемоданчиком и фотоаппаратом. Друг за другом ввалились опер в кожаном пиджаке и оба стажера; появился водитель, что-то шепнул на ухо следователю и тут же вышел. Последним пришел майор Ким, уселся на принесенный стул и надулся, как сердитая мышь.

– Ну что ж, приступим, – сказал Стаев, кладя перед собой бланки с протоколами осмотра мест происшествия.

– Значит так, – начал эксперт-криминалист, – повреждений, следов борьбы, беспорядка в палатах не наблюдается. Капель крови, равно как и присутствия посторонних веществ, не обнаружено. Надпись на стене в игровой, судя по всему, выведена гуашью. Пустой пузырек я нашел на окне. Но для полной уверенности нужно делать химический анализ. Скорее всего, это дело рук ребенка. И высота, на которой сделана надпись, и «пальчики» на пузырьке говорят об этом. Далее – игровая. Здесь на полу раскиданы кругами тапочки и найдены многочисленные отпечатки босых детских ног. Они выходят в коридор и ведут к выходу. В корпусе, конечно, сильно потоптались, но все же следы на половицах видны отчетливо. Я все зафиксировал на камеру.

– Отлично! – сказал следователь.

– Осмотрены также комната вожатого и чердак, – продолжил эксперт. – Изъяты личные вещи и книги. На чердаке обнаружена обложка старинной книги, обложка от общей тетради и флейта. Видимо, вожатый уничтожал улики.

– Это уже домыслы. Давайте дальше.

– У дыры в заборе обнаружены следы босых детских ног, – заговорил эксперт. – Я их отлил в гипсе. Следы свежие, оставлены не далее как вчера вечером. Также есть отпечатки подошв. Их рисунок совпадает с рисунком обуви, которую мы нашли в комнате у подозреваемого.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заскочила растрепанная Яна – инспектор по делам несовершеннолетних, недавно игравшая с детьми у Синего корпуса. Стаев кивнул ей и повернулся к оперу в кожаном пиджаке.

– Опрос работников лагеря показал следующее, – как в трубу загудел тот. – После восьми вечера никто не видел ни детей из «десятки», ни самого Шайгина. Курьеры, которые приносили «сонник», утверждают, что отряд в восемь тридцать был в игровой. Они слышали крики и музыку. Многие вожатые утверждают, что на первом этаже Синего корпуса флейта играла и после отбоя.

– Дальше, – скомандовал Стаев.

– Как мы предполагали, дети выбрались за территорию лагеря через дыру в заборе, – продолжал опер. – Собака взяла след. За образец взяли тапочки из игровой. Также захватили кроссовку Шайгина из его комнаты. Следы ведут на север. Похоже, что и вожатый, и дети – по крайней мере, некоторые – направились в лес.

– Хорошо, – сказал следователь, переводя взгляд на Яну.

– Значит так, – начала та, откидывая со лба светлую челку, похожую на два крыла, – последним, кто видел детей из пропавшего отряда, был мальчик Вова. Говорит, что те ушли в игровую сразу после ужина. Сам Вова остался в палате, но почти сразу заснул за чтением книги, поэтому не в курсе того, что было после восьми. Дети из одиннадцатого отряда говорят, что из Синего корпуса после девяти никто не выходил. У двенадцатого и тринадцатого отряда (они размещаются в Зеленом корпусе, сразу напротив Синего) было совместное мероприятие в актовом зале. Это подтверждает и старшая вожатая. Получается, они в принципе не могли ничего видеть.

Девушка завершила рассказ широкой детской улыбкой. Стаев покивал, постукивая ручкой по столу.

– Резюме, – заговорил следователь после короткой паузы. – Итак, вчера вечером сразу после ужина вожатый Антон Шайгин провел с отрядом некое мероприятие. Предположительно, играл на флейте. Утром детей в корпусе не оказалось. Известно, что в своей комнате вожатый не ночевал, а пришел только на рассвете. Он устроил погром, залез на чердак и там сжег какую-то книгу и какую-то тетрадь, после чего впал в состояние прострации. Какие будут версии, господа хорошие?

– Разрешите я попробую, – поднял руку стажер Максим.

Стаев кивнул. Молодой человек проглотил ранетку, откашлялся и начал.

– Значит, так. У меня три версии. Первая. – Он отогнул большой палец на правой руке. – Дети сбежали по собственному почину. Шайгин, обнаружив пропажу, запаниковал и бросился в лес разыскивать отряд. Проплутав всю ночь, он никого не нашел, из-за чего и расстроился. Вернувшись в лагерь на взводе, он устроил погром в комнате…

– А потом развел костерок из книг, надышался дымком и вырубился, – закончил Валерий.

– В принципе, и такое возможно, – согласился Максим.

Валерий буркнул презрительное «Ну ты даешь!» и отвернулся. Стаев улыбнулся еще шире и покачал головой. Майор Ким фыркнул. Яна прыснула в ладошку.

– Вторая, – продолжил стажер Максим, выдвигая указательный палец. – Лично мне она кажется самой правдоподобной. Шайгин отправился с отрядом в поход, намереваясь вернуться до подъема, но в лесу приключилось какое-то несчастье. Например, дети завязли в болоте, упали в реку, их завалил оползень. Вожатый запаниковал, бросился в лагерь за помощью, но понял, что уже ничего не сделать, и… Дальше по первому варианту.

– Отлично! – приободрил его Стаев.

– Третье, – заговорил Максим и вытянул средний палец. – Эта версия выглядит наименее вероятной. Шайгин действительно похитил отряд. В таком случае ему не обойтись без помощников. В одну легковушку тридцать ребят не поместятся. Потребуется автобус, фура или несколько машин. Значит, помощников двое или больше. Преступники увезли детей, а вожатого бросили. Он и расстроился.

– Молодец, Максимка! – похвалил Стаев. – Выдумывать ты горазд, стажер-плодожор. У кого-нибудь есть добавления, комментарии?

Выслушав молчание коллег, Стаев положил ручку и сцепил руки в замок.

– Эх вы, муравьи-трудяги! – сказал он, переводя взгляд с одного на другого. – За старания ценю. Да только все гипотезы – барахло. При расследовании нужно отталкиваться от фактов, а не просто строить теории на пустом месте. Понимаете? Вы же осматривали место происшествия. Что заметили?

Максим поднял руки. Валерий ухмыльнулся. Майор Ким заерзал на диванчике. Опер в кожаном пиджаке и Яна ждали продолжения.

– Если бы дети действительно планировали побег, то не пошли бы ночью в лес в одном нижнем белье, да еще без обуви. Не стоит недооценивать ребятишек. В двенадцать лет они нормально соображают. И подготовиться смогли бы в случае необходимости! – заметил Стаев.

Остальные покивали.

– То же могу сказать и про вторую версию, – продолжил следователь. – Какой дурак поведет детей в лес без верхней одежды? Без экипировки, без фонариков, без воды и так далее. Зачем? Чтобы завязнуть в буераках? Это уже какой-то необыкновенный экстремал получается или полный отморозок. А ведь Шайгин не такой! Верно?

– Скорее всего, нет, – поспешно согласился стажер Валерий.

Стаев покосился на него и продолжил:

– Наконец, если бы вожатый решил похитить отряд с подельниками, то проще было бы вывести их днем под предлогом какого-нибудь официального мероприятия. А тут – ночью, босые, в неглиже. Отсюда вывод: уход детей был спонтанным, незапланированным!

– Очень даже может быть, – покивал Максим.

– Итак, – начал Стаев, – нам известно, что 8:30 дети точно находились в игровой. Это мы можем утверждать, основываясь на показаниях гонцов из кухни. Дальше… Что мы увидели в Синем корпусе? Лично мне бросилось в глаза одно обстоятельство: идеальное состояние спальни и беспорядок в игровой. В палатах все кровати заправлены, уличная одежда аккуратно сложена на стульях, обувь у изножья. Красота! Даже покрывала не смяты. А в игровой просто кавардак какой-то. Вы только представьте себе… Вечер. Отряд только что вернулся с ужина. Дети переоделись в домашнее и отправляются в игровую на некое мероприятие…

Стаев поднял руки, как дирижер, готовящийся начать концерт. Все слушали его с большим вниманием.

– Шайгин приоделся – брюки, рубашечка, галстучек – весь такой нарядный. И вот он встает с флейтой у стены, детишки рассаживаются на стульях. Начинается представление…

Стаев плавно замахал руками туда-сюда, дирижируя невидимым оркестром.

– Вроде все как всегда. Та же игровая, тот же состав, но… обращаю внимание вот на что. – Стаев взял протокол и прочитал: – «Тапочки раскиданы по полу в виде неправильных кругов. Имеются также многочисленные следы босых ног». Так, Иван Аркадьич?

Эксперт закивал.

– И что? – спросил Максим, снова принимаясь за ранетки. – Они, выходит, босиком по игровой бегали? А тапочки для чего разложили?

Стаев помотал головой.

– Они танцевали под музыку, двигаясь по кругу. Веселились как сумасшедшие. И так увлеклись, что скинули тапки, чтобы было удобно, и продолжили плясать босиком.

– Толково, – похвалил эксперт.

– Да-да! Но вот дальнейшее для меня загадка. Вожатый играет, дети танцуют. Всем весело. Но в какой-то момент дети вдруг бросаются вон из игровой и бегут по коридору к выходу из корпуса.

– Но почему? – не выдержала Яна, сверкая большими глазами.

– Вот то-то и оно, моя дорогая Янка-белянка! – проговорил Стаев. – Концерт был прерван неким непредвиденным событием. Я сначала подумал, что дети испугались чего-то. Но если бы им угрожала опасность, допустим, в игровую ворвался дикий зверь, в окно заглянул маньяк с топором, прилетел инопланетный монстр, то… В этом случае они просто выбежали бы из корпуса, громко крича, привлекая к себе внимание и зовя на помощь. Логично? Так ведь нет! Они выходят тихо, незаметно, тайком. Они не хотят, чтобы их видели. При этом можно уверенно сказать, что они невероятно торопились. Потому что не стали даже обувь надевать, не говоря уже о верхней одежде. Пошли босиком, как индейцы. Значит, не бежали от чего-то, не спасались, а стремились куда-то. За пределы лагеря! Но для чего?

Все опять помолчали.

– Единственная возможность выбраться за ограду – через заветную дыру в заборе, – продолжил Стаев. – А до нее далеко. Она на другом конце лагеря. Синий корпус находится на виду. Кустов нет. Спрятаться негде. Выход один: идти в открытую.

– Интересная теория, – покивал Максим.

– И вот еще что, – продолжал Стаев. – Я почти уверен, что дети оказались за территорией еще до отбоя. Примерно между девятью и десятью часами. Хоть вожатые и воспитательница одиннадцатого отряда клянутся, что до десяти из корпуса никто не выходил, а ночью будто бы тоже играла флейта, я бы не стал доверять их показаниям. Может быть, им почудилось. Вдруг они просто перепутали дни. Вожатый ведь концертировал почти каждый вечер. Так что немудрено спутать среду с воскресеньем, а понедельник – с пятницей.

– Но почему все-таки до отбоя? – поинтересовался Валерий.

– После десяти часов праздношатающийся по лагерю ребенок привлечет внимание любого взрослого. Его обязательно остановят, поинтересуются, куда он идет. Тем более если он не в уличной одежде и босиком. А тут целый отряд! Но если выходить в час, когда светло, когда на аллеях полно людей, да еще и поодиночке, то не возникнет никаких проблем. Понимаете? Они уходили по очереди, друг за другом. В крайнем случае небольшими группами. У них даже могли быть какие-нибудь наряды. Кстати, накануне Дня Нептуна какие-нибудь лохмотья пришлись бы как раз. На них не обратили внимания. Просто подумали, что детки готовятся к представлению. Встретились же они за забором или в лесу в условленном месте.

Следователь победоносно сжал кулаки.

– А как насчет надписи на стене? – напомнила Яна.

– Ах да! – воскликнул следователь и прикусил губу с досады. – Чуть не забыл. Интересно, имеет ли она отношение к исчезновению? Как она вообще переводится?

– И мой сурок со мною, – сказала Яна.

– Какой еще сурок? – Стаев нахмурился.

– Песня такая! – воскликнула девушка. – Бетховен сочинил. На стихи Гёте.

– Он же немцем был.

– Они оба немцы, – снова рассмеялась Яна. – Но песня-то исполняется от лица бродячего французского музыканта. Поэтому припев на французском. А остальное на немецком. Просто я ходила в языковой лицей и окончила музыкалку.

Яна откашлялась и запела чистым голосом:

– Молодец, Белянка! – похвалил ее следователь, когда затихли восторги. – Хорошо работаешь! Где-то я эту песенку слышал… Теперь перейдем к вещдокам…

Стаев взял два прозрачных пакета. В одном была обложка какой-то книги с тиснением и металлическими элементами, в другом – несколько обгоревших листов и обложка общей тетради. Рядом лежала серебристая флейта, заляпанная комками высохшей желтой грязи, и футляр от нее.

– Все, что нашли на чердаке, – пояснил эксперт. – Остальное – пепел. Но текст на листах разобрать можно.

– Книга и тетрадь, – сказал Стаев, просматривая находки. – Сегодня утром сразу по возвращении вожатый уничтожил и то и другое. Почему это было так важно? Может, он вел дневник? А старинная книга? Сборник заклинаний по вызову нечистой силы? Сатанинская библия? Руководство по уводу детей?

– Уж во всяком случае не книга о вкусной и здоровой пище, – буркнул опер в кожаном пиджаке.

Все засмеялись. Стаев покачал головой и взял третий пакетик. Там лежала половинка листа бумаги с одной фразой, выписанной тонкими буквами с вензелями:

– Нашли в комнате у Шайгина, – сказал опер в кожаном пиджаке.

– Интересно, кто автор? – зарассуждал вслух Стаев. – Девушка? Подруга? Несчастная влюбленная? Покажите записку воспитателям, вожатым. Вдруг кто опознает почерк. Если у вожатого была дама сердца, она могла знать о его планах. Или даже помогать ему. Вполне возможно, что действовал он не в одиночку. Возможно, именно этот человек прибежал в игровую и сказал что-то такое, что заставило детей ломануться наружу. М?

Стаев взял лист бумаги, какое-то время водил карандашом, а потом показал лист коллегам.

Листок пошел по рукам.

– Нужно попробовать выявить потенциального подельника вожатого. В числе основных кандидатов – работники лагеря. Я бы в первую очередь пробил Георгиевну, хоть ее и не было вчера вечером. Потом эту гламурную златоглазку – напарницу Шайгина. Далее – вожатых и воспитательницу одиннадцатого отряда. Курьеров проверьте, которые «сонник» приносили. Про Леночку и эту вялую девицу, которая все время жует «Кукурузку», тоже не стоит забывать. Директором я займусь сам.

Когда все уже были готовы разойтись, их остановил голос опера Сергеева.

– Чуть не забыл, – сказал он. – Вот…

Он достал из кармана большой бумажный конверт и положил его на стол. Конверт был старый, пожелтевший от времени, порядком измятый. На лицевой стороне красивыми буквами с вензелями было выведено «Für meinen Sohn». Стаев осторожно взял конверт за уголки и вытряхнул пожелтевший от времени лист бумаги, сложенный вчетверо. Лист был исписан с обеих сторон мелким почерком латинскими буквами.

– Твой выход, Белянка! – сказал Стаев, пододвигая лист к девушке.

Яна склонилась над бумагой, наморщила лобик и поизучала витиеватые буквы. Через минуту она выпрямилась и развела руками.

– К сожалению, моих знаний немецкого тут недостаточно, – сказала Яна. – Даже приблизительно не могу сказать, о чем идет речь. Могу только сообщить, что это письмо от отца. Так написано на конверте. Дата – февраль девяностого года.

– Давненько письмишко накалякано, – заметил Стаев. – И зачем надо было его с собой в лагерь тащить? Видать, был резон. Нужен перевод.

– Я знаю нормальное бюро переводов, – заявил Валерий. – В центре. Около моего дома.

– Вот и отлично! – кивнул Стаев. – Сначала Иван Аркадьич поколдует над ним, а потом – ноги в руки, и пошел. Понял? Когда управишься?

– Не знаю, сколько времени понадобится на перевод, – пожал плечами Валерий. – Думаю, часа за два обернусь.

Стажер положил письмо в целлофановый пакет и выскочил за дверь. Остальные тоже принялись расходиться. Ким остановился на пороге, глянул на Стаева, как будто желая что-то сказать, но так ничего и не сказал. На своем месте осталась только Яна. Следователь повернулся к ней и поднял брови.

– Знаете, – начала девушка, – при осмотре палат я заметила одну странность: книги на тумбочках детей. Обычно в таком возрасте двенадцатилетние мальчишки читают фантастику, комиксы, что-нибудь про войну. Девчонки – про любовь там. А тут…

Яна повернулась и взяла с подоконника стопку книг, прихваченных из палат.

– Кант, Ницше, «Экономикс» Маршалла, учебник высшей математики для вузов, геометрия Лобачевского, Беккет. – Стаев просмотрел обложки и поднял голову. – Да, я тоже на это обратил внимание. Думаешь, это важно?

– По крайней мере, это очень странно. Дети в таком возрасте не понимают в таких вещах ну ни капельки. Не могут же быть все такими развитыми не по годам.

– Не могут, – согласился Стаев. – Ты права, стоит над этим подумать. Ну а теперь ступай!

Когда Яна вышла, Стаев же велел привести к нему директора лагеря. В ожидании следователь устроился за столом и, вытащив лупу, принялся изучать обгоревшие обрывки бумаги, найденные на чердаке. Этим он занимался около получаса.

Поработав, Стаев снова подошел к окну. В десяти метрах от входа в административный корпус стояли Иван Павлович с Леночкой, Варей, Лидией Георгиевной и Юлей. Собравшись в кружок, они о чем-то говорили. Симченко-старший прислушивался. Симченко-младший курил поодаль. Через минуту к разговаривавшим подошел майор Ким, что-то сказал, но тут же отошел. Собравшиеся еще постояли и разошлись.

– Интересно, – пробормотал Стаев.

Через несколько минут бледный и понурый Иван Павлович встал на пороге своего же кабинета, не решаясь пройти дальше. Следователь встретил директора с преувеличенным радушием.

– Мне нужна карта Комовского бора, – сказал ему Стаев. – Также прошу предоставить досье на вожатого, личные дела детей из «десятки» с контактами родителей и перечень всех работников лагеря. Сегодня же у вас день визитов? Пусть Леночка идет к воротам и встречает гостей. Нужно зарегистрировать всех пришедших и проводить их в кинотеатр. Там и устроим собрание. А вы пока подумайте, что скажете родителям.

Лидия Георгиевна Ахметова, воспитательница десятого отряда (38 лет):

«Антон – весьма своеобразный молодой человек. Мне с ним сложно. Да, я понимаю: парень с уникальными способностями, педагог от природы, герой местного разлива. Но в этой бочке меда есть такая огромная ложка дегтя… Дело в том, что у него на все свой взгляд, свое мнение, которое он готов отстаивать до конца. Поначалу у нас вообще не сложились отношения, но со временем нам удалось найти общий язык. Мы договорились, что он будет согласовывать все мероприятия со мной. Я излагаю ему свое мнение, и он даже иногда прислушивается. К тому же Антон взял на себя почти всю бумажную работу.

С детьми он работать любит. Посвящает им все время, занимает их, как может: ходит на вылазки в лес, устраивает конкурсы или играет на флейте. Инструментом он, конечно, владеет великолепно. Удивляюсь только, зачем он выбрал педагогическую стезю. По-моему, его призвание – музыка. В его игре есть что-то еще, кроме виртуозности. Он будто знает что-то такое о музыке, что неведомо другим.

Ума не приложу, куда он мог увести отряд. Не думаю, что он сделал с детьми что-то плохое».

Вова Залевских, воспитанник десятого отряда (11 лет):

«Антон классный. Он был моим репетитором и целый год со мной занимался. Благодаря ему я подтянул физику и математику. И вообще по всем предметам оценки стали лучше. Я чуть ли не круглым отличником сделался. Просто не хотел высовываться. Ну, чтоб по разным олимпиадам меня не таскали. Не люблю я это. Мне бы лучше сидеть дома и книжку читать.

А куда все ушли, я не знаю. Может быть, просто в лесу заблудились. Думаю, нужно поискать у Иванчайки. Мы туда ходили всем отрядом неделю назад. Загадалки прятали. Это нас Антон научил. Это когда пишешь на листочке свое самое заветное желание, кладешь его в яйцо от «Киндер-сюрприза» и закапываешь. А на следующий год приходишь и сравниваешь с тем, что на самом деле произошло за прошедшее время. Сбылось – не сбылось. Мы договорились всем отрядом снова в этот же лагерь поехать на следующий год. И чтобы Антон у нас вожатым был».

В «Белочке» закончился тихий час. В столовой накрывали столы к полднику. Снова по системе внутреннего вещания включили музыку, но радости от этого не прибавилось. Все воспитанники от мала до велика знали, что прошлой ночью из Синего корпуса пропал десятый отряд, что вожатый Антон Шайгин находится в бессознательном состоянии и что на поиски детей в Комовский бор отправились милиционеры с собаками. Приближался час Х, которого так боялся Иван Павлович, и едва следователь Стаев в немного своеобразной манере завершил первый этап необходимых оперативно-следственных мероприятий, в лагерь начали прибывать родители.

Обычно папы и мамы встречались со своими чадами на полянке за оградой, где на специальной площадке имелись скамейки с «грибками», столики и прочие удобства. Именно сюда потянулись вереницами воспитанники, где их уже ожидали мамы и папы с пакетами и сумками. Охране были даны указания направлять родственников детей десятого отряда в кинотеатр, где их встречала старшая вожатая с искусственной улыбкой на лице. Леночка с амбарной книгой в руках регистрировала пришедших, препровождала их в зал и просила немного подождать. Варя прохаживалась по крыльцу, жевала кукурузные шарики и зевала после обеда. Симченко, занявшие позицию у входа, выполняли обязанности охраны. Родители, прекрасно знавшие правила распорядка «Белочки», отнеслись к странному нововведению подозрительно. Они ворчали, возмущались, задавали вопросы, но, не получая ответов, проходили в прохладное сумрачное помещение, наполненное запахами рассохшегося дерева, старого поролона и поеденных молью портьер.

Пока шел сбор ничего не подозревавших пап и мам, следователь Стаев связался с кинологами по рации из машины. После краткого разговора он вернулся в кабинет директора, который он превратил в свой оперативный штаб. Первым делом следователь изучил документы Антона Шайгина – автобиографию, трудовую книжку, копию диплома.

– Безупречно! – воскликнул Стаев. – Прямо образцовый гражданин! Музучилище, университет, грамоты, награды… О как! Работает учителем в школе № 123 и гимназии № 45. Проживает с матерью Анастасией Юльевной Шайгиной по адресу… Отец, Герман Генрихович Штольц, умер в феврале девяностого года. Ага, телефон!

Стаев набрал домашний номер Шайгина, долго слушал длинные гудки, но ответа не дождался. Тогда следователь переключился на воспитанников десятого отряда. Он пролистал личные дела детей, пробегая по сухим характеристикам, останавливаясь на фотографиях и внимательно читая фамилии, словно надеясь найти в них ключ к разгадке.

– Любопытно, – пробормотал он. – Почти все дети из десятого отряда числятся либо в сто двадцать третьей школе, либо в сорок пятой гимназии. Именно в этих двух заведениях Шайгин устроен учителем. Выходит, они были знакомы с ним раньше? Возможно, он даже преподавал у них.

Стаев сделал пометку в блокноте, вышел на улицу и направился к кинотеатру. По дороге он встретил Кима. Майор сидел на лавочке рядом с каким-то мальчиком в круглых очках. Ким улыбался и что-то говорил маленькому собеседнику, который был необычно мрачен, как будто расстроен. При виде Стаева майор вскочил.

– Вот, опрашиваю свидетелей, – заоправдывался он.

– Для работы с детьми у нас есть инспектор по делам несовершеннолетних, – ответил Стаев. – А вы лучше взрослыми займитесь. Направьте свою энергию в нужное русло.

Ким потупился и ничего не ответил. Стаев продолжил путь, размышляя по дороге. При всей хаотичности поступков «пионера» в его действиях прослеживалась определенная логика. Сожженная книга, уничтоженная тетрадь, разбитый магнитофон, беспорядок в комнате. Вожатый в самом деле ликвидировал улики? Или у него просто был нервный срыв? Слава богу, хоть письмо сохранилось. Очевидно, оно имело ценность, если Шайгин захватил его в лагерь. Интересно, что такого написал отец сыну тринадцать лет назад? По документам он умер как раз в девяностом. В феврале! Выходит, предсмертное письмо. А записка? Вероятно, от близкой подруги? Соответственно, нужно искать ее. Она может что-то знать о вчерашнем происшествии.

Добравшись до кинотеатра, Стаев миновал кордон из хмурых Симченко, подмигнул сонной Варе, приободрил Леночку и шагнул за порог массивной двери. Следователь вошел в зал, когда там уже сидели человек двадцать. Стояла непривычная для такого скопления людей тишина. Здесь не разговаривали, не смеялись, вроде даже не дышали и почти не двигались. Лишь изредка по рядам пробегал шепоток, бухал низкий кашель курильщика или вырывалось из-под кресла неосторожное шарканье. Родители поглядывали на сумки и пакеты с принесенными лакомствами, еще не догадываясь, что фрукты и сладости не пригодятся их чадам.

Собравшиеся сидели тихо и таращились в незанавешенный экран, как будто смотрели невидимый фильм. Гнетущая атмосфера, тишина и полумрак в зале так ошарашивали новоприбывших, что они тотчас замолкали, едва переступив порог. Они послушно диктовали Леночке имя, фамилию и проходили в зал. Опустившись в кресло, они присоединялись к общему молчанию и прилипали взглядом к пустому экрану.

Публика подобралась разношерстная. Люди группировались, интуитивно чуя себе подобных, и опытный следователь с первого взгляда определял их принадлежность к социальной страте.

Два пересекающихся прохода разделяли зал на четыре сектора. В первом, слева от центральной дорожки, у самой сцены, собрались типичные представители рабочего класса. Об их статусе говорили и одежда, и меланхолично-мрачные лица, и манера держаться. Стаев заметил у одного бейсболку с надписью ООО «Прибор», у другого – спецботинки с логотипом завода, у третьего – спецовку.

Впереди всех, у сцены, расположился коренастый загорелый мужчина с рубцом от давнего ожога на щеке. В его повадках, во взгляде и манере держать себя угадывался лидер. Сидел он прямо, чуть развернувшись, разведя локти и колени, как бы стремясь занять побольше пространства, будто одного места ему не хватало. Весь он состоял из упругой стали. Даже волевое лицо, словно выточенное на станке, нисколько не портил ожог. То и дело мужчина сжимал губы, смотрел ровно и прямо, а говорил кратко, однозначно и по делу, если к нему обращались. Положив на ручки кресла красные мозолистые руки, похожие на крабьи клешни, он то и дело оглядывался на сидевших позади него людей – мускулистых рослых мужчин и немолодых, потерявших всякий лоск женщин.

Вторая группа состояла из пролетариев умственного труда – работников сферы ИТР. Их было гораздо меньше. Среди них выделялся, сверкая белоснежными кудрями, мужчина (несмотря на жару, он был в вязаной кофте и фланелевых брюках) с хрестоматийной «профессорской» бородкой. Рядом ерзала его супруга – женщина с прической каре в вельветке и джинсах.

Следователь покачал головой и переместил фокус своего внимания в другую половину зала. По правую сторону от прохода в первом секторе у сцены размещались представители совершенно иной социальной группы.

В крайнем кресле в десятом ряду скрючился некто сухой, жилистый, с изборожденным морщинами лицом и пальцами, обильно украшенными наколками в виде перстней. Едва Стаев вошел в зал, как татуированный стрельнул в следователя неприятными цепкими глазами и, растянув губы, сверкнул золотой фиксой. Прямо на перекрестке проходов стоял здоровый, стриженный под расческу «браток» в белой майке. Проследив за направлением его взгляда, Стаев хмыкнул. У самой стены около входа на мягких новых креслах расположилась ухоженная женщина в деловом костюме и с волосами, собранными в ракушку. Она энергично стучала пальцами по клавишам ноутбука, поглядывая в лежавший рядом блокнот.

С другой стороны от входа длинноволосая девушка лет девятнадцати играла в «Тетрис», а поодаль молодой человек в зеленых слаксах и клетчатом пиджаке слушал плеер через наушники.

«И дети этих людей читают такие умные книжки! – усмехнулся Стаев. – Нонсенс просто!»

С полчаса стояла необычайная тишина. Новые люди входили, садились и затихали, присоединяясь к общему молчанию и утыкаясь взглядами в пустой экран. Но вот в дверях возникла женщина в темном, как сажа, одеянии с белым шелковым платком на голове и в солнечных очках. Шлейф кружевной черной юбки со сборками почти доставал до пола, а каблуки выбивали уверенную дробь о разбитый паркет. Браслеты, серьги, ожерелье, все из серебристого металла, тускло сверкали в люминесцентных сумерках. Едва она вошла, как от черноты ее одеяний и от глубокого взгляда в зале стало еще темнее, как после захода солнца.

«Траурница!» – тотчас окрестил ее Стаев.

– Здравствуйте! – улыбнулась Леночка. – Как вас зовут?

– А вы, простите, кто сами? – поинтересовалась женщина, снимая солнечные очки свободной рукой. Браслеты тихо звякнули, скользнув вниз.

В глазах ее жила полярная ночь, а в голосе прятался едва уловимый акцент, будто вносимый специально, чтобы подчеркнуть иное происхождение.

Леночка представилась.

– Есть ли кто еще из администрации?

– Пока нет…

– Будьте добры, позовите, пожалуйста, директора, – попросила женщина, и на бледном лице ярче проступили глаза цвета холодной мглы.

Леночка переступила с ноги на ногу, сделала ныряющее движение головой.

– Он сейчас…

– Занят? – Аккуратные темные брови женщины изогнулись. – Ну конечно! Иначе и быть не может. Прошу вас, приведите его.

– Я… я не могу… Мне дано задание…

Леночка зарделась, как от жары, лицо ее заблестело.

– Девушка, меня не интересуют выданные вам задания, – проговорила дама ровно, но с нажимом. – Я хочу видеть директора лагеря. Немедленно!

Голос женщины в черном повысился лишь чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы расшевелить остальных. Бухнул кашлем мужчина с обожженной щекой, захныкал грудной ребенок на руках у недавно вошедшей мамы – и тотчас же весь зал проснулся, загомонил.

– Слышь, ты… – «Браток» вразвалку приблизился к старшей вожатой, крутнул два раза четки на пальце. – Не, по натуре. Она пральна грит. Долго нам тут зависать, а?

– Да ладно вам, молодой человек. Не связывайтесь вы с ними, – махнула рукой женщина в синем халате. – Сказали ждать – значит, нужно подождать. Все будет, и не раз. Но потом.

– Эк ты сказанула, – включился в разговор усач, у которого не хватало двух пальцев на левой руке. – Потом! Когда потом-то? У меня рыбалка накрывается медным тазом…

– Ой, да ну вас, дядечка, – возмутилась полная женщина в цветастом платье. – Нашелся страдалец. У меня вот мать больная дома осталася.

– Мощет, слущилось шево? – прошепелявила старушка в красной шляпке.

– Тю, да шо могет случиться-то? – возразил лысый громила в джинсовом костюме.

– Ой, можно потише, ради бога! – морщась и не отрываясь от экрана ноутбука, шипела бизнес-леди.

– Ёксель-моксель! Хорош галдеть! Задрали вконец, лагерщики дрянные…

Женщина в черном все жгла старшую вожатую мглой антрацитовых глаз. Она вдруг приблизилась к Леночке и выдохнула ей в лицо какое-то слово. Старшая вожатая отшатнулась, чуть не выронив амбарную книгу, а в следующую же секунду испуганной мухой вылетела из зала, теряя по пути остатки фальшивого самообладания. Варя и оба Симченко проводили Леночку изумленными взглядами.

Иван Павлович стоял за приоткрытой дверью служебного выхода и через щель наблюдал за происходящим в зале. Он уже проглотил несколько таблеток успокоительного и был морально готов к выполнению самой неприятной миссии за всю свою педагогическую карьеру. Сделав три глубоких вдоха, он выбрался из своего убежища и вкатился в зал кинотеатра, неестественно улыбаясь.

Стараясь не смотреть по сторонам, Иван Павлович прошел к сцене и развернулся. Улыбка сама сошла с его лица. Наступила нехорошая тишина. Молодой человек в клетчатом пиджаке вытащил наушник из одного уха, девушка с «Тетрисом» оторвалась от игры, а бизнес-леди прекратила печатать. Остальные давно смотрели на директора.

– Дорогие родители, – начал Иван Павлович. – Как вы понимаете, мы не просто так собрали вас в этом зале. К сожалению, у нас не было другого выхода. Хочу сообщить, что десятый отряд, в котором числятся ваши дети…

Стаев вместе со всеми слушал директора «Белочки». Следователь то уважительно хмыкал, то морщился, то усмехался. За свое выступление Иван Павлович заслужил, по крайней мере, аплодисментов, но никто из собравшихся не спешил выражать ему признательность.

– …Уже ведутся поиски, – говорил Иван Павлович. – Привлечены все нужные службы. Мы надеемся, что к концу дня дети будут найдены. Ну вот…

Иван Павлович еще раз повторил свою любимую фразу и развел руками, давая понять, что закончил свое выступление. Родители с минуту молчали. Они переглядывались, пожимали плечами, но понемногу выходили из оцепенения.

– Че за порожняк гонишь?! – выкрикнул мужчина с обожженной щекой, оглядываясь на соседей. – Я не поэл!

– Простите, уважаемый, я не расслышал… Вы сказали «пропали»? – переспросил седовласый «профессор».

– Во дает Серега! – с расстановкой проговорил «зэк». – Так и знал, что че-нить отчебучит. Да ниче ему не будет. Погуляет и вернется.

– А я тут гостинцы принещла внущке, – шамкала старушка в красной шляпке. – Куда их таперища?

– Стойте! – вскочил костистый очкарик с портфелем. – Это, наверное, какая-то шутка!

– Не, в натуре! Я че-то не вкурил. – «Браток» хрустнул шеей и двинулся к сцене. – Ты че такое гонишь, а? Ты ваще рамсы попутал, что ли, а?

– Зачем так говоришь? Плохие слова говоришь! Отдавай мой ребенок! – взорвался старик-азиат в тюбетейке.

Родители все распалялись. Бедный Иван Павлович дрожал под градом выкриков. Он не знал, куда деть свои руки, поэтому то убирал их за спину, то пытался засунуть в карманы, то безвольно опускал. Он обмяк телом и теперь совсем не был похож на грозного июньского хруща, а больше напоминал желеобразную полупрозрачную медузу.

Зал гомонил все громче. Сохраняли спокойствие только двое: женщина в черном и недавно вошедший парень с пронзительными глазами и тонкими усиками, который наблюдал за происходящим с внимательностью игрока в покер, следящего за сдачей карт.

Стаев выждал еще минуту и решил вмешаться. Он широкими шагами прошел к сцене и встал рядом с директором. И тут со стороны входа раздалось мерное и тяжелое бум-бум-бум – как если бы колотили чугунным молотом по дереву. Гомон в зале затих, и головы присутствующих повернулись на звук.

По проходу шел большой человек. Его одеяние – аляповатая красная рубаха-гавайка, белые слаксы и сандалии – выглядело настолько нелепо, что сразу было видно: человек больше привык к форменной одежде, чем к пляжной. Он шел, переваливаясь и топая по паркету так, что из-под деревянных плашек вылетала пыль. Одной рукой гигант прижимал к уху сотовый телефон, а в другой держал черную борсетку. Пройдя к сцене, мужчина остановился напротив директора «Белочки», спрятал мобильник в карман брюк и зыркнул недобрым взглядом из-под бровей.

– Здравия желаю, Олег Иванович! – козырнул Стаев.

Гигант в гавайке усмехнулся.

– Молодец! Узнаешь коллег. Ну, что тут такое?

Стаев вкратце изложил ситуацию. Директор изредка вставлял ненужные фразы. Он беспомощно улыбался и заглядывал в лицо гиганту.

– Я предупреждаю, – прорычал человек в гавайке, выслушав Стаева, – если с моим сыном что-то случится…

Гигант глянул на сжавшегося директора, на невозмутимого следователя и повернулся к залу. Его тяжелый взгляд перемещался слева направо, останавливаясь на некоторых лицах.

– Полковник МВД Олег Раскабойников, – представился гигант. – Начальник управления внутренних дел по городу Бельску.

– Здорово, начальник! – гаркнул татуированный «зэк», сверкнув фиксой.

Переждав возгласы родителей, полковник заговорил:

– Как вы знаете, в лагере случилось ЧП. Пропал целый отряд. Тридцать человек. И в нем находились ваши дети. В том числе и мой сын. – Полковник проглотил комок. – Этот невероятный и вопиющий инцидент будет расследован. Я вам обещаю, что будут выяснены все обстоятельства произошедшего. Виновные будут наказаны.

– Ну спасибо! – крикнули из сектора работяг. – Успокоил!

Полковник, игнорируя колкости, продолжал:

– Кроме того, я буду лично следить за ходом поисков и привлеку все возможные ресурсы. У меня большие полномочия. Обещаю, что мы найдем всех до единого. Чего бы это ни стоило!

Зал притих. Родители снова переглянулись. Раскабойников повернулся к директору:

– Сможете разместить родителей?

Лицо Ивана Павловича будто стекло вниз.

– Да как же так? Это же административное правонарушение, – залепетал директор «Белочки». – А если этот татуированный туберкулезом болеет? А если у его подружки сифилис? Они же всех детей перезаражают!

– Так, хватит! – оборвал полковник, рубанув ребром ладони воздух. – Вам, между прочим, уголовка светит. Вы это понимаете? Как вас там…

– Иван Павлович, – подсказал Стаев.

– Вот-вот. А от сифилиса и туберкулеза сегодня успешно лечат. Так что… Прошу подобрать места для временного размещения людей. Вы меня поняли?

– Угу, – пробормотал Иван Павлович, опуская голову.

– Вот и прекрасно. Пойдем, Стаев, потолкуем.

Следователь и начальник ГУВД Бельска вышли из зала, оставив директора лагеря наедине с возмущенными родителями.

После краткого разговора Стаев и начальник Раскабойников выбрались на крыльцо кинотеатра. Вдвоем они смотрелись карикатурно (первый – в дачном наряде, второй – в пляжном) и совершенно не походили на силовиков. Скорее в них можно было заподозрить эксцентричную парочку друзей на отдыхе.

– В Египет завтра собирались, – объяснил полковник. – В кои-то веки выкроил отпуск, накупил всякой дряни, а тут на тебе…

Ленка, Варя, оба Симченко и директор стояли тут же, на крыльце. Они глядели на представителей власти, ожидая дальнейших распоряжений и поглядывая на толпу. На пятачке у входа в кинотеатр было многолюдно.

Родители вывалили на улицу. В правом углу площадки, у пыльных кустов отцветшей сирени, со скучающим видом курили «зэк», «браток» и женщина с волосами, похожими на китайскую вермишель.

Слева от крыльца собрались работяги. Они переговаривались, выкрикивая то и дело «Как так?», «Не могу понять!» и другие фразы возмущения. Мужчина с обожженной щекой хватал за руку то одного, то другого, улыбался, подмигивал, говорил что-то ободряющее, шутил и сам смеялся собственным остротам.

Работники ИТР топтались невдалеке, понурив головы. Седовласый «профессор» с женой уселись на скамью. Рядом стояли человек пять в полном молчании. Какая-то улыбчивая пара – мужичок с жидкой бороденкой и женщина в платке – ходила между людьми, обращаясь к каждому.

Вдруг инертная толпа всколыхнулась, и родители разом взвыли, как от неожиданной боли, будто дантист неосторожным движением задел зубной нерв.

– Шайгин! Шайгин! – пронеслось над площадкой. – Шайги-и-ин!

Люди передавали слово друг другу, словно перекидывали из рук в руки горячую картошку. Родители снова загомонили, только теперь в интонациях проскальзывали самые разнообразные оттенки. Здесь были и злость, и боль, и ярость, и отчаяние. Все это спутывалось в один клубок. То и дело повторялись фразы «увел в лес», «играл на флейте», «в прошлый раз». Выкрики становились громче, и атмосфера за считаные мгновения кардинальным образом поменялась, как меняется погода в горах или на море от внезапно налетевшего ветра.

– Васенька-а-а-а! – прозвенел истеричный вопль. – Сыно-о-ок! Светочка-а-а! Как же я без вас буду-у-у?! Ы-ы-ы!

Женщина в синем халате бухнулась на колени, воздела руки к небу и завыла тонким голосом. Ее бросились поднимать сразу несколько человек. Другая женщина хлопнулась в обморок на асфальт. Улыбчивая пара прекратила улыбаться и остановилась, озираясь в растерянности. А вот итээрщики отреагировали на новость иным образом.

– Мразь! – взвизгнул седовласый «профессор», вскакивая со скамейки. – Мра-а-а-азь! Гнида-а-а-а! Ненавижу-у-у!

Интеллигентное лицо мужчины перекривилось, и он выдал целый поток неуклюжей спотыкающейся матерной брани. Остальные смотрели на него в испуге, некоторые отошли в сторону. Над площадкой продолжали лететь возгласы:

– Беспредел! Беззаконие!

– Да что же такое делается?

– Разнести этот лагерь к чертовой матери!

– Атайди, шайтан!

– И что теперь? Как теперь?

Какофония голосов и возгласов, криков и вскриков нарастала неистовым крещендо. Она достигла наивысшей точки и вдруг оборвалась разом, как если бы невидимый дирижер прекратил звучание всего хора одним мановением палочки.

– Прекрати-и-ить! – взвился над площадкой возглас.

«Жженый» вскочил на бордюр и воздел над головой руки-клешни. Люди повернулись к нему, подняли обеспокоенные бледные лица со сверкающими глазами.

– Ребят, это же Шайгин! Понимаете? – гаркнул лидер рабочих, оглядывая толпу, заглядывая в лицо каждому. – Это же Антон!

«Жженый» выдержал паузу и снова заговорил, но уже тише. Он говорил быстро и негромко, но эмоционально и убедительно. Руки-клешни так и мелькали в воздухе, глаза сверкали. До крыльца кинотеатра долетали фразы:

– Как в прошлый раз… Не помогут… Поплохеет… Вы этого хотите? Не надо гоношиться… Ради наших детей… Ничего не поделаешь…

Слова «жженого» произвели на рабочих волшебное действие, как будто тот прочитал какое-то заклинание. Понемногу затихли недовольные возгласы, хмурые лица просветлели, кислые гримасы пропали. Через несколько минут на площадке перед кинотеатром вдруг установилось неестественное спокойствие.

Утерла лицо и заулыбалась женщина в синем халате, довольно загэкал лысый громила, а улыбчивая пара снова залучилась искусственным весельем. Объемная дама в цветастом платье крякнула и шлепнулась большим задом на скамейку. Взвизгнула «молния» на сумке, из которой вывалились свертки и сверточки. Хватая первое попавшееся, женщина разрывала пакеты, вынимала их содержимое и заталкивала в себя все подряд: фрукты и сладости, бутерброды и пирожки, печенье и пирожные, запивая все это газировкой. Старушка в красной шляпке подошла к мусорной урне и разом вывалила из сумки все пакеты, свертки и кулечки.

– Ихи-хи, ихи-хи, – бормотала она, то ли плача, то ли посмеиваясь. – Вот вам и учитель! Вот вам и вожатый! Ихи-хи…

Все это время итээрщики, стоявшие в стороне, наблюдали за рабочими с недоверием и удивлением. Наконец «профессор» издал раздраженное «Ай!», повернулся и решительно двинулся к крыльцу кинотеатра, где стояли Стаев и Раскабойников. Дойти до них он не успел.

– Э, ты куда?

Лидер рабочих в два прыжка догнал «профессора» и схватил его красной клешней повыше локтя. Глядя в лицо седовласому, он что-то сказал ему, скаля зубы и энергично двигая губами.

– Как же это? – промямлил «профессор», поправляя очки. – Почему это?

– Послушайте, уважаемый! – перебил его «жженый», щуря глаза без ресниц. – Вы полегче. В последний раз прошу проявить благоразумие и терпение. Дело на мази. Ясно вам? Все ровно. Четко.

Седовласый «профессор» молчал с минуту. Глаза его потемнели за очками. И тут он вдруг издал нервный смешок и запел скрипучим дискантом, неумело дирижируя в такт:

– По ра-а-азным стра-а-анам я-а броди-и-ил…

Все рабочие развернулись как по сигналу. Несколько женщин вскрикнули. Лысый громила издал испуганно-удивленный возглас. Объемная дама в цветастом платье поперхнулась и закашлялась, выплевывая непрожеванные куски. Старушка в красной шляпке произнесла пронзительное «Ой!» и выронила пустую сумку. Остальные глядели на «профессора» так, как будто тот только что отколол жуткую непристойность.

А лидер рабочих крепкой клешней схватил «профессора» за горло и сжал пальцы. Седовласый захрипел. Женщина в вельветке бросилась к мужу. Еще несколько итээрщиков протестующе закричали, а Симченко тотчас бросились на помощь. Им не пришлось вмешиваться. К двоим смутьянам бросился появившийся минуту назад офицер-танкист, что-то сказал, и «жженый» тотчас же выпустил жертву. Напоследок он кинул «профессору» какую-то фразу и отошел довольный.

Рабочие понемногу успокаивались. Дама в тесном платье прокашлялась, вытерла губы и достала зеркальце. Женщина в синем халате разговаривала с сидевшими рядом товарками. Старушка в красной шляпе вздыхала, поднимая глаза к небу. Улыбчивая пара совершала уже, наверное, десятый круг по площадке. Туда-сюда сновал прыткий молодой человек с усиками. Глаза его блестели. Через минуту из толпы родителей выскочил беспалый усач-рыбак и вприпрыжку двинулся по дорожке в сторону ворот, словно вспомнив о каком-то неотложном деле.

«На рыбалку пошел», – пронеслось в голове у следователя.

Стаев хотел подойти к рабочим, поинтересоваться причиной конфликта, но не успел. Когда прозвучала фамилия вожатого, на тяжелом лице Раскабойникова возникло непривычное для него выражение недоумения. Он отстраненно наблюдал за стычкой «жженого» и «профессора» и откликнулся на зов следователя только после второго раза.

– Вожатого зовут Антон Шайгин? – просипел полковник.

– Ну да. А что?

Лицо Раскабойникова – так могло показаться – точно покрылось трещинами, какие можно увидеть на ломающемся льду. Полковник вскрикнул и прижал большой кулак к покатому лбу.

– Ничего-ничего, – с усилием выдавил полковник, резкими жестами поправляя аляповатую гавайку. – Просто так. Уточнил.

Стаев не успел продолжить расспросы, потому что к ним подошел тот самый майор в форме офицера танковых войск.

– Привет доблестной милиции! – врастяжку поздоровался он и протянул руку Раскабойникову.

– И ты тут? – хмыкнул полковник.

– Как видишь. Опоздал чуток. Но уже в курсе. У самого пацан в «десятке».

Раскабойников бросил на танкиста злой взгляд.

– Знакомые все хари, а? – продолжил майор, кивая на толпу родителей. – Почти вся компания в сборе. Как тринадцать лет назад.

– М-м-м? – Стаев наклонил голову. – Что повторяется?

– Водочный бунт, – сказал танкист.

– И что? – Стаев развел руками.

– Ты не знаешь эту историю? – Раскабойников повернулся к следователю. – Ну, ты даешь, прокурорский! Август девяностого. Вспоминай!

– Тогда такой замес был, – продолжил танкист. – И эти на площади были.

Майор кивнул на толпу родителей.

– Почти все, – подтвердил Раскабойников.

– Ни малейшего понятия, – ответил Стаев.

Танкист и начальник ГУВД посмотрели на следователя с недоверием. Полковник хотел что-то сказать, но тут к ним подбежал опер в кожаном пиджаке.

– Вернулся кинолог, – сообщил он. – Говорит, след теряется в лощине. Дети зашли в реку, а на другом берегу не вышли. Нужна подмога.

– Понятно, – пророкотал Раскабойников, двигая челюстью. – С ходу, значит, не получилось. Тогда не будем терять времени.

Раскабойников достал сотовый и отошел в сторону. Пока он разговаривал, Стаев подозвал опера в кожаном пиджаке.

– Видишь того седого, с бородкой? Отведи его в сторону незаметно и доставь в кабинет к директору. Держи его там до моего прихода. Да вообще начинай потихоньку опрашивать всех родителей. Кто где вчера был, что делал. Есть ли у кого какие-нибудь догадки, куда могли подеваться дети.

Опер тотчас вклинился в толпу родителей. Стаев окинул взглядом сборище перед кинотеатром. Он уже хотел отвернуться, как снова заметил за деревьями неуклюжую приземистую фигуру майора Кима. Тот беседовал с хорошо одетой высокой парой. Рядом стоял тот самый мальчик в круглых очках, с которым следователь видел Кима полчаса назад.

– Вот жук, – пробормотал Стаев. – Я ж ему говорил. Что он там мутит?

Раскабойников вернулся через две минуты.

– Вызвал неплохого поисковика, – сообщил он. – Подъедет в течение часа. И с ним еще несколько ребят.

Выбежавший из кинотеатра Иван Павлович остановился, глядя искоса на представителей власти, и слегка склонился по-лакейски, словно говоря всем своим видом: «Не угодно ли чего?» Раскабойников махнул рукой, и директор присоединился к Леночке и Варе, которые распределяли гостей по корпусам, раздавали ключи. Симченко, привалившись к колоннам, следили за передвижениями родителей.

– Вам ничего не кажется странным? – Следователь повернулся к Раскабойникову. – Никто не подошел к нам. Не поинтересовался, что произошло. А этим курякам так вообще до лампочки. Как будто не дети пропали, а хомячок сбежал.

– Ну есть такое, – недовольно согласился полковник.

– Ничего странного, – сказал майор-танкист. – Дело в том, что…

– Оставь! – оборвал его Раскабойников.

В этот момент напротив кинотеатра притормозил синий «Мерседес-600». Задняя дверь машины распахнулась, и из салона вывалился невысокий рыхлый человечек в сером костюме, в круглых очках и с большой стриженной ежиком головой. Он споткнулся о бордюр, чуть не упал и опрометью бросился по дорожке к крыльцу.

– Ну? Что?! – закричал он, подбегая к Ивану Павловичу. – Пропали? Потерялись? Ах, ну как же вы такое допустили?! Куда ж это годится!

– Вот и директор «Прибора» пожаловал, – усмехнулся полковник. – Морокин, кажется.

Иван Павлович принялся что-то объяснять, но тут гость из «Мерседеса» глянул за спину директору «Белочки» и тотчас сжался. По дорожке по направлению к нему широким шагом цокала на каблуках великолепная бизнес-леди.

– Привет, братишка! – с неожиданной развязностью гаркнула она и отвесила Морокину такую пощечину, что голова директора завода мотнулась в сторону, а очки полетели в траву.

Сразу несколько работяг вытянули хором длинное: «У-у-ух!»

– Подонок! – выкрикнула бизнес-леди. – Жадюга! Сэкономил? Устроил племянницу в лучший на свете лагерь? Тварь поганая! Ненавижу тебя!

При каждой фразе на голову бедного директора обрушивалась очередная оплеуха.

– Э, господа хорошие! – крикнул Раскабойников. – Выясняйте ваши семейные дела в другом месте.

Бизнес-леди повернулась, сдула со лба выбившуюся прядь и медленно подошла к крыльцу.

– Здравствуйте! Мы, кажется, знакомы.

– Как будто да, – кивнул Раскабойников.

– Меня зовут Светлана Лонина. Наши дети учатся в одной школе. – Бизнес-леди поправила «ракушку» на затылке. – Можно поинтересоваться…

– Нельзя! – оборвал ее полковник.

Лонина прищурила глаза и по очереди устремила свой острый лисий нос на Раскабойникова и на Стаева. Она изучала силовиков большими голубыми глазами с минуту, а потом покивала с понимающим видом.

– Ладно. Давайте заключим сделку, – наконец сказала она. – Вы мне подробно рассказываете, что именно произошло, а я…

– А вы будете молчать! – снова отрезал Раскабойников.

Они смотрели друг на друга с полминуты. Казалось, начальник ГУВД и бизнес-леди вели безмолвный диалог и прекрасно понимали друг друга без слов. Наконец Лонина пригладила волосы и улыбнулась тонкими губами.

– Вот как? Вы считаете, взаимодействуя таким образом с родителями, можно многого добиться? Вы же хотите успешно завершить расследование и раскрыть дело.

Снова острый нос указал сначала на Стаева, а потом на Раскабойникова. Полковник кашлянул, издал глубокое «хэх».

– Могу предложить вам организовать поисковые группы, – ответил начальник ГУВД. – Тем самым вы окажете необыкновенную услугу и сэкономите время. Примете непосредственное участие в поисках своих детей. Идет?

– Что ж, почему бы нет, – бизнес-леди поправила воротник блузки. – И на том спасибо. Тогда я пойду организовывать народ?

– Извольте!

– Дыбка степная, – ухмыльнулся Стаев, когда Лонина отошла.

Раскабойников покосился на него. Силовики наблюдали, как родители группами – работяги, итээрщики, представители криминала, улыбающаяся пара, прыткий молодой человек с усиками, майор-танкист и Лонина – идут по дорожке к аллее. За ними следовали недовольные Симченко и Варя с Леночкой. Директор «Белочки» остался стоять на крыльце.

– Ладно! Пошли, потолкуем с вожатым! – наконец сказал полковник.

Стаев подозвал Ивана Павловича, и они двинулись к изолятору. С ними увязался и Морокин. Какое-то время они шли вчетвером и не сразу заметили высокую черную фигуру, которая как будто плыла по воздуху рядом.

– А вы куда? – буркнул Раскабойников.

Женщина в черном сняла темные очки, чуть сдвинула веки, меж которых плясали маленькие огоньки.

– Меня зовут Рада, – произнесла она глубоким, бархатным голосом. – Я могу вам пригодиться.

Раскабойников переглянулся со Стаевым, но никто из них не произнес ни слова. Затем полковник кивнул, и впятером они двинулись к изолятору. Никто не заметил, как майор Ким следил за ними из-за деревьев немигающими черными и выпуклыми, как у мыши, глазами.

Иван Павлович Половняк, директор ДОЛ «Белочка» (53 года):

«Я так и предполагал, что добром дело не кончится, как говорится. Ну, то есть я хотел сказать, что этот Антон Шайгин всегда был непредсказуемым. Да, у него хорошие рекомендации из университета и обеих школ, и к нам в лагерь он ездил почти каждый год. То есть никаких претензий к нему не было. Знаете, мы кого попало не берем. У нас приличное учреждение. Только он много себе позволял. Да и я, знаете ли, пошел у него на поводу. Послабления режима, свободная форма одежды. По ночам он костры с отрядом устраивал, в походы детишек водил, всякие мероприятия проводил.

Но, сами понимаете, люди меняются. Был, например, человек героем когда-то, а потом раз – и развернулся на сто восемьдесят градусов. Может, у него в голове что-то переклинило. Такое же случается, правда? Но я-то откуда мог знать! Вы поймите, я же не телепат, мысли читать не могу. Ну да, он такой… неординарный. Но мало ли у кого какие странности! Работу он свою хорошо выполнял, как говорится. А если ко всем цепляться, тогда мы вообще без работников останемся. Ну так ведь?»

Варвара Шуховская (24 года), администратор:

«Знаете, странные они были. Я имею в виду ребят из “десятки”. И на детей вовсе не похожи. Необычно серьезные, рассудительные, уверенные. Никакого баловства или шалостей. Все какие-то книжки читают, разговоры ведут за жизнь. Как будто им лет по двадцать. Странно, что никто, кроме меня, этого не замечал. И с Шайгиным у них контакт был плотный. Они слушались его беспрекословно, но только потому, что им самим это нравилось. Мне кажется, к происшествию сами дети из “десятки” причастны. Они, я уверена, не только на побег способны, а на гораздо более весомые “подвиги”».

Стаеву не хотелось снова идти в изолятор. Следователь то и дело замедлял шаг, потирая руки, в пальцах опять появилось жжение и покалывание. Вдобавок четверостишие из песни про сурка, которую напевал «профессор», повторялось в голове, а перед глазами вставала «кровавая» надпись на стене в игровой Синего корпуса. И еще вспоминалась стопка «умных» книг, найденных на тумбочках детей из «десятки».

«Чепуха! Ерунда! Наваждение», – сказал он себе и ускорил шаг.

Дошли до изолятора. Иван Павлович отпер дверь и приставными шажками втек внутрь. За ним последовали Стаев, Раскабойников, Морокин и Рада. Полумрак обступил людей. Помещение дышало нежилым, затхлым воздухом, словно стояло заброшенным уже не один год. Несмотря на жару, здесь было прохладно, даже зябко. Стаев и Иван Павлович переглянулись, едва завидев странную, состоящую из одних ломаных линий фигуру на кушетке.

Даже издалека можно было заметить, насколько изменился Шайгин за последние два с лишним часа. Вожатый сидел, привалившись к стене, и напоминал разобранный механизм: голова, руки, торс, ноги – казалось, все лежало по отдельности, как если бы из человека вынули важный элемент, соединяющий все члены воедино. Серое, будто слепленное из комков глины лицо сохраняло неподвижность маски, под приподнятыми веками блестели налитые кровью глаза, раздвинутые губы обнажали большие верхние резцы. Лишь галстук, единственное яркое пятно в комнате, тлел в полумраке, как угли затухающего костра.

– Он староват для вожатого, – заметил Раскабойников.

Не отрывая взгляда от человека на кушетке, полковник двинулся через комнату. Он подошел к столику, тронул лежащие на нем изрисованные листы бумаги (Стаев на несколько секунд закрыл глаза), катнул карандаш. Отодвинув стол, полковник склонился над вожатым.

– Шайгин! – позвал он. – Слышишь меня, пионер?

Вожатый не двинулся. Раскабойников подождал еще немного и затем с размаху влепил парню две пощечины. Голова Шайгина мотнулась в одну, в другую сторону. Волосы взметнулись, клацнули зубы, но серое лицо и приоткрытые глаза не изменили выражения.

Раскабойников хмыкнул, обхватил подбородок молодого человека ладонью.

– Ну-ка ты! Кончай придуриваться! Я тебя быстро в чувство приведу.

Полковник протянул руку, двумя пальцами зажал Шайгину нос, сдавил. С полминуты вожатый сидел без движения. Затем тело его шевельнулось, выгнулось, дернулась одна рука, другая, согнулись ноги – и вот на безжизненном лице дрогнули веки, опухшие губы разомкнулись, и парень глубоко и шумно вдохнул ртом.

Раскабойников улыбнулся, отпустил нос вожатого и отступил от кушетки, не сводя с Шайгина глаз. Остальные подошли ближе.

– Вот и молодец! Давай приходи в себя, вожатый. Будем говорить.

Шайгин будто отходил от наркоза или пробуждался от глубокого нездорового сна. Он вздохнул несколько раз, пошевелил узловатыми пальцами и с усилием сглотнул. Глаза его задвигались, перескакивая с одного предмета на другой, а мышцы лица сложились в страдальческую гримасу, похожую на трагическую маску греческого театра. Он оперся ладонями о кушетку, сел прямо, но тотчас ослаб, ссутулился и привалился спиной к стене.

Полковник снова улыбнулся, покачал головой.

– Так, отлично! – начал Раскабойников. – Теперь слушай, Антон Шайгин. Сегодня ночью из лагеря пропал вверенный тебе отряд. Мы знаем, что ты увел детей. И ты нам сейчас скажешь, где они. Понял?

Вожатый не ответил. Он дышал глубоко и тяжело, и поток воздуха тревожил концы галстука на груди.

– Если поможешь, ничего тебе не будет, – продолжал Раскабойников, следя за каждым движением глаз Шайгина. – Если дети вернутся целыми и невредимыми, мы сразу отпустим тебя. Даю слово. Пропал мой единственный сын, и я ни перед чем не остановлюсь, чтобы…

– Гра-а-а, – прокатилось по изолятору.

Все вздрогнули, а Морокин даже вскрикнул и огляделся.

– У-вас. Ма-ло. Вре-ме-ни, – прокатилось по изолятору.

Губы и язык Шайгина совершали едва заметные механические движения, словно не сам он, а кто-то другой, использующий его тело, управлял ими. Слова вываливались из его рта тяжелые и липкие, словно комки мокрой глины, и таяли.

Раскабойников прищурил глаза.

– Парень, ты о чем? – спросил он. – Где отряд?

– От-ряд, – повторил вожатый, будто произносил слово впервые. – Нельзя сказать «где»…

Раскабойников придвинулся к Шайгину и сжал челюсти.

– Ты тут дурочку не включай! – заорал он в лицо вожатому. – Говори, где дети!

– Вы их. Больше. Не увидите.

Директор лагеря и директор завода «Прибор» в один голос ахнули. Стаев прищелкнул языком, и только Рада оставалась спокойной.

– Что ты с ними сделал? – прошептал полковник, отступая на шаг.

Брови Шайгина сошлись на переносице. Лицо исказилось в неестественной гримасе и стало похоже на скомканную бумагу. Внутри него происходила какая-то сложная и трудная работа, словно он старался вспомнить какое-то отдаленное во времени событие и подобрать слова для его описания. Наконец он осклабился и произнес:

– Я просто…

Все замерли, не отрывая взглядов ото рта Шайгина и ловя каждое его слово.

– …играл им на флейте, – закончил вожатый.

Раскабойников втянул ноздрями воздух и уперся взглядом в переносицу Шайгина.

– Ну, подонок, ты у меня доиграешься! – прорычал полковник. – Я тебе устрою инквизицию! Стаев, держи его!

– Погодите! – Директор завода «Прибор» подскочил к полковнику. – Ну зачем же так? Мы же с вами культурные, цивилизованные люди. – Он развел руками, оглядывая присутствующих. – Мы должны решать проблемы мирным путем. Давайте договариваться!

Отстранив Раскабойникова, Морокин поднял валяющийся поодаль стул, поставил его около кушетки и устроился на нем. Директор «Прибора» облизнул губы, деланно улыбнулся и кашлянул.

– Антон, – начал он, – ты уже взрослый мужчина, поэтому я буду разговаривать с тобой на равных. Что, если мы заключим договор? Ты скажешь нам, где отряд, а я выпишу тебе небольшое вознаграждение. Триста тысяч тебе хватит? Хочешь, я прямо сейчас позвоню, и на твое имя откроют счет в любом банке, куда положат деньги. Идет?

Из горла вожатого вырвался протяжный хрип. На его шее набухла синяя венка.

– Ну что такое? – Морокин развел руками. – Тебе не нравится сумма? Хорошо. Пятьсот тысяч. Подумай: целых полмиллиона! Может, ты не хочешь связываться с банком? Так я могу выдать наличными. Через полчаса сюда приедет мой поверенный с чемоданчиком, и ты выйдешь из лагеря богатым человеком.

– Нельзя вернуть тех, кого нет, – раздельно произнес Шайгин.

– Что значит «нет”?! – воскликнул Морокин. – Они… мертвы?

Шайгин шевельнул рукой, и лицо его исказилось в гримасе боли. Внутри него протекали какие-то трудные, болезненные процессы. Кадык двигался под тонкой кожей, венка на шее еще сильнее набухла, словно готовясь лопнуть.

– Сердца их бьются. Легкие дышат. Глаза видят. Но они… не живут.

– Чего?

– Да он псих просто! – вторгся в беседу Раскабойников. – Сбрендил, придурок!

– Время истекает, – проговорил вожатый. – Не знаю, сколько выдержу. Скоро все закончится…

– Что закончится? Че ты городишь? – прорычал полковник.

Он сжал кулаки, но тут вперед выступила женщина в черном. Морокин и Раскабойников тотчас отступили.

– Антон, – заговорила она. – Антон…

Рада приблизилась к кушетке, скинула с головы платок, и богатые длинные волосы рассыпались по плечам. Она взяла безжизненную руку вожатого и заговорила. Ее бархатный голос успокаивал, завораживал, усыплял. Хотелось, чтобы она просто говорила – неважно что. Женщине с таким голосом хотелось верить. Более того, хотелось сделать все, что она ни попросит.

– Антон, слушай меня. Просто слушай. Слушай…

Глаза Шайгина дернулись. Зрачки его расширились, и тогда же взгляды женщины в черном и вожатого встретились. Между ними образовалась некая связь, и могло показаться, что они безмолвно общаются.

