Современный хоррор не всегда интеллектуален. Многие авторы, пишущие в этом жанре, пытаются сразу бить в уязвимое место своего читателя, забывая о том, что самый опасный хищник приближается не торопясь. Ничего плохого в подобном подходе, разумеется, нет, однако настоящий талантливый художник всегда имеет несколько козырей в рукаве.

Между прочим, не все рассказы «Призраков двадцатого века»[1] написаны в жанре хоррора. В некоторых произведениях автор мечтательно расскажет о сверхъестественном, в других мы увидим вполне современные тенденции, и они вызовут у читателя мрачную тревогу. Есть и такие, которые вас совсем не напугают; напротив, это милые маленькие истории. Рассказы, включенные в книгу, объединяет тонкость восприятия автора. Джо Хилл — хищник, крадущийся на мягких лапах. Интеллектуален даже рассказ, в котором Джо повествует о мальчике, превращающемся в гигантское насекомое. Положа руку на сердце — часто ли мы можем сказать такое о хорроре?

Впервые я наткнулся на имя Джо Хилл в списке авторов антологии Джейн Кавелос под названием «Многоликий ван Хельсинг». В том сборнике публиковался и один из моих рассказов, однако, признаюсь, произведения остальных авторов я не прочел. И вот наступил вечер встречи с читателями в массачусетском «Пандемониуме», тематическом книжном магазине. Там присутствовали Джо Хилл, Том Монтелеоне, Джейн Кавелос и ваш покорный слуга.

Мы пообщались, и Джо (до того дня я вообще его не читал) меня удивил, сказав, что хоррор любит, однако у него имеются и другие интересы. Он уже публиковался в стиле мейнстрим в литературных журналах (литературными их можно считать лишь с большой натяжкой) и даже получал кое-какие премии. Тем не менее Джо снова и снова возвращался к хоррору и мрачному фэнтези.

Скажи ему за это спасибо, читатель. В любом случае, надеюсь, ты сделаешь это, прочитав данную книгу.

Рано или поздно я взялся бы за «Многоликого ван Хельсинга», просто встреча с Джо Хиллом заставила меня прочесть его незамедлительно. Вкладом Джо Хилла в антологию стал рассказ «Сыны Абрахама», посвященный жутковатому, своеобразному испытанию для детей, внезапно понявших (как это нередко бывает), что их отец не идеален. Прочитав рассказ, я невольно сравнил его с одним взволновавшим меня фильмом под названием «Пророк». «Сыны Абрахама» — потрясающая история. В данной книге вы найдете его ближе к середине. Вещица была настолько хороша, что я задумался: не почитать ли мне еще Джо Хилла? Однако он публиковал лишь рассказы, да и то в таких изданиях, на которые я не мог набрести даже случайно. И все же я сделал себе заметку: на этого автора следует обратить внимание.

Когда Питер Краузер спросил меня, не хочу ли я почитать «Призраков двадцатого века» и заодно написать вступление, отказаться я не мог. Со временем было не очень — я много писал, требовали моего участия семейные дела, однако мне отчаянно захотелось прочитать книгу Джо Хилла. Действительно ли Джо так хорош, как обещали мне «Сыны Абрахама»?

Нет, он был не так хорош.

Он был куда лучше, чем я ожидал.

У книги весьма подходящее название. Во многих рассказах мы в той или иной форме встретим призраков, в других — услышим отголоски прошлого столетия. В рассказе «Когда поет саранча» сочетается увлеченность автора научной фантастикой и память о страшной кинохронике пятидесятых, демонстрирующей ужасы применения ядерного оружия. В произведении Джо Хилла прекрасное владение предметом вылилось в своеобразную смесь черного юмора и предельной задушевности.

Особое звучание выбранному названию книги придает личность автора. В данной работе присутствует элегантность и теплота, присущая предшествующему поколению писателей — Джоан Эйкен и Амброзу Бирсу, Бомонту, Матесону и Роду Серлингу. Действуя в лучших традициях, Хилл призывает читателя фантазировать, обеспечивая необходимый эмоциональный отклик, который дает возможность назвать произведение успешным. И обратной связи автор добивается мастерски, читатель становится невольным соучастником действа. «Лучший современный хоррор», с которого мы и начнем читать книгу, сразу заявляет о некоем привычном стандарте; мы с вами немедленно поймем, к чему ведет автор. В данном случае это — не фиаско, это огромное достижение. Именно за счет ожидания предсказуемого финала рассказ и достигает нужного эффекта.

Хилл заманивает читателя доверительной тональностью «Призрака двадцатого века» и обрушивает на него отчаяние «Черного телефона». Читатель, по сути, становится действующим лицом сюжета, разделяющим переживания героев.

Многие авторы считают, что в хорроре нет места сентиментальности, что эмоциональный отклик читателя определяется лишь авторскими ремарками. У Джо Хилла все иначе. Как ни странно, одним из лучшим образцов его мастерства стал рассказ «Бобби Конрой восстает из мертвых», который вовсе не является хоррором, и тем не менее ложится в основу действа при съемках ремейка ставшего классикой жанра фильма Джорджа Ромеро «Рассвет мертвецов».

Мне бы хотелось отдельно остановиться на каждом рассказе, однако не стану портить вам удовольствие, рассказав во вступлении слишком много. Мне и самому хотелось бы забыть о том, что я уже читал «Призраков…». Я бы с огромным удовольствием вновь прочел книгу как в первый раз.

«Лучше, чем дома» и «Деревья с того света» — изумительно красивые истории. «Завтрак у вдовы» — трогательный слепок с иной эпохи, моментальный снимок человека, потерявшегося в этой жизни.

«Призрак двадцатого века» вызывает ностальгию, подобно моим любимым сериям «Сумеречной зоны». «Когда поет саранча» — это своеобразный симбиоз из творчества Уильяма Берроуза, Кафки и фильма «Они!». В «Последнем выдохе» мы обнаружим легкий привкус Брэдбери. Каждый из этих рассказов чудесен, некоторые — ошеломляюще хороши. «Отцовская маска» — таинственная и волнующая вещь; прочитав ее, я ощутил нечто вроде головокружения.

«Добровольное изгнание» — рассказ, завершающий сборник, — одна из лучших новелл, которые я когда-либо читал, что говорит о зрелости Джо Хилла в качестве автора коротких рассказов. Нечасто бывает, когда на этапе первой же книги мы получаем полностью сформировавшегося мастера.

А если и бывает… Знаете, у меня после «Добровольного изгнания» возник внутренний конфликт: с одной стороны — эйфория, с другой — желание задать автору хорошую взбучку, настолько хорош рассказ.

Что же до «Схлоп-Арта»… это необыкновенная история. Лучшая за многие годы моей профессиональной деятельности. В ней сошлись все достоинства Джо Хилла, который на нескольких страничках способен уместить и нежность, и сложность, и некую странность.

Приветствуя рождение нового автора, фанаты, критики и прочая публика задумываются: что обещает им его дальнейшее творчество? Каков его потенциал?

Рассказы сборника «Призраки двадцатого века» красноречиво отвечают на подобные вопросы.

Перевод: Виталий Тулаев

За месяц до сдачи сборника Эдди Кэррол открыл бумажный конверт, и на стол выскользнул журнал «Северное литературное обозрение». Эдди нередко получал журналы по почте — с названиями типа «Кладбищенский карнавал». Часто приходили и рукописи. Его дом в Бруклине превратился в склад подобной литературы, громоздившейся неопрятными кучами на диване и на столике с кофеваркой. Сплошной хоррор… Немыслимо прочесть все, что тебе поступает, однако, заступив на должность редактора «Лучшего современного хоррора Америки», Эдди такую попытку предпринял. Ему тогда только перевалило за тридцать.

Больше трети своей жизни он потратил на работу с антологиями, сдав в печать шестнадцать выпусков альманаха. Тысячи часов ушли на чтение, редактирование и подготовку ответов авторам. Тысячи часов, которые никто тебе не вернет…

Со временем Эдди особенно возненавидел поступающие с почтой журналы, презирая оседавшую на руках дешевую типографскую краску и ее мерзкую вонь. Экономией на материалах грешили многие издания.

Большую часть ложащейся на редакторский стол мазни Эдди не дочитывал — просто не находил в себе сил. При одной мысли об очередном рассказе о вампирах, предающихся плотской любви, накатывал приступ слабости. Он честно пытался продраться сквозь стилизацию под Лавкрафта, однако при первом же удручающе серьезном упоминании о Верховных Богах у него что-то немело внутри — так отнимается рука или нога перед инсультом. Эдди пугался: неужто дожил до паралича души?

Вскоре после развода обязанности редактора «Лучшего современного хоррора» превратились для него в утомительную и безрадостную повинность. Не бросить ли все к черту? Подобные мысли добавляли легкого оптимизма, однако всерьез Эдди об этом не помышлял. На его счет в банке ежегодно поступало двенадцать тысяч долларов. В основном доход складывался из гонораров за составление антологий плюс кое-что капало за публичные лекции и занятия со студентами. Без стабильной подпитки его ждал худший из возможных сценариев: придется искать работу.

Название выпавшего из конверта журнала ни о чем не говорило. Обычное литературное издание с фотографией склонившихся под ветром сосен на шершавой обложке. Штамп на последней странице заявлял, что обозрение издается университетом Катадина. Северная часть штата Нью-Йорк… Эдди перевернул обложку, и в руки ему упали два скрепленных степлером листа — письмо от главного редактора, преподавателя английской литературы Гарольда Нунана.

Прошлой зимой на Гарольда вышел человек, работавший в университете лаборантом на полставки — некто Питер Килрю. Прослышав, что Нунана назначили главным редактором журнала, и тот принимает заявки на публикацию, Килрю попросил его глянуть на свой рассказ. Нунан пообещал — больше из вежливости. Однако, прочитав рукопись под названием «Мальчик с пуговицами: история любви», он был поражен богатством и силой языка автора, а также жутковатым сюжетом. Для Гарольда работа редактора была внове. Прежний главный, Фрэнк Макдейн, ушел на пенсию, отработав в журнале двадцать лет, и Гарольду хотелось несколько изменить приоритеты, обратившись к литературе, которая встряхнула бы тихую читательскую аудиторию.

«Вероятно, я в этом преуспел», — писал он. Вскоре после публикации «Мальчика…» глава факультета английской литературы в частном разговоре раскритиковал нового главного редактора, сказав, что тот превратил журнал в площадку для примитивного эпатажа, присущего молодежной культуре. Почти пятьдесят человек отказалось от подписки — не шутка для издания с тиражом около тысячи экземпляров. Одна из выпускниц университета, в основном финансировавшая «Литературное обозрение», впав в ярость, остановила спонсорские перечисления.

Нунану пришлось уволиться, и пенсионер Фрэнк Макдейн, откликнувшись на призыв общественности, согласился курировать журнал.

Письмо Нунан завершил так:

Эдди прочел письмо в прихожей и, не раздеваясь, открыл страницу с началом рассказа. Через пять минут ему стало жарко, и, бросив куртку на крючок, он переместился на кухню.

Устроившись на ступеньках поднимающейся из кухни лестницы, Эдди пробежал несколько страниц. Машинально перебрался на диван в кабинете, откинув голову на стопку книг, и продолжил чтение под косыми лучами слабенького октябрьского солнца.

Он на одном дыхании дошел до конца и выпрямился, словно опьянев от странного восторга. Настолько жесткой, если не сказать — отвратительной — прозы ему встречать еще не доводилось, а это кое о чем говорило. В профессиональной жизни через его руки проходила разная литература — была и жесткая, и отвратительная. Порой в этом болезненном, засиженном трупными мухами болоте вырастал цветок невероятной красоты. Сегодня был тот самый случай. Новый цветок оказался злым и испорченным, однако Эдди желал его сорвать. Он вернулся к началу и вновь углубился в повествование.

Главная героиня — замкнутая семнадцатилетняя девушка по имени Кейт, которую в начале рассказа затаскивает в свою машину настоящий великан с болезненно-желтыми глазами и железными брекетами во рту. Гигант связывает ей руки и пихает на пол между сиденьями мини-фургона, а там уже лежит парнишка примерно ее возраста. Кейт решает, что мальчик мертв — уж очень тот изуродован. К его стянутым стальной проволокой векам грубо пришпилены круглые желтые пуговицы с изображением улыбающейся рожицы.

Парнишка неожиданно оживает, касаясь рукой бедра Кейт. Та захлебывается беззвучным криком, а мальчик продолжает шарить по ее телу, наконец добирается до лица, и шепчет: его зовут Джим, с гигантом он таскается по дорогам уже неделю — с тех пор, как тот убил его родителей.

«Он проколол мне глаза и заявил, что моя душа вылетела сквозь дырки. Мол, он слышал такой звук, какой бывает, когда дунешь в пустую бутылку из-под колы. Говорит, слушал бы и слушал. А потом воткнул мне в глазницы эти заглушки — чтобы жизнь не утекла из тела». Мальчик касается желтых смайликов. «Хочет посмотреть, сколько мне удастся прожить без души».

Великан привозит своих жертв в заброшенный кемпинг в одном из национальных парков, где заставляет их предаваться сексуальным утехам. Ему кажется, что Кейт, целуя Джима, проявляет недостаточно страсти, и он ударом ножа распарывает девушке щеку, вырезая язык. Джим в испуге визжит, на ощупь мечется по кемпингу; кругом кровь, и Кейт в суматохе удается сбежать в лес. Через несколько часов окровавленная, истерически рыдающая девушка выходит к шоссе.

Задержать похитителя не удается — они с Джимом выезжают из парка и словно испаряются. У следователей нет ни одной улики, они понятия не имеют, кто такой Джим, о великане известно еще меньше.

Через пару недель после выхода из больницы Кейт получает письмо. В конверте обнаруживается единственная улика следствия — две пуговицы с улыбающимися рожицами и торчащими из отверстий обломками окровавленной стальной проволоки. Там же лежит моментальный снимок моста в Кентукки.

На следующее утро под мостом находят страшно изувеченного мальчика, в пустые глазницы которого неторопливо заплывают речные рыбки.

Кейт, некогда привлекательная девушка, теперь внушает знакомым жалость и неподдельный ужас и отдает себе отчет, что чувствуют при встрече окружающие. Отражение в зеркале оптимизма также не добавляет. Ей приходится посещать специальную школу, где учат общаться на языке жестов, однако долго Кейт там не выдерживает: товарищи по несчастью — глухие, хромые и увечные — лишний раз напоминают ей о слабости и зависимости калек от общества.

Девушка пытается вернуться к нормальной жизни, однако особыми успехами похвастаться не может. Близких друзей она не завела, профессионального образования не имеет, к тому же комплексует по поводу собственной внешности и немоты. Автор с особой болью описал сцену, где Кейт, выпив для смелости, заигрывает в баре с незнакомым мужчиной, получая в ответ лишь насмешки от своего избранника и его компании.

Ее преследуют ночные кошмары, в которых она снова и снова проживает страшные и порой выдуманные обстоятельства своего похищения. Иногда Джим оказывается не жертвой преступления, а соучастником; он насилует Кейт, и пуговицы в его глазах превращаются в зеркальные диски, отражающие ее искаженный криком рот. Бывает, что кошмары производят на Кейт возбуждающий эффект, однако психотерапевт уверяет: это в порядке вещей. Девушка отказывается от услуг врача, обнаружив, что тот во время разговора рисует в блокноте жутковатую карикатуру.

В попытке избавиться от навязчивых сновидений она пробует все подряд: спиртное, таблетки и даже героин. Наркотики требуют денег, и она залезает в тумбочку к отцу. Тот застигает Кейт за попыткой кражи и выбрасывает ее из дома, после чего попадает в больницу с микроинсультом. Мать умоляет Кейт больше не попадаться ему на глаза. Вскоре в центре ухода за детьми-инвалидами, где подрабатывает девушка, происходит неприятный инцидент: один из детей выкалывает острым карандашом глаз товарищу по несчастью. Все понимают, что Кейт в случившемся невиновна, однако беда не приходит одна: в центре ухода становится известно о ее пагубном пристрастии к наркотикам. Героиня теряет место, и, даже избавившись от зависимости, новой работы найти не может.

Холодным осенним днем, выходя из местного супермаркета, Кейт натыкается на полицейскую машину с поднятым капотом. Полисмен в зеркальных солнечных очках изучает перегревшийся радиатор. Мельком бросив взгляд на заднее сиденье, девушка видит там постаревшего на десять лет и прибавившего в весе великана. Кисти преступника скованы наручниками.

Приблизившись к полицейскому, копающемуся в моторе, Кейт пишет записку: знает ли тот человека, сидящего на заднем сиденье? Инспектор объясняет, что великана задержали за кражу охотничьего ножа и мотка скотча из хозяйственного магазина на Плезант-стрит.

Кейт знает, о каком магазине идет речь, поскольку живет по соседству, и у нее подкашиваются ноги.

Она начинает бешено строчить в блокноте, пытаясь рассказать, что сделал с ней гигант десять лет назад. Ручка не успевает за мыслями; записки выходят сумбурными, и все же полицейский вроде бы ухватывает суть написанного и ведет ее к передней дверце. Кейт охватывает непреодолимый ужас — придется ехать в одной машине с похитителем. Инспектор напоминает, что руки гиганта надежно прикованы к дверце — причинить ей вред он никак не сможет. Очень важно немедленно разобраться с этим делом в полицейском участке.

Наконец Кейт дает себя уговорить. Под сиденьем лежит зимняя куртка, и полицейский настаивает, что дрожащая девушка должна ее накинуть. Она благодарно смотрит на патрульного, заносит ручку над блокнотом — надо сказать «спасибо» доброму человеку — и вдруг замирает, рассмотрев свое отражение в зеркальных очках.

Захлопнув дверцу, полицейский возвращается к двигателю, а девушка, застегивая онемевшими пальцами чужую куртку, обнаруживает на ее груди две пуговицы с улыбающимися рожицами. Она дергает за ручку дверцы: та заперта. Пытается открыть окно — ничего не выходит. Снаружи хлопает капот, и на лице человека в зеркальных очках появляется отвратительная ухмылка. Он вовсе не полицейский…

Мальчик с пуговицами обходит машину, открывая заднюю дверь, и выпускает гиганта наружу — ведь слепой, как ни крути, не может сидеть за рулем.

В густом лесу человек теряет ориентиры, начиная ходить по кругу, — именно так чувствует себя Кейт. В свое время ей удалось сбежать от мальчика с пуговицами и страшного гиганта. Однако из чащи она так и не выбралась и продолжает блуждать в темноте, цепляясь за кустарник и описывая бесцельные круги. В итоге она неминуемо попадет туда, куда и должна была попасть. Жуткая мысль, как ни странно, успокаивает девушку. Наверное, ей на роду написано остаться с этими чудовищами. Кейт даже испытывает облегчение — хоть какая-то определенность… Она расслабляется, завернувшись в теплую куртку.

Эдди нисколько не удивился, что Нунана подвергли обструкции за «Мальчика с пуговицами». Рассказ, по сути дела, был посвящен деградации человеческого существа — в данном случае женщины, и героиню автор выписал как добровольную жертву жестокого обращения во всех возможных сферах: эмоциональной, сексуальной и духовной. Тема сама по себе нехорошая, однако Джойс Кэрол Гейтс также писала подобные рассказы для журналов, ничем не отличающихся от «Северного литературного обозрения», да еще и получала за это литературные премии. Единственным непростительным грехом Килрю стал провокационный конец истории.

Эдди понимал, к чему ведет автор. Прочитав едва ли не десять тысяч рассказов в жанрах мистики и хоррора, он полагал, что утратил способность удивляться — и все же от чтения «Мальчика с пуговицами» получил удовольствие. В то же время в среде знатоков эпатажные финалы (независимо от мастерства писателя) считались признаком инфантильной коммерческой литературы и плохих телевизионных сериалов. Читатели «Северного литературного обозрения», как представлялось Эдди, были людьми средних лет, учеными, преподававшими творчество Гренделя и Эзры Паунда и вынашивающими неизбывные мечты о публикации собственных стихов в каком-нибудь «Нью-Йоркере». Для них шокирующая развязка оказалась сродни оконфузившейся балерине, громко испортившей воздух во время «Лебединого озера» — провал настолько оглушительный, что ничего, кроме нервного смеха, не вызывает. Одно из двух: либо Гарольд Нунан был издателем еще неискушенным, не понимающим, что его читатель бежит от грубой реальности, либо подсознательно рассчитывал на последующее увольнение.

Концовка рассказа была скорее в духе традиций Джона Карпентера, чем Джона Апдайка. И все же Эдди не удавалось припомнить аналогичных решений в каком-либо из журналов, посвященных хоррору, во всяком случае — в последнее время. Двадцать пять страниц поданной с исключительным натурализмом истории женщины, пострадавшей в юности и пронесшей комплекс вины выжившего через десяток лет? Автор явно хотел привлечь внимание читателя к таким явлениям, как тиранические отношения в семье, паршивая работа и постоянное безденежье. Надо сказать, очень редко встречаются рассказы, столь искусно повествующие о хлебе насущном. Как правило, писатели, работающие в жанре хоррор, не поднимались выше живописаний кровоточащих кусков мяса.

Эдди было одиннадцать, когда родители отвели его на «Привидения» в орегонском театре. В зале он сидел в компании двоюродных братьев, однако, едва погасили свет, братишек поглотила тьма. Эдди остался один, запертый в собственном душном ящике с мечущимися тенями. Несколько раз он ловил себя на желании зажмуриться — и все же справлялся, хотя сердце так и колотилось от испуга, смешанного с наслаждением. Наконец включили свет. Нервы Эдди звенели, словно туго натянутые веревки — так бывает, когда коснешься оголенного провода. С тех пор он не переставал желать подобных ощущений.

Много лет спустя, когда Эдди уже профессионально занимался литературой, чувство, испытанное в театре, притупилось — не ушло совсем, но стало далеким отголоском. В последнее же время отступил и он, сменившись атрофией восприятия. Разглядывая кипу журналов на кофейном столике, Эдди не ощущал ничего, кроме тупой скуки. Хотя нет. Наверное, его посещал страх, хотя и далеко не в привычном его понимании.

Сегодня все было иначе: он находился под огромным впечатлением. «Мальчик с пуговицами» по-настоящему взял его за душу. Случалось ли ему публиковать хоть раз нечто подобное? Эдди стянул с книжной полки самый первый и до сих пор непревзойденный номер «Лучшего современного хоррора», попытавшись вспомнить, что взволновало его больше всего в той антологии. Глянув на оглавление, он тут же перелистнул страницу. Первый выпуск был посвящен его бывшей жене, Элизабет. «Она помогает мне найти дорогу во тьме», написал он тогда в головокружительном приступе нежности.

Больше года Элизабет спала с их инвестиционным консультантом. Эдди уличил жену в измене, а она собрала чемоданы и уехала к матери, забрав с собой Трейси.

— Знаешь, а я почти рада, что ты нас застукал, — призналась она через пару месяцев по телефону. — Наконец с этим покончено!

— С твоим романом? — спросил Эдди.

Никак хочет сообщить, что рассталась с банкиром?

— Нет, — ответила Лиззи. — Я имею в виду твой омерзительный хоррор и тех отморозков, что приходили в наш дом — маленьких потных слизняков, возбуждающихся от трупов. Развод — лучшее, что могло со мной случиться. Надеюсь, теперь у Трейси нормальное детство, а я буду общаться исключительно с нормальными, переросшими подростковый возраст людьми.

Мало того что Лиззи трахалась за его спиной, — она еще и попрекала его детством Трейси. У Эдди тогда просто перехватило дыхание от злости, и до сих пор в горле вставал ком, стоило вспомнить тот разговор. Он швырнул сборник обратно и побрел на кухню. Пора обедать. Возбуждение, не находившее выхода, наконец спало. Спасибо Лиззи — бывшая жена порой выручает, пусть между ними теперь сорок миль и постель другого мужчины.

После полудня Эдди отправил электронное письмо Нунану, попросив того поделиться контактами Килрю. Не прошло и часа, как Гарольд перезвонил. Ему приятно, что мистер Кэррол заинтересовался «Мальчиком с пуговицами» для своей антологии. Нет, электронной почтой автора он не располагает, зато знает его домашний адрес и телефон.

Эдди отправил письмо Питеру Килрю, однако конверт вернулся со штампом «Не доставлено». Набрал номер телефона. «Линия отключена». Он снова позвонил Нунану в университет.

— Не могу сказать, что вы меня удивили, — тихо и несколько смущенно заговорил Гарольд. — У меня сложилось впечатление, что Питер — бродяга: по-моему, ему вечно не хватает денег, и он берет подработки — то там, то здесь. Наверное, лучше вам связаться с руководителем лаборантов — Мортоном Бойдом. Наверняка у него есть данные Килрю.

— Когда вы его последний раз видели?

— Заезжал к нему в марте — как раз после того, как вышел «Мальчик с пуговицами» и разразился скандал. Говорили, что рассказ написал настоящий женоненавистник, требовали от автора письменных извинений, ну и тому подобное. Хотел сообщить ему, что тут происходит. Наверное, даже рассчитывал, что Питер осадит критиков, станет защищаться — напишет, например, в студенческую газету, однако он заявил, что не намерен проявлять слабость. Странный получился у нас разговор. Питер вообще странный парень, и дело даже не в его рассказах.

— О чем вы?

— Сам не пойму, — засмеялся Нунан. — Как бы это сказать… Знаете, бывает, лежишь с высоченной температурой и вдруг посмотришь на обычный предмет типа настольной лампы, а она тает или уплывает вдаль. Встречи с Питером Килрю вызывают именно такое ощущение. Не знаю, в чем причина. Наверное, меня несколько пугают его интересы.

Автор нравился Эдди все больше и больше.

— Например?

— Когда я приехал, дверь открыл его старший брат. Парень был полураздет; думаю, они живут вместе. Так вот, этот брат — не хочу показаться бестактным — ошеломляюще толст. С ног до головы в татуировках. На животе у него красовалась ветряная мельница со свисающими с лопастей полуразложившимися трупами. А на спине я углядел татуировку эмбриона с длинными клыками и черными пятнами вместо глаз. Ах, да, в руке у зародыша был скальпель.

Эдди неуверенно засмеялся.

— Впрочем, в итоге он оказался неплохим парнем, — продолжил Нунан. — Вполне дружелюбным. Угостил меня содовой, и мы уселись на тахте перед телевизором. Что самое забавное — прямо во время разговора, пока я рассказывал о буче в университете, Питер, усадив брата на пол, проколол ему ухо под пирсинг.

— То есть?

— Клянусь! Я выдаю подробности, а Питер тем временем втыкает ему раскаленную иглу в верхнюю часть уха. Кровищи было — не поверите! Когда толстяк поднялся, мне показалось, что ему пуля попала в висок — такое открылось кровотечение. Помните финал «Кэрри», где героев облили кровью из ведра? А этот встает и предлагает мне еще кока-колы…

На этот раз они расхохотались в унисон. Немного помолчали, и Нунан неожиданно выпалил:

— Они смотрели передачу про Джонстаун.

— Что?

— По телевизору шел документальный фильм про тот поселок во Французской Гайане, где сотни людей добровольно ушли из жизни. Пока мы общались, а Питер дырявил брату ухо, звук он выключил. По экрану бежали кадры с улицами, полными трупов, с птицами, рвущими останки… — Нунан тяжело сглотнул. — По-моему, это была запись из их домашней видеотеки — похоже, пленку парни закольцевали. Уставились в телевизор, словно зомби.

Вновь повисла тишина. Очевидно, Нунану стало неловко за свой рассказ. Вероятно, Килрю искал вдохновение, с невольным уважением подумал Эдди.

— Считаете, что «Мальчик с пуговицами» — выдающийся образец современной литературы? — поинтересовался Нунан.

— Именно так.

— Не знаю, что скажет Питер по поводу включения «Мальчика» в антологию, но мне это было бы очень приятно. Надеюсь, я вас не слишком напугал.

— Я не из пугливых, — улыбнулся Эдди.

Бойд из университета мало чем помог.

— Питер рассказывал, что его брат занят на площадке коммунального строительства в Покипси. То ли там, то ли в Ньюберге. Питер вроде хотел к нему присоединиться. Подобная работа неплохо оплачивается, и, если уж ты попал в эту сферу, никто тебя не уволит. Можешь быть маньяком-убийцей — кого волнует?

Услышав про Покипси, Эдди заинтересовался. На конец месяца в городке был запланирован небольшой конгресс для авторов, работающих в жанре фэнтези — то ли «Темный ВандерКон», то ли «Темный ДримКон». Да хоть «МастурбатКон» — неважно. Важно, что Эдди приглашали поучаствовать, а он плевать хотел на поступающие от организаторов письма. Его больше не интересовали незначительные конгрессы, да и со временем не складывалось — поджимали сроки на работе.

Впрочем, он каждый год посещал Всемирную премию фэнтези, старался не пропускать летний лагерь «Камп НеКон», не брезговал и некоторыми регулярными встречами по интересам. Подобные конвенты были частью работы, от которой он пока не отмахивался — туда приезжали приятели, да и Эдди в глубине души любил такие мероприятия. Там пробуждались приятные воспоминания.

Как-то он встретил на одном из конгрессов человека, предложившего купить первое издание «Я люблю Гейлсбург весной». Эдди давным-давно забыл о существовании этого произведения, однако, глянув на хрупкие пожелтевшие страницы, пропитанные ароматами бабушкиных чердаков и многолетней пыли, замер. На него нахлынули пережитые в детстве чувства. Он читал этот сборник в тринадцать лет и целых две недели жил в состоянии восторга: выбирался из спальни на крышу, лишь бы не расставаться с книгой, не слышать, как бранятся и дерутся родители. Эдди до сих пор помнил запах шершавой, раскаленной от солнца черепицы и далекое жужжание газонокосилки. А лучше всего отложилось в памяти счастливое удивление после невероятного романа Джека Финнея «Десять центов Вудро Вильсона».

Эдди позвонил на стройку в Покипси; звонок перевели на отдел кадров.

— Килрю? Арнольд Килрю? Его сократили с полгода назад, — уведомил мужчина с пронзительным и в то же время хриплым голосом. — Вы ведь представляете, насколько сложно здесь добиться увольнения? Это первый человек за многие годы, которого мне пришлось отпустить. Арнольд скрыл свое уголовное прошлое.

— Нет, меня интересует Питер Килрю, вероятно, они братья. Не припомните, этот Арнольд — толстяк, покрытый татуировками?

— Вовсе нет. Худой жилистый парень, однорукий. Левую руку потерял, работая на прессе — судя по его рассказам.

— Вот как… — пробормотал Эдди.

Судя по всему, Арнольд просто обязан быть родственником Питера Килрю.

— А что конкретно вы о нем узнали?

— Арнольд нарушил защитное предписание суда.

— Бракоразводный процесс? — предположил Эдди, невольно сочувствуя осужденному, пострадавшему от железной хватки адвокатов бывшей жены.

— Ни черта подобного, — откликнулся менеджер. — Ему запретили приближаться к собственной матери. Что вы на это скажете?

— Вы не в курсе, они случайно не родственники с Питером Килрю? Как можно связаться с Арнольдом?

— Я ему в личные секретари не нанимался, приятель. Больше вопросов нет?

Больше вопросов у Эдди не было.

Он попытал счастья в справочной службе, обзвонив всех людей в районе Покипси, носящих нужную ему фамилию, однако никто не сознался в родстве с Питером Килрю, и Эдди прекратил поиски. Прибрался в кабинете, не глядя скомкал бумажки на столе, побросав их в мусорную корзину, и переложил стопки книг из одного угла в другой. Идеи иссякли. Терпение — тоже.

Ближе к вечеру он рухнул на диван, собираясь с мыслями, и, продолжая злиться, задремал. Во сне гонялся за мальчишкой, укравшим у него ключи от машины в совершенно пустом кинотеатре. Парнишка — почему-то черно-белый — мерцал, словно привидение или герой старинного кинофильма, и никуда не торопился, помахивая ключами над головой. Под его истерический смех Эдди и проснулся.

Покипси…

Питер Килрю жил где-то в этой части штата Нью-Йорк и наверняка появится в субботу на «Темном ФутурКоне». Вряд ли он устоит. Кто-нибудь да познакомит его с Эдди. Просто нужно появиться на конвенте, и они точно встретятся.

Оставаться на ночь Эдди не планировал — ехать было всего четыре часа. Выедет пораньше, вернется поздно вечером. В шесть утра он уже гнал восемьдесят миль в час по левому ряду шоссе 1–90. За спиной вставало солнце, бросая слепящие блики в салонное зеркало. Шикарные ощущения: вжимаешь педаль в пол, и машина летит на запад, преследуя собственную тень. Через некоторое время Эдди вспомнил одну маленькую девочку, которая должна была сидеть рядом, и снизил скорость. Очарование доро́гой куда-то ушло.

Трейси любила ездить с отцом на подобные конгрессы. Собственно, от такого приключения не отказался бы ни один ребенок. Зрелище что надо: взрослые корчат из себя дураков, переодеваясь в Пинхеда или в Эльвиру. Как тут устоишь? Лабиринты столов, зловещие экспонаты — не заблудиться бы! А еще можно купить за доллар резиновую отрубленную руку. Как-то раз Трейси целый час играла в пинбол с Нилом Гейманом на Всемирной премии фэнтези в Вашингтоне. До сих пор переписываются.

Добрался Эдди к полудню. Площадку конгресса устроили в концертном зале. Народу было полно, и от бетонных стен рикошетило эхо неумолчного гула толпы, перемежаемого взрывами хохота. Эдди не стал объявлять о своем приходе, и тем не менее одна из организаторов — пухленькая женщина в пиджаке в тонкую полоску с длинными фалдами — тут же его заприметила.

— Даже не надеялась! — воскликнула она, тряхнув кудрявой рыжей шевелюрой. — Вы ведь нам так и не ответили. Что-нибудь выпьете?

Ему в руку немедленно втиснули бокал кока-колы с ромом. Вокруг собралась кучка желающих поболтать по поводу кинематографа, литераторов и «Лучшего современного хоррора». Эдди уже не понимал, как это ему пришло в голову пренебречь таким мероприятием. Кто-то из приглашенных лекторов как раз опаздывал на круглый стол, посвященный малым формам в хорроре. Надо же, какая удача! Хотя…

Его провели в конференц-зал, заставленный складными стульями, усадив за длинный стол, на краю которого примостился запотевший графин с водой. Рядом устроились другие участники: учитель, написавший книгу об Эдгаре По, редактор сетевого журнала и местный писатель, подвизающийся на детском фэнтези. Рыжеволосая женщина представила их паре десятков людей, заполнивших зал, и дала слово для короткой вступительной речи. Эдди выступал последним.

Он начал с того, что каждое литературное произведение несет в себе заряд фэнтези, а любой конфликт или ощущение опасности, вводимое автором в повествование, является зародышем хоррора. А хоррор в чистом виде сочетает в себе большинство основных элементов литературы, доводя их до крайности. Любое художественное произведение — не более чем вымысел, продолжал он, и в этом смысле жанр фэнтези даже более честен, чем реализм.

Эдди остановился на том, что чаще всего творения в стиле фэнтези и хоррора — обычная пачкотня, созданная творчески ограниченными авторами со скудным воображением. А если еще и сюжет изначально плох… Бывает, что месяцами ждешь свежей идеи, запоминающегося персонажа или яркого стилистического приема.

Впрочем, так было всегда, заметил он. Какую область ни возьми, — везде засилье дилетантов, которым в жизни не добиться успеха. Конечно, никто не запрещает пробовать и ошибаться, учиться на собственных промахах и пытаться снова. Порой стоит наклониться — и в песке под ногами неожиданно сверкнет драгоценный камень. Эдди рассказал присутствующим о Клайве Баркере и Келли Линк, о Стивене Галлахере и Питере Килрю, не забыв о «Мальчике с пуговицами».

Так или иначе, напомнил он себе, ничто не сравнится с восторгом, который испытываешь, вдруг наткнувшись на нечто действительно ценное и волнующее. Ни на что не променяю это состояние радостного шока, решил Эдди, еще не закончив выступление.

Наконец он выдохся, и с задних рядов робко захлопали. Аплодисменты подхватил весь зал — словно пошли круги по воде, и воодушевленные слушатели поднялись со своих мест.

Дискуссия завершилась, и Эдди вышел из-за стола мокрый как мышь. Он пожал несколько рук и, сняв очки, протер потное лицо полой рубашки. Подслеповато моргая, ответил еще на одно рукопожатие. Водрузив очки на нос, обнаружил перед собой худого миниатюрного человечка с кривыми, желтыми от никотина зубами и тонкими, словно нарисованными, усиками. Особой радости от встречи Эдди не испытал.

Мэтью Грэм служил редактором одиозного любительского издания под названием «Грязные фантазии», посвященного хоррору. Вроде бы Грэма в свое время задерживали за сексуальные домогательства к несовершеннолетней падчерице, однако до суда дело не дошло. Эдди старался не переносить свое отношение к Грэму на авторов, которых публиковал его журнальчик, и все же ни разу не встретил там произведения, заслуживающего попасть в антологию. Страницы «Грязных фантазий» были отданы под рассказы об одурманенных наркотиками могильщиках, насилующих трупы, и об олигофренах, рожающих кошмарных демонов в загаженных уборных у древних индийских захоронений. Писанина изобиловала чудовищными орфографическими и грамматическими ошибками.

— Согласитесь, Питер Килрю — это нечто, — завязал разговор Грэм. — Я опубликовал его первый рассказ. Не читали? Я отправлял вам экземпляр.

— Должно быть, пропустил, — отозвался Эдди.

В «Грязные фантазии» он не заглядывал уже больше года, а один из последних номеров порвал на кусочки для кошачьего лотка.

— Вам понравится, — не умолкал Грэм, обнажив в улыбке редкие зубы. — Килрю — один из нас.

— Вы с ним общались? — постарался не содрогнуться от отвращения к собеседнику Эдди.

— Общался? Мы с ним даже выпили сегодня за ланчем. Он был здесь с утра, вы просто разминулись. — Грэм ухмыльнулся, дыхнув на Эдди нестерпимой вонью изо рта. — Могу сказать, где он живет. Совсем недалеко.

За поздним обедом Эдди прочел рассказ Килрю в одном из номеров «Грязных фантазий», который вручил ему Грэм. Произведение под названием «Свиньи» было посвящено психически нестабильной женщине, разродившейся выводком поросят. Свинки, обучившиеся человеческой речи, ходили на задних ногах и даже носили одежду, напоминая персонажей «Скотного двора». В финале свиньи проявили-таки звериное начало, растерзав свою мать в лохмотья, и сошлись в смертельной схватке, выясняя, кому достанется самый лакомый кусочек.

Едкий и агрессивный рассказ существенно отличался от обычных публикаций «Грязных фантазий», отдавая психологическим реализмом, который Эдди Кэррол не слишком приветствовал. Впрочем, написано было неплохо. Один из пассажей, где поросята сражались за право пососать материнскую грудь, представлял собой необычную и довольно страшную пародию на порнографию.

В журнал Грэм вложил свернутую вдвое бумажку с грубой схемой проезда к дому Килрю. Жил тот в двадцати милях от Покипси — в крохотном городке Пайклиф, который Эдди предстояло миновать на обратном пути; потом живописная дорога через Таконский хребет выведет его обратно на шоссе 1–90. Телефона у Килрю не было. Грэм упоминал, что Питер нуждается, и связисты отключили его линию за долги.

До Таконского хребта Эдди добрался уже в сумерках, сгущавшихся под сенью огромных дубов и высоких елей на обочинах дороги. Пустое шоссе забиралось все выше и выше в горный лесной массив. В свете фар иногда мелькало семейство оленей, остановившихся у края проезжей части, и их отсвечивающие розовым глаза провожали машину Эдди, поблескивая от страха и любопытства.

Пайклиф был невелик: торговый комплекс, церковь, кладбище и заправка. На перекрестке мигал желтым глазом светофор. Эдди проехал дальше, вырулив на узкую муниципальную дорогу, тянувшуюся сквозь сосновый лес. Совсем стемнело, и температура за бортом упала настолько, что пришлось включить обогреватель. На Тархил-роуд начался серпантин, и «Цивик», завывая от напряжения, пополз в гору. На миг зажмурившись, Эдди едва не пропустил крутой поворот. Пришлось изо всех сил вывернуть руль, чтобы не влететь в заросли кустов на краю пропасти.

Через полмили асфальтовое покрытие сменилось гравием. Эдди потихоньку пробирался в темноте, поднимая мерцающую в свете фар известковую пыль. В световом конусе показался толстяк в оранжевой вязаной шапочке, запустивший руку в почтовый ящик с надписью «КИЛ Ю», и Эдди замедлил движение.

Мужчина поднял ладонь к глазам, прикрываясь от яркого света, изучил приближающийся автомобиль и махнул рукой в сторону дома — езжай за мной. Толстяк двинулся по подъездной дорожке, словно ждал гостей, и Эдди медленно поехал вслед. По обе стороны грунтовой аллейки торчали заросли болиголова, и ветви заскребли по стеклам и кузову «Цивика».

Наконец дорожка вывела в пыльный дворик, раскинувшийся перед большим желтым домом в деревенском стиле, с башенкой и покосившейся верандой, выходившей на две стороны. Разбитое окно у входа было заколочено листом фанеры. Чуть поодаль, в сорняках, валялся унитаз. Осмотревшись, Эдди невольно вздрогнул. Всяк путь ведет к любовной встрече, подумал он, потешаясь над собственным воображением, и припарковал машину рядом с древним трактором, под капотом которого колосилась дикая кукуруза.

Сунув ключи в карман, Эдди выбрался наружу, направляясь к крыльцу, где его уже поджидал пузан в шапочке. Дорожка вела мимо ярко освещенного сарая, сквозь закрытые двери которого доносился визг циркулярной пилы. Эдди окинул взглядом дом. В одном из окон второго этажа маячил темный силуэт человека, рассматривающего непрошеного гостя.

Эдди сообщил толстяку, что ищет Питера Килрю, и тот мотнул головой в сторону двери. Топай за мной.

В тускло подсвеченном коридоре за дверью криво и косо висели фотографии в рамках; на второй этаж вела узкая лестница. Пахло сыростью и еще чем-то странным — то ли мужским потом, то ли несвежим тестом, однако Эдди решил прикинуться, что ничего не заметил.

— Тут у нас куча всякого хлама, — жизнерадостно протрубил толстяк. — Давайте повешу вашу куртку. Глаза б мои на это не смотрели!

Эдди сдал верхнюю одежду, и толстяк, задрав голову, испустил дикий вопль:

— Пит, к тебе пришли!

Внезапная смена тембра заставила Эдди вздрогнуть.

Наверху скрипнула половица, и на лестничной площадке появился худой человек в вельветовом пиджаке и квадратных очках в черной пластмассовой оправе.

— Чем могу быть полезен? — осведомился мужчина.

— Меня зовут Эдвард Кэррол. Издаю альманах «Лучший современный хоррор». — Он подождал реакции Питера, однако тот не проявил интереса. — Прочел в «Северном обозрении» один из ваших рассказов — «Мальчик с пуговицами». Отличная вещь! Мне хотелось бы издать ее в сборнике этого года. — Помолчав, Эдди добавил: — А вас не так легко найти!

— Поднимайтесь, — предложил Килрю, отступив на шаг, и Кэррол двинулся по лестнице.

Пузатый брат Питера развернулся к коридору, зажав под мышкой куртку гостя и почту семейства Килрю, однако тут же резко остановился и глянул вверх, взмахнув конвертом.

— Эй, Пит! Пришла мамина социальная страховка! — удовлетворенно крикнул он.

Эдди уже добрался до второго этажа. Питер, не дожидаясь его, шел к открытой двери в торце странно искривленного коридора. Похоже, дом сильно покосился — разок Эдди, сохраняя равновесие, даже пришлось схватиться за стену. Некоторые половицы отсутствовали. У входа в коридор болталась люстра с хрустальными подвесками, заплетенными паутиной и какими-то грязными волокнами, и из тайников подсознания Эдди выплыл горбун, играющий на глокеншпиле первые такты из увертюры к «Семейке Адамс».

Питер занимал небольшую комнату под свесом крыши. У одной стены стоял исцарапанный карточный стол с пишущей машинкой «Селектрик», издающей тихое жужжание. В машинку был вставлен лист бумаги.

— Вы работали? — поинтересовался Эдди.

— Я никогда не останавливаюсь.

— Что ж, отлично…

Килрю уселся на койку, и Эдди перешагнул порог. Пришлось пригнуть голову — потолок нависал совсем низко. У Питера были странные бесцветные глаза и веки с красной каймой, — возможно, аллергия? Он, не мигая, изучал гостя.

Эдди рассказал ему об антологии, упомянув, что может уплатить автору две сотни долларов с последующими авторскими отчислениями. Килрю кивнул, не задав ни одного вопроса, лишь сухо поблагодарил высоким хрипловатым голосом.

— Что думаете о концовке рассказа? — помолчав, неожиданно заговорил он.

— Вы о «Мальчике»? Мне понравилось, в противном случае я не задумался бы о включении его в сборник.

— В университете Катадина мое произведение возненавидели. Этим девочкам в плиссированных юбках — дочкам богатых папочек — мой рассказ не пришелся по душе, а уж финал — тем более.

— Никто из них не ожидал подобной развязки, — кивнул Эдди, — поэтому некоторых она неприятно поразила. Шокирующие финалы не вписываются в мейнстрим.

— В первой редакции гигант затягивает на шее девушки удавку, — объяснил Килрю, — и та, уже теряя сознание, чувствует, что мальчик закупоривает ее дупло пуговицей со смайликом. В итоге я не решился на подобную концовку и уничтожил последний лист. Вряд ли Нунан опубликовал бы рассказ в таком виде.

— В хорроре часто бывает, что мысли, не вошедшие в окончательный текст, придают ему особую силу, — заметил Эдди, чтобы не молчать. Его вдруг пробил холодный пот. — Дойду до машины — возьму бланки договора.

Он сам не понял, зачем это сказал. Никаких бланков в машине не было, просто нахлынуло внезапное желание глотнуть чистого холодного воздуха.

Пригнувшись, он выбрался в коридор и едва не перешел на бег.

Спустившись по лестнице, Эдди заколебался. Интересно, куда делся жирный братец Питера с его курткой? Помявшись, он двинулся вперед, и, чем дальше шел, тем темнее становилось в коридоре.

Под лестницей Эдди приметил маленькую дверцу и дернул ее за ручку. Дверь не поддалась, и он пошел дальше в поисках гардеробной. Где-то совсем близко зашипел жир на горячей сковороде, пахнуло луком, и раздался звон ножей. Толкнув дверь справа, Эдди заглянул в гостиную. На стенах висели головы животных. Длинный тусклый луч из коридора осветил лежащую на столе красную скатерть со свастикой, и Эдди тихо прикрыл створку.

Чуть дальше, по левой стороне, была открыта еще одна комната. Кухня… Толстяк с голым татуированным торсом стоял у кухонной стойки, разделывая кусок печени. В сосках у него болтались стальные колечки. Кэррол хотел было окликнуть жирдяя, однако тот развернулся к плите, обойдя стойку, и принялся мешать какое-то варево. Из одежды на нем были лишь трусы-стринги, и на удивление тощие бледные ягодицы толстяка подрагивали при каждом шаге. Эдди отступил в темноту и осторожно углубился в коридор.

Внизу полы казались еще более кривыми, чем на втором этаже, что вряд ли соответствовало действительности. Тем не менее, похоже, под домом в свое время произошло землетрясение, и фасад его сместился относительно задней части.

Эдди не понимал, почему не повернул обратно. Какой смысл блуждать в темноте в этом странном хлеву? Ноги сами несли его вперед.

Он открыл еще одну дверь слева — ближе к торцу коридора, и тут же отпрянул от вони и яростного гудения мух. Из комнаты пахнуло теплым неприятным душком. Здесь было темнее всего. Похоже, гостевая спальня. Эдди, уже разворачиваясь, краем глаза заметил какое-то движение на кровати. Прикрыв руками нос и рот, он отважился сделать шаг вперед и подождал, пока зрение не приспособится к мраку.

На кровати лежала худая обнаженная старуха, едва прикрытая простыней. Эдди показалось, что она потягивается, закинув тощие руки за голову.

— Простите, мэм, — пробормотал он, снова двинувшись к выходу, и снова остановился, оглянувшись.

Старуха вновь задвигалась под простыней, не опуская рук. Эдди понял, что за запах ощутил, открыв дверь: зловоние разлагающейся плоти. Он встал как вкопанный, уставившись на женщину.

Наконец привыкнув к темноте, Эдди разглядел, что руки старухи примотаны стальной проволокой к изголовью. Глаза обитательницы комнаты превратились в заплывшие щелки, из горла вырывался тихий хрип; под сморщенными мешочками грудей резко выступали ребра. Над кроватью жужжали мухи. Язык женщины высунулся изо рта и облизал пересохшие губы, однако старуха не произнесла ни слова.

Выскочив в коридор, Эдди побежал прочь на негнущихся ногах. Не заметил ли его толстяк из открытой кухни? Он, не раздумывая, проскочил дальше, краем глаза увидев Питера, стоящего на лестничной площадке. Тот вопросительно посмотрел сверху, и Эдди небрежно, удивившись сам себе, бросил на ходу:

— Сейчас вернусь с договором!

Он толкнул входную дверь и с грохотом вылетел наружу. Прыгать с крыльца не стал, пересчитал ногами каждую ступеньку. Когда бежишь в страхе, обычно не до ступенек — так и подворачивают лодыжки. Эдди сто раз видел это в ужастиках. Морозный воздух обжег его легкие.

Дверь сарая на этот раз была открыта, и Эдди мимоходом бросил взгляд внутрь. Утрамбованный земляной пол, ржавые крюки и цепи, свисающие со стропил, болтающаяся на стене бензопила… За столом стоял высокий угловатый мужчина. Однорукий. От второй руки осталась лишь неровно заросшая, испещренная шрамами культя. Бесцветные глаза калеки проводили Кэррола осуждающим недобрым взглядом. Эдди улыбнулся и кивнул.

Распахнув дверцу машины, он упал за руль — и тут же дернулся в панике: ключи остались в кармане куртки! Эдди едва не закричал, однако из горла вырвался лишь истерический смешок. Подобный поворот сюжета он не раз встречал и в кино, и в сотнях рассказов. Герой всегда теряет ключи, либо у него не заводится машина, либо…

Однорукий брат Килрю молча смотрел на Эдди, остановившись в дверях сарая. Кэррол махнул ему рукой, судорожно отсоединяя сотовый от гнезда прикуривателя. Телефон молчал. Связь отсутствовала. Эдди даже не удивился, лишь сдавленно и нервно хихикнул.

На крыльце виднелось два силуэта. Теперь за ним наблюдали все трое. Эдди выбрался из машины, медленно двинулся по подъездной дорожке и перешел на бег, услышав окрик сзади.

Добежав до конца, он пересек дорогу и вломился прямо в чащу. Тонкие ветви хлестали его по лицу; Эдди споткнулся. Упал на колено, порвав брюки, вскочил и тут же бросился вперед.

Ночь выдалась ясной и безоблачной; в бездонном небе сияли мириады звезд. Остановившись на краю крутого склона, Эдди присел на корточки между валунов. Надо отдышаться. В боку кололо, сверху слышались голоса и хруст ветвей. Кто-то крутанул стартер маленького движка — раз, другой, и наконец в ночи раздалось ровное рычание бензопилы.

Эдди кинулся вниз, продираясь сквозь ветви елей, на ощупь перепрыгивая через корни и булыжники. Склон становился все круче. Не упасть бы! Он бежал слишком быстро — так недолго врезаться в препятствие. Останешься потом лежать тут, корчась от боли.

Эдди вновь набрал скорость, пока не почувствовал, что словно парит, покрывая каждым прыжком несколько ярдов темноты. Голова шла кругом, и охватившая его паника странным образом смешивалась с азартным возбуждением. Еще немного, и он взлетит! Черный ночной лес — привычная история. Шансов немного. Эдди понимал, где очутился и что следует за ним по пятам. Рассказ, в который ему довелось попасть, близился к финалу, а все сюжетные ходы он знал, как свои пять пальцев. Уж кому-кому, а Эдди обязательно повезет — он наверняка выберется из темной чащи.

Перевод: Виталий Тулаев

Чаще всего ее можно увидеть при большом скоплении народа, хотя все знают историю о мужчине, который забрел на ночной сеанс в почти пустой кинозал на шестьсот мест. Отсидев половину фильма, он осматривается вокруг и обнаруживает ее в соседнем кресле, которое лишь минуту назад было свободно. Случайный зритель не отрывает от нее глаз, и она отвечает на его взгляд. Ее зрачки страдальчески расширены; из носа течет тонкая струйка крови. Как болит голова, шепчет она. Отойду ненадолго — расскажете потом, что я пропустила?

Именно в этот миг мужчина осознает: девушка бесплотна, словно голубой луч проектора. Сквозь ее тело просвечивает соседнее кресло. Она поднимается и тает в воздухе.

Еще ходит байка о компании друзей, забежавших в кинотеатр «Розовый бутон» в четверг вечером. Один из парней садится рядом с женщиной в голубом. Сеанс задерживается, и парень пытается завязать с соседкой разговор. Что показывают завтра? Завтра здесь будет темно и пусто, отвечает она. Это последний сеанс. С началом фильма женщина растворяется в воздухе.

Парень, беседовавший с ней, по пути домой погибает в дорожной аварии.

Каждый из этих рассказов о «Розовом бутоне» — ложь. Обычные выдумки людей, насмотревшихся ужастиков и вообразивших себя знатоками историй о привидениях.

Одним из первых Имоджен Гилкрист увидел сам владелец кинотеатра — Алек Шелдон. Ему семьдесят три, и он до сих пор управляется с проектором на вечерних сеансах. Поговорив с человеком пару минут, Алек всегда скажет, действительно ли тот видел ее. Свой опыт он хранит при себе и никогда не станет высмеивать чужие истории — это не лучшая реклама для бизнеса.

Тем не менее Алек уверен: тот, кто утверждает, что она прозрачна — лжет. Некоторые выдумщики разглагольствуют о кровотечении из носа, из глаз, из ушей, заявляют, что Имоджен бросала на них умоляющие взгляды, просила вызвать доктора… Какие глаза, какие уши? Это все неправда. Если уж она с кем-то заговаривает, то точно не о медицинской помощи. Многие сочинители начинают свой рассказ так: «Знаешь, что я видел? В жизни не поверишь!» И они правы: Алек не поверит, хотя терпеливо выслушает собеседника, подбадривая его легкой улыбкой.

Те, кому в самом деле являлась Имоджен, не побегут делиться с Алеком. Чаще всего он сам вычисляет таких людей: после сеанса они бесцельно блуждают по вестибюлю; у них шоковое состояние, им нужно срочно присесть. Ни один из них не скажет: «Ты не поверишь…» — слишком свежи впечатления. Поверят не поверят… Эта мысль посещает свидетелей гораздо позже. Каждый раз, размышляя о воздействии, которое она оказывает на этих редких бедолаг, Алек вспоминает Стивена Гринберга, выходящего прохладным воскресным днем из кинотеатра, не дожидаясь окончания «Птиц».

Наступил 1963-й, Стивену исполнилось двенадцать, и лишь еще через двенадцать лет он станет знаменитостью. Тогда Стивен еще не был золотым мальчиком.

Алек стоял в переулке за кинотеатром, покуривая сигарету, когда услышал, как открылась дверь запасного выхода. Он обернулся. В дверном проеме маячил высокий парнишка. Прислонился к косяку — и ни туда ни сюда. Мальчик щурился на яркое солнце с обескураженным, удивленным видом только что разбуженного ребенка.

Из темноты за дверью неслись пронзительные крики воробьев, и зоркий глаз Алека различал беспокойно ерзающих в темном зале зрителей; кто-то негромко заплакал.

— Эй, парень! — сказал Алек. — Ты уж решайся — вперед или назад, но дверь прикрой.

Мальчишка, имени которого Алек тогда не знал, повернулся и бросил в кинозал долгий сосредоточенный взгляд. Затем сделал шаг на улицу, и дверь мягко закрылась, повернувшись на пневматических петлях. Мальчик молча замер у входа.

«Птицы» шли уже пару недель, и Алеку случалось видеть зрителей, покинувших зал до окончания картины. Вот только среди них не было ни одного двенадцатилетнего мальчугана — ведь подобных фильмов подростки ждали годами. Впрочем, как знать? Вдруг у ребенка схватило живот…

— Кока-колу забыл, — рассеянно, едва слышно пробормотал парнишка. — Там еще полбутылки…

— Может, вернешься поищешь?

Мальчик посмотрел ему в глаза. Его взгляд был полон тревоги, и Алек все понял.

Только не это…

Он затоптал окурок.

— Я сидел с мертвой тетей, — выдохнул мальчик, и Алек кивнул. — Она… со мной разговаривала.

— Что сказала?

Алек вгляделся в лицо мальчишки. Так и есть — смотрит на дверь кинотеатра расширенными от ужаса глазами.

— Сказала, что в восторге от кино, а когда она в восторге — непременно хочет поболтать.

Алек знал: если уж она с кем-то заговаривает — то исключительно о фильмах. Обычно ее собеседниками становятся мужчины, хотя порой она выбирает и женщин. Самый яркий пример — Лоис Вайзель. Алек тщился догадаться, что заставляет ее показаться в зале — даже делал заметки в блокноте. Фиксировал, кому она явилась, когда и на каком именно фильме:

Лиланд Кинг — «Гарольд и Мод», 1972.

Джоел Харлоу — «Голова-ластик», 1977.

Хэл Лэш — «Просто кровь», 1985…

Со временем у него появилась теория о необходимых условиях, способствующих ее появлениям; впрочем, некоторые положения приходилось регулярно дорабатывать.

В молодости Алек не переставал о ней думать, пусть порой эти мысли и уходили на задний план. Она стала настоящим наваждением. Было время, когда ее образ отступил: кинотеатр процветал, и Алек превратился в уважаемого бизнесмена, к мнению которого прислушивались и в торгово-промышленной палате, и в городском совете. Иногда он не вспоминал о ней неделями, а потом она снова показывалась (а может, люди выдумывали), и рассказы очевидцев вновь бередили его душу.

Потом был развод. Оставив дом бывшей жене, Алек перебрался в комнатку под кинотеатром. Через несколько лет за городом открылся новый кинокомплекс на восемь залов, и навязчивые идеи тут же дали о себе знать. Впрочем, на этот раз Алека больше беспокоила судьба кинотеатра, хотя, по большому счету, — какая разница? Да никакой. Думаешь о «Розовом бутоне» и все равно возвращаешься к ней. Кто мог предположить, что он так быстро состарится, да еще и влезет в долги? Алек заработал бессонницу; в голове постоянно крутились дикие, отчаянные проекты — кинотеатр следовало спасать. Только и думаешь, что о выручке, персонале и продаже ненужного оборудования.

Пытаешься забыть о деньгах — тут же новые мысли: куда податься, если закрыть бизнес? В дом престарелых? Матрацы, провонявшие обезболивающими мазями, сгорбленные маразматики со вставными челюстями, просиживающие в общей комнате за просмотром мыльных опер… Отличное местечко для того, чтобы тихо уйти из жизни. Уподобляешься обоям, медленно выцветающим под солнечным светом из окошка…

Одним словом, ничего хорошего. Еще хуже становится, когда прикидываешь: а что будет с ней, если «Розовый бутон» прикажет долго жить? Пустой гулкий зал, из которого давно вынесли кресла, залежи пыли в углах, окаменевшая жвачка, намертво приставшая к цементу… В кинотеатре пьют и трахаются местные подростки. Кругом раскиданы пустые бутылки, на стенах — безграмотные граффити, а перед экраном, словно насмешка, валяется использованный презерватив. Покинутое, разгромленное здание. Она уйдет…

А если нет? Это еще хуже.

Он ее видел, говорил с ней. Ему тогда было пятнадцать; недели не прошло с тех пор, как Рэй погиб в южной части Тихого океана. Алек еще не успел оплакать старшего брата, когда президент Трумэн прислал письмо с соболезнованиями — письмо формальное, однако подпись внизу была настоящей. Годы спустя он осознал, что ту неделю провел в состоянии шока, потеряв человека, которого любил больше всего на свете. Конечно, Алек получил тогда психологическую травму, хотя о таких диагнозах в сорок пятом слыхом не слыхивали. Под шоком тогда понимали разве что контузию после артобстрела…

Матери он врал, что по утрам уходит в школу, только в школе его не видели — Алек слонялся по городу в поисках приключений на свою задницу. Воровал конфеты в «Америкэн Ланчеонетт» и объедался ими на заброшенной обувной фабрике — та закрылась, а работники ушли на фронт — кто во Францию, кто на Тихоокеанское побережье. Потом, набив живот сладким, тренировал бросок, швыряя камнями в окна.

Он прошел по переулку к задам кинотеатра. Гладкая металлическая дверь без ручки была прикрыта неплотно, и Алек, подцепив ее край ногтями, проник внутрь. Сеанс начинался в 15.30, и народу в «Розовый бутон» набилось немало — в основном детишки с мамами. Утопленный в стене пожарный выход располагался чуть выше уровня зрительного зала, и в скрывающей его тени вторжения безбилетника никто не заметил. Пригнувшись, он прошел между рядами и сел сзади.

— Говорят, Джимми Стюарт[2] уехал на Тихий океан, — рассказывал приехавший на побывку брат, пока они играли в мяч на заднем дворе. — Представляешь, мистер Смит участвует в ковровой бомбардировке — выбивает красную нечисть из Токио? Бредовая идейка, тебе не кажется?

Рэй считал себя настоящим киноманом, и они с Алеком за месяц посмотрели все, что поступало в прокат: и «Батаан», и «На линии огня», и «Иди своим путем».

Перед картиной показывали трейлер очередной серии длинного фильма о последних приключениях поющего ковбоя. У главного героя были длинные ресницы и темные, почти черные губы. Фильм Алека не заинтересовал. Поковыряв в носу, он задумался, как бы раздобыть бутылку колы. Денег у него не было. Тем временем начался сеанс.

Сперва Алек не понял, что это вообще за кино, хотя предполагал, что пробрался на мюзикл. Сначала на экране появился оркестр перед синим занавесом. Потом вышел конферансье в накрахмаленной рубашке и рассказал зрителям о предстоящем им небывалом развлечении. Дальше он болтал об Уолте Диснее и художниках его киностудии, и Алек сполз вниз в своем кресле, уронив голову на грудь. Оркестр разразился мощным вступлением струнных и духовых инструментов. Сбылись худшие опасения Алека — какой там мюзикл? Обычный музыкальный мультик. А на что он рассчитывал? В зале полно малышни. Чего ждать от дневного сеанса в будний день, который предваряется показом трейлера к серии про напомаженного мурлыку из диких прерий?

Через несколько минут Алек, приподняв голову, осторожно выглянул сквозь щелку между пальцев. Пока на экране мелькало нечто абстрактное: серебристые капли дождя падали на землю на фоне клубящегося дыма; пепельно-серое небо озарялось золотистыми всполохами. Алек уселся поудобнее. Ощущения были странными. Вроде скучно — и в то же время интересно. Изображение оказало на Алека гипнотический эффект: тонкие красные нити метались в водовороте звезд и облачных за́мков, сверкающих в багровых лучах заходящего солнца.

Малыши беспокойно ерзали в креслах. Одна маленькая девочка спросила громким шепотом: «Мам, а когда будет Микки?» Дети нетерпеливо ждали окончания сеанса, словно звонка на перемену. Действо перешло в следующую стадию, и оркестр заиграл Чайковского. Алек напряженно выпрямился, даже наклонился вперед, упершись локтями в колени. Над темным лесом порхали феи, касаясь волшебными палочками цветов и скоплений паутины, оставляя за собой широкий шлейф сверкающей росы. Алек ошеломленно, с непривычным чувством тоски следил за их полетом. У него вдруг родилось ощущение: за этим зрелищем можно наблюдать вечно.

— Так и сидела бы здесь всю жизнь, — произнес сбоку девичий голос. — Сидела бы и смотрела…

Алек и не подозревал, что соседнее кресло занято, и едва не подпрыгнул, услышав тихий голосок. Он знал наверняка, что в начале сеанса ни справа, ни слева от него никого не было.

Ей наверняка не больше двадцати — всего на несколько лет больше, чем Алеку. Какая девушка! Его сердце забилось чаще — только бы ничего не испортить… В ее по-детски удивленной улыбке светилось восхищение, и Алеку захотелось сказать что-нибудь умное, вот только слова застряли в горле.

Соседка наклонилась к нему, по-прежнему не сводя глаз с экрана, и мягко тронула его за локоть.

— Простите, если побеспокоила, — прошептала она. — Обязательно нужно с кем-то поболтать, если кино захватывает. Ничего не могу с собой поделать.

Он сразу кое-что отметил: во-первых, даже через свитер чувствовалось, что ее рука холодна как лед. Во-вторых, на верхней губе девушки, под левой ноздрей, повисла капелька крови.

— У вас кровь из носа течет, — вполголоса сказал он (кажется, слишком громко), и тут же пожалел.

Другой возможности произвести впечатление не будет… Ему бы подать девушке платочек, прошептав бархатным голосом Синатры: «Вы вся в крови…». Алек пошарил по карманам, однако ничего подходящего не нашел.

Девушка, оставив его слова без ответа, рассеянно провела рукой под носом, размазав кровь по верхней губе, и Алек, так и не вынув рук из карманов, замер, разглядывая ее. Что-то с ней не так… Было нечто странное в их коротком разговоре в темном кинозале, и Алек машинально выпрямился в кресле, отодвинувшись от девушки.

Она тихонько засмеялась происходящему на экране и вновь наклонилась к нему.

— Разве это для детей? Гарри Парселлс любит свой кинотеатр, но фильмы выбирать не умеет.

Из ее левой ноздри на губу стекла новая струйка крови, однако Алека поразило кое-что еще. Они сидели прямо под амбразурой будки киномеханика, и в голубом луче проектора кружили мотыльки и еще какая-то крылатая мелочь. Один из мотыльков, спикировав на ее лицо, пополз по щеке, однако она словно ничего не заметила, и у Алека на миг сбилось дыхание.

Она снова зашептала:

— Он ведь думает: раз мультик — значит, детям понравится. Странное дело — Гарри так увлекается кино, и так мало о нем знает… Недолго ему осталось здесь заправлять.

Она с улыбкой глянула на Алека, показав окрасившиеся кровью зубы, а тот словно прилип к креслу. Еще один снежно-белый мотылек сел ей на шею рядом с нежным ухом.

— Рэю мультфильм пришелся бы по душе, — продолжила она.

— Сгинь… — хрипло выдавил Алек.

— Этот кинотеатр — твое место. Наше место, — отозвалась она.

Наконец он преодолел оцепенение, вскочив на ноги. Первый мотылек уже забрался ей в волосы. Алек, тихо застонав, сделал шаг к проходу, а она не сводила с него глаз. Пробираясь между рядов, он наступил на ногу толстому парнишке в полосатой футболке. Тот взвизгнул, сердито зыркнув в его сторону, и Алек на миг отвел взгляд от своей соседки.

Смотри, куда прешь, тупица…

Обернувшись к девушке, Алек обнаружил, что та обмякла на сиденье, свесив голову на плечо и непристойно раскинув ноги. Прошла всего секунда, а кровавые потеки из носа уже запеклись, и тонкие губы девушки словно подвели коричневой каймой; глаза закатились, попкорн из перевернутого стаканчика просыпался на подол платья.

Она не шевелилась. Алек, едва сдержав рвущийся из горла крик, вновь посмотрел на сердитого мальчишку. Тот вскользь глянул на кресло, в котором лежала мертвая девушка, отвернулся, как ни в чем не бывало и, презрительно ухмыльнувшись, вопросительно уставился на Алека.

— Сэр, — сказала мать толстячка, — проходите быстрее. Вы нам мешаете.

Алек моргнул: кресло рядом с его местом было сложено. Мертвая девушка исчезла. Он быстро двинулся к проходу, стукаясь о чьи-то колени. Несколько раз чуть не упал, цепляясь за сидящих зрителей. И тут зал взорвался криками и аплодисментами. Сердце Алека бешено забилось, и он, вскрикнув от неожиданности, обернулся через плечо. На экране появился долгожданный Микки Маус в мешковатых красных подштанниках.

Алек, пробежав по проходу, толкнул обитые кожей двери и, зажмурившись от дневного света, вырвался в вестибюль. Накатила жуткая слабость. Кто-то схватил его за плечо и, развернув, довел до лестницы на балкон. Алек тяжело осел на нижнюю ступеньку.

— Отдышись, — сказали ему. — Посиди. Уверен, что тебя не стошнит?

Он помотал головой.

— Если не уверен, подожди: я принесу пакет. Пятна с этого ковра оттереть не так-то просто. Зрители не больно разбегутся покупать попкорн, если здесь будет вонять рвотой.

Мужчина, немного повременив, молча повернулся и зашаркал прочь, однако быстро вернулся.

— Вот, держи. За счет заведения. Пей не торопясь, сразу полегчает.

Алек сжал в руках покрытый холодной испариной картонный стакан и, нащупав губами трубочку, сделал глоток пузырящейся ледяной колы. Подняв глаза, он обнаружил нависшего над ним высокого мужчину с покатыми плечами и заметным брюшком. Темный ежик, встревоженные бесцветные глазки за нереально толстыми стеклами очков.

— Там мертвая девушка, — пробормотал Алек, не узнав собственный голос.

Высокий мужчина, резко побледнев, бросил тоскливый взгляд в сторону кинозала.

— Никогда ее не было на дневных сеансах… Думал, что она появляется только по вечерам. Господи, это ведь детский мультик! Ну чего ей от меня надо?..

Алек откашлялся, не в силах избавиться от мыслей о мертвой девушке, и наконец выдавил:

— Мультик вовсе не детский.

— Еще какой детский, это ведь Уолт Дисней, — с легким раздражением возразил мужчина.

— Вы — Гарри Парселлс? — помолчав, пробормотал Алек.

— Ну да, а ты откуда знаешь?

— Так, догадался. Кстати, спасибо за колу.

Гарри провел его за торговые прилавки, открыл дверь, и они спустились на площадку первого этажа. Справа находился маленький, заваленный коробками с кинопленкой офис. Стены пестрели выцветшими, неаккуратно налепленными афишами: «Город мальчиков», «Дэвид Копперфилд», «Унесенные ветром».

— Похоже, она тебя напугала? — спросил Гарри, плюхнувшись в кресло за офисным столом. — Пришел в себя? На тебе лица нет.

— Кто она?

— У нее что-то лопнуло в мозгу, — ответил Гарри, приставив палец к виску. — Это произошло шесть лет назад — прямо во время премьерного показа «Волшебника страны Оз». Жуткое дело. Она не пропускала ни одного фильма. Мы с ней часто разговаривали, слегка дурачились… — Его голос дрогнул, и Гарри, смущенно помолчав, положил толстые руки на стол. — А теперь она пытается довести меня до банкротства.

— Вы ее тоже видите, — уверенно сказал Алек, и Гарри кивнул.

— Первый раз она явилась через несколько месяцев после смерти. Сказала, что это место — не мое. Понятия не имею, с чего она решила отобрать у меня кинотеатр — мы ведь прекрасно ладили. Тебе тоже предложила убираться?

— Что она здесь делает? — спросил Алек, будто не расслышав.

В горле все еще стоял ком. Наверное, глупый вопрос…

Гарри долго и недоуменно смотрел на него сквозь толстые очки и, наконец, тряхнув головой, объяснил:

— Она несчастна. Умерла, не досмотрев «Волшебника», вот и тоскует. Могу ее понять. Отличный был фильм. Я бы на ее месте чувствовал, что меня ограбили.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь? — послышался голос из вестибюля.

— Минутку! — крикнул Гарри, бросив на Алека страдальческий взгляд. — Девушка-киоскер вчера сообщила, что намерена уволиться. Даже времени найти замену не дала.

— Это… из-за призрака?

— Что? Черт, да нет. Она уронила в попкорн накладной ноготь, так что я приказал ей: больше никакого маникюра. Кто обрадуется, обнаружив в стакане ноготь? А она говорит: сюда ходит полно знакомых мальчиков, так что без маникюра ей работать неприятно. Предложила мне продавать попкорн самому, — рассказал Гарри, выбираясь из-за стола с газетной вырезкой в руке. — Вот, почитай, здесь о ней все написано. И не убегай, мы с тобой еще не закончили, — строго предупредил он, хмуро глянув на Алека.

Тот проводил Гарри взглядом, размышляя, что означает его просьба, и поднял вырезку. Некролог… Бумажка была ветхой, помятой, с выцветшим шрифтом — похоже, ее не раз перечитывали. Звали девушку Имоджен Гилкрист, на момент смерти ей исполнилось девятнадцать. Работала в канцелярском магазине на Уотер-стрит. Родители — Колм и Мэри — пережили свою дочь. Все дружно вспоминали о ее заразительном смехе и прекрасном чувстве юмора, рассказывали, как Имоджен любила кино: смотрела все, что выходило в прокат, посещая премьерные показы. Могла перечислить актерский состав любого фильма — какой ни назови. Имоджен была словно фокусница — вспоминала даже имена актеров, занятых в эпизодах. В старшей школе она возглавляла драматический кружок, принимала участие в каждой постановке, продумывала декорации и освещение. «Считал, что она станет кинозвездой, — говорил ее преподаватель драматического искусства. — С такой внешностью, с таким искренним смехом… Попадись она на глаза хорошему режиссеру — назавтра проснулась бы знаменитой».

Прочитав некролог, Алек осмотрелся. Гарри еще не вернулся. Он перевел взгляд на вырезку, осторожно погладив ее уголок. Как несправедливо! У него начало жечь глаза. Только расплакаться не хватало… Уж совсем ни в какие ворота. Что это за мир, где молодая, веселая, полная жизни девушка на ровном месте умирает! Алек сознавал, что странно так переживать по совершенно незнакомому человеку, однако вспомнил Рэя и письмо президента с выражениями «пал смертью храбрых», «защищая свободу» и «Америка гордится». Вспомнил, как они с Рэем смотрели «На линии огня» в этом самом кинотеатре: сидели рядышком, касаясь друг друга плечами и закинув ноги на соседние кресла. «Только глянь на Джона Уэйна, — заметил брат. — Для него потребовалось бы два бомбардировщика — один вез бы Джона, другой — его яйца». Глаза Алека нестерпимо защипало; дыхание сперло. Он потер мокрый нос и попытался не разрыдаться в голос.

Вытерев лицо подолом рубашки, Алек положил некролог на стол и занялся разглядыванием афиш и коробок с кинолентами. В углу комнаты валялся завиток пленки — на десяток кадров. Интересно, из какого фильма? Подобрав обрывок, он рассмотрел на пленке девушку с закрытыми глазами и запрокинутым лицом: вот-вот поцелует обнимающего ее мужчину. Алеку хотелось, чтобы и его когда-нибудь так поцеловали. Как волнительно держать в руках кусок настоящего фильма! Повинуясь внезапному порыву, он спрятал пленку в карман и вышел из офиса на лестницу.

Куда пропал хозяин кинотеатра? Сверху донеслось тихое жужжание и какие-то щелчки. Ага, проектор! Похоже, Гарри меняет бобину.

Алек забрался по ступенькам и вошел в будку киномеханика — темное помещение с низким потолком и парой квадратных проемов, выходящих в зрительный зал. Огромный «Витафон» — тусклая махина из нержавеющей стали — стоял у одного из окошек. Гарри примостился сбоку, склонившись к амбразуре, через которую в зал падал луч проектора. Услышав шаги, Парселлс бросил на Алека короткий взгляд, однако не прогнал — лишь кивнул и снова отвернулся к окошку.

Алек осторожно подобрался ко второму проему — можно? — и прислонился к стеклу, разглядывая темный зал.

Кинотеатр был залит глубоким голубоватым светом от экрана: тот же дирижер, тот же оркестр. Диктор объявлял следующую часть. Алек скосил глаза вниз и легко нашел свое место в пустом правом углу задних рядов. Он подсознательно ожидал увидеть ее, с задранным вверх лицом и капелькой крови на губе — вдруг заметила наверху его, Алека? Сразу нахлынули страх и непонятное возбуждение, однако ее в кресле не было, и Алек удивился своему разочарованию.

Заиграла музыка; запела скрипка, забирая то высокие, то низкие ноты, затем тяжело заухала духовая секция — прямо военный марш! Взгляд Алека переместился на экран — переместился и застыл. По спине пробежал озноб, руки покрылись мурашками.

На экране поднимались из могил мертвецы; целая армия водянисто-белесых призраков восстала из земли, уходя в ночь. Плечистый демон, оседлавший вершину горы, манил к себе покойников. И они пошли. Истлевшие саваны развевались на изможденных телах; лица мертвецов были тоскливы, печальны…

Алек задержал дыхание, чувствуя, как в груди поднимается волна страха и удивления.

Демон расколол гору, и разверзся Ад. В расщелине вспыхнули огни, внизу запрыгали, затанцевали бесы. Алек понял: фильм про войну, про его брата, погибшего ни за что ни про что на тихоокеанских рубежах — Америка гордится. Фильм об искалеченных воинах, о том, как их промокшие раздутые тела покачивались в прибое, бьющем в дальневосточный берег. Это была картина про Имоджен Гилкрист, дочь Колма и Мэри, которая так любила кино и умерла в девятнадцать лет от кровоизлияния в мозг, непристойно раскинув ноги в проходе зрительного зала. Фильм рассказывал о молодых парнях, молодых здоровых парнях, в телах которых понаделали дырок, и жизнь уходила из них толчками артериальной крови; их мечты не сбылись, их планы пошли прахом. О парнях, которые любили и были любимы, — они ушли, чтобы уже не вернуться.

«Я, Гарри Трумэн, сегодня молюсь за него…», «…считал, что она станет кинозвездой…» — вот и все, что от них осталось.

Где-то далеко прозвонил церковный колокол, и Алек поднял взгляд на экран. Ряды мертвых таяли во тьме, а демон распахнул огромные черные крылья, спрятав глаза от надвигающейся зари. Музыка наплывала негромкими, вкрадчивыми волнами. В холодном небе появились проблески голубизны; зародился рассвет, озарив кроны берез и северных сосен.

Алек досмотрел фильм, испытывая чуть ли не религиозный трепет.

— А мне больше нравится «Дамбо», — буркнул Гарри, щелкнув выключателем на стене.

Голая лампочка залила помещение резким белым светом. Конец ленты выскочил из проектора и ушел во вторую бобину, которая закрутилась, хлопая хвостиком пленки. Гарри выключил «Витафон» и глянул на Алека.

— Выглядишь уже лучше, вон и румянец на щеки вернулся.

— О чем вы хотели поговорить?

Алек вспомнил хмурый взгляд Гарри, когда тот выскочил из офиса, приказав ему оставаться на месте. Вдруг он знает, что я прошел без билета? Будет скандал…

— Хотел вернуть тебе деньги за билет или предложить два бесплатных прохода на любой фильм, — сказал Гарри. — Это все, что я могу.

Алек долго молчал, уставившись на хозяина кинотеатра.

— За что?

— За что? За твое молчание. Знаешь, что будет с кинотеатром, если история про нее выплывет наружу? Боюсь, люди не захотят платить деньги за соседство с болтливой мертвой девушкой в темном зале.

Алек потряс головой. Значит, зрители откажутся от кино, если выяснится, что «Розовый бутон» — дом с привидениями? Так считает Гарри? Алек придерживался другого мнения: все будет как раз наоборот. Люди готовы раскошелиться, чтобы испытать страх во тьме. Иначе почему народ идет на ужастики?

Он вспомнил, что сказала Имоджен о Гарри: «Недолго ему осталось здесь заправлять».

— Так чего же ты хочешь? — осведомился Гарри. — Абонемент?

Алек снова помотал головой.

— Деньги?

— Нет.

Гарри замер с бумажником в руке, удивленно и сердито посматривая на Алека.

— Тогда что?

— Как насчет работы? Кто-то ведь должен продавать попкорн. Обещаю не носить на смену накладные ногти.

Гарри долго не отводил от него взгляда, затем сунул кошелек в задний карман.

— По выходным работать сможешь?

В октябре начинают ходить слухи, что Стивен Гринберг вернулся в Нью-Гемпшир для натурных съемок к новому фильму. В главных ролях вроде бы Том Хэнкс и Хэйли Джоел Осмент, а фильм — про запутавшегося учителя, работающего с малолетними гениями. Алека интересует только одно — похоже, Стивен на пути к новому «Оскару». И все же он предпочитает его ранние работы в стиле саспенса и фэнтези.

Удастся ли пробиться на съемочную площадку? Видите ли, я ведь знаю Стивена с пеленок… Дадут ли ему поговорить с ним? Поразмыслив, он отказывается от своего плана. Наверняка в Новую Англию приедут сотни людей, каждый из которых расскажет, что хоть раз в жизни да общался со Стивеном. Алек и сам говорил с ним лишь однажды — в тот день, когда Стивен увидел ее. Ни до, ни после они лицом к лицу не встречались.

Так что Алек был безмерно удивлен, получив в пятницу вечером звонок от личного ассистента Стивена — жизнерадостной деятельной женщины по имени Марсия. Она ставит Алека перед фактом: Стивен рассчитывает с ним встретиться. Если Алек сможет подскочить — удобно ли ему в воскресенье, прямо с утра? — то его будут ждать у главного корпуса академии. Хорошо бы часиков в десять, бодро говорит она и бросает трубку. Лишь по окончании разговора Алек понимает: это не приглашение. Извольте явиться.

Один из помощников Стивена, мужчина с эспаньолкой, встречает Алека у главного корпуса и провожает его до съемочной площадки. Алек присоединяется к небольшой кучке людей, наблюдая издали, как Хэнкс и Осмент бродят по квадратной зеленой лужайке, усеянной опавшей листвой. Хэнкс задумчиво кивает, прислушиваясь к оживленной болтовне напарника. Прямо перед ними катится тележка оператора — два человека сидят на ней с камерой, еще двое подталкивают сзади. Стивен с небольшой группой участников действа стоит поодаль, наблюдая за кадром в видеомониторе. Алек с удовольствием следит за работой профессиональных актеров — раньше на съемках ему бывать не доводилось.

Наконец Стивен удовлетворен. Немного пообщавшись с Хэнксом на понятные только им темы, он направляется к толпе, в которую затесался Алек, и высматривает его застенчивым и в то же время пытливым взглядом. Наконец углядев старика, Стивен расцветает широкой улыбкой, показав щель между передними зубами, и поднимает руку в приветственном жесте. На миг известный режиссер становится тем самым долговязым мальчишкой из прошлого.

Не желает ли Алек перекусить? В буфете есть содовая и хот-доги. По пути Стивен явно нервничает, позвякивает мелочью в кармане, искоса поглядывая на Алека. Наверняка хочет поговорить об Имоджен, только не знает, как приступить… Наконец начинает — с воспоминаний о «Розовом бутоне». Рассказывает, как любил их маленький кинотеатр, сколько великих фильмов впервые увидел в родном городе. Алек улыбается и поддакивает, втихомолку удивляясь: похоже, Стивен все это себе внушил — ведь он никогда не ходил в кино после «Птиц». Ни одного из перечисленных им фильмов мальчик в «Розовом бутоне» не видел.

Стивен, запинаясь, интересуется, что станет с кинотеатром после того, как Алек отойдет от дел. Нет-нет, он ни на что не намекает! А все же: сколько еще Алек планирует работать?

Вряд ли долго… Больше Алеку сказать нечего. Ни к чему унижаться, выпрашивая подачки, хотя что же еще его сюда привело? Едва получив приглашение Стивена, он уже начал фантазировать — как они разговорятся о «Розовом бутоне», и как он убедит богача Стивена, человека, преданного кинематографу, бросить ему спасательный круг.

Старые кинотеатры — это национальное достояние, говорит Стивен. Кстати, он уже купил парочку — хотите верьте, хотите нет. Вдохнул в них новую жизнь. Неплохо бы и с «Розовым бутоном» провернуть подобный проект. Оказывается, Стивен давно вынашивает эту мечту.

Вот и шанс, на который надеялся Алек. Именно сейчас и следует рассказать Стивену, что «Розовый бутон» на грани гибели, однако Алек меняет тему. Так и не набрался мужества…

Какие у Стивена дальнейшие планы, спрашивает он.

Хотелось бы взяться за один ремейк, отвечает Стивен, искоса поглядывая на старика. Вы не поверите… Он вдруг касается руки Алека. Возвращение в Нью-Гемпшир разбудило в нем некоторые воспоминания. Об одном старом друге, понимает ли его Алек?

О старом друге?.. Ах да. До Алека доходит.

Стивен рассказывает о плохом сне: вроде как «Розовый бутон» закрылся — на дверях замок на цепи, окна заколочены, а внутри плачет девушка. Стивен нервно улыбается. Смешно, правда?

Алек едет домой, то и дело вытирая холодный пот со лба. Почему он ничего не сказал, почему не сумел выдавить из себя ни слова? Гринберг буквально умолял его взять деньги. В какого же глупого и бесполезного старика превратился Алек…

На автоответчике его ждут девять сообщений. Первое — от Лоис Вайзель. Сто лет ее не слышал. Голос встревоженный. Здравствуйте, Алек, это Лоис Вайзель из Бостонского университета. Словно он мог ее забыть! Имоджен явилась ей на «Полуночном ковбое». Лоис сейчас преподает документальное кино в магистратуре. Совпадение? А Стивен Гринберг, который стал режиссером — тоже совпадение? Сможете мне перезвонить? Хотела с вами поговорить о… Словом, позвоните мне, пожалуйста. Она смеется. Странный, испуганный смех. Нет, наверное, это все глупости. Она тяжело вздыхает. Просто хотела выяснить, что происходит с «Розовым бутоном». У меня плохое предчувствие. Жду звонка…

Следующее сообщение — от Даны Ливеллин. Дане она явилась на «Дикой банде». Еще одно — от Шейн Леонард: «Американские граффити». Дарен Кэмпбелл: «Бешеные псы».

Некоторым из них приснился сон, как и Стивену: заколоченные окна, замок на цепи, плачущая девушка. Другим вроде бы просто захотелось поболтать. К тому времени, как запись обрывается, Алек уже сидит на полу, беспомощно сжав кулаки и плача от бессилия.

За последние четверть века Имоджен видело человек двадцать, и почти половина из них сегодня оставили ему сообщения с просьбой перезвонить. Еще десяток свяжется с Алеком в течение следующих двух-трех дней. Все спросят о «Розовом бутоне», все расскажут о своих снах. Алек пообщается почти с каждым из тех, с кем Имоджен испытала потребность заговорить. Среди них — преподаватель актерского мастерства, менеджер пункта по прокату видеокассет, бывший финансист, в молодости писавший злые остроумные рецензии на фильмы для «Лэнсдаун рекорд» — всех не перечесть. Вся компания, стекавшаяся по воскресеньям в «Розовый бутон» вместо похода в церковь… Они молились по текстам Пэдди Чаефски, пели гимны на музыку Джона Уильямса; их настойчивому внутреннему зову Имоджен противостоять не могла. Алек и сам был из их когорты.

После продажи «Розовый бутон» пару месяцев стоит на ремонте, обзаводясь новыми креслами и потрясающей акустикой. Десяток мастеров, выставив в зале строительные леса и вооружившись кисточками, восстанавливают пришедшую в упадок гипсовую лепнину на потолках. Ремонт завершается, и Стивен, как новый собственник, нанимает персонал. Алек дает согласие на некоторое время остаться управляющим.

Лоис Вайзель приезжает по три раза в неделю — снимает документальный фильм о восстановлении кинотеатра. Ей помогают студенты — кто чем может: настраивают звук и электрику, выполняют черновую работу. Стивен намерен закатить гала-представление в честь славного прошлого «Розового бутона». В первый вечер пройдет двойной сеанс: в кинотеатре покажут «Волшебника страны Оз» и «Птиц». Алек не возражает, хотя его охватывает нервная дрожь.

Наступает день открытия. Такого наплыва публики «Розовый бутон» не видел со времен «Титаника». Местное телевидение ведет репортаж, снимая проходящих в зал нарядных зрителей. Здесь и Стивен — как без него. С чего бы еще подобный ажиотаж? Впрочем, Алек считает, что продал бы полный зал и без его участия. Каждому любопытно взглянуть, во что превратился старый кинотеатр. Они со Стивеном, вырядившись в смокинги, позируют для фотографов — встав под навесом центрального входа, обмениваются рукопожатиями. Стивен специально приобрел смокинг от «Армани», Алек достал тот, в котором был еще на собственной свадьбе.

Стивен наклоняется к нему, прижавшись плечом к плечу. Чем займешься?

До того как Стивен вложился в «Розовый бутон», Алек сам сидел в кассе, продавая билеты, а потом поднимался наверх, к проектору. Теперь же это делают специально нанятые люди.

Пожалуй, посмотрю фильм…

Займи для меня кресло. Я приду только ко второй части, на «Птиц», — надо будет пообщаться с прессой.

Камера Лоис Вайзель стоит прямо в зале напротив центрального входа, снимает зрителей на специальную высокочувствительную пленку для ночных съемок. Лоис интересует реакция людей на «Волшебника страны Оз». Этими кадрами должна завершиться ее хроника: полный зал, наслаждающийся классикой двадцатого столетия в восстановленном с особой любовью старом кинотеатре.

Вот только съемка закончится совсем не так, как ожидала Лоис.

В самом начале документальной киноленты мы увидим Алека, сидящего в заднем правом углу зрительного зала. Стекла его очков сияют голубоватыми бликами. Кресло справа от него, прямо перед проходом, пустует. Это единственное незанятое место. Алек изредка запускает руку в кулек с попкорном и сидит, улыбаясь, — с благоговением смотрит на экран, слегка приоткрыв рот.

На одном из кадров Алек оборачивается к соседнему креслу, в котором откуда-то появляется женщина в голубом платье. Старик наклоняется к ней. Они целуются — ошибиться невозможно, однако никто вокруг не обращает на них внимания. «Волшебник страны Оз» заканчивается, и Джуди Гарланд печальным нежным голосом нараспев повторяет пять заветных слов. Они известны всем — это лучшие пять слов киноленты.

В следующем кадре включается освещение. Алек тяжело осел в кресле, над его телом толпятся люди. Стивен Гринберг стоит в проходе и, срываясь на визг, кричит: «Вызовите доктора!» Плачет ребенок. Зал тихо и взволнованно гудит.

Однако самые главные кадры идут как раз перед печальным финалом, занимая лишь несколько секунд. На них — Алек и его неизвестная спутница. Всего сотня кадров, однако они принесут Лоис Вайзель славу. Славу и огромные деньги. Их станут крутить в шоу, посвященных сверхъестественным явлениям, смотреть и пересматривать на встречах любителей необъяснимого. Их будут изучать, о них будут писать, развенчивать и вновь обращаться к ним.

Давайте и мы посмотрим на эту знаменитую запись.

Алек наклоняется к ней, и юная женщина откидывается в кресле, прикрыв глаза и полностью отдаваясь в его власть. Он снимает очки, легонько обнимая ее за талию. Настоящий поцелуй из кино — о подобном мечтает каждый. Смотришь и думаешь — пусть этот миг длится вечно… А с экрана звучит тонкий храбрый голосок Дороти, отдаваясь эхом в темном зале. Она говорит о доме, и эти слова знает каждый.

Перевод: Виталий Тулаев

Когда мне было двенадцать, моим лучшим другом стал надувной мальчик — Артур Рот. Нормальная еврейская фамилия для надувного пацана, хотя в наших беседах о загробном мире Арт ничем на свое еврейское происхождение не намекал. В беседах и заключалась наша дружба. Более активный досуг Арту точно не светил, и мы нередко возвращались к теме смерти, рассуждая: что там, за гранью? Наверное, Арт отдавал себе отчет, что дожить до окончания старшей школы будет большой удачей. До того как мы познакомились, он уже десяток раз едва не сыграл в ящик — практически по разу за каждый год своей жизни. Конечно, приятель думал о загробной жизни и опасался, что это всего лишь выдумка.

Если я сказал «беседовали» — это не значит, что мы общались вслух. Да, спорили, рассуждали, опровергая или поддерживая аргументы собеседника, но говорил только я. У Арта не было рта. Он выражал свои мысли на бумаге, поэтому на шее у него всегда висел блокнотик, а в кармане лежали цветные мелки. Ответы на уроке и контрольные он писал мелками на бумаге. Представляете, какую опасность таили в себе заточенные карандаши для мальчика весом в четыре унции, тело которого состояло из целлулоида, накачанного воздухом?

По-моему, мы и подружились лишь потому, что Арт замечательно умел слушать. Мать с нами не жила, а из отца собеседник был тот еще, и мне требовался слушатель. Мама ушла, когда мне исполнилось три, отправив отцу бессвязное путаное письмо из Флориды. Писала что-то о пятнах на солнце и гамма-излучении, о радиации, которую источают высоковольтные линии, и о родимом пятне на левой руке, которое переползло на плечо. Потом пришла еще пара открыток — и на этом все.

Отец мучился мигренями и проводил дни за просмотром мыльных опер. Он был слезлив и жалок, ненавидел, когда его тревожили, и не желал ничего слушать. Не стоило и пытаться.

«Опять бла-бла-бла, — каждый раз прерывал отец мои рассказы на полуслове. — У меня голова раскалывается. Угробишь ты меня своей болтовней».

А вот Арт слушать любил. Что ж, услуга за услугу: он меня слушал, я его защищал. Сверстники меня опасались — я пользовался не лучшей репутацией, да еще и владел пружинным ножом. Иногда приносил его в школу и невзначай вытаскивал в коридоре из кармана — наводил на них страху. Впрочем, единственным объектом, испытавшим грозную силу клинка, была стена моей спальни. Лежа на кровати, я раз за разом метал нож в пробковую панель, стараясь попасть острием.

Однажды Арт обратил внимание на дырки в стене и тут же попросил разрешения сделать бросок.

— Ну что ты за человек? — сказал я. — Наверное, у тебя голова опилками набита. Забудь раз и навсегда.

Немедленно вытащив коричневый мелок, он написал:

«Позволь хотя бы глянуть».

Я нажал кнопку на рукоятке. Арт смотрел во все глаза. Впрочем, глаза из стекловидного пластика, приклеенные к лицу, у него и не закрывались. И все же сейчас его взгляд был особенным. Арт волновался.

«КЛЯНУСЬ, я буду острожен!»

И я передал ему нож. Арт сложил его, разложил, нажал на кнопку, содрогнулся, уставившись на сверкающую сталь в своей ручонке, и вдруг метнул нож в стену. Конечно, острием не попал. Для этого нужна практика — а откуда ей взяться? — а еще координация движений, которой ему, честно говоря, было не видать как своих ушей. Нож отлетел обратно к Арту, который взмыл в воздух настолько стремительно, будто на секунду выскочил из собственного тела.

Подпрыгнув, я отлепил Арта от потолка, и он написал:

«Ты прав, глупо даже пытаться. Я — полное ничтожество, неудачник».

— Что и требовалось доказать, — в шутку подтвердил я.

Арт — ничтожество, Арт — неудачник? Если честно — нет. Настоящим неудачником я назвал бы своего отца, а ничтожествами — наших одноклассников. А мой друг… Он просто был не таким как все. Искренним. Всем желал угодить.

Полагаю, я дружил с самым безобидным человеком на свете. Такой и мухи не обидит — просто физически не сможет. Прихлопнет, бывало, гудящую тварь, поднимет ладошку, а муха вновь жужжит, цела и невредима. Такого разве что со святыми из Библии сравнишь — с теми, что исцеляют больных и увечных, возложив руку на больное место. Ну, вы тоже читали эти истории. Подобные люди долго не живут: ничтожества и лузеры так и норовят ткнуть святого ножичком да посмотреть, как отлетит его душа.

