© В. И. Заборцева, 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука^®

Под нашим угором течет река.

Длинная такая, почти как моя коса.

Только теперь нет у меня косы, а река на месте, все бежит и бежит, не устанет. Я, глупа голова, все оглядываюсь, ищу косу по привычке. Раньше спущусь с угора и дожидаюсь, когда же моя копуша скатится.

Ой, как же косу наш Домовенок любил. Я еще маленькая была, и коса мала – с меня ростом.

Помню, проснусь, а на подушке бантик меня дожидается. То белый, то розовый, даже в мелкий горошек. Каждый праздник я с новым бантиком. Вот какой у нас добрый Домовенок. Мне всегда хотелось тоже его порадовать и хоть разочек увидеть бы. Интересно же, как улыбаются Домовенки.

Дедушка сказал, они больно стеснительные, но я всегда могу зажмурить глаза и представить, как улыбается Домовенок. Главное, говорит, чтобы волосы прибраны были, а то спутает меня с вредными Чердачихами, которые на пыльных чердаках живут, – у них вечно волосы растрепанные.

А в один день дедушка уплыл вниз по нашей реке. И Домовенок куда-то пропал. И бантиков больше не было.

Я этот день хорошо помню.

Мы с дедушкой на реке блинчики пускали. Он у меня мастер – до соседнего берега блинчики выстроятся, будто зверек какой реку перешел. Смотрю, дедушка лодку тащит, а я рада-радехонька, люблю на лодочке с дедушкой кататься. Берет меня на руки, думаю, на лодку посадит, а он как закинет меня на угор – прямо к нашему дому. Стою высоко на угоре. Ветер свищет, коса во все стороны лягается. Внизу стоит маленький дедушка. В лодку садится и говорит:

– Береги косу, Варварушка. Она ото всех бед тебя сбережет. А если коса не справится, дедушка всегда рядом. Беги в дом.

Мы с косой ох как выросли за это время. Бывает, заскучаю по рыбалке с дедушкой, как брошу косу в реку прямо с угора и жду-дожидаюсь. А чем моя коса не удочка. Все как дедушка делает: брошу и, деловая такая, сижу-дожидаюсь рыбу. Только она что-то не клюет, видно, не глупая. Чует, что не дедушкина удочка.

И вот сижу я, рыбачу потихоньку. Дедушку вспоминаю, Домовенка.

Вдруг я все-все поняла. Глупа голова, чего же раньше не догадалась.

Дедушка за Семгой уплыл. Той самой – большашшей-пребольшашшей Семгой. О ней все на Севере знают. Говорят, живет она там, где наша река с Белым морем встречаются. Конечно, дедушка туда поплыл. Разве меня бабушка отпустит до самого Белого моря, вот он один и отправился.

И с пропажей Домовенка все сразу ясно. Они давнишние друзья, а если друга давно нет дома, разве усидишь на месте.

Вот и я второй день места себе не нахожу. Все думаю, как мне дедушку с Домовенком выручать. Думала, думала – ничего не придумала. Поняла только, что бабушке строго-настрого говорить нельзя. Если замешкаемся на обратном пути – все-таки против течения грести нелегко, – она всяко поймет, что к чему. Догадается, куда и зачем мы отправились.

Только где лодку взять?

Думала, думала и придумала – сама смастерила. У сарая дровяного много досок ненужных. Еще крепкие, хороший плот выйдет. Только перевязать нечем, но и тут я быстро догадалась. Отрезала от косы малюсенький кусочек. Ничего, дедушка даже не заметит, зато обрадуется, когда плот мой увидит. Он и правда ничего такой вышел, палку понадежней взяла – и в путь.

По течению чего не плыть – сиди да чуток направляй.

Наша река и правда длиннюшша. А по берегам домики деревянные – лепота какая. Плыву да любуюсь, глупа голова, нет бы дедушку высматривать.

Вдруг вижу впереди – черняшша-пречерняшша туча.

Ливень зарядит, вся вымокну, заболею, а дедушку с Домовенком спасать кто будет. Нет, мокнуть никак нельзя. Думала, думала и придумала – косу расплету. Волосы у меня густяшши – дедушкины. Целый дом получился, никакой дождь в него не попал.

Потом я весь день волосы сушила, а еще день косу заплетала. Три дня плыву – дедушку так и не нашла.

Вдалеке вижу – что-то синее-синее, огромное, моими глазенками никак не охватить. Но если бы я была большашшей-пребольшашшей Семгой, поселилась бы именно там.

Откуда ни возьмись – ветер поднялся. Да так разошелся, спасу нет.

Кидает река мой плот туда-сюда. Моргнуть не успела – палку утащила.

Вот тогда я крепко испугалась. Никогда не видела нашу реку в таком плохом настроении. Я тоже, бывает, дравничаю, но не до такой же степени.

Еще плакать придумала – снова дождь зарядил.

Изо всех сил пытаюсь казаться невозмутимой. Тут главное – виду не показывать, а быстрее отвлечь. А то повадится дравничать да плакать – куда мы потом с такой капризной рекой.

Смотрю – нет, вроде не мерещится – что-то плывет ко мне.

Анделы, это дедушка на Семге сидит. А с ним еще один дедушка, поменьше только. Тянут ко мне руки, тянут – никак не дотянутся. Ветер как дунет – мой плот, бедолага, еле-еле держится.

Думала, думала и придумала – отрезала косу. Из одной доски торчал большашший гвоздь, остряшший конец у него – им и отрезала.

Закинула косу к дедушке – и все.

Уснула, видно, от страха. Может, не дедушка был это и не Семга, а лесорубы на катере возвращались да меня на катер подхватили.

Может, и так, правда, косы моей не было. Ничего, отрастет, это беда разве.

Проснулась я дома. Смотрю – под подушкой бантик синенький.

А ночью дедушка снился. Плывет по Белому морю на большашшей-пребольшашшей Семге, а рядом Домовенок. Тут-то я его и разглядела.

Плывут себе, плывут. И оба улыбаются.

– Где мы?

– В степях Оренбуржья. Спи, Любушка, солнце еще далеко.

Ночь и правда была густая. На разрезанной земле проступала дорога. Машина шла наугад. Ей тоже хотелось спать, но дядя Женя крепко взялся за руль – иначе не умел. «Терпи, – говорит. – Это Любушке можно дремать, а ты давай не подведи старика».

На заднем сиденье заскрипел женский голос:

О-о-о баю-баюшки-люлю,

Любу в люлю повалю,

Спи-ко, Любушка, усни,

Угомон себе возьми.

О-о-о спи-ко, Люба, Бог с тобой,

Аньгел Божий над тобой.

Крылышком помахиват,

Любушку укладыват.

Слышала ли раньше степь северные колыбельные? Может, они встретились впервые, как машина дяди Жени и южная распахнутая дорога. Эти колеса крепли в лесах, на болотах. Из какой грязи выбирались, какие повороты брали! Закалка будь здоров! А здесь до того прямая дорога, аж в сон клонит. Еще чуть-чуть – и взлетит, оторвется машина. Ни одну сосну не зацепит. Пугающий простор.

Женский голос продолжал скрипеть. Он вспоминал, что такое музыка. С каждым словом получалось все лучше. Любушка вскоре уснула.

Машина будто везла настоящий дом.

Две подушки, два одеяла. Четыре кружки, оладьи на четверых. Двое мужчин и две женщины.

«Разве дому положено двигаться? – думалось Любушке перед сном. – Почему оторвался он от земли и понесся от Белого моря на границу степного солнца?»

До степи еще далеко. Мчалась машина от Севера к Югу. Будто не оборачиваясь.

Хорошо, что Север большой.

От Архангельска до Вологодчины тянутся вечные сосны. Лес, и не видно конца. От озер и до самого неба. Долго-долго все было родным и знакомым. Будто за грибами поехали.

Больше всех лес любила Любушка. С детства на беломошнике. Не боялась ни волка, ни медведя. Так и выросла на клюкве – краснощекая. И глаза – брусничный лист.

Дядя Женя тоже лес уважал. Чистокровный помор, такого еще поискать. Рыбачить любил не меньше отца и деда. И рыба шла на него – пол-Архангельска накормил. Да и не принято на Севере жадничать. Сегодня у тебя клюет, завтра у соседа. Так и перезимуешь.

Рядом с дядей Женей сидел парень помоложе. Глаза чистейшие – будто северными реками налиты. Имя какое – Иван! Мама так назвала.

Мама была рядом. Сидела за дядей Женей и пела колыбельную для Любушки – Ваниной невесты. Семья Вани родом из Соломбалы, «болотистого острова» в переводе. Места корабельные – первые суда сам Петр Великий принимал. Ваня всегда гордился, что его прадеды на верфи трудились, по морю ходили, с иностранцами были дружны.

Ване и его маме море было роднее леса. Любушка часто звала их за ягодами-грибами, да так и не собрались.

В этот раз не черника и не грузди созвали их в дорогу.

По Вологодчине бродят лоси.

Любушку разбудил рев – лосиный рев, не иначе. Из тумана вышла лосиха – что ее так напугало, чего она так бежит? Верно, лосенка потеряла. Как же тут не реветь, лес на уши не поднять. «Помоги ей, Господи, помоги», – молится сонная Любушка.

Будто в бреду мерещатся сборы в дорогу, Рождество Богородицы, голос Вани:

– Люба, война. Собирайся.

Война не была новостью, она тянулась от самой зимы. Ждала перелетных птиц, распахивала поля, собирала на редкость щедрый урожай. Рядышком с людьми.

Тем временем ехали по местам преподобного Дмитрия Прилуцкого. Когда-то и его завела дорога в леса Вологодчины, где он основал Спасский собор. Преобразилась тогда Вологодчина. Монастырь вырос вокруг собора. Любушка дважды молилась в нем о Ване.

И сейчас помолилась – издалека. Монастырь мелькнул в стороне. Только Любушка и заметила.

«Люба, война. Собирайся», – мерещилось снова и снова.

Письма летели повсюду – по лесам, по горам, по степям. Мужчинам писала война.

Ваня больше не мог ждать. Война сводила его с ума. А значит, с пути.

Природа подарила Ване кристальный разум. Вот и стал он не просто ученым, а кристаллографом. Говоря по-простому, изучал твердые тела. Любушка своей деревне объясняла так: «Есть на свете вода, есть воздух, а есть твердь – ее-то и любит Ваня всей душой».

Любушка выросла на заповедях Христа. Ваня – на заповедях Лихачева. Оба знали одно: война не бывает светлой. Светлым бывает снег, особенно северный. Светлым бывает слово, особенно северное. Светлым бывает дом – деревянный и с белой печкой.

Люба, бери самое дорогое. Завтра мы уезжаем на границу степного солнца.

Любушка бросилась к письмам, открыткам, билетам из музеев, театров, поездок. Хранила в коробочке – называла «шкатулкой для светлых дней». Знала, что пригодятся.

Подорожники надо испечь. Лучше всего получались оладьи – за них и взялась. Только летели – одна за другой. Пышные как никогда. Будто всю юность готовилась к этой дороге.

«А как же наши зеленые стены? – думалось Любушке. – Мы красили их вместе. Стол мастерили сами. Я вышивала скатерть. Ваня выращивал фикусы. Боже, как они подросли!»

Та ночь была нестерпимо длинной. Ваня до рассвета целовал грудь Любушки. Жадно, будто ребенок, впервые увидевший свет.

– La sérénité![1] – на выдохе шептала мама.

Черные купола уходили в прозрачное небо. Солнце – нелепая радость! – еще согревает. Как же найти слово, чтобы назвать разом спокойствие, ясность и чистоту? Тишину благостную, когда внутри и вокруг – свет?

– La sérénité! – на выдохе вырывалось.

Бывает, слово найдется – и нарадоваться не можешь. Думаешь: как раньше жил без него? Порой из далекого языка придет, но так на душу ляжет, будто родное.

– Quel jour serein le ciel presage! [2]

В ярославское утро ворвался Шиллер. Мама сама удивилась. Еще девчонкой читала «Вильгельма Телля». Книгу под мышку – и на реку. В лодке любила читать. Папа всегда разрешал. А мама приносила перчатки: «Руки береги, Светланка».

В доме напротив жила тетушка Лена. По рожденью Селин, корнями француженка. «Имя береги, Светланка. Только кажется, что его нельзя потерять. Легче перчаток, мой ангелок. А порой и самой оставлять приходится», – повторяла тетушка Лена.

Светланка бегала к ней за книгами – так и выучила французский. Ни на одном корабле, что приходят в Архангельск, не найдешь столько заморского, сколько в шкафу тети Лены.

Ох уж этот Вильгельм Телль! Первая любовь Светланки. Смелый, духом свободный – легендарный герой далекой страны. Но будто родной молодой северянке.

«Какой безмятежный день предвещает небо», – повторяла мама и будто не верила.

И правда – ехали в колокольном звоне. Мелькали Илья Пророк, Параскева Пятница, Архангел Михаил. И дома – в свежей листве.

– Вот она – la sérénité du monde[3].

На секунду маме хотелось выхватить руль и поселиться прямо здесь. Где солнце не знает границ.

Но увидела Ваню и Любушку.

– Какое благостное слово – un esprit[4]. Разум и дух – воедино, в одном слове. Сохранить, только бы сохранить. Вот спасение – un esprit serein![5] Только бы перевести.

Выдох мамы врезался в окно. Безглавая деревня. Звучит «Прощание славянки». Провожают пятерых.

Над Ивановской областью было истинно левитановское небо. Насыщенно-синее. Звенящая лазурь. А под ней горящая осень – тоже левитановская.

Любушка опустила стекло и протянула руку. Казалось, она касается каждого дерева.

– Ваня, помнишь в Третьяковке? «Над вечным покоем» и «Золотая осень» – только наяву и неразделимо вместе! Разве не чудо, Ваня?

– Люба, мы были в Новой Третьяковке. Смотрели Малевича, не Левитана. Путаешь.

Любушка ничего не путала. Прошлая осень. Под зонтом в Лаврушинский переулок. Ваня мечтал увидеть Рублева. Потом наверх, к Левитану. «Гляди, это не живопись – поэзия». Скамейка посреди зала. Крепкое плечо Вани. Так и сидела бы всю жизнь.

А Ваня забыл. Любушка не обиделась, только вздрогнула: «А что еще сотрется из его памяти там, за границей степного солнца?» Любушке стало зябко. Подумала: «Ветер» – и закрыла окно.

Одна Любушка приметила поворот на Плёс, который мигом остался позади. Два лета подряд она проводила Яблочный Спас у подруги в левитановском Плёсе. Какие яблони над Волгой! На Севере таких не найти. Любушке так хотелось показать их Ване. Она писала ему стихи, посылала в конверте с веточкой:

Над вечернею Волгою алою

Запах яблочный плыл дотемна.

Как умела, его собирала я —

Для тебя, для тебя.

Тем временем небо чернело. Собирался дождь.

Урчало в животе у дяди Жени. Пора обедать.

Дядя Женя был другом семьи.

По молодости чего не дружить – весело, шумно. А как заболел папа у Вани, ходить занемог, один друг и остался. Забежит дядя Женя в гости, закурит, байку затянет – хорошо сразу.

А с виду такой суровый. Брови – на все переднее зеркало. Спросонья Любушка даже вздрагивала. Но потом смотрела на руки дяди Жени, и становилось спокойно-спокойно. Они будто вылеплены, чтобы держать руль.

Иногда и лопату – землю он очень любил. Бывает, неделю пьет, но, как морковку полоть пора, – ни сорняка не пропустит. Каждый рядок на коленях выползает.

Разгорячили дядю Женю пустые поля за окном.

– Раньше соседские войны велись за каждую сотку. А нынче только и слышишь: «На кой она мне».

С обеих сторон дороги чернеет густой борщевик. Осенью люди жгли его, все равно ни конца ни края. Будто гнилые кресты – зонты у дороги.

По радио передают: «Наша армия наступает… новые земли…»

Тем временем к Нижегородчине подступал туман. Брал поля – одно за другим. Ни домов, ни кафе, ни заправок. И где теперь пообедать?

– Дядя Женя, резные окна! – разглядела сонная Любушка.

И правда – резное окно. Самовар пузатый да кот не меньше. Пустые столы и женщина в отчаянно нарядном фартуке.

– Говорите быстрей, у меня две руки.

А спешить было некуда. Столы пыльные. Ни души. Только кот все попрошайничал. Хозяйка мигом такое застолье устроила! Путники хлеб не просили, а она полбуханки нарезала.

«Какая печаль в этой женщине», – думалось Любушке.

«Какие здоровые порции!» – радовался горячим щам дядя Женя.

Хотели приметить кафе, но нет его на картах. Явилось оно из тумана – в туман и ушло. Спасибо вам, добрая женщина.

Машина неспешно пробиралась на ощупь. Фары – вспышки в тумане. Сквозь радио слышались голоса за окном. Людно в тумане, лопата звенит.

Заворчал дядя Женя:

– Странный здешний народ. Запоздали поля убирать. И погоду странную выбрали.

Резко туман отступил. Проезжали сельское кладбище.

– Да все против войны. Кому она, проклятая, нужна, – разошелся дядя Женя.

– Но раз мужчин собирают, значит нужна, – главным нужна, – не смолчала мама.

– Главным видней. Скажут воевать – пойду, куда денусь. Я присягу давал. Слово, как хошь, держать надо.

Ваня мигом отозвался:

– Дядь Жень, как же совесть…

– У нас в присяге про совесть не было. Дали приказ – шуруй, некогда обсуждать. Это тебе не наука, Ваня. Сказано убивать – иди, куда деваться.

Дело было к ночи. Радио все трещало, чтоб дядя Женя не уснул. А утром сам себя развлекал. Без остановки говорил о помидорах, что народились летом. О здоровенной щуке, что клюнула на Кенозере. О старой, но крепкой удочке, по которой тоска взяла.

«Хорошо, что пропало радио», – думалось Любушке.

Закат вскрывал все живое.

Горизонт предельно красный. Лес бы укрыл, защитил. В оголенных полях, казалось, подсолнухи гасли один за другим.

И вот – поле потухших подсолнухов.

«И зачем я взял ее с собой? Погаснет Люба вдали от леса».

Ваня знал: граница степного солнца незримо близко. За ней – страна Солнца, где вода дождевая дороже любых монет. Болот и в помине нет. А Любушка прибежит, бывало, с корзиной клюквы.

– Отвела я душу на болоте. До чего ж оно говоркóе! Делаю шаг – отзывается. Привечает. С ноги на ногу перекатываюсь – ажно хлюпает! Движется, Ванечка, дышит со мной болото! По науке так не бывает, верно?

Ваня много читал о стране Солнца. Говорят, города друг на друга издалека смотрят. До того ясная земля – истинно солнечного цвета. И глаза у людей – раскаленные степи. Коней уважают – как на Севере.

На рассвете показалась Чувашия.

– Бе-е-е.

Стадо овечек кружило у заброшенного магазина с надписью «Хӑтлӑх».[6] До того голосистые, никаких петухов не слышно.

– Эки говоруши выискались! Малы-маляшши, да э́сколь высокóньки ихни голосишша-то, – вдруг заговорила Любушка на языке родной реки Пинеги.

Затормозил дядя Женя, любопытно стало, что за овечки такие.

Ходят себе кругами, ходят. Сами себе на уме. Будто и нет большой дороги поблизости.

В кругу овечек заслышалась музыка:

Уй варринче, лаштра юман,

Атте тесе, ай, кайрам та.

Килех ывлам, ай, темере,

Чун, хурланче, макартам та.

Из круга выходит старушка – ростом не выше овечек.

«Какая тоска в этом голосе», – думалось Любушке. Нежданно-негаданно встретились их глаза. Брусничный лист и черная рябина. Ни слова, ни звука – лишь песня в ответ:

Що-то во нонешном да во годи

Тежело жить да во народи.

Молодому да человеку,

Молодому да холостому.

Що из Питеру, из Сенату,

Скора почта да прибегала,

С государевыма да указми,

Со указми да со приказми.

Всё указы да процитали,

По губерням да россылали,

По меленьким да воло́скам.

Молодых-то робят имали,

Резвы ножицьки да свезали,

Белы руцюшки да сковали,

В дубовы-ти сани валили,

Во Архангельской отвозили,

Все под меру да становили.

Медна мероцька забреньцяла…

Большая дорога настойчиво зазывала. Исчезали стадо овечек, низенькая чувашка и пинежская рекрутская песня – так и осталась она отголоском в далеких землях.

Впереди – продувные просторы.

Дядя Женя по березам приметил, откуда ветер чаще дует:

– Дружно березы склонились, покорно. Не то что наша северная лиственница. Пустит корни – кажется, вся земля в округе на ней и держится. Люблю ее. Мало теперь на Севере настоящей ядреной лиственницы.

Все лето Любушка отжила в деревне. Ягод насобирала, целебных трав заготовила.

В Татарстане лето будто и не закончилось. Временами трава июльского цвета. Хорошо косятся луга – благодать.

Любушка с детства научена конец лета по Илье отмерять. С Ильина на Севере вдруг замечаешь, как ночи потемнели, как трава потухла, как ты сама пробегала летечко да успевала ли оглядываться.

Прощание с летом пахнет чистыми полями. Любушка с детства традицию завела. Картошку выкопает, ведро перевернет и давай полем дышать. И оно дышит. И дождь накрапывает. Казалось, еще вчера желтела на поле ботва, а сегодня только запах ее – несмелый.

За окном не знают конца чистейшие поля Татарстана. Все ближе и ближе к югу несется машина.

– Правда теплее. И каждый клочок распахан, вот уважаю! – Дядя Женя распахнул окно и жадно смотрел на поля.

А Любушка всё проглядела. Бабушка снилась.

«Любушка-голубушка, ты как поживашь-то?

Я-то помаленьку-потихоньку.

Каки таки новости в нашей Пинеге?

Первы заморозьки пошли. Дровца берегу, по два раза не топлю. Мне одной и так дородно. Кошку только не заморозить бы. Второй день в шкафу у печи спит, представляшь. Тепло ишшет, хитряшша така.

Ты звони хоть изпоредка-то, Любушка. Знашь ведь, я без твоего звоночка-то сама не своя…»

А какие звонки в дороге.

«Не дай бог бабушка по голосу заподозрит неладное… Но совсем не звонить… Что же делать-то…» Который день Любушка не знала покоя, даже во сне.

Беспорядочно сёла мелькали.

Выйдет на дорогу деревня – одна, другая – и скроется за холмами. Запомнить бы их имена, да не поспеть глазу за табличками кособокими.

– Сейчас узнаем, где мы. – Ваня нашел карту. Забыл вовсе, что прихватил в дорогу.

Непростую землю проезжали. Границу трех поселений – Татарстана, Башкирии, Оренбуржья. Поясом узким тянулась дорога. По левому краю – Башкирия. Где-то там, впереди, – Оренбуржье. Вокруг еще Татарстан.

– На границах вечно разруха какая-то! Туда-сюда села перетягивают. Ясное дело, откуда взяться ядреным домам. То ли дело наши, северные великаны!

Любушка глаз не сводила с наличников. Дома и правда скромные, хилые. Многие брошены вовсе. Но окошки до чего нарядные!

«А когда-то из этих окон смотрели на мир. Большой и малый», – думалось Любушке.

Листья летели – здоровые, красные. Осень, багровый сентябрь.

Дядя Женя разошелся, видно, по дому тоска проступала.

– Чую, земля на границе немало крови впитала. Не то что наша, северная! Видать, самая чистая земля на свете. Вот повезло нам! Борьба у нас, видать, особая – с холодом и медведями. У них отвоевать земельку надо, а там уже дом смекать. Кулаками и махать-то некогда!

– Так в свое время романский стиль и возник, – отозвался Ваня. – Тысячу лет назад очень любили воевать. Не до науки было, только в монастырях и читали. Вот и начали монахи воинов уговаривать: мол, воюйте, но не каждый день. Воскресенье – выходной, например. Потом и дни поста сделали мирными. Заметили, что времени, сил и золота больше остается. Из крепкого камня стали строить – и монастыри, и городские стены. Так и стоят они тысячу лет.

Мама видела эти крепкие зáмки, повидала по молодости мир. Но вспомнились вовсе не они.

– Помню, позвали меня переводчицей в страны Гор. Дело молодое, быстро все подружились. Лето – горячее, спелое. Меня и друзей угостили домашним вином. Рванули на мост. Под нами река Дунай – граница между странами Гор. Выпьем в одной стране – раз по мосту – выпьем в другой. И знаете… вкус горного вина, дружба, азарт – все оставалось прежним. Ничего не менялось от беготни нашей. Главное не менялось.

За разговором быстрее дорога летит. Вот-вот и граница степного солнца.

– Любушка, не спи давай, байку расскажи-ка, быстрей приедем, – бойко рулил дядя Женя.

Как раз показался монастырь за рекой. Любушке вспомнилось, как с сестрой ездили к матушке Александре в пинежскую деревню Верколу.

– С утра собрались в монастырь за реку. Да только разморило с дороги, проспали мы с сестрой перевоз. Ничего, говорю, река обмелела, пешком перейдем. По плечи в воде ступали. Течение бурное, но не сбило с пути. Успели на службу. Обратно придумали тоже пешком идти. Ветер южный, течение с севера. И мы – вольны выбирать, куда идти. Давай, говорю, к роднику. Его слышно задолго. Громче ветра шумит родник. Пьем ледяную воду – жарко. На гигантском камне – гляди – колокольчик. Если он забрался, и мы сможем. Сидим на камне. Сестра, колокольчик и я. До чего хороша река в роли пограничья, не мной заведено. Вернулись в мир. Тут мухи звонче, о еде думается чаще. Обед до чего простяшший. Суп грибной. Картошка с грибами. Черника с молоком. Колобок веркольский – наверсытку. На вечеру́ матушка Александра учила чистить рыбу и греть самовар. Не умели мы. Сидим под низкими потолками. Закат через кружева занавесок на лавки прыгает. Непрошено-незвано. Еще бы в такой дом не рваться. Самовар во главе стола. Гостей полна изба, хлеб с маслом, песни пинежские…

Там, где небо чисто-чисто,

Где ночь белая лежит…

Откуда ни возьмись, белка дорогу перебежала.

Дядя Женя аж подпрыгнул:

– Да, давненько я столько жизни разной не видывал, сколько за эту дорогу.

Птицы бились в стекло.

Одна за другой. Белыми, черными каплями.

– Этой беды еще не хватало, – ворчал дядя Женя, включая дворники. – Сразу видно, степные птицы – не ходили они в море. Море живо научит – нечего без толку жизнью кидаться. Ладно бы защищали гнезда, а тут! Ой, окаянные!

Дороги срастались, ветвились. Видно, близится город.

– Светка, щелкни-ка меня с надписью «Оренбург». А то мужики не поверят, что я так далеко забрался!

Подзабыли в дороге, что города большие бывают на белом свете. Заплутали немного.

– Ну ничего, экскурсию вам устрою. Поглядим, как люди живут. – Дядя Женя все тараторил. Остальные нелепо молчали.

Дядя Женя с детским азартом смотрел на новые дома. Высоченные, яркие, пестрые.

– Ого, понастроили хоромы! Уж никто на улице не останется!

А Любушка только и смотрела на листья. Слишком простые цвета – красные, желтые, рыжие. Понесся один высоко-высоко. Резво кружился листок. Засиял в вышине и упал.

«Столько окон вокруг, но приметил ли кто… да разве до листьев там – высоко-высоко».

Любушка стала считать этажи и уснула ненароком.

Проснулась от бойких голосов. Дядя Женя и Ваня снова о чем-то спорили.

– Ванька, ты знай, я тебя не осуждаю! Светлая ты голова, зачем тебе под пули!

Нравилось Любушке, как они спорят. По-доброму, не со зла.

А за окном зарычали машины. Большие и маленькие – выстроились в ряд. Ни конца ни края не видно.

– Ваня, а где же граница степного солнца?

– Приехали, Люба. Подождем немного, все по очереди проедут. Не волнуйся, все хорошо.

Потихоньку доели татарский хлеб, чувашский сыр и ягоды северные, что Любушка припасла. Так вечер и скоротали.

И снова рычали машины. Началась животная схватка машин.

Обгоняли, толкали с дороги, гудели, кричали.

«Господи, что происходит?»

Не до вопросов Любушки было.

– Совсем обезумели?! Куда они?! Женя, иди на обгон! – вспыхнула мама.

Дядя Женя и глазом не повел. Крепко держал руль. Прямо перед ним с дороги слетела машина. Дядя Женя вышел помочь.

– Сейчас, – говорит, – разберемся, сидите на месте.

Вернулся такой же спокойный.

– Один водитель уснул, бедолага. Вот и взбесился другой, третий. Ох, горячие. Дорога горячих не любит.

Тишина наступила в степи. Вдруг заводится мотор вдалеке – друг за другом заводятся остальные. Резкий животный рев, но уже ненадолго.

Трогай.

Быстро темнеет в степи. Раз – и упала ночь.

За рулем дежурила мама. Глаз не сводила с чернеющей пустоты. Вдруг загорятся фары, надо быть начеку.

Маме хотелось наружу. До того опостылел мир через стекло.

И вот она – степь. Холодная, мрачная, дикая.

– Какое звездное небо…

Мама видела разные звезды. Римские, пражские, венские. Когда-то была переводчиком, но забыла она языки. «Да, – говорила она звездам, – есть на земле нечто вне языков и границ. „Мама“ скажу, и меня поймут, обогреют».

– Замерзла, Светка? Бери давай фуфаечку! – Дяде Жене тоже не спалось, потянулся на воздух. – Ох, в баньке погреться бы! Третий день о ней мечтаю! После бани вздремнуть – святое дело. Весь размякнешь, как хлеб в рыбной подливе. Косточки мягоньки, невесомы. Помню, топил баню последний раз. Вдруг – лиса! Кинул ей сухарик, другой. Каженный день приходила, пока ты меня в дорогу не выдернула. Как там лисичка моя поживает, чем кормится? Потеряла меня, наверное…

Обоим не спалось. Глаз не сводили с границы степного солнца.

Силуэты разные виделись. Нет, не мерещились – люди! Люди шли на границу. Отчаянно шли пешком. В пограничной степи – до того большой! – можно вырастить город, несколько деревень. Вместо этого – шум чемоданных колес. И звезды – такие ненужные.

– Я назвала бы это «Исход детей». Гляди, одна молодежь идет. Да, Женя, останемся мы без внуков.