– Зачем ты это сделал? – снова заговорила Рада. – Тебя кто-то заставил? Кто это был? Ты его боишься? Мы можем помочь тебе. Расскажи все как есть. Что случилось вчера? Расскажи! Тебе станет легче.

Они продолжали смотреть друг на друга. Рада все держала вожатого за руку, а тот молчал и прерывисто дышал. Заговорил он только минуты через две. Голос его стал громче, отчетливее, но при этом более механическим, и каждая фраза обрывалась, как будто была последней.

– Не могу… сказать. Нет слов. Нельзя описать. Я не хотел ничего плохого. Так получилось. Просто играл на флейте. Не мог не играть. Теперь ничего не исправить. Ни-че-го.

– О чем ты, Антон? – Рада нахмурилась. – Не понимаю тебя.

Вожатый выдохнул, сглотнул. Венка на шее проявилась настолько отчетливо, что казалось, под кожей извивался червяк, прорываясь наружу. Женщина в черном придвинулась так близко, что ее дыхание всколыхнуло волосы Шайгина.

– Кто? – произнесла она шепотом. – Кто это был? Просто скажи его имя!

Глаза вожатого задвигались в глазницах. Воздух в изоляторе, казалось, звенел от напряжения застывших в ожидании людей. Морокин дрожал, как от холода. Иван Павлович совсем потерял форму, очертания его круглого тела напоминали тающий снежок. Раскабойников держался за стену, глядя исподлобья на вожатого. Стаев же подошел ближе, наблюдая за Шайгиным широко раскрытыми глазами.

– Никто… – наконец прошелестел вожатый. – Я сам…

Рада прикрыла глаза и выпрямилась с таким видом, будто только что закончила невероятно тяжелую и сложную работу. Наступила тишина. Только вожатый ритмично дышал, как будто пробежал стометровку и никак не мог успокоиться.

– Если не поможешь, тебе конец, – вдруг заговорил Морокин с дрожью в голосе. – Тебя поместят в психбольницу. А это гораздо хуже тюрьмы. Ты проведешь там весь остаток жизни. У тебя никогда не будет ни семьи, ни детей, ни работы, ни тачки. Вообще ничего! Я могу тебе это устроить. Подумай, стоит ли оно того?

– Да, – немедленно ответил вожатый. – Если это плата за содеянное, я согласен.

– Что?! – взревел Раскабойников.

– Время вышло, – объявил Антон спокойным голосом. – Мне нечего больше сказать. Прощайте!

– Пум! – громко сказал Иван Павлович и прижал обе руки ко рту.

Все пятеро посетителей – директор «Белочки», директор завода «Прибор», следователь, начальник ГУВД Бельска и Рада – замерли, уставившись на вожатого. В его теле происходили какие-то невероятные эволюции, неведомая сила терзала его изнутри. Еще утром Антон производил впечатление парня лет двадцати трех. Стаев, увидевший его через несколько часов, дал бы ему не меньше тридцати. Когда делегация вошла в изолятор, Шайгину на вид было под сорок, а теперь, всего пятнадцать минут спустя, он выглядел на все пятьдесят и продолжал стареть прямо на глазах.

«Скорее! Еще можно успеть! – говорил Стаев себе. – Задать правильный вопрос».

– Антон, что случилось этой ночью? – вскрикнул следователь. – Что произошло в игровой? Зачем вы пошли в лес? Куда ты отвел детей?

Шайгин-пятидесятилетний затрясся. Стаев не отрывал взгляда от его лица.

– Я… прос-то… иг-рал… на флей-те, – вылетела из его рта последняя фраза.

За считаные секунды волосы вожатого потеряли цвет, глаза ввалились, скуловые кости проступили из-под кожи, покрывшейся пятнами. Морщины взрезали лицо, на шее обозначились жилы, а взбухшая венка сжалась и вдруг пропала. Через минуту на кушетке сидел глубокий старик с седыми волосами, оскаленными желтыми зубами и запавшими темными глазами.

– Что это?! – заорал Морокин, отступая назад. – Что происходит? Остановите это!

– Нет-нет-нет, – бормотал Иван Павлович.

Шайгин-старик поднял костлявую руку, открыл рот и завалился набок, точно сраженный наповал боец. Тело его обмякло, как если бы из него разом вытащили все кости, и вожатый грохнулся на пол, дергаясь в конвульсиях. Красный галстук взметнулся, как два языка пламени, опал и тотчас потускнел, потерял цвет, как погасшая лампа.

Раскабойников бросился к вожатому.

– Эй, пионер! Ты что? – заорал он. – Ты только не умирай! Не подыхай, тварь, слышишь! Врача! Директор, есть тут врач? Это же лагерь! Ну что вы все стоите?!

Шайгин дернулся еще несколько раз. Внутри у него что-то хрустнуло, и в тот же миг он замер, подобно игрушке, у которой закончился завод. Прибежавшая фельдшерица обхватила рукой горло вожатого, приподняла ему пальцем веки, прослушала грудную клетку и выскочила из изолятора.

– Лида, вызывай «Скорую»! – крикнула она кому-то на улице.

Загромоздившие небо тучи налились синевой. Они наваливались друг на друга бесформенными глыбами, висели над лагерем, а в прогалинах между ними то и дело вспыхивало пятнами бледно-голубое вечернее небо. Вместе с тучами на «Белочку» опустилась влажная вечерняя духота. Ветер стих, и воздух превратился в тепловатый кисель, который обволакивал тело, лип к коже и затекал в легкие.

Прибывшая через десять минут бригада «Скорой помощи» увезла Антона Шайгина. Стаев, Раскабойников, Иван Павлович, Морокин и Рада смотрели вслед машине, пока она не скрылась за поворотом. Все понемногу отходили от увиденного.

– Что же это было? – пробормотал Раскабойников через пять минут.

– Это ведь немыслимо! Невероятно! – повторял Иван Павлович, глядя в одну точку – в пуговицу на костюме Морокина. – Такого не бывает! Нельзя постареть за полчаса.

– Он как будто прожил целую жизнь за минуту, – сказала Рада в большой задумчивости.

– Человек склонился над водой и увидел вдруг, что он седой, – сказал Стаев, вспомнив стишок со школы.

– Что он там про сердца и легкие говорил? – спросил Раскабойников.

– Да просто бред! – отмахнулся Стаев.

– Нет, – возразила Рада. – То был вовсе не бред. Антон хотел сообщить что-то важное, но не находил слов. Видимо, ночью произошло нечто такое, чего… еще никогда нигде не происходило.

Стаев и Раскабойников повернулись к женщине в черном. Иван Павлович и Морокин смотрели на нее в неподдельном испуге. А Рада, не замечая взглядов четырех мужчин, всматривалась вдаль, как будто заметила там что-то важное.

– Что вы имеете в виду? – осмелился спросить Раскабойников.

– Пока ничего сказать не могу, – ответила Рада. – Но мне кажется, вожатый отдал свою жизнь в обмен на что-то.

Они помолчали.

– Что ж, пойдемте! – сказал полковник.

Стаев колебался. Он все еще смотрел на Раду, как будто своими словами она произвела в его душе переворот. Он провел руками по волосам, подозвал Раскабойникова, женщину в черном, и они втроем снова зашли в изолятор. Следователь приблизился к столу, передвинул лежащие на нем исчерканные карандашом листы бумаги. Полковник и Рада подошли с двух сторон.

– Ох! – выдохнула женщина.

– Почему раньше не сказал? – пробурчал полковник.

– Все равно не поверили бы.

– Конечно нет! Но предупредить надо было.

Прихватив листы, они вышли на улицу, где их ждали Иван Павлович и только что подошедшая бизнес-леди. В зеленом камуфляжном костюме, с волосами, убранными в конский хвост, вид у нее был самый залихватский.

– Приехали ваши друзья-поисковики, – сказала женщина. – Майор Ктырь и с ним два помощника. Я сформировала группы из родителей. На складе нашлось несколько комплектов камуфляжных костюмов для игры в «Зарницу». Все желающие уже переоделись.

– Хэх… Неплохо!

– Вы действительно хотите отправить нас в лес? – спросила Лонина, акцентируя второе слово.

Бизнес-леди и полковник внимательно изучали друг друга, как два противника перед схваткой, которые не хотят начинать бой, а надеются на мирное решение конфликта. Стаев наблюдал за ними с интересом. Переглядки продолжались с минуту. Наконец Раскабойников вздохнул и проговорил:

– Да, я действительно хочу отправить вас в лес на поиски наших детей.

– Хорошо, – тотчас же ответила Лонина. – Тогда мы готовы.

– Где можно разместить штаб? – обратился Раскабойников к Ивану Павловичу.

– В главной вожатской, может быть.

– Идемте, покажете.

Лонина, Раскабойников и Иван Павлович удалились. Стаев смотрел им вслед.

– Дыбка степная, – пробормотал он, любуясь великолепной фигурой бизнес-леди.

Усмехнувшись, он направился к административному корпусу. Тем временем в «Белочку» съезжались разные важные люди, которым надлежало присутствовать на месте происшествия по долгу службы, но присутствие которых никак не помогало, а даже мешало, создавая толкучку, хаос и нездоровую нервную атмосферу.

Прибыл мэр Комово, маленький плюгавец со злыми глазами. Он зыркнул на Стаева, поздоровался сквозь зубы, после чего исчез. Приехал прокурор Бельска, выслушал отчет Стаева и сказал только одну фразу: «Давай быстрее!» Стаев посоветовал Ивану Павловичу создать для важных людей все условия, и директор со свитой тотчас умчался улаживать новую проблему, прихватив Варю и Леночку.

Через десять минут приехал стажер Валерий. Сказал, что письмо приняли, но перевод будет не раньше чем через сутки. Стаев поблагодарил и отпустил его. Оставшись один в кабинете, он присел на диванчик, хлебнул воды и задумался. Мысли его занимало недавнее происшествие в изоляторе – внезапное превращение вожатого в старика.

«Я просто играл им на флейте!» – повторились простые и в то же время страшные слова.

Может быть, права Рада? Может быть, и правда случилось что-то непостижимое. Было очевидно, что они только что стали свидетелями чего-то необычайного, фантастического. И оно было следствием того, что произошло прошлой ночью в лесу, а возможно, даже связано с пропажей детей? Хотя…

«Все возможно. – повторял про себя Стаев. – Нужно дождаться результатов освидетельствования».

Возвращаясь мыслями в этот момент позднее, следователь осознавал, что просто пытался придумать правдоподобное объяснение случившемуся, а не докопаться до правды, поэтому намеренно закрывал глаза на очевидные факты.

Стаев вышел на улицу. Как раз в этот момент к административному корпусу подошел молодой человек в камуфляже с забрызганными грязью сапогами. Рядом на поводке шла большая восточноевропейская овчарка.

– Привет кинологам! – воскликнул Стаев. – Как успехи?

Они поднялись в кабинет, где следователь тотчас расстелил на столе карту.

– Проследил путь отряда до лощины, – сказал кинолог. – Вот здесь, около поваленного дерева, дети зашли в воду. Куда они отправились потом, я затрудняюсь сказать. На другом берегу ручья следов нет. И собака след не взяла. Мы прошли вдоль берега и в ту, и в другую сторону. Ничего.

– Понятно, – следователь.

Не успел Стаев обдумать полученную информацию, как в кабинет ввалился опер в кожаном пиджаке. На его обычно мрачном лице играла улыбка. Опер без слов подошел к столу и положил на него тетрадь с надписью на обложке «Вожатский дневник» и синюю гелевую ручку. Не говоря ни слова, следователь открыл тетрадь, пролистал страницы, исписанные крупным женским почерком. Рядом легла записка «I love you», найденная в комнате Шайгина.

– Один в один, – пробормотал Стаев. – Алфавиты, конечно, разные. Нужна графологическая экспертиза, но – как мне видится – почерки похожи. И паста та же.

– Это еще не все, – проговорил глухим голосом опер. – Оказывается, в начале смены в «Белочке» пропала вожатая.

– Вот как? – Стаев улыбнулся в предвкушении. – И куда же она делась?

Опер достал из кармана бумагу, развернул ее, положил на стол. Следователь глянул на неразборчивые каракули, покачивая головой. Убрав бумагу, он встал, подошел к шкафу с разбитым стеклом, порылся в нем и достал стопку папок. Просмотрев их, он выбрал одну, раскрыл.

– Где Ким? – негромко спросил Стаев. – Тащи сюда этого начальничка.

Через пять минут майор Ким стоял на пороге и смотрел на следователя недобрым взглядом выпуклых мышиных глаз. Следователь молча сунул майору под нос раскрытую папку, показал пальцем на фото девушки.

– Знакомая физиономия? – строго спросил Стаев, и Ким тотчас оскалился. – Почему не доложили сразу? Впрочем, это тема отдельного разговора. Мне нужны отказные материалы по делу. Я полагаю, вы выезжали на вызов? Прямо сейчас отправьте в отделение кого-нибудь из ваших. С ним поедет мой сотрудник.

Через несколько минут опер в кожаном пиджаке и один из людей Кима отбыли на зеленой «шестерке». Когда урчание мотора затихло, следователь вышел на улицу. Он по очереди переговорил с Леночкой и Варей, показывая им фотографию из недавно просмотренного личного дела. Затем Стаев нашел Ивана Павловича и лично препроводил его в кабинет. Здесь уже сидели стажеры и эксперт-криминалист. Через несколько минут подтянулся Раскабойников. Не было только Яны, и никто не смог сказать, где она.

На пороге директор «Белочки» затравленно огляделся, сел на предложенный стул и склонил голову. Стаев вынул фото из папки и показал его Ивану Павловичу. Тот на миг поднял голову, мельком глянул и сцепил пальцы в замок. Следователь внимательно наблюдал за мимикой директора. Стаев прошелся туда-сюда, сел за стол.

– Кто это?

– В-вожатая… Альбина. Сотеева.

– И где она сейчас?

– Она… умерла.

– Вот как? – Стаев поднял брови. – Когда? При каких обстоятельствах?

– В начале с-с-смены…

– Почему не сообщили следствию об этом?

– Я подумал… это не имеет отношения к…

Стаев замолчал, вперив взгляд в переносицу директора. Молчали так долго, что могло показаться, будто прошло несколько часов. Через пять минут появился опер в кожаном пиджаке, положил на стол папку и встал у двери, сложив руки на груди. Стаев открыл принесенное дело, быстро пролистал и ткнул пальцем в страницу.

– Вот показания вожатого Антона Шайгина. Здесь говорится, что именно он обнаружил тело Альбины Сотеевой висящим на бельевой веревке, привязанной к трубе отопления, в сушилке Синего корпуса. Так?

– Так… – Иван Павлович едва заметно кивнул.

– И вы посчитали, что это не имеет отношения к пропаже десятого отряда?

Иван Павлович не отвечал. Он дрожал, опустив плечи.

– Странные дела у вас в лагере творятся, гражданин Хрущ, – произнес Стаев после минутного наблюдения за директором. – За одну смену два инцидента. В обоих замешано одно и то же лицо. А вы, вместо того чтоб помогать следствию, утаиваете важную информацию.

Иван Павлович молчал. Остальные тоже замерли в предвкушении чего-то невероятного.

– Каковы были причины самоубийства вожатой? Она, кстати, тоже старовата для своей должности. Судя по документам, ей тридцать один год. А еще в протоколе написано, что она была при полном макияже и с уложенными волосами. Как будто собиралась на вечеринку. Это как минимум настораживает.

Стаев потер подбородок и повернулся к директору.

– Так почему же Альбина Сотеева решила свести счеты с жизнью именно в Синем корпусе, хотя проживала в другом? Почему выбрала это время? Для чего прихорошилась по такому случаю?

Иван Павлович шмыгнул носом.

– Я… не знаю, – выдохнул он едва слышно.

Следователь Стаев прищурил глаза и наклонился вперед. Иван Павлович, наоборот, отпрянул назад, как будто его ткнули кулаком в лицо.

– Что же такого случилось в тот день в сушилке? Если это было действительно самоубийство и если вы на самом деле к нему непричастны, то почему вы умолчали об этой истории?

Иван Павлович застонал. Следователь помолчал, положил лист на стол и встал.

– Может быть, никакого самоубийства не было? – продолжал Стаев, не отрывая взгляда от лица директора. – Вот записка, которую мы нашли в комнате вожатого Антона Шайгина. А это вожатский дневник Альбины Сотеевой. Его нам дала подруга погибшей. Смотрите, почерк совпадает. Даже ручку нашли, которой пользовалась Альбина.

Иван Павлович шумно и прерывисто дышал ртом, как будто ему не хватало воздуха. Стаев наклонился к нему.

– У них были отношения? Девушка повесилась из-за несчастной любви? Или была беременна от Антона? Вожатый решил избавиться от нее? Впрочем, для меня все это неважно. Главное то, как вы повели себя!

Стаев заходил по кабинету. Он остановился, глянул на карту на столе, поизучал ее с минуту, а потом поднял голову к потолку. Взгляд его стал отсутствующим, как будто он мечтал о чем-то далеком, уносясь мыслью за пределы кабинета.

– Я не знаю, что произошло в сушилке, – начал следователь, переводя взгляд на директора лагеря. – Но мы это обязательно выясним. Дело будет направлено на доследование. И, можете мне поверить, лучше вам от этого не станет. Убил ли Антон Шайгин Альбину Сотееву или же она действительно повесилась сама – непринципиально. Существенно то, что вы решили скрыть это преступление!

Иван Павлович снова застонал, как умирающий зверь. Стаев же, не обращая на него внимания, гнул свою линию.

– Хотите, я расскажу, как было дело? Узнав о трупе, вы впадаете в панику. Как же так – репутация лагеря и все такое. Верно? Надо как-то замять дельце, чтобы информация не просочилась наружу. И вы вступаете в сговор с Кимом. Так? Уж не знаю, на каких условиях вы договаривались, но соглашение между вами налицо. Итак, материалы составляются так, чтобы случай квалифицировали как самоубийство. Все шито-крыто. Все довольны. Правильно?

Иван Павлович застыл, как деревянный болван. Стаев подошел к нему, положил руку на плечо и заглянул прямо в лицо. Глаза капитана, такие ясные и немигающие, казалось, испускали слабое, но неприятное игольчатое свечение.

– Случай в сушилке сошел вам с рук. Детям вы сказали, что Альбина просто уехала. Вожатым и воспитателям приказали молчать. Кстати, что вы сделали с вещами покойной? А ее родители? Им неинтересно было узнать, что приключилось с дочерью? Ладно, это дело десятое. Вместо Альбины в лагерь приехала другая вожатая, и жизнь пошла своим чередом. Казалось бы, ЧП забыто, но… – Стаев поднял вверх указательный палец, – но вы обязаны своему покровителю. Я имею в виду майора Кима. Долги нужно отдавать. И вот пришел судный день. Дальше продолжайте вы. Ну?

Но Иван Павлович сидел ни живой, ни мертвый и смотрел куда-то в угол комнаты, словно его парализовало.

– Послушайте, Иван Павлович, – следователь впервые назвал директора по имени, что испугало того хуже любых прозвищ и оскорблений, – вы ведь не уголовник. Не блатарь. Не вор в законе. Как вы влипли в это дело? Я имею в виду пропажу детишек. Кто вас надоумил? Ни за что не поверю, что вы по своей воле решились на такую авантюру, как похищение целого отряда. К чему отпираться? Или вы не хотите облегчить себе участь?

Иван Павлович закрыл глаза. Лицо его стало совершенно бескровным и неподвижным, только посиневшие губы дергались время от времени. Стаев махнул рукой и продолжал:

– Предполагаю, что вожатый стал просто расходным материалом, пешкой в вашей коварной игре. Вы использовали его. Даже если он совершенно непричастен к происшествию в сушилке – в чем лично я очень сомневаюсь, – это прекрасный повод для шантажа. И ему не оставалось ничего делать, как пойти с вами на сотрудничество. Вы знали, что Антон пользуется авторитетом у детей, поэтому лучшего кандидата на роль исполнителя вашего замысла не найти. Только вот кто задумал эту аферу? Назовете мне имя этого человека?

Иван Павлович продолжал бездвижно сидеть с закрытыми глазами. Следователь походил по комнате и снова заговорил тихим зловещим голосом:

– Вчера вечером все было разыграно как по нотам. Вы знали, что весь лагерь готовится к празднику Нептуна. Лучшего дня и не подобрать. Соседи сверху шьют костюмы. Обоих отрядов в корпусе напротив вообще нет, они в актовом зале. И вот Шайгин начинает концерт в игровой Синего корпуса…

– Нет, нет, нет, – зашептал Иван Павлович, не открывая глаз, но Стаев уже не обращал на него внимания.

– Времени у вас мало: всего час-полтора, начиная от «сонника» и заканчивая отбоем. В девять часов по сигналу вашего помощника – кстати, кто он? – Шайгин выводит детей на улицу. Они, скорее всего, выряжены в костюмы, поэтому на них никто не обращает внимания – просто репетиция завтрашнего праздника. Великолепно придумано! В общем, Шайгин выводит детей за территорию лагеря через дыру в заборе. Он беспрепятственно доводит их до лощины, где их уже ждут. Видите на карте точку возле ручья? Здесь ваши подельники завели детей в воду, чтобы сбить собаку со следа. Дальше задача проста: пройти вниз по течению примерно до этого места. – Тут Стаев ткнул в квадрат сорок. – Отсюда рукой подать до шоссе, где стоит автобус или фура. Остается переодеть детишек и увезти. Шайгину же, скорее всего, вкололи какой-то препарат. Он не убил вожатого, но нанес непоправимый вред: у бедняги поехала крыша. А вы хотели свалить все на него и устранить. Так?

Иван Павлович начал сползать со стула.

– Мы вскоре найдем и детей, и ваших подельников. Вопрос в другом… – Стаев снова наклонился к директору. – Скажите мне, кто затеял эту грандиозную операцию?

Глаза Стаева горели тусклым огнем. Он хлопнул Ивана Павловича по плечу, отчего директор вздрогнул, открыл глаза и вскинул голову. Он смотрел на следователя, как будто не узнавая его, потом привстал и вдруг повалился вместе со стулом на пол и буквально растекся по паркету. Тело его вздрагивало, пухлые губы медленно двигались, из горла доносились стоны.

– Воды, – прохрипел Иван Павлович.

Стаев присел на корточки перед лежавшим пластом у его ног человеком. Некоторое время следователь смотрел на директора сверху вниз без всякого сострадания.

– Я дам вам воды, – сказал Стаев. – Хоть стакан, хоть два, хоть целое ведро. Только назовите мне имя вашего предводителя. От этого будет зависеть, кем вы пойдете на процессе – простым соучастником либо организатором. Ну?!

– Я не знаю, – прохрипел Иван Павлович.

– Какой упрямый! – вздохнул следователь.

– Щас я этого Кима по стенке размажу, – прорычал очнувшийся Раскабойников и выскочил из кабинета.

– Ну, вы просто супер, – не выдержал Максим.

– Отличная работа! – улыбнулся опер в кожаном пиджаке.

Стаев ничего не ответил. Он не выглядел как человек, который только что одержал победу. Скорее наоборот, судя по лицу следователя, он пребывал в замешательстве. Стаев подошел к столу, наклонился и перебрал ворох бумаг, забранный из изолятора, затем взял пакет с обгоревшими листами бумаги, найденными на чердаке, выронил его из рук и выпрямился. Взгляд его снова стал отсутствующим.

– Пока не совсем супер, – сказал следователь. – Мы еще не знаем главаря шайки. Сомневаюсь, что это Ким. Начальник райотдела мелкого городка – не тот масштаб. Скорее всего, он связан с более серьезными людьми. Интересно, что преступники намеревались делать с такой оравой детей? Их ведь нужно где-то держать, кормить, сторожить. Для этого нужно помещение, люди, ресурсы, наконец.

– Наверняка вскроется целый заговор, в котором, возможно, принимают участие самые высокопоставленные лица! – воскликнул Максим.

– Весьма вероятно, – сказал Стаев.

– И все же я не верю, чтобы Антон Шайгин согласился на нечто подобное, – вдруг сказал Валерий.

Все посмотрели на него с удивлением. Опер в кожаном пиджаке хмыкнул. Стаев еще раз глянул на стол, где лежали листы бумаги. Словно вспомнив о чем-то, он поджал губы, но так и не ответил Валерию.

– Кстати, унесите Хруща куда-нибудь, – попросил следователь. – Пусть отлежится. А потом продолжим…

Стажеры привели Ивана Павловича в чувство с помощью воды, подняли с пола и передали на попечение подоспевших Леночки и Вари. Когда все вышли, Стаев глянул на себя в зеркало, пригладил волосы, повернулся одним боком и другим, как он это делал перед походом в изолятор на встречу с вожатым.

– Я молодец? – спросил он у своего отражения без всякого намека на улыбку.

Так и не получив ответа, Стаев сел за стол. Он посидел в задумчивости с минуту, потянулся к прихваченным из изолятора рисункам, просмотрел их в рассеянности и отложил. Потом достал из пакета обгоревшие листы, достал лупу и только склонился над ними, как в дверь постучали. Вошли Леночка, Варя и какая-то черноволосая девушка. На заднем плане мелькали Симченко, которые вполголоса переговаривались.

– Здравствуйте! Меня зовут Светлана, – сказала черноволосая девушка. – Я вожатая восьмого отряда. Тут один мальчик говорит, что знает, кто увел десятый отряд…

– Какой еще мальчик? – Стаев нахмурился.

– Арсений Кулаков. Из восьмого отряда. Мы в Фиолетовом корпусе размещаемся.

Через полминуты следователь в сопровождении Леночки и вожатой Светланы быстрым шагом двигался в сторону Фиолетового корпуса.

Жара раскалила воздух. В кабинете директора было душно, как в бане. Не помогали даже настежь распахнутые окна, через которые носился сквозняк, обдувая потные тела Раскабойникова и Стаева.

Следователь вернулся через полчаса. Выглядел он крайне озадаченным. Он почесывал в затылке, мусолил в пальцах что-то невидимое и постоянно встряхивал руками, как он это делал после первого посещения изолятора. Полковник посматривал на Стаева, но ни о чем не спрашивал, а капитан не спешил делиться новой информацией. Так они сидели в молчании минут пять, намеренно избегая говорить о главном.

– Не лагерь, а дурдом! – наконец нарушил молчание полковник. – Что думаешь делать с этими двумя?

– Пускай посидят взаперти. Ким – тот еще клоп. А директор, думаю, скоро расколется. Впрочем, есть у меня сомнения…

– Хэх… Ладно, посомневайся. А про это что скажешь?

Он ткнул в пачку листов, прихваченных из изолятора. Стаев оживился и пододвинул рисунки к себе. Он медленно перетасовал их, останавливаясь ненадолго на каждом. Рисунков было всего восемь, и даже неискушенного зрителя они поражали безупречной техникой исполнения и невероятной искусностью. Люди, предметы, деревья, трава – все это было прорисовано тщательно, со знанием дела, с соблюдением всех пропорций и законов перспективы. И у профессионального художника на один такой рисунок ушло бы несколько часов кропотливого труда. Вожатый десятого отряда управился с восемью меньше чем за час.

Оба служителя закона совершенно не разбирались в графике, но даже их впечатлили работы Шайгина. Впрочем, поразило не виртуозное исполнение, не правильно переданные светотени и не грамотная композиция творений. Дело было в другом.

Следователь взял верхний лист. На нем был изображен капитан Стаев. В своей дурацкой панаме, в штанах с карманами и клетчатой рубашке, с «Атласом» под мышкой он беседовал на косогоре с директором «Белочки». Художник запечатлел и фирменную улыбку капитана, и его любимую позу – одна рука в бок. Стоявший рядом Иван Павлович тоже был как живой, даже лучше настоящего. Все бы ничего, да только вожатый никак не мог видеть встречу следователя и директора лагеря, так как находился на медицинском освидетельствовании.

Второй рисунок представлял события, которые случились уже после его создания: пять человек – Стаев, Иван Павлович, Морокин, Раскабойников, Рада – стояли в изоляторе перед кушеткой, на которой сидел Шайгин. И снова бросалось в глаза сходство людей на рисунке с реальными и фактическая точность, начиная с порядка расположения людей до элементов их одежды – гавайская рубашка полковника с правильно прописанным узором, украшения Рады (браслеты, серьги, ожерелье), двубортный костюм Морокина и прочие мелочи.

Третий рисунок изображал лежащую в траве девочку в длинном белом платье в горошек с кружевной оторочкой. Россыпь крупных веснушек, прилипшая к щеке сосновая хвоинка, большая капля на щеке (то ли слеза, то ли вода), мокрые волосы, тонкими прядями облепившие лицо, – все это было прописано с фотографической точностью. Девочка смотрела прямо на зрителя большими, широко распахнутыми глазами, в которых отражалось небо с плывущими облаками, а ее приоткрытый рот будто произносил какое-то слово. Траву вокруг усеивала роса, сверкавшая в лучах восходящего солнца, и в каждой капле отражался окружающий мир. Несмотря на вроде бы безмятежную атмосферу, в рисунке было нечто неприятное.

На четвертом листе художник изобразил большой овальный валун, возле которого змеился ручеек. С присущей ему тщательностью он передал все шероховатости, сколы, пятна на поверхности камня, бляшки лишайников, растущие рядом цветы и траву. Несмотря на статичность объекта, рисунок передавал движение: валун слегка наклонен, а линии немного смазаны в одном направлении, как бывает на фотографии, сделанной на длинной выдержке.

На следующем шедевре без труда узнавались северные ворота лагеря «Белочка», возле которых стояла большая сосна с обломанной верхушкой. Створки ворот были приоткрыты, возле них толпились люди, а в центре стоял человек, нарочно плохо прорисованный и как бы заключенный в серое облако тумана.

Шестая работа была выполнена совсем в ином стиле. Если на пяти предыдущих все детали четко прорисованы, то здесь контуры предметов расплывались, будто художник сначала едва нажимал на карандаш, а потом растер линии пальцем или кусочком бумаги. Можно было различить дорогу, уходящую вдаль, силуэты высоких людей на обочине, очертания двухэтажных домов и деревьев с голыми ветками на заднем плане.

– Как такое может быть? – повторял Раскабойников. – Он пророк, что ль? Будущее угадывает?

– Мне кажется, – заговорил Стаев, – это предостережение. Не знаю насчет экстрасенсорных способностей. Вдруг у него действительно дар. Но мне кажется, Шайгин знал о планах злоумышленников. И решил таким образом предостеречь нас. А его сбивчивая речь – последствия от препарата, который ему вкололи.

– Поэтому он и постарел за пять минут? – заметил Раскабойников. – До сих пор холод пробирает, когда представляю его морду. Хэх… Не думал, что такое возможно.

Они обменялись взглядами. У Стаева взгляд был испытующий, а у Раскабойникова – почти испуганный. Он как будто хотел добавить еще что-то, но сдерживался, а следователь не торопил.

– Ладно… А это что? – Полковник указал на две последние работы.

Их вовсе нельзя было назвать рисунками. Настолько густо заштрихованы карандашом, что не получалось различить отдельные линии. Чернота получилась такой непроглядной, что зрителю казалось, будто он смотрит в бездонные провалы.

– Черные прямоугольники! – буркнул полковник. – Малевич, блин!

Стаев взял один из черных листов, повернул его к свету, долго смотрел то под одним, то под другим углом.

– Гляньте-ка, – сказал следователь. – Мне кажется, тут не просто штриховка. Тут какие-то рожи проступают из черноты. Видите?

Раскабойников с минуту изучал черные прямоугольники.

– Не вижу никаких рож, – буркнул он.

Стаев пожал плечами и взял второй лист. Он повторил свои манипуляции, потом провел пальцем по заштрихованной поверхности и потер затылок.

– Что с тобой?

– Голова трещит. – Следователь несколько раз с усилием моргнул и положил рисунок на стол. – Что это за шум? Опять это тинь-тинь…

Следователь встал, подошел к окну, отодвинул занавеску и выглянул наружу. С минуту он смотрел на улицу, отошел к столу, пошуровал пальцем в ухе. Он перевернул последний рисунок и обнаружил на обратной стороне надпись.

– Еще и поэт! – крякнул полковник.

– По-моему, это что-то из классики, – возразил Стаев. – Кстати, вы не расскажете, чем знаменит этот Шайгин?

Полковник глянул в пол, потер подбородок. Он начал говорить, но с большой неохотой, как будто вспоминал о чем-то неприятном.

– В общем, в августе девяностого в Бельске были перебои со спиртным и продуктами. Так получилось, что с прилавков вдруг пропали и сахар, и масло, и мясо, а заодно и водка. Начались беспорядки по всему городу. На третий день недовольные рабочие собрались на площади перед администрацией завода «Прибор» и устроили стихийный митинг. Произошел так называемый Водочный бунт. И главный там был этот профсоюзный лидер, Петр Живкович. Ты его тут видел. Борзый такой. С обожженной щекой. Он всех подстрекал. Но этим дело не ограничилось. Подтянулись бандиты, стали еще больше подначивать собравшихся. В райкоме не захотели вести переговоры со смутьянами и решили разогнать бунтарей силами милиции и военных. Все могло закончиться крутым замесом, тем более что у бандитов были серьезные намерения. А руководил всем Димон Вежливый. Этот татуированный. С фиксой. Ну и бугай в майке тоже был в его банде…

Раскабойников помолчал, собрался было продолжить, но тут у него запищал сотовый. Полковник полез в карман, выудил аппарат и нахмурился.

– Да, Зая, – вздохнул он. – Нет, я ж сказал: не приеду. Тут дети потерялись. Целый отряд. И Гоша там. В новостях передали? Вот уроды! Поездку придется отменить. Да, вот так… Или поезжай одна. Лялю возьми. Зая, у меня сын пропал! Ты это понимаешь?

Женский голос проверещал что-то в трубку. Раскабойников сухо попрощался и спрятал аппарат. Как раз в этот момент с лестницы донеслись голоса, дверь раскрылась, и на пороге появилась счастливая и румяная Яна.

– Привет, Белянка! – воскликнул Стаев. – Где тебя черти носят?

Следом за Яной вошли друг за другом опер в кожаном пиджаке, юный натуралист и пара – вытянутые, как две макаронины, мужчина и женщина, оба в очках, оба облаченные в элегантные деловые костюмы. Именно с ними разговаривал Ким на пятачке у кинотеатра.

«Палочники», – усмехнулся про себя Стаев при виде худой пары.

– Я кое-что выяснила, – сказала Яна.

– Я Владимир Залевских. Вы здесь, извиняюсь, начальник? – обратился к Стаеву высокий мужчина. – В таком случае хочу вас уведомить, что ваши действия нарушают мои конституционные права. Мало того что вы без меня допрашивали моего несовершеннолетнего сына, так теперь вы держите меня и мою жену тут без всяких оснований. Это противозаконно! Я буду жаловаться. Мне…

– Я прошу прощения, – улыбнулся Стаев. – Во-первых, мы не допрашивали мальчика. Наша сотрудница просто беседовала с ним. Во-вторых, учитывая обстоятельства дела, я имею право задерживать свидетелей на неопределенное время в случае необходимости. А в-третьих, никаких нарушений с моей стороны не было. Еще есть вопросы, м?

Высокий и худой Залевских похлопал губами и кашлянул. Стаев, не давая собеседнику опомниться, продолжал:

– Нам очень нужна ваша помощь. Вы поймите, из лагеря целый отряд пропал. Тридцать детей! Вот вам повезло: по счастливой случайности ваш сын не пошел с остальными. А каково другим? Прошу вас задержаться еще на несколько минут.

Поникший Залевских переглянулся с супругой. Юный натуралист и охотник за ящерицами поправил очки. В дело вступила Яна.

– Вовик, – обратилась она к мальчику, присаживаясь перед ним, – ты не мог бы повторить то, о чем рассказал мне днем? Это очень важно. Никто тебя ругать не будет. Я тебе обещаю.

– Наоборот, – вклинился следователь. – Я тебе за это дам подержать настоящий пистолет. Хочешь?

Мальчик с недоверием посмотрел на Стаева, который, в свою очередь, перевел взгляд на опера в кожаном пиджаке. Тот вздохнул, ленивым движением вытащил из недр пиджака «Макаров», вынул обойму и положил оружие на ладонь.

Вова взглянул на пистолет широко раскрытыми глазами и облизнулся. Получив одобрение родителей, он заговорил. Стаев включил диктофон. Мальчика слушали внимательно. И чем дольше он говорил, тем сильнее вытягивались лица взрослых. Когда Вова закончил, Стаев кивнул оперу, и тот протянул мальчику пистолет. Пока юный натуралист рассматривал оружие, пытался нажать на спусковой крючок, следователь шепнул Яне:

– Скажи стажерам, пускай ведут сюда директора, воспиталку «десятки» и эту гламурную златоглазку – напарницу Шайгина.

Вова в последний раз провел ладонью по стволу «Макарова» и с сожалением вернул оружие. Стаев сердечно поблагодарил Залевских, пожал руку отцу, проводил чету до дверей и шепнул оперу в кожаном пиджаке:

– Задержи этих палочников любой ценой.

Опер выскочил за дверь, а в кабинет вошли Лидия Георгиевна, Юля и Иван Павлович. Директор был бледен, понур и даже как будто похудел за прошедший час, но его запавшие маленькие глазки сверкали, а губы сжимались решительно и твердо.

Стаев оглядел всех и нажал на клавишу диктофона. Как только в кабинете зазвучал голос Вовы, Иван Павлович простонал «Господи!», закрыл лицо руками и наклонился вперед. Лидия Георгиевна стиснула челюсти и сжала кулаки на коленях. Юля надула губы и сидела, покачивая ножкой в баретке, с невозмутимым видом.

Когда запись закончилась, Стаев щелкнул клавишей.

– Это правда? – спросил он.

Юля отвернулась. Лидия Георгиевна опустила голову. Директор покачивался, как будто снова собираясь хлопнуться в обморок.

– Я не перестаю вам удивляться, гражданин Хрущ, – произнес Стаев. – Тут и без пропажи отряда ваши подвиги на такой срок тянут, что мама не горюй, а вы продолжаете кобениться. Рассказывайте!

– Мне нечего расска-а-азывать, – загнусавил Иван Павлович. – Я уже все сказал. Я не имею к этому похищению никакого отноше-е-ения.

– Хорошо, – вдруг согласился Стаев. – Мы вам верим. Вы, девчонки, можете быть свободными. Пока. А директора обратно под замок. Не понимаю, зачем так упрямничать!

Когда бледный и понурый, но все же злой и раздраженный Иван Павлович был уведен конвоем, Стаев позвал опера в кожаном пиджаке и стажеров.

– Значит так. Сейчас берете этого юного натуралиста и дуете на Иванчайку. Кстати, а где «профессор»?

– Виноват, – сказал опер. – Недоглядел. Улизнул он от меня.

– С родителями успели переговорить?

– Так точно. Как обычно, все говорят, что были вчера дома. Ничего существенного по поводу пропажи сообщить не могут. И знаете, – опер кашлянул, – они какие-то странные. Неразговорчивые. Раздражительные. Нужно проверить их на предмет алиби.

– Проверим, – сказал Стаев. – Обязательно проверим…

Опер вышел. А следователь сел за стол, придвинул к себе рисунки и снова принялся их разглядывать, возвращаясь к черным прямоугольникам. Капитан то и дело морщился, потирая висок двумя пальцами.

Арсений Кулаков (14 лет), восьмой отряд:

«Вчера ночью мне приснился сон. Как будто я лежу в своей кровати и вдруг слышу музыку. Я встаю, подхожу к окну и вижу группу детей. Они шли гурьбой по главной аллее от северных ворот к южным. При этом они громко смеялись, пели, танцевали, кривлялись. Нет, костюмов на них не было. Они были в майках, шортах и босиком. Впереди всех шел какой-то человек и играл на флейте. Лица я не разглядел, но точно не Антон. Это был какой-то высокий старик с длинными седыми волосами. Он играл на дудке и пританцовывал, а дети шли за ним как привязанные. Крича и танцуя, они прошли вдоль главной аллеи до площади с флагами. Я думал, они выйдут за территорию через ворота, но процессия свернула налево и скрылась за другим корпусом. Я еще долго слышал музыку и крики. Видимо, дети бродили по лагерю. Потом все стихло. Утром я узнал, что пропал десятый отряд. Я пытался рассказать о своем сне, но меня не слушали. Меня вообще никто никогда не слушает…»

Вова Залевских, воспитанник десятого отряда (11 лет):

«Вообще-то это наша тайна. Мы с ребятами и девчонками договорились молчать. Но я подумал, вдруг это как-то поможет. В тот день ни Юли, ни воспитательницы не было. Мы только что вернулись с купания в бассейне, хотели развесить вещи в сушилке, как тут прибежал один мальчик и сказал, что там висит голая мертвая женщина. Антон зашел проверить. Его не было долго. Мы стояли и ждали. А когда он вышел, кто-то из нас попросил посмотреть на эту мертвую. Тогда Антон отправил всех по палатам, а потом начал водить нас в сушилку группами по четыре человека.

Я тоже пошел. И знаете, в этом не было ничего плохого. Альбина была как живая и такая красивая. Как Венера с картины в музее, куда нас водил Антон. Только волосы короткие. И все понимали, что происходит нечто невероятное. Никто не смеялся, не испытывал стеснения. Все проходило тихо, торжественно и печально.

Когда все закончилось, Антон закрыл сушилку и пошел к директору. Потом приехали милиция и «скорая». Альбину увезли. А мы никому об этом потом не говорили и между собой не обсуждали. Это был наш секрет. Как те загадалки, которые мы пошли закапывать в лесу на Иванчайке на следующий день. Это были такие пожелания на год. Говорят, если написать и закопать в нужном месте, то обязательно сбудется. Только потом одна девчонка нас заложила. Пошла и рассказала все воспитательнице».

Иван Павлович Половняк, директор ДОЛ «Белочка» (53 года):

«Альбина действительно повесилась. Сама. Не знаю причин, которые ее толкнули на это. И почему она решила сделать это в Синем корпусе, тоже понятия не имею. Шайгин в это время был у бассейна с отрядом. Он ее не убивал. И отношений у них не было. В общем, мы замяли дело. И все было хорошо до определенного момента.

Несколько дней назад Лидия Георгиевна сообщила мне о другом инциденте. Одна девочка рассказала ей о так называемой “экскурсии”. Даже говорить противно! Я сначала не поверил, а потом решил провести дознание. Оказывается, Юля давно знала об этом. Только нам не сказала. Опросили всех детей из “десятки”, но никто не признавался. Антон тоже молчал как партизан. Симченко с ним всю ночь напролет беседовал и ничего не добился.

Мы, конечно, решили избавиться от Шайгина на всякий случай. По-хорошему нужно было вызвать милицию, начать дознание, только это опять лишняя шумиха. И потом, улик никаких. Только свидетельства одной девочки. В общем, я решил попросить Антона написать заявление по собственному, но потом подумал, что это может вызвать кривотолки. Тем более он был так популярен в лагере. Я решил дождаться окончания смены и расстаться с ним. Симченко же обещал присматривать за Антоном оставшиеся дни. Но вот недосмотрел…

Седой старик? Нет, таких в лагере у нас нет. Мальчик просто нафантазировал».

Наступал долгий золотистый вечер с пылью, мельтешащим в косых лучах комарьем, травяной свежестью и прочими приятными и неприятными атрибутами исхода летнего дня. Душное покрывало плотного, как бы слежавшегося воздуха накрывало лагерь, увеличивая груз и без того тяжкого бремени, опустившегося на плечи бельцев. Тени понемногу вытягивались со стороны леса, откуда подкрадывалась короткая июльская ночь, уже готовая скалить зубы, хохотать, издеваться над людьми.

Группы, сформированные из родителей и работников «Белочки», ушли больше трех часов назад. Им предстояло обыскать лес в лощине на левом берегу Каменного ручья, где собака потеряла след. Одну группу Ктырь намеревался отправить вниз по течению, а сам с родителями занялся левым берегом. Раскабойников рассчитывал получить результаты до темноты, но решил не тратить времени и заранее принялся стягивать ресурсы для проведения масштабных поисковых мероприятий.

Пока полковник занимался организацией поисков, Стаев допросил майора Кима, помятого в крепких лапах Раскабойникова, а потом вместе с Яной прошелся по лагерю. Он заглянул в каждый корпус, опрашивал и детей, и вожатых, записывая беседы на диктофон. Затем Стаев связался с поисковой группой Ктыря и позвонил в психоневрологический диспансер справиться о результатах освидетельствования Шайгина.

Через час взорам сотрудников, детей и гостей «Белочки» предстала странная картина: следователь Стаев бродил по лагерю зигзагами с длинной палкой в руках. Приставив ее ко рту как дудку, он перебирал пальцами, имитируя игру, и расхаживал от одного корпуса к другому, пританцовывая и что-то напевая. При этом следователь не обращал никакого внимания на изумленные взгляды детей и взрослых, которые провожали его с недоуменными гримасами на лицах. Танцуя и «играя», Стаев прошелся по лагерю, выбрался за территорию через дыру в заборе и пошагал по тропинке в сторону ручья. Он хотел пройти до самой лощины, но на полпути передумал и вернулся.

– Ну, чем порадуешь? – спросил Раскабойников, когда Стаев через час вошел в главную вожатскую.

– Странная петрушка получается, – начал следователь, присаживаясь на скамью. – Костюмы детей, подготовленные ко Дню Нептуна, найдены в чулане Синего корпуса. Значит, отряд передвигался по лагерю в лучшем случае в домашней одежде. А то и вовсе в пижамах или нижнем белье.

Полковник и капитан обменялись быстрыми взглядами.

– Пока проигнорируем этот факт. Предположим, вожатому каким-то образом удалось незаметно вывести отряд за территорию лагеря и дойти до лощины. Вот только поисковики из первой группы сказали, что ручей за лощиной разливается и превращается в болото. Пройти там нереально. Но даже если обогнуть топь и добраться до Желябинского шоссе, смысла в том никакого. Дело в том, что дорога на ремонте с начала лета. Весь участок от Комово до садов «Надежда». Это подтвердил и участковый. Говорит, там и на тракторе не проехать. Наконец, в диспансере заявляют, что в крови Шайгина не найдено никаких веществ. Он трезв как стеклышко.

– То есть твоя версия рушится? – хмуро подытожил Раскабойников.

– Теоретически снимать подозрения с Кима и Половняка рано. Но в свете новых фактов их сговор кажется мне маловероятным. Слишком все… неподготовлено. А такие серьезные дела с кондачка не делаются. Так что увод детей представляется мне мероприятием спонтанным, как я и предполагал вначале.

– Как насчет показаний того мальчика? – осторожно поинтересовался Раскабойников.

– Арсения? Можно было бы отмахнуться от них. Он же сам утверждает, что ему все приснилось. Но вот какая штука получается. – Стаев оперся на стол руками. – На клумбе напротив корпуса, где размещается восьмой отряд, я нашел следы. Целая колея маленьких босых ног. И еще в других местах: около двух корпусов. Там же присутствуют отпечатки кроссовок с рисунком «в елочку».

Раскабойников откинулся на скрипнувшем стуле и прищурился.

– Да-да, – закивал следователь. – Их просто не заметили. Мы даже не смотрели там. Ведь та клумба находится в стороне от Синего корпуса. А мы исходили из предположения, что дети отправились к дыре в заборе самой короткой дорогой.

– Получается, он действительно водил детей по всему лагерю?

Полковник глядел на Стаева в ожидании.

– Знаю, – закивал следователь, – звучит неправдоподобно. Вместо того чтобы идти прямиком к дыре, Шайгин (и его сообщник) разгуливают как ни в чем не бывало с тридцатью детьми. Ни от кого не скрываются, а наоборот – шумят, поют и танцуют. При этом люди, проживающие в ближайших корпусах, а также охранники клянутся и божатся, что ничего необычного ночью не видели.

– Чушь! – прорычал Раскабойников.

– Конечно! – согласился Стаев. – Но многие факты указывают на это. И нам приходится считаться с ними. Отсюда я делаю вывод, что либо это не их следы, а Арсению действительно все приснилось. Либо… охранники и остальные сотрудники и дети дружно врут.

Раскабойников крякнул.

– Что теперь? Арестуешь всех? И какая новая версия?

Стаев молчал с минуту.

– Чтобы выдвинуть новую версию, я жду свершения как минимум двух событий, – проговорил следователь. – И первое уже произошло.

Он указал в окно. По главной аллее шагали родители во главе с майором Ктырем. Вид у них был понурый, как у разбитого войска. Впереди шли «зэк» и «браток». За ними следовали рабочие под предводительством «жженого». Он что-то говорил им. Лонина и оба Симченко шли в арьергарде. Оставив родителей, Ктырь направился в вожатскую. Он вытащил пачку «Беломора», закурил и начал свой рассказ.

– Чем закончился поход первой группы, вы уже знаете. Они завязли в болоте. А вот со второй… Намучился я с ними. Родители не в себе, точно вам говорю. Особенно татуированный меня выбесил. Орал, шутил, смеялся, подначивал других. Парень с ожогом на щеке тоже не лучше. Все командовал: туда идем, туда не идем! А потом лысый хохол – Устонин его фамилия – нашел заколку и заявил, что она принадлежит его дочери. И тогда «жженый» заявил: пошли, мол, на запад. Будто бы дети туда подались. Непонятно, с какого перепугу он так решил, но его тотчас поддержали остальные. Я еле их отговорил. Слава богу, Светлана мне помогла. Умеет командовать!

– А дальше?

– Ну, прошли мы пару сотен метров на север, обыскали приличный участок. Ничего не нашли. Так что пришлось свернуть операцию.

– Ну что ж, – буркнул Раскабойников, – если никаких других вариантов не было…

– А вам ничего не кажется странным? – спросил Стаев, повертев находку в пальцах.

– Конечно! Заколка-то старая, – буркнул Ктырь.

– Не просто старая! – продолжил Стаев. – Она пролежала в земле как минимум год! Смотрите, вся потертая и поблекшая.

– То-то и оно! И я не понимаю, зачем Устонин так настаивает, – нахмурился Ктырь.

– Это просто предлог. – Стаев бросил находку на стол. – Я еще у кинотеатра заметил: родители ведут себя неадекватно. Какие-то разговоры, ссоры, тайны. И результаты вылазки подтвердили мои подозрения. Возможно, они что-то знают о пропаже детей.

– Бред! – почти крикнул Раскабойников. – Ты теперь всех на свете подозревать будешь? Все в сговоре, да? И сотрудники лагеря, и дети, и родители?

– Факты говорят за себя, – развел руками Стаев.

– Особо не наседай, – бросил Раскабойников. – Они и так на взводе. А нам теперь придется начинать масштабные поиски.

Стаев кивнул и вышел из главной вожатской.

К этому моменту первые затребованные Раскабойниковым ресурсы уже начали прибывать в «Белочку». К южным воротам друг за другом подъехали пять спецавтобусов, служебная «буханка» и машина передвижной связи. Чуть позднее прибыл «уазик» местного лесничества и рафик «Скорой помощи».

Раскабойников, сменивший пляжный наряд на привезенный ему из дома черный костюм, сам встречал машины. По его приказу подняли по тревоге весь личный состав милиции Бельска. Были привлечены и участковые, и сотрудники ППС, и гаишники, и несколько инспекторов-кинологов с собаками, а также четверо лесничих с подробными картами района. Кроме того, Раскабойников распорядился разослать соответствующие ориентировки в районные отделения милиции Комово, деревни Веселовки, ПГТ Трудовое, коменданту садоводческого товарищества «Надежда», в лесничество и постам ГАИ, расположенным на участке Желябинского шоссе в пяти километрах южнее и севернее Комово.

Комовский бор имел форму неправильного овала, вытянутого с юго-запада на северо-восток. Лагерь «Белочка» примыкал к южной кромке леса и располагался в черте города-спутника Бельска, названного по имени массива. С запада бор огибала железнодорожная магистраль, за которой простирались поля сельскохозяйственных угодий фермерского хозяйства «Тепличный». Вдоль восточной границы проходило Желябинское шоссе, а за ним лежали песчаные карьеры. На севере протекала река Белька, за которой располагалась деревня Веселовка. На нее открывался вид с Орлиной горы – самой высокой точки Комовского бора и одной из самых известных достопримечательностей пригорода Бельска. Здесь постоянно тренировались альпинисты, сюда приезжали молодожены и немногочисленные туристы.

Судя по новой карте, через бор проходили три большие дороги: от самого лагеря на север к ПГТ Трудовое тянулась старая, неухоженная грунтовка. В трех километрах от «Белочки» от нее на запад отходила тропа, которая заканчивалась у болота. Чуть дальше ответвлялась другая грунтовка, бежавшая на северо-восток к садам «Надежда». Примерно посредине от нее отходила другая тропа, что вела прямиком к Орлиной горе.

Раскабойников и Ктырь рассуждали следующим образом: в какую бы сторону ни пошли дети от лощины, они в любом случае попадут на одну из грунтовок и выйдут либо к реке, либо к садам, либо к Орлиной горе. Но, учитывая неподходящую для лесных походов экипировку, возраст потерявшихся и отсутствие у детей навыков спортивного ориентирования, решили, что отряд вряд ли сможет преодолеть хотя бы пару километров. Скорее всего, усталые воспитанники, измученные голодом и жаждой, сидят в каком-то одном месте. В пользу этого предположения говорило также и то, что сообщений о большой группе полураздетых детей до сих пор не поступало.

Сразу исключили из поисков западную часть бора и решили «танцевать» от лощины. Намеченный район поисков представлял собой квадрант с радиусом в шесть с половиной километров. Таким образом, предстояло исследовать территорию площадью около шестидесяти шести квадратных километров – четверть площади массива. Район разделили на четыре участка, чтобы каждой группе досталось по шестнадцать с половиной квадратных километров.

– Лес весьма удобный, хвойный, хорошо просматриваемый – мечта поисковика, – говорил майор Ктырь, поглаживая седые усы. – Управимся в два счета.

Перед самой отправкой поисковиков в вожатскую забежал «жженый». Через несколько минут туда же зашла Лонина. Бизнес-леди и лидер рабочих разговаривали около десяти минут, после чего «жженый» выбежал на улицу в состоянии крайнего раздражения. Лонина вышла чуть позже и держалась спокойно, однако было видно, что она подавляет рвущиеся наружу эмоции.

Вскоре на площадке с флагами выстроились поисковики. Провожать их вышли директор со своей свитой, Стаев и Раскабойников. Уходили партиями, по очереди. Опытный следопыт (позывной Сфинкс) со своей группой должен был обследовать квадраты двадцать пять, двадцать шесть, тридцать пять и тридцать шесть к северо-западу от лощины. Другой, с позывным Пит, получил квадраты двадцать семь, двадцать восемь, тридцать семь и тридцать восемь, расположенные чуть восточнее. Третья группа, которую возглавлял поисковик с позывным Мотало, отправилась на запад (квадраты двадцать девять, тридцать, тридцать девять и сорок). Во все группы входили кинологи с собаками и по одному леснику, и все знали местность «лучше своих портянок», как выразился один из них. Дополнительно сформированной четвертой группе под руководством Симченко-старшего (у него имелся опыт спортивного ориентирования) поручили исследовать самый легкий участок, лежавший к юго-востоку от лощины (квадраты пятьдесят восемь, пятьдесят девять и шестьдесят).

Когда отряды ушли, над лесом застрекотал вытребованный Раскабойниковым вертолет. Он пролетел над лагерем и снова ушел в сторону бора. Мерное гудение двигателя успокаивало, вселяло надежду.

Стаев злился. Он сердился на родителей, на сотрудников лагеря, на жару – на все на свете. И в первую очередь – на самого себя. За свою самонадеянность, самоуверенность, за лень. Потому что поспешишь – все разворошишь, а без труда не вытащишь и лягушку из воды, как говаривал его давнишний наставник. А он не приложил должного труда. Не стал слушать внутренний голос, не доверился интуиции, которая подсказывала ему: все не так просто.

Полагаясь на свой богатый опыт, он выявил определенные закономерности, тут же выстроил (а скорее выдумал) удачную версию и положился на ее правильность, но не потрудился проверить. Надеялся, как говорится, пролететь на ша́ру. Не вышло. А ведь все так удачно складывалось, на первый взгляд. Сочиняя версию о сговоре Кима и Половняка, Стаев ощущал несостоятельность своих рассуждений, как бы красиво и логично они ни звучали. Чего-то не хватало в цепочке доказательств. То и дело в ушах звучал настойчивый голос вожатого, который повторял, как будто напоминая: «Я просто играл им на флейте…» И с каждым новым повторением фраза приобретала все более зловещий оттенок.

И теперь, сопоставив еще раз все факты, следователь Стаев злился на себя. Ведь он нарушил основной закон ведения расследования, который сам же и призывал соблюдать. Он строил свою версию на догадках, на вероятностях, игнорируя вещдоки и обстоятельства, потому что они не вписывались в ту картину, которую он создал в своем воображении. Рисунки, сожженная книга, тетрадь вожатого, его слова в изоляторе – все это он отринул, отбросил за ненадобностью и не потрудился изучить даже основные улики. А все почему?

Забыл одну простую вещь: ведь он был, да и оставался, по сути своей, – настоящий советский сыскарь. Пусть перекованный, переделанный, но все же человек, прошедший горнило социалистической системы воспитания, окончивший нормальный советский вуз и прошедший хорошую практику в МВД. И учили его профессионалы своего дела, которые старались не за деньги, а работали на совесть. Он вспомнил своего бывшего наставника – ловкого еврея Гоффа, который натаскивал лейтенанта Стаева на заре его карьеры после окончания Высшей следственной школы.

Гофф настаивал на том, что нужно принимать во внимание все факты, складывать их в единую картину. А если хотя бы один не вписывался, нужно было отбрасывать версию и начинать все сначала. Ох не порадовался бы сейчас Гофф, наблюдая за своим учеником. А ведь долгое время Стаев считался одним из самых толковых ребят и почти превзошел своего учителя. И смог бы, если б не проклятые «лихие» девяностые.

Тогда сыщицкий талант, нюх, профессионализм вдруг оказались больше не нужны. Стали востребованными другие качества: пронырливость, приспособляемость, угодливость, покладистость, понимание желаний начальства. Гофф так и не смог «перековаться». Какое-то время он пытался работать по-старому: шел наперекор всем, гнул свою линию, делал «как положено», а не «как нужно», и все чаще входил в конфликты с высокими чинами. В конце концов его уволили из органов при первой возможности. Еще говорили: скажи спасибо, что не убили и не посадили. Стаев и еще несколько таких же отщепенцев какое-то время боролись с новой системой. И проиграли. Одни ушли сами. Других выдавили с насиженных мест. Двоих особо строптивых даже отправили за решетку по сфабрикованному делу в назидание другим. Пришлось выбирать: или-или.

А что, спрашивал он себя позднее, было бы лучше как Гофф? Умереть в нищете и забвении? В одиночестве, в халупе на окраине города, никому не нужным и всеми забытым. Он и сам не заметил, когда перестал быть «красным» доберманом и стал мелкой шавкой на службе у чиновников бесчестного государства. Нет, от него не требовалось ничего сверхъестественного. Только обеспечивать нужные показания раскрываемости, закрывать глаза на некоторые нарушения и не трогать определенных людей. Иногда возникала необходимость отпустить подозреваемого по звонку «сверху», потерять вещдок, подправить протокол или данные экспертизы. Делал. Соглашался. Подчинялся.

Сначала было противно. Потом привык, оскотинился, опустился морально. Выбивал признания, варганил нужные показания, обеспечивал раскрываемость. Для этого втирался в доверие к простакам, уговаривал, обещал, а в итоге обманывал. Не всех, правда. Работать с подозреваемыми он умел – школа Гоффа, психологические приемы и увертки по-прежнему работали. Только теперь Стаев использовал знания не на благо общества, которое он вроде был обязан защищать, а преследуя собственные шкурные интересы.

Как и все, он успокаивал себя: не я такой, жизнь такая. Кому сейчас легко? Не я, так другой. А куда мне в мои тридцать с гаком? Баранку вертеть? Торговать? Переучиваться? Получать новую профессию? Но какие специальности были востребованы в условиях реставрированного капитализма на обломках империи? Но ко всему привыкают, да и он освоился, свыкся, принял новую систему.

Несмотря на относительное финансовое благополучие, первая жена все чаще пилила, кивала на знакомых Стаева, на своих подруг. Вон у тех то, а у этих это. Он отмалчивался. Не знал, что сказать. В конце концов супруга неожиданно прекратила упрекать мужа, а через три месяца тихо ушла, найдя себе какого-то бизнесмена, и сгинула вместе с ним где-то на просторах нашей необъятной родины. Сына забрала с собой. Стаев не жалел ни капельки и как-то сразу забыл обоих. Будто не было семьи. Ничего не было…

И теперь перед ним встал почти видимый и даже осязаемый призрак Гоффа. И неудивительно. Дело попалось особое. Ведь сейчас от Стаева требовалось не только выявить преступника, не просто найти детей, а прежде всего понять, что же на самом деле произошло. И это обстоятельство теперь казалось важнее всего на свете. Почему? Возможно, тем самым он сможет реабилитироваться за прошлые грехи. Впрочем, это уже его представления. А еще почему-то казалось, что от раскрытия этого преступления зависит судьба всего мира.

Ну-с, тогда начнем с самого начала, сказал себе Стаев. Итак, личность преступника. Ведь через нее можно понять мотивацию, а она – ключ к раскрытию преступления. Как учил Гофф, человека, совершившего нечто противозаконное, ни в коем случае нельзя ненавидеть. Наоборот, его нужно полюбить всем сердцем. Ведь каждое противоправное деяние есть прежде всего произведение искусства. Каждое правонарушение – попытка высказаться. Рецидивисты воруют и убивают не из-за корысти. Это вызов. Плевок в лицо общества. Заявка на исключительность. Нет двух одинаковых преступлений. Каждое уникально. И поэтому в каждом преступлении, как в любой картине, скульптуре или пьесе, содержатся сходные смыслы. У каждого автора свой стиль, почерк, который присутствует и у представителей криминального мира. Есть талантливые преступники, а есть халтурщики.

Только с опытом Стаев понял, о чем идет речь. За годы службы ему встречались и профессионалы, и поденщики; и виртуозы, и случайные пассажиры. Он научился отличать одних от других, понимая каждого, вникая в особенности преступной психологии. И способ был один: стать одним из них. Вжиться в тело негодяя, понять его образ мышления и логику действий. И после того как Стаев прошелся по лагерю с палкой-флейтой, ему вскоре пришло в голову, что речь идет о поистине шедевральном преступлении, которое не имеет аналогов. Шайгин сделал что-то такое, чего еще никто в мире не совершал. Нечто, о чем будут долго говорить и сыщики, и обыватели. И можно сказать наверняка: это дело точно войдет в мировые учебники по криминалистике.

Так для чего же Шайгин повел детей в лес? Чем руководствовался? Какую цель преследовал? Стаев принялся за изучение вещдоков. К сожалению, из обгоревших листков ничего нельзя было выжать. Клочки старинной книги хранили лишь небольшие фрагменты текста на немецком (их, скорее всего, тоже нужно будет перевести), а обрывки тетради содержали только один читаемый абзац.

«Музыка – это великая тайна. Если вы хотите разгадать тайны вселенной, нужно мыслить единицами измерения энергии, частоты и вибрации, как говорил великий Никола Тесла».

– Значит, просто играл им на флейте, говоришь? – усмехнулся Стаев.

Он побарабанил пальцами по столу и переключился на другие бумаги. Порывшись, он нашел один интересный документ в личном деле вожатого. Это была автобиография Шайгина. Стаев прочитал ее два раза и выделил один абзац.

«Из всех факторов, влияющих на формирование личности, я считаю самым главным воспитание. Какой бы агрессивной ни была среда, какой бы неблагоприятной ни оказалась наследственность индивида, все это можно исправить, преодолеть посредством правильного и планомерного, а главное, регулярного воздействия на личность, формируя правильный настрой, нужный моральный облик и прививая необходимые правила поведения. В этом отношении я – настоящий советский педагог, как бы смешно и пафосно это ни звучало.

Я не предоставляю образовательных услуг. Я не просто обучаю. Я воспитываю. Наставляю. Инструктирую. Формирую новых членов социума, которым предстоит построить общество будущего. Новую страну. А по-другому нельзя. Без этого учитель – не учитель, а клоун у доски. И без серьезного настроя не стоит даже думать о работе в сфере образования. Моя цель – создать нового человека. Человека будущего. И именно этим я занимаюсь каждую секунду своей жизни».

– Ишь ты! – пробормотал Стаев, откладывая лист. – Мечтатель! Значит, воспитание нового человека? Каждую секунду, говоришь? И для этого ты повел тридцать детей в лес ночью?

Стаев отодвинул от себя бумаги, откинулся в кресле и закрыл глаза.