Имелась у Арта такая особенность — пацаны не могли справиться с желанием хорошенько дать ему под зад. Его родители недавно переехали в наш город, так что в школе мой друг был новичком. Кстати, мама и папа у него самые обычные, из плоти и крови. У Арта же проявилась какая-то генетическая патология, из тех, что дают о себе знать через много поколений. Ну, вроде наследственного идиотизма. Приятель как-то рассказывал о своем двоюродном дедушке — тот тоже был надувным. Этот самый дед однажды прыгнул на кучу палой листвы и лопнул, напоровшись на зубец забытых в куче граблей.

В первый день учебного года миссис Гэннон вывела Арта к своему столу и представила одноклассникам, а он стоял, застенчиво потупившись.

Арт был белым. Я не о расе. Он был действительно белоснежным, словно зефир или, допустим, Каспер. По бокам его головы проходили швы, спускаясь на тело, а в подмышке скрывался пластмассовый ниппель для подкачки.

Миссис Гэннон предупредила ребят, что следует проявлять осторожность — не бегать по классу с ножницами или ручками без колпачка, поскольку любой прокол может погубить их нового товарища. Разговаривать он не умел, так что и к этому недостатку следовало подходить со всей возможной деликатностью. Арт увлекался астронавтикой, фотографией и романами Бернарда Маламуда.

Легонько сжав плечо нового ученика, миссис Гэннон подтолкнула его к партам. Арт тихо свистнул — иные звуки ему не давались; правда, наклоняясь в разные стороны, он мог выжать из своего тела что-то вроде короткого писка. А если осторожно сдавить ему руку или плечо, можно было добиться мягкого мелодичного гудка.

Подпрыгивая, словно мяч, Арт прошел между партами и занял свободное место рядом со мной. Билли Спирс, сидевший сзади, все утро развлекался, кидая ему в голову чертежные кнопки. Сперва Арт делал вид, что ничего не замечает, а потом, когда миссис Гэннон отвернулась, написал Билли записку:

«ПОЖАЛУЙСТА, ПРЕКРАТИ! Я не хочу жаловаться учительнице, но это небезопасно — кроме шуток».

Билли тут же кинул на нашу парту ответ на обороте бумажки:

«Только попробуй, и я от тебя даже кусочка на заплатку для шины не оставлю, понял?»

На этом беды Арта не кончились. На практическом занятии по биологии его посадили со второгодником Кассиусом Деламитри, угрюмым жердяем с неприятной жидкой порослью черных волосков над вечно искривленным ртом.

Нам дали задание выполнить сухую перегонку древесины, для чего требовалась газовая горелка. Кассиус работал, а надувной мальчик писал ободряющие записки:

«Поверить не могу, что ты получил в прошлом году трояк за этот эксперимент! По-моему, тебе в этом просто нет равных!»

И еще:

«Родители подарили мне на день рождения игрушечный набор для лабораторных работ. Хочешь — приходи, поиграем в ученых!»

Получив три или четыре подобных записки, Кассиус решил, что новенький — гомик; особенно потрясло его предложение Арта сыграть в доктора и пациента. Едва учитель отвлекся, помогая другим ученикам, как Кассиус запихнул напарника под стол и под скрип Артова тела обмотал его конечности вокруг ножки, завязав их узлом. Через некоторое время мистер Милтон спросил, куда делся Арт, и Кассиус соврал, что тот вышел по малой надобности.

— Правда? — удивился учитель. — Ну слава богу! Я и не думал, что подобному ребенку может потребоваться туалет.

На переменке Арта подловил Джон Эриксон, написав ему на животе несмываемым маркером: «Кала́приемник». Надпись сошла только к весне.

«Самое паршивое, что мама увидела. Не хотел, чтобы она знала, как со мной обращаются в школе. Ее очень расстроила ошибка в надписи», — посетовал Арт. Подумав, он продолжил: — «Не знаю, чего она ожидала — в конце концов, это шестой класс. Наверное, мама забыла, что это такое. Надо смотреть правде в глаза: допустим, я попадусь отличнику по правописанию — каковы шансы, что он обойдется со мной иначе?»

— Судя по тому, как все продвигается, — шансы невелики, — кивнул я.

Подружились мы так. В школе я всячески поддерживал репутацию малолетнего правонарушителя, может, даже наркодилера. Специально одевался в черную джинсовую куртку, ни с кем особо не общался и друзей не заводил. На переменах обычно залезал на самый верх школьного турника и сидел там в одиночку, почитывая спортивные журналы. Турник, изгибавшийся широкой дугой, находился на краю асфальтированной площадки, и обзор с него был отличный. Как-то раз, я заметил сверху Билли Спирса, крутившегося неподалеку в компании Кассиуса Деламитри и Джона Эриксона. Ребята взяли с собой биту и по очереди пытались запулить бейсбольный мяч в открытое окно третьего этажа. Минут пятнадцать прошло в неудачных попытках, а потом Джону все-таки удался меткий удар.

— Черт, пропал мяч, — буркнул Кассиус.

— Эй, — крикнул Билли, — смотри-ка, Арт идет!

Троица мигом нагнала пытавшегося сбежать надувного мальчика, и Билли, схватив Арта, подкинул его над головой, норовя засветить по нему битой. Хотел посмотреть, насколько далеко удастся его выбить. Каждый раз, когда он попадал по телу Арта, раздавался глухой звук — «Фоп!». Арт взмывал в воздух и, пролетев пару-тройку футов, планировал вниз. Едва коснувшись ногами земли, он совершал очередную попытку побега — разумеется, тщетно. Джон и Кассиус потешались, раз за разом вылавливая Арта и пиная его с ноги.

Наконец они допинали надувного мальчика до моего наблюдательного пункта. Арту удалось ненадолго вырваться и забежать под турник. Билли тотчас догнал его, хорошенько вмазал битой под зад, и Арт взлетел вверх. Коснувшись стальных перекладин, он прилип к ним животом. Статическое электричество никак не желало его отпускать, и Билли взвыл:

— Эй, ну-ка сбрось его вниз!

Мне до этой минуты как-то не приходилось сталкиваться с Артом лицом к лицу. Вроде бы ходили в один класс, а у миссис Гэннон даже сидели за одной партой, а до сих пор не обменялись ни словом. Я задержал взгляд на его невыразительном и все же печальном лице с огромными пластиковыми глазами, и Арт, нащупав свой блокнот, нацарапал записку зеленым мелком:

«Будь что будет, но не мог бы ты уйти? Ненавижу, когда из меня выбивают дерьмо на глазах у зрителей».

— Что он там пишет? — крикнул Билли.

Я медленно отвел взгляд от записки и посмотрел вниз, на пацанов. Странно: я отчетливо чувствовал их запах. Все трое пахли сыростью и кислым вонючим потом. Все люди так пахнут, однако меня чуть не стошнило.

— Зачем вы его достаете?

— Так, решили позабавиться, — ответил Билли.

— Просто интересно, докуда он может взлететь, — объяснил Кассиус. — Не желаешь попробовать? Давай к нам! Забьем его на крышу этой поганой школы!

— Можно поразвлечься еще круче, — процедил я. «Круто поразвлечься» — звучит подходяще, если хочешь произвести впечатление больного психопата. — Давай посмотрим, удастся ли мне зафитилить твою жирную задницу на эту поганую крышу.

— Эй, в чем дело? У тебя не месячные, часом? — усмехнулся Билли.

Схватив Арта, я спрыгнул вниз, и Кассиус слегка побледнел. Джон отскочил назад.

— Вы просто уроды, парни, — бросил я, держа надувного мальчика под мышкой, так что этим придуркам были видны лишь его пятки.

Бывают такие минуты, когда уже не до шуток.

Я двинулся прочь, слегка вжав голову в плечи при мысли, что бита вот-вот опустится мне на макушку, однако Билли позволил нам уйти без приключений.

Мы вышли на бейсбольное поле и расположились в круге подачи. Арт написал «спасибо» и добавил, что мне не стоило вмешиваться, хотя он и счастлив до невозможности. Еще сделал приписку, что он — мой должник. Прочитав, я запихал листочки в карман — сам не знаю зачем.

Перед сном вытащил из куртки комок бумаги размером с лимон, разгладил каждую записку и, разложив их на кровати, перечитал еще раз. Почему я их не выбросил? Не выбросил — и все. Начал собирать коллекцию, будто знал в глубине души: Арт рано или поздно уйдет, поэтому следует сохранить хоть что-то на память. В течение следующего года записок набралось несколько сотен. Среди них были совсем короткие — на пару слов, встречались и длиннющие сочинения листов на пять. До сих пор храню почти все — с той самой, первой: «Будь что будет…» и до последней: «Хочу увидеть, действительно ли в небе открывается выход».

Отцу Арт сперва пришелся не по душе, а когда он узнал моего приятеля ближе — вообще его возненавидел.

— Что это у него за походка такая? Он что, голубой, твой дружок? — осведомился отец.

— Он надувной, папа.

— А ведет себя как гомик. Я бы не советовал тебе уединяться с ним в спальне.

Арт очень хотел понравиться отцу и всячески пытался наладить с ним отношения, однако папа его просто не понимал. Что Арт ни скажет — все не так. Как-то отец рассказывал о любимом фильме, а Арт написал ему, что книга даже лучше.

— Похоже, он считает меня неграмотным, — обиделся отец.

Другой раз Арт приметил у нашего гаража кучу старых покрышек и рассказал отцу о программе переработки резины: привозишь в «Сирс» изношенные шины и получаешь двадцать процентов скидки на новые.

— Решил, что мы никчемные голодранцы? — нажаловался мне папа, как только Арт отошел. — Тоже мне, сопляк!

Однажды мы с Артом вернулись из школы. Отец сидел в гостиной перед телевизором, а у его ног расположился питбуль. Пес немедленно вскочил, заливаясь истерическим лаем, и прыгнул на Арта, с противным скрипом пропахав когтем по целлулоидной груди. Арт, схватив меня за руку, подскочил до потолка. В случае опасности прыжочек у него был что надо. Он уцепился за лопасть выключенного вентилятора и повис над беснующимся внизу питбулем.

— Что это еще такое, черт возьми? — крикнул я.

— Домашняя собака, — отозвался отец. — Ты ведь всегда хотел собаку.

— Только не такую, которая жрет моих друзей!

— А ну-ка слезай с вентилятора, Арти! Он для этого не предназначен.

— Это не собака, — продолжал возмущаться я, — а самый настоящий блендер с клыками!

— Сам придумаешь ему имя или мне доверишь? — хмыкнул отец.

Мы с Артом укрылись в спальне и занялись обсуждением собачьих кличек.

— Снежинка, — предложил я. — Светляк, Пупс.

«А если Счастливчик? Звучит неплохо, как считаешь?»

Конечно, мы дурачились, а вот Счастливчик шутить был не намерен. За неделю Арт трижды подвергался смертельной опасности, сталкиваясь со злющим псом.

«Если он пустит в ход зубы — мне конец. Понаделает дырок…»

К дому питбуль так и не привык — везде оставлял почти невидимые на пушистом коричневом ковре сюрпризы. Как-то раз папа вляпался босой ногой в свежую кучку. О, в каком он был гневе! Гонялся за псом по всему дому с молотком для крокета, пробил дыру в стене и, хорошенько размахнувшись, переколотил несколько тарелок на кухне.

На следующий день мы устроили во дворе специальный загон, куда и переехал Счастливчик, посаженный на длинную цепь.

Арт стал бояться к нам заходить, предпочитая приглашать меня в гости. Я не видел в таких походах особого смысла — далековато. Мой-то дом совсем рядом со школой — прямо за углом.

— Что ты переживаешь? — удивлялся я. — Пес в загоне. Вряд ли он сообразит, как открывается дверца.

Да-да, Арт понимал, и все же… Если вдруг он и заглядывал к нам на минуту-другую, то обязательно приносил с собой пару заплаток для велосипедных шин. Так, на всякий пожарный.

С другой стороны, зачастив в гости к Арту, я стал задумываться: а чем, собственно, было лучше встречаться у нас? Приноровившись совершать долгие прогулки, я постепенно забыл, что поначалу считал эту дорогу бесконечной. Даже, можно сказать, предвкушал, как пройдусь по извилистым улочкам пригорода мимо коттеджей, раскрашенных в цвета диснеевских мультиков — лимонные, бирюзовые, оранжевые. Продвигаясь от своего дома к жилищу Арта, я попадал в другую страну, где царили порядок и глубокое спокойствие, а в самом центре этого островка стоял коттедж Ротов.

Арт не мог ни бегать, ни говорить, боялся каждого острого угла, и все же мы находили чем заняться. Во-первых, смотрели телевизор. Я, в отличие от других детей, о телевидении знал очень мало. Отец — я уже рассказывал — страдал от жестоких мигреней и, находясь на пенсии по инвалидности, целыми днями просиживал в гостиной. Так что телевизор был занят с утра до вечера — папа смотрел не меньше пяти сериалов в день. Я боялся его побеспокоить и компанию ему составлял крайне редко — зачем отвлекать отца? Ему не до меня.

Арт говорил, что с удовольствием согласится на любую интересующую меня программу. А я никак не мог совладать с пультом дистанционного управления, да и передачу выбрать затруднялся — совсем потерял навык. Приятель был фанатом НАСА, так что мы смотрели все, что связано с космосом. Ни одного запуска космического челнока не пропустили. Арт писал: «Хочу стать космонавтом. Приспособиться к невесомости — не проблема, я и так почти ничего не вешу».

В то время закрутился проект с Международной космической станцией. По телевизору говорили, что человек не готов надолго уходить в космос — у космонавтов атрофируются мышцы, а объем сердца уменьшается аж в три раза.

«Видишь, я набираю один плюс за другим: мышц у меня нет, атрофироваться нечему. И сердца нет. Говорю же: я — ИДЕАЛЬНЫЙ КОСМОНАВТ, на орбите буду чувствовать себя как дома».

— Я знаю, кто тебе поможет. Хочешь, позвоню Билли Спирсу? Он наверняка найдет ракету, чтобы воткнуть тебе в задницу. Он даже вроде что-то такое планировал.

Арт одарил меня мрачным взглядом и запиской из двух слов.

Лежать у Арта перед телеэкраном мне нравилось, однако не всегда нам предоставлялась такая возможность. Его отец давал детям уроки игры на пианино, стоявшем в гостиной. Если начиналось занятие, мы перемещались в спальню Арта — включали компьютерные игры. Звукоизоляция в доме была не ахти, и через двадцать минут, наслушавшись неумелых звонких аккордов на тему «Лодка-лодочка плывет», мы бросали друг на друга очумелые взгляды и без лишних разговоров выпрыгивали в окно.

Мама Арта тоже оказалась музыкантом, играла на виолончели. Они и сына хотели отдать в музыкальную школу, однако ничего, кроме большого разочарования, из этой затеи не вышло. Арт как-то поделился со мной:

«Я даже на дудке сыграть не смогу».

Пианино исключалось — у Арта на руках был только большой палец, а пухлая подушечка ладони для клавиш не годилась. С такими ручками ему потребовались годы тренировок с наставником, чтобы обучиться хотя бы разборчиво писать мелком. Духовые инструменты по очевидным причинам также не обсуждались: легкие у Арта отсутствовали. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пробовали ударные, однако на них у Арта не хватало силенок.

В итоге мать купила ему цифровую видеокамеру.

— Будешь заниматься цветомузыкой, — предложила она. — Цвет тоже рождает мелодии.

Миссис Рот умела мыслить нестандартно. Она любила поговорить о единении с природой, о благородстве, присущем деревьям, и заявляла, что во всем мире лишь единицы способны испытать благодарность к скошенной траве за ее свежий аромат. Арт рассказывал, что мать несколько раз спрашивала его обо мне — переживала, что у меня нет возможности для творческого самовыражения, настаивала, что мне необходима духовная пища. Миссис Рот подарила мне книжку об оригами — просто так, даже не на день рождения.

— Не подозревал, что мое внутреннее «я» требует пищи, — пошутил я в разговоре с Артом.

«Оно тихо скончалось от голода», — написал в ответ приятель.

Его мать была обеспокоена, что я не испытываю тяги к религии. Отец никогда не водил меня на службу, воскресную школу я тоже не посещал. Папа придерживался мнения, что религия — самое настоящее надувательство. Миссис Рот была слишком хорошо воспитана, чтобы делать замечания о взглядах моего отца, однако наедине с Артом давала себе волю, а тот передавал ее слова мне. Так вот, его мать говорила, что, если отец не уделяет внимания ни физическому, ни духовному развитию сына, то его место — в тюрьме, а мое — в приемной семье. Она, кстати, не возражала в таком случае стать мне приемной мамой и выделить для нового сына гостевую спальню. Я любил миссис Рот. Каждый раз, когда она спрашивала, не хочу ли я лимонаду, сердце мое на миг учащало свой ритм. Все бы для нее сделал, любую просьбу выполнил.

— Твоя мама — просто чокнутая, — сказал я Арту. — Сумасшедшая, каких поискать, и ты не хуже меня об этом знаешь. Какое еще единение? Каждый человек живет для себя. Любой, кто считает, что все люди — духовные братья, закончит тем, что окажется под толстой задницей Кассиуса Деламитри, вдыхая вонь его яиц.

Миссис Рот желала сводить меня в синагогу. Дело было не в обращении — просто ей хотелось, чтобы я получил новый жизненный опыт, впитал новую культуру и все такое прочее. Слава богу, отец Арта ее осадил, сказав — ни в коем случае, не наше это дело, не сходи с ума, дорогая. Кстати, у миссис Рот на бампере машины красовалась наклейка со звездой Давида и надписью «Горжусь!».

— Итак, Арт, — как-то сказал я, — у меня к тебе еврейский вопрос: твои родители — фанатичные евреи, верно?

«Не сказал бы, что мы ФАНАТИЧНЫ. На самом деле — довольно умеренны. Конечно, мы ходим в синагогу, соблюдаем еврейские праздники и все такое».

— Говорят, евреям обязательно обрезают конец, — заметил я, положив руку на ширинку, — вроде как религия требует. А скажи-ка…

Арт уже что-то строчил в блокноте.

«Я проскочил. Родители дружили с одним прогрессивным раввином и, как только я появился на свет, обсудили с ним этот вопрос. Хотели выяснить официальную позицию».

— А он что?

«Сказал, что допускаются исключения для тех, кто во время обрезания может лопнуть. Родители сперва решили, что раввин шутит, а потом мама провела небольшое исследование и поняла, что я и так чист — если рассуждать понятиями Талмуда. Ведь крайняя плоть, как ни крути — это кожа. А если не кожа, значит, и обрезать не надо».

— Забавно, — удивился я. — Даже не думал, что твоя мама имеет представление, что такое член. А она, выходит, эксперт. Попал я пальцем в небо… Знаешь, если ей захочется продолжить исследования, у меня для нее есть любопытный экземпляр.

Арт написал в ответ, что придется маме запастись микроскопом, а я сказал — нет, ей придется отойти на несколько ярдов, если я расстегну штаны, ну и все в таком вот духе. В общем, сами понимаете, какой у нас был разговор. Подкалывал потом Арта насчет его мамы при каждом удобном случае — не мог удержаться. Стоило ей выйти из комнаты, как я шептал, что его старушка сохранила весьма симпатичную задницу. Как Арт смотрит на то, что я на ней женюсь, когда его папа сыграет в ящик? Надо отдать Арту должное — он по поводу моего папы не прошелся ни разу. Если приятелю уж очень хотелось меня уязвить, он подшучивал над тем, как я облизываю пальцы после еды или порой надеваю носки разного цвета. Понятно, почему Арт ни словом не обмолвился о моем отце, позволяя мне прикалываться по поводу его мамы. Если твой друг урод — то есть настоящий урод, калека, — вряд ли вы станете при нем хохмить насчет кривых зеркал. Мальчишеская дружба — такая штука, которая кое-что допускает: например, если отпустишь обидную шутку — ничего страшного не случится. В принципе, никто и не ждет, что ты будешь соблюдать этикет. Другое дело, что границы переходить нельзя. Никогда, ни при каких обстоятельствах ты не должен нанести другу рану, от которой у него на душе останется шрам.

Домашние задания мы в основном делали дома у Арта. Начинали вечером, удаляясь в его спальню. Рот-старший к тому времени уже выпроваживал своих учеников, и надоедливое «плинк-плинк» нас больше не отвлекало. Мне нравилось заниматься в комнате приятеля. Тишина, множество книг — стены спальни были увешаны книжными полками. Приятно было учить уроки вместе, хотя именно в это время, в тишине и покое, Арт и заводил разговоры о смерти. Меня эта тема угнетала.

Я всегда старался направить беседу в другое русло, однако Арт — скользкий как уж — выкручивался, находя повод для своих рассуждений в чем угодно.

— Знаешь, что число «ноль» открыли арабы? — говорил я. — Странно, что раньше об этом никто не задумывался.

«Ноль не очевиден — как может пустота играть какую-то роль? Ее нельзя измерить, нельзя увидеть, а все же она существует и имеет значение. То же самое и с душой, если вдуматься».

Другой раз мы отвечали на вопросы научной викторины.

— Энергию нельзя уничтожить. Она может лишь перейти в иную форму. Верно или нет?

«Надеюсь, что верно — это ведь отличный аргумент в пользу загробной жизни, пусть даже ты и превращаешься после смерти в нечто совсем иное».

О смерти Арт рассказывал много, размышляя о том, что ждет человека в потустороннем мире. Больше всего мне запомнились его слова о Марсе. Мы как раз делали совместную презентацию, и тему Марса предложил Арт, задавшись вопросом: доберется ли человек до Красной планеты, попытается ли ее освоить? Приятель выступал за колонизацию Марса, фантазируя о городах под пластиковыми куполами и о добыче воды из скважин во льду. Ему хотелось на Марс.

— Рассуждать-то об этом занятно, — возразил я. — Только на самом деле там ведь полный отстой. Пыль, холодина, сплошная краснота — так и ослепнуть недолго. Посмотришь на эту жуть — никакой колонизации не захочется.

Арт долго не сводил с меня глаз, потом, склонившись над блокнотом, нацарапал несколько слов голубым, как яичко малиновки, мелком.

«А мне деваться некуда. Иногда у тебя нет выбора».

И продолжил:

«Космонавтом становишься независимо от своего желания. Оставляешь позади прежнюю жизнь, направляясь к мирам, о которых понятия не имеешь. Таковы условия сделки».

Весной Арт придумал новую игру и назвал ее «Спутник-шпион». В городе был один магазинчик — «Все для вечеринок», где за четвертак продавали большой набор шаров, накачанных гелием. Я приобретал шарики, потом мы встречались с Артом. Тот брал с собой цифровую камеру.

Забрав у меня шары, он тут же отрывался от земли. Чем выше Арт поднимался, тем дальше относил его ветер. Наконец он решал, что набрал достаточную высоту и, отпустив парочку шариков, зависал в воздухе, щелкая камерой. Наступала пора снижаться, и Арт избавлялся еще от нескольких шаров. Я встречал его у места посадки, и мы бежали домой — рассматривать фотографии на его ноутбуке. В кадр попадало много всякой всячины: люди, плавающие в бассейнах, хозяева, перестилающие черепицу на крыше, я, бегущий по пустой улице, задрав голову вверх… С такой высоты лицо мое казалось просто крошечной коричневой точкой. Внизу каждого снимка красовались болтающиеся кроссовки Арта.

Некоторые фотографии приятель делал, находясь уже почти над землей, и эти кадры были лучшими из всех. Однажды он взял три шарика и взмыл в воздух над загоном Счастливчика. Пес провел целый день за забором, бешено гавкая на всех подряд: ему не нравились проходящие мимо женщины с колясками, грузовики с мороженым, белки… Он взрыхлил землю так, что та превратилась в жидкую грязь. Кругом лежали засохшие кучки, а в самом центре украшенного какашками участка красовался сам Счастливчик. На каждом фото пес, разинув розовую пасть, вставал на задние лапы в попытке вцепиться в кроссовки Арта.

«Я расстроен. Тяжело жить в таком ужасном месте».

— Чем ты думаешь — головой или задницей? — ухмыльнулся я. — Если такую тварь выпустить на волю, она загадит весь мир. Его больше ничего не интересует. Грязный кусок земли вперемешку с дерьмом — для него самый настоящий оазис.

« не согласен».

Мнение Арта ничего не меняло. Я был твердо уверен, что злобные создания типа Счастливчика (не только собаки, но и некоторые люди), даже вырвавшись из клетки, все равно желают вернуться в свой идеальный мир, состоящий из грязи и дерьма. В их мире не будет ни Арта, ни бесед о книгах, религии и иных мирах. Ничего там не будет, кроме истерического лая голодных, исполненных ненависти псин.

В субботу в середине апреля отец разбудил меня, распахнув дверь спальни.

— Через полчаса тебя ждет стоматолог, — буркнул он, швырнув кроссовки прямо в кровать. — Давай, бери ноги в руки.

Кабинет дантиста был недалеко, и я прогулялся пешком. Прождав минут двадцать в скучной приемной, вспомнил, что обещал Арту явиться, как только проснусь. Администратор разрешила мне воспользоваться ее телефоном.

Ответила миссис Рот:

— Арт только что пошел к тебе.

Я позвонил отцу.

— Я его не видел, — сказал тот.

— Поглядывай на улицу, пожалуйста.

— Голова болит просто невыносимо. Арт умеет пользоваться дверным звонком.

Разинув рот в стоматологическом кресле, я дергался и нервничал, ощущая в горле привкус крови и мяты. Наверное, не доверял отцу. Как он встретит Арта? Медсестра тронула меня за плечо, попросив расслабиться.

Наконец пытка закончилась, и я вышел на улицу, где на меня обрушилась глубокая синева неба, на миг сбив с толку. Солнце палило беспощадно, заставляя жмуриться. Встал я уже пару часов назад, но соображал туго, словно не до конца проснулся. Постояв, двинулся легкой трусцой к дому.

Подходя ко двору, сразу заметил, что Счастливчик вырвался из загона. Пес даже не гавкнул. Развалившись на брюхе, он положил голову между лап, наблюдая сонными глазками за моим приближением. Через секунду питбуль снова сомкнул веки. Дверь загона была нараспашку.

Услышав слабое похлопывание, я испугался: что там у пса под брюхом, не куски ли целлулоида? Осмотревшись, заметил Арта на заднем сиденье папиного минивэна. Приятель стучал в стекло надувными ладошками, и я метнулся к машине. Стоило мне открыть дверцу, как Счастливчик взвился с травы, разразившись бессмысленным лаем. Я подхватил Арта на руки и, развернувшись, бросился прочь. Питбуль догнал, вцепился клыками в развевающуюся на ветру штанину, и до моих ушей донесся липкий звук рвущейся плоти.

Мне удалось вырваться со двора, и я бежал, хромая, пока не закололо в боку. Счастливчик отстал — как-никак, мы с Артом оставили за спиной целых шесть кварталов и наконец приземлились в чужом дворе. Выяснилось, что пес распахал мне ногу от колена до щиколотки, однако в первую очередь я осмотрел приятеля. Зрелище не из лучших… У меня перехватило дух, и из горла вырвался тонкий писк — наподобие звуков, что обычно издавал Арт.

Еще недавно зефирно-белое тельце потемнело, приобретя коричневатый оттенок, словно зефир слегка поджарили на сковородке. Похоже, Арт потерял половину воздуха, и его голова вяло свисала на грудь.

Он пересекал лужайку перед нашим домом, когда Счастливчик вырвался из засады под изгородью. Положение было аховым: Арт понимал, что убежать не сумеет — попытка побега лишь привела бы к множественным ранениям, и он запрыгнул в отцовский минивэн, захлопнув за собой дверцу.

Окна опускались только при включенном зажигании, дверцу Арт открыть тоже не мог — Счастливчик тут же пытался втиснуть в щель оскаленную морду. На улице было градусов двадцать, а в душном салоне — все сорок, и Арт в ужасе наблюдал, как питбуль разлегся в травке у машины, вознамерившись его подкараулить.

Арт сидел. Счастливчик лежал. Где-то вдали жужжали газонокосилки. Время шло, и мой приятель начал слабеть от невыносимой жары. В голове у него помутилось; целлулоидная кожа начала липнуть к сиденью.

«Потом я увидел тебя. Ты спас мне жизнь!»

Нет, я пришел слишком поздно. В глазах у меня все поплыло; на блокнотик Арта капнула крупная слеза.

Арт уже не был прежним. Его кожа так и осталась призрачно-желтой, появились проблемы с внутренним давлением. Родители регулярно подкачивали сына, и на какое-то время кислород приносил ему облегчение, однако потом его тело вновь становилось обмякшим и рыхлым. Доктор, глянув на него, сообщил родителям, что не стоит откладывать поездку в Диснейленд на следующий год.

Я и сам не мог оправиться. Не хотел есть, страдал внезапными коликами в животе, хандрил — словом, был несчастен.

— Сделай лицо попроще, — предложил мне отец за ужином. — Жизнь продолжается, что было — то прошло.

Прошло? Калитка в загоне Счастливчика сама открыться не могла. Я проткнул колеса машины, оставив рядом свой складной ножик, чтобы отец знал, кто это сделал. Папа вызвал полицию, и они дружно прикинулись, что хотят меня арестовать, — кинули в патрульную машину и некоторое время учили уму-разуму. Потом заявили, что отвезут домой, если пообещаю наконец прийти в себя. На следующий день я запер Счастливчика в минивэне, и пес наделал на водительское сиденье. Отец собрал все книжки, которые Арт заставил меня прочесть — Бернарда Маламуда, Рэя Брэдбери, Исаака Башевис-Зингера — и сжег их в мангале.

— Ну, что теперь скажешь, умник? — бормотал он, поливая книжки составом для розжига.

— Ничего. Я брал их на твою библиотечную карточку.

В то лето я часто ходил к Арту с ночевкой.

«Не сердись. Никто не виноват», — написал приятель.

— У тебя, похоже, задница вместо головы, — буркнул я и заплакал, глядя на надувного друга.

Арт прислал мне весточку в конце августа, назначив встречу в Скарсвел-Кав — в четырех милях от дома. Дорога шла по холмам, но мне расстояние было нипочем — так натренировался за время ежедневных прогулок до дома Арта. По просьбе друга я захватил побольше воздушных шариков.

Скарсвел-Кав — уединенное местечко с каменистым берегом, куда люди порой приезжают полюбоваться прибоем или порыбачить. На этот раз здесь было почти пусто — лишь пара старых рыбаков да сидящий на гальке Арт. Его тело обмякло, обвисло; голова клонилась вперед, слабо болтаясь на отсутствующей шее. Я присел рядом. В полумиле от берега бушевали волны, пенясь ледяными гребнями.

— Что случилось? — спросил я.

Арт, немного подумав, взялся за мелок.

«Слышал, что люди выходили в открытый космос без всяких ракет? Чак Йегер как-то загнал реактивный самолет в такую высь, что тот стал падать. Только падал он не вниз, а ВВЕРХ — земное притяжение там уже не действовало, так что самолет вывалился из стратосферы. Он говорит, что небо мигом утратило цвет — будто в голубом бумажном листе прожгли дыру, и за ней была сплошная чернота и миллион звезд. Упасть вверх… Только представь себе!»

Я перевел взгляд с блокнота на его лицо, но Арт снова писал. Вторая записка была куда короче:

«Со мной кончено. Серьезно. Сдуваюсь по 15–16 раз за день. Меня уже нужно подкачивать каждый час. Мне постоянно дурно — ненавижу это состояние. Это не жизнь».

— Арт, замолчи, — пробормотал я. На глаза навернулись слезы, потекли по щекам. — Все наладится.

«Боюсь, что не наладится. Вопрос не в том, умру ли я, а в том, где это случится. Я решился. Хочу проверить, на какую высоту мне удастся взлететь. Хочу увидеть, действительно ли в небе откроется выход».

Я что-то еще ему говорил. Много говорил. Просил отказаться от плана, не оставлять меня. Говорил, что это нечестно, что я одинок, а он — мой единственный друг. Говорил, пока не захлебнулся в бесплодных слезах, а он обнял меня сморщенными целлулоидными ручонками и держал, пока я прятал голову у него на груди.

Арт забрал у меня воздушные шарики, примотав их к своей кисти, а я взял его за другую руку, и мы пошли к кромке воды. Плеснувшая у берега волна промочила мне кроссовки. Вода была такой холодной, что у меня заныли кости. Я поднял Арта на руки и сжимал в объятиях, пока надувной мальчик не пискнул от боли. Мы еще долго обнимались, а потом я разжал руки. Отпустил его. Надеюсь, в ином мире (если он и вправду есть) нас не станут строго судить за проступки — во всяком случае, простят за те грехи, причиной которых стала любовь. Наверное, отпустить такого друга — это тоже грех.

Арт взлетел, и воздушные потоки перевернули его тело, так что он смотрел на меня, поднимаясь над волнами. Рука с привязанными к ней шариками устремилась к небу, а голова друга задумчиво склонилась, словно он напоследок внимательно меня разглядывал.

Я сел на гальку. Смотрел, как он улетает. Смотрел, пока Арт не превратился в маленькое пятнышко между чаек, кружащих и ныряющих за рыбой в нескольких милях от берега. Наконец от него осталась лишь темная точка среди других блуждающих в небе точек. Я не двигался. Не знал, смогу ли подняться. Через некоторое время горизонт окрасился розовым; небо над головой потемнело. Я лег на спину и вытянулся, наблюдая за звездами, проклюнувшимися сквозь кромешную темноту. Разглядывал их, пока не закружилась голова, пока не появилось чувство, что вот-вот сам оторвусь от земли и упаду в ночь.

У меня развились нарушения в эмоциональной сфере. В начале нового учебного года я не мог сдержать слез при виде пустой парты. Не мог работать в классе, не мог делать домашние задания и в итоге остался на второй год.

Хуже всего, что меня уже не считали опасным парнем. Кто испугается плачущего навзрыд семиклассника? А плакал я нередко. Ножа у меня больше не было — отнял отец.

Билли Спирс как-то раз поколотил меня после уроков: разбил губу и едва не выбил передний зуб. Джон Эриксон, повалив меня на пол, написал у меня на лбу несмываемым маркером: «Кала́приемник». Так и не освоил орфографию. Толстяк Кассиус Деламитри подкараулил меня после школы, сбил наземь и прыгнул на спину, едва не раздавив мне легкие. Вышиб из меня воздух. Арт знает, что это такое.

Ротов я избегал, хотя больше всего на свете хотел повидать мать Арта. Боялся, что при встрече не удержусь от рассказа о последних минутах жизни ее сына, выложу, как стоял у воды, отпустив Арта в небо. Боялся боли и гнева, которые увижу в ее глазах.

Через шесть месяцев после того, как схлопнувшееся тело Арта нашли у северной оконечности Скарсвел-бич, куда его выбросил прибой, на фасаде дома Ротов появилось объявление: «Продается». Родителей друга я больше не видел. Миссис Рот иногда присылала письма, спрашивала — как у меня дела, чем занимаюсь… В конце письма она всегда писала: «с любовью». Я ни разу не ответил.

В старшей школе я начал заниматься легкой атлетикой, особенно преуспев в прыжках с шестом. Тренер как-то заметил, что сила притяжения на меня не действует. Что он понимал в притяжении? Как бы высоко я ни взлетал при прыжке, все равно в итоге падал — точно так же, как и все.

Спортивные успехи позволили мне выиграть грант на обучение в колледже. Там меня никто не знал, и мне удалось восстановить репутацию социопата. Вечеринки я не посещал, на свидания не ходил. Знать никого не хотел.

Однажды утром, проходя по студенческому городку, увидел девушку со жгучими черными волосами, отливающими синевой, как насыщенное оливковое масло. На ней был мешковатый свитер и длинная, словно у старой библиотекарши, юбка. И все же… Совершенно непритязательный наряд не мог скрыть потрясающую фигуру со стройными бедрами, высокой спелой грудью и белоснежной, как у Арта, кожей. Ее глаза сверкали прозрачной синевой. Впервые после того, как улетел Арт, я встретил надувного человека. Какой-то парень сзади хищно присвистнул ей вслед. Я остановился, пропустив урода, и дал ему подножку.

— Ты что, псих? — взвизгнул он, собирая разлетевшиеся учебники.

— Самый настоящий, — ответил я.

Девушку звали Рут Голдман. На пятке у нее была круглая резиновая заплатка (в детстве наступила на осколок стекла) и еще одна, побольше, красовалась на левом плече, куда в один из ветреных дней воткнулась острая ветка. Родители оберегали дочь как могли, переведя ее на домашнее обучение, так что дальше несчастья обходили Рут стороной. Мы с ней учились на отделении английской литературы. Любимым ее писателем был Кафка — Рут нравилось его тонкое понимание абсурда. Я увлекался Маламудом, автором, знавшим, что такое настоящее одиночество.

Поженились мы в год окончания колледжа. Я продолжал сомневаться в возможности вечной жизни и все же обратился в ее веру. Дело было не в Рут — просто я наконец поддался неизбывному желанию беседовать с ней на равных о духовном начале. Можно ли считать, что я перекрестился? Не думаю. У меня и веры-то раньше никакой не было. Так или иначе, свадьбу мы справили по еврейским обычаям — с традиционным разбиванием каблуком прикрытого белой тканью бокала.

Однажды я набрался смелости рассказать ей об Арте, и Рут, положив ладошку мне на руку, написала восковым карандашом:

«КАК ПЕЧАЛЬНО… Твой друг прокололся, ему не хватало воздуха?»

— Ему не хватало неба, — ответил я.

Перевод: Виталий Тулаев

Фрэнсис Кей очнулся от тяжелого волнующего сна и обнаружил, что превратился в насекомое. Удивления не было — он предполагал, что такое может случиться. И не то чтобы предполагал: надеялся и мечтал стать кузнечиком или саранчой — чем-то в этом роде. Какое-то время рассчитывал, что обучится мысленно управлять тараканами, станет повелителем сверкающей жесткими панцирями коричневой орды. Шевельнет пальцем, и стрекочущее стадо вступит в бой за своего властелина. Был и другой вариант: Фрэнсис, подобно кинематографическому герою Винсента Прайса, преобразится частично. Отрастит голову мухи с мерзкими черными щетинками, и в его выпученных фасеточных глазах отразятся тысячи перепуганных людских лиц.

Человеческая кожа никуда не делась — окутывала его, словно чехол. Четыре из шести новых ножек уже пробились сквозь влажную серую плоть — его прежнюю оболочку, покрытую вонючими прыщами и многочисленными родинками. Фрэнсис возбудился при виде отслоившейся, отвергнутой новым телом кожи. Черт бы с ней! Проснулся он на спине, и его суставчатые, выгнутые назад ножки беспомощно болтались в воздухе. Конечности были закованы в сверкающие металлическим зеленым блеском доспехи. Броня, словно гладкое хромированное покрытие, отражала падающий из окна солнечный свет, и по ней бежали рожденные больным воображением радужные брызги. На бывших руках выросли изогнутые крючки из твердой черной эмали, усеянные тысячами острых как бритва волосков.

Фрэнсис еще пребывал в сладкой полудреме и опасался проснуться окончательно: вдруг в голове прояснится, и мечта прикажет долго жить? Прощай тогда желанное тело насекомого. Он снова вернется в прежнюю оболочку. Сон и сон, который переживаешь еще несколько минут после пробуждения… Если его преображение — всего лишь иллюзия, навеянная сновидением, — Фрэнсис не вынесет удара. Школу сегодня точно придется пропустить.

Хотя он так и так планировал прогулять занятия. Прошлый раз Хьюи Честер вообразил, что Фрэнсис бросал на него похотливые взгляды в раздевалке школьного спортзала, и не поленился сходить в туалет. Притащил оттуда клюшку для гольфа с куском дерьма на крюке и швырнул его Фрэнсису в лицо, решив отучить одноклассника заглядываться на мальчиков. Еще пошутил — мол, изобрел новый вид спорта. Ребята даже поспорили в раздевалке, как его назвать, и лучшими вариантами признали «Увернись от какашки» и «Говномет». В тот день Фрэнсис решил для себя: буду держаться подальше от Хьюи, да и от спортзала тоже, а может, и вообще от школы — хотя бы на день-другой.

Когда-то Хьюи неплохо относился к Фрэнсису. Ну, то есть ему доставляло удовольствие показать его приятелям как местную достопримечательность. Фрэнсис ведь был горазд жрать разных жуков. Эта история началась в четвертом классе. На каникулах перед новым учебным годом Фрэнсис некоторое время жил у двоюродной бабки — Риган. У той был трейлер в Туба-сити. Бабка обычно подавала к чаю засахаренных кузнечиков. Фрэнсис любил наблюдать, как она готовила десерт: склонялся над булькающей кастрюлей с остро пахнущей патокой, впадая в приятный транс. Кузнечики медленно трепыхались на поверхности варева, а потом тонули. Он обожал засахаренных насекомых, наслаждался их сладким хрустом на зубах и маслянистым привкусом травы. Обожал Риган, мечтая остаться у нее навсегда. Увы, отец в итоге забрал его домой.

Как-то Фрэнсис рассказал Хьюи о любимом лакомстве, и тот заинтересовался. Ни кузнечиков, ни патоки у них не было, так что Фрэнсис изловил таракана и сожрал его живьем. Таракан оказался горько-соленым с резким металлическим послевкусием. Довольно гнусная закуска, если честно. Однако Хьюи расхохотался, и Фрэнсис раздулся от гордости, на миг лишившись дыхания, как тот кузнечик, запеченный в сахаре.

Через несколько дней Хьюи объявил друзьям, что устраивает на спортивной площадке за школой шоу ужасов. Ребята приносили Фрэнсису тараканов, которых тот исправно поедал. Не побрезговал и бабочкой с прекрасными бледно-зелеными крылышками: раздавил ее зубами и тщательно пережевал. Зрители сыпали вопросами: что он чувствует, как насекомые на вкус? На первый вопрос Фрэнсис отвечал, что чувствует голод; а на второй — вроде как лижешь газон. Он капал на землю немного меда, чтобы подманить муравьев, и втягивал их вместе с вязкой янтарной жидкостью через соломку. Муравьи смешно шуршали в трубочке. Присутствующие дружно ахали, и Фрэнсис лучился от удовольствия, пожиная плоды внезапно обретенной славы.

Знаменитостью Фрэнсис стал неожиданно и довольно слабо представлял себе пределы допустимого. На другой день он поймал несколько мух, вившихся над кучкой несвежего собачьего дерьма, и втянул в рот целую пригоршню. И снова ему польстил вздох аудитории. Другое дело, что мухи, возившиеся в дерьме, несколько отличались от перепачканных медом муравьишек. Развлечение с муравьями было забавным, а вот поедание мух показалось зрителям чем-то вроде отвратительной патологии. Фрэнсиса начали называть говноедом и навозным жуком; кто-то подложил ему дохлую крысу в коробку с завтраком. На уроке биологии, едва миссис Краузе вышла из класса, Хьюи с дружками забросали его внутренностями препарированных ящериц.

Фрэнсис скользнул взглядом по потолку. Слабый поток воздуха от престарелого вентилятора шевелил полоски клейкой ленты для ловли мух. Матери у него не было, и Фрэнсис жил с отцом и его подругой в квартирке, пристроенной к помещению заправочной станции. Окна спальни выходили на плотные заросли шалфея. Дальше торчала сточная труба городской очистной станции, за которой образовалась огромная свалка, а с другой стороны простирались красные земли, где по ночам продолжали испытывать Бомбу. Один раз Фрэнсис ее видел. Ему тогда было восемь. Проснувшись от страшного ветра, швыряющего перекати-поле о стены заправочной станции, он встал на кровать и приник к маленькому окошку, решив, что застал восход. На востоке, отсвечивая неоновыми всполохами, в воздух взмыл призрачный кроваво-красный шар на тонком дымном столбе. Фрэнсис завороженно смотрел в окно, пока не почувствовал жуткую боль в глубине глаз.

Интересно, сколько сейчас времени… Часов у него не было — зачем? Учителя на него внимания не обращали. Пришел — хорошо, не пришел — никто и не заметит. Он прислушался: в соседней комнате работал телевизор. Стало быть, Элла не спит. Подруга отца была огромной глыбой жира с толстенными, раздутыми от варикоза ногами. Целыми днями валялась на диване.

Фрэнсис проголодался и тут же вспомнил: он — не человек, а насекомое. Мысль его удивила и словно подстегнула. Старая кожа сползла с его рук и повисла на… на плечах? У него точно есть плечи? Одним словом, она теперь висела словно мятая простыня. Он хотел окончательно скинуть оболочку, сбросить ее на пол и рассмотреть сверху. Интересно, сохранилось ли в этой кучке лицо — усохшая маска с дырками для глаз?

Надо встать на ноги. Оттолкнуться от стены? Ловкости не хватало: лапки подергивались во всех направлениях, кроме нужного. Он напрягся изо всех сил и вдруг ощутил, как тяжело раздулась нижняя часть живота. Попытался сесть, и из дальнего конца тела с шипением вырвалось газообразное облако. Как будто автомобильная покрышка спустила: пффф… Между задних лапок разлилось странное тепло. Фрэнсис скосил глаза вниз как раз вовремя: в воздухе пробежала мерцающая рябь, вроде той, что поднимается над раскаленной солнцем дорогой.

Ого, значит, насекомые тоже умеют пускать ветры? Хотя, возможно, так у них происходит испражнение. Пока судить было сложно, и все же он по-прежнему чувствовал сырость между задних ножек. Фрэнсис задрожал от хохота, ощутив, как задвигались тончайшие и в то же время исключительно прочные пластинки на спине, сдавленные складками отмершей человеческой плоти. Это еще что? В любом случае пластинки были частью его тела, и Фрэнсис мог ими шевелить, словно руками. Только это были не руки.

А вдруг кто-то зайдет проверить, чем он тут занимается? Например, Элла. Постучится, потом сунет голову в дверь. О, как она завизжит! Разинет пасть так, что двойной подбородок сложится вчетверо, а поросячьи, близко посаженные глазки выкатятся от испуга. Нет, Элла не заглянет — вот еще, подниматься с дивана! Фрэнсис на минуту замечтался: выйти бы из комнаты, перебирая всеми шестью ногами, пройти мимо подруги отца. Тут она точно заорет, передернувшись от страха. Глядишь, еще копыта откинет от сердечного приступа… Фрэнсис представил задыхающиеся крики Эллы, вообразил, как мерзко посереет ее кожа под густым макияжем. Веки задергаются, глаза закатятся…

Он выяснил, что может перемещаться, приподнимаясь всем телом вверх и вбок, и медленно пополз. Добравшись до края койки, задумался: что делать после того, как Эллу хватит инфаркт? Допустим, он выходит под жаркое солнце Аризоны и останавливается прямо посреди шоссе. Перед ним возникла яркая картинка: машины виляют с визгом покрышек, пытаясь не зацепить его, орут гудки, грузовики влетают в телеграфные столбы, зеваки вопят от ужаса. Какого черта, что это за хрень! Водители хватаются за дробовики… Стоп. От шоссе надо держаться подальше.

Не пробраться ли к дому Эрика Хикмана? Можно скрыться у него в подвале и дождаться приятеля. Эрик был тощим семнадцатилетним парнем с россыпью выпуклых родинок на лице. Едва не из каждой торчало несколько кучерявых волосинок — прямо как на лобке. Ко всему прочему приятель отрастил жидкие черные усики, утолщавшиеся к углам рта, как у сома-усача, из-за которых и заработал в школе кличку «вагинач». Фрэнсис иногда ходил с ним в кино — кстати, вместе они смотрели и картину Винсента Прайса «Муха», а «Они!» — даже два раза. Последний фильм Эрик особенно любил — едва не обмочился, когда наступила развязка. Вагинач был парнем неглупым — прочел всего Микки Спиллейна. Наверняка он поможет Фрэнсису спланировать будущее и раздобудет чего-нибудь пожевать — тортик или кекс. В животе тут же заурчало.

За дверью раздался шум, и Фрэнсис услышал (вернее — ощутил), что в гостиную вошел отец. Каждый шаг Бадди Кея отдавался легкой вибрацией железной койки и дуновением сухого горячего воздуха. Толстые алебастровые стены заправочной станции неплохо поглощали звук, и Фрэнсис раньше не мог разобрать ни слова, если отец разговаривал с Эллой в соседней комнате. Теперь же он не то чтобы слышал, но чувствовал, что говорит Элла и что отвечает ей отец. Их голоса вызывали колебания воздуха, которые отлично расшифровывала антенна на макушке нового Фрэнсиса. Голоса звучали ниже, чем он воспринимал человеческим ухом, и как-то искаженно — словно под водой, однако Фрэнсис все прекрасно понял.

— Между прочим, в школу он не пошел, — заявила она.

— В смысле? — переспросил Бадди.

— В прямом смысле. Все утро проторчал дома.

— Он встал?

— Откуда мне знать?

— Ты к нему не заглядывала?

— Ты же знаешь — у меня болят ноги.

— Корова ты ленивая, — пробормотал отец, направляясь к двери сыновней спальни.

Каждый шаг подавал на антенну Фрэнсиса сигнал тревоги, перемешанной с удовольствием. Он уже балансировал на краю кровати. Прежняя оболочка осталась лежать бесформенной массой на середине койки, напоминая спущенную надувную лодку из плоти и крови, и Фрэнсис остановился, цепляясь за железный бортик, проходящий вдоль кровати. Сделал попытку передвинуться еще на дюйм-другой, не представляя, как спуститься на пол, и опрокинулся. Старая человеческая кожа зацепилась за его ножки и тянула назад. Шаги отца уже приближались к порогу. Фрэнсис рванулся вперед, придя в ужас от мысли, что Кей-старший обнаружит его в самом что ни на есть беспомощном положении — на спине. Отец его не узнает. Наверняка кинется за ружьем, висящим на стене в гостиной. Один выстрел — и составленное из многочисленных долек брюхо Фрэнсиса лопнет, выбросив фонтан бело-зеленых внутренностей.

Когда он очередной раз дернулся к краю кровати, старая кожа слезла окончательно, издав громкий треск — словно простыня порвалась. Фрэнсис свалился на пол, перевернувшись на лету, и пружинисто, грациозно приземлился на все шесть лапок. Подобной ловкости за ним в прошлой жизни не наблюдалось.

Спустившись с кровати, он оказался спиной к двери. Времени на размышления не было. Наверное, поэтому его лапки начали жить собственной жизнью. Фрэнсис резко повернул свое узкое пятифутовое тело, забирая задними ножками вправо, передними — влево. Тончайшие пластинки на спине — щитки? — странно затрепетали, и он на долю секунды вновь задумался об их предназначении. Отец встал под дверью, крикнув:

— Какого черта ты там делаешь, недоносок? А ну выметайся в школу!

Дверь с треском распахнулась. Фрэнсис попятился назад, оторвав от пола пару передних лапок, и быстро защелкал жвалами — словно машинистка выдала дробь на клавиатуре. Бадди остановился в дверном проеме, держась за ручку, и его взгляд упал на прижавшуюся к полу фигуру преобразившегося сына. Кровь мигом отхлынула от костлявого усатого лица, превратив его в восковую маску.

Бадди издал высокий пронзительный визг, ударивший в антенну Фрэнсиса подобно вспышке электрического разряда. Фрэнсис и сам заверещал; впрочем, звук, вырвавшийся из его рта, ничем не напоминал человеческий голос. В комнате словно встряхнули тонкий алюминиевый лист — таким вибрирующим, абсолютно нечеловеческим получился крик.

Он не видел выхода. Два окошка над кроватью находились высоко и были слишком малы — узкие амбразуры не больше фута в высоту. Испуганный взгляд Фрэнсиса на миг задержался на кровати: сбившиеся простыни мятой кучкой лежали в ногах постели и были покрыты чем-то вроде слюны, наполовину их растворившей. Они на глазах теряли форму, темнея и превращаясь в курящуюся дымком массу.

Середина матраца просела; в образовавшейся впадине лежала его сброшенная плоть, напоминая расстегнутый по всей длине комбинезон. На отца Фрэнсис не смотрел, уставившись на пустой рукав от своей руки — сморщившуюся длинную перчатку телесного цвета с запавшими внутрь пальцами. Пена, залившая простыни, медленно стекала к его бывшей оболочке, и та уже начинала покрываться пузырями, исходя призрачным паром. Фрэнсис вспомнил, как выпустил зловонное облако из задней части тела, после чего ощутил едкую влагу между задней парой ножек. Значит, это его работа!

Стены спальни тяжело содрогнулись, и он отвел взгляд от кровати. Отец, разбросав ноги, лежал на полу. В гостиной возилась Элла, пытаясь подняться с дивана. Ожидания не оправдались — подруга отца не посерела и не схватилась за сердце, — лишь окаменела, увидев Фрэнсиса, и теперь смотрела пустыми глазами в одну точку. В руках она сжимала утреннюю бутылку колы, так и не успев донести ее до рта.

— О господи, — ошеломленно пробормотала Элла. — Это еще что?

Кока-кола медленно потекла из бутылки ей на грудь, однако толстуха ничего не замечала.

Фрэнсису следовало уйти, и путь наружу был всего один. Он затрусил к выходу, беспорядочно перебирая ножками. С непривычки забрал слишком сильно вправо, стукнулся о косяк и переполз через неподвижное тело отца. Пошел дальше, пробираясь между диваном и кофейным столиком, держа курс на сетчатую дверь. Элла предупредительно закинула ноги на диван, дав ему пройти, и тихо зашептала себе под нос — так тихо, что ее вряд ли кто расслышал бы. Впрочем, чуткая антенна Фрэнсиса, покачиваясь, улавливала каждое слово.

— И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы, и сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву…

У двери Фрэнсис остановился, прислушиваясь.

— …а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих; и дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев, и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда тот ужалит человека. В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее, пожелают умереть, но смерть убежит от них…

Фрэнсис невольно содрогнулся; слова Эллы потрясли и взволновали его. Он оперся передними ножками о дверь, распахнул ее и выполз в знойный слепящий день.

Свалка простиралась на добрых полмили — сюда сбрасывали мусор из пяти окрестных городов. Сбор отходов был главным бизнесом Каллифоры. Едва ли не половина мужчин города работали мусорщиками, а каждый пятый служил в радиологической армейской бригаде, расквартированной в лагере в миле к северу от дома Фрэнсиса. Остальные сидели дома, смотрели телевизор и поедали замороженные обеды, расплачиваясь за них продовольственными талонами. Отец Фрэнсиса был редким исключением — у него имелось собственное дело.

Бадди гордо называл себя предпринимателем и вынашивал идею, способную, по его расчетам, изменить лицо заправочного бизнеса. Речь шла о самообслуживании. То есть ты даешь возможность клиенту самому заправить бак своей чертовой машины, а денег с него берешь не меньше, чем при полноценном сервисе.

Спустившись в мусорную канаву, Каллифору, возвышающуюся на скалистом плато, уже и не увидишь. Сползший вниз Фрэнсис бросил взгляд на кромку высокого склона и различил единственный знакомый ориентир — верхушку огромного флагштока, установленного перед заправкой отца. Флаг считался самым большим в штате. Его полотнищем запросто можно было прикрыть кабину могучей фуры, а ветру просто не хватало силенок, чтобы развернуть тяжелый флаг во всю ширину. Фрэнсису лишь раз довелось увидеть, как он развевается, — во время шторма, разбушевавшегося над Каллифорой после взрыва Бомбы.

У папаши было навалом всякого армейского барахла. Если случалось выходить из офиса, например, глянуть на перегретый мотор какого-нибудь джипа, он набрасывал поверх футболки армейскую куртку, на левой стороне которой покачивались сверкающие медали, приобретенные в ломбарде. Впрочем, форму Кей-старший заслужил честно, на Второй мировой. Войну отец любил.

«Ничто не сравнится с бабой, которую ты поимел в стране, только что втоптанной твоими сапогами в грязь», — как-то разоткровенничался он, подняв банку «Буллхорна», словно чокаясь, и его слезящиеся глаза блеснули от теплых воспоминаний.

Фрэнсис спрятался в куче мусора, втиснувшись в мягкую норку между разбухших пластиковых пакетов, и принялся тоскливо ждать воя полицейских сирен. Прислушивался — не раздастся ли над свалкой страшный гул вертолета. Его антенна выпрямилась, настороженно ходя из стороны в сторону. Однако патрульные машины так и не появились, и ни один вертолет над его убежищем не промелькнул. Пару раз Фрэнсису послышался рокот грузовика, пробирающегося по грунтовке между кучами отбросов, и он отчаянно забивался глубже, вжимаясь в мусор так, что наружу торчала лишь антенна. Впрочем, пока его никто не беспокоил. Движение в этой части свалки было совсем небольшим; до центра переработки мусора — полмили, а основная деятельность шла именно там.

Через некоторое время, решив убедиться, что его не окружили, Фрэнсис вскарабкался на одну из огромных куч. Оцепления не просматривалось, однако он не желал долго торчать на открытом месте. Отвесные лучи солнца пришлись ему не по душе. Постояв пару минут на жаре, человек-насекомое ощутил одуряющую вялость, словно только что вышел из наркоза. В дальней стороне свалки, где канава сужалась, стоял трейлер на бетонных блоках вместо колес, и Фрэнсис спустился со своей горы, направившись к новому укрытию. Видимо, трейлер пуст? Так оно и вышло. Под его днищем сгустилась замечательная прохладная тень. Нырнув между блоков, он сразу освежился — будто в озере выкупался.

Замер, погрузившись в странное оцепенение; ничего не знал и ничего не видел, и в то же время постоянно был настороже. Разбудил его Эрик Хикман. Волочащуюся походку приятеля Фрэнсис распознал футов за сорок и тут же поднял голову. Эрик щурился сквозь очки, прикрываясь от солнца. Впрочем, щурился он всегда — и читая, и раздумывая; дурацкая привычка делала его похожим на обезьяну.

— Фрэнсис… — громко прошептал Эрик.

В руке у него висел заляпанный жирными пятнами бумажный пакет — наверняка с ланчем, и Фрэнсис немедленно ощутил укол голода, однако выйти не решился.

— Ты здесь? — снова позвал шепотом Эрик и скрылся из вида.

Вылезти из укрытия хотелось, и все же Фрэнсис сдержался, заподозрив, что приятель пришел на свалку в надежде выманить его на открытое место. А вдруг посреди гор мусора затаилась команда снайперов, высматривая в прицелы гигантского кузнечика-убийцу? Задержав дыхание, он напряженно скорчился под трейлером, изучая кучи отбросов. Где-то звякнула банка. Ворона…

В конце концов Фрэнсису пришлось признать, что нервничал он зря, — Эрик был один. Еще через пару секунд в голову пришла новая мысль: вряд ли его разыскивают. Никто не поверит отцу, если тот расскажет, что ему там примерещилось. Поди заяви, что видел в спальне гигантское насекомое, выползающее из выпотрошенного тела любимого сынули! Папане сильно повезет, если его не бросят на заднее сиденье патрульной машины. Так и в психушку угодить недолго. Скажи он даже, что видел мертвое тело сына — никто не поверит. В конце концов, ни тела, ни сброшенной кожи не осталось. Молочно-белые выделения из кишечника Фрэнсиса наверняка давно растворили его бывшую оболочку.

Еще свеж в памяти прошлый Хеллоуин, когда отец посидел в кутузке с белой горячкой, так что надежным свидетелем его считать никак нельзя. Конечно, его рассказ подтвердит Элла, однако цена ее слову примерно такая же, как и папашиному, а может, и меньше. Подруга отца не реже раза в месяц обрывала телефоны отдела происшествий местной газеты, заявляя, что видела в небе облако, точь-в-точь напоминающее Иисуса. Собрала целый альбом с фотографиями облаков, в которых якобы просматривался лик Спасителя. Фрэнсис как-то пролистал ее подборку и не нашел ничего хоть отдаленно похожего на лик. Хотя был там один снимок, напоминающий огромного толстяка в феске.

Если полиция будет искать Фрэнсиса — как человека, а не насекомое, — то далеко ли они зайдут в своих стараниях? Ему восемнадцать — свободный, самостоятельный человек. Первый раз, что ли, прогулял уроки? В местном участке всего четверо полицейских: шериф Джордж Уокер и три помощника-совместителя. Организовать полноценные поиски не получится, а кроме того, в такой чудесный безветренный день найдутся занятия и получше: потрепать нервы нелегалам из Мексики, приехавшим на заработки, или посидеть в засаде, ожидая, когда какой-нибудь юнец превысит скорость по дороге в Феникс.

Так или иначе, Фрэнсис, устав маяться в ожидании опасности, замечтался о перекусе у «Малышки Дебби». Он даже припомнить не мог, когда у него так подводило живот.

Небо все еще отдавало синей эмалью, было неимоверно жарко, однако солнце откатилось за красную скалу на западе, и в канаве понемногу сгущалась тень. Фрэнсис выкарабкался из-под трейлера и начал путь через горы хлама, приближаясь к лопнувшей сумке с вывалившимся содержимым. Шевеля усиком антенны, он изучил гниющий мусор. Мятые газеты, дырявые пластиковые стаканы, скомканные подгузники… Оп! Красный леденец на палочке! Фрэнсис наклонился, неловко захватив жвалами конфету вместе с оберткой, и сунул ее в рот. На землю закапала слюна.

Его ротовая полость заполнилась ошеломляюще сладким нектаром; к сердцу прилила кровь. Еще через секунду грудную клетку изнутри обожгло, горло перехватило спазмом, и желудок перевернулся вверх ногами. Он с отвращением выплюнул леденец. С объедками куриных крылышек тоже не сложилось. Оставшиеся на косточках жир и лохмотья мяса имели тошнотворный привкус, и Фрэнсиса рефлекторно вывернуло.

Синие мясные мухи жадно гудели над горами отбросов, и он задумчиво посмотрел на жужжащих тварей. Попытаться поймать парочку? Насекомые ведь едят других насекомых. Фрэнсис догадывался, что его новое тело способно на стремительные движения, вот только как ловить мух, если у тебя нет рук? Впрочем, полдюжины такой мелочи вряд ли утолят терзающий его голод. У него разболелась голова. Скорее всего, чудесному превращению он обязан съеденным кузнечикам в сахаре и прочим насекомым, которых глотал без счета. Затем ему вспомнилось солнце, вставшее в два часа ночи, и штормовые порывы горячего ветра, бившие в стены заправочной станции с такой силой, что с потолка сыпалась труха.

Верн, отец Хьюи Честера, как-то раз сбил на дороге кролика, вышел из машины и обнаружил, что у того неестественно розовые глаза. Причем не два, а четыре. Он притащил кролика в город — показать приятелям, однако находку у мистера Честера отобрал биолог, сопровождаемый капралом и двумя автоматчиками. Верну заплатили пять сотен долларов, подписав с ним обязательство о неразглашении.

Через неделю после одного из испытаний в пустыне на город опустился плотный сырой туман, воняющий жареным беконом. Не видно было ни зги, пришлось даже отменить занятия в школе и закрыть местный супермаркет с почтовым отделением. Совы перешли на дневной образ жизни; в клубящемся влажном мраке постоянно что-то грохало и низко рокотало. Говорили, что ученые в пустыне проделывают дырки в земле и в небе, а может — и в самой ткани вселенной. Облака то и дело озарялись огненными всполохами.

До Фрэнсиса впервые дошло, что все они, должно быть, насквозь пропитались тут заразой, и правительство не желает афишировать информацию об аномалиях. Поэтому и появлялись такие капралы с чековыми книжками и договорами, предписывающими хранить молчание. Признать правду оказалось непросто. Возможно, потому, что Фрэнсис всю жизнь чувствовал себя отравленным, а больше никто об этом задумываться не хотел.

Он раздраженно отпрянул от сумки с объедками и с абсолютно пустой головой двинулся дальше. Пружинистые задние конечности толкнули его тело вверх; жесткие лепестки на спине яростно затрепетали. Желудок сжался в твердый ком. Под ним мелькала выжженная солнцем, усеянная мусором земля. Он испугался, что упадет, однако опасения были напрасны — его тело все дальше ввинчивалось в воздух. Через несколько секунд Фрэнсис приземлился на гигантскую, освещенную солнцем груду отходов. Воздух с шумом вырвался из его горла; он и не заметил, что в полете задерживал дыхание.

Фрэнсис несколько минут сидел на куче — никак не мог отойти от шока. Усик антенны покалывало. Он преодолел — нет, пролетел! — целых тридцать футов под небом Аризоны. Думать было страшно, думать не хотелось, и он снова взмыл вверх. Крылышки загудели, словно механический моторчик, и Фрэнсис, забыв о голоде, в пьяном упоении закружился в воздухе над кучами разлагающегося мусора. Забыл он и о том, что всего несколько минут назад сидел с чувством полнейшей безнадежности. Прижав лапки к бронированным бокам, Фрэнсис зачарованно взирал на свалку с высоты в сотню футов. Порывы ветра били ему в лицо, а по мусору неслась его невероятная тень.

Домой он вернулся в сумерках. Идти было некуда, а голод по-прежнему давал о себе знать. Эрик? По пути к его дому придется пересечь пешком несколько улиц, а подняться на недосягаемую глазу высоту Фрэнсис не мог. Его обязательно заметят.

Он залег в кустарнике у дальней стороны заправки. Колонки выключены, свет потушен, шторы на окнах офиса закрыты. Отец никогда не сворачивался так рано. В этой части Эстрелла-авеню было совсем тихо, лишь изредка проедет случайный грузовик. Жизнь замерла. Интересно, дома ли отец? Хотя где ему быть…

Фрэнсис ступил на гравийную дорожку и бездумно заковылял к сетчатой двери. Приподнявшись на задних ножках, заглянул внутрь. Что такое? Он качнулся от внезапно нахлынувшей слабости. Открывшееся глазу зрелище обескураживало.

Отец растянулся на диване, повернувшись на бок и уткнувшись лицом в декольте Эллы, словно ребенок, накричавшийся вдоволь и уснувший на материнской груди. Похоже, они и правда спали. Элла обняла папашу за плечи, расслабленно свесив ему на спину пухлую, унизанную кольцами руку. Диван был узким, и отец с трудом умещался на краю. Зарывшись в такие буфера, недолго и задохнуться… Фрэнсис не мог припомнить, когда отец с Эллой последний раз обнимались, и совсем позабыл, каким мелким выглядел его родитель по сравнению со своей могучей подругой. Немолодые, одинокие люди — они даже во сне производили впечатление полных неудачников. При виде двух фигур, прижавшихся друг к другу, Фрэнсис ощутил мучительное сожаление, и тут же осознал, что его совместная жизнь с отцом подошла к концу. Допустим, они проснутся и увидят сына. Снова начнется визг, Элла упадет в обморок, отец схватится за ружье, приедет полиция…

Отчаявшись, он уже решил вернуться на свалку, когда заметил на столе, справа от двери, большую миску. Элла приготовила салат «тако». Заглянуть в миску Фрэнсис не мог, однако точно определил по запаху, что именно там находится. Обоняние у него теперь было что надо: он ощущал и ржавый привкус дверной металлической сетки, и душок плесени на ворсистом ковре, и запах подсоленных кукурузных чипсов. До него доносились ароматы обжаренного говяжьего фарша и острой сальсы. Фрэнсис представил себе большие листья салата, пропитавшиеся соусом, и его рот наполнился слюной.

Он налег на дверь зазубренными крючками передних лапок, вытянул шею, пытаясь заглянуть в салатницу, и дверь неожиданно приоткрылась под его весом. Бросив вороватый взгляд на парочку на диване, Фрэнсис скользнул внутрь. Спят…

Пружина на двери давно ослабла, и сетка, слегка качнувшись на скрипучих петлях, тихо стукнула о дверную раму. Даже негромкий звук заставил сердце Фрэнсиса подпрыгнуть в груди, однако отец лишь поежился, еще глубже закопавшись в ложбинку между морщинистых грудей Эллы. Фрэнсис подкрался к столу и навис над миской. Там почти ничего не осталось — лишь лужица жирного соуса на дне да несколько влажных клочков салата, прилипшего к стенкам. Он попытался выловить один из обрывков, однако лапки — это вам не человеческие руки. Лопасти наподобие шпателя, росшие на концах передних ножек, неловко задев миску, перевернули ее на бок. Фрэнсис хотел поймать салатницу, накренившуюся на краю стола, но та выскользнула из его крюков и со звоном упала на пол.

Он пригнулся, застыв на месте. За его спиной заспанно вскрикнула Элла, раздался металлический щелчок, и Фрэнсис обернулся. Отец уже вскочил с дивана и стоял от него в каком-то ярде. Наверняка проснулся еще до того, как грохнулась миска, а может, с самого начала прикидывался спящим. Бадди уже переломил ствол дробовика, зажав приклад в подмышке, а другой рукой открывая коробку с патронами. Похоже, спал, не выпуская ружья, лежавшего на диване между ним и Эллой.

Верхняя губа отца искривилась от отвращения. Нескольких зубов во рту не хватало, а те, что еще оставались, сгнили и почернели.

— Ах ты мерзкая тварь, — пробормотал он, откинув крышку коробки. — Бьюсь о заклад, теперь уж мне поверят!

Элла грузно зашевелилась на диване, глянув через спинку, и издала придушенный вопль:

— О господи, господи!

Фрэнсис попробовал заговорить — нет, не трогайте меня, я ведь вам ничего не сделал, — однако звуки, вырвавшиеся из его рта, напоминали дребезжание металлического листа.

— Чего оно хочет? — захныкала Элла, стараясь слезть с дивана, и лишь еще глубже утонула в подушках. — Берегись, Бадди!

— Что значит «берегись»? — перевел на нее взгляд отец. — Сейчас разнесу эту тварь в клочья. Я покажу этому говнюку Уолкеру… Стоял здесь, изгалялся надо мной! — Отец хихикнул. Руки его тряслись так, что патроны один за другим падали на пол. — Они еще разместят мое фото на первой полосе завтрашней газеты!

Наконец захватив пальцами заряд, Бадди вставил его в патронник. Фрэнсис уже прекратил попытки вступить в переговоры, покорно подняв вверх увенчанные крюками передние ножки.

— Оно что-то задумало! — взвизгнула Элла.

— Когда ты наконец заткнешься, сука крикливая… — прорычал Бадди. — Это всего лишь насекомое, и мне до лампочки, какого оно размера! Оно все равно не соображает, что я делаю.

Ствол со щелчком встал на место.

Фрэнсис рванулся вперед, намереваясь оттолкнуть отца в сторону и прорваться к двери. Взмахнув передней лапкой с отливающим изумрудом когтем, случайно задел Бадди. Длинная кровоточащая царапина прошла от правого виска через глазницу и переносицу, пересекла другую глазницу и протянулась еще на четыре дюйма по левой щеке. Рот отца удивленно распахнулся — будто ему только что бросили в лицо страшное обвинение, и он не находит слов для ответа. Его палец непроизвольно нажал на курок, и чувствительные усики антенн на голове Фрэнсиса затрепетали от боли. Часть дробинок ужалила его в плечо, остальные впились в пластиковую панель за спиной. Фрэнсис взвизгнул от страха и боли, и снова комната наполнилась дребезгом алюминиевого листа, только теперь звук обрел совсем иную тональность. В воздух взлетела вторая лапка с кривым ятаганом крюка. Фрэнсис вонзил маленькую секиру отцу в грудь, вложив в удар весь вес своего нового тела, и ощутил жуткую отдачу в суставе.

Попытался извлечь свое оружие из тела отца, однако лишь поднял того в воздух. Элла, закрыв глаза руками, верещала не переставая. Фрэнсис задергал лапой, пытаясь стряхнуть отца с ятагана. Бадди превратился в безвольную куклу с безжизненно болтающимися конечностями. Крики Эллы причиняли Фрэнсису невыносимую боль — еще немного, и он потеряет сознание. Тело отца ударилось о стену, и заправочная станция содрогнулась. Наконец Бадди сорвался с крюка и вяло соскользнул на пол, прижав руки к дыре в грудной клетке. На стене остался кровавый мазок. Ружье отлетело куда-то в сторону. Визжащая Элла раскачивалась на диване, раздирая лицо ногтями, и он обрушился на женщину, нанося ей удар за ударом лопастями передних лап. Звуки бойни напоминали хлюпанье сырой земли под лопатами могильщиков. Лопаты стучали несколько минут подряд.

Фрэнсис долго сидел под столом, ожидая, что кто-то ворвется в комнату, после чего для него все закончится. Плечо пульсировало от боли, а сердце билось прямо в горле.

Никто не пришел.

Он поднялся и навис над телом отца. Тот сполз на пол, — лишь голова упиралась затылком в стену. Бадди всегда был сухопарым, даже тощим человеком, однако в таком положении выглядел необычно толстым — двойной подбородок свесился на грудь, челюсть безвольно отвалилась. Фрэнсис обнаружил, что может полностью обхватить голову отца изогнутым крюком, в который превратилась его рука. Смертельное оружие! В сторону месива, оставшегося от Эллы, он смотреть не осмеливался.

Его желудок расстроился, и вновь, как утром, внизу появилось страшное давление. Хотелось с кем-нибудь объясниться, сказать: он сожалеет, что все вышло так ужасно, он хочет отмотать время назад… однако говорить было не с кем. Да никто и не понял бы звуков, издаваемых огромной саранчой.

Фрэнсис едва не заплакал, но вместо рыдания из него вырвалось вонючее облако, за которым последовало несколько спазматических толчков, выбросивших наружу пенящуюся едкую струю. Кислота хлынула на грудь отца, пропитала футболку и с шипением въелась в тело. Фрэнсис несколько раз повернул голову Бадди, надеясь различить в его лице знакомые черты, однако успеха не добился: перед ним лежал чужак, незнакомец.

Его внимание привлек запах жареного бекона. Он перевел взгляд вниз. Распоротый живот отца ввалился, и внутри плескалась водянистая розовая жидкость. Обнажились блестящие окровавленные ребра с налипшими на них волокнистыми кусочками растворяющейся под действием кислоты ткани. Желудок гигантского насекомого содрогнулся в отчаянном приступе голода. Фрэнсис склонился ниже, изучая пузырящуюся массу усиками-антеннами. Чего я жду, подумал он, и несколькими мощными глотками втянул в себя превратившиеся в жидкую массу внутренности отца. Его жвалы влажно защелкали. Сейчас доем и выберусь наружу. Опьянев от плотной трапезы, он с тяжелым животом проковылял под стол и затаился отдыхая.

Сквозь металлическую сетку двери просматривался небольшой кусочек шоссе. Находясь в сытой дреме, Фрэнсис наблюдал за редкими проезжающими мимо грузовиками, удаляющимися в пустыню. Машины взбирались на пологий холм, на миг освещая заднюю стену их жилища, и беспечно исчезали вдали. Лучи фар, легко рассекающие тьму, напомнили об ощущении полета и о длинном прыжке, позволившем ему подняться в небо.

Воспоминания о посвистывании теплых воздушных потоков заставили его выбраться за глотком свежего воздуха. Фрэнсис с треском прошел через сетчатую дверь. Для подъема в небо рановато — живот еще полон. Он вышел в центр гравиевой парковки и, запрокинув голову, вгляделся в ночь. Далеко вверху пенной сияющей рекой тек Млечный Путь; в голове отдавалось пение сверчков в зарослях травы — жалобный гул наподобие странных звуков терменвокса, вздымающийся и опадающий во тьме. Это был зов, и Фрэнсис слышал его с самого детства.

Он бесстрашно вышел на середину шоссе, дожидаясь очередного грузовика. Сейчас тот скользнет фарами по странной фигуре, отчаянно заскрипят тормоза, и в ночи раздастся хриплый испуганный вопль.

Дорога была пуста.

Отяжелевший Фрэнсис медленно полз вперед, не задумываясь ни о будущем, ни о том, куда направляется. Ему было все равно. Слегка саднило плечо. Броню дробинки не пробили — куда им. Осталось лишь несколько небольших кровоподтеков.

Как-то они с отцом выбрались на свалку, прихватив с собой ружье, и по очереди палили по консервным банкам, крысам и чайкам. «Представь, что нас атакуют поганые фрицы», — сказал папа. Фрэнсис слабо представлял себе, как выглядят немецкие солдаты, поэтому воображал, что стреляет в одноклассников. Восстановив в памяти тот день, он ощутил легкую тоску по отцу. Все же порой они неплохо проводили время, да и ужин из Бадди получился приличный. Чего еще можно желать от отца?

Задумавшись, незаметно добрел до школы. Небо на востоке уже розовело. Четкого плана у Фрэнсиса не было; наверное, его привели сюда фантазии о стрельбе по однокашникам. Он изучил кирпичное здание с рядами узких окон. Отвратительный улей… Даже осы строят жилища лучше, выбирая верхние ветви деревьев, где весной их гнезда скрывает пышная пахучая листва. В кроне дерева у ос нет врагов, кроме порывов холодного ветра.

На школьную парковку свернула машина, и Фрэнсис скрылся в тени, быстро перебравшись за угол — подальше от любопытных взглядов. Хлопнула дверца автомобиля, и он попятился задом. Присмотревшись, заметил ряд окон в школьный подвал. Первая же рама подалась, повернувшись на древних петлях.

Свалившись вниз, он забился в угол помещения и замер в полной тишине. Со стороны входа его прикрывали ледяные водопроводные трубы; из окон под потолком вниз падал солнечный свет, сперва робкий, сероватый, потом — лимонно-желтый. Наконец солнце озарило подвальный мир, где в беспорядке лежали газонокосилка, куча складных металлических стульев и груда банок с краской. Фрэнсис долго не смыкал глаз, ни о чем не думая, но постоянно пребывая настороже, как и в первый день, когда нашел убежище под старым трейлером. Золотистые лучи уже вовсю били в подвал, когда над потолком начали отпираться первые шкафчики, затопали ноги и раздались громкие возбужденные голоса.

Он зашагал по ступеням. Шел на звук, но шум почему-то удалялся, словно его окутал плотный кокон. Вспомнил о Бомбе и о красном шаре, поднявшемся с песков в два часа ночи, об урагане, сотрясавшем заправку; из дымного облака тогда посыпалась саранча. Он взбирался вверх, и в нем просыпались разнообразные чувства. Появилось внезапное волнующее ощущение цели. Выход был заперт, и он ударил в дверь одним из своих серпов. В подвале родилось эхо; деревянное полотно дрогнуло. Он ждал.

И дверь открылась. На пороге стоял Эрик Хикман. За его спиной бегали дети, вытаскивая вещи из шкафчиков и перекрикиваясь, и все же действо напоминало немой фильм. Несколько ребят, заметив Фрэнсиса, словно окаменели в неестественных позах. Первой завизжала девочка с пшеничными волосами, державшая в охапке несколько учебников. Книги одна за другой бесшумно попадали на пол.

Эрик уставился на него сквозь заляпанные стекла своих дурацких очков, дернулся в шоке и отступил на шаг. Присмотревшись, недоверчиво ухмыльнулся.

— Потрясающе, — пробормотал он, и Фрэнсис его услышал.

Он прыгнул вперед, распоров шею Эрика своими жвалами, которыми орудовал теперь словно огромными садовыми ножницами. Фрэнсис любил Эрика, потому и выбрал его первой жертвой. Приятель упал, конвульсивно задергав ногами в предсмертной пляске, и фонтан крови ударил в девочку с пшеничными волосами. Та застыла на месте, не переставая визжать. Затем звуки обрушились на Фрэнсиса настоящим водопадом: захлопали дверцы, застучали ноги убегающих школьников, раздались несвязные молитвы. Он пополз вперед, подталкивая свое тело пружинистыми задними ногами. Без малейших усилий сдвигал людей со своего пути или швырял их на каменный пол. Хьюи Честера он поймал в конце коридора. Тот пытался добежать до выхода, но получил удар клешней в поясницу. Острие вышло у Хьюи из живота, и Фрэнсис поднял его вверх. Одноклассник соскользнул по копью Фрэнсиса до самого его плеча, кашляя и задыхаясь. Ноги мальчишки забавно бились в воздухе.

Фрэнсис вернулся туда, откуда вышел, размахивая в разные стороны своими серпами и щелкая жвалами. Впрочем, девочку с пшеничными волосами он пока пощадил — та упала на колени и читала молитву, прикрыв лицо руками.

В коридоре он убил четверых, затем поднялся на второй этаж. Нашел еще шестерых, забившихся под парты в лаборатории. От него не ушел ни один. Девочку с пшеничными волосами он убьет последней…

Вернувшись вниз, девочки Фрэнсис на месте не обнаружил.

Он отрывал куски мяса от трупа Хьюи, поедая их один за другим, когда во дворе прокатилось искаженное закрытыми окнами эхо. Кто-то кричал в рупор. Фрэнсис запрыгнул на стену и, добравшись до потолка, пошел вверх ногами, приближаясь к пыльному стеклу. В дальнем конце улицы стояли армейские грузовики. Солдаты сбрасывали из кузовов на землю мешки с песком. На улице раздался громкий металлический лязг, зашипел-зафыркал где-то огромный двигатель, и Фрэнсис глянул в сторону Эстрелла-авеню. Ах, танк? Ну-ну. Танк им понадобится.

Он ткнул в окно острой клешней, и осколки, кружась в воздухе, посыпались на улицу. В залитом пыльным солнечным светом дворе раздались крики. Танк остановился, разворачивая орудийную башню; командир выкрикнул приказ, прижав ко рту мегафон, и солдаты залегли. Фрэнсис выпрыгнул в оконный проем, взмыл в небо, и его крылья зажужжали подобно циркулярной пиле.

Поднявшись над школой, он запел.

Перевод: Виталий Тулаев

Максимилиан искал их в сарае и в коровнике, заглянул даже в холодную кладовую, хотя с первого взгляда понял — там их не будет. Руди ни за что не спрячется в подобном сыром и стылом месте. Ни окон, ни освещения, да еще и пахнет летучими мышами, словно в подвале, а подвала Руди и дома избегал. Вечно боялся, что дверца захлопнется, и он останется один-одинешенек в удушающей тьме.

В последнюю очередь Максимилиан проверил амбар, однако не нашел их и там. Выйдя во двор, он растерялся — наступили сумерки. Не думал, что уже так поздно…

— Конец игре! — закричал Максимилиан. — Рудольф, нам пора!

«Пора» прозвучало как «пррра» — будто лошадь поблизости фыркнула. Звук своего голоса он ненавидел, завидуя уверенному американскому выговору младшего брата. Рудольф родился в Штатах и никогда не был в Амстердаме, где Макс провел первые пять лет своей жизни. Они жили в скудно освещенной квартире, пропахшей заплесневевшими бархатными портьерами. От канала, протекавшего внизу, несло уборной.

Макс звал брата, пока не охрип, однако на его крики на крыльцо выползла лишь миссис Качнер, зябко обхватив себя руками. Еще год назад миссис Качнер была приятной полненькой женщиной с ямочками на пухлых, вечно румяных от кухонного жара щеках. Теперь же ее лицо выглядело изможденным: кожа туго натянулась на скулах, а глаза в запавших глазницах сверкали горячечным блеском, словно у птички. Ее дочь Арлин, которая сейчас играла в прятки вместе с Руди, как-то шепнула Максу, что мать по ночам не убирает от постели жестяное ведерко. К утру емкость на четверть дюйма заполняется дурно пахнущей кровью, и отец выносит его на двор.

— Можешь не ждать, если торопишься, дружок, — предложила соседка, — я скажу твоему братишке, чтобы он бежал домой, когда выберется из своего схрона. Уж не знаю, куда они спрятались.

— Я не разбудил вас, миссис Качнер? — спросил Макс, и та покачала головой, однако его не отпускало чувство вины. — Простите, что заставил вас выйти на улицу. Мне не следовало так кричать. Стоило ли вам вставать с постели? — неуверенно добавил он.

— Ты никак в доктора записался, Макс ван Хельсинг? Думаешь, мне недостаточно твоего отца? — слабо, одним уголком рта улыбнулась женщина.

— Нет, мэм. То есть конечно, мэм.

Руди на его месте наверняка сболтнул бы что-нибудь смешное, заставив миссис Качнер рассмеяться и захлопать в ладоши. Ему бы на радио выступать, в детских развлекательных программах — стал бы звездой. А Макс вечно терялся, мучительно искал слова и остроумием не блистал. У него сохранился дурацкий акцент, из-за которого Макс чувствовал себя неловко и говорить старался поменьше. Хотя дело было не только в произношении — такой ему достался характер. Преодолеть природную скованность удавалось нечасто.

— Строг отец, не любит, когда вы возвращаетесь затемно, а?

— Да, мэм.

— Таких родителей пруд пруди, — продолжила миссис Качнер. — Привозят в Америку свои обычаи. Кстати, не думала, что мой доктор окажется суеверным — ведь такой образованный мужчина…

Макс едва сдержал желание передернуть плечами. Сказать «суеверный» — считай, что ничего не сказать.

— И с чего бы ему беспокоиться за таких ребят, как вы? Представить не могу, чтобы вы хоть раз в жизни доставили ему неприятности.

— Спасибо, мэм, — ответил Макс.

На самом деле ему хотелось попросить миссис Качнер вернуться в дом и лечь в постель. Похоже, у него странная аллергия на выражение настоящих чувств. Нередко Макс испытывал спазм в горле, когда нужно было сказать нечто дельное — просто не хватало воздуха. Он честно собирался предложить свою помощь, воображал, как берет соседку под локоть, ощущая запах ее волос; говорит ей, что по ночам молится за ее здоровье, пусть этим молитвам грош цена. Молился когда-то за родную мать, а что толку?

Спасибо, мэм — вот и все, на что он способен.

— Беги уже, — вздохнула миссис Качнер. — Отцу скажешь, что я попросила Руди задержаться — помочь мне справиться с бардаком на кухне. А я отправлю его следом.

— Да, мэм. Спасибо, мэм. Пусть поторопится, хорошо?

Выйдя за калитку, он обернулся. Миссис Качнер стояла, прижав к губам платок, но тут же отняла его ото рта, заметив взгляд юноши, и весело махнула на прощание. Ее милый жест заставил Макса почувствовать себя совсем худо. Он махнул в ответ и отвернулся. Звук ее хриплого, лающего кашля преследовал его почти всю дорогу, словно злющий пес, сорвавшийся с привязи.

Когда он добрался до дома, солнце уже ушло за горизонт. Небо потемнело, лишь на западе пылала узкая полоска. Отец сидел на крыльце. Высматривал их с Руди, перебирая пальцами хлыст. Макс остановился внизу, ожидая, что скажет старик, однако тот молчал, пряча взгляд под лохматыми седыми бровями. Наконец Макс сдался и заговорил первым:

— На улице еще светло…

— Разве сейчас не закат?

— Мы были у Арлин. Тут ходу всего минут десять.

— Да-да, у миссис Качнер надежный дом. Настоящая крепость. Еще бы — ее ведь защищает дряхлый фермер, едва способный согнуться из-за ревматизма, и его неграмотная жена с разъеденными раком внутренностями.

— Почему неграмотная? — возразил Макс, тут же почувствовав, что оправдывается, и попробовал снова: — Те, кого ты опасаешься, не выносят дневного света — сам ведь говорил! Пока светло — бояться нечего. Посмотри, еще не стемнело.

На сей раз его голос прозвучал взвешенно и разумно.

Отец кивнул, вроде бы соглашаясь, и тут же спросил:

— Где Рудольф?

— Идет следом.

Старик вытянул шею, сделав вид, что напряженно разглядывает пустую дорогу.

— Ну, то есть будет с минуты на минуту, — поправился Макс. — Немного задержался, помогает миссис Качнер прибраться.

— И где же он прибирается?

— По-моему, у нее рассыпался мешок с мукой. Она пыталась замести сама, но Руди сказал, что хочет подсобить, вот я и пошел вперед, чтобы ты не волновался. Сейчас прибежит.

Отец затих, выпрямившись в кресле с непроницаемым лицом, и Макс уже решил, что разговор окончен, когда старик медленно процедил:

— Значит, ты его оставил?

Макс в отчаянии сообразил, что загнал себя в угол. Все, теперь уж не выкрутишься…

— Да, сэр.

— Стало быть, он будет возвращаться один, в темноте?

— Да, сэр.

— Понятно. Ну что ж, заходи, берись за учебники.

Входная дверь была приоткрыта, и Макс поднялся на крыльцо; мимо отцовского кресла-качалки пробирался съежившись, с опаской поглядывая на хлыст. Впрочем, хлыста он боялся напрасно — отец, вскочив, схватил его за кисть руки и сжал так, что сын скривился от боли.

Старик с шипением втянул в себя воздух. Опыт подсказывал: сейчас начнется…

— Ты ведь имеешь представление о наших врагах? И все-таки считаешь возможным развлекаться с приятелями дотемна?

Ответить не удалось — горло вновь перехватило, и Макс, лишившись смелости, проглотил вертевшиеся на языке слова.

— Я не жду, что Рудольф чему-то научится. Он — американец, а в Штатах считается, что ребенок должен учить родителей. Вижу, как он на меня смотрит, когда я пытаюсь что-то сказать. Сдерживает смех, и только. С ним дело швах, но ты? Если Рудольф не слушается, то делает это намеренно. Пытается меня разозлить. Ты же словно впадаешь в ступор, потому и не подчиняешься. Глаза бы мои на тебя не смотрели! И нечему удивляться. У мистера Барнума есть лошадь, умеющая складывать простые числа. Говорят, это лучший номер в его цирке. Если я вдруг увижу, что ты осознал мои слова, для меня это будет не менее удивительный номер.

Он отпустил руку сына, и Макс неуверенно отступил, потирая ноющую кисть.

— Уйди с глаз долой! Можешь прилечь отдохнуть, наверняка у тебя сейчас гудит в голове — умные мысли тщетно пытаются пробиться наружу.

Отец постучал по виску.

— Да, сэр, — сказал Макс, почувствовав, как тупо и угрюмо прозвучал его ответ.

Интересно… У отца тоже есть акцент, только у старика речь вполне образованного гражданина мира, а в устах Макса тот же самый выговор немедленно выдает в нем недалекого голландского фермера. Сразу видно: этот парень горазд доить коров, однако замрет в страхе и смятении перед открытой книгой… Макс перешагнул порог, не видя, куда идет, и стукнулся головой о свисающую с притолоки гроздь чеснока. Отец насмешливо фыркнул вслед.

Макс сел в кухне. На дальнем конце стола горела лампа, тщетно пытаясь разогнать заполнивший комнату мрак. На столе лежал открытый учебник английской грамматики. Не до учебника… Он не мог найти в себе сил чем-то заняться и неподвижно сидел, высматривая Руди.

Через некоторое время стемнело настолько, что ни дороги, ни брата, наверняка приближающегося к дому, уже не различить. Верхушки сосен темными пиками вонзались в небо, и света на улице было не больше, чем от догорающих в костре угольков. Вскоре погасли и эти слабенькие отблески. Небо обсыпали светящиеся точки звезд. На крыльце тихо поскрипывало отцовское кресло-качалка. Макс схватил себя за волосы, твердя как заклинание: «Руди, вернись!». Когда уже закончится томительное ожидание…

Наверное, так прошел час, а может — минут пятнадцать. Наконец до него донеслось неспешное шарканье ног по известняковой обочине дороги; впрочем, Макс подозревал, что весь путь Руди проделал бегом. Брат заговорил, и Макс убедился: да, бежал. Руди пытался выдерживать свой обычный шутливый тон, однако, запыхавшись, не говорил, а палил очередями:

— Прости, прости… Это миссис Качнер… Кое-что произошло. Просила помочь. Знаю, что поздно…

Кресло остановилось. Скрипнули доски крыльца — отец встал.

— Да, Макс рассказывал. Удалось прибраться?

— Угу. Арлин подсобила. Она пробегала через кухню, как сумасшедшая, и миссис Качнер… э-э… уронила стопку тарелок.

Макс прикрыл глаза, дернув себя за волосы.

— Миссис Качнер не следует переутомляться. Она неважно себя чувствует. Боюсь, ей даже с постели встать непросто.

— Я тоже так решил, — поддакнул Руди, не поднимаясь на крыльцо. Похоже, наконец отдышался. — Еще ведь не совсем темно?

— Разве? Хм… Что ж, в моем возрасте глаза уже не те, бывает, что сумерки примешь за ночь. Мне показалось, что солнце село минут двадцать назад. Сколько сейчас времени? — Отец со щелчком открыл крышку карманных часов и вздохнул. — Черт, ни зги не вижу. Так-так. Значит, ты заботился о миссис Качнер. Восхищен тобой, мальчик.

— Да нет, я ничего такого… — промямлил Руди, шагнув на нижнюю ступеньку.

— На самом деле, тебе больше следует думать о своем благополучии, Рудольф.

Отец говорил тихо и доброжелательно — наверное, именно так он обращался к пациентам, погружающимся в вечную тьму, когда единственным лучом света остается доктор у смертного одра.

— Прости, я правда… — забормотал Руди.

— Что толку в твоих извинениях? Сейчас проверим, действительно ли ты чувствуешь за собой вину!

Хлыст с глухим шлепком врезался в плоть, и девятилетний братишка взвизгнул. Макс стиснул зубы и, прижав руки к ушам, попытался заглушить крики Руди и свист впивающегося в плоть хлыста.

Он не слышал, как отец вошел в кухню, и поднял голову, лишь когда на стол упала его тень. Абрахам, опустив хлыст, стоял в дверях с растрепанными волосами и сбившимся набок воротником. Макс ждал удара, однако отец, не сходя с места, приказал:

— Сходи за братом!

Он вскочил, покачнувшись и опустив глаза, не в силах выдержать отцовский взгляд. Рука старика, сжимающая хлыст, была запятнана кровью, и Макс испуганно, со свистом, вздохнул.

— Все из-за тебя!

Макс промолчал. Впрочем, ответа и не требовалось.

Отец еще немного постоял, затем развернулся и ушел в кабинет, который всегда запирал на ключ. Входить в эту комнату братьям дозволялось лишь с особого разрешения. Абрахам нередко оставался в кабинете на ночь и, задремав, во сне кричал и ругался по-голландски.

— Не набегался еще? — крикнул Макс. — Все равно поймаю!

Рудольф, схватившись за перекладину, перемахнул через загородку загона для скота и, смеясь, побежал за дом.

— А ну отдай!

Макс, злой как черт, кинулся вдогонку, с ходу перепрыгнув заборчик. Ярость придала ему невероятной ловкости. Он никогда не отличался особой грацией, обладая крепкой, как у отца, фигурой — оба походили на буйвола, научившегося ходить на задних ногах. Руди же унаследовал тонкие черты лица и хрупкое сложение матери. Он был быстр, и все же Макс нагонял брата — тот слишком часто оглядывался через плечо, не смотря под ноги. Руди почти добежал до дома. Вот и попался… Макс зажмет его в угол, не давая выскочить ни вправо, ни влево.

Однако Руди и не пытался забрать в сторону. Окно в кабинет отца было поднято на целый фут; внутри царила прохладная полутьма, словно в читальном зале. Брат схватился за подоконник, зажав в свободной руке письмо Макса, и, бросив насмешливый взгляд назад, наполовину скрылся в темной комнате.

Недовольство отца по поводу поздних прогулок Макса и Руди не шло ни в какое сравнение с гневом, который он испытал бы, заберись один из сыновей в святая святых. С другой стороны, его «Форда» во дворе не было, и Макс решил не задумываться, что будет, если отец вдруг вернется. Подпрыгнул, ухватив брата за лодыжку, и попытался вытянуть его извивающееся тело во двор, однако тот с визгом выдернул ногу из захвата и упал в темноту. Крякнули половицы, и звук эхом отразился от стен кабинета, заставив звякнуть стеклянную посуду. Макс тоже уцепился за подоконник и подтянулся к окошку.

— Макс, не торопись, здесь… — попытался предупредить брата Руди, но немного опоздал, — …довольно высоко.