Дядя Женя раньше не думал о внуках. А в эту минуту – странное дело! – будто голыми показались колени. Так захотелось, чтобы кто-то маленький и родной сидел на них. Представил, как ведет на рыбалку: «Да! Даже если девчонка! Удочку полегче смастерю, потянет!»

Тем временем мама читала стихи любимого поэта:

Тише… это жизнь уходит,

Все любя и все губя.

Слышишь? Это ночь уводит

В вечность звездную тебя.

– Эй, Светка, ты давай не хорони меня раньше времени! Я еще не всю рыбу поймал!

Будто резали водопад среди ночи.

Неведомый гул захватывал спящую землю.

«Откуда взяться воде в оголенной степи?» – спросонья думалось Любушке.

Казалось, на дорогу падают тяжелые капли. Дорога с трудом выносила их.

Любушка проснулась одна и выглянула в окно.

Сотни людей шли на границу степного солнца. По густому асфальту сотни колесиков – шли чемоданы. Непрерывный утробный звук.

Любушка судорожно вспоминала голос родной реки. Будто искала оберег, что незримо при ней. На Пинежье много пещер, водопадов. Особый северный край. Любушка знала по голосам студеные родники, подземные озера и водопады, что камня сильнее. Выйдет вода своевольная, пробьется вода к человеку – грозной покажется поначалу. Любушка не боялась, вслушивалась. Окунала руки и ноги в холодную воду. Ни мурашки не пробежит.

И вот сидит она у границы степного солнца. Один на один с незнакомой стихией.

«Где же ты, Ваня, где?..» – шептала Любушка разбуженной земле.

Толпы людей продолжали идти. На спинах набитые рюкзаки, на руках уставшие дети. Мама вела сына. Жена догоняла мужа. Дочери шли за отцом.

Сама того не ведая, Любушка очутилась в этой реке. Горным потоком неслась она прямо к рассвету – темнота начала отступать. Силуэты виднелись, но Ваниных глаз не видать. Любушка ловила бегущие лица. В одних – пугающее спокойствие. В других – уже не пугающий страх.

Шли люди, машины стояли. Чуть-чуть – и врастут в землю гигантские грузовики. Горным хребтом станут.

«Что везут они в страну Солнца, что желают и ждут ее жители?» – думалось Любушке.

В машинах поменьше слышались плач и смех. Папа укачивал сына. Мама кормила двойняшек. Пара лежала в обнимку. Старик досыпал в тишине.

Целое селение выросло посреди степи.

Мужики сигареты делили. Дети делились игрушками. Соседи делились водой и хлебом. У дороги пустые бутылки, тухлое мясо, пестрый ковер – старик на коленях молился.

Повсюду звучала музыка на далеких языках, что встретились нежданно-негаданно на границе степного солнца.

Долго ли, коротко – Любушка продолжала идти.

– Где же ты, Ваня, где…

Послышался голос:

– Девушка, а девушка! У тебя губы синие! Давай чаем горячим угощу!

«Уходя с кладбища, не оборачивайся», – нежданно вспомнилось Любушке.

«Руки приложи к печке – всю хворь вытянет».

Любушке мерещились белая печь и бабушкин голос. И правда, погреть бы руки, да где взяться печи на границе степного солнца.

«Уходя с кладбища, не оборачивайся. Позовешь за собой ненароком безутешную душу, скорбь неприкаянную».

Но Любушка обернулась.

– Девушка, а девушка! Да не бойся ты дядю Оскара. Баранина сочная, дынька спелая. Подойди давай, не обижу!

Любушка правда озябла от ветра степного. Сманили ее запах пряного чая и пестрый узор на тарелках. Захотелось в руках подержать расписную посуду, поглядеть на нее поближе. На Севере краски неброские. На столах – белые скатерти. Посуда цвета земли – деревянная, глиняная. Каемочкой красной украшены блюда и ложки.

– Горячий чаек, только с огня, – протягивает расписную пиалу незнакомец.

Трое мужчин сидели вокруг огня – горелки дорожной. Говорят, шестой день живут на границе степного солнца.

– Меня дядя Оскар зовут. Я домой еду. А ты, красавица, куда идешь?

– Жениха ищу, дядя Оскар! Не видели жениха моего? Светлые кудри, глаза родниковые…

– Не реви давай, найдется твой жених. У меня вон дома жена, а у дяди Рустама целых две. Тоже потеряли нас. Подлить чайку, красавица?

Чай был ядреный, с молоком. Любушка никогда такого не пила, к варенью больше приучена. Говорят, в стране Солнца любят чай с молоком.

Любушке так захотелось простого молока, без чая. Как в деревне родной – забежать к тете Шуре Ширчихе на вечернюю дойку. Целую крынку зараз – еще теплого.

Вспоминались Любушке прозвища пинежские. Шура Ширчиха, Манефа Карасиха, Маланья Кузеиха… Будто впервые услышала их чудную мелодию.

– Ты давай не мечтай, а бери мясо горячее! Давно жениха-то ищешь?

– С раннего утра, дядя Оскар… Проснулась, и нет его глаз родниковых…

– А наш Карим тебе не приглянулся? Смотри, какой парень! Щедрый, добрый…

Тихо сидел у огня молодой парнишка. Услышал имя свое, покраснел, поглядел на Любушку. И правда глаза добрые.

– Что вы, дядя Оскар! Побегу я Ваню искать. Спасибо за щедрость вашу, дыни вкуснее я отродясь не ела.

– Ты погоди давай. Еще погрейся, сил наберись. До границы степного солнца часа два пешком.

И начал дядя Оскар о пути своем рассказывать. Родился он в стране Солнца. На юге – высокие горы. Под ними поля, где растет все на свете. Только поливать успевай.

– А речка? Есть у вас речка? – забеспокоилась Любушка.

Дядя Оскар гордо достал фотографию – дочка его и Большая река. Вскормила эта вода и отца, и деда, и самого дядю Оскара. Теперь и детей его кормит.

– Вся семья моя выросла у Большой реки. Горами укрылись. Какой мир за горами? Никто и не видел. Зачем? А мне так хотелось! Молодой был, упрямый, как ты, красавица. Жену завел, как полагается, дом построил, детей нарожали. Но нет покоя, за горы тянет, и все тут! Говорю жене: торговать поеду, не могу больше. Накуплю всякого-разного за горами и вернусь. Так я весь мир посмотрел, представляешь, красавица? Вот еду домой, а на границе народу, откуда и взялся!

«Пестрая речь у дяди Оскара, как узор на чашечках», – думалось Любушке. Глаз оторвать не могла от посуды. Виделись на ней горы, травы и небо, синее-синее. Вот они, солнечные края дяди Оскара, где дыня растет, будто картошка. Где дочки его дожидаются.

Когда все дороги ведут в никуда, настала пора возвращаться домой.

Любушка заслышала радио.

«Может, и правда назад повернуть? К машине… Может, разминулись мы с Ваней… Может, ждет меня, дожидается, места себе не находит?» – думалось Любушке.

Ветер с границы насквозь продувал. Будто назад отгонял неприкаянных путников. Люди всё шли и шли.

Оступилась Любушка, не устояла. На ладони упала. Капнула кровь на дорогу и тут же рассеялась – ветром, шагами людскими.

«У волка боли, у медведя боли, у лисички боли, а у Любушки все заживи», – приговаривала пинежанка, как учил ее дедушка.

И правда, боль отступила.

Тучи собирались по степи. Темные-темные. Укрыться бы в машине, пока дождь не зарядил.

– Никуда без Вани не пойду, слышите? – сама того не ведая, вслух прошептала Любушка, глядя в небо.

Будто услышали тучи упрямый шепот. Ваня шагал навстречу.

Со всех ног побежала Любушка. Без оглядки помчался Ваня. Сама степь расступалась для них.

Встретились руки их. Ветками прочными обвились. Ни нож, ни пожар не расцепят.

Так и вернулись они к машине, не помня дороги. Только черные тучи по краю степи.

Дядя Женя и мама как раз раздобыли горячий чай. Выскочили из машины.

– А я говорил, вернутся! Ребята, ну вы даете! Мама Света поседела, пока вы гуляли.

Ваня обнял потухшую маму. Крепко, как никогда. Начал было рассказывать, как ушел он один среди ночи. Своими глазами увидеть ее наконец – границу степного солнца.

Дошел.

«Куда же мы дальше, Ваня?» – читал он в глазах дяди Жени, мамы и Любушки. Не выдержал Ваня, ответил:

– Довольно, убейте меня. Я не понимаю, слышите, не понимаю, почему человек должен бежать от земли, на которой полезен? С которой сроднился, которую знает и хочет познать! Это абсурд, слышите?! С одной земли бегут, на другой умирают, на третьей меняют флаги – разве в этом суть земли?! Дарить жизнь и куда реже ее забирать – вот ее суть, слышите?! Вы не знаете, на что способна земля, а я знаю, слышите?! Дайте мне землю, и я докажу! Неизмученную, хотя бы горсть! Я докажу, докажу, докажу…

Ваня упал на грудь Любушки. Они сидели прямо на земле. Мама присела рядом, прямо на землю. Трава молча припала к ним. Собирался дождь.

Дядя Женя не знал, как подступиться. Присел рядышком, прямо на землю.

– Вань, эт самое… Мужики радио поймали… Грят, малёха – и победим… Поедем домой, а?

Когда-то давным-давно жил творец по имени Леонардо. Размышлял он об истинной окраске листвы. Ему думалось, художник должен сорвать листок с дерева, которое хочет изобразить, и по этому образцу приготовить свои краски.

Но хватит ли на земле листьев для каждого художника? Их полет по осени только кажется вечным и неизбежным. Одни листья не распустятся по весне. По вине человеческой или вовсе от холода. Другие листья сгорят на заре июля. По вине человеческой или вовсе от крепкой жары. Остатки догорают под ногами. Прямо сейчас.

Что же останется художнику?

Неистово-желтый рассвет на границе степи.

Двое мужчин и две женщины на остывшей земле.

И солнце, что наконец светило им в спину.

Неистово-желтый свет.

Я стояла одна на Высоком угоре.

Отсюда река нараспашку. По обе руки. На реке стоит наше Беловодье. Дома на угорах соединяет река, ограждают леса и болота. Здесь меня угораздило родиться.

Вся жизнь вокруг одной реки. Даже главные дни в году – ледоходные. Веками заведено было ждать, когда очистится река и откроется летняя дорога. Ледоходные дни – пограничные. Старая дорога разладилась, а новая только наметилась. Помню, смотрю на льдины – белые, быстрые, – ощущается направление, а затем и путь проступает. Самые смелые беловодцы скорее лодки спускать, но зачем спешить, все своим чередом, успеется. Лед не может идти вечно, он точно закончится, как же иначе.

Разве можно было так доверять реке?

Сбились со счету, сколько живем без ледохода.

Что-то разладилось в Беловодье. То ли мы разладили с рекой, то ли она с нами.

Угоры в Беловодье разные, мои – Кулойские. Отсюда и мама, и папа.

Я с детства приучена к реке в любое время. Летом дни сами собой около воды проходят, а зимой дедушка показывал, что вода продолжает жить подо льдом. Холода у нас крепкие, долгие, но река приспособилась к ним. Знаю, она не промерзает насквозь, а просто укрывается на время. Видела своими глазами, что есть вода подо льдом. Значит, даже в самую долгую зиму ждет, когда вспомнят ее, позовут.

Сейчас разве заглянешь в прорубь – невиданно толстый лед. Дедушка пробурил бы, но нет его. Дяде Юре такой лед не осилить, а папу я давно на реке не помню. Никанор, жених мой, совсем не приучен к реке. Он родом с других угоров, Широких, в устье нашей реки. Они от воды подальше, и, видно, правильно – нечего смотреть на лед.

На угор хожу часто – вспоминать реку. Здесь лиственница приметная – потому что одна. Бабушка говорила, берега на лиственницах держатся. На Кулойских угорах осталась последняя. Ветки белые, хрупкие. Что дерево, что река – теперь одинаково ледяные. Прилетят вороны оравой, и хрустнут ветки, одна за другой или вовсе разом.

И тишина до треска. И схватиться не за что.

В такие минуты хочется петь. Как умею, так и пою.

По траве-мураве нынче бродят вороны,

Да и та ли трава, что звалась муравой.

Где же ты, журавель, во какие стороны,

Во какие края мне лететь за тобой?

С журавлем всегда приходило тепло. Надеялись на него из года в год.

Во многое верили. Все Беловодье поверьями связано, не только единой рекой. Она до самого Белого моря течет. Верили, море укроет, если зимой сберегать снег чистым, а по весне сбрасывать его на льдины. Каждый дом сбережет хотя бы один сугроб. Потому и море остается Белым – столько белизны, сколько мы в снеге сберегали, нигде не найти. Бабушка говорит, со двора каждый сам свой сугроб тащил, а по кромке реки вместе белизну собирали – со всех угоров лопаты идут. Вдоль реки и трава первая.

По пути к морю вертятся льдины, трутся, переворачиваются, потому и реке чистый снег достается. Наши летние ночи так и называют белыми – что-то да светится на воде, темноту разгоняет. В это светлое время и работали больше обычного, сил на разное дело хватало.

«И дело было общее, и радость единая», – бабушкины слова. А я помню только белые льдины на темной воде – не дело, а образ его. Сколько раз хотела Файке, младшей сестре, рассказать ледоход во всей его полноте, но только льдины описала.

– Ма-а-ар-фо-о-у! Где-е ты?! Марфа! Иди домой! Разве в такую серь пробьется река?! Другой день выберет! Не найти мне тебя в такую ситуху, ажно в глазах рябит… Ма-ар-фо-о-о-у-у-у!

Бабушкин голос катался по угору. И правда, лучше не скажешь – вокруг ситуха началась. Будто снег через сито на небе просеивают. Мелкий, частый снег. Трудно идти и видеть, но постепенно будто зорче становишься, смотря на мир через белую рябь.

Разглядела – ворона летела стремительно вниз. С верхней ветки прямо на лед. Серые крылья стали серым пятном. Раньше смотрела с угора во все стороны, думала: вот бы несколько жизней, как же в одну уместить всё, что вижу вдалеке? А теперь думаю, как бы одну не обронить.

– Бабушка, я иду!

На Кулойские угоры повадились волки.

В темное время ходят, в светлое пока что побаиваются. Волки таскают собак. Наутро проснешься, а у будки цепь и косточки. Сама не видела и видеть не хочу. Бабушке рассказывают, а она мне.

Многие стали собак в дома заводить на ночь или хотя бы с цепи отпускать, чтобы сами спрятались. Порой хозяева забудут их с утра привязать, вот и бегают собаки по угорам.

Первое время, когда отпустили собак, я никуда далеко не ходила. До лиственницы – и скорее домой. С детства собак боюсь, это у меня от мамы. Она как от огня побежит, если собаку увидит. Мой страх поменьше – лая собачьего боюсь. Бабушка надоумила кусок хлеба с собой брать. Мало ли встретится. Брошу в сторону и скорее убегаю, пока тихо. С хлебом стало не так страшно.

Я думала, волки из леса пришли. Леса тоже всегда опасалась. Он дремучий в наших краях, своей жизнью живет, сам себе на уме. Видно, и лес был не готов к такой длинной зиме. Даже волки нахолодались, наголодались, вот и пошли к людям, к реке.

Оказалось, волки идут с того берега. Сначала не поверила бабушке, а она говорит, и раньше волки из-за реки приходили зимой, обычное дело. Тем более за рекой нежилые места, а у нас, на правобережье, чем-то да поживятся.

– Бабушка, разве не Андельские угоры были за рекой? Выходит, волки с Андельских идут?

– Ой, Марфуша, на воде вилами писано, что Андельские были напротив Кулойских. Так мне бабушка Марфа говорила, но что ты хошь от столетней старушки? Может, она чего и напутала.

А я верю бабушке Марфе. Она мою бабушку вырастила, как родную. В соседнем доме жила, он и сейчас держится, навещают его внуки и правнуки. Разминулась я с бабушкой Марфой на земле, но верю в ее твердую память. Чему еще верить, если не памяти? На ней Беловодье всегда стояло. Прожитое редко записывали, человек передавал человеку – доверия больше было, чем бумаге. Пока что-то помнится, значит, живет. Так в ста́ринах сказано, которые я с детства запоминала за всеми подряд.

Бабушка Марфа владела словом, и я будто услышала его голосом моей бабушки. А если подумать… слово могло и раствориться, а с ним и память накопленная. Не знаю, помнят ли слово бабушки Марфы ее внуки. А Манефа, бабушка моя, – не родня ей, просто девчушка, которую жалко, без отца растет, пускай иногда забегает, кто ей печь натопит, пока мать на работе, – запомнила слово и в свой дом принесла. Многое в нашем доме окутано словом бабушки Марфы, ее житейскими мудростями. Только сейчас начинаю понимать это, а бабушке Манефе и не нужно понимать. Пускай живет по своей вере, лишь бы речь ее дольше была ясной. Тогда и на мой дом, и на Файкин ясного слова хватит.

Словами бабушки Марфы и дошли до меня Андельские угоры:

– В один ледоход пролетели над рекой три белых журавля. Тепло принесли и сами остались жить напротив людей. Никогда кулогорцы раньше не видели, чтобы так ладно жили. На реке только и раздавалось: «Андели! Андели! Андели!» Старинное слово, большой свет в нем накоплен. На этой радости и обжили тогда угоры на левом берегу. Река не разлучила, наоборот, прочной ниткой связала два берега. Порой андельство – так теперь называли особую душевную радость – и на небе, и на земле, и на воде стали подмечать. Андельство передать хотелось – кто на дереве, кто на глине, кто на ткани выпишет. Построили первый андельский дом – чтобы в нем друг с другом делиться. Потом и другие андельские дома пошли. За долгие годы много андельства высмотрели. А самое редкое мастерство – поймать белизну мира без камня и дерева. В слове андельство воплотить. Так зародилась наша напевная белая речь.

Я знаю последние слова наизусть, часто проговариваю их вместе с бабушкой, но никогда не думала спросить, как и почему пропали Андельские угоры. Бабушка Марфа должна была знать. Видимо, раньше мне было ни к чему продолжение, а тут будто кто-то дернул за язык. Значит, память стала нужна.

– Ой, Марфушка, думашь, я помню… Беда тоже была, это помню. Кака-то похожа беда с ледоходом. Не суть, главно, решили беду. Придумали взорвать лед. Видно, затор какой-то был. Взорвали немного, и все, река потекла дальше.

– Погоди, Андельские угоры тут при чем?

– А при том. От огня много воды было. Это бабушка Марфа своими глазами видела. Когда потом салюты на праздниках придумали пускать, она их невзлюбила. Не понимала, как остальных память не бередит: разве забудешь огонь над водой – тот, большой, от которого затопило Андельские угоры?

– Их затопило?! Только их?

– Может, еще каки бережки, но из больших угоров их выбрали, да.

– Еще выбирали… А как выбирали?

– Да откуда я помню, Марфушка. Видно, иначе было никак. Куда воду девать, сама посуди…

– Я не хочу судить, я понять хочу…

– Да нечего тут понимать. Без реки-то жить совсем тогда не умели. Надо было ее возвращать. Вот и вернули. Воде надо было куда-то деваться, а левый берег пологий… Жалко Андельские, кто же спорит. Ничего, говорят, вывезти не успели.

– И никого…

– Помню, мы с бабушкой Марфой перед сном говорить любили, самы луччи разговоры были. Приходила к ней ночевать, когда морозы и мама в ночную, печи некому истопить. Хорошо, меня словом угреет бабушка Марфа. Вспомнить бы, о чем говорили. Стáрины каки-то за ней запомнила, а согревные разговоры-то разве подумала заучить… Ладно, Марфушка, все ладно. Нас тетя Клаша давно дожидается. Пойдем давай, в карты сыгранем, все быстрее время пройдет. Глядишь, пойдем домой – андели! На реке-то ледоход, все наладилось. Давай так думать.

Мимо реки пошли, а по ней волки. Черные волки по белой реке. Далеко видны.

Лишь бы собаки успели спрятаться.

Как ледохода не стало, все по домам.

Раньше река освободится, и люди за порог. За зиму насидишься, и земля наскучается. Теперь до земли не дотронешься, крепко промерзла. Порой сугробы редеют, но держатся. Солнцу доверия мало. Пригреет, ручьи побегут – будто весной настоящей, а в ночь лужи морозом прихватит. Вот и получается скользеть – точное слово подобрали.

– Кака скользеть! Не знашь, как идти!

Бабушка все не привыкнет к дороге до тети Клаши. Давнишние подруги, вся жизнь друг у дружки на виду. Живут на соседних угорах, только ручей перейти. Беда лишь в том, что ручей у них своенравный. То пересохнет, по доске перейти можно, то нальется, пешком не попасть. День-другой, а то и больше пережидать надо. Наскучаются подружки, азартная вещь – подкидной дурак.

А теперь и пережидать не надо, ручей стоит. Хоть каждый день в карты играй – хотя бы таким делом заняты.

Похожи подружки на свой ручей. То сойдутся характерами, то не сойдутся. Только друг без дружки жить не привыкли. Мужей схоронили одна за другой. Тетя Клаша немного попозже. Бабушка даже успела ей позавидовать, но не всерьез. Они и ссорятся не взаправду.

Тетя Клаша погорячее будет. Бабушка повезучее – порой без единого козыря выйдет. На пятое или шестое везение как найдет на нее глупый смех, не остановишь. Хохочет, а тетя Клаша еще больше горячится. И так в дураках не любит сидеть, а еще бабушка вся заливается смехом. Тете Клаше возьми да приди в голову, что Манефа над ней по-злому смеется. Само, не нарочно вылетит обидное слово, а еще хуже – в ответ. Если я играю с ними, как-то улажу, разговором отвлеку. Без меня, бывает, и по домам разойдутся.

Наутро даже не вспомнят, из-за чего поссорились. Извиняться ни одна не пойдет. Да и не за что, честно говоря. Вот и начнут мириться, как умеют. Каждая по своему угору ходит и другую между делом зовет:

– Что делашь-то-о-у?

– Да та-ак, брожу, обряжаюсь… А ты чего делашь?

– Да тоже чего-то делаю… Грибницу из белых грибов сварила, приходи!

– Ладно, приду!

Отобедают как ни в чем не бывало. Разве хочется одной суп хлебать, даже из белых грибов?

Я, когда приезжаю, всегда с ними в карты играю. Придем к тете Клаше, она заладит:

– Ты уж, Марфуша, почаще заглядывай на Кулойские. Втроем-то играть веселее!

Оно и правда веселее. Вдвоем – кому карта идет, тот и не дурак. А втроем – оно хитрее сплетается.

Оказалось, дело не только в азарте.

Раньше они играли втроем. Кто был вместо меня, случайно узнала. Бабушка порой увлечется и под смешок выбросит пару шестерок или семерок в бито. Нечасто, но бывало такое. Теперь за ней глаз да глаз, я то и дело поглядываю. Она и сама себя смехом выдаст. Не выходит у нее обманывать, это азарт вытворяет. Я, видно, редко играю, не так ему поддаюсь. Вот и слежу, чтобы в бито мелочь не скидывали, набирались по-честному, крыли по-правильному. Порой и поймаю бабушку на мухлежке, куда без этого. Как-то раз тетя Клаша в горячке выдала:

– Вот, Марфа, молодец! Ты в другу бабку пошла! А что с этой взять, всю жизнь хи-хи да ха-ха.

Моя бабушка Устинья тоже с Кулойских угоров. И замуж пошла за кулойского, все по-людски. Жить пошла в его дом, на самый дальний угор. Видно, поэтому и перестали вместе в карты играть Манефа, Устинья и Клавдия. Дома далеко, а ноги уже не те. Все трое хромают, но больше всех тетя Клаша. Поэтому мы с бабушкой Манефой сами к ней ходим. Но, если пирогов напекли, зовем к нам и на чай, и на карты. И она придет, уважит нас.

Сидим как-то раз, чаевничаем. В картах на ничье разошлись, никто не в обиде. Сначала бабушка с тетей Клашей старое вспоминали, а потом за новости принялись. Тетя Клаша вон какую принесла:

– Слышали, нет? Лед задумали взорвать.

– Да не плети давай.

– Сама слышала, говорю тебе.

– А что это значит-то?

– То и значит. Мужиков собирать начнут.

– Мужиков-то зачем?

– Да разве одному под силу реку взорвать? Нешутейное дело…

– Да, может, на Широких сами управятся… до наших мужиков и не дойдет…

Я не понимала их спокойствия. Точнее, мне было непонятно их беспокойство, они что, не слышат?! Реку снова хотят взорвать! Если на то пошло… раньше надо было, слишком толстый лед нарос, много воды разольется – удержит ли русло? Мне казалось, в этот момент я одна думала о реке. Что за люди, скорей о своих домах думать. Не понимала, как вклиниться в странный, нелепый разговор.

Лучше бы разошлись на ничье.

Лед не всегда белый.

Накануне ледохода вода подходит очень близко и синит реку. Как бабушка кладет синьку, когда белит печь. Такой сегодня лед – цвета нашей печки.

Не к добру, говорят, белить печи во сне. Мне впервые такое привиделось. Вот и не знаю, с каким чувством начинать день. Показалось, вода начала подступать, и сон забыть не могу, точнее, то, как положено его толковать.

Вскоре все стало понятно.

– Сказали, хватит ждать, надо принять меры. Так и сказали, Марфушка. Сказали, надо лед подрывать, другого выхода нет. Огнем воду спасать придется. Собирают вовсю мужиков на подрывные работы. Вроде идут, многие сами. А жены-то отпускают, говорят, устали терпеть.

Бабушка пыталась подобрать слова неразберихе, которая началась в Беловодье.

Взрыв льда по-прежнему казался мне безумием, но… я все больше думала не о реке. О Никаноре. У нас, на Кулойских, еще спокойно, а на Широких оно как? Разве добьешься правды от Никанора, просто скажет, что все хорошо. Надо самой к нему ехать, а бабушке кто воду с дровами будет носить?..

И тут приехал дядя Юра.

Муж маминой старшей сестры. Думала, он первым побежит лед взрывать. Дедушка приучил его к нашей реке, дядя полюбил на ней рыбачить. Думала, он точно устал терпеть.

А он приехал на Кулойские. Один, без тети Анфисы. Она, как и мама, живет на Широких, но дома у них разные. Думала, дяде Юре нечего делать на Кулойских без реки, а он как-то быстро дела находил.

Раз бабушка теперь не одна, точно поеду к Никанору. Пускай пообещает мне, что взрывать ничего не пойдет. Никанор плохо чувствует белую речь, стáрины ему никто не рассказывал, но слово держать умеет.

Вижу, тетя Клаша к нам идет. Просто так не стала бы ноги топтать. На Кулойских с порога редко говорят, походят вокруг да около, сядут и за столом скажут, зачем пришли.

– Игнат мой пошел.

Тетя Клаша до того незаметно вклинила новость между другими словами, что мы с бабушкой чуть ее не пропустили. Тяжело ей будет одной. Пускай непутевый, но все-таки сын, подмога.

– И что теперь?

– Да ничего. Говорит, тесно ему, давно пора было. Беловодье посмотрит, а может, и дальше куда занесет. Где новые земли, там и новая жизнь, говорит. Пускай идет, все хоть без дела не болтается.

А сама платок несколько раз перевязала. Бабушка тоже заметила:

– Сними ты, Клаша, платок, натоплено у нас. Юрка дров мне до самого ледохода наносил.

– Не, я уже домой пошла. Юрка приехал? Надолго?

– А не знаю, пускай хоть сколько живет. Хорошо, когда мужик в доме.

Стало немного стыдно за бабушку, но мысленно я была уже на Широком, думала только о Никаноре.

О папе тоже думала.

Я не помню их вместе с мамой. Сказали, я родилась у самого Белого моря, только не успела запомнить его. С папой мы виделись, но больше у реки. В последнее время реже и реже, так вышло.

В дверях тетя Клаша добавила:

– А, да. Говорят, отца твоего, Марфа, тоже видели, тоже в подрывные отряды пошел. Может, еще успеешь.

Я не успела. Бабушка Устинья сказала, тихо собрался и ушел.

Пока шла обратно, в каждое окно заглянула. Много домов ушло. Одни брошенные дома кулогорцы своими руками разобрали – чего лиственнице пропадать? Другие сами ушли, втихомолку.

Может, некоторым вещам лучше моли достаться.

Зачем запомнили, что реку можно взорвать? Может, не додумались бы, если бы памяти не было. А что, если… я тоже помогла ей сохраниться? Это же я вытащила память бабушки Марфы. Кому успела рассказать об Андельских… Кажется, немногим, но откуда же знать, куда и как слово дошло, разве его вернешь? И папу тоже.

Дальше время пошло еще более странно.

Казалось, одно за другим норовит разладиться. Одно дело – река, другое – дома.

Однажды поймала себя на том, что стала слишком много думать – то наперед жила, то назад мыслями оглядывалась. Решила, надо руки занять, чтобы думать о том, что могу удержать. Иначе сама с собой разлажусь, и тут ни река, ни дом не помогут.

И я начала печь.

За бабушкой рецепты запоминала. Руками наизусть учила. Особенно по душе пришлись калитки – потому что на темной муке. Белую видеть уже не могла, и так ситуха за окном. Пускай хотя бы на столе ничего не рассыпается – на моих глазах из теста выходят круглые калитки с ягодами в середине.

Так пекла моя прабабушка.

Наш дом небогат.

Прапрадед оставил прабабушке только стены. Зато какие – обживать бы да обживать. И муж достался хороший. Прадед на совесть обшил дом изнутри. Снаружи не стал прятать ядреную лиственницу. Очень ее уважал, а тестя подавно. Добро получил от него, тогда и принялся обшивать. Дело сладилось быстро. Первым оглядел обшитые избы тот, кто их построил. Принял прапрадед работу, принял и новые избы – никакого голого бруса, как раньше. Стены гладкие, можно оклеить, а главное, тепло меньше уходит. Печь ядреная, рамы двойные, пол вечно у хозяйки вышаркан. По нему бегает маленькая Манефа. Еще не бабушка моя, просто Манечка. Хорошо обживался дом. Казалось, ни одна метель не нарушит его. Жить бы да жить, но беда нашла за пределами дома. Остались в большом доме мать и дочь.