«Чего же ты добивался в конечном итоге? Ты и твой таинственный помощник, – думал следователь. – Может, речь идет о каком-то испытании? Игра типа «Зарницы»? Дети должны провести ночь в лесу за некий приз. Но что-то пошло не так… Опять же странное состояние вожатого, в каком он вернулся из леса. Мог ли он пережить некое психическое потрясение? Что же случилось в бору? Почему вся его жизнь пронеслась за пару часов?»

Стаев автоматически взял карандаш, повертел его в пальцах. Потом пододвинул к себе чистый лист бумаги, посмотрел на него оценивающе, как бы прикидывая, что на нем можно изобразить, и принялся за работу. Начав с угла, он постепенно заштриховывал всю поверхность, стараясь не оставлять ни одного миллиметра белого пространства.

«Итак, ты отвел отряд в лес, – думал Стаев, методично работая карандашом. – Для чего – мы пока не знаем. Но знаем, что там произошло нечто. Ты испугался и сбежал. Почему же ты бросил детей, настоящий советский педагог? Какая опасность могла вам угрожать? И что означает фраза они “не живут”? Умерли? От чего? Об этой неизвестной опасности ты и хотел предупредить нас своими рисунками? А сообщник? Почему не нарисовал его?»

Зачеркав половину листа, Стаев глянул на результаты своей работы, отбросил карандаш, отодвинул бумагу и повернулся к окну. Ладно, гадать можно сколько угодно. Лучше обратимся к фактам. Что предшествовало уводу/уходу отряда? Не просто же так именно в эту смену, именно в этот день некто зашел в игровую и спровоцировал детей и вожатого на необдуманный поступок. Что случилось до того? Поход на Иванчайку и закапывание загадалок. Хорошо. Мы скоро узнаем, что там написали дети. А еще?

Стаев вскочил. За окном Леночка и Варя о чем-то беседовали с двумя Симченко. Леночка то отходила, то возвращалась. Варя стояла со сложенными на груди руками. Симченко в чем-то убеждали девушек.

«Альбина! – подумал Стаев. – Не просто же так молодая девушка повесилась именно в Синем корпусе. Что ее толкнуло на роковой поступок? Да еще при полном макияже: тоналка, помада, румяна, тени, тушь для ресниц – полный комплект».

Вернувшись к столу, Стаев нашел личные дела Альбины и Антона, изучил их и даже присвистнул. Оказалось, они учились в одном университете и на одном факультете. И годы совпадали. Стало быть, наверняка знали друг друга. Только с датами какая-то путаница. Получается, Шайгин окончил университет на следующий год после поступления. Нужно будет проверить.

Почуяв след, капитан выбежал на улицу. Для начала он отправился в Коричневый корпус, где проживала умершая девушка. Он опросил больше десятка людей и по минутам отследил последний день вожатой Альбины Сотеевой.

День начинался как обычно. Альбина и ее напарница разбудили детей, сводили на зарядку и на завтрак. После в расписании стояли веселые старты. Когда отряд вдоволь побесился на косогоре, вожатые отвели своих подопечных в корпус, чтобы переодеться к обеду. Никто из окружающих не заметил каких-либо странностей в поведении девушки. И тем не менее в 12:20 Альбина, по заверениям напарницы, встрепенулась, словно вспомнила о чем-то. Сообщив напарнице, что ей нужно отлучиться на час, девушка забежала к своей подруге, работавшей на кухне, и попросила у нее набор косметики, что было странно: Альбина никогда не делала себе макияж. Получив необходимое, вожатая забежала к себе в комнату, где пробыла минут сорок, а вышла уже накрашенной. Выйдя из корпуса, она двинулась к главной аллее, но не прямиком, а в обход через заброшенную спортплощадку.

Последний человек, который ее видел живой, был Симченко-младший. Он встретил Альбину на перекрестке главной аллеи и дорожки к административному корпусу. Воспитатель и вожатая поболтали о текущих делах, о подготовке ко Дню Нептуна и распрощались. Симченко, конечно, обратил на необычный внешний вид вожатой, которая как будто собиралась на вечеринку. Он еще пошутил на этот счет, но Альбина только отмахнулась. На том и расстались. А через пять минут девушка висела на трубе в сушилке Синего корпуса.

«Она все продумала заранее, – сделал вывод Стаев. – Распланировала тщательно, до мелочей. Но для чего краситься перед смертью? Чтобы произвести впечатление? И почему она не пошла напрямик по асфальтированной дорожке? Зачем сделала крюк по тропинке?»

Стаев улыбнулся от нового предчувствия. Комнату Альбины он облазил на карачках аж два раза. Искал вторую тетрадь, которая, по заверениям соседок по комнате, имелась у погибшей вожатой. Не найдя ничего, Стаев повторил последний путь Альбины. Двинувшись от корпуса по тропинке, он оказался на заброшенной спортплощадке. Здесь он огляделся и тотчас бросился к двум мусорным бакам.

«Судя по наполненности, отходы не вывозили уже с неделю. Есть шанс…» – решил следователь.

Стаев приказал двум операм перебрать содержимое баков, пока не стемнело. Те, переодевшись в робы, принялись за работу. Усилия оказались не напрасными. Через полчаса в одном из баков нашлась разодранная в клочья тетрадь, которая оказалась дневником Альбины Сотеевой. Почерк совпадал. И паста та же, что и на записке «I love you!». Стаев сложил клочки бумаги вместе и принялся читать все подряд.

Дневник представлял собой обычную девическую белиберду с рисунками, размышлениями о жизни и судьбе. Все было скучно, однообразно и непримечательно. И до того скучно, однообразно и непримечательно, что это вызывало подозрения. Слишком нарочито просто описывались события. Выпускница университета, отличница и именная стипендиатка могла бы выражаться и поизящнее. Однако за скупыми строками описания бытовых событий скрывалось нечто другое. Как будто авторша намеренно не излагала те мысли, а делала пометки для себя, писала шифром, который могла понять только она сама и восстановить нужное по только ей понятным знакам. Однако в записях Альбины все же нашелся любопытный отрывок.

– Вот стерва! – не выдержал следователь.

Он рванул в Синий корпус, сжимая в руке палку от швабры, которая играла роль флейты. Внутри царили тишина и полумрак. Лампы в плафонах освещали пустой коридор. Стаев прошел вперед, заглядывая в каждую палату. Он уже осматривал их, но теперь делал это более тщательно, не просто сканировал, а мысленно брал в руки каждую вещь, представляя, для чего она здесь, какую функцию выполняет.

«Умные книги на тумбочках, про которые говорила Белянка, – думал он. – Она права: что-то тут не то… Обычные дети не будут читать такую заумную белиберду, которая не всякому взрослому по зубам».

Он прошелся по всем четырем палатам, двигаясь по часовой стрелке и оглядывая каждую кровать. Выйдя в коридор, следователь постоял, а потом начал все сначала. На этот раз он открывал все тумбочки подряд, осторожно вытаскивал вещи, осматривал, складывал обратно. На лице его все больше вырисовывалось выражение ошеломления, как будто он стал свидетелем совершенно невероятного события. Впрочем, так оно и было.

– Черт знает что творится, – пробормотал капитан, осмотрев содержимое половины тумбочек и заглянув в остальные.

Следователь присел на стул и утер пот. Капитан вспотел больше от волнения и умственных усилий, чем от жары. Перед ним лежали несколько книг, выбранных наугад: Кант «Критика чистого разума», учебник высшей математики для вузов, общая биология, математические таблицы Брадиса, «Ригведа: мандалы I–IV век», несколько общих тетрадей, сплошь исписанных мелким, но отчетливым убористым почерком. Во всех – математические формулы, решения задач, примеры, чертежи и схемы, непонятные рисунки.

– Интересно девки пляшут, – вдохнул капитан.

Он обратил внимание на еще одну странность: в тумбочках не было ни сладостей, ни фруктов, ни соков, а также ни кукол, ни солдатиков, ни брелоков, ни электронных игр. Вместо девчачьих альбомов – уравнения и примеры. Вместо комиксов – книги по философии и учебники. Казалось, он осматривает не палаты детей, а обиталище команды ученых, занимающихся всеми науками сразу. А в тумбочке Вовы Залевских капитан обнаружил нечто такое, что озадачило его до глубины души. Он сидел минуты две, разглядывая большую толстую книгу в мягкой желтой обложке. Капитан пролистал ее и даже крякнул от удивления. Это был телефонный справочник абонентов Бельска, аккуратно заложенный закладкой на странице номер двести пятьдесят один. На страницах то и дело попадались пометки в виде галочек, но больше ничего не было.

– Ладно, продолжим, – сказал себе Стаев. – Не будем делать поспешных выводов.

Он снова вышел в коридор и прошел в другой конец. Сушилка. Здесь свела счеты с жизнью вожатая Альбина. Пришла, разделась, аккуратно сложила вещи на стул и… Для чего? Просто так? Или в том был какой-то смысл? И она висела здесь такая красивая, обнаженная, мокрая. Как Венера. Только с короткими волосами. И дети смотрели на нее. Будто в музее. Или, скорее, в анатомическом театре. И зачем Шайгин устроил эту «экскурсию»? Тоже с каким-то умыслом? Или все получилось спонтанно? Потом, если верить Вове, дети переписали загадалки и закопали их в лесу. А через несколько дней состоялось мероприятие в игровой. Какая связь между этими событиями?

«Альбина – “экскурсия” – загадалки – концерт в игровой – поход в лес».

Стаев снова встал с палкой у стены, на которой бежала надпись бордовой гуашью. Avec que la marmotte – «и мой сурок со мною». Что же это значит? На какие такие страны намекает автор? Стаев закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул, входя в образ. Он поднес к лицу палку-флейту и «заиграл», перебирая пальцами и напевая под нос какую-то мелодию. Концерт. Все веселятся. А потом… Кто-то заглядывает в игровую. И это не посторонний. Кто-то знакомый. Возможно, его ждали. И ему однозначно верили. И когда он заговорил, все так и ринулись наружу, ошалевшие от необыкновенной новости. Даже не оделись. Но какую весть принес неизвестный? Да и кто же он?!

Стаев вышел на улицу и еще раз проделал путь десятого отряда по лагерю. От Синего корпуса к Фиолетовому, далее – до клумбы, потом еще поворот и проход между двумя другими корпусами. Вот тут найдены следы босых ног. И еще дальше. Там трава примята, а на влажной почве отпечаток «в елочку» – кроссовки вожатого. Но следов сообщника нет. Как будто он летел по воздуху.

– Черт! Почему компанию в тридцать детей никто не заметил?

Снова он будто уткнулся в стену. Неразрешимая задача, парадокс. Стаев опустился на скамейку, посидел минут десять, а потом отправился в Фиолетовый корпус, где проживал Арсений Кулаков. Мальчик не удивился при появлении Стаева. По просьбе следователя он пересказал свой сон еще раз.

Далее Стаев установил местонахождение всех лиц, кто проживал в корпусах, стоявших вдоль предполагаемого маршрута следования десятого отряда. И снова все говорили одно и то же: ночью они спали и никого не видели и не слышали. И все признаки лжи отсутствовали. Дети и взрослые не отводили взглядов, не закрывали ртов ладонью, не отворачивались, говорили уверенно и твердо. Они действительно хотели помочь, только не знали как. И тут Стаеву пришло в голову задать неожиданный вопрос:

– Что вам снилось в прошлую ночь?

Эффект оказался неожиданным. Поначалу и дети, и вожатые пугались. Они таращили глаза, бледнели, как будто их поймали на лжи. А Стаев подбадривал, настаивал, давил. И они заговорили. Оказалось, не только Арсений, но и некоторые другие воспитанники и вожатые также видели прошлой ночью сон. В этом сне какие-то полуголые дети шли по дорожке за неким человеком, который играл на флейте. И что примечательно, все описывали этого человека по-разному: у одних он был карликом в черном одеянии, у других – высоким человеком средних лет, у третьих – придурком в маске, у четвертых – шутом-паяцем. А некоторые говорили, что слышали песню про сурка.

– А почему вы раньше молчали? – допытывался Стаев.

И люди тушевались еще больше. Дети молчали, пожимали плечами. Вожатые и воспитатели оправдывались. Мол, кого интересуют сны? Какое они имеют значение? «И действительно, их ведь к делу не пришьешь!» – думал Стаев. Но было верно и другое: не мог же всем именно в ночь исчезновения детей просто так присниться одинаковый сон. И Стаев, слушая оправдания, снова чувствовал, что как будто реальность истончается, пропадает, уступая место нематериальным сюрреалистическим образам. Как это было при первом посещении изолятора и встрече с Шайгиным.

Завершив опрос, Стаев вернулся в кабинет. Перед ним снова оказался белый лист, а в пальцах возник карандаш. Рука автоматически принялась черкать по бумаге, тщательно заштриховывала белый фон.

«Непростой ты орешек, настоящий советский педагог! – думал Стаев, работая карандашом. – Воспитание новой личности, говоришь? И как это состыковывается с ночным походом? А Альбина тут каким боком? Какую роль она исполняла в твоем спектакле? А тут еще неуловимый сообщник. Или… руководитель?»

Когда солнце коснулось верхушек сосен, а небо налилось вечерней синевой, случилось второе событие, которого так ждал Стаев: с Иванчайки вернулись опер в кожаном пиджаке, стажеры и Вова с родителями. Мальчик плакал навзрыд, как будто пережил тяжелую потерю. Отец и мать успокаивали его.

Стаев и Раскабойников наблюдали за сценой из окна главной вожатской. Следователь и начальник ГУВД переглянулись и повернулись к двери.

– Замучились мы, – пробурчал опер в кожаном пиджаке, входя в вожатскую. – Маленький гаденыш устроил форменную истерику. Мол, не пойду, не покажу. Родители на поводу у сопляка пошли. Еле от них отмахались. Слава богу, Варенька показала нам место. Без нее бы не справились. Да тут еще эти стажеры…

Максим и Валерий глянули друг на друга, как два волка.

– Я считаю неэтичным копаться в чужих тайнах. Тем более залезать в душу к детям, – выступил вперед угрюмый Валерий.

– Ты где работаешь? – перебил его Максим. – Зачем ты, такой этичный, в милицию пошел?

– Вы забыли, с кем имеете дело…

– Ну и с кем же мы имеем дело? – включился в разговор Стаев.

– Так, все, хватит! – оборвал спор Раскабойников. – Развели детский сад. Пшел вон!

Толстый палец полковника указал на дверь. Валерий пожал плечами и вышел.

– Надо вышвырнуть его из органов! – пробурчал Стаев. – Комар-звонец, блин!

Они вернулись в главную вожатскую. Максим расстелил на столе старую газету «Бельский рабочий». Опер в кожаном пиджаке вывалил из пакета гору футляров из-под «киндер-сюрпризов». На каждом имелся ярлык с фамилией – «Фомин», «Деева», «Лонина», «Теплых» и т. д. Опер достал «бабочку» и принялся вскрывать пластмассовые скорлупки. Стаев доставал записки, читал их, передавал Раскабойникову. Тот пробегал их глазами и складывал рядом с разрезанными футлярами. Максим и эксперт-криминалист тоже изучили записки. Лица у мужчин постепенно вытягивались.

– И это написали двенадцатилетние дети?! – воскликнул Стаев через минуту.

– «Хочу познать тайны мира и секреты вселенной», – прочитал вслух Раскабойников взятую наугад записку, бросил ее обратно в кучу и взял новую. – «Хочу преодолеть земное существование и переродиться в другом обличье»… «Хочу остаться в этом мире навсегда»… «Желаю обрести бессмертие и всесилие».

Опер в кожаном пиджаке хмыкнул.

– А вот что написал мой сын! – Раскабойников развернул обрывок тетрадного листа и прочитал: – «Хочу воссоединиться со всемирным разумом и обрести всеосознанность!»

– Чушь собачья! – пробормотал Стаев, откладывая последнюю записку.

– Смотрите! Здесь еще один остался.

Опер достал последний футляр. В отличие от остальных на нем не было ни имени, ни фамилии. Сергеев разрезал скорлупку и вытащил «загадалку». Пальцы развернули бумажку на столе. Трое мужчин склонились и прочитали следующее:

– Дрянь какая, – прошептал полковник, закрывая глаза. – Вот дрянь…

Стало тихо. На улице переговаривались семья Залевских и стажер Валерий, слышался голос Вари. Вова всхлипывал, о чем-то просил.

– Что теперь? – спросил Максим.

– Пойду потолкую с родителями, – проговорил Стаев. – Надо разобраться с этими саботажниками.

Он вышел на улицу. От деревьев остались только силуэты, листва почернела, сливаясь с сумраком надвигающейся ночи. Вдоль аллей зажглись фонари. Желтый свет разливался по асфальту, образуя светлые островки в массиве необъятной тьмы, выхватывал из темноты фрагменты зданий, ветви деревьев и кустов, заросли травы.

У трех флагштоков стояли две высокие фигуры «палочников» и одна поменьше. Три пары одинаковых круглых очков бликовали стеклами в тусклом свете, и казалось, у Залевских неимоверно большие круглые и блестящие глаза. Яна успокаивала хныкавшего Вову, а Варя и Леночка стояли поодаль. Стаев направился к группе людей.

– Зря вы загадалки выкопали, – сказала Леночка упавшим голосом, когда Стаев проходил мимо. – Это… даже не знаю как назвать. Надругательство над мечтой. Вот!

Старшая вожатая отошла, села на лавку и расплакалась. Варя отправилась успокаивать подругу. Стаев подошел к чете Залевских и молча выслушал претензии отца, сопровождавшиеся возгласами матери. Дождавшись, когда словесный поток прекратится, следователь глянул на Вову и подмигнул ему.

– Пойдемте-ка в Синий корпус. Я вам кое-что покажу.

Тон следователя был такой злой и безапелляционный, что Залевских не осмелились возражать, а Вова даже перестал плакать. Впятером они двинулись к месту пристанища десятого отряда.

В одной из комнат они обнаружили Лидию Георгиевну и Юлю, которых Стаев попросил присоединиться. Всей компанией они отправились в одну из палат, где Стаев предъявил толстые книги и тетради, найденные в тумбочках воспитанников «десятки». Переждав паузу, следователь повернулся к мальчику.

– Ну да, – нехотя подтвердил Вова. – Ребята действительно читали это и даже менялись книгами. Иногда математикой. Решали уравнения, доказывали теоремы. Это было прикольно.

– Прикольно?! – воскликнул Стаев. – Вам на каникулах заняться нечем? Игры на свежем воздухе, спорт и все такое? Что с современными детьми творится, я не понимаю?

Остальные промолчали. Вова пожал плечами. Тогда следователь извлек на свет большую желтую книгу и положил ее на тумбочку перед юным натуралистом.

– Это твое?

Вова глянул поверх очков и отвернулся, ища спасения у родителей. Те застыли, выпрямились, еще больше вытянулись в длину, отчего действительно стали очень похожи на палочников.

– Ты личность-то свою не отворачивай! – продолжал Стаев строго-ерническим тоном. – Я понимаю книги про динозавров, про животных, даже общая биология – куда ни шло. Но зачем тебе телефонный справочник?

– Память тренирую, – пробурчал Вова.

– То есть как? – опешил Стаев, явно не ожидавший такого ответа. – Учишь наизусть номера? И как успехи? Может, проверим?

– Проверяйте! – с вызовом крикнул юный натуралист.

Стаев открыл справочник на закладке.

– Михайлов А. Н., – прочитал капитан.

– Михайлов А. Н. – подхватил Вова. – 72 45 03. Михайлов А. В. 73 67 98.

Вова продолжал говорить, перечисляя фамилии людей и телефоны, не запинаясь и не ошибаясь. Стаев остановил его и стал проверять вразнобой, открывая справочник на случайных страницах. Вова и с этой задачей справился безупречно.

– Молодец, – сказал наконец Стаев то ли с одобрением, то ли с издевкой и захлопнул справочник.

Он отложил книгу в сторону и присел на корточки перед Вовой.

– Скажи, а остальные ребята из твоего отряда тоже память тренируют?

– Нет. У других она и так хорошая.

– Понимаю. Наверное, поэтому они решают уравнения и читают заумные книжки. Только вот что, дружок. Я просмотрел записи. Я не силен в математике, но все же могу сказать: это уровень университета. Даже не первый и не второй курс. Как двенадцатилетние шкеты могут разбираться в подобном? Они что, все гении?

– Я не знаю… Я просто хотел догнать остальных, – оправдывался Вова, не слушая Стаева. – Наверное, поэтому меня и не взяли в лес, потому что я был отстающим…

Следователь поднялся так резко, что испугал мальчика. Он оглядел чету Залевских, которые продолжали стоять без движения. Затем перевел взгляд на Лидию Георгиевну и Юлю – обе стояли вполоборота, стараясь не смотреть на Вову. Наконец встретился взглядом с серьезной Яной.

– Вы тут нормальные, нет? – взорвался наконец Стаев. – Что за лагерь такой, е-мое? Что за вожатые? Что у вас тут такое происходит?! Есть ли предел безумию? Уважаемая Лидия Георгиевна? Я понимаю, этой гламурной златоглазке на все положить, но вы-то! Вы разве не обратили внимания, чем ваши детки занимаются?

Юля сложила руки на груди и повернулась боком. Лидия Георгиевна молчала. Остальные наблюдали за ним с опаской, ожидая нового взрыва эмоций.

– А что тут такого? Разве это преступление? – осмелилась подать голос мама Вовы. – Что вы от нас хотите? В чем обвиняете? Наш сын не сделал ничего дурного. Он просто учил телефонный справочник. Тренировал память. К тому же он вам помог. Все рассказал. А теперь… Отпустите нас домой, пожалуйста! Мы устали и проголодались! Нам нужен отдых!

Стаев смерил взглядом чету Залевских, мельком глянул на Вову и глубоко вздохнул.

– Ступайте, – вдруг сказал он. – На все… шесть сторон. Чтоб я вас больше не видел.

Залевских двинулись к выходу. Стаев окликнул мальчика в последний момент. Вова оглянулся.

– Скажи, а ты что написал в загадалке?

– Ничего. Я просто ничего не хотел в тот момент. Подумал, зачем дребедень писать. Уж лучше потом хорошо подумать и…

– Понятно.

И семья Залевских ушла. Оставшиеся постояли в молчании. Яна заговорила первой.

– Но ведь это действительно не преступление. Просто такие своеобразные дети. Что плохого в умных книжках? Это ж не сигареты, не порножурналы.

Стаев посмотрел на нее так, как будто снова был готов сорваться, но сдержался и только покачал головой.

– По крайней мере, сигареты и порножурналы это понятно, объяснимо. В таком возрасте тянутся к запретным плодам, пробуют быть взрослыми. А тут…

Он поморщился и не закончил фразы, а только махнул рукой и сказал:

– Ладно, пойду я потолкую с родителями.

Стаев пошел по аллее под фонарями. Почему-то вспомнилось давнее дело, с которым ему пришлось столкнуться в первый год работы, сразу после выпуска из школы следователей. Там тоже было много необъяснимых странностей. Дело о мертвой пионерке в 1977 году. Вернее, было несколько пионеров. Человек десять-пятнадцать. И все умирали внезапно, без видимых причин. И всем по двенадцать-тринадцать лет. Как и пропавшим детям. И почему оно вдруг пришло на ум именно сейчас? Кажется, тогда следствие ничем не закончилось, дело было передано в главк, но и там не добились ничего, насколько было известно Стаеву.

Занятый такими думами, следователь подошел к Серому корпусу, где разместили родителей детей из «десятки». Скрипнула дверь, бухнули каблуки ботинок о старый пол. Полумрак обступил, лег на плечи. Капитан остановился и непроизвольно сделал глубокий вдох. Воздух был нашпигован ароматами нежилого, казенного помещения – веяло дешевым моющим средством, хлоркой, хозяйственным мылом, старой обувью, рассохшимися досками, сыростью канализации. И сразу настораживала неживая тишина. Стаев прошелся по коридору в оба конца, стучась в каждую дверь и заглядывая во все комнаты подряд. Он не обнаружил ни души. Корпус был пуст.

– Может, и они тоже… – вырвалось у Стаева.

Он усмехнулся. Перед глазами встал текст анонимной записки – как послание из прошлого в будущее. Что это? Предупреждение? Совпадение? Чья-то дурацкая шутка? Или… дети знали о плане Шайгина заранее? Впрочем, еще неизвестно, кто накалякал записку. Нужна графологическая экспертиза и прочие исследования.

Стаев мотнул головой, вытряхивая сумбурные мысли. Он вышел на улицу, остановился на крыльце и поежился от внезапно налетевшего прохладного ветерка. Солнце зашло, оставив после себя розовое зарево над кромкой леса. Под крышей веранды на фоне светлого неба четко прорисовывалась большая паутина. В самом ее центре сидел жирный паук-крестовик, замерший в ожидании добычи. Сверчок из-за кустов выводил однообразное «кр-кр-кр». Стаев поправил ворот рубашки и тотчас застыл, прислушиваясь. Где-то дребезжало пианино, и хор нестройных голосов старательно вытягивал:

Стаев сжался. Он быстрым шагом пересек главную аллею и двинулся по дорожке, освещенной редкими фонарями, вглубь березовой рощи. Он прошел метров сто, потом еще столько же, миновал заброшенную спортплощадку и наконец оказался у самой ограды. За ней в темноте в воздухе висело с десяток маленьких огоньков. Даже издалека можно было понять, что то был не искусственный свет электрических ламп, а настоящее живое пламя.

Стаев прошел вдоль ограды метров пятьдесят и выбрался через дыру в заборе. Заросший травой пологий склон убегал к ручью. Метрах в тридцати, неподалеку от раскидистого клена, светился уже целый рой огоньков. Здесь на небольшой полянке, собравшись в круг, стояли родители со свечами в руках. Работяги и итээрщики – мужчина с ожогом на щеке, седовласый «профессор» с женой, и «браток», и объемная дама в цветастом платье, женщина в синем халате – всего человек двадцать пять. И среди них ходила улыбчивая пара – женщина в косынке и мужичок с редкой бороденкой.

– Помолимся вместе, – говорила женщина в платке. – Мы поможем нашим детям. Молитва творит чудеса. Даже если вы не умеете, все равно молитесь. Не слушайте, что говорят другие. Не повторяйте чужих слов. Молитва должна идти от чистого сердца.

Люди загундели монотонно и вразнобой. Работяги и итээрщики бормотали что-то неразборчивое. Все действо выглядело очень торжественно, как будто совершался какой-то древний ритуал, имеющий глубокий смысл. Казалось, родители вот-вот устроят хоровод или пустятся в пляс. Молодой человек с усиками стоял в шагах двух-трех от всех, держал свечку, но ничего не говорил, а наблюдал за остальными.

Стаев обхватил себя руками, ежась от подступившего холода. Совсем рядом что-то прошелестело по траве. Стаев повернул голову и увидел черную фигуру, словно выросшую из земли.

– А вы почему не там? – спросил он глухим голосом.

– Не вижу смысла, – ответила Рада.

Стаев пытался разглядеть выражение на ее лице, но оно терялось во мгле, и только в глазах вспыхивали блики от свечей.

– И потом… – добавила женщина в черном. – Моей дочери в этом лесу нет.

Стаев содрогнулся от спокойствия и уверенности, которые звучали в интонациях богатого обертонами контральто. Он повернулся в сторону леса, разглядывая неровный край горизонта, выделявшийся на фоне неба. Текст странной записки возник перед глазами: «Не ищите… Бесполезно…»

– Откуда вы знаете? – спросил Стаев.

Но Рады уже не было ни рядом, ни поодаль. Она как будто растворилась во тьме. Да и приходила ли она вообще? Снова охватило неприятное ощущение ирреальности, но только на этот раз оно было куда сильнее. Показалось, что все это – дневники Альбины, ее демонстративное самоубийство в сушилке, экскурсия, записи в дневнике и автобиография Шайгина вместе с рисунками, письмо на немецком – заранее срежиссированный спектакль, куда помимо их воли втягиваются и другие люди.

Стаев окинул взглядом сбившихся в круг родителей. Пламя свечей колыхалось, на лицах родителей подрагивали тени, а они продолжали бормотание. И в какой-то момент показалось, что они напевают: «И мой сурок со мною…»

«Чего же они хотят? Чего добиваются?» – подумал Стаев.

Наверху сверкнуло. Горсть холодных капель упала с неба. Люди поднимали головы, выходя из религиозного транса, моргали и мотали головами. Стаев успел поднырнуть под ветви раскидистого карагача, прежде чем дождь набрал силу. Родители бросились вверх по косогору. Один за другим погасли огоньки, и тьма стала почти непроницаемой. Дождь полил стеной, обильно окропляя землю. Шуршали трава и листва, колыхались ветви, сквозь шипение струй воды переговаривались люди.

– Да что же это такое! – с надрывом вскрикнул женский голос.

Дождь оборвался неожиданно, словно наверху закрутили кран. Шипение растворилось в других звуках. Шлепали капли, скатывающиеся с листа на лист, чавкала земля под ногами, впитывая неожиданный дар небес, и где-то в вышине кричала ночная птица, то ли призывая к чему-то, то ли предупреждая о чем-то. Родители все стояли, сжимая потухшие свечи и смахивая свободной рукой влагу с лица.

– Не расстраивайтесь, – говорила женщина в платке, улыбаясь. – Вы только не расходитесь… Я сейчас.

– Все будет. И не раз. Но потом, – неуверенно сказал женщина в белом халате.

– Ага! Держи карман шире! – ответил ей грубый мужской голос.

– Да пошло все…

«Браток» вышел из-под дерева. Он отбросил свечку и зашагал вверх по склону. «Жженый» бросил: «Идем!» – и тоже принялся подниматься. За ним последовали объемная дама и женщина в синем халате и остальные рабочие. В лагерь, в теплые корпуса, где их ждали ужин и мягкая постель!

– А как же дети-то? – прошепелявила старушка в красной шляпке.

«А действительно, как же дети? – подумал Стаев. – У них нет даже курток. Они босиком и в одном нижнем белье. А ночью станет еще холоднее».

«С ними уже ничего не может случиться», – произнес голос Шайгина в голове у следователя.

Не ищите. Бесполезно.

Следователь вышел из-под дерева, приняв за шиворот холодный душ, и побрел без всякой цели вдоль по склону, сбивая капли с полегшей травы. Из темноты донеслось бормотание двух мужских голосов и одного женского. Нога Стаева пнула пустую пластиковую полторашку.

– Ексель-моксель, – проскрипел мужчина, и во тьме тусклым огоньком на миг вспыхнула золотая фикса. – Кто тут колобродит?

Разговоры тотчас стихли, а потом сиплый дискант прошипел:

– Эй, браток! На пивцо не добавишь?

Стаев двинулся дальше. Впереди из темноты выступило белое пятно. Через несколько шагов оно превратилось в небольшую беседку. Еще до того, как в поле зрения возник перекинутый через перила пиджак в мелкую клетку и «Тетрис» на ступенях, темнота ожила энергичной возней под ритмичные вздохи на два голоса. Несмотря на полумрак, глаза различили стройные белые ноги, обхватившие обнаженный мужской торс.

«Ну люди! – думал Стаев, огибая беседку слева. – Как их понять? Как постичь? В конце концов, пусть делают, что хотят. Главное, не мой, слава богу, не мой ребенок оказался в этом чертовом десятом отряде! Когда дочь вырастет, ни за что не отдам ее в лагерь. Даже в самый классный, даже в самый дорогой. А ведь пройдет пять лет, и начнется: папа, а можно туда? а я хочу это! а почему? А еще через пять лет и спрашивать не будет».

Стаев остановился. Кромешная тьма окружала его со всех сторон. Небо едва проглядывало сквозь плотную завесу ветвей. Над самым ухом тонко и пронзительно запищала флейта. Поначалу казалось, что звучит тот самый бетховенский «Сурок». Потом Стаев уловил какой-то другой мотив, очень знакомый, пробуждающий в душе смутные образы и ощущения.

Мелодия постоянно менялась, трансформируясь, перетекая из одной в другую. В музыке проскальзывала то какая-то до боли известная и не раз слышанная классическая вещь, то современный поп-шлягер, то какая-то рок-баллада, то народные мотивы, то примитивная детская песенка, то еще что-нибудь. Все это перемешивалось, накладывалось друг на друга, переплеталось, сливаясь в невообразимое красочное попурри, в музыкальный винегрет. Стаев стоял окаменевший и завороженный этой непонятно откуда взявшейся музыкой. Он не мог сдвинуться с места, да и не хотел. В голове было только одно: и дальше стоять, и слушать эти волшебные звуки, играться с ними, как с элементами головоломки, угадывать мелодию. И если угадаешь, то…

Черные провалы. В никуда. Нигде.

Глаза его закрылись, и он опустился на траву. Наступила темнота, из которой доносилось шипение и выплывали неясные бесформенные рожи. Музыка продолжала звучать. Возможно, именно она играла вчера ночью. Стаев застыл, как парализованный, и даже не смог поднять руку, чтобы убить комара, который сел на щеку и уже начал свое кровавое дело. Он все осознавал, ощущал, только не мог пошевелиться. А через считаные мгновения тьма поглотила его полностью, и гнус принялся за дело.

– Продолжаются поиски отряда, пропавшего накануне вечером из детского лагеря «Белочка» в городе Комово, – говорил бодрый голос. – Следователи полагают, что детей увел вожатый Антон Шайгин с неизвестным сообщником. Личность его выясняется. Именно обнаружение соучастника входит в одну из приоритетных задач следствия. Параллельно ведется прочесывание Комовского бора, где предположительно находятся дети. Привлечен весь личный состав милиции Бельска, сотрудники МЧС, военнослужащие танковой части. И вот свежая новость, поступившая буквально только что: от похитителей получено сообщение следующего содержания…

Темнота рассеивалась постепенно, как будто проявлялось фото. Черный прямоугольник растворялся, реальность проступала фрагментами. Стаев огляделся. Он находился в административном корпусе. Электронные часы над головой бабуси-вахтерши показывали 23:32. В углу на тумбочке работал телевизор. На экране демонстрировались ворота лагеря «Белочки», перед которыми выстроился ряд служебных машин. Затем показали несколько корпусов лагеря, команду поисковиков и лес с заходящим над ним солнцем. Диктор продолжал что-то говорить, но Стаев не слушал.

Зудело лицо, покусанное комарами. По ощущениям и щеки, и лоб, и шея были покрыты волдырями. Капитан яростно зачесался обеими руками, как будто хотел содрать с себя кожу.

Что было в лесу? Как долго он отсутствовал? Что случилось за это время?

– Гражданин следователь?

Он повернулся и увидел Симченко-младшего.

– Где вас носит? – спросил молодой человек, разглядывая Стаева с интересом. – Тут такой кавардак творится. Пойдемте в штаб. Ребята из леса чего-то притащили…

Стаев сделал несколько шагов к выходу, но вдруг развернулся и бросился на второй этаж. Он появился через две минуты с папкой под мышкой.

– Пошли! – сказал он Симченко-младшему и яростно зачесал шею.

В главной вожатской горели все лампы, по стенам прыгали тени, рокотал бас Раскабойникова. С одной стороны стояла группа Стаева – стажеры, опер Сергеев, Яна. С другой, ближе ко входу, выстроились сотрудники лагеря во главе с Симченко-старшим. У двери сгрудились родители. Они вытягивали шеи, оттесняли друг друга, пытаясь разглядеть, что творится в помещении. Ктырь и Раскабойников стояли у стола.

Стаев протолкался вперед.

– Что тут такое, Белянка? – поинтересовался он.

– Записку нашли, – шепнула девушка. – Подбросил кто-то в вожатскую.

Раскабойников отчитывал помощника Ктыря.

– На столе, говоришь, лежала? А кто ее принес? Не знаешь? Покурить выходил? Служаки чертовы! Где вас только таких остолопов понабрали. Им-то зачем показал?

Полковник ткнул пальцем в сторону родителей. Он заметил Стаева и всплеснул руками.

– Прокурорский, ты где ходишь? Полюбуйся!

В руке у Стаева оказалась половина тетрадного листа, на котором он прочитал:

«Найдите тридцать человек, которые согласятся пойти со мной. И тогда я обменяю ваших детей на добровольцев.

Почерк был неровный, корявый, какой бывает у детей среднего школьного возраста.

– Каково, а? – гаркнул Раскабойников, выдвигая тяжелую челюсть. – А что у тебя с харей? Где был?

– В лесу, – с невозмутимостью ответил Стаев и почесал щеку. – Интересно, как об этом узнали журналюги? Про записку уже сказали в новостях…

– В новостях?! – Раскабойников раскинул руки и вытаращил глаза. – Серьезно?

Стаев отдал бумажку эксперту и повернулся к родителям. Из толпы полетели голоса:

– Да где ж таких добровольцев искать?

– И кто на такое согласится?

– Да и куда их приводить-то?

– Граждане, сохраняйте спокойствие! – оборвал Раскабойников возгласы. – Не нужно никого искать. Мы обязательно выявим автора этого нелепого послания. Он ответит за свою неуместную шутку. Забудьте об этой бумажке. Мы собрали вас совсем по другой причине.

Родители затихли. Почти три десятка пар глаз горели на бледных лицах.

– Поисковики нашли в лесу кое-что…

Раскабойников отступил в сторону. На расстеленной газете лежали два предмета – белая косынка в голубой цветочек и фенечка из желтого бисера с замысловатым узором. В отличие от заколки из лощины эти находки выглядели вполне новыми.

– Косынку нашли в тридцать пятом, – сказал парень в камуфляже повыше и постарше. – На ветке болталась, как будто специально кто-то повесил. А браслет – в двадцать седьмом. Лежал на камне.

– Кто-нибудь узнает вещи? – спросил Раскабойников, обводя взглядом родителей в передних рядах.

Родители молчали.

– Это же Вики Теплых, – воскликнула Лидия Георгиевна, беря в руки косынку. – Ну да, точно!

Седовласый «профессор» и его жена – женщина в вельветке – с неохотой выступили вперед.

– Вы узнаете косынку?

– Не уверен… – замялся Теплых, переступая ногами, и глянул на «жженого». Тот оскалился, но тут же сжал губы. – Кажется, это другая. Не могу сказать…

Лидия Георгиевна протянула косынку Стаеву, указывая пальцем на надпись «В. Теплых», выведенную фломастером вдоль шва.

– Хорошо. А это чье? – Стаев указал на фенечку.

– Кажется, Шурика Иванчука, – сказала Юля. – У него такая была.

Длинноволосый мужчина с вытянутым лицом и низкорослая женщина заволновались. Оба были в драных джинсах и в клетчатых рубахах.

– Вы подтверждаете?

– Нет-нет, – забормотал мужчина, мотая головой. – Наш Шурик такого отродясь не носил.

– Носил-носил, – настаивала Юля. – Дорожил ею очень.

Родители Шурика забеспокоились, заоглядывались, как будто ища помощи у других. Они явно врали, что было видно даже не очень наблюдательному человеку. Раскабойников покивал, еще раз глянул на «профессора», на его жену, на чету Иванчуков.

– Собрание окончено. Всем спасибо.

Родители принялись выходить. На лицах большинства можно было заметить облегчение, как будто люди прошли некое трудное испытание. За родителями потянулись работники лагеря, а потом – команда Стаева. В штабе остались только Ктырь, Раскабойников, Лонина и «жженый». Следователь не стал задерживаться, а выскочил наружу, догнал лысого громилу в джинсовом комбинезоне и схватил его за локоть.

– Это вы Устонин будете? Хочу уточнить кое-что. Вы хорошо помните, как выглядит ваша дочь?

– Ну…

– Во время вылазки родителей в лощине была найдена заколка. Так? И вы утверждаете, что она принадлежит вашей дочери?

Устонин набычился и едва заметно кивнул.

– А теперь смотрите сюда, – Стаев раскрыл прихваченную из кабинета директора папку с надписью «Устонина Оля» и ткнул пальцем в фото на первой странице. – Для чего, скажите на милость, девочке с такими короткими волосами понадобилась заколка?

Устонин изучал фотографию своей дочери пустыми глазами.

– Я… не разумею, – промямлил громила.

– Все вы прекрасно разумеете. Это знаете как называется? Вредительство!

Громила вытаращил на Стаева выпуклые голубые глаза и выпятил нижнюю губу. Постояв, Устонин вдруг дернул рукой и вырвал локоть из захвата Стаева. Следователь хотел схватить его снова, но тут на крыльцо вышел Теплых с женой. Капитан шагнул к ним.

– Значит, вы не узнали косынку своей дочери?

«Профессор» поджал губы. Его супруга тряхнула копной волос, запахнула полы вельветовой куртки. Оба побледнели и смотрели на следователя с непонятным испугом.

– А песня про сурка? – продолжал Стаев. – Это что за прикол? Может, поделитесь? Откуда вы знаете эту мелодию?

– Позже. Не здесь. Приду через час, – едва слышно пробормотал «профессор», отворачиваясь.

Из вожатской посыпались отрывистые выкрики. Раскабойников гаркнул кому-то «Да пошел ты!». Вслед за этим дверь распахнулась, и появился лидер рабочих. На его изуродованном ожогом лице застыло выражение гнева. «Жженый» хотел что-то крикнуть, но при виде Стаева и четы Теплых сдержался, осклабился и напустил на себя непринужденный вид. С нарочитой небрежностью он достал из кармана куртки пачку «ВТ», закурил.

Стаев распрощался с «профессором» и его женой, поднялся на крыльцо.

– Зачем вы сбивали людей с толку? – в лоб спросил он «жженого». – Для чего хотели пойти на запад? Ведь никаких следов, ведущих туда, найдено не было. Так?

Лидер рабочих стоял и попыхивал дешевой сигареткой. Он то поглядывал на Стаева, то отводил взгляд. Создавалось такое впечатление, будто он думал вовсе не о пропавших детях, а о чем-то другом.

– Что же вы молчите? Не хотите найти своих детей?

– Спокойной ночи, гражданин следователь! – сказал наконец «жженый», отбросил окурок и поспешил вслед за остальными родителями.

Последним на крыльцо вышел молодой человек с усиками. Он улыбнулся следователю с непонятным лукавством и тоже двинулся в сторону Серого корпуса. Следом вышла команда Стаева – опер, стажеры, эксперт-криминалист, Яна.

– Какие будут инструкции? – улыбнулся опер и молодцевато козырнул.

Стаев почесал одну щеку, затем другую, поморщился и сказал:

– Задача номер один – найти автора записки. Поэтому прекратить выдачу детей из лагеря и установить патрулирование периметра. Чтобы ни одна живая душа не покинула пределы «Белочки». Не выпускать никого!

Когда опер ушел исполнять распоряжение, остальные отправились в Серый корпус. Стаев вскинул руку, посмотрел на часы и покачал головой. Прошло уже больше суток с момента предполагаемого исчезновения десятого отряда.

Пока поисковые группы исследовали отведенные им участки, ночь преподнесла еще один сюрприз. Из лесничества пришло предупреждение: Комовский бор горел с восточной стороны, где проходило Желябинское шоссе. Характер возгорания говорил о том, что это, скорее всего, был преднамеренный поджог. Огонь шел неравномерным фронтом шириной два километра и успел уничтожить целый участок леса.

После встречи с родителями Стаев направился в Белый корпус, где всем членам опергруппы выделили комнаты. Стажерам досталось самое большое помещение, поэтому здесь следователь и решил провести совещание. Опер Сергеев в кожаном пиджаке, угрюмый Валерий и жизнерадостный Максим, улыбающаяся Яна, сонный эксперт-криминалист – все они расселись кто где. Стаев устроился на стуле посреди комнаты. Лицо он намазал каким-то жирным кремом против раздражения кожи (спасибо белочкинским фельдшерам), поэтому вид у него был весьма комичный.

– Что ж, как вы знаете, моя версия не оправдалась, – начал следователь, погладив шею. – Директор лагеря, скорее всего, ни при чем. Признаюсь, я с самого начала сомневался, но пошел напролом. И облажался. А все почему? Проигнорировал важные факты.

Он оглядел членов опергруппы, которые внимательно слушали своего начальника.

– В общем, возвращаемся к старой версии, – продолжал Стаев и поскреб щеку одним пальцем. – На основе собранных фактов и улик можно утверждать, что Шайгин давно планировал провести с детьми какое-то мероприятие. Кроме того, мне кажется, не случайно именно эти дети оказались в лагере в эту смену. Почти все воспитанники «десятки» учились в двух школах: сто двадцать третьей и сорок пятой. Там же преподавал Шайгин. И детишки непростые, ох какие непростые! Судя по книгам…

Стаев и Яна переглянулись.

– Дальше… – вздохнул следователь. – Альбина и Антон были знакомы друг с другом раньше. Девушка знала о том, что Шайгин собирается провести с детьми какое-то мероприятие, и пыталась помешать этому. Что из этого вышло, нам известно. Мне кажется, ее поступок оказался только на руку Шайгину. Экскурсия в сушилку стала решающим моментом для детей из «десятки». Это видно по странным загадалкам. К тому же анонимная записка, найденная в одном из футляров, свидетельствует о том, что кто-то из десятого отряда знал о предстоящем походе. Думаю, Шайгин намеревался провести мероприятие позже, но случилось что-то такое, что заставило его сделать все именно в ту ночь. Поэтому дети и ушли неподготовленными.

– А что насчет сообщника? – спросил Максим.

– Да, хороший вопрос! – сказал Стаев. – Я продолжаю настаивать на том, что некто зашел в Синий корпус в самый разгар мероприятия. И это стало роковым для всего отряда. Мы пока не знаем, что это был за человек. И даже следов его пока не обнаружили. Но он есть. Должен быть…

Стаев задумался.

– Получается, Шайгин и его подельник вывели отряд ночью из корпуса и пошли через весь лагерь. Но их должны были заметить, так? – спросил Максим. – Почему никто не поднял тревогу?

– Это не единственная странность в поведении людей, с которыми нам приходится сталкиваться, – ответил Стаев. – Если вы заметили, нам все мешают. Сначала директор и Ким попытались скрыть факт самоубийства Альбины. Также до последнего все замалчивали экскурсию в сушилку. Затем подключились родители во главе с лидером, которые норовили увести поиски в другую сторону. Наконец, только что двое отреклись от найденных в лесу улик. Это мне вообще непонятно… Что касается сотрудников лагеря, то они либо боятся чего-то, либо состоят в коллективном заговоре с вожатым…

– Не могут же все быть причастными… – начал Максим, но Стаев остановил его жестом.

– У меня есть объяснение тому, почему никто не поднял тревогу, – сказал следователь. – Прозвучит неправдоподобно, но пусть будет хотя бы такое, чем вообще ничего. Других вариантов у меня все равно нет. Вы же знаете, что многие видели прошлой ночью однотипный сон. Так вот… Что, если это был вовсе не сон!

Стаев обвел взглядом членов опергруппы.

– Да-да. Я думаю, дело было так: многие дети и вожатые проснулись ночью от шума и подошли к окну. Они действительно увидели Шайгина (или его сообщника), облаченного в странное одеяние. Он играл на флейте и вел за собой десятый отряд.

Следователь замолчал, подбирая слова.

– Просто картина выглядела настолько дико, настолько сюрреалистично, а музыка была такой… бесячей, – тут Стаев поморщился, – что люди были просто потрясены. Они просто приняли увиденное за сон. Неизвестно только, состоял ли замысел вожатого именно в этом или все вышло случайно…

Все переглянулись.

– А надпись на стене? – спросил Максим.

– Я думаю, это подсказка. Ее сделал кто-то из детей. Он таким образом дал сигнал. Мы, мол, отправляемся в путешествие. Сюда же я бы отнес и находки поисковиков. Ведь косынка висела на ветке, а браслет лежал на камне. То есть предметы специально оставили на виду, чтобы их заметили. И по ним отследили путь отряда.

– Складно, – согласился опер Сергеев.

– По крайней мере, теперь становится многое понятно, – сказал Максим.

– Надеюсь, завтрашний день принесет нам новые находки. Лес не такой уж и большой. Погода стоит теплая. Шансы есть найти детей живыми и здоровыми, – тут Стаев помолчал и в большой задумчивости добавил: – Только надо ли их искать?

– Что вы сказали? – спросил Максим.

Стаев будто очнулся ото сна. Все смотрели на него удивленными глазами. На губах Валерия едва виднелась бледная улыбка. Но Стаев не стал продолжать мысль. Он махнул рукой и продолжил:

– Еще один важный момент: кто-то сливает информацию прессе… Надеюсь, никто из вас к этому отношения не имеет. Предателей в своем стане я не потерплю.

Все промолчали.

– Итак, драгоценные мои, – бодрым тоном заговорил Стаев, – наши дальнейшие планы. Ищем анонимщика. Завтра с утречка стажеры этим и займутся. Ищите тетрадь в клетку. Образец у вас есть. Белянка пусть опрашивает детей. Может быть, негодяй сам выдаст себя. Или кто-то видел, как он написал записку.

Стажеры и Яна закивали.

– Продолжаем также искать сообщника. Мне почему-то кажется, что это должен быть человек со стороны. Но это лишь предположение. Если вопросов нет, считаю совещание закрытым.

Когда Яна, опер и эксперт вышли, Стаев повернулся к Валерию и посмотрел на него пристально. Стажер выдержал взгляд.

– Можно узнать, почему тебя так возмутила история с загадалками?

Валерий выпрямился. Он весь преобразился, как солдат перед расстрелом: выставил грудь вперед, сверкнул глазами.

– Видите ли, все дело в Антоне, – проговорил стажер очень медленно. – Вы ведь знаете о его подвиге в девяностом году? Я был в тот день на площади. Видел все своими глазами. А потом неоднократно встречался с Антоном лично. Понимаете, он не просто герой Бельска. Он – символ нашего города. И поэтому мне показалось… Не стоит выкапывать эти записки. Это как осквернять святыню или открывать ящик Пандоры. Можно выпустить джинна из бутылки. Фигурально выражаясь. И потом, я абсолютно убежден, что ничего плохого он с детьми не сделал.

Стаев крякнул.

– Святыня, джинн, Пандора… – усмехнулся следователь. – Ну и риторика. Сотрудник внутренних органов должен опираться прежде всего на факты, а не на собственные домыслы. Иначе ему не место в органах. А насчет ящика Пандоры скажу, что он уже открыт. Джинн уже выпущен. Нам остается только бороться с последствиями. Впрочем, возможно, сегодня ночью все решится. Есть надежда, что один человечек поведает мне кое-что…

Валерий прищурился. Стаев помолчал и поднял голову.

– Когда, говоришь, будет готов перевод письма отца Шайгина?

– Завтра во второй половине дня обещали.

– Отлично. Мне кажется, что письмо также прольет свет на многое…

Закончив на этом, следователь попрощался со стажерами и отправился к себе в комнату. Он включил свет и улыбнулся при виде пакета кефира на столе и сдобной булочки на тарелке – спасибо Леночке. Расправившись с едой, капитан прямо в одежде упал на скрипучую кровать с панцирной сеткой и закрыл глаза.

И тут вдруг навалилась усталость, как будто его придавили бетонной плитой. Перед глазами возник один из рисунков вожатого – черный прямоугольник. И тотчас, как два часа назад, в лесу – то ли наяву, то ли в действительности, – появился тихий и протяжный звук флейты. Снова та самая мелодия, которую было невозможно идентифицировать. И опять Стаева как будто парализовало. Он лежал, слушал и ничего не мог поделать.

«Вожатый просто играл детям на флейте, – думал Стаев. – Играл, играл и израсходовал на это все свои жизненные силы. А Альбина? Она предчувствовала опасность? Знала о ней? Или знала сообщника? А ее суицид – акт отчаяния или попытка разрушить планы Шайгина? Может быть, она понимала, что остановить Антона не получится ни у нее, ни у кого-то другого. Иначе она просто бы предупредила директора. Поэтому и решилась на такой шаг. У нее почти получилось сорвать планы Шайгина. Если бы директор выгнал вожатого сразу…»

Стаев открыл глаза, но тьма не пропала. Он как будто ослеп, но это его ничуть не испугало. Паралич вдруг отпустил. Стаев как будто вынырнул на поверхность из черного омута и рывком сел на кровати. Он прислушался и даже открыл рот: музыка продолжала звучать наяву. Следователь вскочил, бросился к окну, распахнул его.

В воздухе явственно ощущался запах дыма. Где-то за лесом полыхал пожар, и казалось, что на слоистых облаках, висевших над кронами сосен, играют тусклые малиновые отсветы. А флейта действительно играла, причем где-то рядом. Ее звук становился то громче, то тише, как будто невидимый музыкант бродил по лагерю, то приближаясь, то удаляясь.

– И мо-о-ой суро-о-к со мно-ою, – пропели губы Стаева.

Следователь развернулся и бросился вон из комнаты. Протопав по гулкому коридору, капитан выскочил на улицу. Скрипнули петли, захлопнулась дверь за спиной, и мелодия вдруг оборвалась. Следователь стоял с полминуты в прохладе темной июльской ночи, ловя каждый звук. Он не сразу заметил какой-то предмет в круге света от фонаря в двадцати метрах от крыльца.

– Эй! – крикнул Стаев. – Эй, что там такое?

Быстрым шагом он подошел к фонарю. «Профессор» лежал на боку. Его тщедушное тело скрючилось, будто от холода. Легкий ветерок тревожил белоснежные кудри, в двух метрах от Теплых валялся обломок кирпича, а по асфальту слева от запрокинутой головы растекалась черная блестящая лужа, похожая на машинное масло.

– Тинь-тинь, – произнесли губы Стаева. – Тинь-тинь…

И тотчас в воздухе появился отчетливый приторный аромат сладких кукурузных шариков.

Владимир Чернов, сосед А. Шайгина по комнате (20 лет):

«Антоха – тот еще перец. Про таких говорят: черт, закатай вату! В пионерском галстуке зачем-то ходил, в белой рубашке… И не лень ему было за всем этим следить. Ну там гладить, стирать. Да и по характеру он того… Мы иногда не догоняли, о чем он базарил. Хотя иногда с ним было прикольно. Книга у него была. Такая большая, старинная, на немецком языке. Он говорил, что это какое-то пособие по теории музыки или что-то в этом роде. Я как-то особо не вникал».

Олег Раскабойников (53 года), начальник ГУВД Бельска:

«Довожу до вашего сведения, что с десяти до двенадцати часов я находился в вестибюле Белого корпуса, где беседовал со Светланой Лониной. За все время никто из корпуса не выходил и не входил в него. Никто из родителей также не мог выбраться и через окна, так как на них установлены решетки. Преступника, напавшего на гр. Теплых, по моему мнению, следует искать среди сотрудников лагеря».

Аня Швальбе (15 лет), воспитанница второго отряда:

«Это было за день до ухода Альбины. Я случайно подслушала разговор между Альбиной и Антоном. Мы вышли покурить с подружками и оказались прямо напротив окна комнаты Шайгина. Он был не один. В комнате находилась Альбина. Мне стало любопытно, поэтому я подошла поближе и слышала весь разговор. Я удивилась, увидев их вместе. Вообще-то они друг с другом не контактировали в принципе. Слишком разные были. А тут вдруг вместе, наедине, в интимной обстановке. Только общались они странно. Со стороны Альбины это было похоже на отношение рабыни к господину. Она умоляла Антона о чем-то. Чуть ли не на коленях валялась перед ним. Все повторяла: “Прошу тебя, не надо этого делать. А то получится как в тот раз, как со мной… Или даже хуже”. И еще несколько раз сказала: “Ты же меня просто выпотрошил!” Но о чем именно шла речь, я так и не поняла.

Антон же говорил с Альбинкой как отец с малолетней дочерью, хотя она была старше него. Кажется, ей было около тридцати. Ну, Антон успокаивал ее, убеждал, увещевал. В конце концов Альбина ушла расстроенная. Для нее это было очень важно. А когда на следующий день я узнала, что Альбина повесилась, мне сразу пришел в голову тот разговор. Но я ничего не стала говорить. Боялась получить нагоняй за курение».

Миновала короткая беспокойная ночь. Теплых увезли на «Скорой» с открытой черепно-мозговой травмой. При всей ее серьезности жизнь пострадавшего была вне опасности. Устроенная сразу же после покушения проверка ничего не дала. Все сотрудники лагеря и родители находились в своих комнатах. Вероятно, кто-то поджидал «профессора» около Белого корпуса, зная о том, куда тот направится.

«Впрочем, нет худа без добра. Сообщник Шайгина выдал себя, – злился и одновременно торжествовал Стаев. – Он нервничает и боится, если решился на такой дерзкий поступок. Значит, мы на верном пути. Значит, подонок в лагере. И мы его поймаем. Но что же хотел сообщить Теплых?»

Стаев вместе с опером полночи опрашивали родителей по очереди, но ничего не добились от них. Прилечь удалось только часа на два на рассвете. А в семь тридцать через северные ворота «Белочки» вошли два человека в камуфляжных костюмах. Один из них держал в руках большой белый сверток. Дойдя до перекрестка главной аллеи и асфальтовой дорожки, что вела к административному корпусу, оба остановились. Один наклонился и осторожно положил свою ношу на траву с краю лужайки, а его спутник побежал в сторону оперативного штаба.

Через пять минут из медицинского корпуса прибежали две женщины в белых халатах. Они развернули белую материю, склонились и застыли, опустив руки. Поисковики прикрыли содержимое свертка, а через несколько минут к перекрестку начали сбегаться люди.

Первым появился Стаев со своей командой. Потом прибыли Иван Павлович и майор Ким (их следователь распорядился выпустить из-под стражи). Директор был со свитой – Леночкой, Варей, мрачными Симченко, а Лидия Георгиевна с Юлей подошли чуть позже. Минут через пятнадцать начали подтягиваться родители. Работяги, итээрщики, религиозная пара, представители криминалитета, Рада – все они выстроились полукругом и замерли в двух метрах от белого свертка.

Раскабойников появился последним. Он подошел нарочито неторопливо, глянул на затянутое дымом небо, повернулся и прищурился.

– Открывайте! – приказал он.

Стаев присел, протянул руку к белому свертку. Кто-то из родителей всхлипнул, кто-то прошептал быстрое «Господи!», несколько человек отвернулись. Капитан взялся за угол брезента и откинул в сторону края. Белая материя дважды хлопнула в почти беззвучном утре, не украшенном даже пением птиц. Стаев выпрямился и отступил на два шага. Родители застыли, как на объемной ростовой фотографии. Ни крика отчаяния отца или матери, узнавших своего ребенка, ни вздоха облегчения остальных. Люди просто смотрели с равнодушными выражениями на сонных лицах, но только и всего. Лишь трое переживали неприятное ощущение уже виденного.

– Это Майя, – наконец нарушила молчание Лидия Георгиевна. – Самая младшая в отряде…

– Она была живая, – как будто оправдываясь, заговорил высокий поисковик. – Пытались связаться со штабом. Вызвать вертолет. Связи не было. Не донесли. Была еще теплая. Ну честное слово…

Маленькая Майя лежала на белом прямоугольнике расстеленной на траве ткани. Мокрая ночная рубашка в горошек с кружевной каймой обтягивала худое тело, льнула к тонким икрам. Напитанные влагой темные волосы тонкими прядями приклеились к лицу, на котором проступали такие же черные, как угольная пыль, веснушки. Сухая сосновая иголка пристала к левой щеке, по которой катилась прозрачная капля, словно слеза. В широко раскрытых и пока что еще чисто-голубых глазах плыли облака; из приоткрытого рта вырывался то ли беззвучный крик, то ли последний выдох, и блестела крупными жемчужинами роса на траве вокруг. Майя лежала, а на нее таращились десятки пар глаз, словно девочка была каким-то диковинным существом, экспонатом в музее, а она была просто мертвой, и больше ничего.

Следователь отметил, что пальцы правой руки девочки вымазаны чем-то ярко-красным. Тут же вспомнился пустой пузырек из-под гуаши, найденный в игровой Синего корпуса.

«И мой сурок со мною…»

– Где родители? – спросил Стаев.

– Не приехал никто, – сообщила Леночка из-за плеча Ивана Павловича. – Не дозвонилась я…

– Она приемная, – пробормотала Лидия Георгиевна. – Мачеха как сдала ее в лагерь, так ни разу и не появилась. А вообще она тихая была. Послушная. Все ко мне жалась. Мамой называла…

Воспитательница отвернулась, и снова наступила тишина, на этот раз специально устроенная минута молчания – все, что могли сделать остальные родители для чужого ребенка. Над мертвой Майей всходило солнце нового дня, уже не засчитывающегося в жизнь девочки, а рядом не оказалось никого, кто мог бы забрать ее тело.

– Закрывай, – сказал Раскабойников.

Стаев присел и протянул руку к белому пологу, но тут сбоку возникла черная фигура. Следователь замер, отстранился. А Рада присела и склонилась над Майей так низко, будто собиралась поцеловать ее. Глаза женщины непрерывно бегали по телу девочки, останавливаясь то на одной, то на другой детали. Могло показаться, что они просвечивают мертвого ребенка насквозь. Пройдя взглядом от макушки до забрызганных грязью щиколоток девочки, Рада склонила голову набок, как будто прислушиваясь, и протянула руку. Браслеты на запястье звякнули. Ноздри женщины раздувались, втягивая воздух небольшими порциями. Бледная ладонь секунды на три зависла над лицом Майи, опустилась ниже. Тонкие пальцы коснулись лба лежавшей на траве девочки.

Собравшиеся издали одновременный вздох. На мгновение почудилось, что Майя шевельнулась, веки ее дрогнули, а губы растянулись, словно бледная ладонь пробудила ее к жизни. Казалось, что малышка сейчас сядет на траве, зевнет, потрет кулачками лицо, как это делают проснувшиеся дети, встанет и улыбнется. Но вот Рада убрала руку, и глаза девочки тотчас помутнели, а кожа приобрела матово-серый оттенок, словно прикосновение отняло у нее что-то, лишая тело ребенка последней составляющей жизни.

– Господи помилуй… – прошептали два голоса.

Когда Рада отошла, Стаев присел и накинул углы белого брезента. Родители, поисковики, силовики, работники лагеря – все они продолжали стоять, не в силах оторвать взгляд от белого свертка.

Из этого состояния их вывела Рада. Она накинула на голову платок, развернулась и пошла по аллее в сторону южных ворот. Глухо топали каблуки по асфальту, развевалась длинная юбка. Казалось, вместе с женщиной уходит что-то важное, может быть, последняя надежда.

Стаев опомнился первым и бросился вслед.

– Вы куда? – выдохнул он, нагнав Раду.

Та остановилась, раскрыла глаза шире. Ее бледное лицо как будто придвинулось очень близко к Стаеву.

– Мне здесь больше находиться не нужно, – произнесла Рада низким полушепотом. Чужой акцент, как примесь драгоценного металла, выделялся чуть сильнее. Она помолчала и добавила: – Вам тоже.

– Но почему?

– Детей в этом лесу нет.

– Откуда вы знаете?

– Я чувствую, – медленно проговорила Рада и добавила: – Искать их бесполезно!

Стаев вздрогнул и отступил на шаг, как будто его толкнули в грудь. Черные глаза сверкнули еще раз. Следователь наблюдал, как женщина дошла до ворот, открыла дверь и выскользнула наружу. Стаев постоял еще, медленно развернулся и пошел обратно.

Тело Майи уже унесли в медицинский корпус. Родители отошли в сторону от перекрестка. «Зэк» и «браток», как всегда, закурили, присев на бордюр. Работяги совещались под вязом. Итээрщики стояли порознь, держась отчужденно. Леночка и Варя утешали Ивана Павловича, который сидел на скамейке и что-то говорил с трагической гримасой на лице. Майор Ким стоял рядом, поглядывал на директора, но ничего не говорил. Опер и стажеры беседовали с поисковиками. Стаев двинулся было к ним, но тут увидел Раскабойникова, бредущего шатающейся медвежьей походкой от машины связи.

– Что такое? – прошептал следователь, глядя на бледное и как будто окаменевшее лицо начальника ГУВД Бельска.

Полковник подошел, остановился метрах в пяти и вдруг схватился руками за голову, оскалив зубы, сжатые, как от сильнейшей боли.

– Ктырь сказал, – выдавил Раскабойников, – на Орлиной горе нашли…

Он поперхнулся, закрыл лицо руками и стоял так какое-то время.

– Я вызвал вертолет, – заговорил полковник через минуту. – Вылетаем через час. Только родителям ничего не говори.

Стаев постоял на перекрестке, а потом направился к медкорпусу, возле которого стояла машина с красным крестом. Рядом ждали двое из бюро судебно-медицинской экспертизы – немолодой, но солидный мужчина и его ассистентка. Вместе со Стаевым они осмотрели труп Майи, и результаты этого осмотра ошеломили капитана.

Как все следователи, Стаев относился к мертвецам ровно. Ни разу, даже в далекой юности, ему не было мерзко или страшно при виде трупа. Не было жалости или злости, и чаще всего эмоции отсутствовали вообще. Отстраняться и абстрагироваться от смерти его научил Гофф. Иначе не выдержишь, сгоришь, говорил учитель. Всех не пережалеешь, а мертвым ничем не поможешь. Тело – это важнейшая улика. И нужно выжать из нее максимум информации.