Разумеется, Максу уже приходилось бывать в отцовском кабинете. Порой Абрахам приглашал их «на беседу», что означало: отец будет говорить, а сыновья будут слушать. Через окно он входил впервые. Свесившись головой вперед, с запозданием понял, что пол находится в трех футах от подоконника, и он наверняка воткнется макушкой в паркет. Углядев в падении круглый журнальный столик рядом с креслом, Макс оперся рукой о столешницу, слегка замедлив полет, и, увлекаемый силой инерции, обрушился вниз. В последний миг ему удалось вывернуть голову, так что основной удар пришелся в правое плечо. Мебель в комнате подпрыгнула; столик перевернулся, и предметы, лежавшие на нем, разлетелись по комнате. Раздался звон стекла, доставивший Максу куда больше неприятных ощущений, чем боль в голове или плече.

Руди сидел на полу в ярде от брата, продолжая глуповато улыбаться. О скомканном в кулаке письме он, похоже, забыл.

Столик, к счастью — целый, лежал на боку. Зато разбилась стоявшая на нем пустая чернильница, — ее осколки поблескивали у ног Макса. Стопка книг рассыпалась по персидскому ковру, а несколько документов все еще плавали в воздухе, один за другим с шелестом опускаясь на пол.

— Все из-за тебя! — заявил Макс, уставившись на чернильницу и вздрогнул, осознав, что точь-в-точь повторил отцовские слова, сказанные несколько дней назад.

Он терпеть не мог, когда в нем проглядывал отец, вещая его, Макса, голосом, используя сына как никчемную пустоголовую марионетку.

— Выбросим ее, и всего делов, — сказал Руди.

— Он помнит, где что лежит. Увидит, что чернильницы нет.

— Можно подумать! Он запирается, чтобы хлопнуть бренди, а потом бьет балду на диване, пока не заснет. Я здесь сто раз был. Месяц назад прибрал зажигалку, так он до сих пор не заметил пропажи.

— Чего-чего? — вытаращился Макс на младшего брата с удивлением и некоторой завистью.

По всем канонам совершать рисковые поступки, а потом небрежно упоминать о них надлежало именно старшему брату.

— Кому это ты втихаря кропаешь письма? Я подглядывал, когда ты писал. «Помню, как держал тебя за руку…» — насмешливо произнес Руди дрожащим от притворной страсти голоском.

Макс кинулся на брата, но опоздал — тот отдернул руку и глянул в начало письма. Улыбка мигом сошла с его лица, и Руди задумчиво нахмурился. Макс, воспользовавшись моментом, выхватил листок.

— Это ты… маме? — в замешательстве спросил братишка.

— Всего лишь домашнее задание. Учительница просила пофантазировать, кому бы мы хотели написать. Говорила, что адресат может быть воображаемым или, допустим, известной личностью. Сказала, что можно обращаться и к давно умершему человеку.

— И ты его сдашь? Хочешь, чтобы миссис Лауден прочла твое письмо маме?

— Пока не знаю — я его даже не закончил.

Еще не договорив, Макс понял, что совершил ошибку, позволив себе увлечься очарованием предложенного задания, вообразить, что было бы, если… В его письме проскальзывали слишком личные переживания, о которых никому знать не следует. Например, «Ты единственная, с кем я не стеснялся разговаривать. Мне без тебя так одиноко…» Он и вправду вообразил, что мама прочтет эти строки. Может, ее призрак заглянет сыну через плечо и грустно улыбнется, наблюдая, как скользит по бумаге его ручка. Глупая, слезливая мечта! Максу стало здорово не по себе. Черт его дернул поддаться искушению…

Мама была уже очень больна и слабела день ото дня, когда скандал вынудил их семью покинуть Амстердам. Они немного пожили в Англии, однако слухи об ужасных проступках отца — Макс не слишком представлял себе, в чем они заключались, — настигли их и там. Пришлось переехать в Америку. Отец надеялся, что получит должность преподавателя в Вассарском колледже. Был настолько уверен, что выгреб почти все из семейной кубышки, купив симпатичную ферму неподалеку от колледжа. Однако, встретившись в Нью-Йорке с ректором, услышал, что тот, будучи в здравом уме, не позволит доктору Абрахаму ван Хельсингу бесконтрольно заниматься с молоденькими девушками, еще не достигшими совершеннолетия.

Только теперь Макс осознал: отец убил маму. С таким же успехом он мог придушить ее, больную, подушкой в постели. Дело даже не в переездах, хотя и в них не было ничего хорошего для беременной, ослабленной хроническим заболеванием крови женщины, у которой при малейшем касании появлялись синяки на коже. Ее убило унижение. Мина не пережила позора, в который погрузили семью поступки отца.

— Ладно, — сказал Макс. — Давай наведем порядок и уберемся отсюда.

Он поставил стол и начал собирать книги, когда Руди выдал:

— Макс, ты веришь в вампиров?

Брат опустился на колени, подбирая разлетевшиеся бумаги, и уставился на потрепанный докторский саквояж, задвинутый под оттоманку. Потянул за четки, намотанные вокруг ручек.

— Прекрати, — рассердился Макс. — Нам прибраться надо, а не наводить еще больший беспорядок.

— Так веришь или нет?

— На мать напали, — немного помолчав, ответил Макс. — После этого она заболела, и состав ее крови уже не восстановился.

— Кто рассказал о нападении — она или отец?

— Мама умерла, когда мне было шесть. Вряд ли она доверилась бы малышу.

— Значит… ты считаешь, что нам грозит опасность? — спросил Руди, открыв саквояж. Запустив руку внутрь, он достал сверток, тщательно упакованный в бордовый бархат. Внутри загремели какие-то деревяшки. — Считаешь, что вампиры только и ждут, когда мы расслабимся?

— Я бы такого не исключал, хотя и не слишком верю.

— Не слишком веришь… — усмехнулся брат, содрав бархатную обертку. Внутри лежали белоснежные девятидюймовые колышки с рукоятками, отделанными лоснящейся кожей. — А я думаю, что это полная ерунда. Е-рун-да, — пропел он.

Спор заставил Макса занервничать. У него закружилась голова, как случается, когда смотришь в пропасть. Он догадывался, что рано или поздно им с Руди придется завести этот разговор. Брат поспорить любил, однако страдал отсутствием логики. Он мог сколько угодно говорить, что все это ерунда, не задумываясь о том, почему тогда отец на самом деле боится ночи, как неумелый пловец — глубокого океана.

Макс почти желал, чтобы «ерунда» оказалась правдой. Если вампиры — вымысел, значит, старик находится во власти безумных фантазий. Подобный жутковатый сценарий не умещался в голове.

Он все еще раздумывал над ответом, когда его взгляд упал на краешек фоторамки, улетевшей под отцовское кресло. Хотя снимок перевернулся лицом вниз, Макс знал, кто на нем изображен. В рамку была вставлена фотография матери, выполненная в старинной манере. Мама позировала в библиотеке их старого дома, надев соломенную шляпку, из-под которой выбивались завитки жгучих черных волос. Одна рука застыла в загадочном жесте — словно стряхивала пепел с невидимой сигареты. Губы чуть приоткрыты — видимо, в момент съемки мама что-то сказала. Интересно, что… Ему отчего-то представлялось, что он — четырехлетний мальчик — стоит рядом, прямо за кадром, серьезно уставившись на мать. Если Макс не ошибался, значит, фотограф запечатлел ее, когда она обращалась к сыну.

Он перевернул фотографию. Из рамки со звоном выпало расколовшееся ровно посередине стекло, и Макс осторожно, пытаясь не повредить глянцевое фото, извлек оставшиеся осколки, отложив их в сторону. Верхний угол снимка вышел из пазов. Макс потянулся было вправить его обратно и вдруг, нахмурившись, заколебался. Неужели у него двоится в глазах? Нет, из-под первой фотографии и впрямь выглядывала еще одна.

Он вытащил верхний снимок и в недоумении уставился на второй — укрытый от посторонних глаз. От сердца к горлу поднялась ледяная волна, и Макс оглянулся. Брат, напевая себе под нос, все еще возился под оттоманкой, заворачивая колышки в бархатную ткань.

Макс перевел взгляд на снимок из тайника, запечатлевший мертвую полуобнаженную женщину в разорванном до пупка платье. Ее тело распростерлось на кровати с балдахином; руки привязаны к изголовью, горло перехвачено веревочной петлей… Женщина была молода и, скорее всего, красива. Впрочем, сложно сказать наверняка: один глаз закрыт, второй стеклянно поблескивает в узенькой щелочке между век. Из открытого рта неприглядно высовывается головка чеснока, приподнявшая ее верхнюю губу и обнажившая ряд мелких ровных зубов. Правая сторона лица изуродована кровоподтеками, а между тяжелых белоснежных грудей торчит кол. Бок женщины залит кровью.

На подъездной дорожке зашумел мотор автомобиля, а Макс все не мог пошевелиться, не смел оторвать взгляд от фотографии. Брат вскочил, дернув его за плечо: бежим!.. Макс прижал снимок к груди, пряча его от брата. Иди, я за тобой… Руди выпрыгнул наружу.

Макс схватил рамку, пытаясь вставить снимок убитой на место, и вновь замер, обратив внимание на силуэт на заднем фоне. Мужчина, стоящий рядом с кроватью, развернулся к фотографу спиной и получился нечетко. Черная шляпа с плоскими полями и черное пальто делали его отдаленно похожим на раввина. Лица видно не было, однако Макс знал этого человека: характерный наклон головы и могучая напряженная шея не оставляли места для сомнений. В одной руке мужчина сжимал топорик, в другой — докторский саквояж.

Двигатель, простуженно чихнув и звякнув какой-то деталью, затих. Макс впихнул фотографию мертвой женщины на место, пристроив сверху снимок матери. Поставил рамку без стекла на журнальный столик, бросил на нее последний взгляд и с ужасом понял, что та стоит вверх ногами.

— Быстрее! — закричал Руди, когда Макс потянулся поправить рамку. — Макс, пожалуйста!

Брат уже стоял на улице, приподнявшись на цыпочках и заглядывая в кабинет. Макс отшвырнул осколки стекла под кресло, сделал шаг к окошку и вскрикнул. Точнее, попытался вскрикнуть — горло вновь перехватило.

За спиной Руди маячил отец, изучая лицо Макса. Брат не замечал старика, пока тот не опустил тяжелую руку ему на плечо. Руди спазмами горла не страдал и, заорав, подпрыгнул, словно хотел заскочить обратно в окно.

Старик молча рассматривал старшего сына. Макс, высунувшись в окно, не стал отводить глаза.

— Если угодно, — промолвил отец, — я мог бы открыть тебе дверь. Вероятно, выпрыгнуть в окно интереснее, и все же не настолько удобно.

— Нет, — пробормотал Макс. — Не надо, спасибо. Я… мы… это вышло случайно. Мне очень жаль.

— Случайно можно забыть название столицы Португалии на контрольной. А то, что сделали вы — далеко не случайность.

Он помолчал, наклонив голову, и выпустил плечо Руди, махнув с непроницаемым лицом в направлении двора. Ступай…

— Причину, которая привела вас в мой кабинет, мы обсудим позже. А теперь, если не сложно, я попросил бы тебя выйти.

Макс не сводил глаз с отца. Не в его стиле было откладывать наказание. Они вломились в отцовскую комнату без спросу, и их проступок как минимум заслуживал жестокой порки. В чем же дело?

Старик ждал, и Макс, выпрыгнув из окна, угодил в клумбу. На него беспомощно, умоляюще смотрел Руди, безмолвно спрашивая, что им теперь делать. Макс кивнул в сторону конюшни, где у них был укромный уголок, и медленно пошел прочь от дома. Руди, дрожа всем телом, догнал брата.

Впрочем, далеко Макс не ушел — теперь рука отца опустилась на его плечо.

— У меня есть незыблемое правило: защищать своих детей, Максимилиан, — сказал Абрахам. — Вероятно, ты возразишь, что защита тебе более не требуется. Помнишь, как в детстве ходил на «Ричарда»? Я закрывал тебе глаза, когда убийцы казнили Кларенса. Через несколько лет мы пошли на «Макбета», и ты отбросил мою руку — хотел видеть. Похоже, история повторяется?

Макс не ответил, и отец отпустил его плечо. Они с братом сделали еще десяток шагов, и Абрахам вновь заговорил:

— Да, чуть не забыл. Хотел рассказать вам, куда я ездил. Боюсь, у меня печальные новости. Пока вы сидели в школе, прибежал мистер Качнер. Он был вне себя — его жене срочно требовался доктор. Я навестил больную — ее страшно лихорадило — и посоветовал ехать в город, в клинику доктора Розена. К сожалению, старый фермер появился у меня слишком поздно. По пути к моей машине у миссис Качнер случилось выпадение кишечника. — Абрахам неодобрительно изобразил губами характерный хлюпающий звук. — Нам следует привести в порядок костюмы. Похороны назначены на пятницу.

На следующий день Арлин в школе не появилась. Возвращаясь с занятий, Руди с Максом прошли мимо ее дома. На окнах висели черные занавеси, и ферма Качнера застыла в тоскливом молчании. Похороны предстояли на следующее утро, и, вероятно, Арлин с отцом решили переночевать в городе, у родственников.

Ребята добрались до своего двора, где на подъездной дорожке стоял отцовский «Форд». Руди сразу направился в конюшню — они держали лошадь, дряхлую кобылу по кличке Райс. Сегодня чистить стойло предстояло брату. Макс вошел в дом. Наклонные дверцы подвала были открыты настежь, но, едва он уселся за кухонный стол, как створки с треском захлопнулись, и отец поднялся по ступенькам в гостиную.

— Работал? — поинтересовался Макс.

Абрахам лишь скользнул по нему пустым взглядом.

— Потом все покажу, — помолчав, сказал он.

Отец вытащил из кармана жилетки серебряный ключ от двери в подвал. Раньше замок он не запирал, и Макс даже не знал, что у них имеется ключ.

Остаток дня он провел в тревожном ожидании, поглядывая на подпол. В голове звучало обещание отца: «Потом все покажу». Они сели обедать, и сразу пообщаться с Руди не удалось; после ужина, пока учили уроки, такой возможности тоже не представилось. Старик обычно удалялся в кабинет, не дожидаясь темноты, и до утра братья его уже не видели. Однако на сей раз Абрахам был неспокоен: расхаживал по комнатам, мыл стаканы, искал очки, потом занялся разжиганием керосиновой лампы. Он подкрутил фитиль, и лампа вспыхнула красным огоньком, заколебавшимся в стеклянной колбе. Абрахам поставил ее на стол перед Максом и обратился к сыновьям, открывая подвал:

— Мальчики, спускайтесь и ждите меня. Ничего не трогайте.

Руди, побледнев, бросил на Макса испуганный взгляд. Подземелье он на дух не переносил — не любил низкие потолки, странные запахи и заросшие паутиной углы. Если отец просил его что-то сделать в подвале, братишка всегда договаривался с Максом, чтобы тот составил ему компанию. Не успел Макс открыть рот, как Абрахам выскользнул из комнаты и исчез в коридоре, ведущем к кабинету.

Он глянул на брата, и тот отчаянно затряс головой.

— Все будет хорошо, — пообещал Макс. — Я с тобой.

Руди взял лампу, пропустив брата вперед. Красноватый свет отбрасывал колеблющиеся и прыгающие тени, разгоняя тьму, жавшуюся к стенам лестницы. Макс сошел вниз первым и робко осмотрелся. На рабочем столе слева от лестницы лежал длинный, накрытый грязной белой парусиной сверток — не то штабель кирпичей, не то стопки белья из прачечной — в темноте не разберешь. Макс осторожно подобрался ближе к столу и застыл, догадавшись, что скрывается под тканью.

— Давай уйдем отсюда, — пискнул сзади брат.

Макс и не знал, что Руди спустился, — думал, так и стоит на ступеньках.

— Давай, Макс…

Он понимал — Руди хочет не просто выйти из подвала. Брат собрался бежать из дома, где они прожили десять лет, и возвращаться не намерен. К сожалению, Гека с Джимом из них не получится — в бега ударяться поздно. Шаги отца тяжело застучали по пыльным деревянным ступеням, и Макс глянул вверх. Абрахам нес докторский саквояж.

— Раз уж вы пошарили в моем кабинете, предполагаю, что у вас появился интерес к моей тайной работе, ради которой мне пришлось стольким пожертвовать, — начал отец. — Вот этими руками я убил шесть вампиров, последним из которых стала та несчастная тварь с фотографии в кабинете. Наверняка вы ее видели.

Руди бросил отчаянный взгляд на брата, однако тот лишь покачал головой. Молчи…

— Я убивал сам и учил других искусству уничтожения нежити. В числе моих учеников был первый муж вашей матери — Джонатан Харкер, упокой Господь его душу, — продолжал Абрахам. — Таким образом, косвенно я приложил руку к смерти еще пятидесяти особей из грязного, зараженного племени. Теперь настало ваше время, мальчики. Вам следует обрести уверенность: вы должны знать, как одолеть врага.

— Я не хочу ничего знать! — крикнул Руди.

— Он не видел фотографию, — одновременно с братом произнес Макс.

Отец, словно не слыша их, прошел к столу с накрытым тканью свертком. Приподняв угол парусины, заглянул внутрь и, удовлетворенно ухнув, сдернул ее вниз.

Миссис Качнер была полностью обнажена. Тело страшно высохло, щеки запали, рот провалился. Живот ушел в яму между ребер, словно все его содержимое высосали вакуумной помпой. Стекшая из брюшной полости кровь окрасила нижнюю часть трупа в фиолетовый цвет. Руди застонал, спрятав лицо у брата в подмышке.

Отец поставил сумку подле тела, открыв замочек.

— Она, разумеется, не вампир. Обычный покойник. Настоящие вампиры встречаются нечасто, и вряд ли мне следовало искать подлинную нежить для наших опытов — это и глупо, и опасно. Для небольшого урока подойдет и миссис Качнер.

Абрахам вытащил из глубин сумки обернутый в бархат сверток с колышками.

— Почему она здесь? — спросил Макс. — Ее ведь завтра хоронят…

— Хоронят завтра, а сегодня я делаю вскрытие. Это мое личное исследование. Мистер Качнер все понимает и готов оказать любую помощь, если она позволит спасти хотя бы еще одну женщину с подобным заболеванием, — объяснил Абрахам, держа в одной руке колышек, в другой — молоток.

Руди заплакал.

Максу на миг почудилось, что душа его вышла из тела, которое сделало шаг вперед. Макса в нем не было — он остался рядом с братишкой, обнимая того за плечи. Руди тихо бормотал, что хочет тотчас подняться в дом. Тело Макса, шаркая ногами, приблизилось к отцу, а тот смотрел на сына со смешанным выражением любопытства и некоторого одобрения.

Абрахам вручил ему молоток. Его тяжесть потянула кисть вниз, и душа Макса вновь заняла свое место. Отец схватил его за другую руку, занеся ее над тощей грудью миссис Качнер, и прижал его палец к впадине между ребер. Макс глянул в лицо мертвой женщины. Ее рот приоткрылся, словно покойница силилась что-то вымолвить. Ты никак в доктора мне записался, Макс ван Хельсинг?

— Забиваешь кол вот сюда, до отказа, — сказал Абрахам, вытащив из свертка один из колышков. — После первого удара вампир начнет выть и богохульствовать, станет бешено извиваться, стараясь вырваться. Про́клятое племя легко не сдается. Не останавливайся ни на секунду, пока не пронзишь тварь. После этого она перестанет сопротивляться, и вскоре все будет кончено.

Макс поднял молоток, вновь посмотрел на миссис Качнер, и его охватило желание сказать, что он сожалеет, что он не хотел… Ударив молотком по рукояти кола, Макс едва не оглох от высокого пронзительного визга, и чуть не закричал сам, на миг поверив, что миссис Качнер жива. Через долю секунды до него дошло — визжал Руди. Макс был парнем крепкого сложения, с широкой, как у буйвола, грудной клеткой и мощными плечами настоящего голландского фермера, и первым же ударом загнал колышек на две трети его длины. Оставалось опустить молоток еще раз. Кровь, плеснувшая из пробоины, оказалась холодной, липкой и болезненно густой.

Макс качнулся — закружилась голова, и отец подхватил его под руку.

— Отлично, — шепнул он сыну в ухо, обняв его так, что затрещали ребра.

Макс невольно вспыхнул от удовольствия — еще бы, за здоро́во живешь суровый отец хвалить не станет — и тут же скривился от омерзения.

— Прекрасно понимаю тебя: не так-то просто решиться нанести ущерб вместилищу человеческого духа, даже если душа покинула тело.

Отец не отпускал его, и Макс, рассматривая рот миссис Качнер с аккуратным рядом верхних зубов, вспомнил девушку с фотографии и головку чеснока, втиснутую меж ее челюстей.

— Почему у нее не было клыков? — спросил он.

— Хм… О чем ты?

— Та девушка со снимка, которую ты убил… — продолжил Макс, глянув отцу в глаза. — У нее ведь не было клыков.

Отец долго с недоумением смотрел на сына, затем объяснил:

— Когда вампир испустит дух, клыки исчезают. Были — и нет.

Он разжал объятия, и Макс наконец вздохнул полной грудью. Отец выпрямился.

— Это еще не все. Вампиру следует отсечь голову, предварительно забив рот чесноком. Рудольф!

Макс скосил глаза. Отец сделал шаг назад, и в руке у него, откуда ни возьмись, появился топорик. Руди взлетел на третью ступеньку лестницы и стоял там, прислонившись к стене и прижав руку ко рту. Брат бешено замотал головой, подавляя рвущийся из горла вопль.

— Я все сделаю, — сказал Макс, ухватив топорик за рукоять.

Он не сомневался в своих силах. Видимо, готовность бесстрастно терзать чужую плоть, не боясь кровавой работы, была заложена в него еще в детстве, и Макс, придя к такому выводу, ужаснулся.

— Нет-нет, — остановил его Абрахам, перехватив топорик и оттолкнув сына от стола.

Макс ударился об угол, и несколько колышков скатились вниз, глухо брякнув о пыльный пол.

— Подними их.

Руди рванулся к двери и тут же, поскользнувшись на ступенях, упал со всего маху на колени. Отец вцепился ему в волосы и подтащил к столу, швырнув мальчика на пол. Руди перевернулся на спину и завизжал не своим голосом:

— Пожалуйста! Прошу, не надо! Я боюсь, не заставляй меня, папа!

Макс шагнул вперед, зажав в одной руке молоток, в другой — несколько колышков, собираясь вмешаться, однако Абрахам, резко обернувшись, схватил старшего сына за локоть, и толкнул его к лестнице.

— Поднимайся. Немедленно!

Пихнул еще раз, и Макс упал на ступеньки, жестоко ударившись голенью. Абрахам наклонился к лежащему Руди, пытаясь поймать того за руку, однако мальчик выскользнул и кинулся на четвереньках в дальний угол подвала.

— Давай, сын. Я помогу. Шейка у нее тоненькая, много времени это не займет.

Руди замотал головой, вжавшись в бункер для угля, и отец швырнул топорик на пол.

— Тогда будешь здесь сидеть, пока не появится подходящее настроение.

Он развернулся, схватив Макса за руку, и вновь подтолкнул того к выходу.

— Нет! — завопил Руди, вскочил на ноги и метнулся к лестнице.

По пути мальчик запнулся о рукоятку топорика и рухнул в пыль; снова рванулся вперед, однако Абрахам вывел старшего сына из подвала и захлопнул за собой створки. Руди ударил плечом в дверь, но отец уже повернул в скважине серебряный ключ.

— Пожалуйста! — кричал Руди. — Мне страшно! Выпустите меня!

Макс встал в кухне, изнемогая от звона в ушах. Хотел попросить отца прекратить истязание и открыть замок… увы, слова, как всегда, не могли пробиться сквозь сведенное судорогой горло. Его руки бессильно повисли вдоль тела, кисти отяжелели, словно налившись свинцом. Хотя при чем тут свинец? Он до сих пор сжимал молоток и колышки.

Отец остановился, упершись мощным лбом в закрытую дверь — переводил дыхание. Наконец он обернулся — волосы взъерошены, воротник сбит набок.

— Видишь, на что он меня толкает? Твоя мать была точно такой же упрямой истеричкой: ни черта не сделает, пока не прикажешь. Я пытался…

Старик глянул на сына, и за миг до удара молотком на его лице отразились ужас вперемешку с удивлением. Макс угодил ему точно в челюсть. Хрустнула кость, и отдача потрясла руку Макса до самого локтя. Абрахам упал на колено, и сын вторым ударом сбил его на пол. Веки старика опустились, и он уже начал терять сознание, когда Макс уселся на него сверху. Абрахам снова распахнул глаза и попытался что-то сказать, но с Макса было достаточно. Долгих разговоров он не любил, и сейчас ему было не до болтовни. Предстояло поработать руками, а к этому Макс ощущал природную склонность. Может, для того и появился на свет.

Он установил острие колышка, как показывал отец, и ударил молотком по рукояти. Рассказы старика оказались правдой: Абрахам выл, кощунствовал и бешено вырывался, однако вскоре все было кончено.

Перевод: Виталий Тулаев

Отец мелькает на телеэкране. Вот-вот его снова выкинут со стадиона — это уж как пить дать. Фанаты на «Тайгер-стадиум» тоже об этом догадываются — восторженно шумят и гудят на трибунах. Хотят, чтобы папу вышвырнули. Предвкушают.

Главный судья — Уэлки — пытается сбежать от папы, но тот преследует его по пятам, засунув правую руку в штаны. Левой он бешено жестикулирует. Комментаторы оживленно трещат, рассказывая телезрителям, с чем не согласен отец. Судья же его словно не слышит.

«Судя по развитию событий, эмоции вскипели бы рано или поздно», — говорит один из комментаторов.

— Джессика, ты только глянь, — нервно смеется тетя Мэнди. — Глянь, как Эрни себя накручивает!

Мама встает в дверях кухни, посматривая в телевизор, и устало прислоняется к косяку, скрестив руки на груди.

— Видеть это уже не могу, — говорит Мэнди. — Одно расстройство.

Тетя расположилась на одном конце дивана, я — на другом, поджав под себя ноги. Не могу усидеть на месте — постоянно раскачиваюсь. Засел внутри какой-то чертик, не дает смотреть спокойно. Я в волнении открываю рот, и происходит то, что со мной частенько бывает. Забываюсь, и тонкая струйка сочится изо рта на подбородок. Всегда одно и то же: стоит разволноваться, и тут же начинается кап-кап. Когда переживаю — вот как сейчас, — вечно хлюпаю, втягивая слюну обратно.

Коминс, судья третьей базы, встает между отцом и Уэлки, дав последнему шанс сбежать. Отец мог бы и отпихнуть Коминса, но все же останавливается. Это неожиданно, и его поведение начинает внушать оптимизм. Возможно, худшего все же не случится. Папа что-то непрерывно говорит, помахивая левой рукой. Коминс все прекрасно понимает: слушает, улыбается и качает головой — доброжелательно, но твердо. Папа стоит с несчастным видом. Наша команда проигрывает 1:4. Подающий Детройта лишь недавно попал в основу и еще не вкусил запаха победы ни в одной серьезной игре топ-лиги. Пять раз выходил на поле — пять раз проиграл. И эта посредственность восемь раз выводит бьющего из игры всего за пять иннингов! Отец разгневан последним страйк-аутом, в котором виновен наш бьющий — он совершил замах, а по мячу не ударил. Папе не нравится, что Уэлки объявил страйк-аут, даже не глянув на судью третьей базы, не удостоверившись, что бьющий и в самом деле замахнулся. Уэлки обязан консультироваться с другими судьями, тем не менее нарушил правило.

Вот только главному судье нет смысла советоваться с Коминсом. Никаких сомнений, что наш Рамон Диего махнул над пластиной дома, а потом ловким движением кистей попытался вернуть биту обратно — вроде как ничего и не было. Хотел надурить судью. Увы, каждый зритель видел замах, и каждый понял, что Рамона ввел в заблуждение бросок с наклевом — мяч задробил, не долетев до зоны удара. Все видели, только папа не видел.

Наконец папа, бросив еще несколько слов Коминсу, отправляется на скамейку. Покорно пройдя полпути до кромки поля, он вдруг резко разворачивается и кричит «До встречи!» главному судье, сметающему маленькой щеткой пыль с пластины дома. Уэлки нагнулся, так что папа говорит с его огромной жирной задницей.

Толстяк судья оборачивается на крик, смешно подпрыгнув вверх на целый фут, и грозно тычет пальцем в сторону боковой линии, изгоняя отца. Тот швыряет бейсболку в пыль и большими прыжками несется обратно к дому.

По взъерошенной прическе отца сразу видно — разъярен. Шесть иннингов он прятал шевелюру под бейсболкой, а теперь взмокшие от пота волосы торчат в разные стороны. Порывы ветра, гуляющие по Детройту, довершают дело: с одной стороны волосы прилизаны, а с другой — встали дыбом, словно отец лег спать с влажной после душа головой. Мокрые пряди прилипли к загорелой шее. Папа срывается на крик, и его лохмы гневно топорщатся.

— О господи, только посмотрите на него, — вздыхает Мэнди.

— Вижу, — откликается мама, — еще один эффектный кадр с Эрни Фельцем для нарезки лучших эпизодов матча.

Уэлки скрещивает руки на груди. Он уже все сказал и теперь лишь прожигает отца взглядом прищуренных глазок. Отец пинает землю носком кроссовки. Коминс снова втискивается между противниками, однако папа вновь бьет ногой по кочке, швыряя в судью комья земли, срывает с себя куртку и бросает ее наземь. Теперь он пинает свою куртку, добивая ее до линии третьей базы, потом поднимает и кидает ее в сторону дальней части поля. Неважно, что куртка пролетает лишь пару футов. Несколько игроков команды «Тигров» собираются в круге подачи. Игрок второй базы зажимает перчаткой рот, чтобы папа не заметил его ухмылку, и оборачивается к группе отдыхающих партнеров. Его плечи трясутся от смеха.

У стенок скамейки запасных выстроены три штабеля стаканчиков для энергетика, и папа одним взмахом руки разбивает эти башенки, разбрасывая стаканы по полю. Сумки-холодильники с напитками он не трогает — ребятам после игры захочется пить, — зато швыряет в игровую зону бейсбольный шлем, и тот докатывается по траве аж до третьей базы. Отец вне себя: кричит что-то в сторону Коминса и Уэлки, вылетает со скамейки запасных и убегает со стадиона. Нет, не убегает — он вновь появляется на самом верху лестницы, словно чудак в хоккейной маске из того ужастика. Уж думаешь, что с этим жалким существом покончено, его страдания завершились, и дальше фильм пойдет без него — ан нет. Он оживает снова и снова, и опять убивает.

Отец вытаскивает из стойки кучу бейсбольных бит и мечет эту гремящую груду на поле. Стоя у прохода, он кричит и визжит, брызгая слюной, пока из глаз у него не начинают течь слезы. Один из игроков, подобрав отцовскую куртку, доносит ее до скамейки запасных, но к отцу подходить опасается, так что папа сам подбегает к нему и вырывает куртку у парня из рук. Выкрикивает еще пару ласковых в адрес судей, надевает куртку наизнанку и теперь уж исчезает окончательно.

Я со свистом набираю воздух — оказывается, все это время невольно задерживал дыхание.

— Ну и сцена, — качает головой тетя.

— Пора купаться, малыш, — говорит мама, запустив ласковые пальцы мне в волосы. — Самая интересная часть игры позади.

Пройдя в свою комнату, раздеваюсь до трусов и иду по коридору к ванной, когда оживает телефон. Я мигом сворачиваю в родительскую спальню и, бросившись животом на кровать, хватаю телефон с журнального столика.

— Дом Фельцев.

— А, Гомер, — говорит папа. — У меня тут выдалась минутка. Решил позвонить, пожелать тебе спокойной ночи. Игру смотрел?

— Угу, — отвечаю я, втягивая в рот дурацкий кап-кап.

Не хотел, чтобы папа услышал хлюпанье. Нет, все же услышал…

— Ты в норме?

— Это все мой рот. Ничего не могу с ним поделать.

— Что, так скрутило?

— Да нет.

— Кто там, солнышко? — кричит мама.

— Папа!

— Тебе тоже показалось, что он вовремя остановил замах? — напрямик спрашивает папа.

— Сначала не понял, но на повторе видно, что не успел.

— Ах, черт! — огорчается папа, и в этот миг мама берет параллельную трубку на кухне.

— Привет, — говорит она. — Нам звонят из «Железной выдержки»?

— Как у вас дела? — отвечает папа. — Вот, воспользовался свободной минуткой, решил пожелать сыну доброй ночи.

— По-моему, насчет свободной минутки ты поскромничал.

— Не стану утверждать, что вел себя подобающим образом.

— Совершенно неподобающим, — вздыхает мама, — однако твоя энергия вдохновляет. В бейсболе тоже случаются минуты, когда твоя душа начинает петь. Например, когда кто-то совершит удачный хоум-ран, или когда при третьем страйке мяч наглухо застревает в ловушке. Когда твой муж обзывает судью грязной крысой, а потом люди в белых халатах выводят нарушителя с поля в смирительной рубашке — в этом есть какая-то магия.

— Ну ладно, — признает отец. — Согласен, это выглядело паршиво.

— Тебе нужно работать над собой, Эрни.

— Черт, мне правда стыдно. Клянусь! Ничего не хочешь мне сказать?

— Ты о чем?

— Повтор видела? Что скажешь — был замах?

Когда я нервничаю, приходится бороться не только с кап-капом. Просто струйка слюны — самый заметный признак. Доктора Фабера я посещаю два раза в месяц. Мы с ним обсуждаем, как справиться с источниками моих тревог, а их немало: например, не могу смотреть на фольгу. Сразу появляется слабость в коленях. Если кто-то сомнет в кулаке кусок этой дряни, у меня возникает жуткая зубная боль, отдающая в барабанные перепонки. Терпеть не могу звук перемотки на видике — приходится выходить из комнаты, когда лента шуршит, наматываясь на ролик. О запахе свежей краски и открытых фломастеров даже говорить не хочу.

Маме с папой не нравится, когда я делю любое блюдо на составляющие — каждый компонент нужно исследовать. Особенно достается гамбургерам. Меня когда-то поразил выпуск одной телепередачи: показывали, что происходит с человеком, съевшим неправильный гамбургер. Оказалось, что в них содержится кишечная палочка; в передаче показывали бешеных коров, слоняющихся в загоне с головой набекрень. Звуки они издавали жуткие.

Заходя в «Вендис», я обычно заставляю папу сперва снять фольгу с гамбургера, потом разбираю его на части и выбрасываю овощи, которые выглядят подозрительно. Котлету долго обнюхиваю — следует убедиться, что она не испорчена. Целых два раза натыкался на несвежую! Есть отказывался. Оба раза дело доходило до грандиозного скандала — мама стояла на своем: котлета нормальная. Понятно, чем заканчиваются подобные разборки. Я падаю на пол и начинаю пинать ногами любого, кто попытается меня коснуться. Доктор Фабер называет такие приступы компульсивной истерикой. В основном-то я даже не ввязываюсь в споры — просто выбрасываю плохую начинку в мусорный бак. Булку съедаю.

Расстройство пищевого поведения — это вам не шутки. Я ненавижу вкус рыбы, не ем свинину, потому что в ней заводятся маленькие белые червячки. Они вылезают из сырого мяса, если на него плеснуть алкоголем. А вот сухие завтраки люблю, ел бы их три раза в день, будь моя воля. Консервированные фрукты тоже уважаю. На прогулке в парке с удовольствием, без счета, щелкаю фисташки, зато хот-дог — ни за что на свете. Чай не пью ни под каким видом — кофеин вызывает у меня трясучку и нервное перевозбуждение; из-за этого пото́м кровь идет носом.

Доктор Фабер — хороший человек. Мы с ним обычно садимся на пол в его кабинете и все обсуждаем за игрой в «Страну конфет».

— Я слышал много безумных выдумок, но эта — самая безумная из всех, — говорит психиатр. — Считаешь, что «Макдоналдс» станет продавать испорченные гамбургеры? Да ты их засудишь, и они просто вылетят в трубу! — Он на секунду затихает, делая ход, и вновь подает голос, глянув мне в глаза: — Нам следует обсудить те неприятные ощущения, что ты испытываешь во время еды. По-моему, ты делаешь из мухи слона. Все дело в твоем воображении. Скажу больше: допустим, тебе досталась несвежая закуска, хотя я считаю это маловероятным — ведь «Макдоналдс» не заинтересован в судебных разбирательствах. И тем не менее… Видишь ли, порой люди умудряются съесть просроченную пищу, но, поверь, от этого не умирают.

— Знаете Тодда Дикки — игрока третьей базы? Он однажды слопал белку, — вспоминаю я. — Играл тогда еще в низших лигах. Белку сбил автобус бейсбольной команды, ну, он ее и съел на спор. На кону была тысяча долларов. Говорит, там, откуда он родом, спокойно едят белок.

Доктор Фабер молча таращится на меня, и его приятное округлое лицо искажает гримаса отвращения.

— А откуда он?

— Из Миннесоты. Белки там вообще основная пища, во всяком случае, так рассказывает Тодд. Тем больше денег остается на пиво и лотерейные билеты.

— Он что, съел сырую белку?

— Конечно, нет. Пожарил с консервированным чили. Сказал, что это были самые легкие деньги в его жизни. Тысяча баксов! Для начинающего бейсболиста — целое богатство. Десять человек скинулись на спор по сто долларов. По словам Тодда, с таким же успехом он мог съесть за деньги гамбургер в «Бургер Кинге».

— М-да, — вздыхает доктор. — Так вот, о «Макдоналдсе». Если уж Тодд Дикки без всяких последствий съел белку, которую соскреб с парковки (хотя я не рекомендовал бы тебе подобную диету), значит, и ты запросто осилишь БигМак.

— Угу…

Разумеется, я понимаю, о чем он. Доктор хочет сказать, что Тодд Дикки — крепкий молодой человек, профессиональный спортсмен, хоть и жрет всякую дрянь типа белок и гамбургеров, из которых жир так и капает. Он хочет сказать, что Тодд Дикки не умер, даже если слопал в «Маке» зараженную говядину. Спорить не стану. Другое дело, что я знаю Тодда. С этим парнем не все в порядке. С ним что-то не так, просто это не сразу заметно.

Когда дело доходит до третьего страйка, Тодд вечно прижимает ловушку ко рту и вроде как что-то в нее шепчет. Рамон Диего — наш перехватчик и один из лучших моих приятелей, говорит, что так оно и есть. Дикки смотрит на бьющего, когда тот подходит к пластине, и тихо бормочет: «Отбей или сгори в аду. Раз — и нету. Отбей или сгори. Или вали в задницу. Как угодно — отбей, гори, вали, пусть этот сраный чувак валит!» Рамон говорит, что у Тодда потом вся ловушка в слюнях.

Иногда я прислушиваюсь к разговорам парней, когда те рассказывают, сколько фанаток им удалось оприходовать. Конечно, мне не следует развешивать уши, однако куда деваться, если постоянно трешься вокруг спортсменов. Так вот, Тодд, один из лучших бейсболистов, истово верующих в пресвятого господа нашего, слушает их с перекошенным лицом. В глазах у него мелькает странное выражение, и порой его левую щеку начинает передергивать тик, а по скулам то и дело прокатывается непонятная рябь. Кстати, Тодд не подозревает о том, что происходит с его физиономией, когда начинаются такие байки.

Рамон Диего считает, что у Тодда не все дома, и я с ним согласен. Нет уж, пожалуй, обойдусь без белок, сбитых на парковке. Если выбирать между бездушным пьяным жлобом с кольтом сорок пятого калибра и шепчущим психованным убийцей с явными признаками дегенерата, — я выберу первого.

Папа умеет разбираться с моими проблемами: например, однажды взял меня с собой на выездной матч в Чикаго. Играть предстояло с «Уайт Сокс» за третье место. Мы тогда остановились в «Фор сизонс».

Ну что, заселяемся в номер с большой гостиной, в которую, друг напротив друга, выходят двери наших спален. До полуночи не ложимся, смотрим кабельные каналы. На ужин заказываем в номер фруктовые колечки. Это не я придумал — папа сам предложил. Он раздевается, оставшись в одних боксерах, и заваливается в кресло. Правую кисть по привычке запускает под эластичную резинку трусов. Вечно он так делает — только в присутствии мамы держится. Сидит, рассеянно поглядывая на экран телика. Подремывает. Показывают какой-то фильм, и я незаметно засыпаю. Пробуждаюсь, чувствуя, что папа поднимает меня с холодного кожаного дивана и переносит в мою спальню. Прижимаюсь к его груди, вдыхая родной запах. Не могу точно сказать, чем он пахнет — кажется, травой и землей, по́том и раздевалкой, и еще сладковатым запахом кожи взрослого мужчины. Наверное, так же пахнут трудяги-фермеры.

Папа выходит. Я лежу в темноте, и мне хорошо, несмотря на ледяные простыни. Правда, заснуть не удается — в уши бьет тонкий, пронзительный писк. Неприятный звук — примерно так перематывается пленка в видике. Сразу же начинают ныть коренные зубы. Все, сна ни в одном глазу. Меня встряхнул переезд из гостиной, а тут еще холодная постель. Приподнимаюсь, прислушиваясь к темному ночному миру вокруг. На улицах шумят колеса автомобилей; издалека доносятся гудки клаксонов. Прикладываю к уху радио-будильник. Нет, он тут ни при чем. Встаю с кровати, включаю свет. Должно быть, дело в кондиционере. Обычно в отелях кондиционер представляет собой железный ящик, подвешенный под окном, но только не в «Фор сизонс». Единственный компонент системы охлаждения воздуха — серую вентиляционную решетку — я обнаруживаю в потолке. Встав под ней, прислушиваюсь. Так и есть: источник непонятного писка — за решеткой. Голова моя уже не выдерживает, барабанные перепонки разрываются от боли. Вытаскиваю из сумки книгу, которую взял в поездку, и швыряю ее в воздуховод.

— А ну заткнись! Прекрати! Хватит!

Пару раз удается попасть в самую решетку; из одного ее угла выскакивает шуруп, и заслонка повисает набекрень. Кажется, я сделал только хуже — теперь кондиционер не просто попискивает. Он еще и тихо дребезжит — видимо, какая-то металлическая деталь ослабла от удара и дрожит в потоке воздуха. Из уголка рта вновь течет. Втягиваю слюну, бросая последний безнадежный взгляд на разбитую решетку, и, зажав уши, выбегаю в гостиную — лишь бы подальше от страшных звуков. Однако здесь писк еще сильнее. Деваться некуда, пальцы в ушах не помогают…

Писк гонит меня в отцовскую спальню.

— Папа, — шепчу я, вытирая подбородок о плечо, — можно лечь с тобой?

— А? Что? Да, конечно. Только имей в виду, я во сне порчу воздух.

Забираюсь под одеяло. Тонкий писк, разумеется, проникает и сюда.

— Что с тобой? — спрашивает папа.

— Кондиционер шумит. У меня болят зубы. Не могу найти, где он выключается.

— В гостиной, прямо у входной двери.

— Попробую, — говорю я и ползу к краю кровати.

— Эй, подожди, — придерживает меня папа. — Не стоит его выключать — все-таки мы в Чикаго, а сейчас июнь. Сегодня днем на улице было почти сорок. Мы с тобой подохнем от духоты.

— Но я не выношу этот звук! Ты его слышишь? Чувствуешь, как пищит? У меня зубы болят — как будто рядом кто-то мнет фольгу, папа. Это ничем не лучше…

— Ну да, — бормочет он и затихает, словно прислушиваясь к себе. — Ты прав. Кондиционер здесь паршивый. Однако потерпеть придется — иначе мы тут задохнемся, как жуки в стеклянной банке.

Звук его голоса меня слегка успокаивает. К тому же я согрелся и уже не дрожу. Мне точно стало лучше, хотя челюсть еще пронзают уколы боли, отдаваясь в ушах и в голове. Папа и в самом деле портит воздух; тем не менее тяжелый, почему-то отдающий желтизной дух отчасти возвращает мне душевное равновесие.

— Ну ладно, — принимает решение папа. — Вот что мы сделаем. Пойдем-ка.

Он выскальзывает из постели, и я следую за ним по пятам в ванную. Папа включает свет. Ванная в номере огромная, выложенная серым мрамором, с золочеными кранами на раковине. В углу — душевая кабинка со стенками из матового стекла. Не ванная, а мечта. На полочке у раковины стоит набор флаконов с шампунями, кондиционером и лосьоном для тела. Несколько видов мыла, пластиковые банки с ватными палочками и шариками. Папа открывает одну из этих баночек и вставляет в каждое ухо по ватному шарику. Я хихикаю — уж очень смешно он выглядит с торчащими из больших загорелых ушей пушистыми затычками.

— Ну вот, — говорит он. — Делай, как я.

Повторяю его действия, и мир вокруг наполняется равномерным глухим гулом. Это мой гул, мой личный звук. А что? Очень даже неплохо…

Бросаю взгляд на папу, и он говорит:

— Ншшчтт бшшш нссшшш шмкндррра?

— Чего? — весело ору я.

Папа кивает, складывая пальцы колечком, и мы возвращаемся в постель. Спали как убитые, а утром папа позвонил в обслуживание номеров и заказал еще консервированных фруктовых колечек на завтрак. Вот так он и навострился справляться с моими проблемами.

Не всем это удается. Тете Мэнди не удается точно.

Чего она только не перепробовала в жизни! Нигде, правда, особого успеха не добилась. Мама с папой помогли ей оплатить учебу в художественном училище, поскольку тетя в какой-то момент решила, что желает стать фотографом. Училище она в итоге бросила, и родители помогли ей еще раз: теперь Мэнди организовала художественную галерею. Потом говорила, что звезды не сошлись, карта не легла и так далее. После этого она устроилась в киношколу в Лос-Анджелесе, надумав заделаться сценаристом. Проект быстро сдулся — снова дело не выгорело. Мэнди вышла замуж за человека, который, по всем признакам, должен был стать известным писателем, однако из него получился всего лишь преподаватель английского языка, к тому же — не слишком удачливый. Все обернулось так, что тете какое-то время пришлось еще и алименты ему выплачивать, так что звезды и с замужеством не сошлись.

Тетя Мэнди, не отчаиваясь, приговаривала, что продолжает искать себя. Папа же повторял, что это бесполезно. Кем могла — тем и стала. Приводил в пример историю Брэда Макгвейна. Тот был правым полевым игроком, когда отец принял команду. В качестве бьющего Брэд однажды достиг максимального рейтинга в 292 очка, однако никогда не поднимался выше 200 очков на зачетной позиции, а в плей-офф оказался откровенно плох, несмотря на двадцать пять подходов к бите в последней игре навылет. Случай Брэда — это яркий пример провала, говорил отец. Макгвейн менял одну команду за другой, и везде его брали, поскольку теоретически он мог достигнуть высокого рейтинга. Считалось, что Брэд — приличный бьющий, и ему есть куда расти, только он уже дорос до своего потолка. Его лебединая песня была спета.

У молодежи, идущей в бейсбол, не так много шансов добиться успеха, а у женщины средних лет, неудачно вышедшей замуж или не находящей удовлетворения в том, чем она занимается, их не намного больше. Такая женщина продолжает без всяких оснований надеяться, что в следующий раз судьба предложит ей более выгодный расклад. Боюсь, то же самое происходит и со мной, да и со всеми нами. Доктор Фабер может говорить что угодно, однако ощутимо лучше мне не стало, хотя совершенно точно не становится хуже. Вряд ли такое положение следует считать идеальным.

Стоит ли говорить, что тетя Мэнди с папой друг друга недолюбливают, хотя ради мамы делают вид, что это не так. Слишком разное у них мировоззрение.

В воскресенье мы с Мэнди вдвоем поехали в Северную Каролину — в Альтамонт. Мама говорила, что я слишком много драгоценных летних деньков провожу на игровой площадке, однако на самом деле ее беспокоили результаты нашей команды: мы потерпели пять поражений подряд, и мама решила, что провал скажется на моем состоянии. Надо признать, что она не ошиблась. Провальная серия реально действовала мне на нервы. Во время последней домашней игры изо рта текло как никогда.

Понятия не имею, почему они выбрали Альтамонт. Тетя Мэнди в основном рассуждает, как славно посетить Линкольн-стрит. Можно подумать, эта улочка — такое знаменитое место, куда стремятся люди со всего мира. С таким придыханием говорит «посетить», будто это Диснейленд или Бродвей, которые нельзя пропустить, приехав во Флориду или Нью-Йорк. В принципе, Линкольн-стрит — тихая и приятная улица в стиле маленьких городков Новой Англии. Улица находится в пешеходной зоне, хотя порой прямо посреди дороги проезжают всадники, и на улице остаются зеленоватые лошадиные лепешки. В общем, там довольно живописно.

Итак, мы с тетей заходим в скудно освещенные магазинчики, пропахшие эфирными маслами. В одной лавке продаются мешковатые свитера из шерсти ламы, обитающей в Вермонте. Играет негромкая музыка: пение флейты переплетается с тихими звуками клавесина и резким птичьим свистом. В другой лавочке мы любуемся работами местных ремесленников — сверкающими керамическими коровами с болтающимся розовым выменем. Коровы прыгают через керамические луны, а в зале звучат отрывистые аккорды «Грейтфул дэд».

Обойдя дюжину магазинов, я выбиваюсь из сил. Всю неделю спал из рук вон плохо — снились кошмары, одолевала трясучка и тому подобное, поэтому прогулка меня утомила. Я впадаю в ворчливое настроение, которое не способен улучшить даже последний — антикварный — магазинчик, расположившийся в старом отреставрированном каретном дворе. Тут, слава богу, обошлось без музыки — ни тебе нью-эйджа, ни хипповской несуразицы, зато по залу разносятся звуки похуже. Сегодня транслируют воскресную игру. Стереосистемы в магазине нет — лишь маленький приемник прямо на прилавке. Старик-хозяин в комбинезоне с нагрудником, засунув палец в рот, слушает трансляцию, и в его глазах застыла тоскливая безнадега.

Околачиваюсь возле приемника. Ага, понятно, что расстраивает старика. Наш бьющий занимает позицию на пластине дома. Первый полевой игрок бежит налево, второй — направо, а Хэп Дил за несколько секунд делает два страйк-аута.

«Нынешним летом Хэп Дил выступает отвратительно, — говорит комментатор. — За последние восемь матчей набрал лишь 160 очков — убийственный результат. Наверняка вы задаетесь вопросом: зачем Эрни раз за разом выставляет его на игру? О, Партридж подает… Господи! Хэп Дил машет битой! Зачем? Мяч летит в миле над его головой. Стоп, бьющий падает. Похоже, получил травму…»

Тетя Мэнди предлагает пройтись в Уилхаус-парк, устроить пикник. К городским паркам я привычен — широкие травяные лужайки с асфальтированными дорожками и девочки в обтягивающих комбинезонах, раскатывающие на роликах, — однако в Уилхаус-парке совсем мало света. Здесь настоящий лес, кругом растут огромные старые ели. Дорожки выложены голубым гравием — на роликах не больно покатаешься. Ни игровой площадки, ни теннисных кортов, ни бейсбольного поля. Кругом таинственный сумрак — под развесистые ветви рождественских елей солнцу не пробиться. Изредка налетает легкий ветерок. В парке ни души.

— Вон там и расположимся, за тем симпатичным мостиком, — говорит тетя, указывая на противоположный берег реки.

Мы выходим на полянку, хотя солнце и сюда не особенно добирается. Извилистая тропка приводит нас к мосту, подвешенному в каком-то ярде над широкой неторопливой речкой. С другой его стороны начинается газон со скамеечками.

Мостик доверия не внушает. С первого взгляда видно, как он провис. Сто лет назад его выкрасили в ярко-красный цвет, однако ржавчина и частые дожди съели краску. Похоже, обновить конструкцию даже не пытались; об иссохшие деревянные перила недолго занозить руку. Мост явно ненадежен. Под его изогнутой крышей набросаны рваные мешки, из которых вываливается мусор. Останавливаюсь в сомнениях, а тетя Мэнди тем временем решительно шагает в туннель. Я отстаю. Мне бы ее энтузиазм… Мэнди вот-вот перейдет на ту сторону.

Замираю у входа под крышу. Какой здесь тошнотворный сладковатый запах… Пахнет гнилью и плесенью. Посреди мешков с мусором пробита узкая дорожка. Я в замешательстве: не мост, а канализационная труба. Тетя Мэнди на другом берегу — ее уже не видно, и я начинаю нервничать. Похоже, обо мне забыли? Торопливо ступаю на мост.

Пройдя несколько ярдов, втягиваю носом воздух и резко торможу, словно наткнувшись на препятствие. Дальше ни шагу сделать не могу. В ноздри бьет отвратительный теплый запах гнилья, смешанный с вонью аммиака. Точно такой дух бывает на чердаках и в подвалах. Наверняка здесь древесный грибок и летучие мыши… Невольно представляю себе потолок туннеля с тысячами этих тварей. Сейчас подниму голову, а там — колония маленьких вампиров; потолок крыши кишит шевелящимися мохнатыми тельцами со сложенными перепончатыми крыльями. И издают они тот же противный, едва слышный писк, что и пленка в видике или неисправный кондиционер. Да я при виде первой же мыши отдам концы от страха, поэтому вверх не смотрю. Делаю несколько осторожных шажков и случайно задеваю старую газету. Какое жуткое шуршание!

Наступаю на какой-то предмет, и тот перекатывается под каблуком. Бревно? Отскакиваю назад, удерживая равновесие взмахом рук. Слава богу, удалось не свалиться. На что это я наступил?

Это не бревно. Это — человеческая нога. В куче листвы лежит мужчина в грязной фирменной бейсболке нашей команды, когда-то синей, а теперь выцветшей. На ткани выступили белесые пятна от засохшего пота. Незнакомец одет в джинсы и клетчатую рубашку, которые обычно носят лесорубы. В бороде запуталось несколько листьев. В испуге гляжу на тело: я только что на него наступил, а человек даже не шелохнулся!

Дрожа от страха, смотрю незнакомцу в лицо. Будто попал в ужастик, честное слово. Краем глаза замечаю какое-то движение. По верхней губе мужчины ползет муха, ее тельце отсвечивает металлическим блеском. В углу рта она на миг останавливается, затем проползает внутрь — а он все не просыпается!

Я кричу, срываясь на визг, разворачиваюсь и бегу обратно.

— Тетя Мэнди! Сюда, быстрее! Быстрее!

Через пару секунд она возникает у дальнего конца мостика.

— Господи, что ты так кричишь?

— Тетя Мэнди, иди сюда! Пожалуйста!

Втягиваю в рот струйку слюны, только что сознав, что она уже залила подбородок.

Мэнди проходит через мост, наклонив голову, словно навстречу ей дует сильный ветер.

— Все, тихо, Гомер. Прекрати! Да что случилось?

— Там, там! — тычу я пальцем.

Она останавливается, немного не дойдя до конца туннеля, и смотрит на окоченевший труп в куче мусора. Внимательно изучив его, тетя говорит:

— А, этот… Ладно, пойдем. Он очухается, Гомер. Пусть думает о себе сам, а мы займемся своими делами.

— Нет, тетя Мэнди! Давай уйдем отсюда! Пожалуйста!

— Ну что за глупости, Гомер? Иди сюда.

— Нет! Никуда я не пойду!

Разворачиваюсь и в панике бегу со всех ног, совсем больной от запаха мусора, и от вони летучих мышей, и от этого мертвеца. Бегу от жуткого шуршания старой газеты, от испражнений маленьких тварей. Бегу от дурацкого замаха Хэпа Дила, от сезона, пошедшего коту под хвост, как и в прошлом году. Бегу, размазывая по лицу слюни и слезы. Рыдаю, хватая ртом воздух, но воздуха нет.

— Перестань! — орет Мэнди, догоняя меня, и швыряет в сторону сумку с провизией для пикника. — Хватит! Господи, да заткнись ты наконец!

Она хватает меня за пояс, а я выворачиваюсь — не хочу, чтобы меня трогали, и бью назад локтем, попадая ей точно в глазницу. Мэнди вскрикивает, и мы падаем наземь. Она оказывается сверху, ударившись при падении подбородком о мою макушку, и я вою от неожиданной боли. Мэнди лязгает зубами, издает судорожный вздох, и ее хватка ослабевает. Я вскакиваю, вырываясь из ее рук, однако тетка цепляется за эластичную резинку моих шортов.

— Черт возьми, да перестань уже!

— Нет! Я не пойду туда! Не пойду, не пойду, не пойду! Отпусти! — ору я с пылающим лицом.

Рвусь вперед, отталкиваясь от земли, словно спринтер от упора, и через секунду выворачиваюсь из захвата, сразу набрав бешеную скорость. Мэнди вопит за спиной:

— Гомер! Гомер, немедленно вернись!

Добежав почти до Линкольн-стрит, я ощущаю холодок, ползущий по ногам, и бросаю взгляд вниз. Ах, вот как мне удалось вырваться… Выскочил из шортов, за которые держала меня Мэнди. Из шортов и заодно из трусов. Гляжу на свое невеликое мужское хозяйство — розовое, гладкое, болтающееся на бегу между ног, и нагота внушает мне необъяснимый восторг.

Мэнди догоняет меня на полпути к машине, припаркованной на Линкольн-стрит. Куча зевак видит, как она хватает меня за волосы и валит наземь. Мы боремся, и Мэнди кричит:

— Да сядь ты, глупый говнюк! Ненормальный!

— А ты — жирная шлюха! — воплю в ответ я. — Дармоедка буржуйская!

Может, я обозвал ее и не совсем так, но примерно в этом роде.

Наверное, происшествие в Уилхаус-парке стало последней каплей: через пару недель, пока у команды выходной, мы все вместе едем в Вермонт, в интернат «Академия Байдена». Мама настояла, что нам следует ознакомиться с этим заведением. Говорит — это подготовительная школа, но я-то видел их буклет! Там полно всяких терминов типа «индивидуальные особенности», «стабильная среда», «социальная адаптация», так что я представляю себе, куда мы направляемся.

Перед главным корпусом нас встречает парень в джинсах, заношенной синей рубахе и трекинговых ботинках. Представляется как Арчер Грейс. Говорит, что работает в приемной комиссии и готов нам здесь все показать. Академия находится в Белых горах. На дворе август, однако тут нежарко — прохладный ветерок шелестит в верхушках сосен. Отличный для лета денек! Как в октябре, когда проходит Мировая серия. Мистер Грейс ведет нас на небольшую прогулку по городку академии. По пути останавливаемся у пары кирпичных корпусов, заросших цепким зеленым плющом, заходим в пустые классы и минуем актовый зал со стенами, выложенными темными деревянными панелями. Окна закрыты плотными бордовыми шторами. В разных концах зала стоят два бюста: Бенджамина Франклина, высеченный из молочно-белого мрамора, и Мартина Лютера Кинга из темного камня типа оникса. Бенни хмуро таращится через весь зал на знаменитого проповедника, а тот, похоже, только что проснулся и еще толком не продрал глаза.

— Здесь и вправду душно, или мне показалось? — интересуется папа. — Вроде как кислорода не хватает.

— Обычно мы хорошенько проветриваем помещения перед началом осеннего семестра, — оправдывается мистер Грейс. — Сейчас-то здесь почти никого нет — лишь несколько ребят, занимающихся по летней программе.

Выходим во двор и попадаем в рощу огромных деревьев со склизкой на вид корой. В одной стороне рощи расположилась летняя сцена с полукруглым амфитеатром, где проходят выпускные вечера, а иногда дают представления для учеников.

— Что за запах? — морщит нос папа. — Чем так несет?

Мистер Грейс с мамой делают вид, что его не слышат. У мамы вдруг появляется куча вопросов о школьных спектаклях, а папу будто никто не замечает.

— Как называются эти замечательные деревья? — спрашивает мама, когда мы выходим из рощицы.

— Это гинкго, — отвечает мистер Грейс. — Уникальные деревья! Гинкго — единственная разновидность доисторических деревьев, выжившая, когда их сородичи полностью исчезли с лица земли.

Папа останавливается у одного толстого ствола и скребет ногтем по коре. Нюхает палец и с отвращением кривится.

— Так вот откуда воняет, — замечает он. — Похоже, в вымирании ископаемых растений есть и положительные стороны.

Приближаясь к бассейну, мистер Грейс разглагольствует о лечебной физкультуре. Показывает нам беговую дорожку и рассказывает об олимпиадах для особенных детей. Ого, бейсбольное поле!

— Так, значит, у вас имеется команда? — встревает папа. — Проводите соревнования?

— Да-да, команда есть, проводим несколько матчей за сезон. Правда, это не просто игра, — объясняет мистер Грейс. — Мы здесь стараемся, чтобы любое занятие приносило детям пользу — даже игры. Спортивная площадка — тоже своеобразный класс. Рассчитываем, что дети будет развивать самые необходимые в жизни умения — например, научатся улаживать конфликты, строить межличностные отношения и снимать стрессовые состояния физической активностью. Знаете, как говорят? Главное — не победа, главное — какие уроки ты сможешь извлечь из игры, что ты узнаешь о себе и о своем эмоциональном развитии.

Мистер Грейс идет вперед, а папа недоумевает:

— О чем это он только что болтал? Это точно по-английски?

Мама бежит вслед за мистером Грейсом.

— Ничего не понял из его речи, — заключает папа. — Похоже, их команда только и делает, что упивается жалостью к себе. О страйк-аутах тут никто и не слышал.

Напоследок мистер Грейс ведет нас в библиотеку, где мы наконец встречаем мальчика, обучающегося по летней программе. Библиотека — большое круглое помещение, вдоль стенок которого расставлены книжные стеллажи из палисандра. В другой комнате кто-то щелкает клавишами компьютера. Ученик примерно моего возраста лежит на полу. Над ним наклоняется женщина в клетчатом платье и тянет мальчика за руку. Хочет поднять его, но тот подгибает ноги, описывая круг за кругом по гладкому мрамору.

— Джереми, если ты не встанешь, нам не удастся поиграть с компьютером, — говорит она. — Ты меня слышишь?

Джереми помалкивает, и женщина снова тащит его за руку. Один круг, другой… Повернувшись к нам лицом, мальчик бросает на меня безразличный взгляд. У него тоже течет из уголка рта.

— Хочу-у-у, — протяжно и тупо ноет он. — Хочу-у-у…

— В библиотеке только что установили четыре новых компьютера, — рассказывает мистер Грейс. — Все подключены к Интернету.

— Полюбуйтесь, какой здесь замечательный мрамор, — восхищается мама.

Папа нежно сжимает мое плечо.

Наступает сентябрь, и в первое же воскресенье мы с папой идем на стадион. Еще очень рано, и здесь никого нет, лишь пара новичков прибежала с рассветом. Наверное, хотят произвести впечатление на тренера. Папа садится на трибуне прямо за щитом, отгораживающим пластину дома — разговаривает с Шоннесси из отдела спортивных новостей и одновременно играет со мной в «Найди пропажу». Он составляет список предметов, которые нужно отыскать. За каждую находку можно получить какое-то количество очков, и я рыскаю вокруг. Мы уговорились, что кучи мусора обходим стороной. Впрочем, папе известно: я ни за какие коврижки не буду в них рыться. В списке может быть что угодно: ручка, четвертак, перчатка и так далее. Задание непростое, особенно после того, как уборщики уже прошлись по парку.

Обнаружив любой предмет из списка, несу его папе. Сегодня нашел ручку, палочку черной лакрицы и железную пуговицу. Возвращаясь из очередного рейса, вижу, что Шоннесси ушел. Папа сидит, закинув руки за голову, а ноги — на соседнее сиденье. На коленях у него — открытый пакетик с фисташками.

— Не хочешь присесть? — предлагает он.

— Нашел коробок спичек! Сорок очков! — объявляю я, плюхаясь рядом.

— Смотри, сынок, как здесь здорово, когда никого нет, — говорит папа. — Такая тишина… Знаешь, что мне больше всего в этом нравится?

— И что же?

— Можно посидеть, подумать, пощелкать орешки…

На улице нежарко. Над головой холодное бело-синее небо. Прямо над внешним полем, где разминаются и болтают новички, раскинув крылья, неподвижно висит чайка. Один из новеньких смеется, и мне нравится этот звонкий молодой смех здорового человека.

— Как думаешь, где лучше: здесь или дома? — спрашиваю я.

— Здесь лучше, — отвечает папа. — Орешки щелкать удобнее, дома ведь на пол грызть не будешь. — Он бросает скорлупки себе под ноги. — Дома нам живо надерут задницу за беспорядок.

Мы задумываемся. С внешнего поля задувает прохладный ветерок, освежая наши лица. Сегодня хоумранов не будет — ветер неподходящий.

— Ну что… — Я нарушаю тишину. — Сорок очков! Держи коробок, а я побежал искать дальше. Уже почти все нашел.

— Да ты везунчик, — соглашается папа.

— Хорошая все-таки игра, — говорю я. — Кстати, в нее наверняка и дома можно сыграть. Напишешь список — а я все найду. Как мы до этого не додумались? Почему ни разу не играли дома в «Найди пропажу»?

— Потому что здесь лучше, — бормочет папа.

Я срываюсь с места в поисках последних предметов по списку. Остался шнурок и брелок для ключей в виде заячьей лапки.

Наш разговор все крутится у меня в голове. Наверное, такие моменты не забываются: например, когда папа говорит одно, а имеет в виду совсем другое. Интересно, как глубоко порой прячется смысл в самых обычных словах. Люблю об этом думать. Люблю вспоминать, как папа сидел, сцепив руки на затылке, как над полем нависло холодное синее небо. Помню старую чайку с раскинутыми крыльями, парящую над внешним полем. Куда-то ведь летела, и в то же время не двигалась ни на дюйм… Это прекрасные воспоминания; их следует хранить. Такие минутки должны быть в жизни у каждого человека.

Перевод: Виталий Тулаев

Было ясно, что толстяк на другой стороне улицы вот-вот уронит свои покупки. Прижимая к животу бумажные пакеты, он пытался отпереть заднюю дверь фургончика. Джон Финни наблюдал за ним, сидя на крыльце магазина и попивая виноградную газировку. Сейчас толстяк откроет дверь — и пакеты у него упадут. Левый уже почти сполз.

Этот тип был не просто толстый, а невероятно толстый. Сзади у него, там, где выбритая до блеска голова соединялась с туловищем, вместо шеи висели две большие складки жира. Он щеголял в яркой гавайской рубашке — туканы среди ветвей, — хотя погода стояла нежаркая. Финни то и дело отворачивал лицо от резкого ветра. Он тоже оделся не по погоде. Стоило бы подождать отца в магазине, но ему не нравилось, как хозяин, старый Тремонт Пул, вечно на него пялится, словно боится, что Джон Финни что-нибудь сломает или стащит. И Финни зашел только купить газировку, уж очень он на нее подсел.

Щелкнул замок, и дверца машины распахнулась. А дальше все разыгралось как по нотам, и лишь потом Финни сообразил: видимо, так оно и планировалось. Фургончик был сзади набит воздушными шариками, и, как только дверца открылась, они всей массой ринулись наружу, навстречу толстяку, а тот почему-то удивился, как будто не знал, что у него в машине есть шары. Отскочил назад. Левый пакет грохнулся наземь, лопнул. Во все стороны покатились апельсины. Толстяк пошатнулся, с него слетели темные очки. Балансируя на носочках, он попытался поймать шары, но было уже поздно: они улетали.

Толстяк выругался и сердито махнул им вслед. Потом посмотрел вниз и опустился на колени. Засунув второй пакет в фургон, он стал шарить по земле в поисках очков. Ладонь его наткнулась на яйцо, раздавила. Он поморщился, затряс рукой, разбрызгивая блестящие нити белка.

Финни, оставив бутылку на крыльце, перешел дорогу.

— Мистер, вам помочь?

Толстяк, глядя на него слезящимися глазами, спросил:

— Видал, какая фигня случилась?

Финни посмотрел на дорогу. Связка шаров уже поднялась футов на тридцать и летела вдоль дороги прямо над разделительной полосой. Шары были черные, все до единого, как морские котики.

— Да, я… — пробормотал Финни и умолк, хмуро глядя на шары, уплывающие к затянутому тучами горизонту. Не нравились они ему. Кому нужны черные шары? Для поминального обеда? Они были похожи на какой-то ядовитый виноград. Финни поводил во рту языком, впервые замечая, что от любимой виноградной газировки остался неприятный металлический привкус, словно он жевал старую медную проволоку.

Голос толстяка вернул его к действительности.

— Ты мои очки не видишь?

Финни опустился на колено, нагнулся и заглянул под фургон. Очки валялись под бампером.

— Нашел, — сказал он, протягивая руку мимо ноги толстяка. — А зачем вам такие шары?

— Я клоуном подрабатываю, — сообщил тот и полез в фургон, достал что-то из бумажного пакета. — Меня Эл зовут. Хочешь, интересную штуку покажу?

В руках у него был черно-желтый баллончик с нарисованными осами, и он яростно его встряхивал. Финни чуть не улыбнулся: ему в голову пришла дурацкая мысль, что клоун по совместительству хочет выстрелить в него аэрозольным серпантином.

И тут ему в лицо ударила густая струя ядовитой пены. Отвернуться он не успел, и пена попала в глаза. Финни вскрикнул, и пена брызнула ему в рот — резкий химический вкус. Глаза жгло как огнем, в глотке тоже горело; никогда в жизни ему не было так больно. Желудок скрутило, и виноградная газировка хлынула наружу теплой струей.

Эл начал заталкивать мальчика в фургон. Финни открыл глаза, но увидел только какие-то маслянистые оранжевые и коричневые блики. Блики дрожали, сливались и расплывались. Толстяк взял его одной рукой за волосы, а другой за ширинку. Запястьем он коснулся его щеки, и Финни, повернув голову, впился зубами в трясущийся жир и сжимал челюсти, пока не почувствовал вкус крови.

Толстяк взвыл и ослабил хватку. Финни вновь оказался на земле. Он шагнул назад, наступил на апельсин, подвернул ногу. Пошатнулся, устоял, но толстяк схватил его за шею и толкнул вперед. Финни с грохотом врезался головой в дверцу, ноги подкосились.

Эл подхватил его поперек груди и закинул в фургон. Только это был уже не фургон, а какой-то черный туннель, и Финни со страшной скоростью полетел во мрак.

Со стуком распахнулась дверь. Ноги Финни тащились по линолеуму. Почти ослепшего, его волокли сквозь тьму к дрожащему пятну слабого сероватого света, которое все удалялось.

Эл сказал:

— Черт, рука болит! Тебе бы шею свернуть за такие штуки.

Финни подумал, что надо бы сопротивляться, но мысли были туманные, вялые. Щелкнул засов, и его протащили через последнюю дверь, по бетонному полу, к матрасу, на который и швырнули. Все вокруг противно кружилось. Финни вытянулся на спине, стал ждать, пока пройдет тошнота.

Эл уселся рядом, с трудом переводя дух.

— Я весь в кровище! Словно убил кого-то. Только глянь на руку! — Он издал хриплый недоверчивый смешок. — Хотя вряд ли ты сейчас что-то увидишь.

Потом оба молчали, и в комнате висела ужасная тишина. С той минуты, как Финни пришел в сознание, его не переставало трясти.

Наконец Эл заговорил:

— Знаю, ты меня боишься, но я тебе больше вреда не причиню. За шею тебя схватил, потому что сильно разозлился. Ты мне вон как руку обработал. Думаю, мы квиты. Не бойся, ничего плохого с тобой не случится. Слово даю, Джонни.

При упоминании его имени Финни замер, даже трястись перестал. Дело было не в том, что толстяк знает его имя, а в том, как он его произнес… Чуть ли не с придыханием. «Джонни».

Кожей головы Финни ощутил легкое прикосновение: Эл потрепал его по волосам.

— Лимонада хочешь? Вот что, я сейчас принесу и… постой! Как будто телефон звонил? — голос у Эла дрогнул. — Слышал звонок?

Неизвестно откуда и впрямь доносился тихий звон телефона.

— Тьфу ты, — Эл резко выдохнул. — Это же в кухне. Конечно. Пойду отвечу, налью лимонада и сразу вернусь и все тебе объясню.

Он с кряхтением поднялся и зашаркал прочь. Захлопнулась дверь. Щелкнул засов. Теперь, если телефон и продолжал звонить, Финни его уже не слышал.

Финни не знал, что именно собрался объяснить ему Эл, но никаких объяснений и не требовалось. Он и так все понял.

Первый ребенок пропал два года назад, весной, когда уже растаял снег. Холм за школой был покрыт густой грязью, такой скользкой, что дети катались там на санках. Катались, сталкивались внизу, образуя кучу-малу. Девятилетний Лорен побежал по малой нужде в кусты на той стороне дороги, и больше его никто не видел. Другой мальчик пропал два месяца спустя, первого июня. В газетах преступника называли Гейлсбергским Похитителем. До Джека-Потрошителя эта кличка, по мнению Финни, недотягивала. Третьего мальчика похитили первого октября, когда воздух был наполнен запахами палой листвы.

В ту ночь Джон и Сусанна, его старшая сестра, сидели на верхней ступеньке лестницы и слушали, как спорят в кухне родители. Мама хотела продать дом и уехать, а отец говорил, что ему осточертели ее истерики. Кто-то что-то уронил или нарочно швырнул. Мать сказала, что он ее с ума сводит, и жить с ним невозможно. Ну и не надо, сказал отец и включил телевизор.

Через два месяца, в самом конце ноября, Гейлсбергский Похититель забрал Брюса Ямаду. Финни с Брюсом не дружил и не общался, но, конечно, знал его. Оба тем летом играли подающими в командах-противниках. С таким классным питчером, как Ямада, «Гейлсберг Кардиналс» раньше не сталкивались; подавал он мощней всех. У него даже мяч как-то иначе свистел в полете, не как у других ребят. Когда подавал Брюс Ямада, казалось, что открыли бутылку шампанского.

Финни и сам тогда неплохо справился, проиграл всего два рана, да и то из-за Джея Макгинти — тот пропустил такой флай, который только ленивый не взял бы. После игры — Гейлсберг продул пять-один — команды выстроились двумя колоннами и двинулись друг другу навстречу, обмениваясь прощальными словами. Тогда-то, сойдясь, Брюс и Финни общались единственный раз.

— Ну, ты вставил нам фитилей, — сказал Брюс.

Финни от радости так разволновался, что только и смог ответить: «Вы отлично сыграли», — так же, как и всем говорил. Он уже раз двадцать это повторил, и слова у него вылетели на автомате. Потом он долго жалел, что не сказал чего-нибудь поинтересней, чтобы Ямаде тоже запомнилось.

Потом они случайно встретились как-то осенью у входа в кинотеатр — не разговаривали, просто кивнули друг другу. А несколько недель спустя Брюс Ямада ушел из игрового клуба, сказав друзьям, что идет домой, но домой не пришел. Из сточной канавы на Серкус-стрит выловили его кроссовку. Финни был потрясен: пропал знакомый человек, только обувь и осталась, и он больше не вернется. Лежит где-нибудь мертвый, лицо вымазано грязью, по голове ползают жуки, а открытые глаза смотрят в никуда.

Прошел год, другой, больше дети не пропадали. Финни исполнилось тринадцать. Возраст безопасный: тот тип до сих пор не крал детей старше двенадцати. Все уже решили, что Гейлсбергский Похититель куда-то переехал, или арестован за другое преступление, или вообще умер. Услышав разговор взрослых о том, куда пропал Похититель, Финни подумал, что того мог бы убить Ямада. Например, успел, когда его похищали, подобрать какой-нибудь камень, а потом познакомил гада со своей знаменитой подачей. Дивная мысль.

Да только не Брюс убил похитителя, а наоборот, тот его убил. Как и других троих ребят, как убьет Финни. Джон Финни теперь как те черные шарики. Обратно ему уже не вернуться, никто его не притянет за веревочку. Он улетает от всего родного и знакомого, улетает в холодную неизвестность, как шарики в зимнее небо.

Финни решился открыть глаза. Их до сих пор жгло, а окружающее виделось как сквозь бутылку: все искаженное и зеленоватое. Хотя уж лучше так, чем вообще ослепнуть.

Он лежал на матрасе в углу комнаты с белеными стенами и, вглядываясь в нефритово-зеленую муть, чувствовал себя пассажиром затонувшего лайнера, запертым в каюте. Слева Финни разглядел унитаз без сиденья. А справа посередине стены был приделан какой-то черный ящичек или прибор. Финни не сразу понял, что это, но не из-за помутнения зрения, а потому что такой вещи никак не место в тюремной камере.

Телефон. Старый черный телефон, и трубка висит сбоку на серебристом рычаге.

Ясно, что Эл не запер бы его в комнате с действующим аппаратом. Если бы телефон работал, те, другие мальчики, спаслись бы. Это Финни понимал — и все же вздрогнул от мгновенного проблеска надежды. А вдруг он пришел в себя быстрее, чем прочие жертвы? Может, у них зрение не успевало восстановиться после ожога глаз, и Эл убивал их раньше, чем они узнавали про телефон? Финни даже сморщился — так ему хотелось, чтобы это было правдой. Он начал слезать с матраса, перевалился через край и грохнулся на пол с высоты, как ему показалось, трех этажей. Стукнулся о бетон подбородком. Где-то в голове замигала черная лампа.

Кое-как Финни поднялся на четвереньки, несколько секунд ничего не чувствовал, потом пришел в себя. И пополз. Преодолел немалую часть комнаты, но к телефону не приблизился. Ощущение было, что он ползет по ленте, которая тащит его в обратную сторону. Иногда он поглядывал на аппарат, и тот словно дышал, — у него слегка расширялись и опадали бока. Один раз Финни пришлось лечь и прижаться лбом к холодному бетону: только так получилось остановить вращение комнаты. Когда он в следующий раз поднял голову, телефон был прямо над ним. Финни кое-как встал. На аппарате, не совсем древнем, но очень старом, сверху торчали два звонка, а посередине молоточек; номеронабиратель был дисковый. Финни нащупал трубку, прижал ее к уху, прислушался. Ничего. Он потянул рычажок, отпустил. Телефон молчал. Финни покрутил диск, надеясь вызвать оператора. В трубке раздался легкий треск, но никто не ответил. Соединения не было.

— Не работает, — раздался голос Эла, — сколько себя помню.

Финни почему-то не хотелось оборачиваться и встречаться взглядом с похитителем. Он лишь покосился в его сторону. Эл стоял неподалеку, в дверном проеме.

— Знаю, ты боишься и хочешь домой. Я тебя скоро отвезу. Только вот… черт, все наперекосяк… мне придется какое-то время побыть наверху. Небольшая проблемка.

— Какая?

— Да неважно.

Опять мгновенный прилив напрасной надежды. Может, старый мистер Пул видел, как Финни заталкивают в машину, и позвонил в полицию?

— Нас заметили? Там полиция? Если вы меня отпустите, я никому…

— Нет, — грустно усмехнулся толстяк. — Полиция тут ни при чем.

— Но ведь кто-то пришел? Пришел?

Эл замер. Его близко посаженные глазки на широкой простецкой физиономии выражали удивление и недовольство. Он молчал, но Финни и так все понял — по выражению лица, по позе: сюда кто-то идет или уже пришел и находится где-то наверху.

— Я буду кричать. Если там кто-то есть, меня услышат.

— Нет, он не услышит. Если закрыть дверь.

— «Он»?

Толстяк даже побагровел. Руки у него сжались в кулаки, потом разжались.

— Когда дверь закрыта, там ничего не слышно. — Спокойствие ему явно давалось нелегко. — Звукоизоляцию я делал лично. Хочешь — кричи, ты никого не всполошишь.

— Значит, вы убили всех тех ребят.

— Не я. Я не заставлю тебя делать ничего такого, чего ты сам не захочешь.

Почему-то от этих слов — «не заставлю тебя делать ничего такого, чего ты сам не захочешь» — Финни покраснел, и его бросило в холодный пот.

— Если вы меня тронете, я расцарапаю вам все лицо, и тот, кто пришел, заинтересуется, что случилось.

Эл, как будто не понимая, посмотрел на него и сказал:

— Трубку-то повесь уже.

И Финни повесил трубку на рычаг.

— Однажды он вдруг зазвонил, — сказал толстяк. — Жутко так. Наверное, статическое электричество. Я как раз стоял рядом, ну и машинально поднял трубку.

Финни совершенно не собирался поддерживать беседу с типом, который убьет его при первой же возможности, и потому очень удивился, когда услышал свой голос:

— И что?

— Ничего. Говорю же: телефон не работает.

Дверь открылась и сразу захлопнулась. За одно мгновенье огромный неуклюжий Эл выскользнул наружу, ступая на носочки, — ни дать ни взять бегемот на пуантах. Финни не успел даже рта раскрыть.

Все же он завопил, хоть и с опозданием. Завопил, бросился на дверь… Он не надеялся ее открыть, но думал, что наверху, возможно, услышат удар.

Надрываться до хрипоты Финни не стал. Быстро понял: бесполезно. И вместо того чтобы кричать и дальше, стал осматриваться в своей «каюте». Попытался выяснить, откуда идет свет. В комнате было два маленьких окошка — длинные застекленные щели, очень высоко, не достанешь. Через них и шел тусклый зеленоватый свет. Окна были забраны ржавыми решетками.

Финни долго разглядывал одно из них, затем, позабыв о том, какой он слабый и уставший, попытался взбежать по стене. Он даже дотянулся до решетки, однако просветы между прутьями были слишком малы, и уцепиться не получилось. Финни успел разглядеть, что там за решеткой: двойное стекло на уровне земли, почти полностью закрытое густой порослью. Если ухитриться его разбить, возможно, кто-то услышит крики.

Они все тоже так рассуждали. И ничего у них не вышло.

Финни прошелся по комнате и остановился у телефона. Стал его разглядывать. Из аппарата выходил черный проводок, который крепился к стене и сантиметров через тридцать кончался веером медных волосков. Финни вдруг понял, что держит трубку в руках; он и сам не заметил, как снял ее и прижал к уху. Бессознательное следование отчаянной надежде… Для чего вешать в подвале телефон? Но ведь унитаз же поставили. Быть может — ну и жуткая мысль! — раньше в этой комнате кто-то жил.

Потом Финни лежал на матрасе, разглядывал сквозь зеленые сумерки потолок. И впервые сообразил, что ни разу не заплакал, да и теперь не собирается. Он старался отдохнуть, набраться сил для дальнейших исследований и размышлений. Нужно осмотреть комнату, найти что-нибудь подходящее, пока нет Эла. Будь у Финни хоть какой-нибудь предмет, годный для оружия, уж он постарался бы достать толстяка. Осколок стекла, ржавая пружина. Кстати, в матрасе есть пружины? Как только он наберется сил, обязательно проверит.

Теперь уже его родители поняли, что с ним случилась беда. Наверное, места себе не находят. Финни попытался нарисовать в воображении картину своих поисков. Однако представил он не маму, которая сидит в кухне и, рыдая, отвечает на вопросы следователя. И не отца, который при виде пустой бутылки в пакете для вещдоков, прячет лицо.

Джону представилась Сусанна, как она, крутя педали своего навороченного велика, пролетает одну за другой центральные улицы городка. Воротник джинсовой курточки поднят, и сестра ежится от ледяного ветра. Сусанна на три года старше, но родились они в один и тот же день, двадцать первого июня, и в этом факте она видела некий мистический смысл.

Сусанна сильно увлекалась оккультизмом, у нее были карты «Таро», она любила читать о том, что Стоунхендж построили пришельцы, и всякое такое. В детстве, прикладывая к голове брата игрушечный стетоскоп, она пыталась услышать его мысли. Однажды он выбрал пять карт из колоды, и Сусанна, прижимая ему ко лбу стетоскоп, угадала их все, одну за другой: пятерка пик, шестерка треф, бубновые валет с десяткой и червовый туз. Правда, повторить этот фокус ей ни разу не удалось.

Финни видел мысленным взором, как сестра ищет его на улицах, где почему-то нет ни машин, ни прохожих. Ветер треплет деревья, голые ветви мечутся в низком небе, словно пытаются его схватить. Время от времени Сусанна прикрывает глаза, чтобы получше сосредоточиться, услышать далекий зов. Она слушает Джона, его затаенный плач, надеется найти брата с помощью чуда телепатии.

Вот она повернула направо, потом налево и едет по незнакомой улице, которая кончается тупиком. По обеим сторонам стоят нежилого вида домишки с запущенными лужайками, на дорожках валяются старые детские игрушки. От этой картины у Сусанны сильнее бьется сердце. Она чувствует: похититель брата где-то здесь. Сусанна едет медленнее, поворачивает голову то вправо, то влево, «слушает» каждый дом.

Кругом стоит какая-то неправдоподобная тишина, как будто много недель назад всех жителей вывезли, и они забрали с собой домашних животных, позапирали двери, выключили везде свет. «Не этот дом, — думает Сусанна, — и не этот». И едет все дальше и дальше, до самого конца улицы, к последнему дому. Тормозит, ставит ногу на землю.

Надежды она еще не потеряла, но пока стоит, покусывая губы и озираясь, у нее начинает зарождаться мысль, что брата она не найдет. И никто его не найдет. Какая жуткая улица, какой холодный ветер. Сусанна начинает ощущать этот колючий холод внутри, у себя в груди.

И тут она слышит звук, странный, вроде гудящего звона. Она оглядывается, пытаясь определить, откуда он идет, и поднимает взгляд на крайний столб. Над ним, зацепившись за провода, болтается связка черных шариков. Ветер пытается их отцепить, и они дергаются, рвутся на волю. При виде шариков Сусанна отшатывается. Непонятно почему, они ее пугают — эдакое черное пятно в небе. Ветер дергает за шары, шары — за провода, и те гудят.

Зазвонил телефон, и Финни открыл глаза. Маленькая история, которую он сочинил про Сусанну, сразу рассыпалась. Именно сочинил, а не представил. История про призраков, причем призрак — он сам, ну, или скоро им станет.

Финни поднял голову — уже почти стемнело — и наткнулся взглядом на телефон. Он даже как будто ощущал в воздухе вибрацию от молоточка, стучавшего по звонкам.

Финни заставил себя взбодриться. Он знал, что телефон звонить не может, видно спросонья ему померещилось, но подсознательно ждал следующего звонка. Не стоило так долго валяться без дела, пока уходил день. Нужно было что-нибудь поискать — старый гвоздь, камень. Скоро стемнеет, а в темноте ничего не найдешь. Финни ощущал какую-то заторможенность, пустоту в голове, да еще замерз: в подвале было холодно. Подойдя к телефону, он взял трубку, приложил к уху.

— Алло?

Слышался только свист ветра за окнами. Трубка молчала. Финни уже хотел ее повесить, когда на другом конце линии раздался щелчок.

— Алло?!

Сгустилась ночь, обняла его, и Финни скрючился на матрасе, прижал коленки к груди. Он не спал. И почти не моргал. Вот-вот откроется дверь и войдет Эл, и они останутся вдвоем в темноте.

Панический ужас вызывал оцепенение. Финни не спал — но и не бодрствовал, не замечая, как проходят минуты, складываются в часы. Время воспринималось не как раньше; один долгий нескончаемый момент сменялся другим таким же.

Финни очнулся от забытья, когда наверху в темноте стали проступать водянисто-серые прямоугольники окон. Он знал, непонятно откуда, что ему не полагалось дожить до той минуты, когда на стенах проявятся тронутые рассветом окна. Надежды эта мысль не вселяла, однако побуждала к действию, и Финни с большим усилием сел.

Видел он уже лучше. Когда смотрел на свет в окне, по краям мигали какие-то блестки, но само окно различалось хорошо. Желудок уже сводило от голода.

Заставив себя подняться, Финни снова обошел комнату. В дальнем углу бетонный пол раскрошился, под ним был песок. Присев на корточки, Финни стал нагребать в карман бетонную крошку, и услышал, как отодвигают засов.

Толстяк остановился на пороге. Они разглядывали друг друга с расстояния шагов в десять. Эл был в полосатых трусах и белой майке, покрытой застарелыми пятнами пота. Толстые ноги казались страшно бледными.

— Мне нужен завтрак, — сказал Финни. — Я есть хочу.

— А как глаза?

Финни промолчал.

— Что ты там делаешь?

Финни съежился в углу и только смотрел.

Эл сказал:

— Еду я тебе принести не смогу. Придется подождать.

— Почему? Кто-то может увидеть, как ты ее несешь?

Эл опять потемнел лицом, сжал кулаки. Ответил, однако, не злобно, а примирительно-грустно:

— Неважно.

Финни понял это как «да».

— Если ты не собираешься меня кормить, зачем вообще спустился?

Эл негодующе покачал головой, словно ему задали очередной бестактный вопрос, на который и отвечать не стоит.

— Проверить, как ты тут.

Финни не сумел сдержать гримасы отвращения, и Эл сник.

— Я пошел.

Как только он открыл дверь, Финни вскочил и начал громко звать на помощь. Эл так поспешно выбежал, что чуть не упал, и быстро захлопнул дверь.

Финни стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Он вовсе не думал, что успеет проскочить мимо Эла — слишком было далеко, просто хотел проверить скорость его реакции. Она оказалась даже ниже, чем Финни предполагал, а в доме явно был кто-то еще. У него опять появилась надежда.

Остаток дня и всю ночь Финни провел в одиночестве.

Когда снова начались голодные спазмы — на третий день заключения, — Финни пришлось сесть на матрас и переждать, пока они пройдут. Ощущение было, словно ему в живот вставили штопор и медленно поворачивают. Финни так скрипел зубами, что вскоре почувствовал вкус крови.

Потом он попил из туалетного бачка и постоял рядом с ним на коленях, разглядывая крепления и трубы. Почему он про это раньше не подумал? Финни трудился, пока все пальцы не ободрал, пытаясь открутить здоровенную гайку. Тщетно, она намертво приржавела.

Когда он проснулся, через окно в западной стене падал широким лучом желтый свет, и в нем, словно крошки слюды, посверкивали пылинки. Финни не помнил, как лег и уснул, и это его встревожило. Ему вообще было трудно собраться с мыслями и обдумать происходящее. Прошло минут десять, а он ничего не соображал, будто только-только вывалился из сна.

Довольно долго Финни не мог встать и сидел, обхватив себя руками, пока вокруг таяли остатки света и густели тени. Зубы у него стучали, иногда дрожь переходила в судороги. Он совсем замерз и понимал: ночью будет еще хуже. Финни боялся, что другой такой ночи, как прошлая, не вынесет. Может, Эл так и задумал: морить его голодом и холодом, чтобы стал покладистей. Или ничего толстяк не задумывал, а просто умер от сердечного приступа, а Финни будет медленно умирать от холода.

Телефон снова задышал. Финни видел, как у него раздуваются и опадают бока.

— Перестань, — велел он.

Телефон перестал.

Финни поднялся. Нужно было согреваться. Взошла луна и некоторое время освещала телефон бледным, как слоновая кость, лучом. Лицо у Финни горело от холода, изо рта шел пар, словно дым у черта. Ноги вообще не чувствовались, так замерзли. Он потоптался туда-сюда, чтобы их отогреть. Потом стал сгибать и разгибать руки. Пальцы тоже замерзли, шевелить ими было больно. Финни услышал чье-то нескладное пение и понял, что это он поет. Время шло неравномерно, мысли тоже накатывали волнами. Он споткнулся, упал. Стал шарить по полу, пытаясь выяснить, обо что споткнулся. Вдруг оно сгодится для оружия? Ничего не нашел и вынужден был признать: споткнулся о собственную ногу.

Финни пришел в себя от телефонного звонка. Сел, оглядел комнату. Окошко на восточной стене слабо светилось голубым. Он пытался сообразить, вправду ли слышал звонок, или ему померещилось, и тут снова раздалось громкое металлическое дребезжание. Финни встал, подождал, пока перестанет качаться под ногами пол. Телефон зазвонил в третий раз, в третий раз молоточек застучал по звонкам. Резкий звук прочистил мозги.

Финни поднял трубку, приложил к уху.

— Алло?

В трубке раздался легкий треск. Статические помехи.

— Джон! — сказал мальчишеский голос. Слышимость была плохая, как будто звонили из другой части света. — Послушай, Джон. Сегодня все решится.

— Кто это?

— Не помню, как меня звали, — ответил мальчик. — Имя — первое, что забывается.

— Когда забывается?

— Сам понимаешь когда.

Финни показалось, что он его узнал, хотя говорил с ним только раз.

— Брюс? Брюс Ямада?

— Понятия не имею, — ответил мальчик. — А это важно?

Финни поднял глаза, посмотрел на оборванный конец провода, из которого торчали медные волоски. И решил, что неважно.

— А что сегодня решится?

— Я хотел сказать: он тебе оставил шанс побороться.

— Какой?

— Ты его в руке держишь.

Финни повернул голову, посмотрел на трубку. Из верхней ее части доносился треск и слабый голос мальчика, которого не было в живых.

— Как? — спросил Финни, снова прижимая трубку к уху.

— Песок, — подсказал Брюс. — Утяжели трубку. Она слишком легкая. Дошло?

— А другим ребятам телефон звонил?

— Не спрашивай, кому звонит телефон[3], — сказал Брюс, и в трубке раздался тихий ребячий смех. — Звонил, да никто из нас не слышал. Только ты. Видно, человеку нужно здесь побыть подольше, чтобы научиться слышать. Тебе одному хватило времени. Остальных он убивал еще до того, как они приходили в себя, но тебя убить не успел. Ему сейчас нельзя к тебе спуститься. В гостиной постоянно торчит его брат, названивает куда-то по телефону. Братец у него наркоман, вообще не спит. Элберт психует, однако прогнать его не может.

— Брюс, это и вправду ты, или я с ума схожу?

— Элберт тоже слышит телефон, — продолжал Брюс, пропуская вопрос мимо ушей. — Иногда, когда он в подвале, мы нарочно звоним — подразнить его.

— У меня такая слабость… не знаю, смогу ли я с ним драться.

— Сможешь. Вставь ему фитилей. Я рад, что это будешь именно ты. А знаешь, шарики-то она нашла. Сусанна.

— Правда?

— Придешь домой — сам у нее спроси.

В трубке воцарилась тишина.

Когда Финни услышал знакомый щелчок засова, в комнату уже пробивался золотистый свет. Финни стоял на коленях спиной к двери, в углу, там, где раскрошился пол. Во рту у него до сих пор ощущался горький медный вкус, как после той виноградной газировки. Он повернул голову, но не встал, пытаясь скрыть, чем именно заняты его руки.

Увидев вместо Элберта другого человека, Финни от неожиданности вскрикнул и вскочил. Вошедший был маленького роста, круглолицый и толстощекий, но притом худой; одежда — мятая армейская куртка и свободный свитер крупной вязки — болтались на нем, как на вешалке. Выпуклый лоб обрамляли грязные патлы. Рот кривился в удивленной улыбке.

— Ни черта себе, — сказал брат Элберта. — Вот знал я: он таки что-то здесь прячет. Не, ну ни черта себе.

Финни рванулся к нему. Из мальчика посыпались бессвязные слова, как у человека, застрявшего на всю ночь в лифте и наконец освобожденного.

— Прошу вас… маме… нужно позвать на помощь… позвоните моей сестре…

— Да ты не волнуйся. Его нет. На работу потопал, — сказал брат Элберта. — Меня Фрэнк зовут. Успокойся. Ясно теперь, почему он так психовал, когда ему позвонили. Боялся, что пока его нет, я тебя найду.

Позади Фрэнка в освещенном дверном проеме появился Элберт с топором в руках. Словно бейсбольную биту, он занес его за плечо. А Фрэнк продолжал:

— Хочешь, расскажу, как я тебя вычислил?

— Нет, — пробормотал Финни. — нет, нет, нет!

Фрэнк разочарованно поморщился.

— Ну и ладно. Потом расскажу. Ты успокойся.