На Кулойских угорах порой случалось, что мужчина приходил в дом жены. Не на первенство рода опирались. Здраво смотрели: у кого дом крепче, тот и брались вместе обживать. Если у обоих не было за душой крепкого дома, вместе искали землю по душе, там и строились. Главное, дом единый поставить, где муж и жена как два ската крыши – если крепко сошлись под одним коньком, никакая капля воды червоточиной не проникнет.

Прабабушка замуж больше не пошла. Многие сватались, крепкий дом у нее, но в чужой не пошла и в свой не впустила. Мы с прабабушкой разминулись на этом свете, но точно знаю, она не была приучена размениваться. После прабабушки остался всего один сундук. Из него лишь две простыни прохудились, но они свое отслужили. Все остальное у нас в ходу – полотенца, наволочки, занавески. А наряды… На выброс пошло черное шерстяное платье – рабочее было, выносилось. Второе, синее крепдешиновое, мама недавно достала из сундука. Примерила – в самый раз. Прабабушка стройной была до последнего дня. До поры до времени полежало синее платье в сундуке, а недавно уехало с мамой. Сказала, будет носить.

Дедушка мой тоже пришел на Кулойские угоры, как прадед. И тоже был Николай. Он пристроил к дому светлую веранду. Всегда сам красил окна, как только белизна сойдет или потрескается. Дом не похож на исконные кулогорские – в один этаж, зато высоко над землей поднят. До окон можно дотянуться только с последней ступеньки приставной лестницы. Потому дедушка всегда сам с кисточкой ползал. Бабушку не пускал на лестницу, мало ли. А она не могла найти другого дела, когда дедушка красил окна. Чаще всего придерживала ведро с краской. Просто была на подхвате, мало ли.

Бабушка с дедушкой много сундуков накопили. Еще нам с Файкой приданого хватит, чего говорить о маме и тете Анфисе. Самые нарядные сестры были на Кулойских угорах, может, и на всем Беловодье. В то время по реке стали много торговать, чего только не возили. Бабушке довелось этим делом заведовать на Кулойских.

Маме с папой долго не пожилось. Папу манило море, к нему и уехали после свадьбы. Мама быстро вернулась. Папа остался у моря. Потом тоже вернулся, но уже сам по себе.

Кажется, скоро и меня замуж позовут. Долго мы с Никанором вокруг да около, пора, наверное. Вот и начала наводить странную невестину ревизию. Может, просто хотелось ждать что-то другое, помимо ледохода. А может, и правда предчувствие. Стала думать, с каким же приданым возьмет. Парень вроде хороший, из добротного дома, а я… У меня-то что за душой? А за душой ничего, кроме нашего старого дома на Кулойском. Еще мамино жилье на Широких угорах, папина половина дома, тоже на Широких, но это не считается, это их, не мое это. Погостить я всегда рада, и мне рады, но разве с этим пойдешь замуж?.. А что еще за приданое сгодится… не знаю.

Может, река наша. Она такая одна. Я не видела других, но точно знаю. Никанор толком и не помнит нашу реку настоящей, но я помню ее, расскажу. Сколько себя помню, помню и нашу реку.

Кулойские угоры – и не земля вовсе, а белые камни, что травой поросли и даже порой деревьями. Одна птица летела, горстку земли принесла. Другая птица летела, семечко обронила. Год за годом, сами того не ведая, обживали птицы Кулойские угоры. Одной ранней весной появилось первое гнездо. Где одно, там и соседнее.

Говорят, первые гнезда были на той самой лиственнице. Одна осталась от первых семечек. Другие лиственницы ушли на дома. Эта слишком кривая, никто и не взял.

Домов настроили, а река возьми да останься подо льдом. Трудная жизнь без воды, вот и стоят пустые дома. Много ядреной лиственницы пропадает, а она, кривая, стоит.

У самого-самого берега.

Верилось мне, только она сейчас до воды дотягивается, корнями под лед уходит. Но воду корнями на всех не достать. Даже самой сильной лиственнице на свете, а что говорить о нашей.

Много подземных озер под нашими угорами, но у подземной воды свой характер, кто его разберет. Провалится подземное озеро, расшатает каменные своды, и неясно, чем дело закончится. Выберешь место для дома, но разве проверишь, есть ли под ним подземное озеро. Веками строили наугад, что еще остается. Надеяться, не провалится дом. На долгую жизнь строить.

Порой на угорах можно увидеть большие провалы, их называют мургами. Будто стоял дом, а его с корнями выдернули. Вот и говорят разное. Будто здесь Кузеихина мурга – большой дом Прасковьи Кузеихи стоял, но не сберегли его, а эта – мурга Подъязкина, Гриша Подъязок жил и под землю с домом ушел, ничего от него не осталось.

Так подумать… ненадежный край Беловодье, ничему верить нельзя. Ни реке, ни камню под ногами. Лед на реке до того толстый, ничем не пробьешь, а земли… копнешь немного – и камень. Белый камень просвечивает.

Никто и не строится теперь на Кулойских, в старых домах доживают. А мне приснился новый дом и с ума не сходит. Стоит на излучине, будто всегда стоял, только нет на Кулойских такого. Подумала, может, мой это дом показался. Правда, одной мне его не построить, только совсем небольшой…

А может, и маленький дом сгодится. Он сам собой разрастется.

Вспомнила, как на праздниках вырастал проход между столом и сервантом в нашем доме. В детстве в него влезали и мама, и тетя, и дядя, и дедушка с баяном, и я у бабушки на руках, даже тетя Клаша и дядя Игнат, много разных гостей. Мы с бабушкой здорово начинали частушки. Дедушка нам помогал.

Помню, просили продать наш дом на Кулойских.

Мы с бабушкой убирали морковку. Я на грядке дергаю, бабушка на крыльце моет. Солнце и небо чистое, повезло нам. Хорошо морковку в сухой день убирать. Мы с бабушкой третий пот со лба вытираем, Файка маленькая рядом бегает.

– Марфушка, дай ты ей хоть одну морковинку! Не жалей сестре, ешьте, пока свежая.

Файке помыла и сама за компанию хрупаю. Сидим у крыльца на большой прогретой клеенке. На одном краю морковка сохнет, на другом Файка выбрала местечко, а я рядом. Бабушка ненадолго оставила грядки, вынесла свой стульчик, который стоит на веранде на случай передыха, спина у бабушки устает. И села рядом со мной.

Хорошо сидели.

Пока не пришел мужчина. Говорит:

– Здравствуйте, бабушка. Что-то дедушки вашего не видно. Как ни пройду, вы все парой, а тут…

Сейчас понимаю, он от чистого сердца, но тогда задел он меня своей недогадливостью. Вот и влезла вперед бабушки, чтобы ей лишний раз не подбирать уже освоенные, но все же малоприятные слова:

– Скоро полгода, как нашего де…

– Как же я не подумал… Простите меня! Я пойду.

Бабушка вдогонку все же нашлась:

– Молодой человек, а вы по делу, может, какому? Простите меня, я маленько растерялась…

– Да я… Ваш дом, хотел спросить, не продаете ли. Много разных домов, но ваш до того крепкой рукой поставлен.

И оставил бумажку.

В эту долгую зиму бабушка стала часто ее вспоминать. Один раз, когда в передней избе разгулялся пол. Скрипел и скрипел, хоть в избу не заходи. Перебирать надо, а где руки найти? Дядя был на рыбалке.

– Юра вернется, что-то придумаем…

Бабушка любит вслух себе говорить одно, а тихонько думать другое.

За столом сидели бабушка, мама и мы с Файкой. Были тогда котлеты, накануне дядя убил лося. Ели с картошкой, еще своей, не завозной, хотя без ледохода жили уже довольно долго. Хорошо сидели, спокойно, не было скрипа. Пока бабушка не завела разговор:

– Я тут подумала, дом-то по швам трещит… Может, надо продать? Не знаю…

– А кому?

Не припомню за мамой такой прямоты. Обычно они с бабушкой ходят вокруг да около. Знаю, боятся прямым словом друг друга случайно обидеть, а выходит наоборот. Разговор начинает раскачиваться, как порванная паутина на потолке, которая всю пыль поблизости собирает. И выходят не те слова, не тот разговор. В этот раз вышло без раскачиваний, предельно честно или слишком поверху.

– Да так, был тут один…

– И землю хочет?

– А на что нам земля без дома?..

– Лучше дом без земли. Давай поле продадим? Пускай строится рядом. Давно пора было прекращать все эти картошки, морковки. А теперь уж точно. Не поле, а сугроб, только снег убирать. Ледохода не дождешься, уезжать надо. Захочется дом повидать – взяли приехали. Да, дом надо оставить, землю отдавай, если возьмет.

– Может, Марфа или Файка построиться захотят…

Тут я не выдержала. Почему это мы должны строиться, когда у нас есть большой, крепкий прадедушкин дом? Выходит, бабушка все же задумала дяде Юре дом оставлять, хотя он ей даже не сын, а зять. Тетя Анфиса редко бывает на Кулойских, давно на Широкие уехала. А дядя все больше приезжает на Кулойские, хотя родом даже не с Беловодья. Многие, наоборот, уезжают, а он повадился. Да, крепко дедушка приучил дядю Юру к нашим лесам, реке и озерам. Почти и не видим его. Когда была река, на ней пропадал. Сейчас тоже где-то ходит. А я разгорячилась:

– Это дядя пускай строится. У нас дом есть.

Тук.

Это не я стукнула по столу, я сдержалась. Это дядя снял со спины тяжелый железный пехтерь. Видно, удачно сходил на озеро, аж с веранды его слышно.

Тук-тук.

Идет с веранды в сам дом. Его длинным ногам достаточно двух шагов.

Тук-тук-тук.

Стучится в дверь и заходит. Стало не до прежнего разговора. Бабушка принялась охать. Мы с Файкой любим слушать, как бабушка охает. Особенно если вместо «ах» и «ох» позабытое слово «андели» – значит, большая радость.

– Андели-андели! Де-евки! Рыбы-то, рыбы-то! Юра, где ты поймал?

– Это дедушка послал. На его озерках. До них еще никто не добрел. Жарь давай, почти не солил. Утром еще плавала.

– Поди, голоднехонек! Садись давай с нами за стол.

Чаю согрели, попили. После почистили рыбу. День доходили, а утром дядя перебрал пол. Прохудилось всего две половицы.

На грядках язык сам собой развязывается.

Пока руки при деле, голову разговором занять – самое то. Много их было, разговоров на грядках, пока грядки были. Только вот что интересно. Помню, домой зайдешь, руки моешь, вспоминаешь, о чем говорили… все на гряде осталось.

Все, да не все. Один разговор крепко запомнился, как сейчас его слышу.

Бабушка, мама и я сажали лук.

– Бабушка, почему посадишь луковицу, а она слегка выходит на поверхность? Мне ж не мерещится? Вернешься рядки зарывать, а луковицы чуть выскакивают из земли. Почему?

– Откуда ж я знаю. Всегда оно так. Водичка, может, испаряется, земелька шевелится, не знай почему. Запорхай, главно, получче, а то вороны вытащат.

– Не, мне интересно. Земля выталкивает луковицы, потому что не принимает или хочет помочь? На добро или на худо, бабушка?

Приходит мама:

– Да вам сама земля говорит: девки, купите лук, да и весь сказ.

Замяли разговор, но потом бабушка добавляет:

– Давай-ко лучче верить, что земля лук поближе к солнцу выталкивает. Не хочется верить, что отторгает. Мы же с душой…

Пошла до бабушки Устиньи, редко хожу, может, и обижается. Из ее дома река хорошо видна. Прихожу, а она у окна сидит. Валенки на ногах, и мне выдает, папины. Не стала ей говорить, сама поменьше нашла и переодела.

– Марфушка, надо же! Как раз творожок сделала, проходи! На сыворотке блинов разведем, садись!

По полу и правда холодно. Печка трещинами пошла, видно, совсем тепло не держит. Как наша река – белая, с виду крепкая, но по швам трещит. Думала дров принести, но вижу, много наношено, вижу, нужнее я за столом. Просто посидеть. Блины сами собой напекутся, когда за столом кто-то сидит.

Вижу, на чай воды не хватает.

Пошла снег топить. На реку не хотела смотреть, но посмотрела. Сразу папа в глазах.

Странно выходит. Я дом задумала строить, а папа будет все дальше от него. Позвать бы его, да разве докричишься.

На открытой воде было бы легче. Папа, как рыба, на середине реки слышит шорох на берегу. Мой голос точно узнал бы, даже с дальнего берега.

С нашими новыми льдинами все иначе, они трещат изнутри. Новый звук поначалу трогает ум, а потом привыкаешь к тихому, но непрерывному треску. С первого года или с девятого.

Вот здесь, под угором бабушки Устиньи, папа учил меня кататься на лодке. Говорил, освоишь лодку, все Беловодье сможешь покорить. И я научилась. Только лодки лежат под снегом. А папа без меня и без лодки пошел покорять берега. Только… когда я беру весла, выхожу на воду, разве хочу покорять? Странное слово. Даже я, с моим-то речным и лодочным опытом, знаю, на деле оно бесполезное. Ладить придется с рекой, поперечных и своевольных она не выносит, это я запомнила с первого раза.

Одним летом задумали мы с Никитой, внуком тети Клаши, реку переплыть. Каждое лето вместе и все что-то придумаем. Никому в голову не приходит на другой берег плыть, а нам пришло. С нами собрался папа Никиты, дядя Игнат. Его незнакомая земля заманила, а нам хорошо, с нами взрослый, значит, можно.

До середины реки шла хорошо, уверенно. А потом поняла, что такое поперек, – значит напролом с одного берега на другой. Вся моя сила в руках и ногах, а берег не становится ближе. Гребу, копошусь, а остров дальше и дальше. Никита шустрее меня и крепче, тоже становится дальше и дальше от меня. Вижу оба берега, но они одинаково далеко. И тут я ложусь на воду. Просто ложусь на воду на середине реки. Может, силы закончились. Может, стало понятно, что тратить их поперек воли реки – бесполезное дело.

Меня вытащили Никита и дядя Игнат. Вдвоем подхватили и под углом вынесли. Долго ногами домой шла. Против течения, но уже по берегу.

За кем-то запомнила, что дороги всегда к дому ведут. Пускай окольными путями, но к дому выведут. Только виден ли дом на папином пути, слишком долго возвращаться придется. А может, если зайти далеко, путь к дому сам собой найдется?..

Свой дом папа, наверное, не узнает. В его половине на Широком давно никто не был. Его комнату в доме на Кулойском бабушка Устинья заморозила. Тяжело одной целый дом отапливать. Каждый день печку топить, а дрова на исходе. И силы.

Захожу с ведром снега, а бабушка Устинья дует на руку. Уголек вылетел, когда подбрасывала. Бабушка Устинья говорит, много плакать вредно, слезные мешочки портятся. Немножко полезно, глаза умываются. Скорее руку в ведро со снегом. Быстро вода жар вытянула. Сели чаевничать наконец-то. Не хотела о папе говорить, но бабушка Устинья сама начала:

– Отец твой все по-правильному жить хочет. Потому и ушел прорывать ледоход. Правильно это, нужно, как же иначе? Все правильно.

– А не выйдет оно, бабушка, по-правильному. Правильность-то у каждого своя. Сколько правд собрала по людям, ты бы знала! Разве за каждой угонишься?

– Сколько уже на свете живет, а все бегает, ищет.

– Да, бабушка, тут нам с папой, видно, не сойтись. Он меня слушать не станет, а я спорить не буду. Не потому, что неправильно отцу перечить. Не поэтому, бабушка. Просто… сберечь хочу между нами что-то помимо правды.

– А я дождусь ли отца твоего, не знаю. Печь-то на ладан дышит. Хоть по домам иди, печника выспрашивай. Где отыщешь толкового? А отец твой хоть и по книжкам, но что-то поправил бы.

Сиротные дни пошли, неприкаянные.

Мокрый снег без конца. Небо – даже через окно давит на плечи. Укрылась во что-то черное подлиннее, чтобы не так продувало, и все же пошла до реки. Дядя в лес не ходил, дрова и воду носил. Я и не ходила никуда без дела, у печи тепло.

А тут подняла глаза. Небо крошится без разбора, сыплется на все, что плохо укрыто, зато… будто острее хочется чувствовать снег. Снежинок до того много, что глазами за каждой не уследишь, но различить бы касания, их запомнить. Вот и стою, домой не иду. Стою под снегопадом, никому не нужным, беспомощным, тающим на лету, – и думаю, пускай тает скорее.

Может, так оно лучше для всех.

Только бы внутри белизна не растаяла. Та самая, что в каждом беловодце живет. Та самая, что в ледоходные дни уплывает в Белое море, но капли ее повсюду остаются, море у нас нежадное, куда ему столько.

Только сугробы давно серые. Может, и море давно.

Много я горячилась в последнее время. Пускай больше в себе держала, но все же. По нашим беловодским поверьям, в горячке белизна внутри человека может растаять. Потому размеренно жили от ледохода до ледохода – на весь год света и сил хватало.

Надвигались тучи. Одна больше другой. Воедино.

Сквозь снег появилась девушка.

Прижимает что-то к груди, изо всех сил укрывает. Это была картина. Странная девушка, кто же носит картины во время снегопада? А снег переходил в дождь.

Мы встретились недалеко от сарая тети Клаши. У нас редко замки на сараях, но тетя Клаша дрова закрывала, именно их. Добро заново нажить можно, а дрова, говорит, запасать некому. Не надеялась ни на сына, ни на внука. Но все равно ждала – я знаю – и дядю Игната, и Никиту.

Замок надежный висит, но про ключи все свои знают. В щелке, под шифером.

– Вы хотя бы сильный заряд переждите.

Я окликнула девушку и распахнула дровяник тети Клаши. Стали пережидать.

Дрова уложены честь по чести. До того ровно, будто и трогать не стоит. И мы встали смирно прямо на входе.

Первым делом девушка достала картину. Я блуждала по ней глазами. Картина была цела, только один уголок поплыл – край неба, не страшно.

Главным на картине был дом. Рядом большое дерево, река и лодка на берегу.

То ли день, то ли вечер. То ли лето, то ли осень. Желтеющая серость. Место пограничное и безграничное. Его самое живое пятно – цвета чернозема. Не случайно на нем выросли и огромное дерево, и дом. И неведомая девушка в белом платке облюбовала именно эту землю.

Из соседей лишь дерево. Рядом с ним даже добротное жилище кажется маленьким, беззащитным, а девушка и вовсе крошечной. Сильная, выходит, черная земля, раз вырастила такое дерево. Казалось бы, ствол тонкий, а какая добротная крона. Вырви дерево – опустеет округа. Плоской, неприкаянной станет, продувной. Как наш берег, что только лиственницей и держится.

Мы продолжали молча стоять в сарае. Я разглядывала картину. Девушка любопытно следила за тем, как перемещается мой взгляд. По шиферу катился мокрый снег.

Реку на картине сразу и не заметишь – тоньше ствола дерева. Течет по нижнему краю, но из нее вырастают и черная земля, и дом, и дерево. Все на воде стоит. Опять.

Под ногами собиралась лужа. Мы принесли снег на себе. Кажется, заряд прошел. Можно идти. Недолго стояли. Даже название не спросила. Имя тоже.

Дерево, дом, река и лодка. Вот что запомнилось. У меня, выходит, есть только дерево. Лиственницу свою люблю, хотя… кривая она, скоро ветер и лед совсем ее высушат и расколют. Может, стоит и дерево новое посадить, по-человечески. Моя лиственница придумала вырасти на самом обрыве угора – порой кажется, она висит между угором и рекой. Кто же такие места выбирает для долгой, безбедной жизни? А может, лиственница не выбирала, а просто выросла?

Дерево, дом, река и лодка.

С домом слишком запутанно, хотя… и с рекой не легче. Зато с лодкой все ясно – папа обещал подарить. Надо лишь подождать. А может, иную реку найти. Там и дом, и дерево новые вырастить.

Я не лиственница.

Пошла в Черноземье.

От Беловодья всего ничего. Соседние, но другие места – распахнутые, распаханные, широкие. Земли много, она плодородная, темная от влаги, не наш белый камень. Не одна большая река, а много малых. Каждую не упомнить, зато они не становятся преградами, легко мосты перебросить. И лед не бывает прочным – теплее в этих краях, реки не успевают промерзнуть. Ни ледохода, ни ледостава, только прихватит холодом поверху и отпустит. И снег недолгий.

Никита построил дом в этих краях, позвал посмотреть.

После наших лесов непривычно зримо – будто видишь даже то, что не должен. Так я попала, кажется, на чужой праздник – вдалеке двигались друг за другом, стройный ряд разрезал черные поля. Происходящее далеко, но будто рукой могу дотянуться, значит, я тоже каким-то образом причастна. Думаю, надо же, как легко собираться людям в Черноземье – вышел в поле и собирай, издалека видно друг друга. У нас укромно живут, а здесь на виду, выходит.

И тут я прошла глазами с конца ряда к его началу. Венки начинали ряд.

В наших лесах заблудишься – никто и не заметит, а в черных полях даже похороны распахнутые – издалека простятся близкие, далекие, свои, чужие, даже такие, как я, случайные. Не знаю ни судьбы, ни имени, но невольно простилась.

Воспоминаниями отвлекаюсь от мыслей, что ходят по нашему кулогорскому дому.

Дяди Юры нет уже пятый день. Часто ходит на Карась-озеро, но раньше будто всегда быстрее возвращался. И зачем ему эта рыба, когда бабушка места себе не находит? Угрюмое Карась-озеро, высокий лес вокруг. Замерзнешь, и неизвестно, кто и когда увидит.

Дом Никиты стоял посреди поля. Жил он один и, кажется, никого не думал впускать надолго. Если нужно, сам погостит. Я даже усомнилась, приглашал ли он меня.

По дому ходила кошка по имени Тиша. Пушистая, шерсти много, а звуков мало. Тиша и правда тихо ступает, мягко. Мурлычет лишь на руках у Никиты. Хорошо на них смотреть и слушать их.

Никита ушел от нашей реки еще до последнего ледостава. Будто знал, что нужно искать более надежное место для дома. И кажется, нашел. Теперь вокруг него столько земли, что можно сады вырастить. Только много сил ушло на дом. Долго Никита возводил эти стены, сам. Кажется, с папой они давно потеряли связь. Не знала, говорить ли ему, что дядя Игнат ушел взрывать лед. Не помню, сказала ли.

И все же крепкие стены вышли. Спокойнее мне стало за Никиту и неспокойнее.

От кого-то недавно услышала: «Дома строят женщины. Мужчины возводят стены».

Может, оно и так. А может, немного иначе: в одиночку строятся не дома, только стены.

А может, и за стены одному не стоит браться. Мой папа так и не достроил веранду в доме бабушки Устиньи. Стены с горем пополам возвел, крышу набрал, а ступеньки не успел. Хотя последний ледостав пришел позже обычного, будто оттягивал холода и снега, но они все же пришли и довольно резко. Так и остался дом ждать ледохода – с новой просторной верандой, но без крепких ступенек. Папа сложил ящики или что-то похожее друг на друга, чтобы перезимовать, а с первыми журавлями доделать все по-человечески. Так и попадает в дом бабушка Устинья, смотря под ноги. И веранду не берется одна обживать, папу ждет.

Я не осталась у Никиты надолго.

– Береги себя.

И больше ничего не сказала, но… поняла, что прикипела душой к его душе с неведомой силой, неведомой ни ему, ни мне. Простилась, не желая остаться с ним, а желая ему света и сил в дорогу, на которую он ступил в одиночку. Коснулась его щеки невольно, а вернее… по воле душевной. Левой щеки губами, правой щеки рукой, будто в круг обережный взяла.

И отпустила.

Пускай частица белой воды, что успели впитать мои руки и губы, разольется вокруг его глаз. Целебной водой про запас останется, сбережется, чтобы не знали засухи, видели чисто и ясно. То ли его глаза всегда были темными, просто не замечала, то ли напитались новой землей. Наверное, это не важно, вода все равно пригодится.

Касание вышло тихое, бессловесное. Ан нет. Последнее слово было за ним:

– Спасибо.

Сколько ни пыталась отвлечь взгляд воспоминаниями, глаза сами собой в окно посмотрели. Случайно увидела, как между высокими сугробами выносили соседа из дома напротив. Видел ли кто еще, не знаю. Жил один, кое-как. В холодное время покойник не сразу дает о себе знать ближним, но, видно, кто-то все же зашел его проведать. Несли чужие люди, точнее, случайные – кто оказался под рукой. Никогда не видела человека такого ледяного цвета. Замерз в своем же доме. Дрова оказались не вечными.

Выходит, что до последнего дня в своем доме прожил. Никуда ни за кем не пошел. А мой папа решил рискнуть, и Никитин папа тоже. Пока еще никого не вернули на Кулойские угоры с тех мест, где лед будут подрывать. У нас, на Кулойских, толком никто и не знает, где именно. Может, и обойдется, мирно решат, что делать с ледоходом.

Выходит, Никита не проводил отца, а я проводила папу до самой возможной границы. Догнала его все же, нашла. Никанор был со мной:

– Марфа, перестань реветь. Чего ты отца живьем хоронишь? Никого не убьют, вернется он.

– Я знаю, что он вернется. Но… другим вернется. Слишком многое переменится. Если не в нас, то вокруг.

И правда. Из ниоткуда пришел снег. На всю ночь зарядит, не иначе. Ни тропинки с утра не найдешь, ни следа. Огребаться придется.

Лишь бы дядя дорогу нашел и вернулся из леса домой.

Кто, если не беловодец, может рассказать о том, что такое весна. Мы возрождаемся каждый год вместе со своей рекой.

Или возрождались. Не знаю, как теперь говорить, в каком времени – россыпью время теперешнее. Солнце катается, как прежде, а река стоит и держит холода. Дни идут и стоят одновременно. Вот и тянется время от снега до снега – россыпью на мосточки.

Каждый свое крыльцо метет:

– Огребаешься, Марфуша? Успеваешь ли?

– Огребаюсь, куда денешься! Метет и метет.

– Не говори! Только успевай огребаться.

– Снег-то ладно, разметем. Лишь бы не лед.

– Да, поскользнуться – дело нехитрое.

Оказалось, не только лед, но и вода может землю из-под ног забрать. В очередной день рождения мое тело придумало не принимать воду. С раннего утра каждый глоток выходил обратно. Пила через силу. А к вечеру сил не осталось. Они бы и раньше закончились, только днем я крепко заснула.

Обрывками помню стол рядом с кроватью, бабушку, маму, Файку и тетю Клашу. Чай с тортом, но я не ела. Только задула свечи. Никанор приехать не смог. Может, и к лучшему. Он часто видел меня в болезнях, вытаскивал из них, но эта была слишком странная. Я просто высыхала. Не видела свои губы, но, кажется, к вечеру они стали бесцветными.

Проснулась, а рядом гости мои тихонько чай пьют. Думали, сон вылечил, тоже чашку налили. Сделала пару глотков. Затишье. И снова пошла вода изнутри наружу. Позвали доктора. Сказал, дело серьезное, увезли на Широкие в большую больницу. Вели под руки, земля плыла под ногами. День вливали в меня новую воду. На второй попросилась домой. Доктор посмотрел бумаги несколько раз и отпустил. Говорит, меня можно поздравить с новой водой. Говорит, редко случается такое сильное обезвоживание, но порой всякое бывает. И отпустил домой.

И жизнь потекла, как раньше. Снова с метлой в руках.

– Огребаешься, Марфуша? Что-то не видно было тебя.

– Да так, приболела немного. Метет и метет!

– Давай не болей! Весна не за горами!

А где она, весна-то? В Черноземье разве что…

Под снегом лед оказался. Взяла и рухнула прямо с метлой.

С каждым бывает, чему удивляться. Разве есть человек на свете, который жизнь отходил и ни разу не оступился. Вот и я поскользнулась. Учили же, вредно сидеть на холодном. А я не сидела. Как приземлилась, так и лежала.

Вспоминала девушку из больничной палаты. Чужие друг другу, а заперты были вдвоем в четырех стенах. За день обе успели жизнь рассказать. Невелики и жизни у нас.

– И что, хочешь сказать, кроме своего Никанора, никого не любила? И ни разу не думала уйти от него? Или вообще подальше от своего Беловодья? Ага, как же, поверила.

– Знаешь… даже у нашей реки есть излучина, откуда же мне прямую дорогу найти? Особенно с нашим-то гололедом на полгода. Пока лужи обойдешь, вот и петляешь. Ладно, упал, с кем не бывает… Любопытнее другое: как подняться?

– Не знаю, я бы хотела жить и не падать. Ни в одном шаге не сомневаться.

– А я бы хотела быть честной в своих сомнениях. Без них все равно что без течений, а стоячих вод я опасаюсь. Река течет – и мы. На излучине замедлился – и дальше.

– М-да… Вы все на Кулойских прямо говорить не умеете? Так и скажи: было из кого выбирать. Ты девка-то ничего, язык подвешен. Смотри, на весь день меня заболтала! Я так-то слушать не люблю. Тебя вроде слушаю.

Не знаю, сколько еще я лежала бы на мосточках. Журавель меня поднял.

Журавель! Прямо к излучине реки полетел. Впервые за долгую зиму летел журавель. Может, и привиделся, но тут же пошла к реке. Вода скоро промерзнет до самого дна, но русло еще виднеется. Белесое между белесых берегов. Кажется, скоро совсем растворится русло, никакая память не соберет.

Но я по-прежнему вижу его.

Говорят, на угорах такая примета:

Коль запел журавель, значит будет теплее.

Наша беловодская песня, та самая. Но одно дело – песня, а другое – своими глазами.

Вспомнила, как впервые зацвела моя сирень.

Папа подарил незадолго до последнего ледостава. Она из дедушкиного сада – так я называла огромный куст под окном их дома. Папа рос, и сирень будто с ним наперегонки. Только дедушка никому ее не доверял. Так и выросли сами по себе – папа и сирень. Хорошо разрослась, а ухаживать без дедушки некому. Бабушка Устинья не знала, что с ней делать, не до сирени ей было. Папа взял и отрезал, что показалось ему лишним. Отдал мне – что-то да приживется.

Оказалось, бабушка Манефа тоже давно мечтала о сирени. Я мечтала, и она по-своему. Выходит, мечтали поодиночке, а посадили вместе. Толком не знали, как это делается, но подумали, так же как черемуху или малину. Я воды принесла, с лопатой тоже я, бабушка направляла. Значит, это не моя сирень, а наша с бабушкой. Или просто наша. Первые годы мы ждали, когда зацветет наша сирень. Потом и забыли ждать.