Стаев усвоил и взял на вооружение такой подход. За годы службы он имел дело с сотнями мертвецов и перевидал всякое – трупы в последней стадии разложения, с червями и плесенью, превратившиеся в мумии и скелетированные, изуродованные и раскромсанные на куски. И он всегда сохранял ровный душевный настрой, позволяя себе иногда лишь минимум эмоций, капельку жалости и чуточку злости. Только не в этот раз. При осмотре трупа Майи ему вдруг стало не по себе. Ощущение нереальности происходящего захватило его с новой силой. Да и оба судмедэксперта разделяли настрой следователя. Пусть они ничего не говорили, и по лицам, скрытым масками, невозможно было что-то прочитать, но в движениях и интонациях, в глазах, позах скрывались неуверенность и растерянность.

Мертвая Майя лежала на прозекторском столе маленькая, беспомощная и в то же время странная. Несколько раз старший эксперт светил ей фонариком в глаза, ощупывал тело и даже прослушивал в стетоскоп сердце, в чем совсем никакой необходимости не было. Девочка была мертва, в том сомнений быть не могло, ведь биологическую смерть фельдшеры «Белочки» констатировали больше часа назад. И все же в теле Майи имелась какая-то неправильность, которая сбивала с толку. Стаев вскоре осознал, в чем она заключалась: дело было в глазах девочки. Казалось, мертвая Майя смотрит на них деформированными овальными зрачками из-под приоткрытых век. Наблюдает. Изучает.

– Как тогда, – вырвалось у Стаева.

И тут он испугался еще больше. Ассоциация возникла снова, но на этот раз не на ровном месте. Мертвая пионерка – его первое дело. Одно из, которое досталось ему сразу после окончания школы следователей. Поэтому и отложилось в памяти. Ведь первое тело – как первая любовь, шутил Гофф, его никогда не забудешь. Но у Стаева были и другие причины, чтобы запомнить этот случай.

Ранняя весна. Март. Мертвая девочка. Она лежала на снегу с открытыми глазами, такая прекрасная, свежая и удивительная, как сорванный цветок, который еще хранит былую прелесть, но уже не живет. И особенно Стаева поразили ее глаза. Широко раскрытые, с щелевидными зрачками, они почему-то казались живыми, несмотря на остекленелость и затуманенность. Можно было подумать, что девочка не умерла окончательно, а застряла меж двух миров и смотрела оттуда, с той стороны, на них. Что с ней случилось? Стаев этого так и не выяснил.

Как оказалось, гибель пионерки была лишь первой ласточкой. Потом были и другие школьники. Всем было лет по тринадцать, и все умирали, что называется, на ровном месте, неожиданно, дома после семейного ужина, в школе на уроке или на перемене, в троллейбусе, в библиотеке или прямо на улице. У совершенно здоровых и никогда ни на что не жаловавшихся детей вдруг останавливалось сердце, и они падали замертво. И никто не мог сказать почему. И у всех были такие странные глаза: мертвые, остекленевшие, но в то же время живые.

Была, кажется, еще одна странность. Стаев вспомнил, как проводивший вскрытие пионеров пожилой врач из центрального бюро судмедэкспертизы утверждал, что тела этих подростков не разлагались. Даже по истечении нескольких суток не наблюдалось никаких посмертных изменений, говорил доктор. Врач писал рапорты, говорил об уникальности случая, но молодой следователь так и не успел проверить его заявления. Вскоре дело забрали в главк, старичка отправили на пенсию, а лейтенанта Стаева перевели в другое отделение.

«Показалось? Или действительно есть сходство? – думал Стаев. – Может, просто твои тараканы?»

Составили протокол первичного осмотра тела. Потом мертвую Майю погрузили в машину и увезли. Стаев посмотрел на копию акта, пробежался по сухим фразам канцелярского письменного языка и сделал вывод, что он в полной мере не отражает реальное положение вещей.

«Дождемся результатов вскрытия, – решил он. – Хотя ничего нового там не будет. Готов поспорить, что ребята диагностируют инфаркт или инсульт по неизвестной причине».

Вернувшись в кабинет, следователь набросал для себя памятку проверить те дела о мертвых пионерах и сравнить результаты вскрытия тел 1977 года с судебно-медицинским исследованием Майи. Вложив записку в папку, Стаев вытащил рисунки Шайгина, разложил их на столе и выбрал третий, с изображением девочки на траве.

«Один в один, – подумал он. – Как будто с натуры рисовал».

Следователь передернул плечами: сбывались предсказания вожатого. Сначала – сцена в изоляторе, теперь – девочка на лужайке. На очереди – камень с ручейком, далее – какой-то человек у ворот лагеря, высокие фигуры в лесу и наконец – чернота.

Стаев так долго смотрел на два последних рисунка, что у него снова заболела голова. Как в первый раз. А не смотреть было нельзя. Черные прямоугольники притягивали взгляд. И чем дольше таращился в них, тем чаще казалось, что из черноты лезут какие-то уродливые морды, а в ушах возникал шум, похожий на шипение водопада.

Он отодвинул рисунки и закрыл глаза. Не давала покоя не только схожесть тела Майи с трупами из прошлого, но и цифра – 1977 год. Где-то он видел ее, причем совсем недавно и неоднократно. Ну да ладно. Вспомнится само, если это важно. Что дальше? Результаты вскрытия будут не раньше вечера, но на них не стоит уповать. Вряд ли они дадут хоть какую-то ниточку. Хотя загадывать наперед никогда не следует. А если тело Майи тоже не будет разлагаться? Ты свяжешь его с историей из 1977 года? Но в этом году Шайгин только родился.

– Стоп! – пробормотал Стаев и встал. – Правильно, это год рождения Шайгина. И? Каким образом это может быть связано с мертвыми пионерами?

Ответа не было. Чтобы отвлечься и убить время в ожидании вертолета, Стаев собрал очередное совещание. Опер, эксперт-криминалист, стажеры, Яна зашли, расселись. Следователь выглянул в окно и обнаружил перед административным корпусом сидевших на лавочках Симченко, Леночку, Варю и Лидию Георгиевну с Юлей. Перед ними стоял Иван Павлович и смотрел с таким видом, как будто ожидал ответа на какой-то вопрос.

Стаев отошел от окна.

– Ну, братцы кролики, что было сделано? – с преувеличенной бодростью спросил следователь.

– Взяли образцы почерка у воспитанников из трех корпусов, расположенных поблизости от главной вожатской, – начал опер Сергеев. – Сверяем. Думаем, что кто-то из них написал записку. Только вот время поджимает. У ворот собрался целый полк родителей. Возмущаются, кричат, требуют отдать им детей.

– Ничего, пусть подождут, – заметил Стаев. – Что по нападению на Теплых?

– На обломке кирпича остался отчетливый отпечаток пальца. – Эксперт наклонился и заговорил вполголоса, так, чтобы слышал только следователь: – Еще я нашел следы крови с обратной стороны камня, за которую держался преступник. Я предполагаю, это кровь злоумышленника. Видимо, он поцарапался. Надо искать человека с пораненной ладонью. У меня есть кое-какие соображения…

– Отлично! Соображения к делу не пришпилишь. Так что работайте!

Эксперт-криминалист кивнул. Стаев же встал и снова подошел к окну. Сотрудники лагеря так и продолжали сидеть у административного корпуса. На отдалении, около перекрестка, на котором недавно лежало тело мертвой Майи, собрались родители: работяги, итээрщики, Лонина и Раскабойников с ними. Полковник что-то говорил им.

Стаев повернулся к своей команде.

– Итак, подведем итоги. Насчет нападения на Теплых: мне кажется, это сделал кто-то из родителей. Они нам постоянно мешают, что я отмечал неоднократно. Вот опять какое-то собрание проводят, что-то замышляют. И Раскабойников с ними. А «профессор» хотел сообщить что-то важное. И не успел. Возможно, напавший на него человек и является подельником вожатого.

Эксперт-криминалист едва заметно кивнул.

– А что насчет Майи? – спросил Максим.

– С Майей мне все более-менее понятно даже без результатов вскрытия. Вымазанная гуашью рука – это что-то вроде метки. Она, если так можно выразиться, предательница. Училась в семьдесят седьмой школе в отличие от большинства других воспитанников. «Настучала» воспитательнице об экскурсии. Написала на стене гуашью строчку из песни про сурка. Видимо, хотела дать подсказку, надеясь на спасение. И вот, похоже, поплатилась за отщепенство. Теплых и Иванчук, между прочим, тоже учились в семьдесят седьмой.

Стаев замолчал. Ему представились огромные глаза девочки. И он заговорил, как будто озвучивая собственные мысли:

– Что, если перед смертью она видела нечто, чего никто и никогда не видел? Как те пионеры из 1977 года. Не откроем ли мы ящик Пандоры, как говорит Валерий? Может, есть в этом доля правды? Может, еще не поздно…

– Что? – спросила Яна.

– Не искать детей? – предположил Валерий.

Стаев повернулся к нему. Он глянул в глаза Валерию, потом всем по очереди.

– Все свободны! – сказал следователь.

Когда все вышли, Стаев взял чистый лист бумаги и снова принялся черкать простым карандашом. Только теперь это были яростные беспорядочные линии.

«Великая цель! – думал он. – Новые люди? Новое общество? Врешь ты все, вожатик! Пионер чертов! Или ты глупец, и тебя просто использовали».

Стаев черкал и черкал карандашом, заштриховывая белое пространство. И все яростнее становились его движения, все крепче сжимались зубы, словно занятие требовало большого напряжения сил. Он черкал, бумага нахратилась, прорывалась насквозь, в ней появлялись дыры. Наконец карандаш не выдержал нажима, хрустнул и сломался надвое. Стаев выматерился, швырнул обломки в угол и встал. В этот момент в кабинет зашел Раскабойников.

– Вертолет вылетел, – сказал он. – Пора.

На складе спецодежды для следователя прокуратуры и начальника ГУВД Бельска нашлись и две пары берцев, и два камуфляжных костюма. Переодевшись, капитан и полковник вышли из штаба на площадку с флагштоками. Стаев, сам не зная зачем, в последнюю минуту прихватил папку с рисунками Шайгина.

Перед вылетом Раскабойников вызвал майора Кима.

– Остаешься за главного. Следи за порядком.

Ким козырнул. Стаев и Раскабойников выбрались на улицу. Провожать их вышли и родители, и сотрудники лагеря. Пара, которая вчера на косогоре устроила ритуал со свечами, теперь ходила и раздавала остальным какие-то маленькие квадратики.

– Можете быть свободными! – сказал полковник, подойдя к родителям. – Вы здесь больше не нужны. За вами пришлют автобус.

Родители буравили Раскабойникова темными глазами. Работяги как будто хотели броситься на него. Итээрщики подавленно молчали. Осмелился заговорить только молодой человек с усиками.

– Можно поинтересоваться, что вы задумали? – сказал он, прищуривая глаза. – Летите неизвестно куда, а общественность не уведомляете.

– Когда будут результаты, вас оповестят! – отрезал Раскабойников.

Воздух завибрировал от рокота винтов. Бело-красный вертолет с крупными буквами «МЧС России» на борту сделал круг над лагерем, завис над выложенной бетонными квадратами площадкой, тревожа полотнища на флагштоках, и опустился. Стаев, Раскабойников и двое поисковиков двинулись к машине. Команда забралась, устроилась в гудящих креслах.

Закрылась дверь, и земля провалилась вниз. Дома и деревья сжались, их контуры размылись, а люди превратились в игрушечных солдатиков. Лагерь медленно повернулся по часовой стрелке, ушел назад, и через секунды под брюхом машины распростерся лес, топорщась кудрявыми верхушками сосен.

Комовский бор проплывал внизу сплошным зеленым морем, в котором иногда выныривали желтые островки проплешин. Как шрам, с юга на север тянулась грунтовка, образуя с другой дорогой букву «Y». Тонкой лентой сверкал на солнце Каменный ручей, убегавший в сторону шоссе. Проплыла лощина, возле которой обрывался след десятого отряда. Стаев глянул вперед и присвистнул. С северо-востока на бор наползало покрывало сизого дыма, который стлался над деревьями, окутывая их мутным покрывалом.

Раскабойников сидел с закрытыми глазами. Его лицо продолжало сохранять каменную неподвижность. Стаев не мог оторвать от него взгляд, как будто хотел прочитать на нем хоть что-нибудь.

– Здесь, – сказал пилот через пять минут.

Они пролетели над Орлиной горой, но Стаев не успел ее рассмотреть. Вертолет сделал круг над обширной поляной и пошел на снижение. Машина зависла над землей, разметая в стороны лесные травы и тревожа ветви деревьев. Бортинженер выкинул веревочную лестницу, по которой поисковики, а за ними и Стаев с Раскабойниковым спустились вниз.

Вертолет улетел. Затих рокот винтов, и лес тотчас обступил гостей. Вдали тарабанил дятел, несколько раз издал горловое «уггррр» ворон, стрекотнули два-три кузнечика. Трава источала сочный аромат, который смешивался со смолистым выпотом сосновой коры и терпким дурманом хвои. К лесным запахам примешивалась вонь гари, от которой першило в горле и щипало глаза. Легкая сизая пелена окутывала деревья, делая воздух мутным и непрозрачным, как дымчатое стекло.

Раскабойников повернулся, втягивая ноздрями расплющенного «боксерского» носа лесной воздух напополам с дымом. Он пропустил поисковиков вперед, и небольшой отряд зашагал по тропинке, змеившейся между деревьями. Через полчаса путники достигли оврага, прошли по краю до красного флажка, воткнутого в траву около углубления в рыжеватой рыхлой земле.

– Тут нашли Майю, – пояснил один из поисковиков.

Чуть дальше стоял еще один флажок, рядом с которым отпечатались несколько следов маленьких босых ног. Постояли и пошли дальше. Через двадцать минут сосны расступились, и путники оказались на опушке леса. Перед ними лежала поляна, заросшая полегшей травой. Над ней висела дымка, сквозь которую пробивались слабые лучи солнца. Часть поляны была огорожена по периметру лентой. Внутри ограждения краснели флажки, обозначавшие характерные примятости. На другой стороне возвышалось нагромождение отвесных гребенчатых скал высотой двадцать метров – Орлиная гора. Она терялась в дымке и в полнейшей тишине выглядела призрачно и зловеще.

Как только Орлиная гора выросла перед ними, Раскабойников вскрикнул. Его лицо, которое до того было совершенно каменным и неподвижным, теперь ожило. Щека дергалась, рот кривился набок, как будто полковник удерживал эмоции, рвавшиеся наружу.

– Олег Иванович, что с вами? – с осторожностью поинтересовался Стаев.

Раскабойников не ответил. Он осмотрел полянку, глянул в сторону громады камней и закашлялся. Дым здесь еще больше щипал глаза, от него першило в горле.

– Вот сюда они и пришли, – сказал старший группы Пит. – Легли на траву, а человек в кроссовках встал здесь, на краю лужайки.

Пит указал на два отчетливых отпечатка подошв с рисунком в виде елочки. Стаев огляделся, нахмурился и подозвал полковника. Вдвоем они прошли через лужайку почти к самой горе. Снова обоих охватил эффект дежавю, похожий на тот, что они пережили утром при виде мертвой Майи.

Перед ними находился валун, отстоящий от массива метров на двадцать. Двухметровая яйцеобразная глыба, обросшая мхом и усеянная зелеными и желтыми бляшками лишайника, вырастала из травы. Рядом журчал прозрачный ручей, убегавший в лес. Стаев вытащил из папки рисунок вожатого, сравнивая изображение с оригиналом.

– Убери! – едва слышно сказал полковник.

Сзади подошел Пит.

– Здесь следы обрываются, – сказал он.

– Искали вокруг? – прохрипел Раскабойников.

– Так точно. Всю поляну осмотрели. И гору тоже. Все прилегающие квадраты обыскали. Ничего.

Полковник помолчал, задрал голову к вершине.

– Позовите пса, – потребовал он.

К ним подошла девушка с немецкой овчаркой на поводке. По приказу Раскабойникова девушка сунула под нос собаке детский тапочек, подобранный в игровой.

– Мара, ищи! – приказала хозяйка.

Собака бросилась вперед. Она побегала по полянке, переходя от одного флажка к другому, затем добежала до валуна и села возле него. Подняв голову, собака пронзительно залаяла, косясь на хозяйку.

– Ищи! – повторила девушка.

Собака заскулила, обежало валун, села на траву и снова залилась лаем.

– Есть другая вещь? – спросил Раскабойников.

– Бесполезно, – ответил Пит. – Пробовали несколько раз.

Стаев с Раскабойниковым поднялись на Орлиную гору по уступам, образовавшим естественную лестницу. Полковник походил по площадке, то и дело глядя вниз с обрыва. Потом он поднял голову, обозревая реку и деревню на другом берегу. Пасторальный пейзаж терялся в дыму. Казалось, домики вот-вот растворятся в мутном воздухе. А невдалеке, километрах в трех, полыхал пожар, над лесом поднимались клубы дыма, и казалось, что слышен треск пожираемых огнем деревьев.

Минут через десять Раскабойников и Стаев спустились вниз. Полковник подошел к тому месту, где нашли отпечатки подошв. Он огляделся, набрал в грудь воздуху и громко крикнул:

– Эгеге-е-ей! Гоша-а-а! Где вы? А-у-у!

Вопль пролетел над поляной и повторился многократным эхом, отразившись от каменной стены. Волны накладывались друг на друга с небольшой задержкой, отчего в ушах возникало ощущение пульсации. Стаев даже скривился и прикрыл уши ладонями. Можно было подумать, что они находятся в пустом концертном зале, где малейший звук усиливается и воспроизводится несколько раз благодаря специальной акустике. Полковник крикнул еще раз, и его голос снова был многократно повторен каменной стеной, снова звуки прилетали волнами, вызывая неприятную пульсацию в голове.

– Перестаньте! – не выдержал Стаев.

Раскабойников огляделся. Он зыркнул на следователя, на Пита, на остальных поисковиков, стоявших поодаль.

– Ну, что смотрите? – заорал он. – Куда же они, по-вашему, делись? Ведь не улетели же они отсюда, как птицы!

Следователь прошелся по периметру, изучая примятости на траве. Он еще раз окинул взглядом гору, валун, безмолвные сосны, полускрытые дымкой. Прошлой ночью эти деревья были свидетелями мероприятия, которое провел тут вожатый. Стаев подошел к толстой сосне и положил руку на ствол. И вдруг кора возле ладони капитана зашевелилась. Целый выводок крупных жуков разбегался в стороны, перебирая лапками и шевеля усиками. Светло-коричневые надкрылья прекрасно маскировали насекомых на фоне коры, делая их невидимыми.

«Златка сосновая», – автоматически определил капитан.

Он прошелся по полянке без всякой цели, остановился рядом с отпечатками подошв «в елочку». Я просто играл им на флейте! – прозвучал голос, как будто извиняясь. И в этот самый момент возникла железобетонная уверенность: не найдут они больше никого – ни детей, ни тел, ни следов.

– Обратно! – приказал Раскабойников. – Вызывайте вертолет.

Всю дорогу до лагеря молчали. Раскабойников снова сидел с закрытыми глазами. Стаев буравил тяжелое лицо полковника, стараясь на нем прочитать то, что полковник никак не хотел озвучивать. Мыслями оба находились на Орлиной горе. Поляна с примятостями на траве, валун и ручеек, убегающий в лес, жуки на стволе сосны – все это складывалось в какую-то загадочную картину, которую невозможно было прочитать. Что же там произошло ночью?

«Итак, ты просто играл детям на флейте! – мысленно беседовал Стаев с вожатым. – А потом? Что случилось с Майей? Куда же подевались тридцать человек? Ведь правда, не улетели же они с поляны. Интересно, почему полковник так испугался при виде Орлиной горы? Нет, видать, неслучайно вожатый привел отряд именно сюда. Явно имелся какой-то умысел».

Лагерь встретил их недобрым молчанием. Многих воспитанников забрали родители, а оставшиеся сидели по комнатам, и теперь «Белочка» напоминала эвакуированный поселок или город-призрак. Только изредка в открытом окне какого-нибудь корпуса маячила одинокая физиономия ребенка да мелькали фигуры вожатых, собиравших постельное белье в большие узлы.

– Тинь-тинь-тинь, пум! – проиграло из динамика на столбе.

Еще издали они услышали многоголосый гвалт. Могло показаться, что кричал целый стадион болельщиков. Оба ускорили шаг. Повернув к административному корпусу, они тотчас обнаружили источник шума: здесь у крыльца собралась целая демонстрация.

Родители сгрудились перед входом. Впереди толклись работяги во главе с «жженым». Лидер что-то кричал и размахивал руками-клешнями. Лонина стояла рядом, что-то говорила ему, пыталась сдерживать, но не особо старалась. Итээрщики жались в стороне и не принимали участия в акции. «Зэка» и «братка» вообще не было видно. По другую сторону дороги расхаживал молодой человек с усиками и ухмылялся.

На крыльце стоял Симченко-старший и бросал краткие замечания в ответ на возгласы лидера рабочих. Позади на верхней ступеньке расположился опер в кожаном пиджаке. Вид у него был расслабленный, даже скучающий, но глаза смотрели зорко.

Стаев и Раскабойников подошли. При появлении следователя и начальника ГУВД толпа притихла. Все смотрели, как двое силовиков проталкиваются вперед и поднимаются по ступеням. Из толпы вылетали возгласы, кто-то свистнул, кто-то отпустил неприличную шутку. Стаев даже не повернул головы, а Раскабойников усмехнулся.

– Что тут такое? – спросил следователь опера Сергеева.

– Вы проходите, – ответил тот. – Там вам все объяснят.

Стаев и Раскабойников поднялись в кабинет директора. Тут царила суматоха. На диванчике у окна распластался полуживой Иван Павлович. Рядом с ним с краю пристроилась Варя, капая в стакан с водой пахучую жидкость из маленького пузырька. Физрук Семен Ильич в чистой рубашке и выглаженных брюках стоял у стола и что-то шептал в телефонную трубку. Рядом с ним на стуле лежала большая спортивная сумка. Лидия Георгиевна сидела на стуле и плакала, закрыв руками лицо. Симченко-младший стоял у окна и, дергая ногой, повторял: «Я бы этого пионера…» При виде следователя и полковника он оживился. Валера, Яна и эксперт-криминалист поднялись при входе начальства.

– Подумать только! – стонал Иван Павлович, принимая из рук Вари стакан с лекарством. – Десять лет ни одного происшествия. Награды, грамоты каждый год, медали. И вот на тебе! Что теперь будет?

Он отхлебнул из стакана, проглотил и поморщился.

– Ничего, ничего! – бормотал Симченко. – Еще не все потеряно…

– А кто теперь будет отвечать? – продолжал стенать Половняк. – Я да Лидия Георгиевна. Юля, мерзавка этакая, сбежала. Вожатая чертова! А с Шайгина-то что взять? Спросу-то с него никакого.

Лидия Георгиевна всхлипнула. Симченко-младший в бессильной злобе махнул кулаком, поражая невидимого противника.

– Все вон, – приказал Раскабойников.

Семен Ильич тотчас положил трубку и взял сумку. Симченко-младший нахмурился. Варя и Лидия Георгиевна встали и переглянулись. Иван Павлович открыл рот и вытаращил в удивлении глаза.

– Как это вон? Куда? Это мой кабинет! Никуда я отсюда…

Но Варя и Лидия Георгиевна подняли его и препроводили к выходу. За ними вышли Симченко-младший и физрук. Стаев напомнил им на всякий случай, что покидать территорию лагеря запрещено. Когда в кабинете не осталось посторонних, следователь обратился к Валерию.

– Докладывай!

– После того как вы улетели, мы, согласно выданному распоряжению, подготовили автобус для родителей, но они отказались покинуть лагерь. Через двадцать минут десять человек ворвались в главную вожатскую. Другая группа попыталась захватить машину связи. Все обошлось. Оба нападения удалось отбить, но бунтовщики захватили в заложники Максима и старшую вожатую. Майор Ким был ранен. Он сейчас в медицинском корпусе под наблюдением фельдшериц.

– Вот как? А насчет остальных заданий?

– Мы собрали образцы почерков детей из ближайших трех корпусов. Сличили все. Совпадений нет. Видимо, придется проверять всех остальных детей. На это уйдет время. А ситуация в лагере напряженная. Вы же сами видели…

Раскабойников все больше свирепел. Кулаки его сжались и как будто увеличились в размерах.

– А у вас как успехи, Иван Аркадьич? – продолжал Стаев.

– Тоже пока ничего, – эксперт-криминалист пожал плечами. – У работников лагеря руки чистые, без порезов. Придется брать отпечатки пальцев у всего персонала. Но сколько может уйти на сличение…

– А другого выхода нет! – с нажимом выкрикнул Валерий.

Одну руку он убрал за спину, а другой теребил пуговицу на мундире. Следователь с удивлением глянул на стажера.

– Продолжайте работать, – сказал Стаев. – Нужны результаты! Хоть какие-нибудь. Каков итог нашей работы за сутки? Подельник вожатого не выявлен. Авторы записки неизвестны, а тут еще родители выступают.

– И за воротами тоже черт-те что творится, – подтвердил Валерий.

– Ладно, – сказал Раскабойников. – Пойдем, Стаев. Потолкуем с народом.

И они снова вышли на крыльцо. Симченко отступил в сторону. Раскабойников встал, возвышаясь перед родителями большой глыбой. С задымленного неба на них большим красным глазом смотрело солнце.

– Тинь-тинь-тинь, пум! – донеслось из динамика на столбе.

Раскабойников глубоко вздохнул и заговорил:

– Похищение сотрудника правоохранительных органов при исполнении и незаконное удерживание его – уголовное преступление. Немедленно отпустите заложников и разойдитесь. Это раз. Через полчаса состоится собрание. Там вам сообщат о результатах поисков. Это два. Какие еще вопросы?

Лонина стала как будто выше ростом и ярче. С распущенными волосами вид у нее был прямо-таки демонический. «Жженый» перетаптывался на месте, кривя губы. Работяги теснились у него за спиной. Итээрщики подошли поближе, смотря на представителей власти с надеждой. «Зэка» и «братка» по-прежнему не было видно.

– По какому поводу выступления? – спросил Раскабойников и усмехнулся на пол-лица. – Хэх, прям как в девяностом!

«Жженый» откашлялся и выпятил грудь. Его хмурое лицо еще больше потемнело. Он набрал воздуху и громко, отчетливо проговорил:

– Мы требуем отозвать людей из леса!

– То есть как? – вырвалось у Стаева.

– Тинь-тинь-тинь, пум! – пропело в очередной раз из динамика.

Стало очень тихо.

– Да, именно так! – раздались возгласы родителей.

– Ты же сам понимаешь, полковник, – уже спокойнее продолжал лидер рабочих, обращаясь к Раскабойникову. – Сделай как мы просим. Нужно приостановить поиски. На время. Ты уж поверь!

Снова стало тихо. Радио в очередной раз проиграло мерзкую мелодию. Родители ждали. А полковник стоял со сжатыми кулаками, глядел перед собой и молчал.

– Это какой-то прикол? – включился в разговор Стаев. – Вы перегрелись на солнце? Может, вы объясните, что приключилось, пока нас не было?

Он повернулся к Лониной. Бизнес-леди молчала. Внутри нее совершалась некая борьба, которую можно было различить по глазам. По центру ее зрачков горели маленькие огоньки, а сами глаза чуть прищуривались.

«А они серьезно настроены, – подумал Стаев. – Приостановить поиски! Но почему? Все заодно с вожатым? Может, сообщник среди них? И кто это? «Жженый»? Лонина?»

– Я бы попросил вас… – начал Раскабойников.

– Эй, ментяра! – разорвал воздух истошный вопль.

Из-за угла административного корпуса появился «браток». Глаза у него были мутные, он пошатывался на нетвердых ногах. Позади него брел «зэк» с неизменной ухмылкой на костистом лице. Протолкавшись вперед, «браток» подошел к крыльцу.

– Ну че, на?… – выдал он, уставившись прозрачными глазами на Раскабойникова. – Как покатался? Нормалек? Че ваще за постанова такая? Может, расскажешь?

Полковник не произнес ни слова.

– Гы-гы! – продолжал пьяный браток. – Че молчишь-то? Язык проглотил? Тут такой замес намечается по ходу дела. Как в девяностом, правда?

– Я прошу…

– Да они вам туфту впаривают! – хрипло гаркнул «зэк». – Завалил вожатый детишек по-любому! А менты вас волынят. Не говорят правду. И пионера этого покрывают…

Родители заволновались, загалдели. «Жженый» нахмурился и вперил взгляд в полковника, которому кровь подступила к лицу.

– Ах ты, паскуда! – заорал Раскабойников. – Ты че людям фуфло толкаешь? Хочешь взять реванш за прошлый раз?

– А хоть бы и так! – ухмыльнулся «зэк».

– Ну ты тварь!

«Браток» скривил губы, оскалился, а его пьяные глаза налились кровью. Он поставил ногу на первую ступеньку и одним движением выхватил из-за спины нож-бабочку. Лезвие сверкнуло серебристой иглой. Рука ушла назад в длинном замахе. Снова раздалось громкое и мерзкое «тинь-тинь». И тут хлестко ударил по ушам грохот пистолетного выстрела.

Эхо пронеслось по лагерю и дрожало в воздухе еще полминуты. Динамик на столбе звякнул, и на землю посыпались пластмассовые обломки. Радио затихло. «Браток» замер с занесенной рукой. Родители будто окаменели. А опер сжал в руке пистолет и проговорил:

– Тихо, ребята!

От выстрела Раскабойников вздрогнул и вышел из ступора. В следующий же момент он без размаха ткнул большим кулаком в изрытую оспинами харю «братка». Тот выронил нож и схватился рукой за лицо. Цепляясь другой за перила, он опрокинулся на бок в клумбу с бархатцами и застонал.

Толпа работяг издала изумленное «А-а-а!». «Жженый» сделал шаг назад, и остальные работяги тоже попятились. Только Лонина не сдвинулась с места и продолжала стоять на прежнем месте и смотреть твердо.

– Все? – спросил Раскабойников, глядя на «зэка». – Восстание закончилось. И мальчика с флейтой не понадобилось.

«Зэк» оскалился, присел на корточки и опустил голову. Татуированные кисти повисли как плети. Тускло сверкнула желтая искра меж губ. Снова стало тихо. Было слышно, как чирикают воробьи на крыше и скрипит старая сосна за углом. В клумбе копошился, пытаясь встать, пьяный «браток».

– А теперь… – снова заговорил Раскабойников.

– Э-э-эй!

Со стороны центральной аллеи прилетел протяжный крик, заставивший всех обернуться. По дорожке, размахивая руками, бежал длинноволосый парень. Задники сандалий-плетенок шлепали его по пяткам, а лохматые патлы развевались на ветру.

– Там тетка повесилась в душевой, – выпалил парень. – Эта… в синем халате.

Раскаленный день стал еще душнее. Солнечный свет слепил глаза. Чириканье птиц сделалось невероятно громким, а ветер обжигал кожу. Родители затихли, боясь пошевельнуться, как будто это могло еще больше навредить, нарушить некое шаткое равновесие. Кто-то нервно хохотнул. На него не обратили внимания, но смех повторился. Люди расступились, освобождая дорогу лысому громиле Устонину.

– Аха-ха-ха! – выдавал он с растянутой на пол-лица улыбкой. – Я тож хочу в лис! Хочу к своей дочурке! Ахах-ха-хах! Хочу схорониться и пропасть. Аха-ха-ха.

Устонин вломился в кусты и побрел вперед, не разбирая дороги. Его безумный смех разносился по лагерю еще какое-то время.

Дальше все складывалось благополучно. Максима и Леночку отпустили. Они вышли из неожиданного испытания целыми и невредимыми. «Братка» отвели в медкорпус, где ему сделали перевязку. Остальные родители выслушали гневную речь Стаева, извинились и разошлись по корпусам. «Зэк» куда-то пропал. Следователь велел найти его и взять под стражу.

Разобравшись с родителями, Стаев отправился на место нового происшествия. Впрочем, тревога оказалась ложной. Женщина в синем халате оказалась вполне живой. Тонкая веревка не выдержала веса и почти сразу же оборвалась. Неудачную суицидницу откачали лагерные фельдшерицы, а через полчаса ее вместе с лысым громилой увезла «Скорая». Другая машина прибыла за майором Кимом, который находился без сознания.

Из душевой Стаев проследовал в главную вожатскую потолковать с Ктырем. Координатор поисков был бледен и находился в состоянии, близком к прострации. Он подходил к карте, смотрел на нее, снова садился за стол, опять вставал и брел к окну. На вопросы следователя отвечал невпопад.

Поисковики обшарили все вокруг Орлиной горы. Следов детей найдено не было. Теоретически отряд можно было провести до реки, посадить в лодки и увезти, но, во-первых, к воде подойти было невозможно из-за топкого берега, а во-вторых, их бы обязательно увидели с лодочной станции на другом берегу у деревни Веселовки.

– Остается еще один способ: улететь на бесшумном вертолете, – предложил Стаев. – Абсурдно, конечно. Но других вариантов у меня нет.

– У меня тоже, – отозвался Ктырь и опустил голову.

Они посидели в молчании. Через десять минут Стаев поднялся, но тут в вожатскую ворвалась счастливая и растрепанная Яна. За нею вломился Симченко-старший. Замдиректора по воспитательной работе крепко держал за запястья двух мальчишек лет двенадцати (один чернявый и коротко стриженный, а другой – белобрысый и лохматый). Оба имели понурый вид, но держались независимо, вызывающе, как пойманные партизаны.

– Вот! – объявила Яна. – Авторы подкинутой записки. Сами признались. Даже тетрадь нашли, откуда они листок вырвали. И почерк сравнили.

Следователь глянул на мальчишек. Они стояли плечом к плечу, злые и упрямые, без всякого раскаянья в глазах.

– Зачем вы это сделали? – спросил Стаев.

– Просто… – белобрысый глянул в сторону и шмыгнул носом. – Пошутить хотели.

– Пошутить?! – Стаев нахмурился и упер руку в бок. – Я тогда тоже пошучу. Можно? Говорите, кто вас надоумил? Кто велел написать записку? Шайгин? Или старик с седой бородой? Отвечайте! А то пойдете соучастниками! Оба!

Мальчики вытаращили глаза на следователя, а Стаев орал и орал. Он тряс по очереди то одного, то другого, выкрикивал угрозы и все больше распалялся. Так могло бы продолжаться долго, но тут на плечо Стаева легла легкая рука Яны.

– Не надо, – мягко сказала девушка. – Это не поможет.

Следователь выпрямился, поморгал и большим усилием удержался от крика. Вместо этого он отошел к окну, где стоял около двух минут, приходя в себя.

– Простите… – выдавил он, не поворачиваясь. – Что-то на меня нашло. Надо отпустить оставшихся детей из лагеря. Кроме этих двоих, конечно. Белянка, расспроси, пожалуйста, мальчишек подробнее. И родителей их найди. А я пока…

Следователь развернулся и бросился вон из вожатской. Когда Стаев перебегал плац с тремя флагами, его остановил окрик из машины связи.

– Тащ капитан! А почему мы поиски остановили? – спросил связник.

– То есть как? – Стаев подошел к фургону.

– Олег Иванович приказал всех вернуть с Орлиной горы…

Стаев не стал дослушивать. Через две минуты он был в кабинете директора. Раскабойников с бизнес-леди Светланой Лониной расположились на диванчике. Вид у них был озабоченный, но в то же время солидарный, будто они находились на одной волне. При виде капитана оба засуетились, встали, но тот не дал им опомниться.

– Что происходит? – выпалил Стаев с порога, утирая пот с лица. – Зачем вы распорядились остановить поиски?

Лонина и Раскабойников переглянулись.

– Видишь ли, – наконец заговорил полковник. – Я пока не могу сказать всего. Просто поверь, что так будет лучше…

Стаев опешил, переводя взгляд с Лониной на Раскабойникова. Те продолжали стоять так спокойно и независимо, как будто речь шла о чем-то тривиальном, а не о пропаже детей.

– Бред какой-то! – прошептал следователь. – Олег Иванович, Светлана, вы в своем уме? Что вы городите? У вас дети пропали! Вы это понимаете? Але! Очнитесь!

Раскабойников и Лонина молчали. Стаев смотрел на них испытующе. Он выждал минуту, сжал челюсти и сквозь зубы заговорил:

– Значит так… Я предлагаю, во-первых, немедленно возобновить поисковые мероприятия. Во-вторых, рассказать все, что вам известно о пропаже детей. Прямо сейчас. Под протокол. Как свидетель. Иначе я буду вынужден арестовать вас. Вы самым безобразным образом мешаете следствию! Вы это понимаете или…

Раскабойников и Лонина снова обменялись взглядами, как будто договаривались о чем-то без слов. Бизнес-леди едва заметно кивнула.

– Хорошо, – сказал Раскабойников. – Я расскажу. Но от этого мало что изменится.

Стаев фыркнул и прищурился.

– Может, вы заодно с вожатым? Вы помогли ему увести отряд? Может, вы…

Лонина прочистила горло, сложила руки на груди и увела глаза к потолку, пробормотав: «О, господи!»

– В общем… Зимой была одна история, – заговорил Раскабойников. – Из школы пропало около сорока человек…

– И вы все это время молчали? – ахнул Стаев.

– Да успокойся ты, – поморщился Раскабойников. – Они потом нашлись. Сами. Просто последствия были нехорошие. Но ничего серьезного. И мы подумали, может, в этот раз тоже обойдется. И потом, они же сами…

Дверь распахнулась настежь от глухого удара. В кабинет ворвался запыхавшийся Максим. Раскабойников вздрогнул. Стаев обернулся. Лонина всплеснула руками. Все трое впились взглядами в лицо стажера, пытаясь угадать характер новости.

– Ну?!

– Разрешите доложить! – гаркнул Максим. – Нашелся еще один…

«Еще один труп», – пронеслось в голове Стаева.

Они бросились вон. Мимо перекрестка, где утром лежало тело маленькой Майи, мимо злополучного Синего корпуса, мимо кустов ирги к северным воротам, где возвышалась сосна с обломанной верхушкой. Здесь уже собралось человек пятнадцать-двадцать. Люди галдели, смеялись, ликовали, как будто на празднике, а к ним сбегался новый народ – поисковики, сотрудники лагеря, родители.

Стаев и Раскабойников на миг остановились, переглянулись. Они уже знали, что увидят там. Протолкнувшись в центр шумного собрания, они обнаружили босого мальчика в цветастых семейных трусах.

– Нашелся! Ура! – повторяли в толпе. – Живой! Живой!

– Откуда он взялся? – спрашивали только что подошедшие.

– Пришел сам! Из леса.

– А остальные? Идут или как?

– Спросим! Узнаем!

Взрослые тормошили ребенка, смеялись, расспрашивали его наперебой, но мальчик молчал, изредка улыбаясь блаженной, как бы приклеенной улыбкой, которую можно увидеть разве что у изображаемых на иконах святых. Раскабойников присел перед ним, обхватил за голые плечи.

– Привет, парень! Как тебя зовут?

Ребенок открыл рот, издал длинное «А-а-а-а-а» и махнул в сторону леса. Раскабойников нахмурился.

– Что с тобой?

– Придурок какой-то…

– Кажись, не в себе пацан!

– Ну-ка, расступитесь, – воспитательница Лидия Георгиевна протиснулась к мальчику. – Отстаньте от ребенка. Это Женя. Он не говорит. Ну что вы в самом деле?

Толпа загудела. Кто-то издал вопль разочарования, кто-то выругался сквозь зубы.

– Во засада! – выдал «браток» и поправил повязку на голове.

– Ага! Пришел из леса! – поддержал его лидер рабочих. – Маугли чертов…

– И на фиг он такой нужен?

– Точно! Пускай обратно проваливает!

– Зачем такого вообще в лагерь взяли?

– Какого еще «такого»? – возмутилась Лидия Георгиевна. – Вы соображаете, что вы говорите? Он не человек, что ли, по-вашему?

А Женя вертел головой, цепляясь за юбку воспитательницы, мычал, маша рукой в сторону леса, и улыбался, показывая редкие зубы. Под враждебными взглядами родителей Лидия Георгиевна повела мальчика в Синий корпус.

– Почему он? – выкрикнула объемная дама. – Ну почему этот… отсталый? А моя дочь…

– Успокойтесь, женщина! У всех горе.

– Ну если один пришел, то и остальные придут!

– Ага! Держи карман шире!

– Так, замолчали все! Успокоились! Не гундим!

– Все будет. И не раз…

– Да пошли вы!

Через пятнадцать минут Женя появился на улице умытый, одетый и совершенно счастливый. Толпа родителей смотрела на ребенка с еще большей враждебностью, чем недавно на Раскабойникова.

– Пусть хоть напишет или нарисует, что ли…

– Во-во! Дорогу пускай покажет!

– Хоть какая-то польза от него должна быть!

– Не отпускать же его просто так.

– Кто-нибудь приехал за ним? – поинтересовался Стаев.

Леночка сверилась с журналом.

– Тут где-то дедушка его ходил. Утром еще был…

И тотчас откуда-то сбоку возникла сгорбленная, приземистая бочкообразная фигура в осенней куртке – то ли безбородый гном, то ли другое сказочное существо. Длинная трясущаяся рука протянулась вперед, нащупала запястье мальчика, сжала, потянула. Еще никто ничего не успел сказать, а старик в куртке уже тащил Женю в сторону ворот.

– Эй, ментура! Че смотришь? – взбеленился «зэк». – Это ж свидетель! Останови его давай. Слышь, да? Алле! Или тебе на все уже положить?

Стаев бросился за «гномом», чуть ли не насильно остановил его. Следователь долго втолковывал простоватому старику, что от него требуется, а тот только хлопал глазами и хмурился. Через пятнадцать минут Женя с угрюмым дедушкой, Стаев, Раскабойников, Яна и Лидия Георгиевна сидели в главной вожатской. Все по очереди обращались к мальчику. Пробовали заигрывать, подкупить конфетами, использовали другие педагогические средства. Но Женя только издавал поток междометий, махал рукой в сторону окна, а когда перед ним положили карандаш и чистый лист бумаги, изобразил с десяток непонятных закорючек.

– Даже писать не умеет! – возмущался Стаев. – Как он вообще в лагерь попал? Почему не в спецшколе?

– А как я его туды устрою, ежели он по доку́ментам нормальный? – ворчал дедушка. – Мамаша его покойная подкузьмила. Не захотела сыну жизнь портить. Потрындела с врачами, и все. Так его и держуть в школе из жалости. Из класса в класс переводять, и ладно. А путевка мне от завода досталась.

– Лес! – вдруг крикнул Женя совершенно отчетливо. – Лес! Лес! Лес! Иглало!

Все повернулись к мальчику. Тот таращился большими круглыми глазами и улыбался, глядя на взрослых. Лидия Георгиевна подскочила к Жене.

– Заговорил! Вы слышали? Он заговорил! – воскликнула воспитательница десятого отряда с невероятным счастьем.

– Вот и отлично! – Стаев подошел к мальчику. – Теперь пусть рассказывает. Слышишь? Говори давай! Или рисуй!

Следователь насильно вложил в руку Жене карандаш, развернул его к столу, пододвинул новый лист бумаги. Мальчик тотчас насупился, захныкал, повернулся к Лидии Георгиевне. Стаев отстранил воспитательницу и склонился над мальчиком.

– Рисуй! – снова приказал он Жене. – Или рассказывай! Никто отсюда не выйдет, пока…

Женя вдруг сжал карандаш в кулаке и яростно зачеркал по бумаге. Грифель тотчас же сломался, но мальчик продолжал водить обломком по листу туда и сюда. Бумага рвалась в клочья, на столе появлялись царапины, а Женя все работал кистью под взглядами изумленных взрослых.

– Лес, лес, лес! – повторял он.

– Ну-ка перестань! – Стаев хлопнул ладонью по столу.

Женя отбросил обломок карандаша и поднял голову. Лицо его вдруг стало совершенно нормальным – не просто мордашка идиота, а осмысленная физиономия мальчика двенадцати лет. Даже глаза больше не казались пустыми и прозрачными. Они потемнели, в них появился интеллект.

Стаев в изумлении наблюдал такую быструю метаморфозу. Ему вдруг показалось, что Женя вовсе не отсталый, что он умеет и говорить, и писать, даже прекрасно понимает, что от него требуется. Он просто притворяется слабоумным, чтобы ничего не рассказывать. С минуту следователь и мальчик смотрели друг на друга. Стаев сдался первым.

– Мерзавец! – прошипел он, отводя взгляд.

– Лес! – крикнул Женя, и лицо его снова приобрело простоватое выражение, а глаза превратились в две голубые стекляшки. – Лес, лес, лес, лес!

– Давайте на этом закончим, – продолжила Яна. – Не стоит больше мучить ребенка. Вы же видите…

– Паршивец! – процедил Стаев. – Пускай проваливает!

Отправив Женю с его дедушкой улаживать необходимые формальности, полковник и следователь вышли из душной вожатской. Раскабойников прошел через площадку с флагами, уселся на лавку, обхватил голову руками и замер. Стаев подошел и сел рядом. Они помолчали с минуту.

– Я жду продолжения истории, – сказал следователь.

Полковник молчал, как будто не слышал. Стаев открыл папку с рисунками Шайгина.

– Вот! – крикнул следователь и сунул под нос Раскабойникову пятый рисунок вожатого с изображением ворот и сосны с обломанной верхушкой. – Видите? Все сбывается! Все происходит так, как предсказал вожатый. А потом будет это! – Он выхватил два черных прямоугольника, которые казались еще черней на ярком солнце. – От черноты нас отделяет всего один рисунок. Рассказывайте дальше! Ну!

Раскабойников поднял большую голову. Под глазами полковника образовались темные круги. Казалось, он вот-вот расплачется. А за спиной Стаева вдруг выросли родители. В первых рядах стояли «жженый» и работяги, за ними – итээрщики, поодаль, как будто не при делах, топтались «браток» и религиозная пара, а в отдалении виднелась жена «профессора». «Зэка» по-прежнему не было видно. Они стояли и вдруг заговорили вразнобой.

– Это опасно. Они могут умереть!

– Нельзя нарушать естественный ход вещей.

– В прошлый раз было шибко плохо.

– Перед лагерем она приказала мне: не ищите!

– Мы вас просим. Ради наших детей! Остановитесь!

– Они вернутся. Обязательно. Только не нужно им мешать.

– И мой сурок со мною!

Следователь смотрел то на одного, то на другого, и у всех в глазах видел одно: страх и бесконечную веру в ту белиберду, которую они говорили.

– Я прикажу арестовать вас всех… – начал Стаев сквозь зубы, вращая глазами. – Вы все сообщники. Вы помогли Шайгину совершить преступление. И должны ответить перед законом.

Родители замолчали. Они стояли напротив Стаева и были готовы броситься на него. И в этот момент у Раскабойникова заверещал телефон. Полковник выхватил трубку, прижал ее к уху. Он слушал, изредка повторяя «да, да», убрал мобильник и встал.

– Губернатор едет, – сообщил он.

Пока ждали губернатора, Стаев прохаживался в тени лип. Он поглядывал на снующих туда-сюда людей, которые таскали какие-то коробки, пакеты, галдели, суетились. Иван Павлович покрикивал на вожатых. Симченко распоряжались. Леночка и Варя вместе с вожатыми группами приводили к воротам детей, сдавали их родителям. «Белочка» готовилась к закрытию смены.

Стаев ушел по дорожке в глубь рощи. Сознание затуманивалось, а сюрреализм замещал реальность. В это было трудно поверить, но оно действительно происходило. Получается, родители знали о мероприятии Шайгина? И все началось давно, еще в прошлом году. Какой-то инцидент стал, вероятно, предтечей летних событий. Но что мы на данный момент имеем? Лишь устные заявления родителей: мол, детей нельзя искать, потому что они должны прийти сами. Знают ли они, куда делись их отпрыски? Возможно. А может, и нет. В любом случае следует потрясти их. Особенно итээрщиков, как самое слабое звено. Например, жену «профессора».

Стаев повернулся и направился к Белому корпусу, но тут рядом возник эксперт-криминалист. Вид у него был взволнованный. Иван Аркадьевич помолчал, потеребил воротник водолазки тонкими сухими пальцами и наконец протянул следователю бумагу с изображениями двух отпечатков пальцев.

– Прошу отнестись к моему открытию спокойно, – заговорил Иван Аркадьевич. – Я перепроверял несколько раз. Все сходится. Иначе я бы не подошел…

– Продолжайте, – бесцветным голосом произнес Стаев, изучая извивы папиллярных линий.

– Как я уже говорил, отпечаток пальца на обломке кирпича довольно отчетливый, – заторопился Иван Аркадьевич. – К тому же, по моим предположениям, преступник поранился. Я осмотрел ладони у всех сотрудников лагеря. Ничего. Но я все же обнаружил подозреваемого. Тайком взял отпечатки… Он не из «Белочки». И не из числа родителей. Это один из наших…

– Каких еще наших?

– Валерий. Стажер.

Стаев замер. Он глядел в глаза Ивану Аркадьевичу.

– Можете сами сравнить. – Эксперт кивнул на лист бумаги.

– Ладно. Я верю вам, – сказал следователь после длинной паузы. – Но только зачем…

Стаев помолчал, сел на скамью и закрыл лицо руками, как это делал недавно Раскабойников.

– Я уже ни хрена не понимаю, – глухо сказал следователь. – Какой-то всемирный заговор. Словно все повязаны с вожатым. Все помогают ему. Вот и стажер, получается, тоже… Остается только себя приплести к делу.

– Да не истерите вы, – строго перебил Стаева Иван Аркадьевич. – Анализируйте факты, ищите объяснение. Выясните, где был стажер вчера. В конце концов, сами поговорите с ним. Мне ли вас учить? Что вы как этот…

– Да, вы правы, – покивал Стаев. – Что-то я совсем расклеился. Простите. Пока никому ни слова. Черт, а я ведь доверил ему письмо…

Они двинулись к главной аллее. Следователь пошагал к административному корпусу, а Иван Аркадьевич отправился на поиски стажера. В ожидании Стаев позвонил в управление и справился насчет того, где был Валерий вчера ночью. Оказалось, он дежурил. Его видели несколько человек. Следователь положил трубку и подождал еще минут пять, барабаня пальцами по столу.

Так и не дождавшись стажера, Стаев вышел на улицу и тотчас издалека увидел, как южные ворота лагеря открылись настежь, и в них въехал кортеж из трех машин: большой, как танк, синий «Форд Эксплорер», за ним «Мерседес-500» элегантного цвета какао, а в арьергарде – неказистая серая «Тойота». Из «Форда» выкатились двое квадратных мордоворотов и один парень пожиже. Двери второго автомобиля выпустили седовласого господина в костюме с синим отливом, дорогой рубашке и блестящих коричневых «оксфордах» – и этого человека никому не нужно было представлять. Господина сопровождал молодой человек элегантной наружности в безупречной тройке. За ним следовал еще один низкорослый человечек в костюме попроще.

– Здравия желаю, Валерий Владимирович, – поприветствовал главу области Раскабойников.

– Привет, – буркнул губернатор и потряс загорелой рукой громадную ладонь полковника. – Что у вас тут творится? Знаете, что по местному телевидению говорят? А что в газетах пишут? Вот, решил заехать, так сказать, лично разобраться. А то ведь до вас не дозвонишься. Занятые все.

Губернатор вместе со свитой зашагал через площадку с тремя флагами к главной вожатской. Здесь все уже было приготовлено к приему важных персон: скатерть, бутылки с водой и соком, фрукты. От угощений высокопоставленный гость отказался и изъявил желание сразу приступить к делу. Грубое, загоревшее почти до состояния копчености лицо главы области было мрачно, а водянистые глаза смотрели грозно из-под тяжелых век.

– Ну? – произнес губернатор, дернув щекой.

– Позапрошлой ночью из лагеря пропал отряд в количестве тридцати человек, – сообщил Раскабойников. – Одна девочка найдена мертвой. Один мальчик пришел сам. Поиски остальных ведутся. Главный подозреваемый – вожатый Антон Шайгин. Ищем его сообщников.

– Значит, все как мне и докладывали. – Губернатор покачал головой. – Шайгин, говорите? Мальчик с флейтой. Помню его еще по перестроечным временам. Ну и за каким хреном ему понадобилось уводить целый отряд?

– Пока не знаем. Он сейчас в психлечебнице. Вытянуть из него ничего не удалось.

Губернатор запыхтел. Раскабойников сидел хмурый. Стаев поглядывал на него.

– С ума, значит, сошел? Гм… Говорят, подельники Шайгина вышли на связь. Записку какую-то передали. Правда, нет?

– Это деза, – ответил Стаев. – Записку подбросили двое пацанят. Пошутить хотели…

– Пошутить?! – Губернатор сморщил покоричневевшее лицо и вдруг хлопнул ладонью по столу. – А как эта шняга в новости просочилась? Я вас спрашиваю! Почему везде только об этом и трындят? В городе кипиш такой, что мама не горюй. Сейчас мэр к вам прискачет. С ним представитель министерства по делам образования и этот… депутатик по защите прав детей. Они вам такие шутки нашутят!

Губернатор обвел собравшихся взглядом и продолжил:

– Значит так. Я не знаю, что в вашей «Белочке» творится. Да мне, честно говоря, на это положить. Но чтобы сегодня же к концу дня дети были найдены. Слышите? Я вообще не понимаю, что тут искать. Этот бор можно за два часа обойти как два пальца об асфальт. А вы возитесь уже вторые сутки.

Губернатор снова пробежался взглядом по лицам присутствующих. Стаев глянул на Раскабойникова. Тот нарочито отвернулся, сжимая губы. Тогда следователь кашлянул и поднял руку, как ученик в школе.

– Что у тебя? – буркнул губернатор.

– Полковнику Раскабойникову известна кое-какая информация о пропаже детей. Он готов здесь и сейчас поделиться ею. Вы позволите?

– Ради бога! – развел ладони губернатор. – Я весь внимание.

Глава области перевел взгляд на Раскабойникова. Тот так и сидел с опущенной головой и смотрел в стол.

– НУ?! – не выдержал губернатор.

Раскабойников поднял голову и посмотрел в глаза главе области.

П-ш-ш-ш! – зашипела рация на поясе у Ктыря. Звук был такой громкий, что все разом вздрогнули. Голос, искаженный помехами, проговорил одно слово. Начальник поисковиков вскинул брови, сорвал рацию с пояса и приказал: «Повтори!» Снова прозвучала та же фраза. Все застыли, не в силах поверить своим ушам.

Ктырь опустил руку с рацией и обвел взглядом присутствующих. Ничего сказать он не успел, потому что с улицы раздался пронзительный вопль. Он повторился ближе, а мгновение спустя кричали уже десятки голосов.

– Нашлись! – летело по аллеям лагеря. – Нашли-и-ись!

Андрей Александрович Симченко, замдиректора по воспитательной работе (48 лет):

«Да Шайгин этот – придурок настоящий. Псих полный. Пионер недоделанный. Да знаю я и про его регалии, и про заслуги его. И что? Если честно, то, по-моему, он не человек вовсе. Инопланетянин. Я к нему давно присматривался. У парня по-любому были проблемы личного плана. Комплекс. А это не шутки, скажу я вам. Такие тихони сидят, сидят, а потом – раз! И стрельба в школе. Или там подрыв поезда. В итоге я оказался прав: вожатый съехал с катушек. Не вынесла душа поэта. Хе-хе!

Про “экскурсию” в сушилку скажу так: я ни капли не сомневался, что так все и было, как нам рассказала Майя. К чему девчонке врать? Но доказательств у нас никаких не было. А Палыч решил подстраховаться. Ссыкун! Мол, герой города и все такое. Нельзя его просто так выкинуть. Слухи пойдут. Вопросы возникнут. В итоге нам история боком вышла».

Сергей Андреевич Симченко, воспитатель (27 лет):

«Антон этот на особом счету среди вожатых. Реноме у него было сами знаете какое. Все знают историю из девяностых. И эта история вышла ему боком: он зазнался. Почитал себя выше других. Ну и я чуть было не дал ему в рыло один раз, когда он начал выделываться. Да, он, конечно, очкарик, умный такой. И что из того?

Да, с отрядом нехорошо получилось. Не удивлюсь, если Шайгин всех порешил. Мне кажется, он на это способен. Я чувствовал, что у парня нет тормозов. Может что угодно сделать. Причем не за ништяки, а просто так, из любопытства. Вот и доигрался, подонок».

Сергей Колбин (12 лет), ученик гимназии № 45

«Да, мы написали записку. Но не для прикола. Мы просто хотели дать родителям подсказку. Если кто-то из них не согласен, может просто обменять своего ребенка на другого. Желающих найдется много. Это правда. Кого угодно спросите.

Мы ничего не знаем о том, что случилось вчера и куда вожатый увел “десятку”. Мы уверены, что сотни детей готовы пойти с Шайгиным хоть на край света. Ведь это Антон! Он никогда и никому не делал ничего плохого. Не надо на него наговаривать. Я бы сам пошел, только мать бросать жалко. Одна останется».

Андрей Васьков (13 лет), ученик гимназии № 45

«Я согласен с Серегой. Записка выглядит шуткой. Только все серьезно. Вы просто не понимаете того, что произошло этой ночью. Мы не знаем точно, но уверены – это было что-то грандиозное. Дети пошли с Антоном по своей воле. Тут и думать нечего. А что в лесу произошло, то совсем другое дело. Антон тут ни при чем. Не нужно его очернять!»

Лидия Георгиевна Ахметова (38 лет), воспитательница десятого отряда:

«Да, я согласна. Отряд был очень необычным. Наверное, за всю свою педагогическую карьеру я таких детей не встречала. Да, книги я на тумбочках видела. Не придала значения. А что они в тетрадях решали примеры, так это что? Ничего… Что интересно, никто из них телевизор не смотрел вообще, и к кино все были равнодушны. Соглашусь, что и это очень странно для детей. Но их в лагере уважали. Они были сильные, смелые. Был в них стержень внутренний, поэтому к ним никто не лез. Даже старшие дети. И не припоминаю, чтобы в самом отряде были конфликты. Очень дружные были дети. Это тоже необычно. А еще их почему-то многие опасались. Как будто от них исходила угроза».

– Нашлись! – повторил главный поисковик.

Стаев был готов поклясться даже через много лет, что после произнесения этого слова в вожатской вдруг пронзительно и тонко заиграла флейта. Им потребовалось с минуту, чтобы осознать новость. Затем следователь, полковник и главный поисковик поднялись, выскочили на улицу и помчались к машине связи. Пит подтвердил: да, нашлись. Все. Тридцать человек. Живы и здоровы. И в эйфории никто не заметил несоответствия в цифрах, не уловил странных интонаций в голосе Пита.

«Нашлись! Нашлись! Нашлись!» – повторял весь лагерь.

Через пятнадцать минут все ехали в ПГТ Трудовое, куда найденных детей повезли на «Скорых». Впереди – кортеж губернатора, дальше – автобус с родителями, за ним – Раскабойников в черном джипе, а в арьергарде – служебная буханка. Визжали сирены, мигали маячки, сигналили клаксоны, рычали моторы.

Неужели все так просто? Раз – и нашлись? А голос вожатого шептал, как наяву: «Вы их больше не увидите». Рада говорила: «Их нет в этом лесу». Перед глазами встала записка: «Не ищите нас…» Тридцать. Тридцать человек.

«Но где же они были? Прятались в лесу? Нашли какое-нибудь потайное место? Умники! А как же предупреждения вожатого? Как же рисунки? Высокие люди и черные провалы?»

Следователь высовывался в окно, подставлял горящее лицо ветру. Он то и дело поворачивал голову, косился на Раскабойникова. И оглядывался на сидящих позади Лонину и Валерия. Он специально попросил стажера сесть в полковничий внедорожник, куда забралась и бизнес-леди.

Следователь вынырнул из своих дум, обернулся и поймал взглядом тонконосое лицо Валерия. Они смотрели друг на друга с полминуты. Стаев полез в карман, вынул карандаш и протянул его стажеру. Тот машинально протянул руку, не понимая еще происходящего. В тот же момент следователь проворно схватил его за запястье и развернул ладонью вверх. На ней с внутренней стороны действительно багровел запекшийся след от недавнего пореза.

– Откуда это?

– Не помню…

Стажер вырвал руку и отвел взгляд.

– Все ты помнишь, гад! Зачем ты это сделал?

– Что?

– Не прикидывайся! Пальчики на кирпиче совпадают с твоими. Так что рассказывай! Ну?!

Валерий поморщился и сжал губы в линию, отстраняясь назад.

– Подонок! – прошипел Стаев. – Ты сообщник вожатого? Ты ему помогал?! Где был вчера ночью? А письмо куда дел?

– Да что вы такое себе вообразили? – воскликнул Валерий. – И вообще, теперь-то какая разница? Ведь дети же нашлись. Правда?

Раскабойников хрюкнул. Стаев повернулся к нему, потом глянул на Лонину. Выражения лиц полковника и бизнес-леди были идентичны, как одинаковые маски. В глазах была надежда, но остальные черты выражали разочарование и боль. Как будто уже случилось что-то непоправимое. И когда Стаев уже был готов задать очередной глупый вопрос, полковник заговорил глухим голосом:

– Шайгин вел по воскресеньям музыкальный кружок в школе. Как-то раз они пропали. Собрались в актовом зале и сгинули. Охранник божился, что никто не выходил. Прибежали родители. Заглянули во все уголки. Все проверили. Не нашли ни души. Ни детей, ни Шайгина.

Стаев слушал как завороженный.

– Поднялась паника. Хотели ментов вызывать. И тут дети и Шайгин спускаются в вестибюль. Родители почти в истерике бьются. Спрашивают: где вы были? А те отвечают, мол, в актовом зале сидели. Музыку слушали.

Стаев дрожал.

– А ведь они всю школу обегали! – почти заорал Раскабойников. – В каждый уголок заглянули. И в актовый зал тоже! Не могли мимо пройти.

Полковник закашлялся.

– Меня там не было. Вечером узнал от других. Обзвонил с десяток родителей. Все говорили одно и то же, но я не поверил. Подумал, ну перепутали что-то. Мало ли. А ночью у тех, кто был в тот день в школе, случился припадок неизвестной болезни. Кто-то бился в конвульсиях, кого-то тошнило, кто-то вообще сознание потерял. Некоторым «Скорую» вызывали, а двое попали в больницу. С моим сыном тоже такое творилось. Но оклемался. А когда пришел в себя, он мне и говорит: в следующий раз так не делайте. Понимаешь? В следующий раз! И несколько раз повторил, гаденыш…

Полковник затряс головой. Стаев сидел с открытым ртом и слушал.

– Мы говорили с Антоном, – продолжал Раскабойников. – Он утверждал, что все время они находились в актовом зале, никуда не выходили и не прятались, и никого из родителей не видели и не слышали. А про приступ неизвестной болезни ничего не знал. Он же не врач. В общем, никто не понял, что это было…

Следователь глянул на Лонину. Она сидела с бледным лицом, а из ее глаз катились слезы. Стаев повернулся к Раскабойникову и улыбнулся без радости.

– А я вам скажу, что это было! – выкрикнул он. – Это была репетиция летнего похода! Он готовил их! К лету! К мероприятию. Неужели непонятно? Но почему вы не сказали об этом раньше? Почему!?

– Да потому что! – вскрикнула Лонина с надрывом. – Мы боялись повторения. Как вы не понимаете? Перед лагерем они сказали нам: не ищите нас. Мы отправляемся в большой поход.

Стаев взвыл.

– Какой еще поход?

– Скоро мы все узнаем! – вклинился Валерий. – Спросим у них. Ведь дети же нашлись! Правда?

– Еще не вечер, – буркнул полковник.

Раскабойников и Лонина вдруг разом замолкли. Стаев глянул в окно. За разговором никто не заметил, как впереди появились низкорослые пыльные домики, кирпичные двухэтажные зданьица поселка городского типа. Справа мелькнул синий знак «ПГТ Трудовое», и у Стаева холод пробежался по загривку. Перед глазами встал очередной рисунок Шайгина – высокие люди и большие деревья. А за ними – тьма.

– Почему вас так испугал вид Орлиной горы? – выдавил из себя Стаев.

На этот вопрос Раскабойников уже не успел ответить.