С громким чмокающим звуком Элберт всадил топор брату в череп. Фрэнк стал падать и потянул за собой Элберта, который держался за рукоять топора. Элберт ударился об пол коленями, зашипел от боли. Он выпустил топор, и Фрэнк с тяжелым стуком рухнул лицом вниз. Элберт скривился и, глядя на брата, лежащего с топором в черепе, издал приглушенный вопль.

Финни стоял рядом; тяжело дыша, прижимал к груди телефонную трубку. В другой руке у него был смотанный провод. Его пришлось перегрызать, чтобы оторвать от аппарата. Обычный провод, не спиральный, как у современных телефонов. Финни обмотал им правую руку.

— Видишь, — дрожащим голосом произнес Элберт, — видишь, что я из-за тебя натворил?

Тут он заметил у Финни трубку и задрал брови.

— Какого черта ты делаешь с телефоном?

Финни шагнул вперед и ударил его трубкой в лицо, прямо в нос. Он уже успел ее разобрать, набить песком и снова собрать. Раздался хруст, будто что-то сломалось, но сломалась не трубка. Толстяк испустил потрясенный вопль, и у него из ноздрей хлынула кровь. Он поднес руку к носу. Финни нанес еще один удар — и сломал ему пальцы.

Элберт уронил руку и исторг какой-то звериный рык. Финни опять его ударил, врезал трубкой по бритому черепу. Раздался приятный уху стук, и в воздухе заплясали блестящие песчинки. Элберт с воплем вскочил на ноги и бросился вперед, но Финни успел отпрянуть и ударить его в рот, так, что у противника дернулась голова, а затем по коленке. Падая, Элберт схватил Финни за бока и швырнул на пол. Потом прижал к полу его ноги. Финни попытался высвободиться. Толстяк задрал голову; изо рта у него вместе с кровью исторгся яростный стон. Финни по-прежнему держал трубку в руке, а в другой — моток провода. Он собрался опять ударить противника, но руки вдруг сами собой решили иначе. Набросили провод Элберту на шею, потянули и сомкнулись у него на затылке. Элберт дотянулся до лица Финни, попытался разодрать ему щеку. Финни затянул провод потуже, и у Элберта выпал язык.

На противоположной стене зазвонил телефон. Толстяк посмотрел на него, затем перевел взгляд на Финни. Зрачки у Элберта стали огромные, такие, что радужки почти не осталось. Они напоминали два черных надувных шарика, заслоняющих два солнца.

Телефон звонил и звонил. Финни продолжал затягивать провод. На потемневшем лице Элберта читался вопрос.

— Это тебя, — сказал Финни.

Финни сидел в машине скорой помощи с матерью. Она обняла его руками — объятия были немного тугими — и качалась взад-вперёд, рыдая о чём-то, но он не мог ничего понять. Он увидел, что Сусанна глядит через открытые черные двери на него. Она размазывала голыми руками слезы по лицу, выглядящему слишком бледным, так как её щеки обрели цвет полированной кости.

— Вы видели их? — сказал Финни, задыхаясь. — Вы видели чёрные воздушные шары?

Ее глаза расширились, и Сусанна отшатнулась назад от дверей машины скорой помощи. Пальцы одной из бледных рук схватили её за горло.

Они нашли тела других детей в сарае, в ста ярдах от дома, обёрнутыми в непромокаемый брезент и затолканными под половые доски. Полицейские, которые вытаскивали их, надели костюмы химической защиты, а детектив, отвечавший за операцию по зачистке местности, досрочно подал в отставку три дня спустя, поехав удить рыбу во Флориду.

От своего отца Финни узнал, что толстяка звали Элбертом Кроссом, и он был помощником управляющего магазина поставок товаров для вечеринок «Клоун». Он был закрыт.

Однажды, несколько месяцев спустя, когда его мать повезла его через весь город на стрижку, они проехали мимо него. Окна были закрашены, но знак над витринами всё ещё висел. Он представлял собой улыбающегося клоуна, машущего надутой белой рукой, рядом с названием магазина. Какой-то весёлый граффитист дорисовал ему рожки и полный рот окровавленных клыков.

На Рождество мать Финни купила ему сотовый телефон, чтобы он мог всегда находиться на связи. Он носил его всего пару недель, после чего выбросил его и сказал маме, что потерял. Он никогда не мог привыкнуть к постоянному присутствию телефона рядом с собой. Он мог забыть о том, что он лежит в его кармане, а затем в какой-нибудь неожиданный момент телефон начинал звонить, начав играть рингтон в середине фильма в кино, или когда он отливал в школьном туалете, издавая звук, заставлявший Финни дёргаться. На его день рождения она купила другой сотовый телефон. Его он так же «потерял».

Родители не могли прийти к согласию, по чьей ошибке Джон был похищен и почти убит, и через несколько лет их достало спорить об этом. Отец Финни устроился на работу в Сент-Луисе, и Сусанна поехала с ним. Она звонила время от времени, чтобы проверить, как там Финни и его мать. Финни всегда знал, что это Сусанна, если звонил телефон. Он всегда знал, кто это будет, когда звонил телефон, задолго до того, как поднимал трубку. У него просто появлялось такое чувство. Иногда он был настолько уверен, что говорил «Привет, Сусанна» прежде, чем дать ей что-то сказать. Она спросила, не много ли они платят за автоответчик. Финни сказал, что это практически бесплатно.

Он не очень волновался об оценках, и плохо проучился в свой первый год в средней школе. На второй год он учился немного хуже. Он попытался вернуться к занятиям спортом, но у него не осталось того старого энтузиазма по поводу бейсбола. Он любил мягкие броски, но был ленивым питчером, и дети постоянно его обыгрывали. Его тренер сказал, что если он не начнёт стараться лучше, ему придётся исключить его из команды. Финни спас его от неприятной процедуры и ушёл сам.

Когда ему было шестнадцать лет, мать наконец-то признала, что он достаточно взрослый, чтобы ходить пять кварталов от дома до школы сам. До этих пор она водила его всюду, не позволяя ему выходить куда бы то ни было из дома без взрослого.

Прогулка домой была его любимой частью дня, даже погода не имела значения. Он шел один вдоль авеню, под ольхами, смотря удивленным взглядом на маленьких детей, мчащихся мимо, гоняясь друг за другом на велосипедах. Всякий раз, когда он подходил к квадратам для игры в классики, нарисованным мелом на тротуаре, он прыгал через все квадратики, притворяясь, что он малый ребенок. Он не был ребенком уже много лет.

Иногда его ноги уводили его за шесть кварталов прочь, чтобы пройтись мимо дома Элберта Кросса. Он был пустым, окна были заколочены, а двор огорожен проволочной сеткой. Сначала он услышал, что его собираются продать с аукциона, затем его собирались снести, потому что никто бы его не купил. Некоторое время на нём висело бумажное объявление, гласящее «ОПИСАННОЕ ИМУЩЕСТВО», прикреплённое к забору, пока однажды ветер не оторвал это и не унёс прочь, а дом всё ещё стоял на месте, как и всегда, незаселённый грязно-белый дом эпохи Войны за независимость, с двором, задушенным сорняками и мертвыми листьями.

Финни плохо спал ночью. Он иногда просыпался по звуку своего сотового телефона, звонящего на тумбочке. Иногда он лгал себе, что это был отблеск в темноте, сидя в отупении и наполовину сонный, слушая, как он звонит три или четыре раза прежде, чем вспоминал, что у него больше нет сотового телефона. Тогда всё прекращалось. Время от времени он скучал в школе и сбегал после обеда, чтобы пойти гулять. Большинство этих прогулок приводило его к дому Элберта.

Однажды он стоял, просунув пальцы в холодные звенья огораживающего дом забора, глядя на белый дом Альберта, когда услышал отдаленный звон телефона, издававшийся откуда-то изнутри. Он послушал этот звонок один раз, затем второй, и, наконец, залез на верхушку забора и перепрыгнул.

Он прошёл за домом, слушая звук звонящего телефона, встал на колени в сорняках и отогнул часть зарослей, чтобы найти пыльное окно, ведущее в подвал. Он толкнул его вовнутрь, пинком вынес туда же ржавую решётку и слез в окно. Матрац исчез, но телефон всё ещё висел на стене. Трубка висела на своих серебряных качелях. Финни не задался вопросом, кто и когда снова повесил его. Он зазвонил снова, пока он пересекал комнату по дороге к нему. Он поднял трубку, поднёс её к уху.

— Алло? — спросил он. — Там кто-нибудь есть?

Перевод: Елена Корягина (глава 1–8), Владимир Автайкин (глава 9)

Во вторник после обеда Сара появилась на работе с пирсингом. Уайетт заметил, что она старается держать голову пониже и прикрывает рот скомканной салфеткой. Салфетка очень скоро пропиталась кровью. Уайетт сидел за компьютером слева от девушки и наблюдал за ней краешком глаза. Он обрабатывал сканером и отмечал в компьютере возвращенные клиентами видеодиски. В следующий раз, когда Сара поднесла ко рту салфетку, он заметил в ее кровоточащем языке стальное колечко. Интересный поворот в биографии Сары Кенсингтон.

Сара уже давно понемножку панковала. Когда она только устроилась работать в «Прокат дисков», она выглядела простовато и невзрачно: короткие темные волосы, близко посаженные глазки. Держалась холодно и неприступно, как человек, привыкший, что его не любят. Уайетт и сам был отчасти таков и думал, что они смогут сойтись. Ничего подобного. Она на него даже не смотрела и часто делала вид, что не слышит, если он к ней обращался. Вскоре Уайетт решил, что оно того не стоит, и лучше держаться от нее на расстоянии.

Однажды к ним в прокат пришел один хрыч, тип лет сорока, какой-то ряженый с бритой башкой и в собачьем ошейнике, с которого свисал поводок. Он искал «Сида и Нэнси» и попросил Сару ему помочь. Они какое-то время болтали. Сара ухахатывалась над каждой его шуткой, а когда был ее черед говорить, громко и взволнованно сыпала словами. Дико было видеть, как она перед кем-то выделывается.

На следующий день Уайетт вышел в вечернюю смену, а парочка уже тусовалась в укромном уголке. Этот клоун прижимал Сару к стенке, и они держались за руки, переплетя пальцы, причем Сара совала язык ему в рот. Прошло несколько месяцев, теперь волосы у Сары ядовито-рыжие, ходит она в байкерских ботинках, а веки мажет тенями какого-то потустороннего цвета. Однако заклепка в языке — это что-то новенькое.

— Кровь-то почему? — спросил Уайетт.

— Недавно прокололи, — ответила Сара, не глядя на него. Злобно ответила. Любовь не сделала ее добрее и общительнее. Когда Уайетт к ней обращался, она по-прежнему хмурилась и сторонилась, словно даже воздух вокруг него был отравленный. Уайетт никогда не понимал и не надеялся понять, почему она питает к нему такое отвращение.

— Я уж было подумал, что ты молнией язык защемила, — сказал он. И добавил: — Ну, а как еще тебе удержать мужчину? Не красотой же своей.

Обычно пронять Сару было нелегко, и ее реакция Уайетта озадачила. Девушка бросила на него испуганный и несчастный взгляд, а подбородок у нее задрожал. Совершенно изменившимся голосом она сказала:

— Оставь меня в покое.

Уайетт испытал какое-то неприятное чувство жалости. Он уже и не рад был, что так сказал, пусть Сара его и спровоцировала. Он даже руку протянул и придумывал, как дать ей понять, не извиняясь, что жалеет о сказанном. Сара отпрянула, глядя на него полными слез глазами, и что-то пробормотала. Уайетт разобрал только «дебил» и «читать бы сначала научился», но ему и этого хватило. В груди разлился ледяной холод.

— Разинешь рот, стерва, и я твою заклепку прямо с мясом выдерну.

У Сары от злости потемнели глаза. Теперь это была нормальная Сара Кенсингтон. Она встала и потопала короткими толстыми ножками вокруг конторки в дальнюю часть магазина — в кабинет миссис Бадия, ябедничать. Уайетт почувствовал раздражение, смешанное с некоторым страхом. Он решил, что устроит себе перерыв, взял свою армейскую куртку и вышел вон. Закурил «Америкэн спирит» и встал у стены, ссутулившись и слегка дрожа, поглядывая на хозяйственный магазин Миллера через дорогу.

На парковку у магазина въехала миссис Презар. В машине сидели и оба ее мальчика. Миссис Презар жила на той же улице, что и Уайетт, дом у нее был цвета клубнично-молочного коктейля. Уайетт подстригал там лужайку, — давно, когда еще занимался этим ремеслом.

Миссис Презар вышла из машины и быстро двинулась к магазину. Мотор заглушать не стала. Красилась она очень сильно, но это ее не портило. Особенно Уайетту нравился ее рот, чуть оттопыренная нижняя губа. С каменным лицом миссис Презар вошла в магазин. Мальчики остались в машине — старший на переднем сиденье, младший — сзади, в детском креслице, пристегнутый. Старшего звали Бакстер. Уайетт и сам не знал, почему помнил его имя. Мальчик был худой и долговязый, наверное, фигурой пошел в отцовскую породу. Младшего брата Уайетт разглядеть не мог, видел только копну темных волос, а над ней болтались две пухлые ладошки.

Как только миссис Презар скрылась в магазине, Бакстер повернулся назад и протянул брату батончик «Твиззлер». Однако стоило младшему до него дотронуться, как Бакстер мигом отдернул руку. Затем снова протянул. Второй раз малыш не купился, и Бакстер шлепнул его батончиком. Так они развлекались некоторое время, а потом старший развернул конфету и сунул один конец в рот. На Бакстере была бейсболка «Твин ситиз», старой команды Уайетта. Неужели мальчишка уже дорос до Младшей лиги? На вид — нет, но кто знает. Возможно, теперь туда принимают с более раннего возраста.

О том времени, когда он играл, Уайетт сохранил приятные воспоминания. В последний год он едва не поставил рекорд по количеству украденных баз. Одна из немногих сфер, в которых он точно был не хуже своих ровесников. К концу сезона у него на счету было девять баз, и только однажды его осалили. Толстомордый питчер-левша постарался. Уайетт метался взад-вперед между базами, а первый и второй бейсмены приближались с двух сторон, перебрасываясь мячом. Уайетт все же решил прорваться, надеясь увернуться, но сразу понял, что совершил ошибку, и его охватило ощущение безнадежности, неизбежного поражения. Второй бейсмен стоял прямо у него на пути, этого парня Уайетт знал: Трит Рэндэлл, звезда команды-противника. Рэндэлл ждал его, широко расставив ноги, и впервые Уайетт почувствовал, что как бы ни старался, цели не достигнет. Он не помнил, как его вывели из игры, помнил только, как бежал, а Трит Рэндэлл стоял у него на пути и смотрел сощуренными глазами-щелочками.

То был почти самый конец сезона; за две последние игры Уайетт не сделал ни одного хита, и до рекорда ему не хватило двух украденных баз. В старших классах он не сыграл ни одной игры, все время был на испытательном сроке, то за неуспеваемость, то за нарушения дисциплины. В предпоследнем классе у него определили неспособность к чтению. Уайетта затрудняли фразы, в которых было более четырех-пяти слов, и много лет он мучился, если попадались предложения, бо́льшие по длине, чем среднее название фильма. Спецпрограмму для отстающих «Ремесло — сила!» в школе называли «Курс для дебила», или «Кому мозгов не хватило». Как-то раз Уайетт увидел в туалете для мальчиков надпись: «Я на курсе по ремислу, где ище быть риальнаму пацану».

Последний год он провел в одиночестве, даже по сторонам не смотрел, когда шел по школе, и в бейсбол играть не пытался. А Трит Рэндэлл, напротив, всех строил, лупил все, что шевелится, и принес своей команде победу в двух региональных чемпионатах. Теперь Трит служил в полиции, ездил на тюнингованной тачке и был женат на Эллен Мартин, платиновой блондинке, самой классной из всех чир-лидерш, которых он, по слухам, имел.

Миссис Презар вскоре вышла из магазина, вероятно, ничего там не купив. Одной рукой она придерживала запахнутую куртку и лишь скользнула взглядом по фигуре Уайетта, ничем не показав, что узнала его или вообще заметила. Усевшись за руль, миссис Презар громко захлопнула дверцу и так быстро взяла с места, что взвизгнули шины.

Когда Уайетт у нее работал, она тоже его почти не замечала. Однажды он зашел к ним в гостиную, открыв раздвижную стеклянную дверь. Все утро он стриг лужайку — дамочка жила небедно, муж у нее руководил фирмой, проводившей Интернет, и лужайка у них была самая большая на улице. Уайетт весь запарился, обгорел на солнце, на лицо и руки налипла трава. А она болтала по телефону. Он стоял у дверей, ждал, пока хозяйка изволит его заметить.

Миссис Презар не торопилась. Она сидела за небольшим столиком и, откинувшись на спинку стула, крутила пальцем золотистый локон. И то и дело принималась смеяться. На столике перед ней валялись банковские карточки, и она бездумно двигала их туда-сюда мизинчиком. Уайетт целых десять минут прождал, а потом она наконец положила трубку и повернулась к нему, сделав очень строгое лицо. И отчитала: она, дескать, наблюдала за его работой, и платит ему вовсе не за то, чтобы он болтал с каждым прохожим. А еще она слышала, как газонокосилка наехала на камень, и если у нее повредились лезвия, Уайетту придется заплатить за покупку новых.

Работа стоила двадцать восемь долларов. Миссис Презар дала тридцать: мол, пусть будет благодарен, что вообще получил чаевые. Через секунду она опять болтала по телефону, смеялась и выкладывала из карточек свои инициалы.

Сигарету Уайетт почти прикончил и хотел выкурить еще одну, прежде чем возвращаться, но тут дверь позади него открылась. Вышла миссис Бадия в черном свитере с белым бейджиком на груди, гласившим: «Пэт Бадия, менеджер». Она поморщилась от холода и обхватила себя руками.

— Сара мне все рассказала, — начала миссис Бадия.

Уайетт закивал. Начальница ему нравилась. Иногда он с ней даже шутил.

— Иди-ка ты домой, Уайетт, — сказала она.

Он бросил окурок на асфальт.

— Ладно. Пойду домой. Завтра отработаю, когда этой не будет, — он кивнул в сторону магазина.

— Нет, завтра не нужно. Приходи в следующий вторник за последним чеком.

Уайетт не сразу понял, о чем она. А когда понял, кровь бросилась ему в лицо.

Миссис Бадия продолжала:

— Уайетт, нельзя угрожать людям, с которыми работаешь. Мне до смерти надоело слушать бесконечные жалобы. С тобой всегда какие-то проблемы. — Она поморщилась, оглянулась на магазин. — Саре и так сейчас нелегко, а тут еще ты грозишься вырвать ей язык.

— Неправда! Я про заклепку сказал. А вам не интересно, что она-то мне сказала?

— Не особенно. Ну?

Уайетт не ответил. Он не смог бы повторить слова Сары. Сам их не понял, не расслышал толком. А если бы и понял, не стал бы повторять. Что-то про его неумение читать. А он старался не обсуждать свои трудности с чтением, письмом и прочим: слишком уж болезненная тема.

Миссис Бадия ждала, пока Уайетт заговорит. Он молчал, и она сказала:

— Я много раз давала тебе шанс. Но нельзя бесконечно просить твоих коллег терпеть такие выходки.

Миссис Бадия немножко помолчала, покусывая нижнюю губу. Затем взгляд ее упал на ноги Уайетта, и, уходя, она бросила:

— Завяжи шнурки.

Она удалилась, а он так и стоял, сжимая и разжимая руки, пытаясь их согреть. Потом медленно двинулся вдоль витрины за угол, к той части магазина, которую с улицы не было видно. Сплюнул. Достал другую сигарету, закурил, затянулся; ноги у него подкашивались.

А ведь думал, что миссис Бадия хорошо к нему относится. Порой он задерживался, чтобы помочь ей закрыть салон, хотя в его обязанности это не входило. Разговаривать с ней было легко и приятно. Они обсуждали фильмы, чудачества покупателей, и начальница слушала Уайетта, словно ее и вправду интересовали его рассказы и мнение. Раньше он так со своими начальниками не общался. И вот все кончилось — как всегда, паршиво. Кто-то затаил обиду, подложил ему свинью, а начальница даже разбираться не стала, не захотела ничего знать. «Мне до смерти надоело слушать бесконечные жалобы». А чьи жалобы и на что, не сказала. «Всегда с тобой какие-то проблемы». Зачем было приплетать другие «проблемы», вместо того, чтобы разобраться в сегодняшней?

Уайетт отбросил сигарету, — по асфальту рассыпались искры, — повернулся и быстрым шагом обогнул дом. Почти всю витрину магазина закрывали рекламные постеры. Между «Черной дырой» и «Другими» стояла Сара Кенсингтон и смотрела куда-то на парковку. Глаза у нее покраснели и затуманились, взгляд был отсутствующий, и Уайетт понял: она думает, что он давно ушел. И не удержался. Подскочил к стеклу и ткнул в него средним пальцем, прямо у нее перед носом. Сара в испуге шарахнулась, и рот у нее стал похож на букву «о».

Уайетт отвернулся и потопал через парковку. Туда как раз въезжала машина, и водитель резко дал по тормозам, а потом злобно засигналил. Уайетт презрительно оскалился и опять поднял средний палец. Миновав парковку, он свернул в жиденькую замусоренную рощицу. Среди деревьев валялись старые матрасы, пакеты с мусором, ржавые кухонные принадлежности. Еще здесь протекал ручей, бравший начало на автомойке. Видно его не было, но он журчал где-то в зарослях, а иногда о нем давал знать запах дешевого автошампуня и политуры. Уайетт брел медленно, втянув голову в плечи: в сумерках тонкие, нависшие над тропой ветки были незаметны, и он боялся на них наткнуться.

Тропа вела к замусоренному мелкому пруду, сюда же выходила и грязноватая улица, по которой Уайетт шагал до шоссе, а оттуда уже рукой подать до парка Рональда Рейгана, где Уайетт и проживал в шаткой одноэтажной халупе. Жил он с матерью, отец давно сделал ноги, и слава богу.

У пруда было пустынно и грязно. Иногда здесь останавливались машины, — мало ли зачем люди забираются в такие места. Выбравшись из подлеска, Уайетт увидел автомобиль.

Под деревьями сгустились сумерки, хотя небо было еще не совсем темное — фиолетовое, а на горизонте абрикосово-желтое. Машину Уайетт разглядел только вблизи. Универсал миссис Презар. Водительская дверь была распахнута.

В двух шагах от машины Уайетт замедлил ход; почему-то у него слегка перехватило дыхание. Сначала ему показалось, что в машине никого нет. Было тихо, только под капотом что-то слегка постукивало, — мотор остывал. Потом Уайетт увидел малыша, все еще пристегнутого к детскому сиденью. Головку он опустил на грудь, глаза были закрыты. Наверное, уснул. Уайетт огляделся в поисках миссис Презар и Бакстера, посмотрел на берег пруда, на заросли. Неужели ребенка оставили здесь одного? Наконец, вернувшись взглядом к машине, Уайетт заметил миссис Презар. Она так низко склонилась над рулем, что были видны лишь золотистые волосы.

Уайетт на несколько секунд замер. Почему-то происходящее его насторожило, особенно лицо малыша. В сумеречном свете оно казалось каким-то отекшим и слегка отливало голубизной. Уайетт обошел автомобиль и опять остановился. Представшее перед ним зрелище окончательно лишило его сил.

Миссис Презар тихонько раскачивалась взад-вперед. Бакстер лежал навзничь у нее на коленях, запрокинув стриженную «под машинку» голову, — бейсболка с нее упала. Открытые глаза слепо смотрели прямо на Уайетта. Губы были такие красные, словно их намазали помадой.

Сначала Уайетт заметил рану у мальчика на шее: длинный порез заканчивался кривым росчерком. Потом другую, на лице — словно по очень белой щеке ползет черный червяк.

Миссис Презар, широко раскрыв покрасневшие, полные слез глаза, рыдала совершенно беззвучно. На лице у нее алели длинные кровавые полосы — следы детских пальцев. Она дышала глубоко и прерывисто. И на каждом выдохе шептала:

— Господи, Бакстер, господи…

Невольно отшатнувшись, Уайетт наступил на какую-то пластиковую крышечку, и она хрустнула. Миссис Презар вскинула голову и уставилась на него диким взглядом.

— Миссис Презар, — произнес Уайетт внезапно севшим голосом.

Он ожидал воплей и причитаний, но она заговорила едва слышным шепотом.

— Пожалуйста, помоги нам.

Тут только Уайетт увидел, что возле машины валяется женская сумочка, а рядом — ее содержимое.

— Я позову на помощь, — сказал он и уже почти повернулся, готовый бежать, лететь. За минуту он добежит до шоссе и остановит какую-нибудь машину.

— Нет.

В голосе миссис Презар звучал ужас.

— Не уходи. Мне страшно. Кто знает, куда он пошел. Вдруг он еще где-то здесь. Может, кровь смывает.

Она бросила затравленный взгляд в сторону воды.

— Кто? — Уайетт тоже оглядел пруд — крутой берег, жиденькая рощица, — и ему стало еще страшней.

Вместо ответа женщина сказала:

— У меня есть телефон. Он бросил его где-то рядом с машиной. Поищи. Боже, только бы он не вернулся!

Уайетт вдруг ощутил сухость во рту, его затошнило. Машинально он шагнул вперед и стал искать рядом с сумкой. Нагнулся пониже, отчасти для того, чтобы лучше видеть, отчасти, чтобы его самого не было видно за машиной со стороны пруда. На земле валялись какие-то бумажки, выпавшие из сумки, и шелковый желто-красный переливчатый шарф. Один конец шарфа плавал в луже.

— Может, здесь? — спросил Уайетт, открывая сумочку.

— Наверное, не знаю.

Он покопался внутри, нашел какие-то бумажки, помаду, пудреницу, кисточки для макияжа. Телефона не было. Уайетт бросил сумку и стал искать вокруг машины, но разглядеть уже почти ничего мне мог.

— Он к воде пошел? — спросил Уайетт дрожащим голосом.

— Не знаю. Он сел к нам у светофора. Я ждала, пока включится зеленый. Он сказал — если я буду слушаться, ничего плохого он нам не сделает. Господи, Бакстер, прости. Прости, что так получилось. Прости, что он заставил тебя плакать.

Услышав имя мальчика, Уайетт невольно поднял глаза. Он почему-то не мог подавить в себе желания взглянуть ему в лицо. А оно оказалось совсем рядом. Голова Бакстера свисала с колен матери, и Уайетт мог бы дотянуться до нее рукой. Он смотрел на запрокинутое лицо мальчика, на щеку с темной раной, красный клоунский рот — это не кровь, он батончиком перемазался, понял Уайетт, — на огромные глаза. Глаза неподвижно смотрели куда-то вдаль. Потом слегка моргнули и уставились на него.

Уайетт завопил и вскочил.

— Он еще не… — Уайетт чуть не задохнулся. Ему не хватало воздуха. Он сглотнул, начал снова: — Мальчик не…

Взглянув на миссис Презар, он замолчал. Только теперь Уайетт увидел ее правую руку. Рука лежала на ноге Бакстера, и пальцы сжимали рукоять ножа.

Нож показался ему знакомым. Такие ножи продавались в хозяйственном магазине Миллера, они лежали в прозрачных пластиковых чехлах на прилавке, что слева от двери, рядом со стойкой, где висели камуфляжные куртки. Уайетту как-то приглянулся один из них — лезвие двадцать пять сантиметров, с краю зубчики, сталь блестящая, как зеркало. Уайетт его сразу заметил и даже, кажется, попросил посмотреть. На такой нож всякий обратит внимание. А еще Уайетт вспомнил, как миссис Презар выходила из магазина: она прижимала рукой полу куртки. А сумки при ней не было.

Миссис Презар проследила за его взглядом и тоже уставилась на нож. Какое-то время она смотрела на него с выражением замешательства, словно понятия не имела, откуда у нее взялась подобная вещь, и для чего вообще она нужна. Потом повернулась в Уайетту.

— Это он уронил. — Взгляд у нее стал почти умоляющий. — Руки у него были в крови. Он воткнул нож в Бакстера, а когда хотел выдернуть, нож выскользнул. Упал на землю, а я подобрала. Потому он меня и не убил. И убежал.

Рука, сжимавшая нож, была в крови. Кровь окаймляла ноготь большого пальца, костяшки. Капли ее, стекая по рукаву непромокаемой куртки, падали на кожаное сиденье.

— Я сбегаю за помощью, — сказал Уайетт, не уверенный, слышит ли его миссис Презар. Он сам себя едва слышал. И не сразу заметил, что держит перед собой вытянутые руки, словно желая защититься.

Миссис Презар начала вылезать из машины. Это напугало Уайетта, он отпрянул, однако отступить не смог: что-то держало его правую ногу. Он глянул вниз и увидел, что стоит на развязавшемся шнурке, потом пошатнулся и рухнул на спину.

Уайетт лежал на ковре из влажных листьев, а над ним раскинулось небо, которое стало темно-фиолетовым, а кое-где уже загорались яркими желтыми пятнышками самые ранние звезды. Глаза слезились. Он поморгал и сел.

Миссис Презар вышла из машины и была от него в двух шагах. В одной руке она держала его кроссовку, в другой — нож. Оказывается, Уайетт буквально выпал из обуви. Правая нога в сером спортивном носке начала мерзнуть.

— Это он уронил, — повторила миссис Презар. — Тот, кто на нас напал. Разве я могла? Это же мои мальчики. Я бы их не тронула. Я просто подобрала нож.

Уайетт извернулся и вскочил, стараясь не наступать на правую ногу, — не хотел промочить ее на ковре холодных мокрых листьев. Ему хотелось обуться и убежать. Он посмотрел на кроссовку, которую протягивала миссис Презар, посмотрел на нож. Рука с ножом безвольно повисла.

Миссис Презар опять перехватила его взгляд, медленно покачала головой, словно споря.

— Я бы не стала, — повторила она и бросила нож. Подалась к Уайетту, протягивая кроссовку. — Держи.

Уайетт шагнул вперед, взялся за кроссовку и потянул, но миссис Презар отпустила не сразу и только затем, чтобы уцепиться за его руку. Ее ногти больно впились в кожу. Сила хватки его напугала.

— Это не я, — сказала она.

Уайетт выкручивал руку, пытаясь освободиться. Между тем свободной рукой миссис Презар стала хвататься за расстегнутую куртку у него на груди, за свитер.

— А что ты скажешь людям? — спросила она.

Перепуганный, он не расслышал вопроса и не придал ее словам никакого значения. Уайетт пытался вырваться. Ее ногти впивались все больнее. Хуже того — она мазала Уайетта кровью — руки, свитер… Кровь была липкая и неприятно теплая.

Женщина продолжала наступать. Правой рукой она впилась ему в плечо, и он ее оттолкнул. Она широко распахнула глаза, издала сдавленный крик ужаса и стала царапаться. Ногти вспарывали кожу, глубокие царапины наливались кровью. Тогда он сжал терзающую его руку и стал отгибать пальцы. А затем ударил миссис Презар по лицу, да так, что чуть не разбил себе костяшки. Она пошатнулась и, падая, увлекла за собой, причем руку не отпустила. Уайетт никак не мог освободиться. Он уцепился за ее волосы и стал оттаскивать ее от себя, выгибая ей шею. Миссис Презар всхлипнула, отпустила его руку и попыталась ткнуть кулаком в лицо. И тогда он нанес ей удар по горлу.

Женщина упала на колени, обеими руками держась за шею, сгорбившись и тяжело дыша. Затем повернула голову и посмотрела на нож, который лежал позади нее. Правой рукой потянулась за ним, но двигалась очень медленно, и Уайетт успел раньше — схватил нож и замахал им, чтобы отпугнуть ее.

Он стоял в двух шагах от миссис Презар, и она смотрела на него сквозь спутанные, окровавленные пряди волос. Он видел только белки ее глаз. Несколько секунд они внимательно друг друга изучали.

— Помогите, — прохрипела она. — Помогите!

Пошатываясь, встала.

— Помогите!

Лицо Уайетта с левой стороны, там, где она его царапала, сильно болело. Особенно больно было у самого глаза.

— Я всем расскажу, что ты сделала, — сказал он.

Миссис Презар чуть помедлила, потом повернулась и побежала.

— Помогите! — закричала она. — Кто-нибудь, помогите!

Уайетт подумал, что надо бы догнать ее и заставить умолкнуть, только он не знал, как заставить миссис Презар умолкнуть, даже если и догонит. И не побежал.

Он подошел к машине, оперся на дверцу. Голова кружилась. Миссис Презар убежала уже далеко, ее темная фигура мелькала на фоне серых деревьев.

Уайетт немного постоял, переводя дух. Его взгляд упал на Бакстера — тот распахнул круглые глаза, особенно огромные на худом изящном личике. Потрясенный, Уайетт увидел, что мальчик обводит языком губы, словно хочет заговорить. Рана на шее Бакстера тянулась от правого уха вниз. Из нее медленно, толчками, вытекала кровь, заливая сиденье под головой мальчика.

Уайетт посмотрел, нет ли в замке зажигания ключей, — тогда бы он доехал до шоссе, а там… Впрочем, ключей не было, и только богу ведомо, куда они девались.

Кровотечение. Главное в таких случаях — остановить кровотечение. Уайетт видел такое по телевизору. Нужно найти полотенце, свернуть потуже и прижать к ране. И держать, пока не явится помощь.

Полотенца не было, но рядом с машиной валялся шарф. Уайетт опустился на колени, поднял его. Один конец шарфа намок в луже и пропитался грязью. Уайетт чуть помедлил, затем свернул его и прижал к шее Бакстера. Тонкий шёлк мгновенно пропитался кровью, и она потекла по рукам Уайетта. Он отбросил шарф и машинально вытер руки о рубашку. Бакстер не сводил от него глаз — голубых, как у матери.

Неожиданно Уайетт заплакал. Он уже и не помнил, когда в последний раз плакал. Схватив бумажки, выпавшие из сумки миссис Презар, он попытался их скомкать и прижать к ране, но пользы от них было столько же, сколько от шарфа. Малюсенькие белые клочки не впитывали кровь, а только липли друг к другу. В тусклом свете удалось разглядеть выписку по кредитной карте; на листочке стоял красный штамп: «Платеж просрочен». Уайетт собрался полностью вытряхнуть сумочку, — вдруг там что-то найдется, — но передумал, скинул куртку и стащил с себя белую футболку, в которой обычно ходил на работу, потуже свернул и прижал к ране, надавив на нее обеими руками и почти всем своим весом. Из-за сумерек казалось, что белая майка светится, но потом на ней появилось и стало увеличиваться темное пятно. Почему-то вспомнилось, как Сара прижимала к языку салфетки, и как быстро они пропитывались кровью. Эта ассоциация — Бакстер с перерезанным горлом — Сара Кенсингтон с проколотым языком — породила необычную мысль: молодые страдают ради любви, калечат свои юные тела, и только для того, чтобы понравиться тем, кто их и так любит.

Левая рука Бакстера вдруг поднялась. Увидев ее краем глаза, Уайетт едва не вскрикнул — так неожиданно было зрелище чего-то призрачно-белого, двигающегося в темноте. Пальцы Бакстера тянулись к горлу, и Уайетт придумал. Он взял эту руку и прижал к компрессу на шее. Потом нащупал правую ладонь мальчика и положил поверх левой. Отпустил — руки Бакстера остались на месте. Пусть не очень плотно, но они прижимали футболку к ране.

— Я на минутку, — сказал Уайетт. Его дико трясло. — Позову на помощь. Добегу до дороги, поймаю кого-нибудь, и отвезем тебя в больницу. Все будет хорошо, только руки не убирай. Все будет хорошо, обещаю.

Бакстер безучастно смотрел вдаль. Этот отсутствующий взгляд Уайетту не понравился. Он встал и побежал. Через несколько метров притормозил, стряхнул левую кроссовку и побежал дальше.

Уайетт бежал, глубоко вдыхая сырой холодный воздух и ничего не слыша, кроме шлепанья своих ног. Ему стало казаться, что раньше он бегал быстрее, что в детстве для бега ему требовалось меньше усилий. Очень скоро закололо в боку, и он, как ни старался, уже не мог сделать глубокий вдох. Наверное, все от курения. Уайетт нагнул голову и продолжал бежать, кусая губы и стараясь не думать о боли в боку. Оглянувшись, он увидел, что убежал совсем недалеко. И снова заплакал. И начал молиться, с каждым выдохом выбрасывая на бегу слова.

— Господи, умоляю, — шептал Уайетт в февральскую тьму. Он бежал и бежал, словно ничуть не приближаясь к шоссе, а только дергаясь между базами: его опять одолело чувство неизбежного поражения. — Господи, помоги мне… Пусть… я буду… бежать… быстрее… пусть… я буду… бежать… как раньше…

Последний поворот, — и показалось шоссе. Под фонарем стоял автомобиль, золотистый седан с выключенными мигалками на крыше. Полиция, с облегчением подумал Уайетт. Забавно: он только что вспоминал свое метание между базами, а это, возможно, как раз Трит Рэндэлл.

Полицейский вышел из машины и стоял у двери; в сумерках виднелся лишь темный силуэт.

Уайетт закричал и призывно замахал руками.

Перевод: Елена Корягина

Мы были еще маленькие. Меня звали Красная Стрела, и я спасался от брата на высохшем вязе в углу двора. Брата никак не звали. Он просто ждал в гости приятелей и хотел, чтобы меня вообще не было, но тут я ничего не мог поделать: я — был.

Я взял его маску и пригрозил, что открою приятелям его истинное лицо. Брат пообещал наделать из меня котлет и стоял внизу, швыряя в меня камнями. Кидался он как девчонка, а я быстро залез туда, куда он не доставал.

Брат уже вышел из возраста, когда играют в супергероев, и потому все были удивлены его увлечением. Целые дни перед Хеллоуином он разгуливал в костюме человека-стрелы, такого быстрого, что земля под ним плавится, когда он бегает. Хеллоуин прошел, и брат больше не желал быть супергероем. Более того, он хотел, чтобы все забыли, что он вообще им был, да и сам предпочел бы забыть, но я ему не давал — сидел на дереве с его маской, а в любой момент могли прийти друзья.

Вяз высох много лет назад. При сильных порывах ветра от него отламывались ветки и рассыпались по лужайке, а под ногами потом долго потрескивали кусочки коры.

Брат не стал меня преследовать, считал это ниже своего достоинства. Я был в восторге, что опять удрал.

Сначала я бездумно лез вверх — видно, впал в какой-то лазательный транс, наслаждаясь высотой и своей детской ловкостью. Брат крикнул, что ему на меня наплевать (первейшее доказательство обратного), но я-то еще не забыл, почему полез на дерево. Присмотрев себе крепкую, горизонтально идущую ветку, на которой можно было посидеть, болтая ногами и доводя брата до бешенства, я расправил на плечах накидку и полез выше.

Накидка изначально была моим любимым голубым одеялом, чьим обществом я наслаждался с двухлетнего возраста. За эти годы цвет из темно-голубого стал тускло-сизым. Мама урезала одеяло до размеров накидки и в середине пришила молнию из красной ткани. А еще пришила один из отцовских морских шевронов. На нем была цифра 9, пронзенная молнией. Шеврон прибыл к нам из Вьетнама в сундучке вместе с другими вещами. А отец не прибыл.

Мама вывесила на крыльце флаг, посвященный военнопленным, но даже я понимал, что отец ни в каком не в плену.

Накидку я надевал сразу, как приходил из школы. Когда смотрел телевизор, машинально пожевывал ее атласную кромку, за обедом вытирал ею рот и, как правило, спал, завернувшись в нее. И вообще не хотел с ней расставаться. Без накидки я казался себе голым и беспомощным. Она была длинная — настолько, что край иногда попадал мне под ноги.

Добравшись до ветки, я перекинул через нее ногу и уселся верхом. Не будь рядом брата, который стал свидетелем дальнейших событий, я решил бы, что от страха нафантазировал лишнего, а на самом деле ничего подобного не случилось.

Ники стоял внизу, метрах в пяти от меня, смотрел вверх и рассказывал, что именно он со мной сотворит, когда я спущусь. А я размахивал его маской одинокого рейнджера с дырками для глаз.

— Ну, достань меня, человек-стрела, — говорил я.

— Тебе придется там и поселиться.

— Жук-вонючка и тот лучше тебя пахнет.

— Все, теперь ты точно покойник, — сказал он.

Мой братец отвечал на подколки так же, как и камни кидал, — паршиво.

— Стрела-стрела-стрела, — дразнился я.

Распевая дразнилку, я передвигался по ветке, а накидку придерживал правой рукой. Потом накидка за что-то зацепилась, раздался звук рвущейся ткани. Я изо всех сил прижался к ветке, даже подбородок оцарапал, и крепко обхватил ее руками. Ветка прогнулась, поднялась, снова прогнулась, и в морозном ноябрьском воздухе раздался зловещий треск. Мой брат побелел.

— Эрик! — закричал он. — Эрик, держись!

Почему он велел мне держаться? Ведь ветка затрещала, нужно было с нее слезать. То ли брат был в шоке и этого не понимал, то ли подсознательно хотел, чтобы я упал.

Я замер, лихорадочно придумывая, как спастись.

И тут ветка сломалась.

Брат успел отпрыгнуть. Огромная тяжелая ветка, раскидистая, с сучками и прутиками, грохнулась наземь, в стороны полетели куски коры.

Небо надо мной завертелось. Желудок сделал сальто-мортале.

И вдруг я понял, что сам-то не упал. Двор по-прежнему был подо мной, словно я так и сидел высоко на дереве. Коленки у меня были прижаты к груди, руки раскинуты в стороны, словно для равновесия. Я висел в воздухе, ни за что не держась. Дернулся влево. Дернулся вправо. И не падал — этакое яйцо, которое никак не скатится.

— Эрик, — севшим голосом произнес брат.

— Ники, — произнес я таким же голосом.

Ветер шевельнул голые ветви, они застучали, заскрипели. Накидка у меня на плечах шевельнулась.

— Спускайся, Эрик, — сказал брат. — Спускайся.

Собравшись с духом, я посмотрел вниз, на двор у себя под ногами. Брат тянул вверх руки, как будто хотел схватить меня за лодыжки и стащить вниз. Правда, я был слишком высоко, он не достал бы.

Краем глаза я заметил какое-то движение и поднял взгляд. Накидку я всегда закалывал английской булавкой, но теперь булавка прорвала один ее конец и цеплялась лишь за другой. Я вспомнил, как слышал звук рвущейся ткани. Накидку на мне ничто не держало.

Налетел новый порыв ветра. Вяз застонал. Ветер растрепал мне волосы и смахнул со спины накидку. Она слетела, словно кто-то дернул за невидимую веревочку. И я лишился своей страховки. А в следующий миг опрокинулся, и земля так быстро полетела мне навстречу, что я не успел даже крикнуть.

Приземлился я на упавшую ветку. Длинный сучок проколол мне грудь прямо под ключицей; потом на этом месте остался шрам в виде полумесяца — моя особая примета. Еще я сломал малоберцовую кость, раздробил левую коленную чашечку и получил две трещины в черепе. Кровь у меня лила из носа, изо рта, из глаз.

Приезда «скорой» я не помню, хотя мне говорили, что сознания я не терял. Помню, как надо мной склонилось испуганное побелевшее лицо брата. В руках он вертел мою накидку. Сам того не замечая, он скрутил ее в жгут.

Если у меня и были сомнения в том, что случившееся и вправду случилось, через два дня они рассеялись. Пока я лежал в больнице, брат обвязал накидку вокруг шеи и прыгнул с верхней ступеньки лестницы у нас дома. От пересчитал боками все восемнадцать ступенек и о последнюю ударился лицом. Его положили ко мне в палату, но мы с ним не разговаривали. Большую часть дня он лежал ко мне спиной, глядя в стену. Не знаю, почему он на меня даже не смотрел. Может, обиделся, что накидка у него не действовала так, как у меня, а может, злился на себя, что решил проверить, или же просто представлял, как будут смеяться над ним ребята, когда узнают, что он изображал Супермена и расквасил себе физиономию. Зато я знал, почему он не разговаривает. У него челюсть была зафиксирована проволокой. Понадобилось две операции и шесть железных скобок, чтобы получилось хоть что-то похожее на его настоящее лицо.

К тому времени как нас выписали, накидки уже не было. Еще в машине по дороге домой мама сообщила: она положила ее в контейнер и отправила на свалку, где сжигают мусор. Больше в доме Шутеров никто летать не будет.

Отныне я уже не был таким резвым и подвижным. В сырую погоду, в холод, после долгой ходьбы коленка у меня начинала поскрипывать. От яркого света делались приступы мигрени. Мне было трудно подолгу на чем-то сосредоточиться, я плохо понимал объяснения учителя и иногда мог задремать посреди контрольной. В общем, для спорта не годился, потому что бегать не мог, а для учебы не годился, потому что соображал так себе.

Лезть из кожи вон и догонять других мне было тошно; после уроков я просто торчал дома и читал комиксы. Затрудняюсь сказать, кто из героев мне нравился. Даже свои любимые сюжеты я не запоминал. Да и читал-то машинально, без особого удовольствия, не вдумываясь. Я просто не мог увидеть комикс и не прочесть. И уже не мыслил существования без дешевой бумаги, ядовито-ярких красок и героев, что вели двойную жизнь и рассекали облака. Это действовало как наркотик, без которого действительность казалась какой-то тусклой, чуть приглушенной.

Следующие десять с лишним лет я не летал.

По натуре я не коллекционер и потому, если бы не брат, просто сваливал бы комиксы в кучу. Ник поглощал их так же увлеченно, как и я, и был так же одержим. Он хранил их годами: упаковывал в пакетики и держал в длинных белых ящичках, расставленные в алфавитном порядке.

Однажды, когда мне было пятнадцать, а Ник уже заканчивал школу, он пришел домой с девушкой — неслыханное событие! Он усадил ее в гостиной, где сидел и я, и сказал, что отнесет наверх рюкзак. Ринулся в нашу комнату и выкинул комиксы — все, и свои, и мои, почти восемьсот выпусков. Вывалил их в два больших мешка и оттащил на задний двор.

С девушками у Ника были трудности. Он переживал из-за своего перекроенного лица, хотя выглядело оно не так уж страшно. Ну, может, подбородок стал слишком квадратный, и кожа на челюстях казалась очень уж туго натянутой. Порой брат напоминал какого-то мрачного героя комикса. На Человека-Слона он, конечно, не тянул, но его старательные попытки улыбнуться слегка пугали, особенно когда он двигал губами, открывая искусственные зубы, белые и крепкие, как у Супермена. Брат часто смотрелся в зеркало, пытаясь отыскать изъяны, из-за которых люди его сторонятся. И девушек он стеснялся. Я был на три года младше, но и то с кем-то уже встречался. В общем, не мог он с подобными проблемами еще и комиксы читать. Так и решилась их участь.

Девушку звали Энджи. Она была моя ровесница, в нашей школе появилась недавно и не знала, что мой брат — дефективный. Она душилась пачулями и носила вязаную кепочку, красно-зелено-золотистую, как флаг Ямайки. Мы вместе ходили на английский. Завтра нам предстояла контрольная по «Повелителю мух». Я поинтересовался ее мнением об этой книге. Она сказала, что не успела дочитать, и я предложил свою помощь.

К тому времени как Ник, разделавшись с коллекцией комиксов, пришел в гостиную, мы лежали на животах перед телевизором, — там показывали «Весенние каникулы». Я достал книгу и зачитывал отдельные места, которые раньше для себя подчеркнул. Вообще-то я никогда ничего в книгах не подчеркивал. Как уже говорилось, учился я без всякого интереса, но «Повелитель мух» меня покорил, захватил мое воображение на неделю или больше; мне захотелось бегать босиком и голышом по острову, быть вождем племени и проводить жестокие ритуалы. Я читал и перечитывал строки о том, как Джек раскрасил лицо, и меня снедало желание мазать краской собственные щеки, вести первобытную и беззаботную жизнь.

Ник сел рядом с Энджи с другой стороны. Он дулся: ему не хотелось делить ее общество со мной. Обсуждать книгу Ник не мог — не читал. По литературе он был в классе с углубленной программой, проходил там Мильтона и Чосера. А я учился по программе для будущих слесарей и сторожей и читал про всякие приключения. Нас, ленивых дебилов, наградили за тупость по-настоящему интересными книжками.

Энджи то и дело отвлекалась, чтобы посмотреть на экран, и задать какой-нибудь провокационный вопрос типа: «Правда ведь, вон та девочка прямо огонь, да?» или «Интересно, если тебя девушка при борьбе повалит в грязь, это обидно или приятно?» Я не понимал, к кому из нас она обращается, и отвечал, просто чтобы заполнить паузу. А Ник молчал, словно челюсть ему опять зафиксировали проволокой, и вымученно улыбался, когда мои слова ее смешили. А один раз она особенно долго хохотала и даже положила ладонь мне на руку. Это Нику тоже не понравилось.

Мы с Энджи дружили два года и только потом впервые поцеловались, — на вечеринке, поддатые, в чулане, пока остальные орали под дверью наши имена. А три месяца спустя впервые занялись любовью — у меня в комнате; окна были открыты, и обдувавший нас ветерок доносил запах сосен. После этого она спросила, чем я намерен заняться, когда вырасту. Я сказал, что хочу летать на дельтаплане. Мне было восемнадцать, ей тоже, и такой ответ устроил нас обоих.

Позже, когда Энджи выучилась на медсестру, и мы вместе снимали квартиру, она опять стала интересоваться моими планами. А я все лето проработал маляром, и больше заказов у меня не было. Другой работы я не нашел.

Энджи заявила, что нужно строить долгосрочные планы. Она хотела затащить меня в колледж. Я сказал, что уже об этом думал, но пока думал, прошел срок подачи документов. Энджи посоветовала мне учиться на фельдшера и несколько дней собирала бумажки — анкеты, заявления, финансовые бланки. Их накопилась целая стопка; они лежали возле холодильника и покрывались разными пятнами, пока кто-то их не выкинул. Медлил я не из-за лени, просто никак не мог решиться. Боялся, как бы мой братец — он учился на врача в Бостоне — не подумал, будто я хочу быть как он. От этой мысли меня трясло.

По мнению Энджи, человек должен о чем-то мечтать. Я сказал, что мечтаю жить вместе с ней на Аляске у самого полярного круга, воспитывать детей и маламутов и выращивать в теплице помидоры, фасоль и немножко травки. Зарабатывать можно катанием туристов на собачьих упряжках. Никаких супермаркетов, Интернета, водопроводов. И телевидения. Зимой небо над нами будет переливаться северным сиянием. Летом наши дети будут бегать на воле, кататься с безымянных гор, кормить с рук озорных тюленей на причале у нашего дома.

Мы еще только учились быть взрослыми и делали первые шаги в совместной жизни. Когда я рассказывал, как наши дети будут кормить тюленей, Энджи смотрела на меня таким взглядом, что я ощущал слабость и одновременно надежду. Надежду на себя, на то, каким я вдруг смогу стать. У Энджи у самой глаза были как у тюлененка — карие с золотистым ободком вокруг зрачка. Она смотрела на меня, не моргая и приоткрыв рот, и слушала, как ребенок слушает перед сном любимую сказку.

После того как меня арестовали за вождение в пьяном виде, при одном упоминании об Аляске Энджи морщилась. Из-за ареста меня уволили с работы — невелика потеря, поскольку в то время я занимался доставкой пиццы, — и Энджи приходилось вкалывать изо всех сил, чтобы оплачивать счета. Она нервничала и старалась меня избегать, что было не так уж легко, ведь жили мы в трехкомнатной квартирке.

Время от времени я возвращался к теме Аляски, пытаясь задобрить Энджи, но это лишь давало ей повод излить свой гнев. Она заявила: если я не в силах, даже не работая, соблюдать в квартире чистоту, во что же превратится наш дом? Ей виделись наши дети, играющие среди куч мусора, провалившееся крыльцо, ржавеющие снегоходы и полудикие беспородные собаки во дворе. Еще она сказала, что от моих разговоров ей плакать хочется, настолько мои фантазии убоги и нереальны. К тому же она боялась, что у меня серьезные проблемы, возможно, алкоголизм или депрессия, и мне следует пойти к врачу, хотя где бы мы взяли на него денег.

Все это, конечно, не объясняет, почему она ушла, убежала, не сказав ни слова. Дело было не в предстоящем суде, не в моем пьянстве или безалаберности. Настоящая причина гораздо хуже, настолько скверная, что мы о ней не упоминали. А если бы Энджи и заговорила, я бы ее высмеял. И сам не говорил, притворялся, что ничего такого не было.

Однажды вечером я готовил на ужин яичницу с ветчиной, а Энджи вернулась с работы. Мне нравилось готовить ей ужин: так я мог показать, что еще не совсем пропащий. Я завел разговор про свиней, которых мы будем держать, будем коптить сало, закалывать к Рождеству поросенка. Энджи сказала, что это даже не смешно. Меня задели не столько ее слова, сколько тон. Я затянул песню из «Повелителя мух»: «Убей свинью! Выпусти кровь!». А еще попытался хохотнуть, хотя и вправду было не смешно, и Энджи резко произнесла: «Хватит, прекрати!»

В тот момент я держал нож, которым только что вскрывал упаковку с беконом, а Энджи стояла, прислонившись попой к столу на расстоянии вытянутой руки. Мне вдруг очень ярко представилось, как я провожу ей лезвием по шее. Вот ее рука поднимается к горлу, тюленьи глаза изумленно расширяются, и ярко-алая, словно клюквенный сок, течет за вырез джемпера кровь.

Совершенно непроизвольно я посмотрел на шею Энджи, а потом увидел ее глаза. Она, не отрываясь, смотрела на меня, явно испуганная. Очень осторожно она поставила на край раковины стакан с апельсиновым соком и сказала, что есть она не хочет и, пожалуй, пойдет приляжет. Дня через четыре я вышел в магазин за хлебом, а когда вернулся, Энджи уже съехала. Она позвонила от своих родителей и сказала, что нам нужно как следует подумать.

А ведь я всего лишь представил. Ну с кем не бывает?

Потом я задолжал за два месяца за квартиру, хозяин пригрозил, что придет с ордером на выселение, и мне пришлось переехать к матери. Она затеяла ремонт, и я предложил помочь. Помогать мне не хотелось, но страшно хотелось чем-нибудь заняться. Я уже четыре месяца торчал дома, а в декабре меня ждал суд.

Мама ободрала в моей комнате стены и сняла старые окна. Проемы были закрыты листами пластика, а пол весь зашлепан штукатуркой. Я поставил себе раскладушку в подвале, между стиральной машиной и сушилкой. Водрузил на ящик из-под молочных бутылок телевизор. Без него я никак не мог, мне требовалось общение. Мама для этого не годилась. В день моего переезда она заговорила со мной один-единственный раз: запретила брать ее машину. Дескать, если я желаю напиваться и разбивать тачки, мне лучше завести свою. Общались мы в основном без слов. О том, что пора вставать, она оповещала громким топотом у меня над головой. Свое ко мне отвращение выражала взглядами поверх лома, которым снимала доски пола в моей комнате, причем орудовала им с такой яростью, словно желала убрать всех свидетелей того, что мое детство прошло в ее доме.

В подвале не было внутренней отделки — цементный пол, трубы. Зато там был отдельный туалет, до нелепости чистая комнатка с красивым линолеумом на полу и ароматизатором, источающим запахи леса. Заходя туда, я закрывал глаза и представлял, как ветер колышет верхушки огромных сосен Северной Аляски.

Однажды я проснулся от страшного холода. При свете телевизора, который я забыл выключить, виднелся серебристый парок от моего дыхания. Перед сном я прикончил пару банок пива, и теперь мне так хотелось в туалет, что болел мочевой пузырь.

Обычно я укрывался большим лоскутным одеялом, которое сшила бабушка, но накануне облил его соусом и сунул в стиралку, а вытащить и высушить так и не удосужился. В поисках чего-нибудь на замену я полез в ящик со старым тряпьем и нашел там разное барахло из моего детства: толстое покрывало с персонажами «Звездных войн», красное одеяльце с целой эскадрильей «фоккеров»… Все это было слишком маленькое, и я укрылся сразу несколькими тряпками, расправив их на ногах, животе, груди.

Мне стало теплей, и я уснул, но потом все это сбилось; я лежал, сжавшись в комок и обхватив себя руками. Ступней вообще не чувствовал, как будто мне их уже ампутировали из-за обморожения.

В голове стоял туман. Проснулся я не до конца. Нужно было помочиться. Нужно было согреться. Я встал и в потемках побрел в туалет, оставив на плечах самое маленькое одеяльце. Спросонок мне казалось, что ноги у меня все еще поджаты, хотя при этом я двигался вперед. И только когда я оказался перед унитазом и посмотрел вниз, я увидел, что ноги у меня и вправду поджаты, и ступни не касаются пола. Они висели над сиденьем унитаза.

Стены вдруг куда-то поплыли, голова у меня закружилась. Однако испытал я не шок, а какое-то сонное удивление. Думаю, в глубине души я всегда надеялся, что однажды снова полечу.

Собственно, это был не полет, а скорее парение. Я опять завис как яйцо в малоустойчивом равновесии. Руки нервно болтались. Пальцами одной я зацепился за стену и частично обрел опору.

Одеяло начало соскальзывать с плеч, и я поспешно опустил глаза, словно из-за неосторожного взгляда мог упасть. Боковым зрением я видел атласную кромку одеяла и кусочек желто-красного шеврона. На меня опять накатила дурнота, и я покачнулся. Одеяло соскользнуло, в точности как четырнадцать лет назад, и упало. Сразу же упал и я, стукнулся коленкой об унитаз, а рукой попал внутрь, в ледяную воду.

Потом я сидел со своей накидкой на коленях и смотрел, как на стены подвала ложатся первые серебряные пятна рассвета.

Накидка оказалась даже меньше, чем я помнил, длиной примерно как большая подушка. Аппликация-молния была на месте, только с одного конца немножко распоролся шов. А отцовский шеврон держался крепко, и молния все так же пронзала его огненно-красное поле.

Ясно дело: мама и не думала отправлять мою накидку на свалку. Она никогда ничего не выбрасывала — вдруг зачем-нибудь да пригодится. У нее была мания сохранять все свои вещи, а уж экономить она любила до одержимости. В ремонте не разбиралась совершенно, однако ей и в голову не пришло кого-нибудь нанять. Уже было ясно: в моей комнате так и останется разгром, а мне предстоит жить в подвале, пока мама не начнет ходить под себя. То, что она считала независимостью, было обычной нищебродской спесью; мне это очень скоро осточертело, и я перестал ей помогать.

Размеры накидки все еще позволяли мне обвязать ее вокруг шеи. Я долго сидел на раскладушке, поджав под себя ноги, — ни дать ни взять голубь на карнизе. Накидка едва доставала мне до поясницы. Пол был рядом, но я смотрел вниз словно с десятиметровой высоты. Наконец я оттолкнулся.

И повис в воздухе. Я болтался взад-вперед, однако не падал. Воздух застрял у меня в легких, и я не сразу заставил себя выдохнуть. Получилось громко и хрипло, как у лошади.

Стук деревянных сабо у меня над головой в девять утра я проигнорировал. В десять мама сделала еще одну попытку, на этот раз она открыла дверь и крикнула:

— Ты когда вообще поднимешься?

Я завопил, что давно поднялся. Причем не соврал: я уже несколько часов висел в полуметре над землей. Говорить о полете было бы не совсем верно. Летает Супермен. А тут лучше представить человека, сидящего на ковре-самолете с прижатыми к подбородку коленями. Теперь убрать ковер — и получится верное изображение.

Скорость у меня была только одна, я бы назвал ее размеренной. Я перемещался как платформа на параде. Чтобы двигаться вперед, стоило лишь посмотреть вперед — и я плыл, словно под действием невидимой струи, эдакого метеоризма богов.

Вначале мне было трудно менять направление, но потом я научился действовать подобно тому, как действует гребец в лодке. Во время движения я одну руку выбрасывал в сторону, другую поджимал. И поворачивал — вправо или влево, в зависимости от того, куда направляло меня воображаемое весло. Стоило мне приспособиться, и я вошел во вкус. Такие закладывал виражи, что дыхание перехватывало.

Для подъема следовало откинуться назад, как в кресле. В первый раз я так резво подскочил, что въехал головой в медную трубу, и перед глазами у меня заплясали созвездия черных точек. Но я только рассмеялся и потер шишку, которая наливалась у меня посреди лба.

Почти в полдень я совершенно обессиленный упал на постель. Мышцы живота болели. От голода кружилась голова. Лежа под простыней — в подвале стало теплей, — мысленно я все еще парил в воздухе. Закрыв глаза, уносился в сонные дали.

Ближе к вечеру я снял накидку и пошел в кухню сделать себе бутербродов. Зазвонил телефон, и я машинально взял трубку. Звонил мой брат.

— Мама говорит, ты ей не помогаешь с ремонтом, — заявил он.

— Спасибо, у меня все хорошо. А у тебя?

— А еще она сказала, ты целый день торчишь в подвале и смотришь телевизор.

— Ну, не только, — возразил я. Оправдываться мне не хотелось. — А если ты за нее так переживаешь, рванул бы сюда на выходные и помог бы.

— На третьем курсе медицинского не очень-то рванешь. У меня график, все расписано. А на той неделе я как-то раз десять часов провел в реанимации. Уже и смена кончилась, а у одной старушки открылось вагинальное кровотечение…

Тут я хихикнул, и Ник сердито замолчал. Затем продолжил:

— Я задержался, чтобы проследить, все ли у нее нормально. Вот и тебе бы так. Найди дело, которое поможет тебе подняться.

— У меня уже есть.

— Что у тебя есть? Чем ты, например, сегодня занимался?

— Сегодня… сегодня особенный день. Я всю ночь не спал, потому что, как бы сказать… перемещался туда-сюда. — Я опять не удержался и хихикнул.

Я спрыгнул с края крыши, словно ныряльщик в воду. Внутри у меня все окаменело, волосы на голове шевельнулись, меня прошиб ледяной пот — я ждал падения. Вот и конец, подумал я; мне пришло в голову, что сегодняшнее утро, все эти полеты в подвале были бредом, фантазией сумасшедшего, а теперь меня угробит вполне реальная гравитация. Однако я лишь нырнул, а потом выплыл. У меня за плечами трепетала детская накидка.

Дожидаясь, пока мать уляжется, я раскрасил себе лицо. Взял какую-то ее помаду, пошел в подвальный туалет и нарисовал себе красную маску — два круга вокруг глаз. Мне не хотелось, чтобы кто-то увидел, как я летаю, ну а если увидят, то красные круги помешают разглядеть лицо. Кроме того, красить лицо было приятно: помада так гладко скользила по коже. Закончив, я постоял, повосхищался собой, глядя в зеркало. Маска мне понравилась. Так просто — а лицо изменилось до неузнаваемости. Мне стало любопытно: кто же этот новый человек, смотрящий на меня из зеркала? Чего он хочет? На что способен?

Когда мать наконец убралась к себе, я прокрался наверх, в свою комнату, и через оконный проем выбрался на крышу. Здесь не хватало нескольких черепиц, а некоторые сдвинулись и покосились. Может, подумал я, мама и крышу попробует починить, чтобы сэкономить доллар-другой? Повезет ей, если не сверзится и не сломает шею. Здесь начинается небо, и всякое случается. Кому это знать, как не мне.

Холод колол щеки, руки онемели. Я долго сгибал и разгибал пальцы и набирался отваги преодолеть барьер: древний как сама жизнь инстинкт кричал, что если я шагну с крыши, то погибну.

Ну а потом я висел в чистом морозном воздухе, метрах в десяти над лужайкой.

Вам, наверное, хочется услышать, как меня охватила бешеная радость полета, но ничего подобного. Сильных ощущений вовсе не было. Чуть быстрее забилось сердце, я на миг затаил дыхание… и успокоился. Стал таким же спокойным, как воздух. Сосредоточился и старался сохранить равновесие на невидимой воздушной подушке, что меня несла. Инстинктивно, да и по привычке, я поджал колени к груди, а руки вытянул в стороны.

Месяц был совсем тоненький, но светил ярко, и на землю ложились резко очерченные тени, а трава так блестела, что казалась металлической.

Я заскользил вперед. Полетал вокруг потерявшего листья клена. Старого вяза давно уже не было; лет восемь назад его сломал сильный ветер. Он упал верхушкой в сторону дома и длинной веткой разбил в моей спальне окно, как будто снова хотел до меня добраться.

Чем выше я поднимался, тем становилось холоднее. Однако мне было все равно. Мне хотелось взмыть надо всем.

С левой стороны вдруг раздался недовольный вскрик, и сердце у меня замерло. Я посмотрел в темноту и увидел селезня — лаково-черная головка, изумрудно-зеленая шея, — который бил крыльями и с интересом меня разглядывал. Несколько секунд он летел рядом, а потом ушел вниз, повернул на юг и был таков.

Вначале я и сам не знал, куда лечу. И в какой-то момент даже запаниковал: смогу ли я спуститься с двухсотметровой высоты и не упасть? Однако вскоре от холода у меня свело пальцы и онемело лицо; я слегка нагнулся вперед и плавно пошел на снижение, именно так, как тренировался в подвале.

Долетев до Пауэлл-авеню, я уже знал, куда направляюсь. Через три квартала — один раз пришлось чуть подняться из-за подвешенного на проводе светофора — я взял левее и эдаким призраком подплыл к дому Энджи. У нее как раз кончалось дежурство в больнице.

Энджи задержалась почти на час. Я сидел на крыше гаража, когда появилась золотистая «Хонда» без бампера и с помятой скулой — результат моей встречи с мусорным баком при попытке уйти от полиции.

Энджи была тщательно накрашена и в зеленой юбке с цветами, которую обычно надевала на собрания в конце месяца. Только сейчас был не конец месяца.

Я сидел и смотрел, как она, стуча каблучками, идет к двери. Приходя домой, Энджи обычно сразу шла в душ.

Заняться мне все равно было нечем. Сойдя с крыши, я воздушным шариком взлетел к третьему этажу высокого узкого особнячка в викторианском стиле. В спальне у Энджи было темно. Я нагнулся к стеклу, заглянул в комнату, ожидая, что дверь вот-вот откроется. Однако Энджи уже вошла и через миг включила светильник на туалетном столике. Она посмотрела в окно, прямо на меня, и я замер, потому что от потрясения не мог шевельнуться и вдобавок онемел. Она разглядывала меня как-то устало, с полным отсутствием удивления и даже интереса. Энджи меня не заметила! Ей мешало собственное отражение в стекле. Может быть, она меня и раньше толком не видела?

Я болтался за окном, а она сняла юбку, стащила обтягивающее белье. Ванная прилегала к спальне, и Энджи как нарочно оставила дверь открытой. Через прозрачное стекло душевой кабины было видно, как она моется. Она занималась этим долго, поднимала руки, отбрасывала назад медового цвета гриву, поливала теплой водой груди. Я и раньше смотрел, как Энджи моется, но потом потерял интерес. Я надеялся, что она захочет помастурбировать душевой насадкой — она рассказывала, что подростком так делала, — увы, этого не случилось.

Вскоре окно запотело, и за ним различалось только двигающееся розовое пятно. Затем донесся голос — Энджи говорила по телефону. Спрашивала кого-то, зачем заниматься учебой в субботу вечером. Сказала, что ей скучно, и хорошо бы порезвиться. В голосе явственно звучали эротические нотки.

На оконном стекле появилось и стало увеличиваться прозрачное пятно, и я опять увидел Энджи. Она сидела за маленьким столиком в обтягивающем белом топике, черных трусиках и чалме из полотенца. По телефону уже не разговаривала, играла в карты с компьютером и время от времени отправляла кому-то сообщения. И пила из бокала белое вино. Я смотрел, как она пьет. В кино извращенцы подглядывают за красотками, щеголяющими в дорогом нижнем белье, но и так неплохо: губки касаются бокала, тонкая полоска трусиков на белой попке…

Энджи улеглась в постель, включила маленький телевизор, стала щелкать пультом. Выбрала передачу, где сношались тюлени. Самец забрался на самку и трудился вовсю, трясся и колыхался.

— Энджи!

Она даже не сразу поняла, что что-то услышала. Потом села, подалась вперед и прислушалась. Я опять позвал. Энджи захлопала глазами. Словно не желая верить, она повернулась к окну, но меня опять не заметила, — пока я не постучал в стекло.

Энджи нервно дернулась. Рот раскрылся в беззвучном крике. Она встала и негнущимися ногами пошла к окну. Посмотрела. Я приветственно помахал. Энджи глянула вниз, ожидая увидеть лестницу, подняла глаза на меня. Пошатнулась, ухватилась за край столика.

— Открой, — попросил я.

От волнения она не сразу справилась с задвижкой.

— Боже мой. Боже мой. Боже мой. Как у тебя так получается?

— Сам не знаю. Позволь войти?

Я оперся на подоконник, развернулся, так что одна рука была в комнате, а ноги снаружи.

— Не могу поверить, — сказала она.

— Это правда.

— Но как?

— Не знаю. Честно. — Я поднял с полу накидки. — Так уже однажды было. Давно. Помнишь мое больное колено и шрам на груди? Я еще рассказывал, что упал с дерева.

Лицо Энджи выражало удивление… и понимание.

— Это когда ветка сломалась, а ты не упал. То есть не сразу. Остался в воздухе. Ты был в волшебной накидке и потому не упал.

Она все знала! Знала, а ведь я ей не рассказывал. Выходит, я умею летать, а она — читать мысли?

Энджи заметила мое недоумение.

— Мне Ники рассказал. Он видел. Он настолько впечатлился, что и сам захотел попробовать, и упал, и поэтому у него такое лицо. Мы разговаривали, и речь зашла о том, почему у него вставные зубы. Ник сказал, что был тогда ненормальный. Ну, и ты тоже.

— И когда он тебе это рассказал?

Мой братец вечно страдал из-за своего лица, особенно рта, и никому не признавался, что у него вставные зубы.

Энджи покачала головой.

— Не помню.

Я развернулся, положил ноги на столик.

— А хочешь попробовать полетать?

Вид у Энджи был совершенно озадаченный. Она наклонила голову, прищурилась.

— Как тебе удается? Ну, серьезно.

— Говорю же, это все накидка. Не знаю, в чем дело. Может, она волшебная. Надеваю — и могу летать, вот и все.

Энджи коснулась моего виска, и я вспомнил про маску из помады.

— А намазался зачем?

— Я так красивей.

— Черт, да ты ненормальный. А я с тобой два года прожила! — Энджи, однако, смеялась.

— Хочешь полетать?

Я полностью вдвинулся в комнату, уселся на столик, свесив ноги.

— Садись ко мне. Покатаю тебя по комнате.

Энджи посмотрела на мои коленки, потом в глаза. Недоверчиво улыбнулась.

За окном пробежал ветерок, поболтал накидкой. Энджи вздрогнула, обхватила себя руками. Сообразив, что раздета, она сдернула с влажных волос полотенце и сказала:

— Погоди минутку.

Подойдя к шкафу, она принялась копаться в ящиках. Из телевизора послышался жалобный стон, и я посмотрел на экран. Тюлень кусал за шею другого тюленя, кусал яростно, а его жертва стонала. Диктор объяснял, что доминантные самцы пытаются убрать с дороги соперников, желающих спариться с той же самкой, и для этого применяют оружие, данное им природой. На снегу были брызги крови, ярко-красные, словно клюквенный сок.

Энджи кашлянула, чтобы меня отвлечь. Губы у нее были сжаты, уголки их опущены, взгляд сердитый. Да, я обычно мгновенно отключаюсь от всего и утыкаюсь в телик, даже если показывают что-то совсем неинтересное. И ничего с этим не поделаешь. Вроде как я — положительный полюс, а телевизор — отрицательный. Вместе мы образуем электрическую цепь, и то, что за ее пределами, не имеет значения. Так же у меня было и с комиксами.

Заправляя влажные волосы за ухо, Энджи послала мне озорную улыбку, словно только что не смотрела на меня с порицанием. Я откинулся назад, и она неловко залезла ко мне на колени.

— И почему, интересно, мне кажется, что сидеть у тебя на коленях — какой-то изврат?

Я притворился, будто хочу ее ссадить.

Она сказала:

— Если и упадем, то…

Я соскользнул со столика в воздух. Качнулся вперед, качнулся назад, и Энджи обхватила меня за шею и вскрикнула — радостно и испуганно.

Хотя я не силач, мне было нетяжело; я словно сидел в невидимом кресле-качалке, а она у меня на коленях. Правда, центр тяжести теперь сместился, и я потерял устойчивость, стал как перегруженная лодка.

Облетев кровать, я поднялся выше, затем опустился. Энджи то вскрикивала, то смеялась.

— Это просто безумие… — начала она и осеклась. — Господи, никто даже не поверит. Ты понимаешь, что станешь самым известным человеком в истории?

Энджи смотрела на меня, и глаза у нее сияли в точности как раньше, когда я говорил про житье на Аляске.

Я направился к столику, будто на посадку, но пролетел мимо и вылетел в открытое окно.

— Стой! Ты куда?! Господи, холодно же!

Она так крепко сжимала мне шею, что стало трудно дышать.

Я поднимался к серебряному серпу месяца.

— Ну, померзнешь минутку. Разве оно того не стоит? Полетать, как во сне?

— Да, — сказала она. — Это просто невероятно, правда?

— Правда.

Энджи дрожала, дрожали ее груди под тонкой кофточкой. Я поднимался к череде облаков, отливающих ртутью. Мне нравилось, как Энджи ко мне прижимается, нравилось ощущать ее дрожь.

— Я хочу назад, — сказала она.

— Погоди.

У меня распахнулась рубашка, и Энджи мгновенно ткнулась холодным носом мне в грудь.

— Я хотела с тобой поговорить, — сказала она. — Собиралась тебе сегодня позвонить. Я много о тебе думала.

— А кому позвонила вместо меня?

— Никому.

Она тут же сообразила, что я подслушивал за окном.

— Ханне. Ты ее знаешь. С моей работы.

— Она где-то учится? Ты спрашивала, зачем учиться вечером в субботу.

— Полетели назад.

— Ладно.

Она опять прижалась лицом к моей груди. Нос уперся в шрам — в форме серпа, как серебряный месяц, к которому я продолжал подниматься. Казалось, он уже недалеко.

Энджи погладила шрам пальцем.

— Просто невероятно, какой ты везучий. Подумай сам: на пару дюймов ниже, и сук распорол бы тебе сердце.

— А может, и распорол? — Я опустил колени, чтобы она сползла.

Энджи крепко цеплялась мне за шею, и пришлось долго отдирать от себя ее пальцы, пока она наконец не упала.

Всякий раз, как мы с братом играли в супергероев, он отводил мне роль злого супермена. Что ж, кто-то должен быть плохим.

Ник в последнее время твердит, что надо бы мне прилететь к нему в Бостон, дескать, посидим вместе, выпьем. Видимо, хочет поиграть в старшего брата, дать мне мудрых советов типа «нужно взять себя в руки и жить дальше». А может, хочет поделиться своим горем. Наверное, он тоже скорбит.

Думаю, как-нибудь ночью я его навещу. Покажу ему накидку. Вдруг он захочет ее примерить. Попробует выйти из своего окна на пятом этаже. Ну, или не захочет — после того что случилось. Тогда младший братик ему поможет, даст, так сказать, толчок.

А там кто знает? Есть, конечно, вероятность, что, выйдя из окна в моей накидке, он не упадет, а поднимется, улетит в холодные бесстрастные объятия неба. Хотя вряд ли. Когда мы были детьми, накидка у него не действовала. С какой стати она подействует сейчас? Или вообще когда-нибудь?

Это ведь моя накидка.

Перевод: Елена Корягина

Незадолго до полудня заглянуло семейство — папа, мама и сын. Первые посетители за день и, насколько Элинджер понимал, они же и последние. Народ в музее никогда не толпился, и у Элинджера было время провести для них экскурсию.

Он встретил гостей у гардероба. Женщина все еще стояла на ступеньке, не спешила окончательно войти. Она смотрела поверх головы сына на мужа, смотрела вопросительно, с сомнением. Муж в ответ хмурился, держал полы куртки-дубленки, но никак не мог решить — снимать ее или нет. Подобные сцены Элинджер видел сотни раз. Стоило человеку войти в музей и осмотреться в неярко освещенном фойе, напоминающем зал для панихид, как он сразу начинал жалеть, что сюда зашел.

И только мальчик чувствовал себя непринужденно; он стянул куртку и повесил на крючок на стене.

Элинджер поспешил кашлянуть, чтобы его заметили. Когда людям нужно выбирать — сохранить душевное равновесие или сохранить лицо, стараются сохранить лицо. Он сложил ладони и постарался улыбнуться ободряющие и ласково, как родной дедушка. Эффект, однако, получился отрицательный. Ростом за два метра, с впалыми висками, Элинджер был бледный, как покойник. Зубы (собственные, несмотря на восемьдесят лет) — мелкие, темные и словно подпиленные напильником, тоже производили неприятное впечатление.

Отец семейства чуть съежился. Женщина инстинктивно взяла ребенка за руку.

— Добро пожаловать. Я — доктор Элинджер.

— Здрасте, — сказал отец. — Извините за беспокойство.

— Ну что вы. У нас открыто.

— Ясно. Отлично. И как вы…

Посетитель начал бодренько, но вдруг умолк, словно забыл, что хотел сказать.

Инициативу перехватила жена.

— У вас какая-то выставка? Нам говорили, здесь научный музей…

Элинджер снова одарил их улыбкой, отчего у отца нервно дернулся правый глаз.

— Вы неверно расслышали. Не «научный музей», а «необычный музей». Это музей тишины.

— Вот как? — удивился отец.

Мать нахмурилась.

— А по-моему, я как раз сейчас ослышалась.

— Да ладно, мам! — Мальчик выдернул из ее ладони свою. — Давай, уже, пап. Я хочу посмотреть. Мне интересно.

— Прошу. — Элинджер отступил назад и сделал приглашающий жест костлявой рукой. — Буду рад провести для вас экскурсию.

Жалюзи были опущены, и в комнате, отделанной панелями красного дерева, стоял полумрак, словно в театре за миг до поднятия занавеса. Только экспонаты освещались небольшими светильниками, вмонтированными в потолок. На этажерках и постаментах сверкали тщательно отполированные запечатанные стеклянные сосуды, похожие на лабораторные, и от их блеска окружающая полутьма казалась еще темнее.

К каждому сосуду прилагался стетоскоп. Мембрана крепилась на стекле прозрачным клеем. Вероятно, посетителям нужно было слушать.

Мальчик пошел вперед, за ним родители, за ними Элинджер. Перед первым экспонатом они остановились. То была колба на мраморном постаменте у входа в зал.

— Да тут нет ничего, — удивился мальчик. Прищурившись, он оглядел другие сосуды. — И в тех тоже нет. Они все пустые…

— Ха-ха! — невесело сказал отец.

— Не совсем пустые, — возразил Элинджер. — Каждый сосуд тщательно запечатан. И в каждом хранится чей-то последний выдох. У меня самая крупная в мире коллекция предсмертных выдохов, больше сотни. В некоторых сосудах содержатся предсмертные выдохи весьма известных людей.

Теперь засмеялась женщина. По-настоящему, не притворно, и прикрыла рот ладошкой. Элинджер улыбнулся. Свои экспонаты он показывал уже много лет, и никакой реакцией его было не удивить.

Зато мальчик уставился на стоявший перед ним сосуд расширенными глазами и взял в руки наушники устройства.

— А это что?

— Смертоскоп. Очень чувствительный. Можете надеть, — и услышите последний выдох Уильяма Р. Сида.

— А он знаменитый? — спросил мальчик.

Элинджер кивнул.

— Был, в свое время. Как многие преступники. Сид сорок два года назад сел на электрический стул. Я лично подписывал свидетельство о смерти. В моем музее он занимает почетное место. Именно его предсмертный выдох был первым, который я сохранил.

Женщина к этому моменту успокоилась, хотя еще прижимала к губам носовой платок, словно никак не могла сдержать веселья.

— А что он сделал? — спросил мальчик.

— Душил детей, — ответил Элинджер. — Держал их в морозильной камере и время от времени доставал полюбоваться. Чего только люди не коллекционируют.

Элинджер склонился рядом с мальчиком и тоже смотрел на сосуд.

— Если хочешь, послушай.

Мальчик надел наушники, не отводя внимательного взгляда от посверкивающей колбы. Некоторое время он тщательно прислушивался, затем нахмурился.

— Ничего не слышно.

— Подожди. Тишина бывает разная. Молчание морской раковины, затишье после выстрела… Твоим ушам нужно сначала привыкнуть. А потом ты услышишь. Почувствуешь последнее молчание.

Мальчик наклонил голову и зажмурился. Взрослые внимательно смотрели на него.

Вдруг он распахнул глаза, и его пухлое личико оживилось.

— Услышал? — спросил Элинджер.

Мальчик снял наушники.

— Похоже на икание, только как бы наизнанку. Понимаете, как-то так, — и он тихонько втянул воздух.

Элинджер потрепал его по голове и выпрямился.

Мать промокала глаза платочком.

— Вы доктор? — поинтересовалась она.

— На пенсии.

— Вам не кажется, что это антинаучный подход? Если вам и удастся поймать чуточку окиси углерода, который кто-то выдохнул…

— Двуокиси, — уточнил Элинджер.

— Звуков он не издаст. Нельзя сохранить звук последнего выдоха.

— Нельзя. Но здесь хранится не звук, а некое молчание. Молчание бывает разное. Вот у вашего мужа, когда он доволен, одно молчание, а когда злится — другое, верно? И вы прекрасно различаете эти особые оттенки тишины.

Муж разглядывал колбу на столике у стены рядом с мягким диванчиком.

— А как вы их собираете?

— С помощью аспиратора. Маленький насос втягивает выдох в сосуд, у которого внутри вакуум. У меня, в моем докторском чемоданчике, всегда такой есть, на всякий случай. Я его сам сконструировал, хотя подобными приспособлениями пользовались еще в начале девятнадцатого века.

— Здесь написано «По», — заметил мужчина, указывая пальцем на желтоватую карточку перед сосудом.

— Да. — Элинджер застенчиво кашлянул. — Последние выдохи стали предметом коллекционирования, как только появились необходимые приспособления. Данный экспонат, признаюсь, обошелся мне в двенадцать тысяч долларов. Я купил его у праправнука врача, который присутствовал при смерти Эдгара По.

Женщина опять засмеялась.

Элинджер терпеливо продолжил:

— Деньги, конечно, огромные, но оно того стоит. Недавно в Париже Скримм заплатил за последний выдох Энрико Карузо в три раза больше.

Мужчина потрогал смертоскоп.

— Иное молчание прямо-таки наполнено чувством, — заметил Элинджер. — Сразу представляется, как человек хотел что-то произнести. Многие, кто слушал последний выдох По, начинали ощущать непроизнесенное слово, понимать, чего он жаждал. Попробуйте, может, и вы услышите.

Мужчина наклонился и надел наушники.

— Это смешно, — сказала его жена.

Однако он внимательно прислушался. Мальчик стоял рядом, крепко прижимаясь к отцовской ноге.

— Пап, а можно я? Дашь потом и мне?

— Ш-ш-ш, — сказал отец.

Все молчали, только женщина сердито и недоуменно ворчала себе под нос.

— Виски, — одними губами произнес ее муж.

— А теперь переверните карточку под экспонатом, — попросил Элинджер.

Муж перевернул карточку. На другой ее стороне было написано «Виски». С уважением глядя на сосуд, он положил наушники на стол и сказал:

— Разумеется. Алкоголизм. Бедняга. Знаете, в шестом классе я наизусть выучил «Ворона» и прочел его на уроке перед всем классом без единой ошибки.

— Ну, хватит, — вмешалась женщина. — Это какой-то фокус. Где-то там наверняка спрятан динамик, он и произносит слово «виски».

— Я же не слышал, — возразил муж. — Голос был в голове, словно ощущаешь чьи-то обманутые надежды…

— Значит, звук тихий, — не унималась жена, — и его воспринимаешь на подсознательном уровне. Или он радиоволной передается, как в автокинотеатре.

Мальчик взялся за прибор: он тоже хотел послушать молчание, которое услышал его отец.

— Здесь одни знаменитости? — спросил отец. Он побледнел, а на щеках выступили красные пятна, как у больного лихорадкой.

— Отнюдь нет. Я собирал последние выдохи студентов, чиновников, литературных критиков — совершенно безвестных личностей. Одно из самых изысканных молчаний в моей коллекции принадлежит некоему вахтеру.

— Кэрри Мэйфилд, — прочитала женщина карточку возле высокой колбы. — Одна из ваших безвестных личностей? Домохозяйка, наверное?

— Нет. Домохозяек в моей коллекции пока что не имеется. Кэрри Мэйфилд была юная мисс Флорида, необычайно красивая; она отправилась со своими родителями и женихом в Нью-Йорк, чтобы сняться на обложку дамского журнала. То был ее звездный час. Да только вот самолет потерпел аварию над южными болотами. Очень известная катастрофа. Кэрри, правда, осталась жива. Ненадолго. На нее попало горящее топливо и сожгло ей восемьдесят процентов тела. Она полностью охрипла — так кричала. В реанимации протянула чуть больше недели. Я тогда преподавал и привел своих студентов на нее посмотреть. Медицинский казус. В те времена с подобными ожогами обычно сразу погибали. У нее конечности буквально пригорели одна к другой. К счастью, аспиратор был при мне, а умерла она как раз в нашем присутствии.

— Совершенно жуткая история, — сказала женщина. — А ее родители? Жених?

— Они погибли при крушении самолета. Сгорели заживо у нее на глазах. По-моему, даже тел не нашли. Аллигаторы…

— Не верю я вам. Ни единому слову. И вообще ничему здесь не верю. И не постесняюсь сказать: это весьма глупый способ вытягивать у людей деньги.

— Дорогая… — начал муж.

— Напомню, что я не взял с вас платы. Вход на выставку свободный.

— Папа, смотри! — позвал мальчик с дальнего конца зала. — Это же он написал «Чарли и шоколадная фабрика»!

Элинджер двинулся было к нему, собираясь начать рассказ, но краем глаза заметил движение женщины и быстро повернулся к ней.

— Лучше бы начать с других, — посоветовал он.

Она уже надевала наушники.

— Людям обычно не нравится молчание Кэрри Мэйфилд.

Женщина пропустила его слова мимо ушей и, поджав губы, стала вслушиваться. Элинджер сложил ладони и подался к ней, изучая ее лицо.

Она вдруг резко дернулась назад. Поскольку женщина не сняла наушники, от ее движения сосуд, к которому они были прикреплены, слегка сдвинулся, и Элинджеру на миг стало плохо. Однако он успел его схватить, не дав ему упасть, и неуклюже сдернул наушники с головы женщины.

— Роальд Даль, — прочитал отец. Любуясь колбой, он похлопал сына по плечу. — Надо же. Я смотрю, вы серьезно занимаетесь пишущей братией?

— Мне здесь не нравится, — произнесла женщина.

Невидящим взглядом она уставилась на колбу Кэрри Мэйфилд. Шумно сглотнула, прижала руку к горлу.

— Дорогая? — спросил муж. Он тревожно нахмурился и подошел к ней. — Хочешь уйти? Мы же только что пришли.

— Мне все равно. Хочу уйти.

— Ну, мама! — захныкал мальчик.

— Надеюсь, вы распишетесь в книге для посетителей, — сказал Элинджер.

Он проводил их в гардеробную.

Мужчина обеспокоенно посмотрел на жену и коснулся ее локтя.

— Может, ты подождешь нас в машине? Мы с Томом хотели еще немножко побыть.

— Нет, уходим немедленно. — Голос у нее был безжизненный. — Все вместе.

Муж помог ей надеть плащ.

Мальчик, сжав в карманах кулаки, в сердцах пнул старый потертый чемоданчик, стоявший у стойки для зонтов. Потом он сообразил, что это за чемоданчик. Нагнулся и совершенно беззастенчиво его открыл, чтобы посмотреть на аспиратор.

Женщина надевала лайковые перчатки, тщательно поправляя их на пальцах. Казалось, она глубоко погружена в мысли. Тем неожиданней прозвучали ее слова, когда она повернулась на каблуках и посмотрела Элинджеру в лицо.

— Вы страшный человек. Хуже осквернителя могил.

Элинджер вскинул ладони и сочувственно посмотрел на нее. Свои экспонаты он показывал уже много лет, и никакой реакцией его было не удивить.

— Милая, — сказал муж, — нужно шире смотреть на вещи.

— Я пошла. — Она опустила голову и как будто снова погрузилась в задумчивость. — Догоняйте.

— Подожди. Вместе пойдем.

Мальчик стоял на коленях перед чемоданчиком и медленно поглаживал пальцами аспиратор, прибор, похожий на блестящий стальной термос, только к нему была приделана резиновая трубочка с маской.

Женщина словно и не слышала, что сказал муж. Она повернулась и вышла, даже не закрыв за собой дверь. Все время глядя под ноги, она спустилась по гранитным ступеням. Пошатываясь и не поднимая глаз, пошла через улицу, к машине, припаркованной на другой стороне.

Элинджер листал гостевую книгу, — наверное, надеялся, что посетитель захочет оставить отзыв, — когда раздался скрип тормозов, металлический звон, а затем удар, будто машина врезалась в дерево. Впрочем, не подняв еще глаз, Элинджер знал, что не в дерево.

Муж вскрикнул, потом вскрикнул еще раз.

Повернувшись к двери, Элинджер увидел, как тот бежит с крыльца. Поперек улицы стоял черный кадиллак, из-под смятого капота валил дым. Водительская дверь была открыта, а сам водитель стоял на дороге, сдвинув на затылок шляпу.

Несмотря на звон в ушах, Элинджер услышал его слова:

— Она даже не смотрела. Шла прямо под колеса. Господи, ну что я мог сделать?..

Стоя на коленях, мужчина поддерживал голову жены. Мальчик замер, не успев сунуть в рукав вторую руку, на лбу у него вздулась синяя жилка.

— Доктор! — закричал отец, оглянувшись на Элинджера. — Пожалуйста, помогите!

Элинджер снял с крючка свою куртку — не хотелось, чтобы его продуло холодным мартовским ветром. Он потому и дожил до восьмидесяти, что не делал ничего второпях, необстоятельно.

Едва он спустился с крыльца, как мальчик его окликнул:

— Доктор…

Элинджер оглянулся.

Том протянул ему расстегнутый чемоданчик.

— Вдруг вам что-то понадобится.

Элинджер ласково улыбнулся, шагнул назад и взял чемодан из ледяных рук мальчика.

— Спасибо, — сказал он. — Вполне может понадобиться.

Перевод: Елена Корягина

Говорят, встречаются деревья-призраки. Нередко свидетельства тому приводят в литературе по парапсихологии. Часто упоминают знаменитое белое дерево в Вест-Белфри, что в штате Мэн. Срубили огромную мачтовую сосну с гладкой белой корой еще в 1842 году. Дерево подобного цвета с иглами оттенка матовой стали больше нигде в мире не встречается. На холме, где оно когда-то росло, построили чайный домик и отель. В желтой гостиной есть такой угол, откуда постоянно тянет холодом. Размер этого пятачка точь-в-точь совпадает с диаметром ствола белой сосны. Прямо над гостиной находится маленький номер, однако никто из гостей заселяться в него не желает. Те, кто пробовал, говорят, что их сон тревожили порывы невесть откуда взявшегося пронзительного ветра, перемежаемого тихими шорохами в кроне погибшего дерева. Воздушные потоки играли шторами и подхватывали газеты, разнося их по комнате. В марте стены номера сочились древесным соком.

В Ханаанвилле, что в Пенсильвании, в 1959 году появился призрачный лес. Фантом прожил всего двадцать минут, и его даже успели сфотографировать. Чаща-привидение выросла в новом квартале, посреди извилистых дорожек и небольших современных бунгало. В одно воскресное утро обитатели района проснулись посреди березовой рощи, проросшей сквозь паркет их спален. На поверхности бассейнов тихо плавал пятнистый болиголов. Таинственное явление не обошло стороной и близлежащий торговый центр. Первый этаж «Сирса» оказался во власти зарослей ежевики; уцененные юбки свисали с ветвей кленов, а на прилавках ювелирного отдела обосновалась стайка воробьев, расклевывающих жемчужины и золотые цепочки.

Должно быть, проще вообразить себе призрак дерева, чем привидение в человеческом обличье. Представьте себе вековой дуб. Он простоял сотни лет, насыщаясь солнцем и вытягивая из почвы соки, дающие жизнь, подобно человеку, поднимающему ведро воды из бездонного колодца. Дерево срубили, однако корни его после смерти месяцами пьют живительную влагу, не в силах отказаться от того, чем занимались столетиями. Растение, не сознающее, что живет, не понимает, что жизнь его прервалась.

Прошло три летних месяца после твоего ухода, и я спилил ольху, под которой мы сиживали, читая или отдыхая на подстилке, которую твоя мама выделяла нам для пикников. Ту самую ольху, у подножия которой мы засыпали под гудение пчел. Дерево было старым, прогнившим; в нем завелись жуки, а все же каждую весну ольха пускала свежие побеги. Мне не хотелось, чтобы очередной порыв ветра надломил дерево — ведь оно могло упасть на дом, хотя заметного наклона в ту сторону и не было. Теперь я выхожу в опустевший двор, и ветер кружит и воет, хлопая полами моей куртки.

А если это не ветер?

Перевод: Виталий Тулаев

Киллиан оставил одеяло Гейджу — сил не было забирать, — как оставил и его самого, навсегда заснувшим на откосе над рекой где-то в восточном Огайо. И за прошедший с тех пор месяц почти не притормаживал, проведя бо́льшую часть лета 1935-го в товарняках, катящих на север и восток, будто все еще направлялся в Нью-Гемпшир, к самой любимой из двоюродных сестер Гейджа, хотя на самом деле знать не знал, куда ехал — какая уж теперь сестра.

Побывал в Нью-Хейвене, задерживаться не стал. Как-то утром, еще в сумерках, добрался до места, о котором слыхал, что поезда там проходят, изгибаясь по широкой дуге, и замедляются почти до полной остановки. Посидел, поджидая. На краю насыпи, рядом с ним, терся мальчишка в грязном бесформенном пиджаке. Когда показался северо-западный, Киллиан вскочил и затрусил рядом с поездом, пока не вцепился в бок товарного вагона и не втянул себя внутрь. Мальчишка повторил его маневр.

Некоторое время они ехали вдвоем в темноте, вагон качало с боку на бок, колеса постукивали и громыхали на стыках. Киллиан задремал и проснулся оттого, что мальчишка дергал его за ремень, выпрашивая четвертак. Денег не было, а если бы и были, Киллиан нашел бы им лучшее применение.

Пришлось с трудом отрывать от себя хваткие пальцы, даже запустить ногти пареньку в запястья, чтобы отцепить его, уговаривая угомониться, ведь на вид он — такой хороший мальчик, вот пускай и ведет себя хорошо и разбудит Киллиана, когда поезд остановится в Уэстфилде. Мальчишка уселся в другом углу вагона, обхватив руками подтянутое к груди колено, и не отвечал. На его лицо падал серый утренний свет, пробиваясь сквозь дощатые планки.

Когда Киллиан проснулся, мальчика не было. Рассвело, Киллиан стоял у полуоткрытой двери, и его дыхание уносилось вдаль облачками морозного пара. Пальцы, которыми он держался за край проема, обжигал ледяной ветер, задувало и в подмышку, где в рубахе зияла дыра. Он не знал, где Уэстфилд — впереди или позади, — но, судя по тому, как долго он спал, его уже проехали, и парнишка спрыгнул именно там. Теперь остановок не будет до самого тупика в Нортгемптоне, а туда Киллиан не собирался. Он торчал в дверном проеме под студеным ветром, и временами ему чудилось, что он умер вместе с Гейджем и носится по свету бесплотной тенью. Увы, реальность напоминала о себе затекшей и ноющей от неудобной позы во сне шеей и сквозняком, гулявшим в дырявой одежде.