И она зацвела.

Как раз в лето перед последним ледоставом. Мы с бабушкой только и радовались между делом. Угоры вокруг оголенные, одна лиственница торчит на обрыве, а у нашего дома розовые цветы. И на солнце, и в дождь – самому надышаться и в дом впустить.

Куст еще неокрепший, ниже меня, но быстро стал обживаться. Дядя поставил рядом скамейку со спинкой. Хорошо сидится на ней. Бывает, каждый своим делом живет, за столом только встречаемся, а теперь еще на скамейке. Можно и одному посидеть, но спинка будто для того, чтобы плечо встретить.

Мама не верила, что сирень приживется, но приехала посмотреть. Скамейка большая, все поместились. Только Файке под кустом больше нравилось. Просидела под ним до последнего лепестка, а мы рядом.

На днях мы нашли его, последний лепесток. Файка у нас чудна́я. Разрезала лепесток, вклеила кусочки в альбом, и вышел целый куст на бумаге. Когда я первый раз увидела, смотреть не могла. Потом просила показать.

Не в окно же все время смотреть. На месте настоящей сирени сугроб вырос.

До сирени росла черемуха. Большое дерево было. Дядя срубил.

Долго ему простить не могла – как это, взять и срубить, разве она мешала? Говорит, мешала, а почему – не сказал, или я недослушала. Кажется, ветки подошли к дому слишком близко. Порой белые лепестки на веранду залетали через щели. А там дядины рыболовные сетки сушатся. Вот и срубил черемуху – так я решила. Сама все разъяснила. И само собой стало ясно, что с дядей нам не ужиться в одном доме. Посажу я новое дерево, годами поливать буду, ждать, полюблю его, а он за лепестки в сетках возьмет и срубит, как черемуху.

Тогда, кажется, впервые подумала: свой дом построю, который не нужно делить на южную половину и северную, в котором не нужно бояться, что однажды не окажется черемухи за окном. В себе мысли носила, даже Никанору не говорила. Только случается, что собеседник сам находится. Стерлось его лицо, почему говорили, о чем. Помню, что над рекой и уже крепко замерзшей:

– Пока в старом доме порядок не наведешь, нового не построишь.

Вскоре выдалось редкое долгое солнце. Первый день капало с крыш. На второй дома́ будто вздохнули с облегчением. На третий я придумала красить окна. Разве можно в холода, нет бы весны дождаться, может, она вот-вот… но будто нельзя дальше с прежними рамами. После дедушки не крашены. И бабушка была за меня. Стояла рядом, мало ли. Не красят окна в холода, но, говорит, пускай у нас будут самые белые окна. Даже если краску морозом прихватит, мы успеем запомнить.

Мороз и не думал подступать, прочно отеплило. Красила и разглядывала дом. Каждый стык вблизи и своими руками. Дом-то крепкий, из лиственницы, а веранда… по стене, до которой дотянулась черемуха, пошла сырость. Слишком долго дерево жило рядом с домом, слишком сроднилось с ним и чуть не сгубило. Вовремя черемуха остановилась.

А точнее, остановили. Еще можно поправить.

Надо разузнать, как старые дома строили.

Выходило же на века, значит, по уму. Должен остаться опыт.

Бабушка отправила меня к деду Лариону, старожилу Кулойских, еще и плотнику. Много домов кулогорцам поставил. Может, и за мой возьмется. Или посоветует кого…

– В худое время ты пришла ко мне, в худое. Лес редеет, река меняет русло, поля не пашутся, оглянуться не успеем, березами порастут, а они только на туески гожи.

Бабушка говорила, что дед Ларион стал забываться… Видимо, память его остановилась еще до последнего ледостава. Может, и хорошо это. Думала, говорить деду Лариону или нет, а он сам продолжил:

– Нет, не всегда так будет. Жизнь тут большая будет. Только мне до нее не дожить. Все вернется. Нам не дожить, а ты, может, и доживешь. Сколько тебе? Я говорю-то по-старому, ты надо мной не смейся. Полжизни в лесу пробродил, может, и одичать успел. Не знаю, как сейчас говорят. Я про лес хотел сказать. Лес – и стол, и дом. Человек в нем хозяин, а не временщик.

Я не успевала за словом деда Лариона. Многое хотелось остановить, но речь текла своим ходом. Порой будто без ведома самого деда Лариона. А главное, слово-то чистое. Мне казалось, лесное слово дремучее, путаное, тенистое. Нет, лес-то разный, почему вспоминаю одни буреломы. Говорю с дедом Ларионом – будто по кочкам беломошника хожу. Только бабушка торопит, чтобы от дедушки не отстали. Много брусники остается, не все успеваю собрать, что глазами хотелось бы. След за собой вижу – белые крапинки, а приглядеться – красные спелые ягоды на них, да только теперь пропадут они. Разве будет кто побираться, когда в Беловодье столько брусничных мест?

Слушала деда Лариона и не торопила. Пускай говорит, а я побольше запомню.

– Как разбудить чувство хозяина на своей земле? Вот что не дает покоя, так бы давно в покойники можно меня списывать. Что-то хозяева из нас никудышные. Недальновидно пускай рассуждаю, но я по малинникам сужу. Они у меня на глазах, потому по ним и сужу. До леса пока шагаю, сплошь малинники. Побросали их, но кто-то все шастает. Сорвали и дальше побежали. А рядом с домом чего бы кустика три не посадить? Руки надо приложить, за землю ответственность взять, а кому она нужна-то, ответственность? А если брать, так за хорошие земли, надежные. Не ради малины же, а за многим другим догляд нужен серьезный.

За окном залаяла собака. Я и не заметила, как вздрогнула, но, видимо, вздрогнула.

– Ты собак-то чего боишься? Каждый по-своему охраняет, что ему дорого. Собака-то, выходит, с хозяйским подходом живет, я собак уважаю. А себя нет. Не подумай, что я белый свет ругаю, а за собой ничего не вижу. Думаешь, чего в лес-то убегаю? Лесной ягоды, грибов, другого всякого разного, что лес вырастил за меня, набрать и в дом притащить. Тоже век отмерил, а даже пустёшным малинником не обзавелся. Даже малину привык собирать лесную. Вот до чего лентяй безответственный.

Тут я представила, сколько идти до дикой малины… Бабушка рассказывала. Пока свою не развели, тоже бродили. Я не застала этого, повезло на садовой вырасти.

Зарекалась не отвлекаться, а глаза все равно бегают. Вижу, календарь висит. Месяц теплый, да ладно бы прошлого года… Вот оно как, жить и дни не считать.

– Соврал я тебе, соврал. Еще река меня беспокоит, чего-то она вертится много последнее время. Я родом-то, кстати, нездешний, с холма на границе Черноземья и Беловодья. Помню, там была река. Позарастала, вышло озеро. Закисло, стало болото. При деде моем река, при отце озеро, мне болото досталось. А вода-то одна. Три поколения об одной и той же воде рассказали бы по-своему. Вот оно как бывает.

– А что вы помните?

– Ловили рыбу, но на меня не хватило.

Вот и вся память о той воде.

Дед Ларион вдруг подскочил как ошпаренный. Думаю, может, зря с вопросом влезла. Сколько молчала, а тут… И он сразу:

– Чего молчишь-то, у меня же цветы не политы! Ты-то глазастая, могла подсказать старику.

Дед Ларион стал поливать цветы. Я и правда почувствовала себя слепой – рядом со мной был целый сад, который уместился на подоконнике.

– Цветы, ягоды – радостно, хорошо это, но ненадежно. Самое-то ценное – опыт. Задумками, пройденными дорогами обменяться, по-человечески поговорить – вот и все. А ты сегодня пожадничала. Опыт свой при себе оставила. Беги давай домой и не жадничай больше. И… это… преображай опыт, а не вещи. Успеешь дом сколотить. Срубить лес – нехитрое дело. В душе дом поставить бы, он не горит и не тонет.

Я ни слова не сказала деду Лариону о доме, задумках своих, а он будто сам разгадал. А если бы рассказала, правда, если бы не пожадничала… Я столько могла рассказать, за этим и шла! Порой дни напролет не замолкаю, а тут… Что-то неловко мне стало, пошла. И когда пошла, стало еще более неловко.

Шла мимо полей, о которых дед Ларион говорил.

И правда, мелкие березки поросли.

Не понимала, почему мама уехала с Кулойских угоров.

Мы редко с ней говорим, еще реже о Кулойских. Наверное, уехала, как и многие. Многие уезжают на Широкие. Даже мы с Никанором пока привязаны к ним.

Мама говорит, что мечтает уехать из Беловодья. Говорит, Файка вырастет, сразу уедет. Наша Файка до того снег любит, что страшно их разлучать. Пускай подрастет, сама выберет, со снегом жить или без. Где еще найдешь столько снега, сколько лежит по всему Беловодью. Особенно теперь. Для многих нынешняя зима невыносима, а Файка, глупая, нарадоваться не может. Даже не знаю, понимает ли она, что так не должно быть. И нужно ли ей понимать.

Никанор меня замуж позвал. Конечно, пойду, но пока хочется побыть на Кулойских. Наверное, приданое по-своему собираю, вот и живу с бабушкой. А нет, еще с дядей. Никанор обещался приехать, мама с Файкой тоже ладятся.

Ждем.

Кажется, в эти дни бабушка вдоль и поперек рассказала мне свою жизнь.

– Вспоминаешь старые времена, так и живешь.

– Надо новыми жить, бабушка.

– Новыми… да как-то неинтересно.

Это все потому, что бабушка свой дом построила. А я в последнее время только и вижу дом, который задумала строить. Так и вижу его в последнее время и не знаю, что с этим делать. Может, бабушке вместе со мной жить моим домом… Ей жить интереснее станет, а мне строить, кажется, легче.

Стала рассказывать бабушке дом. Сначала она никак не могла его увидеть – ясное дело, он же в моей голове. Может, я не те слова подбирала. Как только сказала, что в новом доме тепло будет, печку можно будет не топить, бабушка сразу переменилась.

Устала она от печей. Дров-то я принесу, а вот печи топить никак не научусь. Бабушка топит. Дело нехитрое, но с утра нужно проснуться первой в остывшем доме, чтобы другие проснулись в натопленном. Если большие холода, то по два раза топить надо. Тогда вечером, после ужина, все по своим делам, а ты печь скорее топить, чтобы кровати успели нагреться.

Смотрю, бабушка сундук перебирает. То ходила в одних и тех же кальсонах, то за сундуки взялась. Все халаты перемерила и обратно сложила. И сидит в кресле с кальсонами в руках.

– До чего ж не хочется их натягивать, скорей бы выносились. В новом-то доме не нужны будут, правильно, Марфушка?

На другой день бабушка грядку с цветами придумала – до них руки никогда не доходили, все картошка, морковка, лук. Кажется, теперь не только Никанор верит в дом, который я вижу. Вот бы и мама поверила.

И тут бабушка рассказала про маму и ковш с кипятком.

– Это я, видно, Зою отвадила от Кулойских. Она тогда мала была, а память, видно, осталась. Умом-то не помнит, забыла давно. А глубже-то сидит память, никуда не девалась. Что Фиску, что Зойку – обеих девок, пока были маленькие, одна не мыла в бане. Коля всегда на подхвате, мало ли. В баню принесет, у меня вода налажена, мою, он в предбаннике сидит, мало ли что, на подхвате. Намою, отдам, домой на руках донесет. А один раз Колю созвали на рыбалку в банный день. Ладно, думаю, разве сама не вынесу, не занесу? Фиска уже большая, дома была, намыта. Зойку понесла мыть. Разве сейчас упомнишь, что и за чем было. Да только забылась я. Зойка туда-сюда егозит, разве наладишь с ней воду? Набрала ковш с кипятком и оставила на лавке – у ведра с теплой водой, а в ведро не вылила. То ли жару решила сдать, то ли Зойка чуть не соскочила с лавки, то ли еще чего. Я забыла, что кипяток в ковшике. Полила по спине Зойке. Не помню, как вынесла ее из бани. Хорошо, мимо нашего дома шла одна соседка, она догадалась доктора звать, я ничего не понимала. Доктор-то один у нас на все Кулойские. Пока позвали, пока пришел… Помню, вынимаю из одеяла Зойку, а на одеяле кусочки кожи остались. Маленькие такие. Каплями воды так и заживали коросты на спине. Крепко вода обожгла ее, но… ни одного шрама не осталось. Плавать училась, а спинка чистенькая, будто и не бывало ковшика с кипятком.

Всю ночь я потом спала на животе.

Наутро мама с Файкой приехали. А мы с бабушкой как старье разбирать взялись, так и забылись, времени не заметили.

Говорят, не сильно голодные с дороги. У Файки глаза разбежались, а мама сразу в один угол – там стояла швейная машинка.

И мама заговорила:

– Вы не нашли мои брюки с лампасами? Вдруг на глаза попались? Помню, как придумала эти брюки. Купила белую атласную ленту и пришила. Понравилось. В мамином магазине чего только не было, но тут я сама придумывала, ни у кого такого не было. Мама, ты помнишь, я потом еще папин кожаный плащ разрезала и сшила из него куртку? Ты помнишь, я любила шить.

Куртку и правда нашли. Мне подошла.

И машинку далеко убирать не стали.

На Кулойских ничего нового. Угор, лиственница, река, дом.

Шел снег, и светило солнце.

Пошла проведать бабушку Устинью. В этот раз первым делом за дровами.

Открываю дровяник. По левую руку, по правую сложены высокие костры дров. Их на долгие зимы хватит, но в сарай не попадешь по-человечески. У входа наспех набросаны поленья. Целая гора – чуть ниже костров. Видно, привезли телегу дров накануне ледостава. Расколоть папа успел, узнаю его руку. Будто на выставку, а не в печь поленья пойдут. В сарай таскал уже наспех. А на скорую руку разве добротно выйдет?

Взялась укладывать эти бесхозные поленья, нехорошо как-то. Главное, что дрова под крышей, не мокнут – ясное дело, но как-то нехорошо. Бабушка Устинья, видно, в сарай не заходит, с краю берет потихоньку. К кострам ей точно не пройти. Я-то перелезала с опаской, а с ее ногами делать нечего.

Залезла. Во все четыре стороны дрова. Странно… никакой тесноты не ощущаю. Мне до того укромно среди дров. Работа на ум не идет, сижу в центре сарая, считаю поленья по верхним рядам. Отсюда гора сваленных наспех дров кажется крепкой, сильной, надежной. Вот какой дом оставил мне папа. Даже ломать не хочется.

И все же взялась разбирать гору. Полено за поленом – одна стена уменьшается, другая вырастает. Однообразная работа, за ней разное в голову лезет. Поняла, что с папой мы ни один костер вместе не сложили. Я, как не стало дедушки, подмога у бабушки Манефы. Папа, как не стало другого дедушки, подмога у бабушки Устиньи. Так и топили печи, каждый в своем доме. Тоже ясное дело, но снова как-то нехорошо.

Видно, задумалась, не заметила сучковатое полено, зацепила им варежку, резко потянула – заметная дырка вышла. Бабушка Устинья затянет петельки, она мастерица. А вдруг не затянутся… жалко, люблю я эти варежки. Бабушка Устинья связала их на прошлый ледостав. Вот же угораздило, а… думала, за одной охапкой иду, вот и не надела варежки похуже. Кто ж знал, что в сарае такое творится… Варежку жалко, да.

Помню, папа всегда говорил:

– Главное, Марфа, люди. Людей надо жалеть. Остальное жалеть не надо.

И как-то легко стало. Будто не я вспомнила, а папа напомнил. И сил как-то прибавилось. Быстро дело пошло, уже солнце заглядывает в мой нелепый дровяной дом. По кострам бегает – андели! Слово само выскочило. До того хороши дрова на свету.

А папа не верил в андельство. Говорил, ерунда это. Передразнивал, шутя называл сберегандельством, если речь зайдет о привычке собирать разные вещи, что к душе, и в этом их главный толк. А мне кажется, бережность, как сорняк, растет – проглянет на грядке, живо начнет расти, помогать не надо. И бережность, если зашла в дом, пускай с маленькой безделушкой, дальше по дому пойдет.

Я так верю, папа иначе, и тут нам с ним не сойтись.

Я по себе помню. Бабушка рано доверила мне грядку с укропом. Дело нехитрое, такая зелень даже на нашей скудной земле без труда вырастает. Посеял, изредка полил, проредил – и суши на зиму. Но дело не в зелени. Когда Файка родилась, я будто была готова быть старшей. Грядка хорошо приучала меня к бережности. Жалко мне было каждую веточку – это же я вырастила. Вот и прореживала аккуратно, вот и срезала, ни пучка не обронив. А если вовремя не почищу, помню, с реки прибегу, потому что душа не на месте, моя же грядка. Нет, речка никуда не денется, а меня полчаса не убьют.

В общем, люди, конечно, главное. Но и укропом разбрасываться не стоит. А может, укроп и выучит не разбрасываться. Бережности поможет выучиться, мне же помог. До чего никудышная старшая сестра из меня вышла бы, если бы не укроп. А так… пусть кашу варить не умела, но сестру в обиду не давала. Плавать ее учила, только она сама выучилась, но я была рядом, мало ли.

Ты прав, папа, главное – люди. В остальном не верю я в жизнь по твердой правде. Не все житейские мудрости в несколько слов умещаются так, чтобы наверняка и с места не сдвинуть.

То ли дело поленья. Свободно лежат, а прочный костер получается. Полено к полену никак не сложить, сколько бы я ни пыталась, пустое дело. Сами собой уложатся, только помогай.

Вечером писала папе. Он редко отвечает, но все читает, я знаю. Папа по-прежнему говорит, никто никому не желает зла. Все защищают свои дома. Никто не хочет, чтобы его дом затопило.

Папе сказали, лучше много не рассказывать, где он и что. Тогда быстрее все это закончится. Почему? Разве хочется тратить на это письма? Лучше рассказать, как мы тут, на Кулойских. Не знала, какие новости написать… про дрова, что ли… глупо… а больше ничего пока не случилось. Так и написала: «Ничего нового. Угор, лиственница, река, дом. На Кулойских угорах шел снег и светило солнце».

Когда-то папа помог мне взглянуть на Беловодье сверху.

Не завел на высокий угор, не подбросил высоко-высоко – словом помог увидеть. Сказал, наша река похожа на подкову. Истоки берет у Федоровских угоров, дугой изгибается и несет воды к Широким угорам, а Кулойские как раз на излучине. Надо же, мелочь, а, кажется, легче было взрослеть, зная, что живешь в середине подковы. Не важно, что на подкове. Мой мир мог походить на рогатку, полено, что угодно. Я просто знала, где я живу. С первых лет было смутное, но представление о мире вокруг.

Папа говорил, дальше сама дорисую. И сажал в лодку. Весла доверял, чтобы руки привыкали.

За окном по-прежнему не весна, а ее тягомотное ожидание. Не ледоход, а его затянутый канун. Солнце вышло, но будто оно не может стать крепкой радостью – под ногами сразу же грязь. Густой коричневый снег. Много холода накопила земля. Холод покрепче пыли сидит, сразу не выпахать. Несколькими лучами не прогреть.

Грязь повсюду, а я собралась в дорогу.

Задумала подкову, что папа наметил, своими глазами дорисовать. Дорогу на Широкие знаю, а вверх по течению давно не была, подзабыла. Хочу на Федоровские угоры – к истокам реки, но дорога теперь только по суше. На лед выходить никто не решается, даже близко не подходят, вдруг все-таки…

Еду вдоль правого берега, а смотрю за реку. Левобережье дикое, необжитое, но, говорят, самые крупные ягоды, самые мягкие земли на нем – внутри подковы, если по-папиному. Оно и понятно. Середина подковы порой в половодье заливается с трех сторон.

Выходит, где-то в середине подковы были Андельские угоры. Сама река ни разу их не топила. Река не трогала их, люди руку приложили.

Никита никогда не был на Федоровских, хотя его дедушка оттуда. Не знаю, зачем вспомнила и запомнила. Дядя Игнат и сам говорил, что не ездит на Федоровские. Однажды взяли меня удочку покидать, сказал:

– Дед у тебя любил места запоминать, дядю твоего приучил, а я дважды тропу не топчу, дважды в одной воде не рыбачу.

А разве бывает вода одна и та же? Только очертания берегов – и они на глазах меняются. Мой дедушка запоминал что-то другое. И всегда находил рыбу. Точнее, рыба к нему шла.

Я на Федоровских угорах еще в ледоходные годы была. Отсюда родом главный сказитель Беловодья. Для своих, говорил, просто Федор, а для него все были своими. Так и назвали угоры Федоровскими. Здесь его дом, а главное, земляки. Без них дом бы давно пропал. А так многие приезжают, отовсюду едут. Каждый свое ищет. Кто-то реку увидеть, которую Федор не только рассказывал, но и писал. Реки нет, а слово о ней есть, вот что бумага творит… Кому-то любопытнее дом посмотреть, какой Федор сам выстроил. Кто-то просто чаю напиться едет. Федоровцы хорошо собирают свои травы, а главное, запасливо. На Кулойских последние допили прошлой зимой. Во всяком случае, так друг дружке говорят и в гости пореже ходят. Чего лишний раз бродить, ветер с реки холодный.

Федоровцы только больше чаевничать стали. Говорят, сколько надо ждать ледоход, столько и прождут, не околеют. Запасли целебных трав, будто знали.

В доме сказителя Федора есть одна традиция: дому можно писать письма, а федоровцы на них ответят. Вот и я когда-то давно написала. И даже ответ получила. Мое письмо попало в руки бабушки Аксиньи. В ответ она позвала в гости. Так мы и дружим, крепко-крепко. Всегда ночую на Федоровских угорах у бабушки Аксиньи.

Дом ее далеко от реки, у самого леса. Дочка давно уехала, внуков еще не привозила. Бабушка Аксинья давно одна и будто… совестно ей одной занимать место у реки.

– Пускай поближе к реке большие семьи живут, а я, – говорит, – до реки добреду, на это силы найдутся.

А лучше до леса – любит она соснами подышать, брусники набрать, грибов. Тихий, немногословный дом у бабушки Аксиньи, на самом отшибе угора. Одинокий, но не одиночный.

Приехала я к ночи, но бабушка Аксинья не спала, ждала меня с долгой дороги. Вдвоем чаевничали, а по столу и не скажешь. Четыре больших пирога: два с творогом и два с ягодами. Пятый пирог поменьше, с черникой – он и ушел за первыми разговорами. Много везла их, но стало не до моих разговоров. Узнала, зачем бабушка Аксинья напекла столько пирогов, – не для меня.

Завтра хоронят старожила Федоровских угоров.

Я помню бабушку Лидию. В прошлом году она вышла на крыльцо. По угору гуляли гости, повсюду спрашивали «старинные ценности». Вот и привели их к дому бабушки Лидии. Говорят: «Ждите. Она редко выходит, но, может, повезет, услышите старинное слово. Ничего ценнее на наших угорах не найдете».

Гости начали допытываться, как жизнь прожила, но тут бабушка Лидия оперлась на калитку и сложила руки, одну на другую. Высокая гостья не выдержала:

– Какие же у вас руки! Да вам… Ваши руки… о таких мечтают на всех берегах. Мажут свои, берегут вроде… Скажите, прошу вас! Как вы ухаживаете за руками?

Бабушка Лидия плохо слышала. К последнему слову сумела подставить ухо так, чтобы хоть отголоски расслышать.

– Руки-то? Да-да, крюки. Реку-то нашу взорвать хотели. Бочки для пороха нужны. Брат к бондарю работать, я за ним. С малечка робила. Бочки делали. Ись-то надо. Папа ушел. Пятеро нас. Не руки, а крюки. Така жись.

Уже тогда рассыпался голос бабушки Лидии. Раньше, говорят, хоть песни пиши за ней, до того плавно речь текла. Последнее время и ноги не слушались, и руки. Остались в памяти опоры, за них и держалась.

Ночью ударил мороз. Буграми взялся угор, застыла вчерашняя грязь. На рассвете со всех сторон по ней шли к дому бабушки Лидии.

Гроб в передней избе. Родня у изголовья. Сначала к родне, потом гроб обойти, потом снова к родне. И так человек пятьдесят. Я села в углу на кухне. Было видно только родню и входивших. Ни венков, ни гроба, ничего не видно. Только люди, которые даже в такой день стремятся обнять друг друга. Кто покрепче, кто помягче, кто плакал, кто просто вместе молчал.

Вышли. Как же светло. Шли все вместе до самого кладбища. Шел снег. У могилы молчания не было, многие сказали слово. Когда пришло время, одна женщина обошла могилу по кругу и что-то несколько раз повторила. По губам увидела, многие помогали ей. Крышку гроба закрыли. Каждый подошел и бросил горсть земли. Шел снег. Выходило вперемешку – земля со снегом.

Не знаю, как и зачем в этот день я оказалась на Федоровском кладбище. Даже на дедушкиных похоронах не была. Мама с бабушкой оставили сидеть с Файкой. Говорят, решили поберечь, насмотрюсь еще. От чего беречься, не знаю… Странное, очень странное чувство несла я с Федоровского кладбища. Будто жизнь все равно победила. Нелепо, но так спокойно на душе. Человек прошел по земле светло. До того большое и новое чувство, что боялась его обронить. Шла спокойно и глубоко дышала.

Остались после бабушки Лидии дом, память и крест, и его сколотили не чужие люди, а земляки, которых любила, пока были на то силы.

Стол в доме бабушки Лидии уже был накрыт. Опять земляки подхватили. Разве до этого сегодня дочкам, внучкам и правнучкам?

Сели.

Запели вместе всего два слова – «вечная память». Долго они кружили над столом. По кругу ходили кутья, блины, кисель. Потом пошла одна песня. Похожа на знакомые мне, застольные, только пелась она тихо, вполголоса и протяжно, будто вода через сито. Река за окном стояла еще прочнее. По свежему снегу пошел мороз. Небо висело недвижное, алое.

Не полна озеринушка,

Не шумна ручьевинушка…

Слова кружили над столом. Не песней, не молитвой, не заупокойной речью – где-то между. За столом тебя встретят, за столом и проводят. В Беловодье всегда было так. И видимо, будет.

Хотя… мама на третий год ледохода сказала мне странные слова, которые ни сестра, ни бабушка не слышали:

– Марфа, ты уже большая, запомни. Если со мной что-то случится, просто сожгите и прах над рекой развейте. Хоронить в землю не надо, тем более в снег. Не надо прощаний, кутьи, поминальных песен.

Постели же ей бел песок,

Поцелуй ее в лоб высок…

Земляки бабушки Лидии, провожая ее, обращались к реке. Пускай она подо льдом, пускай. Разве мы поем только для тех, кого можем увидеть? Для дальнего близкого песня еще дороже.

Огради ее дернышком

От дождя и от солнышка.

Длинный стол собрала бабушка Лидия, в две избы.

Посуду я взяла на себя, не спорили. Видно, все до того устали, что не до вежливостей. Правнучка бабушки Лидии вызвалась помогать. На две воды дружно ополоснули. Светлые глаза у нее, даже в тазике отражаются. Только через воду и видела их. Молча смотреть глупо, а разговор не завела. Слова не нашла. Нелепо сегодня говорить о глазах, а может, о них и надо было.

Подходит бабушка Аксинья:

– Марфа, решили вечером все же собраться в доме Федора. Такую дорогу ты ехала, и не собраться? Нет, мы со всеми обговорили, что надо ненадолго собраться.

Я была рада. Радость слишком быстро победила неловкость. Хорошо это или плохо, не знаю. Я радовалась, что все же смогу угостить федоровцев тестом, которое недавно освоила. Скорее пошли печь в доме бабушки Аксиньи. Дом остыл за день, все равно печку топить. Решили сытные калитки, с картошкой. Сладких пирогов уже поели.

В доме Федора с порога теплом пахнет. Печка истоплена, дышит свежей побелкой. Стол обычно пустой, но стóит за него сесть, как тут же некуда блюдце поставить. Так и сиди, с блюдечка пей, на стол и не ставь.

Со второй чашки пошел разговор:

– Ты чего, Марфа, выдумала без соли и сахара печь?

– Да ладно давай, удались калитки у Марфы! Скусны-то каки!

– Беда, каки скусны! Оставайся, Марфа, еще на денек, нас поучишь.

– Не сбивайте, ее жених ждет.

Успела просказаться бабушке Аксинье про Никанора и свадьбу. Да что там просказаться, перво-наперво рассказала.

Говорю, давайте лучше песню споем, люблю голоса федоровские. Одни женские, хоть бы один мужик подхватил, но и так сильно выходит. Первым затянули «Журавля». Слова простые, почти прозрачные:

По траве-мураве бродит сер журавель,

Бродит сер журавель на исходе заката.

Говорят, на угорах такая примета:

Коль запел журавель, значит будет теплее.

Нараспев эти слова становятся протяжными, тягучими, даже целебными… как… река.

Наутро я поехала. Смотрю, бежит провожать соседка бабушки Аксиньи. Знает, как люблю ее пироги с ягодами. Когда успела испечь, но целый пирог принесла. Говорит, это не мне, а жениху моему. Знать его не знает, а уже по-своему любит. Только взяла пирог, другая соседка бежит. Куколку связала, белую девочку. Говорит, пускай оберегом в нашем доме будет.

Бабушка Аксинья протягивает мне птицу счастья. Раньше в каждом доме такая жила. Птиц новых давно не видела в Беловодье, а эта еще лесом пахнет.

И один лепесток еще не расправился.

На этот раз дважды пересекаю реку.

С одного конца подковы к другому два больших моста перекинули. Крепко соединили Федоровские угоры и Широкие, исток и устье реки. А Кулойские, выходит, в стороне остаются… А если придумают нас в стороне оставить, если придумают на излучине лед подрывать, что тогда?..

Дальше лезло в голову что-то похожее и похуже, что-то подхваченное из дорожных разговоров, будто и не моих, но звучали они в моей голове, моими словами и голосом. Только недолго. Видно, сильно федоровское тепло, оно и спасает. Страшно подумать, но… везу с похорон чужого мне человека больше тепла, чем с последних застолий большой семьей, которые еле-еле помню.

Это все ожидание. Начинаешь думать о чем попало. А хочется о своем. Стала думать о лиственнице. Сколько я просидела рядом с ней в ожидании ледохода.