Они въехали в поселок Трудовое. Раскабойников рулил по тесным улочкам, давил на газ, сигналил и тяжело сопел. Кортеж промчался по проспекту до самого конца, выбрался на улицу, заставленную шлакоблочными двухэтажками. Через минуту машины одна за другой остановились у железных ворот здания, выкрашенного в поблекший синий цвет. Здесь собрался целый эскадрон «Скорых». Мелькали белые халаты, медицинские шапочки, стучали каблуки, раздавались выкрики и обеспокоенные голоса то и дело что-то приказывали, требовали, просили, звали. «Детская больница № 2» возвещала надпись на фасаде здания.

Губернатор и его свита выбрались из машин. Двери автобуса открылись, выпуская родителей. Раскабойников, Стаев, Валерий и Лонина выбрались из джипа. К ним присоединились опер Сергеев, Максим и Яна. На минуту приехавшие застыли перед воротами.

– Идем! – наконец скомандовал Раскабойников и распахнул железную калитку.

За ним гуськом двинулись родители. «Жженый» уверенно вел работяг. Итээрщики семенили следом. «Браток», «зэк» и их подруга держались позади. Молодой человек с усиками мельтешил под ногами. Стаев и его команда чуть отстали. Когда Раскабойников подошел к крыльцу, из дверей больницы появился высокий рыжебородый человек в белом халате.

– Вы главврач? – с ходу начал Раскабойников, обращаясь к рыжебородому, который тотчас кивнул. – Где наши дети?

Тот замялся.

– Видите ли…

– Веди нас! – приказал полковник.

Раскабойников схватил его огромной лапищей за плечо и втолкнул в двери. Родители бросились следом. Они толкались, спотыкались, ныряли друг за другом в дверной проем и исчезали в здании. И в этот момент флейта заиграла снова, еще громче, еще пронзительнее. Следователь замер. Непонятный беспричинный ужас окатил его волной. Высокие люди. Чернота два раза. Мгла. Темень. Черные прямоугольники.

«У вас мало времени!» – вспомнилась фраза вожатого.

– Стойте! – крикнул Стаев. – Подождите!

Он бросился к дверям, но родители уже поднимались по лестнице. Не ищите нас! Десятки ног топали и шаркали по ступеням. Их нет в лесу! Вибрировали перила. Их легкие дышат. Гулкое эхо улетало под потолок, как в пещере. Они не живут. Капитан развернулся и выскочил обратно.

– Не входить! – рявкнул он, выталкивая из вестибюля стажеров и Яну. – Ждите здесь! Никого внутрь не пускать!

Стаев бросился вверх по лестнице вслед за родителями. В голове бились детские голоса: Не ищите нас. Бесполезно! Просто играл на флейте. Мы не живем. Нас в этом лесу нет. Большой поход. Новые люди.

Лестница, площадка, другая лестница. Еще площадка, распахнутая дверь и за ней коридор. Стаев остановился на пороге. Ноги его будто вросли в пол. Родители стояли метрах в десяти от входа в отделение возле светлой рекреации с диванчиками и колоннами. Повернувшись направо, они смотрели на что-то скрытое от глаз Стаева. Все были удивительно спокойны, на лицах застыли выражения равнодушия и покорности. Не было ни радостных возгласов узнавания, ни детских визгов, смеха или плача.

– Боже мой! – прошептал кто-то.

– Что это?

– Как же так?

– Не может быть!

– Нет! Нет! Нет!

Из коридора вышел рыжебородый врач. Он выбрался на лестничную клетку, где стоял Стаев, и странно, по-детски всхлипнул. На лице доктора было написано ошеломление. Следом выскочил молодой человек с усиками, которые казались угольно-черными на бледном как мел лице. Он тоже остановился, хлопая большими детскими глазами и поджимая тонкие губы.

– Что там? – шепотом спросил Стаев у рыжебородого.

Снизу прилетели крики, топот ног, возгласы. Через полминуты на лестнице показались Виктор Ктырь и старший второй группы Пит. Первый издал возглас боли и отчаяния, а второй трехэтажно выматерился.

– Не успели! – в сердцах воскликнул Ктырь.

И оба тотчас замерли. Из коридора несся, нарастая, многоголосый вой: «А-а-а»! Из дверей вдруг появился большой мрачный Раскабойников. Глаза его были налиты кровью, щека дергалась, а изо рта вырывалось тяжелое дыхание. Полковник по очереди глянул на рыжебородого главврача, на Ктыря, на Пита, и лицо начальника ГУВД искривилось.

– Что это значит? – прорычал полковник.

– Я же вам го-го-говорил… – начал рыжебородый, заикаясь.

– Олег, успокойся! – начал было Ктырь, выставляя перед собой руки. – Только не нервничай…

– Я… – заговорил вдруг Пит писклявым голосом. – Я звонил… И вам, и другим… Не отвечали. Я пытался. Не получилось. Не смог. Не сумел…

Полковник оскалился. Сгрудившиеся за его спиной родители издали одновременный звук – то ли рык, то ли стон. Два десятка глаз сверкали из глубоких впадин. Сжатые кулаки покачивались.

– Олег… – снова начал Ктырь, но продолжить не успел.

– Твари! – вдруг рявкнул полковник.

Он подскочил к Питу, и громадный кулак врезался в челюсть поисковику. Тот отлетел назад, ударился о стеклянную дверь и сполз на пол под звон осколков. Следующий удар получил Ктырь. Координатор поисков свалился на бок, прижимая руки к животу. Третьей жертвой пал рыжебородый врач.

– Стойте! – крикнул Стаев. – Подождите! Не надо! Олег Иванович…

Подоспевший снизу опер Сергеев выхватил пистолет, но ничто не могло остановить разъяренную толпу родителей. Оттеснив бушующего Раскабойникова, они повалили опера, начали пинать. Стаева же подхватили несколько пар рук и перебросили через перила с площадки второго этажа. Он упал на каменные ступени и потерял сознание. Следом по лестнице скатился опер в кожаном пиджаке. И пока оба пребывали в небытии, в больнице сотворялся настоящий ад.

Стаев пришел в себя через полчаса. Он поднял гудевшую голову и открыл глаза. На лестнице было мутно от дыма и пыли. Несло лекарствами, едко воняло гарью. От смеси запахов мутило, а сердце колотилось гулко и сильно, отдавая в виски. Сверху летели безумные возгласы, хриплый мат, идиотский смех, глухие удары о бетон, треск дерева и звон стекла. Сквозь стены пробивались глухие женские крики и детский плач.

«Что это? Что это? Что это?» – будто повторял кто-то, сидевший в голове.

Пошатываясь, Стаев поднялся и скривился от боли в спине и боку. Он откашлялся, выплюнул изо рта алую слюну и отер от крови лицо. Здание качалось, будто корабль в шторм. Из-за дыма было видно только на несколько шагов. Он огляделся. Метрах в трех на полу лежали люди. На одном был знакомый кожаный пиджак. Следователь подхватил опера под мышки и потащил его к выходу. Навстречу попалась растрепанная Яна с расцарапанным лицом.

– Что происходит, Белянка? – еле ворочая языком спросил Стаев.

Яна принялась что-то быстро говорить сквозь плач, но следователь не разбирал слов. Он положил свою ношу на асфальт, отошел и присел на бордюр, прижимая к щеке поданный кем-то бинт.

На пятачке перед больницей творился первобытный хаос. Бегали люди, наталкивались друг на друга, орали, матерились. Ревели полуголые испуганные дети, сбившиеся в кучку. Яна и еще несколько женщин в белых халатах выводили малышей за ворота. Там гудели машины и визжали сирены. Усиленный громкоговорителем голос выкрикивал команды. Стажеры выносили из больницы раненых и складывали их прямо на асфальт.

Стаев поднял голову и замер. Больница полыхала, подожженная сразу в нескольких местах. Пламя полностью охватило второй этаж и быстро распространялось по зданию. Почти все окна на втором этаже были выбиты. Из них валил густой черный дым, который поднимался над крышей и заволакивал небо. Устроенная родителями вакханалия насилия достигла апогея.

Врачи и пациенты выбирались из гибнущего здания. Из окна вылетело маленькое тело в пижаме, объятое огнем, и упало с глухим стуком. Несколько детей на втором этаже рыдали и звали на помощь. Двое врачей принесли лестницу и полезли к ним. Из других окон то и дело выпрыгивали люди. Они приземлялись прямо на асфальт, калечились, ломая ноги. Несколько человек вывалились из задымленного дверного проема. Все были в крови и саже, на многих горела одежда. Люди кашляли, сморкались, терли слезящиеся глаза и падали на траву, с жадностью глотая воздух раззявленными ртами.

Постепенно все родители собрались в одном месте. Лица их были мокрые от пота и вымазаны сажей. Раскабойников с окровавленной шеей и в драном пиджаке поддерживал еле стоявшую на ногах Лонину. Волосы бизнес-леди обгорели с одной стороны, платье было прожжено в нескольких местах, а ободранное правое плечо сочилось кровью. Лидер рабочих сидел на корточках, держался за разбитую голову и стонал, морща обезображенное ожогом лицо. Объемная дама рыдала, поправляя обгоревший подол. Длинноволосый парень обнимал свою подругу, которая стонала и заваливалась набок. Старушка хныкала, вертела в пальцах красную шляпку, а другой держалась за окровавленную руку. Старик-азиат что-то кричал, обращаясь то к одному, то к другому. Религиозная пара серьезно крестилась и бормотала молитвы.

За кустами «зэк» и «браток» хлебали по очереди спирт из горла. У татуированного на шее висел стетоскоп. У братка на стриженой голове багровел рубец. Вид у обоих был залихватский. Оба не обращали внимания ни на бегающих людей, ни на плачущих детей, ни на тела, которые складывали рядом.

С другой стороны подбежал возбужденный и разрумяненный молодой человек с усиками. На его измазанной сажей маленькой мордашке застыло ошалелое выражение. Он потолкался среди родителей, что-то спросил и снова пропал.

Стаев с невероятным усилием встал и повернулся к родителям.

– Теперь вы довольны? Вы этого хотели?

Родители оглядывались. Их потные грязные лица вытягивались. Они смотрели друг на друга, на пылающую больницу, на бегавших вокруг людей. Кто-то размазывал по щекам грязь и сажу. Кто-то кашлял и отплевывался. Несколько человек сели прямо на асфальт рядом с «жженым».

– Боже, что же мы наделали! – пробормотала объемная дама и закрыла лицо руками.

– Как же так получилося? – прошамкала старушка.

– Мы не хотели! – взревел длинноволосый парень.

За кустами развязно расхохотались «зэк» и «браток».

– Да они сами… – вскрикнула Лонина, но Раскабойников одернул ее.

И тут «жженый» очнулся. Он выпрямился, запрыгнул на бордюр и поднял руку-клешню, как день назад на пятачке у кинотеатра.

– Тихо! – гаркнул лидер рабочих. Ожог багровел на его щеке. – Успокоились все быстро!

Он оглядел родителей. Глаза его выкатились и сверкали, как два осколка темного стекла, рот растягивался от уха до уха.

– Это ж все вожатый! – крикнул «жженый», потрясая кулаками в воздухе. – Шайгин! Он во всем виноват!

– Да, да! – поддержало его несколько голосов. – Правильно!

– Гад! Подонок! Мразь!

– Убить его! – выкрикнул «жженый», тараща глаза. – Казнить! Линчевать!

– Уби-и-ить! – закричала толпа.

Стаев оглядывал родителей по очереди. Он заметил, что те перестали быть людьми. На площадке перед больницей стояло стадо антропоморфных животных со звериными ликами, среди которых появлялась то бычья голова, то волчья морда, то свиное рыло, то харя летучей мыши, то что-то химерное, составленное из кусков разных зверей. Они скалились, рычали, фыркали и наконец бросились к воротам гурьбой с визгами и улюлюканьем. На пятачке перед больницей остались только Раскабойников с Лониной, несколько итээрщиков да религиозная пара, которая продолжала креститься на задымленное небо.

Едва стадо полулюдей-полуживотных скрылось, как ворота распахнулись, и на территорию пылающей больницы, сигналя и завывая сиреной, ворвалась пожарная машина. Пять человек принялись разматывать рукава. Еще одна бригада бросилась внутрь здания. Заработали шланги, выплевывая струи воды. Но больница была уже обречена. Ветер раздувал пламя, рвущееся изо всех окон, разбрасывал искры и разносил дым по округе. Здание кряхтело и трещало. Взрывался разогретый шифер, лопались стекла в уцелевших окнах. Через несколько минут сложилась крыша, начали рушиться перекрытия. Больница превратилась в огромный костер. В последний раз из черного проема дверей дыхнуло, как из пасти дракона, раскидывая искры.

Стаев снова опустился на бордюр. Хотелось лечь на бок, закрыть глаза и не видеть ничего. И тут перед ним вырос мальчик в полосатой футболке. Не запачканный сажей, без порезов и царапин, он выглядел посторонним на пожарище. Мальчик смотрел на Стаева серьезными карими глазами и вдруг сказал:

– Мы готовы!

Он откинул правой рукой черную челку, и Стаев заметил на тыльной стороне ладони цифру «42», выведенную синим маркером.

– К чему?

Губы мальчика сжались в линию. Он стоял перед Стаевым, смотрел на него, и от этого пронзительного взгляда, а может быть, от вони пожара, от дыма, от суеты и криков капитану стало дурно. Он хотел что-то сказать, только мальчик вдруг исчез, растворился в воздухе, но фраза продолжала висеть в воздухе, как отзвук затихающего колокола:

Прежде чем глаза Стаева закрылись, ему было видение – высокий седовласый старик в длинном синем балахоне, расшитом серебряными звездами. Очень дряхлый, с глубокими морщинами, глубоко посаженными глазами и длинными белоснежными волосами, он стоял в окне второго этажа пылающей больницы и сжимал в длинных тонких пальцах серебристую флейту, а потом поднес ее ко рту. От тонкого тягучего звука Стаев поморщился. Он закрыл уши ладонями, отгородился от всего, но в последний момент из большого далека прилетел протяжный крик:

– Не ищите на-а-ас!

Не ищите нас.

В лесу их нет.

Они не живут.

Это бесполезно.

Я просто играл на флейте…

Голоса говорили постоянно и не замолкали ни на миг. Они повторяли те же самые фразы, которые сливались в один однообразный гул. Иногда из него прорывалась музыка, которая играла в лагере той ночью, которую он провел в «Белочке». Эту музыку хотелось слушать, прокручивать в голове снова и снова, расшифровывать ее, перебирать варианты. Потом перед глазами замелькали образы такие яркие, как будто их проецировали на экран, висевший прямо перед лицом.

Лето. Ворота лагеря. «Добро пожаловать в “Белочку”!» – возвещала надпись на въезде. Прибывают автобусы, останавливаются. Из распахнутых дверей со смехом и визгами выпрыгивают дети. Линейка на площади трех флагов. Выстроившиеся в каре воспитанники смотрят вверх. Красный стяг взвивается ввысь и дрожит на ветру, как живой. Руки скользят по тросику, который приятно натирает ладони ребристой поверхностью. Красный галстук на груди трепещет от ветра, его концы бьют по лицу.

Было ли это? С ним? Или с кем-то другим?

Образы замелькали с неимоверной быстротой. Поход на реку. Спортивные соревнования. Игры на поляне. Футбол и волейбол на первенство лагеря. Купание в бассейне. Стоп! Замедление. Он идет с отрядом по знакомой дорожке, выложенной бетонными квадратами. Поднимается по ступеням корпуса. Заходит. Идет по коридору. Третья дверь налево. Он открывает ее. Молодая девушка, красивая, как Венера с картины. Только худая и коротко стриженная. Она как будто парит в полуметре от пола. Большие подведенные глаза влажно блестят, приоткрытые губы выделяются алым пятном, щеки словно пламенеют. И не сразу замечаешь веревку, уходящую под потолок. Он выходит в коридор. Дети собрались вокруг, смотрят на него. А потом заходят в сушилку, группами, по очереди. Выходят спокойные, но в глазах у каждого появляется что-то такое, чего не было ранее.

Друг за другом они проходят в палаты, достают из тумбочки тетради, рвут старые загадалки и пишут новые. Чья-то дрожащая рука выводит большими буквами: «Не ищите нас». Записки помещаются в футляры из-под «киндер-сюрпризов». На следующий день происходит их торжественное закапывание на Иванчайке. Затемнение.

Последняя ночь. Он стоит в игровой у стены с флейтой в руках. Музыка льется звонким ручейком. Мелодии сменяются и плавно перетекают одна в другую. Дети сидят и слушают. Но постепенно ритм и звучание захватывают их. Они вскакивают, пускаются в пляс. Они двигаются по кругу в одном ритме. Они сбрасывают ненужные тапочки и продолжают танцевать босиком. Их движения уверенные, плавные и изящные. На лицах сосредоточенные выражения. Они снова выполняют какой-то ритуал.

«Сейчас он придет», – проносится в голове мысль.

И он действительно приходит. Старик? Стажер Валерий? Директор? Кто-то из родителей? Невозможно сказать. Гость стоит в полумраке коридора, лица его не видно, да и фигура неясная, расплывчатая. Лишь темный силуэт. Поначалу на него не обращают внимания, но когда тот начинает говорить, дети поворачиваются к нему. Музыка продолжает играть, и слова человека легко ложатся на мотив, получается песня. И мой сурок со мною! Через минуту дети вдруг издают коллективный вопль радости. Такой энтузиазм увидишь разве что на футбольном матче, когда любимая команда на последних секундах вдруг забивает решающий гол. Все друг за другом выбегают из игровой в коридор, а оттуда – на улицу. В комнате остается одна Майя. Она берет пузырек с гуашью, обмакивает палец и выводит дрожащей рукой на стене надпись красными неровными буквами.

Новость приводит и его в состояние экстаза, хотя он не может сказать точно, почему это происходит. Возможно, все дело в песне. Он тоже выбегает на улицу вслед за детьми. Они идут по главной аллее. Впереди вышагивает тот человек, играя на флейте и пританцовывая. Дети, как привязанные, идут следом. Они смеются и танцуют. Из окон корпусов выглядывают люди. Их лица спокойны. Они смотрят на процессию, но не удивляются и ничего не говорят. В одном из окон Фиолетового корпуса мелькает угрюмое лицо Арсения Кулакова из восьмого отряда. Побродив по лагерю, «десятка» выходит за ограду и направляется в сторону леса. Флейта продолжает играть, но кажется, что звучит целый духовой оркестр.

Они переходят вброд Каменный ручей и тотчас оказываются у Орлиной горы. Яйцеобразный валун одиноко торчит на поляне. Журчит ручеек, сверкая в свете луны. Гуляет ветер в верхушках сосен. Дети выстраиваются в шахматном порядке. Человек становится на то место, где позднее обнаружат отпечатки подошв с рисунком «в елочку». Флейта на миг замолкает. Становится тихо. Когда музыка начинается снова, звук гораздо громче. К тому же он другой. Музыкальные фразы накладываются друг на друга, звуки сливаются в странный гул, совершенно не похожий на музыку.

Дети ложатся в траву, сворачиваются калачиком и засыпают. Звук флейты, долгий, пронзительный, летит над поляной. Он вскоре замолкает, но еще долго не умирает эхо, отраженное от скал.

Наступает рассвет. Поляна пуста. Только примятая трава говорит о том, что недавно тут лежал кто-то. Сосны теснее обступают поляну с трех сторон. Мрачным гребнем возвышается Орлиная гора. Чернеет валун, облепленный лишайниками. Ручей журчит в траве между деревьев. На траве валяется флейта.

«Где же дети? Куда они делись?»

Хочется проснуться, вырваться из этого сна. Он пытается открыть глаза, но обнаруживает, что веки подняты, только он ничего не видит – перед лицом сплошная чернота. Он сидит на кровати и смотрит в кромешную тьму. Он ослеп? Умер? Невозможно понять.

Он начинает припоминать произошедшее накануне. Вспоминает себя по крупицам. Поначалу не получается, но понемногу удается назвать свое имя, звание, должность, год рождения, домашний адрес, имя сына от первого брака, домашний телефон, имя второй жены, имя дочери от второго брака, имя матери и отца, образование, годы обучения в… СТОП! К чему это?

– Меня зовут…

И снова начинаются видения. Только теперь от лица другого человека. Снова он приезжает в лагерь, осматривает палаты Синего корпуса, комнату Шайгина, чердак; находит обложку от книги и от тетради, письмо в конверте; он снова беседует с Половняком, обвиняет его, допрашивает Шайгина в изоляторе, достает загадалки из футляров, слышит звук флейты в ночи, склоняется над поверженным профессором. Читает записку: «Ищите замену». Снова Майя лежит на утренней полянке, глядит большими глазами в небо. Снова они с Раскабойниковым летят на Орлиную гору, осматривают полянку и поднимаются наверх. Родители поднимают бунт в лагере и требуют остановить поиски. Приходит Женя, улыбается, мямлит и показывает в сторону леса. Приезжает губернатор. Наконец раздается долгожданное: «Нашли-и-и-ись!»

Воображение рисует подробную картину: родители выводят живых и здоровых детей из больницы. Все улыбаются. Все рады тому, что все так удачно завершилось. Как в прошлый раз. Зимой, в актовом зале. Но что-то не так… Что-то неправильно в поведении родителей.

«Стойте!» – кричит он и бросается вслед.

Все поворачиваются. Капитан в ужасе застывает: ведь у родителей головы животных. Большезубые пасти, вываливающиеся языки, немигающие глаза, когти на лапах. Да и дети вовсе не дети, а… Он вдруг понимает, что и с ними все не пепросто, и это поражает еще больше, чем трансформация родителей в животных: у детей нет лиц! Вместо них – белые овалы. Он указывает на них, пытается крикнуть, но ни звука не вырывается из горла. Почему-то, кроме него, никто не замечает этой несуразности. Звероподобные родители с детьми без лиц рассаживаются в автобус. Он уезжает, мигая огнями.

Он бросается следом, но тут спину обдает жаром. Он оборачивается и застывает при виде стены огня, выросшей за спиной. Больница горит. Через минуту она вся охвачена пламенем, рушится, разваливается на части, но огонь не утихает, а даже становится сильнее, как если бы в него постоянно подкидывали дрова. Дым окутывает все вокруг, из черного облака появлялся Шайгин. Он огромного роста, метра под три. Склоняясь над Стаевым, он заглядывает ему в лицо. Глаза горят синим огнем. Пионерский галстук развевается, как флаг. И тут лицо вожатого начинает стареть, покрывается морщинами, щеки проваливаются, скулы выпирают, волосы теряют цвет. Шайгин-старик протягивает руку и говорит низким голосом: «Ищите замену». И пропадает.

Темнота сгущается еще больше. Дым становится непроглядным. Перед глазами, в метре от лица, висит черный прямоугольник – последний рисунок Шайгина. Он издает шум – то ли шипение, то ли музыку – и из этого черного провала лезут безобразные, уродливые хари, тянутся длинные руки. Крик застревает в горле.

– Нет, нет, нет! – кричит Стаев, но из горла вырывается только шепот.

– Ищите замену! – говорит какой-то низкий голос.

– Мы готовы! – говорит детский голос.

На миг появляется мертвая Майя с красным галстуком на груди. Глаза ее большие, совершенно черные и неподвижные. Зрачки овальные, окруженные тонкой каймой светлой радужки. Она кивает, разворачивается и уходит. Вслед за этим наступает полное затемнение.

Стенограмма допроса капитана Стаева, следователя прокуратуры по Зареченскому району от 5 августа 2003 года

Допрашивал: дознаватель генпрокуратуры капитан В. Петров

Дознаватель. Какие следственные мероприятия были проведены вами в ходе дознания по делу о пропавшем отряде?

Стаев. Вы уже спрашивали об этом неоднократно. Я отвечу как и в прошлые разы. Все мероприятия проводились в соответствии с регламентом. Я не помню их наизусть и не стану перечислять. Смотрите материалы уголовного дела.

Дознаватель. Главным подозреваемым в организации похищения воспитанников десятого отряда лагеря «Белочка» является вожатый Антон Шайгин. Вы совершенно справедливо предположили, что он не мог действовать в одиночку, и принялись разыскивать сообщников. Почему вы исключили из числа таковых директора?

Стаев. Я его не исключал полностью. Я лишь предположил, что его участие маловероятно, учитывая обстоятельства дела.

Дознаватель. На основе чего вы сделали такое предположение?

Стаев. Директор, обладая большими полномочиями, мог устроить все проще. И к тому же обеспечить себе алиби. Я продолжаю настаивать на том, что уход детей был спонтанным, неожиданным. Шайгину помог кто-то другой. Он появился в игровой внезапно и сказал детям что-то такое, что заставило их немедленно выбежать из корпуса в чем они были – домашней одежде и босиком.

Дознаватель. Что было дальше, по вашему мнению?

Стаев. Шайгин и его сообщник провели детей по лагерю маршрутом, обозначенным мною на схеме, и вывели за территорию через дыру в заборе.

Дознаватель. Мы видели вашу схему. Как вы себе это представляете? Шайгин вел полуголых и босых детей через весь лагерь, но их никто не остановил? Даже охранники?

Стаев. Их видели многие. Есть показания Арсения Кулакова, проживавшего в Фиолетовом корпусе. На основе показаний мальчика путь десятого отряда по лагерю отслежен нами довольно точно. Найдены следы в некоторых местах.

Дознаватель. Он же сам утверждает, что это всего лишь сон.

Стаев. Я считаю, что мальчик действительно видел отряд. Проснувшись ночью от звуков музыки, он подошел к окну. Возможно, увиденное было таким нереальным, что он принял его за сон. Как и остальные. Или же была договоренность между вожатым и остальными. Шайгин пользовался большим авторитетом. Других объяснений у меня нет.

Дознаватель. Арсений говорит про какого-то седого старика. Именно он, а не Шайгин, якобы вел детей по лагерю.

Стаев. Предполагаю, он был тем самым сообщником вожатого. Возможно, загримированным.

Дознаватель. Вам не кажется, что вы все усложняете? Сон Арсения – просто сон. Старик – плод его воображения. Следы на клумбе могли оставить другие дети. А если бы вожатый повел отряд той дорогой да еще играл бы на флейте, то не смог бы остаться незамеченным.

Стаев. Как я уже сказал, мог иметь место коллективный сговор. Возможно, на сотрудников и детей повлиял какой-то другой, пока что неизвестный нам фактор или их комбинация. Например, воздействие каких-либо веществ, гипноз, самовнушение.

Дознаватель. На чердаке вы нашли флейту, обложку от книги, обложку от тетради, клочки жженой бумаги. Как вы думаете, что это были за записи?

Стаев. Какая-то старинная книга и дневник.

Дознаватель. Было ли найдено что-либо еще? Какой-нибудь необычный предмет?

Стаев. Я вас не понимаю. Опись предметов, найденных в комнате вожатого и на чердаке, приводится в деле. Ничего кроме этого обнаружено не было.

Дознаватель. Вы знали, что у Шайгина, возможно, была вторая флейта?

Стаев. Нет, мне про это неизвестно.

Дознаватель. Дело в том, что описание флейты, приобщенной к делу в качестве вещественного доказательства, не соответствует внешнему виду инструмента. Как вы можете это объяснить?

Стаев. Этого я объяснить не могу. Была найдена только одна флейта на чердаке. Ее я и приобщил к делу и описал самым подробным образом.

Дознаватель. Поговорим о нападении на Теплых. Вы провели дознание в связи с инцидентом?

Стаев. Да, дознание проводилось. Преступника выявить не удалось.

Дознаватель. Вы полагаете, это был сообщник Шайгина?

Стаев. Скорее всего. Возможно, кто-то из родителей.

Дознаватель. Вы утверждаете, что родители мешали вам и саботировали поиски?

Стаев. Да, именно так все и было. Есть факты.

Дознаватель. Мы изучили эти факты. Они неубедительны.

Стаев. А что вы скажете о бунте в лагере? Они требовали остановить поиски. К тому же полковник Раскабойников отдал приказ вывести людей из леса.

Дознаватель. Никто из родителей этого не подтвердил. Все говорят, бунт был устроен потому, что расследование проводилось слишком медленно. Раскабойников утверждает, что хотел провести перегруппировку поисковых отрядов. Люди устали. Нужна была замена. Об остановке поисков речь не шла.

Стаев. Опросите участников моей группы. Они присутствовали и все видели.

Дознаватель. Они затрудняются назвать причину бунта.

Стаев. Тогда мне нечего сказать.

Дознаватель. Если предположить, что вы правы, как вы думаете, для чего родители мешали вам?

Стаев. Это нужно спросить у них. Наверняка были причины.

Дознаватель. Вы тоже многое сделали, чтобы не найти пропавший отряд.

Стаев. Возможно. Я не отрицаю своих ошибок. Но они были непреднамеренные.

Дознаватель. Вы считаете, случай в сушилке как-то связан с пропажей детей?

Стаев. Да. После экскурсии дети переписали загадалки.

Дознаватель. А эти… записки какое могут иметь значение?

Стаев. Я предполагаю, что дети пережили психологическое потрясение. Дело не в самой экскурсии, а в том, какой смысл они ей придавали. Евхаристия это не просто поедание хлеба с вином, как может показаться человеку со стороны. Так и для них экскурсия могло иметь какое-то важное значение.

Дознаватель. Вы полагаете, что в сушилке состоялся своего рода религиозный ритуал?

Стаев. Я этого не говорил. Я просто привел сравнение. В том, что инцидент с мертвой Альбиной повлиял на детей, у меня нет никакого сомнения.

Дознаватель. А для чего вы приложили к делу рисунки Шайгина?

Стаев. По моему мнению, Шайгин пытался таким образом предупредить нас о том, что произойдет впоследствии. Не знаю, как это объяснить, но все его предсказания сбылись. Он будто заранее знал, как будут развиваться события.

Дознаватель. А записка двух мальчиков? Какую роль вы ей отводите в случившемся?

Стаев. Она тоже как-то связана с произошедшими событиями. Но я не знаю, как именно.

Дознаватель. Нам понятна ваша позиция. Загадалки, рисунки, сон, записка… Вместо того чтобы проводить расследование и искать виновника, вы занимались сбором ненужных предметов. Как вы, опытный следователь, могли повести себя так непрофессионально? Возможно, вы находились под действием каких-либо веществ? Или испытывали усталость? Возможно, подверглись стрессу? Какие еще факторы могли воздействовать на ваши когнитивные способности?

Стаев. Я не находился под действием чего-либо. Усталым я не был. Стресс был не сильнее, чем всегда. И с когнитивными способностями у меня все в порядке. Просто это дело не совсем обычное. И к нему нельзя подходить со стандартным лекалом.

Дознаватель. Что вы имеете в виду?

Стаев. Нужно… больше доверять интуиции. Руководствоваться чутьем. А не подгонять решение под ответ. Тем более что он нам неизвестен.

Дознаватель. Мы доведем это до сведения компетентных лиц. Ваш случай будет рассматриваться на более высоком уровне.

Дознаватель. Что случилось в больнице?

Стаев. Не могу сказать точно. Я зашел последним, поэтому не видел встречи детей и родителей. Те по какой-то причине впали в ярость. Что-то им не понравилось. Очевидно, с детьми было что-то не так.

Дознаватель. Кто виноват в пожаре и погроме? Известны ли вам зачинщики?

Стаев. Зачинщики мне неизвестны. В погроме принимали участие, очевидно, все родители. Кого-то одного я выделить не могу, потому что меня вырубили в первые минуты. На самом деле я не удивлен.

Дознаватель. Почему?

Стаев. Все их действия, как и препятствование следствию, укладываются в одну схему. По каким-то причинам они не хотели, чтобы их дети нашлись.

Дознаватель. Как вы оцениваете действия других сотрудников вашей группы?

Стаев. Они заслуживают поощрения.

Одиннадцать человек погибли и более шестидесяти получили ранения и ожоги различной степени тяжести при пожаре в детской больнице № 2 поселка Трудовое. Среди погибших восемь детей. Все пациенты были отвезены в ожоговый центр. Пятеро находятся в реанимации. Их состояние оценивается как тяжелое. Прокуратура возбудила уголовное дело по статьям халатность и ненадлежащее оказание услуг. Родители пострадавших детей требуют наказать виновных.

Как известно, в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое июля из лагеря «Белочка», расположенного в пригороде Бельска г. Комово, пропал целый отряд численностью тридцать человек. Дети ушли ночью в лес с вожатым Антоном Шайгиным, где бесследно пропали. Их искали двое суток. И вот двадцать седьмого июля в два часа дня от поисковиков пришло долгожданное известие.

Сразу после обнаружения воспитанников на «Скорых» привезли в ближайшее учреждение – больницу № 2 ПГТ Трудовое. Вскоре туда же приехали и родители, жаждавшие встречи со своими чадами. Но счастливого воссоединения семей не произошло.

По прибытию в больницу родители потребовали немедленно показать им своих детей. Главврач тотчас препроводил приехавших на второй этаж. И вот тут произошло невообразимое. В это трудно поверить, но… родители просто не нашли своих детей в больнице.

Они бегали по коридорам, заглядывали в палаты, хватали каждого ребенка, осматривали его. Они кричали на врачей, требовали, угрожали и все больше свирепели. Наконец, дойдя до крайней степени эмоционального возбуждения, они принялись избивать всех подряд, а потом устроили в учреждении настоящий погром. В ходе него произошло возгорание, которое и привело к пожару и гибели десятков людей.

В результате больница № 2 была уничтожена огнем полностью. К счастью, благодаря грамотным и своевременным действиям сотрудников правоохранительных органов большинство маленьких пациентов удалось вывести. Все они госпитализированы.

Теперь, когда страсти улеглись, можно трезво оценить ситуацию. Что же все-таки произошло? Почему родители, как они утверждают, не нашли в больнице своих детей? Ведь кто-то же был подобран на поляне у Орлиной горы. Кого-то привезли в больницу № 2 ПГТ Трудовое.

Нам удалось выяснить, что 27 июля 2003 года на Орлиной горе в течение шести часов было подобрано в общей сложности более полутора сотен детей и подростков возрастом от двенадцати до четырнадцати лет. Первая партия, обнаруженная в четыре часа дня, была привезена в поселок городского типа Трудовое. Для эвакуации остальных детей были привлечены прочие транспортные средства. На этот раз детей везли в Бельск и распределяли по больницам. В настоящий момент выясняются их личности. С ними работают психологи и следователи. Пока еще неизвестно, кто они такие и как оказались на Орлиной горе. Также нельзя пока точно сказать, есть ли среди них воспитанники пропавшего десятого отряда. А в Комовском бору продолжают вестись поиски.

Одновременно продолжается следствие по делу о поджоге и погроме в больнице. Среди главных подозреваемых – родители детей злополучного 10-го отряда. Многие из них задержаны и пребывают в изоляторе временного содержания. Их обвиняют в преднамеренном убийстве, причинении тяжкого вреда здоровью, поджоге, подстрекательству к бунту. Решается вопрос об аресте.

В связи с недавними событиями доступ к Орлиной горе ограничен. Администрация области также просит воздержаться от посещения Комовского бора. Там до сих пор ведутся поисковые и следственно-оперативные мероприятия. Главное управление МВД рекомендует всем родителям присмотреть за детьми во избежание каких-либо эксцессов.

Мы приносим соболезнования родственникам всех погибших и раненых при пожаре в больнице ПГТ Трудовое. Тридцатого июля объявлено в Бельске днем траура. Отменены все развлекательные мероприятия, будут приспущены государственные флаги.

Михаил Голяков (35 лет), участник поисковой группы:

«27 июля в ходе поисковых мероприятий в лесу неподалеку от Орлиной горы нами была обнаружена группа детей. Они находились не вместе, а были рассредоточены по лесу по три – пять человек. Нам пришлось собирать их. Из-за сильной задымленности это заняло какое-то время. Дети находились в подавленном состоянии, на вопросы и обращения к ним не реагировали. Старший группы, Петр Маврин, решил, что это были пропавшие воспитанники десятого отряда. Он и сообщил об их нахождении в поисковый штаб.

Свою ошибку мы поняли позднее, когда найденных оказалось больше. Только в первой группе набралось сорок два человека. Мы связались с координатором поисков майором Ктырем. Маврин поехал в больницу, чтобы предупредить всех об ошибке. А мы находили все новых и новых детей. Всего их было больше сотни».

Лариса Раянова (36 лет), врач «Скорой помощи»:

«Наша бригада первой прибыла к Орлиной горе. Был произведен первичный осмотр пациентов – детей лет двенадцати-четырнадцати. Сбор анамнеза был невозможен. Пациенты были неконтактны. Они не разговаривали, не реагировали ни на что. Состояние удовлетворительное. Физических повреждений не обнаружено. После первичного осмотра, заполнения карты больного и нумерации всех детей маркером мы решили доставить их в ближайшую больницу – № 2 в ПГТ Трудовое».

Тихим пасмурным августовским днем капитан Валентин Стаев был выписан из больницы, где его держали больше двух недель. Он вышел на крыльцо с ободранными белыми колоннами, вдохнул порцию по-осеннему прохладного воздуха, улыбнулся и неуклюжей переваливающейся походкой потопал к остановке. Август только начался, но дыхание приближавшейся осени ощущалось во всем. Под ногами шуршали свернутые в трубочку кленовые листья. На взволнованной поверхности прибольничного пруда играло лучами тусклое солнце. Ветер трепал отросшие волосы и холодил тело под рубашкой.

«Илья-пророк лето уволок», – вспомнил капитан присказку бабушки и поежился.

Трудно было узнать в этом человеке веселого дачника, весельчака и балагура, который в конце июля приехал в «Белочку». За прошедшие четырнадцать дней Стаев словно постарел лет на десять. На лбу слева багровел рубец, полученный во время противостояния с родителями в больнице. На лбу и у носа отчетливее выступили морщины, в щетине четче заблестели седые волосы, а на лице застыло выражение озабоченности и трагичности, свойственное людям пожилого возраста. К тому же он хромал и держал одно плечо выше другого.

Бредя к остановке, Стаев то и дело останавливался и оглядывался, как человек, попавший в незнакомый город. Все кругом казалось чужим и непривычным – и люди, и дома, и даже небо. Через десять минут капитан так устал с непривычки, что пришлось присесть на ребристую скамейку. Он откинулся на спинку и заоглядывался с интересом.

Обычный район на отшибе, ранняя советская застройка. Серые хрущобы, замусоренные дворы, замызганные дворницкие будки, помойные баки. Откуда-то тянуло пригоревшей рыбой, потом ее запах был перебит беляшами и жареной картошкой с луком. Старый магнитофон тянул пленку, голос Анны Герман разносился по двору: «Опустела без тебя земля».

Неожиданно в исполнение вплелись посторонние ноты, а через минуту песня в записи сменилась живой музыкой. С другого конца улицы прилетало нестройное медное громыхание духового оркестра, исполнявшего что-то унылое, а через несколько минут он узнал похоронный марш. Вскоре появилась небольшая траурная процессия. Стаев даже удивился: ему казалось, что варварский обычай приглашать музыкантов на похороны давно канул в прошлое.

Появились четверо угрюмых мужчин, несших гроб. За ними следовали человек шесть родственников усопшего – все немолодые люди в черном. Скорби на их лицах не было. Скорее можно было различить озабоченность, досаду и уныние.

Стаеву отчего-то захотелось узнать, кого хоронят. А вдруг он знаком с покойником? Вернее, был знаком. Капитан встал и двинулся к процессии, присматриваясь, к кому бы обратиться, но на полпути остановился. На память пришел фрагмент из старинного голливудского боевика, кажется, про агента 007. «Кого хоронят?» – спрашивал человек, который прибыл в небольшой городок на юге США и стал свидетелем пышной траурной процессии с оркестром. «Тебя!» – отвечал ему какой-то негр, после чего любопытствующего укокошивали, бросали в гроб и отвозили на кладбище.

«Почему ты не сказал ничего Петрову про поступок Валерки? – вдруг спросил его голос в голове. – Получается, теперь и ты покрываешь вожатого. Может, все дело в магическом эффекте той музыки? Или воздействие личности Шайгина? После событий в лагере можно поверить во что угодно».

– Валентин Петрович!

Стаев обернулся. Перед ним стоял человек в черном костюме, белой рубашке в клеточку без галстука. Капитан тотчас узнал дознавателя генеральной прокуратуры Петрова, который допрашивал его в больнице. Впрочем, этот человек с таким же успехом мог быть из какого-то другого заведения, иметь другое звание, должность и прозываться как-нибудь по-другому. Какая разница? Поодаль Стаев заметил еще двоих ребят, помоложе, но тоже в таких же простых черных костюмах и белых рубашках.

«Как одна семья, – подумал капитан. – Не удивлюсь, если этих двоих зовут Иванов и Сидоров».

– Присядем, – предложил Петров, и они опустились на скамейку. – Как вы себя чувствуете? Рад вас снова видеть здоровым и…

– Ладно вам, – пробурчал Стаев. – Оставьте ваши прелюдии. Говорите, что надо.

Собеседник улыбнулся. Несмотря на немолодой возраст, вид у Петрова был бодрый, молодцеватый, а в глазах застыло выражение, свойственное молодым операм, желающим проявить себя, добиться чего-то, дослужиться или просто выслужиться.

– Я бы вас попросил не распространяться о том, что вы видели в лагере, – продолжал Петров и оглянулся на двоих напарников. – Ну, вы понимаете. Дело такое. Я бы сказал, из ряда вон выходящее. Договорились?

– Как скажете.

– Вот и ладушки! Хорошего вам здоровья.

Стаев хмыкнул и отвернулся, но Петров не уходил. Капитан покосился на него, закинул ногу на ногу и, превозмогая себя, заставил встретиться со взглядом неприятных ледяных глаз.

– Вы ведь приехали сюда не потому, что печетесь о моем здоровье. Так?

Петров оглянулся на своих подчиненных, стряхнул с брючины несуществующую пыль и деланно хохотнул.

– Вы правы, мой дорогой провинциальный коллега.

– Так что же вам нужно?

– Где флейта? – Вся благожелательность ушла из облика Петрова. – Настоящая флейта вожатого, а не то дерьмо, которое оказалось в вещдоках.

Петров придвинулся ближе к Стаеву, как будто гость из Москвы намеревался вцепиться зубами в горло следователя из Бельска. Капитан изучал лицо и глаза дознавателя минуты две, не выдержал и отвернулся.

– Да не знаю я, где эта чертова флейта. У меня ее нет, во всяком случае. Да на кой она мне? Я музыкант, что ли? Можете меня обыскать, если очень хочется. Я разрешаю. Без санкции.

– Ладно вам юродствовать, – скривился Петров. – Дело, между прочим, нешуточное. Ну да ладно, я вам верю. Только если что узнаете…

– То, конечно, обязательно и всенепременно сообщу вам, – закончил Стаев.

– Вот и ладушки, – кивнул Петров без всякой улыбки.

Он потряс руку Стаева, встал и двинулся в сторону бульвара. Двое его подопечных шли следом на некотором отдалении. Когда они скрылись, Стаев тотчас забыл о них. Он посидел еще немного на скамье, вдыхая запах сухих кленовых листьев и ежась на прохладном ветру.

«Почему ты не выдал Валерку? И кого же все-таки хоронили?» – Стаев поскреб пятерней в затылке.

Но процессия ушла, и спросить было некого. На первый вопрос ответа тоже не было.

Несмотря на слабость и усталость, Стаев поехал не домой, а в ПГТ Трудовое. По пути купил несколько газет и просмотрел их в автобусе. Разные издания выдавали противоречивую информацию. Центральные издания писали, что пропавших воспитанников «Белочки» до сих пор ищут в Комовском бору. Газеты попроще утверждали, что десятый отряд в полном составе сгорел при пожаре, но администрация просто не хочет признавать этого. Желтые листки нагло заявляли, будто всех «потеряшек» нашли, но они находятся в тяжелом состоянии в больнице, поэтому их никому не показывают. И все сходились в том, что в Комовском бору до сих пор ведутся какие-то работы, а лесной массив закрыт для посещения.

Стаев отложил газеты и задремал под урчание мотора старенького «ЛиАЗа», салон которого насквозь пропах бензином. Через двадцать минут автобус прибыл в ПГТ Трудовое, где Стаев был всего две недели назад. И все же капитан не узнал город. Он спросил дорогу, выбрался на проспект, дремлющий под сенью лип, и побрел по растрескавшемуся асфальту. Поворот. Знакомые синие домики.

Перед больницей у самых ворот был организован стихийный мемориал. Портреты детей, игрушки, цветы – все было организовано так пышно, будто на похоронах какого-нибудь генсека. Впрочем, сравнение оказалось неуместным. Стаев подошел поближе. Обугленные руины чернели за оградой, как бастионы зловещей крепости, разграбленной врагами. Крыши не было. Провалы окон смотрели прямоугольниками пустых глазниц.

И тут капитан встрепенулся, как если бы его окатили холодной водой. На воротах висел большой венок с красной лентой, какой возлагают на могилы. На ленте большими белыми буквами бежала надпись: «Десятому отряду». По ободу венка были проволокой прикреплены кусочки пластика с фамилиями детей – всего двадцать восемь штук.

«Как же это?» – Стаев потер подбородок, соображая, что это может значить.

И тут в одном из окон полуразрушенной больницы промелькнула какая-то фигура. Что-то протяжно скрипнуло, и за оградой перед самыми воротами появился мальчик в полосатой футболке. Он смотрел на капитана, ничего не говорил, потом убрал рукой темную челку со лба. На тыльной стороне ладони синела выведенная маркером цифра «42».

Стаев зажмурился.

«Все, баста! – сказал он себе. – Зачем ты сюда приехал? Что тут забыл? Венки, мальчики и все остальное – теперь это не твоя забота. Дело передано ребятам из Москвы. Пускай Петров, Иванов и Сидоров выясняют, куда делся отряд, кто поджег больницу и почему на Орлиную гору ломанулись полторы сотни детей».

Он развернулся и побрел обратно к автобусной остановке. Уже завечерело, когда Стаев прибыл к облезлой панельной «хрущевке», когда-то выкрашенной в розовый цвет. На подходе к своему подъезду он уставился на выплывшие из темноты полуметровые черные буквы, намалеванные на торце соседнего дома:

– Придурки! – пробормотал он и захромал вверх по лестнице.

Жена появилась сонная и растрепанная, прижалась теплой щекой к редкой щетине, но тотчас отстранилась, вглядываясь в лицо мужа. Ничего не сказала, но помрачнела, потупила взор и, пока они пили чай на кухне, избегала смотреть на супруга.

– Ну и… как дела?

– Ты же новости смотрела.

– Хотелось бы получить информацию из первых рук. В городе разные слухи ходят. Нашли пропавший отряд? Правда ли, что на Орлиную гору прибежало больше тысячи детей? И что случилось в больнице?

Стаев отхлебнул чаю, застыл с опущенной головой над кружкой.

– Давай завтра, а? Не хочется сейчас об этом.

Жена глянула на него как на постороннего в автобусе, который бесцеремонно сел рядом. Капитан потер лоб, поморщился.

– Болит? Я, между прочим, беспокоилась.

– Настолько сильно, что ни разу не появилась в больнице?

– Какого!.. – Брови жены сдвинулись. – Три раза приходила! Ты валялся в бреду и посылал всех к чертовой матери. Все орал про какого-то старика, про какой-то обмен. – Жена встала и заходила по кухне. – Да что вообще такое с тобой? На дочь даже не посмотрел. Кошару свою любимую не приласкал. Атлас где-то посеял. А ведь не расставался с ним. Или тебе теперь все по барабану?

– Стресс, наверное, – пожал плечами Стаев и встал. – Усталость. Или воздействие каких-нибудь веществ.

– Чего?

– Ладно. Пошли спать.

– Пошли. Только… Ложись в другой комнате. Хорошо?

Стаев пожал плечами, снова потер шрам, но на этот раз удержался от гримасы. Когда за женой закрылась дверь в детскую, он присел в большой комнате за столик и огляделся. Будто не домой вернулся, а на постой в гостиницу приехал. Все чужое, незнакомое. Не такое. Другое.

Антураж, конечно, еще тот! Сплав времен. Югославская мебельная стенка, купленная еще в начале восьмидесятых сразу после свадьбы. По записи. Долго стояли в очереди. Зеленый палас в цветочек и ковер на стене взяли чуть позже. Урвали, что называется, «по блату», через знакомого директора магазина. Телевизор «Вальдхайм» и видеомагнитофон «Панасоник» – привет из девяностых. Взял подержанными, в «комке». Кажется, это было уже после развода.

Стаев открыл дверцу шкафа, нашел в углу старую деревянную шкатулку. Здесь пряталось прошлое: фотографии разных лет на удостоверение, награды, значки, какие-то книжки, квитанции. Он рассматривал все это, будто видел впервые. Изучал человека на снимках и не узнавал. Нет, это не он. И тут же перед внутренним взором встала виденная днем процессия. Кого хоронят? Кого же? Да тебя, тебя, Стаев! Кого же еще? Давно пора. Ведь ты давно превратился в зомби, живой труп, который зря топчет землю, потому что толку от тебя никакого.

Он встал и подошел к зеркалу. Потрогал шрам на лбу, оскалил зубы, улыбнулся. Нет, он не выглядит на свой возраст. Хотя через год уж на пенсию, а еще через пять лет придется праздновать полувековой юбилей. И все же на него до сих пор заглядываются тридцатилетние. О, какой касатик! А касатик только снаружи, а внутри…

Он сел на диван, ловя глазами разбросанные по столику предметы – старая кокарда, звездочки с погон, комсомольский значок, форменная пуговица от старого мундира, два старых удостоверения, несколько фотографий с восьмидесятого года. Он брал то одну вещь, то другую, клал ее обратно, хватал другую, как будто искал что-то. На самом деле ничего не искал. И тут его вдруг накрыл приступ ностальгии.

В органы он пошел осознанно: отправился по стопам отца. Отучился в школе следователей и тотчас оказался в следственном управлении Бельска, куда его направили для прохождения практики как одного из самых способных курсантов. И первым делом (ладно, одним из) молодого лейтенанта стало то самое дело о мертвых пионерах. 1977 год. И он его благополучно провалил. Обидно: самое начало карьеры и такая неудача. Попадались и потом «висяки», но никогда не было ничего подобного.

Стаев передернул плечами при воспоминании о глазах тех мертвых пионеров и Майи из десятого отряда. Не хотелось бы снова увидеть этот странный взгляд щелевидных зрачков. Но что с ними не так? Что, если и пионеры, и Майя побывали на другой стороне, видели что-то такое, пережили нечто невероятное, что стало причиной их смерти. Но какая связь между пропажей детей из лагеря в 2003-м и смертями пионеров в 1977-м?

«Не мое дело!» – в который раз повторил он и вернулся к воспоминаниям.

Мало-помалу Стаев освоился на своем месте. Было много удачных дел, в том числе громких и сложных. За чинами не гнался, просто добросовестно выполнял свое дело. А мог давно получить хотя бы майора. Но не проявлял должного рвения. Ведь еще на заре восьмидесятых начала остро ощущаться гнилость построенной в стране системы. Всякие цеховики, махинаторы, спекулянты, новоявленные подпольные миллионеры, нисколько не стеснявшиеся нечестно заработанного богатства, множились в благоприятных условиях и не гнушались ничем в достижении своих целей. Стаев работал напропалую. Дома не появлялся сутками, особенно под конец восьмидесятых, и отдалился от семьи. А пришедшие девяностые только ускорили назревающий разрыв между супругами.

Стаев не заморачивался, не искал бывшую и редко вспоминал о ней и о первом ребенке. Даже дивился иногда, как быстро и незаметно прошла молодость. А была ли жена, был ли сын, была ли семья?

После развода Стаев отправился в подвернувшуюся командировку в Воронеж, где расследовал убийство директора крупного предприятия. Раскрыл. Выявил заговор. Вывел на чистую воду с десяток человек. За это был поощрен грамотой. Даже бутылки не дали отпраздновать событие, шутил он потом. Вернулся в 1991-м в совершенно другой Бельск, как будто приехал из чужой страны в еще более незнакомый край.

И тогда началась другая жизнь. В Бельске переход от одной экономической формации к другой проходил относительно безболезненно по сравнению с тем, что было в других городах. Можно сказать, в девяностые городу повезло. Бельск не стал бандитским в отличие от соседнего Екатеринбурга или Самары с Тамбовом. Город называли «красным» или «ментовским». Тут, конечно, тоже вспыхивали разборки: палили коммерческие ларьки, на окраинах постреливали, но крупных ОПГ так и не возникло. Бизнесменов «крышевали» менты и пресекали все попытки авторитетов подчинить город. Благодаря этому рост преступности был аж в три раза ниже, чем в целом по стране.

Стаев приспосабливался, учился выживать в новой среде. Какое-то время сопротивлялся новым порядкам, но в конце концов сдался. Ну да, прогнулся, но до откровенной наглости не опускался. Не брал деньги с ларечников, отказывался от взяток, не делал многого, что творили братья по оружию, пользовавшиеся своим положением, из-за чего и прослыл чудаком.

В 2000-м он устроился по протекции в прокуратуру Зареченского района, стал зарабатывать прилично, женился во второй раз. В общем, жизнь наладилась, и тут на тебе! – «Белочка». И вот теперь ты мертв. И это не метафора, не фигура речи, не иносказание. Опустела без тебя земля. Старый Стаев умер при пожаре в больнице, а новый еще не появился.

Новый… Новые люди. Общество будущего. Исправление мира. Слова из автобиографии Шайгина посыпались как горох из дырявого мешка. И тотчас перед ним, как живой, предстал вожатый в галстуке, но не постаревший, каким видел его Стаев в изоляторе, а симпатичный молодой человек, фото которого красовалось на стенде почетных работников лагеря. Герой. Настоящий советский педагог. Воспитатель.

Стаев автоматически достал из ящика стола альбомный лист, карандаш и принялся черкать на нем. Начал с угла и, постепенно увеличивая амплитуду движений, продвигался к центру. Он черкал и думал, стараясь прогнать из сознания образ пылающей больницы.

На неделе надо съездить в управление, написать рапорт. Потом, наверное, стоит попрощаться с ребятами, накрыть поляну. Все-таки столько лет вместе проработали. Хотя какое там, к черту, празднование… Нужно подумать о будущем! Чем заняться? Куда податься? Как зарабатывать деньги? Ведь ничего больше он делать не умеет, кроме как ловить бандитов.

Его размышления прервал звонок. Стаев отложил карандаш и вышел в коридор. Он удивился, открыв дверь. На пороге стояла Рада, как всегда в черном, торжественная и мрачная. В руке у нее был коричневый пузатый портфель.

– Я по поручению Олега, – заговорила она своим невероятным голосом. – Он велел передать это. – Она показала на портфель. – Здесь копии всех документов по делу. Они пригодятся вам.

– Для чего?

– Для расследования.

– Какого еще расследования? Меня отстранили. Теперь дознанием занимаются генпрокуратура и ребята из спецслужб.

Глаза Рады раскрылись чуть шире.

– Мы просим вас провести свое, неофициальное расследование.

– Что? – Стаев даже открыл рот. – Кто это мы? Ведь родители только мешали мне…

– Не все. И вы не знаете, почему они так поступали. У всех разная мотивация. Среди нас по-прежнему нет солидарности. Кому-то все до фонаря. Кто-то категорически против поисков. Но есть и такие, которые хотят если не вернуть своих детей, то хотя бы узнать правду.

– Ага! Теперь вам правды захотелось! – Стаев осклабился.

Рада как будто не заметила ерничанья в голосе капитана.

– Кроме вас, ее раскопать некому, – заговорила она. – К тому же… Вам не будет покоя, если вы откажетесь. Вы это сами понимаете. И у вас преимущество перед московскими следователями. Вам удалось продвинуться дальше всех. И в нужном направлении. Вы совершенно правы: Шайгин действовал не в одиночку. Так сказала и моя мать. Она потомственная гадалка. И она никогда не ошибается.

– Ну, гадалке, конечно, можно доверять! – усмехнулся Стаев.

– Не всякой. Но моей матери можно.

Немигающие глаза Рады смотрели твердо и прямо.

– Значит, сообщник был? – уточнил Стаев.

– Был. Только он… не совсем обычный. Мама сказала, что надо искать человека без родителей.

– Что это значит?

– Я не знаю.

– Опять загадки! Вы же сами пришли ко мне. Просите найти детей, а не хотите помочь даже в мелочах. Все только запутываете.

– Наоборот, я направляю вас на правильный путь. Чтобы вы, используя свой опыт, при помощи моих подсказок добрались до истины. Тут главное не перегнуть палку и не сказануть лишнего.

– Я совершенно не представляю, как действовать дальше, – признался Стаев.

– Вы все делаете правильно. Следует больше опираться на чувственный опыт. Доверять интуиции. Делать то, что велит внутренний голос.

– И тогда этот голос приведет меня к отряду?

– Речь не об этом. Как ни парадоксально, чтобы найти детей, их нужно не искать. Лучше попробовать создать условия для их возвращения. А для этого нужно понять, что именно произошло в ту ночь. Понимаете?

– Нет.

Рада улыбнулась.

– Не беспокойтесь. Вы трезво мыслящий человек. У вас получится. Просто делайте свое дело.

Она поставила портфель на пороге и растворилась в полумраке подъезда. Стаев смотрел на коричневый пузатый баул с неприязнью. Ящик Пандоры, троянский конь – вот что это было. Только открой, и обратной дороги не будет.

После небольшого промедления он взял портфель, втащил его в комнату. Руки сами потянулись и расстегнули пряжки. Стаев принялся вытаскивать и складывать на стол папки, пачки бумаг, фотографии, копии рисунков Шайгина. «Заключение судебно-медицинской экспертизы» и «Акт судебно-медицинского исследования трупа» – прочитал он и вскрикнул.

По привычке пролистал в самый конец документа, где заглавными буквами было набрано слово «Заключение». Пробежался по медицинским терминам, задерживаясь на отдельных фразах. Причина смерти: не установлена (предположительно, внезапная остановка сердца). Трупное окоченение отсутствует. Аутолиз замедлен. Состояние внутренних органов нормальное. Гистологическое исследование присутствия ядов в организме не выявило.

Дальше Стаев читать не стал. За осторожными формулировками судмедэксперта он понял главное: тело Майи тоже не разлагалось, как и тела пионеров из 1977-го года. Оно как бы застыло, законсервировалось в одном состоянии. Связь между двумя делами была очевидной. И это была зацепка, ниточка, за которую можно было потянуть.

Следователь вскочил, бросился было к телефону, но первоначальный запал сгорел так же внезапно, как и появился. Кому звонить на ночь глядя? Что сказать? Для чего? И так ясно, что ответят. Стаев вернулся к материалам из портфеля, но теперь перебирал их неохотно. Автоматически вынул несколько коричневых конвертов формата А4, заглянул внутрь.

– Мать честная! – воскликнул Стаев и вывалил их содержимое на стол.

Здесь были детские рисунки. И на всех было изображено одно и то же – Орлиная гора с яйцеобразным валуном, покрытым лишайниками, возле которого журчал ручеек. Менялся только стиль и фамилии детей. И судя по датам, работы были нарисованы еще год назад. «Большой поход» – значилась надпись в углу рисунков.

– Они давно знали обо всем, – прошептал Стаев.

Стаев сложил рисунки в стопку, глянул в сторону темного окна. Итак, Большой поход. Человек без родителей. И мой сурок со мною. Музыка в лесу. Превращение в новых людей. Рисунки вожатого. Что дальше? Стаев нашел и положил перед собой два последних рисунка Шайгина – черные прямоугольники.

«Нет, это, скорее всего, не пожар в больнице, – думал Стаев. – Это нечто более серьезное. Запредельно страшное. Ведь не зря у мертвой Майи такие глаза. Не просто так ее тело, поправ все законы анатомии, физики и всего мироздания, лежит себе в морге, смущая ученые умы. Но о чем же хотел предупредить вожатый?»

Снова, как и в прошлые разы, заболела голова от неприятной черноты, а в ушах появился гул. Стаев перевернул оба прямоугольника.

– Пергаменты не утоляют жажды, – прочитал он вслух на обратной стороне рисунка. – Ключ мудрости не на страницах книг.

Стаев отложил рисунки и посмотрел на циферблат старых допотопных ходиков. Было два часа ночи. Он убрал медали и фотографии в шкаф, выключил свет и лег на диван. Итак, расследование продолжается. Детей ищут другие люди, а ты не при делах.

– Без тебя большевики обойдутся, – пробормотал Стаев и перевернулся на другой бок.

Действительно… Пусть Петров и его архаровцы стараются. Они для того сюда и приехали. Да и полномочий у них побольше. Одна проблема: они все сделают неправильно, потому что радеют не за правду, а ищут собственной выгоды. Как и тот, кто ими командует. Для них нахождение детей – дело десятое. Помнишь, как этот липовый дознаватель все про флейту спрашивал? Как будто это самое важное на свете.

Темнота в комнате сгустилась до консистенции сиропа. Стаев медленно поднялся с дивана. Не было видно ни зги. Со всех сторон его окружал непроглядный мрак. И из этого мрака снова заиграла та самая непонятная музыка, которую он слышал в лесу за оградой «Белочки».

Ну так что же? Ты взял портфель, стало быть, согласился искать пропавший отряд. Искать человека без родителей – сообщника Шайгина. Только он сможет пролить свет на все. Правда, теперь придется действовать без официальной поддержки и столкнуться с противостоянием Петрова и его команды. Наверняка за ним следят. И при необходимости уберут без колебаний. Но даже в случае успеха на награду рассчитывать не приходится. Да и доживет ли он до этого успеха? Может быть, вскоре тоже будет лежать и смотреть в небо широко открытыми глазами, как Майя.

Вспомнилась горящая больница и возникший прямо из огня старик с флейтой в руках. Тогда он производил зловещее впечатление, но теперь, когда Стаев восстанавливал события в памяти, сцена показалась абсурдной, нереальной. Был ли этот старик на самом деле? Не привиделся ли? И не потому ли Стаев колеблется, что боится этого… существа?

Стаев содрогнулся, стоя в темноте. Так ради чего ему стараться? Тратить свое время и силы, вступать в конфронтацию, рисковать жизнью и здоровьем. Может быть, даже подвергать ненужному риску свою семью. Никогда за более чем двадцать лет службы перед ним не стояло такой дилеммы.

Но если отказаться… Стаев даже поморщился. Сдаться? Капитулировать? Просто так, из-за какой-то призрачной угрозы? Что, если этот человек без родителей придет опять совершить нечто такое? Если и продолжать, то лишь для выполнения своего долга, как бы это ни пафосно звучало. Пусть выступать против самой квинтэссенции всемирного Зла (а именно ею, по представлению Стаева, и был этот старик), да еще и в одиночку, было бы безрассудно и самонадеянно, он все же должен это сделать. Ведь это еще и схватка с самим собой, со своей темной половиной. Реабилитация в собственных глазах. А ради этого можно пожертвовать чем угодно.

Но как же найти «человека без родителей» – сообщника вожатого? Только он может рассказать правду.

– Прежде всего – Шайгин, – пробормотал Стаев. – Съезжу-ка я к нему домой.

В районе еще довоенной застройки, плотно заставленном низкими, в два-три этажа, желтыми шлакоблочными домами в стиле сталинский ампир, почти все осталось как полвека назад: дворы с ржавыми воротами, балюстрадами и лепными вазами на стойках, магазины с вывесками («Гастроном № 28», «Дом быта»), зеленый киоск «Овощи-фрукты», заросший травой и кустами, но хорошо сохранившийся стеклянный павильон «Соки-Воды»… Выжили даже железные таблички на стенах домов, напоминающие «При пожаре звонить 01!», и ржавый стенд перед ПТУ с лозунгом «Из класса учебного – в класс рабочий!». Несколько раз на обочине вырастали красочные рекламные щиты «Кукурузки», а на одном оживленном перекрестке у рынка возник фирменный ларек компании «Тариан».

– Тинь-тинь-тинь! – пробормотал капитан и тут же чертыхнулся. – Вот привязалась!

Он обошел школу № 123, свернул в переулок и тут же обнаружил нужный дом. Перед тем как нырнуть в дышавший сыростью проем, он остановился. Справа от входа сверкала намалеванная черной краской надпись:

Стаев покачал головой. Еще поднимаясь по выбитым и вышарканным посредине ступеням на последний, 4-й этаж, он уловил запах недавнего пожара, а на верхней площадке от гари и вовсе защипало нос, хотя тут только что сделали ремонт со штукатуркой, побелкой, покраской. Он огляделся, ожидая увидеть мальчика в полосатой футболке, но лестница была пуста.

Обитая новым дерматином дверь с ромбовидными перехлестами проволоки не имела номера. Не обнаружив и звонка, капитан стукнул три раза в глухую поролоновую подушку, подождал. Дверь с треском и шуршанием распахнулась так неожиданно быстро, что Стаев отступил на шаг. На пороге возникла высокая женщина в очках-«консервах», резиновых сапогах и длинном брезентовом сталеварском фартуке. В руках она держала небольшой огнетушитель, направляя его раструб прямо на Стаева.