На вокзале в Лайме железнодорожный коп застукал Киллиана и Гейджа в депо, пока те дрыхли вдвоем под общим одеялом. Он вытолкал их взашей и велел убираться. Когда они замешкались, коп так заехал Гейджу по затылку дубинкой, что тот грохнулся на колени.

Пару дней после этого Гейдж, просыпаясь по утрам, жаловался, что у него в глазах двоится. Его это даже смешило. Он сидел, качая головой вправо-влево, и похохатывал при виде расплывающегося вокруг мира. Приходилось часто моргать и сильно тереть глаза, чтобы прояснить взгляд. А дня через три после происшествия в Лайме Гейдж начал падать. Обычно они шагали бок о бок, а тут Киллиан вдруг обнаружил, что идет один. Обернулся и увидел, что Гейдж сидит на земле, бледный и перепуганный. Они остановились передохнуть в каком-то диком месте — на денёк, не больше, застревать было нельзя, к тому времени Киллиан уже ясно понимал, что им надо как можно скорее добраться до врача. А на следующее утро Гейдж не проснулся, и его открытые глаза с удивлением глядели на реку.

Позже, где-то на стоянке у костра, Киллиан услышал разговоры о полицейском по прозвищу Слизень из Лаймы и понял, что это тот самый коп, который укокошил Гейджа. Слизень часто глумился над бездомными. Как-то раз он заставил их под дулом пистолета прыгать с поезда, несущегося со скоростью пятьдесят миль в час. Известная своими подвигами оказалась личность — во всяком случае, среди бродяг.

А в Нордгемптоне — продолжали у костра — есть такой Арнольд Удав, который чуть ли не хуже Слизня. Потому-то Киллиану туда совсем не хотелось. Простояв довольно долгое время у полуоткрытой двери вагона, он ощутил, что поезд замедляется. Непонятно почему — насколько Киллан мог разглядеть, никакого города впереди не маячило. Может быть, стрелка? Интересно, остановится ли состав? Не остановился, напротив: после серии коротких, дерганых рывков начал снова набирать скорость. И Киллиан соскочил. Поезд шел не так, чтобы медленно, и Киллиан тяжело и неудачно приземлился на левую ногу, аж гравий из-под подошвы брызнул. Нога подвернулась, лодыжку пронзила острая боль. Лицом он врезался в колючий кустарник — и все это молча.

Стоял октябрь, а может, уже и ноябрь, лес вдоль железнодорожных путей был усыпан опавшими листьями цвета ржавчины и сливочного масла. Деревья еще не облетели, то там то сям виднелись алые и огненно-рыжие всполохи. Холодная белая дымка тянулась по земле меж стволов берез и елей. Киллиан посидел на сыром пеньке, бережно обхватив руками щиколотку, пока солнце поднималось выше, и в его лучах таяла утренняя хмарь. Ботинки давно порвались, и он связал их заляпанными грязью полосами мешковины, поэтому пальцы ног так заледенели, что почти ничего не чувствовали. У Гейджа башмаки были получше, однако Киллиан оставил их ему, вместе с одеялом. Он даже пытался помолиться над телом, но не смог вспомнить из Библии ничего, кроме фразы «А Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем»[4], а ведь это про Рождество Христово, а не про смерть.

День зарождался теплый, хотя, когда Киллиан, наконец, встал, в тени сосен было еще свежо. Он шел вдоль путей, пока лодыжка совсем не разболелась, пришлось снова отдыхать, сидя на насыпи. Нога распухла, и, когда Киллиан попытался подняться, ее пронзила острая, похожая на удар тока, боль. Раньше он всегда доверял Гейджу выбор места для прыжка. Он во всем ему доверял.

Вдали меж деревьев виднелся белый домик. Киллиан едва бросил на него взгляд, прежде чем заняться ногой, но теперь поднял голову и внимательно всмотрелся в гущу стволов. На ближней сосне кто-то содрал кусок коры, вырезал на древесине крест и дочерна натер его углем для лучшей видимости. У бродяг не было тайных знаков, как иногда считалось, а если и были, Киллиан их не знал, да и Гейдж тоже. Однако крест вроде этого значил иногда, что тут могут покормить. А Киллиан уже давно ощущал сосущую пустоту в желудке.

Он неловко прошагал сквозь деревья к заднему двору дома и, заколебавшись, остановился на опушке. Облупившаяся краска, закопчённые окна. Вплотную к стенам тянулась грядка — длинный, ничем не засаженный прямоугольник земли размером с могилу.

И тут он заметил девочек. Он не разглядел их с самого начала, молчаливых и неподвижных. Киллиан подходил к хижине сзади, но лес обступал ее и спереди, и с боков. Там, в папоротниках, они и сидели, на коленках, спиной к нему. Воскресные платья, в льняных волосах — длинных, чисто вымытых и тщательно расчесанных — медные гребешки. Что они делают, видно не было, обе почти не шевелились.

Он стоял и разглядывал их, застывших, коленопреклоненных. Одна обернулась — личико сердечком, глаза ледяной голубизны — и окинула его ничего не выражающим взглядом. Вторая повернула голову следом за первой и чуть-чуть улыбнулась. Этой было лет семь на вид, серьезной сестре — около десяти. Киллиан приветственно поднял руку. Девочка без улыбки еще раз смерила его глазами и отвернулась. Он не мог разглядеть, над чем они склонились; что бы это ни было, оно полностью владело их вниманием. Младшая тоже не помахала в ответ, но вроде бы кивнула, прежде чем отвернуться. Тишина и молчание показались Киллиану гнетущими.

Он пересек двор, подошел к задней двери — бурая от ржавчины, она выгнулась наружу и кое-где отходила от рамы, — снял шляпу и хотел было подняться по ступенькам, чтобы постучать, когда внутренняя дверь отворилась, и за ней возникла женщина. Киллиан застыл со шляпой в руках и просительной гримасой на лице.

Женщине можно было дать и тридцать, и сорок, и пятьдесят. Лицо высохло, как от недоедания, губы были тонкими и бесцветными. С пояса фартука свисало посудное полотенце.

— Добрый день, мэм, — заговорил Киллиан. — Я очень голоден. Не найдется ли у вас чего? Хотя бы куска хлеба?

— Вы что, сегодня совсем не ели?

— Нет, мэм.

— А как же бесплатные завтраки в «Добром сердце»? Почему туда не пошли?

— Да я понятия не имею, где это, мэм.

Она коротко кивнула.

— Хорошо, я поджарю вам тост. И яичницу, если хотите. Будете?

— Конечно. Уж коли сготовите, так на дорогу не брошу.

Так всегда говорил Гейдж, когда ему предлагали больше, чем он просил, и хозяйки хохотали в ответ на его слова. Эта, впрочем, хохотать не стала, возможно, потому, что Киллиан не был Гейджем, и в его устах шутка звучала иначе. Она лишь кивнула еще раз, сказав:

— Договорились. Вытирайте ноги о… — и осеклась, увидев его башмаки. — Ну и обувь. Как войдете, просто снимите ее и оставьте у двери.

— Хорошо, мэм.

Перед тем как подняться на крыльцо, Киллиан оглянулся — девочки по-прежнему сидели спинами к нему, не обращая ни на что внимания. Он вошел, стянул с себя башмаки и протопал по холодному линолеуму босыми грязными ногами. Стоило наступить на левую — и щиколотку жалила странная боль. Когда он сел, на сковороде уже шкворчали яйца.

— Неудивительно, что вы покалечились. Я ведь знаю, откуда вы тут, возле моего дома. Вы и те, что заходили раньше, — начала женщина, и Киллиан подумал, что она имеет в виду вырезанный на дереве крест, но она вела речь про другое. — Потому что за четверть мили от нас поезд тормозит, когда идет по дуге, и все вы прыгаете, чтобы не наткнуться на Арнольда Удава в Нортгемптоне. Так? Вы ведь там спрыгнули?

— Так, мэм.

— Боялись Арнольда?

— Да, мэм. Слыхал я, что с этим типом лучше не встречаться.

— По правде говоря, самое ужасное в нем — кличка. А так-то он никому не страшен. Он старый и толстый, и если кто-то из вас бросится прочь от него, он выдохнется, не успев разбежаться. Да Альфред и бегать-то не станет. Разве что услышит, что где-то по дешевке распродают бургеры. Зато поезд подходит к повороту со скоростью миль тридцать в час, да и на повороте не очень-то замедляется. Прыгать с него гораздо опасней, чем попасть в участок в Нортгемптоне.

— Да уж, мэм, — согласился Киллиан, потирая левую ногу.

— В прошлом году оттуда пыталась спрыгнуть беременная, врезалась в дерево и сломала шею. Слышите меня?

— Да, мэм.

— Беременная, совсем девочка. Бродяжничала вместе с мужем. Вам стоит поделиться этой историей с остальными. Лучше не слезать с поезда, пока он не остановится. Вот ваша яичница. Тост джемом намазать?

— Если не трудно, мэм. Благодарю вас, мэм. Слов нет, как пахнет!

Держа в руках кухонную лопатку, женщина облокотилась на столешницу и следила за тем, как Киллиан ест. А ел он жадно. Оба молчали.

— Что ж, — сказала хозяйка, когда тарелка опустела, — поджарю-ка я еще парочку.

— Да нет, не нужно. Вполне хватит.

— То есть добавки не хотите?

Он заколебался, не зная, что ответить. Вопрос был непростой.

— Хотите, — определила она и разбила в сковороду еще два яйца.

— Смотрюсь настолько голодным?

— Не то слово. Как бездомный пес, рыщущий на помойке в поисках объедков.

Когда она снова поставила перед ним тарелку, он сказал:

— Если вам нужно что по дому сделать, мэм, я буду только рад.

— Спасибо, ничего не надо.

— А все ж таки подумайте. Я ценю, что вы меня в кухню пустили. Я не какой-нибудь там, работы не боюсь.

— Откуда вы?

— Миссури.

— Так и думала, что с юга. Забавный выговор. А направляетесь куда?

— Не знаю.

Она прекратила расспросы и смотрела, как он ест. Потом вышла, оставив его одного.

Доев, Киллиан посидел в нерешительности, гадая, не стоит ли уйти. Пока он колебался, женщина вернулась, держа в руках пару черных ботинок и черные же носки.

— Примерьте-ка, подойдут?

— Нет, мэм, не стоит.

— Стоит, примерьте. Надевайте, надевайте. На вид размер ваш.

Он натянул неожиданные обновки. Наделись они легко, даже на левую, однако боль все равно проснулась, и он прерывисто вздохнул.

— Что с ногой?

— Подвернул.

— Когда прыгали с поезда?

— Да, мэм.

Она покачала головой.

— А кто-то может и разбиться. И все из-за глупых страхов перед толстым стариком, у которого зубов-то штук шесть осталось.

Ботинки оказались великоваты примерно на размер. Каждый застегивался на молнию, черная кожа блестела и лишь чуть-чуть потерлась на носках. Похоже, их почти не носили.

— Ну как, подошли?

— Вполне. Только не могу я их взять. Слишком уж новые.

— Бросьте. Мне они ни к чему, а муж уже никогда не наденет. Погиб в июле.

— Мне очень жаль.

— А мне-то как, — отозвалась она, не меняя выражения лица. — Хотите кофе? Кофе-то я вам и не предложила.

Он промолчал. Она налила им по чашке и тоже села за стол.

— Попал в аварию. Грузовик Управления работами[5] перевернулся. Пять человек еще погибло, кроме мужа. Возможно, вы читали. Было в газетах.

Киллиан не ответил. Об этом происшествии он не слышал.

— Машину вел мой муж. Ходили разговоры, что это он виноват, замечтался за баранкой. Расследование было. Что ж, наверное, виноват. — Она помолчала. — Так что, может, и к лучшему, что погиб. Как бы он жил с такой виной? Съела бы его изнутри.

Киллиан снова пожалел, что он не Гейдж. Гейдж нашел бы, что сказать. Потянулся бы через стол, взял бы женщину за руку. А Киллиан сидел в ботинках погибшего и отчаянно искал подходящие слова.

— Хорошим людям часто не везет, — наконец промолвил он. — Самым добрым. Без всякой причины. Просто вот так складывается. Если вы не уверены, что он виноват, к чему изводить себя дурными мыслями? Близких и без того тяжело терять.

— Что ж. Попытаюсь не изводить, — согласилась она. — Мне очень плохо без него. Но я стараюсь благодарить Господа за те двенадцать лет, что мы были вместе. За наших дочерей. У них его глаза.

— Да, — подтвердил Киллиан.

— Они тоже никак не придут в себя. Не понимают, как дальше жить.

— Да.

Они посидели еще немного, и женщина сказала:

— У вас, похоже, тот же размер. Могу предложить вам одну из его рубашек и брюки.

— Не надо, мэм. Мне неловко. Брать у вас одежду бесплатно.

— Бросьте. Какая тут может быть плата? Я стараюсь не впадать в уныние и искать в испытаниях хоть что-то хорошее. Буду только рада поделиться.

Женщина улыбнулась. Прежде Киллиан думал, что ее собранные в пучок волосы отливают сединой, но теперь, когда в одно из окон заглянул жиденький луч света, оказалось, что они просто очень светлые, как у ее дочерей.

Женщина вышла. Пока ее не было, Киллиан перемыл посуду. Вернулась она с парой брюк цвета хаки, подтяжками, теплой клетчатой рубахой и бельем. Провела Киллиана в комнату за кухней и вышла, пока он переодевался. Рубаха была великовата и слегка пахла другим человеком — не противно, просто слабый запах трубочного табака. Киллиан еще раньше заметил трубку из кукурузного початка на каминной полке над плитой.

Он вышел, держа под мышкой грязную, изорванную одежду и чувствуя себя нормальным человеком — чистым и свежим, с приятной тяжестью в желудке. Хозяйка сидела за столом, держа один из его старых башмаков. Она слегка улыбнулась, трогая заляпанную грязью полосу мешковины.

— Да уж, эта обувка заслужила отдых, — кивнул Киллиан. — Мне прямо неловко, до чего я ее довел.

Она подняла голову, молча разглядывая его наряд. Перевела взгляд на брюки. Киллиан закатал штанины на щиколотках.

— Не пойму, одного вы с ним размера или нет. Мне казалось, он выше, но теперь уже не уверена. Возможно, это только причуды моей памяти.

— Каким вы его помните, таким он и был.

— Он как будто растет со временем. Чем дальше я от него — тем больше.

Киллиан ничем не мог отплатить ей за одежду и завтрак. Она объяснила, что выходить ему лучше прямо сейчас, потому что Нортгемптон в трех милях отсюда, и, к тому времени, как Киллиан дойдет, он успеет снова проголодаться, а в «Добрых сердцах» у церкви Девы Марии раздают и бесплатные обеды, где можно получить миску бобов и кусок хлеба. Рассказала, что на восточном берегу реки Коннектикут есть «гувервилль»[6], но если он туда подастся, не стоит задерживаться надолго, потому что там часто идут облавы, и людей забирают в участок за скваттерство. У двери добавила, что лучше уж попасться на вокзале, чем прыгать с идущего товарняка. Что просит его больше с поездов не соскакивать, разве что со стоящих или с тех, что вот-вот остановятся, а то в следующий раз вывихнутой лодыжкой не обойдется. Киллиан кивнул и еще раз спросил, не помочь ли ей чем-нибудь, а она ответила, что только что перечислила все, что он может для нее сделать.

Ему хотелось взять ее за руку. Гейдж обязательно взял бы и пообещал молиться за нее и ее погибшего мужа. И про Гейджа хотелось рассказать. Однако Киллиан чувствовал, что не способен не только дотронуться до чужой руки, но и поднять свою собственную. И голос не желал подчиняться. Киллиана часто обезоруживала щедрость людей, которые сами еле сводили концы с концами. Он настолько остро чувствовал их доброту, что казалось, что-то тонкое и хрупкое вот-вот лопнет где-то внутри.

Выйдя во двор в новом наряде, Киллиан кинул взгляд в сторону зарослей. Девочки все еще играли в папоротниках. Теперь они стояли, держа каждая по букету вялых лесных цветов, и глядели на землю. Он притормозил, гадая, чем же они заняты, что же лежит там, невидимое его взгляду. Сестры обернулись — по очереди, как и в прошлый раз — сперва старшая, потом младшая.

Киллиан неуверенно улыбнулся и похромал к ним. Пробрался сквозь сырой папоротник, встал у девочек за спиной. Прямо у их ног он увидел расчищенный клочок земли, застланный темной мешковиной. На мешке лежала третья сестра, самая маленькая из всех, в светлом платье с кружевной вышивкой по воротнику и манжетам. Белые, как китайский фарфор, руки покоились на груди, прижимая еще один букет. Она морщила лицо, стараясь не смеяться. Ей вряд ли было больше пяти. На белокурой головке красовался венок из привядших маргариток, ноги тоже были усыпаны лесными цветами. Сбоку лежала раскрытая Библия.

— Наша сестренка Кейт умерла, — сообщила старшая.

— Здесь она упокоится, — добавила средняя.

Кейт, не шевелясь, лежала на мешковине и старательно жмурила глаза. Только губу закусила, чтобы не хихикать.

— Хотите с нами? — вдруг предложила средняя. — Вы будете покойником — ляжете вот тут, а мы осыпем вас цветами, почитаем Библию и споем

— Я вас опла́чу, — подхватила старшая. — Я умею плакать, когда захочу.

Киллиан переводил взгляд с лежащей девочки на плакальщиц.

— Сдается мне, эта игра не для меня, — ответил он наконец. — Что-то не хочется быть покойником.

Старшая оглядела его и посмотрела прямо в глаза.

— Зачем же тогда, — спросила она, — вы им нарядились?

Перевод: Александра Панасюк

Сперва Бобби ее не узнал. Раны помешали. Первые тридцать пришедших были изувечены — Том Савини гримировал их самолично.

Лицо отливало серебристо-голубым, глаза утонули в темных провалах, на месте правого уха зияла рваная рана, почти дыра, из которой торчала влажная, окровавленная кость. Они сидели в метре друг от друга на каменной стенке отключенного фонтана. Текст — три скрепленные степлером странички — она разложила на коленях и просматривала его, хмурясь от напряжения. Свой Бобби прочел в очереди на грим.

Ее джинсы, все в заплатках, словно выкроенных из носовых платков — красно-белая клетка и «пейсли» — напомнили ему о Хэрриет Резерфорд. Она тоже вечно такие таскала, так что женские джинсы с заплатками на заду до сих пор заводили Бобби.

Взгляд его скользнул ниже, по изгибу бедра к щиколотке, где джинсы кончались, открывая босые ноги. Она сбросила сандалии и сплела пальцы. При виде этой картины сердце его толкнулось сладко и больно.

— Хэрриет? — спросил Бобби. — Малютка Хэрриет Резерфорд, которой я писал любовные стихи в старшей школе?

Она оглянулась через плечо. Могла бы не отвечать, он узнал ее в ту же секунду. Она же не спеша изучала его, и вдруг ее глаза распахнулись, и, несмотря на нарисованную на лице ухмылку зомби, Бобби рассмотрел в них узнавание и явную радость. Тем не менее она отвернулась, снова вперив взгляд в страницы.

— Никто не писал мне стихов в старшей школе. Я бы помнила. Сдохла бы от счастья.

— Я творил в заточении. Когда нам две недели пришлось отсиживать в классе после уроков за пародию на кулинарное шоу. Ты вырезала член из огурца, сообщила, что его надо томить не меньше часа, и засунула себе в трусы. Это был звездный час школьного театра комедии «Умри со смеху».

— Не знаю я такого театра, хотя на память не жалуюсь. — Она покачала текст на коленке. — Что за стихи-то?

— В смысле?

— Хоть несколько слов. Возможно, если я услышу душераздирающую строчку или даже четверостишие, воспоминания хлынут потоком.

Просьба застала Бобби врасплох — он уставился на Хэрриет бессмысленным взором, отчаянно пытаясь хоть что-то припомнить. В голове было пусто, язык прилип к гортани.

— «Когда ты в душе мылишь грудь, — произнес он наконец, вспоминая по ходу дела, — люблю я на тебя взглянуть…»

— «И нету в том моей вины, что мигом джинсы мне тесны!» — взвизгнула Хэрриет, поворачиваясь к нему. — Бобби Конрой, черт подери, ну-ка обними меня, только грим не смажь!

Бобби потянулся к ней и стиснул руками ее узкую спину. Зажмурил глаза, чувствуя, как его заливает идиотское счастье, — наверное, впервые с тех пор, как он переехал сюда, обратно к родителям. Ни дня в Монровиле не прошло без того, чтобы он не вспомнил о Хэрриет. Он скучал и думал про нее, представляя сцены вроде нынешней — ну не совсем нынешней, как-то не мечтал он, что оба они будут расписаны под гниющие трупы, — но в остальном похоже.

Каждое утро, просыпаясь в своей спальне над родительским гаражом, он ощущал тоску и вялость. Лежал на комковатом матрасе, глядел в потолочные окна, такие запыленные, что через них любое небо казалось тусклым и размытым, и понимал, что вставать незачем. Хуже всего были воспоминания о том, как подростком он просыпался здесь же с чувством своей безграничной силы, заряженный энтузиазмом на весь грядущий день. И если мечты о встрече с Хэрриет и о возвращении старой дружбы, если эти утренние фантазии, которые часто становились эротическими — сарай ее отца, спина на цементном полу, раскинутые в стороны ноги в так и не снятых носках, — если эти мечты волновали кровь и давали хоть каплю силы, то пусть их. Остальные мысли несли в себе горечь.

Они еще не разомкнули рук, когда рядом раздался детский голос:

— А ты с кем обнимаешься, мам?

Бобби открыл глаза. Перед ними стоял маленький синелицый мертвец лет шести, с мягкими темными волосами, одетый в кофту с капюшоном.

Объятия Хэрриет разжались, ее руки медленно соскользнули, и Бобби увидел на пальце обручальное кольцо.

Он натянуто улыбнулся малышу. За шесть лет жизни в Нью-Йорке Бобби прошел тысячи проб, и у него наготове был целый каталог фальшивых улыбок.

— Привет, мартышка! Я — Бобби Конрой. Мы с твоей мамой крепко дружили, давным-давно, когда по Земле еще бродили мастодонты.

— А меня тоже зовут Бобби, — ответил мальчик. — Ты много знаешь про динозавров? Я тоже динозавр, большой-пребольшой!

Бобби как будто хлестнули, остро и больно. Он взглянул на Хэрриет, хоть и не хотел, просто не справился с собой, и увидел, что она тоже смотрит на него с напряженной, встревоженной улыбкой.

— Имя муж выбирал, — объяснила она, неожиданно похлопав Бобби по ноге. — В честь игрока «Янкиз». Он сам из Олбани.

— Я знаю про мастодонтов, — ответил мальчику Бобби, удивляясь, что его голос звучит довольно обыденно. — Огромные мохнатые слоны, величиной со школьный автобус. Они бродили по Пенсильванскому плато и роняли везде огромные мастодонские какашки, одна из которых потом превратилась в Питтсбург.

Расплывшись в ухмылке, мальчишка, однако, опасливо глянул в сторону матери — как ей понравилось, что речь вдруг зашла о какашках? Та снисходительно улыбнулась. А Бобби делано шарахнулся от детской руки.

— Это лучшая рана, что я видел за сегодняшний день! Из чего сделано?

На левой кисти мальчика не хватало трех пальцев. Бобби дернул за нее, ожидая, что она выскользнет из рукава, но под синим гримом ладонь оказалась живой и теплой, и мальчик потянул ее обратно.

— Нет, — объяснил он, — это правда рука. Она у меня всегда такая.

Бобби вспыхнул так, что уши загорелись, хорошо хоть под гримом было незаметно. Хэрриет коснулась его запястья.

— У него в самом деле нет пальцев, — подтвердила она.

Бобби глядел на нее, подбирая слова для извинения. Улыбка Хэрриет несколько выцвела, однако злости в ней не было, да и ладонь ее, лежавшая на его запястье, дарила надежду.

— Я сунул пальцы в настольную пилу, только я этого не помню, потому что был очень маленький, — пояснил мальчуган.

— Дин занимается деревообработкой, — добавила Хэрриет.

— А Дин тоже где-то тут бродит? — осведомился Бобби, вытягивая шею и комично озираясь, хотя, конечно, понятия не имел, как этот самый Дин выглядит. Оба этажа атриума в центре гипермаркета были заполнены людьми, загримированными все под тех же живых мертвецов. Одни сидели на скамьях, другие стояли группами — болтали, смеялись над уродствами друг друга, листали странички сценария. Гипермаркет был закрыт, на входах в магазины опущены стальные рольставни, и ни одного покупателя, только зомби и съемочная группа.

— Нет, он закинул нас сюда и поехал на работу.

— В воскресенье?

— У него своя лесопилка. Бревнам-то какая разница.

Игра слов вышла комичней некуда, и Бобби уже открыл рот, выбирая, какой из вариантов озвучить… как вдруг до него дошло, что шутки о работе Дина в разговоре с его женой и в присутствии пятилетнего сына могут быть приняты без восторга, невзирая на то, что в старшей школе они с Хэрриет были лучшими друзьями и звездной парой театра комедии «Умри со смеху». Поэтому он промямлил:

— Правда? Здорово.

— Мне нравится, как у тебя вот тут разрублено, — сообщил мальчик, показывая на бровь Бобби.

Скальп был рассечен, и кожа свисала по краям раны, обнажая бугристую кость.

— А скажи, тот дядька, что нас красил, был крутой?

Честно говоря, Бобби немного напрягся, когда Том Савини гримировал его, сверяясь с альбомом посмертных фотографий. Люди на снимках — израненные, с вялыми безрадостными лицами — были мертвы по-настоящему и уже не встанут после съемки, чтобы выпить чашку кофе за столиком для съемочной группы. Савини изучал их увечья со спокойным вниманием, как любой художник, глядящий на объект своего творчества.

Но Бобби понял, что имел в виду мальчишка, говоря, что Том — крутой. В черной кожаной куртке и мотоциклетных ботинках, с черной бородой и выдающимися бровями — густыми, торчащими, как у доктора Спока[7] или Белы Лугоши[8] — он походил на звезду дэт-метал рока.

Кругом захлопали. Бобби огляделся. У схода с эскалатора стоял режиссер фильма, Джордж Ромеро, грузный, как медведь, ростом выше метра восьмидесяти, с густой русой бородой. Бобби заметил, что многие в съемочной группе носили бороды. Отпускали волосы до плеч, рядились в милитари и берцы, как Савини, в общем, напоминали банду контркультурных революционеров.

Бобби, Хэрриет и младший Боб присоединились к остальным, чтобы послушать Ромеро. Голос у режиссера был гулким и уверенным, а когда он улыбался, на щеках появлялись заметные, несмотря на бороду, ямочки. Ромеро спросил, есть ли тут люди, знакомые с кино, и несколько человек, включая Бобби, подняли руки, на что режиссер вздохнул, что, слава богу, хоть кто-то здесь что-то знает, чем развеселил пришедших. Потом добавил, что счастлив приветствовать всех в мире высокобюджетных голливудских съемок, что вызвало новый взрыв смеха, потому что Ромеро снимал только в Пенсильвании, и каждый знал, что у «Рассвета мертвецов» бюджет более чем низкий, по сути, в полушаге от полного нуля. Режиссер поблагодарил массовку и сообщил, что за десять часов изнуряющего тело и душу труда им заплатят наличкой, сумму настолько значительную, что он даже не рискует произнести ее вслух, поэтому просто покажет, и помахал в воздухе долларовой банкнотой. Все очередной раз расхохотались, а Том Савини перегнулся через перила второго этажа и крикнул:

— Зря смеетесь, это серьезней, чем получает большинство из нас.

— Куча народу работает над моей картиной исключительно из любви к кино, — согласился Ромеро. — Том, к примеру, очень любит брызгать гноем на людей. Искусственным, искусственным! — поспешил добавить он, когда в толпе взвыли.

— Ага, искусственным, надейтесь, — хмыкнул Савини откуда-то сверху, хотя у перил его уже не было.

И снова смех. Бобби кое-что смыслил в комических репризах и заподозрил, что сценка была отрепетирована и игралась раньше, причем не единожды.

Ромеро пробежался по сюжету. Недавние мертвецы возвращаются к жизни и пожирают живых; правительство бессильно; четверо молодых героев находят убежище в торговом центре. Бобби следил за происходящим рассеянно и вскоре обнаружил, что разглядывает сына Хэрриет. Лицо у маленького Боба было узкое и серьезное, глаза — шоколадные, растрепанные волосы — густые и темные. Он здорово напомнил Бобби его самого, с его карими глазами, вытянутой физиономией и черной лохматой шевелюрой.

Получается, они с Дином тоже похожи? При этой мысли у Бобби странно забурлила кровь. Что если Дин заскочит на съемки, проведать Хэрриет и сына и окажется близнецом Бобби? Идея настолько встревожила его, что он как-то сразу ослаб, но затем вспомнил, что загримирован под труп — синюшная кожа, разрубленный скальп. Даже если они с Дином на одно лицо, этого никто не заметит.

Ромеро выдал последние инструкции по поводу походки зомби — закатил глаза и безвольно отвесил челюсть, — а затем пообещал, что съемки первого эпизода начнутся в течение нескольких минут.

Хэрриет крутнулась на пятках, уперев кулаки в бока и театрально хлопая ресницами. Бобби повернулся в тот же момент, и они чуть не врезались друг в друга. Хэрриет открыла было рот, но осеклась. Они стояли слишком близко, и внезапность этой близости ее ошарашила. Бобби тоже не нашелся, что сказать, все мысли внезапно вылетели из головы. Хэрриет фыркнула, тряхнула головой и рассмеялась; смех показался Бобби деланым, признаком скорее тревоги, чем веселья.

— Давай-ка, присядь, чувачок, — предложила она, и он вспомнил, что когда номер не шел, и Хэрриет начинала психовать, она впадала в бесконечную пародию на Джона Уэйна[9], дурацкая привычка, которая тогда бесила Бобби.

— А скоро мы начнем чего-то делать? — спросил малыш Боб.

— Скоро, — ответила мать. — Пока порепетируй, поброди вокруг, как зомби.

Бобби и Хэрриет снова уселись на край фонтана. Она все еще сжимала крепкие кулачки, глядя куда-то вниз, словно на колени, а на самом деле как будто внутрь себя. И снова пальцы одной ноги постукивали по пальцам другой.

Кто-то должен был начать разговор.

— Не могу поверить, что ты замужем, растишь ребенка, — заявил Бобби бодрым тоном, который приберегал для друзей, сообщавшим ему, что только что получили роль, на которую он пробовался. — Мне нравится хвостик, что таскается за тобой. Забавный малыш. С другой стороны, кто устоит перед мальчонкой, загримированным под полутруп?

Хэрриет улыбнулась — почему-то смущенно.

— Теперь расскажи мне про своего Дина.

— Он заедет попозже. Свозит нас на ланч. Поехали вместе?

— Отличная мысль! — воскликнул Бобби и мысленно посоветовал себе немного сбавить тон.

— Имей в виду: он часто замыкается при чужих, так что многого не ожидай.

Бобби легкомысленно махнул рукой.

— Все будет путем. У нас куча тем для разговора. Я всегда был без ума от деревообработки и всяких там… пеньков.

Это было довольно рисково — так проехаться по ее мужу, которого он не знал. Но Хэрриет только хмыкнула в ответ:

— Все, что вы хотели узнать о дубинах, но боялись спросить…

И они расплылись в улыбках, довольно глупых; а их колени тем временем почти касались друг друга. У них никогда не было трудности начать разговор. Каждый будто всегда одной ногой стоял на сцене и легко подхватывал реплику партнера, чтобы развить и продолжить тему. Похоже, хотя бы тут все осталось по-прежнему.

— Господи, поверить не могу, что мы встретились. Я много думала о тебе, гадала, как ты, где ты.

— Серьезно?

— Да, и предполагала, что ты уже знаменит.

— Без тебя — никогда, — подмигнул Бобби. И тут же пожалел об этом, захотелось взять подмигивание обратно. Оно вышло фальшивым, а он не хотел фальшивить с Хэрриет. Поэтому поспешно ответил на ее невысказанный вопрос: — Я вернулся три месяца назад. Поселился пока у родителей, чтобы немного привыкнуть к Монровиллю.

Она кивнула, пристально глядя на него.

— И как оно?

— Налаживается потихоньку, — соврал Бобби.

Пока ставили оборудование, Хэрриет, Бобби и младший Боб развлекали друг друга рассказами, кто от чего погиб.

— Я был комиком в Нью-Йорке, — начал Бобби, потирая разрубленный скальп. — И как-то раз, прямо на сцене, произошла трагедия.

— Да, — согласилась Хэрриет. — Ты вышел выступать.

— Небывалая история!

— Неужто зрители смеялись?

— Я был в ударе. Они просто по полу катались.

— Корчились в агонии.

— И когда я вышел на финальный поклон — ужас и кошмар! Работник сцены уронил со стропил тяжеленный мешок с песком прямо мне на голову. Что ж, по крайней мере, погиб я под звук аплодисментов.

— Хлопали работнику сцены, — закончила Хэрриет.

Мальчик серьезно посмотрел на Бобби и взял его за руку.

— А мне жалко, что тебя так сильно стукнули, — сказал он и чмокнул его прямо в костяшки пальцев.

Бобби застыл. Руку покалывало в том месте, где ее коснулись губы маленького Боба.

— Он у нас лизунчик и обнимашка, каких мало, — засмеялась Хэрриет. — Держится-держится, но стоит дать слабину — кинется и зацелует. — Говоря это, она лохматила волосы малыша. — А с тобой что стряслось, мелкий?

Тот поднял ладошку с обрубками пальцев.

— Папина пила порезала мне руку, и я истек кровью.

Глаза Хэрриет потухли. Она нашарила в кармане четвертак.

— Сбегай, купи шарик жвачки.

Мальчик схватил монетку и убежал.

— Нас наверняка считают безмозглыми родителями, — сказала она, глядя сыну вслед. — Но в этом не было ничьей вины.

— Разумеется.

— Пила не работала, а Бобби не было и двух. Он никогда до того не включал ничего в розетку. Мы даже не знали, что он умеет. Все случилось слишком быстро, Дин не успел отреагировать, хотя был совсем рядом. Знаешь, сколько случайностей должно было сойтись, чтобы так вышло? Дин думает, что вой заработавшей пилы напугал Бобби, и тот рванулся к ней, пытаясь как-то его убрать. Боялся, что отругают. — Она помолчала, глядя, как сын крутит ручку автомата со жвачкой. — Я всегда была уверена, что уж с ребенком-то у меня все будет, как надо. Никаких дурацких промахов. Лет в пятнадцать в него влюбится самая красивая девчонка в школе. Он научится играть на пяти инструментах. Затмит всех своими талантами. И вообще вырастет комичным и умным мальчишкой. — Она вновь помолчала. — Насчет умного не знаю, а стать комичным ему придется. Комичные дети часто не без проблем и таким образом отвлекают внимание от своего изъяна.

В голове Бобби галопом пронеслось несколько мыслей. Он и сам в школе был комичным мальчишкой — получается, Хэрриет считает, что с ним было что-то не так? С другой стороны, вдвоем они составляли ту еще парочку, значит, не только с ним, а с ними обоими?

Выходит, что так, иначе сейчас они были бы вместе, а ребенок у автомата со жвачкой был бы их ребенком. И у него по-прежнему было бы десять пальцев.

Его залила волна отвращения к Дину, тупоголовому дровосеку, который наверняка развлекает сына, таская его посмотреть на лесовозы.

Помощник режиссера захлопал в ладоши, призывая нежить занимать свои места. Младший Боб прискакал с шариком жвачки за щекой и напомнил, глядя на оторванное ухо матери:

— Мам! А ты не сказала, как ты умерла!

— Я знаю, — заявил Бобби. — Твоя мама пошла в торговый центр и наткнулась на старого друга. И они ка-а-ак заболтались! Все болтали, и болтали, много-премного часов. А потом друг ей: «Ох, гляди-ка, я тебе все ухо отболтал!» А твоя мама ему: «Да ерунда, не бери в голову».

— Один великий человек когда-то попросил всех окружающих одолжить ему уши[10], — сообщила Хэрриет и прижала ладонь ко лбу. — Зачем я его послушалась?

Дин оказался совсем не похож на Бобби, разве что цветом волос. А еще он был коротышкой. Бобби и представить не мог, насколько он низкорослый. Ниже Хэрриет, которая и сама-то не выше ста шестидесяти пяти. Чтобы поцеловать ее, Дину пришлось задрать голову. Зато он был крепко сбит, широк в плечах и груди, узок в бедрах. Толстые стекла очков в серой пластиковой оправе скрывали глаза цвета старого олова. Глаза казались смущенными — когда Хэрриет знакомила мужчин, взгляд Дина уперся в Бобби, метнулся прочь, вернулся и снова утек — и немолодыми: от уголков разбегались заметные морщинки. Да и вообще муж выглядел старше Хэрриет на добрых десять лет.

— А, так вы тот самый Бобби! — воскликнул Дин, как только их представили. — Комик Бобби! Знаете, из-за вас мы чуть не отказались от имени для сына. Мне сто раз было велено заверить вас, если мы как-нибудь встретимся, что именно я его называл. В честь Бобби Мерсера[11]. С тех пор как я стал достаточно взрослым, чтобы мечтать о собственных детях, я всегда…

— И я комик! — перебил его мальчуган.

Дин подхватил его под мышки и подбросил в воздух.

— Конечно!

Бобби не очень-то хотелось ехать с ними на ланч, но Хэрриет взяла его под руку и повела на парковку, и ее плечо — обнаженное, теплое — прижалось к его плечу, так что выбора, в сущности, не осталось.

Бобби не замечал, как на них таращатся в кафе, и напрочь забыл, что они в гриме, пока не подошла официантка — совсем подросток, с ярко-желтыми кудряшками, которые подпрыгивали при ходьбе.

— А мы мертвецы! — сообщил Бобби-младший.

— Ясное дело, — кивнула девица и, наставив на них шариковую ручку, добавила: — Я так и решила: или в фильме ужасов снимаетесь, или успели попробовать блюдо дня.

Дин закатился хрипловатым громким хохотом. Он вообще оказался самым смешливым человеком, какого только встречал Бобби. Смеялся почти над каждым его словом, да и над тем, что говорила Хэрриет, тоже. Иногда так оглушительно, что люди за соседними столиками вздрагивали.

— А я-то думал, вы в Нью-Йорке выступаете, — сказал он наконец. — Что привело вас обратно?

— Провал, — ответил Бобби.

— О! Жаль, очень жаль. И чем занимаетесь? Играете на здешних подмостках?

— Почти. Правда, тут это называется «учитель на подмену».

— Вот оно что, преподаете, значит! И как вам?

— Волшебно. Я всегда хотел работать или в кино, или на телевидении, или в старшей школе. Так что физрук на подмене у восьмых классов — просто идеальный вариант.

Дин фыркнул так, что изо рта полетели крошки жареной курицы.

— Простите, — извинился он. — Ужас, все кругом в еде, вы решите, что я свин какой-то.

— Ничего страшного. Попросить официантку принести вам стакан воды? Кормушку?

Дин сложился пополам, лбом в тарелку, сипя и задыхаясь от смеха.

— Хватит, прошу вас!

Бобби притормозил, но отнюдь не по просьбе Дина. Просто заметил, что колено Хэрриет под столом постукивает по его колену. Гадая, нарочно это или нет, он при первой возможности заглянул под стол. Нет, не нарочно. Она сбросила сандалии и шевелила пальцами так яростно, что время от времени правой ногой задевала Бобби.

— Я был бы рад иметь такого учителя, — сказал Дин. — С которым детям весело.

Бобби жевал и жевал, понятия не имея, что именно. Еда не имела вкуса.

Дин прерывисто вздохнул и вытер глаза.

— Сам-то я шутить не мастак. Даже анекдотов не помню. Вообще мало на что гожусь, кроме работы. А Хэрриет — та да! Порой она нам с Бобби целые спектакли устраивает — натянет на руки старые носки, и вперед, а мы животики надрываем. Вот вам, говорит, передвижной театр, спонсор — пиво «Пабст блю риббон».

Он снова захохотал, хлопая по столу. Хэрриет сидела, опустив глаза.

— Здорово было бы увидеть ее у Карсона[12], — закончил Дин. — С этой… как вы говорите… реприза? С этой классной репризой.

— Разумеется, — согласился Бобби. — Странно, что Эд МакМахон[13] еще телефон не оборвал с вопросами, когда она свободна.

Дин закинул их обратно и уехал на работу; настроение поменялось. Хэрриет отдалилась, непонятно было, как втянуть ее в разговор, да Бобби, честно говоря, и не особо пытался. Его внезапно охватила досада. За день интерес к съемкам в роли зомби испарился. Большей частью они ждали — сперва пока рабочие выставят свет, потом пока Том Савини поправит грим, который поплыл и стал напоминать латекс, а не рваные раны, — и Бобби закис. Несколько зомби, собравшись в кружок и хохоча, играли в «сокс» дрожащей красной селезенкой. Селезенка сочно шмякалась об пол. Бобби хотелось рявкнуть на них за глупое веселье. Неужели никто здесь и слыхом не слыхивал о системе Станиславского? Им бы сесть подальше друг от друга, стонать и оплакивать свои потроха, вживаясь в роль. Он и сам замычал, недовольно и злобно, маленький Боб даже спросил, что случилось. Бобби ответил, что он репетирует, и мальчик убежал к игрокам.

— Мило посидели, правда? — осведомилась Хэрриет, глядя в сторону.

— Бес-подобно, — процедил Бобби и мысленно напомнил себе быть осторожнее. Однако его переполняла яростная энергия, которую требовалось куда-то сбросить. — По-моему, нам с Дином удалось найти общий язык. Он напомнил мне дедушку. Мой дедушка умел шевелить ушами и думал, что меня зовут Эван. Он давал мне четвертак, чтобы я уложил ему дрова в поленницу, и полтинник, если я делал это без рубашки. Кстати, на сколько Дин тебя старше?

До этого они брели бок о бок, но тут Хэрриет напряглась и встала. Волосы свесились ей на глаза, и непонятно было, с каким выражением она глядит.

— На девять лет. И что?

— И ничего. Просто рад, что ты счастлива.

— Да, счастлива! — повысив голос на пол-октавы, отчеканила Хэрриет.

— А он вставал на одно колено, когда делал предложение?

Хэрриет кивнула, подозрительно изогнув уголок рта.

— Поднялся сам или ты помогала?

Бобби пытался остановиться. Но его уже несло, как Хитрого койота[14] из мультфильма, когда того привязали к паровозу — лапы скребут по рельсам в попытке притормозить, пухнут, краснеют, из-под пяток валит дым.

— Ах ты засранец!

— Прости-прости! Шучу! — Бобби поднял перед собой ладони, будто сдаваясь. — Комик Бобби, что с меня взять. Не способен вовремя заткнуться… Итак, теперь мы в курсе, как ты развлекаешь Дина. А как он развлекает тебя? Ах, да, Дин ведь шутить не умеет. Тогда что он делает, чтобы заставить твое сердце биться быстрее? Поцелуи без вставной челюсти не считаются.

— Оставь меня, — отрезала Хэрриет.

Она повернулась, но Бобби перегородил ей дорогу, не давая уйти.

— Нет.

— Тогда замолчи.

— Не могу, — сказал он и понял, что страшно зол на нее. — Если он не веселый, то должен быть хоть каким-то. Я хочу знать, что ты в нем нашла.

— Он терпеливый.

— Терпеливый… — повторил Бобби.

Ответ его ошарашил.

— Со мной.

— С тобой.

— И с Робертом.

— Терпеливый, — опять повторил Бобби.

И замолчал оттого, что перехватило дыхание. Он вдруг ощутил, как сильно грим стягивает кожу. И пожалел, что как только он начал наезжать на Хэрриет, она не ушла, не послала его куда подальше или просто не дала по морде. Пожалел, что вообще услышал это слово — «терпеливый».

— А дела-то совсем плохи. — Отступать было некуда, поезд несся в каньон, глаза Хитрого койота от ужаса вылезли на метр. — Я боялся увидеть, с кем ты сейчас, думал, мне тошно станет от ревности. А теперь мне просто тошно. Я ожидал, что ты выберешь кого-то талантливого, обалденного, гениального — писателя, сценариста — с чувством юмора и громадным хреном. А не лесоруба с дебильной стрижкой, который считает тюбик «Бен-Гея» лучшим средством эротического массажа!

— Я знала, что ты невзлюбишь Дина, но язвить-то к чему! — Хэрриет отерла слезы тыльной стороной ладони.

— Да что там можно невзлюбить?! Он ведет себя так, как вел бы любой на его месте. Будь я старикашкой в полметра росту, я бы скакал от радости, получив лакомый кусочек вроде тебя. Терпеливый он, подумать только! Да куда ему деваться! Он перед тобой каждую ночь на коленях должен ползать и ноги тебе маслом умащать.

— Ты сам упустил свой шанс, — сказала Хэрриет, стараясь не расплакаться. От сдерживаемых слез лицо кривилось и дрожало.

— А я не про те шансы, что я упустил. Я про те, что упустила ты!

В этот раз, когда Хэрриет развернулась и зашагала прочь от Бобби, он дал ей уйти. Ее плечи дрожали, она коротко всхлипывала на ходу. Он следил, как она вернулась к фонтану, где они встретились утром. И вдруг, вспомнив про мальчика, с колотящимся сердцем закрутил головой, пытаясь понять, что тот мог видеть и слышать. По счастью, младший Бобби бегал по длинному залу, гоняя перед собой запыленную селезенку, которую пытались отбить у него еще два маленьких зомби.

Одна из передач оказалась слишком мощной, и селезенка полетела в сторону наблюдавшего за игроками Бобби. Он выставил ногу, чтобы остановить ее, и она противно сплющилась о его подошву. Мальчишки, тяжело дыша, затормозили метрах в трех от него. Бобби поднял селезенку.

— Вперед! — сказал он и бросил «мяч» своему тезке, который поймал его в баскетбольном прыжке и унесся, преследуемый соперниками.

Бобби повернулся, ища глазами Хэрриет, и увидел, что она тоже смотрит на него, напряженно уперевшись ладонями в колени. Он думал, что она отведет глаза, однако ее пристальный взгляд буквально его притягивал. Бобби вернулся к фонтану, сел рядом. Пока он подбирал слова для извинений, Хэрриет заговорила:

— Я писала тебе. Ты сам перестал отвечать.

Ее босые ноги опять начали привычную потасовку.

— Не нравится мне, как властно ведет себя правая нога, — заметил Бобби. — Ей следовало бы дать левой хоть немножечко форы.

Хэрриет не слушала.

— Впрочем, неважно. — Ее голос звучал хрипло и сдавленно, а вот грим на масляной основе не растекся от слез. — Я не обиделась. Знала, что мы не сможем сохранить отношения, видясь только во время твоих приездов домой на Рождество. — Хэрриет с трудом сглотнула. — Я действительно была уверена, что тебя вот-вот возьмут в какой-нибудь ситком. И каждый раз, думая об этом — о том, что увижу тебя на экране, услышу, как зрители хохочут над твоими шутками, — я расплывалась в широкой идиотской улыбке. Поверить не могу, что ты вернулся обратно в Монровиль.

Бобби уже успел объяснить, что именно погнало его обратно — в родительский дом, в спальню над гаражом. Дин спросил его об этом за обедом, и Бобби не стал ничего выдумывать. Как-то прошлой весной, ранним вечером в четверг он выступал в одном из клубов в Виллидже[15]. Отработал свои двадцать минут, получил от зрителей порцию не то чтобы оглушительного, но вполне искреннего смеха и аплодисментов, и остался послушать следующих. Посидел в баре и хотел уже отправляться домой, как на сцену вышел Робин Уильямс. Он как раз был в городе и обходил клубы, тестируя материал. Бобби шлепнулся обратно на табурет и навострил уши, чувствуя, как пульс застучал в висках.

Он не смог бы объяснить Хэрриет, что именно увидел в тот вечер. Его сосед одной рукой вцепился в край стола, а второй — в бедро своей спутницы, да так, что костяшки пальцев побелели. По его лицу струились слезы, согнувшись пополам, он хохотал взахлеб, взвизгивая, как какой-нибудь зверь, вроде собаки динго. Мотал головой из стороны в сторону и время от времени махал рукой, как бы моля: «Ой, хватит, ой, не могу!» Это было веселье на грани истерики.

Робин Уильямс, услышав этот отчаянный хохот, прервал рассуждения о том, кто как передергивает, и, указывая на зрителя, крикнул: «Вы! Да-да, вы, человек-гиена! Можете бесплатно ходить ко мне на все концерты до конца моей гребаной жизни!» Толпа взорвалась шумом, в котором, кроме смеха и аплодисментов, звучал низкий рокот восторга, настолько мощный, что он не только слышался, но и ощущался всем телом — у Бобби в груди гудело так, что все ребра дрожали.

Сам он ни разу не засмеялся, по дороге домой его мутило, ноги казались странно тяжелыми, да и саму дорогу домой он еле нашел. Когда, наконец, добрался, долго сидел на краю кровати, спустив подтяжки и расстегнув рубаху, придавленный безнадежностью и отчаянием.

В руке Хэрриет что-то сверкнуло. Бобби разглядел несколько монеток.

— Хочешь позвонить?

— Да, Дину. Пусть за нами приедет.

— Не надо.

— Я тут больше не могу.

Он посмотрел на ее ноги, на пальцы, все так же воюющие друг с другом, и кивнул. Они поднялись одновременно. И снова оказались слишком близко.

— Что ж, пока. До встречи, — сказала Хэрриет.

— До встречи, — отозвался Бобби.

Ему хотелось взять ее за руку, но он не смог. Хотел сказать что-нибудь, но не мог придумать что.

— Есть здесь парочка волонтеров, желающих быть убитыми? — прозвучал совсем рядом голос Ромеро. — Крупный план в фильме гарантирую.

Бобби и Хэрриет одновременно вскинули руки.

— Я! — выкрикнул Бобби.

— Я! — подхватила Хэрриет и кинулась к Ромеро, по пути наступив Бобби на ногу. — Я!

— Превосходное будет кино, мистер Ромеро, — сказал Бобби. Они стояли плечом к плечу, перебрасываясь словами, пока Савини заряжал Хэрриет пиропатроном — в презерватив наливался сахарный сироп с пищевым красителем, который, лопаясь, изображал попадание пули. Сам Бобби был уже заряжен, в прямом и переносном смысле. — Настанет время, когда каждый в Питсбурге будет клясться, что играл у вас мертвеца.

— Подлизнул, что твой профи, — одобрил Ромеро. — Похоже, давно в шоу-бизнесе?

— Шесть лет офф-Бродвея[16], — признался Бобби. — Плюс поиграл в большинстве из комедийных клубов.

— А теперь вернулся в великий Питсбург? Неплохая карьера, малыш. Все шансы стать местной звездой.

К Бобби подлетела Хэрриет с развевающимися волосами.

— Готово! Прямо в сиську попадут!

— Потрясающе, — оценил Бобби. — Не зря говорят, что надо просто идти вперед — никогда не знаешь, где случится чудо.

Джордж Ромеро подвел их к нужным отметкам и кратко обрисовал, чего именно хочет от них добиться. Свет направили на серебристые, блестящие зонты, от которых лилось раскаленное белое сияние. На плиточном полу около квадратной колонны развернули бугристый полосатый матрас.

Хэрриет предполагалось застрелить первой. Она должна была дернуться, но продолжать идти, не сбавляя шагу и не обращая внимания на выстрел. Бобби, в свою очередь, падал, получив пулю в лоб следом за ней. Заряд спрятали в латексной складке разрубленного скальпа, ведущие к нему проводки — в волосах.

— Ты должен свалиться первым и откатиться назад и вбок, — инструктировал Ромеро. — Можно сперва рухнуть на одно колено, а потом выпасть из кадра. Если чувствуешь в себе силы, попробуй сразу опрокинуться на спину. Главное, угодить именно на матрас, травмы нам тут не нужны.

В эпизоде снимались только Бобби и Хэрриет, камера должна была взять их по пояс. Остальная массовка выстроилась вдоль стен торгового центра. Пристальные взгляды и шепот приятно щекотали нервы Бобби, добавляя адреналина. Том Савини примостился поодаль на коленях с металлической коробочкой в руке, откуда тянулись провода к Хэрриет и Бобби. Рядом сидел маленький Боб, положив подбородок на руки, сжимавшие селезенку; его глаза горели восторгом. Савини объяснял ему, что сейчас произойдет, чтобы тот не испугался при виде крови на груди матери, но мальчик и без того был спокоен.

— Я весь день глядел на ваши ужасы. Они не страшные. Смешные даже.

— Камера! — скомандовал Ромеро.

Бобби вздрогнул. Разве уже снимают? Им ведь только что показали отметки! Господи, Ромеро подошел к оператору!.. Бобби инстинктивно схватил Хэрриет за руку. Та на миг сжала и тут же отпустила его пальцы. Режиссер вышел из кадра.

— Мотор!

Бобби закатил глаза так усердно, что перестал различать, куда ему двигаться. Безвольно свесил челюсть. И тяжело шагнул вперед.

— Валим первую, — приказал Ромеро.

Бобби не видел, как взорвался заряд, потому что был на шаг впереди, только услышал громкий, звенящий щелчок, отозвавшийся всюду эхом, да почуял запах пороха. Хэрриет тихо всхрапнула.

— И-и-и-и… второго!

У виска прозвучал выстрел — это грохнул взрыватель, да так, что Бобби немедленно оглох. Он отшатнулся назад, крутнувшись на пятках, врезался плечом во что-то прямо позади себя, даже не понял, во что. Заметил промельк квадратной колонны около матраса, и тут его посетило вдохновение. Пролетая мимо, он задел колонну лбом и на белой штукатурке расцвел алый след.

Пружинистый матрас покачался, затихая. Бобби поморгал. В глазах стояли слезы, отчего все кругом плыло и смещалось. В воздухе таял синий дым. Голову саднило, лицо забрызгала холодная, липкая жидкость. Когда звон в ушах начал проходить, он ощутил две вещи: во-первых, негромкий, но непрекращающийся гул аплодисментов, который наполнил его, как бриз. Джордж Ромеро тоже хлопал, подходя к матрасу, и по обеим сторонам его бороды играли веселые ямочки. А во-вторых, руку Хэрриет у себя на груди.

— Я тебя сшиб? — спросил Бобби.

— Боюсь, что так, — ответила она.

— Вот чуял я, что затащить тебя в кровать — только вопрос времени.

Хэрриет улыбнулась открытой, довольной улыбкой, первый раз за сегодняшний день. Ее залитая кровью грудь вздымалась и опадала совсем рядом с Бобби. Маленький Боб подбежал к матрасу и хлопнулся с краю. Хэрриет подхватила его, перебросила в узкую щель между собой и Бобби. Мальчик просиял и засунул в рот большой палец. Его макушка оказалась совсем рядом с лицом Бобби, и тот почувствовал дынный запах детского шампуня.

Хэрриет все с той же улыбкой смотрела на него через голову сына. Бобби перевел взгляд наверх, на просветы яркого, пронзительного неба в потолочных окнах. Вставать не хотелось, хотелось сохранить эти мгновения как можно дольше. Интересно, чем занята Хэрриет, когда сын в школе, а муж на работе? Завтра понедельник, сам-то он работает или нет? Бобби надеялся, что нет. Рабочая неделя разворачивала перед ним массу возможностей.

Так, втроем, Хэрриет, Бобби и мальчик, они лежали на матрасе, тесно прижавшись друг к другу и почти не шевелясь, если не считать дыхания.

Подошел Ромеро, покачивая головой.

— Здорово ты придумал задеть колонну и оставить кровавый след. Хорошо бы повторить еще раз, в точности так же. Еще и мозгов добавить. Кто из вас, дети мои, жаждет второго дубля?

— Я, — ответил Бобби.

— Я, — отозвалась Хэрриет и повторила: — Я.

— Не против, — сказал маленький Боб, не вынимая пальца изо рта.

— Решение единогласное, — заключил Бобби. — Все за второй дубль.

Перевод: Александра Панасюк

По пути к Биг-кэт-лейк мы затеяли игру — предложила ее мама. Когда наша машина выехала на федеральное шоссе, на улице уже сгустились сумерки. Небо потемнело, лишь на востоке еще пробегали всполохи холодного бледного сияния. Тогда мама и сказала, что они меня ищут.

— Это люди из карточной колоды, — объяснила она, — короли и дамы. Настолько плоские, что могут протиснуться в щелку под дверью. Они движутся со стороны озера. Выслеживают нас, пытаются нам помешать. Смотри, не попадайся на глаза незнакомым людям, скрывайся от них. В дороге мы тебя защитить не сможем. А ну-ка, пригнись, быстрее! Вот и один из них.

Я залег на заднем сиденье. Навстречу ехала другая машина, подсвечивая своими фарами потолок нашего салона. Я и сам не знал — то ли втянулся в игру, то ли просто захотелось лечь. Меня охватило уныние. Рассчитывал заночевать у друга — Люка Редхилла, сыграть с ним в настольный теннис, а поздно вечером посмотреть вместе телевизор. Впрочем, в основном меня интересовали его длинноногая старшая сестра Джейн и ее кудрявая подружка Мелинда.

Однако, вернувшись из школы, я обнаружил на крыльце собранные чемоданы, которые отец один за другим забрасывал в машину. Для меня стало новостью, что ночь наша семья проведет в дедушкином домике на Биг-кэт-лейк. Я не мог даже рассердиться на родителей за то, что не поделились со мной своими планами заранее, потому что, похоже, с утра никаких планов и не было. Судя по всему, решение о поездке мама с папой приняли во время завтрака. Родители вообще ничего не планировали наперед. Вечно были во власти каких-то порывов, и даже тринадцатилетний сын не мог их остановить. Не имел права голоса.

— А почему вы не сможете меня защитить?

— Есть на свете опасности, от которых ни материнская любовь, ни мужество отца тебя не уберегут. Да и как прикажешь с ними сражаться? Ты ведь знаешь, что такое люди из колоды. Разгуливают со своими маленькими золотыми топориками и серебряными сабельками. Замечал, что старшие карты в колоде хорошо вооружены?

— Первая карточная игра, которой мы обучаемся — «Война». Это не случайность, — заметил отец, ведя машину одной рукой. — Все остальное — лишь ее разновидности. Условные короли борются за обладание деньгами и лучшими красотками, которых в мире не так много.

Мама, обернувшись, серьезно посмотрела на меня, блестя глазами в темноте салона.

— Мы в беде, Джек, — произнесла она. — В ужасной беде.

— Понятно, — ответил я.

— Она назревала давно. Сперва мы не стали тебе ничего говорить — решили не пугать. И все же ты должен быть в курсе. Видишь ли, у нас больше нет денег. Всё эти люди из колоды. Они копали под нас, превращали в пыль наши инвестиции, блокировали наши счета, распространяли о нас жуткие слухи на работе у папы. Не хотелось бы тебя расстраивать грубыми подробностями, но нам поступают звонки с угрозами. Люди из колоды рассказывают по телефону о тех мерзостях, которые хотят со мной сотворить. Не только со мной — со всей нашей семьей.

— Вчера вечером они подмешали какую-то гадость в соус из моллюсков, и меня всю ночь несло, — поддержал маму отец. — Думал — помру. Одежду из химчистки доставили со странными белыми пятнами. Их рук дело.

Мама рассмеялась.

Я где-то читал, что у собак есть шесть разных видов лая: у двери чужак, хочу играть, хочу на двор… У мамы смех тоже был разный, и я легко мог различить его по интонациям. Так или иначе, ее смехом я наслаждался. Сейчас она хихикнула отрывисто и резко, словно услышала неприличную шутку. Точно так же реагировала мама на обвинения, или когда ее заставали за какой-нибудь проказой.

Я тоже прыснул, поднявшись на сиденье. От сердца немного отлегло, хотя мама сидела с серьезным лицом, широко распахнув глаза. Чуть не забыл, что это она все и начала.

Мама наклонилась к отцу и провела пальчиком по его губам, словно застегивая замок-молнию.

— Молчи, сама расскажу.

— Если у нас такие серьезные трудности с деньгами, почему бы мне немного не пожить у Люка? — предложил я. У Люка и Джейн, ага. — Не хочу доставлять вам лишние хлопоты.

— О деньгах я как раз не беспокоюсь, — обернувшись, ответила мама. — Завтра придет оценщик. От дедушки осталось немало замечательных старинных вещиц, и мы подумываем их продать.

Мой дед Аптон умер год назад. О его смерти говорить не любили. В нормальной жизни так не умирают; так умирают только в фильмах ужасов с элементами черной комедии в стиле Фрэнка Капры. Дед жил в Нью-Йорке, на пятом этаже большого дома из коричневого камня. Дом находился в Верхнем Ист-Сайде; впрочем, у старика была еще куча квартир. Однажды он вызвал лифт и вошел в него, как только дверцы открылись. Только лифт не приехал, и дед пролетел до первого этажа. Он не погиб на месте и жил еще день на дне шахты. Лифт был старым, медленным, и при движении страшно скрипел, жалуясь на нелегкую долю, как и многие обитатели дома. Криков так никто и не услышал.

— Может, продать дом на Биг-кэт-лейк? — предложил я. — Будем кататься как сыр в масле.

— Нельзя. Дом нам не принадлежит — он входит в состав трастового фонда, который предназначен не только для нас, но и для тетушки Блейк, и для близнецов Гринли. А потом, даже находись он у нас в собственности, мы его все равно не продали бы — это ведь семейное гнездо.

Только сейчас до меня дошло, зачем мы на самом деле направляемся на озеро. Похоже, мои планы на конец недели бросили на алтарь подготовки дома к приходу оценщика. Заниматься убранством помещений мать обожала: выбирала занавески, находила в каких-то лавочках абажуры из витражного стекла и кованые дверные ручки для шкафов. Наверняка решила приукрасить коттедж на озере. Скорее всего, сейчас мы будем избавляться от разного хлама.

Я ощутил себя полным болваном: мать, видя мое плохое настроение, пытается развлечь меня одной из своих странных игр.

— Мне бы хотелось переночевать у Люка, — пробубнил я.

Мама, прищурившись, бросила на меня хитрый понимающий взгляд, и мне вдруг стало неловко. Что ей известно? Догадалась ли мама о причинах моей дружбы с грубоватым добродушным Люком? Я ведь не считал этого примитивного парня ровней.

— Там небезопасно. Люди из колоды запросто достанут тебя у Люка, — излишне бодро и в то же время уклончиво объяснила мама.

— Ладно, — пробормотал я, уставившись в потолок.

На несколько минут в салоне повисла тишина.

— Почему они меня преследуют?

— Вся проблема в том, что нам невероятно везет в жизни — как никому. Им это не нравится. Шансы уравняются, если они тебя заполучат. Каким бы везунчиком ты ни был, — потеряв ребенка, теряешь все на свете.

Мы и в самом деле были счастливчиками, пожалуй, даже чересчур. Наверное, это несправедливо: ведь вся наша семья — бездельники, живущие за счет трастового фонда. Папа всегда уделял мне куда больше времени, чем другие отцы. На работу он уезжал после того, как я уходил в школу, а к тому времени, как заканчивались уроки, уже ждал меня дома. Если не было никаких дел, мы ехали играть в гольф. Мама — красивая, еще молодая женщина тридцати пяти лет, склонная к разным шалостям, и мои приятели ее просто обожали. Я даже подозревал, что кое-кто из них, хотя бы Люк Редхилл, в своих влажных мечтах представляли себе именно ее — поэтому и ко мне относились по-дружески.

— А почему ты считаешь, что на озере безопасно?

— Это тебе кто сказал?

— Зачем же мы туда едем?

— Едем, чтобы разжечь уютный огонь в камине, поспать допоздна, — пожала плечами мама, — наесться на завтрак оладьев и до обеда ходить в пижамах. Да, мы опасаемся за свою жизнь, и все же это не повод прозябать все выходные.

Она положила руку на папин затылок, играя с его волосами, и вдруг напряглась, вонзив ноготки ему в шею.

— Джек… — пробормотала она, быстро глянув в темноту за окошком. — Пригнись, Джек, пригнись!

Мы выехали на шестнадцатую дорогу — длинное прямое шоссе с узкой разделительной полосой, в разрыве которой припарковался какой-то автомобиль. Как только мы его миновали, водитель включил фары. Я на секунду обернулся, рассматривая машину, и нырнул вниз. Элегантный серебристый «Ягуар» вырулил на дорогу и набрал скорость, следуя за нами.

— Говорила тебе — не попадись на глаза незнакомцам! — сказала мама. — Давай быстрей, Генри. Оторвись от них!

Папа придавил педаль газа, и мы понеслись в темноту. Я привстал на колени и вцепился в сиденье, напряженно вглядываясь в заднее окно. С какой бы скоростью мы ни ехали — та машина не отставала, проезжая повороты со спокойной, угрожающей уверенностью. Я едва дышал от волнения. Мимо проносились дорожные указатели — так быстро, что и не прочитать.

«Ягуар» преследовал нас мили три, после чего свернул на стоянку придорожной закусочной. Я повернулся. Мама держала в губах сигарету, приложив к ней пульсирующий оранжевый глазок прикуривателя. Отец, сбавив скорость, тихо напевал под нос, покачивая головой в ритм незнакомой мелодии.

Я бежал сквозь ночь, не разбирая дороги, и кинжальные порывы ветра били мне в спину и в затылок. Мама догнала меня, и мы бросились к крыльцу. Коттедж у самой воды стоял с темными окнами. Отец заглушил двигатель, выключив фары, а дом стоял практически в лесу, и фонарей на подъездной дорожке не было. Чуть дальше блеснуло озеро — словно дыра в теле земли, заполненная кромешной тьмой.

Мама открыла дверь и пошла по коридору, зажигая свет. Центром коттеджа была обычная, хоть и большая комната с выступающими балками потолка и бревенчатыми стенами со свисающими с них ошметками красноватой коры, как в экоотеле. Слева от двери стоял комод с зеркалом, затянутым черной тканью.

Пытаясь отогреться, я сунул руки в карманы и подошел к комоду. Сквозь полупрозрачную черную кисею на меня глянула туманная, размытая фигура — мое собственное отражение. Сделав шаг назад, я заметил маски. Зеркало покоилось на двух тонких опорах, с каждой из которых свисало несколько масок наподобие тех, что носил Одинокий рейнджер, — закрывающих лишь глаза и часть носа. К одной из них, усеянной блестками, были приделаны усы. Надев такую масочку, становишься похожим на мышь, обсыпанную алмазами. Еще одна — из богатого черного бархата — отлично подошла бы какой-нибудь куртизанке, направляющейся на бал-маскарад при дворе короля Эдуарда.

Остальные комнаты коттеджа также были искусно украшены масками, свисавшими с дверных ручек и спинок стульев. Одна из них гневно взирала на меня с каминной полки — этакий сюрреалистический демон из лакированного алого папье-маше с кривым клювом и перьями вокруг глаз. В такой здорово играть «Красную смерть» в постановке по Эдгару По.

Самая неприятная висела на запоре одного из окон. Перекошенная, прозрачная, она смотрелась точь-в-точь как человеческое лицо, высеченное из неправдоподобно тонкой ледяной пластинки. Я даже вздрогнул, заметив, как маска словно выступает из оконного стекла. Полное ощущение, что на крыльце парит призрак, вглядываясь мне в глаза.

Дверь распахнулась, и в дом вошел нагруженный багажом отец. Из-за спины раздался голос мамы:

— В юности мы с твоим папой частенько сбегали сюда ото всех на свете. Постой-ка… Придумала! Давай сыграем? Пока не уедем, ты должен догадаться, в какой комнате мы тебя зачали.

Маму хлебом не корми — дай только смутить меня откровенными воспоминаниями о подробностях их с папой отношений. Я нахмурился, бросив на мать укоризненный (уж насколько вышло) взгляд, и она расхохоталась. Каждый из нас идеально сыграл положенную ему роль.

— Почему все зеркала занавешены?

— Даже не знаю, — сказала мама. — Должно быть, тот, кто жил здесь последним, сделал это в память о дедушке. У евреев есть обычай: когда кто-то умрет, зеркала закрывают в знак траура, предупреждая, что не стоит грешить честолюбием.

— Мы не евреи, — указал я.

— Красивый ритуал, вот и все. Это назидание: надо меньше думать о себе.

— Зачем здесь столько масок?

— А как без них в загородном доме? Вдруг захочешь отдохнуть от своего собственного лица? Я, например, себе надоела, хочу иногда меняться. Кстати, как тебе вот эта?

Я рассеянно водил пальцем по прозрачной маске, свисающей с оконной ручки, и мама обратила внимание на мой интерес. Отдернув палец, я ощутил, как холодок от запотевшего стекла переполз на предплечье.

— Надень ее, — нетерпеливо предложила мама. — Интересно, как ты будешь в ней смотреться.

— Она ужасна.

— Если боишься спать в своей комнате, можешь лечь с нами. Последний раз мы здесь спали в одной кровати, хотя тогда ты был еще совсем малыш.

— Как-нибудь справлюсь. Не собираюсь вам мешать — вдруг решите зачать еще одного ребенка?

— Не накликай, — усмехнулась она. — Все в жизни когда-нибудь повторяется.

Мебели в моей маленькой спальне было немного: походная раскладушка, застеленная попахивающей нафталином простыней, платяной шкаф у стены и зеркало, задрапированное пестрой шторой. С багета свешивалась узкая маска, составленная из шелковых зеленых листьев и украшенная изумрудными блестками. Она мне даже понравилась — но только до тех пор, пока не погас свет. В темноте листья напоминали чешую, а сама маска — морду ящерицы с темными глубокими глазами. Пришлось снова включить лампу и перевернуть маску лицом к стене.

Деревья росли почти вплотную к дому. Порой раскачивающаяся ветка стучала в стену, и мне казалось, будто кто-то скребется в дверь. Я просыпался, вновь уходил в дрему и просыпался вновь. На улице тонко завывал ветер; доносилось ритмичное металлическое пощелкивание, словно кто-то раскручивал велосипедное колесо. Я выглянул в окно, хотя и не ожидал увидеть ничего такого. В небе висела полная луна, и ее лучи пробивались сквозь темные качающиеся кроны деревьев подобно бликам от плавников маленьких серебристых рыбок, обитающих на больших глубинах.

У одного из деревьев стоял старинный велосипед с огромным передним колесом и до смешного маленьким задним. Переднее вращалось — оно и щелкало. К велосипеду подошел круглолицый светловолосый мальчик в белой ночной рубашке. При одном взгляде на него меня охватил невольный страх. Парнишка взялся за руль и вдруг склонил голову, будто прислушиваясь. Сдавленно вскрикнув, я отскочил от окна, и мальчик обернулся, уставившись в мою сторону серебряными глазами. Рассмотрев у него во рту такие же серебристые зубы, а еще ямочки на пухлых, словно у купидона, щеках, я нырнул в воняющую нафталином постель, поскуливая от страха.

Утром, с трудом продрав глаза, я обнаружил, что лежу под грудой одеял в родительской постели. Мое лицо трогали косые лучи солнца. На соседней подушке до сих пор остался отпечаток маминой головы. Я не помнил, как переметнулся ночью к родителям, и был рад этому провалу в памяти. Мне едва исполнилось тринадцать — в сущности, еще ребенок, однако своя гордость у меня была.

Я лежал, пригревшись, в сладкой полудреме, словно саламандра на теплом камне. Окончательно разбудил меня звук расстегиваемого замка-молнии. Отец, стоя у бюро, открывал дорожную сумку и, услышав шорох одеяла, обернулся.

Он был без одежды; утреннее солнце окрасило в бронзу его небольшое ладное тело. На лице у него я заметил ту самую маску с окна гостиной. Прозрачный щиток исказил его черты, — не узнать, если не приглядишься. Папа долго смотрел на меня пустыми глазами, будто забыл, что я сплю в их постели, а то и вовсе не знал, кто я такой. Из зарослей рыжеватых волос на лобке свисал толстый пенис. Я и раньше видел папу обнаженным, однако маска все меняла: теперь его нагота сбивала с толку. Отец разглядывал меня, не произнося ни слова, и это тоже обескураживало.

Я попытался выдавить из себя: «Привет, доброе утро!», и не смог — так отчего-то сдавило грудь. Меня вдруг осенило: а ведь я его не знаю, причем в самом прямом смысле этого слова. Не в силах выдержать взгляд отца, я отвел глаза, выскользнул из-под одеяла и вышел в гостиную, стараясь не перейти на бег.

На кухне звякнула крышка сковородки, зашумела вода, и я двинулся на звуки. Мама стояла у раковины, набирая чайник, и, услышав шаги, бросила взгляд через плечо. Меня смутил ее утренний наряд. На ней была отделанная стразами черная кошачья маска с блестящими усами; одеться она оделась, однако короткая футболка с надписью «MILLER LITE» едва прикрывала бедра. Когда я вошел, мама наклонилась к мойке, сверкнув узкими черными трусиками. Она улыбнулась, увидев меня, и я несколько приободрился. Во всяком случае, меня не разглядывали как незнакомца.

— Оладьи уже в духовке, — сказала мама.

— Почему вы с папой в масках?

— Похоже, ты забыл про Хеллоуин?

— Ничего я не забыл, а вот вам придется сделать еще одну попытку в следующий четверг.

— Никто не запрещал начать праздновать пораньше, — усмехнулась мама, остановившись у плиты с ухваткой в руке, и бросила на меня быстрый взгляд. — А что, правда!

— Начинается… Грузовик поднял кузов. Сейчас на землю посыплется всякий хлам.

— В этом доме каждый день — Хеллоуин. Дом-маскарад — так мы его между собой называем. Здесь свои правила. Если приехал на Биг-кэт-лейк — будь добр носить маску. Так было всегда.

— Подожду до четверга.

Мама достала из духовки сковородку, положила на тарелку оладьи и налила чай. Устроившись напротив, она задумчиво смотрела, как я завтракаю.

— Ты должен надеть маску. Вчера вечером люди из колоды тебя видели. Они будут ошиваться поблизости, и маска нужна, чтобы тебя не узнали.

— Можно подумать, она им помешает! Я ведь тебя узнаю́.

— Это тебе только кажется, — хмыкнула мама, взмахнув смешными длинными ресницами. — Людям из колоды — помешает. Это их слабое место. Они все принимают за чистую монету. Мыслят в одной плоскости.

— Ха-ха, — отозвался я. — Когда ждем оценщика?

— Не волнуйся, он придет. Немного позднее. Хотя не знаю — не уверена, что оценщик вообще существует. Может, я его выдумала?

— Я проснулся двадцать минут назад, а уже умираю со скуки. Что вам стоило нанять сыну няньку, а своими дурацкими маскарадами и зачатиями заниматься без меня?

Выговорившись, я вспыхнул, и все же испытал удовольствие — удалось-таки подколоть маму насчет ее маски, черного белья и той клоунады, что они затеяли, думая, что малышу-сыну их развлечений не понять.

— Я предпочла, чтобы ты составил нам компанию, — возразила мама. — Во всяком случае, так ты не попадешь в беду с этой девчонкой.

У меня запылали щеки, словно уголь в костре, на который хорошенько подули.

— Какой еще девчонкой?

— С Джейн Редхилл или ее подружкой, уж не знаю, с той или с другой. Кого из них ты особенно рассчитываешь увидеть, когда ездишь к Люку? Наверное, все-таки подружку?

Подружка — Мелинда — нравилась Люку, а я был увлечен Джейн, и все же мама почти угадала, выбив меня из колеи.

— Она — бойкая милашка, верно? Впрочем, они обе недурны. Наверное, тебе больше подошла бы подружка, а не Джейн. Как ее?.. Мелинда? Неплохо смотрится в этом мешковатом фермерском комбинезоне. Бьюсь об заклад: она любит проводить время, читая книжки в домике на дереве, который они построили с отцом. Наверняка умеет наживлять червя на крючок и гоняет в футбол с мальчишками.

— Люк от нее без ума.

— Ага, значит — Джейн?

— Да кто сказал, что мне нравится хоть одна из них?

— Должна ведь быть причина, почему ты туда рвешься. Не в Люке же дело? Джейн недавно заглядывала к нам, — продолжила мама. — Распространяет подписку на журнал — зарабатывает деньги для прихода. Похоже, она девушка разумная, заботится об интересах религиозной общины. Ей бы еще чувство юмора… Вот что я тебе скажу: станешь постарше — пристукни этого Люка, сбрось его тело в старый карьер, и Мелинда твоя. Будете вместе скорбеть по Люку. Горе — штука романтическая.

Мама поднялась, забрав у меня пустую тарелку.

— Найди себе подходящую маску. Играй по правилам.

Она вышла из кухни, а я прикончил стакан сока и побрел в гостиную. Проходя мимо спальни, бросил взгляд в дверь. Человек, которого я до сих пор знал как отца, все еще стоял в искажавшей его черты ледяной маске. Впрочем, он успел надеть джинсы. На миг наши глаза встретились. Его взор был все так же бесстрастен и ничем не напоминал взгляд папы. Человек в маске властно положил руку на бедро мамы, и дверь закрылась.

Присев на край кровати в своей спальне, я сунул ноги в кроссовки. Ветер все завывал под навесом крыши, и мне стало тоскливо; захотелось домой. Чем бы себя занять? Я встал, мельком глянув на зеленую маску. Та снова висела лицом к моей кровати, и я сдернул ее с окна, на пробу растянув резинку между большим и указательным пальцами, и машинально нацепил на лицо.

Мама, еще разгоряченная после душа, сидела в гостиной.

— Ах, это ты, — вздохнула она. — Что ж, настоящий Дионис. Нет, не Дионис — Пан! Надо взять из ванной большое полотенце — будешь носить его как тогу.

— Угу, забавно. Правда, так и замерзнуть недолго.

— Да, сквознячки гуляют. Не разжечь ли нам камин? Кому-то придется сходить в лес, набрать сухостоя.

— Да ну? И кому же, не скажешь?

— Погоди. Сейчас придумаем подходящую игру. Будет здорово, увидишь!

— Не сомневаюсь. Ничто так не бодрит по утрам, как поход за дровами в морозный лес.

— Послушай, Джек: с тропинки в лесу сходить нельзя. Она — настоящая, все остальное — морок. Дети, которые отклоняются от тропки, дорогу домой уже не находят. И самое главное — не попадайся на глаза незнакомцам, если те будут без масок. Если встретишь кого в маске, знай: этот человек, как и мы, скрывается от людей из колоды.

— Если детям опасно бродить по лесу, может, дрова наберет кто-нибудь из вас, а я посижу в доме? Папа вообще намерен выходить из спальни?

Мама лишь покачала головой.

— Взрослым в лес никак нельзя. Даже по тропинке передвигаться небезопасно. В моем возрасте — точно. Да я ее и не увижу. Когда станешь старше, она и тебе не покажется. Мы ведь с твоим папой в юности гуляли по этой тропке. Только подросток способен выжить среди чудес и наваждений густой темной чащи.

На улице было серо и холодно. Над головой нависало низкое сизое небо. Я обошел дом сзади, решив глянуть, нет ли во дворе поленницы. Проходя мимо родительской спальни, услышал стук в стекло. Стучал отец, и я подошел ближе, поразившись, как мое отражение наложилось на его лицо. Я до сих пор был в зеленой маске — совсем про нее забыл.

Отец опустил верхнюю половинку окна и высунулся наружу. Его лицо под маской было размытым, и холодные голубые глаза по-прежнему казались немного чужими.

— Куда направляешься?

— Вроде как за дровами. Мама хочет разжечь камин.

Опершись о раму, папа некоторое время наблюдал, как ветер швыряет туда-сюда по газону несколько красных листьев.

— Я бы тоже с удовольствием сходил.

— Так пошли!

Улыбнувшись, он посмотрел на меня — впервые за целый день.

— Нет, сейчас не могу. Знаешь, ты иди, а я, если получится, тебя догоню.

— Договорились.

— Странное дело… Стоит отсюда уехать, и тут же забываешь, какой здесь чистый воздух, как пахнет ветер… — Он снова уставился на газон, перевел взгляд на озеро, затем тряхнул головой. — И это не единственное, о чем забываешь. Послушай, Джек. Мне бы не хотелось, чтобы ты тоже забыл…

В спальне открылась дверь, и отец прикусил язык. На пороге стояла мама в джинсах и свитере, поигрывая широкой пряжкой ремня.

— О чем судачим, мальчики? — осведомилась она.

Отец не оглянулся, продолжая смотреть на меня, и из-под маски — его нового лица из тающих кристаллов льда — мелькнула раздосадованная гримаса, будто папу поймали на жульничестве. Я вдруг вспомнил, как вчера мама провела пальцем по его губам, словно застегивая молнию, и у меня в голове закружилось. Похоже, они разыгрывают новый кон своей порочной игры? Ладно, меньше знаешь — лучше спишь.

— Да так, ни о чем. Просто сказал папе, что иду на прогулку. Так я пошел. Пошел гулять, — договорил я, отходя от окна.

Мама откашлялась, и отец, не отрывая от меня взгляда, медленно закрыл окно. Запер задвижку и, прощаясь, приложил к стеклу ладонь. Он ушел вглубь комнаты, а отпечаток руки остался на запотевшем стекле. Призрачная ладонь быстро уменьшалась и, наконец, исчезла совсем. Отец задернул занавеску.

Про дрова я забыл, едва отойдя от дома. Размышлял о том, что родители просто хотели меня спровадить. Сын им сегодня не нужен. Мысль была не самой приятной. Приблизившись к тропинке, я содрал маску и повесил ее на ветку дерева. Побрел в лес, опустив голову и засунув руки в карманы. Некоторое время тропинка бежала параллельно озеру, проступавшему холодной синевой из-под зарослей болиголова. Если папа с мамой желали предаваться своим извращенным забавам, словно у них и не было сына, лучше бы приехали на Биг-кэт-лейк без меня.

За раздумьями я не заметил, как тропа свернула, уходя в сторону от воды, и поднял голову, лишь услышав впереди какое-то механическое жужжание. Прямо передо мной врос в землю валун, смахивающий на половинку поставленного на попа гроба. Тропинка в этом месте разветвлялась, обходя валун справа и слева. Дальше она вновь сливалась и начинала петлять, убегая в сосновый лес.

Я отчего-то встревожился. Наверное, дело было во внезапно поднявшемся ветре, который закачал верхушки деревьев, или в палых листьях, бешеным водоворотом закруживших у моих лодыжек. Мне показалось, что листва жаждет немедленно убраться с тропинки. Машинально присев у камня, я прислонился к нему спиной, подтянув колени к груди.

Через несколько мгновений слева пролетел мальчик на старинном велосипеде — тот самый мальчик, который привиделся мне ночью. Ночную рубашку он так и не снял. К его спине светлыми ремешками крепились небольшие белые крылья. Наверное, ночью я их просто не заметил. Белокурый паренек проехал мимо, дребезжа спицами, и я снова вгляделся в его лицо с ямочками на щеках. От него веяло тихим спокойствием; взгляд был холодным, отстраненным. Ищущим. Своим комическим ве́ликом парнишка управлял великолепно, легко объезжая булыжники и корни деревьев. Он лихо вписался в поворот и исчез из вида.

Не доведись мне увидеть велосипедиста накануне, я бы решил, что он едет на костюмированное шоу, пусть погода и не располагала к прогулкам в ночной рубашке.

Захотелось домой, укрыться от ветра, забившись под крылышко родителей. Вокруг шушукались деревья, размахивая ветвями над головой, и мне стало страшно.

И все же я двинулся дальше, поминутно оглядываясь через плечо — не нагоняет ли меня велосипедист? Повернуть обратно смелости не хватило, ведь мальчик находился как раз между мной и домом.

Я заторопился, надеясь добежать до большой дороги или найти какой-нибудь летний домик у озера; я готов был уйти куда угодно, лишь бы подальше от леса. До желанного «куда угодно» я дошел минут через десять. Место именно так и называлось — на исхлестанной ветром доске, приколоченной к сосновому стволу, значилось: «КУДА УГОДНО». За сосной расстилалась маленькая опушка, на которой, похоже, когда-то разбивали походный лагерь. В ямке от костра валялось несколько обугленных деревяшек. Поверх двух валунов кто-то — наверное, местные дети — соорудил навес из листа фанеры. Перед валунами лежало бревно, перекрывая вход в укрытие. Преодолеть его можно было только прыжком. Впрочем, видимо, его еще использовали для посиделок у костра.

Я встал у холодного кострища, пытаясь сориентироваться. В дальнем конце поляны виднелись две ничем не отличающиеся друг от друга тропинки. Обе узенькие, прорубленные в плотном кустарнике. Куда ведут — непонятно.

— Куда тебе надо? — негромко и вполне дружелюбно спросил меня девчачий голос.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся. Девочка высунулась из щели между валунов, опираясь обеими руками о бревно. Прежде я и не заметил, что в тени, сгустившейся в самодельном домике, кто-то есть. Девочка была года на три старше меня. Черноволосая и довольно симпатичная. Хотя трудно сказать — на лице у нее красовалась маска с блестками, украшенная веером из страусиных перьев. Из темноты за ее спиной поднялся мальчик в прикрывающей глаза молочно-белой пластиковой маске.

— Ищу дорогу назад, — ответил я.

— Назад — это куда? — уточнила девочка.

Мальчик из укрытия бесстрастно изучал ее обтянутую вытертыми джинсами попку. Незнакомка — уж не знаю, специально или нет — медленно покачивала бедрами.

— У нас здесь недалеко загородный дом. Вот думаю — выйду ли я к нему по одной из этих тропок.

— Почему бы тебе не вернуться по той дороге, которой ты сюда добрался? — слегка насмешливо спросила девочка, будто знала, что я опасаюсь снова выходить на ту тропинку.

— Нет настроения.

— Интересно, что тебя сюда привело? — подал голос мальчик.

— Мама отправила набрать дров.

— Напоминает начало детской сказки, — фыркнул он, и девочка бросила на него осуждающий взгляд. — Знаешь, такая страшная сказка, — вроде как родителям нечем кормить сына, вот они и отправили его блуждать по лесу. Рано или поздно таких путников съедает ведьма. На ужин. Делает из странника пирог. Смотри, не попадись!

— Не хочешь поиграть в карты? — предложила девочка, вытаскивая колоду.

— В карты не хочу. Хочу домой, а то родители будут волноваться.

— И все же присядь. Сыграем партейку, на кону — ответы. Победитель получит право задать вопрос проигравшему, а тот обязан ответить правдиво. Если выиграешь — сможешь спросить, как добраться до дома, чтобы не столкнуться с мальчишкой на старом велике. Никуда не денемся — расскажем.

Значит, она тоже видела велосипедиста, а об остальном догадалась. Похоже, девочка была довольна собой — еще бы, просчитать меня оказалось так легко… Поразмыслив, я кивнул.

— Во что играем?

— В «Холодную сдачу». Это что-то вроде покера. В такую холодрыгу больше ни во что и не сыграешь.

— Имей в виду, — покачал головой мальчик, — правила она выдумывает сама, прямо по ходу дела.

Его по-юношески хрипловатый голос почему-то был мне знаком.

Я перепрыгнул через бревно, и девочка, усевшись на колени, посторонилась. Болтала она без умолку, не забывая тасовать потрепанную колоду.

— Ничего сложного. Я сдаю каждому игроку по пять карт — картинкой вверх. Выиграет тот, у кого будет лучшая комбинация. Звучит просто, но у нас тут целая куча забавных правил. Если улыбнешься во время игры — игрок слева от тебя получит возможность обменять одну из своих карт на твою. Можно построить домик из первых трех карт сдачи. Если другим игрокам не удастся его сдуть одним выдохом, — берешь себе из колоды четвертую карту на выбор. Вытянешь черный фант — другие игроки закидают тебя камнями до смерти. Вопросы задавать нельзя — такое право есть только у победителя. Забудешься — засчитаем тебе поражение. Все понятно? Поехали!

Мне сразу выпал Валет Лентяев. Так было написано внизу карты, а на картинке, откинувшись на шелковые подушки, лежал златовласый франт, которому делала педикюр рабыня. Получив вторую карту — тройку колец — я задумался, вспомнив о черном фанте.

— Извини, а что значит…

Девочка строго глянула на меня, приподняв брови.

— Нет-нет, ничего, — опомнился я.

Мальчик издал сдавленный звук, и девочка тут же крикнула:

— Улыбнулся! Незнакомец, можешь выменять у него карту!

— Ничего я не улыбался!

— Еще как улыбался, — заявила девочка. — Я видела! Забирай его даму, а ему отдай валета.

Я сбросил валета и взял Даму Простыней. На карте была изображена обнаженная девушка в кровати с балдахином, лежащая в смятой постели. Каштановыми волосами и четкими, красивыми чертами лица она напоминала подружку Джейн, Мелинду. Третьей картой оказался Король Медяков, рыжебородый мужчина с расходящимся по шву денежным мешком, из которого тонким ручейком сыпались монетки. Я не сомневался, что девочка в черной маске специально вытащила его с самого низа колоды. Она поняла, что я заметил жульничество, и одарила меня холодным, вызывающим взглядом.

Набрав по три карты, мы устроили перерыв, постаравшись возвести крепкие карточные домики, однако ни один из них не устоял перед первым же дуновением. Дальше мне досталась Дама Цепей, а потом карта с напечатанными на ней правилами игры в криббедж. Я едва не спросил, откуда она взялась в колоде, однако вовремя прикусил язык. Черный фант никто из игроков не вытянул, и я так и не понял, что это за фрукт.

— Победил Джек! — объявила девочка, и я слегка занервничал — вроде бы мы друг другу не представлялись.

Она крепко меня обняла и, отстранившись, сунула выигрышные карты в карман моей куртки.

— Победную сдачу следует сохранить на память о нашем маленьком развлечении. Не переживай, в этой колоде все равно многих карт не хватает. Так и знала, что ты выиграешь!

— Конечно знала, — буркнул мальчик. — Сначала затевает игру с известными только ей правилами, а потом жульничает, чтобы все вышло, как ей надо.

Девочка отрывисто, резко рассмеялась, и у меня по спине пробежал холодок, но, если честно, я еще до этого смеха понял, с кем играю.

— Хочешь избежать разочарований — играй только в те игры, которые сам и придумал, — заметила она. — Ладно, давай, Джек. Спрашивай, о чем хочешь. Право победителя!

— Как мне попасть домой, не возвращаясь по той тропке?

— Нет ничего проще. Пойдешь по дорожке, что ближе к указателю «КУДА УГОДНО», она и выведет тебя, куда пожелаешь. Поэтому полянка так и называется. Только помни: если ты на самом деле домой не хочешь, то никогда туда и не попадешь.

— Понятно. Спасибо за игру. Я ее не совсем понял, но все равно — было весело.

С этими словами я перебрался через бревно, однако не успел дойти до тропы, как девочка меня окликнула. Они с мальчиком смотрели мне вслед, прижавшись друг к другу и опершись на бревно.

— Ты совсем забыл. Ему тоже надо задать вопрос.

— Мы случайно не знакомы? — спросил я, обращаясь к обоим.

— Нет, — ответил мальчик. — На самом деле ты никого из нас не знаешь.

Рядом с машиной родителей стоял «Ягуар» с салоном, отделанным полированным вишневым деревом. На новеньких креслах как будто ни разу не сидели. Похоже, машина выехала прямо из автосалона. Было уже поздно, и солнце едва проглядывало с запада, скользя лучами по верхушкам деревьев. Надо же, и не заметил, что день кончился.

Я затопал по ступенькам, но не успел коснуться ручки, как дверь распахнулась. На пороге появилась мама, до сих пор не снявшая маску сексуальной кошечки.

— Где твоя маска? — спросила она. — Куда ты ее дел?

— Бросил где-то.

Не стал говорить, что повесил ее на ветку в лесу, потому что стеснялся ходить как ряженый. Я решил, что сейчас она точно не помешала бы, хотя и сам не понимал почему.

Мама бросила тревожный взгляд на дверь и присела на корточки.

— Так и знала. Но я за тобой присматривала. Надень эту.

Она протянула мне прозрачную отцовскую маску.

Я помедлил, вспоминая, как отпрянул от нее, увидев в гостиной, и как искажала она лицо папы, делая его холодным и зловещим. Надел маску, и она пришлась как раз впору. Я ощутил слабый запах отца — кофе и лосьон после бритья, отдающий морем, и слегка успокоился.

— Мы уезжаем с минуты на минуту, — сказала мама. — Возвращаемся домой, дождемся только, когда оценщик все осмотрит. Заходи, дело уже почти в шляпе.

Переступив порог, я остановился. Отец сидел на диване — босой, без рубашки, и его торс выглядел так, словно хирурги нанесли разметку перед операцией. Пунктирные линии и стрелки указывали на печень, селезенку и кишечник. Отец без всякого выражения уставился в пол.

— Папа… — окликнул его я.

Он поднял взгляд, посмотрел на меня, потом на маму. Его глаза были по-прежнему пусты.

— Тссс, — прошептала мама. — Папа занят.

Справа застучали каблучки, заставив меня обернуться. Оценщица выходила из родительской спальни. Я почему-то думал, что придет мужчина, однако увидел женщину средних лет в твидовом пиджаке и ниточками седины в волнистых светлых волосах. У нее были строгие благородные черты лица, высокие скулы и выразительный изгиб бровей, словно у знатной английской дамы.

— Что-нибудь приглянулось? — спросила мама.

— Есть несколько чудесных вещиц, — ответила женщина, мельком глянув на обнаженный торс отца.

— Хорошо, — сказала мама. — Прошу извинить. — Она слегка ущипнула меня за руку и скользнула в сторону, шепнув: — Держи оборону, малыш. Я на минутку…

Прохладно и вежливо улыбнувшись оценщице, мама скрылась в спальне, и мы остались втроем.

— Я так расстроилась, услышав, что Аптон умер, — заговорила оценщица. — Наверное, ты по нему скучаешь?

Я не ожидал такого вопроса и даже слегка испугался. Может быть, меня смутил ее тон — не слишком сочувствующий, скорее любопытный. Похоже, оценщице хотелось посплетничать о чужом горе.

— Ну… наверное. Мы были не очень близки, — ответил я. — По-моему, дед хорошо пожил.

— Не сомневаюсь, — откликнулась женщина.

— Если моя жизнь сложится хоть вполовину так удачно, как у него, я буду счастлив.

— Так и будет, — кивнула она, положила руку на загривок отца и начала нежно его массировать.

Ее жест был настолько интимным, небрежным, что у меня внутри все перевернулось. Я отвел взгляд в сторону — а куда было деваться — и задержал его на зеркале. Кто-то слегка раздвинул занавеси, и в образовавшейся щелке мелькнуло отражение женщины из колоды — дамы пик в нарисованном на теле черном платье, стоящей подле отца. Высокомерный прищур ее агатовых глаз заставил меня в тревоге отвернуться, посмотрев на диван. Отец сидел с мечтательной улыбкой, расслабившись, а руки женщины поглаживали его плечи. Оценщица изучала меня сквозь щелочки полуприкрытых век.

— А ведь это не твое лицо, — заметила она. — Лиц изо льда не бывает. Ты что-то скрываешь?

Отец перестал улыбаться и выпрямился, выскользнув из рук оценщицы.

— Вы ведь посмотрели все, что собирались? — спросил он. — Уже определились?

— Пожалуй, начну с того, что находится в гостиной, — ответила женщина, вновь нежно опустив руку папе на плечо. — Я смогу взять все, что захочу, не так ли? — сказала она, поигрывая завитками папиных волос.