Ожидание не приближает, а только растягивает время, точнее, его ощущение. Если и можно влиять на течение дней, то вот он, путь, – ожидать. Время замедлится, упростится. Пребываешь в нем, ожидаешь, и кажется, все само разрешится, чужими решениями.

Только зачем затягивать то, что само затянулось?

Хочется не ожидать, а… ждать. Нет, не одно и то же. Повторяю вслух, и разница сама звучит, она в самом звуке завещана. Сейчас, между двумя большими мостами, я впервые ее расслышала.

Нужно попробовать ждать.

Это действие собранное, не тягучее, сила в нем есть, зазор для иного дела. Не на виду, в глубине ждать ледоход, а руки продолжат расчищать тропы, записывать прежнюю реку, пока ее помнят. Попробую ждать. Это чувство можно носить в себе. С ним, кажется, можно жить и строить жизнь. Может, мы на Кулойских угорах провалились в какую-то мургу, там и сидим, ожидаем. Да! В краях, где жизнь вокруг реки, ожидание ледохода и в простые годы кажется вечным. Я помню, помню! Чем больше сидишь у реки в ожидании, тем дольше она молчит.

Буду ждать и гнать ожидание. Ждать, а значит, дом строить. Река будет видеть, как я жду ее. Светло жду, не попусту. В какую бы темную, глубокую мургу мы ни угодили, ее можно обжить, хотя бы попробовать.

Скорей бы добраться до Никанора. Федоровцы напекли в дорогу целую стопку деженников. Одной мне не осилить.

Странно выходит.

Кажется, я по-настоящему помню только свое. Вернее, что им стало. То, что не надуманно дорого и близко. Плохо ли это, странно ли, ограниченно ли, не знаю. Никанор точно разобрался бы, но деженники так пришлись ему по душе, хочется ли говорить?.. А позже вспомню ли эти мысли, не знаю.

Может, оно вернее – каждому дому за свою память крепче держаться, сначала свою память сберегать, а потом уже, если место останется… Большие события пускай идут по широким дорогам. Все равно не найти четыре стены, что вместили бы целиком большую общую радость или большое общее горе. Может, оно и не нужно. Может, в доме нужнее своя память. Вдруг придет большая непогодь, а дом к ней готов, свое тепло приберег.

Черные тучи уносило быстро. Белые облака оставались неподвижны.

Спокойно мне рядом с Никанором, но недолго пробыла у него, ноги сами понесли к папиному дому.

Небо светлело на глазах. Друг за другом распахивались занавески на окнах. Только одни остались наглухо закрытыми – я подошла к дому папы. Точнее, к папиной половине дома. За стеной жили другие люди. Чужими их трудно назвать, хорошие люди, но и своими не назовешь.

Помню, тетя Вера научила меня варить яйца, кухня-то общая. Я тогда ничего не умела по дому. Бабушка с мамой по-своему берегли меня, говорили, успею у плиты настояться. А мне так хотелось что-то приготовить для папы, когда гостила у него. Чего он сам будет кашеварить, когда в доме есть хозяйка. Пускай маленькая, ненадолго, но все же. В папином доме я узнала, что вареное яйцо надо холодной водой обдать, чтобы скорлупу легче снимать, – тетя Вера меня хорошо научила. Откуда по юности взяться житейскому опыту, даже такому простому.

Можно и свой зарабатывать, он вернее, надежнее. К десятому яйцу и сама догадалась бы, что к чему. Но благодаря тете Вере я с первого яйца по-человечески очищаю скорлупу. Раз в этом деле меньше сил тратится, может, в другом больше опыта наработается. Хотя… нужно ли мне много разного опыта, что потом делать с ним?..

Задуманная работа сама не сделается. Решили мы с Никанором взяться за дом папы. Вернется, а в доме порядок. Кажется, хорошо это.

Вот и пришла потолок побелить. Начинать надо сверху. А потолки высокие-высокие. Когда-то я подолгу жила у папы, до сих пор стоит двухэтажная кровать. С нее и буду белить. Мои вырезки, фотографии по-прежнему расклеены у верхнего изголовья. На нижнем этаже только записка: «С добрым утром, папа». Уже немаленькая была, а приклеила. Папа так и не снял, видно, самой придется.

– О, какие люди! Марфа! Давно тебя не видно! Как живешь? Замуж еще не вышла?

Видно, громко шуршала, прибежал дядя Гена, муж тети Веры. Оба родом издалека, но дядя Гена даже по имени будто беловодец. А по характеру – как родной. Если в соседнем доме строятся, обживаются, свое дело на ум не идет. Вдруг подмога нужна? А она и правда была мне нужна. Недодумалась даже лестницу взять. Дяде Гене и говорить не нужно, сам принес.

– Раз уж взялась потолки белить, давай и стены в порядок приводить. Все равно капли полетят, а обои вон как отстали. То ли дело, папка твой придет, а у него комнатка вся сияет! Погоди-ка.

И убежал в свою половину. Вернулся с коробкой белых обоев. Говорит, у них остались, чего добру пропадать. Я отказываться не стала. Думаю, делов-то. Сегодня побелю, завтра поклею.

– Марфа, ты только шкафы сама не двигай! Освободи и зови дядю Гену, как раз борщ соображу.

Шкафов оказалось больше, чем я помнила. Стены сплошь в деревянных полках, закрытых, открытых. Живых цветов не было, только обои в цветочек, но их будто давно не поливали. Так и есть. Папа чаще жил на Кулойском, когда не стало дедушки. Помогал бабушке Устинье обживаться. Вдвоем оно легче.

И цветы на обоях были живыми, когда мы жили вместе, вдвоем, я точно помню. Начала отрывать обои, а они сами сползали. Длинные, высокие цветы отрывались от стен, падали, я скатывала их в мешок и складывала у дверей. Никанор сказал, тяжелое не таскать, позже придет. Обои вовсе не тяжелые, но дальше набрался и правда тяжелый мешок. На нескольких полках стояли банки с малиной, огурцами и прочим съедобным, но так и не съеденным.

Рядом с банками разные книги на все случаи жизни. Как приготовить настоящую уху, как построить дом, как сложить печь – тоже нашлась. Сначала принялась обтирать книги сухой тряпкой, но потом решила сложить в отдельный мешок. Разберем его вместе, когда папа вернется.

Одежды было немного. Влезла в один мешок вместе с полотенцами и постельным, даже место осталось.

Под кроватью лежали еще книги. Об истории Черноземья, Красногорья и будто всего на свете. А фотография была только одна, на столе. Альбомов не нашла, папа не любил это дело. Но один раз я его поймала, сняла нас вместе. Вот и стоим на берегу нашей реки, за спиной ледоход, а вокруг мешки, сорванные обои и пустой дом, точнее, его половина.

Сижу среди этих мешков, сижу. Много разного в них уместилось. Неужели они – тоже память? Нет… все же хочется не мешками помнить.

Пока ели борщ, пока слово за слово…

Белить примемся в другой день. В комнате уже стало немного светлее. Или просто закатное солнце пришло. До позднего вечера продержалось.

Не зря я сходила тогда в Черноземье, не зря.

Пускай мы с Никитой друг друга не услышали, но я услышала что-то иное. Помню утро, людей над водой. Маленькое озеро на границе Черноземья.

Предчувствие звука и – звук.

Я впервые услышала колокола.

Раскатистый звук по воде особенно плавно ложится. Чувствуешь, что-то повсюду стелется, разливается, но остается незримым. Движение, больше похожее на покой. Даже вода спокойна. Нет бы слушать, как белогорцы, – глазами впитывать, умывать их, глядя на озеро. Слезы во мне поднялись, да еще какие. Полноводные, точно река наша прежняя. Мама не выносит моих слез. Была бы рядом, сказала, о покойнике так ревут, а у нас вроде все живы. Чуть-чуть поревела – и хватит, но нет же. Пока слезы просятся, не держу. Беззвучно катятся, никому не мешают.

Бабушка Марфа запомнила, что на Андельских угорах ледоход встречали и провожали колокольным звоном. И простые дни порой обливали. Жалко разве колоколов, лишь бы на дело их сила пошла. С нашим звоном я на земле разминулась. Колокола в Беловодье затихли задолго до моего рождения. Разве можно оплакивать то, чего даже не видела?..

Значит, я не оплакивала. И правда, не было пустоты, горечи не было и тоски. В тот момент я просто полюбила колокола всей душой. Мне хватит их чистого, ясного звука на много дорог, но если… если когда-то звон разольется по нашей реке… Вот же радость случится тогда.

Посреди озера померещились белые дома. Исчезли они так же быстро, как появились. Чего только не увидишь водянистыми глазами. Но мне показалось, привиделись Андельские угоры.

Не могли же затопить их до единого отзвука.

За столом сидели бабушка, мама и я. Разговор не заладился.

Бабушка снова что-то застольное вспоминала, а мама была не настроена вспоминать. Особенно про гуляния по три дня, про горы грязной посуды, которые мерещатся ей до сих пор. В итоге мама сказала что-то про ледоход. Вернее, про то, что его больше нет. Раньше после застолий тазами таскали на реку грязные тарелки, чашки. Теперь просто другая жизнь. Мама говорила предельно спокойно, а бабушка сильно разгорячилась:

– Думаете, ледоходу-то от безделья ждали? Ай не-е-ет, шиш вам! Главный праздник в году – ледоходна пора. Не нами заведено. Неделю гуляем, но разве ради гулянки? С праздника на работу сил брали. За зиму-то обмякли, откуда силам-то взяться? Только с реки. Да и просто… людей знали в лицо. Как в соседнем деле трудиться, если в глаза друг друга не знать? Так мы жили. И дома строили, и поля косили, и река была.

Надо было что-то делать, поворачивать разговор.

– А где гуляли-то ледоход, бабушка?

– Да прям у реки. У кого дома поближе, столы с лавками вынесут. Каждый чего-то на стол тащит. Главное, чаем горячим перепивать, а то ветер еще ледяной. Начало положим у реки, а потом и в доме у кого-то…

Кажется, бабушка остывает. И мама еще за столом. Значит, еще вывернем в нужное русло, чаю надо еще согреть.

Андельские угоры, река прежняя… Может, есть память и ближе – дом, наш ранешний дом? И бабушкино слово, к душе оно мне.

– Бабушка, ну-ка вспомни, какие вы песни пели.

И бабушка запела:

С белыми ставнями, с белыми ставнями

        дом над рекой,

Где мы оставили, где мы оставили что-то

        с тобой,

Милая, давние, где-то за далями,

        в дымке сплошной,

Ставеньки скрипнули, словно окликнули:

        «Где ж ты, родной?»

Я вспомнила песню и дальше, но не допела ее. Бабушка с мамой, кажется, тоже знали слова, но тоже смолчали их. Так и повисли слова над столом:

С белыми ставнями дом стал чужим.

– Бабушка, давай что-нибудь ледоходное!

Когда весна придет, не знаю,

Пройдут дожди, сойдут снега…

Мы с мамой стали подхватывать. По очереди забывали слова, но следующую песню спели уже вместе. Каждая своим голосом, но едино:

Белым снегом, белым снегом

Ночь метельная ту стежку замела,

По которой, по которой

Я с тобой, родимый, рядышком прошла.

Тишина повисла, хорошая тишина.

– Марфа, тебе так хорошо с косой, ты снова отращиваешь?

Мама с бабушкой многое подметили в тот вечер, не только мою косу, которая и правда будто сама собой отрастать начала, я и не думала. А правда… Многое видят они во мне по-особому. Раньше думала – почему? Теперь не думаю. Наверное, просто с любовью в глазах мир немного яснее видится, а если не видится, слышится, чувствуется – глядишь, потихоньку уладится.

Над Кулойскими угорами слышна пила.

Пока грубоватая, но все же музыка. Маленькая стройка, но большая радость от нее. Вот-вот появятся рядом с лиственницей большой стол и две большие лавки. Я придумала их, Файку попросила нарисовать, а мужчины уже пилят, рук на морозе не жалеют. Мы раньше не были знакомы, а быстро нашли общий язык, сами вызвались помочь, я не стала отказываться.

Бестолковый из меня помощник, не буду мешать, пойду по угорам.

Ветер сегодня большой. На краю угоров, у самой реки, еще больше поднимается и расходится ветер. Бедные ребята… каково им работать. Это мне хорошо – кашу заварила, а сама на соседнем угоре сижу на скамейке, ногами лягаю, пилу слушаю. Хотя… у самой пальцы краснющие. До чего продувные угоры, насквозь пробирают.

Холодом с реки несет.

Давно не была на дальних угорах. Собаки тут же бегут. Сначала облаяли на совесть. Все верно, пускай лают. Я лай теперь уважаю. Собаки дома стерегут, землю свою. И просят поесть, куда без этого, экий холод. Всем собакам нашелся кусок хлеба.

Особенно мы сошлись характерами с самой рыжей. Глаза цвета намокшего дерева, но до чего светлые. Все собаки поели и разбежались. Она осталась. То на реку, то на угоры, то на меня с неподдельным участием смотрит. А голову-то как наклонила. Одним ухом будто к реке тянется, а другим над угорами поднимается. Глазами своими намокшими смотрит мне в глаза. Последний кусок отдала, дальше пойду без хлеба. Может, не встретятся злые собаки.

Тропинка пошла знакомая, но подзабытая. Раньше к вечерней дойке только и бегу по ней к тете Паране. Говорили мне: зачем через все угоры бродить, поближе, что ли, не найти молока? Да я на теть-Паранином молоке не то что Кулойские с конца в конец пробегу, еще на дело силы останутся.

Зашла к тете Паране, будто снова будет молоко. И молоко оказалось.

Почему я придумала, что коров непременно запустят? Все запустили. Тетя Параня взяла и не запустила. В хлеву, в тепле, все это время доила корову по имени Верба. Мою любимую корову.

Будто век не слышала тетю Параню. Говорят, она неразговорчивая, но у нас какой-то разговор всегда найдется. Тете Паране до того много лет, что я давно со счета сбилась. Муж еще того старше. До последнего ледостава они на полях. Сено гребли запасливо. Говорили им, куда столько, а не прогадали. Вот и сохранили корову. А их капусту даже на Широкие просили, на выставку. Не отдали, сами пироги пекли. Всю долгую зиму у них пироги с капустой. Хорошее тесто на теть-Паранином молоке. Бабушка часто на нем пекла.

И я напеку. На застолье у реки. Задумала его, когда услышала колокола. Видно, задремала в дороге, но крепко увидела – большой стол над рекой. Много о нем думала, но понимала, самой мне его не построить. Однажды проговорила задуманное вслух. Слово за слово – и нашлись руки.

Когда-то река вернется.

Странное слово «когда-то». Оно размывает берега похлеще большой воды по весне. Когда-то была река. Когда-то она вернется. И будто русло – лишь направление воды, но никак не границы.

Выходит, если русло на месте, значит и вода – когда-то – на месте.

А мы будем наготове. Стол недолго собрать, лишь бы стол был. Общий, на все Кулойские угоры. Когда-то река вернется. Будет, где ее встретить. Хотя… соберемся и раньше, чего столу пропадать. Напеку без повода, у меня снова есть молоко, спасибо Вербе.

Не узнала, кто встретился мне на пути. Темнеет рано, разве увидишь, но голоса запомнились. Простой такой разговор:

– Как живешь?

– Потихоньку-помаленьку. Не торопимся пока.

– Да, еще успеем.

Мужчины работали до самого заката. Конец одной работы, начало другой. Теперь надо стол обживать. Холодом с реки несет, но сколько-то песен должны на горячем чае протянуть. Выходит, одна работа заканчивается и дает начало следующей.

Только бы связи не оборвались.

Пришла ко мне бессонница.

В ночи всякое в голову лезет, но в этот раз была одна картошка.

Каждый год мы делаем фотографию на картошке – на поле и все вместе. Под лицами я всегда дописываю словами: «Вот это картоха, больше моей руки», «Ведро желтой давайте на видное место». Или: «Файка, садись на ведро, дядя Юра с лопатой по центру. Мам, вы с бабушкой по бокам, а я лягу прямо на поле».

И тут поняла, что в прошлом году мы картошку-то выкопали, а фотографию не сделали.

До того ярко мерещился наш альбом – будто в руках. Листала его глазами, каждую страницу и не находила себя в синей кофте, а Файку в клетчатой дедушкиной рубашке – мы точно были одеты именно так, я помню. Мы долго тогда решали, кто наденет дедушкину рубаху. День был жаркий, но ветреный. Рубашка плотная, но невесомая. Защитит, но не спаришься в ней, как в синей кофте, которую после ведра десятого повязала на пояс.

Казалось бы, зачем снимать одно и то же из года в год? С лопатами, с ведрами, красная картошка, желтая, солнечный день, пасмурный – но мы-то все вместе. Даже тетя Фиса на дальних снимках. А на первых даже дедушка. Помню, когда его не стало, я спала с бабушкой. Одну ночь говорю ей, маленькая совсем:

– Не переживай, я буду с тобой копать картошку.

Не знаешь, где встретит бессонница и что тебе вспомнится в темноте, лучше не оставлять пустоты. Рисовать я не умею, Файку попрошу утром, пускай по памяти нас нарисует в синей кофте и дедушкиной рубахе. Во что были одеты бабушка, мама и дядя Юра, вместе вспомним. А я словами добавлю: «Еще ледоходный год, на картошке. Мы и запах чистого поля».

Не стала тянуть, нечего столу пустовать.

Решила, надо собраться за новым столом у реки. Вижу, что бабушка в душе радуется, но вслух другое говорит:

– Ох, Марфа, поморозить людей хочешь, разве кто придет в экий холод, а если снег зарядит?..

Говорит, а сама берет у меня из рук противень с калитками и садит в печь. Обида и страх во мне после слов бабушки, но продолжаю печь. Может, она права, но я уже созвала. Вдруг и правда придет кто-то.

А еще слова Никанора вспомнились. Он вечно скажет что-то и оставит меня, сама понимай и разбирайся:

– Создают равнодушные. Ты же не знаешь исконное значение этого слова? В Беловодье жили хорошо, потому что больше равнодушных людей было. Значит, спокойным духом на все взирающих. Не ты одна ста́рины знаешь, Марфа, я тоже что-то читал. Ничего с горячей головой не построишь.

Я в другом уверена – без горячего чая точно замерзнем.

Воду на самовар мы с дядей с озера принесли. С того самого, которое дедушка показал, где рыбы даже сейчас много. Чистая вода в озере, только оно в низине. Набрали две большие фляги и вместе санки на угоры подняли. От меня силы немного, но все же.

Калиток вышло три подноса. Еще деженников напекла, федоровцы научили. Вот бы позвать их, но пока слишком большой крюк выходит. Мы начало положим, а там… Да разве выйдет застолье, как раньше?..

– Знаешь, как дедушка говорил? Когда без меня останетесь, долго попусту не ревите, а то одни девки в доме, живо потоп начнется. Лучше добром вспомните, добрым словом, а делом – еще лучше.

С этими словами в дом вошла мама.

Она приехала. И будто знала мои последние мысли, а может… просто сама думала о том же, стоя на пороге.

– Калитки-то еще не съели? Маме оставила?

Я была рада, что мама приехала. Как-то особенно рада. Будто раз мама приехала, значит она за меня. А если мама за меня, то нечего бояться. Минуту назад казалось, что рюмки в серванте подрагивают. Сейчас они крепко стояли на своих местах.

И Файка рядом. Пошли вместе накрывать на стол. Приходим к реке, а стол и скамейки уже кто-то огреб.

На Высоком угоре всегда ветер. Стали с Файкой стелить скатерть, но ничего не выходит, все из-под рук улетает. И тут Файка сказала неожиданно по-взрослому:

– Помнишь, недавно в сундуке нашли перьевую ручку? Оказалось, что мой папа умеет писать перьевой ручкой! Он писал быстро и чисто, а у меня не получалось. Говорит, слишком давлю на ручку. Сказал: «Пиши легче». И у меня получилось!

И протягивает мне рисунок – Файка дорисовала нашу последнюю картошку, той самой перьевой ручкой. И я добавила надпись. Легко писала, Файка мне помогала. И с ветром будто сладили.

Файка и дальше помогала по-взрослому. На столе мигом расставились чашки.

Бабушка с дядей идут. За ними тетя Клаша потихоньку. Дядя Юра услышал ее шаги, подхватил под руку.

Смотрю, пара идет. Это были тетя Вера и дядя Гена. Я отправила письмо в папин дом, мало ли. Хорошо, что письмо дошло. Рада, что гости на Кулойских.

Идет и бабушка Устинья. Блинов напекла, моих любимых, на сыворотке.

Со всех угоров шли. Многих я даже не знала, но бабушка со всеми обнялась. И я.

– Марфуша, ты представляшь, мы с Людой сто лет не видались! Знакомься, это внучка бабушки Марфы. Люда, а это моя Марфуша.

Обнимаю тетю Люду, а сама за спину ей смотрю, разглядеть пытаюсь, кто идет вдалеке. Мужская походка, твердая.

Идет мой Никанор.

Теперь можно садиться.

Стол и правда хорошо поставили. На открытом угоре, у лиственницы, и река в обе стороны распахнута.

Мы запели.

Говорят, на угорах такая примета:

Коль запел журавель, значит будет теплее.

Было все мне понятно без лишнего слова:

Этой песней своею он благословлял.

Порой кажется, это мы растянули канун ледохода.

До того полюбили ждать, что и река полюбила время, когда ее ждут. В канун ледохода только и разговоров о реке. Когда? Скоро? Уже? Друг дружке передаем любые подвижки, кто какие заметил. Видно, река неглупая, все понимает. Ждут ее не ради андельства или прочей белизны. Короткий путь по реке ждут. И рыбу. А главное – тепла, сильно за зиму дома остывают.

А реке-то, как бабушке Устинье, может, хочется, чтобы с ней просто побыли. Да и бабушке Манефе этого хочется. Да и тете Клаше. Многим, наверное.

Что я построила? Ровным счетом ничего. Зато у нас появился стол, а за ним каждому рады. Недолго сидели, но вместе вспомнили, кажется, что-то важное – как зовут нашу реку. Мы назвали ее по имени.

И стали жить.

Понесло же меня в Кучкас накануне Ильина.

Других дней, что ли, нет. Знала, что дожди зарядят, знала. На Иванов день поливало, на Петров день поливало. Народные приметы – это не прогноз погоды, веками выверено, так бабушка говорила. Сколько сама наблюдаю, все сходится.

Первое утро августа. Белые ночи позади. Темные дожди собираются.

Говорят, сколько света успел запасти, так и будешь зимовать. А я ничего не успела.

Как-то рассказывали о месте, где время может замедляться. И не где-то там, а у нас, на Севере. Кучкас называется. Самая дремучая деревня Пинежья. Леса глухие, деревья огромные, ветки высоко-высоко тянутся. Время под самыми облаками плывет, иначе затеряется. Бывает, ветки все равно дотянутся и заденут минутку-другую.

Тогда время замедлится.

Никто не знает, где уроненные минуты осядут. Реки быстрые, озера глубокие – если на воду упали, концов не найти. А если на мох, если на белый… тоже нечего голову ломать, выдумки это.

– Мне билет до Кучкаса, пожалуйста.

Думала, пазиков не осталось на этом свете, а нет, один подъезжает.

Сказали, мне до конечной.

Полный автобус, еле местечко нашла в самом конце. Наверное, в лес едут. Может, черника особенно крупная в тех краях. А может, пансионат какой. Весь автобус – пожилые женщины. Каждая вторая с палочкой сидит, какие тут ягоды. Сначала мне стало любопытно, потом как-то не по себе… Женщины вовсе не сухонькие, но будто силы в руках и ногах не осталось. Будто была она – крепкая, вековая, – да вся вышла.

Ясно одно – точно не случайно едут. Должны что-то знать про Кучкас.

– Кучкас – нора, в небо дыра.

– Дальше-то не суйся, никто не хаживал.

– В Кучкасе побывашь, дак и помирать можно.

За окном показалась река.

Вьется вдоль дороги, извивается, нет бы прямо течь. Дорога была бы короче и легче. Думаю, река часто выходит из берегов – с таким характером разве удержишь.

Начались пинежские леса.

Теперь понятно, почему дорога долго держалась реки: лес до того густой, вглубь уходить опасаешься. Пойма реки все же открытая, доверия больше, куда-то да выведет.

Сначала ехали слишком тихо. Будто сам пазик слушал гладкую дорогу.

Она быстро закончилась. Дожди, видимо, идут впереди нас – грунтовку размыло. На каждой яме заново зубы собираем, но я даже вздремнуть умудрилась. Дурной сон увидела – как раз про зубы. Падают и падают, обратно не собираются.

Проснулась от голоса. Точнее, от голосов – один за другим сплетались в протяжную песню. Я много слышала о песнях с Верховьев Пинежья. Кто-то говорит, заунывные, кто-то ни слова разобрать не может и тут же теряется в распевах, а я только успевала за повторами. С ухаба на ухаб – до чего стойкая песня. Взберется на вершину – и обратно. Спускается потихоньку, словно и не хочет спускаться:

На мне век тоска да не бывала,

Мне вецор тоска да нападала.

Мне вецор тоска да нападала,

Во всю ноць молода да не сыпала.

Слово за слово крепко держится, не расцепишь. Поначалу бередило меня цоканье, а потом ждать его стала. Хотелось еще какое-нибудь знакомое словецко иначе расслышать, не только «вечер» да «ночь».

Автобус доверху набился песнями. Казалось, молчу только я. Сама дорога пела с женоцками – так они друг к дружке обращались:

– Женоцки, цего ишшо запоем-то?

И тут стало не до песен. Дальше дороги не было. Дождями размыло ручей.

– Женоцки, живо стемнет, цего делать-то?

Вдруг из леса выходит какой-то мужик и прямо на наших глазах ставит мост.

Так и проехали.

– О, это Морозов услужил.

– Да который Морозов-то? В Кучкасе Морозовых, что комаров летом.

– Да кака разница-то, главно, дальше едем.

Ехали дальше.

Женоцки поперешептывались о том, что с Ильина дня ночи темные, картошка растет в голову, а в воде всякая нечисть водится. И снова начали песню:

В северном просторе

Лесоф темных много,

Лесоф темных много,

Рек, озер глубоких.

А во том, во лесе

Зверя-птицы много,

Во реках, озерах

Рыбы того боле.

И правду пели-то! Проезжаем озеро, а над ним рыба плещется – одна за другой, прямо над водой как выпрыгнет – и обратно. И по десять штук скачет, и побольше. Видимо, столько рыбы в озере, что не вмещается, вот и выныривает. Бояться-то некого – разве много рыбаков в этих краях, только медведи.

Много ли медведей, не знаю, но волка сама видела.

Стоит на железной дороге, никуда не спешит. Поезд один раз в день. Остальное время ходи по рельсам сколько угодно.

Но волк стоял.

Железные пути шли выше нашей дороги. Волк доставал носом до неба, которое вдруг на закате очистилось, – небо выглянуло горящее, алое, дикое, будто выкрик перед концом белых ночей. А волк был спокоен и нисколько не боялся, что светлые дни уходят. Может, он был обычный, небольшой, но я запомню его внушительным. Впервые увидела волка. И он увидел нас и долго смотрел вослед.

Кажется, не завыл. Не стал сбивать наших песен, а она и не думала сбиваться.

И тут я расслышала один мужской голос. В автобусе оказался парень, кажется молодой, не сильно моложе меня и не сильно старше. И голос до того уверенный, как я раньше его не разобрала. Теперь песни будто на нем и держались. А может, женоцки подустали, такая дорога всю душу вынет, а голос тем более.

– Если бы не Илья-то, мы бы давно пропали.

– Наша-то память худа, слова-то, быват, забывам, а Илюша у нас молодец, все песни знат лучче нас.

– Без песни-то разве доедем куда. С песней-то быстрее дома будем.

Последние слова звучали мужским голосом. И тут я засомневалась, какого же возраста этот парень. Говорил он обычными словами, но, как женоцки, с угора на угор катал предложения. Может, вырос в этих местах, вот и говорит по-местному. Вряд ли молодой парень останется в такой глуши.

Имя узнала, но лица не разглядеть, сколько ни щурилась. Парень сидел где-то впереди, да и совсем темно стало. Встретили мы дожди сильнее прежнего.

– Не дорога у нас, направление. Застрянем как пить дать.

И застряли. Сидим в луже, пыхтим, не поем. Ночи пошли холодные, наглые – щелями залезали в дырявый пазик, двери мы даже не думали открывать. Ждали не знаю чего.

– Илья-пророк два часа уволок, женоцки.

Поверю на слово. Может, и правда пару часов просидели в луже, похоже на то. Когда-некогда то ли вода отпустила колеса, то ли водитель вышел да вытолкнул нас.

Что я только не передумала за это время. Бездонные два часа или сколько их там прошло. Сколько бы ни было, в темноте они прошли, разве заметишь их. Это не белые ночи, когда каждый комар на виду. Были где-то недалеко от границы границ – так сказали, и я опять готова поверить.

Знать бы примерно, как выглядит этот Кучкас. Не представляю, что высматривать за окном, вот и мерещится что ни попадя: мельница, и еще одна, кони подальше, коровы. Чего они ночью-то ходят. Спрашиваю, а мне:

– Были-были да сплыли.

И снова заладили петь. Видно, слишком много мне песен для первого раза. Аж голова кружится, и забывать стала, зачем поехала, но куда денешься, слушаю.

Куда мил ни пойде,

Миня не обойде.

Куды ни поеде,

Мимо не проеде.

В саноцки посадит,

По городу прокатит.

Горот не деревня,

Орхангильска губерния.

В Кучкас приехала – пустой автобус.

Укачали меня песнями, видимо, а сами раньше вышли. Да разве заметишь, «эка темень», как женоцки всю дорогу говорили. Так и слышу их, так и слышу.

Света подожду. Там и ясно будет, куда попала.

Утро вечера мудренее.

Держу фотографию. Папа и я, за нами река.

В тот день мы пешком ее перешли, чтобы я увидела деревню, откуда наша фамилия.