– Вы кто? Вам кого? – выпалила женщина.

– Я… – пробормотал Стаев в нерешительности, – я следователь. Из прокуратуры.

– А-а-а-а, – протянула женщина и поставила огнетушитель на пол. Грозный вид уступил место усталости. – Ничем помочь не могу. До свиданья.

Дверь с шуршанием закрылась. Стаев занес кулак, чтобы постучать снова, но опустил руку. Нет так нет… Он спустился на один пролет, остановился, потирая подбородок. В уголке окна колыхались клочья старой паутины. За мутным окном играли дети. Из-за дома напротив наползало большое белое облако. Оно будто зацепилось за верхушку тополя и никак не хотело плыть дальше.

– Пергаменты не утоляют жажды, – продекламировал Стаев вполголоса. – Ключ мудрости не на страницах книг.

Сверху зашуршало. Стаев поднял голову. Женщина выглядывала из-за приоткрытой двери. Затем дверь распахнулась настежь, и хозяйка махнула рукой. Капитан поднялся по лестнице. Когда он переступил порог, снова дохнуло гарью, но стоило пройти вглубь коридора, как на него обрушился сонм разнообразных запахов. Домашние, уютные, они появлялись один за другим, вызывая самые разные образы: борщ со сметаной и зеленью, пироги с капустой, вишневое и малиновое варенье, старый гуталин, заскорузлая дедовская кожанка, резиновые сапоги, нафталиновые шарики и много еще чего простого, забытого, но такого родного.

– Меня зовут Анастасия Юльевна Шайгина, – сказала женщина в фартуке. – Прошу вас, проходите.

Где-то в недрах квартиры сам собой включился радиоприемник и, то затихая, то вновь просыпаясь, начал выдавать обрывками старый эстрадный шлягер про ягоду-малину. Сняв сталеварский фартук, Анастасия Юльевна поправила высокую аристократическую прическу и пристальным взглядом принялась методично изучать Стаева с головы до ног, как будто выбирала кавалера для танцев.

– Итак, вам нравится Гёте? – спросила она строгим тоном экзаменатора. – Вы цитировали «Фауста».

– Вообще-то Гёте вовсе не читал, – признался Стаев. – Не открывал даже. Я в принципе мало читаю.

Шайгина даже отшатнулась и сделала такое движение, будто собиралась выгнать неожиданного гостя, но в последний момент передумала. Губы ее сжались, глаза прищурились, а в позе появилась натянутость. Хозяйка изучала капитана еще с полминуты, принимая какое-то важное решение.

– Вы, насколько я понимаю, расследуете дело о пропавших детях?

– Расследовал. Меня отстранили.

– Тогда для чего вы здесь?

– Веду неофициальное дознание.

– Для чего?

– По зову сердца.

– По зову? – переспросила Шайгина таким тоном, будто слово было ей незнакомо. – Хм… Знаете, вы не похожи на следователя.

– А на кого похож?

Шайгина все приглядывалась к гостю, и внутри ее при этом что-то менялось.

– Вы похожи на человека, который многое пережил, – наконец заговорила Анастасия Юльевна, смягчившись. – И которому еще предстоит пережить еще больше. И еще вы похожи на человека, который нуждается в помощи. Какой-то вы… надломленный.

Стаев усмехнулся и вздохнул.

– Не в моих правилах отказывать людям в помощи, – продолжала Шайгина. – Видимо, вы тут не случайно. Что вас привело ко мне?

– Мне бы хотелось получше узнать Антона, чтобы понять, что произошло в «Белочке».

Хозяйка чиркнула взглядом по лицу Стаева, и ее черты еще больше смягчились.

– Хорошо. Я расскажу вам все, что прольет свет на происшествие в «Белочке». Это не поможет найти детей, но…

– Значит, вы считаете, что среди подобранных у Орлиной горы детей нет воспитанников десятого отряда?

Анастасия Юльевна фыркнула.

– При чем тут я? До вас приходили трое. Такие деловые, мрачные, ловкие, как коты. Все обыскали, везде залезли. Забрали компьютер Антона, книги, бумаги из письменного стола. Очень торопились. И с ними еще один был. Серьезный такой. Петров, кажется. Так он представился.

– Допрашивал вас?

– Не то слово. – Шайгина закатила глаза. – Пытал морально. Давил. Угрожал тюремным заключением, обвинял в пособничестве. Требовал флейту. Но дело не в этом. Судя по вопросам, которые мне задавал этот Петров, он понятия не имеет, где находится десятый отряд.

– А как же…

– И я не знаю, почему полторы сотни детей приехали к Орлиной горе в тот день. Скажу одно: они там оказались, конечно же, неслучайно.

– Понимаю, – сказал Стаев, хотя мало что понимал.

– Я расскажу вам то, о чем не говорила другим, – продолжала хозяйка. – Хоть мне и запретили распространяться на эту тему, но…

Она глянула на него немного кокетливо и на миг превратилась в молодую привлекательную девушку, какой наверняка была лет двадцать назад.

– Ну что ж, – согласился Стаев. – Давайте приступим.

– Для начала небольшая экскурсия, – объявила Шайгина.

«Ягоду-малину» сменила песня про подорожник-траву. Анастасия Юльевна распахнула двери обеими руками и вошла в комнату. Стаев ступил следом и остановился на пороге.

За дверями находился другой, сказочный, фантастический мир – законсервированная смесь восьмидесятых, шестидесятых и даже более древних, чуть ли не дореволюционных годов. Почти ни одной современной вещи или хотя бы предмета из девяностых. Все старое, советское, купленное «по записи» через знакомых. Мебельная стенка «Мечта», потрепанное кресло-кровать, тонконогий торшер со стеклянным абажуром, венские стулья и поцарапанный журнальный столик, комод с дырчатой накидкой, на котором читал книгу бронзовый Дон Кихот. На тумбочке дремали проигрыватель «Серенада» и стопка пластинок к нему, несколько гравюр с изображением видов сибирской природы замерли на стенах, в углу большие старинные часы с маятником мерно отсчитывали вечность, а у окна в кадке топырила резные листья древняя монстера. Имелся также большой книжный шкаф, но книг в нем почти не было. Создавалось впечатление, что они стояли там еще вчера. Стаев заметил, что стекла на окнах проклеены крест-накрест полосками бумаги, как это делали во время войны.

«Надо спросить, зачем», – подумал капитан.

Впрочем, архаичный антураж был всего лишь первым слоем. Второй начал проявляться чуть позже. Нет, это была не просто комната из прошлого и даже не рабочий кабинет, как выразилась Анастасия Юльевна. Это была мастерская, лаборатория, где все вещи служили определенной цели. Все они были полезные, необходимые – ни одной лишней – и лежали на своем месте; каждая использовалась по назначению и не занимала места зря. Этими вещами пользовались странные существа, непонятные Стаеву, которые занимались столь же непостижимыми делами. Они работали, изобретали, создавали какие-то нематериальные, но сложные и нужные творения, а может быть, даже ели, пили, спали – короче говоря, жили какой-то невероятной и невидимой для остальных жизнью.

Музыка обитала здесь в каждом уголке. Она рождалась тут, жила и, казалось, настолько пропитала пространство, что все в комнате – предметы обстановки, стены, потолок, пол – издавало легкие вибрации. Это была пещера Али-Бабы, и даже Стаев, не имевший никакого отношения к искусству, был поражен богатством собранной здесь коллекции.

«Что они за существа такие? – думал Стаев, дивясь невообразимой комнате. – Непостижимые простому уму. Как бы даже и не люди, не гомо сапиенсы, а человеки другой породы, перешедшие в другую форму существования, ведущие жизнь по другим законам и ощущающие, воспринимающие ее совсем иначе».

– Это что-то вроде лаборатории, – вздохнула Анастасия Юльевна. – Здесь мой покойный супруг, а потом и Антон проводили большую часть времени. А теперь пройдемте в комнату сына.

Убежище вожатого десятого отряда в какой-то мере перекликалось с обстановкой «лаборатории». Здесь тоже было много книг и музыкальных инструментов, а треснутое оконное стекло также было заклеено бумажными лентами в виде буквы «Х», но здесь царил совершенно другой дух.

Стаев прохромал через комнату, выглянул на пустую улицу. Затем подошел к кровати, постоял, присел на краешек и вдруг лег прямо на вафельное черно-красное покрывало. Хозяйка наблюдала за ним. Она не возразила и даже не удивилась странному поступку гостя. А Стаев из горизонтального положения изучал комнату, примеривал ее на себя, вживался в антураж, пытаясь увидеть ее глазами того, кто жил тут двадцать с лишним лет. Вожатый Антон Шайгин еще три месяца назад точно так же лежал на этой самой кровати с колючим покрывалом, читал книги, смотрел фильмы, слушал, играл и сочинял музыку, думая о чем-то своем.

По левую руку высились стеллажи с книгами, убегающие под самый потолок. Расставленные не по жанрам, не по алфавиту, они все же подчинялись какой-то системе. Здесь были и учебники (математика, физика, химия), и научно-популярная литература по биологии и ботанике, несколько книг по метеорологии. Целая полка была отдана социологии, лингвистике, психологии, педагогике и философии (Стаев прочитал несколько имен – Ницше, Канетти, Кант, Фрейд, Фромм, Жижек, Чомски, Маркс, Ленин, а отдельно – Макаренко, Коменский, Пирогов, Ушинский). Верхние полки были отданы беллетристике.

На соседнем стеллаже выстроились видеокассеты с фильмами. Названия незнакомые: «Метрополис», «В прошлом году в Мариенбаде», «Седьмая печать», «Разговор», «Потерянное шоссе». Тут же стоял проигрыватель компакт-дисков и коллекция CD. В отличие от книг диски были отсортированы по жанрам. Тут встречались почти все направления музыки: джаз, блюз, рок (от «Битлз» до хэви-метала), дискотечная попса и хип-хоп с рэпом, но больше всего было классики. Следователь принялся читать фамилии: Лист, Вагнер, Малер, Мусоргский, Стравинский, Скрябин, Прокофьев, Дебюсси, Барток (про них Стаев хотя бы слышал), а вот остальные – Айвз, Бриттен, Онеггер, Мессиан, Шёнберг, Веберн, Берг, Хауэр – были незнакомы. Наконец, последняя категория дисков представляла этническую музыку: барабаны шаманов Сибири, песни австралийских аборигенов, индийский фольклор и прочее.

Стаев поднялся с кровати, повернулся, скользнув взглядом по шторам, и чуть было не пропустил один фрагмент комнаты. Отодвинув занавеску, он чуть не ахнул от вида сваленных прямо на полу предметов. В углу у батареи, словно старые игрушки, лежали знакомые принадлежности пионерской комнаты: барабан, красное знамя, кубок за победу в каких-то соревнованиях, целая связка вымпелов, небольшой бюст Ленина, искусно выполненный из гипса герб СССР, целое полотнище с изображением гербов союзных республик. Улыбнувшись, Стаев вздохнул и задернул занавеску.

«Пионер – всем пример, – усмехнулся он. – И всегда готов!»

И вдруг совершенно отчетливо, как живой, перед глазами встал тот мальчик в полосатой футболке. Стаев даже застыл, осмысливая озарение и пытаясь связать два факта. Анастасия Юльевна окликнула его дважды, прежде чем капитан вышел из состояния задумчивости и продолжил осмотр. А в голове вертелось: мы готовы! мы готовы!

На противоположной стене разместился настоящий иконостас из фотографий в рамках. В стороне висели несколько семейных портретов: сама Анастасия Юльевна, молодая, улыбающаяся; рядом – высокий мужчина во фраке с бабочкой (видимо, отец); групповой семейный портрет. Портрет Антона во фраке с флейтой. Еще несколько снимков разных лет. Отдельно от всех в овальной рамке висела фотография длинноволосой девушки на лугу, которую камера поймала в момент разворота.

«Только здесь волосы длинные», – подумал Стаев и на миг прикрыл глаза.

– Это Лена, – пояснила Анастасия Юльевна. – То есть Алена. Или Альбина… Не помню. Первая и самая большая любовь Антона.

– Альбина Сотеева? – спросил Стаев.

– Вы ее знаете?

– Можно сказать и так.

Анастасия Юльевна отвела взгляд, но дальше спрашивать не стала, а Стаев продолжил осмотр. У двери друг под другом висели две коллективные фотографии: 6-й «Б» класс школы № 123 и 6-й «В» школы № 45, в которых преподавал Шайгин. Антон в лагере «Белочка» в окружении оравы детей. На шее – пионерский галстук.

– Ну что ж, – Стаев присел на стул, – давайте начнем с начала, как говорится. Расскажите мне об Антоне.

Анастасия Юльевна кашлянула, опустилась на покрывало и сложила руки на коленях.

– Не знаю даже, как начать, – сказала она. – Непросто рассказывать о гении…

– А вы считаете Антона гением?

– Не я. Его многие так называли. Сами знаете, насколько он был известен в Бельске.

Стаев пожал плечами.

– Я лишь недавно узнал о его подвигах. Об этом мы еще поговорим. А пока такой вопрос: почему ваш гений работал простым учителем в школе?

Анастасия Юльевна фыркнула и вздернула острый нос.

– А вы считаете место работы мерилом успеха?

– Нет, ну просто… Мог бы найти себе более хлебное место.

– Гений в отличие от других людей может позволить себе заниматься тем, что он хочет. – Анастасия Юльевна тряхнула высокой прической. – Антон работал в школе не потому, что не мог найти себе более хлебное место, как вы выразились. Ему нравилось преподавать. Это было его призвание.

Стаев развел руками и гмыкнул.

– Гений идет не к славе и богатству, – продолжала Анастасия Юльевна звенящим голосом. – Его удел – выполнять свое предназначение, несмотря ни на что и вопреки всему. Идти через тернии к звездам. Даже если бы Антон работал истопником в кочегарке или мусорщиком, он все равно оставался бы в высшей степени одаренной личностью и добился бы не меньших успехов.

Стаев поднял обе ладони вверх.

– Сдаюсь! А почему вы говорите «был»?

Шайгина некрасиво изломала тонкие аристократические губы.

– Вы будто не понимаете! После того, что он сделал…

Стаев подался вперед.

– Вы что-нибудь знаете о том, что произошло в ту ночь в лагере?

– Да ничего я не знаю. – Шайгина отвернулась к окну с белой буквой «Х» на стекле. – И не могу знать. Меня там не было. Просто я уверена, что та июльская ночь стала моментом наивысшего взлета моего сына. Подвиг, к которому он шел и готовился всю жизнь.

Стаев автоматически потер шрам на лбу и скривился от боли.

– И в чем же состоит подвиг?

– На этот вопрос вам может ответить только один Антон, – сказала Шайгина, и взгляд ее пробежался по фотографиям на стене. – Мне неизвестно, что у него было на уме. Но я с самого начала знала, что все примерно так и закончится.

Шайгина встала, обхватила себя руками и заговорила:

– Когда в детстве у Тоши обнаружились невероятные способности, я испугалась. Мне показалось, что я заглянула в длинную трубу и не увидела света в конце. Все родители теперь одержимы ранним развитием, а мне хотелось попридержать сына. Но как остановить камень, сорвавшийся с крутого склона? Потом в дополнение к высокому интеллекту и музыкальному слуху у него проявились уникальные личностные качества – воля, упорство, терпение. Я поняла, что он всегда будет добиваться своего. Дело в том, что он не знал меры. Ни в чем. Шел до конца, чем бы ни занимался. Достигал предельных результатов. Превозмогал себя. Ну и вот в какой-то момент я привыкла и будто замерзла сердцем. Приказала себе просто не загадывать. И не надеялась ни на что. А теперь… Уже ничего не осталось внутри.

Она снова присела на кровать, неловко оправила юбку на коленях и сложила на них руки. Стаев включил диктофон. Анастасия Юльевна улыбнулась, поправила платье и заговорила. История сама выливалась из уст женщины, как будто она пересказывала хорошо известную и несколько раз прочитанную книгу. Небо за окном посинело, потом потемнело, а Анастасия Юльевна все говорила, и лицо ее светлело, сияло той самой грустной радостью, которая непременно сменяется глухой тоской.

– Я вам признаюсь, – сказал Стаев, когда Шайгина закончила, – что это самое сложное дело, с которым мне приходилось сталкиваться за двадцать лет работы следователем. Оно какое-то… неправильное. Ничего не сходится. Загадок больше, чем ответов. Мне мешают все на свете. Как будто сам дьявол сует палки в колеса. Кстати, вы не знаете, кто мог помогать Антону в реализации его… замысла? Может, какой-нибудь старый друг или наставник?

Ни один мускул не дрогнул на лице Анастасии Юльевны.

– Близких друзей у Антона не имелось. Он был одиночкой. Никого к себе не подпускал. Наставников – тем более. Их и не могло быть. А дьявола я бы не стала приплетать. Если вы думаете, что Антон занимался магией и оккультизмом, то не стоит впадать в такое банальное заблуждение. Это сказочки для взрослых.

– Гм… Ладно, – смутился Стаев. – Но я не исключаю, гм… так сказать, мистическую составляющую. Дело в том, что других способов объяснить случившееся у меня нет. Что вы скажете насчет книги? Мы нашли в лагере обложку какого-то старинного фолианта. Страницы Антон вырвал и сжег. Что это может быть за книга?

– В архиве моего мужа было много старинных книг, – с неохотой призналась Шайгина. – Их все забрали те трое. Вы же видели пустые стеллажи в большой комнате. Вероятно, работа по теории музыки какого-то композитора. Или ноты какой-нибудь пьесы.

– Про сурка? Бетховена, – вспомнил Стаев.

– При чем тут она? – удивилась Шайгина. – Это вещь из сборника «Восемь песен». Антон часто любил играть ее детям.

– Может ли она каким-то образом воздействовать на мозг?

Стаев запнулся. Анастасия Юльевна глядела на него так, как будто вот-вот была готова рассмеяться.

– Молодой человек, музыка – это просто музыка. Звуковые волны. Она может влиять на психологическое состояние человека, но не нужно ей приписывать больше того, на что она способна. Вы наивно полагаете, что некое музыкальное произведение может обладать какой-нибудь такой особой магической силой и творить чудеса. Это не так.

– Наверное, вы правы, – согласился Стаев. – Тогда почему Антон уничтожил книгу? Наверняка в ней содержалось что-то…

– Или не содержалось ничего, – тут же возразила Шайгина. – Может быть, он сделал это в припадке гнева или отчаяния. Если бы под руку подвернулась, например, лампа или любая другая книга, он уничтожил бы и их. Просто чтоб выпустить пар. Но вы идете не в том направлении. Вы как те люди, которые приходили раньше. Они считают, что Антон изобрел психотронное оружие…

– А вы не допускаете такой возможности?

Анастасия Юльевна рассмеялась.

– Антон был музыкантом, а не военным изобретателем. Если вы ищете ключ к разгадке, то его следует искать где угодно, но только не на страницах древних книг.

– А где же?

– В личности Антона прежде всего. Да, книги играли большую роль в жизни сына. Но при помощи одной музыки не добьешься чего-то сверхъестественного. Можно ввести детей в транс, подчинить их волю. А Антон совершил какое-то открытие, прорыв, как я вам уже говорила. Узнал что-то такое, о чем другие великие умы даже не подозревают. И это открытие лежит не в сфере музыки. Она послужила лишь инструментом для достижения цели.

Стаев вспомнил рисунки детей.

– Он готовил их. К лету, к лагерю. Не так ли?

– Наверное.

– А вы никогда не слышали словосочетания «большой поход»? Что это может означать?

Анастасия Юльевна бегло глянула на следователя, отвернула голову. Ее профиль вырисовывался ясно на фоне окна. Она приготовилась ответить, но в этот момент ее прервали.

– ДЗИНЬ!

Звук был таким громким, как будто громыхнул надтреснутый колокол. Стаев вскочил. Стекло в раме разбежалось паутиной трещин. Крупные осколки повисли на бумаге, мелкие звонким градом посыпались на подоконник и на пол. Что-то ударило во входную дверь, за которой тут же пророкотали усиленные гулкой пустотой подъезда трехэтажный мат и дьявольский хохот.

Шайгина с необыкновенной прытью выскользнула в коридор. Следователь наблюдал, как хозяйка проворно накинула сталеварский фартук, нацепила очки и, схватив огнетушитель, бросилась к двери. Из охваченного огнем проема в прихожую тотчас хлынул поток дыма и огня. Пламя гудело, стремилось к потолку, радостно пожирало новый дерматин. Шайгина рванулась вперед и направила шипящую белую струю из раструба на дверь. Огонь в считаные мгновения задохнулся, зашипел и умер.

Через минуту все было кончено. Дверь еще дымилась, дерматин свисал клочьями, испуская едкую вонь, а в коридоре переливалась клубами сизая пелена. Воняло бензином, гарью и жженой клеенкой. Только тут Стаев опомнился и бросился открывать балконную дверь, чтоб устроить сквозняк.

– Уже пятый раз, – вздохнула Анастасия Юльевна. – Опять обивку менять.

– А кто это?

– Да известно кто. Мстители. Отплачивают за детей.

– Хулиганы! – Стаев прищелкнул языком. – Может, заявление напишете? Я похлопочу.

– Не надо. Пусть отведут душу. – Анастасия Юльевна одним движением устранила беспорядок в прическе и улыбнулась. – У вас еще остались вопросы?

Стаев помялся.

– Анастасия Юльевна, Антон был приверженцем коммунистической идеологии?

– Ну что вы. – Шайгина улыбнулась со снисхождением. – Галстук он носил по старой памяти. По привычке. Ну, нравилось ему. А те артефакты ушедшей эпохи он забрал из школы, когда там ликвидировали пионерскую комнату. Пожалел ставшую никому не нужной атрибутику, как жалеют бездомного котенка.

– И только? – Стаев нахмурился.

– Не совсем. Социализм привлекал Антона. Не столько как концепция, которая предусматривает обобществление средств производства, а как наиболее действенная система развития общества и воспитания личности. Ведь Антон в первую очередь был педагогом, а уже потом все остальное. В СССР, как вы знаете, пытались взрастить человека новой формации. Такого человека, который одержим не зарабатыванием денег, не личным обогащением, не удовлетворением сиюминутных прихотей и физиологических потребностей, не индивидуалиста, а общественника. Такую личность, которая возводит новый мир в интересах всеобщего блага. Он считал, что если воспитать человека правильно, то можно создать идеальное общество. Этот эксперимент…

– О как! – не удержался Стаев. – Значит, это был эксперимент! Над детьми?

Анастасия Юльевна пристально смотрела на Стаева, ее глаза сверкали.

– Антон жил и работал исключительно для людей, – отчеканила она. – Если он и производил эксперименты, то только над собой. И он бы никогда не допустил, чтобы с его воспитанниками случилось что-то плохое. Он скорее бы сам погиб, чем дал им умереть. Поэтому все произошедшее там, в бору, было сделано ради детей, во имя их и для них. Я в этом совершенно убеждена. Антон стал жертвой собственного альтруизма. Не смог остановиться вовремя. А что случилось с детьми… Повторяю, я не знаю этого. Но вместо того, чтобы искать призрачного помощника Антона, я бы посоветовала больше внимания уделить десятому отряду. Разузнать, что это были за дети, чем жили. Это откроет вам глаза на многое.

Домой Стаев возвращался в двенадцатом часу. Помимо вырезок из газет со статьями об Антоне капитан увозил три коробки с разными вещами: книги, тетради, фотоальбомы, ноты. В общем, все то, что не успели унести Петров, Иванов и Сидоров. Прибыв домой, капитан перетащил коробки в большую комнату и уселся перед ними.

«Сколько барахла! И зачем это тебе? Ну, книги, дневники ты, допустим, прочитаешь. Фотографии посмотришь. Музычку послушаешь. А записи на немецком? Отдашь на перевод? И как быть с нотами? Попросишь кого-нибудь сыграть? Или будешь учиться нотной грамоте сам?»

Стаев даже скривился. Только сейчас он осознал, что замахнулся на что-то невероятно грандиозное. Более того, складывалось такое впечатление, что он занимается исследованием личности вожатого, будто зоолог, изучающий неизвестное животное.

Он поворошил вещи, разложил их по категориям – книги, диски, тетради – все отдельно. В последней коробке на самом дне обнаружил большой прямоугольный футляр. Капитан откинул крышку и вздрогнул, чуть не выпустив плоский ящичек из рук. Внутри на синем бархате с алой каймой лежала разобранная на три части флейта.

Стаев тотчас узнал ее. Ошибиться было невозможно: это была та самая флейта, которую нашли на чердаке кинотеатра в лагере «Белочка». Вот и фирменное клеймо на ней – «Haynes». Именно ее использовал Шайгин во время своего последнего мероприятия, на ней играл последний концерт на Орлиной горе в финале Большого похода. И ее, очевидно, искал Петров.

«Только как она оказалась у Шайгиной? И зачем она отдала инструмент мне?»

Серебристый металл сверкал, клапаны переливались, головка с амбушюром напоминала морду змеи. Содрогаясь от непонятного предчувствия, Стаев протянул руку и коснулся инструмента. Он по очереди провел рукой по блестящим деталям, помедлил и вытащил их. Осмотрев каждый элемент, он осторожно присоединил один к другому. С минуту он просто держал тяжелый инструмент в руках, рассматривая безупречное исполнение, потом приладил рот к отверстию и, сделав глубокий вдох, дунул. По комнате распространилось шипение, какое издает неисправный кран, выплевывая смесь из воды и воздуха. Стаев повторил эксперимент, стал дудеть усерднее, пробуя сложить губы иначе или поменять положение флейты. Наконец ему удалось извлечь из инструмента неровный свист.

– Получилось! – воскликнул он.

Он снова приспособил губы к отверстию, задул с удвоенным усердием, прислушиваясь к неблагозвучному свисту. Он дул, пока не услышал гневный окрик. Обернулся и в недоумении уставился на жену.

– Стаев! – из открытой двери крикнула она. – Ты сбрендил? Хочешь, чтобы нас кондратий хватил? Ребенка напугал, соседи скоро придут. Прекращай эту антимонию! Слышишь?

Дверь закрылась. Стаев усмехнулся, прислушиваясь к хныканью дочери за стенкой. Он разобрал флейту, сложил все части в футляр и задвинул его на антресоль. Он собрался было пойти на кухню и заварить чайку покрепче, как тут на глаза попалась пачка фотографий в коробке. Он достал их, принялся пересматривать. Тут в основном был Антон в окружении детей. Видимо, те классы, у которых он вел занятия. Тем более на обратной стороне стояла надпись либо «шк. № 123» или «шк. № 45». Так… а это что? Он чуть было не пропустил один снимок, на котором Антон стоял в окружении шести мальчиков. Один из них, такой серьезный, глядел на зрителя пронзительными карими глазами. Челка падала на лоб, и казалось, мальчик сейчас отбросит ее и скажет:

– Мы готовы!

Стаев перевернул фотографию. На обратной стороне была подпись: класс 6 «Д», гимназия № 45. Он положил снимок перед собой. Не отводя от него взгляда, он достал диктофон и нажал кнопку «ВСПР». В комнате зазвучал голос Анастасии Юльевны.

Зинаида Егоровна Сандакова, учительница математики (53 года):

«Антон был непростой мальчик. Очень способный, но весьма неусидчивый. Уже в шестом классе уровень его знаний соответствовал студенту последнего курса специализированного вуза. Он решал оба варианта контрольной, перемножал трехзначные числа и вычислял логарифмы в уме. Одно время я давала ему задачи и для первого курса университета, и для третьего, чтобы посмотреть, что из этого получится. Он решал почти все. Впрочем, ему это быстро наскучило. Я видела, что он не математик. Не ученый.

Он мог бы легко сдать экзамены экстерном, окончить среднюю школу в четырнадцать лет и поступить в университет без проблем. Просто в его жизни присутствовали и другие интересы: музыка, чтение, спорт, естественные науки. Я его понимала, поэтому не настаивала. У меня не было стремления во что бы то ни стало сделать из него профессора математики. Да и у него душа к наукам не лежала. Не его это стезя».

Людмила Платоновна Серафимова, учительница биологии (44 года):

«Шайгин был новым видом животного. Этакий бандерлог со способностями сверхчеловека. Но этот его талант или дар его не спасали. Ну и что, что отличник? Да, все предметы давались ему легко. Память, интеллект, к тому же музыкальный слух и творческие способности. Но разве одаренность принесла ему счастье? Нет. Сделала богатым? Нет. Помогла воплотить какие-то замыслы? Нет. Принесла пользу обществу? И снова нет. Нет, нет и нет! Тысячу раз нет.

Да, у меня на уроках он блистал. Цитировал учебник абзацами, ссылался на труды великих ученых, работал с дополнительными материалами, даже приводил результаты собственных “исследований”. Ну молодец сплошной, правда? Вот только ни мне, ни остальным это не было нужно. Он увлекался и перевыполнял задание. А это не вписывалось в рамки учебного плана.

Его же переводили на свободное обучение, предлагали сдать экзамены экстерном. Это, знаете, как говорят: слишком хорошо тоже плохо. Сто один процент. А в его случае все сто пятьдесят. Сверхспособности не принесли Шайгину пользы. Не нашел он сферы применения своим талантам. Да и в жизни они ему мешали. Ни друзей у него не было, ни подруг. А нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Я считаю, что это вполне закономерный конец, что он попал в желтый дом. Мне его ничуть не жалко, тем более что с детьми неизвестно что сделал. Наверняка что-то нехорошее».

Мы с Германом связали свои жизни уже в зрелом возрасте. Мне было под тридцать, ему перевалило за сорок. Оба музработники, беззаветно преданные идеалам высокого искусства, но только по-разному любившие свое дело и преследовавшие разные цели. Наш брак представлял собой этакий культурный мезальянс: преподавательница сольфеджио и дирижер оперного театра.

Таинственный, эксцентричный, странный – так называли Германа Штольца знакомые. Из него получился бы великий музыкант. Он мог бы ездить на гастроли, выступать в крупнейших театрах мира, дирижировать известными оркестрами или стать выдающимся исполнителем классических произведений. Но он сложил свою судьбу иначе.

Насколько я знаю, Герман Штольц появился на свет в Бельске в результате непреднамеренного и недолговременного союза. Его отец, Генрих Нойман, чистокровный немец из рода потомственных музыкантов, берущего начало в Нижней Саксонии, занимал до войны пост директора Московской консерватории, а в 1941 году был эвакуирован в Зауралье. Пока жена и сын пережидали войну в Энгельсе, именитый глава семейства преподавал в музыкальном училище Бельска. Здесь он встретил эвакуированную с Поволжья этническую немку и по совместительству виолончелистку Берту Штольц, с которой они прожили около года. Ребенок родился уже после отъезда Ноймана из эвакуации. Мальчика назвали Германом.

В три года Герман свободно говорил на языке предков, мог наигрывать простейшие мелодии на пианино, читал наизусть детские стишки и умел считать до ста. Еще через три года он пошел в среднеобразовательную школу, а перейдя в третий класс, поступил в музыкальную, выбрав в качестве инструмента флейту. К тому времени Нойман заново устраивался в Москве. Писал редко, но деньги присылал исправно, что частично оправдывало черствость уже немолодого мужчины.

Получив аттестат зрелости, Герман поступил в наше музыкальное училище. После окончания решил поступать в Московскую консерваторию. Так они встретились с отцом, и хоть их сношения продолжались недолго (Нойман умер через три года), они были весьма плодотворными. Престарелый мэтр довольно тепло относился к внебрачному сыну и завещал ему весь свой архив. Герман часто подчеркивал, что его приобретение стало одним из важнейших событий в его биографии, определившим дальнейшую судьбу.

После окончания консерватории Штольц задержался в столице еще на два года, после чего неожиданно вернулся в Бельск, несмотря на блестящие перспективы. На родине молодому музыканту сразу предоставили шикарные условия. Блестяще выдержав конкурс на место солиста театра оперы и балета им. Чайковского, Герман Штольц вскоре выбился в дирижеры, а через два года (в 1973 году) основал собственный оркестр «Октава».

Герман был неординарным мужчиной. Он совмещал в себе утонченную интеллигентность и невероятную животную грубость. И это привлекало к нему людей. Вокруг него вились и студентки музучилища – молодые, но настолько же некрасивые, насколько бесталанные, и зрелые дамы – любительницы классики, и какие-то выжившие из ума старушки интеллигентного вида.

На эту его особенность клюнула и я. Познакомились, конечно, в театре. Я одно время играла в оркестре. Он иногда меня провожал, а потом вдруг заговорил о женитьбе. Я удивилась. Мне и в голову не приходило, что он за мной ухаживает.

Поначалу мы встречались у него на квартире. Там всегда было не прибрано и так плохо пахло, что я как-то заявила: надо что-то менять. Герман интерпретировал мои слова по-своему. На следующий день пришел ко мне домой и достал из-за пазухи два завернутых в платочек кольца.

После регистрации моя легкомысленность исчезла. Раньше я просто не замечала того, что видели в Германе другие. Как и многие талантливые люди, Герман был одержим своим делом, отдавался ему целиком и полностью, но у него было странное отношение к музыке. Он рассматривал ее как некую прикладную дисциплину, инструмент и средство достижения каких-то своих целей. Вот только что это были за цели?

Регалии и почести его не интересовали, деньги тоже. Сочинять ему также не нравилось, хотя он умел и одно время писал вещи на заказ. Даже к собственному детищу, оркестру «Октава», который за пять лет стал известен на весь Союз, он относился с пренебрежением.

Первое время я не придавала чудачествам Германа особого значения, ведь между нами были световые годы в плане образования, так что я прощала ему любые заскоки, которые просто обязаны иметь все одаренные люди. Однако уже после первого года совместной жизни я начала беспокоиться. Все это очень напоминало болезнь.

Из лаборатории он выходил то задумчивый, то раздраженный, то в состоянии исступления – казалось, вот-вот начнет крушить все вокруг. Словно золотоискатель, который изо дня в день промывает тонны пустой породы, не видя ни крупицы ценного металла, Герман тоже что-то искал и все не находил. Ни разу не вышел он из комнаты довольным или удовлетворенным. Ни разу даже не улыбнулся и не вздохнул с облегчением.

Как-то раз он поехал с гастролями по стране. Это было осенью 1976 года. Вернулся в декабре каким-то чужим: в глазах нездоровый блеск, в движениях – возбуждение, речь сбивчивая, но в целом радостный, на подъеме. Несколько дней он пропадал в театре, а потом как-то сказал:

– В конце марта играем новую программу. Для детей.

Я не успела ничего спросить. Он вдруг набросился на меня и взял чуть ли не силой. Это было на него непохоже. Как будто другой человек. Я даже обиделась, попыталась намекнуть ему, но муж как будто не замечал, что творилось с ним и вокруг. Репетиции захватили его. Герман три месяца почти не бывал дома. Я как-то полюбопытствовала, что они будут играть. В программке анонсировались Бах, Гендель, Паганини, Шостакович, но мне показалось, что гвоздем программы было что-то другое.

Стояла ранняя весна. В день выступления Герман был возбужден и чем-то напуган. Как солдат перед боем. Все метался по комнате, что-то искал, не находил и от этого еще больше нервничал. Перед уходом муж строго-настрого наказал мне сидеть дома. И еще, это мне показалось страннее всего, он зачем-то прихватил с собой флейту. А для чего? Он же дирижировал оркестром. Это меня испугало неимоверно.

Я, конечно же, не вытерпела и поехала в театр. Устроилась в ложе и сжалась в кресле в ожидании неизбежного. Меня била дрожь, хотя еще ничего такого не происходило. Когда на сцену начали выходить музыканты, я затаила дыхание в ожидании чего-то невероятного. Последним появился Герман, и от его вида я буквально оледенела, как будто очутилась по горло в холодной воде. Я поначалу не сообразила, что не так, но потом поняла: он вышел с флейтой, а зачем она дирижеру? Он же не солист. И тем не менее он вынес инструмент, положил его на пюпитр, приготовил.

Наконец он повернулся, взмахнул руками, и оркестр заиграл. Это был Бах, «Пустячок». Ничего особенного, Бах как Бах. Сыграли. Начали другую вещь. Кажется, Брамс, «Венгерский танец». Потом вальс-шутка Шостаковича. Но, несмотря на легкость исполняемых произведений, холод охватывал меня все сильнее. Я понимала, что это все прелюдия к основному действу.

Когда это началось, я не могу сказать. Я вдруг обнаружила себя погруженной в какое-то невообразимое месиво звуков. Это была какофония, музыкальный бред, звуковой мусор. Как будто куча гниющих отбросов обрушилась на меня, потому что от этой музыки прямо-таки тошнило, выворачивало наизнанку. Ничего более ужасного я никогда не слышала.

Я глянула на сцену. Муж стоял на самом краю сцены и играл на флейте. Но как он играл! Таким я его еще никогда не видела. Пальцы так и летали по клапанам, звуки сыпались с пулеметной скоростью, а то вдруг становились долгими и тягучими. Его тело извивалось немыслимым образом, ноги дергались, как от ударов током, а сам он раскачивался из стороны в сторону как маятник, с воодушевлением исторгая невообразимую музыку. Оркестр же помогал солисту. Старались изо всех скрипачи и трубачи, пианист и барабанщик. Каждый как будто играл свое, но в то же время все партии каким-то образом соотносились друг с другом. Происходящее складывалось в невообразимую, нереальную картину, в театрализованное представление, призванное вывести зрителя из себя. Что интересно, публика – и взрослые, и дети – сидели невозмутимо. Их лица были спокойны и равнодушны. Они как будто спали с открытыми глазами и не реагировали на немыслимое действо на сцене.

Не знаю, сколько продолжалось это испытание. Я закрыла глаза лишь на мгновение, а когда открыла их, то все уже закончилось. Музыка прекратилась. Герман стоял на краю сцены прямой, как прут. В одной руке его была зажата флейта, которая тускло сверкала в свете ламп. Он что-то сказал в зал, повернулся и, покачиваясь, ушел за кулисы. Тотчас же и зрители принялись вставать и выходить. Только оркестранты сидели и смотрели друг на друга, словно соображая, что же такое случилось.

Я с трудом встала и вышла из ложи. Еще издали я услышала крики и шум. Когда я спустилась, то замерла на лестнице. В фойе творилось нечто невообразимое. Я поначалу не сообразила, что происходит. Казалось, ожил кошмар из сна или сюрреалистичные образы сошли с картин Дали и Мунка. Все дети, которые только были в театре, бились в припадке. Кто-то смеялся истерически, кто-то рыдал не своим голосом, кто-то катался по полу, кто-то лежал в обмороке, у кого-то были судороги. Это была какая-то психическая эпидемия. Родители не знали, что делать. Кто-то пытался успокоить, другие искали телефон, а некоторых охватил столбняк. Я не стала здесь задерживаться, а бросилась к мужу.

Герман сидел в кабинете и смотрел в стену. Рядом на столе стояла початая бутылка коньяка. На меня он не обратил внимания и на обращения к нему не реагировал. Он был очень заторможен, как будто находился под воздействием лекарств. А на лице то и дело появлялась какая-то чужая, словно наклеенная, бледная шутовская, но очень грустная улыбка.

Я сказала ему про кошмар в фойе, спросила несколько раз, что произошло, но он не отвечал. Ворвался директор, начал кричать на Германа, а потом выскочил вон. Я решила, что будет лучше уйти из театра как можно скорее. Я помогла мужу одеться. Когда мы выходили, нас провожал весь персонал театра. К моему облегчению, эмоциональная вакханалия в фойе прекратилась. Зрители расходились по домам, и даже «Скорая», как говорили, никому не понадобилась.

До дома мы добрались на такси. Там с Германом случилась истерика. Я еще никогда не видела его в таком состоянии. Он матерился как сапожник, иногда переходил на немецкий, метался из угла в угол, как дикий зверь в клетке. Он достал бутылку водки, припрятанную в чулане, и стал пить прямо из горла. Несколько раз подбегал к телефону, заказывал разговор с Ленинградом, но там никто не отвечал. Тогда он заявил, что уезжает, и стал собирать вещи. Затолкал в два чемодана ноты, книги, одежду, полностью оделся, но вдруг свалился прямо в коридоре, как сломанная кукла.

Отходил он долго. Лежал в постели и почти ничего не ел. Только пил воду. Потом начал вставать. Ходил из угла в угол и что-то бормотал. Я ни о чем не спрашивала. Мне было достаточного того ужаса, что я пережила на концерте, и того, что видела в фойе. Я долго думала о том, что случилось в тот вечер в театре. Герман сочинил какое-то музыкальное произведение и сыграл его? И оно как-то подействовало на него и на зрителей, а в первую очередь на детей. Что же конкретно произошло? Я никак не могла этого понять, даже предположить, и от этого становилось еще страшнее.

Мне так и не удалось придумать объяснение случившемуся. Да и не до того стало. Через неделю я выяснила, что беременна. Врач сказал, третий месяц. В первые моменты я даже не думала о том, чтобы сохранить ребенка. Передо мной, как наяву, встал день, когда муж вернулся с гастролей и набросился на меня. От воспоминаний меня передернуло. А потом заиграла музыка с последнего концерта Германа.

«Нет, – сказала я себе. – Только не это!»

Следующим утром, собираясь в больницу, я столкнулась в полутемном коридоре с Германом. И слова вырвались изо рта сами, без моего ведома. Муж выслушал, поправил воротник грязной рубашки, со скрипом почесал небритую щеку. Ничего не сказав, он прошел мимо меня в большую комнату, прикрыл двери. Я уже повернула ключ в замке, но тут из-за стены заговорило пианино. Герман играл прелюдию Баха до мажор из сборника для хорошо темперированного клавира. Сыграл одну вещь, начал другую, а я стояла в темном коридоре и впускала в себя эти идеально пригнанные друг к другу звуки, совершавшие внутри меня очень важную и нужную работу. С каждой музыкальной фразой мне казалось, что как будто бы некое лекарство вливается в меня, исцеляя и принося облегчение. Но я знала, что эта музыка предназначалась не мне.

Все оставшиеся семь месяцев Герман напоминал мне спортсмена перед стартом. Лицом он оставался спокоен, даже улыбался, но иногда то на руке, то на шее вдруг напрягался пучок мышц, как будто внутри организма взводилась некая пружина, готовая выпрямиться в любой момент.

Первый год прошел спокойно. Герман прилежно выполнял обязанности отца: кормил ребенка, когда я была занята, разговаривал с ним, читал книги, проявляя чудеса терпения. Он присматривался к сыну, оценивал его, как скульптор оценивает глыбу камня, прикидывая, что из нее может получиться. И конечно, он много играл. Каждый день он усаживал Антона на складной стул и наигрывал простые мелодии на пианино, а иногда брал в руки флейту.

Мы договорились не принуждать сына к музыке. Сколько известно примеров, когда родители заставляют ребенка заниматься и прививают ему ненависть к инструменту. Пусть будет как получится, сказал мне Герман, но тут он, конечно же, хитрил.

Музыкальность Антона проявилась в первые же годы жизни. Пианино он начал осваивать лет с трех. Его не требовалось учить: его пальцы сами находили дорогу к нужным клавишам. В три с половиной года он играл на память все, что слышал от отца, свободно импровизировал, и каждый день его репертуар пополнялся. Он невероятно быстро прогрессировал.

Музыкальной одаренностью дело не ограничивалось. Антон проявлял незаурядные способности почти во всем. В четыре года он знал таблицу умножения, мог решать задачи за третий класс, которые задавал ему Герман, легко оперировал трехзначными цифрами, складывая и вычитая их в уме. В пять лет он почти дословно пересказывал сказки, которые слушал на пластинках, целыми фрагментами декламировал «Конька-горбунка», «Сказку о царе Салтане» и другие стихотворения.

Впрочем, все было не так идеально с музыкой. Сына легко мог выдернуть из состояния музыкального транса любой шум – резкий гудок автомобиля, чей-то крик, щебетание какой-нибудь птахи за окном, жужжание мухи, и тогда он срывался с места, бросался к окну или метался по квартире в поисках источника. Он говорил, что все звуки равнозначны и составляют «музыку» мира. Герман старался не замечать таких чудачеств, считая, что все пройдет со временем.

Когда Антону исполнилось пять лет, Герман решил показать его нескольким преподавателям. Все сошлись во мнении, что мальчик действительно талантливый, но неусидчивый, с ним будет сложно заниматься. Герман настоял на своем, но получилось так, как и предсказывали корифеи: Антона никак не удавалось отучить от привычки отвлекаться. Герман был разочарован, а я вздохнула с облегчением. Я не хотела, чтобы из моего ребенка с малолетства делали дрессированную обезьяну.

Антон, конечно, продолжал играть в свое удовольствие. Теперь его никто не ограничивал, поэтому он мог отводить душу. А на следующий год пошел в общеобразовательную школу.

Первое время Антон приносил домой одни двойки. Записи в дневнике пестрели замечаниями учителей: «Занимается своими делами», «Невнимателен на уроке», «Разговаривает и балуется», «Ходит по классу», «Отвлекает других». Между тем Антон значительно обгонял других детей по всем предметам. Ведь он уже умел считать, читать и писать (правда, печатными буквами), поэтому на уроках ему было просто скучно.

Он искал развлечений и нашел выход – стал нарочно учиться плохо: выкрикивал с места не по теме, плоско острил, давал неправильные ответы назло учителям. «Отрываясь» таким образом в классе, Антон брал книги в школьной библиотеке, занимаясь по своему плану, и за год прошел программу восьмилетки.

Через год мы перевели его в специализированную школу (его приняли сразу в четвертый класс), но и там он всех обгонял: за урок делал оба варианта контрольной, мог решить любую задачу из сборника Рымкевича, химичку удивлял обширными знаниями о свойствах разных элементов, спорил с учителем истории и наизусть цитировал Пушкина и Гёте. Да, он много читал. В десять лет Антон вовсю осваивал русскую классику (Гоголь, Гончаров, Достоевский, Толстой, Тургенев) и увлекся изучением иностранных языков. Они ему давались с такой же легкостью, как и музыка. Он начал с немецкого и английского. Преподаватели давали ему кассеты, книги, учебники, и через полгода он проглатывал сказки Гофмана или рассказы О. Генри в оригинале.

Я договорилась с директором о свободном посещении, так что Антон приходил в школу, только чтобы написать контрольную или сдать экзамены за четверть. Другие родители восхищались Антоном, ставили его в пример своим детям, что меня жутко раздражало. Они не понимали, что значит быть матерью одаренного ребенка.

Меня беспокоило то, что сын был одинок. Друзей, настоящих, близких, у него не было. Ровесники сторонились Антона, а со старшими он не находил общего языка из-за возраста. Впрочем, Антон нисколько не страдал от своего одиночества и едва замечал его. Он всегда находил себе занятие, и ему никогда не было скучно с самим собой.

В пионеры его приняли в четвертом классе уже в новой школе. Поначалу Антон очень серьезно отнесся к этому событию. Накануне волновался и почти не спал, а у Вечного огня чуть не упал в обморок. Он активно участвовал в жизни дружины, но быстро разочаровался в пионерской организации. Сплошная показуха, говорил он, а реальных дел никаких. Впрочем, галстук он снял последним. Носил его почти каждый день.

Как-то к нему пристали трое старшеклассников. Антон ударил самого рослого так сильно, что обидчик попал в больницу. Приходили родители пострадавшего мальчика разбираться с «хулиганом». Сын извинился, три дня ходил задумчивый и наконец объявил, что хочет заняться боксом. Чтобы такого больше не повторялось, объяснил он. Он записался в секцию, куда ходил с перерывами в общей сложности, наверное, года три. А аттестат о среднем образовании он получил в двенадцать лет, сдав все экзамены за десятый класс на «отлично». Ну и, конечно, золотая медаль, как же без нее. Не получилось у меня удержать лошадей.

Возник вопрос: что делать дальше? Все учителя в один голос утверждали, что мальчик уже сейчас может без труда поступить в университет, убеждали ехать в Москву и подавать документы в МГУ. Впрочем, когда я спросила Антона о дальнейших планах, сын меня удивил: он заявил, что хотел бы поступить в музыкальную школу. Еще больше я поразилась, узнав о выбранной специальности. Он желал учиться именно на флейте.

Надо сказать, что в игре на фортепиано Антон достиг больших успехов. Он бы дал фору многим студентам музыкального училища. Нотную грамоту он освоил, но играть с листа не любил, зато мог на слух сыграть любое произведение, легко импровизировал, сочиняя на ходу великолепные вещи. Конечно, раньше он пробовал другие инструменты, которые ему подворачивались под руку, в том числе духовые – блок-флейту, пикколо, свирель, – они имелись в коллекции у Германа, но это все было на уровне поиграл – бросил.

Известный преподаватель из первой музыкальной школы при Бельском училище, прослушав Антона, пришел в неимоверный восторг. «Да ему в Гнесинку надо!» – повторял он. Корифей был так восхищен способностями сына, что тотчас согласился обучать его по индивидуальной программе и выдал инструмент из своей коллекции – не новую, но добротную немецкую флейту. И мне кажется, именно с этого момента началось становление Антона как музыканта. Если на фортепиано он играл хоть и легко, но без особого задора для забавы, то флейта помогла ему открыть в себе истинного художника. Никогда не забуду день, когда я вернулась с работы домой и услышала звуки, разносящиеся по квартире. Заглянула к сыну в комнату и остолбенела.

В первый момент я даже не узнала Антона. Он весь, что называется, преобразился. И дело было даже не в идеальном исполнении или красоте мелодии. Он как будто составлял единое целое с флейтой. Положение рук, ног и головы, губы, пальцы и инструмент в них – все это складывалось в единую идеальную композицию. Флейта стала тем необходимым элементом, важной деталью, отсутствовавшей все это время, которая дополнила его личность, сделала его совершенным человеком и полноценным музыкантом.

Я стояла, ловила волшебные звуки музыки, и в какой-то момент мне показалось, что Антона вдруг не стало. Он словно исчез, растворился в воздухе, и осталась только одна мелодия. Она лилась сплошным потоком, а я вбирала в себя каждую ноту и не заметила, как вернулся Герман. Он остановился в коридоре, большой, небритый, обросший, насупил лохматые брови, охватывая взглядом меня, сына с флейтой, пустой футляр на тумбочке.

Надо сказать, что жить с Германом год от года становилось все сложнее. Пока сын развивался, муж самым безобразным образом деградировал. Оставив попытки сделать из Антона профессионального музыканта, он потерял интерес к жизни и просто не знал, куда себя деть: перебивался случайными заработками, в основном репетиторством. С нами он почти не общался.

Дождавшись, когда сын закончит играть, Герман присел перед Антоном, рассматривая его так, как будто перед ним находилась некая машина, которую он собирался разобрать, чтобы посмотреть, что у нее внутри, и выяснить, как она работает. Он смотрел долго, но так ничего и не сказал, а ушел к себе в «лабораторию».

Антон осваивал флейту играючи. Преподаватель по специальности и концертмейстер в один голос говорили мне о необыкновенных способностях сына, прочили ему большое будущее. Сын как будто не слышал их. Он нашел себе новое развлечение – начал играть на улицах. Не из-за денег, конечно же. Как он объяснял, ему хотелось нести музыку людям, чтобы великие произведения смогли услышать все. На Фрунзенке он собирал целые толпы. Потом на такие выступления наложили запрет, и Антон перебазировался на Рыночную площадь. Это обстоятельство позднее сыграло свою роль.

Через год после поступления сына в музыкалку случилось невероятное событие. Герман как-то принес черный футляр и положил его на тумбочку в комнате сына. Мы оба поняли, что там находится. И все же содержимое превзошло все наши ожидания. Это была новая флейта фирмы Haynes.

Не знаю, поймете ли вы меня… Это все равно что подарить автолюбителю «Феррари» или «Порше» последней модели. Тем более в СССР, где подобных вещей в принципе нельзя было купить даже при наличии необходимых средств. Такая флейта и сейчас стоит баснословных денег. Оказалось, Герман обменял оставшуюся ему от матери квартиру на дом, который затем продал, а все деньги потратил на инструмент.

Антон сначала не хотел принимать подарок. Он ведь думал, что отцу до него нет дела. Он вошел в «лабораторию» и положил футляр с инструментом на столик перед отцом. Тот глянул на сына и попросил его сесть.

Я наблюдала за ними через щель в приоткрытой двери. Герман уселся напротив Антона, положил свои тяжелые руки на стол и заговорил по-немецки. Антон, давно читавший «Фауста» и другие классические литературные произведения в оригинале, отлично знал язык своих предков. Я же не понимала по-немецки и не смогла даже приблизительно уловить суть разговора.

Казалось, речь шла о чем-то обыденном, тривиальном. А между тем это был последний разговор отца и сына. И чрезвычайно важный. Они беседовали около часа. Вернее, говорил только Герман, а Антон молчал. Но в ходе разговора был один интересный момент. Проговорив с час, Герман достал из шкафа свою флейту и заиграл. Он давно не брал инструмент в руки, поэтому я удивилась и даже испугалась. Мне показалось, что он сейчас сыграет то, что исполнял на своем последнем концерте. Но это была совершенно другая музыка. Она тоже была неприятной, полной диссонансов и пронзительных нот, и она продрала меня до мурашек, однако на Антона она не произвела никакого впечатления. Он сидел совершенно безучастный. А Герман поиграл минуты две, потом прервался на середине фразы и посмотрел на сына. Антон посидел еще с минуту, вдруг резко встал, взял футляр с новой флейтой и вышел. Больше они с отцом не общались.

Новый инструмент в несколько раз ускорил развитие Антона. В музыкальной школе надо было учиться семь лет, а Антон прошел программу за три года. Преподаватель по специальности уже ничего не говорил, а только смотрел на своего лучшего ученика как на некое божество. Сын постоянно играл на городских смотрах, несколько раз выступал в филармонии, а зимой 1989 года они с преподавателем съездили в Москву на Всероссийский конкурс исполнителей на духовых инструментах, где Антон стал лауреатом первой премии. Осенью следующего года на Всесоюзном конкурсе в Ленинграде он получил приз как самый юный участник – ведь ему не было и четырнадцати!

Я с восхищением, но и с ужасом наблюдала за происходящим. С одной стороны, меня не могли не радовать успехи сына. С другой, меня пугал темп, который он взял. Занимаясь музыкой, он не бросал науку: то и дело я видела его за учебником химии, физики, биологии или математики. Он учился, учился и учился, а глаза его сверкали. Он получал неимоверное наслаждение.

В феврале 1990 года произошло печальное событие, которое можно было предвидеть. Герман простудился и попал в больницу после одной из попоек. Там у него развилась двусторонняя пневмония, а через пять дней мой муж умер. Кажется, незадолго до смерти, как будто предчувствуя свою близкую кончину, он оставил для сына письмо. Не знаю, прочитал Антон послание отца или нет. Во всяком случае, он ничего мне об этом не говорил. Интересно, где оно сейчас. Сохранилось ли?

В общем, той весной Антону исполнилось четырнадцать, а всего через несколько месяцев, в августе, произошло – как я считаю – второе по важности событие в жизни моего сына. Я имею в виду инцидент на Рыночной площади. Но до него мы еще доберемся…

Со смертью отца в жизни Антона произошли тектонические сдвиги. Внутри него шли какие-то процессы, которые причиняли ему почти физическую боль. Теперь я понимаю, что он превращался в другого человека. По сути дела, он рождался заново – становился флейтистом.

Долгое время мы оба не заходили в большую комнату, служившую кабинетом Герману. Только через полгода – дело было осенью, как раз после событий на Рыночной площади, – Антон открыл дверь, сел в отцовское кресло, огляделся. С тех пор он стал заглядывать в «лабораторию»: играл на рояле, слушал пластинки из фонотеки (в основном записи старинной музыки XIII–XIV веков), начал копаться в книгах и архивных записях Германа.

Жизнь Антона была четко организована. Он придерживался определенной программы, в которой не было ни праздников, ни каникул, ни выходных. Ежедневно он вставал до семи утра, отправлялся на пробежку или делал гимнастику, завтракал и приступал к учебе. Первую половину дня он посвящал физике с математикой или чтению на иностранных языках, а после обеда бежал в музыкальную школу. В августе же те самые тектонические процессы вылились в нечто такое, о чем никто не мог и помыслить.

Да, он прославился на весь город, а потом и на всю страну, когда заметку об инциденте опубликовали в центральных газетах. Популярность у Антона была бешеная. Вы даже не представляете: его узнавали на улицах, взрослые мужчины жали руку, соседи здоровались первыми, а он был всего лишь мальчишкой. Впрочем, именно после этого концерта он стал взрослым.

Как ни странно, флейта вдруг отступила на второй план. Антон даже на время перестал ходить в музыкалку к чрезвычайному неудовольствию педагога. Тот готовил Антона к международному конкурсу флейтистов в Австрии, предвкушая фурор юного русского дарования на родине Моцарта. Они туда действительно съездили на следующий год. Антон получил специальный приз за яркое исполнение, но первое место взял какой-то швед. Теперь он известный исполнитель.

Музыкальную школу, как я уже говорила, Антон закончил, пройдя весь курс за три года, но заявил преподавателю, что в Москву не поедет. У него-де появились другие интересы. Не знаю, как на это отреагировал именитый педагог. Во всяком случае, мне никто не звонил. К тому же в стране назревали такие процессы, от которых никто не мог остаться в стороне. Дул тот самый ветер перемен, разрывавший на части наше государство.

Между тем жизнь в условиях новоявленного капитализма становилась все непонятнее. Никто не знал, что будет дальше. На скромную зарплату учительницы прожить теперь было невозможно, поэтому я ушла из музыкальной школы и устроилась на завод «Прибор», но так стало еще хуже: предприятие проходило процедуру банкротства, поэтому перестали платить всем. Мы жили на мамину пенсию, да и Антон приносил в дом трудовую копейку: начал преподавать, давал частные уроки и неплохо зарабатывал. Общегородская слава приносила хорошие плоды.

В училище Антон поступил легко. Он прошел весь курс за три года, получил диплом, и тут я снова замерла. Что теперь? Логично было бы поступить в консерваторию или попробовать получить грант на обучение за рубежом. Тем более теперь границы были открыты, можно было попытаться найти импресарио и ездить с концертами по миру. Уровень игры у Антона был достаточно высоким. Но сын вдруг объявил, что передумал делать карьеру музыканта.

Я видела, что это была неправда! Он уже стал флейтистом. Обратной дороги не было. Но я ничего не сказала. И Антон той же весной подал документы на матфак в политехнический университет и блестяще сдал вступительные экзамены. Начался самый благоприятный и плодотворный период в его жизни…

В политехе дарования Антона проявились в полной мере. Его познания в физике и математике были такими глубокими, что уже на первом курсе через два месяца после поступления он сам читал лекции по электродинамике, оптике и другим дисциплинам, на которые приходили даже преподаватели из других институтов. Многие прочили ему карьеру в науке, настоятельно рекомендовали ехать в Москву или «за бугор».

Музыку он, конечно, не бросил. Учась, одновременно играл сразу в двух оркестрах и много преподавал. В частности, он разработал свою программу обучения сольфеджио, от которой пришли в восторг многие педагоги. Антона даже попросили провести специальный курс для профессиональных музыкантов.

Непонятно, как он находил время, ведь весь день у него был расписан от и до, но Антон занялся творчеством. Он и раньше сочинял, но настоящая страсть к созданию произведений проснулась в нем именно в университете. Он стал записывать музыку, которая «звучала в голове». Тогда же у него появилась и подружка, та самая Альбина.

Антону было семнадцать. Альбина заканчивала университет, но кто был главным в паре – тут вопросов не возникало. Отношения захватили Антона целиком. Они буквально не расставались: ездили вместе в пионерские лагеря работать вожатыми, даже жили одно время в саду ее родителей. Я было обрадовалась: у сына налаживается нормальная жизнь. Но это был самообман.

Очень скоро я поняла, что между ними установились довольно необычные отношения. Альбина испытывала к Антону какое-то необъяснимое благоговение. Она относилась к нему так, как адепты некой секты относятся к своему гуру. Была предана ему, как собака, прибегала по первому зову, если Антон просил, и, как я полагаю, была готова ради него абсолютно на все. Сыну не нравилось такое отношение, но Альбина по-другому не могла. Для нее Антон был больше, чем просто возлюбленный. И дело даже не в его известности. Альбина не принадлежала к числу тех дурочек, которые западают на знаменитостей. Ее отношение было сродни служению ради достижения некой великой цели.

Как можно было ожидать, Антон не стал просиживать в вузе все положенные пять лет. Он окончил его на следующий год. Сдал все предметы экстерном на «отлично», написал такую дипломную работу, что она больше походила на диссертацию, поэтому члены экзаменационной комиссии сидели, покачивая головами, – им нечего было сказать. Ведь суть исследования Антона понял разве что его научный руководитель, да и то потому, что ему в течение полутора лет объясняли, о чем идет речь.

В тот же год Антон поступил в аспирантуру политеха, наотрез отказавшись ехать в Москву (уж в который раз). За год он написал не менее грандиозную диссертацию, блестяще защитил ее и тут как будто споткнулся… Ему было почти двадцать. Пора было определяться, чем заниматься в жизни. Нельзя же постоянно метаться из стороны в сторону. В музыке он состоялся, получил прекрасное образование и ученую степень, имел великолепные рекомендации от педагогов. Я думала, куда занесет его на этот раз… А он решил взять тайм-аут – передышку от учебы и работы. От всего.

В тот год его обуяла всеядность. Если раньше он интересовался одной классикой, то теперь начал слушать все подряд – джаз, блюз, рок, тяжелый металл, даже эстраду и попсу. В комнате начали появляться плакаты разных исполнителей, которые периодически менялись, одни кумиры вытесняли других. Вскоре на деньги, заработанные частными уроками, он приобрел электрогитару, несколько «примочек» и большую колонку с усилителем. Начался роковый период. Он поиграл в разных рок-группах, организовал свою и довольно успешную. Впрочем, для него и это была игра. Исследование себя и окружающего мира.

Одно время сын сочинял мелодии на заказ. Антон как-то «ради прикола» написал песенку для местной кондитерской компании. Кажется, «Тариан». Слышали, наверное? Так это его работа. Ему неплохо заплатили. Потом компания раскрутилась на выпуске кукурузных шариков. Антону начали предлагать другие заказы, но он, что называется, завязал. Ему даже было одно время стыдно за содеянное. Он открещивался от «Кукурузки» и злился, когда ему напоминали о той мелодии.

В общем, Антон искал себя года два. А потом взял и устроился учителем физики и математики в школу. Сначала вел занятия в одном учреждении, а через год взял полставки в другом. Параллельно занимался репетиторством (те же физика и математика) на почти безвозмездной основе. Во всяком случае, он мог брать гораздо больше. На лето обычно уезжал в лагерь на две, а иногда три смены. И тогда он, кажется, успокоился. Что называется, нашел свою стезю.

Так продолжалось три года, и, как ни странно, они стали самыми тяжелыми для меня. Я потеряла покой. Перестала спать, все прислушивалась к звукам в квартире и онемевшей рукой поднимала телефонную трубку, ожидая услышать в ней страшное. Хотя, на первый взгляд, ничего особенного не происходило. Антон жил размеренной жизнью, но мне было очевидно, что он что-то задумал. За отказом от карьеры музыканта и ученого стояло что-то очень весомое. Не просто так он устроился на низкооплачиваемую работу. Не просто так ездил по лагерям. И часто, заглядывая в «лабораторию», я видела его сидящим на табуретке за столом, как это было в тот день, когда Герман подарил ему флейту. Как будто в такие моменты он продолжал разговор с отцом.

Антон подолгу – часами и сутками – пропадал в «лаборатории». Только Герман выходил оттуда со сжатыми кулаками и поникшей головой, а Антон появлялся радостный и с блеском в глазах. Я все отчетливее чувствовала, что должно что-то произойти, но теперь меня это почти не тревожило. Я уже свыклась с мыслью, что моему сыну была уготована особая судьба, и просто ждала развязки.

– А после этого последнего концерта Штольца в городе пропадали дети? – осторожно спросил Стаев.

Даже в записи было слышно, как Анастасия Юльевна будто задохнулась.

– Нет-нет. Ничего такого не было. Во всяком случае, я никогда не слышала об этом. А почему вы спрашиваете?

– Смотрите, – заговорил Стаев. – Налицо аналогии. Ваш муж работал с какими-то древними книгами, написал какую-то… особенную симфонию или что там было, исполнил ее на концерте. После с детьми, как вы говорите, произошло что-то странное, а с исполнителем случился нервный срыв. Нечто подобное случилось и с Антоном. Ведь так? И я предполагаю, что у отца дело не выгорело, а у сына все получилось. Только что именно?

Анастасия Юльевна хмыкнула.