Мама вышла из спальни с двумя чемоданами, воззрилась на оценщицу, задержавшую ладонь на папиной шее, и с удивленным смешком — вот как? — четким шагом прошла к двери.

— Берите что угодно, — сказал папа. — Мы согласны на сделку.

— Кто бы не согласился? — заметила оценщица.

Мама поставила один из чемоданов у моих ног и кивнула, предлагая мне его подхватить. Выйдя на крыльцо, я оглянулся. Оценщица склонилась над диваном. Отец запрокинул голову; они целовались. Мама вышла на улицу, захлопнув за собой дверь.

Мы прошли в сгущающейся темноте к нашей машине. На лужайке перед домом сидел мальчик в белой ночной рубахе. Велосипед валялся в траве, а мальчик, сжав в руке острый обломок рога, обдирал кролика. Живот зверька был вскрыт; оттуда шел теплый пар. Глянув на нас, парнишка ухмыльнулся, показав розовые от крови зубы. Материнская рука обняла меня за плечи.

В машине она содрала с себя маску, швырнув ее на заднее сиденье. Я свою снимать не стал. От нее пахло папой.

— Мы уезжаем? — спросил я. — Папа разве не с нами?

— Нет, — вздохнула мама, заводя двигатель. — Папа останется здесь.

— Как же он попадет домой?

Мама искоса глянула на меня, печально улыбнувшись. Небо стремительно мрачнело; облака окрашивались в обжигающий глаз пурпур. В машине было совсем темно. Обернувшись, я уставился на исчезающий между деревьев коттедж.

— Сыграем? — предложила мама. — Притворимся, что ты никогда не знал своего папу. Допустим, он ушел от нас, когда ты еще не родился. Можно сочинять про него маленькие интересные истории. У него есть татуировка «Верен долгу» — осталась от службы на флоте, и еще одна — синий якорь. Эту…

Ее голос прервался, словно ей не хватало воздуха.

— …эту татуировку он сделал, когда работал на буровой.

— Точно, — засмеялась она. — Еще вообразим, что шоссе, по которому мы едем — волшебное. Дорога забвения. Пока доберемся до дома, оба поверим в то, что он бросил нас до твоего рождения. Все остальное — сон, просто очень яркий. В любом случае выдуманный мир лучше, чем ныне нас окружающей. Папа любил тебя больше жизни, на все был для тебя готов, но… можешь ли ты вспомнить о нем хоть что-то интересное?

Я вынужден был признать, что нет.

— А знаешь, чем он зарабатывал на жизнь?

И вновь пришлось покачать головой — не знаю. Вроде бы страхование?

— Ну что, хорошая игра? — усмехнулась мама. — Кстати, об играх. Карты еще у тебя?

— Карты? — переспросил я, запустив руку в карман куртки.

— Держи их при себе. Это выигрышная комбинация. Король Медяков и Дама Простыней. Молодец, что не выбросил. Вот что я тебе скажу: приедем домой — позвони Мелинде. — Она снова улыбнулась, похлопав себя по животу. — У нас еще будут отличные деньки, малыш.

Я пожал плечами.

— Кстати, маску можно снять. Впрочем, если нравится — оставь. Нравится?

Я откинул солнцезащитный козырек, открыв зеркальце, и изучил свой новый образ — искаженные ледяной маской размытые черты.

— Нравится, — ответил я. — Это и есть мое настоящее лицо.

Перевод: Виталий Тулаев

Не могу сказать, для кого я пишу, найдется ли тот, кто рано или поздно сможет это прочитать. Не для полиции в любом случае. Я не знаю, что случилось с моим братом, и не смогу сообщить, где он. Ничего из того, что я намерен рассказать, не поможет его найти.

Да и вообще, я даже не про то, как исчез Моррис… хотя дело, конечно, касается пропажи человека, и я бы соврал, если бы принялся утверждать, что не вижу никакой связи между двумя происшествиями. Я никогда никому не рассказывал, что знаю про Эдварда Прайора, который вышел из школы октябрьским днем 1977 года, да так и не явился домой к ужину, и напрасно мать оставляла ему чили с печеным картофелем. Долгое время — год или два после исчезновения друга — я старался о нем не вспоминать. Делал все возможное, чтобы не думать про Эдди. Если в школьном вестибюле я ловил краем уха разговоры вроде: «Говорят, он свистнул из дома травку и немного бабосов и утек в, мать ее так, Калифорнию», то старался уставиться куда-нибудь вдаль и притвориться глухим. А если кто спрашивал меня напрямую, куда, на мой взгляд, он мог провалиться — а меня спрашивали, то один, то другой, поскольку мы считались «компанерос», — я делал морду кирпичом, пожимал плечами и выдавал что-то типа: «Да плевать я хотел!»

Таким образом, я тщательно взрастил в себе привычку не думать об Эдди. Когда что-то случайно напоминало мне о нем — встречался кто-то похожий, или в новостях сообщали про пропавшего подростка, — я тут же, сам того не осознавая, начинал размышлять о чем-то другом.

Однако последние три недели, с тех пор, как пропал мой брат Моррис, я ловлю себя на том, что все чаще и чаще думаю про Эда Прайора, как ни стараюсь отогнать эти мысли. Желание поговорить с кем-то о том, что я знаю, стало почти невыносимым. Однако моя история не для полиции. Им она, поверьте, вряд ли поможет, а вот мне изрядно навредит. Я все равно не подскажу, где искать Эдварда, равно как и Морриса — нельзя рассказать о том, о чем не знаешь, — но, если придется поделиться этой историей с детективом, меня ждет жесткий допрос, а кое-кому, в частности матери Эдди (жива-здорова, в третьем браке), она принесет ненужные переживания.

А еще высока вероятность, что в результате подобных откровений я получу билет в один конец туда, где брат провел последние два года жизни — в Уилбрукский центр психического здоровья. Он-то там обитал по собственному желанию, однако в Центре есть крыло специально для таких, кого пора закрыть. Моррис участвовал в рабочей программе клиники, махал шваброй четыре раза в неделю, а по утрам в пятницу ходил в так называемое губернаторское крыло отмывать там дерьмо со стен. Дерьмо и кровь.

Я действительно только что написал о Моррисе в прошедшем времени? Выходит, так. Я больше не надеюсь, что вот-вот зазвонит телефон, и раздастся торопливый говорок Бетти Миллхаузер из Уиллбрука, которая известит нас, что его нашли где-нибудь в ночлежке для бездомных и уже везут домой. Или кто-нибудь сообщит, что Морриса выловили из реки Чарльз. Я вообще не надеюсь, что нам будут звонить, разве что в очередной раз доложат: им, дескать, по-прежнему ничего не известно. Что практически равняется эпитафии на могиле Морриса. А для себя отмечу, что пишу не для посторонних глаз, а потому, что не могу удержаться, и чистый лист — самый безопасный собеседник, какого я только могу представить.

Мой младший брат не говорил до четырех лет. Куча народу считала его умственно отсталым. Куча народу из нашего старого городка, Фэллоу, до сих пор считает его то ли кретином, то ли аутистом. Строго говоря, в детстве я сам был почти уверен, что он полудурок, хотя родители и внушали мне, что это не так.

Когда Моррису было одиннадцать, ему поставили подростковую шизофрению. Потом подтянулись другие диагнозы: депрессия, обсессивно-компульсивный синдром, шизоаффективное расстройство депрессивного типа. Не знаю, описывал ли хоть один из этих терминов то, от чего он страдал на самом деле. Тем более что даже узнав эти слова, сам он их почти не использовал. Моррис вообще всегда вел себя младше своих лет — тонкокостный мальчик с изящными длиннопалыми руками и эльфийской внешностью. Удивительно бесстрастный, ибо чувства его таились так глубоко, что практически не отражались на лице. Казалось, он никогда не моргал. Время от времени брат напоминал мне одну из тех спиральных конических раковин, мерцающая сердцевина которых таится от взгляда в тугой розовато-воспаленной загадочной глуби. Если поднести ее к уху, ты будто слышишь гул бескрайнего океана, хотя это всего лишь причуды акустики. Идущий изнутри звук — глуховатый, мягкий отзвук пустоты, рокочущее ничто. Доктора ставили свои диагнозы, я, четырнадцатилетний, — свой.

Страдавшего жестокими отитами Морриса не выпускали зимой на улицу. По мнению мамы, зима начиналась, когда кончался ежегодный чемпионат по бейсболу, и кончалась, когда бейсбольный сезон открывался снова. Каждый, у кого есть дети, скажет вам, как тяжело их чем-то долго занимать, если нет возможности отправить на прогулку. Моему сыну сейчас двенадцать, он со своей мамой живет в Бока-Ратоне, но до его семи мы жили вместе, и я помню, как выматывали нас сырые холодные дни, когда все застревали дома. А для брата любой день был сырым и холодным, но, в отличие от других детей, он развлекал себя сам. Спускался в подвал сразу после школы и кропотливо возился там с одной из своих здоровенных, бесформенных, очень сложных и совершенно бесполезных конструкций.

Первой его любовью стали искусно составленные из картонных стаканчиков башни и замки. Помню, как он впервые такую соорудил. Наступил вечер, все мы — родители, я, брат — собрались у телевизора для одного из немногих семейных ритуалов — просмотра «МЭШ»[17]. Однако к моменту второго перерыва на рекламу мы позабыли про игру Алана Алды и компании и во все глаза таращились на Морриса.

Отец сидел рядом с ним на полу. Сперва я подумал, что он помогает ему строить. Отец и сам был склонен к аутизму — стеснительный и неуклюжий, по выходным он весь день не вылезал из пижамы и почти не поддерживал социальных связей с миром, за исключением общения с мамой. Он ни разу не выказывал какого-либо беспокойства насчет Морриса и частенько, распластавшись рядом с ним, разрисовывал очередной картонный мир солнечными лучами и палочными человечками. Но в этот раз он предоставил сыну действовать самостоятельно, так же озадаченный тем, что из всего этого выйдет, как и все остальные. Моррис собирал, составлял и выстраивал, его тонкие пальцы порхали то тут, то там, расставляя стаканчики так стремительно, что это напоминало трюки фокусника или движения робота на автоматизированной линии сборки — без колебаний, без видимых размышлений. Зачастую он даже не смотрел на то, что творили его руки, поглядывая вместо этого на коробку со стаканами, будто прикидывая, сколько осталось. Башня росла и росла, стаканчики мелькали так быстро, что у меня временами перехватывало дыхание от невероятности происходящего.

Пришлось открыть вторую коробку, однако вскоре опустела и она. Когда брат завершил сооружение — папа отдал ему уже все бумажные стаканы, какие только нашлись в доме, — башня в окружении защитной стены с открытыми воротами была высотой с Морриса. Из-за торчащих кверху дном стаканчиков постройка смотрелась зубчатой, а промежутки между ними походили на узкие бойницы. Всех нас впечатлила скорость и уверенность, с которой Моррис ее возводил, но сама по себе она не казалась очень уж замысловатой. Такую мог бы построить любой пятилетка. Что в ней было примечательного — так это скрытые возможности, которые она в себе таила. Каждому было ясно — Моррис мог строить и строить, добавляя небольшие дозорные башни, надворные пристройки — словом, сооружать целое картонное селение. А когда стаканы закончились, Моррис посмотрел по сторонам и рассмеялся; прежде я никогда не слышал его смеха — высокий, режущий звук, неумелый и скорее тревожный, чем радостный. Он еще и хлопнул в ладоши — коротко, как махараджа, отсылающий прочь слугу.

И, разумеется, эта башня отличалась от творения любого другого пятилетки тем, что каждый нормальный мальчишка собрал бы такую с одной целью: врезать по ней изо всех сил, чтобы увидеть, как стаканы раскатятся, запрыгают, застучат! Я, будучи тремя годами старше, во всяком случае, поступил бы именно так: прошелся бы вдоль стен, круша их обеими ногами, как мини-Годзилла, ради чистой радости раздолбать что-то столь большое и тщательно выстроенное.

В каждом ребенке сидит эдакий чертик. Предположу, положа руку на сердце, что во мне этот чертик был покрупнее, чем в остальных. Склонность рушить все вокруг сохранилась и во взрослом возрасте, затронув личную жизнь, посему моя жена выразила свое неодобрение в виде заявления на развод и нашла желчного адвоката, простых человеческих чувств в котором было примерно столько же, сколько в дереводробилке, — он и в суде действовал с эффективностью безжалостной машины.

Моррис же, быстро потеряв интерес к законченной работе, попросил соку. Отец повел его на кухню, по дороге заверяя, что завтра принесет огромную коробку стаканчиков, чтобы сложить из них в подвале еще один замок, выше прежнего. Что касается меня — я поверить не мог, что такую вот штуку можно запросто оставить нетронутой. Противиться соблазну было решительно невозможно. Я сполз с кушетки, боком шагнул к постройке… и тут же был схвачен за руку матерью. «Даже не вздумай!» — говорил ее тяжелый, глаза в глаза, взгляд. Никто из нас не произнес ни слова, я выдернул руку и ретировался.

Мама любила меня, но в эмоциональном плане держала меня на расстоянии вытянутой руки. В отличие от отца она отлично видела, что я из себя представляю. Как-то раз, плескаясь на мелководье Уолденского пруда, я швырнул камнем в мальчишку помладше, который меня обрызгал. Камень с противным шлепком попал ему в руку выше локтя, оставив громадный лиловый синяк. С этой минуты и до конца лета я не купался, хотя мы продолжали ходить на пруд каждую субботу, чтобы Моррис мог неуклюже там поплескаться — кто-то заверил родителей, что вода имеет терапевтический эффект, и мама была так же твердо уверена в том, что Моррис должен плавать, как и в том, что не должен я. Мне позволяли торчать рядом с ней на песке, не отходя далеко от нашего пляжного полотенца. Читать разрешалось, а вот играть или хотя бы разговаривать с другими детьми — нет. Сейчас, вспоминая, я не могу обвинить ее в излишней строгости как в тот раз, так и в другие. В отличие от остальных она замечала во мне дурные черты, и они ее беспокоили. Она чувствовала мой потенциал, но вместо гордости и восхищения он вызывал в ней желание взять меня в ежовые рукавицы.

Башня, что Моррис сотворил в гостиной за полчаса, оказалась лишь бледной тенью того, что он смог выстроить в помещении в три раза большем, имея под рукой столько бумажных стаканчиков, сколько душа пожелает. За год брат кропотливо соорудил эстакаду, которая обвивала весь наш просторный, хорошо освещенный подвал, а если распрямить ее, заняла бы не меньше четверти мили; гигантского сфинкса; и огромное круглое иглу, в котором мы помещались вдвоем, хотя вход был такой низкий, что внутрь я мог только проползти.

Какое-то время Моррис строил копии известных зданий из лего, а позднее переключился на домино, сооружая изящные соборы с десятками идеально сбалансированных, стремящихся к потолку шпилей цвета слоновой кости. Когда ему исполнилось девять, он ненадолго прославился — во всяком случае, у нас в Фэллоу. Бостонская «Кроникл» посвятила ему сюжет — Моррис расставил в спортзале своей школы для альтернативно одаренных около восемнадцати тысяч костяшек в виде грифона, нападающего на строй рыцарей, и пятый канал заснял, как они с грохотом рушатся от его толчка. Стрелы взлетели в воздух, грифон выхватил одного из закованных в латы рыцарей и разорвал его, причем три линии алых костяшек очень натурально изобразили раны. Неделю я страдал от едкой черной зависти, выскакивал из комнаты, как только туда заходил брат — не мог вынести, что ему достается столько внимания, — но Моррису было так же наплевать на мою злость, как и на собственную славу. В конце концов до меня дошло, что злиться на него не умнее, чем бить лбом в стену, а там и окружающий мир потерял к нему интерес.

К тому времени, как я поступил в старшую школу и связался с Эдди Прайором, Моррис перешел на строительство крепостей из картонных коробок, которые отец приносил домой со склада, где работал экспедитором. Почти с самого начала они отличались от построек из домино или бумажных стаканчиков. В то время как те имели четкие начало и конец, строения из коробок выглядели незавершенными. Одно сооружение перетекало в другое, укрытие переходило в замок, а тот — в серию катакомб. Брат расписывал их снаружи и декорировал изнутри, стелил коврики, вырезал окна и двери, которые то затворял, то держал распахнутыми. А потом вдруг рушил бо́льшую часть постройки и возводил ее заново, совершенно по-другому.

Кроме того, работа со стаканами или конструктором «Лего» всегда успокаивала Морриса, а коробки оставляли в смятении и неудовлетворенности. Каждый текущий проект всегда был чуть-чуть недоделан, и, пока брат соображал, куда пристроить следующие детали, огромная бесформенная штука в подвале имела над ним странную, тревожащую власть.

Помню, как-то воскресным днем я вошел на кухню, протопал в сапогах к холодильнику, глянул в открытую дверь подвала на ведущую вниз лестницу, и… дыхание у меня перехватило. Моррис вполоборота сидел на нижней ступеньке с неестественно-белым, искаженным гримасой лицом, подтянув плечи к ушам и прижав руку ко лбу, словно ударился. Но больше всего меня напугало то, что я заметил, лишь осторожно спустившись к нему на несколько ступенек: хотя в подвале было довольно прохладно, если не сказать — холодно, лицо Морриса блестело от пота, а белая футболка взмокла на груди. Когда до брата осталось три ступеньки, и я уже готов был его окликнуть, он вдруг распахнул глаза. Гримаса боли как будто выцвела, лицо стало вялым, расслабленным.

— Что случилось? — спросил я. — С тобой все в порядке?

— Да, — без всякого выражения ответил он. — Просто… потерялся на минуту.

— Потерялся во времени?

Моррису потребовалось несколько секунд, чтобы понять мой вопрос. Его взгляд просветлел, он сощурился. Рассеянно оглядел свою постройку, которая на тот момент представляла собой здоровенный квадрат из двадцати коробок. Примерно половина из них была выкрашена в флуоресцентно-лимонный цвет, вырезанные в стенах круглые иллюминаторы затянуты пищевой пленкой. Моррис в свое время ползал вокруг с феном, чтобы она хорошенько натянулась и стала гладкой. Эта часть форта представляла собой остаток желтой подводной лодки, из самой большой коробки торчал картонный перископ. Оставшаяся часть, однако, сияла красным и черным, с золотой арабской вязью по бокам. Тут окошки были в форме колоколов, что наводило на думы о дворцах ближневосточных деспотов, гаремных красавицах и Аладдине.

Моррис нахмурился и покачал головой.

— Я вошел и потерял выход. Все выглядело совсем не так.

Я тоже оглядел постройку, у которой на каждом углу красовалась дверь, а в каждой второй стене — окно. Каким бы странным ни был брат, я не мог представить даже его заблудившимся тут до такой степени, чтобы не сообразить, где находится.

— Почему ты просто не выглянул и не посмотрел?

— Там не было окон, где я потерялся. Я слышал голос и хотел выйти следом за ним, но путь оказался долгим, и я не мог понять, откуда говорят. Ведь не ты меня звал, Нолан?

— Нет. Какой еще голос? — Я огляделся, чтобы удостовериться, что мы одни. — Что он говорил?

— Я не все разобрал. Иногда голос называл меня по имени. Иногда велел не останавливаться. А потом сказал, что впереди окошко. Сказал, что я увижу в него подсолнухи, там, снаружи. — Моррис негромко вздохнул. — По-моему, я их даже увидел в конце тоннеля — и окошко, и подсолнухи, — но побоялся подойти. А потом вдруг разболелась голова. А потом и дверь нашлась.

Вероятно, Моррис на время утерял связь с реальностью. И немудрено — за год до того, к примеру, он раскрашивал руки в красный, потому что, по его словам, это помогало ему слышать. Когда в доме играла музыка, он зажмуривался, воздевал над головой, на манер антенн, красные ладошки и извивался в каком-то судорожном подобии танца живота.

С другой стороны, меня кольнул испуг при гораздо менее реальной мысли о том, что в подвал все-таки пробрался какой-то бормочущий психопат и прямо сейчас скрючился в одном из закоулков Моррисова форта. Я увел брата с собой наверх — рассказать маме, что случилось.

Когда он повторил ей свою историю, она явно встревожилась и приложила руку к его лбу.

— Да ты весь мокрый! Пойдем-ка, выпьешь аспирину и немного полежишь. Договорим, когда успокоишься.

Я рвался немедленно обшарить подвал — понять, был там кто-нибудь или нет, но мама нахмурилась и шикнула на меня. Они поднялись по лестнице, а я уселся за кухонную стойку и просидел так около часа, ерзая и сверля глазами дверь на лестницу. Других выходов из подвала не было. Если бы я услышал хоть что-то, похожее на шаги, я бы наверняка подскочил с диким воплем. Когда пришел домой папа, мы с ним вместе обыскали подвал. Никто не прятался за бойлером или бачком расширителя. Помещение было убрано и хорошо освещено, укрыться там было особо негде. Единственное место, где мог бы затаиться злодей — сооружение Морриса. Я походил вокруг, попинал ногами стены, позаглядывал в окошки. Отец посоветовал мне залезть внутрь — и рассмеялся при виде испуга на моем лице. Когда он пошел наверх, я рысью рванул за ним. Не хотелось оказаться даже на нижней ступеньке лестницы, когда погаснет свет.

Однажды утром, швыряя учебники в спортивную сумку, я заметил два сложенных листка, вылетевших из учебника по истории Америки. Я подобрал их и рассмотрел — сперва без особого интереса. Откопированные странички с напечатанными вопросами и большими пустыми промежутками для ответов. Когда я осознал, на что гляжу, я чуть не разразился самыми грязными из известных мне ругательств, и это при маме! Ошибка, которая грозила бы мне вывернутым ухом и допросом с пристрастием. Потому что смотрел я на домашнюю контрольную, выданную в прошлую пятницу. И сдать ее нужно было сегодня утром.

На прошлой неделе я на истории летал в облаках, потому что сидел рядом с девчонкой, косящей под панка, которая носила драные джинсовые юбки и красные чулки в сеточку. Забывшись, она то сводила, то разводила колени, и, подавшись вперед, я иногда ловил краем глаза мелькавший белый ее неожиданно скромных трусиков.

Мама подкинула меня до школы. Я поплелся по обледеневшему асфальту, желудок крутило от страха. Американская история, второй период. Времени нет. Я даже не читал два заданных параграфа. Наверное, стоило сесть где-нибудь и хоть что-то нацарапать, фиг с ним, с чтением, сочинил бы от балды. Но я не мог заставить себя вновь посмотреть на домашнее задание. Меня охватила парализующая беспомощность, жуткое тошнотворное чувство, что выхода нет, и песенка моя спета.

Там, где асфальт кончался и начинался промерзший, вытоптанный пустырь, шел ряд толстых деревянных столбов, на которых когда-то держалась изгородь. У одного из них, вместе с парой друзей, отирался Кэмерон Ходжес из моего класса по истории Америки — белобрысый, в больших квадратных очках, за которыми светились пытливые и вечно влажные голубые глазки. Его имя красовалось на доске почета, он состоял членом школьного совета, но, несмотря на эти досадные оплошности, был довольно популярен, хотя ничего для этого не делал. Просто не выпячивал собственные знания, не тянул руку на каждый сложный вопрос. Была в нем некая рассудительность, смесь спокойствия и почти что королевского чувства честной игры, что делало его взрослее всех нас.

Хотя мне он нравился, и я даже голосовал за него на школьных выборах, мы почти не общались. Я не мог представить его в роли друга. В смысле, не мог представить, чтобы такой, как он, заинтересовался таким, как я. В те времена я был крепким орешком — замкнутый, враждебный на уровне инстинктов. Если кто-то, проходя мимо, начинал смеяться, я на всякий случай мерил его мрачным взглядом — вдруг надо мной?

Поравнявшись с Кэмероном, я увидел, что он держит в руках листы с контрольной. Его друзья сверялись с ответами: «Так… внедрение на Юге хлопкоочистительных машин… ага, у меня так же». Проходя у него за спиной, я вдруг, не задумываясь, на автомате, наклонился и выхватил домашнее задание.

— Эй! — воскликнул Кэмерон, потянувшись за своими листками.

— Мне надо списать, — хриплым голосом пояснил я, повернувшись так, чтобы Кэмерон не смог отнять контрольную. Щеки горели, я тяжело дышал, сам поражаясь тому, что творю, однако же стоял на своем. — Отдам на истории.

Кэмерон двинулся ко мне, протянув руку и вытаращив глаза.

— Нолан, перестань!

Я почему-то удивился, что он назвал меня по имени. До того мне в голову не приходило, что он его знает.

— Если у нас будут одинаковые ответы, мистер Сардуччи поймет, что ты списал. Погорим оба, — дрожащим голосом продолжил Кэмерон.

— Не реви, — бросил я.

Вышло грубее, чем я рассчитывал, но я всерьез испугался, что он заплачет, вот и прозвучало, как насмешка. Кругом хохотнули.

— Точно, — подхватил Эдди Прайор.

Ввинтился между мной и Кэмероном, прижал ладонь к его лбу и вдруг резко пихнул. Кэмерон плюхнулся на задницу, с размаху, аж взвизгнул. Очки слетели и заскользили по затянутой льдом лужице.

— Не будь уродом. Вернем назад, никто и не узнает.

Эдди закинул руку мне на плечо, и мы двинулись прочь. Он заговорил со мной уголком рта, точно мы были арестантами из кино, которые сговариваются о побеге на прогулке в тюремном дворе.

— Лернер! — Эдди всех звал по фамилии. — Как спишешь — дай мне. Ввиду непредвиденных обстоятельств, лежащих вне зоны моего контроля, а именно, того, что дружок моей матери — сука скандальная, мне пришлось вчера вечером покинуть родной кров, и я всю ночь дулся в настольный футбол с двоюродным братом. Резюме: дальше первых двух вопросов этой хрени я не продвинулся.

Хотя оценки Эдди по всем предметам, кроме труда, были ужасны, да и за поведение он отсиживал после уроков не реже раза в неделю — харизматичен он был на свой манер не менее, чем Кэмерон Ходжес — на свой. Его невозможно было смутить — черта характера, которая не могла не впечатлять окружающих. Кроме того, он был так невероятно, обескураживающе жизнерадостен, так обаятельно проказлив, что долго злиться на него не мог никто. Если учитель выставлял его из класса за бесконечные комментарии вслух, Эдди изумленно пожимал плечами, словно поражаясь неожиданным выкрутасам этого странного мира, тщательно собирал учебники и уходил, кинув на прощание взгляд настолько лукавый, что остальные начинали тут же давиться от смеха. А на следующее утро тот же учитель гонял с ним в футбол на школьной парковке, лениво обсуждая «Селтикс»[18].

Общим у Эдди с Кэмероном было всего одно качество, и мне казалось, что именно оно отличает всеобщих любимцев от неудачников: четкое осознание того, кто ты есть. Эдди понимал и принимал себя. Собственные промахи его не беспокоили. Каждое произнесенное им слово полностью и безоговорочно отражало его характер. В то время как у меня не было четкой картины того, кто я, и я вечно оглядывался на других, с надеждой и тревогой пытаясь понять, кого они видят, когда смотрят в мою сторону.

Поэтому в ту минуту, как мы с Эдди шпарили прочь от Кэмерона, я испытал что-то типа резкого, почти физического ощущения подросткового братства. Я только что выхватил у отличника тест по истории в отчаянной попытке найти выход из ловушки, в которую себя загнал. Теоретически я до сих пор оставался в опасности и безнадеге, но мне ужасно нравилось ощущать руку Эдди Прайора на своем плече, как будто мы были давними друзьями и только что выкатились из таверны «Белая бочка» в два часа ночи. А его манера называть ухажера матери скандальной сукой приводила меня в восторг, затмевая любую остроту Стива Мартина. То, что я сделал в следующий момент, еще пять минут назад казалось бы мне невозможным. Я протянул Эдди контрольную Кэмерона.

— У тебя ведь два вопроса готово? Возьми. Наверняка быстро закончишь. А я за тобой.

Он ухмыльнулся — на по-детски пухлых щеках появились забавные ямочки.

— А ты-то как угодил в эту ловушку, Лернер?

— Забыл, что задали на дом. Отвлекся на уроке. Знаешь Гвен Фрейзиер?

— Ага. Отвратная телка. И что с ней?

— Эта отвратная телка еще и трусов не носит. Сидит рядом и коленками туда-сюда. Бобриком своим чуть не пол-урока мне прямо в лицо светила, какая уж тут история?

Эдди взорвался смехом, да таким громким, что люди кругом вздрогнули.

— Видать, герпес свой проветривает. Осторожней с ней, приятель.

И снова захохотал, так, что пришлось стирать рукой набегавшие слезы. Я тоже рассмеялся, что делал не часто, и почувствовал в душе приятное покалывание.

Он назвал меня приятелем.

Вроде бы Эдди не вернул мне контрольную Кэмерона — убей не помню, чем дело кончилось, похоже, я так и сдал пустую работу. Так или иначе, с этого дня я очень часто болтался с Эдди. Он любил поговорить о своем старшем брате, Уэйне, который отбыл четыре недели из трехмесячного срока в исправительном центре для малолетних преступников за то, что поджег чей-то «олдсмобил», а потом слинял оттуда и сейчас болтается где-то на воле. Звонит иногда, чтобы похвастаться, сколько деревенских телок он трахнул и сколько черепушек разбил. Чем занимается старший брат, Эдди описывал туманно. Один раз сказал, что тот подрабатывает на фермах в Иллинойсе, другой — что угоняет тачки в Детройте для тамошних негров.

Мы часто зависали с пятнадцатилетней оторвой по имени Минди Акерс, которая подрабатывала нянькой в полуподвальном этаже дома напротив жилища Эдди. В квартире воняло мочой и плесенью, тем не менее мы торчали там целыми днями: курили и играли в шашки, пока голозадый младенец ползал у нас под ногами. Время от времени мы с Эдди шатались в лесу за Кристобель-парком, гуляя по бетонной пешеходной дорожке, которая шла над шоссе-111. Эдди всегда тащил с собой коричневый бумажный пакет с мусором из квартиры, где работала Минди, полный загаженных подгузников и мокрых, протухших коробок из-под китайской еды. Эти мусорные бомбы он швырял в проезжавшие под нами грузовики. Однажды он зарядил подгузником в здоровенный «семи» с аэрографией в виде алых языков огня и бычьими рогами на капоте. Подгузник врезался в лобовое стекло на пассажирской стороне, залив его горчично-желтыми поносными потеками. Завизжали тормоза, задымились шины. Водитель изо всех сил ударил по кнопке сигнала — от оглушительного воя сердце у меня чуть не выскочило. Мы схватились за руки и с хохотом кинулись прочь.

— Шевели булками, жирный, он за нами! — взвизгнул Эдди, и я прибавил ходу просто из чистой радости ощущать собственную скорость. Я никогда не верил, что кто-то всерьез вылезет из машины и погонится следом, но от самой игры захватывало дух.

Когда мы перешли на шаг и шли сквозь Кристобель-парк, пытаясь перевести дыхание, Эдди сказал:

— Нет более мерзкой формы человеческой жизни, чем водилы грузовиков. Никогда не встречал такого, чтобы не вонял после рейса, как выгребная яма.

Я не был удивлен, когда позже выяснилось, что бойфренд его матери — сука скандальная — шофер-дальнобойщик.

Иногда Эд заходил ко мне, чаще всего — посмотреть телевизор. У нас хорошо ловился сигнал. С любопытством относился к Моррису, расспрашивал, что с ним не так, рассматривал его подвальные поделки. Эдди даже помнил передачу, в которой брат выстроил и разрушил грифона из домино, а ведь ее показали около двух лет назад. Он никогда не говорил ничего такого вслух, но, по-моему, его забавляла идея знакомства с чокнутым гением. Ровно так же, как если бы Моррис был полным ампутантом или лилипутом. Эдди хотелось внести в свою жизнь каплю шоу «Хотите верьте, хотите нет!». В конце концов, каждому иной раз хочется откусить больше, чем он в силах прожевать, верно?

В один из первых визитов Эдди мы спустились в подвал, чтобы посмотреть очередную реинкарнацию Моррисова форта. Около сорока коробок расположились в форме гигантского спрута, восемь длинных туннелей сбегались к огромной центральной коробке из-под проекционного экрана. Было бы логично раскрасить конструкцию под осьминога — этакого зловещего кракена, — и действительно, некоторые из щупалец сияли лимонно-зеленым в красных кругах присосок. Другие, однако, явно остались от предыдущих построек — остаток желтой подводной лодки, часть космической ракеты — белой, в наклейках с американским флагом и с торчащими из нее стабилизаторами. Центральная коробка стояла некрашеной, зато была обвита ячеистой сеткой, закрученной вбок наподобие рожек. Остальная крепость походила на постройку из кубиков — выглядела вроде внушительно, но все равно по-детски, словно соорудил ее какой-то малыш. А необъяснимые — необъяснибельные — рожки окончательно убеждали в том, что строитель — человек, поехавший крышей.

— Потрясно, — сказал Эдди, стоя на нижней ступени лестницы и оглядывая оттуда крепость, но по тому, как потухли его глаза, я понял, что не так уж он впечатлен и явно ожидал большего.

Я не в силах был видеть его расстроенным, ни по какой причине. Если ему хотелось видеть в моем брате гения, того же хотел и я. Я опустился на четвереньки около одного из входов.

— Для полного эффекта надо залезть внутрь. Внутри всегда круче, чем снаружи.

И не видя, следует ли Эдди за мной, я пролез в крепость.

Неуклюжий, широкоплечий четырнадцатилетка, чуть больше пятидесяти кило весом, я тем не менее все еще был ребенком с детскими пропорциями и детской же гибкостью, способный пролезть сквозь любой, даже самый узкий ход. Хотя привычки лазать по сооружениям Морриса у меня не было. Я довольно рано понял, что мне в них неуютно, нападает что-то вроде клаустрофобии. Но теперь, прокладывая путь для Эдди, я ввинтился внутрь так, будто путешествие по одному из укрытий брата представляло для меня одно из самых больших удовольствий в жизни.

Один неустойчивый туннель перетекал в другой. В какой-то из коробок обнаружилась картонная полка со стоящей на ней банкой из-под джема, полной мух, которые, жужжа, настойчиво бились в стекло. В пустой коробке звук усиливался, так что скоро мне стало казаться, что мухи жужжат у меня в голове. Я, нахмурившись, внимательно оглядел банку, несколько обескураженный находкой — неужели Моррис так и бросит их здесь погибать? — после чего полез дальше, в узкий коридор, стены которого роились светящимися в темноте звездами, лунами и чеширскими котами — целая неоновая галактика.

Сами стены были выкрашены в черный, сперва я их даже не увидел. На одну короткую, тошнотворную секунду мне почудилось, что никаких стен, потолка, пола нет и не было, и я ползу через открытое пространство по узкой невидимой доске. Стоит соскользнуть с доски — и падение неизбежно. Мухи по-прежнему гудели, хотя я оставил их далеко позади. Голова кружилась; я протянул руку, и пальцы коснулись картона. Ощущение открытого пространства исчезло, оставив лишь легкую дурноту. Следующая коробка была самой маленькой, и, двигаясь сквозь нее, я задел спиной свисавшие с потолка крохотные оловянные колокольчики. Их нежный тонкий звон напугал меня до такой степени, что я чуть не взвизгнул.

И тут впереди замаячил круглый проход, озаренный с той стороны мягким мерцающим светом. Я пробрался в него.

Пространства в центре Моррисова кракена было бы достаточно, чтобы вместить семью человек из пяти, да еще с собакой. В одном из углов булькала лавовая лампа, красные шарики парафина всплывали и тонули в вязкой янтарной жидкости. Изнутри Моррис оклеил коробку серебристой фольгой для рождественских подарков. Зрелище было удивительное. Вспышки и полосы света качались тут и там на дрожащих волнах, золотые, малиновые, лимонные пятна таяли, наплывая друг на друга. По мере путешествия к центру крепости я как будто все сильнее съеживался, пока не стал размером с полевую мышь, попавшую в тесную сферу дискотечного шара. Виски глухо пульсировали, странный, блуждающий свет давил на глаза.

С тех пор как я пришел домой, я не видел Морриса и был уверен, что он ушел куда-то с мамой, по делам. Но брат оказался здесь, в центральной коробке — сидел на коленях спиной ко мне. Рядом лежали ножницы и журнал комиксов без задней обложки. Обложку Моррис вставил в белую картонную рамку и сейчас прикреплял к стене кусочками скотча. Он услышал меня и даже оглянулся, однако не поздоровался, а вновь вернулся к работе.

Я услышал шорох в лазе позади и скользнул в сторону, чтобы освободить место. Через секунду в круглом проходе появилась голова Эдди, который с интересом уставился на сияющие фольгой стены. Щеки его пылали, лицо светилось той самой улыбкой, от которой на щеках у него появлялись ямочки.

— Охренеть, что за конура! — заявил он. — Тут бы цыпочку завалить… Классная крепость! Я в твои годы убился бы за возможность в такой поиграть, — обратился он к Моррисовой спине, не обращая внимания на тот факт, что брат даже в свои одиннадцать был слишком велик, чтобы строить домики из коробок.

Моррис не ответил. Эдди искоса глянул на меня, я пожал плечами. Эдди обвел коробку глазами, с видимым удовольствием вбирая взглядом окружающее нас море серебристых и золотых огней.

— Но ползти сюда — просто убийство, — добавил он. — Как тебе, к примеру, черный меховой туннель? Когда добрался до конца, вылетел оттуда, как из гориллы выкидыш.

Я хохотнул, однако посмотрел на него озадаченно. Я не помнил никакого мехового туннеля, а ведь Эдди полз той же дорогой, следом за мной.

— И еще те подвески…

— Колокольчики, — поправил я.

— Разве?

Моррис наконец прилепил картинку и молча пополз к треугольному выходу. Правда, перед тем как вылезти, все же обернулся и предупредил, обращаясь ко мне:

— По этому коридору за мной не ходи. Возвращайся, как пришел. Он работает не так, как задумано. Нужно еще поколдовать, — пояснил он. — Пока не готово.

И с этими словами нырнул в дыру и растворился.

Я кинул на Эдди виноватый взгляд, готовясь пробормотать что-то типа: «Н-да уж, братец мой совсем кукушкой съехал…». Но мой приятель внимательно разглядывал картинку на стене. На ней оказалась группа голопузых морских обезьянок из комикса[19] — с антеннами на головах и человеческими лицами.

— Глянь, — сказал Эдди, — фотку своей родной семьи повесил.

Я фыркнул. Эдди нельзя было назвать тактичным, но рассмешить он всегда умел.

Я едва успел выйти на улицу — это была пятница, первая половина февраля, — когда Эдди позвонил и велел домой к нему не ходить, а подгребать к пешеходному мостику над сто одиннадцатым шоссе. Что-то в его голосе — хрипловатом и надтреснутом — меня зацепило. Ничего особенного он не сказал, но его голос звучал напряженно, словно он изо всех сил старался не реветь.

До моста было минут двадцать пешком: вниз по Кристобель-авеню, через парк, а потом лесом, по природной тропе. Последняя представляла собой ухоженную, засыпанную синеватым щебнем дорожку, которая вилась вверх по холму между голых стволов берез и пенсильванских кленов, приводя, примерно через полкилометра, к пешеходному мосту. Эдди стоял, навалившись на перила, и рассматривал машины, бегущие под нами на восток.

Когда я подошел, он не обернулся. Перед ним на невысокой, по пояс, ограде, лежали в ряд три полураскрошенных кирпича, один из которых он, у меня на глазах, вдруг столкнул вниз. Я вздрогнул от неожиданности. К счастью, кирпич свалился на хвост проезжавшему грузовику, ничего не разбив. За кабиной тянулся прицеп, груженный стальными трубами. Кирпич с грохотом и лязгом брякнулся на верхнюю трубу и с довольно мелодичным звоном поскакал вниз, словно молоточек, колотящий по трубам гигантского органа. Эдди растянул рот в своей знаменитой, щербатой, невероятно обаятельной ухмылке и оглянулся на меня, желая удостовериться, что я оценил неожиданный музыкальный номер. Тогда я и заметил синяк вокруг его левого глаза — набухший, фиолетовый, с бледно-желтым ободком.

— Что стряслось? — спросил я и не узнал свой голос — перехватило от увиденного.

— Держи. — Эдди вытащил из кармана куртки полароидный снимок. Он все еще улыбался, но, передавая мне карточку, в глаза не смотрел. — Наслаждайся.

Я увидел два пальца, явно девичьих, с матово-серебристым маникюром. Пальцы прижимались к треугольнику ткани в красно-черную полоску, втискивая его в складки плоти между ногами. По краям фото виднелись бледные, размытые полоски бедер.

— Выиграл у Акерс, — пояснил Эдди. — Поспорили, что, если продует мне десять раз подряд, щелкнет, как она себе там наяривает. Она, правда, ушла в спальню, так что я ничего не видел. Но ей охота отыграться и вернуть фотку. И тогда, если я снова выиграю десять раз, заставлю ее повторить у меня на глазах.

Теперь мы стояли бок о бок, навалившись на перила и глядя на проезжающие машины. Я еще раз рассеянно посмотрел на снимок, не зная, что и сказать. Минди Акерс была рыжей кудрявой простушкой, ужасно прыщавой и без памяти втрескавшейся в Эдди. Если она и проиграет ему десять партий в шашки, то уж наверняка нарочно.

Но в этот момент Минди с ее желаниями или нежеланиями сделать что-то для Эдди была мне куда менее интересна, чем сияющий у него под глазом свежий синяк, который он явно не хотел обсуждать.

— Охренеть, как круто, — отозвался я наконец и пристроил фото на цементную стенку под поручнем. Рука при этом попала на один из лежащих там кирпичей, да так и осталась на нем. Внизу громыхал тягач; водитель врубил низшую передачу, и двигатель взревел. Черный дизельный дым вился вверх сквозь крупные, мохнатые снежинки. Когда это пошел снег? Я и не заметил.

— Что с глазом-то? — попробовал я еще раз, удивляясь собственному волнению.

Эдди вытер нос рукой. С его лица не сходила ухмылка.

— Тот кусок дерьма, с которым гуляет моя мамашка, застукал меня, когда я рылся в его кошельке. Можно подумать, нужны мне его талоны на питание или что там у них… Он сегодня рано ляжет — завтра ему до рассвета в Кентукки выезжать, — вот я и торчу тут, пока не… О, гляди, бензовоз!

Я опустил глаза и увидел, что приближается очередной грузовик с длинной цистерной.

— У нас всего одна попытка пустить этого урода под откос! — возвестил Эдди. — Сто граммов «си-четыре»![20] Завалим его — встанет вся дорога.

Я думал, Эдди столкнет на грузовик тот кирпич, что торчал на стене перед ним. Однако он пристроил свою ладонь поверх моей, все еще лежавшей на другом обломке. Меня кольнула тревога, но руки я не убрал. Наверное, это стоит подчеркнуть. Я сам допустил то, что случилось.

— Ждем… — инструктировал Эдди. — Внимание… целься… давай!

Он толкнул мою руку. «Снаряд» со звоном ударился о бензовоз и отскочил вбок, туда, где как раз в этот момент грузовик начала обгонять красная «Вольво». Кирпич угодил в лобовое стекло, по которому мгновенно разбежалась паутина трещин, и машина исчезла под мостом.

Мы кинулись к перилам на противоположной стороне. Дыхание у меня перехватило, воздух комом встал в груди. Когда автомобиль появился из-под моста, его несло влево, на обочину. Он слетел с дороги и скатился по заснеженной насыпи со скоростью около пятидесяти километров в час. Внизу, в небольшой долинке, торчало несколько гибких кленовых саженцев. «Вольво» с треском воткнулся в один из них. Разбитое лобовое стекло, сверкая, вылетело наружу, скользнуло по капоту, свалилось в снег.

Я все еще пытался перевести дух, когда передняя пассажирская дверь распахнулась, и из нее выкарабкалась немолодая блондинка в красном пальто с поясом. Держась рукой в перчатке за глаз, второй рукой она дергала заднюю дверцу с криком:

— Эми! Господи, Эми!

Эдди ухватил меня за локоть, развернул к тропинке, толкнул вперед.

— Валим отсюда нах!

Он продолжал толкать меня, и когда мы сбежали с моста — настолько сильно, что я упал на одно колено, и осколки щебня, как стрелы, впились в коленную чашечку. Потом Эдди рванул меня вверх за локоть, и мы понеслись дальше. Я ни о чем не думал. Бежал. Кровь колотилась в висках, лицо горело. Я бежал…

Мысли вернулись в голову, только когда мы добрались до парка и перешли на шаг. Не сговариваясь, повернули к моему дому. Легкие горели — от бега в тяжелых зимних ботинках я устал и наглотался ледяного воздуха.

Женщина рвала заднюю дверь с криком: «Эми!» Выходит, там девочка, дочка? Высокая, грузная блондинка зажимала глаз рукой. Осколок стекла? А вдруг она теперь ослепнет? И вылезла с пассажирского места. А как же водитель? Почему не вышел? Без сознания? Или… погиб? Ноги у меня тряслись. Я не мог отделаться от ощущения ладони Эдди на моей руке, толкающей кирпич, который летит, летит, переворачиваясь в воздухе, и ударяется в бензовоз, а оттуда — в лобовое стекло легковушки. Все уже случилось. Ничего не исправить.

Эта мысль поразила меня, как откровение. Я посмотрел на руку, столкнувшую кирпич, и увидел, что в ней зажато фото. Клочок ткани под пальцами между ног Минди Акерс. Не помню, когда я успел его захватить. Я молча показал снимок Эдди. Тот смерил его озадаченным взглядом.

— Оставь у себя, — сказал он, и это были первые слова, которые прозвучали с тех пор, как он заорал «Валим отсюда нах!»

Подойдя к моему дому, мы прошли мимо мамы — она остановилась у почтового ящика поболтать с соседкой и рассеянно провела пальцами по моей шее, когда я проходил мимо — легкий, ласковый жест, от которого меня передернуло.

Я молчал, пока мы не вошли в прихожую и не начали раздеваться. Отец был на работе, где Моррис, я не знал, да и не думал об этом. Темный и тихий дом казался пустым.

— Надо бы позвонить, — сказал я, расстегивая вельветовую куртку. Голос прозвучал словно со стороны — не из моей гортани, а откуда-то из угла, из-под кучи сложенных там шапок.

— Куда?

— В полицию. Узнать, все ли в порядке.

Эдди замер и уставился на меня. В тусклом свете прихожей его подбитый глаз выглядел неудачно подведенным тушью.

— Скажем, что просто стояли на мосту, увидели аварию, — продолжал я. — Необязательно же сообщать, что мы ее и устроили,

— Мы ее не устраивали.

— Ну…

Это было такое беспардонное вранье, что я не мог найтись с ответом.

— Кирпич отлетел не в ту сторону, — пояснил Эдди. — При чем тут мы?

— Я просто хочу убедиться, что все живы. Сзади сидела девочка…

— Да какая, на хрен, девочка!

— Ну… — Я снова заколебался, но нашел в себе силы продолжать. — Точно сидела, Эдди. Ее мама звала.

Он замер на миг, буравя меня злобным, оценивающим взглядом, потом пожал плечами и сбросил ботинки.

— Позвонишь в полицию — я на себя руки наложу. Тогда и это будет на твоей совести.

На меня навалился тяжкий груз. В груди сдавило.

— Брось, — выдавил я еле слышным, свистящим голосом.

— Я серьезно. — Эдди помолчал и добавил: — Помнишь, я рассказывал, как мне брат звонил насчет тех машин, что он раздевал в Детройте?

Я кивнул.

— Так вот это была брехня. А как он трахал рыжих близняшек в Миннесоте?

После паузы я кивнул опять.

— Тоже вранье. Я все время врал. Он нам не звонит. — Эдди глубоко, прерывисто вздохнул. — Понятия не имею, где он и чем занимается. Только один раз он меня набрал, еще из-за решетки. За два дня до того, как слинял. Голос у него был… Как будто старался не реветь. Заставил меня поклясться, что я не выкину ничего такого, за что туда попаду. Сказал, меня точно попробуют пидором сделать. Там куча бостонских негров, налетают всей шоблой, и привет. А потом он исчез, и никто не знает, что с ним стряслось. По-моему, будь он в порядке, он бы точно позвонил. Мы с ним неразлейвода были. Не заставлял бы он меня гадать, что да как. А еще я знаю, что ни за что не стал бы он чьей-нибудь подстилкой. — К этому времени Эдди уже беззвучно плакал, вытирая слезы рукавом. Потом поднял на меня злые, покрасневшие глаза. — Так что не пойду я за решетку из-за случайной аварии, в которой не виноват. Никто из меня гомика не сделает. Пытались уже. Этот говна кусок из Теннесси, моей мамашки хахаль… — Он осекся и отвел глаза.

Я молчал. Вид Эдди Прайора со слезами на глазах лишил меня дара речи и всех возможных аргументов.

— Мы уже ничего не изменим, — дрожащим голосом заключил Эдди. — Что сделано — то сделано. Это был несчастный случай. Дурацкий рикошет. Кто бы там ни пострадал, надо как-то дальше жить. Если затихаримся, нас не вычислят. Кирпичей я набрал под мостом, там их куча, расшатавшихся. Никому и в голову не придет, что один из них не сам свалился, разве что нас видели. А если ты все-таки соберешься куда-то звонить, предупреди меня, потому что я им не дамся, чтоб со мной не вышло, как с братом.

Некоторое время я собирался с силами, чтобы ответить, и наконец выдавил:

— Забудь. Давай, что ли, телик посмотрим.

Мы наконец выпутались из зимней одежды и шагнули в кухню. Где я чуть не врезался в Морриса, который стоял у открытой двери в подвал с мотком упаковочного скотча в руке. Голову он склонил к плечу, будто вслушиваясь в музыку сфер, глаза расширились, уставившись, как обычно, в никуда.

Эдди оттолкнул меня локтем, сгреб Морриса спереди за ворот черной, в рубчик, водолазки и влепил его в стену. И без того выпуклые глаза брата вытаращились еще больше. В оторопелом недоумении он уставился в пылающее лицо Эдди. Я перехватил руку приятеля, пытаясь разжать пальцы.

— Признавайся, подслушивал, дебил малолетний? — наседал на Морриса мой приятель.

— Эдди!.. Эдди!.. Неважно, слышал он или нет! Он не расскажет! Пусти! — просил я.

Когда Эдди ослабил хватку, Моррис, моргая, уставился на него с открытым ртом. Потом искоса глянул на меня — что это, мол, такое было? — и пожал плечами.

— Пришлось разобрать осьминога, — начал объяснять он. — Нет, мне нравилось, как его щупальца сбегались к центру. Как спицы в колесе. Но откуда бы ты ни влез, всегда было понятно, куда приползешь, а это неинтересно. Когда все запутано, труднее, зато любопытнее. Так что у меня новая идея. Хочу начать с центра и двигаться по спирали, как паук.

— Потрясно, — отозвался я. — Действуй.

— Я столько коробок еще никогда не использовал. Погодите, сами увидите.

— Дождаться не можем. Правда, Эдди?

— Точно, — подтвердил он.

— Если что, я внизу, за работой, — подытожил Моррис и, проскользнув между мной и Эдди, ссыпался вниз по лестнице.

Мы же прошли в гостиную. Я включил телевизор, но не мог понять, что смотрю. Как будто вышел из собственного тела и стою в одном конце длинного коридора, а в другом конце его, на диване, сижу тоже я, рядышком с Эдди — только вот не я это, а пустая восковая кукла.

— Прости, что наехал на твоего брата, — сказал, наконец, Эдди.

Мне хотелось, чтобы он ушел, хотелось остаться одному, свернуться калачиком на кровати в тихой, умиротворяющей тишине собственной спальни. Но я не знал, как об этом попросить. Поэтому пробормотал онемевшими губами:

— Если Моррис все-таки расскажет — хотя он этого не сделает, я уверен, даже если он нас слышал, он не понял, о чем мы, — но если он вдруг расскажет… ты не… ну… ты…

— Не убью себя? — докончил за меня Эдди и коротко, хрипло, хмыкнул. — Нет, черт возьми. Я убью его. Но он будет молчать, правда?

— Правда, — подтвердил я, чувствуя, как сводит желудок.

— И ты тоже, — добавил он через несколько минут.

День угасал, в комнате сгущалась тьма.

— Да, — пообещал я.

Эдди вскочил на ноги.

— Мне пора. Ужинаю с двоюродным братом. До завтра.

Я подождал, пока не хлопнула входная дверь. Потом встал — неуверенно, как пьяный. Шатаясь, выбрался в холл и стал подниматься по лестнице. Где чуть не споткнулся о Морриса. Он сидел на шестой от начала ступеньке, положив руки на колени, с бесстрастным лицом. Из-за темной одежды только это лицо и виднелось в полутьме. Сердце у меня екнуло. Я застыл, уставившись на него. Он смотрел на меня в ответ со своим обычным инопланетным выражением.

Значит, он слышал и конец разговора. В том числе, и обещание Эдди убить его, если он проговорится. Но я был почти уверен, что брат ничего не понял.

Я обошел Морриса и ввалился в свою комнату. Закрыл дверь и заполз под одеяла, прямо в одежде, как мечтал все это время. Стены вокруг плыли и качались, словно при морской болезни, и я натянул покрывало на голову, пытаясь загородиться от этого неустойчивого мира.

Все следующее утро я просматривал газеты, пытаясь обнаружить информацию, вроде: «Нападение с эстакады. Девочка лежит в коме», однако ничего подобного не нашел.

Днем я позвонил в больницу и стал расспрашивать про аварию на сто одиннадцатой дороге, ту, в которой машина скатилась под откос, стекло вылетело, и пассажиры пострадали. Голос мой звучал испуганно и неуверенно, и администратор поинтересовался, кто я вообще такой. Я повесил трубку.

Через несколько дней, роясь в карманах куртки в поисках жвачки, я наткнулся на скользкий, словно бы пластиковый квадратик. Вытащил — и уставился на фото ублажающей себя Минди Акерс. В животе закрутило. Я рывком открыл комод, кинул туда фотографию и со стуком задвинул ящик. Один взгляд на снимок лишил меня дыхания, заставил вспомнить врубившуюся в дерево «Вольво», буквально выпавшую из него, схватившуюся за глаз женщину. «Господи, Эми!» К тому времени воспоминания о случившемся затуманились. Иногда мне казалось, что на лице блондинки виднелась кровь. Иногда — что кровью было забрызгано лежавшее на снегу стекло. А иногда — что откуда-то слышался пронзительный, как свист чайника, крик покалеченного ребенка. Это воспоминание было стряхнуть тяжелее всех. Кто-то явно кричал, я был в этом уверен. Кто-то, кроме женщины из машины. Может быть, я.

Я не хотел иметь с Эдди ничего общего, однако не мог от него отделаться. Он садился рядом со мной в классе, строчил записки, на которые приходилось отвечать, чтобы он не решил, что я его игнорирую. Приходил без спроса после уроков, садился смотреть телевизор. Приносил и расставлял шашки, пока мы глядели «Героев Хогана»[21]. Теперь я понимаю — да и тогда, наверное, понимал, — что он лип ко мне специально, приглядывал за мной. Он знал, что нельзя позволить мне отдалиться, потому что, если мы перестанем быть друзьями, я способен на что угодно, даже на явку с повинной. И еще он знал, что у меня не хватит пороху оборвать дружбу, что я не смогу не открыть, когда он звонит в дверь. Что я плыву по течению, с какой бы проблемой ни столкнулся, вместо того, чтобы попытаться что-то изменить, пусть и рискнув собственным комфортом, и боюсь открытого противостояния.

Как-то раз, недели через три после аварии на сто одиннадцатом шоссе, я обнаружил Морриса в своей комнате у комода. Верхний ящик был выдвинут. В одной руке брат сжимал лезвия для макетного ножа. В комоде было полным-полно всякой мелочовки — шнурков, скрепок, клейкой ленты, — и когда Моррису для бесконечного строительства чего-нибудь не хватало, он обшаривал мои запасы. В другой руке брат держал злополучное фото трусов Минди Акерс, которое поднес чуть ли не к самому носу, разглядывая его круглыми, непонимающими глазами.

— Нечего рыться в моих вещах! — рявкнул я.

— Правда, жаль, что лица не видно? — отозвался он.

Я выхватил у него снимок и кинул обратно в ящик.

— Еще раз залезешь — убью!

— Ты говоришь, как Эдди, — отметил Моррис и, склонив голову, уставился на меня. Последние несколько дней мы почти не виделись — он пропадал в подвале дольше обычного. Его узкое, тонкокостное лицо было еще тоньше, чем мне помнилось, и я вдруг как-то особенно четко разглядел, какой он по-ребячески хрупкий и невесомый. Ему было почти двенадцать, а на вид казалось, что не больше восьми. — Вы еще дружите?

Издерганный событиями последнего времени, я, не подумав, ответил:

— Сам не знаю.

— А почему ты не скажешь ему, чтобы больше не приходил? Почему не прогонишь? — Моррис подошел слишком близко и глядел на меня немигающими, как блюдца, глазами.

— Не могу, — ответил я и отвернулся, не в силах выдержать пытливый взгляд. Я и без того был на грани, нервы как струны. — Я бы хотел. Но его никто прогнать не может. — Я прислонился к комоду, на миг прижался к нему лбом и добавил сдавленным шепотом, едва слыша самого себя: — Он меня не отпустит.

— Из-за того случая?

Брат торчал у моего локтя, скрестив руки на груди, его пальцы подрагивали. Значит, он понял. Может быть, не все, но достаточно. Знает, что мы сотворили что-то ужасное. И чувствует, что воспоминание об этом раздирает меня на части.

— Забудь о том случае, — велел я уже гораздо более твердым голосом, с ноткой угрозы. — Забудь все, что слышал. Если кто-нибудь узнает… Моррис, никому ни слова. Никогда.

— Я хочу помочь.

— Никто мне не поможет, — вздохнул я, и правота этих слов обрушилась на меня всей своей тяжестью. Кислым, потухшим голосом я попросил: — Оставь меня. Пожалуйста.

Моррис нахмурился и с легкой обидой кивнул.

— Я почти закончил новую крепость, — сообщил он напоследок. — Я строю ее для тебя, Нолан. Чтобы тебе стало легче.

У меня вырвался вздох, похожий, скорее на смех. В какой-то момент мы заговорили почти как нормальные братья, которые любят и поддерживают друг друга. Почти как ровня. На несколько минут я забыл про фантазии и заблуждения Морриса, забыл, что реальность видится ему редкими вспышками в тумане грез. Для брата единственным стоящим ответом несчастью была постройка небоскреба из картонок от яиц.

— Спасибо, Моррис, — сказал я. — Ты молодец. Просто не лезь больше в мою комнату.

Он кивнул и выскользнул за дверь, но все еще хмурился, спускаясь в холл. Я следил, как он сходит по лестнице, как, раскачиваясь и колеблясь, движется по стене его похожая на пугало тень, увеличиваясь с каждым шагом, приближавшим его как к свету внизу, так и к странному будущему, которое он тщательно строил из картонных коробок…

Моррис застрял в подвале до обеда — маме пришлось звать его три раза, — и, когда он уселся за стол, на его руках виднелись следы белого порошка, вроде штукатурки. Как только пустые тарелки заняли свое место в раковине с мыльной водой, он вернулся вниз и просидел там почти до девяти вечера, пока мама не крикнула, что пора в постель.

Я прошел мимо открытой двери в подвал только раз, когда сам собирался в кровать, и затормозил. Пахло чем-то, что я сперва не смог распознать — не то клеем, не то свежей краской, не то штукатуркой, не то всем этим вместе взятым.

В прихожую, топая ногами, вошел отец. На улице сыпал снег, и он выходил, чтобы смести его со ступеней.

— Что это? — сморщив нос, осведомился я.

Отец подошел ко входу в подвал и принюхался.

— А! — вспомнил он. — Моррис предупреждал, что хочет повозиться с папье-маше. Чего только этот мальчишка не использует для своих построек, верно?

Каждый четверг мама посещала дом престарелых, где читала письма подслеповатым его обитателям и играла на пианино, громко стуча по клавишам, слегка глуховатым. Я в такие дни оставался на хозяйстве и присматривал за братом. Наступил очередной четверг, и не прошло и десяти минут после маминого ухода, как в боковую дверь заколотил кулаком Эдди.

— Здорово, приятель! — приветствовал меня он. — Знаешь, чего? Минди Акерс только что обштопала меня в пяти играх подряд. Так что придется вернуть ей фото. Оно ведь у тебя? Хорошенько припрятано?

— Да забирай на здоровье свою пошлятину, — проворчал я, немного успокоенный тем, что он явно забежал на минутку. Обычно от него так быстро было не отделаться.

Эдди сбросил ботинки и прошел за мной на кухню.

— Сейчас принесу, оно в моей комнате.

— Небось, на тумбочке у кровати, грязный ты типчик? — хмыкнул Эдди.

— Вы про фотокарточку Эдди? — донесся из подвала голос Морриса. — Она у меня. Я ее рассматривал. Тут, в подвале.

Я обалдел гораздо больше Эдди. Ясно же велел брату оставить снимок в покое, а прямое неподчинение было совсем на него непохоже.

— Моррис! Я ведь запретил тебе рыться в моих вещах! — взревел я.

Эдди подошел к верхней ступеньке, вглядываясь в подвал.

— Что ты с ним делал, мелкий дрочила? — крикнул он Моррису.

Моррис не ответил, и Эдди загрохотал вниз по лестнице, я за ним.

За три ступени до конца Эдди встал, уперев кулаки в бока, и оглядел открывшуюся перед нами картину.

— О, как, — выдохнул он. — Сильно.

От стены до стены подвал был застроен лабиринтом картонных коробок. Моррис перекрасил их все. Ближайшие к нам были цвета цельного молока, по мере отдаления оттенки переходили от бледно-голубых к синим и затем в глубокий кобальт. Самые дальние коробки стали угольно-черными, олицетворяя собой ночь.

Я увидел коробки-перекрестки с коридорами, ведущими на все четыре стороны. Увидел окна в форме солнышек и звезд. Сперва я решил, что они затянуты странным переливчато-оранжевым пластиком. Потом разглядел пульсирующее мерцание и понял, что пластик прозрачный, и внутри что-то горит — не иначе как Моррисова лавовая лампа. В большинстве коробок, однако, окон не было вообще, особенно в тех, что тянулись вдали от подножия лестницы, у дальней стены. Там, должно быть, царила полная тьма.

В северо-западном углу подвала над коробками возвышался гигантский, бледно мерцающий месяц из папье-маше, с поджатыми губами и единственным глазом, глядевшим на нас с выражением досадливого разочарования. Я был настолько поражен его невероятной величиной — он казался поистине огромным, — что только через минуту понял: основой ему служит здоровенная коробка, бывшая когда-то центром Моррисова осьминога. В той жизни ее оплетала сетка с торчащими вбок рогами. Помню, тогда я подумал: мол, эта кривобокая скульптура — явный признак того, что и без того невеликий ум моего братца совсем ослаб. Теперь я сообразил, что коробка и в тот раз изображала месяц, и любой, у кого есть глаза, увидел бы это сразу. Любой — но не я. Одним из моих серьезных недостатков, осознал я вдруг, было неумение вернуться к непонятой проблеме позже — чтобы разглядеть ее в другом свете или ракурсе, о чем бы ни шла речь: о странной скульптуре или о моей собственной жизни.

Вход в картонные катакомбы Морриса на этот раз начинался от самого подножия лестницы. Им служила вытянутая, больше метра высотой, коробка, лежавшая на боку так, что клапаны ее были раскрыты наподобие двустворчатых дверей. Отверстие занавешивал лоскут черного муслина, прибитый степлером изнутри. Откуда-то эхом неслись низкие, вибрирующие звуки музыки. Густой баритон распевал слова детской песенки: «Муравьи идут строем один за одним, ура! Ура!» Через несколько секунд я сообразил, что музыка доносится откуда-то из переплетения туннелей.

Я был в таком изумлении, что даже перестал злиться на Морриса за кражу фото Минди Акерс. Я говорить от изумления не мог. Первым подал голос Эдди:

— Ни фига себе луна! — обалдело произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Ну, Моррис, гений ты хренов!

Брат стоял справа, лицо его было приветливо, глаза блуждали по извивам раскинувшейся перед нами постройки.

— Я добавил твое фото в галерею, тут, в крепости. Не знал, что оно тебе еще нужно. Можешь забрать.

Эдди искоса глянул на него и расплылся в улыбке.

— Спрятал, значит? Чтобы я поискал? Какая ж ты задница, Морри!

Он сбежал с последних трех ступенек, почти танцуя, на манер Джина Келли[22].

— Где у тебя галерея? Вон там, где месяц?

— Нет, — ответил Моррис. — Туда не ходи.

— Ну да, — хохотнул Эдди. — Конечно. Что еще ты там развесил в галерее? Развороты из журналов? Устроил себе укромный уголок? Дрочишь там помаленьку?

— Больше ничего не скажу. Не хочу испортить сюрприз. Залезь сам и погляди.

Эдди взглянул на меня. Я не знал, что сказать, но удивился охватившему меня странному азарту с тонкой примесью тревоги. Я и хотел, и боялся увидеть, как он исчезнет в безумной и гениальной постройке Морриса. Эдди тряхнул головой, будто говоря: «Что за хрень!», а потом опустился на четвереньки возле отверстия. Меня поразил почти детский задор на его лице, я даже растерялся — сам-то я никогда не чувствовал желания лазать в темных, тесных переходах Моррисовых построек.

— Ползем со мной, — распорядился Эдди. — Вместе поищем.

Я кивнул, слабея — в языке нашей дружбы по-прежнему не было слова «нет», — и начал спускаться. Эдди откинул в сторону черный лоскут, и из округлого туннеля — картонной трубы футов трех в диаметре — громче зазвучала музыка: «Муравьи идут строем три на три, ура! Ура!» Я шагнул на пол с последней ступеньки, нагнулся было, чтобы нырнуть в лабиринт, и тут Моррис взял меня за запястье — неожиданно крепко.

Эдди больше не оборачивался и не видел, как мы застыли.

— Жуть какая! Беру подсказку! — крикнул он.

— Двигайся в сторону музыки, — ответил Моррис.

Голова Эдди опустилась и поднялась в неторопливом кивке, как будто именно такого ответа он и ожидал. Он еще раз всмотрелся в длинный, темный, круглый туннель и, словно червяк, вполз внутрь.

— Не надо тебе за ним, — как-то очень буднично объяснил Моррис.

— Эдди! — вдруг окликнул я, уколотый необъяснимой тревогой. — Погоди минуту, вернись!

— Темень-то какая, мать твою, — пробормотал он, как будто не слыша меня. И я вдруг понял, что он меня действительно не слышит, во всяком случае, с той секунды, как сунул голову в Моррисов лабиринт.

— Эдди! — завопил я. — Не лезь туда!

— Жалко, впереди окна нет… — бормотал Эдди сам себе. — Ладно, накроет паника — просто встану на ноги и развалю все к чертовой бабушке. — Он глубоко вздохнул. — Вперед.

Лоскут муслина скользнул по его ногам, и Эдди исчез.

Моррис отпустил мою руку. Я оглянулся на него, но он смотрел на раскинувшуюся перед нами крепость. Я слышал, как Эдди, удаляясь, шуршит в туннеле: вот он добрался до конца и попал в огромную коробку больше метра в высоту и около полуметра в ширину. Там он, похоже, врезался плечом в стенку, и коробка слегка зашаталась. Один коридор вел из нее влево, другой — вправо. Эдди выбрал тот, что в общем и целом шел в сторону месяца. С последней ступеньки лестницы я мог следить за его продвижением — коробки покачивались и шуршали. В какой-то момент я на пару минут потерял его из виду, пока вдруг не услышал, как он, постукивая по жесткому пластику, пропел:

— А я вас ви-ижу!

Оглядевшись, я заметил Эдди за окошком в форме звезды. Он ухмыльнулся, открыв щель между зубами, как у Дэвида Леттермана[23], и показал мне средний палец. Огненный свет лавовой лампы мерцал и колыхался вокруг него. Потом он пополз дальше. Больше я никогда его не видел.

Эдди ломился в дальний угол подвала, в сторону месяца. Сквозь несмолкавшую, глуховатую музыку — «…вниз, в глубину, убежать, от дождя…» — было слышно, как он задевает стенки лабиринта. Коробки ходили ходуном. В какой-то момент он явно наткнулся на пузырчатую пленку, которой был выстлан пол одного из туннелей. Пластиковые пузырьки захлопали с резким щелканьем, как связка дешевых петард, и я услышал, как Эдди рявкнул:

— Черт!

После чего я снова его потерял. Потом он прорезался откуда-то справа с возгласом:

— Дерьмо!

И впервые в его тоне мне почудились скрытое раздражение и нехватка воздуха.

А еще через секунду у меня ослабели колени, голова закружилась от дезориентации, потому что слева, будто Эдди перенесся на сотню футов за один миг, я услышал его ворчание:

— Уродский тупик!

И снова я не понял, куда он делся. Минута пробегала за минутой, ладони у меня вспотели, руки сжались в кулаки, я затаил дыхание.

— Эй… — донесся откуда-то издали, со стороны месяца, голос Эдди, показавшийся мне дрожащим и неуверенным. — А кто это тут ползает, кроме меня?

И наступила тишина. К этому времени песня доиграла до конца. А потом пошла по кругу, с первого куплета. Я прислушался к словам — всерьез прислушался. Они звучали не так, как нас учили когда-то в летнем лагере. Низкий голос надрывно выкрикивал:

— «Муравьи идут строем два на два. Ура! Ура!

Муравьи идут строем два на два. Ура! Ура!

Муравьи идут строем два на два,

Плато Ленг они перешли сперва,

А потом спустились вниз!»

В той версии, которую помнил я, один мурашка остановился, чтобы вытряхнуть камешек из ботинка. Да и вообще, мурашки сейчас бегали по мне — оттого, как закольцевалась песня.

— Что с кассетой? — спросил я у Морриса. — Как она может играть только одну мелодию?

— Не знаю, — ответил он. — Музыка включилась сегодня утром. И с тех пор не замолкает. Весь день поет.

Я уставился на него, в груди кольнуло от страха.

— В каком смысле — включилась?

— Даже не знаю, откуда она звучит, — объяснил Моррис. — Я ничего такого не устраивал.

— Разве там не магнитофон?

Моррис помотал головой, и вот тут-то меня охватила паника.

— Эдди! — крикнул я.

Нет ответа.

— Эдди! — Я забегал по подвалу, обходя и перепрыгивая коробки, двигаясь в сторону месяца, откуда я слышал голос приятеля. — Эдди, отзовись!

Откуда-то из невообразимой дали донесся обрывок фразы: «…дорожка из хлебных крошек». Голос не принадлежал Эдди, слова звучали бесстрастно и куце, точно бормотание, что слышится в безумной битловской «Революции 9», и я никак не мог определить их источник. Я крутился на месте, пытаясь понять, откуда идет голос, как вдруг песня резко оборвалась на моменте, где муравьи шли строем по девять. Я вскрикнул от неожиданности и посмотрел на Морриса.

Тот стоял на коленях с макетным ножом в руке — опять таскал лезвия из моего ящика! — и перерезал шнурок, соединяющий первые две коробки.

— Вот и все. Он ушел.

Моррис убрал лоскут на входе, аккуратно сложил коробку до плоского состояния и отодвинул в сторону.

— О чем ты?!

Не глядя на меня, Моррис методично разбирал постройку — резал веревки, сплющивал коробки, складывал их в стопку у лестницы.

— Я хотел помочь. Ты говорил, он сам не уйдет, вот я его и выставил. Его нужно было прогнать. Он бы тебя в покое не оставил.

— Господи, — выдохнул я. — Нет, я знал, что ты чокнутый, но не до полного же дебилизма! Что значит — выставил? Он же тут! Должен быть тут! Где-нибудь в коробках. Эдди! — истерическим голосом позвал я приятеля. — Эдди!

Вот только я и сам знал, что его нет. Знал, что он залез в Моррисов лабиринт и попал из него куда-то еще, отнюдь не в наш подвал. Я бегал вокруг постройки, заглядывал в окна, стучал в стенки. Расшвыривал катакомбы, рвал шнурки руками, переворачивал коробки. Метался из стороны в сторону, споткнулся и упал, разрушив какой-то туннель.

В одной из коробок стена была завешана фотографиями слепых — стариков с бельмами на точно вырубленных из дерева лицах, чернокожего человека со слайд-гитарой на коленях и в круглых темных очках на носу, камбоджийских детей с завязанными глазами. Поскольку окон в коробке не было, коллаж оставался невидим для любого, кто в нее попадал. В другой с потолка свисали розовые клейкие ленты, похожие на длинные, засохшие ириски. Вместо мух на лентах мерцали лимонными искрами еще живые светлячки. В тот момент я даже не подумал, что на дворе март, и взять светлячков Моррису было просто неоткуда. Внутренность третьей коробки была выкрашена небесно-голубым и разрисована стайками черных дроздов. В углу лежало то, что я сперва принял за кошачью игрушку — шарик выцветших темных перьев с приставшими комочками пыли. Но когда я перевернул коробку на бок, из нее выкатилась дохлая птица. Тельце высохло, глаза провалились и походили на ожоги от сигарет. При виде птицы я чуть не вскрикнул, желудок скрутило, желчь подкатила к горлу.

И тут Моррис взял меня за локоть и отвел к лестнице.

— Так ты его не найдешь, — объяснил он. — Сядь, Нолан.

Стараясь не разрыдаться, я присел на нижнюю ступеньку. Я все еще ждал, что хохочущий Эдди вот-вот выскочит откуда-то с криком: «Ага, купились!» — и в то же время ясно понимал: не выскочит.

Брат опустился передо мной на колени, как влюбленный, делающий предложение, и внимательно изучал мое лицо.

— Может быть, если я верну все на место, музыка включится опять. И ты сможешь залезть и поискать его, — предложил он. — Но я не уверен, что вы сможете вернуться. Двери там открываются только в одну сторону. Понимаешь, Нолан? Внутри лабиринт просторней, чем кажется снаружи. — Моррис пристально смотрел на меня своими блестящими, круглыми как блюдца, глазами. — Я не хочу, чтобы ты шел, но если скажешь, соберу все обратно.

Я уставился на него. Он, как обычно, забавно склонил голову к плечу, напоминая синицу, что сидит на ветке, прислушиваясь к шуршанию дождя в кронах деревьев. Я представил, как брат тщательно составляет вместе то, что мы снесли за последние десять минут, и вдруг где-то в лабиринте просыпается музыка, гремящая: «ВНИЗ! В ГЛУБИНУ! УБЕЖАТЬ! ОТ ДОЖДЯ!» Если она снова заиграет, я не смогу удержаться от крика. Без вариантов.

Я покачал головой. Моррис отвернулся и продолжил разбирать свое творение.

Я просидел на лестнице около часа, глядя, как брат аккуратно демонтирует картонную крепость. Эдди так и не появился. Из остатков лабиринта больше не донеслось ни единого звука. Хлопнула задняя дверь, вошла мама. Позвала меня разобрать покупки. Я поднялся, втащил в дом пакеты, перегрузил продукты в холодильник. Моррис появился к ужину, затем вернулся вниз. Ломать что-то всегда быстрее, чем строить. Касается всего, кроме, пожалуй, брака. В четверть восьмого, когда я заглянул в подвал, я увидел лишь три стопки аккуратно сложенных плоских коробок, высотой фута четыре каждая, и Морриса, подметающего голый бетонный пол. Он на миг остановился, поднял на меня глаза — все тот же непроницаемый, инопланетный взгляд, от которого я передернулся. Метла снова заходила четкими, скупыми движениями — шшшур, шшшур, шшшур…

Еще четыре года я прожил в родительском доме, но никогда больше не спускался к Моррису в подвал. К тому времени, как я отправился в колледж, Моррис перенес туда даже кровать и редко выходил наверх. Спал он в низенькой хижине, которую смастерил себе из пустых бутылок от кока-колы и тщательно раскроенных кусков голубоватого как лед пенопласта.

От пресловутого лабиринта остался только месяц, который брат не стал разбирать. Через несколько недель после пропажи Эдди папа оттащил месяц на выставку в Моррисову школу для альтернативно одаренных, где тот взял третий приз — пятьдесят долларов и медаль. Не могу сказать, что с ним потом случилось. Как и Эдди, он не вернулся.

Те несколько недель, что прошли после исчезновения друга, запомнились мне тремя происшествиями.

Вечером того же дня мама открыла дверь моей спальни уже после двенадцати. Я свернулся калачиком на боку, натянув простыню на голову, однако еще не спал. Сощурился от света из коридора. Она стояла в дверном проеме, как в раме, одетая в розовый теплый халат, перехваченный поясом.

— Нолан, я только что говорила с мамой Эда Прайора, она обзванивает всех его друзей. Не знает, куда он делся. Как ушел утром в школу, так и нет до сих пор. Я обещала спросить тебя, не знаешь ли ты чего-нибудь. Он не заходил сегодня?

— В школе виделись, — ответил я и замолчал, не зная, какие из ответов будут наиболее безопасны.

Мама, должно быть, решила, что я уже успел крепко заснуть, потому и отвечаю невнятно.

— Вы с ним разговаривали? — спросила он.

— Не помню. Поздоровались точно. — Я сел в кровати, моргая от света. — В последнее время мы не особо вместе тусили.

Мама кивнула.

— Понятно. Может, это и к лучшему. Эдди — славный мальчик, но любитель покомандовать, да? Он немного тебя подавлял. Не давал быть собой.

— Его мама звонила в полицию? — спросил я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Не переживай. — Мама ошибочно истолковала мое волнение, думая, что я тревожусь за Эдди, хотя на самом деле я боялся за себя. — Она думает, что он ночует у кого-нибудь из друзей. Наверное, такое и раньше случалось. Ему не нравится мамин приятель. Как-то раз Эдди сбежал на все выходные. — Мама зевнула, прикрыв рот рукой. — Немудрено, что она волнуется. Старший-то у них сперва пропал из исправительного центра, потом вообще как с лица земли испарился.

— Возможно, это у них семейное, — сдавленным тоном предположил я.

— Хм… что?

— Привычка теряться.

— Теряться… — повторила она, и, поразмышляв, снова кивнула. — Что ж, в семьях чего только не водится.

— Спокойной ночи.

Мама затворила дверь, потом вдруг снова просунула голову в мою комнату и сказала:

— Сын, я тебя люблю.

Вот всегда она так, когда я меньше всего ожидаю. В глазах защипало. Я хотел ответить, даже рот раскрыл, однако горло перехватило. А когда я справился с собой, мама уже ушла.

Через несколько дней меня прямо на уроке вызвали в кабинет замдиректора. За его столом сидел детектив по имени Карнахан. Я плохо помню, о чем он меня спрашивал и что я отвечал. Помню, что глаза у Карнахана были льдисто-голубые, и что он ни разу не взглянул на меня за всю нашу пятиминутную беседу.

Еще помню, что он дважды путал фамилию Эдди, называя его Эдвардом Пирсом вместо Эдварда Прайора. Первый раз я его поправил, второй промолчал. Меня не отпускало острое, тоскливое напряжение, лицо онемело, как от новокаина, и когда я говорил, губы двигались с трудом. Я был уверен, что Карнахан заметит эту странность, но ему было все равно. В итоге он велел мне держаться подальше от наркотиков, уткнулся в лежащие перед ним бумаги и замолчал. Около минуты я сидел перед ним, не зная, что делать. В конце концов, он поднял глаза и при виде меня очень удивился. Неопределенно махнул рукой в воздухе, сказал, что я могу идти, и попросил вызвать следующего.

Поднявшись на ноги, я спросил:

— Есть какие-то версии, куда он мог деться?

— Я бы не переживал на этот счет. Старший брат мистера Пирса прошлым летом удрал из исправительного центра, и с тех пор его никто не видел. Насколько я знаю, они были близки. — Карнахан снова уткнулся в бумаги. — Или твой друг решил оторваться в одиночку. Он ведь уже пару раз пропадал. Стоит только начать. Знаешь, как говорят: мастерство приходит с опытом.

Когда я вышел, на банкетке, откинувшись к стене, сидела Минди Акерс. Увидев меня, она вскочила, улыбнулась, закусила губу. Плохая кожа и брекеты портили ее, друзей у нее было немного, и отсутствие Эдди она наверняка переживала весьма остро. Я не очень знал Минди, но понимал, что ей страшно хочется ему нравиться, так что она рада была даже служить мишенью для его шуточек, хотя бы для того, чтобы увидеть, как он рассмеется. Я и жалел, и понимал ее. У нас было много общего.

— Привет, Нолан, — сказала Минди, глядя на меня вопросительно и с надеждой. — Что полиция? Есть мысли, куда он делся?

Я почувствовал вспышку злости — не на Минди, а на Эдди, волну презрения к тому, как он насмехался над ней у нее за спиной.

— Нет. Но я бы о нем не волновался. Поверь: где бы он ни был, он за тебя не волнуется.

В ее глазах мелькнула боль, а я отвел взгляд и двинулся прочь, уже жалея о последних словах, потому как — а что они меняли, если она все равно скучала по нему? Больше я ни разу не разговаривал с Минди Акерс. Не в курсе, что стало с ней после старшей школы. Вот так водишь с кем-то знакомство, а потом под ними разверзается пропасть, и они пропадают из твоей жизни.

Помню я и еще кое-что из событий, происшедших вскоре после исчезновения Эдди. Как уже сказано, я старался не думать о том, что с ним случилось, и избегал всяческих об этом разговоров. Удавалось без труда. Сочувствующие не лезли с лишними вопросами, понимая, что мой лучший друг пропал неизвестно куда без единого слова. А к концу месяца я словно и правда уже не знал, что стало с Эдвардом Прайором… если вообще его знал. Я запер свои воспоминания — про эстакаду, про шашки с Минди Акерс, про рассказы о старшем брате Уэйне — за тщательно возведенной, кирпичик за кирпичиком, психологической стеной. Думал о другом. Хотел найти работу и прикидывал, не подать ли резюме в супермаркет. Хотел тратить собственные деньги и чаще выходить из дома. В июне в город должны были приехать «Эй-си/ди-си», и я собирался купить билет. Кирпичик за кирпичиком…

Как-то раз, воскресным днем, в самом начале апреля, мы всей семьей собирались на жаркое с картофелем к тете Нэдди. Я одевался у себя в комнате, и тут мама крикнула мне, чтобы я поискал в шкафу у Морриса его выходные туфли. Я проскользнул в комнату брата — тщательно застланная кровать, чистый лист бумаги на мольберте, книги в алфавитном порядке — и открыл дверь гардероба. Передо мной выстроилась в ряд вся обувь Морриса, а сбоку стояли зимние ботинки Эдди, те самые, что он сбросил у нас в прихожей, прежде чем спуститься в подвал и исчезнуть там навсегда. Стены вокруг меня вздулись и опали, как пара легких. голова закружилась, если бы я не держался за дверцу шкафа, мог бы и упасть.

В коридоре появилась мама.

— Я тебе кричу-кричу. Нашел?

Я повернул голову и посмотрел на нее. Перевел взгляд обратно на шкаф. Наклонился, достал Моррисовы туфли и плотно закрыл дверцу.

— Да, — сказал я. — Вот. Извини. Отключился на минуту.

Мама покачала головой.

— Все мужчины в этой семье одинаковы. Папочка ваш в облаках полжизни витает, ты по дому бродишь как во сне, а братец твой — богом клянусь — однажды залезет в одну из своих построек и не выйдет уже никогда!

Моррис сдал экзамен, аналогичный выпускному из старшей школы, незадолго до того, как ему исполнилось двадцать, и затем несколько лет брался то за одну, то за другую работу, живя сперва в подвале родительского дома, затем в съемной квартире в Нью-Гемпшире. Собирал бургеры в «Макдоналдсе», грузил ящики на заводе по производству напитков, мыл полы в торговом центре, пока не пристроился рабочим на заправку.

Когда он пропустил три рабочих дня подряд в «Ситгоу», его начальник позвонил нашим родителям, и они поехали к брату домой. Оказалось, он избавился от всей мебели и развесил по дому белые простыни, которые свисали с потолка, образуя сеть коридоров со слегка колыхающимися стенами. Родители нашли его в конце одного из этих медленно волнующихся коридоров, сидящего голым на пустом матрасе. Он объяснил им, что, если выбрать верный путь среди простынного лабиринта, придешь к окну, из которого виден заросший виноградник, далекие белые скалы и темный океан. Там, сказал он, бабочки и замшелый забор, и ему хотелось туда уйти. Он пробовал открыть окно, но оно было наглухо заколочено.

Только вот окно в квартире Морриса было одно, и выходило оно на заправку. Через три дня он подписал принесенные мамой бумаги, согласившись на добровольное переселение в Уилбрукский центр психического здоровья.

Мы с отцом помогли ему переехать. Стоял ранний сентябрь, и казалось, мы просто провожаем Морриса в общежитие какого-нибудь колледжа. Ему выделили комнату на третьем этаже, и папа настоял на том, что сам донесет по лестнице тяжелый, с латунными петлями чемодан. Бухнув его у изножья кровати, отец посидел, держась за запястье. Он весь взмок, круглое пухловатое лицо стало тревожного пепельно-серого цвета. Когда я спросил, в чем дело, он объяснил, что потянул руку, пока тащил вещи.

Через неделю, день в день, он сел в кровати так резко, что разбудил маму. Она, раскрыв глаза, уставилась на него. Отец держался за то самое запястье и шипел как змея — глаза вылезли из орбит, вены на висках вздулись. Умер он минут за десять до приезда «скорой» от обширного инфаркта. Мама последовала за ним через год. Рак матки. От интенсивной терапии она отказалась. Израненное сердце, отравленное лоно.

Я живу в Бостоне, почти в часе езды от Уилбрука. У меня вошло в привычку навещать младшего брата каждую третью субботу месяца. Моррис любит расписания, правила, обычаи. Ему нравится точно знать, когда я приеду. Мы вместе гуляем. Он подарил мне кошелек из изоленты и шляпу, оклеенную коллекционными крышками от бутылок. Куда делся кошелек, я не знаю. А шляпа лежит на шкафу, у меня в университетском кабинете. Иногда я беру ее и зарываюсь в нее лицом. Она пахнет братом, пылью и подвалом родительского дома.

Моррису подобрали работу в Уилбруке, и последний раз, когда мы виделись, он был занят. Я проезжал мимо в рабочий день и заскочил к нему, нарушив наше привычное расписание. Мне подсказали, что искать его надо в зоне погрузки, за кафетерием.

Он и был там, в проходе около служебной парковки, за мусорными баками. У стены, где работники кухни сваливали пустые коробки, собралась уже целая гора. Моррису дали задание сложить их в пачки и перевязать шпагатом к приезду мусоровоза.

Стояла ранняя осень, верхушки гигантских дубов за домами только-только зазолотились. Я постоял у контейнеров, наблюдая за братом. Не замечая меня, он держал двумя руками открытую с двух сторон белую коробку, вертя ее то так, то этак, рассеянно поднимая к глазам, как подзорную трубу. Его светло-русые волосы стояли сзади торчком, будто корова лизнула. Он что-то гудел себе под нос, задумчиво и чуть фальшиво. И тут мир качнулся; пришлось схватиться за мусорный бак, чтобы не потерять равновесие. Потому что я расслышал песню.

— Муравьи идут строем один за одним… — напевал Моррис, крутя коробку. — Ура! Ура!

— Замолчи, — приказал я.

Сперва брат уставился на меня, не узнавая. Потом взгляд его прояснился, уголки рта растянулись в улыбке.

— О, Нолан, привет! Поможешь?

Я подошел ближе на негнущихся ногах. Про Эдди Прайора я не вспоминал уже бог знает сколько. На лбу выступил пот. Я взял коробку, сложил ее и пристроил на начатую Моррисом стопку.

Мы немного поболтали, даже не помню, о чем. Как у кого дела. Сколько денег Моррис скопил.

— Помнишь мои детские постройки? — неожиданно спросил он. — Те, в нашем подвале?

На меня опустилась стылая тяжесть, будто кусок льда навалился на грудь.

— Конечно. А что?

Моррис помолчал, складывая очередную коробку.

— Думаешь, я его убил? — наконец спросил он.

Мне стало трудно дышать.

— Эдди Прайора?

Само упоминание имени вызвало тошноту, обморочная легкость зазвенела в висках и перетекла в затылок.

Моррис непонимающе посмотрел на меня, затем поджал губы.

— Да нет, папу! — ответил он так, словно это было очевидно.

Взял очередную длинную упаковку, посмотрел сквозь нее.

— Он всегда носил мне такие с работы. Потому что понимал, как это захватывающе — держать новую коробку и не знать, что в ней. Что за неизведанные миры она скрывает. Снаружи-то этого не видно. Наружность безлика.

Мы сложили почти все коробки в одну большую плоскую пачку. Я хотел скорее закончить, зайти в дом, поиграть в холле в пинг-понг, оставить позади и это место, и этот разговор.

— Теперь надо чем-то связать? — спросил я.

Брат опустил глаза на стопку сложенного картона.

— Нет, давай оставим так. Сам потом справлюсь.

Уезжал я в сумерках, просторное и безоблачное небо над Уилбруком стало бледно-сиреневым. Моррис махал мне из эркерного окна комнаты отдыха. Я помахал в ответ и укатил, а через три дня мне позвонили с сообщением, что брат пропал. Детектив, который посетил меня в Бостоне, чтобы узнать, не смогу ли я чем-нибудь помочь полиции, сумел правильно произнести его имя, но в общем и целом расследование имело не больше успеха, чем розыск Эдварда Прайора мистером Карнаханом.

Вскоре после того, как Моррис был официально объявлен пропавшим без вести, мне позвонила Бетти Милхаузер, его опекун, и сообщила, что они собираются убрать вещи Морриса на хранение до тех пор «пока он не вернется» — визгливый оптимизм в ее голосе больно задел меня, — и если я желаю что-то забрать, то могу приехать. Я ответил, что заскочу при первой же возможности, и она представилась довольно скоро, в субботу, в тот самый день, когда я посетил бы брата, будь он все еще там.

Дежурный оставил меня одного в маленькой комнате Морриса на третьем этаже. Выкрашенные белым стены, тощий матрас на железной кровати. Четыре пары носков в ящике, две невскрытые упаковки нижнего белья. Зубная щетка. Журналы: «Популярная механика», «Ридерз дайджест» и выпуск «Литературного ревью Высоких равнин»[24], в котором было опубликовано мое эссе о комическом в поэзии Эдгара Аллана По. На полке обнаружился синий блейзер, который Моррис украсил новогодней гирляндой. Брат щеголял в этом наряде на уилбрукской рождественской вечеринке. Это была единственная вещь в комнате, не оказавшаяся совершенно безликой и действительно напоминавшая мне о нем, и я кинул ее в сумку.

Я заглянул в офис администрации, чтобы поблагодарить Бетти Милхаузер за разрешение разобрать вещи Морриса и сказать ей, что я ухожу. Она спросила, осмотрел ли я его шкафчик в хозяйственном блоке. Я ответил, что понятия не имел о каком-то шкафчике, и где, в таком случае, находится этот самый хозяйственный блок?

В подвале.

Огромный подвал с высоким потолком, цементным полом и кирпичными стенами был разделен надвое выкрашенной в черный сеткой-рабицей. В одной его части находилась небольшая опрятная хозяйственная зона. Ряд шкафчиков, складной стол, табуретки. У стены — жужжащий автомат с кока-колой. Остальную часть я разглядеть не мог — там не горел свет. Мягко гудел где-то бойлер, журчала вода по трубам. Все вместе сливалось в шум, похожий на гул в морской раковине, когда подносишь ее к уху.

У подножия лестницы стояла кабинка. В окна был виден заваленный бумагами стол. За ним сидел коренастый чернокожий мужчина в зеленом комбинезоне и листал «Уолл-стрит джорнэл». Он заметил, как я подошел к шкафам, вышел, подал мне крепкую мозолистую руку. Джордж Прайн, старший охранник. Прайн показал мне шкафчик Морриса и встал в нескольких шагах позади меня, скрестив руки на груди и наблюдая, как я осматриваю вещи.

— Славный у вас парнишка, — сказал Прайн, как будто Моррис был мне сыном, а не братом. — То и дело улетал в свои миры, конечно, но тут это дело обычное. А насчет работы был молодец. Не так чтоб явился — и сидит, ботинки шнурует и с другими парнями языком чешет, как некоторые. Нет, ваш как пробил карточку, так и вкалывает.

В шкафчике Морриса нашлись спортивный костюм, ботинки, зонт и тонкая потертая книжка под названием «Плоский мир»[25].

— А вот закончит работу — и совсем другая история. Возился здесь часами. Как заведется со своими коробками, так обо всем забывает, даже обед мог пропустить, если я не напомню.

— Что?! — переспросил я.

Прайн усмехнулся, чуть лукаво, будто не верил, что я не понимаю, о чем он. Прошел за сетчатую перегородку и щелкнул выключателем. Свет залил вторую половину подвала. За сеткой оказалась обширное, ничем не занятое пространство, лишь по потолку над ним разбегались трубы и воздуховоды. Все оно было застроено коробками, образовавшими что-то вроде разбухшего, запутанного детского городка, с по меньшей мере четырьмя входами, туннелями, желобами и странной формы окошками. Снаружи городок был разрисован живыми изгородями и волнующимися по ветру цветами, над которыми вились божьи коровки размером с десертную тарелку.

— Я все думаю ребятишек своих сюда привести, — сказал Прайн. — Пусть полазят. Восторг будет полный.

Я повернулся и пошел к лестнице. Меня трясло, я с трудом дышал. Проходя мимо Джорджа Прайна, я, повинуясь импульсу, схватил его за предплечье и сжал, возможно, сильнее, чем собирался.

— Держите детей подальше отсюда, — просипел я полузадушенным шепотом.

Прайн взял меня за запястье и аккуратно, но твердо снял мою руку. Его глаза изучали меня внимательно и настороженно, как змею, которую он поймал в зарослях и держит за шею позади головы, чтобы не укусила.

— Да ты не лучше братца, — сказал он наконец. — К нам не думаешь переехать?

Я изложил эту историю так подробно, как только мог, и теперь жду и надеюсь, что моя откровенность поможет загнать Эдди Прайора обратно в подсознание. Удастся ли вернуться к безобидным привычкам и бездумной рутине: урокам, бумагам, чтению, работе на кафедре английского? Кирпичик за кирпичиком…

Но не все провалы можно заделать. Раствор давно высох, да и стена была так себе. Я куда худший строитель, чем брат. Последнее время я часто наведываюсь в библиотеку родного города, Фэллоу, изучая микрофиши старых газет. Ищу статью, какой-нибудь краткий отчет про аварию на шоссе-111, вызванную падением кирпича на лобовое стекло «Вольво». Был ли кто-нибудь серьезно травмирован? Или убит? Незнание когда-то стало моим убежищем. Теперь оно кажется невыносимым.

А может быть, все сведется к тому, что пишу я для кого-нибудь еще. Как-то мне пришло в голову, что Джордж Прайн прав. Пожалуй, мне стоит показать эту историю Бетти Милхаузер, бывшему опекуну Морриса.

Если я переселюсь в Уиллбрук, я, по крайней мере, буду как-то связан с братом. Мне бы хотелось чувствовать связь с кем-то или чем-то. Я мог бы занять его комнату. Выполнять его работу. Пользоваться его шкафчиком.

А если этого не хватит — если таблетки, терапия и уединение не спасут меня от себя самого, — всегда остается еще одна возможность. Пока Джордж Прайн не разобрал последний лабиринт Морриса, я в любой день смогу залезть внутрь и закрыть за собой створки. В семьях чего только не водится. Даже привычка теряться.