На снимке вода уже позади. Папа и я на высоком берегу. Середина июля. Высокая зеленая трава. Река синяя. Небо голубое и легкие облака. Папа в бело-синей клетчатой рубашке, я в зеленой. Оба загорелые, темноволосые. Правда, папа чуть-чуть седой. В нашем роду ранняя седина. Мне двадцать четыре, а уже выдернула два белых волоса. На фотографии этого не видно. Есть папа, который сидит за деревянным, вросшим в землю столом, сложив руки в замок. Я стою за его спиной, обеими руками показываю вперед. Мы смотрим на солнце. Свет прямо в лицо. Оба щуримся. Папа немного сердито, задумчиво и растерянно. Я с любопытством что-то, наверное, говорю. Мы смотрим в сторону, где стоял дом папиной бабушки. Перед нами рассыпаются заборы, падают повети, трескаются окна, зарастает и опадает смородина. Это уже за пределами фотографии, но я помню.

В то лето река особенно обмелела. Можно печально смотреть на нее или настойчиво объезжать косы на лодке, рискуя сесть на мель. Мы просто придумали приключение: пойти пешком – когда еще! Наверняка река вернется в следующем году. Идея была в духе папы, а я поддержала. Помню, на середине реки вода все же по горло, течение сбивает с ног, но мы идем с высоко поднятыми руками, в которых одежда и обувь.

Фотографию на берегу сделала моя младшая сестра. У нее другой папа, но мой знает, как мы неразлучны, особенно летом, и пригласил ее с нами.

Помню, кроме фамилии, я хотела перенести через реку смородину. У одного из домов были самые большие гроздья красной ягоды, какие мне только встречались. Набрала полные руки, а что дальше? Понесу через реку? Представила, как по реке рассыпаются красные ягоды. И оставила. До сих пор в глазах стоит смородина с того берега. Спелая, крупная. Вернусь когда-нибудь на лодке. С ведром. А лучше с лопатой. Пускай хотя бы один куст разрастется у дома, который у меня когда-то, наверное, будет.

Новость о том, что папу убили, я узнала в поезде.

Мы с подругой решили выбраться из города к одному храму. Он стоит посреди поля, по которому в начале апреля разливаются сразу две реки. Только в эти дни, когда подступает весна, храм стоит на воде. Помню, как разглядывали его на лекциях по древнерусскому искусству, а теперь направлялись к нему. Чем ближе, чем дальше на юг, тем сильнее ощущала весну. Снег таял на глазах. И вот уже за окном поляна первой мать-и-мачехи.

Не помню, когда в последний раз мне звонила тетя. Увидела ее звонок и сразу поняла: это по делу. Услышала голос и подумала: что-то случилось с бабушкой. О папе даже мысли не возникло, недавно же поздравляла его с днем рождения. И все же тетя сообщила мне то, что должна была сообщить.

Я ничего не успела понять, когда из меня уже вырвался огромный, протяжный звук. Сначала открылся рот, и потом откуда-то из глубины появлялось нарастающее: «А-а-а…» Подруга сидела напротив и все слышала. Схватила меня за руку, которой я вцепилась в колено. За окном проносилась первая зелень.

Оказалось, папу видели последний раз неделю назад в поле, которое обстреливали дронами. Только недавно кого-то смогли вытащить с этого поля. Сейчас папин сослуживец ждет опознания. Решил позвонить сам, до того как сообщат из военкомата дежурным голосом и, возможно, сразу бабушке.

Папа как раз недавно прислал фотографию какого-то поля. Видимо, полдень, солнце за спиной – в кадре большая папина тень. Из силуэта выбивается охотничье ружье, которое взял из дома. То поле южнее наших, земля уже не голая, что-то начинало пробиваться.

Помню, какие они просторные – те земли, что присылал папа. Часто думала, как же там легко обжиться. Не нужны толстые стены, как у нас на Севере. И все же, разглядывая временные жилища папы, просила о том, чтобы он скорее вернулся в крепкий дом и все остальные, кто рядом с ним. К бездомью можно привыкнуть быстро и незаметно, это я поняла за годы студенчества. Зато отказывалась понимать, что папа может не вернуться, хотя уже второй год в поселок привозят его ровесников и ребят моложе. Кажется, очнулась только сейчас, когда представила этого человека, подстреленного дроном, еще точно не зная, это мой папа или чей-то другой.

Силой вернула себя в поезд. Пыталась не оглядываться и не думать наперед, смотрела только на подругу. Вспомнила, как на втором курсе поздравляла ее с Рождеством и узнала, что у нее умер папа. Вспомнила, как впереди была сессия, как мы пережили ее. И вот мы снова рядом. Смотрим друг на друга. И думаю, можно ли не испортить выходной, который подруга взяла ради нашей поездки. Тем более все еще неточно.

Поезд приехал по расписанию.

Дальше пешком. По дороге пробовали вспоминать студенчество, которое только что было, но уже что-то от него отделяет. И все-таки больше говорили о древнерусских храмах – сегодня мы среди них. Пока добирались до того самого, мимо проносились разные церкви. Точнее, это мы проносились мимо них, а церкви стояли.

У одной из них ненадолго остановились. Совсем небольшая, соразмерная холму, на котором стоит уже девятый век. Под одним куполом четыре белокаменные стены – сплошь в рельефах. Мы кружили вокруг церкви и с каждым поворотом видели новые и новые фигуры, вырезанные в камне. Каждую разглядеть невозможно, хотя мы поначалу пытались. Львы, и царь Давид, и Александр Македонский, и Всеволод Большое Гнездо, и многое, что мы не смогли рассмотреть или вспомнить по лекциям. Маленькая церковь казалась необозримой. Думала: надо же как сложили камни, что они стоят столько веков! У нас в поселке тоже была церковь, но ее взорвали. Долго потом лежала неразрывными глыбами, до того прочно были сцеплены кирпичи. И когда вспомнила дом, все вокруг показалось хрупким.

Тетя позвонила. Все подтвердилось.

Последний раз видела папу в воинской части больше года назад.

О его решении узнала от бабушки. Тогда мы с папой редко созванивались. Пришло какое-то странное время, когда никто не понимает, что происходит, но у всех какая-то позиция. У нас с папой она оказалась разной, даже слишком. Порой было больно слышать друг друга и ранить не хотелось. Кажется, нам обоим тогда показалось, что лучше пока реже общаться. Время пройдет, все прояснится, а мы не успеем наговорить лишнего.

В воинскую часть я приехала сразу, как только узнала. Точнее, сначала позвонила:

– Переубеждать бесполезно – правильно, пап?

– Да, доча, все так.

– Я завтра приеду, меня пустят?

– Пустят, приезжай.

Папа объяснил, на каком автобусе и куда ехать. Всю дорогу проревела, хотя говорила себе: «Кого ты хоронишь? Все живы!» Оказалась в маленьком военном городке, который долгое время был в запустении, а теперь ожил. По нему снова ходили строем. Мне совсем не хотелось разглядывать это место. Я приехала увидеть папу. Таким, каким не знала раньше и, наверное, не хотела знать. Папа – военный. Капитан третьего ранга, служил на подводных лодках механиком. Я родилась в похожем городке, но родители развелись, когда я только начала говорить и хоть что-то запоминать. Мама вернулась в родной поселок. Поэтому первое, что я помню, – это Пинегу. Я росла на реке, на которой выросли и познакомились папа и мама.

И вот я приехала, куда папа сказал, и сначала не узнала его. Впервые увидела в военной форме. Правда, не в морской, как на свадебных фотографиях. Эта форма походная, попроще, но в ней папины глаза были совсем не тусклые, а по-настоящему зеленые. Мы просто шли по улице от остановки до воинской части, а молодые ребята, мои ровесники, отдавали папе честь. В эти моменты он краем глаза посматривал на меня, а мне становилось неловко идти рядом, и, наверное, это было заметно. Думаю, папа ждал другую реакцию, но так и не дождался ее. В тот день он был разговорчивым, и я слушала новые для меня слова, успевая смотреть по сторонам. Однотипные панельки, выверенные кварталы, вроде бы жилые дворы, где даже качаются на качелях. Я представляла, что могла вырасти не на берегу реки, поджидая дедушку из леса с гостинцами от лисички, а в таком панельном дворике, в постоянном ожидании папы с моря.

Подошли к воинской части, папа недолго поговорил с кем-то на пропускном пункте. Оба посмотрели на меня, улыбнулись и позвали к себе. Так я побывала в казарме, забрала вместе с папой его вещмешок и даже пообедала в столовой. Помню белую посуду с красными звездами и надписями: «АРМИЯ РОССИИ». Помню, было вкусно, и я съела порцию наравне с папой. Наверное, в дороге замерзла, вот и проголодалась. Выходит, это был последний раз, когда мы сидели за одним столом.

Бабушка попрощалась с папой дома, тети приезжали в этот городок, встретились в кафе рядом с воинской частью, а я видела, как папе хочется показать мне все, что можно и, наверное, нельзя. Помню, с каким интересом он водил меня повсюду, а мне все происходящее казалось какой-то экскурсией. И я забыла, по какому поводу приехала. И главное… тогда я, кажется, поняла папу. Не согласилась, но поняла: он делает то, во что верит, и готов нести ответственность за свой выбор.

– Что я, на пенсии, что ли, буду сидеть? Молодые пускай детей рожают, а я пойду, куда должен.

И я уезжала легко. Это был хороший день с папой.

В дорогу он дал мне целую горсть мятных леденцов.

Кажется, несколько из них до сих пор лежат у меня в сумке. Съела один и угостила подругу. Мы наконец пришли.

Вот она – сплошная вода, весенняя, большая, ради которой весь путь.

Широко разлились две реки. Русел будто не было и в помине. Реки сошлись воедино в том самом поле, где должен быть храм. Ищем его среди воды и не видим. Наверное, там, за густым ивняком, который успел набухнуть. Мимо проходила экскурсия. Женщина рассказывает школьникам:

– Внутри храма никогда не было воды, даже в самое сильное половодье!

– Это как?

– А вот так. Продумали, место выбрали. Бывает, что льдины о стены бьются, но в храм – никогда.

– А куда вся эта вода денется?

– Вода? Вода уйдет.

Мы с подругой пошли вдоль ивняка. Нужно забраться повыше. Вдоль поля приподнята железная дорога. Чуть ниже тропинка, идем по ней. Сорока вьет гнездо, а рядом селятся грачи, вдвоем. Подруга резко дернула меня за руку:

– Вниз только не смотри, не опускай глаза, смотри на птиц!

Я не успела спросить почему – сама увидела около ивняка половину собаки. Видимо, поездом разорвало. Вскоре наткнулись и на вторую половину. Раньше видела мертвыми только птиц. Ворон, голубей, уток, рябчиков, глухарей. Собаку впервые.

И тут я услышала знакомые звуки. Совсем не различаю птичьи голоса, но уток узнаю с детства. Это были они.

– Кря-я-кря-кря! Кря-я-я-кря-кря!

Мы пошли на их голос. И наконец увидели храм. Он проступил между ивовых ветвей. Сиял от закатного света среди воды. Две утки направились прямо к собору, а нам оставалось только наблюдать издалека. И мы смотрели не двигаясь, иначе снова пропадет из виду. Так и стояли, пока солнце не ушло.

Закончился день. И надо было думать, что дальше.

«Мы продолжаем набирать высоту. Оставайтесь на своих местах».

Я летела на Пинегу.

Долго не думала, поняла главное: нужно как можно скорее оказаться рядом с бабушкой. Летать я люблю. Только взлетать боюсь, а потом легко в небе.

Правда, в этот раз долго пробивались сквозь облака, но все-таки вышли к солнцу. Всегда жду этот момент предельной ясности вокруг, но сейчас хотела зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, а нé за что. Обездвиженное небо напоминает большое озеро. Именно озерная вода всегда казалась мне самой спокойной. Начала ее вспоминать и обнаружила, что испортила папе его последнюю охоту.

Это было начало осени. Мы поехали в лес – за всем сразу. Что попадется, то и будем брать. Взяли и ножи для грибов, много разных корзин и ружье. Как раз открылся сезон охоты на уток. Стоял хороший сентябрь. Сухой и теплый. Лес был светлым, солнечным, почти прозрачным, но я все равно боялась его. Даже если набреду на самых азартных красноголовиков, пойду за ними, пока вижу или слышу папу. И тут он пропал. Последний раз отзывался на озере. Нет бы догадаться, почему папа притих. Вместо этого как закричу:

– Па-а-а-по-о-у-у-у!

По лесу до самого озера пролетели мой голос и папин выстрел. Друг за другом, и голос все-таки впереди. Утки успели взлететь. Папа в тот раз промахнулся. Не ругался, но я видела, что расстроился. И только сказал:

– Тебе же утку хотел! Знаю, что любишь.

Я правда люблю. С детства помню, как дедушка приносил опаленных. Бабушка моет, рубит прямо на обеденном столе. Варит на печке в большой кастрюле. Запах на весь дом. Без приправ, только лаврушка. Запах самого леса. А бульон какой наваристый! Мясо и в каждом крылышке выгрызу.

А сейчас перед глазами те самые утки – летят высоко над озером. И папа такой маленький… Вспоминаю сейчас, и улыбка дурацкая вылезает. Наверное, те утки вскоре улетели на юг. А весной вернулись.

Сослуживцы говорят, папа смог подстрелить два дрона из трех. Из того самого ружья, охотничьего, которое взял с собой из дома. Только на третьем дроне промахнулся. Папа хорошо стрелял, но и промахивался нередко, с каждым случается.

Только утки не стреляют в ответ.

На лося или медведя папа не ходил. В этом деле все-таки лучше с напарником. Папа больше на озеро, один. Меня попробовал взять, а я вот подвела.

Тем временем самолет приземлился на снег.

Середина весны, а на Север еще не пришло оттеплие. До поселка долгая лесная дорога, с которой сразу в дом бабушки – она встретила поминальным блином. Высчитала, что уже девятый день.

В поселке я всегда живу в доме другой бабушки, в нем все детство и каждые каникулы. Сегодня буду впервые ночевать в доме, где вырос папа. В старой половине всего две комнаты – большая и маленькая, родительская и детская. У папы две старшие сестры. Одна уехала после школы, а другая живет за стенкой – вместе с мужем пристроили вторую половину. Тетя услышала меня и вскоре пришла. Бабушка постоянно доставала что-то из холодильника, мы с тетей по очереди усаживали ее обратно за стол. Сначала не понимали, как и о чем говорить, а потом стали цепляться друг за друга, за папу, за что-то далекое, лишь бы не молчать. И просидели допоздна. Кажется, впервые. Видимо, в детстве я была слишком маленькой для длинных разговоров, а потом надолго не заглядывала к бабушке – только спросить: «Что нового, как здоровье?» Она угостит чем-нибудь, и побегу дальше. В тетиной половине даже не помню, когда была последний раз.

В основном говорила бабушка:

– Собаки-то как лают! Вот ведь! К нам во двор уж враг не пройдет! – Сходила в комнату, выключила телевизор и снова: – Утром в передаче опять сказали, что у воинов потом все дороги будут открыты.

Потом бабушка вспомнила, что несколько дней назад готовила плов. Сходила, выбросила, вернулась с пустой сковородкой.

– Мне сразу сказали, что у меня будет большая семья. Говорят, смотри, какую ты здоровую первую сковородку выбрала! Так и готовлю в ней, привыкла; забываюсь, варю – половину в помойное ведро, если вы не прибегаете. Прошлой зимой хоть Ласке отдавала, а теперь и собаки-то нет.

Бабушка привыкла готовить на семью. Хотя бы для дедушки или для папы. Крепкая привычка оказалась.

Потом они с тетей еще повспоминали, в основном как делали что-то вместе: картошку сажали, картошку окучивали, картошку копали, и так по кругу. Я спросила:

– Может, ездили куда-то вместе?

– На лыжах в горы ходили.

– Да. Папа их всех троих поставил на лыжи. Еще в кино иногда.

– Кино не помню, мам.

– Нет, я помню, как ты лимон ела.

– Какой лимон?! А фильм какой смотрели?

– Фильм не помню. Помню тебя в кино с лимоном. Только ты у нас лимоны ела, как картошку!

Вместе улыбнулись.

Увидели, что коты пошли спать, и решили: нам тоже пора. Сегодня уже не будет новостей, теперь до утра надо ждать. А котов папа привез, когда приезжал к бабушке в отпуск один раз, осенью. Мы тогда не увиделись, и я весь день спрашиваю себя почему. Не совпали как-то, разминулись, только по телефону говорили дольше обычного. Потом у бабушки спрашивала, как они пожили эту неделю. Сказала тогда, что папа и не был дома. Точнее, вроде был, сидел вот на этом стуле, на своем месте у холодильника, но так и не был дома. Везде носил с собой телефон и не выключал телевизор. Был где-то не здесь.

Я легла в кровать и почувствовала папу за спиной. Явно и сильно, и было не страшно.

Особенно когда выключили свет.

За окном проливной.

Северный апрельский ливень идет прямо по снегу. Хуже дождя не придумаешь, только мартовский, но он реже случается. А вот апрельский будто неизбежен. Перед первыми теплыми дождями обязательно проходит сирая, никому не нужная вода. Земля еще мерзлая, не впитает, и река не примет, еще подо льдом. Вот и стоит у крыльца талая вода. И согнать ее нелегко. Надо просто ждать, когда сама уйдет.

И дом погряз в ожидании. Со дня на день должно решиться, когда и как привезут папу. Там, где он сейчас, наверное, несмотря ни на что, началась посевная, а у нас вода на полях, которая не в радость, не в землю, а поверху, будто попусту. Даже не верится, что скоро белые ночи. Хотя вчера я поймала момент, когда разошлись тучи и солнце даже грело. Только ясные дни пока не обещают.

Утром сверяемся с бабушкой и тетей, кто и как спал. Говорю, хорошо, даже если плохо. Сначала караулила бабушку, а потом дождь все-таки усыпил. Второй день пытаемся разговаривать, сидим втроем за горячим чаем или просто за пустыми чашками, папу вспоминаем. Я не даю никому плакать, не знаю почему. Может, просто раньше никогда не плакала с бабушкой или тетей, а может, понимаю, что самое трудное только начинается и неясно, когда закончится.

Нужно занять руки, одними разговорами ждать невозможно. Вроде полы чистые, все выстирано, поглажено, вода и дрова наношены. Придумали мыть посуду в серванте. Я видела, что пыли почти нет, но все равно попросила бабушку дать несколько тряпок и тазик.

Мыла один сервиз, потом другой, бокалы узкие, бокалы широкие, стаканы, стопки, тарелки, суповые тарелки, салатники, сахарницу, конфетницу, селедочницу и даже какую-то посудинку для оливок. Всё есть, и почти ничего не разбито. Не хватало одной пары в сервизе, может, еще кофейника или молочника, бабушка уже сама не помнит.

Опрокидывала посуду на стол, на полотенце. Вытирать слишком долго, пускай все само обсохнет. Хотя куда спешить… Протерла только бокалы, стаканы и стопки. Они точно скоро пригодятся.

Тем временем тетя ушла ненадолго вздремнуть, ночью так и не получилось, а бабушка разбирала верхний шкаф с документами. Уже второй день с нас требуют разные бумаги. Мало ли что еще понадобится, вот и решили найти все заранее. Свидетельство о смерти дедушки, свидетельство о разводе родителей. Впервые увидела папины дипломы – оба красные. И еще охотничий билет.

Дом бабушки на самом берегу. Я раньше никогда не жила у самой реки. Только рядом, но все же поодаль. Сейчас вот она, прямо в окне. А папа так вырос. Бабушка говорит:

– Только льдины сойдут, он уж на реке. С малечка! Сам себя закалял, никто не приучал.

– И ты разрешала?

– Попробуй-ка ему запретить. Он и в училище сам поехал. Один-единственный раз за всю жизнь в поселок приехали агитировать, в школу пришли, а так мы бы знать не знали, что тако военное училище есть. И поехал поступать. И поступил ведь. Один-единственный раз приезжали, в школе агитировали, и поехал, один-единственный…

Бабушка бродила со своим разговором из комнаты в комнату, а я осталась смотреть на пустой сервант и посуду, которая сохла на полотенце. Надо немного подождать – и можно ставить на место.

Я тоже окунаюсь еще до белой черемухи. Только это не папа меня приучил, сама. Почему-то мы редко плавали вместе, но один раз хорошо помню. Это было как раз под бабушкиным домом. Теплый-теплый день. Папа туда-сюда, на другой берег и обратно. Меня зовет с собой, а я говорю:

– Не, я вдоль берега плавать люблю!

– Боишься, что ли? Или плавать не умеешь? Ну-ка, дай посмотрю, как ты плывешь.

Я умела только по-простому, по-лягушачьи или по-собачьи. Папа немного посмеялся и начал меня учить плавать по-серьезному. Только у нас ничего не выходило. Я уже большая была, привыкла по-своему, и мы быстро оставили эту затею. Предложила доплыть до середины реки, чтобы папа не подумал, что совсем трусиха. Встаю, а ноги до дна не достают. Испугалась, конечно, никогда не плавала до такой глубины. Мама с бабушкой говорили купаться только там, где до пояса. И тут папа берет меня и усаживает на плечи. Стоим прямо на середине реки – вот тут-то я поняла, какая она огромная.

– Представь еще над рекой дирижабль!

Я тогда не знала, что это, но мне казалось, что-то очень древнее, как динозавры. Когда подросла, папа снова что-то говорил о дирижаблях над Пинегой, но я опять ничего не поняла. Запомнила только, что река у нас хоть и большая, но пересохшая – теплоходы последний раз ходили, когда папа еще не уехал в военное училище. Пока учился, и самолеты летать перестали. И поселок стал дремучим и тупиковым. А раньше было не так, раньше летали и плавали. По воздуху и по воде – свобода! Вот что запомнила за папой.

– А здесь – посмотри! – будет мост. Большой, железный, настоящий. И не как у всех, а с кафешкой прямо на мосту. Прямо посередине реки мороженое подавать будут! Хочешь?

Тогда везде появлялись кафешки, а в поселке до сих пор не было, вот и хотелось о них помечтать. Прямо с речки мы побежали в магазин, пока он еще не закрылся, и взяли по мороженому. Всю дорогу мне хотелось попроситься обратно к папе на плечи, но постеснялась, вроде большая уже. Мне понравилось на середине реки. Больше я там не была.

– Смотри-ка, что нашла!

Среди бумаг бабушка увидела фотографию. Папа учит меня стрелять из ружья. Обхватил сзади, вместе пытаемся, тяжелое. Это был единственный раз, когда я взяла в руки ружье. Помню этот единственный патрон. Сила такая, будто ударила мне в грудь, а не в нарисованный круг на дереве, хотя в него мы все-таки попали, как папа наметил.

Взяла фотографию в руки и чуть не смяла ее. Сколько же горечи накопилось в груди за эти дни, сколько во мне вопросов, которые не позволяла себе задавать, чтобы не озлобиться, отвечая. Говорила себе одно: главное – не озлобиться. А тут фотография эта, и дерево, в которое мы выстрелили в упор. Наверное, какие-то выстрелы можно оправдать. Просто у меня не получается.

Звонил папин сослуживец, рассказал подробности. В то утро папа вышел один в поле, которое давно держали. Ночью оно перестало быть нашим. Сообщить не успели. Выходит, папа перешел границу. И его подстрелили. Это был не бой, просто человека подстрелили в поле, через экран.

Уставилась в окно, где продолжался дождь по реке. Вроде бы лишнюю горечь удается прогнать. Пришла другая, мелкая, даже детская досада: как же меня угораздило родиться на такой холодной земле? Там, где сейчас папа, уже одуванчики. В прошлом году присылал как раз в начале апреля. Папа разные фотографии присылал, и все какие-то обычные. Траву косит – в пилотке, с голым торсом. Рыбу ловит – вроде бы окуни здоровенные и одна щука. Приседает с гантелями – сам сделал, на железную палку две деревянные чурки нацепил. Но больше всего помню закат в поле. Точнее, подпись к нему: «И где-то там Пинега…»

Сегодня узнала, какой позывной папа себе выбрал, хотя могла сама догадаться.

– Позывной «Пинега»!

На этих словах бабушки я заплакала, и это был единственный раз, когда мы вот так, вместе, прямо за столом.

И земля за окном под конец дня совсем раскисла.

Наверное, в апреле труднее всего любить Пинегу, но я пытаюсь вспоминать ее другой. Зимой, летом вроде бы ничего, не хуже других, даже лучше. А в апреле нутром чувствуешь, как весна прорывается сквозь все это месиво, ползет по окоченевшей земле, ни живая ни мертвая. Это – бурлящее, грязное – все равно расцветет. Правда, сейчас мало верится.

И тут мне позвонили из нашего краеведческого музея. Я проходила в нем студенческую практику, а сейчас просто поддерживаем связь. Сказали, что сегодня в музее какая-то уникальная встреча. Впервые за последние годы будут обсуждать жизнь на Пинеге, приедет много интересных гостей, и местные тоже могут присоединиться.

Я долго сомневалась, но решила пойти.

Участники встречи сидели за огромным столом в окружении прялок, ухватов и другой утвари, которая из домов переселилась в музей. Эти люди приехали на Пинегу отовсюду, и каждый во что-то верит. Кто-то впервые в наших краях, кто-то возвращается снова и снова, а кто-то родом отсюда. Одному из них пришло в голову, что нужно собраться вместе и узнать друг друга в лицо. Я рада, что музей пригласил меня. Правда, я молчала, но слушала с интересом. Каждый по-своему говорил о Севере – каким он был и каким может стать.

За окном не прекращался апрельский ливень.

Сегодня были на кладбище, расчищали место для могилы.

Прочно лежат снега, хоть и середина весны. Правда, сугробы все же успели схватить вчерашнее оттеплие – что ни шаг, проваливаемся по колено. Кое-как пробрались к дедушке. С двух сторон от него пустые места в оградке. Папе как-то сразу выбрали слева. Теперь нужно расчистить до самой земли. Дядя лопатой рубит снег, а мы с тетей кидаем глыбы за оградку. Бабушка рвется помогать, но мы не пускаем. Стоит за оградкой, но то и дело подбирает глыбы, которые мы не добросили. И добрасывает. А мы в тот момент уже следующую кидаем.

– Мама, не суйся ты! Стой в стороне, пожалуйста!

Бабушка продолжала помогать по своей вере, делая только хуже, – нам приходилось несколько раз оглядываться, прежде чем бросить очередной снег, от которого уже отерпли и руки, и спина.

– Мама, сходи лучше бабушку с дедушкой проведай! Только дойдешь ли ты…

– Бабушка, давай вместе? Будем держаться друг за друга, не провалимся. – И тут я поняла, что не знаю, где могилы прабабушки и прадедушки. – Только показывай, куда идти!

– Не была, что ли?

– А никто не водил меня…

Папа много рассказывал о своих дедушках. Один прожил долгую жизнь, а другой даже не увидел сына, погиб в бою накануне его рождения. Папа рассказывал, как искал могилу этого деда и как нашел ее. Все хотел и меня свозить, но вот как вышло – вернулся в те места, но уже сам в военной форме. А фамилию прадеда мы с папой не носили. Прабабушка дала сыну девичью – вдова, еще и врага народа. Помню, я спрашивала, за что и почему. Папа сказал, у прадеда слишком хорошие мельницы были. Сказал, чтобы знала, не забывала эту часть нашей истории, но большой обиды не держала. Разве добровольно поехал бы прадед от родных мельниц к какой-то северной дремучей реке? Что бы ни было, из этой встречи вышли мы. Дедушка, папа, я.

И вот я впервые смотрю в глаза прабабушке, чью фамилию ношу. Вглядываюсь, не знаю, что спросить, что сказать. Просто смотрю. Ползла до могилы на коленях, снег слишком ненадежный. С горем пополам пробрались на старую часть кладбища, куда зимой ведет одна сквозная расчищенная дорога, а к своим еще нужно пробиться. И я ползла, хватаясь руками за оградки, чувствуя коленями, как же зыбко все под ногами, будто не так ступлю – и все, до самой земли провалюсь. Сказала бабушке ждать меня чуть в стороне и только показывать могилы. Сначала дедушкину маму, а затем своих родителей. С ними тоже впервые постояла с глазу на глаз.

У меня был с собой пакетик пшена. Сыплю около могил, а бабушка удивляется:

– Так интересно сыплешь – крестом, что ли? Никогда не видела…

– Не знаю, приучена так.

Смотрю, рядом разводят костер.

– Бабушка, а это зачем?

– Землю прогревают. Завтра кого-то хоронят.

За это время дядя с тетей расчистили место для папы.

После кладбища музей попросил меня показать наши деревни гостям из города. Поедем к старинным домам, а зимой вокруг них сугробы – как на кладбище – по колено, а то и больше. Мне уже ничего не страшно, с утра поползала, а гостям, наверное, даже интересно будет.

– Как раз ухи в это время сварю! – крикнула бабушка вслед.

Было воскресное утро.

Мы с бабушкой и тетей пошли в церковь. Ночью подморозило, и снеговая грязь на Первомайской улице теперь не бурлила, застыла буграми. Асфальта в поселке мало, только по центральной улице, и на ней сейчас все машины. Пешеходов спасают мосточки, но по ним не пройти втроем, а хотелось идти вместе. Так что мы шли медленно прямо по дороге, по замерзшей грязи.

Проходили мимо нового сквера Памяти. В нем недавно вырубили деревья и поставили памятник Воину-победителю. Помню, папе не нравился этот солдат. Не нравилось, что Победитель с опущенной головой. А я спорила. Как раз опущенная голова казалась мне лучшим решением в этом сквере. Потом добавляла, что еще деревьев жалко, и хоть в этом сходились мы.

Церковь рядом со сквером, через дорогу. Маленькая, деревянная, совсем недавно построили на месте, где сто лет назад взорвали белокаменную. Улица стала не Троицкой, а Первомайской, но на ней по-прежнему встречали весну, только теперь на демонстрации. Бабушка не застала церкви, только обломки. Большие глыбы долго лежали в центре поселка, пока рядом не начали строить детский сад. Там у папы в четырнадцать лет появилась первая запись в трудовой книжке – колол дрова.

Среди апрельских сугробов и грязи сияет маленький купол, а рядом дым из печной трубы идет. Скоро начнется воскресная служба. Тетю я сразу потеряла из виду, а бабушка так и стояла на входе, не понимая, что делать и куда идти. Я показала ей, где и как ставить свечку за упокой. Потом я отошла, и бабушка смогла заплакать. Правда, не у Распятия, а когда подхватили прихожанки-землячки, с которыми на улице или в магазине так горячо и крепко, наверное, не обнялись бы.

Тетя и бабушка не остались на литургию, а я до конца отстояла.