– Знаете, я бы не стала сравнивать эти два события: концерт Штольца и увод детей Антоном. Конечно, аналогии просматриваются. Оба проводили какие-то изыскания. Только Герман шел наощупь впотьмах. Он понятия не имел, что делает. К тому же им двигало тщеславие. Он просто хотел добиться чего-то, сделать открытие, увековечить свое имя. А Антон… Он, как мне кажется, прекрасно представлял, что хочет и куда идет. Кроме того, как я уже сказала, он всегда трудился для людей. И что бы ни случилось в ту ночь в лагере, я уверена, что это было сделано на благо детей.

– Может быть. Но где же тогда искать пропавших?

– Вам ни за что не найти их, – твердо вымолвила Анастасия Юльевна. – Для того чтобы понять, что именно сделал Антон, нужно быть хотя бы вполовину таким же умным. Понять гения может только гений.

«Она гордится им, – подумал Стаев со смесью ужаса, отвращения и восхищения. – Им и тем, что он сделал».

Запись закончилась.

Учителя в музучилище:

Семен Семенович Северцев, преподаватель по специальности (71 год):

«О, Антон Шайгин – это величина! Даже если сравнивать его с другими очень одаренными музыкантами, которых я перевидал за свою жизнь предостаточно, никто из них не мог сравниться с Антоном.

А все дело в уникальном сочетании качеств. Антон не только одарен в музыкальном плане, не только сильная личность, но и хороший человек – добрый, чуткий, отзывчивый. А это очень существенно. Я бы даже поставил личностные качества выше виртуозного владения инструментом. Антон к тому же подкован во многих других областях. Все это неимоверно возвышало его над остальными.

Думаю, тот уровень, которого достиг Антон, еще только предстоит достичь другим музыкантам. Можно сказать, он обогнал свое время на века. Как я уже сказал, дело не в техничности, знании музыкальной теории, умении исполнять сложные произведения. Такие мастера теперь встречаются на каждом шагу, повсеместно. Выработана специальная методика взращивания профессиональных музыкантов. Это бизнес, конвейер. За определенную плату из любого сделают дрессированную мартышку, способную неплохо исполнять ряд вещей. А вот Антон… он знал о музыке что-то такое, чего о ней не знали другие. И не говорил никому. (Смех)

А насчет детей тут я могу сказать одно: Антон не виноват никоим образом. Я могу поклясться на чем угодно, заявить об этом в каких угодно инстанциях и подписать любые документы. Он не был психом или одержимым. Мой лучший ученик никогда бы не пошел на злодейство. Ни в коем случае! Никогда…»

Валентина Петровна Малина, преподавательница сольфеджио (54 года):

«Я этого Шайгина терпеть не могла. Он, конечно, как многие говорят, гений, но эти его заскоки ни в какие ворота не лезли! Музыка это, прежде всего, самодисциплина, самовоспитание и уже потом все остальное. У Шайгина дисциплины не было. Была безалаберность, расхлестанность, разнузданность. А с великими произведениями классики он такое вытворял, что у меня волосы на голове вставали. Он говорил, что это его интерпретация, его видение, его стиль. Но это же Чайковский, Шуберт, Бетховен! Он никак не мог понять одной простой вещи: ты сначала дорасти до определенного уровня, научись играть как надо, а потом уже будешь интерпретировать.

Он совершенно не ценил свой талант и использовал его не по назначению. Какие-то эксперименты, рок-группы, бездарные сочинения. Это как раз тот случай, когда идеальный слух, великолепная память и сверходаренность мешают. А ведь каким музыкантом мог бы стать, если бы хоть немножко научился держать себя в руках! Прислушиваться к другим. И, как видите, я оказалась права. Добром это не закончилось. Жалко, конечно, парня. Кто знает, что там в лесу случилось. Но ведь он сам виноват, правда?»

Психиатрическая клиника, куда поместили вожатого Антона Шайгина, располагалась в северо-западном районе Бельска. Сойдя на остановке «Техникум», Стаев по узкой тропинке, бежавшей вдоль забора из серых бетонных плит с оторочкой из ржавой «колючки», добрался до входа. Он миновал турникет на посту охраны и по асфальтовой дорожке направился в глубь больничного комплекса, состоящего из приземистых желтых, будто сделанных из песка, строений.

Чтоб найти нужный корпус, пришлось поплутать с полчаса. Он остановился, чтобы счистить о бордюр налипшую на подошвы грязь, и так увлекся, что добрых полминуты не замечал фигуру, притаившуюся за кустами карагача.

– Привет, капитан, – прошелестел хриплый голос.

Стаев вздрогнул. За ветвями неясно виднелась фигура человека в синем спортивном костюме и белых кроссовках, лицо с грубыми чертами. Сквозь листву мелькнул злой прищуренный глаз, щека с уродливым рубцом.

– Ты к нему?

– Ага, – кивнул Стаев.

– Только не убивай его. Я сам.

– Ладно, – согласился следователь.

Он прошел ко входу и на крыльце обернулся. «Убить вожатого!» – рычал звериный голос, руки-клешни поднимались над головой. Стаев усмехнулся и зашел в корпус. Тут он показал корочки и спросил заведующего. Тот появился через пять минут, почесывая черную бороду с проседью. Он насторожился, когда Стаев изложил цель своего визита.

– Вообще-то посетители к Антону не допускаются, – сказал заведующий. – Более того, обо всех людях, интересующихся вожатым, я должен сообщать в органы. Но позвольте спросить: зачем он вам?

– Я следователь, который вел дело о пропавших детях. Хотел бы поговорить с ним.

– Поговорить, боюсь, не получится, – ответил врач. – Разве что посмотреть. Знаете, я проведу вас к нему. Пусть это и не по правилам.

Они поднялись на второй этаж, затем прошли по длинному коридору мимо палат без дверей, где сидели, стояли, ходили молчаливые люди в полосатых пижамах. Кто-то читал газету, двое старичков играли в шахматы, подолгу думая над каждым ходом.

Они добрались до каморки в самом конце. Заведующий открыл дверь ключом, пропустил Стаева вперед. Капитан остановился у стены. Антон Германович Шайгин, вожатый десятого отряда ДОЛ «Белочка», не старик, каким его видел Стаев в последний раз в изоляторе лагеря, но и не двадцатишестилетний парень, лежал на койке в позе покойника. Шайгина постригли очень коротко, и короткий ежик волос обнажал все неровности черепа, обтянутого тонкой бледной кожей. Бородка с усами, отросшая за месяц, а также сложенные на груди руки и полная неподвижность – все это придавало вожатому невероятное сходство с Лениным в мавзолее.

«Чего-то не хватает, – задумался Стаев и тут же сообразил. – Пионерского галстука!»

– Он так и лежит? В коме?

– Не совсем. Он иногда приходит в сознание, открывает глаза, но ни на что не реагирует.

– А какой диагноз?

Заведующий пожал плечами.

– Вам что-нибудь скажут медицинские термины? Извольте: посттравматический стрессовый синдром, кататонический синдром, шизофрения. Довольно?

– Посттравматический стрессовый… – повторил Стаев. – Это как у «афганцев»?

– Вроде того.

– Что он такого мог пережить, что превратило его в… живой труп?

– Это уже не вопрос медицины.

Стаев подошел к кровати.

– Антон! – прошептал он, склоняясь над вожатым. – Ты меня слышишь? Где дети?

Шайгин не шевелился.

– Антон! Скажи мне. Тебе станет легче.

– Не станет! – гаркнул голос.

Вопль был таким громким, что Стаев отпрянул.

– Вы это слышали?!

– Что? – заведующий поправил очки.

Стаев изучал лицо врача несколько секунд, потом перевел взгляд на вожатого. Тот лежал в кровати такой же спокойный и недвижимый. Капитан прицокнул языком. Он несколько раз переводил взгляд с заведующего на вожатого, недоверчиво прищуривался, но больше ничего не сказал.

– Вы удовлетворили любопытство? – спросил заведующий через минуту. – Тогда пойдемте.

Они отправились обратно. У двери при выходе из отделения капитан попрощался с заведующим и спустился вниз. В тамбуре Стаев столкнулся с низкорослой парой и чуть не прошел мимо, но женщина в платке окликнула его. Мужчина с жидкой бороденкой улыбнулся.

– Здравствуйте! Соломатовы мы, – выдохнула женщина. – Иван да Марья, помните нас? Сын у нас в десятом отряде.

– А вы тут зачем?

– Вот, гостинцев вожатому принесли, – сообщила Соломатова, показывая пакет с фруктами.

– Зачем? – Стаев даже отступил на шаг.

Соломатовы синхронно улыбнулись еще шире.

– Антон ведь тоже пострадал, – покачала головой женщина.

– А ничего, что он сына у вас отнял? – Стаев сжал челюсти. – Ничего, что по его вине почти тридцать детей сгорели… то есть я хотел сказать…

Он запнулся, не зная, как закончить фразу.

– Никто не знает, как так получилось, – возразил Соломатов, опуская голову. – Не нужно его обвинять. Простите его. Мы же простили…

Стаев махнул рукой.

– Ну вас! С такой моралью ум за разум зайдет…

– До свидания! – полетело ему в спину. – Бог вас любит!

«Странные люди, – думал Стаев, идя по дорожке. – А может, так и надо? Полюбить врага своего? Простить всех на свете и смириться?»

Стаев остановился. В конце дорожки бился в захвате двух амбалов в форме ППС лидер рабочих «жженый». Патрульные пытались скрутить его и засунуть в стоящий рядом милицейский «уазик». Тот извивался, дергался, размахивая крабьими руками и иногда попадая пятерней по лицу то одному, то другому. На тротуаре поодаль валялся большой раскладной нож.

– Я все равно убью его! – орал «жженый». – Ему не жить! Он подонок! И вы заодно с ним!

Стаев подошел поближе. Лидер рабочих перестал дергаться, а ребята в форме от неожиданности прекратили крутить ему руки. Вся троица замерла в странной композиции.

– Че смотришь? – выплюнул «жженый», сверкая глазами, темными от ненависти.

– Бог вас любит, – вдруг сказал Стаев. – Простите вожатого.

Лидер рабочих почти полминуты смотрел на следователя с раскрытым ртом. Затем он вдруг обмяк, уронил голову и всхлипнул. Когда патрульные защелкнули на запястьях «жженого» наручники и затолкали его в машину, тот уже ревел навзрыд. В последний момент, когда «уазик» скрипнул металлическими внутренностями, готовясь тронуться, лидер рабочих приник к стеклу мокрым лицом.

– Убей его, Стаев! – крикнул он с мольбой в голосе. – Ты же можешь! Убей, сделай доброе дело. Знаешь, каково это – дочь потерять? Знаешь?

Машина тронулась. Капитан проводил «уазик» взглядом, посмотрел на часы и пошел через лес к остановке. Сам того не замечая, он насвистывал мелодию про сурка.

«Вчера состоялись похороны погибших при пожаре в больнице номер два ПГТ Трудовое. Траурная церемония прошла в ДК завода “Прибор”, куда пришли сотни бельцев, чтобы проститься с жертвами одной из самых ужасных трагедий в истории нашего города. Среди погибших – координатор поисков майор Виктор Ктырь, один из лидеров поисковых групп Петр Маврин, а также одиннадцать маленьких пациентов. Погребение состоялось на специальном участке Трифоновского кладбища. Присутствовали мэр Бельска, губернатор области и другие официальные лица. Как сообщили в пресс-службе городской администрации, на следующий год на месте трагедии будет возведен мемориал в память о жертвах пожара, а на кладбище появится памятник.

Тем временем продолжается следствие по делу о поджоге и погроме в больнице. Уже выявлены зачинщики преступления. Многие начали давать признательные показания. Их имена в интересах следствия не разглашаются. Прокурор города пообещал виновным самые длительные сроки заключения.

Кроме того, завершилась идентификация всех детей, подобранных двадцать седьмого июля у Орлиной горы. Воспитанников пропавшего десятого отряда среди них нет. Напомним, что более полутора сотен школьников возрастом от двенадцати до четырнадцати лет пришли в Комовский бор на следующий день после исчезновения десятого отряда из ДОЛ “Белочка”. Часть из них была доставлена в больницы Бельска. Примечательно, что у всех детей наблюдается частичная ретроградная амнезия. Они не могут объяснить, для чего приехали на Орлиную гору и что там делали, но в целом их состояние удовлетворительное. Всему виной, считает главврач городской больницы Бельска, раздутая в СМИ истерия по поводу инцидента в Комово.

Между тем поиски десятого отряда продолжаются. С момента пропажи двадцати восьми воспитанников из лагеря “Белочка” прошло уже больше месяца. По свидетельству официального представителя поискового штаба, Комовский бор осмотрен полностью. Детей в лесу не обнаружено, в связи с чем круг поисков будет расширяться. Родители и жители города недоумевают: до сих пор не было представлено никакой официальной версии. Известно только, что отряд отвел в бор вожатый Антон Шайгин, но куда они делись потом – неизвестно. Дело взято под контроль генеральной прокуратурой. Из Москвы прибыли опытные следователи, которые обещают в скором времени распутать загадку Комовского бора…»

На экране показалась мрачная фигура Раскабойникова в окружении людей в форме. Не успел Стаев как следует рассмотреть начальника ГУВД Бельска, как рядом мелькнуло другое знакомое лицо. Оно тотчас пропало, но увиденного было достаточно. Капитан быстро собрался, захватил с собой фотографию неизвестного мальчика из 6 «Д» гимназии № 45 и уже хотел выключить телевизор, как на экране возникли красные буквы «Срочные новости».

«Вчера в Комовском бору недалеко от Орлиной горы были обнаружены обнаженные трупы двух молодых людей. Возраст погибших примерно семнадцать-восемнадцать лет. Следы насилия отсутствуют. Поскольку заявлений о пропаже людей с такими приметами в органы милиции в ближайшее время не поступало, УВД Бельска просит всех граждан, которые могут опознать данных подростков, обратиться в ближайшее отделение милиции или позвонить по телефону, который вы видите на экранах. Эксперты утверждают, что на пальцах погибших отсутствуют папиллярные линии, поэтому их идентификация будет затруднена…»

На экране появились фото двух молодых людей. Стаев застыл, вперившись в изображение. Эти безволосые гладкие головы, эти странные большие глаза, похожие на два куска голубого стекла, – все это было так странно, что холод бежал по телу.

«Отсутствие папиллярных линий? – подумал он. – Что за бред! Как такое может быть? Вот как умеют работать наши доблестные эксперты. Но что если… их тела тоже не разлагаются?»

Стаев выключил телевизор и вышел из квартиры. Изображения лиц двух лысых молодых людей со странными глазами, у которых нет папиллярных линий на пальцах, словно висело у него перед глазами еще долгое время.

– Да и черт с ними! – сказал он себе. – Пусть сами разбираются.

Прежде всего следователь отправился в редакцию газеты «Вечерний Бельск». Он поднялся на третий этаж, прошелся по коридорам совершенно пустого здания. Двери всех помещений были распахнуты, везде царил погром. На полу валялись бумаги и газеты, перевернутые и поломанные столы, разбитые мониторы. Груды мусора загромождали проходы. По коридорам ветер разносил клочки газет и вырванные книжные страницы.

«Кончилась газетка», – подумал Стаев.

Спускаясь вниз, на лестнице он наткнулся на молодого человека с усиками. Они изучали друг друга несколько секунд. У парня светился фиолетовый фонарь под глазом, а подбородок украшал свежий кровоподтек.

– Здрасьте, – процедил молодой человек.

– Так ты журналист? – воскликнул Стаев. – Ты информацию сливал?

– Ну и сливал! – с вызовом ответил молодой человек и почесал в затылке. – А что такого? У каждого своя работа! Но я чистую правду писал! Последний выпуск читали? Ну вот… После этого в редакции банда каких-то молодчиков погром устроила. Кому-то не понравилось мое расследование. А еще гла-а-аасность! Свобода сло-о-ова!

Молодой человек выпятил нижнюю губу.

– Ладно-ладно. Выкладывай, что еще разнюхал!

Молодой журналист подумал, наклонился к Стаеву и провел пальцем по жидким усикам.

– Теперь-то уже все равно. Вы в курсе, что все дети, которые пришли на Орлиную гору двадцать седьмого июля, учились в двух школах, где преподавал Шайгин?

– Информация интересная. Что еще?

– Найден поджигатель Комовского бора. Помните такого родителя, усатого, без двух пальцев? Так это он. И еще…

– Одну минуточку!

Какой-то человек в черном костюме и белой рубашке без галстука скатился сверху по лестнице. Через секунду он стоял между Стаевым и журналистом. Капитан заметил еще одного на площадке внизу.

«Иванов и Сидоров!» – сообразил Стаев.

– Ты Берендеев? – обратился незваный гость к журналисту. – Пошли со мной.

– Постойте! – попытался вклиниться следователь.

– А вас, господин Стаев, я бы попросил не вмешиваться, – сказал неизвестный. – Свою работу вы уже выполнили.

В его словах сквозила ирония, но капитан ничего не сказал. Он вышел следом и видел, как «Иванов» и «Сидоров» затолкали журналиста в старую зеленую «шестерку», которая тотчас отъехала. Проводив ее взглядом, капитан снова отправился в «старый город», где располагался завод «Прибор» и проживал Шайгин. На этот раз он совершил рейд по школам.

В гимназии № 45 его встретили настороженно. Завуч, полная дама с круглым лицом, едва кинув взгляд на прихваченное Стаевым фото, тотчас всплеснула руками.

– Ох, это же Сергей Жуков! Он учился в седьмом «В».

– А почему учился?

– Родители забрали документы буквально неделю назад. Сказали, что переезжают. Но почему так спешно? А у нас, получается, нынешней осенью ужасный недобор. Представляете, сразу двадцать человек выбыло. Все из седьмых классов. И это в самом начале учебного года! Впрочем, вы и сами все знаете…

Она снова стала подозрительной.

– М-м-м… А Шайгин в этих классах преподавал?

– Антон? Ну конечно! – Она задумалась и через минуту спросила: – Думаете, это как-то связано с происшествием в «Белочке»?

– Не знаю. Возможно.

Она помолчала и повернула к Стаеву круглое лицо с густо подведенными бровями.

– А с инцидентом в актовом зале зимой?

– Каким инцидентом?

– Я же вам рассказывала! – удивилась завуч и подняла на Стаева взгляд.

Ее нарисованные брови зашевелились, а маленькие подведенные глазки прищурились.

– Или это были не вы? У вас удостоверение есть? Вы вообще кто? Ну-ка давайте-ка отсюда.

Завуч замахала руками.

– Да что с вами?

– Прошу вас, уходите! – зашипела она. – А то нам обоим достанется. Мне вообще запретили на эти темы разговаривать. Тут трое до вас приходили. В черных костюмах. Я думала, вы один из них.

Перед уходом Стаеву все же удалось вытребовать у круглолицего завуча список выбывших учеников. Он попрощался, сделал вид, что уходит, но по пути к лестнице завернул в другую сторону и пробрался в учительскую. Здесь он отыскал журналы седьмых классов и выдрал из каждого страницы с личными данными. Совершив этот акт вандализма, капитан вышел на улицу через задний ход.

Прежде чем отправиться по адресам, Стаев на всякий случай заглянул в школу № 123. И директор, и завуч отказались беседовать с ним, но от словоохотливого плотника он узнал, что и здесь нынешней осенью наблюдалась недостача аж двадцать два человека. И все ученики седьмых классов. Итого – сорок два человека, сделал вывод Стаев. Опять вспомнился мальчик Сергей Жуков. Цифра «42» синела у него на тыльной стороне ладони.

– Что ж, потолкуем с ним, – решил Стаев.

Он двинулся к Жуковым, но его ожидало разочарование: квартира была опечатана. Соседка сообщила, что семья съехала две недели назад. Даже не попрощались, посетовала она. Собрались буквально за день и тю-тю. Стаев отправился дальше, уже догадываясь, что он увидит. И действительно везде он находил одно и то же: опечатанные двери, покинутые в спешке жилища, обескураженные соседи. В нескольких квартирах трудились ремонтники. В других устраивались новые жильцы. Иногда ему удавалось проникнуть в помещение, а в некоторых он обнаруживал интересные улики. Так, в одной квартире среди бумаг, сваленных в угол, он нашел рисунки Орлиной горы. Еще несколько попались в двух других домах на площадке у мусоропровода. В двадцать пятой по счету квартире следователь увидел на подоконнике газету «Бельский рабочий» от двадцать седьмого июля. Сообщение о записке, где похититель требовал выкуп в виде добровольцев, было обведено красным овалом. И снова голос мальчика в полосатой футболке произнес над самым ухом:

– Мы готовы!

– К чему? – прошептал Стаев. – К чему вы готовы? Для чего притащились на гору?

Уже вечерело, когда он прибыл на предпоследний в списке адрес, где проживала некая Алина Садыкова. На лестничной площадке перед нужной дверью он обнаружил лысоватого мужчину в плаще. Он, видимо, только что вышел из квартиры, постоял немного, роясь в карманах, и принялся спускаться по лестнице. Стаев проследил за мужчиной, который прошел дворами и забрался в красную «десятку», где сидели женщина и ребенок. Недолго думая, Стаев подбежал к машине, дернул дверь и плюхнулся на сиденье рядом с водителем. Не давая пассажирам опомниться, он выхватил удостоверение, потряс им перед лицом удивленного главы семейства.

– Гражданин Садыков? – выпалил Стаев, хмуря брови. – Служба безопасности! Капитан Петров. Мне нужно поговорить с вашей дочерью.

Лысоватый мужчина окаменел. Его жена на заднем сиденье вздрогнула и сжалась.

– Ну что вы к нам привязались! – навзрыд сказала она. – Что вам еще нужно? Мы все вам рассказали. Мы выполнили все ваши требования. Дайте нам уехать!

– Это не займет много времени.

– Валяйте, спрашивайте, – буркнул отец семейства.

Мать поправила шапочку на голове девочки. Стаев смотрел на нее, стараясь вспомнить лицо. Мог ли он видеть ее на пятачке перед больницей? Была ли она среди тех детей? Возможно.

– Зачем вы пришли на Орлиную гору?

– Я же повторяла сто раз! – вскрикнула Алина, закатив глаза. – Когда мы узнали о пропаже десятого отряда, то сразу сообразили, что дело нечистое. Ведь в нем отдыхали ребята из нашей школы, а вожатым был Антон. Мы переживали за них. Впрочем, не особо беспокоились. Скорее обиделись на Антона. А потом в газете напечатали сообщение о поиске замены. И мы решили пойти вместо детей из десятки.

– Пойти куда?

– Ну как куда? – девочка всплеснула руками. – В Большой поход!

– А Сергей Жуков был с вами?

– Конечно! И он, и еще много других ребят.

– Почему вы ничего не сказали поисковикам?

– Нас ни о чем не спрашивали. Затолкали в машины и повезли в больницу.

– Я прошу вас, отстаньте от нас! – зарыдала мать. – Отстаньте!

– Уходите! – потребовал отец.

– К чему Антон готовил вас? Что был за эксперимент? – настаивал Стаев. – Что за Большой поход?

Девочка вжала голову в плечи и замотала головой. Лысоватый глава семейства обеими руками выталкивал Стаева из машины. Капитан сопротивлялся, но наконец сдался. Он выбрался на тротуар, пошатнулся, но тут же снова бросился к машине.

– В больницу привозили кого-нибудь из «десятки» вместе с вами? Подумай хорошенько. Это очень важно. Ты видела хоть кого-то?

На это Алина ничего не ответила. Дверь захлопнулась, зарычал двигатель. Машина уже тронулась, как тут со стороны заднего сиденья опустилось окно.

– Не беспокойтесь за детей из «десятки». С ними все хорошо! – крикнула Алина и махнула рукой.

Машина зарычала и исчезла за углом. Капитан стоял на дороге минуты две. Он не заметил, как позади выросли одна за другой три фигуры – дознаватель Петров и двое его помощников.

– Вам чего?

– Это я вас хотел спросить, – произнес Петров. – Мы за вами весь день наблюдаем. И ваша активность нам не нравится.

Стаев фыркнул.

– Мне тоже много что не нравится. Например… Зачем вы забрали Берендеева? Как же свобода слова, гласность? А семьи детей? Это вы заставили их съехать с квартир? Для чего?

Все трое молчали. Петров нахмурился.

– Мы не станем удовлетворять ваше любопытство. А вот вопрос, который я задавал вам в больнице, остается. Вы по-прежнему не знаете, где флейта вожатого?

– А? Что? Флейта? Какая флейта? – засуетился Стаев. – Ничего я не знаю. Никакой флейты в глаза не видел.

Петров усмехнулся.

– Ладно, – полушепотом сказал он. – Надеюсь на вашу порядочность. Развлекайтесь пока. Только помните: мы можем закрыть вас в любой момент. Или просто убрать. Усвоили?

Петров повернулся, сделал шаг, но тут Стаев окликнул его.

– А что это за трупы лысых ребят без папиллярных линий нашли сегодня в Комовском бору?

Дознаватель вздрогнул, спрятал руки в карманы и повернулся к Стаеву. Он был готов поклясться, что вопрос не понравился этому сотруднику генеральной прокуратуры из Москвы. А Петров поизучал капитана с минуту, а потом усмехнулся.

– Вы, однако, большой шутник!

Петров сделал знак помощникам. Троица забралась в машину и уехала. Капитан оказался один на вечерней улице.

– Паломничество к Орлиной горе, – пробормотал он. – Чертов Берендеев! И надо было публиковать эту записку.

Стаев вернулся домой в девятом часу. Жены и дочери не было. Он не смог вспомнить, когда видел их в последний раз. Кажется, несколько дней назад. И ночевать они не приходили. Квартира была пуста. Только кошка прошмыгнула под ванну, сверкнула оттуда парой зеленоватых глаз и зашипела.

Капитан присел на диван.

«Получается, дети прочитали сообщение об обмене (или услышали о нем по телевизору) и гурьбой ломанулись на Орлиную гору. Первую группу подобрали ребята из команды Пита, приняв их за пропавших воспитанников из «десятки». Их привезли в больницу, а когда туда прибыли родители и не нашли своих чад, то пришли в ярость. Немудрено… Нервы у всех были на пределе».

Стаев подошел к окну, постоял перед ним. Вспомнился венок на воротах больницы: «Десятому отряду». Кто повесил? Зачем? С какой целью? Да еще и имена детей прикрепил. Капитан усилием воли вытеснил ненужный образ и продолжил размышления.

«Выходит, замысел Шайгина был куда масштабнее. Если бы не «Белочка», возможно, через полгода пропал бы не один отряд, а вся школа. Или две. Но опять же мы возвращаемся к тому же вопросу: что это был за эксперимент? К чему вожатый готовил детей? Что же это за место такое, куда все были готовы добровольно и с большим желанием отправиться? Что за чертов Большой поход?! Эх, если б сохранилась та старинная книга!»

В задумчивости Стаев достал с антресолей черный футляр, собрал флейту и принялся музицировать. Играл он безобразно, сам осознавал это, и все же баловство с инструментом доставляло ему странное наслаждение. Он стал подходить к упражнениям более осмысленно: не просто в беспорядке перебирал пальцами клапаны, а пытался изобразить мелодию из рекламы «Кукурузки». И один раз у него почти получилось.

Подудев еще с час, Стаев отложил инструмент и сел на диван. Взгляд его вперился в ручку от выдвижного ящика. Он снова взял карандаш, чистый лист бумаги и принялся черкать. Он ни о чем не думал, он как будто исчез, и все его существо было поглощено одним занятием.

От рисования его отвлек звонок. Стаев открыл дверь, ожидая увидеть жену и дочь, но на пороге стоял Валерий. Нос его был вызывающе выставлен вперед. Стажер и следователь смотрели друг на друга с полминуты.

– Ну, проходи, что ли, – проворчал Стаев.

Валерий шагнул в квартиру. Он уселся на диван, положил руки на колени. Глянул на флейту, на коричневый портфель, на разложенные на столе документы, на черные прямоугольники, раскиданные на полу. Наконец его взгляд остановился на флейте, и тут лицо стажера оживилось, как если бы… Глаза разгневались. Он поднял взгляд.

– Откуда у вас флейта вожатого?

– А что такое? Это разве противозаконно? Ну, допустим, мне ее дала мать Шайгина. Что дальше?

– Мать Шайгина? – удивился Валерий. – Но зачем? Впрочем, пусть будет у вас. Так даже безопаснее.

– Для чего? И как она попала к ней?

– Я постарался.

– Ах ты… гад! – Стаев покачал головой. – Значит, нападение на Теплых не единственный твой грешок. Что ты еще натворил? Где еще наследил?

Стаеву показалось, что он уловил на лице стажера ухмылку.

– Прежде всего хочу поблагодарить вас за то, что вы не выдали меня…

– Да пошел ты! Только не думай, что я тебя специально прикрывал. Просто вылетело из головы…

– Примем это как удобное объяснение. Тем более что Иван Аркадьевич любезно утерял обломок кирпича.

– Повезло тебе, Комар! Но зачем ты пришел? Покаяться решил?

– Вовсе нет, – ответил Валерий. – И, предваряя возможные вопросы, скажу: я, конечно же, не являюсь помощником вожатого, как вы, вероятно, могли подумать.

– Тогда зачем ты делал все это?

Валерий хмыкнул, покачивая собранными в замок руками.

– Зачем? – повторил он. – Я все пытаюсь донести до вас простую мысль. У Шайгина гораздо больше поклонников, чем вы представляете. В том числе и среди родителей. Многие готовы сделать для него гораздо больше, чем сделал я. Профессора мог бы шваркнуть кто-то другой. Но даже если бы Теплых и рассказал вам про случай в актовом зале и про подготовку детей, что бы это изменило?

Стаев молчал.

– И… почему же люди помогают ему? – спросил он.

– Ну какой же вы бестолковый! – не выдержал Валерий, расцепляя руки. – Или просто прикидываетесь? Поймите же, что Шайгин – не просто герой и человек исключительных качеств. Это символ. Сами знаете чего.

Снова Стаев не нашелся, что сказать. Валерий продолжал:

– Впрочем, я увлекся. Как и многие, я целиком доверял Шайгину. Верил в него, в его непогрешимость. Даже сейчас готов стоять за него до конца. Даже если вдруг выяснится, что он убил этих детей, я без колебаний поддержу его. Значит, так было нужно. Многие готовы простить ему куда больше. Но я, признаюсь, перестарался в ту ночь. Я был ослеплен. Можете считать меня предателем, если вам будет легче.

Стаев прошелся по комнате, повернулся к Валерию. Глаза следователя расширились и как будто горели изнутри. Можно было подумать, что он сейчас бросится на стажера.

– Куда он увел их? – прошептал Стаев. – Отвечай, ты, Комар чертов!

Капитан смотрел на стажера. А некрасивое остроносое лицо Валерия вдруг просияло на миг, как будто озарилось пламенем костра.

– В Большой поход! В светлое будущее! – просто сказал он.

В этой фразе молодого человека не слышалось и намека на издевательство или шутку. Это была констатация факта. Перед глазами у Стаева запылал, как наяву, пионерский галстук на груди Шайгина. Капитан шагнул к стажеру, сделал такое движение, будто собирается размахнуться, но в последний момент опустил руку и отвернулся.

– Зачем же ты все-таки пришел? – выдохнул он, не глядя на Валерия.

– Услуга за услугу, – усмехнулся стажер. – Вы не выдали меня, поэтому я хочу реабилитироваться в ваших глазах.

С этими словами стажер достал из пакета знакомый конверт с надписью «Für meinen Sohn» и еще несколько листов, исписанных мелким почерком.

– Это перевод письма отца Шайгина, – сказал Валерий. – Прочитайте. У вас на многое откроются глаза.

Стаев молчал. Стажер повернулся и направился к выходу.

– Ах, да! Чуть не забыл…

Валерий полез за пазуху и извлек на свет небольшую книжечку из бурой газетной бумаги. Это был комикс, сварганенный на скорую руку и размноженный на ризографе в какой-нибудь полуподпольной типографии. «Бельский крысолов» – значилось на обложке стилизованными готическими буквами. Стаев усмехнулся.

– Теперь только ленивый не сравнивает вожатого с героем этой легенды. Стены домов исписаны разной дребеденью. Но как эта история поможет мне? Думаешь, вожатый решил устроить инсценировку сказочки?

– Да вы почитайте…

Стаев пролистал комикс и тут же отшвырнул книжечку в сторону.

– Пакость какая! Это все ложь! Все было не так!

– Конечно!

– Тогда зачем это? Кто это состряпал? Для чего?

– А вы не догадываетесь? Этот комикс – отражение коллективного бессознательного Бельска. Вы представьте себя на месте людей. Дети пропали. Их искали и не нашли. След обрывается у Орлиной горы. Никто ничего не объясняет. Куда подевались дети? – непонятно. Что с ними? – никто не знает. Что остается делать людям? Только заниматься мифотворчеством. Придумывать свое объяснение. Всего хорошего!

Когда за стажером закрылась дверь, Стаев сел за столик и развернул распечатанные на принтере листы. У него появилось чувство, что сейчас ему откроется великая тайна Шайгина. Может быть, самая главная. И предчувствие не обмануло.

«Дорогой мой сын!

Два года назад у нас с тобой произошел серьезный разговор. Поскольку он был довольно скомканным, я не уверен, что ты усвоил все сказанное. К тому же со временем воспоминания стираются, поэтому я счел нужным написать это письмо. Главное, что ты принял мой подарок, а значит, мне удалось убедить тебя в своей правоте.

Для начала расскажу тебе историю нашей семьи. Как ты знаешь, род наш по отцовской линии берет начало в Германии. Наши предки проживали в Нижней Саксонии еще в Средневековье и, как гласит легенда, все были музыкантами. Каждый по-своему был талантлив, но наш родоначальник был настолько выдающимся человеком, что с ним вряд ли может сравниться кто-либо из живших на планете. И это не преувеличение.

В архиве, который хранится в большом шкафу (он достался мне от отца, то есть твоего деда – Генриха Ноймана), ты найдешь деревянный ящичек. В нем лежит древняя книга. По преданию, ее создал основатель нашего рода во второй половине XIII века. Эта книга переходила по наследству от отца к старшему сыну. В ней содержится трактат «О музыке» на старонемецком языке, ноты некоего музыкального произведения и одна история.

Для начала остановлюсь на музыкальном произведении. Это соната без названия. Во-первых, сразу привлекают внимание необычные знаки нотации. Такой в XIII веке не было, да и быть не могло. Это наводит на мысль, что автор придумал свой способ записи музыкальных произведений. Так сказать, свой нотный язык. Во-вторых, сочинение совершенно не похоже на работы других композиторов Средневековья. Местами оно больше напоминает работу какого-нибудь авангардного композитора XX века. Но это не подделка, как можно предположить. Я отдавал книгу на экспертизу трем историкам-медиевистам, и все они подтвердили его подлинность. Есть еще и в-третьих, но об этом чуть позже.

Как следует из записей, обнаруженных мною в архиве твоего деда, многие наши предки пытались расшифровать сочинение из книги. Почти все они потерпели неудачу. Только моему отцу – Генриху Нойману – удалось немного продвинуться. Он смог разобраться в записях, перевести их на современный нотный язык и понять большую часть комментариев автора.

Его исследования продолжил и я. Для этого мне пришлось серьезно заняться додекафонией, ознакомиться с основными ее принципами и выучить несколько произведений композиторов Венской школы. Только после этого я начал кое-что понимать. И все же, даже несмотря на это, я бился над сонатой несколько лет. И ничего не выходило. Я пробовал различные варианты, но ни один меня не устраивал.

Но однажды произошел перелом. Это было в Омске, на гастролях, после одного сложного выступления. Я лежал в постели и уже начал засыпать, как вдруг услышал музыку в голове! Это была та самая соната, над которой я бился так долго. Я вдруг понял, как ее надо играть! Мне захотелось немедленно вскочить и записать все, но сил не было, и я заснул. Самое удивительное случилось утром. Проснувшись, я обнаружил на столе ворох листов с рукописными нотами. Это были зачатки моей будущей сонаты.

Мы вернулись в Бельск. Здесь я продолжил работу над материалом. Невероятно, но то, что не получалось в течение долгих лет, теперь выходило легко и просто. Я работал, а параллельно готовился к детскому концерту. Наш оркестр иногда устраивал вечера для школьников среднего возраста. Я работал так много, что почти не спал. Хотелось, пока есть вдохновение, поскорее завершить свое сочинение. Через два месяца я закончил…

Дело было ранней весной. Еще лежал снег. Настал день концерта, который я хотел поскорее отыграть и заняться своим произведением. Перед выходом из дома я зачем-то захватил футляр с флейтой, хотя в тот вечер я не предполагал ее использовать. Ведь я дирижировал, а не выступал как солист. И тем не менее что-то заставило меня взять инструмент.

Перед концертом, когда еще никого на сцене не было, я собрал флейту и положил ее на пюпитр вместе с нотами программы. Все действия я совершал автоматически, не задумываясь и не сомневаясь в их правильности. И вот начался концерт. Все шло хорошо. Мы играли одну вещь за другой, но в середине выступления я вдруг сделал музыкантам знак остановиться. Все происходило спонтанно. Я просто оборвал музыку на середине фразы. Оркестр прекратил играть, и в зале воцарилась тишина. Я видел удивленные лица музыкантов, смотрел в их глаза, ощущал спиной взгляды сотен зрителей. А потом я взял флейту, повернулся, подошел к краю сцены и заиграл свою сонату.

И тут случилось нечто невероятное. Словно какая-то сила подхватила меня, подкинула высоко и понесла. Внутри как будто забил источник неиссякаемой энергии. Это было волшебное ощущение. Как будто я родился заново. И я играл так, как никогда в жизни не играл, и моя соната звучала неимоверно мощно, будто целый оркестр играл ее, хотя все музыканты на сцене не принимали участия в действе. Постепенно я вошел в раж и забыл обо всем. Вдруг я увидел яркий свет, ударивший мне в лицо с потолка. Я стал частью этого света, растворился в нем и перестал что-либо соображать. Я слышал только звуки, которые извлекали мои руки из флейты, а остальной мир для меня не существовал.

Что было дальше, я не помню. Очевидно, я отключился. Очнулся я только в гримерке. Сидел в кресле, пил коньяк и никак не мог понять, что произошло. Меня трясло. Я весь горел. Мне казалось, я отыграл самый важный концерт в жизни, но при этом было такое ощущение, что я сделал все неправильно. Чего-то не хватало. Самого важного.

Мать довезла меня до дома, где со мной случилось помутнение рассудка. Неделю я жил в настоящем аду. Внутри меня как будто что-то разладилось, сломалось. Я не мог ни есть, ни спать, ни ходить. Лежал пластом в постели и бредил. Мне казалось, что я снова выхожу на сцену, играю опять сонату, а зрители смотрят на меня. И я вижу, что они чем-то недовольны, что они ждут от меня чего-то еще, а я никак не могу понять чего!

Мы подошли к самому главному. Мне бы хотелось, чтобы ты продолжил работу, которую начали я и твой дед. Я хочу, чтобы ты довел до ума музыкальное произведение, записанное в древней книге. Возможно, ты предложишь свою интерпретацию, расширишь его или напишешь на его основе что-то свое. Думаю, я сделал что-то неправильно, а твоя задача – исправить эту ошибку. Для чего это нужно? Дело в том, что это произведение – больше чем музыка.

Как я уже говорил, в книге помимо нот и трактата есть небольшая история в стихах. Это рассказ про некоего странствующего музыканта (шпильмана), который при помощи волшебной флейты избавил один европейский город от крыс. Что было дальше, ты знаешь. Согласно широко распространенной версии этой легенды, тому человеку не заплатили, и в отместку он увел из города всех детей. Но вот в чем штука: в этой книге говорится, что шпильман никого никуда не уводил. Он действительно заиграл на флейте во второй раз, и дети в самом деле прибежали на звук, но благополучно вернулись домой тем же вечером и легли спать. Самое интересное случилось на следующий день: родители собрали своих детей на площади и выгнали их из города. Почему? Вот этого тут не сказано.

Мы подошли к самому главному. Есть все основания полагать, что соната представляет собой то музыкальное произведение, которое играл Крысолов гамельнским детям. И мы подходим к сути предмета: Что за музыка такая? Что она делает с людьми? Что случилось с детьми? Это и есть загадка века, над которой ломали голову наши предки. Возможно, эта музыка способна оказывать определенное влияние на человека. И совершенно очевидно, что она уникальна и неповторима.

Это отчасти подтверждается тем, что произошло со мной на последнем концерте. Видишь ли, какая-то непреодолимая сила заставила меня остановить оркестр и заиграть свою сонату. А когда я заиграл, то ощутил себя по-особому. Дело было даже не в эмоциональном подъеме и невероятном просветлении сознания (хотя и это тоже было). Я преисполнился неимоверной уверенности в том, что как будто все можешь, все знаешь и на все готов. Я был словно герой, который жаждет совершить подвиг.

Единственный недостаток – я не знал, что делать с этим своим состоянием. Я стоял на этаком трамплине, но понятия не имел, куда прыгать. Возможно, я сделал что-то неправильно. Возможно, я неверно интерпретировал ноты, сыграл сонату не до конца, не так или же совершил другой промах. И встает вопрос: если бы я сделал все, как нужно, что бы произошло тогда?

Могу сказать одно: в зашифрованной музыке сокрыта величайшая тайна. Было бы неплохо ее разгадать. Но с другой стороны, при неумелом использовании музыка может представлять опасность. И я даже не представляю, о чем может идти речь. И если ты докопаешься до истины, это будет открытием поистине космического масштаба, сравнимым по значимости с созданием теории относительности, открытием радиоактивности или решением теоремы Пуанкаре.

Ты, конечно, можешь отказаться. И я тебя пойму. Но помни: с твоими данными ты в любом случае станешь блестящим музыкантом. Однако ты будешь одним из. В первых строчках, но не впереди всех. На вершине, но не на седьмом небе. На голгофе, но не на кресте. А эта книга дает тебе уникальный шанс – уподобиться самому Творцу. Стать артистом, каких еще не было на свете. Сделать то, что никто еще никогда не делал.

Красно-оранжевые шуршащие дни сменяли друг друга. За окном то шел дождь, то поднимался пыльный ветер, то светило тепловатое тусклое солнце, усиливая желтизну листвы, трепещущей на ветру. Но окна понемногу мутнели, теряли прозрачность, и пейзаж за окном превращался в черно-белый плоский рисунок, словно процарапанный на гравюре.

Стаев обитал теперь один и проводил свои дни в четырех стенах. В доме у него беспрестанно звучала музыка – когда хозяин спал, ел или отдыхал. Капитан планомерно проигрывал диски Шайгина все подряд, друг за другом, не глядя на названия, не сортируя по жанрам. Музыка была совершенно разная – от классики и джаза до попсы и народных песен, и от этого звукового винегрета в голове происходили занятные процессы. То появлялись образы, но, не достигнув полного оформления, исчезали; то рождались интересные мысли, но и они не обретали совершенства и материального воплощения. Такие умственные упражнения все же не проходили бесследно для капитана.

«Интересно, что же все-таки случилось в славном городе Гамельне? – спрашивал себя Стаев. – Видимо, то же самое произошло и в Комовском бору на Орлиной горе. Почти то же самое».

Он почти ничего не ел, а все его питание состояло из сладких шариков «Кукурузки». Жрал шарики пакетами, запивая их чаем. От сладкого болели зубы, урчало в животе, но остановиться было невозможно. Кукурузка, тинь-тинь-тинь! Пум! Он ел сладкие шарики, слушал музыку и читал книги, взятые из комнаты Шайгина. Без всякой системы, без разбора брал первое подвернувшееся под руку (каждый день что-нибудь новое), прочитывал несколько страниц текста, выхватывая отдельные слова и фразы. В перерывал между чтением и слушанием он черкал на бумаге. Каждое утро брал новый лист и заштриховывал его простым карандашом, но прямоугольники никак не получались совершенно черными. В приступе злобы Стаев мял и рвал бумагу, поэтому по квартире было раскидано множество обрывков неудачных «рисунков».

Но больше всего времени уходило на игру. Каждый день, ровно в полдень Стаев надевал белую рубашку и повязывал себе пионерский галстук, найденный в стопке старой одежды в шкафу. Я, фамилия, имя, вступая в ряды всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, клянусь (пионерский салют)… Совершив этот ритуал, он собирал флейту, становился перед зеркалом и начинал дудеть. Неуклюже перебирал пальцами по клапанам, пытался изобразить какую-нибудь мелодию – «Чижика-пыжика», «Кузнечика», тинь-тинь-тинь.

Помучавшись так с неделю, он решил прибегнуть к помощи преподавателя и начал брать уроки. Совсем молодая выпускница музучилища пыталась быть строгой и взрослой. Она объясняла, показывала, поправляла, иногда журила и с завистью поглядывала на дорогой инструмент, прелесть и возможности которого ее великовозрастный ученик постичь был не в состоянии. Что мы проходили на прошлом занятии? Берем инструмент, встаем. Спину прямо! Плечи расправить! Пальцы как ставим? Не целуем флейту, губы не растягиваем. Поток воздуха должен быть сконцентрированным и идти под углом. Спина. Грудь. Руки. Пальцы. Животом дышим! Не опускаем плечи!

На первом же занятии Стаев потребовал научить его играть джингл из рекламы «Кукурузки». Разучили с грехом пополам. Он принялся отрабатывать простую последовательность нот, но «как в рекламе» не получалось.

«Зачем это вам? – удивлялась учительница. – Вы хотите стать музыкантом?»

И на пятом занятии Стаев открыл ей тайну. Если дети ушли из-за музыки, значит, и обратный процесс возможен. А вдруг он сыграет такую мелодию, которая вернет десятый отряд? Ну чем он хуже Шайгина? Пионер – всем пример! К тому же у него волшебная флейта вожатого…

И они занимались дальше. Стаев с усердием упражнялся: играл гаммы, выводил в тетради ноты, читал учебник, презентованный ему учительницей. Впрочем, через две недели они с репетиторшей просто проводили урочные часы в постели безо всякой музыки. Это было приятно, но бесполезно. Флейта лежала рядом и блестела, щерилась клапанами.

В начале октября в квартире Стаева зазвонил телефон.

– Слушаю!

Молчание.

– Антон, это ты?

– Шайгин очнулся, – сказал женский голос.

– Кто это?

Трубка молчала. Следователь усмехнулся, отодвинул телефон, а потом наподдал тумбочку ногой. Тумбочка опрокинулась. Телефон зазвенел и покатился по полу, трубка отлетела в сторону, тяня за собой витой провод. Пнув аппарат еще раз, Стаев накинул куртку и рванул в психиатрическую лечебницу, прихватив флейту.

Он поймал такси и через двадцать минут был у «Индустриального техникума». Снова забор из бетонных плит. Турникет. Песочно-желтые здания. Кусты карагача и рядом с ними корпус со стеклянным тамбуром. Чернобородый заведующий улыбнулся капитану слишком радушно. Стаев с порога потребовал встречи с вожатым, приводил причины, показывал флейту в качестве аргумента. Его запустили внутрь. Снова коридор. Палаты без дверей и люди в полосатых пижамах. Но почему на нем вдруг тоже оказалась полосатая пижама?

«Это ничего, – думал Стаев. – Главное, что флейта при мне. Поскорее бы увидеть Шайгина…»

Ему выделили койку, показали, где находится туалет и столовая. В палате, это было большое квадратное помещение без дверей, имелось двенадцать кроватей. На шести размещались пациенты. В том числе и лысый высокий молодой человек, которого Стаев видел ранее. Впрочем, капитан не общался со своими «сокамерниками», а больше думал, как бы ему снова попасть к вожатому. Флейту он прятал под матрасом. Впрочем, на нее никто не покушался.

В лечебнице жилось хорошо. Кормили только не очень и гулять выводили редко. Каждый день его водили к лечащему врачу. Два медика подолгу беседовали с ним, просили нарисовать дом, дерево, человека, лес, пруд, дорогу, себя, какое-то животное. Стаев выполнял их просьбы, но без особой охоты.

С Шайгиным долго не удавалось увидеться. Капитан каждый день подходил к двери в конце коридора, дергал за ручку, но тщетно. Но однажды ему повезло: медсестра забыла ключ в замке. Стаев прикарманил его и, дождавшись темноты, пробрался в заветную комнату, взяв с собой флейту.

Он открыл дверь, вошел и тотчас увидел Антона Шайгина – здорового, молодого и веселого, с пионерским галстуком на шее. Вожатый сидел на кровати и как будто ждал прихода Стаева.

Привет!

Все-таки очнулся. Ну, тогда вот тебе. На, сыграй.

Он протянул музыканту флейту.

Ну нет. Я теперь не у дел…

А что ж так?

Обстановка не та.

Ты другой не заслужил.

Возможно. Но все еще будет. И не раз. Но потом.

Куда ты детей увел, лишенец?

Больше ничего не хочешь узнать?

У меня много вопросов. Ответь хотя бы на этот.

С удовольствием. Но есть условие: ты узнаешь все, но обратно не вернешься. Либо выходишь из этого заведения, но тогда перестань спрашивать.

Любопытство терзало похуже любой пытки. Стаев уже был готов согласиться, но сдержался. Нет, он не был готов заплатить такую цену. Впрочем, следователь и вожатый плодотворно провели встречу, и между ними состоялся наконец разговор.

Дмитрий Ведерников («зэк»): «Эх, если б ты знал, начальник, всю подноготную! Это ж был не пацан, а черт настоящий. Я его на дух не переносил. Да хоть бы и сынок родной, и чего? Он еще в детсаду идиотил напропалую, шут гороховый, а как в школу пошел, так хоть вешайся.

Не мог он спокойно сидеть. То стишки какие-то рассказывал наизусть, то поделки мастерил бесячьи, то картинки малевал, то кривлялся перед зеркалом. Упрямый, как баран, стал. Все по-своему делал, назло бате и матери. Родоков своих ни в грош не ставил. Уйдет куда-нибудь на весь день и ничего не скажет. А после того, что они в школе отчебучили… Не знаю, что за бодяга вышла, но я на него положил. Он был сам по себе, а мы отдельно. И слава богу, что смотался. Мне так не жалко ни капли…»

Алла Юркина: «Тварь она была конченая, моя дочурка. По правде говоря, я ваще хотела ее одно время в детский дом сдать. Даже документы стала собирать. Мороки, правда, с этим выше крыши. А тут само все удачно разрулилось. Вы не подумайте, она сначала нормальная была, а потом, лет в десять, началось… Принялась она учить меня жить, козявка. И это не так, и то не эдак. Все на свете знала. Книжек умных начиталась и решила, что умнее всех стала. А потом с ней припадок какой-то случился. Я думала, откинет копыта, да только нет – выкарабкалась. И еще хуже стала. Все говорила и говорила о чем-то. Я ее даже не понимала. Мне было страшно рядом с ней находиться. По-моему, она с ума сошла. А на кой мне больная дочурка?»

Константин Теплых («профессор»): «Вы не подумайте ничего такого… Лично я Антона считаю героем и выдающейся личностью. К тому же он хороший педагог, но в целом он, что называется, перебарщивал. Да, дочь моя стала учиться весьма даже хорошо. Усердно занималась, стала послушной. Только сделалась чересчур правильной. Перестала играть в куклы, почти не гуляла, даже телевизор не смотрела. В общем, никаких развлечений. А она всего лишь ребенок! От нее даже сестры отвернулись двоюродные, хотя раньше она с ними с удовольствием играла. К тому же и мы с женой контакт с дочерью потеряли. Она стала какой-то отчужденной. И с каждым месяцем все было только хуже. И все же мы верим, что она вернется! Несмотря ни на что…»

– Вот мы и встретились, вожатый. Финальная схватка злодея и героя. Только кто из нас кто? Но ты молчишь. Нет настроения беседовать? Ладно, можешь ничего не говорить. Я и так все знаю. Почти все. И хотя теперь слова мои не имеют никакого веса, я все же произнесу финальную речь. Хотя бы для очистки совести.

Итак, в ходе следственно-оперативных мероприятий удалось выяснить следующее… Все началось давно. Какой-то индивид – назовем его Музыкантом – в XIII веке создал книгу, где помимо прочего записал и ноты некоего музыкального произведения. Книга переходила от поколения к поколению, и каждый наверняка пытался сыграть это сочинение. Только почти семьсот лет спустя твой отец Герман Штольц расшифровал ноты гениального композитора и сыграл симфонию на концерте в оперном театре. Это было в марте 1977 года.

Эта музыка произвела на слушателей некий необычный эффект. Мамаша твоя говорила, что в фойе после концерта творилось что-то невообразимое. С детьми случился то ли психический припадок, да и на самого исполнителя она подействовала не лучшим образом. А дальше… Тут я ступаю на зыбкую почву предположений, домыслов и догадок. Не хочу ничего выдумывать. К тому же речь не о твоем отце, а о тебе.

Концертом в опере дело не закончилось. Как известно, история повторяется, и в твоем случае она повторилась дважды. Ты продолжил дело своего папаши. Знаю, у тебя с ним был серьезный разговор. К сожалению, не знаю точно, о чем вы говорили, но произошло нечто вроде посвящения. Так? Ты взял флейту, преподнесенную тебе в подарок отцом, и тут все завертелось, закружилось…

В 1990 году состоялся твой дебют. Я имею в виду то героическое выступление на Рыночной площади. Ни за что не поверю, чтобы – этак по-жюльверновски – четырнадцатилетний мальчишка смог повлиять на разъяренную толпу и повернуть ее вспять. Видать, не обошлось без особой музыки, а? Или все дело в волшебной флейте? Или и в том, и в другом?

Вожатый не ответил.

– Выступление на Рыночной площади стало вторым судьбоносным событием в твоей жизни. Тебе понравилось быть героем, находиться в центре внимания, влиять на толпу. Но тебе хотелось другого: не банальной славы, не любви, не признания твоего таланта, а гораздо большего. Ты хотел стать уникальным. Первым среди первых. Забраться на вершину самой высокой горы, на которой никто не бывал. Верно? И путь к достижению этой цели был один – ноты из древней книги, уникальная мелодия, которая обладает таинственными свойствами влиять на людей.

Ты принялся штудировать древнюю книгу. Ты изучил записи отца и деда, учел их опыт и ошибки и, как я предполагаю, на основе данного материала сочинил свое произведение. И оно оказалось куда лучше. Действенней. Эффективней. И ты решил проверить его воздействие на детей. Только в отличие от папаши делал все постепенно. Специально устроился в две школы, подбирал детей для своего эксперимента, потом организовал музыкальный клуб, где целенаправленно и планомерно воздействовал музыкой на неокрепшие умы, скармливая ее малыми порциями. Проводил что-то вроде промывки мозгов. Правильно? Интересно только, действовал ты уже один или с пособником?

Но на этом ты не остановился. Ты готовил детей к главному концерту. И первая проба состоялась в прошлом году. Что произошло в актовом зале зимой? Как вам удалось остаться незамеченными? Тут я теряюсь в догадках. Вы где-то спрятались? Дети сделались на какое-то время невидимыми? Родители стали слепыми и глухими? Совершилась какая-то мистика? Я понимаю, что наивен, но на большее я не способен. Других предположений у меня нет.

Вожатый молчал. Он лежал неподвижно, глаза его были открыты, а что же до выражения лица, то оно было спокойным, но иногда на нем подергивалась то одна мышца, то другая, но нельзя было сказать, из-за какой эмоции это происходит. Воодушевленный Стаев продолжал. Он как будто выступал на процессе главным обвинителем.

– Летом ты собрал самых подходящих учеников в одном отряде лагеря «Белочка». Все складывалось удачно. Только Альбина, твоя бывшая подруга, чуть не помешала тебе. Она знала или, по крайней мере, догадывалась, что у тебя на уме. Ты и с ней, видать, сотворил что-то такое своей музыкой. Девушка попыталась остановить тебя и пожертвовала ради этого своей жизнью. А в итоге только усугубила дело. Ее смерть сыграла тебе на руку. Ты решил сделать ее частью своего мероприятия. Вот только как ты додумался до такого? Я имею в виду, как тебе могла прийти в голову мысль демонстрировать свою бывшую подругу в обнаженном виде, да еще и мертвую, детям?

Стаев прервался. Шайгин продолжал молчать, но слушал очень внимательно.

– Полагаю, после экскурсии в сушилку дети испытали сильное потрясение, что неудивительно. Не просто же так они написали такие странные загадалки. И тогда тебе пришла в голову мысль: пока они в нужном состоянии, стоит ловить момент и провести задуманное мероприятие. Ты собрал отряд вечером в игровой и дал свой последний концерт. Но что произошло той ночью? Тут я снова теряюсь в догадках. Прости, я материалист, и для меня вся эта мистика – чушь собачья. Однако после всего испытанного в лагере я готов поверить во что угодно. Так что же случилось? Кто появился в игровой? Что за седобородый старик в синем халате? Или кто он там на самом деле? Это он человек без родителей?

Шайгин насторожился. Он по-прежнему слушал, не отрывая взгляда от Стаева и боясь пропустить хотя бы слово. Вид у него был крайне серьезный, но в то же время озадаченный и разочарованный.

– Ладно. Этот мистический старик – твой сообщник (будем считать, что он существует) – вывел отряд из корпуса. Он провел детей через весь лагерь, играя на флейте. А ты шел следом. Ваша безумная процессия выглядела настолько дикой, что никто не посмел остановить вас. Вы вывели отряд за ограду и повели на Орлиную гору. Там и состоялась вторая часть концерта по заявкам радиослушателей. Почему именно там? А дело в том, что на поляне уникальная акустика, как в каком-нибудь зале. Это я сразу понял. И она как нельзя лучше подходила для исполнения твоего замысла. Но что произошло конкретно? То же самое, что было в актовом зале прошлой зимой? Только на этот раз никто не помешал. Но куда же все-таки делись дети?

Ответа от Шайгина по-прежнему не было. Вожатый лежал и смотрел теперь в потолок. На его лице появилось страдальческое выражение. Стаев продолжал:

– На рассвете ты пришел в себя, осознал весь ужас произошедшего и бросился в лагерь. Исправлять что-либо было поздно, поэтому ты решил предотвратить повторение подобных событий. Ты уничтожил старинную книгу, свой дневник, кассеты, но упустил главную улику: письмо отца. Совесть мучила тебя. Но ты находился в невменяемом состоянии. На тебя тоже повлияла музыка, как когда-то она повлияла на твоего родителя. И все же, собрав последние силы, ты решил предупредить нас и нарисовал пророческие рисунки. Все понятно, кроме тех черных прямоугольников.

Вожатый продолжал хранить молчание. Он лежал, как мертвый. Стаев же вошел в азарт и говорил дальше.

– Итак, ты добился своего. Вместе со своим загадочным мистическим сообщником. Провел уникальный эксперимент. Достиг неимоверных вершин в музыкальном искусстве. Сделал что-то такое, чего никто и никогда до тебя не делал. Была бы моя воля, я бы дал тебе все мыслимые награды мира, присудил бы все премии и даже поставил бы памятник. Честно тебе признаюсь, что лично я поражен, восхищен, раздавлен. А теперь… почему бы тебе не рассказать все как есть? В чем заключался эксперимент? Кто твой помощник? Что случилось с детьми? Можно ли надеяться на их возвращение?

Стаев бросил взгляд на Шайгина. Оказалось, тот уже полусидел в кровати с открытыми глазами. Лицо его, хорошо видное в свете уличного фонаря, было странным. Такое бывает у учителя, когда ученик не просто излагает материал не по теме, но вообще несет какую-то несусветную дичь, которая не имеет совершенно никакого отношения не только к изучаемому предмету, но и вообще ни к чему не имеет отношение. Как если бы нерадивый школяр начал бы сообщать, например, биографию несуществующего писателя, приводить нелепые доказательства теоремы Пифагора вопреки общепринятым, рассказывать об устройстве собственноручно изобретенного вечного двигателя или что-то еще в этом роде.

И как только Стаев увидел это лицо, капитану сразу стало неловко. Он понял, что снова дал маху, грубо говоря, опять облажался на ровном месте. Имея на руках все факты, он все же не смог составить из них правдивую картину, а лишь по-своему вольно интерпретировал события, и эта интерпретация оказалась неправильной. Увы, дорогой друг, хоть вы в совершенстве освоили мой дедуктивный метод, ваши выводы в большинстве ошибочны.

В подтверждение догадки капитана Шайгин вдруг рассмеялся. Не зловещий, не издевательский был этот смех, а скорее снисходительный и грустный. Такой смех услышишь от родителя, чей малолетний ребенок сказанул какую-то глупость по незнанию и наивности. Отсмеявшись, вожатый заговорил.

– Вы во многом правы. Но только отчасти. Да, я продолжил дело отца. Инструменты у нас были одни и те же – флейта и книга, а вот способы приложения разные. Как и цели. Мой папаша преследовал эгоистичные интересы: желал прославиться, стать богатым, самым-пресамым в своем роде. Я же хотел совсем другого… Вы ведь читали мою биографию?

– Читал, – ухмыльнулся Стаев. – Как ты выразился, твоя цель – воспитание нового человека. Да?

– Именно! – серьезно сказал Шайгин. – А в конечном итоге – исправление общества. Исцеление мира. Создание нового.

– Скромно, – усмехнулся Стаев, но Шайгин как будто не заметил его иронии и продолжал:

– Как вы поняли, собравшиеся в десятом отряде дети были не совсем обычными. И в том, конечно же, моя заслуга. Я вел у них уроки в школе, занимался с каждым индивидуально и воспитывал по мере возможности. Но главное я зажег в них – как бы пафосно это ни звучало – искру божью. Помог каждому раскрыться, найти свой талант и реализовать его. И моя методика оказалась действенной. За три года интеллект моих подопечных достиг невероятных показателей. Вы же читали их личные дела? Да, это были еще те детки… За три года они проделали путь, который обычный человек не осилит и за всю жизнь. Порой они задавали учителям такие вопросы, на которые те с трудом могли ответить. А потом настал момент, когда дети перестали спрашивать. И это настораживало. Они просто поняли, что взрослые им больше ничем помочь не смогут. Некоторые превратились в таких маленьких взрослых – спокойные, рассудительные, серьезные, целеустремленные. Каждый был развит не по годам. Каждый мог бы поступить в институт уже в седьмом классе. Только они старательно скрывали глубину своих знаний, чтобы не выделяться. Специально скатывались на четверки, заваливали олимпиады и отказывались от смотров. Мне кажется, порой они просто прикидывались двенадцатилетними, а на самом деле были куда старше своего биологического возраста.

А музыка… Да, она сыграла свою роль. Для начала я включил ее в учебный процесс просто так, для общего развития. Потом организовал музыкальный кружок, где исполнял классические произведения. Но как-то раз – не знаю даже, как мне это в голову взбрело, – я случайно сыграл им сонату из древней книги. Вернее, ее часть. И… ничего не произошло. От детей не было никакой реакции. Потом еще и еще. Как ни странно, детям понравилась музыка, хоть они никак не выражали свой восторг в открытую. Однако впоследствии часто просили меня сыграть еще. И я играл. Только каждый раз по-разному. Я импровизировал, добавлял куски, а часто вовсе трансформировал произведение полностью. И в какой-то момент, как я заметил, дети уже не могли обходиться без моей музыки. Она стала для них настоящим наркотиком.

Шайгин выдержал театральную паузу, вдохнул и снова заговорил.

– Несомненно, эта музыка воздействовала на детей. На всех по-разному и в разной мере, но эффект от нее был. Какой? Не могу сказать точно. Возможно, она просто вводила детей в нужное состояние, возможно, даже активировала возможности мозга. Благодаря ей дети получили импульс, сделали новый рывок в развитии и в интеллектуальном, и в эмоциональном, и в духовном, и в моральном, и в прочих планах. Я понятия не имел, к чему это может привести. Я видел, как мои воспитанники меняются. И вот наступило лето 2003 года.

Я не собирал детей в лагере специально, как вы, вероятно, подумали. Ничего не планировал поначалу. Они сами собрались. Честно. Для чего? У них было что-то на уме. Они ничего не говорили мне, но я догадывался. И неслучайно они оказались именно в таком составе в десятом отряде, где я был вожатым.

Насчет Альбины… У нас были сложные отношения. Она была предана мне до глубины души. Не знаю, для чего она совершила этот поступок. Она действительно не хотела, чтобы я играл детям свою странную музыку. Она, видимо, что-то предчувствовала. Знала больше, чем я. Видела со стороны что-то такое, что было скрыто от моих глаз. А потом наступил тот роковой день…

Зачем я устроил экскурсию? Для чего показывал несовершеннолетним детям мертвую голую женщину, свою бывшую подругу? Вы знаете, тогда я бы не смог объяснить мотивы своего поступка. Мне сложно это сделать и сейчас, но я попробую. Важно, чтобы вы понимали одну вещь: именно этот случай стал точкой невозвращения. После него ничего исправить было нельзя. И прошу заметить: это была не просто экскурсия. Не просто демонстрация телесной наготы. Это был… ритуал. И важный этап в жизни детей. Предпоследний, переломный момент на пути их становления.