Сейчас, однако, я эти записи отложу. Засуну в конверт из оберточной бумаги и спрячу в нижний правый ящик письменного стола. Забуду о них, попытаюсь восстановить свою жизнь, какой она была до исчезновения Морриса. Не стану спешить. Пока что я еще держусь, протискиваясь сквозь мрак, сквозь тесный туннель собственных воспоминаний. Кто знает, что лежит за следующим поворотом? Быть может, окно, за которым раскинулось целое поле подсолнухов…

Перевод: Александра Панасюк

Когда бригадир Тирни подошёл к ним незадолго до полудня, Джубал Скотт и Дрейк Хоф находились на обочине дороги, держа в руках лопаты, но не пуская их в ход.

— Скотт, — обратился бригадир к Джубалу. — Тебе пора выдвигаться.

— Я же сказал, что поработаю до трёх.

Тирни ткнул пальцем в низкие хмурые тучи, самые крупные из которых были окрашены понизу цветом свежеперевернутых комьев земли. Небольшие круглые снежинки то и дело, кружась, опускались вниз.

— Если так и дальше пойдёт, ты будешь жалеть, что задержался. Давай же. Увидимся в понедельник.

— Эй, Джон, — встрял Дрейк Хоф. — Я тоже не прочь смотаться пораньше сегодня. Мне надо сгонять кой-куда.

— Кой-куда? Я скажу, куда тебе стоит сгонять. В бюро безработных.

Джубал Скотт взял свою лопату и с громким лязгом закинул её в кузов своего грузовичка «интернейшнл», припаркованного дальше по дороге. Грузовичку было восемь лет и обошёлся он Джубалу в целых сто пятнадцать долларов. Джубал купил его у сослуживца четыре месяца назад и только-только рассчитался за него. Чтобы отпраздновать это событие, он решил совершить поездку на север и повидаться с дочерью Келли. Джубал расстался с женой Линдой, и та вернулась к своей семье в Мэн, забрав с собой их общую дочь. Джубал не виделся с дочерью уже три года. Подпрыгнув, грузовичок выехал с заросшей высокой травой обочины на дорогу. Джубал посигналил и несколько ребят из его бригады приподняли свои кепки на прощанье.

Джубал вёл грузовичок, слегка опустив боковые стёкла, чтобы не запотевало лобовое стекло. В образовавшиеся щели со свистом и воем задувал ветер. Кутаясь плотнее в джинсовую куртку, Джубал натянул вязаную шапку на уши и накинул на ноги плед. В «интернейшнл» не было обогревателя, поэтому в кабине было невыносимо холодно. Спустя час такой езды правая стопа Джубала стала единственной частью тела, которая не успела замёрзнуть. Железные педали пульсировали от стойкого тепла, непостижимым образом идущего от работающего двигателя. Джубал ощущал тепло металла сквозь подошву ботинка.

Он обдумывал, что скажет, когда окажется на пороге у Линды. Когда в октябре у него возникла идея совершить эту поездку, он первым делом написал письмо Линде, чтобы сообщить ей, что планирует приехать и надеется, что ему будут рады. В конверт с письмом он вложил пять долларов, чтобы произвести приятное впечатление на Линду, когда он объявится у неё на пороге.

Опуская письмо в почтовый ящик, Джубал на миг ощутил тревогу, пытаясь припомнить, когда в последний раз высылал деньги. Он помнил, что точно не посылал денег в августе и сентябре, когда все средства пошли на то, чтобы рассчитаться за машину. Может, в июле? Джубал точно помнил, как положил в конверт десять долларов, а также небольшой сувенир для Келли — хвостовое перо сокола. В худшем случае он выслал деньги в июне, в последних числах месяца, так что можно считать это почти июлем.

Джубал обещал Линде высылать деньги регулярно, но с выполнением обещания были проблемы. У него годами не ладилось с работой — работу ему почти не предлагали. Он настолько отвык от привычки посылать деньги, что когда ему удавалось устроиться на работу, зачастую забывал вложить в конверт пару долларов. Джубал старался не слишком думать о том, что сделал или не сделал для Линды с Келли — подобные размышления тревожили его и лишали сна. В конце концов, в мире полно людей, которые ни на секунду не задумываются о том, чтобы хоть что-то сделать.

Было ещё рано, но день тускнел, затягиваясь коричневатой дымкой. Снег всё никак не шёл по-настоящему, но к тому моменту, как Джубал пересёк границу между Нью-Гемпширом и Мэном, дорога подёрнулась белой поволокой, задуваемой поперёк шоссе. Джубал так замёрз, что у него лицо задубело. Мороз пронизывал до мозга костей. Было очень просто соскользнуть в отупляющий транс, продолжая автоматически вести машину, отключившись от того, чем заняты руки на руле или правая стопа на педалях.

Джубал глубоко погрузился в этот зимний транс, когда сильный боковой порыв ветра, внезапно налетевший из-за сосен и пронёсшийся по шоссе, ударил грузовичок сбоку. Порыв ветра был настолько сильным, что грузовичок едва не съехал с дороги, и на пару ошеломляющих мгновений колёса оказались на обочине. Мелкий гравий из-под колёс стучал по днищу машины, пока испуганный Джубал сражался с баранкой. Ветер стих и Джубалу удалось вернуться на свою полосу. В ушах отдавался бешеный пульс, а лицо покрылось потом, холодным и липким. Джубал испуганно оскалился, сам не замечая этого.

Десять минут спустя он увидел на обочине дороги мужчину и тут же сбросил скорость, останавливаясь без всяких раздумий. Джубал проехал мимо незнакомца, остановившись в десяти метрах впереди и подождал, пока попутчик доберётся до машины. Незнакомец открыл дверь и забрался внутрь, захлопнув её за собой. Движения его были скованными, словно все суставы его задубели от холода.

— Холодновато для прогулки, — заметил Джубал. — У вас, наверное, зад отмёрз.

— Ваша правда. Хвала Иисусу за то, что вы меня подобрали. И вам хвала тоже, — незнакомец вытер мокрое от снега лицо тыльной стороной ладони.

Переключив передачу, Джубал вывел «интернейшнл» обратно на дорогу, искоса поглядывая на попутчика. В густой спутанной чёрной бороде незнакомца поблёскивали капли воды. Будучи поджарым и долговязым — коленками он упирался в приборную панель — парень имел мощное, атлетичное телосложение. Как и Джубал, одет он был в джинсовый костюм — намокшие от снега джинсы «левайс», синюю джинсовую куртку, поношенную и порядком замызганную, и синюю рабочую рубаху.

Джубал представился и протянул правую руку для рукопожатия. Незнакомец сжал его руку и пару секунд не отпускал. Хватка у него была жёсткой и болезненной. Напряжённо уставившись на Джубала в ранних сумерках ноябрьского дня, он произнёс:

— Я заплутал и тогда я вознёс молитву о вас, Джубал Скотт. Я молил о том, чтобы вы явились мне. Плутая в снегу, во власти яростного снега, я молил о том, чтобы кто-то явился и спас меня, и тут появились вы.

Сказав это, незнакомец наконец отпустил его ноющую руку.

— Впервые в жизни я стал ответом на чьи-то мольбы, — пошутил Джубал.

— Нам не дано понять, как именно нас призовут служить Ему. Ни способ, ни точный момент нам не ведомы.

— Ага, думаю, вы правы.

Какое-то время они ехали в молчании. Джубал вдруг осознал, что когда они пожимали руки, путник так и не представился.

— Так куда вас подбросить? — спросил Джубал. — Вы направляетесь куда-то?

— Я не могу вам сказать, куда лежит мой путь, ибо он мне неведом. Я направляюсь туда, куда ведёт меня Господь.

— Что ж. Рад за вас.

По краям, в тех местах, где замерз конденсат, лобовое стекло покрылось инеем, пестрея прекрасными серебристо-хромовыми узорами, напоминающими перья. Вытянув руку, Джубал попробовал отковырять иней в одном месте.

— Не верится, что так холодно, — признался Джубал. — Всего два дня назад стояло бабье лето. Надеюсь, вы не слишком долго бродили на таком холоде.

— Было ужасно холодно, но я блуждал не один.

— Да ну? Никак, Иисус шёл рядом с вами?

— Он дал мне свою куртку, — ответил путник. — Мне нужна была куртка, и Он мне её дал.

— Не знал, что Иисус такой фанат денима.

— Не стоит высмеивать то, чего не понимаете, мистер Джубал Скотт. Он истекал кровью за вас. Истекал кровью, когда я оставил его. Это его кровь на этой куртке.

Незнакомец поднял левую руку и Джубал заметил, что рукав от запястья до локтя был покрыт чем-то похожим на засохшую кровь.

Повисло тяжёлое молчание. Джубал сгорбился за рулём, мышцы шеи задеревенели и отзывались ноющей болью. Полутонный грузовик появился из-за пригорка, мчась навстречу. На миг его фары наполнили салон белым сиянием. Бросив взгляд на своего пассажира, Джубал разглядел то, что не заметил, когда путник забирался в потёмках в его машину. Весь перед его куртки был пропитан пятнами крови, засохшими и заскорузлыми. Вокруг правого глаза путника красовался уродливый фиолетово-серый кровоподтёк в форме полумесяца, веко было заплывшим. По нижней губе была размазана кровь, поблёскивавшая на свету. А больше всего пугало то, что незнакомец повернулся к Джубалу, открыто разглядывая его и ничуть не стесняясь своего покрытого синяками лица. Путник самодовольно улыбался. Грузовик промчался мимо, свет его фар больше не освещал кабину. Зрелище было не из приятных. Джубал так растерялся, что утратил дар речи на миг, но тишина была слишком зловещей.

— По ходу, Иисусу здорово досталось, — заметил Джубал. — Он сам вам куртку отдал или вы завладели ей в неравной схватке?

— То были раны любви.

— А как насчёт вашего лица? — нервно сглотнув, поинтересовался Джубал. — Это тоже такие раны любви или старые добрые следы неприязни?

— Я заплутал в снегу. Упал.

«Высади его из машины», подумал Джубал, но скорость не сбросил и к обочине не прижался. Путник сидел, обхватив себя руками и засунув ладони под мышки. Джубал почувствовал на себе его взгляд. Ему почему-то казалось, что двигаться вперёд сейчас безопаснее всего. Важно продолжать беседу, как ни в чём не бывало, и ни в коем случае не показывать тревогу.

— Не, — возразил Джубал. — Вы с кем-то подрались. Вероятно, из-за этой куртки.

— Если вы не верите моим словам, то остановите машину и я выйду.

Джубал вцепился в руль с остервенением, не в силах расслабиться. Мир под беззвёздным небом был окутан непроницаемой тьмой. Джубал мечтал наткнуться на какой-нибудь городок по дороге. Или увидать хотя бы одинокий огонёк в окне какого-нибудь фермерского дома. Но ни городка, ни фермы с освещёнными окнами на их пути не попадалось. Он был уверен, что путник кого-то зарезал ради куртки. Возможно, у него при себе имелась опасная бритва. Наверное, стоит Джубалу остановиться посреди этой северной вымершей глуши, и путник решит, что это подходящий момент, чтобы Иисус предоставил ему «интернейшнл» 1928 года в относительно неплохом состоянии.

— Я отвезу вас дальше, — ответил Джубал. — Мне бы не хотелось высаживать кого-то в такую метель. К тому же, если вы сцепились с кем-то из-за этой куртки и бутылочки чего-то крепкого, то это не моё дело.

Они проехали мимо двух указателей на обочине дороги. На первом указателе значилась цифра «5». Второй указатель гласил, что поселение под названием Вефиль[26] располагался в пяти километрах дальше. В Вефиле наверняка найдётся подходящее место, чтобы высадить путника — иначе просто быть не может.

Путник повернулся на сиденье и уставился в окно. Джубал воспользовался моментом, чтобы незаметно взглянуть на него. Его всё не покидала мысль, что странник оставил кого-то — скорее всего, такого же бродягу — лежать в снегу, истекая кровью, в морозную ночь. В груди у Джубала что-то сжалось, отчего стало трудно дышать. Как будто он надел рубаху, что была мала на размер или два, и грудь было не расправить толком.

— Если Иисус шёл с вами, то куда же Он подевался, когда вы сели в мою машину? — спросил Джубал в надежде, что путник скажет что-то, что даст подсказку о состоянии того человека, которого он ранил и оставил в снегу. Безопаснее всего было казаться простодушным, беспечным. Беспечность и мужество в эту минуту, в этой зимней тьме, были одним и тем же. До Вефиля оставалось всего пять километров. — Я просто немного беспокоюсь о Нём, только и всего. Вы сказали, что Он истекал кровью. В такую погоду не стоит бродить по округе, тем более раненому человеку. Чем Он был занят, когда вы видели Его в последний раз?

— Когда я видел Его в последний раз, Он бежал рядом с вашей машиной. Всего секунду назад. Бежал прямо по обочине, — ответил путник. Склонив голову, он прижался лбом к боковому окну. Джубал заметил, как пар его дыхания оседает на стекле. — Но сейчас Он куда-то пропал.

— А не знаете, куда Он делся?

— Наверное, он в раю. Отдыхает, — ответил путник, не поворачиваясь и не глядя на Джубала, и продолжая вглядываться в окно. — Когда Он спит, часть мира исчезает. Мир существует лишь потому, что Он так хочет. Лишь потому, что Он всегда думает о нём, ибо Он хочет, чтобы мир существовал для нас. Удерживать мир — тяжёлая задача для Него. Лишь души являются постоянными. Все остальные материи непрочные. Такова природа любой прочей материи — исчезать и терять форму, забывать, чем является и ради чего была создана. Стремиться растечься и убежать. Наука совсем недавно это подтвердила. Что все вещи разрушаются, всё стремится к исчезновению, пока ничего не останется, кроме тепла и хаоса частиц. Не будет никаких различий между частицами, из которых состояли люди, и теми предметами, из-за которых они сражались, ибо для того, чтобы удерживать материю вместе, требуется дух и энергия, а для того, чтобы материя распалась, не требуется ничего. — Слова путника на миг заглушило завывание ветра сквозь щель в слегка приоткрытом окне со стороны Джубала. — Отдельные вещи исчезают прямо сейчас, — продолжил путник. — Исчезают, чтобы никогда не вернуться.

«Интернейшнл» забрался на вершину холма и Джубал разглядел в низине бревенчатую таверну с припаркованными вокруг неё грузовичками. Этот вид наполнил его таким глубоким воодушевлением, что он едва не рассмеялся. Теперь он не только не боялся путника, но и испытывал некоторую злость из-за того, что тот так его напугал.

— Ну, кое-что ещё не исчезло, — заметил Джубал. — Надеюсь, таверна никуда не денется, пока я не доберусь до неё и не пропущу стаканчик.

Сбавив скорость, Джубал свернул на стоянку и нашёл местечко поближе ко входу, чтобы припарковать свой «интернейшнл».

— Ну, я пойду внутрь, — проговорил Джубал, глядя на своего попутчика. — Буду рад угостить вас чашечкой кофе, если хотите. В жизни не встречал того, кому кофе сейчас был бы нужнее, чем вам.

Джубал хотел, чтобы его попутчик зашёл в таверну вместе с ним. Мужество вернулось к нему и ему не терпелось побольше узнать про побитое лицо путника и кровь на его куртке. Как только они окажутся в таверне, Джубал мог бы проследить за тем, чтобы его попутчик оставался внутри, пока кто-нибудь позвонит местному шерифу. Если путник оставил раненого на обочине дороги, тот вполне мог выжить; его ещё можно спасти. На миг Джубал предался туманным фантазиям о том, как стал героем — его легкие наполнились холодным воздухом, а сердце застучало чуть быстрее.

— Нет, сэр. Меня ждёт дорога.

— Почему бы вам не зайти внутрь?

— Мне пора. Я вижу, что вы обо мне думаете. Вижу, как вам не терпится посмеяться надо мной.

— Тогда идите внутрь и найдите себе другую попутку.

— Нет, спасибо. Я поймаю машину на дороге.

— Почему вы отказываетесь зайти внутрь? — спросил Джубал. — Из-за того, что это бар? С чего это вы, закадычные приятели Иисуса, вдруг решили, что в барах полно грешников, которым уготован ад? Иисусу ни разу не встречался бокал вина, который бы ему не нравился.

— Почему вы так хотите, чтобы я зашёл с вами внутрь? — спокойно и рассудительно спросил путник. Несмотря на его невозмутимый вид, Джубал заметил, как напряжённо сжались челюсти незнакомца, как на его лице едва заметно отразилась злоба.

— Откуда на самом деле взялась кровь на вашей куртке? — не унимался Джубал. — Если вы оставили кого-то истекать кровью, то должны понимать, что при такой погоде человек запросто может погибнуть. Просто скажите мне, кого вы оставили истекать кровью и где. И тогда идите на все четыре стороны, а я постараюсь помочь раненому.

— Единственный, кто здесь умирает, это вы, Джубал Скотт. Вы умираете изнутри. Ваш дух погибает. Я буду молиться за вас, пусть вы и проявили ко мне неуважение, посмеявшись над моей верой. Хотите знать, кто истекает кровью и почему? Иисус Назарей, вот кто. И вы тому причина. Вы — гвозди в его ладонях. Его кровь на вас, Джубал Скотт, — проговорил незнакомец тихим торжественным тоном.

— Что ж, — ответил Джубал. — С меня довольно. Продолжайте в том же духе, и на мне окажется не только кровь Христа. Я подумываю о том, чтобы разукрасить и вторую половину вашего лица.

Путник воздел персты, словно благословляя, и открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё, но Джубал сжал руку в кулак и продемонстрировал его незнакомцу. Всё, чего он хотел теперь — это избавиться от своего попутчика.

— Всё. Хватит. Ступайте своей дорогой.

Если бы Джубал увидел опасную бритву сейчас, то просто бросился бы со всех ног в бар… вот только он не был уверен, что у путника была при себе бритва — да хоть бы и так — вряд ли бы он воспользовался ею здесь, пока салон грузовичка заливал льющийся из окон таверны свет. Из таверны до них доносились голоса людей и пьяный визгливый смех какой-то женщины. Покосившись на кулак, путник повернулся на сиденье, открыл дверь и вывалился наружу.

Стоя на верхней ступеньке крыльца таверны, Джубал наблюдал, как незнакомец удаляется. Вжав голову в плечи, путник сунул руки в карманы своей замызганной куртки. Продираясь сквозь крупные перистые хлопья снега, он пересёк дорогу. Джубал стоял, засунув, подобно незнакомцу, руки в карманы крутки. Его сотрясала дрожь, и он не мог определить, была ли она вызвана холодом, или же облегчением. Он продолжал вглядываться в темноту, пока силуэт незнакомца не исчез из виду на фоне нависающих чёрных еловых деревьев, а затем Джубал повернулся и вошёл в бар. В помещении царили полумрак, толкотня и радостный гул разговоров. Джубал недоумевал, откуда взялись все эти люди. Особенно учитывая, что за последний час, что он провёл в машине в компании какого-то психа, ему на глаза не попалось ни одного признака жизни в округе.

Заказав скотч, Джубал устало взгромоздился на пустой стул, радуясь тому, что стоять не придётся. Скотч наполнил его грудь приливом тепла, и этот приятный жар вкупе с царящим в помещении теплом помогли ему согреться, наполнив его приятным ощущением усталости и расслабленности. Он рассказал кое-кому из посетителей за стойкой про попутчика. Его слушателями оказались двое молодых ребят (один из которых на вид, казалось, был не старше четырнадцати) и раскрасневшаяся обрюзгшая женщина, которая вполне могла бы сойти за сестру-близняшку Уильяма Тафта[27]. Она смеялась над каждым словом Джубала, что было удивительно, поскольку тот не видел ничего смешного в своей истории. Всё же, ему было приятно, что его кто-то слушал, приятно сидеть в тепле с бокалом скотча. Он поведал им о тех бреднях, которые нёс попутчик, про его пропитанную кровью куртку и избитое лицо. Он всё ждал, что кто-нибудь из них скажет ему, что нужно вызвать полицию. Ожидание оказалось напрасным.

— Думаете, он и правда кого-то убил? — спросил Джубал.

— Возможно, — отозвался один из мужчин, а женщина рассмеялась, сотрясаясь всем своим желатиновым телом.

— А может, он работает на ферме, — предположил четырнадцатилетний. — Режет животных. Мой брат как-то целую неделю свиней резал во Фрайбурге, и каждый вечер возвращался домой, напоминая Джека Потрошителя. Он тогда копил деньги кое на что, но долго он на той работе не продержался. Сказал, что нет такой вещи в мире, ради которой можно было бы пойти на такое.

— А как насчёт побитого лица незнакомца?

— Может, он упал, бродя в снегу, — предположил парнишка.

— Именно так он и сказал, — подтвердил Джубал.

— Ну вот вам и ответ.

— Так вы родом из Массачусетса? — спросил старший собеседник. — Откуда именно? Из Бостона?

— Окраина Вустера, вообще-то.

— Никогда не бывал в Бостоне и не собираюсь, — заметил мужчина. — Нет там ничего интересного для меня.

Джубал кивнул, размышляя, насколько поздно уже было. Он испытывал слабость при одной мысли о том, что придётся встать. В мирном гуле толпы ему всё труднее верилось в то, что его попутчик кого-то убил. Джубал встретился взглядом с барменом и тот, кивнув, двинулся к нему. Джубал подумал было заказать второй стаканчик скотча, но прежде чем он успел это сделать, кто-то прошёл за его спиной, крикнув своему приятелю, что снаружи всё замело снегом. Когда бармен подошёл к Джубалу, тот встал со стула и вместо того, чтобы заказать ещё стаканчик, спросил бармена, сколько он должен. Джубал надеялся, что Линда окажет ему доброжелательный приём, а поздний приезд этому не способствовал.

Джубал считал, что одержал победу в противостоянии с незнакомцем, у которого была куртка от Иисуса, но не тут-то было. Выйдя из таверны, он обнаружил на боковом водительском стекле кровавый крест, нарисованный пальцем. Ещё один крест красовался поверх снега на капоте, а над ним простиралась корявая надпись «ПРОЩЕНИЕ». Набрав пригоршню снега, Джубал стёр всё.

Проехав холмистый центр Вефиля, он снова оказался в объятой мраком глуши. Ветви деревьев, костлявые и голые, сплетались над дорогой, образуя тоннель в свете фар. Позёмка снега стелилась по дороге, словно подол шёлкового свадебного платья.

Ферма Тесс Хэйксвелл находилась в стороне от шоссе номер пять. К ней пролегала узкая дорога, петлявшая вокруг череды приземистых невысоких холмов. Джубал уже бывал здесь — один раз, когда они с Линдой ещё были вместе, второй — вскоре после того, как она перебралась сюда вместе с Келли. Сидя в своём грузовичке, Джубал разглядывал дом. В двух окнах на первом этаже горел свет. Сквозь окна он видел переднюю гостиную — хотя с такого ракурса ему было видно лишь верхнюю часть комнаты. Отсюда ему были видны бледно-жёлтые обои и неподвижная пелена сигаретного дыма, висящая в воздухе под светом голых ламп накаливания. Судя по дыму, Тесс сидела в гостиной, занимаясь вязанием и слушая какую-то программу по радио. Вероятно, Линда сидела и курила вместе с ней.

Глядя на дом, он представлял, как две женщины сидят в ядовитом облаке табачного дыма… в основном он представлял Тесс. Она была миниатюрной и гибкой, с огромным фиолетовым родимым пятном на лице в форме стрелы. Пятно начиналось на лбу, треугольником спускаясь через её правый глаз так, что остриё стрелы указывало вниз. Как будто она родилась с вечно подбитым глазом. И раз уж её привычным состоянием была открытая враждебность, подбитый глаз смотрелся вполне органично. Джубал искал способ поговорить с Линдой так, чтобы на заднем фоне не маячила Тесс. Если бы только удалось выманить Линду на улицу, то у него бы появился шанс начать всё правильно. Внутри дома всё было не в его пользу: клацанье вязальных спиц Тесс, облупившиеся заляпанные обои, беспощадный свет ламп.

Джубал обдумывал, что скажет, когда Линда откроет дверь. Но тут он заметил фигуру на переднем дворе, сидящую на снегу, совсем рядом. Джубал аж вздрогнул от неожиданности. Фигура на дворе оказалась детской, облачённой в толстую куртку и варежки. До этого ребёнок лежал на снегу, шевеля руками и ногами туда-сюда, чтобы сделать снежного ангела. Джубал заметил неподалёку кучку снежков, снеговика в соломенной шляпе и небольшой вяз, вокруг которого была выстроена снежная крепость — труд множества детей. Но девочка в тяжёлой куртке была одна.

С неистово колотящимся сердцем, Джубал опустил стекло. Он не видел дочь с тех пор, как ей было почти четыре года. Свет падал на неё сзади, так что он не мог видеть её лица.

— Привет, малышка, — поздоровался он. — Не подскажешь, это дом Хэйксвеллов?

Девочка встала и, отряхнув зад, осторожно ступила в сторону от снежного ангела, а затем подняла один из снежков. Джубал гадал, швырнёт ли она снежок в него или нет, боясь, что Линда настроила Келли против него настолько, что та готова была атаковать его всего лишь за то, что он поприветствовал её. Но Келли всего лишь сунула снежок в рот, пожёвывая его, пока шла к Джубалу. Она остановилась в полутора метрах от машины.

— Кто вам нужен? — спросила она.

— Я пытался разыскать свою малышку. Слыхал, ей требуется друг, чтобы кататься на санках, а у меня как раз выдались свободные выходные.

Дыхание вырывалось из её рта белыми холодными облачками. Она опустила руку со снежком, свесив её вдоль туловища.

— Когда я был здесь в прошлый раз, ты была совсем маленькой. Мы давненько не виделись с тобой. Помнишь ли ты своего старика вообще? Ты забыла моё лицо?

Она не ответила.

— Что ж, теперь у меня есть этот грузовичок. И я планирую наведываться сюда почаще. Мне очень жаль, что я так давно не приезжал. — Джубалу и в голову не приходило, что сначала придётся говорить с Келли. Он был совершенно не готов к этому разговору — если его можно так назвать, ведь девочка не сказала ни слова с тех пор, как он дал ей понять, кто он. — Нравится моя машина? — спросил он.

— Мне нужно к маме, — ответила она, оглядываясь на дом.

— Я отправил письмо, чтобы предупредить о своём приезде. Разве мамочка тебе не сказала?

Девочка смотрела на него в недоумении.

— Не сказала?

Келли обернулась через плечо на свой дом. Джубал решил, что у него ещё будет возможность подумать, почему Линда не сказала Келли о его приезде.

— Ты разве не рада меня видеть? — спросил Джубал. — Он улыбнулся, чтобы сгладить момент, и поднял руки ладонями вперёд, словно сдаваясь. — Хочешь швырнуть в меня этим снежком? Давай. Я не против.

— Я схожу за мамой, — проговорила девочка.

— Келли, — взмолился он. Его тон изумил его самого — никогда прежде Джубал не слышал столько отчаяния в своём голосе.

Девочка развернулась и побежала по лужайке. Не успела она добежать до крыльца, как дверь открылась. В жёлтом прямоугольнике двери появились два женских силуэта. Взобравшись на крыльцо, Келли зашла за дверь из москитной сетки. Джубал видел, как его дочь подняла руку и указала варежкой на его машину. Москитная дверь открылась и одна из женщин положила руку на голову девочки, подталкивая её внутрь дома. Затем женщина вышла на порог. Скрестив руки и крепко обняв себя, она смотрела через двор на машину.

Сложив руки на коленях, Джубал смотрел, как она торопливо идёт к нему по снегу, склонив голову.

— Что ты здесь делаешь, Джубал? — спросила Линда, стоя перед ним в одном лишь лёгком платье.

Её язвительный тон лишил его храбрости, слова вылетели у него из головы.

— Ну, я приехал повидаться с Келли, как сообщал ранее.

— Уезжай, — прервала она его. — Просто уезжай.

Линда стояла к нему полубоком, так, что он мог видеть её лицо в неярком свете, исходящем из дома. Её лицо было совсем не похоже на то, что он помнил — осунувшееся, с тонкими морщинками в уголках глаз. Глаза тоже словно стали чуть другого цвета — не привычные, тёмно-синие, а выцветшие, льдисто-голубые.

— Разве так честно? — возмутился он. — Она в той же степени моя, что и…

— Честно? Честно?! — воскликнула она, поднимая голос. — Не смей говорить мне о том, что честно, Джубал Скотт. Это я её одеваю, это я её кормлю. Когда она заболела краснухой, это именно я всю ночь просидела у её постели, молясь Господу, чтобы она выжила. Ты даже не знал, что она болела. Ты вообще хоть что-то для неё сделал?! Думаешь, можешь приезжать сюда, когда вздумается? Ты не видел её четыре года и теперь…

— Да ты живёшь в непроходимой глуши, чёрт тебя дери. Ты специально тут поселилась, подальше от меня. Как я мог сюда добраться без машины и без денег? — услышав, как хлопнула москитная дверь, Джубал заглянул за спину Линды и увидел приближающуюся к ним Тесс с накинутым поверх ночной сорочки пальто.

— Ты не можешь просто объявиться здесь на пару дней, а потом снова исчезнуть на три года. Я не позволю тебе мучить её мечтами о том, что у неё есть отец, — сказала Линда.

— Я не мог приехать раньше. У меня не было возможности. Теперь у меня есть грузовичок. Я здесь не для того, чтобы её мучить.

— Что он здесь забыл? — раздался голос Тесс. Она стояла в трёх метрах от машины. Её голос был грубым и пронзительным, как воронье карканье. — Отправь его восвояси, Линда.

— Я это и делаю, мама, — ответила Линда. — Вернись в дом.

Тесс Хэйксвелл словно в землю вросла. Свет падал на неё сзади, оставляя лицо в тени, так что фиолетовое родимое пятно вокруг её правого глаза казалось ещё темнее.

— Ты поэтому не сказала Келли, что я приеду? — спросил Джубал. — Решила, что я просто дразню её?

— Ты сотни раз говорил, что приедешь, но так и не приехал.

— Тогда я не говорил, что приеду. Я говорил, что хотел бы приехать. Это не одно и то же, Линда. Разница небольшая, но важная.

— Не дерзи мне.

— Он выпивал, Линда, — прокаркала Тесс дрожащим голосом. — Я отсюда чую. Выставь его.

Глядя за Тесс и Линду, Джубал увидел Келли, стоящую за москитной дверью. Она уставилась на них, закрыв уши варежками.

— Давай, Джубал, поезжай, — сказала Линда, отворачиваясь.

— И что значит, я вообще ничего для неё не сделал? А как же деньги, что я присылал? Я всегда присылал деньги, когда мог…

Линда резко обернулась и даже в полумраке Джубал видел, как кровь прилила к её лицу.

— Что?! — поперхнулась она. — Какие такие деньги, Джубал?! Когда? Пять долларов в прошлом октябре. Пять жалких… Да что на них вообще купишь? Боже, Джубал. О, Боже. Поезжай, пока я тебя не прикончила. Серьёзно. Я не смогу остановиться. Ты представить не можешь…

— Я не только эти пять долларов присылал, — возразил он, отшатнувшись от Линды и перепугавшись не на шутку.

— Когда?! — крикнула она. — Помимо этих пяти долларов ты ничего не присылал с февраля.

— Нет, — пролепетал он. — Нет, летом, в…

— В феврале. Я запомнила, потому что в конверте было перо. Это был февраль и с тех пор ты ничего не сделал для этой девочки. Ты должен уехать, Джубал, богом клянусь, ты должен уехать… — Линда вновь резко отвернулась от него.

Открывшаяся истина — февраль! — была невыносимой для него. Джубал внутренне содрогнулся. В висках стучало. Джубал больше всего на свете хотел остановить Линду. Вытянув руку из окна, он схватил её за рукав платья.

Развернувшись, она хорошенько плюнула ему в лицо, попав аккурат над левым глазом. Разжав руку, Джубал отшатнулся, моргая и пытаясь вытереть лицо ладонью. Линда ковыляла к дому через лужайку. Её дыхание вырывалось сдавленными рыданиями. Проводив её взглядом, Джубал уставился на Тесс. Старуха стояла вполоборота, так что свет из дома падал ей на лицо — на ту половину, где красовалось родимое пятно. Уголок её рта приподнялся в тонкогубой усмешке.

— Довольны собой, мистер Скотт? — спросила она.

— Сотри свою улыбочку, — огрызнулся он низким, дрожащим голосом. — Пока я не выбрался из машины и не дал тебе леща, карга костлявая.

Её лицо побледнело, из-за чего щёки приобрели восковой оттенок, а родинка в виде стрелы превратилась в огромную чернильную кляксу. Повернувшись, она поспешила за дочерью.

Джубал ехал обратной дорогой, ничего не замечая. Его то и дело одолевал гнев, он даже разразился истерическим смехом, коснувшись места на лбу, куда плюнула Линда. Было трудно собраться с мыслями. Стоило ему только начать приводить мысли в порядок — начать внутренний диалог с собой о произошедшем или о том, что ему следовало сделать — как на него накатывал очередной шквал эмоций, отчего он принимался часто дышать и сглатывать, боясь того, что может с собой сделать что-то ужасное. Например, съехать с дороги и врезаться в дерево. Джубал не знал, куда едет. Будущее представлялось ему неясным.

Наконец началась настоящая метель. Чёрные макушки елей по краям шоссе клонились под весом снежных шапок. Дорога была белой, снег был ещё не укатанным, хотя на нём виднелись следы покрышек проехавших машин. Спустя какое-то время даже эти следы исчезли. Вдруг заднюю часть грузовичка занесло на плавном повороте, и Джубал испуганно вскрикнул.

Выпрямившись, Джубал придвинулся ближе к рулю. Он и сам не заметил, в какой момент перестал думать о Линде, Келли и старой карге. Когда именно он стал прислушиваться к пульсу, стучащему в висках и когда стал бояться дороги. Он сбросил скорость почти до тридцати километров в час, но его видавшие виды покрышки всё ещё продолжали скользить на поворотах. Джубал видел не дальше метра перед собой в этой метели. Не было ни фонарей, ни домов или ферм, чьи заиндевевшие окна были бы залиты успокаивающим жёлтым светом. Джубал решил, что остановится при первой же возможности… но её всё не было. Пальцы на его левой ноге невыносимо покалывало от холода. Его правая ступня, которая была на педалях, была единственной тёплой частью его тела — болезненно тёплая, она ныла от обжигающего жара. Джубал то и дело убирал ногу с педалей, чтобы сбросить скорость на повороте и чтобы дать ступне отдохнуть от раскалённого металла. В очередной раз убрав ступню с педали, Джубал услышал, как что-то рвётся с липким звуком. В салоне запахло палёной резиной — подошва его ботинка начала пригорать.

Проехав деревенскую церквушку, Джубал не успел толком разглядеть её из-за снега. Он обрадовался, что приближается к городу. Это был последний раз, когда он был уверен, что едет по дороге. Ему пришлось снизить скорость до пятнадцати километров в час. Фары заливали дорогу тусклым неясным светом.

Джубал ехал, чувствуя, как часто колотится в груди сердце. Вдруг он задел левым бортом невысокую молодую ель. Он бы и не заметил этого, если бы деревцо не оказалось настолько близко, что он услышал отчётливый шлепок по металлу. Джубал нажал на тормоз и остановился. Опустив стекло, он высунул голову наружу. Щурясь из-за снега, он оглянулся назад. Молодое деревце прижалось к боку «интернейшнл» рядом с задним колесом. Поставив рычаг на нейтральную передачу, Джубал выбрался из машины и тут же провалился в снег сантиметров на десять.

— Иисусе, — воскликнул он, сняв с себя шапку и отряхнув её об колено. Джубал посмотрел в ту сторону, откуда приехал. Шины оставили глубокие следы в нетронутом снегу. Затем он посмотрел вперёд, в ту сторону, куда ехал. Справа виднелся край леса, высокие тёмные сосны и голые стволы дубов. Он ехал параллельно краю леса, полагая, что тот идёт вдоль дороги, и, видимо, заехал на какое-то неогороженное поле. Джубал не заметил, как съехал с шоссе. Не было толчка, когда шины съехали с дороги, не было ощущения того, что он движется по неровной поверхности.

Поставив ногу на подножку, Джубал забрался обратно в кабину. Придётся сдавать задом, двигаясь по следам покрышек, пока не вернётся на дорогу. Вряд ли он умудрился отъехать от шоссе далеко.

Джубал сидел, держа одну руку на руле и развернувшись полубоком, чтобы смотреть в заднее стекло. Какое-то время он ехал задом, пытаясь найти то место, откуда он съехал с дороги. Чем дальше он ехал, тем больше он ускорялся, стремясь как можно скорее снова оказаться на шоссе. Он разогнался до тридцати километров в час на задней передаче, когда «интернейшнл» одним боком соскользнул чуть в сторону от оставленной им в снегу колеи и врезался в заснеженный валун с громким металлическим треском. От удара Джубала бросило вперёд, отчего руль врезался ему в грудь, выбив из него весь воздух, и он зашёлся резким лающим кашлем.

Выругавшись, Джубал тут же врубил переднюю передачу — не сделав даже попытки выйти и оценить ущерб — и дал по газам. Задние колёса протестующе завыли. Переднюю часть грузовичка мотало из стороны в сторону, но она не двигалась вперёд ни на сантиметр. Распахнув дверь, Джубал выбрался наружу в ночной мрак.

От столкновения с валуна, напоминающего по форме яйцо, половина которого была скрыта под землёй, слетел весь снег. Грузовичок ударился о валун задним бампером с правой стороны; край бампера разорвало в лохмотья и серебристое конфетти. «Интернейшнл», царапая днище о валун, проехал назад ещё треть метра, пока не упёрся правым задним колесом в булыжник, застряв намертво. Вся задняя часть машины села на камень, оторвавшись от земли на пятнадцать сантиметров. Заднее правое колесо не касалось земли.

Навалившись плечом на заднюю часть машины, Джубал пыхтел, закрыв глаза от натуги, пока его ботинки скользили по снегу. Грузовик сидел на камне плотно. Переводя дух, Джубал выпрямился. Его покрытое испариной лицо онемело от холода. Сморгнув ледяной пот, Джубал сжал руки. Будь у него доски, он мог бы сдвинуть машину, а будь рядом ещё пара мужиков, они могли бы раскачать грузовик.

Джубал стоял у задней части машины, слегка дрожа от холода. Придётся бросить машину здесь. Надо вернуться на дорогу и поймать попутку, а утром вернуться за ней. Сняв шапку, он отряхнул её о разбитый бампер. Она зацепилась за выступ из разорванного металла, и когда Джубал дёрнул шапку на себя, тот оставил длинную прореху в ткани.

Заметаемый снегом, Джубал брёл по следам колёс, оставленных им ранее. Пройдя минуту, он обернулся, обнаружив за спиной беловато-голубой подвижный пейзаж и падающий снег, который в темноте казался не белым, а чёрным, как пепел — и в этом пепле сгинул его грузовик. Джубал с ужасом подумал, что никогда больше не увидит свой грузовик. Он тут же отогнал от себя эту мысль, решив, что она абсурдна… вот только мысль эта оказалась правдой.

Джубал всё брёл по следам шин. Снег лип к бровям. Время от времени снежинки залетали ему в глаза, обжигая. Он пересёк обширный пологий склон зимней белизны, пустой и бесформенной пустоты, а снег всё так же падал вокруг него, стирая реальный мир силами божьей забывчивости.

Дорога была где-то там — Джубал это точно знал. Если продолжать двигаться вперёд, скоро он на неё наткнётся. Назад он больше не оборачивался.

Впервые эту книгу издали в Англии, в «PS Publishing». Нижайший поклон тем, кто посвятил себя первому изданию: Кристоферу Голдену, Винсенту Чонгу и Николасу Джеверсу. Впрочем, особую благодарность и любовь я обязан выразить моему издателю — Питеру Гроутеру, который дал шанс «Призракам двадцатого века», не зная обо мне ничего; однако мои рассказы ему понравились.

Спасибо редакторам, годами поддерживающим меня: Ричарду Чизмару, Биллу Шаферу, Энди Коксу, Стивену Джонсу, Дану Яффе, Джейн Кавелос, Тиму Шеллю, Марку Апельману, Роберту О. Гриеру-младшему, Эдриан Бродо, Уэйну Эдвардсу, Фрэнку Смиту и Терезе Фокариль. Прошу прощения, если кого-то забыл. Особая признательность Дженнифер Брель и Джо Флетчеру, редакторам из «William Morrow & Gollancz», лучшим редакторам на свете.

Благодарю моего веб-мастера Шейн Леонард. Не забуду и о моем агенте — Микки Чоэйте, который вел от моего имени все переговоры. Спасибо родителям, брату и сестре, а также жене и детям: Леоноре и обоим мальчикам.

Читатель, я помню о тебе: спасибо, что ты покупаешь эту книгу, предоставляя возможность несколько часов подряд шептать тебе на ухо мои сочинения.

Джин Вулф и Нил Гейман вставляли повествование прямо в предисловие, однако не уверен, что кто-то до меня прятал рассказы в выражениях признательности. Наверное, я стану первым. Не вижу иного способа поблагодарить вас за интерес к книге.

Сколько Елена себя помнила, столько ее отец по вечерам после работы спускался в подвал и сидел там, покуда не испишет три листа на жужжащей электрической машинке «Селектрик», выкупленной у колледжа. Тогда он еще верил, что однажды станет знаменитым писателем.

Через три дня после его смерти дочь, как обычно вечером, услышала в подвале треск пишущей машинки: та взорвалась пулеметной очередью, за которой последовала задумчивая тишина, разбавленная настойчивым гудением.

Елена на ватных ногах спустилась по лесенке в темноту. Жужжание заполнило затхлую темноту подвала — казалось, мрак пронизан электричеством, как бывает перед грозой. Она включила лампу на столе рядом с машинкой, и та повторила дробь. Елена взвизгнула, а потом снова не удержалась от крика, поняв, что клавиши печатают сами по себе, стуча хромированными литерами по пустому черному валу.

Елена едва не упала в обморок, а на следующий день привела в подвал мать, и теперь та чуть не лишилась чувств. Как только машинка включилась и начала печатать, мать вскинула руки и закричала. Ноги вдовы подкосились, и, не подхвати ее Елена, она точно рухнула бы на пол.

Через несколько дней они привыкли, а потом начали испытывать восторг. Матери пришло в голову заправлять в машинку бумагу до того, как та оживет в восемь вечера. Ей хотелось увидеть, о чем пишет «Селектрик». Вдруг на бумаге появится послание с того света? Мне здесь холодно. Люблю вас, скучаю…

Нет, это было всего лишь продолжение одного из рассказов отца. Похоже, начало они пропустили. Строчки начались с середины листа, более того — с середины предложения.

Обратиться в местную прессу предложила мать.

Пришла женщина — продюсер с пятого канала. Постояла в подвале, пока машинка не включилась, напечатав несколько предложений, затем развернулась и быстро взбежала по лестнице. Мать Елены, изнемогая от тревоги, бросилась ей вслед.

— Обычное дистанционное управление, — сухо констатировала продюсер и, недовольно сморщившись, глянула через плечо. — Когда вы похоронили супруга, мэм? Неделю назад? Вы вообще в себе?

Другие каналы не заинтересовались, а сотрудник газеты сообщил, что новости не подходят под их формат. Даже кое-кто из близких родственников заподозрил в словах вдовы шутку дурного пошиба. Подавленная и обескураженная женщина слегла и не поднималась пару месяцев, страдая жуткими мигренями. Машинка в подвале исправно включалась по ночам, шумно выплескивая слова на бумагу.

Дочь покойного изучила потребности пишущей машинки, приспособившись вовремя менять листы, так что каждый вечер «Селектрик» выдавал по три страницы, как и при жизни отца. Судя по всему, машинка ждала Елену, издавая радостный гул, когда в нее вставляли бумагу, которую она немедленно начинала усеивать буквами.

Прошло немало времени, и о необычном явлении забыли все, кроме Елены, продолжавшей спускаться в подвал по вечерам — послушать радио, сложить выстиранное белье и заправить в «Селектрик» новый лист, когда заканчивался предыдущий. Она с удовольствием проводила время внизу, отключаясь от тягостных раздумий — словно каждый день посещала могилу отца, принося ему свежие цветы.

Елена пристрастилась читать рассказы, напечатанные машинкой. Истории были разные: о масках и о бейсболе, об отцах и детях и… о призраках. Рассказы о призраках она любила больше всего. Первое правило, которому обучают на литературных курсах — пиши о том, что знаешь. Привидение в подвале писало о мертвых, и делало это мастерски.

Время шло, и вскоре красящие ленты пропали из продажи. Только под заказ. А потом «Ай-би-эм» вообще перестала их выпускать. Износился и ударный шарик с литерами. Елена заменила его; потом начала заедать каретка. Однажды она застряла намертво — ни взад ни вперед, — и из железного нутра потянуло маслянистым дымком. «Селектрик» яростно вколачивал буквы в одно и то же место, пока Елене не удалось его выключить.

Она обратилась к мастеру, занимавшемуся починкой старого оборудования, и через три недели тот вернул машинку в идеальном состоянии, вот только после ремонта она перестала писать сама. Почти месяц — немалый срок; машинка утратила навык.

В детстве Елена спрашивала отца, что побуждает его каждый вечер работать в подвале. Не могу уснуть, пока не набросаю хоть лист, отвечал он. Писательский труд согревал его душу и будил воображение; поработав, отец сладко спал до утра. Елена опасалась, что душа его после смерти мается без любимого занятия, однако помочь этому горю было никак нельзя.

Она уже справила двадцатилетие, когда умерла мать — несчастная немолодая женщина, которую отверг весь мир, и Елена решила переехать в другое место. Стало быть, дом следовало продать вместе со всем его содержимым. Начав разбирать хлам в подвале, она сама не заметила, как уселась на ступени, перечитывая рассказы, написанные отцом после смерти. Получив множество отказов от издательских домов, отец забросил идею опубликовать свои творения. Странное дело — посмертное его творчество показалось Елене куда интереснее. Особенно завораживающими были истории о мире привидений и сверхъестественного. Набрав за месяц материала на целую книгу, Елена начала рассылать рукопись по издательствам. В основном ей отвечали, что не станут предлагать рынку сборник ранее не публиковавшегося автора, и все же один мелкий издатель сообщил, что ему рукопись понравилась, отметив, что отец очень тонко чувствовал сверхъестественное, и Елена подтвердила: это святая правда.

Эту историю мне рассказал друг, работающий в издательском бизнесе. Особых подробностей он не знал, так что я понятия не имею, кем и когда была опубликована рукопись — ничего больше о ней не слышал, а хотелось бы! Будучи человеком, увлекающимся необъяснимыми явлениями, я желал бы иметь на полке экземпляр.

К сожалению, ни имя автора, ни название этой невероятной книги мне неизвестны.

Перевод: Виталий Тулаев

Шелли Бьюкс стояла у нижнего края подъездной дорожки, недоверчиво косясь на наше розовое ранчо из песчаника, словно бы никогда его прежде не видела. На ней было пальто, что подошло бы Хамфри Богарту[30], на плече — большая матерчатая сумка, расписанная ананасами и тропическими фруктами. Она вполне могла бы направляться в супермаркет, если бы таковой имелся в шаговой доступности, чего не было. Мне пришлось дважды взглянуть, чтобы понять, что не так в увиденном мною: Шелли забыла обуться, ноги у нее были все измазаны, только что не черные от грязи.

Я сидел в гараже, занимался наукой (так мой отец называл мои всегдашние порывы испортить исправный пылесос или пульт управления телевизором). Поломал я больше, чем построил, хотя мне с успехом удалось подсоединить джойстик от игровой приставки к радио, и я мог скакать со станции на станцию, нажимая пусковую кнопку… капитально идиотский трюк, который тем не менее произвел впечатление на жюри научной ярмарки восьмиклассников, что принесло мне награду (розетку из голубой ленты) за изобретательность.

В то утро, когда Шелли появилась в конце подъездной дорожки, я работал над ружьем для праздничных увеселений. Выглядело оно как пускатели смертоносных лучей в научно-фантастических романах эры между Первой и Второй мировыми войнами: большой рупор из помятой латуни с прикладом и спусковым крючком от «люгера» (в общем-то я спаял горн и игрушечное ружье, чтобы создать основу). Все же, если нажать на спуск, то ружье звучало, как клаксон, озаряло светом, как фотовспышка, и устраивало метель из конфетти и бумажных лент. Была у меня идея: если с ружьем получится, мы с отцом могли бы предложить его производителям игрушек, а может, и запатентовать принцип в «Спенсер гифтс»[31]. Как и большинство подающих надежды инженеров, я оттачивал мастерство на серии младенческих (в основе своей) проказ. В Интернете нет ни одного чувака, который, по крайней мере, не фантазировал о создании рентгеновских очков, чтобы видеть сквозь девчоночьи юбки.

Я нацеливал ствол ружья-веселухи на улицу, когда впервые заметил Шелли, прямо у себя на мушке. Опустив свой клоунский мушкетон и прищурив глаза, я оглядел ее. Я видел ее, а она меня нет. Для нее посмотреть в гараж было бы все равно, как пялиться в непроницаемую тьму ствола шахты.

Я собрался было окликнуть Шелли, но потом увидел ее ноги, и воздух комом встал у меня в горле. Не издавая ни звука, я просто немного последил за ней. Она шептала что-то себе под нос.

Обернувшись, Шелли метнула взгляд в сторону, откуда пришла, словно из боязни, что кто-то подглядывает за ней. Только она была на дороге одна — посреди влажной вселенной, все еще прихлопнутой крышкой мрачного от облаков неба. Помню еще, все повытаскивали мешки с мусором наружу, а машины запаздывали, и по всей улице стояла вонь.

Почти сразу я почувствовал: важно не делать ничего для нее тревожного. Никаких явных оснований для осторожности не было, однако множество наших лучших соображений таятся куда как ниже уровня сознательных раздумий и не имеют ничего общего со здравомыслием. Мозг обезьяны впитывает массу сведений от таких сигналов, о получении которых мы даже представления не имеем.

Так что, спускаясь по подъездной дорожке, я сунул большие пальцы в карманы и даже не смотрел в сторону Шелли. Щурился на горизонт, словно бы следил за полетом далекого-далекого самолета. Я приближался к ней, как подходят к какой-нибудь хромой бродячей собаке, той, что может лизнуть твою руку с любовной надеждой, а может и наброситься, оскалив полную пасть зубов. Я ничего не говорил, покуда не подошел к ней почти на расстояние вытянутой руки.

— Ой, привет, миссис Бьюкс, — произнес я, делая вид, будто только что ее заметил. — С вами все о’кей?

Она повернула ко мне голову, и на округлом лице тут же появилось выражение приятного добросердечия.

— Ну, у меня как-то все перевернулось! Я прошла аж сюда, но не помню, зачем! Сегодня же не мой день убираться!

Такого я не ожидал.

Давным-давно Шелли мыла, пылесосила и прибирала дом, по четыре часа каждые вторник и пятницу. Она уже и тогда была старенькой, хотя и отличалась проворством и жизненной силой олимпийки-кёрлингистки. По пятницам она оставляла нам прикрытую пищевой пленкой тарелку мягких, словно торт, начиненных финиками печений. Люди, вот это было печенье! Ничего похожего больше нигде не найти, никакие крем-брюле ни в какой гостиничной кондитерской по вкусу и рядом не лежат с печеньем Шелли Бьюкс и чашечкой кофе.

Но к августу 1988 года (мне недели оставались до поступления в школу) почти половина моей жизни прошла с той поры, как Шелли постоянно приходила убираться у нас. Она перестала у нас работать после своего тройного шунтирования в 1982 году, когда врач заявил ей, что она должна на некоторое время дать себе отдохнуть. С тех самых пор она и отдыхает. Я об этом особо никогда не раздумывал, а если бы задумался, то прежде всего задался бы вопросом, а зачем ей вообще понадобилось работать? Совсем не было похоже на то, что ей нужны были деньги.

— Миссис Бьюкс? Может, вас отец попросил прийти помочь Марии?

Мария — это заменившая Шелли крепкая, не слишком сообразительная девица двадцати с небольшим лет, всегда готовая громко рассмеяться и обладавшая торсом в форме сердечка, который рисовало воображение, когда и мне пришло время гонять мальчишескую шкурку. Я вообразить себе не мог, с чего это отец мог подумать, что Марии нужна будет помощь. Мы, насколько я знал, гостей не ожидали. Не уверен даже, что у нас вообще бывали гости.

Улыбка ее быстро погасла. Она опять бросила на дорогу тот самый тревожный взгляд через плечо. Когда же вновь обратила лицо ко мне, на нем остался лишь едва заметный след добродушия, глаза же были испуганными.

— Не знаю я, браток… это ты мне скажи! Я ванну чистить должна была? Я помню, что в прошлую неделю не добралась до нее, вот она и грязная. — Шелли Бьюкс шарила рукой в своей матерчатой сумке, бормоча под нос. Когда она подняла взгляд, губы ее были расстроенно сжаты. — Наплевать. Я вышла из дома и забыла в гребаный туалет зайти.

Меня передернуло, я обалдел бы не больше, если б она распахнула пальто и оказалось, что она голая. Шелли Бьюкс не была воплощением чопорной старой леди (я помню, как она чистила наш дом в футболке с изображением Джона Белуши[32]), но я никогда не слышал, чтобы она употребляла слово «гребаный». Даже «наплевать» и то было малость пикантнее ее обычного разговорного меню.

Шелли, не заметив моего удивления, просто продолжила:

— Скажи своему папе, что я приведу ванну в порядок завтра. Мне много времени не потребуется: десять минут — и она будет сверкать, словно в нее никто никогда свою задницу не макал.

Матерчатая сумка сползла у нее с плеча и раскрылась. Заглянув в нее, я увидел побитого и грязного садового гнома, несколько пустых жестяных банок и один изношенный старый кроссовок.

— Лучше я домой пойду, — произнесла она вдруг, почти машинально. — Африканер будет голову ломать, куда я подевалась.

Африканером был ее муж, Лоуренс Бьюкс, эмигрировавший из Кейптауна еще до моего рождения. В семьдесят лет Ларри Бьюкс был одним из самых красиво сложенных силачей, каких я знал: бывший штангист со скульптурной лепки руками и увитой венами шеей циркового силача. Оставаться громадным было его первоочередной профессиональной обязанностью. Он сделал деньги на сети спортивных залов, которые открыл в семидесятые, точно так же, как намасленная, умопомрачительная туша Арнольда Шварценеггера мышцами проложила себе путь в общественное сознание. Однажды оба они, Ларри и Арни, появились в одном календаре. Ларри был февралем и изгибался на снегу совсем почти голым, только орешки свои уложил в тугой черный гульфик. Арни был июнем и стоял, блистая, на пляже, а на каждой его гигантской ручище сидела девица в бикини.

Шелли метнула последний взгляд через плечо, а потом засеменила прочь… двигаясь в сторону, которая увела бы еще дальше от ее дома. Стоило ей отвернуться от меня, как в тот же миг она обо мне и забыла. Я это видел по тому, как с лица ее сошло всякое выражение. Губы ее зашевелились, поскольку шепотом она задавала вопросы самой себе.

— Шелли! Послушайте, я собирался попросить мистера Бьюкса, не сможет ли… о… — я силился придумать хоть что-то, что мы с Ларри Бьюксом могли бы обсуждать, — …собирался ли он нанять кого-нибудь поработать с косилкой на газоне! У него есть занятие получше, верно? Не будете возражать, если я с вами пройдусь до вашего дома? — Я взял ее под локоток и перехватил до того, как она смогла бы оказаться вне досягаемости.

Она вздрогнула при виде меня (будто я мастерски к ней подкрался), потом наделила меня такой бравой, задорной улыбкой:

— Я убеждала этого старика, мол, надо нанять кого-нибудь постричь эту… эту… — Глаза ее затуманились. Она не могла вспомнить, что нужно постричь. Наконец слегка тряхнула головой и продолжила: — …эту штуку, даже и не знаю, как долго. Пойдем обратно со мной. И знаешь что? — Она шлепнула ладошкой по моей руке. — По-моему, у меня есть немного печений, которые тебе нравятся!

Она подмигнула, и на мгновение я был уверен, что она узнает меня и, более того, осознает себя. Шелли Бьюкс на миг вошла в четкий фокус, потом снова ушла в размытость. Я видел, что осознание ускользает от нее, огонек на регуляторе яркости едва теплился.

Итак, я повел ее домой. Было нехорошо при мысли о ее босых ногах на горячей дороге. Кругом грязь, да и комары появились. Через некоторое время я заметил яркий румянец на лице и капельки пота на волосках над верхней губой старой леди и подумал, что, может, ей лучше было бы снять пальто. Хотя признаю, что к тому времени мне уже приходило в голову, а вдруг она под ним и вправду голая. Учитывая ее потерю ориентации, я полагал, что исключать такого нельзя. Поборов смущение, я спросил, не позволит ли она мне нести ее пальто. Она быстро дернула головой:

— Не хочу, чтобы меня узнали.

Слова ее были до того изумительной нелепостью, что я на какое-то время забыл, в какой ситуации они были сказаны, и ответил так, будто Шелли по-прежнему была сама собою — разумным существом, обожавшим телевикторину «Рискуй!» и чистившим духовки с почти ожесточенной решимостью.

— Кто? — спросил я.

Она склонилась ко мне и не выговорила, а практически прошипела:

— Человек-Полароид. Этот скользкий гребаный проныра в кабриолете. Он делал снимки, когда поблизости не было Африканера. Не знаю, сколько он наснимал своим фотоаппаратом, но больше ему позволить нельзя. — Шелли схватила меня за руку. Она все еще была полнотела и грудаста, зато рука у нее была костлявая и когтистая, как у старой карги из сказок. — Не позволяй ему фотографировать тебя. Не давай ему забирать вещи с собой.

— Буду держать ухо востро. Слушайте, в самом деле, миссис Бьюкс, у вас вид, будто вы таете в этом пальто. Давайте я его понесу, а за тем человеком мы будем вместе следить. Вы сможете скоренько пальто накинуть, если увидите его на подходе.

Она отвела голову назад и прищурилась, изучая меня так, как вычитывала бы мелкий шрифт в конце сомнительного контракта. Наконец фыркнула, выбралась из большущего пальто и вручила его мне. Голой она под пальто не ходила, зато оделась в черные гимнастические шорты и футболку, надетую наизнанку и задом наперед, с ярлычком под подбородком. Ноги у нее были узловатыми и ужасающе белыми, икры перевиты варикозными венами. Я сложил пальто, влажное и помятое, перекинул его через руку, взял за руку Шелли, и мы пошли.

Дороги в Золотых Садах — небольшой жилой застройке к северу от Купертино — были проложены в целом как идущие внахлест петли веревки, а не по прямой. На первый взгляд, дома кажутся бессистемным смешением стилей: испанская штукатурка здесь, колониальный кирпич там. Потратив же достаточно времени на шатания по здешним местам, я стал осознавать, что все эти здания более или менее на одну колодку: та же внутренняя планировка, то же количество ванных комнат, тот же стиль окон — только сшиты по-разному.

Дом Бьюксов был псевдовикторианским, но с некоторой выдержанной пляжной темой: морские ракушки обрамляли бетонную тропку, шедшую к ступеням, отбеленная морская звезда висела на входной двери. Может, спортзалы м-ра Бьюкса назывались «Фитнес Нептуна»? «Атлеты Атлантиды»? Или это было из-за дурацкого промаха с техникой фирмы «Наутилус», которой пользовались в хозяйстве? Я уже не помню. Многое из того дня (15 августа 1988 года) до сих пор свежо в моей памяти, но не уверен, что кое-какие частные подробности были известны мне даже тогда.

Я подвел ее к двери и постучал, потом позвонил. Мог бы и попросту впустить ее (в конце концов, дом-то был ее), но я считал, что это не подходит к данной ситуации. Мне необходимо, думал я, сообщить Ларри Бьюксу, где она бродила, и подыскать какой-то, будем надеяться, не слишком смущающий, способ уведомить его, в какой путанице она пребывала.

Шелли не подавала признаков того, что узнавала собственный дом. Она стояла у крыльца, рассеянно поглядывая вокруг и терпеливо ожидая. Всего секунды назад она казалась коварной и даже слегка угрожающей. Теперь же выглядела скучающей бабулей, ходящей от двери к двери со своим внуком-скаутом, составляя ему компанию, пока он продавал подписку на журналы.

Шмели зарывались в кивающие белые цветы. Я вдруг впервые подумал, что Ларри Бьюксу, может, и впрямь стоило бы нанять кого-то, чтобы траву скосить. Двор был не ухожен и порос сорняками, по всей лужайке кустились одуванчики. Сам дом следовало бы хорошенько помыть, пятна плесени на нем добрались до самого карниза. Я туда не забредал довольно давно, и кто знает, когда в последний раз по-настоящему рассматривал дом, а не просто скользил по нему взглядом.

Ларри Бьюкс всегда содержал свою собственность с прилежанием и энергией прусского фельдмаршала. Дважды в неделю он выходил в майке и толкал перед собой ручную косилку, дельты его были покрыты загаром и бугрились, его раздвоенный подбородок драматически вздымался (осанка у него просто обалденная). Лужайки у других были зелены и опрятны. Его же — придирчиво убрана.

Само собой, мне было всего тринадцать, когда все это случилось, и сейчас я понимаю то, чего не понимал в то время: от Лоуренса Бьюкса все ускользало. Его способность управлять, держаться хотя бы на уровне мягких требований жизни в пригороде мало-помалу сходили на нет по мере того, как он изводился под бременем ухода за женщиной, которая была уже не в силах сама ухаживать за собой. Я так полагаю, что лишь врожденный его оптимизм и хорошая физическая форма (его чувство личной пригодности, если угодно) позволяли ему продолжать думать, обманывая самого себя, что он способен со всем этим управиться.

Я уже начинал подумывать, а не отвести ли Шелли к себе домой и там ждать вместе с нею, когда на дорожку свернул десятилетний бордовый «Линкольн» м-ра Бьюкса. Правил он, как удиравший преступник из «Старски и Хатч»[33], бахнулся, сворачивая, одной шиной о бордюр. Выскочил, обливаясь потом, и, споткнувшись, едва не растянулся во дворе.

— О господи, фот ты где! Я обыскал фсё до самой преисподней и тальше! Ты меня почти до инфаркта тофела. — Акцент Ларри естественно наводит вас на мысли об апартеиде, пытках, диктаторах, сидящих на золоченых тронах в мраморных дворцах, где по стенам резво носятся саламандры. Очень плохо, если так. Деньги он делал, ворочая железо, а не кровавые бриллианты. Были у него свои недостатки: он голосовал за Рейгана, был уверен, что Карл Уэзерс[34] был великим лицедеем, и эмоционально развивался под песенки АББА[35], — но он боготворил и обожал свою жену и в противовес этому ни в грош не ставил свои собственные пороки. — Что ты наделала? Я отправляюсь по соседству к мистеру Баннерману спросить, нет ли у него чего тезинфицируюшего, прихожу обратно, а ты пропала, как дефочка ф фогусе Дэфида Копперфилда!

Он обхватил ее руками, казалось, вот-вот тряхнет хорошенько, но он вместо этого нежно ее обнял. Поверх ее головы он смотрел на меня: в глазах его блестели слезы.

— Все о’кей, мистер Бьюкс, — сказал я. — С ней все хорошо. Она только вроде как… заблудилась.

— Я не заблудилась, — возразила Шелли и улыбнулась мужу легкой понимающей улыбкой. — Я пряталась от Человека-Полароида.

Ларри тряхнул головой:

— Молчи. Молчи, женщина. Дафай-ка уфедем тебя от солнца и… о косподи, твои ноги. Я должен заставить тебя снять твои ноги, прежде чем ты ф дом фойтешь. Ты крязью наследишь пофсюту.

Звучит все это как-то по-дикарски и жестоко, только глаза его были влажны, в грубом голосе звучало ранимое обожание, он говорил так, как говорят с любимой старой кошкой, которая ввязалась в драку и вернулась домой без уха.

Ларри повел Шелли мимо меня, вверх по кирпичным ступеням и в дом. Я уже собрался уходить, считая, что про меня давно забыли, когда он, обернувшись, наставил дрожащий палец мне под нос.

— У меня тля тебя кое-што есть, — сказал. — Не смыфайся, Майкл Фиглеоне.

И грохнул, закрывая, дверью.

С какой-то точки зрения, его выбор слов был едва ли не забавен. На самом деле не было никакой опасности, что я смоюсь от него. Мы еще не касались факта о слоне в лавке: суть в том, что в тринадцать лет я был слоном в любой лавке или комнате, в какую входил. Я был толстым. Не «крупным в кости». Не «крепышом». И уж конечно, не просто «здоровяком». Когда я ступал по кухне, стеклянная посуда тренькала в буфете. Когда в восьмом классе я стоял среди других ребят, то выглядел буйволом, шатающимся среди степных собак.

В наш век социальных сетей и чувствительности к издевкам, если назовешь кого-нибудь толстозадым, то, скорее всего, услышишь в ответ, как поносят тебя за то, что ты обозвал человека за телесный недостаток. Но в 1988 году «Твиттер» был еще не частью Всемирной паутины, а всего лишь глаголом, обозначавшим воробьиное чириканье да сплетни кумушек. Я был толст, и я был одинок: в те времена, если тебе было свойственно первое, то второе становилось данностью. У меня было море времени, чтобы провожать домой пожилых леди. Я вовсе не пренебрегал своими приятелями. У меня их не было. Никого из сверстников, во всяком случае. Иногда отец отвозил меня на Залив на ежемесячные встречи в клубе, называвшемся СПЭР СФ (Собрание пользователей и энтузиастов робототехники Сан-Франциско), да только другие на этих сборищах были гораздо старше меня. Старше — и уже ходячие стереотипы. Мне даже незачем описывать их, потому как мысленно вы уже себе их представляете: плохой цвет лица, очки с толстенными стеклами, вечно незастегнутые ширинки. Попадая в их среду, я не постигал ничего нового в монтажных платах. Я был уверен, что смотрюсь в свое будущее: унылые полуночные споры о «Звездном пути» и жизнь в девстве и безбрачии.

Не помогало, конечно, и то, что я носил фамилию Фиглеоне, которая в переводе на язык начальной школы 1980-х звучала как Фигшароне, или Фиглик, или попросту Фиг, прозвища липли ко мне, как жвачка к моим кроссовкам, пока мне не перевалило за двадцать. Даже любимый мною в пятом классе учитель основ науки, м-р Кент, однажды случайно назвал меня Фигликом, вызвав взрыв смеха. У него, по крайней мере, хватило достоинства покраснеть, принять скорбный вид и извиниться.

Существование мое могло быть и гораздо хуже. Я был чистеньким и аккуратненьким и, отказавшись учить французский, избавил себя от чести получать награды: не попадал в список тех зубрил-всезнаек и учительских любимчиков, только и выпрашивающих себе подачку. Мне никогда не доставалось ничего хуже, чем терпеть время от времени низкопробное унижение, а когда меня дразнили, я всегда снисходительно улыбался, будто надо мной друг дорогой подтрунивал. Шелли Бьюкс не помнила, что было вчера. Как правило, я никогда не хотел этого помнить.

Дверь опять распахнулась, и появился Ларри Бьюкс. Обернувшись, я увидел, как он утирает своей чудовищной, мозолистой лапищей мокрую щеку. Смутившись, я отвернулся и стал смотреть в сторону, на улицу. Мне никогда не доводилось общаться с плачущими взрослыми. Отец мой не особо был расположен к проявлению чувств, и сомневаюсь, чтобы мама часто роняла слезу, хотя наверняка сказать не могу. Я вообще видел ее всего два-три месяца в год. Ларри Бьюкс сюда приехал из Африки, тогда как мама моя отправилась туда вести научные исследования по антропологии и, в каком-то смысле, так оттуда и не вернулась. Даже когда она жила дома, часть ее пребывала там, за шесть тысяч миль, куда не добраться. Тогда я не сердился из-за этого. Детям, чтобы сердиться, обычно требуется близость. Это проходит.

— Я фсю округу объехал, разыскифая ее, эту чертову старую простушку. Это уже третий раз. Тумал, что на этот раз, что она ф уличное тфижение попатет! Чертова клупышка… спасибо тебе, что прифел ее обратно ко мне. Благословен будь, Майкл Фиглеоне. Благослови Бок твое сертсе. — Он вывернул карман, и оттуда полетели деньги, скомканные банкноты и серебряная мелочь, разлетаясь по дорожке и траве. С какой-то тревогой я сообразил, что он собирается расплатиться со мной.

— Бог мой, мистер Бьюкс. Все о’кей. Ничего не надо. Я рад помочь. Не хочу я… я бы глупо себя чувствовал, если бы взял…

Он прищурил один глаз и уставился на меня другим.

— Это польше, чем фоснаграждение. Это первый фснос. — Наклонившись, он подобрал десятидолларовую бумажку и протянул ее мне. — Давай. Фозьми это. — Когда я не взял, он сунул банкноту в нагрудный карман моей тенниски. — Майкл. Если мне притется отлучиться куда-то… могу я попросить тебя приклядеть за ней? Я фесь день дома и санят только тем, что приглядываю за этой сумасбродкой, но иногда мне нужно за протуктами съестить или смотаться в спортзал загасить какой-нибудь пошар. Фсегда найтется пошар, какой погасить надо. Фсякий толбак, что у меня работает, способен поднять четыре сотни фунтов, но ни отин из них не сможет сосчитать польше тесяти. На польше у них пальцеф не хфатает. — Он похлопал по деньгам в кармашке моей тенниски и забрал у меня женино пальто. Оно, забытое, все еще висело у меня на руке, как полотенце у официанта. — Так как? Тогофорились?

— Непременно, мистер Бьюкс. Когда-то она нянчилась со мной. Думаю, я смогу… могу…

— Да, понянчись с ней. Она фпала фо фторое детство, помоги Бок ей и мне тоже. Ей нужен кто-то, чтоп она наверняка не ушла бродить. Расыскивая его.

— Человека-Полароида.

— Она расскасала тебе о нем?

Я кивнул.

Он покачал головой, пригладил рукой свои редеющие набриалиненные волосы.

— Боюсь, когда-нибудь она уфидит проходящего мимо челофека, решит, что это он, и пырнет его кухонным ножом. О, Бок, что мне токда делать?

Не так уж это было умно говорить такие вещи юнцу, которого собираешься нанять для ухода за твоей старой, теряющей разум женой. Что невероятного в предположении, что она могла бы вообразить меня Человеком-Полароидом и всадить в меня разделочный нож? Но Ларри был в растерянности и расстройстве и языком своим управлял бездумно. Это не имело значения. Шелли Бьюкс меня не пугала. Я чувствовал: она может забыть про меня все и все про себя, и все равно это не изменит основу ее натуры — любящей, работящей, не способной ни на какое подлинное зло.

Ларри Бьюкс поймал мой взгляд своими покрасневшими, несчастными глазами:

— Майкл, придет день, и ты станешь богачом. Фозможно, сколотишь состояние, изобретая будущее. Не сделаешь мне одолжение? Для своего старого друга, Ларри Бьюкса, кто провел свои последние годы в отчаянии от беспокойства за свою дуру-жену, у которой вместо мозгов офсянка? Женщину, дафшую ему польше счастья, чем он вообще заслужифал?

Он опять плакал. Мне хотелось спрятаться. Вместо этого я согласно кивнул.

— Непременно, мистер Бьюкс. Непременно.

— Изобрети способ не становиться старым, — сказал он. — Это ужасный чертофский трюк, какой устроен человеку. Становиться старым — это не значит перестать быть молодым.

Я брел куда глаза глядят, не замечая, куда я иду и иду ли вообще. Мне было жарко, я был ошарашен, и у меня в кармашке тенниски лежали скомканные десять долларов, деньги, которые мне были не нужны. Ноги, обутые в чумазые кроссовки, несли меня к ближайшему месту, где я мог от этих денег избавиться.

На той стороне шоссе, на въезде в Золотые Сады, стояла заправка «Мобил»: дюжина колонок и прохладный магазин всякой всячины, включая вяленое мясо, чипсы всех сортов и, если ваш возраст позволяет, эротику в глянце. В то лето я пил бурду со льдом собственного замеса: 32-унциевый[36] стакан льда, залитого кока-колой и сбрызнутого струей чего-то спиртосодержащего под названием «Полярная голубизна», по цвету очень похожего на жидкость для мойки автомобильных стекол, а по вкусу отдававшего вишней и немного арбузом. Я от этой бурды был без ума, но, попадись она мне сейчас, я к ней, наверное, и не притронулся бы. Думаю, моему сорокалетнему нёбу она напомнила бы вкус юношеской печали.

Душа моя алкала «Полярной голубизны на кока-коле со льдом», о чем я не ведал, пока не увидел вращающегося красного Пегаса «Мобил» на сорокафутовом[37] шесте. Стоянка недавно была залита новым гудроном, черным и толстым, словно торт. Жар, вибрируя, восходил от него, отчего все вокруг виделось в зыбком свете, эдаким галлюцинирующим оазисом, привидевшимся человеку, умирающему от жажды. Я не заметил стоявшего у 10-й колонки белого «Кадиллака» и не видел топчущегося рядом с ним парнишу, пока тот не заговорил со мной.

— Послушай, — сказал он, и когда я и ухом не повел (меня дурманил солнечный удар миража), он вновь окликнул, уже резче: — Эй, слышь, Колобок!

На этот раз я его услышал. Мой радар был настроен на любой звук, свидетельствовавший об опасности издевательства, и он засек и «Колобок», и добродушное презрение в голосе, его произнесшем.

Особого простора вышучивать внешность других людей у парниши не было. Одет он был вполне прилично, пусть наряд его и выглядел неуместным и больше подходил бы при входе в какой-нибудь ночной клуб Сан-Франциско, а вовсе не на заправке «Мобил» у черта на куличках на калифорнийской окраине. Одет он был в черную шелковую рубашку с короткими рукавами и прозрачными красными пуговицами, черные брюки с остро отутюженными складками, черные ковбойские сапоги, расшитые красной и белой ниткой.

Зато был он отчаянно безобразен: подбородок тянулся до середины длинной шеи, щеки коробились от застарелых прыщей. Сильно загоревшие руки были покрыты черными татуировками, похожими на рукописные строки, змеившиеся вокруг руки от локтей до кистей. Был на нем и галстук-ленточка (они были модны в 80-е) с яркой заколкой в виде свернувшегося желтоватого скорпиона.

— Да, сэр? — обратился я к нему.

— Ты туда? — Кивок в сторону магазина. — Возьмешь себе бисквит с кремом или еще что? — Он сунул наконечник шланга в топливный бак своего большого белого авто.

— Да, сэр, — кивнул я, про себя подумав: «Соси крем с моего бисквита, засранец».

Он залез в передний карман и извлек оттуда пачку желтеющих грязных купюр. Выбрал из нее двадцатку.

— Вот что. Заходишь в магазин, просишь включить десятую колонку и… эй, Село Озёрное, я с тобой разговариваю. Послушай-ка.

Я отвлекся на некоторое время, взгляд мой ухватился за предмет на багажнике его «Кадиллака»: моментальный фотографический аппарат «Полароид».

Вы, наверное, знаете, на что похож «Полароид», даже если вы чересчур молоды, чтобы когда-то пользоваться им или видеть, как им пользуются. Подлинный моментальный «Полароид» настолько узнаваем и представляет собой до того громадный технический скачок вперед, что сделался иконой века. Он принадлежит 80-м так же, как Пакман[38] и Рейган.

В наше время фотоаппарат у каждого в кармане. Представление о том, чтобы щелкнуть фотку и тут же получить возможность рассмотреть ее, не поражает абсолютно ничье воображение. Зато летом 1988 года «Полароид» был одним из очень немногих устройств, позволявших сделать снимок и проявить его сразу же. Камера выталкивала толстый белый квадрат с серым прямоугольником пленки посредине, и через пару минут (быстрее, если помахивать квадратом) изображение выплывало из мрака и отвердевало в фотографию. Тогда это было последнее слово техники.

Увидев фотоаппарат, я понял, что это он, тот малый… Человек-Полароид, от кого пряталась миссис Бьюкс. Лощеный проныра на своем белом «Кадиллаке» с красным откидным верхом и красными сиденьями. У него и цветовой код был, как у пакостника.

Я понимал: что бы ни уверяла миссис Бьюкс про этого парнишу, на деле, конечно, никакой основы под этим не было, так — перебой двигателя, что поперхнулся и заглох. И все же кое-что из сказанного ею прилипло к памяти. Не позволяй ему фотографировать себя. Когда я сложил все это вместе (когда убедился, что Человек-Полароид был не порождением старческой фантазии, а реальным хлыщом, стоящим прямо передо мной), у меня по спине и рукам мурашки побежали, как от холода.

— Э-э… говорите, мистер. Я вас слушаю.

— Вот, — сказал он. — Бери двадцатку и попроси раскочегарить эту колонку. Моего «кадика» жажда мучит, но вот что я скажу тебе, детеныш. Если останется сдача, она вся твоя. Купи себе диетический справочник.

Я даже не зарумянился. Удар был паскудный, только при моей растерянности он тут же рикошетом отскочил от моего сознания.

Глянув еще разок, я понял: то был не «Полароид». Не очень похож. Мне этот аппарат был очень хорошо известен (один такой я как-то разбирал), и я понял, что этот в чем-то изощренно иной. Был он, для начала, черным, с красным передом — как бы в тон с машиной и одеждой. Но еще он был просто… другой. Лощеней. Лежал на багажнике так, что мистеру Лощеному стоило лишь руку протянуть, и был повернут слегка в сторону от меня, так что марки аппарата я не видел. «Коника»?» — гадал я. Больше всего поразило (сразу же!), что у «Полароидов» есть приемник на петельках, который открывается спереди и в который вставляется блок с мгновенными негативами. А вот как этот заряжается, я понять не мог. Аппарат, казалось, был цельным и гладким.

Он увидел, что я смотрю на аппарат, и поступил удивительно: словно защищая, положил на него руку, так какая-нибудь пожилая леди покрепче прижимает к себе кошелек, проходя мимо уличных бандитов. А облезлую на вид двадцатку протянул другой рукой.

Я обошел машину сзади и протянул руку за деньгами. Взгляд скользнул по надписи, выколотой у него вокруг руки. Буквы были мне незнакомые, но походили на иврит.

— Крутая наколка, — заметил я. — Это что за язык?

— Финикийский.

— А что говорится?

— Говорится, не вздумай мудить со мной. Более-менее.

Сунув деньги в кармашек тенниски, я пошел прочь от него, двигаясь задом наперед. Было чересчур страшно повернуться к нему спиной.

Я не видел, куда иду, сбился с пути, ткнулся в заднее крыло и едва не упал. Положил руку на багажник, чтобы на ногах удержаться, и глянул вокруг — вот так я и увидел эти фотоальбомы.

Их, может, с дюжину было сложено на заднем сиденье. Один был раскрыт, и я увидел сделанные «Полароидом» фотки в прозрачных кармашках, по четыре на каждом листе. В самих фото не было ничего примечательного. Сильно высвеченный снимок старика, задувающего свечи на торте в день рождения. Намокший под дождем, перепачканный щенок-корги, смотрящий в объектив трагичными, голодными глазами. Пижон с развитой мускулатурой и в забавной оранжевой майке с длинными бретельками, сидящий на капоте машины с кузовом для ралли — прямо из «Рыцаря дорог»[39].

Последний привлек мой взор. Было какое-то смутное ощущение, что я знал этого молодца в борцовской майке с длинными бретельками. Я гадал, не видел ли его по телеку, не тот ли он борец, что выскочил на ковер побороться несколько раундов с Халком Хоганом[40].

— У вас много снимков, — заметил я.

— Это чем я занимаюсь. Я разведчик.

— Разведчик?

— Для кино. Когда вижу интересное местечко, фотографирую его. — Он приподнял уголок рта, открыв отвратительный зуб. — А что? Хочешь в кино сняться, детеныш? Хочешь, я тебя сфоткаю? Слушай, судьбу не угадаешь. Может, кому-то из помощников по кастингу твое личико и понравится. А там, глядишь, — и Голливуд, малыш. — Он бегал пальцами по аппарату, что мне совсем не нравилось, с какой-то дерганой истовостью.

Даже в теоретически более невинные времена конца 1980-х я не очень-то лез позировать для фото, которые снимал парниша, выглядевший так, будто он купил себе одежду на каком-то базаре для педофилов. А потом ведь и Шелли еще говорила мне: не позволяй ему фотографировать себя. Ее предостережение ядовитым пауком с мохнатыми лапами ползло по моему хребту.

— Я так не думаю, — сказал я. — Может, будет слишком трудно уместить меня всего на одном снимке. — И я обеими руками указал на свое пузо, выпиравшее из рубашки.

На миг глаза на его изъеденном лице вылупились, потом он заржал грубым, лошадиным смехом, в котором неверие мешалось с подлинным весельем. Он наставил на меня указательный палец, при этом изобразил большим пальцем курок револьвера. — Ты в порядке, детеныш. Ты мне нравишься. Только смотри не потеряйся на пути к кассиру.

Нетвердой походкой я пошел от него — и не только потому, что бежал от паскуды с уродливым ртом и еще более уродливым лицом. Я был ребенком разумным. Читал Айзека Азимова, а героем, которому я поклонялся, был Карл Саган, я чувствовал духовное родство с Мэтлоком Энди Гриффта[41]. Я знал, что представления Шелли Бьюкс о Человеке-Полароиде (только я его мысленно уже называл Финикийцем) были путаными фантазиями ума, расползающегося на части. Ее предостережения не стоило и вспоминать… но они вспоминались. И успели (в последние несколько мгновений) обрести едва ли не вещую силу и тревожили меня столько же, сколько тревожило бы то, что мне досталось 13-е место на рейс 1313 в пятницу, 13-го (и какая разница, что 13 число весьма крутое, не какое-то там простое число или число Фибоначчи, а еще и эмрип, что означает, что оно остается простым, если в нем переставить цифры и превратить в 31).

Я зашел в магазин, извлек деньги из кармашка и бросил их на прилавок.

— Пустите их на колонку десять для милого парня на «Кадиллаке», — сказал я миссис Мацузака, стоявшей у кассы рядом со своим сыном Ёси.

Только никто, кроме нее самой, не звал парня Ёси: он проходил как Мэт (с одним «т»).

У Мэта была бритая голова, длинные жилистые руки и гипертрофированная немногословная беззаботность горожанина-серфингиста. Был он пятью годами старше меня и в конце лета отправлялся в Беркли[42]. Стремился освободить родителей от бизнеса, изобретя автомобиль, которому не нужно горючее.

— Привет, Фиглик, — произнес он и удостоил меня кивка, что меня несколько развеселило. Да-а, согласен, он назвал меня Фигликом… но я этого на свой счет не принял. Для большинства ребят то было лишь мое имя. Может, нынче оно и звучит по-дикарски гомофобно (так оно и было!), только в 1988 году, в эру СПИДа и Эдди Мёрфи, назвать кого-то гомиком или педиком считалось верхом остроумия. По меркам тех времен, Мэт был образцом чувственности. Он преданно, от корки до корки, читал «Популярную механику» и иногда, когда я забредал в магазин «Мобил», делился со мной своими побочными идеями, потому как находил, что кое в чем из этого я, по его мнению, секу: прототипом ракетного ранца или личной одноместной подлодки. Не хочу выставлять его в неверном свете. Мы не были друзьями. Ему было 17, и он был крутой. Мне было 13, и я был отчаянно не крутой. Дружба между нами была едва ли не так же вероятна, как и условленное свидание с Тони Китэйн[43]. Но, уверен, он чувствовал ко мне что-то вроде жалостливого расположения, что-то смутно влекло его заботиться обо мне, может, потому, что мы оба в душе были помешаны на технике. В те времена я был признателен за любое проявление доброты со стороны других ребят.

Я направился приготовить себе сверхбольшую порцию своей «Полярной голубизны на кока-коле со льдом». Она нужна была мне как никогда. Желудок мой волновался и бурчал, хотелось успокоить его толикой шипучки.

Не успел я добавить последнюю струйку неоновой голубизны, как Финикиец толкнул рукой входную дверь, да так злобно толкнул, будто сводил с дверью личные счеты. Распахнутая дверь скрыла от него содовый дозатор, и только поэтому он не увидел меня, обводя взглядом помещение. Не оступившись, он сразу же направился к миссис Мацузака.

— Что человеку сделать, чтобы в этом кабаке ему залили в бак гребаный бензин? Почему вы отключили колонку?

Миссис Мацузака ростом не дотягивала до пяти футов, была изящно сложена и владела стертыми, недоуменными выражениями, обычными для иммигрантов первого поколения, которые язык понимают прекрасно, но время от времени почитают за лучшее изобразить изумление. Она слегка приподняла свои плечики и предоставила Мэту вести разговор за нее.

— Вы заплатили десять долларов, браток, и получили горючего на десять долларов, — сказал Мэт, сидя на высоком табурете за прилавком под сигаретными стойками.

— Из вас двоих кто-нибудь знает, как считать по-английски? — спросил Финикиец. — Я, вашу мать, детеныша послал с двадцаткой.

Я типа всю свою «Полярную голубизну на кока-коле со льдом» залпом проглотил. Кровь во мне волнами заходила от ледяного шока. Я хлопнул ладонью по кармашку на тенниске, трепеща от ужаса. Я сразу же понял, что я натворил. Я залез в кармашек, нащупал там денежку и, не глядя, швырнул ее на прилавок. Только отдал-то я десятку, которую Ларри Бьюкс всучил мне раньше, а не двадцатку, врученную мне Финикийцем на стоянке.

Единственное, что пришло мне в голову сделать, это унизиться — как можно быстрее и полнее. Я готов был заплакать, а ведь Финикиец еще и не заорал на меня. Я выкатился на средину магазина, задев бедром проволочную стойку с картофельными чипсами. Пакетики разлетелись во все стороны. Я выскреб двадцатку из кармашка тенниски.

— Ой, простите, ой, простите, я виноват, ой, простите. Ой, это я напортачил. Я виноват. Я виноват. Я даже не взглянул на деньги, когда бросил их на прилавок, мистер, должно быть, положил свою десятку вместо вашей двадцатки. Клянусь, я клянусь, я не…

— Когда я сказал, что ты можешь оставить сдачу себе и купить на нее таблеток для похудания, я не имел в виду, что ты можешь отхерачить у меня червонец. — Он поднял руку, словно намеревался хлопнуть меня по макушке.

Пришел он со своим фотоаппаратом: тот был зажат у него в другой руке, — и, как я ни трепетал, а все ж подумал, странно, что он его попросту в машине не оставил.

— Да нет же, правда, я никогда, клянусь Богом… — балаболил я, а в глазах у меня опасно защипало, того и гляди слезы брызнут. В опрометчивости своей я поставил 32-унциевый стакан «Голубизны» на край прилавка, и в тот миг, когда я его отпустил, ситуация из просто плохой сделалась гораздо, гораздо хуже. Стакан перевернулся и упал, ударился об пол, забрызгал ему брюки в паху и оросил сапфировыми каплями его фотоаппарат.

— Твою мать! — вскричал Финикиец и подался назад, пританцовывая на мысках ковбойских сапог. — Ты что, твою мать, дебил, ты, громадная куча дерьма?!

— Эй, — прикрикнула мама Мэта, тыча пальчиком в Финикийца. — Эй, эй, эй… никаких драк в магазине, я полицию вызову!

Финикиец опустил взгляд на запятнанную голубым одежду, потом вновь поднял его на меня. Лицо его помрачнело. Положив не похожий на себя «Полароид» на прилавок, он шагнул ко мне. Не знаю, каковы были его намерения, только левая нога его подвернулась в луже «Полярной голубизны на кока-коле со льдом», и он зашатался. У сапог этих были высокие кубинские каблуки, на вид они казались надежными, однако, должно быть, ходить на них было не легче, чем вышагивать на шестидюймовых шпильках. Финикиец едва-едва устоял и не шлепнулся на одно колено.

— Я все уберу! — закричал я. — Ой, простите, я так виноват, я все тут уберу, и, о господи, поверьте, я никогда не пытался кого-то хоть в чем-то обмануть, я действительно честный, стоит мне пукнуть, как я сразу признаюсь в этом, даже когда мы в школьном автобусе едем, Богом клянусь, клянусь…

— Ага, братан, остынь, — произнес Мэт, поднимаясь со своей табуретки. Он был мускулист и высок, к тому же темноглаз и голова брита, ему и угрожать незачем было, чтоб выглядеть грозно. — Успокойся. Фиглик в порядке. Гарантирую, он не пытался вас надуть.

— А ты, твою мать, не суйся, — бросил ему Финикиец. — Или постарайся быть повнимательнее, когда выбираешь, на чью сторону встать. Детеныш выставил меня на десять баксов, облил меня своим пойлом, а потом я едва в эту лужу дерьма задницей не бахнулся…

— Не натягивай сапог, если не умеешь ходить в них, дружок, — посоветовал Мэт, не глядя на него. — Мог бы не сегодня-завтра и побольней получить.

Мэт протянул через прилавок большой рулон бумаги и, когда я брал его, подмигнул мне до того быстро и до того неуловимо, что я почти и не заметил. Меня только что не трясло от признательности — вот до чего я почувствовал облегчение, поняв, что Мэт за меня.

Я оторвал горсть бумажных полотенец и тут же, бухнувшись в лужу на колени, принялся оттирать Финикийцевы брюки. Вам вполне простительно, если вы подумали, будто я изъявляю готовность в виде извинения отсосать ему.

— Ай, простите, я всегда такой неуклюжий, всегда, я даже на роликах кататься не умею…

Он глянул в сторону (опять едва не поскользнулся), потом подался вперед и выхватил у меня ком бумажных полотенец.

— Ну, ты! Слышь, не смей притрагиваться! Ишь, на коленки бухнулся, будто напрактиковался в этом. Спасибо, держи-ка ручонки подальше от моих штанов. Ты меня достал.

Он бросил на меня взгляд, в котором читалось: я пересек черту между тем, за что можно по попке нашлепать, и тем, чтоб меня и близко рядом с ним больше не было. Он тер свои брюки с рубашкой, резко бормоча что-то про себя.

Рулон бумажных полотенец все еще был у меня, и я, протопав по жиже, схватил его аппарат, чтобы очистить его.

Только я до того перенервничал и расстроился и движения мои сделались до того судорожными, что когда я взял аппарат в руки, то нажал на большую красную кнопку спуска затвора. Объектив был направлен за прилавок, на лицо Мэта, когда «Полароид» выдал вспышку белого света и тоненько-тоненько механически завыл.

Фото не просто вышло. Аппарат выстрелил им из щели, метнув квадратик пластика через прилавок и дальше к стене. Мэт дернул головой назад, быстро мигая, наверное, ослепленный вспышкой.

Я и сам слегка ослеп. Какие-то чудны́е червяки цвета меди извивались перед глазами. Я тряхнул головой и тупо уставился на аппарат в своей правой руке. Марка была обозначена как «Солярид», я о такой фирме не слышал никогда, ее, насколько мне было известно, никогда и не существовало ни в этой стране, ни в какой другой.

— Положи на место, — произнес Финикиец каким-то совсем изменившимся голосом.

Мне казалось, что ужаснее всего тот звучал, когда он орал на меня, только теперь голос был другим, и гораздо страшнее. Он походил на звук барабана, вращающегося в револьвере, на щелканье отведенного назад курка.

— Я только хотел… — начал я, с трудом ворочая языком.

— Ты хочешь сделать себе больно. И тебе это вполне удается.

Финикиец протянул руку, и я вложил в нее «Солярид». Если бы я уронил аппарат (если бы он выскользнул из моей потной дрожащей руки), то, уверен, он бы меня убил. Ухватил бы меня за глотку и сдавил бы. Я и тогда был в том уверен, и сейчас тоже. Серые его глаза ощупывали меня с холодной, леденящей душу яростью, а рябое лицо было непроницаемо, словно резиновая маска.

Он вырвал у меня фотоаппарат — и видение ушло. Взгляд его обратился на молодого человека и пожилую женщину за прилавком.

— Карточку. Дайте мне карточку, — сказал он.

Мэт, похоже, еще не пришел в себя от фотовспышки. Он посмотрел на меня. Посмотрел на свою мать. Похоже, он напрочь потерял нить всего разговора.

Финикиец, не обращая на него внимания, сосредоточился на миссис Мацузака. Руку протянул:

— Это мое фото, и оно мне нужно. Мой аппарат, моя пленка, моя фотка.

Она поводила взглядом по полу вокруг себя, потом подняла его и опять пожала плечиками.

— Оно выскочило и упало по вашу сторону прилавка, — произнес Финикиец, выговаривая слова громко и медленно, так люди поступают, когда какой-нибудь иностранец их ужасно злит. Как будто, чем громче скажешь, тем легче тот поймет. — Мы все это видели. Поищите фото. Посмотрите у себя под ногами.

Мэт потер толстыми концами ладоней глаза, опустил их и зевнул.

— Что стряслось? — Как будто он только что вылез из-под одеяла и вышел из спальни посреди препирательств.

Его мать сказала ему что-то по-японски — быстро-быстро и огорченно. Он воззрился на нее в каком-то туманном оцепенении, потом поднял голову и глянул на Финикийца.

— Какие проблемы, братан?

— Снимок. Твоя фотография, которую снял этот жирдяй. Она мне нужна.

— Только и делов-то? Если я найду ее, ты что, хочешь, чтоб я на ней свой автограф для тебя оставил?

Финикиец слов попусту не тратил. Обогнув прилавок, он подошел к дверке высотой по пояс, которая позволила бы ему попасть в пространство за стойкой и кассой. Мама Мэта, вновь взявшаяся как-то обреченно шарить взглядом по полу, тут же вскинула голову и уперлась рукой в дверцу изнутри, не дав ему пройти в нее. Выражение лица у нее сделалось строго неодобрительным.

— Нет! Покупатели стоят по ту сторону! Нет и нет!

— Мне нужна эта гребаная фотография, — сказал Финикиец.

— Эй-ей, братан! — Если Мэт и пребывал в оцепенении, то он его стряхнул. Он встал между матерью и Финикийцем и вдруг показался очень большим. — Ты же слышал ее. Осади назад. Политика компании: никому из не работающих в ней сюда хода нет. Не нравится? Купи открытку и пошли жалобу в «Мобил». Там умирают в ожидании весточки от тебя.

— Может, поторопитесь? У меня ребенок в машине, — сказала стоявшая за мной женщина, прижимая к себе полную охапку кошачьих консервов.

Что? А вы думали, что в такое время в магазине «Мобил» нас всего четверо было? Пока я плескал своей «Полярной голубизной на кока-коле со льдом» в Финикийца, пока он ругался, злился и угрожал, люди входили, брали напитки с чипсами, брали большие сандвичи в упаковке и вставали за мной в очередь. К тому моменту очередь уже на полмагазина растянулась.

Мэт отошел к кассе.

— Следующий.

Мамаша с охапкой консервных банок осторожно обошла фантастически расцвеченную лужу ярко сияющей голубизны, и Мэт принялся пробивать ее покупки.

Финикиец опешил, не веря своим глазам. Крутое пренебрежение Мэта вызвало в нем такую же ярость, как и мое ополаскивание его штанов льдистой голубизной.

— Знаешь что? Дыбись оно конем. Провались эта лавка, провались этот жиртрест помойный, и провались ты, косоглазый. У меня хватит бензина выбраться из этой сральни, и этого уже более чем достаточно. Ни на единый грош больше необходимого не потратил бы в этом сортире.

— С вас доллар восемьдесят девять, — сказал Мэт женщине с кошачьей едой. — Никакой дополнительной платы за дневное увеселение.

Финикиец уже дошел до выхода, но задержался в дверях и, оглянувшись, уставился на меня:

— Тебя, детеныш, я не забуду. Смотри в обе стороны, когда дорогу переходить станешь, понял меня?