Службы у нас долгие, размеренные, о многом успеваю подумать. В этот раз вспоминала, как папа крестился. Никому не сказал, просто однажды заметила крестик на его груди. А за несколько месяцев до этого с папой случилась странная история. Он тогда пробовал заниматься грузоперевозками. Папа хорошо водил, уверенно и меня пытался учить. Говорил не бояться руля, но помнить, что на дороге любой встречный – дурак. Надо быть готовым к любым неожиданным глупостям. И той весной в папу чуть не влетела машина. Он успел уйти влево, упасть на бок, но не столкнуться. Тот мужчина тоже слетел с дороги и перевернулся. Его машина и папина «газель» не подлежали ремонту, но оба чудом выжили. Папа еще и переночевал в доме этого мужчины. Говорит, оказался хороший мужик, хотя на дороге крепко свалял дурака. Сейчас вспоминаю все это и до сих пор удивляюсь, как все чудом обошлось. И папа долго об этом думал. Сам и крестился. Как я в семнадцать, сама. И тогда папа не понимал моего решения.

Наверное, все-таки есть такие точки, когда споры теряют свой смысл. А раз так… зачем держаться за них. Мы с папой часто не понимали друг друга. Иногда в конце никуда не ведущего разговора он говорил, что я все пойму потом, – очень удобная фраза, и правда. А порой даже не надеялся на мое понимание.

И все-таки в нашу последнюю встречу мы услышали друг друга.

И все равно продолжили идти со своей правдой.

После службы часто сплю, а сегодня особенно ждала сна. Казалось, на лоб давят все наши тяжелые апрельские сугробы. Они и правда тяжелые, много воды впитали.

Повсюду набухший снег, таким и убить можно.

Кажется, в этот день я спала.

Вчера приехала одна из моих двоюродных сестер, привезла бабушке правнука, и теперь я могла спокойно уйти на свою кровать, каждый скрип которой знаю с детства, – в доме другой бабушки. Мне кажется, только ноги донесла и сразу уснула. Хотя помню, как бабушка ходила вокруг меня. Давно не виделись, наскучалась. К тому же знаю, она тоже по-своему проживает все эти дни. Бабушка уважала папу, несмотря на все разногласия, о которых я, честно сказать, никогда не хотела знать, были и были. А главное, она не понимала, что делать со мной. Не разговариваю и не плачу, просто сплю.

Правда, перед сном я написала о папе в группе, куда весь поселок выкладывает разные объявления. Так заведено – сообщить о смерти земляка и позже, когда будет известно, указать время и место прощания. Обычно выкладывают портретное фото и примерно один и тот же текст, меняются только имена и числа. У меня совсем не получалось написать о папе именно так. Написала, как вышло:

«Погиб мой папа. Капитан третьего ранга. Погиб в далеких южных полях. С этих мест когда-то был сослан папин дедушка, который волей судьбы там и погиб в бою.

Вся остальная папина жизнь – его род, родня, родное и дорогое сердцу – это Пинега. Даже позывной папа выбрал такой – „Пинега“. С ней и ушел. С ней и останется.

На фотографии папа и я, за нами Пинега. В тот день мы пешком перешли реку, чтобы я увидела берег, откуда моя фамилия. Деревни скоро не станет, но фамилию я не сменю».

Оказывается, все эти дни в груди стояли не слезы, не обида, не горечь, а нестерпимое желание вспоминать. Что-то записывать, на одну память нельзя надеяться. И надо успеть, пока не привезли гроб, не прогремели залпы, не сказаны речи. Я просто хочу успеть и запомнить папу. Именно его.

Прочитала первый комментарий под записью:

«Как вы похожи с папой. Когда же это все закончится».

Пока дремала, пришло больше трехсот комментариев.

Соболезновали, вспоминали папу. Отклики шли отовсюду, не только из поселка. Запись каким-то образом вышла далеко за пределы группы для пинежан. Незнакомые люди рассказывали мне свои истории.

И кажется, тогда я начала понимать, что происходит. Люди теряют людей. И остальные детали утратили для меня вес. Просто представила себя за одним столом со всеми женами, матерями, дочками, сестрами, сослуживцами, земляками, просто друзьями детства или соседями, которые поделились со мной своей утратой. И стол был похож на реку – без конца, до самого моря.

Снова уснула. Помню, как мне привиделась какая-то сумка с бумагами. Видимо, я так резко вскочила, что бабушка вскочила тоже, – оказывается, она все это время сидела рядом. Говорю:

– Все хорошо, мне просто нужно кое-что найти.

Кожаную сумку – папа дал мне ее вместе с леденцами в военном городке. Я даже не открыла тогда, просто привезла в поселок, пускай лежит здесь. Только сейчас посмотрела, чтó это за бумаги.

Оказалось, это папина речь, с которой он пробовал стать главой поселка в третий раз. Помню, уже сам не верил, но не мог не попробовать. И речь вышла такая:

«Уважаемые депутаты!

Я, капитан третьего ранга запаса, представляюсь в качестве кандидатуры (я бы предпочел „в качестве кандидата“, но в Положении о конкурсе так прописано) на должность главы. В связи с чем выношу на ваш суд проект своей программы, так как подробная программа может быть составлена при более детальном анализе текущего положения дел и консультаций с вами, а также наиболее активными жителями, руководителями организаций, представителями района и области, узкими специалистами и другими в части касающимися.

О себе готов доложить более подробно, если будут вопросы позже.

Так как вы, по замыслу законодателя, являетесь наиболее авторитетными представителями пинежан, на вас лежит серьезный груз ответственности. От ваших решений, как и сегодня, зависит, будет поселение развиваться или постепенно вымирать. Поэтому прошу не только выслушать, но и услышать меня, отбросив предубеждения.

Еще я хотел бы, чтоб вначале мы ответили себе на два похожих вопроса: хотим ли мы, чтобы наши дети и внуки жили здесь? Хотим ли мы, чтобы дети и внуки имели возможность жить здесь в достойных условиях?

А теперь о том, что в первую очередь бросается в глаза:

1. Купеческий квартал в центре поселка – гордость и краса Пинеги. Только без слез не взглянешь. Сколько лет возвышалось на крыше около государева флага дерево. Ладно, крышу недавно поменяли, дерево убрали, но водосток по всему периметру – баловство. Давайте проверим строителей купеческих, пустим все осадки под фундамент, выдержит, не выдержит. И другим собственникам в историческом квартале покажем, как разрушать построенное на века. Водосток посчитали тоже излишним, испытаем и побелку фасада на прочность.

2. Еще в поселке существует необъявленный конкурс „Чьи сосульки больше?“. Ерунда, что каждая сосулька – это условное полено или квт/ч.

Платит-то опять бюджет или житель.

3. О расположении поселкового совета – почему на втором этаже с крутой лестницей? Приедет бабушка из деревни, а лучше – из-за реки (как добралась до поселка, история умалчивает), хорошо, если вскарабкалась в сельсовет, мало ли зачем, и бац, а туалет на ремонте или замерз в холода. Уважение к населению проявляется с порога. В поселковом совете должны быть условия не хуже, чем в городских аэропортах.

Уже из перечисленного возникает вопрос: что означает слово „самоуправление“? Может, „само управится“, „сами управятся“? Поселение существует неавтономно. Как в стране, так и в мире все быстро меняется. И все-таки главным показателем для поселка остается прирост населения. За последние четырнадцать лет население в поселении сократилось на тридцать процентов, и это с учетом присоединения соседнего поселения. 2500 человек как языком слизало, 178 человек в год!!!

Чтобы люди не уезжали, а лучше, чтобы плодились, а еще лучше, чтобы дольше жили, нужен комфорт. Только и всего. То есть: достойный доход, комфортные условия проживания, условия для развития детей, возможность самореализации и востребованность.

Кто самостоятельно решил первый вопрос, тот худо-бедно решает остальные для себя. Честь им и хвала. Другим или спиваться, или уезжать, если не держат престарелые родители или (такое бывает?!) любовь к малой родине.

Основные направления моей программы:

Исключение формализма. <…>».

И дальше папа на трех листах прописал направления, в которых предлагает мыслить.

Я прочитала всё. Как можно сократить расходы на отопление, как эффективнее освещать улицы, как важно задуматься о собственном производстве стройматериалов, чтобы не возить по нашим дорогам втридорога, о том, что надо составить список заброшенных домов в поселке и заняться этим вопросом, да и многими другими вопросами надо заняться… Вспомнила, как папа давал мне перед выборами какую-то речь на проверку, посоветоваться хотел.

Тогда я не прочитала. И кажется, не только я.

Тогда у папы снова ничего не вышло.

Наконец-то назвали день похорон, и время пошло немного иначе.

Мы теперь понимали, что и когда ожидать. Сегодня папу передадут Ивану Борисовичу. Ему поручили доставить папу домой. Завтра они прилетят в город. Послезавтра будут на Пинеге. Такой распорядок событий, которые пока не вошли в дом. С появлением этой чеканной ясности стало даже немного легче. А после одной находки я начала понимать, что мы даже можем радоваться этому распорядку. Просто его наличию.

Мне в руки попала свежая районка. Газета черно-белая, но разворот с поздравлениями цветной. Смотрю одно за другим: сколько же юбилеев, даже две свадьбы на этой неделе! В такую-то слякоть… Одна из «открыток» была такой:

«Сегодня день рождения моего брата, который пропал в июне прошлого года. Время идет, а он так и не нашелся. Поиски так ничего и не дали! Батюшка говорит, пока мы не знаем, что случилось, надо ставить свечки к Николаю-угоднику, что и делаю. Наверное, тебя уже нет в живых, но хотя бы предать косточки земле! Господи, помоги найти! С земным днем рождения, брат! Прости!»

Тем временем к бабушке приехал второй правнук. Приехала еще одна моя двоюродная сестра. Мы ровесницы, но у нее уже сын, ему год. И бабушка увидела его первый раз. Не могла насмотреться, узнавая в нем то глаза папы, то улыбку мамы, то брови дедушки. Потихоньку приезжали сослуживцы. Дом наполнялся. Бабушке поручали нянчиться, хлопотать о спальных местах, а мы тем временем были в постоянной готовности, в непрерывном ожидании звонков. Купить венки, выбрать гроб, заказать гвоздики, найти кокарду, подготовить форму, заказать обед в ресторане, постоянно отправлять какие-то данные и подписывать бумаги. Всё по мере поступления. И почти все легло на тетю.

Я окончательно вернулась жить к другой бабушке. Сейчас понимаю, что просто сбежала в то место, где все вроде бы по-прежнему. Еще пробовала ходить к реке, но тянуло все меньше – стремительно таяло, и повсюду была тягучая непролазная грязь. Я смотрела на нее из окна и пыталась увидеть в мучительном сходе снега скорую весну. Иногда, конечно, получалось. Видимо, слишком хотелось ледохода и первых листьев. Хотя ледоходу совсем нельзя было начинаться именно сейчас! Тогда разольются Пинега и притоки, затопит мосты, размоет дорогу до поселка, и папу не смогут привезти.

И река стояла.

Зато первые птицы уже прилетели! Я опять не узнала их по голосам, но уток точно не было, что-то не торопятся. Может, и правильно. Говорят, холода еще вернутся. И сейчас мы даже надеемся на них. Приходится надеяться. Дорога нужна как никогда. Лишь бы ее не размыло.

Все вышло так хорошо, как только могло случиться. Вылет задержали на полдня, но папа успел приземлиться до ночного снегопада. Наутро ударил мороз, и дорога была будто нарочно гладкая. Теперь можно не переживать, папа доедет до Пинеги.

И тут возникла одна преграда: чтобы папу хоронили именно в белой морской форме, нужно доставить ее из поселка в городской морг. Там его переоденут, положат в гроб и только тогда повезут домой. Ехать вызвалась я. Мне даже хотелось вырваться. Оторваться хоть на день от реки, где время будто пошло по кругу. Чем дальше отъезжала от вновь побелевшей реки, тем ярче представляла, что в городе все-таки больше весны. Все-таки теплотрассы, асфальт, машины – все это было, но весны тоже не было. Только свежий снег поверх уцелевшего старого.

Я хотела только передать одежду. Не заходить, не смотреть. Опознать должна была моя вторая тетя – она как раз прилетела. Во мне звучали бабушкины слова: «Как?! Разве ты не хочешь своими глазами увидеть? Я бы все отдала, чтобы скорее своими глазами…» А я совсем не хотела.

То ли так доверяю тем, кто опознал папу еще на месте, то ли не вижу смысла, раз все равно тетя пойдет.

И тут поняла, что никогда раньше не видела смерть за пределами гроба. Только сбитых птиц и ту разрезанную собаку. Даже Бимку успели спрятать от меня, когда она умерла. Тогда мне сказали, что собаки чувствуют, если внутри что-то болит слишком сильно, и заранее уходят. И я до сих пор не знаю, где похоронена Бимка. Наверное, дедушка отвез ее в лес. Она любила ездить в лес, даже пыталась выслеживать уток, хотя совсем не охотничья.

Не знаю, о чем еще успела подумать на пороге морга, но все случилось слишком быстро. Зашла, и справа была открыта дверь. Я сразу увидела папу, выбора не осталось. Близко не подходила, смотрела секунды четыре, но слишком хорошо запомнила открытый рот и черные зубы. Передо мной лежал человек, прерванный на полуслове, на выдохе или даже на вдохе. Вспомнила обоих дедушек, вспомнила похоронные фотографии из семейных альбомов, раньше почему-то снимались у гроба. И это были успокоенные лица. А этого человека на столе, в котором все же угадывается мой папа, будто прервали. Да, никакого выдоха, только прерванное дыхание, выдернутая жизнь.

Я вышла на улицу. Шел медленный снег.

Мы с тетей сразу сели в маршрутку до поселка. Папа скоро поедет следом.

Завтра будут залпы. Будет все то, чего мы ждали все эти дни. Будет, наверное, людно, должно быть, торжественно. Скорее бы послезавтра. Нет, лучше сразу ледоход. Скорее бы сидеть у реки в тишине и просто вспоминать – не то, что сейчас, а то, что еще помню. К тому же у реки можно плакать. До сих пор не могу при бабушке, тетях, сестрах. Только в доме другой бабушки, но сейчас и там почему-то не получается. У реки было бы правда хорошо, только где она, река-то?

В дороге тетя сказала, что папу загримируют и рот будет закрытым. Хорошо, что бабушка его таким не увидит.

Оказалось, в нашем доме нет ни одного черного платка.

«Нашим» я привыкла называть дом, в котором выросла, – маминой мамы. В этой комнате, где сейчас еле-еле открываю глаза и пытаюсь вытащить себя из-под одеяла, четырнадцать лет назад всем поселком прощались с дедушкой.

Мне было десять. Я не видела, как дедушка сгорал, это происходило в больнице. Увидела только высохшего человека, похожего на дедушку. Он лежал посередине этой комнаты. По этому красному ковру ходили люди по часовой. На этом ковре дедушка учил меня читать, катал на кукарешках. На диване у печки сейчас кутаюсь в одеяло я, а в тот день накануне Рождества сидели бабушка и мама. И у них были черные платки. Интересно, куда они подевались.

Придется идти за платком к соседке. Она недавно хоронила зятя. Привезли из тех же мест, что и папу. Может быть, платок даже не постиран. Так надену, ничего.

Надела.

Сначала завязала слишком туго. Потом слишком слабо. С третьего раза вроде бы завязала как нужно. Перед выходом в зеркало посмотрелась.

Дороги не помню. Будто сразу же оказалась у дома другой бабушки. Гроб уже стоял во дворе. У открытого гроба сидела бабушка. В стороне курили папины сослуживцы.

– Посиди с папой, а я пока тебе вторые носочки принесу. Что у тебя на ногах, ботинки? Теплые? Давай пимы тебе найду.

Пускай бабушка поищет пимы. Пока на них еще можно отвлечься. Еще не приехала гражданская панихида. Не представляю, что это, но они скоро приедут. И будут руководить.

– Всю жизнь хоронили как-то сами собой, и ничего…

– Да, а тут все четко у них. Как положено, по-военному. Нам только сидеть.

Тети не находили себе места. Решили принести из дома гвоздики. Ушли за ними. Я осталась одна. Даже дым сигарет рассеялся. Только я и папа.

Посиди с папой… И я сидела.

Сейчас он даже был похож на себя. Хорошо загримировали. И главное, губы сомкнулись. Я боялась, что папу так и привезут на вдохе. Нет, помогли выдохнуть.

Папа в нарядной белой форме. Гроб тоже обит белой тканью, тоже нарядной. Рядом лежит брошюра с его первых выборов на должность главы. Белый клочок бумаги, по центру фотография: в похожей белой форме, белая фуражка, погоны, черный галстук, только-только вышел на пенсию, но еще такой молодой – кажется, тридцать три.

Над фотографией курсивом:

Я безумно хочу на Пинегу —

В глушь лесную, хочу туда,

Где река да озера синие,

Где волною играет речная коса.

Под фотографией крупными буквами:

КАНДИДАТ НА ДОЛЖНОСТЬ ГЛАВЫ.

Реки и озера пока совсем не синие. Накрепко белые, хоть и вторая половина весны пошла. А должность главы недавно упразднили. За последние годы поселок уменьшился вдвое, теперь напрямую подчиняется райцентру.

Папа, наверное, так и не узнал этого.

И река мелеет. Правда, последними апрельскими снегами здорово нальется. Точно выйдет из берегов, затопит мосты, и дороги не будет какое-то время. Лишь бы в дома вода не зашла.

Еще несколько дней назад не знали, что делать с грязью у дома, как люди пойдут по ней прощаться. Думали досок во дворе набросать, а снег сам все управил. И морозом схватило двор. И папу. И меня. Все белое-белое, неподвижное. И мы по-прежнему вдвоем. И на этой тишине так хотелось проститься.

Приехала машина.

Черный каблук ступил на снег.

Из машины вышла высокая статная женщина с яркими красными губами.

– Здравствуйте, вы родственница? Примите, пожалуйста, наши соболезнования. Минут через десять начнем, хорошо?

Я не понимала, что именно мы начнем. Только знала, для меня что-то успело закончиться. Я осталась на том же стуле, но уже готовая начинать.

Появились тети с гвоздиками, мои двоюродные сестры, папины сослуживцы. Бабушке помогала идти ее сестра. Мы сами собой собрались в ряд справа от папы. Сели по порядку – тети, бабушка, я. Остальная родня стояла за нами. Слева от меня остался пустой стул.

Подходили первые люди. Пришел серый кот. Он бегал около гроба, ведер с гвоздиками, а потом просто сел рядом с ними. И сидел до конца. Белый кот остался вдалеке, у дровяника, затерялся в снегу. Мало кто его замечал. И он, кажется, ни на кого не смотрел.

У изголовья гроба стояли двое мужчин с автоматами. Не давали обойти гроб, как положено, как всю жизнь прощались на Пинеге. Люди шли и шли, а мужчины их разворачивали и разворачивали – у них так положено. Порой выходило странное мельтешение. Только начало было одно – соболезновали тетям, бабушке, мне. Подходили к папе. Кто-то пробовал прорваться через мужчин с автоматами, кто-то сразу разворачивался. Некоторые вопреки всему обходили гроб, как приучены – по часовой стрелке.

Около дома ненавязчиво звучала торжественно-патриотическая музыка. У гроба набрались полные ведра цветов. Пришло время прощальной речи.

Женщина на черных каблуках попросила внимания. К тому времени собралось столько людей, сколько давно не было в этом закутке поселка, где соседние дома – брошенные или оживающие летом. Дословно не помню эту речь, но суть ее трудно забыть. Вначале перечислили, где папа родился, вырос, учился. Это узнать нетрудно, вся молодость на виду у людей, не говоря о справках, которые легко навести. Потом были перечислены личные статусы: сын, брат, отец, друг. Потом личные качества. В целом похоже на папу. Потом почему-то перечислили увлечения – рыбалку и охоту. Пускай будет так. До этого момента не хотелось закрыть глаза. А потом закрыла. В остальной речи я перестала узнавать именно моего папу.

Открыла глаза на словах о подвиге, мужестве. Свернули флаг и вручили семье на вечное хранение. Вручили бабушке, она передала мне. Флаг лежал на гробе, а теперь на моих коленях. Его сложили в прозрачную папку. В таких носят документы, а я собираю разное памятное: открытки, билеты из поездок, музеев. Теперь будет папка с флагом. И надписью: «Вечная память герою».

Пытаюсь вспомнить лица людей, которые приходили прощаться.

Точно учителя – кто-то учил папу, кто-то работает с тетей. Точно бабушкины одноклассницы – полвека назад школу окончили, а до сих пор не теряются. Дальняя родня – с некоторыми я никогда не общалась, но примерно понимаю, кем они мне приходятся. Дальняя, но близкая родня – их я просто была рада видеть, даже в такой день. Были те, кто пришел поддержать именно меня, именно бабушку, именно тетю. Тетю издалека многие не узнали, но тоже обнимали.

Приходили и мама с бабушкой. Я не могла на них смотреть. Слишком сильно чувствовала все, что выдавали малейшие движения на их замерших лицах. Я смотрела только на красные розы, которые мама принесла папе.

Она не могла не приехать сегодня.

Было много просто пинежан, в основном пожилых. Так положено – проститься с земляком. И в те минуты, когда один твой земляк лежит среди неживых цветов, а его родные, тоже твои земляки, сидят в черном ряду, это какое-то особое сопроживание, порой даже сочувствие.

Среди пришедших пинежан была и соседка Лилия Генриховна. У них с папой день рождения в один день. Правда, Лилия Генриховна старше папы на сорок восемь лет. Ходит с палкой, но очень бодро. Она сдержанно обняла только бабушку, ненадолго подошла к папе, врезалась в мужчин с оружием и села на свободный стул слева от меня. Лилия Генриховна плохо слышит, не смогла разобрать, почему ее развернули. С искренним негодованием стала спрашивать меня, почему не дали по-человечески проститься. Лилия Генриховна говорит громко, четко, объемно, хотя ростом ниже всех собравшихся.

Ее голос чуть было не прервал течение происходящего, но я смогла в двух словах объяснить, что и как, и не развить из этого разговор. Лилия Генриховна молча осталась рядом со мной. И кажется, прикрыла меня от ветра с реки.

Объявили, что прощание заканчивается. Скоро закроют гроб и пойдем на кладбище.

Идти пешком – это наш выбор. Бабушка поедет в машине с папой. С ней рядом будет ее сестра. А мы всей родней пойдем следом. С нами пинежане, которые захотят и смогут. За нами автобус – для тех, кому будет тяжело.

И сами поедем на нем обратно.

До кладбища три километра. Шли последние минуты у дома. Гроб должны были уже закрыть, и тут бабушка бросилась к нему. Упала к папе на грудь. Навзрыд зарыдала, как не могла все эти дни. Казалось, не расцепить. Тети и сестры бросились отрывать бабушку от папиной груди. А я осталась одна среди снега, пустых стульев и толпы людей на краю двора. В эти минуты я крепко-крепко зажмурила глаза. Из них выходили слезы и тут же замерзали на морозе. Мне казалось, такой водой можно спаять веки. И тогда, наверное, даже надеялась на это.

Вдруг почувствовала чью-то руку на спине. Крепко-крепко меня обхватила маленькая сухая рука Лилии Генриховны.

Так меня обнимал только папа.

Начались три километра до кладбища.

Сначала со мной шла Лилия Генриховна. Бодро шла, долго. Постепенно стала отставать, но продолжала быть где-то рядом. Я слышала стук ее палки, и будто именно он задавал темп этому шествию.

Потом со мной шла женщина, с которой познакомились в церкви. Она поет на клиросе. Женщина подхватила меня под руку ровно в ту минуту, когда отстала Лилия Генриховна. И мы шли. Так ровно и уверенно, что догнали моих сестер и теть, шедших чуть впереди. Когда стали идти вровень с моей родней, женщина оставила меня.

Позади полдороги.

Прекратился стук палки. Лилия Генриховна повернула домой. Видимо, ноги подводят, все-таки скоро сто лет. Я почувствовала, как замерзли руки, но как согрелись ноги. Когда сидела, было наоборот. И вдруг холод пошел от рук по всему телу. Мороз посреди апреля.

Мы шли насквозь – от начала поселка к его концу, по центральной улице. Сколько раз я ходила по ней! Никогда улица не казалась такой длинной. Я уже не смотрела на дома по сторонам. Дорога сомкнулась на машине, в которой папа, бабушка, ее сестра. И тетях, сестрах впереди меня. Я снова немного отстала. Назад не оглядывалась. А по сторонам никого не было – я оказалась одна.

В те минуты впервые почувствовала себя сиротой. Хотя понимала, что не одна, ощущала, какая толпа за мной, видела родню впереди. Но я была одна. Кажется, впервые столкнулась с этой мыслью лицом к лицу. Я даже засыпать не привыкла одна. Все детство рядом бабушка, мама, дедушка, младшая сестра. У нас всегда было очень людно и тесно.

А сейчас я иду на кладбище за гробом папы. Одна. И по-другому никак. Просто, наверное, я не была готова – но можно ли подготовиться? Только подозревать, что есть пути одиночные, если не весь путь по сути своей. Но я не хотела думать о сути, о пути. Хотела в теплый дом. Уснуть. И знать, что кто-то рядом тоже засыпает.

Мы свернули с центральной дороги в сторону леса. Там, где между высокими голыми деревьями задул северо-восток, нельзя просто уснуть. Нужно было искать опору в себе, а сил, кажется, не осталось. В поезде, у серванта, в морге, даже вчера – я могла сама. Даже могла хоть немного, но быть опорой бабушке, тете. А сегодня мне так хотелось просто за кого-то спрятаться.

Мы пришли.

Откуда-то снова появилась женщина на черных каблуках.

За ней мужчины – вместо оружия несли моего папу.

Я нашла себе укромное место, а гроб тем временем повис над ямой – стоял на деревянных балках. Рядом снова оказалась женщина, которая поет на клиросе. С ней женщина постарше, ее тоже знаю по храму. Часто брала просфору именно из ее рук. Сейчас они вдвоем держали псалмы и тихо-тихо пели. Мы с тетей договорились, что отпевать не будем. Подумали, и так все затянется с гражданской панихидой. Лучше поскорее, бабушку поберечь.

За папу все равно молились два тихих голоса.

В это же время женщина на черных каблуках говорила еще одну речь и предупредила, чтобы не пугались, – сейчас будут залпы. Я все равно вздрогнула, все три раза. А молитва не сбилась. Продолжалась до тех пор, пока не включили гимн. Псалмы слились с «Россия – священная наша держава…». А потом и вовсе утихли.

Звучал только гимн. Белело кладбище. Я не могла поднять глаз от земли.

Бросили по три горсти. Обошли гроб. И все.

Я подхватила бабушку, сели в автобус. В руках у нее папины медали. Надо было не молчать. Спрашивали по очереди друг у дружки:

– Руки не замерзли?

– А ноги не замерзли?

Набрался полный автобус. Поехали на обед. Автобус тронулся, и я почувствовала теплую батарею. Представила тарелку супа. Любого, только бы горячего. Еще представила, как все вместе сядем за стол…

Женщина, которая постарше и пела псалмы, попросила остановиться пораньше и выпустить ее у старого лесхоза. Сказала, на обед не пойдет, не уговаривайте. Когда она выходила, я заметила – она в белом платке. Выпустили ее, как просила, у старого лесхоза – в низинке, где ручей разливается каждую весну. Еще не разлился, крепко подморозило, тропинка есть, и дома покуда не в воде.

Помню, папа говорил, можно осушить эту низинку. Но как – не помню.

Приехали в ресторан, единственный в нашем поселке.

Все пошли мыть руки, а я стала искать печку. С детства приучили – после кладбища нужно хворь увести. Значит, прислонить руки к печке, обеими сторонами ладоней. В ресторане центральное отопление, редкое для поселка, но я нашла печку. Прямо на кухню зашла, и не выгнали, поняли.

Говорю, как научена, три раза:

– Печка-печечка, отведи от нас печаль.

К тому времени все уже были за столом. Длинным, но не бесконечным. Человек на тридцать. Мне оставили место по правую руку от бабушки – она во главе. Рядом портрет папы. Выходит, он тоже во главе стола.

Не скажу, что папа любил застолья, но хотел иногда собираться за одним столом. Вспоминаются лишь несколько дней, когда вот так, все вместе. Золотая свадьба дедушки и бабушки. И похороны дедушки.

Пыталась отстранить себя от момента, когда по кругу пойдут кутья и блины, но чашка с рисом и стопка блинов уже стояли слева от меня. Подсказали, нужно передавать по часовой стрелке. Значит, бабушка начинает. Я последняя. Меня это даже обрадовало. Можно просто следить за перемещением кутьи и блинов, будто это меня не касается. Справа сидела тетя, а напротив – тетя издалека. Мы о чем-то говорили, пока блины и кутья ушли далеко. Я видела, как тетя справа смотрела только на папу, будто нет остальной части стола. Мы взяли друг друга за руки, наверное, впервые. Глаза уводить бесполезно. Нужно просто прожить этот день. И если можно держаться за руки, лучше держаться.

До меня дошли кутья и блины. Кутью доела до чистой тарелки.

Солнце внезапно стало греть, а не просто светить. Снег большими пластами падал с крыши. Мы с тетей сидели как раз напротив двух больших окон. Она тоже увидела:

– Пригрело на южной стороне. А завтра метель обещают.

Большие белые глыбы одна за другой падали с крыши ресторана. Порой так много, что не было видно бордового дома напротив. Представляю, какой грохот за окном, а в ресторане стояла тишина. Лишь редкие разговоры и позвякивание ложек – накладывали салаты перед горячим. Я не слышала грохота снега, но будто ощущала его. Тяжело сходит зима в этом году. Я смотрела ее уход и пыталась не вздрагивать. Сколько же снега на крыше, никак не заканчивается! И это лишь одна крыша.

Снег перестал сходить.

Показался бордовый дом напротив. Он деревянный, двухэтажный, многоквартирный, в середине гармошкой – проседает. Отстоял свое, но разве дойдут руки до него? Это в городах такие дома сносят и ставят новые из бетона и кирпича. В нашем поселке по-прежнему строят из дерева. Только теперь своими силами, каждый сам для себя. А бордовые многоквартирные так и будут стоять. И уйдут сами, но не сразу. Пока в них еще живут.

Во всю длину бордового дома между этажами тянется надпись. Теперь, когда снег перестал идти, а солнце осталось, белые буквы сияли:

Первым взял слово папин институтский друг.