Все вышло спонтанно. Начнем с того, что дети сами спросили, можно ли им посмотреть на Альбину. И конечно, меня эта просьба поначалу озадачила. Но как только я встал на место детей, увидел все их глазами, что-то щелкнуло у меня в голове. Вы в корне неправильно рисуете себе атмосферу этого мероприятия. В нем не было ничего непристойного! Более целомудренную картину сложно было себе представить.

Мертвая Альбина представляла собой настоящее произведение искусства. Она была так красива в тот момент, будто античная статуя, изваянная по всем канонам красоты. И мне вдруг пришла мысль: что, если Альбина специально все устроила именно так? Что, если она хотела, чтобы дети из «десятки» увидели ее такой? Потому и пришла в Синий корпус. Для этого и накрасилась. Более того, для этого и приехала в лагерь. И тогда я решился…

Дети заходили в сушилку группами в полном молчании. Проводили там с минуту и возвращались. И все было настолько торжественно, возвышенно, что детям мог позавидовать любой поклонник высокого искусства. У меня создалось такое впечатление, что осуществлялась некая церемония, таинственный обряд почти с религиозным смыслом. Только что он символизировал? Переход к чему-то? Инициацию? Не знаю… Зато это прекрасно знали и понимали почти все дети из десятого отряда.

Снова потянулась пауза. Вожатый собирался с мыслями.

– А мероприятие в игровой… Странно, но я не относился к нему как к чему-то необычному. Это был рядовой концерт, после которого дети должны были лечь спать и встать утром как ни в чем не бывало. Но в ходе того концерта произошло нечто такое, на что я не рассчитывал. Сначала я сыграл им сонату, как делал это много раз. Я импровизировал. Музыка сочинялась сама, без моего участия. Я играл и не мог остановиться. Я словно забыл себя, забыл, кто я есть на самом деле, где нахожусь и что происходит. Была только музыка, и я был частью этой музыки. А потом….

Не могу сказать, что конкретно происходило со мной. Не потому, что забыл. Я помню все очень хорошо. Только воспоминания сохранились у меня в виде абстрактных образов, геометрических фигур, звуков, цветных пятен. Видимо, музыка так на меня повлияла. Помню только, что я играл и видел себя с детьми со стороны, как будто отделился от своего тела. Что же касается того старика, которого якобы видели остальные, – это все выдумки. Это скорее представления людей о произошедшем, нежели воспоминания о реальном событии. Никакого сообщника не было. Если не считать за такового автора нот.

Итак, я играл… Потом вышел из корпуса, вывел детей за ограду лагеря. Мы прошли через весь лес и очутились на поляне у Орлиной горы. Вам, конечно, не терпится узнать, что же там такое произошло. На это я вам повторю то, что однажды сказал в изоляторе «Белочки»: я просто играл им на флейте. А что произошло потом, мне неведомо. В какой-то момент сгустилась тьма, я как будто отделился от своего тела и потерял сознание. Когда я очнулся, было уже утро. Детей на поляне не было.

Поначалу я был потерян и никак не мог сообразить, что же такое произошло этой ночью. И еще труднее было принять, что к этому причастен я. Только потом пришло понимание. Случившееся на поляне у Орлиной горы было финальной стадией процесса, который начался три года назад. Вполне закономерное событие, которое произошло по воле детей и с их желания.

– А как же бедная Майя? Она умерла. А несчастный Женя? Он вернулся…

– Майе просто не повезло. Испытание оказалось ей не по силам. Она ведь была не из команды моих воспитанников. Как и Женя. Мальчик просто не понял, что происходит, поэтому с ним ничего не случилось. Ведь так? Впрочем, было еще два «левых» ребенка… Что до остальных, то рискну предположить следующее: там, на Орлиной горе, во время концерта дети осознали что-то такое запредельное. Возможно, познали высшее откровение и перешли на другой, качественно новый уровень развития.

Тут он снова помолчал, собираясь с мыслями для последнего «броска».

– Я вовсе не пытаюсь снять с себя ответственность. Именно я виноват в случившемся. Я занимался сочинением странной музыки и играл ее детям. Я догадывался о непредсказуемости результата, но продолжал музицировать. Однако прошу также принять во внимание, что дети не в меньшей степени «виноваты» в случившемся. Они шли со мной по собственному желанию, без принуждения. Я не охмурял их, не занимался промывкой мозгов, как вы выразились. И я уверен, что их сейчас нет с нами просто потому, что они не хотят возвращаться. Это их осознанный выбор.

– Да, но ведь ты довел их до такого состояния музыкой из чертовой книги! – воскликнул Стаев.

Шайгин встрепенулся.

– Что вы прицепились к книге? – произнес вожатый с нескрываемым раздражением. – Поймите же, наконец, господин капитан, что дело не в ней. Книга и флейта – всего лишь инструменты, которые лишь в умелых руках превращаются в искусное орудие, а сами по себе не стоят ничего. Вы так и не поняли, что ключ мудрости не в древних пергаментах и не на страницах ветхих фолиантов. Главное – человек. Он – двигатель всего. Он – вершитель истории. Можете поверить мне в одном: даже если бы не было никакой книги, не было бы ни нот, ни флейты, ни всего остальное, все равно бы произошло что-нибудь этакое. Может быть, не в таких грандиозных масштабах, но произошло бы.

Вожатый помолчал и продолжал шепотом из последних сил, как человек, который очень устал или находится на последнем издыхании.

– У меня были определенные цели. Вы знаете какие. Дети разделяли мои взгляды и стремились вперед, через тернии к звездам. Самосовершенствовались. Развивались. И они были готовы дойти до самого предела. Теперь, через месяц после пропажи, хочу сказать следующее: несмотря ни на что, я доволен результатом. Хотя я до сих пор до конца не понимаю, что именно произошло, но испытываю удовлетворение от содеянного. Я не зря потрудился. Не зря потратил многие часы, дни, месяцы и годы, восстанавливая древнюю сонату, кем бы ни был ее автор. И я не просто выполнил поставленную задачу. Я ее перевыполнил. В сто миллионов раз. Это все равно что запускать ракету на луну, а улететь в другую вселенную.

Стаев встал и подошел к кровати Шайгина. Сердце капитана билось тяжело, в глазах темнело, но он держался.

– Так куда же ушли дети? В светлое будущее? В мир добра и справедливости? В рай на земле? Что это за Большой поход такой?

Изо рта Шайгина вылетел бессильный выдох. Он уже сказал все, что мог, все, что хотел, все, что знал, и теперь смотрел на капитана с печалью во взгляде. Смотрел он недолго, а через минуту закрыл глаза и как будто тотчас же заснул. Стаев сел на другую кровать. Образы роились в голове. Появлялись то жуки-златки на коре сосны, то валун, облепленный разноцветными бляшками лишайника, журчащий ручеек рядом и – чернота, чернота, чернота, чернота… И ему снова пришла мысль, что тогда, на Орлиной горе, он пропустил что-то очень важное, лежавшее на поверхности, но ускользнувшее от его внимания.

Стаев снова перевел взгляд на вожатого. Шайгин лежал неподвижно, будто никогда не выходил из комы. Капитан смотрел на него, и тут на кровати на миг появился древний старик с морщинистым лицом и длинными белыми волосами. Впрочем, это было то ли видение, то ли еще что.

«Нужно искать человека без родителей», – проговорил голос Рады в голове. Капитан поморщился. Нет, это не он. Настоящий преступник – в каждом из нас. Поэтому его не только нельзя поймать, но и выявить невозможно. Каждый вложил свою лепту в случившееся. Каждый постарался по мере возможности. И теперь теория о вызове злого духа или кого бы то ни было еще при помощи музыки из старинной книги стала казаться нелепой, притянутой за уши… Нет, все гораздо сложнее, глубже, запутанней. Если бы вожатый не играл детям ту музыку, ничего бы не произошло. Если бы дети, собравшиеся в десятом отряде, не прилагали определенных усилий, они бы не пропали. Но что-нибудь обязательно совершилось бы – с другими детьми, в другое время, с другими последствиями.

Так сидел Стаев, думал и не заметил, как побледнели и пропали звезды, как посветлело небо за окном. Больница просыпалась. В коридоре зашаркали подошвы о линолеум. То приближались, то удалялись торопливые шаги, говорили беспокойные голоса, доносились вскрики и возгласы. Через несколько минут дверь распахнулась. На пороге стоял удивленный заведующий. За ним возвышался грозный Петров.

– Так, это еще что? – сказал заведующий строгим голосом. – Вы что здесь делаете? Как вы сюда попали? Кто вам разрешил?

– Хватайте его! – приказал Петров.

И Стаева вывели из палаты Шайгина.

Капитана привели обратно в общую палату, откуда выгнали всех пациентов. Стаев поправил казенную полосатую пижаму и сел на край железной кровати с плоским матрасом, положенным на скрипучую панцирную сетку. Петров долго смотрел на капитана, как бы решая, куда его лучше ударить.

«А где остальные двое – Иванов и Сидоров? – подумал Стаев. – Наверняка толкутся где-то поблизости».

– М-да, ты был прав, – заговорил «дознаватель», садясь на стул напротив капитана. – Труп Майи действительно не подвержен никаким изменениям. Понимаешь? Пролежал на жаре трое суток и – ничего. Хоть бы запах появился или пятнышко. И никто не может сказать, почему так происходит. Врачи в растерянности. Девочку как будто забальзамировали, только без всяких веществ. Это просто… немыслимо.

Петров вперил взгляд в переносицу Стаева, как будто присосался невидимым жалом.

– И да, тела мертвых пионеров 1977 года тоже не разлагались, – продолжал Петров. – Ты все правильно запомнил. Мы подняли из архива документы, изучили их. Сами тела, к сожалению, кремировали. А представляешь, что было бы, если по истечении двадцати шести лет они…

Дознаватель не договорил, отвел взгляд к окну, но тут же снова повернулся.

– Какая связь между этими делами? – Петров наклонился к Стаеву так близко, что чуть было не клюнул его носом. – Что тебе рассказала Шайгина? Мы знаем, что ты разговаривал с ней. О чем?

Стаев вздохнул. Петров выжидал, но снова заговорил:

– И да, родители в самом деле мешали поискам. Один поджег лес, еще несколько пытались увести следствие по ложному пути. И бунт подняли тоже для этого. А знаешь, почему они мешали? Ты же в курсе, что в десятом отряде детишки не простые были?

Стаев слегка пожал плечами. Петров расценил это как удачу и продолжал:

– Об этом все знали. И родители, и учителя, и служащие лагеря, и дети. Только почему-то никто не спешит рассказывать подробности. Ученики Шайгина из обеих школ тоже молчат как партизаны. Пионеры-герои нашлись! А замысел вожатого был грандиозным. Только мы даже предположить не можем, в чем именно он состоял. В тетрадях ничего нет. Видимо, самые главные бумаги он уничтожил. И в компьютере ничего. Никакой информации. Жесткий диск отформатирован. Остались только несколько пачек нот. Их изучают наши специалисты.

Петров покачался на стуле.

– Ну, чего ты молчишь? – застонал он. – Будешь помогать нам? Ты пойми, ничего еще не закончилось. Неизвестно, сколько человек успел обработать вожатый. Может быть, через пару месяцев такое начнется…

Дознаватель дернул щекой и потер шею.

– Может быть, в нотах и будет что-то стоящее, но нам нужна еще одна вещь. Без флейты мы как без рук. Мы знаем, что она у тебя. Куда ты ее дел?

Стаев старался не шевелиться. Петров не знал, что драгоценный инструмент лежит сейчас под матрасом той кровати, на которой сидел Стаев. Капитан мысленно поблагодарил врачей, которые не выдали его.

Петров покачал головой.

– Понимаю. Флейта дорога тебе как память? Но мы ее все равно найдем. Тогда другой вопрос: ты говорил с вожатым в палате? Шайгин приходил в себя? Что он тебе сказал? Кто его сообщник? А что случилось в актовом зале зимой? Наконец, куда же подевался десятый отряд?

– Ушел в светлое будущее, – не выдержал Стаев.

Петров как будто не услышал фразы. Во всяком случае, на его лице ничего не отразилось. Он прочистил горло, в досаде поджал губы и раздумывал с минуту, прежде чем заговорить снова.

– Мы тебе обещаем восстановление в органах. Еще не поздно сделать карьеру. Майора дадут сразу же. Станешь начальничком. Через год-другой дослужишься до подполковника. Будешь жить и бед не знать. Новая машина, квартирка, дачка ну и прочие блага. Только расскажи, что тебе удалось узнать.

Стаев снова замолк.

– Да что вы все как партизаны, ей-богу? – не выдержал Петров. – Тебе-то какой резон молчать? Зачем покрывать вожатого? Он тебе сын родной, что ли? И потом, я же не предлагаю предать родину, перейти на сторону врага или отречься от родной матери. Я просто хочу выяснить, где дети.

И опять Стаев не произнес ни слова. Петров вздохнул и потер ладонью лоб. Он продолжал вести разговоры, то взывая к совести капитана, то угрожая ему, то суля разные вознаграждения, но ему так и не удалось ничего добиться. Дознаватель вышел из палаты, переговорил с врачом и покинул больницу. Стаев смотрел, как он идет по аллее и скрывается за кустами.

После этого случая врачи оставили Стаева в покое. Его иногда водили на обследования и процедуры, но больше не пичкали лекарствами и не пытались вылечить. Благодаря этому у Стаева появилось много времени для размышлений. Он тратил его с пользой: анализировал разговор с Шайгиным и те скудные данные, которые невзначай выдал Петров.

Итак, связь мертвых пионеров из 1977 года с исчезновением детей из «Белочки» очевидна. Нетрудно понять, что приключилось. Советские школьники наверняка побывали накануне на концерте Штольца и, наслушавшись странной музыки, отдали богу душу по неизвестным причинам. Не пережили трудный опыт. Как и Майя. Видать, отец Шайгина сделал что-то неправильно. А вот у сына все получилось. Но что именно?

Задумаемся над тем, что могло произойти. На этот раз зайдем с другой стороны. Если отталкиваться от первоисточника (хоть мы его не видели, но знаем по пересказу из письма Штольца), то воздействие музыки неизвестного музыканта на детей не заканчивается смертью подопытных. Эффект совсем другой. Но какой? Что сделал Крысолов в далеком 13-м веке и что сотворил Шайгин в 21-м? Можно ли проводить параллели между этими событиями?

В 1284 году пестрый дудочник сыграл детям на флейте. Они не пропали, а вернулись домой, но были выгнаны родителями (согласно новой трактовке). Но почему? Что-то с ними стало не так? Они как-то изменились? И вполне возможно, что и история в «Белочке» тождественна событиям в Гамельне.

– Что же все-таки произошло в больнице ПГТ Трудовое? – спросил себя Стаев. Хоть он сам там и был, но не видел главного. – Если следовать официальной версии, то в лечебницу были привезены «не те» дети. Не воспитанники «десятки». Так? Или…

И тут очень кстати на глаза ему попался знакомый комикс, который ему подарил стажер Валерий. Отражение коллективного бессознательного – так вроде назвал эту книжку парень. Представление жителей Бельска, родившееся в условиях информационного голода. И в комиксе иллюстрировалось несколько трактовок произошедшего. Что, если авторы правы? Хотя бы отчасти.

Стаев поднапрягся и постарался во всех подробностях вспомнить эпизод в больнице ПГТ Трудовое. Как туда зашли родители, как он и опер Сергеев бросились следом, как их обоих уделала разъяренная толпа.

«Это не наши дети!» – кричал Раскабойников. И остальные согласились. Но правда ли это?

Какие возможны варианты? Первое. Это действительно были не их дети. Второе. Это были воспитанники «десятки», но… а) Родители их почему-то не узнали. б) Отреклись от них сознательно по каким-то причинам, после чего: первое – дети сгорели при пожаре в больнице (если не все, то некоторые); второе – были эвакуированы и теперь находятся в каком-нибудь закрытом учреждении.

А как же мальчик в полосатой футболке, который говорил «Мы готовы!»? Нельзя отрицать тот факт, что на Орлиную гору пришло более полутора сотен детей. В такой толпе легко на первых порах затеряться, а потом… Среди этих ребят могли быть воспитанники из «десятки». Но если детей действительно не нашли, где же они? Не могли же они улететь с поляны, как птицы. И спрятаться в лесу тоже не могли. Или могли? Как в актовом зале зимой.

Круговорот мыслей в голове Стаева не прекращался. От него не было избавления. Капитан выбирал то одну, то другую версию, прикидывал за и против, отказывался от нее, хватался за другую, и конца этому не было. К тому же его преследовало ощущение или даже уверенность в том, что они что-то сделали неправильно на Орлиной горе. Недоглядели, недоделали, пропустили. И тогда в голове начинала звучать та музыка.

Изредка, то на полу в коридоре, то на подоконнике, капитан находил черные прямоугольники. Идеально черные, как провалы во тьму. Стаев попытался выяснить, кто их изготавливает, но ему это не удалось. Они просто появлялись сами собой в разных местах.

«Нездоровая канитель», – подумал капитан и насторожился.

Иногда днем после обеда, когда все в клинике затихало, Стаев спускался в закуток под лестницей и тихонько играл на флейте. Получалось все лучше и лучше. А однажды у него сама собой вышла та музыка, которую он слышал в лесу. И тогда перед ним прямо в стене появился большой черный провал прямоугольной формы. Стаев даже не удивился, а тотчас двинулся навстречу тьме, которая манила его, притягивала и засасывала. Капитан уже был готов нырнуть в черный провал, но тут услышал голос. И этот голос звал его. Негромко, но настойчиво.

Стаев с неохотой отвернулся от черного проема и пошел на зов. Капитан поднялся по лестнице, толкнул дверь на улицу (она почему-то оказалась незапертой) и тотчас зажмурился от яркого света, ударившего в лицо. Он закрыл глаза, а когда поднял веки, то оказался на скамейке в парке около больницы. Он огляделся в удивлении. Стояла теплая сухая осень. Рядом сидела Рада, вся в черном. Она посмотрела на следователя и спросила своим великолепным голосом:

– Это вам зачем?

Она указала на флейту в руках Стаева.

– Это флейта вожатого, – ответил капитан.

– Это не флейта.

– То есть как?

Стаев опустил голову и увидел, что держит в руках палку от швабры. Почти такую же, какой он пользовался в «Белочке», когда изображал флейтиста. Капитан посидел минуты две в задумчивости. Потом покачал головой, отбросил палку, и та покатилась по асфальту.

– Где же тогда настоящая флейта? – задумался Стаев.

Рада не ответила. Они помолчали минуты две.

– Боюсь, мое расследование зашло в тупик, – сказал Стаев. – Я не оправдал надежд…

– Не страшно. Теперь уже все равно.

Стаев повернулся. Он с минуту изучал красивый профиль Рады. Прищурился, как если бы хотел прочитать на лице то, что творилось у женщины в душе.

– Вы знаете, где дети?

– Догадываюсь.

– Не скажете?

Рада как будто рассердилась. Она повернула лицо к Стаеву.

– А что это изменит? – спросила она. – Во-первых, я не смогу объяснить вам при всем желании. Но даже если вы и узнаете, где дети, вы ничего не сможете сделать для них. Как бы вам объяснить… Ну вот, например, ученые знают, где расположена звезда Сириус. Известны точные астрономические координаты звезды, расстояние до нее, направление. И? Это как-то поможет достичь ее? А врачи знают, в каком органе раковая опухоль у пациента, но этого порой оказывается недостаточно для лечения болезни. Многие в курсе, где находятся залежи драгоценных металлов, но по каким-то причинам никто не торопится извлекать их из недр земли. Понимаете меня?

– Опять иносказания, – усмехнулся Стаев. – На что вы намекаете?

– Я не намекаю. Я хочу узнать у вас: чего именно вы хотите? Чего добиваетесь?

– Хочу понять, что произошло на поляне у Орлиной горы в ту ночь, – ответил Стаев, немного подумав.

– А для чего?

– Вы же сами меня попросили найти ваших детей. Даже портфель с документами принесли.

– Принесла, – согласилась Рада. – Но не для того, чтобы вы сходили с ума в буквальном смысле. Вы не ухватили самого главного. Поймите же наконец, что дело вовсе не в детях. Не в их нахождении. Мало ли пропадает ребят на планете каждый день. Но мир от этого не рушится. А родители как-нибудь переживут несчастье, каким бы большим оно ни было. Трагичная история, но далеко не новая. Они не первые и не последние.

– Так что же тогда самое главное?

Рада повернулась к Стаеву. Глаза ее, такие большие и черные, отражали капитана, его удивленную физиономию. Женщина в черном помялась. Ей не хотелось отвечать, но Стаев не отводил взгляда.

– Видите ли, – заговорила Рада, – мне кажется, самое плохое еще не произошло. Я просто уверена, что бояться надо не новых пропаж, не повторения событий в «Белочке», а возвращения детей из Большого похода. Не зря же вожатый нарисовал целых два черных прямоугольника. Понимаете?

– Нет.

Рада долго собиралась с духом, решая, говорить ли дальше, но все же заговорила:

– Я могу узнать многое, но не все. И что будет через десять или двадцать лет, этого мне увидеть не дано. Возможно, дети никогда не вернутся. Возможно, они все же придут, и тогда, вероятно, нас ждет что-то страшное. Возможно, нечто более ужасное, чем Хиросима с Нагасаки. Миллион Хиросим. И еще столько же Чернобылей в придачу. И по сравнению с этим пропажа двенадцатилетних школьников покажется такой мелочью!

Стаев вспомнил черный прямоугольник, который видел в подвале не далее чем двадцать минут назад, и схватился руками за скамью, пережидая приступ головокружения.

– Так что же делать?

– Я предлагаю вам для начала выздороветь. Привести в порядок свой ум. А потом – как получится. Точно скажу, чего не стоит делать: не нужно пытаться стать вожатым. Все равно не получится.

– Не получится, – согласился Стаев.

Рада встала.

– Желаю вам всего хорошего. – Женщина в черном сделала плавное движение рукой – браслеты звякнули – и улыбнулась. Капитан смотрел, как она быстро удаляется вглубь аллеи.

– Спасибо вам, – сказал Стаев запоздало.

Ведь Рада выдернула его из ненормального состояния. А так бы он и дальше считал бы палку флейтой и наверняка не вернулся бы из черного проема, если бы вошел в него. С того дня Стаев пошел на поправку. Он вел себя как примерный пациент: слушал врачей, принимал витамины, ходил на процедуры, хорошо питался и много спал. К нему приходили посетители: учительница по музыке, жена и дочь, Раскабойников и Лонина. Со всеми он был рад пообщаться, но ни с кем не разговаривал о пропаже детей.

Только один раз он спросил у Раскабойникова:

– Кто же все-таки сидел в коридоре больницы номер два ПГТ Трудовое?

Но на это Раскабойников ничего не ответил, а только отвел глаза, отвернулся и сидел так несколько минут. Возможно, он просто не хотел отвечать. А возможно, он просто не знал, что ответить. И Стаев больше не ломал голову над этим вопросом.

«Где же все-таки настоящая флейта? – думал Стаев иногда. – Он же наверняка обыскал квартирку в отсутствие хозяина. Тогда почему спрашивал о ней? Кто-то опередил дознавателя из Москвы? Но если Петров не нашел инструмент, то куда же он делся? Кто-то прикарманил дудку? Да ну и фиг с ней. Дело не в книге, не во флейте. Ключ мудрости не на страницах книг…»

В общем, все или почти все складывалось удачно. Да, Стаев провалил дело о пропаже отряда. Он не добился чего хотел, но не расстраивался. Он все же узнал многое, стал мудрее и, возможно, добрее. И реабилитировался в своих глазах, хоть и не полностью. Капитан настроил себя на мажорный лад и просто радовался жизни, ожидая выписки из больницы. И вот наконец в один прекрасный день его выпустили.

Вернувшись домой, он первым делом бросился на антресоль, где находился футляр с флейтой. Футляр находился на своем месте, но инструмента в нем действительно не было. Ну и ладно, сказал себе Стаев. Он положил футляр обратно и тут же забыл о нем. Дел накопилось много: надо было заново обустраивать жизнь.

Отзывы родителей:

Петр Живкович («жженый»): «Шайгин для нас больше чем учитель, друг семьи или хороший знакомый. Он – символ города, национальный герой пусть и местного разлива. Он же в 1990-м буквально спас нас всех. Не знаю, как бы история тогда повернулась, если бы не Антон. Возможно, весь город был бы другим.

В общем, доверяли мы ему полностью. Он сына моего почти задарма репетировал. Тот человеком стал. Прекратил хулиганить, за ум взялся, стал учиться, книжки читать, спортом заниматься. В общем, идеальный парень получился. Только вот чудил он иногда. То ночами не спал, то уезжал один к черту на кулички за город, ну и другие инциденты были. И главное – не мог объяснить, зачем он все это делает.

Когда в «Белочке» пропал отряд, я сразу о случае в актовом зале вспомнил. Видимо, какое-то мероприятие Шайгин с ними проводил. Уговорил родителей не паниковать раньше времени. Подумал, может быть, все обойдется, как в прошлый раз. Может, не стоит мешать детям. Лучше уж потерпеть. А когда стало понятно, что никто не придет, тут у меня крыша и поехала. Шайгин нас, получается, просто использовал. Что-то такое сделал с детьми, а сам – концы в воду. С больницей, конечно же, нехорошо получилось. Тут все виноваты. Промашка вышла и у поисковиков, да и мы повели себя не лучшим образом. Что вот только с детьми? Где их теперь искать?»

Светлана Лонина (бизнес-леди): «Дочурка моя была в раннем детстве просто золотым ребенком. Такая спокойная, послушная, без всяких там капризов. В школу пошла и была там звездой: такая веселая, заводная, подвижная. А лет в десять ее будто подменили. Веселость куда-то делась, стала молчаливой, замкнутой, слова из нее не вытянешь. А еще сделалась чересчур самостоятельной, даже своевольной. Сама решала, что есть, что делать, куда идти, чем заниматься. Я для нее была не авторитет. Она терпеть не могла, когда ей мешали что-то делать, и была невероятно упрямой даже в мелочах. На что угодно была готова, лишь бы добиться своего. И постепенно она стала верховодить в семье. Все делала по-своему: то мебель переставит, то волосы себе сострижет, то какую-нибудь «ненужную» вещь выбросит. И ничего не помогало – ни разговоры, ни угрозы, ни наказания.

Я даже была рада, когда ее не бывало дома. Находиться с ней в одной комнате стало невыносимо. Аура какая-то от нее исходила. Мне иногда казалось, что она на меня бросится и задушит, хотя агрессии со стороны дочери не наблюдалось. Но я все равно стала запирать дверь своей комнаты на ночь и прятать ценные вещи. На всякий случай.

Про актовый зал я от других узнала, но особо не вникала. Про увод детей из «Белочки» ничего не могу сказать. Я в шоке просто. Не думала, что все так закончится. Видать, заигрался Антон в свои игры».

Рада: «Вы не особо доверяйте словам родителей. Многие слепо верят Шайгину. Но ведь они понятия не имеют, чем он занимался с детьми. Я и сама не знаю, что за мероприятия он с ними проводил. Только замечала, как моя дочь меняется. Да, она стала более организованной, дисциплинированной, осознанной, но вместе с тем у нее появилось много странностей. Например, она категорически отказывалась носить обувь со шнурками. Доходило до истерик. Не буду, и все. Или же спала в неподходящих местах: то на стуле сидя, то на полу. Я свыклась со временем. Думала, потом пройдет. Переходный возраст. У меня самой такое было в юности.

Перед отъездом в лагерь она сказала мне: если я не вернусь, искать меня не надо. Я подумала, что это шутка. Но тягостное ощущение не оставляло. Сначала не хотела пускать ее. Потом все же пустила, опасаясь истерики. Через неделю хотела забрать из лагеря. Тоже передумала. А когда узнала об исчезновении, то не удивилась.

Насчет пропажи скажу так: мы столкнулись с чем-то непостижимым. Не знаю даже, какое название подобрать этому явлению. А что касается сообщника вожатого… Возможно, он был. Моя мать высказала свое мнение: человек без родителей. И я с ней согласна. Что это означает? Если мы ответим на этот вопрос, то раскроем большую часть тайны. Но это необязательно приведет к нахождению детей».

Прошло три месяца с пропажи десятого отряда. Стаев, проведя в лечебнице больше месяца с острым психическим расстройством, маялся дома без работы и определенного занятия. Он ушел из органов и теперь привыкал к прелестям «бесформенной» жизни, как он сам выражался.

Семейная жизнь налаживалась. Стаев купил новый атлас-определитель насекомых. Кошка прекратила злиться, больше не шипела на хозяина и изредка позволяла себя гладить, хоть и без большой охоты. Дочь перестала бояться отца и сама просилась «на ручки». Жена тоже особо не ерепенилась, только искоса поглядывала на мужа, но вскоре и это прошло. Супруги снова начали спать в одной комнате и даже в одной постели.

В Бельске тем временем происходили грандиозные процессы. «Зэка» и «братка» признали инициаторами поджога и погрома больницы в ПГТ Трудовое и присудили по 8 лет каждому с выплатой компенсации погибшим. Еще несколько человек из числа родителей пропавших детей получили условные сроки. Родственники пострадавших при пожаре остались неудовлетворенными, даже подавали апелляцию, но опротестовать приговор им не удалось.

Пропавших воспитанников лагеря «Белочка» безуспешно искали два месяца. В конце сентября родители, недовольные результатами поисков, устроили пикет у здания областной администрации. Толпа скандировала «Требуем продолжить расследование!», «Директора “Белочки”» – под суд!», «Найдите наших детей!» и тому подобное. Активисты во главе с Лониной писали петиции и мэру, и губернатору, и в генеральную прокуратуру и даже встречались с полпредом президента, прибывшим в Бельск специально для разбирательства.

История об пропавшем отряде вызывала все больше шума и привлекала все больше внимания. Статьи о таинственно исчезнувшем отряде публиковались в общероссийских СМИ, а с сентября воспитанников «Белочки» искали уже в соседних областях: Свердловской, Пермской, Челябинской и Курганской. Разрабатывали версию похищения. На посты ГАИ разослали по пачке фотографий. Инспекторы проверяли все фуры, «газели», грузовики, микроавтобусы и прочие «подозрительные» автомобили. Изображения пропавших появлялись на рекламных щитах, на столбах, публиковались в печатных изданиях соседних регионов и на интернет-сайтах крупных городов. Дальнобойщики по собственному почину размещали на своих машинах мини-баннеры с текстом «Внимание! Пропали дети!». Десятый отряд искали уже в радиусе пятисот километров от Комовского бора, и география поисков все расширялась.

Пока происходили эти события, прибывшие из Москвы следователи развернули бурную деятельность возле Орлиной горы. Полянку с валуном, возле которого обрывался след, исследовали самым тщательным образом при помощи различных методов и с применением различного оборудования. Провели отбор проб земли и горной породы в различных местах, сделали анализ почвы, воды из ручья и образцов растительности, выполнили радиологическое исследование, проверили дерн, траву, землю и камни на присутствие ядов и токсинов, после чего выпустили подробный отчет, который, впрочем, не был опубликован.

В октябре родители, отчаявшиеся получить помощь от официальных властей, решили действовать самостоятельно. Пока московские пинкертоны пытались сделать то, что не удалось выполнить следственной команде Стаева, на деньги из учрежденного Фонда помощи пропавшим детям наняли несколько частных детективов и объявили вознаграждение тому, кто найдет или предоставит информацию о местонахождении «потеряшек».

На Орлиную гору несколько раз вызывали священнослужителей для проведения молебна во спасение детей, а когда вышеозначенные мероприятия не принесли никаких результатов, Фонд привлек «специалистов» другого рода. В Комовский бор стали прибывать люди в странных одеждах, с отсутствующим взглядом, с приборами мудреной конструкции. Они ходили по лесу, производя таинственные телодвижения и напуская на лицо выражение, которое было сложно интерпретировать однозначно, а спустя несколько часов (иногда даже минут) «специалисты» озвучивали свою версию произошедшего. У каждого имелось собственное авторитетное мнение, которое излагалось на страницах сначала местных, а потом и федеральных газет.

Так, один известный по всему бывшему Союзу уфолог авторитетно заявил, что детей похитили инопланетяне из созвездия Волопаса и что факты, доказывающие это, имеются в большом количестве, хотя не потрудился привести ни одного. Далее эксперт по внеземным цивилизациям вскользь упомянул, что ему удалось наладить телепатический контакт с похитителями, которые требовали выкуп в размере пятидесяти слитков золота пятьсот восемьдесят пятой пробы. Самые доверчивые из родителей бросились продавать имущество и скупать драгоценный металл, чтобы вызволить своих чад из инопланетного плена, но уфолога вскоре прижучили, и тот сразу пошел в отказ: мол, извините, не так понял волопасцев, да и золото в тамошней системе не ценится вовсе. Вопрос о выплате выкупа отпал сам собой, но версия похищения представителями братьев по разуму пришлась по вкусу многим не шибко отягощенным интеллектом.

На смену уфологу явился религиозный деятель, глава и основатель полуподпольной, но влиятельной секты с Дальнего Востока. Даже не покидая места своей постоянной дислокации, гуру заявил, что вожатый есть не кто иной, как приспешник дьявола и что по приказу Князя тьмы парень увел весь отряд прямиком в ад. Чтобы спасти детей, утверждал он, нужно молиться денно и нощно. Молиться, естественно, надлежало в церквях той самой секты.

Один ясновидец и экстрасенс после беглого осмотра полянки сообщил, что Антон Шайгин при помощи черной магии открыл портал в другой мир, куда ненароком и затянуло детей. Они живы и здоровы, только очень скучают и хотят обратно. За отдельную плату он обещал обеспечить сеанс связи с отрядом, а может быть, даже и открыть другой портал, через который можно будет втянуть всех назад. Неизвестно, согласился ли кто-нибудь воспользоваться его услугами, но больше про мага никто не слышал.

Еще один колдун славянского толка, неоязычник, адепт родноверия и поклонник всего «истинно русского», рассказывал байку о леших, русалках и прочей былинной нечисти. «Лес забрал их, – повторял знахарь. – Теперь они стали его частью». Далее колдун заявил, что Орлиная гора является местом силы, где древние скифы хоронили своих предков, а теперь на погосте пробудились духи усопших, разгневанные вторжением на их территорию, и решили отомстить нечестивцам. Справедливости ради надо заметить, что родновер отличался от прочих своих коллег бескорыстностью: денег не требовал и никаких услуг по возвращению пропавших не предлагал, что, впрочем, не помешало студентам исторического факультета БелГУ разоблачить колдуна. В составленной ими справке, опубликованной на официальном новостном портале города, сообщалось, что никаких скифов на территории Бельской области отродясь не проживало, погоста на Орлиной горе не устраивалось, а все утверждения родноверца являются плодом его воображения. Колдун ответил на разоблачение гордым молчанием и отказался даже от интервью с журналистом известной московской газеты.

Другие версии были более прозаическими. Сразу несколько человек заявили, что дети были похищены сотрудниками администрации лагеря и проданы «на органы» за границу, причем с ведома городских бонз, у которых (как известно) давно налажен криминальный бизнес подобного рода.

Два отставных полковника милиции утверждали, что дети, содержатся в застенках ФСБ, где из них делают суперсолдат. Они даже намеревались раздобыть неопровержимые доказательства и привести свидетелей, но дальше слов дело не пошло.

Наконец, один горе-писака, вспомнив классика, выдвинул оригинальное предположение, слегка изменив цитату из известного произведения. «А были ли дети? – вопрошал автор со страниц желтой газетенки. – А может, никаких детей-то и не было?» Затем он нагло обвинил родителей в том, что те сами отослали своих чад в другие регионы, чтобы получить компенсацию, а теперь на полученные от администрации деньги смогут купить себе по квартире и жить припеваючи. Фонд не поленился и подал на негодяя в суд, после чего газету закрыли, клеветника оштрафовали на крупную сумму и осудили на полгода исправительных работ.

На протяжении следующих полутора месяцев, вплоть до наступления ранних сибирских холодов, разнообразные эзотерические персонажи не переводились на поляне у Орлиной горы. Одно время их было так много, что из-за большого наплыва народа альпинисты лишились традиционного места своих тренировок, а жители Комово начали испытывать неудобства в связи с таким вниманием к их в общем-то ничем не примечательной достопримечательности. Поляну вытоптали до такой степени, что местные шутники, не проявляя должного уважения к произошедшему здесь печальному событию, неофициально переименовали гору в Лысую и предложили воздвигнуть там соответствующее сооружение.

К тому времени федеральные газеты раздули из истории целую эпопею. У всех на слуху были топонимы Комовский бор, Бельск, «Белочка». Вся страна знала, как выглядит злополучный валун на полянке с ручейком, откуда таинственным образом пропали почти тридцать школьников. Исчезновение детей из провинциального сибирского города окрестили похищением века.

В ноябре на центральном канале вышел специальный выпуск программы «Жареный факт», посвященный инциденту в лагере «Белочка» и собравший рекордное число телезрителей (неофициально называлась цифра десять миллионов). В шоу принимали участие группа родителей исчезнувших, семья Залевских с сыном, представитель администрации Бельска, бывшие поисковики из команды Ктыря, а также несколько экстрасенсов. Приглашали Раскабойникова, Стаева, мать Шайгина, которые, естественно, отказались. Предпринимались попытки устроить приезд и самого вожатого, который даже в невменяемом состоянии вызывал неимоверный интерес у публики, однако заведующий клиникой, в которой содержался Шайгин, по понятным причинам категорически не разрешил своему самому известному пациенту покидать пределы лечебницы.

Выход передачи ознаменовал апогей интереса общественности к истории в Комовском бору. Теперь о ней говорили уже за пределами России. Через два месяца после пропажи в Бельск приехала съемочная группа из Франции снимать сюжет о сибирских «потеряшках» специально для европейского зрителя, и даже один голливудский режиссер средней руки взялся писать сценарий будущего блокбастера, перенеся действие в Америку. Британское сыскное агентство «Pathfinder» официально предложило свои услуги администрации Бельска, но представителям фирмы по неизвестным причинам запретили въезд в страну, поэтому контракт так и не был заключен. Впрочем, к тому моменту делу о пропавших детях присвоили гриф «секретно», и ажиотаж вокруг исчезнувшего отряда понемногу пошел на спад.

С приходом зимних холодов ослаб и интерес публики к событию. После установления снежного покрова никто больше не приезжал на поляну у Орлиной горы. Лишь родители и одноклассники пропавших детей приходили время от времени к импровизированному кенотафу с фотографиями воспитанников «Белочки» да сердобольные старушки приносили сюда цветы.

Инцидент в лагере «Белочка» имел самые серьезные последствия. Специальным федеральным указом были внесены многочисленные изменения в регламент работы детских оздоровительных лагерей, больниц и других образовательных учреждений по всей стране.

Излишне говорить, что сам лагерь закрыли. Некоторое время территорию арендовала туристическая фирма, которая устраивала экскурсии по Комовскому бору, проводя всех желающих «тропой скорби» от северных ворот до Орлиной горы. Говорят, предприимчивые дельцы хорошо нажились на чужом горе, однако вскоре их лавочку прикрыли, а через год окна во всех корпусах заколотили, на ворота повесили замок, и «Белочка» умерла для посетителей. Лишь малолетние «сталкеры» из Комово пробирались в «зону» в поисках «артефактов» и просто пощекотать себе нервы.

Следствие по делу обвиняемого в халатности директора лагеря длилось почти год. Ивану Павловичу грозило шесть лет тюремного заключения, но адвокат добился для экс-главы «Белочки» условного срока. Симченко-старшему удалось вывернуться, и бывший зам по воспитательной работе вышел из зала суда с незапятнанной биографией. Воспитательница Лидия Георгиевна отделалась легким испугом: в день пропажи детей ее не было в лагере, поэтому в последний момент с нее сняли все обвинения. Вожатая десятого отряда Юля успела благополучно сбежать за границу (теперь она проживала то ли в США, то ли в Канаде), прекрасно устроилась на чужбине, вины за собой никакой не чувствовала и на разных форумах, посвященных обсуждению инцидента в Бельске, писала длинные посты, доказывая свою непричастность к происшествию.

На годовщину пропажи на Орлиной горе состоялось торжественное открытие стелы, созданной руками местного зодчего на пожертвования, собранные Фондом пропавших детей. Конструкция представляла собой серебристый шпиль, устремлявшийся ввысь на десять метров. Монумент был установлен у того самого валуна, который ваятель сделал частью мемориальной композиции, гармонично вписав его в конструкцию из железа. К основанию стелы была прикреплена табличка с именами всех детей, включая погибшую Майю. Такие же торжественные собрания состоялись на вторую, третью и четвертую годовщину пропажи детей.

Помимо стелы на Орлиной горе в городе появилось еще несколько монументов в честь печального события. В школе № 123 и в гимназии № 45 установили памятные доски, а в том же районе был разбит Парк пропавших. Наконец, с подачи Фонда пропавших детей в центре города на месте полуразрушенного мемориала пионеров-героев основали Аллею памяти с барельефами пропавших воспитанников «Белочки». Территорию рядом благоустроили, открыли парк аттракционов, несколько ресторанов, сувенирную лавку и торгово-развлекательный комплекс.

Многие родители превратили комнаты своих детей в некое подобие музеев, оставив там все так, как было перед отъездом ребят в лагерь. Среди родителей появилось поверье, что если ничего из вещей не трогать, дети обязательно вернутся. Одно время такие музеи пользовались популярностью, равно как и место жительства вожатого («дом Крысолова»), и стали неофициальными достопримечательностями города, привлекавшими туристов. У самого Антона Шайгина также нашлось немало фанатов и почитателей. Одни считали его жертвой обстоятельств, другие – героем, злым гением.

Личность вожатого-флейтиста претерпела существенные трансформации в коллективном сознании граждан города. Если раньше он считался важной и почти исторической фигурой Бельска, почетным гражданином, но теперь из национального героя превратился в демона, злодея и чуть ли не в исчадье ада. И если раньше имя Шайгина произносили с восхищением, уважением, даже с благоговением, то теперь старались вообще не упоминать его. При необходимости употребляли эвфемизм «мальчик с флейтой», но вскоре и он канул в Лету. Антона забыли, как забыли события на Рыночной площади 1990 года.

Как бы то ни было, пропажа детей из «Белочки» стала судьбоносным событием для города и заняла настолько важное место в историографии Бельска, что многие историки-краеведы продолжали проводить исследования загадочного инцидента. Журналисты каждый год публиковали статьи, писатели выпускали новые книги, энтузиасты-любители вели расследования. Вскоре работ стало так много, что в книжных магазинах города теме пропажи детей в 2003 году выделяли отдельные стенды.

Пятая годовщина. Стаевы переехали на новую квартиру. Стрекоза, дочь Стаева, пошла в первый класс. Раскабойников и Лонина произвели на свет долгожданного ребенка – мальчика, тоже Гошу, как и пропавший сын начальника ГУВД Бельска. На Орлиной горе состоялось плановое ежегодное мероприятие, но теперь его не почтили присутствием бонзы администрации, а пришли только родители и группа журналистов. Последние не преминули отметить, что на стеле кое-где появилась ржавчина, фотографии детей выгорели на солнце, а основание монумента обросло мхом и нуждалось в срочном ремонте.

Со временем исчезновение детей из лагеря «Белочка» обросло таким количеством подробностей – большей частью выдуманных, часто противоречивых и спорных, – что история превратилась в миф, городскую легенду Бельска. Не в последнюю очередь сыграл роль комикс, который стал очень популярен в городе. Теперь многие родители то и дело пугали не в меру расшалившихся детей страшилкой про пионера-флейтиста. Вот придет, мол, Вожатый-Крысолов, заманит тебя в лес и заберет у тебя лицо. Малолетние бельцы и сами сочиняли истории о десятом отряде, зловещем лагере «Белочка», об Орлиной горе, и эти байки вскоре накрепко вошли в детский фольклор.

Через десять лет произошла новая вспышка интереса к инциденту: в 2013 году отмечали печальный юбилей событий в Комовском бору. Снова вышла серия статей в федеральных газетах, предприимчивые журналисты подготовили несколько передач, но на этом дело закончилось. На юбилейную церемонию к Орлиной горе пришло гораздо меньше любопытствующих, хотя родители присутствовали почти в полном составе.

На пятнадцатую годовщину исчезновения десятого отряда Стаев – черт его знает, что на него нашло, – поехал в лечебницу к Шайгину. То же самое здание, те же самые кусты, за которыми прятался неудавшийся линчеватель – лидер рабочих «жженый». Стаев поднялся по лестнице, постучал в железную дверь с зарешеченным окошком, за которой стоял неистребляемый запах хлорки и человеческих выделений. Коридор. Палаты без дверей. Комната в конце коридора, в которой ничего не изменилось. Шайгин по-прежнему лежал на койке у окна со сложенными на груди руками. Лицо вожатого побледнело, в волосах появилась седина, а на макушке проступила плешь.

– Антон, – позвал Стаев.

Вожатый дышал размеренно и спокойно. На губах его то появлялась, то исчезала призрачная, едва заметная улыбка, как будто он видел приятный сон. Про Рыночную площадь или же про лагерь «Белочка», а может быть, еще про что-нибудь. Стаев вышел из стен лечебницы и в течение следующих лет почти не вспоминал о Шайгине. Впрочем, в его состоянии никаких перемен не происходило.

Время от времени капитан доставал рисунки вожатого из папки и изучал их. Иногда при взгляде на черные прямоугольники у него начинала кружиться голова, в ушах возникало шипение, похожее на шум водопада, вспоминалась музыка, которая играла ночью в лагере «Белочка». Порой ему казалось, что с течением времени рисунки изменяются: некоторые линии как будто исчезли, вместо них появились другие, но этого нельзя было утверждать наверняка.

Еще через год стела на Орлиной горе подверглась нападению вандалов. Ее изрисовали граффити и помяли в нескольких местах. Виновников разыскали и осудили. Саму стелу наконец-то отремонтировали, но в целом и первое, и второе событие прошли почти незамеченными. Выросло поколение пропавших из «Белочки» детей, подрастало новое, у которого были новые интересы, новые легенды, новые истории.

30 августа 1990 года, Рыночная площадь

– Вы, наверное, единственный человек в Бельске, который так скудно осведомлен об инциденте на Рыночной площади, или Водочном бунте, как его еще называют, – усмехнулась Анастасия Юльевна. – Но это даже хорошо. Я прочитала уйму статей и книг по этой теме, но ни один материал меня не удовлетворил в полной мере. Одни авторы пытались приукрасить события. Другие намеренно искажали их в угоду нынешней власти. Третьи вообще отрицали бунт как таковой, списывая произошедшее на стихийные волнения. Так что я, может быть, изложу вам самый честный взгляд.

– В то лето я провалялся в больничке, – отозвался Стаев. – О самом конфликте знаю немного. Лет десять я жил в другом городе. Потом вернулся ненадолго, но снова уехал в длительную командировку. В общем, история прошла мимо меня.

Анастасия Юльевна покачала головой.

– Сразу открою тайну. Никто не писал и не говорил об этом вслух, но все знали. Хоть Антон и стал героем, так как предотвратил неминуемое кровопролитие, хоть его хвалили и поздравляли все подряд – и секретарь обкома, и депутаты, и милиционеры, и рабочий люд, и журналисты, даже бандиты, несмотря на мирное разрешение конфликта, практически все его участники были разочарованы развязкой. Одни не смогли оторваться и выпустить пар; другим не довелось пострадать за правду и стать жертвами кровавого режима; третьи не насладились долгожданным шоу. Ну и, конечно же, ход истории Бельска, само лицо города кардинальным образом поменялись. Только не в ту сторону, как хотелось бы некоторым. Именно поэтому я иногда видела на лицах и представителей власти, и простых людей печать недовольства при упоминании инцидента на Рыночной площади.

А главный герой… Несмотря на то что Антон действительно сыграл ключевую роль в тех событиях, он всячески открещивался от заслуг, приписываемых ему. Его поначалу чествовали, почти как Юрия Гагарина: и медаль дали, и почетным гражданином Бельска сделали, и даже памятник установить собирались. Вернее, конечно, не ему, а мальчику с флейтой. Даже постамент заложили на Рыночной площади. Он там до сих пор. Но дальше этого дело, слава богу, не пошло.

Сын не хотел, чтобы его имя связывалось с событиями на Рыночной площади, изредка сетуя на то, что повернул историю «не туда». Поначалу мне было непонятно его отношение к собственному поступку: он же предотвратил трагедию, спас жизни многих людей. К тому же инцидент привлек внимание московских властей, и в городе наконец-то начали наводить порядок. Кто знает, может быть, поэтому Бельск миновала волна преступности, накрывшая страну в девяностых. За год бандитов переловили, пересажали, виновных наказали, но это уже другая история. Фигурально выражаясь, Антон избавил город от крыс. Но кто знает, каким образом повернулось бы все, если бы тогда он поступил по-другому.

Вы наверняка помните последние годы перестройки. Тотальный дефицит товаров, пустые прилавки в продуктовых магазинах, на которых были лишь морская капуста да трехлитровки с березовым соком. Низкие зарплаты, антиалкогольная кампания, дефицит сигарет, талоны на сахар, мясо и масло – ну и так далее. Все это, конечно, цветочки по сравнению с тем, что началось после развала страны. Но этого было достаточно, чтобы вызвать недовольство народа.

Перестроечные перемены не обошли стороной наш город. Все чаще стали случаться перебои со спиртным. В разгар «сухого закона» водка была по талонам – по две бутылки в руки. Крепкий алкоголь стал настоящей валютой. Люди предпочитали расплачиваться друг с другом не деньгами, а водкой, поэтому ее дефицит был сродни отсутствию денег.

Летом девяностого года вино и водку в Бельск стали завозить нерегулярно. Люди выстаивали по несколько часов в километровых очередях, а в августе дела стали совсем плохи. Так получилось, что во многих продуктовых магазинах вдруг не оказалось также мяса и масла. У многих просто пропадали талоны на месяц, так как они не успевали их отоварить. И вот тогда начались волнения.

Считается, что искра бунта вспыхнула в нашем районе. В продмаге «Березка» располагался один из крупнейших винно-водочных отделов города, поэтому многие приезжали сюда в полной уверенности, что хотя бы здесь они смогут отоварить свои талоны. Так оно обычно и бывало, но только не в этот раз.

В понедельник и вторник последней недели августа двери продмага распахивались всего на несколько часов, а в среду их и вовсе не открыли. Люди выстаивали без толку по нескольку дней и уходили с пустыми руками. А когда прошелся слух, что спиртное все же привезли, но оно достанется только «своим», толпа прямо-таки озверела. В среду группа мужчин попыталась взять «Березку» штурмом. Заведующая запустила несколько человек внутрь, а те, увидев пустой склад, распалились еще больше. Вечером недовольные отправились к площади Революции, собрались около здания райкома, требуя встречи с кем-нибудь из руководителей. Никто не вышел, и они побили стекла на фасаде и заявили, что придут завтра поговорить с первым секретарем обкома, пригрозив серьезными последствиями.

Беспорядки продолжались всю ночь в разных районах города. Люди жгли костры, били витрины универмагов и выкрикивали антиправительственные лозунги. Милиция задержала несколько человек, большая часть из которых – около двадцати мужчин – были жителями нашего района. И все они оказались рабочими завода «Прибор». На следующий день тогдашний директор предприятия приказал уволить «прогульщиков», не вышедших на работу, и тем самым подлил масла в огонь всеобщего недовольства. Мало того что остальные разозлились, они еще из солидарности отказались продолжать работу. А к вечеру на Рыночной площади перед заводоуправлением образовался стихийный митинг.

Надо сказать, что если бы беспорядки были вызваны лишь рабочими, недовольными плохим продснабжением, то можно было бы не волноваться: дело бы уладили в два счета. Но ситуацией, как это обычно бывает, решили воспользоваться представители криминальных структур.

Был у нас такой криминальный авторитет, главарь банды Ведерников по кличке Димон Вежливый. В отличие от остальных преступников он имел два высших образования и преследовал не только экономические цели… Димон в свое время окончил исторический факультет, пошел по партийной линии, но свернул на кривую дорожку и загремел за разбой. Еще в тюрьме он, по его словам, возненавидел коммунизм, поэтому решил вести непримиримую борьбу с режимом и свергнуть действующую власть. Оказавшись на свободе, он сколотил преступную группировку, которая занималась в основном рэкетом, «крышуя» кооператоров, но постепенно стал расширять сферу влияния. Он собирал вокруг себя молодых парней, и постепенно они здорово потеснили «блатных», которые такой наглости еще не видывали. К концу восьмидесятых Димон был самым влиятельным авторитетом в нашем регионе.

Когда начались беспорядки, Ведерников, конечно же, не преминул воспользоваться шансом и решил, что наступило его время. Еще в начале недели ночью на улицах было задержано несколько вооруженных молодчиков, а в четверг на Рыночной площади неизвестные раздавали листовки, начинавшиеся словами «Смерть коммунистическому режиму!». На следующий день, в пятницу, во время стихийного митинга всем желающим бесплатно наливали водку, а молодым раздавали оружие. И все это я видела собственными глазами.

В день бунта ко мне постучалась соседка и сказала, что у главной проходной «Прибора» происходит демонстрация, как она выразилась. Мы вместе побежали к заводу. Было пять часов вечера. На Рыночной площади действительно собралась большая толпа. Мне показалось, там было несколько тысяч человек, хотя на самом деле, конечно, гораздо меньше. Действовали они решительно: люди перегородили проспект Ленина, центральную артерию города, блокировали движение и устроили настоящее вече.

Парень с обожженной щекой (это был профсоюзный лидер, как мне сообщили) забрался на груду ящиков и произнес пламенную речь, прямо как Ленин на броневичке в апреле семнадцатого. Несколько раз прозвучало слово «революция», и тут мне стало не по себе. Толпа была сплочена, были вожаки, готовые вести людей, имелось даже оружие. Дело принимало серьезный оборот.

Да что там говорить… Димону и его команде (бритоголовые спортсмены в костюмах «Адидас») удалось поднять градус всеобщего недовольства до предела. Они умело пользовались настроением толпы, сулили всяческие «ништяки» простым людям, и те, что называется, велись на посулы. Если в начале беспорядков люди требовали мяса, масла и водки, то теперь начали выдвигать политические требования: освободить всех арестованных, отменить приказ об их увольнении, провести встречу с представителями власти. На повестке дня были отставка секретаря обкома, увольнение директора завода, проведение честных выборов и прочее…

Ведерников действовал грамотно: он разослал эмиссаров в другие районы города, где также начались митинги. В общем, рабочие приняли решение пойти в центр и взять штурмом здание обкома. Разогретая спиртным толпа приняла предложение на ура. Да, речь шла о свержении действующей власти.

Люди уже собирались выдвинуться, как тут подоспели милиция и ОМОН. Несколько фургонов перегородили проспект. Выставили живую цепь и заграждения, но все это выглядело уж слишком игрушечно по сравнению с силой, которую представляли рабочие.

Сначала силовики попытались договориться с бунтующими. Прибывший на место начальник ГУВД через мегафон приказывал толпе разойтись, угрожая расправой, арестами и длительными сроками. Люди обвиняли его в поддержке преступной власти, уговаривали перейти на свою сторону. Диалога не получилось, митингующие поставили ультиматум: либо их пропускают, либо они идут на штурм.

Секретарю обкома докладывали о происходящем каждые полчаса, а он сообщал обо всем в Москву, прося помощи, но там тянули с ответом. Между тем обстановка накалялась. Было очевидно, что милиция не справится своими силами, если люди решатся атаковать. А дело к этому и шло. И тогда секретарь обкома решил на свой страх и риск отправить на подавление бунта танки. Другого выхода, как он потом оправдывался, у него не было.

Дело заняло не больше получаса. Танки появились с другой стороны Рыночной площади, и рабочие оказались зажатыми между трех огней: впереди стоял ОМОН, с фланга теснили военные, а с тыла наседали бандиты.

Как выяснилось потом, Димон Вежливый был настроен серьезно и намеревался идти до конца. Он планировал захватить власть и уже приготовил расстрельные списки, с кем расправиться в первую очередь. В верхних строчках были все члены горкома и обкома, редакторы трех ведущих газет и много других людей, занимавших высокие посты. Можно было не сомневаться, что он выполнил бы задуманное, если бы ему не помешали…

Мы все – и зрители на мосту, и рабочие, и милиционеры, и военные – хорошо понимали: стоит кому-нибудь что-нибудь крикнуть, кинуть камень, выстрелить, как начнется бойня. Когда появилась танковая колонна, люди притихли, но напряжение не исчезло. Наоборот, многих появление военных разъярило еще больше. В толпе начали раздаваться крики: вот они как, мол, с народом.

Я словно из большого далека наблюдала, как головной танк подъезжает к краю площади, останавливается, как поднимается дуло пушки. Потом уже выяснилось, что командир колонны отказался стрелять по людям в нарушение приказа командира части, но тогда этого никто не знал. Возможно, было бы достаточно одного предупредительного выстрела, чтобы разогнать людей, а может, стало бы только хуже. Кто-то говорил, что, пальни танк в тот момент, это послужило бы сигналом, подобным выстрелу легендарной «Авроры».

Гул на площади стих, и в предвечернем воздухе установилось необыкновенное безмолвие. Все замерли. Милиционеры ждали, рабочие ждали, танки стояли. Все понимали, что настал решающий момент.

И тогда в этой необычайной тишине раздался пронзительный свист. Я автоматически отметила, что это нота ми первой октавы. Звук разносился над площадью и казался таким громким, как будто играл целый оркестр. Он вонзался в уши, притягивал внимание, и еще до того, как я увидела Антона, я догадалась – это он. Я уже говорила, что сын иногда играл и на улицах в центре, и на Рыночной площади. В тот день он оказался там. Помню, кто-то закричал: «Смотрите! Фонтан!», и люди развернулись в сторону давно не работающего фонтана в центре рынка. Там на самом верху, в гипсовой чаше, стоял человек.

В первый момент мне бросились в глаза две вещи: развевавшиеся на ветру два конца алого пионерского галстука и тонкая длинная флейта, сверкавшая серебром в лучах солнца. Антону тогда шел четырнадцатый год, но он выглядел старше своих лет и был выше большинства своих ровесников, а с такого расстояния в неверном вечернем свете мне он показался почти великаном. Звук флейты был таким громким и пронзительным, что хоть уши затыкай. Наверное, все дело было в акустике площади и правильно выбранном месте. И еще этот галстук, который словно светился сам по себе и, казалось, был не просто повязкой вокруг шеи, а настоящим полотнищем.

«Революция», – сказал кто-то у меня под ухом.

Наконец свист прекратился. Антон опустил руки, огляделся и вдруг поклонился, как музыкант перед началом концерта. Затем он выпрямился, выдержал драматическую паузу, снова поднес флейту к губам и заиграл. Это было невероятно. Звук усиливался, отражаясь от зданий, окружавших площадь, – заводоуправления и общежития, растекался вокруг, поднимался вверх, и создавалось такое впечатление, будто мы находимся в настоящем концертном зале под открытым небом.

Антон играл, а люди стояли, смотрели на него и слушали музыку, совершенно завороженные и околдованные волшебными звуками. Сначала он играл мелодии из советских мультфильмов. Они следовали одна за другой, без остановки, как длинная симфония из множества частей. Потом пошли классические вещи – Бетховен, Моцарт, Бах. Уже наступил вечер, небо засинело, запереливалось малиновыми и оранжевыми красками, по периметру площади зажглись желтые фонари, а Антон все играл и играл.

То был, вне всякого сомнения, главный концерт в его жизни. Даже если бы потом он сыграл в Карнеги-холле или другом престижном зале, это выступление не смогло бы сравниться с представлением, которое Антон дал в предпоследний день лета на Рыночной площади Бельска.

Казалось, этот невероятный и волшебный по своей силе музыкальный спектакль продолжался несколько часов, хотя, наверное, Антон играл не больше сорока минут. Я, как и остальные, замерла, околдованная звуками музыки, но в какой-то момент забеспокоилась. У меня вдруг возникло то самое чувство, которое я испытала четырнадцать лет назад в оперном театре на последнем концерте Германа. Я опять падала с большой высоты и ничего не могла сделать.

Антон играл, пока не выдохся. Наконец он исполнил последние ноты и оборвал мелодию. Эхо растворилось в прозрачном прохладном воздухе, музыкант опустил руки с флейтой, поклонился на три стороны и снова замер. Я была уверена, что сын улыбался, хоть и не могла видеть его лица с такого расстояния. Пионерский галстук полыхал на груди, как настоящее пламя.

И тут кто-то захлопал в ладоши. Сначала один человек, потом другой, потом еще несколько – вскоре аплодировала вся площадь. Рабочие, милиционеры, танкисты, даже бандиты – все они рукоплескали мальчику-флейтисту, который совершил невозможное.

Все вдруг изменилось. В толпе уже не было агрессии, злости, ярости, у людей пропало желание драться, убивать, идти на штурм. Все улыбались друг другу, показывали в сторону фонтана, где все еще стоял мальчик с флейтой, а некоторые напевали вполголоса: тинь-тинь-тинь, тинь-тинь-тинь. Забавно даже…

Незаметно исчезли бритоголовые молодчики в спортивных костюмах. Вслед за ними уехали омоновцы. Танковая колонна развернулась и уползла прочь, рыча двигателями и лязгая гусеницами. Кто-то вспомнил, что сегодня по местному каналу собираются показывать американский боевик, имолодежь заторопилась по домам. Через несколько минут на площади осталась лишь кучка рабочих да рыночные торговцы, сворачивавшие палатки и собиравшие товар.

Антон спустился вниз, где его ждали несколько человек. Там был профсоюзный лидер Петя, с ожогом на щеке, и его товарищи. Они ничего не говорили, а только смотрели на него как на существо из другого мира. Никто не хвалил его, не восхищался, к нему даже не подходили. Просто смотрели. Я думаю, если бы в тот момент Антон приказал им идти на штурм или отдал бы другой приказ, они бы беспрекословно повиновались. В глазах этих работяг была прямо-таки собачья преданность.

Я пробралась к сыну. Он выглядел очень уставшим: круги под глазами, бескровные губы, дрожащие руки. Заметив меня, он просто сказал «Привет», обнял меня, как будто мы давно не виделись, а потом разобрал флейту, сложил ее в футляр, и мы пошли домой. По дороге не сказали друг другу ни слова и даже дома продолжали молчать. Поужинали и сели смотреть телевизор. Тот самый боевик. Но я, конечно, не следила за происходившим на экране. У меня в ушах повторялось навязчивое «тинь-тинь-тинь», которым Антон завершил свой концерт.

Был четверг, тридцатое августа. Через три дня начались занятия в школах. А еще через год в Москве произошел путч, после которого решилась судьба огромной страны.

Автор выражает признательность следующим людям, без которых эта книга потеряла бы большую часть своей очаровательности, не говоря уже о правдоподобии.

Соратникам по перу и коллегам, с которыми автор имел честь работать в свою бытность журналистом газеты «Городской Дилижанс» (г. Челябинск): Татьяне Резницкой, корректору и бета-ридеру, за вычитку текста и ценные советы.

Евгении Зильберман, дизайнеру, за критические замечания по сюжету романа.

Дмитрию Чудиновских, редактору, за многолетнее наставничество.

Андрею Ядрышникову, писателю за консультации по истории родного города и страны.

И Надежде Суховой, редактору газеты «Молодой учитель» (ЮУрГГПУ), за разгромную и все же справедливую критику, редактуру и полезные замечания, после которых роман заиграл новыми красками.

Лиле Волковой, писательнице, за поддержку и вдохновение.

Музыкантам:

Федору Романову (флейта) за подробный рассказ об обучении и становлении музыканта.

Ольге Путковой (флейта) за возможность поиграть на настоящей флейте.

Ксении Захаровой (пианино) за образные истории из жизни музыканта.

Художникам:

Антонине Клящицкой за создание обложки и замечания по сюжету романа.

Лане Отрешко за разработку комикса (по эскизам Антонины Клящицкой).

А также:

Кате Соколовой, директору Школы памяти и скорочтения, за регулярную поддержку и постоянные подпинывания.

Михаилу Акифьеву, юристу, за подробный рассказ о работе сотрудников правоохранительных органов.

…И всем остальным бывшим и действующим сотрудникам правоохранительных органов разных регионов нашего необъятного государства, пожелавшим остаться неизвестными.

Отдельная и самая большая благодарность редактору Анне Гутиевой за ее уникальный дар подмечать недостатки сюжета, за вдумчивый анализ романа и финальную вычитку/правку. Без нее я бы ни за что не смог привести произведение в нужную форму. К тому же ее критика и объяснения в значительной степени способствовали моему становлению как писателя и дали мне больше, чем все пройденные курсы и прочитанные книги.