Не из военного училища. У папы было второе образование – управленческое.

Бабушка еще у могилы просила показать ей этого друга.

– Это ты, правда? Как он любил к тебе ездить! Говорил, как ему у тебя хорошо! Баню твою хвалил. О сыне твоем рассказывал.

У могилы промолчал, а сейчас взял слово:

– Мы дружили. Вместе учились. А сошлись на том, что оба с Пинеги. Легко сошлись. Вот знаете, бывают люди, с которыми сразу сходишься. Это он. С моим сыном тоже быстро сошелся. А он у меня ох непростой. Мой сын пошел по его стопам. В том же военном училище. Очень хотел приехать, не отпустили. Ладно, пускай учится. Спасибо вам за сына.

И обратился к бабушке. Все выпили.

Вроде бы ничего такого не сказано, а многие не закусывали. Что-то стояло в горле.

И я взяла слово, хотя думала, сегодня буду молчать.

– У папы была отзывчивая душа. Она… – проглотила и продолжила: – Она отзывалась на любое горе вокруг. Помогала видеть в соседе соседа. В родне родню. Видеть людей вокруг. И отзываться на любой голос.

И что-то еще сказала. Про то, что папина душа, должно быть, останется здесь, на Пинеге. Ни о чем не болела его душа сильнее.

И все выпили будто с двойной силой. За папу. И за реку.

И кажется, с этой рюмкой ком в горле пробился не только у меня. Видела, многие наконец-то смогли закусить.

Принесли суп, следом горячее. Котлету из хлеба и пюре с подливой. Мясо жалеют, ясное дело. Пока по нашим дорогам довезешь, в два раза дороже будет. А хлеб свой пекут, чего жалеть.

Вторую зиму ресторан работает лишь под заказ – на юбилеи и поминки. А куда бы мы сегодня без него. Не надо варить, накрывать, мыть. Уже легче. Тем более рыбу можно свою принести – на столе было несколько широких блюд с пластанной щукой. На Пинеге почти в каждой семье найдется охотник или рыбак. Значит, мясо и рыба свои. Чаще, конечно, рыба.

Шел Великий пост. Не помню, чтобы в родне кто-то соблюдал. И я не приучена. Доедала вторую щучью голову. С детства умею даже с самыми костлявыми кусками справляться. А сейчас щучьи головы были для меня спасением – есть вроде бы нечего, а тарелка не пустая, бабушке за меня спокойнее. И главное, руки заняты, при деле. И голова тоже.

Слово взял близкий друг папы. Вместе со школы. Друг всю жизнь в поселке, а папа всегда стремился куда-то. Не потерялись. Самый близкий друг. Больше всего папа любил в лес ходить именно с ним.

Слова подбирались трудно, больше напоминали отрывки несвязных воспоминаний, но после них стало так светло на душе. И жизнь папы казалась такой длинной. А точнее, широкой и – как река – с притоками по обе стороны.

Завязался разговор на нашем конце стола. Стали вспоминать. Вместе.

Пропели вечную память.

Не помню, перед киселем или раньше. Я всего лишь второй раз на поминках, не знаю порядка. Бабушка, тетя и остальная родня были чаще, но все порядки забыли. Подсказывала женщина, которая поет на клиросе. Она пришла, хотя папе, можно сказать, чужой человек, может, и не были знакомы при жизни. Она сидела в конце стола, но лицом ко мне. И все подсказывала.

Вынесли гречневую кашу. Сладкую. По тарелке на семерых-восьмерых. Мы с бабушкой, тетями, дядями и сестрами еле осилили, но дочиста. Вскоре вынесли кисель. В середине посыпан сахаром. Я брала по краям. Вкусный кисель, ягодный. Тоже дочиста.

Ложки нужно сложить в тарелку из-под киселя. Потом пройти одной тряпкой весь стол. Ее передают против часовой стрелки. Левой рукой. Начинала я. Кто-то из родни, кажется, усмехнулся над этим обычаем. Остальные просто сделали как нужно. И помогали друг другу не перепутать руку. Нужно левой.

Тряпка вернулась к бабушке. Только теперь можно вставать из-за стола. Многие мужчины тут же вышли покурить. Кто-то просто вышел перед чаем.

Вынесли пироги. Белый и красный – с творогом и ягодами. Чай попили быстро.

Собрали еду, которая осталась. Помогли убрать посуду со стола. Нас с тетями и сестрами много – разве трудно? И скорее домой.

Дома у бабушки продолжали поминать.

Захожу в комнату, а там полный стол. На тумбочке в углу папина фотография, рядом стопка и кусок хлеба. В кресле коты спят друг на друге. Вовсю мужской разговор идет. Сослуживцы допытывают папиного друга со школы о том, как тут люди живут. Многие впервые в поселке и на Пинеге раньше не были.

– Я так понял, вы тут все рыбаки, охотники, что ли? А еще-то чего у вас есть?

– Да много чего. Лес там… много всего.

– Язык у них свой какой-то! Я не всегда понимал его, м-да… Пусть земля будет пухом. Чего, эт само, не у тещи на блинах, наливайте!

Налили, выпили не чокаясь. Папин школьный друг пока подобрал слова:

– Да мы и не замечаем язык-то. Когда в город ездим только. Помню, зашел там в магазин, вижу, ящик рыбацкий стоит. Говорю: «Можно пехтерь посмотреть?» Продавец на меня смотрит…

– А что за пехтерь?

– Во-во! И продавец так же! Это железный короб рыбацкий. У нас называют пехтерь.

– У нас кузов!

– А где-то, слышал, пестерь!

– А я как-то компьютер пришел покупать. Понимаю, что продавец по-русски говорит, но ничё не понимаю, ей-богу!

Снова налили, выпили.

Я давно хотела спросить, а тут хороший момент:

– А вам папа что-то рассказывал про жизнь там? Мне как-то мало…

– Да тоже без лишних слов. Говорил, с кем общался, люди хорошие в основном.

– Да. Что я слышал, так это хорошее. Говорил только, что они устали. И от них устали, и от нас.

– А со мной сварщик работает, молодой пацан. По контракту служил. Говорит, зашли в одну деревню. Старушка в ватнике сидит, внуку позвонить просит, на ихнем говорит-то. Внук тоже служит. Пацан колебался, конечно, но говорит: «Бери, только на три минуты». Короче, они вдвоем остались живы. Его ребята подорвались у соседнего дома. И потом, говорит, это само, трясет его. И контракт в тот день заканчивался. Вечером спрашивают, продлевает или нет. Отказался. А скоро и спрашивать перестали. Он перекрестился, такой, фух! Пацан-то молодой совсем. А сварщик реально хороший!

Бабушка сидела тихо рядом с фотографией, а тут не удержалась:

– А та старушка-то жива?

– А кто ж ее знает! До внука дозвонилась. И пацана, выходит, спасла.

А дальше, думаю, пацану было не до старушки.

Выпили, и самый тихий сослуживец встал:

– Можно мне сказать. Жалко, Борисыч уехал. Ну ладно, скажу без него. То, что все так быстро случилось с перевозкой и прочее, это потому, что они с «Пинегой» когда-то служили вместе. И послали не какого-то левого, а Борисыч сказал: «Я поеду, и всё». То есть так вот оно, просто-напросто братство. Плюс наши ребята немножко подсуетились. Мы их состыковали вместе по телефону, и получилось вот так, успели до ледохода. А могло все затянуться на два-три месяца. И вообще, теперь говорят, проще не доставать с поля, а написать, что пропал. А то положат еще трех-четырех, пока достают, кому это надо. Много таких лежит. А «Пинегу» на третий день все-таки вытащили, хотя знали, что поле все еще, эт самое. Но пошли за ним, понимаете. А Борисыч доставил.

Я посмотрела на бабушку и представила, что с ней было бы, если бы папу не доставили.

– А много пропавших без вести?

– Только с вашей Пинеги двое.

Выпили за пропавших не чокаясь.

Потом еще больше разговорились и даже стали рассказывать что-то о себе. Оказалось, что у всех папиных сослуживцев дочки, ни одного сына. Шутят, что нарочно сговорились, чтобы никому не обидно:

– А то у кого-то сыновья в отцов, служить пойдут, а у кого-то возьмут и не захотят! Пускай у всех девки!

– Пускай внуков рожают!

– Да-да!

– Кто-то уже дождался, не?

– Ага, как же!

Потом один сослуживец обратился ко мне:

– «Пинега» о тебе рассказывал. Говорил, ты вроде журналист, писать любишь.

Я не стала журналистом, но папа, видимо, помнил и вспоминал, как я в школе об этом мечтала. Наверное, редко делилась с папой мечтами, но этой делилась, и он ее разделял. Писала первые заметки в районку и читала их папе по телефону, прежде чем отправить. Папа не хвалил, и как раз это мне было нужно. Маме и бабушкам, что ни прочитай, все замечательно. А мне хотелось учиться, писать лучше. И папа говорил, что́ он исправил бы. Я делала по-своему, но слушала. На будущее. И было как-то азартно, поэтому не бросала писать. Сейчас понимаю, что так я набила руку, и в Академии было проще: оставалось только изучать материал, а слова легко подбирались.

– Да, папа говорил, если научусь писать, слушать и говорить, нигде не пропаду.

– Эт точно! За «Пинегу»!

Налили, выпили не чокаясь.

Вспомнили песню, которую папа любил. В ней опять про охоту, про уток и выстрелы, кому-то опять не повезло, но все обязательно вернется, и кто-то не прощается, говорит, встреча не за горой, и весной возвращаются утки, погода, надежда, тепло друзей, и, значит, жить будем.

Дома были бабушка и сестра, которая специально приехала на мой день рождения, который, оказывается, уже послезавтра. Я была рада ее видеть, очень рада, но упала лицом в подушку, до того навзрыд, что сестра не решалась ко мне подходить, но продолжала сидеть в другом углу комнаты. И бабушка тоже. Они смотрели на меня. И ждали, чтобы пожелать спокойной ночи.

С утра на кладбище. Проведать, как спалось, – так положено.

А я будто и не спала. Машинально взяла со стула черные брюки и два черных свитера, натянула оба, как вчера. Черный платок отнесла соседке, надела зеленый. Он к тому же теплее.

И вот мы снова все вместе – бабушка, тети, сестры, папины сослуживцы – вокруг папиной могилы. Я узнала ее по гвоздикам – верхушки еще виднелись, хотя метель зарядила с раннего утра. Ощущение, что зима снова становится крепче. Вчера по дороге пешком шли, а сегодня занесло, еле проехали. Тропку до могилы пришлось разгребать лопатами. Ветер ушел, а снег остался и пошел строго вертикально. И мы стояли. По очереди подходили к папе. И дальше стояли. Шел крупный прямой снег. Оседал на деревянном кресте. Гвоздики все-таки занесло.

Была какая-то упорядоченность. Оставалось выдержать ее до конца, попрощаться и разъехаться. И тут в снег врезался голос бабушки:

– А ведь у дочки твоей завтра день рождения! – И на этом голос не прервался. Он продолжился: – Все-таки двадцать пять, а какой уж тут праздник.

И сразу же голос тети:

– Ну как, у нее мама с сестрой приехали, чая-то попьют.

– Ну да, пирогов уж всяко напекут.

Я стояла в двух шагах от разговора и просто слушала его со стороны. Все слушали, куда денешься в такой тишине.

Постояли и друг за другом разъехались.

Остались бабушка, тетя и я.

Вернулись домой, а там тихо, коты спят на кресле. На столе еда, которую бабушка не вместила в сумки папиных сослуживцев, и банка сушеных грибов, которую забыла тетя издалека. В углу на тумбочке папина фотография. В окне река – снова накрепко белая.

Решили чая попить. С холода хорошо горячего. Да и расходиться сразу не хотелось, понимали, что надо еще как-то вместе. Бабушка спрашивала меня о правнуке. Немного поговорили о метели, потом о рассаде. Иногда смотрели на реку, на котов, на папу. И тут наши с тетей взгляды сошлись на недопитой настойке морошки. Она все это время стояла в центре стола. Тетя предложила, а я не отказалась. Вчера мы обе ни капли, а сегодня по стопке. Сладкая морошка, но крепкая.

Бабушку отправили прилечь, а сами с тетей вспомнили о папиных вещах, которые привезли вместе с ним. Открыли пакет. Аккуратно свернуты телефон, записная книжка и крестик. Экран расплавился и обуглился, в него вросли куски одежды. Записная книжка с кожаной обложкой насквозь прострелена. Крестик немного почернел, но цел. Горелое, горькое, жженое – вещи всё еще пахли. Я совсем не хотела представлять, как пуля влетела в папу, но пришлось увидеть, выбора не было. Пуля прострелила записную книжку в нагрудном кармане, расплавила телефон, прошла рядом с крестиком.

И тут я впервые подумала о бронежилете. Разве не положены?! Позвонили сослуживцам, они как раз проехали устье реки. Сказали, дороги совсем не видно, едут вслепую – такая метель. Правда, за пределами Пинеги снег утихает. Значит, скоро вернутся – кто-то домой, кто-то сразу на службу. Сказали: конечно, жилеты положены, каждому выданы. Только «Пинега» редко его носил!

Сослуживцы вспомнили слова тех, кто был рядом там, кто вытащил с поля. Узнаю в словах своего папу. В морозы без шапки мог уйти. Босиком любил ходить и дома, и на улице летом. Так и в поле вышел без бронежилета.

А я-то разве не такая?! Все удивляются, как молодая девушка ездит без задней мысли с попутчиками до соседних деревень. Видимо, это у нас общее… какое-то свое доверие к жизни.

– Безалаберно все как-то… И тетя права. Права.

Еще какое-то время подержали в руках вещи. Потом убрали в шкаф телефон и записную книжку, а крестик положили к папиной фотографии, рядом со стопкой и куском черного хлеба.

По дороге от одной бабушки к другой смотрю – Лилия Генриховна. С колонки идет, огромные ведра тащит!

– Лилия Генриховна! Разве можно так?!

– А как не можно-то? Здравствуй!

– Здравствуйте! Давайте сюда!

Прошла с ней до самого дома – ни в какую не сдалась. Несла сама.

– Ты-то обливаешься?

– Что?

– Ну, водой-то с реки. Не приучена?

– Да нет, окунаюсь только с мая до осени.

– У, ерунда. Меня отец приучил каждое утро ведром холодной воды.

– Ничего себе! Вот это северная закалка!

– Мой отец никогда и не бывал здесь. Это мы с мамой на санках причапали.

– Как это?

– А вот так. Мне четыре. Нет отца дома неделю, другую. На завод с мамой пришли, говорят, поезжайте за ним на Север, там ждет. Уже по дороге узнали, что расстрелян. А с собой только три пары лыж! На Север же! Ничего, обжились как-то. Мама сказала, тут будем жить, а то еще дальше пошлют. Недолго пожила, болела, но до конца на Пинеге. А меня папа сразу выучил крепиться. За себя стоять, себя в обиду не давать, но первой – никогда. И холодной водой по утрам обливаться.

Лилия Генриховна поставила ведра на крыльцо, посмотрела на меня:

– М-да, хороший у тебя отец был, вечная память ему.

И зашла в дом.

А меня дома ждали бабушка, мама и сестра. Не спрашивали, сама сказала, что завтра день рождения будет, как задумали. Много думала, надо ли теперь все это. И ответила себе, что надо.

Просто сели за стол. Вроде бы налили чай. Мама рассказывала сон:

– Видела сегодня его. И своего папу видела. Сидят вдвоем вот на этой кухне. Трехлитровая банка самогонки на столе, рюмки с цветочками наши, большие которые. Я его колочу, рюмку забираю, говорю, не дам тебе пить, ну-ка живо отдавай. А папа напротив, улыбается, банку обхватил, к себе прижал, довольный такой, говорит: «У меня-то не заберешь». Так и не разогнала их. Проснулась.

Подхватила бабушка:

– От ведь каки молодцы, уже спарились, готово дело! Они как-то сразу тогда сошлись. Правда, на лося вместе не ходили, только один раз.

– Почему?

– Кто ж их знат! Не спросишь теперь ни того ни другого. Сидят за самогончиком, голубчики, идет ли там охота на ум, не знай. Только помню, дедушка с той охоты пришел весь упестанный. Зять, говорит, неуладчивый, ничего не слушат, хочет все по-своему, по уму, а на охоте не ум, чего-то другого надо-то, а оно токо с опытом.

Помолчали. Бабушка снова, глядя на маму:

– Помню ведь, как вы тут сидели. Помнишь, пришел? Мириться, сходиться, не знай чего. У тебя уж втора была рожена. Я качала в той комнате. Выгляну сюда, на кухню-то, и думаю, как бы не заглядеться на вас, до чего любо сидели вы, глаза в глазки! И чего не пожилось, не знай. Никто не знат. Вы сами, поди, не знаете.

Мама молчала.

– Мам, а я правда родилась у моря?

– Да, правда.

– Я просто фотографию в папином доме нашла, там вы и море прямо из окон! Красивый тот городок вроде… Я по-другому себе его представляла…

– Да, красивый. Холодный, правда. На сопках. И роддом на сопках.

Серое все только. А коляска была красная.

В последнее время я отмечала день рождения с подружками.

Устраивали вечеринки, было весело. В этом году мой день рождения выпал на воскресенье. Еще в новогодние каникулы подумала, что это хороший повод приехать к бабушке вместе с мамой и сестрой и просто напечь пирогов. Бабушка говорит, ее день рождения всегда отмечали так:

– Никаких тортов, мать пирогов напечет, вот и весь праздник! Может, еще рыбы нажарит.

Мы так и задумали сделать. Вот уже замесили жилое тесто – дрожжевое, значит. И теперь его нужно положить в теплое место – сегодня как раз вышло солнце, поставили прямо на подоконник. Тесто должно подняться два раза, а бабушка должна не пропустить этот момент и убить его – рогатой деревянной палкой опустить обратно. Тогда тесто будет пышным. Бабушку так научила ее мама, а теперь бабушка учит нас.

Честно сказать, я прослушала остальной рецепт, потому что смотрела на солнце за окном. Как же давно солнце не было таким теплым! На улице все собаки лежали прямо на деревянных мосточках, которые мигом оттаяли. И мне хотелось туда. Мы с сестрой посидели на них, а потом придумали поискать весеннюю воду – где-то же она должна быть. Не поверю, что все-все вокруг подо льдом. Хотя бы один ручей должен пробиться.

И мы пошли в сторону деревни, где выросла наша бабушка.

А напротив то самое место, где мы с папой переходили реку.

Крепко связаны льдом два берега, но только зимой. В остальном давно живут порознь. Если бы здесь поставили мост, было бы всего ничего до райцентра, до города. И деревни за рекой не затухли бы. Сестра придумала посчитать мосты через нашу реку. Вспомнили только три, и все понтонные, то есть непостоянные.

Еще вспомнили рассказы бабушки о том, какой хлеб хорошашший пекли за рекой:

– До нашего берега такой ихний запах идет, что беда! Хоть за реку за хлебом ходи!

И добавляла обязательно:

– Зато у нас шаньги скусне! Самы скусны! А хлеб ихний скусне, это да.

А когда недавно вспоминали, еще добавляла:

– М-да, много воды утекло… Ты пекарню-то не видела, когда за реку с отцом ходила? Да кака там пекарня, пекчи-то некому. А кака печь была ядреняшша в этой пекарне, мама не горюй! А кирпич на нее таскали с нашего берега! Заводик-то самый луччий под нашей деревней! В других-то дома прямо с дымоходами рушатся, а у нас-то пройдитесь да посмотрите дымоходы-то по деревне – до сих пор как голубчики!

Дымоходы и правда стоят по всей бабушкиной деревне. Порой только домов не осталось, упали. А дымоходы стоят. В некоторых домах даже топятся печи.

На обратном пути мы все-таки нашли весну. Она бурлила в почти пересохшем канале, что когда-то соединял Пинегу и соседнюю реку. Они были судоходными, лес вывозили, а теперь стоят белые-белые. И сугробы вокруг нетоптаные.

Мы протоптали, подошли к воде, умылись. И было совсем не холодно.

И дорога домой, как всегда, казалась короче. Тем более за разговорами.

– Знаешь, когда на практике в краеведческом немного вникла в историю наших мест, они показались мне… белыми, что ли. И дело не в сугробах, не, тут что-то другое! Я не понимала, чтó на экскурсии рассказывать. У нас ничего не было, постоянно что-то происходило где-то там, а до нас несчастные отголоски, но даже на короткую экскурсию не тянет, понимаешь? У нас, по сути, не строили ничего такого, не рушили, понимаешь? Я какие-то события набросала, да, но на пальцах пересчитать можно! Думала, мне практику не зачтут, потому что мало совсем листов получилось. Я тогда расстроилась, а потом как поняла – будто обухом. Говорю себе: м-да-а, ну и дура ты, конечно. Так и говорю: радуйся, что знаешь дорогу в такие места, где ни одной пули не летало. Разве что охотничьи, конечно.

Сестра слушала меня молча. А я разошлась:

– Вроде не рушили, а все равно столько всего рухнуло, ты посмотри по сторонам-то. И отголоски – ну да, не события, а мелкие последствия, но какие они, если в лицо-то знать?! Вот представь хотя бы Лилию Генриховну. А сколько их таких! Ты-то не знаешь, а я читала, и то не про всех написано, понимаешь? Вроде места беленькие, чистые такие, жили и жили, никому не мешали. А копнешь немного, сколько людей… выдернутых, понимаешь?

Мы продолжали идти вдоль реки в сторону поселка.

– А река?! Вот куда она ведет, а?! В Белое море, а дальше-то что?! Сплошной холод, который все поглощает. Всё-о-о! Знаешь что? Давай мой день рождения теперь проводить где-то там, где тепло, хорошо? Пускай какие-нибудь утки летят сюда в апреле, а я больше ни за что.

За это время сестра слепила для меня что-то вроде цветочка из снега.

Я сразу вспомнила три ветки белого хлопка. Единственный букет, который дарил мне папа. Тогда не поняла, почему нельзя было нормальный, обычный подарить, как все дарят, а папа не понимал, зачем вообще торговать живыми цветами. Они рано или поздно завянут, а хлопок останется. Где-то лежит, наверное… Надо найти.

Я быстро остыла.

Вернулись домой, напекли пирогов, попили чая.

Хороший день получился.

Занесла немного пирогов другой бабушке и тете, они меня поздравили, попрощались, и я ушла. Завтра все-таки улетаю. Снова обещают снегопады, и ледоход, говорят, откладывается, не дождаться мне его. Кажется, слишком замерзла на той дороге к лесу. Не могу видеть центральную улицу. И замерзшее русло не могу.

И все-таки на закате вышли на берег с мамой и сестрой. Большие сугробы немного померкли, ушел из них лишний холод, а всего-то один теплый день постоял. Мы сидели прямо на снегу. И даже сняли шапки. И мама не ругалась.

Оглянулись – полетели.

Речка Пинега стоит.

Как мало черемухе надо.

Малейшее тепло схватила, не упустила. В срок зацвела, в свое время, какими бы затяжными ни были холода. Пока черемуха на улицах, разбитых окон будто бы меньше.

В этом году на Пинеге словно и не было весны. Снегопады и правда зарядили тогда, на первой неделе мая. Потом земля пыталась справиться с талой водой и все равно не справлялась. Поплыли улицы, леса, а затем зажили болота. Дороги в поселок не было больше недели. В домах на берегу вода стояла на пороге, но не переступила. Лед сходил мучительно долго. То и дело появлялись торосы, и река снова стояла. Я узнавала новости о Пинеге по телефону. В последние дни спрашивала бабушек так: «Ну как, разродилась река? Справилась?» Не знаю, откуда возникло во мне такое сравнение, но будто мы правда все вместе ждали этой новой жизни, которую может дать только река.

Птицы ждали вместе с нами. Они прилетели в свое время, и я до сих пор гадаю, как они справились без воды и прогретой земли. Последние дни я часто слышу уток. Они совсем не боятся меня, плавают неподалеку, летают близко. Может, и раньше были рядом, просто не замечала.

Завтра начнется лето, и я прилетела встретить его на Пинеге. Поживу с бабушкой, погощу у другой. Вот уже пошла такой знакомой дорогой вдоль реки – от дома, где родилась мама, до дома, где родился папа. Скоро на этой улице совсем не останется жилых домов, хотя вот же она, река, – изо всех окон, здорово же. Хотя бы летом, ненадолго. И черемухи много.

Папины коты совсем обжились, ползают по грядкам, которые только недавно вспахали. Когда возвращаются домой, бабушка протирает им глаза, которые к вечеру по-прежнему становятся пепельно-грязными, и дело вовсе не в грядках. С этой болячкой они приехали, с ней и живут. Сами просятся на колени к бабушке, чтобы она что-то сделала и снова ничего не мешало гонять птиц во дворе. Сегодня коты заметили что-то новое, блестящее на ее груди, и я замечаю – бабушка покрестилась.

Фотография папы стоит на тумбочке у окна. Рядом река течет.

– Бабушка, а правда, что ледоход в этом году мимо поселка прошел?

– Я каждый день поглядывала, и никакого сей год ледохода. Не помню такой весны. Говорят, лед вынесло другим руслом, а у нас просто медленно таял, так и сошел. Не знаю, конечно, наверное, так. Молоко-то с устоем будешь? Я и творожок тебе сделала, погоди, сейчас! Будешь?

– Буду-буду! Погоди, а зачем тогда утки возвращаются сюда? Чего им там не живется?

– А кто ж их знает! Привыкли, да и все. Привычка-то много значит.

– А мне кажется, у всех есть такие места, где обязательно нужно быть. Если не все время, то хотя бы возвращаться. Или дорогу помнить… Ох, какое молоко! И творог! Спасибо!

Потом прочитала, что все намного проще: запасы еды не бесконечны даже в теплых краях. Нет никакой привязанности к месту. Утки, как и другие птицы, просто хотят вывести птенцов. И какой бы ни выдалась весна, они будут искать лишь одно – место для гнезда.

Дни начинаются долгие, светлые. Сижу поздно вечером на реке, солнце упало, а темнота не пришла. Каждый год будто заново вспоминаю, что такое белые ночи. На берегу они особенно широкие, во все стороны. Впервые за эти дни решаюсь подойти близко к воде. Захожу осторожно, она еще помнит недавний лед, ноги сводит. Смотрю на нее и всматриваюсь в себя с короткими волосами, привыкаю. Слышу, я на реке не одна – вдоль берега утка.

Утка выводит утят.

В белые ночи сна не видать.

Хоть зашейте глаза – не спится. Иди и второй раз день проживай. Бабушка говорит, если хороший летний день выдался – еще раз ему порадуйся, если худой – можно поправить его, раз дано с избытком светлого времени. А я лежу, смотрю в потолок. На побелке будто вчерашнее проглядывает. Трещина в центре, длинная, – это наша река. Еще не прогрелась, но мы с сестрой окунулись. Все лето в воде просидели бы. Или в ягодах. А до них еще далеко, у нас они запоздалые.

Может, съесть что-то, быстрее усну…

На кухне открытая форточка. Запах такой, будто сама белая ночь с комарами влетела. Как тут не выйти навстречу. Вырываюсь во двор. До чего же свежо. Дома, сараи, бани, даже магазин, куда завтра должны привезти мороженое, – всё на своих местах и сонливо дышит. И растворяется.

Остается черемуха.

Улица белой черемухи – в эти дни она в самом цвету. Как же идет ей мягкое небо, на котором нет солнца, но оно – июньское, ночное – все равно теплое. Белые ветки все ближе и ближе ко мне. Подхватывают и несут. Все любят велосипеды, я тоже, но особенно жду, когда подхватят ветки черемухи. Одна передаст другой, подхватит следующее дерево, за ним соседнее. И так принесут – к реке.

На берегу ни души. Только черемуховая, речкина и моя.

Ночью вода особенно тихая, гладкая. Спускаюсь с ветки черемухи и на цыпочках, еле слышно хожу – может, хотя бы река сегодня спит. Интересно, какие сны у нашей реки? Может, она представляет, как растет. Это же всегда незаметно. Мы с сестрой делали черточки на стене под выключателем, чтобы каждое лето смотреть, насколько подросли. Доросли до выключателя – значит совсем большие. А наша река не растет, наоборот, год от года становится только меньше. Бабушка говорит, раньше по ней корабли ходили, с музыкой, танцами и мороженым – целыми ящиками.

Или реке снится море, к которому она все бежит и никак не прибежит. Я не видела его, но думаю, оно похоже на большой таз с водой, сплошь усыпанный лепестками черемухи. Не зря же море Белым называется.

У меня по-прежнему сна ни в одном глазу. Только зоркость. Она всегда появляется, когда на спокойную воду посмотришь. Села рядом, на траву, а травинки оказались совсем не одинаковые – совсем разного зеленого цвета. Как в нашей семье – у всех зеленые глаза, но совсем не одинаковые. У мамы яблочные, а у бабушки похожи на свежую капусту. Глаза сестры точь-в-точь леденцы мятные. А мои… особенно не рассматривала, говорят, просто зеленые.

Вдруг между травинок что-то светится. Что, если новый день в траве запутался… Пригляделась, точно ли… Да, точно. В траве спит светлячок.

Бабушка говорит, если увидишь спящего светлячка в белые ночи, нужно его разбудить, иначе все лето проспит, может и дольше. Вот почему светлячков на Севере почти нет. Увидеть светлячка – большая редкость, а значит – ответственность. Я не могу подвести. Как там… присказка есть:

Светлячок-светлячок,

Поделись со мной сном,

Полетай над рекой,

Покружи над травой.

Поглаживаю светлячка и приговариваю шепотом – речка-то пускай досыпает. Спела ему разочек-другой, просыпается потихоньку. Глазки открыл, а я скорее рассматривать. То ли трава отражается в них, то ли он тоже зеленоглазый немножко.

Долго не думал светлячок, проснулся и полетел над рекой. В моих волосах немного запутался, но ничего, быстро дорогу нашел, шустрый.

Светлячок-светлячок,

Ночкой не спи,

Летай над рекой,

Кружи над травой.

Бабушка говорит, если разбудить светлячка, он обязательно тебя выручит в самый нужный день. Ты забудешь, а он прилетит.

Ясность, чистота, спокойствие (фр.).

Какой безмятежный день предвещает небо! (фр.)

Безмятежность мира (фр.).

Разум, дух (фр.).

Чистый разум, чистый дух (фр.).

Уют (чуваш.).