Меня до того сковал страх, что я и пискнуть ничего не мог в ответ. Финикиец ударом распахнул дверь. Чуть погодя его «кадик» сорвался с места от колонок и, немилосердно визжа шинами, умчался к автостраде.

Я использовал оставшиеся полотенца, чтобы подтереть пол. Почувствовал облегчение, опустившись на колени, потупив взгляд, чтоб можно было поплакать втихомолку. Послушайте, мне было тринадцать лет. Меня обходили покупатели, платили за купленное и уходили, старательно делая вид, что не слышат моих всхлипываний и сдавленных воздыханий.

Когда с лужей было покончено (пол был липким, но сухим), я понес громадный ком пропитанных влагой бумажных тряпок за прилавок. Миссис Мацузака стояла рядом с сыном, устремив взгляд куда-то вдаль и строго поджавши губы… но, завидя меня с грузом мокрых полотенец, она отрешилась от задумчивости и потянула из-под прилавка большущий мусорный ящик. И покатила его на колесиках в мою сторону — вот тогда-то я и увидел его: моментальный снимок, лежавший лицевой стороной к полу, в уголке, он скользнул под ящик, потому его и видно не было.

Миссис Мацузака тоже его увидела и вернулась за ним, пока я сваливал влажные бумажные полотенца в мусорный ящик. Она недоуменно уставилась на фото, словно глазам своим не верила. Взглянула на меня… потом протянула карточку, чтоб и я смог посмотреть.

На фото должен бы быть Мэт, крупный план. Объектив был направлен прямо ему в лицо.

Вместо этого на фотографии был я.

Только на снимке я был не таким, каким был минуты назад. А будто за недели до этого. На фото я сидел в пластиковом кресле у автомата с содовой, читал «Популярную механику» и прихлебывал из громадного пластикового стакана, полного шипучки. На снимке «Полароида» («Солярида»?) я был одет в белую футболку с Хьюи Льюисом[44] и джинсовые шорты до колен. Сегодня же на мне были шорты-хаки и гавайская рубаха с карманами. Фотограф должен был бы снимать, стоя за прилавком.

В этом не было никакого смысла, и я в полном изумлении разглядывал снимок, стараясь сообразить, откуда он взялся. Это никак не могло быть фото, которое я только что случайно снял, но я не понимал и того, как можно было меня щелкнуть несколько недель назад. Не было в моей памяти ничего, подтверждавшего, что Мэт или его мама фотографировали меня за чтением Мэтовых журналов. Я вообразить не мог, зачем им понадобилось бы такое, я ни разу не видел никого из них с фотоаппаратом «Полароид».

Сглотнув, я произнес:

— Можно я возьму это?

Миссис Мацузака еще разок смущенно глянула на фотографию, поджала губы и положила ее на прилавок. Двинула ее ко мне, потом отняла руку и потерла кончики пальцев друг о друга, словно избавляясь от чего-то неприятного, попавшего на кожу.

Я еще недолго разглядывал фото с болезненным стеснением в груди, с судорожным ощущением беспокойства, вызванного не одними только криками и угрозами Финикийца. Я сунул снимок в карман рубахи и двинул к кассе. Положил двадцатку на прилавок, с содроганием думая, что это его деньги и что он устроит, поняв, что я так и не вернул их? Лучше посмотреть в обе стороны, переходя улицу. Лучше, блин, смотреть в обе стороны, Фиг. Видите, я даже сам себя оскорблял.

— Простите за грязь, — сказал я. — Это за 32 унции содовой.

— Все равно, братан. Не собираюсь ничего брать с тебя за это. Делов-то: немного разлитой сахаристой водички. — Мэт оттолкнул банкноту обратно ко мне.

— Лады. Вот. Я тебе должен за то, что ты не дал ему меня в зад пнуть. Ты, Мэт, мне тем жизнь спас. Честно.

— Само собой, само собой, — пробормотал он, глядя на меня прищуренными глазами и озадаченно улыбаясь. Еще немного разглядывал меня, потом слегка головой тряхнул. — Слышь, спросить можно?

— Само собой, о чем, Мэт?

— Ты так говоришь, будто мы знаем друг друга. Раньше мы встречались?

Из магазина я вышел с зудящими нервами и нездоровым гулом в голове. Уходя, я уже вполне уверился, что Мэт, черти его съешь, никакого понятия не имеет, кто я такой, и совершенно не помнил, что видел меня прежде, будто и не приходил я сюда, к «Мобил», каждый день, будто и не читал больше года зачитанную им «Популярную механику». Он попросту не знал меня больше… от таких мыслей меня трясло нещадно.

Я уверял себя, что не понял, что это безумие, что смысла не имеет, только это было не совсем правдой. В уголке моего сознания уже сидело представление о внезапной забывчивости Мэта. О ней мне было известно, примерно как вам известно о крысе, скребущейся между стенами. Вам слышно, как воровато скребется она своими коготками, как бьется туловищем о сухую штукатурку. Вы знаете: она там — просто вам ее не видно. Мое представление о Мэте и «Соляриде» было до того списанным с фильмов ужасов (до того по-стивенспилберговски невозможным), что я никак не мог обосновать его ясно и четко. Пока не мог.

Домой я вернулся в состоянии неотвязной паники. Минут десять занял переход от заправки «Мобил» до моего дома на Сливовой улице. Мысленно я семь раз погибал на этом пути.

Дважды слышал визг шин Финикийца по асфальту и, оборачиваясь, видел блестящую хромом решетку за полсекунды до того, как в меня врезался «Кадиллак».

А один раз Финикиец подкатил и остановился у меня за спиной, вышел из машины с монтировкой и погнал меня в лес, где и забил до смерти в кустах.

Он гнался за мной, и я попытался срезать путь через палисадник семейства Тэтчеров, он догнал меня и утопил в их лиловом надувном детском бассейне. Последнее, что я увидел, это лежавший на дне обезглавленный Джи-Ай Джо[45].

Финикиец же преспокойно медленно проехал мимо меня, свесив в окошко левую руку с пистолетом, он всадил в меня две пули, одну в шею, другую в щеку.

Преспокойно и медленно проезжая, он срубил мне голову ржавым мачете. ЧПОК.

Преспокойно и медленно проезжая, он бросил: «Привет, детеныш, как делишки?» — и мое слабое сердце остановилось в жирной груди, и я пал замертво от неожиданной остановки сердца в тринадцать лет, таким молодым, так много обещающим.

Снимок лежал в кармане моей рубахи. Я чувствовал его там, как будто он был квадратиком из теплого радиоактивного материала, тем, что наделит меня раком. Даже детская порнография не смогла бы вогнать меня в большее смущение. Держать его у себя представлялось преступлением. Он представлялся уликой… только вот какого преступления, я поведать вам не в силах.

Пройдя по траве, я вошел в дом. Услышал механическое завывание и отправился по звуку на кухню. Мой отец уже встал и, пользуясь миксером, сбивал в миске отливающие оранжевым сливки. Что-то пеклось в духовке, и воздух благоухал теплым ароматом соуса, запахом, очень похожим на тот, что исходит из только что открытой банки собачьих консервов.

— Чую запах обеда. Что в духовке?

— «Сталинградская битва», — ответил отец.

— А что за оранжевую муть ты взбиваешь?

— Крем для «Панамской причуды».

Я полез в холодильник за прохладительным и обнаружил «Панамскую причуду», гору, сваянную из трясущегося желе с вишенками внутри. Готовить мой отец умел немногое: желе, макароны с говяжьим фаршем, курицу под соусом, приготовленным из супов в пакетиках. Подлинный его дар на кухне проявлялся в наименовании блюд. Сегодня вечером это «Сталинградская битва», на следующий — «Техасская резня бензопилой»[46] (причудливая смесь белых бобов с мясом в кроваво-красном соусе), «Сигара Фиделя» на обед (коричневая тортилья, начиненная мелко рубленной свининой и кусочками ананаса), «Фермерская пицца» на завтрак (обычный омлет, посыпанный сыром и — как придется — кусочками всего, что под руку подвернется). Отец не был склонен, как я, к полноте, но благодаря нашей диете не был и ничьим идеалом стройности. Расходясь в коридоре, мы оба были вынуждены поворачиваться боком.

Налив себе прохладительного, я выдул весь стакан в четыре глотка. Не вполне помогло. Я налил еще стакан.

— Уже почти готово, — сказал отец.

Я коротко хмыкнул, подтверждая, что услышал его. «Сталинградская битва» — это картофельное пюре с мелко нарезанной говядиной и готовым грибным соусом. Есть это, грубо говоря, то же самое, что уплетать ведро жидкого цемента. У меня внутри все кипело после похода к «Мобил» и обратно, и от обеда, пахнущего собачьим мясом, мне делалось нехорошо.

— Ты есть не рвешься? — спросил отец.

— Да нет, есть я хочу.

— Извини, это не мамочкин яблочный пирог. Только должен тебе заметить, что даже будь она здесь, не думаю, чтоб пекла тот пирог.

— Я что, похож на малыша, которому пирог нужен?

Он бросил на меня косой взгляд и сказал:

— Ты похож на малыша, которому нужно вколоть что-то для лечения изжоги, нарушений пищеварения, расстройства желудка и тошноты. Ты в порядке?

— Я просто собираюсь посидеть в тишине и поостыть, — ответил я. — Я так не жарился с тех самых пор, как отбивался от вьетконговцев близ Кхесани[47].

— Не будем болтать об этом. Если я начну думать о ребятах, которых мы там оставили, то стану плакать во взбитые сливки.

Я вышел, насвистывая «Спокойной ночи, Сайгон». Мы с папой без устали готовы вспоминать, как вместе сражались с северными вьетнамцами, как перебрасывали оружие контрас, как едва уцелели после аварии вертолетов, отправившись в Иран освобождать заложников. Правда состояла в том, что ни один из нас ни разу не покидал Калифорнию, если не считать одной поездки на Гавайи, когда мы еще жили одной семьей в традиционном смысле. Уж кто и искал приключений в местах куда как отдаленных, так это моя мать.

Формально мои родители все еще состояли в браке, только мать моя жила среди племен на побережье Юго-Западной Африки и дома провела всего четыре месяца за последние четыре года. Когда она жила в Штатах, мне делалось не по себе. Разговоров мы не вели: беседовать с моей матерью значило блуждать в нескончаемых словесных лабиринтах, обсуждая темы, охватывающие феминизм и социализм, а также мои эмоции по поводу собственной сексуальной идентичности. Бывало, иногда она попросит меня присесть рядом с нею на диван и примется читать мне статью о женском обрезании из «Нэшнл джеографик». Или возьмется утверждать, что обыкновение женщин брить себя под мышками есть форма патриархальной власти, а потом так и смотрит на меня с каким-то враждебным очарованием, словно бы в ожидании, что я примусь осуждать пучки седой волосни у нее под мышками. Как-то я спросил отца, почему они не живут вместе, и он сказал: потому, что она сверкает, как бриллиант.

Точно — бриллиант, по-моему. Я читал ее книги — они из тех, что вы назвали бы захватывающими. Но чем я попросту любовался, так это ее умением сводить воедино различные небольшие наблюдения, а потом вдруг разворачивать их перед тобой (словно веер раскрывать), выявляя единую великую сущность. Любознательность захватывала ее всецело, буквально зачаровывала ее. Не думаю, что в голове ее оставалось место для заинтересованности мужем и сыном.

Я растянулся на диване под панорамным окном, в сумраке гостиной. Наверное, с полминуты водил большим пальцем по краю фото в кармане рубахи, прежде чем осознал, что делаю. Что-то во мне никак не желало смотреть на него — ни сейчас, ни вообще, — что было ощущением не из привычных. В конце концов, это ж всего-навсего фото: я сижу у аппарата с содой и читаю журнал. Ничего в том плохого или странного, если не знать, что снимок был сделан сегодня, а показывал то, что происходило дни, если не недели назад.

Что-то во мне не желало смотреть на него — и что-то не позволяло мне с собою справиться.

Вынув снимок из кармана, я повернул его так, чтобы разглядеть его в жутковатом свете дневной грозы. Если у призраков есть цвет, то это цвет готовой разразиться августовской грозы. Небо в точности похоже на мерзкую серость только-только начавшего проявляться снимка «Полароида».

На фотографии я склонился над потрепанным номером «Популярной механики», выгляжу толстым и непривлекательным. Лившееся сверху слепящее белесое сияние придавало мне синеватый оттенок живого мертвеца из картины Джорджа Ромеро[48].

«Не позволяй ему снимать тебя, — говорила мне Шелли Бьюкс. Слова эти и сейчас звучали у меня в голове. — Не позволяй ему забирать и уносить вещи».

Но ведь он меня не снимал! Я был на фотографии, но он не наводил на меня аппарат и не нажимал кнопку. По сути, он вообще ничего не снимал. Снимал я — и «Солярид» был наведен мной на Мэта.

Я бросил фото с каким-то отвращением, словно бы вдруг осознал, что держу извивающуюся личинку.

Некоторое время я лежал, вытянувшись, в тенистой прохладе, стараясь не думать, потому как все в моей головушке было мерзким и ни пойми, ни разбери каким. Пытались когда-нибудь не думать? Почти то же самое, что пытаться не дышать: надолго не удается никому.

Зрелость не приходит в одночасье. И она не граница между двумя странами, мол, стоит пересечь невидимую линию — и ты в новой земле взрослости, говоришь на чуждом языке взрослых. Больше она похожа на отдаленную радиопередачу, а ты подъезжаешь к ней и иногда едва разбираешь звуки сквозь шум помех, а то вдруг прием разом проясняется, и ты принимаешь сигнал с идеальной четкостью.

По-моему, я тогда слушал «Радио Взрослости», оставаясь в совершенной неподвижности в надежде поймать трансляцию полезных вестей и указаний на всякий пожарный случай. Не могу похвастать, что что-то до меня долетело… но в тот момент вынужденной неподвижности взгляд мой случайно упал на небольшую подборку семейных фотоальбомов, которые отец расставил на верхней полке книжного шкафа в углу. Отец любит содержать вещи в порядке. Он носил пояс с рабочими инструментами, и всегда все было на своем месте: плоскогубцы в чехле, клещи для снятия изоляции уютно висели в петле, для того предназначенной.

Альбом я выбрал наудачу, улегся обратно на диван и принялся переворачивать страницы. Самые старые фото были глянцевыми прямоугольниками и… держитесь-ка, детки, я этого не выдумываю… с черно-белым изображением. Самые ранние запечатлели моих родителей вместе во времена, когда они не были женаты. Оба они были слишком взрослыми и чересчур правильными, чтобы стать хиппи, и я вовсе не уверен, что могу с чистой совестью назвать их премилой парочкой. Мой отец, если в чем и уступил тому времени, так только в том, что отрастил пышные баки и надел солнцезащитные очки. Мать моя, великий африканист-антрополог, ходила в подтянутых до пупка шортах-хаки и тяжелых туристических ботинках, даже живя в кругу семьи. Улыбалась она так, словно ей от этого делалось больно. Не было ни единого снимка, где бы родители обнимались, целовались или хотя бы смотрели друг на друга.

Было, по крайней мере, несколько снимков, на которых они по очереди держали меня. Вот моя мать на полу, подняла громадные резиновые ключи над полнощеким младенцем, который хватается за них пухленькими пальчиками. Вот снимок моего отца, стоящего по пояс в воде чьего-то дачного бассейна с голеньким малышом на руках. Я уже тогда напоминал поросеночка.

Впрочем, чаще всего моим сопровождением оказывались не отец, не мать… а Шелли Бьюкс. Сказать правду, от этого как-то оторопь брала. Когда шесть лет назад она перестала у нас работать, я не ощутил ничего особенного, мне было так же безразлично, как если бы отец сообщил мне, что мы заменили какой-нибудь журнальный столик. Вам неприятно слышать, что восьмилетка из долины воспринимал помощь как само собой разумеющееся? Отец тогда не говорил со мной о хирургии на открытом сердце. Просто сказал, что она немного постарела, а людям постарше нужен отдых. Жила она по соседству, и я мог наведываться к ней в любое время.

А я наведывался? О, иногда в редких случаях забегал — ради чая и финиковых печений, и мы усаживались перед телевизором и смотрели «Она написала: «Убийство», а Шелли расспрашивала, как я поживаю. Уверен, я держался вежливо, быстренько поедал печенья, чтоб можно было уйти. Когда ты ребенок, проводить день в душной и жаркой гостиной со старой леди у дневного телика это все равно, что получить путевку в залив Гуантанамо. Любви тут ни на грош. Чем я мог быть ей обязан или что мог бы для нее значить — такие мысли мне даже в голову не приходили.

А поди ж ты, вот она, на одном фото за другим.

Мы вцепились в решетки тюремной камеры Алькатраса, изобразив на лицах выражение ужаса.

Я сижу у нее на плечах, чтобы сорвать персик с ветки дерева: моя свободная рука мнет поле ее соломенной шляпы, надвинув ее на лицо.

Я задуваю свечи, а она стоит сзади, подняв руки, готовая аплодировать. И да… до сих пор все снимки сделаны «Полароидом». Конечно, он был у нас. Он у всех был. Так же, как у всех был видеомагнитофон, микроволновка и футболка с надписью «Где говядина?»[49].

Женщина на этих фото была старой. Но у нее были яркие, почти девичьи глаза и озорная улыбка им под стать. На одном моментальном снимке ее волосы были рыжими от красного неона надписи «ПИВО» в баре. На другом они были почти смехотворно морковного цвета, под стать были накрашены и ее ногти. На фото она постоянно тискала меня, трепала по волосам, усаживала меня на колени, пока я поедал финиковые печенья — полнощекий малышок в подштанниках с Человеком-Пауком и пятнами от виноградного сока на подбородке.

Просмотрев около двух третей альбома, я наткнулся на фото давно забытого барбекю на заднем дворе. На этот раз волосы Шелли были цвета «ледяного безмолвия». С нею был и Ларри, Африканер, в слишком тесных бирюзовых брюках и белой сорочке с воротником на пуговках, рукава которой были закатаны, выставляя напоказ могучие ручищи, как у бравого Попайя[50]. Каждый из них держал меня за одну руку: я был пятном, качавшимся между ними в сумраке. Шелли замерла, улюлюкая. Пораженные взрослые стояли, наблюдая, вокруг с пластиковыми стаканчиками белого вина в руках.

Мысль, что дни эти были отобраны у нее, поразила меня своей мерзостью. Это было как глоток простокваши. Это было низко.

Не было оправдания утрате ее воспоминаний и понимания, вселенная не в силах предложить ничего в защиту повреждения ее разума. Она любила меня, пусть я и был слишком пустоголов, чтобы понимать и ценить это. Всякий, увидевший это фото, понял бы, что она любила меня, что в чем-то я был для нее отрадой, невзирая на толстые щеки, отсутствующий взгляд и склонность есть так, чтобы развозить еду по всем моим гадким футболкам. Несмотря на то, как бездумно принимал я ее внимание и ее любовь, — как должное. И теперь все это таяло, каждое празднование дня рождения, каждое барбекю, каждый сорванный спелый персик. Ее снедал понемногу рак, кормившийся не ее плотью, а ее внутренним миром, ее потаенными запасами счастья. Эта мысль вызвала желание зашвырнуть фотоальбом куда подальше. Вызвала ощущение немного сродни плачу.

Вместо этого я смахнул влагу с глаз, перешел на следующую страницу… и вскрикнул, поразившись тому, что на ней увидел.

Заглянув на заднее сиденье авто Финикийца, я разглядел фото какого-то культуриста, темного от загара юноши в оранжевой майке, сидящего на капоте машины с кузовом для ралли. Что-то во мне узнало его (помнило, что я его видел раньше), пусть я и не мог сказать, где и когда пути наши пересеклись. И вот он опять — в моем собственном фотоальбоме.

Над головой он держал два стула, по одному в каждой руке, ухватив их за ножку. На одном сидел я, крича от чего-то похожего на радостный ужас. На мне был мокрый купальный костюм, капли воды драгоценностями сверкали на моей тучной груди толстяка. Шелли Бьюкс сидела на другом, вцепившись в сиденье стула обеими руками, и хохотала, слегка откинув голову. На этой фотографии атлет был одет не в борцовскую майку, а в белый матросский костюм. Под густыми темными усами у него сверкала улыбка, похожая на волчью. И — только гляньте! — даже авто гоночное было тут. Из-за угла дома Шелли виден был только задок машины, стоявшей на подъездной дорожке.

— Кто ты, черт тебя дери? — прошептал я.

Говорил я сам с собой и не ждал ответа, но откликнулся отец:

— Кто? — Он стоял в дверях кухни в рукавице для духовки на одной руке. Трудно было сказать, как долго он стоял там, наблюдая за мной.

— Малый с мускулами, — сказал я, указывая на карточку, которую ему через половину комнаты видно не было.

Он подошел и вытянул шею, чтобы посмотреть.

— А-а. Этот козел. Мальчишка Шелли. Синдбад? Ахиллес? Что-то в этом духе. В тот день он отплывал к Красному морю. Шелли устроила прощальное барбекю у себя дома. Испекла торт, похожий на броненосец и почти такой же огромный. Остатки его мы привезли домой и всю неделю уплетали броненосец на завтрак.

Тот торт я помнил: трехмерный авианосец (а не броненосец), режущий волны сине-белой глазури. Еще я помнил (смутно), что Шелли сказала мне, что торжество устроено в честь окончания — в мою честь! Я тогда только третий класс окончил. Вот это Шелли умела: сказать одинокому мальчишке, что ради него все это торжество, когда оно не имело к нему вовсе никакого отношения.

— На вид не так уж он и плох, — заметил я. Было как-то не по себе оттого, что отец назвал его козлом. Походило на случайную брань самой Шелли, да и я был не в настроении.

— О, ты его обожал. Он был сыном Ларри — во всем, вдоль и поперек. Участвовал в конкурсах культуристов, любил по-мальчишески мышцами похвастаться: машину с одного конца членом поднять и всякое такое. Ты, было дело, считал его Невероятным Халком. Фотку эту я помню. Он поднял вас обоих разом и расхаживал так, пока вы там на стульях ерзали. Я боялся, что он уронит Шелли, та головой ударится, и мне придется новую няньку искать. Или тебя уронит, и придется мне нового мальца искать, чтоб мою «Панамскую причуду» есть. Пойдем. Еда готова. Давай заправимся.

Мы уселись за обеденный стол наискосок друг от друга перед тарелками со «Сталинградской битвой». Я ничуть не был голоден и сам себе удивился, когда мне вдруг понадобился кусок булки, чтобы подобрать последние капли подливки. Водил хлебом по тарелке круг за кругом, промакивая соус, думая при этом обо всех тех фотоальбомах на заднем сиденье авто Финикийца. Думая о фото у меня в кармане, изображавшем то, чего никак не могло изображать. Стала проявляться мысль, как-то схоже с «Полароидом»: медленно, но неуклонно четко проступая на поверхности.

Отрешенным, притворно спокойным голосом я сказал:

— Я сегодня видел миссис Бьюкс.

— Да ну? — Отец бросил на меня задумчивый взгляд, а потом спросил, мягким, таким же притворным голосом, что и мой: — Как она выглядит?

— Она потерялась. Я ее домой проводил.

— Рад слышать. Ничего другого я от тебя и не ожидал бы.

Я рассказал ему, как нашел Шелли на улице, как она посчитала, что должна сегодня работать, и как не звала меня по имени, потому что не помнила его. Рассказал и как Ларри Бьюкс в панике срезал угол на дорожке, как перепугался до смерти, что она могла выйти на проезжую часть улицы в гущу машин или пропасть навсегда.

— Он мне денег дал за то, что я ее домой привел. Я не хотел брать, но он заставил.

По мне, отцу это не должно бы было понравиться, и что-то во мне ждало (может, надеялось даже), что он станет стыдить меня. Но отец вместо этого поднялся за «Панамской причудой» и бросил через плечо:

— Хорошо.

— Разве?

Он поставил на стол желе, качавшееся под четырьмя дюймами крашеного крема, и принялся раскладывать его куски по мисочкам.

— А как же. Расплачиваясь с тобой, человек вроде Лоуренса Бьюкса внушает себе, будто он снова на коне. Он не какой-то там муж, потерявший жену-старушку, потому что слишком стар, чтобы самому о ней заботиться. Он мужик, знающий, как заплатить кому-то за устранение проблемы.

— Он спрашивал, не смогу ли я иногда его выручить. Ну там, не зайду ли когда, не посижу ли с ней, когда его дома нет. За продуктами уедет или еще за что.

Отец замер с ложкой «Панамской причуды» у самого рта.

— Это радует. Выручать ты умеешь. Знаю, что ты любишь эту старушку-леди.

Забавно, а? Мой отец знал, что я люблю Шелли Бьюкс, чего я и сам всего несколько минут назад не знал.

— Что-нибудь еще утром случилось? — спросил отец.

Мой большой палец забрался в карман рубахи, ерзал там по краю снимка «Полароидом» («Соляридом»?). Я без устали, нервно, беспомощно дотрагивался до него и отпускал, как только домой пришел. Раздумывал, не рассказать ли про Финикийца и стычку в магазине «Мобил», только не знал, как о таком заговорить, чтобы это не звучало детским лепетом.

А потом где-то по краешку сознания проползала мысль, та самая, на которую я упорно старался не обращать внимания. Я и приближаться к той мысли не желал, а начни я рассказывать о Финикийце, пройти мимо нее не смог бы.

Так что я ничего не сказал о набеге на заправку. Вместо этого произнес:

— А я почти закончил ружье-веселуху.

— Выдающееся достижение. Праздновать станет легче, когда ты закончишь. Только и будет делов, что на спуск нажать. — Отец встал, собрал тарелки и понес их к раковине. — Майк?

— Да-а?

— Не слишком горюй, если Шелли не узнает тебя или станет говорить то, в чем нет смысла.

— Не буду.

— Это как… дом, откуда уже выехали. Дом еще там же, только все из него уже вынесено. Кто-то забрал мебель и свернул ковры. Перевозчики разложили всю Шелли Бьюкс по ящикам и увезли ее. Не так-то много от нее теперь и осталось, помимо пустого дома. — Он соскреб руины «Сталинграда» в мусорное ведро. — Пустого дома и того, что на старых фотографиях.

— Ты здесь останешься? — спросил меня отец, направляясь к двери. Одной ногой он уже стоял на крыльце, другой — на гороховом коврике у порога. Молния, беззвучно вспыхнув, высветила клубы низких туч у него за спиной.

— Порядком времени прошло с тех пор, как нужна была Шелли Бьюкс, чтобы меня спать укладывать.

— Да-а, вполне. Не знаю, должно ли так быть, только так оно и есть, а?

Очень уж это было не похоже на моего отца: признать, пусть немного, что жизнь наша как-то не совсем идеальна, — и я, раскрыв рот, чтобы ответить ему, понял, что сказать-то мне нечего.

Отец глянул в неспокойный, весь в грозовых тучах сумрак.

— Ненавижу по ночам работать. Когда Эл на круг вернется, я только на дневные соглашусь.

Мой отец все лето проработал у себя в энергокомпании в ночную смену. У них там кадровая прореха образовалась. Его лучший друг, Эл Мердок, не работал, занимаясь лечением лимфомы. Одного из линейных инженеров, Джона Хоуторна, недавно арестовали за нападение на свою бывшую жену. Слесарь Уилсон ушла рожать ребенка. Неожиданно мой отец стал старшим линейным монтером и работал по шестьдесят часов в неделю, большую часть из них — после того, как я ложился спать.

Поначалу мне это нравилось. Нравилось не спать после того, как полагалось лежать в постели, и смотреть легкое порно по каналу, что в те времена называли «Снимимакс»[51]. Только к середине июля все удовольствие пропало из-за одиночества в доме по ночам. Воображение у меня было живое, а в конце июля я совершил ошибку, зачитавшись Зодиаком[52]. После этого пустота в доме всерьез стала выворачивать меня наизнанку. В два часа ночи я лежал в постели и вслушивался в тишину до сухоты во рту, затаив дыхание, ожидая услышать колющийся треск, когда старина Зодиак взломает ломом окно. И, воспользовавшись одним из своих кухонных ножей, вырежет астрологические знаки на моих потрохах — не после того, как я умру, а пока я еще живой, чтоб он услышал, как я буду визжать.

Ни о чем таком я отцу не говорил никогда, потому как единственным, что ужасало больше ночных приступов, была мысль, что он возьмет и наймет кого-нибудь мне в ночные няни. Убийца Зодиак только и был способен, что мучить да убить меня. А если отец наймет в Долине какую-нибудь девчушку-подростка укладывать меня в постель в 21.30, а затем проводить остаток ночи в болтовне по нашему телефону, перемывая косточки своим подружкам, то лучше уж мне умереть. Унижение, пританцовывая, топтало бы мое хрупкое «эго» тринадцатилетнего мальчишки.

В тот вечер, после моей стычки с Финикийцем, я особенно боялся оставаться в одиночестве. Плюс грозовые тучи и ощущение наэлектризованности атмосферы, щекочущую силу которой я чувствовал в волосках на своих руках. Гром трещал весь день, и можно было не сомневаться: скоро прорвет, — прорвет и заревет. Хотелось проводить отца с улыбкой, а потом спуститься в гараж и взять с собой лом. Я с ним, наверное, и спать бы улегся.

— Собираешься еще немного над ружьем поработать? — спросил он.

— Наверное. Я…

То, что за этим последовало, не походило на мелодраматический гром какого-то фильма ужасов, а скорее напоминало раскалывающий мир надвое запуск фантастической ракеты, единый всеуничтожающий пушечный залп. Загрохотало так громко, что у меня дыхание сперло.

Отцу предстояло провести вечер под этим небом на железном кране, чиня линии электропередачи. При мысли об этом у меня от тревоги все внутри переворачивалось, стоило позволить себе о таком подумать. Он же, по виду, был лишь недоволен и слегка устал, будто гроза вызывала надоедливое раздражение, как вопли малышей, дерущихся на заднем сиденье. Он поднес сложенную в горсть ладонь к правому уху, показывая, что не расслышал меня.

— Я почти закончил его днем, когда Шелли появилась. Если закончу, то завтра покажу тебе.

— Вот и хорошо. Тебе надо поторапливаться и заработать свой первый миллион до того, как я на пенсию уйду и займусь тем, что я взаправду люблю, — готовить всякие оригинальные штуки из желе. — Отец сделал несколько шагов к своему фургону, потом обернулся, нахмурившись: — Обязательно звони, если…

Раздалась очередная канонада грозы. Отец продолжал говорить, но я уже ни слова не слышал. Это было очень на него похоже: у него был несравненный дар отрешаться от вторичных мелочей, которые его не занимали. Группа поддержки команды «Далласских ковбоев» могла бы хоть голышом трясти своими помпонами, но, если отец сидел в своем кране и ремонтировал трансформатор, сомневаюсь, чтоб он хотя бы разок глянул вниз.

Я кивал, словно слышал его. Полагал, что он выдает обычные предупреждения позвонить в контору и попросить коллег сообщить ему по радио, если что-то случится. Отец махнул рукой и, повернувшись, ушел. Высоко в тучах резко щелкнуло голубым светом: вспышка самого большого на свете фотоаппарата. Я вздрогнул («Не позволяй ему себя фотографировать») и наполовину прикрыл входную дверь.

Фары фургона зажглись, а день погас одновременно. Стояла середина августа, было всего четверть седьмого, и солнцу до захода оставалось еще часа три, но день уже пропал в мерзкой тьме. Фургон выкатил со двора задом. Я закрыл дверь.

Не помню, долго ли я простоял в прихожей, вслушиваясь в биение пульса в ушах. Строгая, ожидаемая предвечерняя тишина удерживала меня на месте. В какой-то момент я понял, что держу руку на сердце, словно ребенок, готовый принести клятву верности.

Нет — не на своем сердце. На снимке «Полароида».

Сильно потянуло избавиться от него, выбросить вон. Ужасно было чувствовать его у себя в кармане… ужасно и опасно, как шагать вокруг пробирки с зараженной кровью. Я даже на кухню ушел и дверку под раковиной открыл, собираясь швырнуть его в мусор.

Но когда вытащил снимок из кармана, то так и застыл, разглядывая толстого, красномордого парня в футболке с Хьюи Льюисом, склонившегося над «Популярной механикой».

«Раньше мы встречались?» — спросил Мэт с извиняющейся улыбкой.

За окном снова вспыхнуло, я отшатнулся, уронив фото. Когда поднял взгляд, то на мгновение увидел его, Финикийца, как раз по ту сторону кухонного окна и — не дай ему забрать снимок, о, Боже, не дай ему…

Только это не был Финикиец со своим «Соляридом». Вспышку вызвал всего лишь очередной голубой разряд молнии. Лицо, увиденное в окне, было моим собственным, слабенько отраженным в стекле.

Когда раздался следующий раскат грома, я был в гараже. Заботливо положил моментальный снимок, установив его по краю рабочего стола. Включил лампу и повернул ее кронштейн так, чтобы поймать фото в жаркий круг белого света. Наконец (и с каким-то злобным удовольствием) я проткнул верх снимка булавкой, чтоб он держался на месте. И почувствовал облегчение. Теперь он был в моей операционной, прикрепленный к прозекторскому столу. Как раз там я и разбирал всякие вещи, заставляя их рассказывать мне все, раскрывать все их сильные и уязвимые места.

Придавая себе больше уверенности и самообладания, я расстегнул штаны, позволил им сползти мне до колен и вылез из них. Не так давно было обнаружено, что ничто так не высвобождает разум, как спущенные штаны. Сами попробуйте, если сомневаетесь. Американское производство, я уверен, удвоило бы выпуск, если бы каждому была дана свобода работать без штанов.

Просто для того, чтобы показать снимку, кто тут босс, я не обращал на него внимания и работал над ружьем-веселухой. Нажал на спусковой крючок, чтобы послушать, как жужжит вентилятор внутри корпуса. Открутил боковину, вынул монтажную плату и взялся за нее. Поначалу я отвлекался. То и дело поглядывал на снимок, у которого не было никакого права на существование, а потом, когда возвращался обратно к своей новой игрушке, уже не мог вспомнить, чем до того занимался. Впрочем, некоторое время спустя я уже в самом себе сосредоточился, а Финикиец, Шелли Бьюкс, «Солярид» — подернулись серостью… как проявка мгновенного снимка наоборот, возвращение к несмешанным чистым химикалиям.

Я паял и монтировал. В гараже было тепло и стоял запах, который я до сих пор люблю: плавленая канифоль, горячая медь и смазка. Немного смазки попало мне на руку, и я тер ее тряпкой до розовой кожи. Разглядывал тряпку, следя, как растекается пятно, проникая в ткань. Впитывается. Вбирается.

Я сделал моментальный снимок Мэта, Ёси Мацузака, с заправочной станции «Мобил», но то, что заснял «Солярид», сидело у него в голове, фото, которое он хранил в сознании, — снимок меня. Аппарат вобрал его, как тряпка на моем кулаке впитала смазку.

Голубым светом полыхнуло за окнами.

Я не встревожился. Мысль, когда она пришла ко мне, ничем не потрясала. Полагаю, там, на уровне ниже сознания, я уже понимал. Уверен, что наше подсознание часто обкатывает идеи часами, днями, неделями, даже годами, прежде чем решается представить их более высоким сферам мозга. И в конце концов Шелли уже все мне объяснила.

«Не позволяй ему фотографировать себя. Не давай ему уносить вещи».

Странно, но когда я узнал (когда я понял), то больше не боялся. Больше не покрывался липким потом, не трясся и не старался уговаривать себя, что схожу с ума. Вместо этого стал почти безмятежен. Помнится, спокойно отвернулся от фото и опять склонился над ружьем-веселухой, свинчивая воедино его приклад, а потом высыпал пакетик блесток в ствол, заряжая его, как мушкет. Вел я себя так, будто решил математическую задачку не особой значимости.

Последней деталью ружья была вспышка, которую можно было бы приладить сверху, там, где снайперы помещают прицел. Признаться, для этого я уже извлек одноразовую вспышку из нашего собственного «Полароида». Держал вспышку в руке, будто взвешивал ее, и думал о фотоаппарате, заснявшем лицо Мэта, о том жгучем проблеске белого света, о том, как Мэт отшатнулся, быстро-быстро моргая.

Я думал о Шелли Бьюкс, изумленным взором обводящей окрестности, где прожила по меньшей мере два десятилетия, вид у нее такой оцепенелый, будто прямо перед ее лицом сработала вспышка. Думал о черных фотоальбомах на заднем сиденье «кадика» Финикийца. Думал о том фото, которое увидел в одном из них, фото почти наверняка сына самой Шелли.

Прокатился долгий рокочущий раскат грома, от которого, похоже, весь гараж встряхнуло, а потом воздух зазвенел как-то странно. Потом я решил, что это меня дрожь бьет, и быстро вскочил, чувствуя головокружение. Выключил лампу и стоял в темноте, глубоко вдыхая пропитанный запахом меди воздух. И гадал, уж не заболеваю ли.

Звенящий звук в ушах все не умолкал, и как-то разом до меня дошло, что слышу я не последствие громовой встряски. Кто-то налегал на входной звонок.

Ответить на него мне было страшно. По логике тринадцатилетнего, я был совершенно уверен, что звонит Финикиец, как-то прознавший, что я разрешил загадку его «Солярида», и явившийся, чтобы заткнуть мне рот навечно. Я огляделся в поисках какого-нибудь подобия оружия, задержал взгляд на отвертке, но взял вместо нее ружье-веселуху. Мной овладела дикая мысль, что в темной прихожей его можно будет принять за настоящее ружье.

Когда я подошел к входной двери, из грозовых туч донесся новый залп тряхнувшего весь дом грома, и я услышал проклятья, произнесенные шепотом с грубым южноафриканским акцентом. Тревога испарилась, оставив меня стоять на ватных ногах и с царящей в голове пустотой.

Приоткрыв дверь, я произнес:

— Привет, мистер Бьюкс.

Его черты киногероя были изнурены, глубоко прочерчены, а губы до того обесцвечены, будто он долгое время шагал по холоду. Я бы сказал, что с последней нашей встречи он лет на десять постарел.

При всем сокрушительном громыхании и слепящих всполохах дождя еще не было. Впрочем, ветер хлопал полами его пальто, франтовато облегавшего могучий торс и узкие бедра. Это самое пальто носила и Шелли в то утро. На нем оно смотрелось лучше. Порыв ветра бросил серебристую прядь волос ему на морщинистое лысое чело.

— Майкл, — сказал он. — Я не ошитал, что твоя помощь понадобится мне так пыстро или ф ночь фроде этой. Прошу изфинить. Я только… О, Бок. Что за день. Уферен, ты, толжно быть, занят. Занимаешься чем-нибудь со сфоими трузьями. Мне протифно… ф такой краткий срок…

При других обстоятельствах это выглядело бы ловушкой, заманивающей на линию удара. С социальной точки зрения я был не бабочкой, а скорее мотыльком «мертвая голова». Однако в суетных потемках той грозы, что никак не желала разразиться, я едва ли вник в его фразу, что я должен бы заниматься чем-то со своими друзьями.

Гроза, ощущение электрически заряженного воздуха, натужное, хриплое дыхание мистера Бьюкса и все не пойми какие странности этого дня струнами натянулись во мне, едва не вибрируя от напряжения. И все же, невзирая на все, я не удивился, увидев его на нашем крыльце. Что-то во мне ожидало его весь день… ожидало начала третьего акта сегодняшнего представления, завершения сюрреалистичной драмы, в которой я одновременно и главную роль играл, и публику изображал.

— Что случилось, мистер Бьюкс? Шелли в порядке?

— В поря… да. Нет. — Он горько рассмеялся. — Ты ж знаешь, что с ней. В данный момент она спит. Мне нушно пыло уехать. Что-то стряслось. Сегодня я человек ф тонущей калоше, пытающийся фычерпывать воду лошкой. — До меня не сразу дошло, что на языке Ларри Бьюкса тонущая калоша означала тонущую лодку.

— Что случилось?

— Помнишь, я гофорил тебе про мои залы, как ф них фсекда найдется, какой пожар закасить? — Он опять засмеялся, довольно уныло. — Мне стоило бы поберечься с метафорами. Мой спортзал, тот, что рядом с «Микроцентром», помнишь? Там был пожар — настоящий пожар. Никто не постратал, слава Боку за милости Его. Зал закрыли. Пожарные ликфитирофали оконь, но я должен поехать отсенить ущерб.

— Что за пожар?

Этого вопроса Ларри не ожидал и не сразу переварил его. За удивление я его не виню. Сам был удивлен. Не помню, собирался ли я спрашивать его об этом до того, как вопрос уже соскочил у меня с языка.

— Я… я тумаю, долшно быть, молния утарила. Они не гофорят. Надеюсь, это молния, а не старая профотка. Страховая компания меня за старую усохшую мошонку подвесит.

Я рявкнул смехом при этом мимолетном упоминании старой усохшей мошонки. Никогда не слышал я, чтоб взрослый (не говоря уж о пожилом мужчине вроде Ларри Бьюкса) так говорил со мною: с грубой, отчаянной откровенностью, с таким смешением черного юмора и неприкрытой ранимости. Такое давало встряску. В то же время мне явилась мысль в два простеньких, страх наводящих слова: это он — и голова моя слегка закружилась.

Мысли мелькали, словно мельтешили карты, когда сдающий тасовал колоду.

«Скажи ему, чтоб не ездил», — подумал я. Но там ведь пожар был, и он должен поехать, и у меня не было доводов заставить его остаться — ни одного разумного. Скажи я ему, что там человек с фотоаппаратом, ворующим мысли, человек, водящий его жену по кругу, он бы меня никогда больше и близко к Шелли не подпустил. В таком случае он, может, и дома бы сидел — чтоб защитить ее от меня.

Я думал: он поедет, я непременно позвоню в полицию и предупрежу, что его жена в опасности. И опять, спрашивал я себя, опасности от чего? От кого? Человека с фотоаппаратом «Полароид»? Мне было не тридцать, а тринадцать лет, и мои страхи, мои волнения ни в какой расчет полицией не принимались. Слова мои звучали бы речью истеричного ребенка.

К тому же четверть моего мозга лелеяла надежду, что я лишь сам себя пугаю безумными россказнями о призраках: результат детства, в котором я начитался чересчур много комиксов и насмотрелся чересчур много эпизодов из «Людей будущего». Разумный контрдовод из нескольких мощных, недвусмысленных пунктов напрашивался сам собой. Шелли Бьюкс пострадала не от проклятья, наложенного липовым «Полароидом». Она стала жертвой болезни Альцгеймера, не требующей никакого магического толкования. Что до моментального снимка, на котором изображен я, читающий «Популярную механику», то — что с того? Кто-то, должно быть, еще недели назад сфотографировал меня. А я тогда и не заметил. Простые объяснения имеют разочаровывающую склонность оказываться лучшими объяснениями.

Только этот разумный контрдовод был кучей дерьма — и я понимал это. Я знал это. Просто я не хотел этого понимать.

Все это пронеслось у меня в мозгу молниеносно. Ветер гнал по дороге дребезжавшую консервную банку, и мистер Бьюкс обернулся на этот звук, потом перевел смятенный и растерянный взгляд на свой урчавший на холостом ходу лимузин.

— Я тебя отфезу. Такая погода. Если бы не нынешнее утро, я, может, и рискнул бы ее одну фечером остафить. Она принимает таблетки от артрита и спит до того долго, инокда по десять часов. Но нынче фечером гроза. Фдруг она проснется и испугается? Ты должен считать меня ошень дурным за то, что я ее хоть на минуту оставил.

В свои неполные тринадцать я не был эмоционально готов обходиться с расстроенным пожилым человеком, злобно отыскивающим вину в себе. И бормотал какие-то выразительные слова утешения, вроде: «Ну-у, нет, совсем нет».

— Я пытался досфониться до тебя, но ответа не было, думаю, в гараже он и не слышит, как телефон сфонит. Я потселовал ее на прощанье, очень нешно, чтоб не расбутить, и сразу сюта поехал. — Он наделил меня улыбкой, больше похожей на гримасу. — Когда она спит, то очень похоша на себя прешнюю. Иногда во сне, я тумаю, к ней фсе фосфращается. Тропа к себе прежней у нее заросла, потерялась ф фереске. Только ее спящий ум… как, по-твоему, Майкл, есть у спящего ума сфои собстфенные тропки? Дорошки, какими бодрствующее «я» никогда не хашивало?

— Я не знаю, мистер Бьюкс.

Усталым кивком он отделался от своего вопроса.

— Пойдем. Я тебя сейчас отфезу. Тебе лучше прихфатить с собой книшку и, не знаю, еще что. — Он опустил взгляд, разглядев-таки, что я в одних трусах и носках. Выгнул одну седую, жутко косматую бровь. — Штаны, наферное.

— Вам незачем подвозить меня за угол. Езжайте, посмотрите, все ли с вашим спортзалом о’кей. И не тревожьтесь за Шелли. Я буду там через пять минут.

Гром зарычал у него за спиной. Бросив еще один огорченный взгляд в небо, мистер Бьюкс подался в дверной проем и пожал мне руку двумя своими.

— Ты чертофски хороший мальчик, — возгласил он. — Шелли фсекда мне твердила об этом, знаешь ли. Всякий раз, как домой приходила. Ларри, это чертофски хороший мальчик. Сколько фсего забафного он рассказывает про конструирование. Берегись, Африканер. Фозьму и попрошу его сконструировать мне нофого муша, который не бреется в душе так, что потом тот выглядит, будто в нем хорька в клочки разорвало. — Он улыбнулся воспоминанию, хотя в остальном лицо его по-прежнему было помятым, в какой-то ужасный момент я даже подумал, что он опять примется плакать. Он же поднял руку и обхватил ею меня за шею: — Чертофски хороший мальчик, уверяла она. Она всегда отличала, когда в ком-то феличие сидело. И не тратила фремя на людей фторосортных, никокта-никокта. Только самые лучшие. Фсегда.

— Всегда? — спросил я.

Он пожал плечами и сказал, подмигнув:

— Фышла же она са меня замуш.

По пути за штанами я сделал крюк на кухню и набрал номер энергокомпании отца. Номер коммутатора я знал наизусть и подумал, может, они перебросят меня напрямую на рацию отца. Хотел уведомить его, где я буду: полагал, что есть вполне разумный шанс провести вечер, развалившись на диване четы Бьюксов. Только с того конца линии трубку никто не брал, да и гудков не было. Одно только долгое, мертвенное шипение. Я повесил трубку и собирался еще раз попробовать, когда сообразил, что в трубке вообще гудков нет.

До меня вдруг дошло, что на кухне очень уж сумрачно. Экспериментируя, я щелкнул выключателем. Светлее от этого не стало.

Я пошел к большому окну в гостиной и посмотрел на вымершую улицу: ни в едином окне не было света, хотя и было уже темно. Жившие напротив нас Амберсоны всегда сидели у телевизора, а вот сегодня в их окнах не было обычного голубого сияния. В какой-то момент, пока мы с мистером Бьюксом разговаривали, где-то на линии произошел обрыв, лишивший тока всю округу.

«Нет, — подумал я. — Это он».

У меня живот подвело. Неожиданно захотелось сесть. Во рту стоял привкус «Панамской причуды», отдававший сладкой желчью.

Дом ходил под ветром, скрипя и треща. Видно, немало линий вышло нынче из строя. В этой связи совершенно достоверно было представить себе, что пожар в спортзале имел какое-то отношение к грозе… пожар, что удобно оставил Шелли в полном одиночестве при полной невозможности поднять тревогу, случись какая беда, потому как, даже если она и вспомнила бы, как звонить в полицию, телефон у нее не работал так же, как и у меня.

Я подумал было перебежать на ту сторону улицы и бить кулаком в дверь мистера Амберсона, вопя о помощи, и…

…и потом что? Что мне было ему сказать? Что я боюсь жестокого человека с татуировками, который подстроил пожар и обесточивание, чтобы взять снимки «Полароидом» у потерявшей разум старухи? Позвольте сказать вам, как это выглядело бы: типа малышок-толстячок с головой, сплошь засоренной фильмами ужасов, впадает в истерику из-за легкого грома с молнией.

Я задумался, не остаться ли попросту дома. Мне не нравится признаваться в этом, но мысль у меня мелькнула, что мистер Бьюкс все равно бы никогда не узнал, приходил ли я смотреть за его женой. Ну да, наверняка, через пару часов он вернется из своего спортзала, а меня там нет. Так я всегда смог бы ему лапшу на уши навесить, что только на минутку домой за подушкой отлучился и уже возвращаюсь.

Мысль эта (очень ненадолго) ввергла меня в постыдный трепет облегчения. Я мог остаться дома, и если бы пришел Финикиец и сделал с Шелли что-то (что-то ужасное), то я был бы ни при чем и знать о том был бы не обязан. Мне было всего тринадцать, и никто не мог ждать, что я попытаюсь защитить душевнобольную старуху от урода-садиста с наколкой в милю на теле.

Идти я боялся… но, в конце концов, оставаться я боялся еще больше. Мне представлялось, как м-р Бьюкс, вернувшись, находит Шелли свалившейся с кровати, со сломанной шеей, с вывернутой назад головой, будто разглядывавшей что-то у себя между лопаток. Закрывая глаза, я видел это: ее сморщенные губы в гримасе ужаса и муки, ее костенеющий труп в окружении сотен моментальных снимков «Полароида». Если Финикиец наведается к ней, пока я буду трусливо сидеть дома, я, может, и смогу ложью оправдаться перед мистером Бьюксом. Только самого себя мне ложью не провести. Вина была бы непомерна. Она меня изнутри сглодала бы, испортила бы все хорошее в моей жизни. Хуже всего, что я чувствовал: мой отец по какому-то наитию узнает о моей трусости, и я уже никогда не смогу посмотреть ему в глаза. Он узнает, что я на самом деле так и не пошел следить за миссис Бьюкс. Мне никогда не удавалось солгать ему ни в чем, что имело значение.

Одной мысли хватило, чтоб я влез в штаны и вышел за дверь. Может, подумал я, подберусь к дому да подгляжу в окно. Если миссис Бьюкс одна и спит в своей постели (если все будет чисто), я смогу пристроиться на кухне с ножом в одной руке и с ружьем-веселухой в другой, поближе к черному ходу, в готовности бежать и орать так, что чертям тошно станет, если кто-то попытается силой проникнуть в дом. В сумраке конца дня я все еще думал, что ружье-веселуха способно хоть на секунду кого-то задержать. А если одурачить им никого не удастся, то я всегда мог бы швырнуться им.

До того как уйти, я сел за кухонный стол написать записку отцу. Хотелось выразить в ней все то, о чем я уже не смог бы рассказать ему, если бы появился Финикиец. Хотелось, чтоб он узнал, как сильно я его люблю и что вполне славно провел время на Земле до тех пор, пока меня не забили, как молодого бычка.

В то же время не хотелось писать все это, самому обливаясь слезами. А еще не хотелось царапать как курица лапой что-нибудь безнадежно стеснительное, если кончится это для меня тем, что я проведу ночь на кухне миссис Бьюкс, разгадывая кроссворды, и ничего не произойдет. В конце концов написал:

«СО МНОЙ ВСЕ О’КЕЙ. М-Р БЬЮКС ПОПРОСИЛ МЕНЯ ПОБЫТЬ С ШЕЛЛИ. У НИХ ПОЖАР В ЕГО СПОРТЗАЛЕ. УФ, УЖ НЕ ВЫПАЛ ЛИ ЕМУ ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ? ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. «ПАНАМСКАЯ ПРИЧУДА» БЫЛА ПРОСТО ПРЕЛЕСТЬ».

Когда я открыл дверь, ветер сильно пихнул меня, его порыв скакнул мимо и пьяно вкатился в дом. Мне пришлось отступить назад, сутуля плечи под ветром.

Но, зайдя за угол и направившись к дому Бьюксов, я оказался спиной к ветру. Порывы догоняли меня, превращали мою легонькую ветровку в парус, заставляя не столько шагать, сколько бежать трусцой. Угловой дом был выставлен на продажу, и, когда я проходил мимо, металлический знак риелтора, болтавшийся туда-сюда, сорвался, пролетел футов двадцать, прежде чем со звуком, напоминавшим хаканье рубщика мяса, впиться в мягкую грязь в чьем-то в палисаде. У меня было ощущение, будто я не столько иду к дому Шелли, сколько меня туда задувает.

Толстая теплая капля воды упала мне на лицо, прямо как чей-то полноценный плевок. Ветер усилился, и струйка дождя (с дюжину капель, не больше) ударила передо мною в асфальт, вызвав запах, который является одним из тончайших ароматов на свете, — петрикор — благоухание горячего асфальта под летним дождем.

За моей спиной нарастал какой-то звук, раскатистое бренчание, отдававшееся мне в зубы. Это был звук стремительного ливня, обрушившегося на кроны деревьев, рубероидные крыши и машины на стоянках — безумный непрерывный рев.

Я прибавил шаг, но того, что надвигалось, было не обогнать: еще три шага, и ливень настиг меня. Ливануло до того сильно, что дождь, ударяясь о дорогу, отскакивал обратно, образуя дрожащую, доходившую до колен, волну брызг. Вода хлынула в водостоки коричневым пенящимся потоком. Поразительно, как быстро все произошло. Казалось, не успел я и десяти шагов пробежать, как пришлось шлепать по лодыжку в воде. Водный поток быстро пронес мимо пластмассового розового фламинго.

Вспыхнула молния, и мир превратился в рентгеновский снимок самого себя.

Я забыл про свой план. А у меня был план-то? В такую грозу нельзя думать.

Убегая от проливной воды, я срезал путь через дворик соседнего с Шелли дома. Только вот газон расползался. Он расходился под моими каблуками, длинные стелющиеся побеги травы, вздымаясь, открывали скрытую под ними заболоченную почву. Я упал на одно колено, удержался, упершись в землю руками, и поднялся запачканным и мокрым.

Поковылял дальше по подъездной дорожке Бьюксов, успевшей уже стать широким и мелким каналом, обошел дом, направляясь к черному ходу. Проскочил через обитую сеткой дверь, словно за мной дикие собаки гнались. Дверь хлопнула за моей спиной, громко, лишь чуть тише, чем треск грома, и только тогда я вспомнил, что намеревался оставаться незамеченным.

Вода стекала с меня, с моего ружья-веселухи. Одежда промокла насквозь.

Кухня была тиха и сумеречна. В прошлом я много раз сиживал в ней, жуя финиковое печенье Шелли Бьюкс и потягивая чаёк, и всегда это было место, где приятно пахло и царил обнадеживающий порядок. Сейчас же в раковине лежали грязные тарелки. Мусорное ведро было забито доверху, над кучей бумажных полотенец и пластиковых бутылок летали жирные синие мухи.

Я вслушивался, но ничего нельзя было расслышать, кроме барабанящего по крыше дождя. Звук был такой, будто поезд проходил.

Сетчатая дверь открылась у меня за спиной, опять хлопнула, и я подавился криком. Крутанулся, готовый на коленки пасть и начать умолять, но умолять было некого. Всего лишь ветер. Я плотно прикрыл дверь… и почти сразу ветер одолел старую щеколду и опять распахнул дверь, а потом, громыхнув, захлопнул ее. Я больше не закрывал ее на щеколду.

Все внутри меня бунтовало при мысли пройти дальше в дом. Сильно было чувство, что Финикиец уже там, что он услышал, как я пришел, и терпеливо дожидается меня где-нибудь в темноте, там, в конце коридора, за углом. Я уже рот раскрыл, чтобы огласить дом приветствием, потом передумал.

В конце концов двигаться меня заставила не смелость, а воспитанность. У меня под ногами лужа натекла. Я подхватил посудное полотенце и вытер ее. Это дало мне повод не заходить никуда дальше в дом. Мне было комфортно вблизи сетчатой двери, из которой я мог выскочить наружу в два шага.

Наконец пол высох. Я все еще был мокрым, нужно было найти, чем вытереться. На цыпочках я подошел к дверному проему и глянул по сторонам. Меня ожидал полутемный и пустой коридор.

Крадучись, я пошел по коридору. Дулом своего ружья-веселухи тыкал в каждую дверь, к которой подходил, и в каждой комнате был Финикиец. Был он в крохотном домашнем кабинете, застыв недвижимо в углу. Я заметил его краешком глаза, и пульс заколотился у меня, как у чахоточного, а глянув еще раз, я увидел, что это всего лишь вешалка для пальто. Был он и в гостевой спальне. О, на первый взгляд комната казалась пустой. Вполне походила на номер в мотеле: аккуратно заправленное королевское ложе, полосатые обои и скромный телевизор. Дверь в гардеробную была слегка приоткрыта, и, чем больше я пялился туда, тем больше казалось, что она чуть качнулась, словно бы ее только что закрывали. Я чувствовал, что он там, дыхание затаил. Понадобилась вся имевшаяся у меня сила воли, чтобы пройти три шага до гардеробной. Когда я распахнул дверь, то готов был умереть. Шкаф содержал подборку чудны́х костюмов: розовый парашютный комбинезон с меховым воротником, белые шелковые одеяния, типа тех, в какие любил одеваться Элвис Пресли в 70-е, но там не было никакого психопата.

Наконец, осталась одна только дверь — в хозяйскую спальню. Я мягко повернул ручку и осторожно толкнул ее вперед. И именно в этот самый момент сетчатой двери на кухне понадобилось еще раз хлопнуть, изобразив пистолетный выстрел.

Я оглянулся и выждал. До меня дошло, что тут, в конце коридора, я оказался в ловушке. Единственным способом выбраться из дома (не выпрыгивая в окно) оставалось возвращение обратно по своим же следам. Я колебался, готовый к тому, что Финикиец выйдет в коридор, расположившись между мною и путем к побегу. Секунды сменяли друг друга.

Никто не вышел. Ничто не шевельнулось. Дождь заунывно орал на крыше.

Я сунул голову в спальню. Шелли спала на своей стороне под толстым теплым одеялом, из-под которого виднелся один только одуванчик ее седых волос. Она слегка похрапывала, едва слышно под непрерывно грохочущим ливнем.

Дюйм за дюймом я пробирался в спальню стыдливыми шажками, ощущая волнение и слабость… но заметно меньше волнения и слабости, чем тогда, когда только зашел в дом. Ружьем-веселухой я раздвинул шторы. За ними никого не было. И в гардеробной тоже никого.

Нервы у меня были по-прежнему натянуты, но дом меня больше не пугал. В любом случае я не понимал, зачем парнише вроде Финикийца было бы прятаться в гардеробной. Какой хищник прячется от тринадцатилетнего толстяка с большим пластиковым ружьем, которое так же грозно с виду, как и рупор-мегафон?

Сигнал от «Радио Взрослости» к тому времени уже обрел устойчивость и пробивался через обычные помехи отрочества. Ведущий новостей зачитывал вечерние вести сухим, чудаковатым голосом. Он напомнил мне мудрость Карла Сагана: чрезвычайные утверждения требуют чрезвычайных свидетельств. Он указал, что когда-то в прошлом я верил, что Убийца Зодиак может залезть ко мне домой и убить меня просто потому, что я как-то прочитал книжку о нем. Он напомнил своим слушателям, что Майкл Фиглеоне, когда ему было двенадцать лет, сберег все карманные деньги за шесть месяцев, чтобы купить металлодетектор, поскольку считал, что велика возможность найти испанские дублоны, закопанные на заднем дворе. «Радио Взрослость» хотело, чтобы аудитория его слушателей узнала: нынешняя моя теория (что у Финикийца есть фотоаппарат, способный красть мысли) основана на крепком свидетельстве слабоумных бормотаний пожилой леди и случайном моментальном снимке «Полароида», обнаруженном под мусорным баком.

Но, но, но… а как же пожар в спортзале? Да, признало «Радио Взрослость», в гимнастическом зале мистера Бьюкса полыхнуло ужасающее пламя. Учитывая только что прокатившуюся грозу с молниями, пожарному депо Купертино, по-видимому, придется в этот вечер иметь дело со многими пожарами. Думал ли я, что грозу, наверное, тоже подстроил Финикиец? Было ли это еще одной из его «сверхвозможностей»? У него был фотоаппарат, разрушающий умы. Обладал ли он еще и зонтиком, нагнетавшим грозы в небеса? Будем считать, мне повезло, что он не использовал свои волшебные способности на устройство дождя из гвоздей или булавок.

Вот, пожалуй, и все насмешки, какие мне хотелось бы выслушать от «Радио Взрослости» в тот момент. Я промок, замерз, и я был в безопасности — и это было вполне хорошо. Зато позже… да, позже я, может, и настроюсь на эту волну опять, чтобы услышать остальную передачу. Может быть, что-то во мне тянулось к тому, чтобы разнести себя самого в пух и прах, сделать добрую прореху в собственном переутомленном, погруженном в «Сумеречную зону»[53] воображении.

Мне опротивела сочившаяся водой одежда, и я сунулся в хозяйскую ванную. Там на крюке рядом с душем висел большой белый расшитый золотой ниткой халат, вид одеяния, которое рассчитываешь найти в пятизвездочной гостинице. Он как нельзя лучше подходил для того, чтобы, облачившись в него, пристроиться где-нибудь калачиком и заснуть.

Я досуха стряхнул свое ружье-веселуху, поставил его рядом с раковиной и стащил с себя мокрую рубаху. Дверь, ведшую из спальни в ванную, я оставил открытой, но встал за нею, чтобы Шелли Бьюкс, неожиданно проснувшись, не испугалась вида моих выставленных напоказ розовых телес.

Дождь к тому времени утихал, капли, поубавив в силе, тяжело, убаюкивающе лупили по крыше. Вытирая свои мальчишеские грудь и спину, я ощущал расслабленность. Я же намеревался сидеть на кухне, рядом с сетчатой дверью, готовый дать стрекача, едва появится псих, зато теперь меня начинало заносить в фантазии о горячем какао и печеньях девчонок-скаутов.

Дождь затихал, но молнии по-прежнему полыхали в полную силу. Вспыхивали достаточно близко, чтобы наполнить ванную биением почти слепящего серебристого света. Я стащил с себя насквозь промокшие шорты. Стянул и полные воды носки. Вновь ярчайшей вспышкой сверкнула молния. Я влез в халат. Он был еще мягче и пушистее, чем мне представлялось. Я словно в эвока[54] нарядился.

Я тер полотенцем волосы, шею, когда молния ударила в третий раз, и Шелли откликнулась на нее тихим печальным стоном. Потом до меня дошло… и захотелось самому застонать. Все эти вспышки молний — и ни одного раската грома.

Страх воздушным шариком раздулся во мне, он распирал мне брюшную полость, расталкивая по сторонам все мои органы. Вновь полыхнуло белым, не снаружи, а из спальни.

В ванной было единственное окно, только через него мне было не уйти: оно было сложено внутри душа из стеклянных кирпичей и не открывалось. Единственный путь — мимо него. Трясущейся рукой я дотянулся до своего ружьеца. Подумал, может, швырну его в него (прямо в лицо) — и убегу.

Я глянул в щелку раскрытой двери. Пульс бился, как бешеный. Полыхнула вспышка.

Финикиец стоял у кровати, склонившись над Шелли с фотоаппаратом, и смотрел в видоискатель. Он сдернул все, что укрывало ее. Шелли свернулась клубочком на боку, защищая рукой лицо, но, как я увидел, Финикиец схватил ее за кисть и с силой отвел руку.

— Ничего такого, — сказал он. — Давайте посмотрим на вас.

Вновь сработала вспышка, и аппарат зажужжал. «Солярид» выплюнул фото на пол.

Шелли издала низкий звук отказа, в котором почти, но не совсем, можно было распознать: нет.

Куча мгновенных снимков собралась вокруг его щегольских сапог с высокими кубинскими каблуками. Опять сверкнула вспышка, и куча сделалась на одно фото больше.

Я сделал шажок в спальню. Даже это требовало слишком большой координации для такого неповоротливого толстяка, как я, и мое ружье-веселуха задело за дверную раму. От раздавшегося звука мне захотелось заплакать, но Финикиец в мою сторону не смотрел, до того был занят своим делом.

«Солярид» завывал и вспыхивал. Шелли пыталась опять поднять руку и укрыть лицо.

— Нет, сука, — говорил он, выкручивая ей кисть и толкая руку вниз. — Я тебе что велел? Не смей закрываться.

— А ну перестань, — произнес я.

Слова вылетели изо рта еще до того, как я понял, что заговорю. Все решило то, как он отталкивал ее руку. Это оскорбляло меня. Имеет ли это смысл? Больше всего мне хотелось убежать, но я не мог, потому как непереносима была мысль, что он так хватается за Шелли. Это было непристойно.

Он глянул через плечо безо всякого подлинного удивления. Скользнул взглядом по ружью-веселухе и слегка хмыкнул презрительно. Игрушка его не обманывала.

— О, гляньте, — заговорил он. — Толстячок. Я так и думал, что старый гад пришлет кого-нибудь посидеть с ней. Из всех людей на свете, если бы надо было выбрать одного, я бы выбрал тебя, толстяк. Следующие несколько минут я буду с огромным удовольствием вспоминать всю свою жизнь. Я… но не ты.

Он повернулся ко мне со своим аппаратом. Я дернул ружье. Уверен, я собирался швырнуть его, но вместо этого палец мой лег на спусковой крючок.

Взвизгнул горн. Дождем блеска обрушились конфетти. Засверкали вспышки. Финикиец отшатнулся, будто его кто в грудь ударил. Правый его высокий каблук подвернулся на кипе фотографий (на этих склизких пластиковых квадратиках) и заскользил по полу. Финикиец ударился икрами о край стола. Качнулась и упала на пол лампа, громко и резко хлопнула лампочка. Он прыгнул на шаг вперед, и Шелли, потянувшись, ухватила его за брючину и рванула назад. Финикиец споткнулся и с закрытыми глазами полетел — прямо на меня.

Он издал нечто среднее между рыком и ревом. Блестки усыпали ему щеки, залипли на ресницах. Некоторые даже ему в рот попали: яркие золотинки на языке. Прижав к груди фотоаппарат, как мать прижимает ребенка, он потянулся свободной рукой ко мне. В этот момент меня охватила решимость, какой я не знавал никогда прежде и никогда не узнаю опять.

Я наскочил на него, зная, что он меня не видит после ослепления вспышкой. Когда мы столкнулись, «Солярид» выскочил. Мое колено пришлось психу в пах: не хороший жесткий удар, а так, слабенький толчок, — Финикиец инстинктивно сжал колени. Он дал маху с аппаратом, и я подхватил «Солярид» прямо с его рук. Подавившись криком, он потянулся за фотоаппаратом. Я вместо этого сунул ему ружье-веселуху. Он схватил его за спусковой крючок, ружье пришло в действие, издав еще один пронзительный вой. Я, продолжая двигаться, в два шага проскочил мимо и оказался у него за спиной, возле кровати.

Он проковылял почти до самой двери спальни, пока понял, что произошло. Вытянул свободную руку и, опершись ее о косяк, выпрямился. Быстро-быстро заморгал, опустив взгляд на ружье-веселуху, ничего не понимая. Ружье он не бросил. Он им хрястнул об пол с треском и отшвырнул ударом ноги.

Чья-то рука мягко огладила мою ногу, похлопала по коленке. Шелли. Она уже пришла в себя и взирала на меня с мечтательной сердечностью.

Бледные обесцвеченные червяки губ Финикийца изгибались в ярости, замаскированной под юмор.

— Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю. Убивать тебя я не стану. Даже больно тебе делать не буду. И то, и другое было бы проявлением уважения, которого ты не заслуживаешь. Я тебя просто сотру к чертовой матери. — Взгляд его темных глаз метнулся на аппарат в моих руках, потом вновь уперся мне в лицо. — А ну, ты, жирный говнюк, положи аппарат! Ты хоть понимаешь, на что он способен?

— Да, — произнес я дрожащим голосом и поднес видоискатель к глазу. — Да, понимаю. Улыбнись-ка!

Многого из случившегося в тот вечер я не понимаю.

Снимок за снимком я фотографировал его. Карточки падали из «Солярида» одна за другой, в кучку складываясь у моих ног. Обычная кассета «Полароида» вмещала двенадцать карточек. Очень большие кассеты позволяли сделать восемнадцать фотографий. А «Солярид» не нужно было перезаряжать, в нем никогда не было ни в чем недостатка.

Он не набросился на меня. Первый же снимок ошеломил его, точно так же, как и Мэта. Казалось, съемка вновь поставила его на высокие кубинские каблуки, взгляд у него сделался пустым, устремленным на что-то в далекой дали, чего ему больше уже не увидеть никогда. Он словно застыл на месте — компьютер, пытающийся загрузиться. Только он никак не мог сдвинуться с места, потому как я палил по нему из фотоаппарата без остановки.

Наконец, после первой дюжины фото, он двинулся. Но не для того, чтобы напасть на меня. Вместо этого он осторожно, почти изящно, скрестил колени, а потом скользнул на пол, усевшись наподобие послушника, медитирующего в монастыре. Еще после двадцати фото он стал клониться на сторону. Еще десять снимков, и он свернулся на полу в позе внутриутробного младенца. И все это время с лица его не сходила понимающая улыбка, но через некоторое время в уголке рта заблестела слюна.

Шелли выкарабкалась из отупляющей пелены, порожденной «Соляридом», и смогла сесть, сонно моргая. Всклокоченные волосы голубоватыми облачками плавали вокруг ее морщинистого, как печеное яблоко, лица.

— Кто это? — спросила она, глядя на Финикийца.

— Не знаю, — ответил я и сделал еще один снимок.

— Это Аламагюзелум? Мой отец говорит, что Аламагюзелум живет в стенах и пьет слезы.

— Нет, — сказал я. — Возможно, они чем-то похожи. — Я не думал, что Финикиец пил слезы, но я верил, что видеть их ему нравилось. Куча выросла до пятидесяти снимков, когда веки Финикийца наполовину закрылись, глаза закатились, оставив одни белки, а его самого стало трясти. Дыхание сделалось коротким, вырывалось резкими всхлипами. Я опустил фотоаппарат, испугавшись, что у него может случиться припадок. Я внимательно следил за ним. Через минуту его дрожь стала успокаиваться, тело размякло, как у тряпичной куклы, а на лице застыло выражение жалкого слабоумия.

Наверное, это походило на электрошоковую терапию. Мозги можно поджаривать лишь до тех пор, пока не перейдена грань риска перегрузить систему и вызвать остановку сердца. Я решил дать ему возможность отдышаться. Нагнувшись, подобрал с пола горсть снимков. Понимал, что сделаю ошибку, если стану их рассматривать, но все равно — посмотрел. И увидел:

• Плачущего мужчину пятидесяти с лишком лет, в отчаянии протягивающего пару ключей от машины. Он был весь в порезах, множество резаных ран сочились кровью. Большой белый «Кадиллак» (тот, на котором разъезжал Финикиец) виднелся на заднем плане, припаркованный под ивой, такой сверкающий и чистый, словно сошел с журнальной рекламы эры 1950-х.

• Мгновенный снимок отражения в водительском зеркальце «Кадиллака»: пыль клубится над грязной дорогой, несколько размытый голый мужчина, лежащий на ней лицом вниз, а из поясницы торчит нечто вроде садового совка. Не смогу вам сказать, почему эта фотка оставляла такое радостное, такое беззаботное впечатление. Какое-то свойство освещения поздней весны. Какое-то ощущение избавления, непринужденного движения.

• Ребенка (девочку) в зимней шапке с ушами, вцепившуюся в невероятных размеров леденец. Робко улыбается фотографу. В одной руке под мышкой Медвежонок Паддингтон[55], которого она крепко прижимает к себе.

• Ту же девочку в гробу: пухленькие ручки сложены на бархатной груди ее платья, лицо недвижимо, не обеспокоено никакими снами. Вокруг горла искусно обернут шарф цвета самого темного вина. Медвежонок Паддингтон все так же под мышкой и почти так же незряче уставился на мир. Сухая рука попала в кадр, наверное, пыталась убрать со лба девочки прядку соломенных волос.

• Подвал. На заднем плане стена из старого беленого кирпича с узкой щелью стекла, затянутого паутиной окошка в шести футах над полом. Кто-то грубо начертал под самым окошком черные отметины на том, что могло быть памяткой Финикийца. Три слегка перекрещивающихся кольца пепла, начерчены на цементе. В одном, крайнем слева, лежит кружок разбитого зеркальца. В том, что с края справа, сидит Медвежонок Паддингтон. В центральном круге — фотоаппарат «Полароид».

• Пожилых людей и еще больше пожилых людей. Таких по меньшей мере дюжина. Костлявый старик с кислородной трубкой в носу. Какой-то неуклюжий, похожий на хоббита парень с облупившимся, обгоревшим на солнце носом. Ошеломленная женщина-толстуха, уголок рта вздернут в брани, как у человека, кого сильно ударили.

• И наконец… себя. Майкла Фиглеоне, стоящего у кровати Шелли с выражением болезненного ужаса на моей луноликой физии. В руках «Солярид», извергающий вспышку. Это было последнее, что он увидел перед тем, как я начал фотографировать.

Я собрал в стопочку склизкие квадратики и положил их в глубокие карманы пушистого белого халата.

Финикиец опять перекатился на бок. Взгляд его несколько прояснился, и он уставился на меня с выражением глуповатого восхищения. Он обмочился, темное пятно расплылось по паху и вниз по ляжкам. По-моему, он этого не замечал.

— Встать сможете? — спросил я.

— Зачем?

— Затем, что пора уходить.

— А-а.

Он так и не двинулся, пока я не нагнулся и, взяв за плечо, не велел ему встать. Тогда он поднялся, покорный и сбитый с толку.

— По-моему, я потерялся, — проговорил он. — А… мы… знаем друг друга? — Говорил он как-то отрывисто. Складывалось впечатление, что ему с трудом удавалось подбирать правильные слова.

— Нет, — твердо ответил я. — Пойдемте.

И повел его по коридору к входной двери.

Мне думалось, что я уже испытал все потрясения, бывшие в запасе у того вечера, однако меня поджидало еще одно. Мы добрались до крыльца — и я застыл на месте.

Двор и улица были усыпаны мертвыми птицами. Ласточками, кажется. Их, должно быть, с тысячу валялось, застывших черных комочков из перьев, коготков и выпученных глазок с крупную дробь. И трава была сплошь усыпана красивыми стекловидными шариками. Они хрустели под ногами, когда я спускался по ступеням. Град. Я припал на одно колено (ноги у меня ослабели) и взглянул на мертвую птицу. Нервно потыкал в нее пальцем и обнаружил, что тельце ее замерзло, что оно твердое и холодное, как будто его только что из морозилки вынули. Я опять поднялся и окинул взглядом улицу. Мертвечине в перьях не было конца, ее было видно, насколько глаз хватало.

Финикиец покачивался на каблуках, безмозгло пялясь на это побоище. Шелли стояла за ним, прямо за порогом раскрытой входной двери, выражение ее лица было куда более спокойным.

— Вы где свою машину поставили? — спросил я Финикийца.

— Поставил? — переспросил он. Рука его опустилась до переда брюк. — Я промок. — Произнес он так, словно это его и не беспокоило.

Грозовой фронт несло на запад, разрывая на гористые острова. Небо на западе ярко сияло золотом, темневшим до темно-красного по горизонту… страшный оттенок, цвет человеческого сердца. То был страшный час.

Оставив Финикийца во дворе, я пошел искать его авто. Вас это удивляет? Что я оставил Финикийца во дворе одного с Шелли Бьюкс, взял и просто ушел от них обоих? Мне и в голову не приходило тревожиться. Я уже понимал поразительный результат съемки на многозарядный «Солярид» всякий раз, когда срабатывал аппарат. Щелкнув им более пятидесяти раз, я попросту только что в мозгу у него не поковырялся, нарушив работу полушарий… временно, во всяком случае. Даже сейчас что-то во мне считает, что я нанес достаточный урон внутри его головы, чтобы оставить его неполноценным навсегда.

Конечно, Шелли так и не выздоровела. Вы ж понимаете это, так? Если же в вас теплилась надежда, что эта добрая пожилая женщина как-то вернет себе все обратно под конец, то в таком случае эта повесть вас разочарует. Ни одна из тех птичек не вспорхнет и не улетит, ни грана из того, что Шелли утратила, никогда к ней не вернется.

Почти сразу же, выйдя на улицу, я расплакался. Не разразился громкими-громкими рыданиями, а так, потекли жалкие ручейки слезинок да дыхание схватывало. Поначалу я старался не наступить ни на одну из мертвых птиц, но через пару сотен футов бросил попытки. Слишком уж их было много. Под ногами они издавали приглушенный хруст.

Пока я был в доме, температура упала, однако вновь начала расти, и, когда я нашел его «кадик», пар поднимался от мокрого асфальта вокруг него. Припарковался он недалеко, прямо у бровки за углом, где застройка по-настоящему еще и не начиналась. По одну сторону дороги стояли — довольно растянуто — дома-ранчо, зато по другую сторону высилась стена густого леса с жесткой щетиной кустарника. Хорошее место, чтобы оставить машину, если не хочешь, чтобы кто-нибудь это заметил.

Когда я вернулся к дому Бьюксов, Финикиец сидел на бровке. Он держал мертвую птицу за одну лапку и внимательно ее разглядывал. Шелли отыскала метлу и безо всякой пользы выметала лужайку, пытаясь собрать трупики.

— Пойдемте, — сказал я. — Поехали.

Финикиец сунул дохлую птаху в карман рубашки и послушно встал.

Я повел его по тропке, по улице, за угол. Я не замечал, что Шелли идет за нами со своей метлой, почти до самого большого «кадика» Финикийца.

Я открыл дверцу машины, и Финикиец после нескольких секунд недоуменного разглядывания переднего сиденья скользнул за руль. Он с надеждой глянул на меня, ожидая моей подсказки, что ему делать дальше.

«А помнит ли он еще, как водить машину?» — подумал я. Склонился похлопать его по карманам брюк в поисках ключей и тут уловил резкий запах бензина, от которого слезились глаза. Глянув назад, увидел стоявшую на заднем сиденье красную канистру — рядом со стопкой фотоальбомов. Я знал тогда, что в конечном счете недели три уйдет у экспертов по расследования поджогов, чтобы определить: привел ли к пожару в спортзале м-ра Бьюкса в Купертино удар молнии или удар злобы.

Обрыв электричества в нашем районе, с другой стороны, был и в самом деле лишь побочным следствием грозы. Меньше всего я был уверен, что сама гроза была чисто природным явлением. Всего часом раньше я раздумывал о возможности того, что Финикиец мог обладать каким-то оккультным воздействием на погоду, и сам отверг такое представление с определенным забавным отвращением. Зато оно казалось менее абсурдным на фоне акров и акров умерщвленных птиц. Не приложил ли он все же руку к этой грозе? Наверное — наверное, нет. Я же говорил, что много из того вечера я не понимаю.

Я представил себе, как дотягиваюсь до заднего сиденья его «кадика», как разбрызгиваю то, что еще оставалось в канистре, на Финикийца, а затем бросаю прикуриватель машины ему на колени. Но, конечно, делать этого я не собирался. Я был тринадцатилетним мальчиком, раз в месяц смотревшим видео про инопланетян и все равно остававшимся слезливым. Я никого не убивал. Чтобы пойти на убийство человека, требуется определенная сила характера, а у меня ее не было… тогда не было.

Позже, но не тогда.

Я оставил горючее в покое, зато по наитию схватил лежавший сверху фотоальбом и сунул его под мышку. Ключи я нашел в пепельнице на приборной доске и завел ему «кадик».

Финикиец преданно смотрел на меня.

— Можете ехать теперь, — сказал я.

— Ехать куда?

— Мне без разницы. Лишь бы подальше отсюда.

Он медленно склонил голову, а потом сладкая, мечтательная улыбка появилась на его лице прокаженного.

— Этот испанский джин меня прикончит. Надо было бы остановиться на одной стопке! У меня такое чувство, что завтра я ничего не вспомню.

— Может, мне стоит сфоткать тебя? — предложила Шелли из-за моей спины. — Чтобы ты не забыл.

— Слушай, — встрепенулся он. — Это отличная идея.

— Ну-ка, улыбочку пошире, хвастун, — произнесла Шелли, и он улыбнулся, а она саданула его в зубы черенком от метлы.

Хрустнула кость, голова его откинулась в сторону. Шелли загоготала. Когда он поднял взгляд, рука его уже зажимала рот, но между пальцев сочилась кровь. Глаза его сделались большими и испуганными, как у ребенка.

— Ты б держал эту безумную сучку от меня подальше! — вскричал он. — Слышь, сука. Ты лучше поберегись. Я знаю кое-кого из по-настоящему плохих людей.

— Больше уже не знаешь, — сказал я, захлопывая дверь машины перед самым его носом.

Он вдавил кнопку зажигания и уставился на нас с немым ужасом. Отнял руку ото рта, выставляя в болезненной усмешке кровь на зубах и быстро вспухающую верхнюю губу.

Я не стал ждать, пока он тронется. Схватил Шелли за плечо, развернул кругом и пустился в обратный путь. Мы были почти во дворе, когда он проехал мимо. Он не забыл, как управлять своим большим «кадиком», и, оглядываясь на прошлое из моей более опытной взрослой жизни, я этому не удивляюсь. Моторная память хранится по ячейкам, в сторонке от других мыслительных процессов. Многие люди, полностью затерянные в ослепляющем белом тумане угасания, все равно способны исполнять определенные музыкальные пьесы, заученные в детстве. Что забывает разум, то руки помнят.

Финикиец даже не взглянул на нас. Зато он склонился над рулем, глядя туда-сюда глазами, сверкавшими от возбуждения. Я видел в точности такой же взгляд на лице Шелли в тот день, когда она в отчаянии озирала окрестности, отыскивая что-нибудь (что угодно), что могло показаться знакомым.

В конце улицы он включил поворотник, свернул прямо на шоссе и уехал из моей жизни навсегда.

Шелли сонно улыбнулась мне, когда я укрыл ее одеялом, и потянулась, чтобы взять меня за руку.

— Ты знаешь, сколько раз я укладывала тебя в постель, Майкл? У людских жизней книжные концы, но нужно держать глаза открытыми, если хочешь досмотреть до них, браток.

Я склонился и поцеловал ее в висок, в мягкую напудренную кожу, похожую на древний пергамент. Она больше ни разу не произносила моего имени, хотя бывали дни, когда я наверняка знал, что она помнит меня. Дней, когда не помнила, было больше, но время от времени вспыхивал огонек узнавания.

И я уверен, что она до самого конца узнавала меня. Даже не сомневаюсь.

Мистер Бьюкс вернулся домой только в два часа ночи. Хватило времени прийти в себя и пропустить одежду через сушку. Хватило времени избавиться от мертвых птиц во дворе. Пора было налить себе стакан «клубничного сиропа»[56] (мистер Бьюкс любил добавлять его в свои белковые коктейли, он мне нравился — на мою толстую задницу) и подвести итоги.

Пора было полистать похищенный фотоальбом. Тот, где на внутренней стороне обложки черным фломастером было выведено: Ш. БЬЮКС.

Он мог быть чьей угодно коллекцией воспоминаний, хотя самые старые снимки «Полароидом» в альбоме запечатлели события, произошедшие задолго до того, как цветная фотография стала доступна массам. И было удивительно много моментальных снимков такого, что никому в голову не пришло фотографировать.

Вот тянут по бетонному тротуару деревянную лошадку на деревянных колесиках, с веревочной уздечкой, продетой в дырки на ее голове.

Вот голубое, залитое солнцем небо с единственным облаком на нем, облако похоже на кошку, хвост у нее изогнут вопросительным знаком. С нижнего края фотографии к облаку тянутся пухленькие ручки младенца.

Вот крепкая женщина с кривыми зубами чистит картошку над раковиной, на заднем плане радиоприемник в ореховом корпусе светится на кухонной стойке. Подмечая сходство, полагаю, что это мать Шелли и что год, возможно, где-то около 1940-го.

Вот двадцатилетняя красавица с телом олимпийской пловчихи стоит в белом нижнем белье, сложив руки на голой груди, в нахлобученной на голову широкополой шляпе. Она рассматривает себя в зеркале во весь рост. В глубине зеркала отражается и совсем голый мужчина из породы жеребцов, сидящий на краешке матраса. Он хищно ухмыляется и разглядывает женщину с откровенным обожанием. Я с полминуты всматривался в это изображение, прежде чем до меня дошло, что девушка на нем — это сама Шелли, а мужчина сзади нее будущий муж.

Дойдя до середины альбома, я наткнулся на серию из четырех мгновенных снимков, которые неприличием своим повергли меня в шок… четыре снимка, объяснить которые я не в силах. Опять эта девочка — девочка с плюшевым мишкой. Мертвая девочка, которую я видел на фотографиях сознания Финикийца (мыслеграфиях?). Обоим им она была известна.

На этих фотках отображались годы конца шестидесятых — начала семидесятых. На одной девочка сидит на кухонной стойке, щеки ее мокры от слез, на одном колене царапина. Девочка смело прижимает своего мишку к груди, а крупные веснушчатые руки Шелли с пластырем лезут в кадр. На другом снимке Шелли сильными, уверенными пальцами орудует швейной иглой, пришивая к голове Медвежонка Паддингтона его шляпу, а девочка смотрит на это темными печальными глазами. На третьей картинке она спит в роскошной девичьей кроватке, окруженная плюшевыми мишками. Но к груди во сне она крепко прижимает только одного — Паддингтона.

На последней фотографии маленькая девочка лежит мертвой внизу самой крутой в мире каменной лестницы, уткнувшись лицом в расплывающуюся лужицу крови, одна рука откинута в сторону, словно в попытке дотянуться до Паддингтона, оставшегося где-то на середине лестницы.

Не знаю, кто эта девочка. Не дочь Шелли. Кто-то, за кем она присматривала, когда была моложе? Первая ее работа в качестве няни? Та крутая каменная лестница, не похоже, чтоб она была в Купертино, может, в Сан-Франциско.

Нет у меня уверенности, каким образом эта девочка с Медвежонком связана с Шелли и Финикийцем (я уже говорил, что есть многое, чего я не понимаю), зато у меня есть свои представления. По-моему, Финикиец пытался стереть самого себя. Он наведывался к людям, которые знали или могли бы знать его до того, как он стал Финикийцем. По-моему, каждый фотоальбом в его машине принадлежал человеку, кто мог бы помнить о мужчине или мальчике, каким он был до того, как его тело стало нечестивой летописью, написанной на языке, наверное справедливо забытом. Зачем ему понадобилось соскрести тот былой образ самого себя из живой памяти, я ни за что не осмелюсь предположить.

Последние страницы памятного альбома Шелли разглядывать было особенно невмочь. Вы же знаете, что на них было.

Вот я, сижу на бетонной ступеньке, безмятежно позволяя Шелли завязывать мне шнурки на ботинках одряхлевшими, всеми в пятнах руками, которые куда старее рук, появлявшихся на фото с Медвежонком Паддингтоном. Я сижу у нее на коленях, а она читает мне книжку «Александр и ужасный, кошмарный, нехороший, очень плохой день». Пухлый образ меня семилетнего с исполненным надежды взглядом под растрепанной челкой, держащего в руках зелено-золотистую лягушку размером не больше половинки моей ладошки, чтоб изучить и рассмотреть хорошенько.

Меня должны бы обнимать руки моей матери, а читать мне должен бы отец, но нет. Это делала Шелли. Опять и опять то была Шелли Бьюкс, любящая и лелеющая одинокого толстого мальчика, которому отчаянно хотелось, чтобы кто-то обращал на него внимание. Моя мать не хотела заниматься этим, отец мой, если по правде, не знал, как этим заниматься, так что все выпало Шелли. И она обожала меня со всей истовостью женщины, выигравшей новую машину в лотерею. Типа, ей счастье привалило обрести меня, судьба даровала ей печь мне печенье, складывать мое нижнее белье, сносить причуды и проказы моих первых школьных лет и целовать мои титьки. Когда на самом деле-то счастье привалило мне, а я никогда не понимал этого.

В последующие полтора года дни Шелли проходили двояко: или плохо, или еще хуже. Мы с мистером Бьюксом старались присматривать за ней. Она забыла, как пользоваться ножом, и нам приходилось нарезать ей еду. Она забыла, как пользоваться туалетом, и нам приходилось менять ей памперсы. Она забыла, кто такой Ларри, и подчас пугалась, когда он входил в комнату. Меня она никогда не пугалась, но зачастую не понимала, кто я. Хотя, возможно, где-то случался проблеск памяти, потому как часто, когда я приходил в дом, она выкрикивала: «Папочка! Монтер пришел телевизор налаживать!»

Порой, когда рядом не было Ларри, я сидел с ней и рассматривал альбом похищенных Финикийцем воспоминаний, стараясь заинтересовать ее этими мыслеграфиями с грязноватым колоритом и плохим освещением. Однако обычно она хандрила, отворачивалась, чтобы не видеть их, и говорила что-то вроде такого: «Зачем ты мне это показываешь? Иди наладь телевизор. Скоро начнется «Клуб Микки-Мауса». Я не хочу пропускать ничего хорошего».

Всего один раз я увидел, как она восприняла изображение в фотоальбоме. Однажды днем она посмотрела на фото мертвой девочки внизу крутой лестницы с каким-то неожиданным, едва ли не детским восхищением.

Прижала к фотографии большой палец и произнесла:

— Столкнул.

— Да, Шелли? Ее столкнули? Ты видела, кто это сделал?

— Пропал, — сказала она и распрямила пальцы театральным жестом: дескать, пуф-пуф. — Как призрак. Ты собираешься телевизор наладить?

— А то, — пообещал я. — «Клуб Микки-Мауса» на подходе.

Осенью моего второго года в средней школе Ларри Бьюкс задремал перед телевизором, и Шелли ушла из дома. Нашли ее только в четыре часа следующего утра. Два копа обнаружили ее в трех милях от дома, ищущую, что бы поесть, на помойке позади молочного ресторана. Ноги у нее были черными от грязи, исцарапаны и в крови, ногти на пальцах поломаны, сами пальцы ободраны, как будто она упала в канаву и выбиралась из нее, цепляясь за края. Кто-то успел прибрать к рукам ее свадебное и обручальное кольца. Она не узнала Ларри, когда тот приехал забрать ее. Она не отзывалась на собственное имя. Не могла сказать, где она была, и ей было без разницы, куда она едет, лишь бы там был телевизор.

Я приехал повидаться с ней на следующий день, и Ларри открыл дверь одетым в мешковатую футболку с надписью «МЕКСИКА!» и трусы, его серебристые волосы с одной стороны головы стояли торчком. Когда я спросил, могу ли помочь с Шелли, лицо его сморщилось, подбородок задрожал.

— Хектор уфез ее! Он забрал ее, пока я спал!

— Пап! — донесся выкрик откуда-то у него из-за спины. — Пап, ты с кем разговариваешь?

Ларри не обратил внимания на голос и сошел на одну ступеньку, выйдя на свет.

— Что ты толжен думать обо мне? Я позфолил Хектору уфезти ее. Фсе бумаги подписал. Делал, что мне фелели, потому что я устал, а от нее было слишком много неприятностей. Ты феришь, что она когда-нибудь предала бы меня? — И он, обхватив меня руками, принялся рыдать.

— Пап! — вновь закричал Гектор, подходя к двери.

Вот он, явился: культурист и матрос, гордый обладатель гоночного авто 82-го года выпуска прямо из «Рыцаря дорог», сын, о котором я лишь изредка вспоминал, что он у Шелли с Ларри есть. Малый, показавший фокус на вечеринке: поднял одной рукой стул с сидевшей на нем матерью.

Он прибавил лишний слой жира, а его матросская наколка стала блекнуть и стираться. Вкус к моде за годы, что он был в отъезде, в нем не вызрел, и лучше всего его можно было бы охарактеризовать как шик а-ля Ричард Симмонс[57]. Он носил на голове яркую красную ленту, державшую его вьющиеся волосы подальше от глаз, одет был в подобие борцовской майки с изображением пирата. Вид у него был смущенный.

— Господи, пап. Пойдем же. Ты ж мальчика до кондрашки доведешь. Ты ж не в богадельню ее отправил. Можешь навещать ее каждый день. Мы оба можем! Так было для нее лучше. Бегая в ее поисках, ты б себя раньше времени в могилу загнал. Думаешь, она этого хочет? Перестань. Пойдем уже. — Он положил свою громадную лапищу папе на плечо и мягко отстранил Ларри от меня. Наделил меня какой-то досадливой улыбкой и сказал: — Заходи, браток. Я только что печенье с финиками сделал. — Когда он обратился ко мне «браток», я содрогнулся.

Шелли поместили в заведение, называвшееся Приходской Дом. Гектор отвез ее туда в то утро, пока отец его еще спал. Не гостиница «Четыре времени года», понятно, но таблетки свои она получать будет вовремя, и рыться по ресторанным помойкам в поисках съестного не придется. Гектор сказал, что с тех пор его отец только и знает, что плачет. Он рассказал мне об этом после того, как Ларри Бьюкс поплелся обратно в кровать, где проводил почти целый день. К тому времени мы с Гектором уже сидели перед телешоу «Народный суд», пили чай с теплыми финиковыми печеньями с их сладкой и клейкой начинкой, смешанной с кусочками ореха, от которых печенья слегка хрустели.

Гектор склонился над тарелкой, чтобы поговорить со мной доверительным тоном, что было совершенно напрасно, ведь мы были совсем одни.

— Знаешь, я, было дело, вроде ревновал к тебе. Из-за того, как мама разговаривала с тобой. Из-за того, что ты все делал правильно. Хорошие отметки. Никогда не огрызаешься. Я звонил ма из Токио, чтоб рассказать ей, что я только что ел суши с родственником императора, а она говорит: ой, здорово, между прочим, браток только что изобрел работающий ядерный реактор из деталек «лего» и всяких резинок. — Он покрутил головой, усмехаясь под густыми усами. — А ведь она была права в отношении тебя. Ты во всем был тем высокого полета мальцом, каким она тебя считала. Если бы не ты, не знаю, как бы отец справлялся бы со всем в последние полтора года. И ма… тогда, когда еще не все позабылось ею, ты давал ей повод вставать каждое утро. Рядом с тобой она смеялась. Ты делал ее намного счастливее, чем, полагаю, это хоть когда-то удавалось мне.

Я был подавлен. Не знал, что сказать. Вперил взгляд в телевизор и с набитым ртом проговорил:

— Здоровские печенья. Прям такие же, как ваша мама пекла.

Он неохотно кивнул.

— Да-а. Я рецепт нашел в одной из ее записных книжек. Знаешь, как она их называла?

— Финиковые печенья?

— «Майковы любимые», — сказал он.

В течение последующей пары лет время от времени я навещал ее. Иногда приезжал с Ларри, иногда с Гектором, переехавшим в Сан-Франциско, чтобы быть поближе к родителям. Позже ездил сам.

В первый год или около того она всегда радовалась, видя меня, хоть и считала меня телемастером. Но ко времени, как я заканчивал среднюю школу, когда я приезжал, она больше не узнавала меня… вовсе никого не узнавала. Сидела перед теликом в переполненной общей комнате, залитой солнцем, пропахшей мочой, старичьем и пылью, с грязной плиткой на полу и с расползающейся, годной на вторсырье мебелью. Голова ее клонилась вперед, складки подбородка сползали на грудь. Иногда она шептала самой себе: «Следующий канал, дальше, дальше, дальше». Приходила в очень сильное возбуждение, когда кто-то менял канал, подскакивала на своем месте вверх-вниз пару секунд, прежде чем снова сутуло застыть.

Может, за месяц до того, как я уехал в МТИ[58], я отправился в Сан-Франциско на встречу с доморощенными компьютерными энтузиастами и на обратном пути свернул с автострады на два съезда раньше, направляясь в Приходской Дом проведать Шелли. Ее не было в комнате, сестра в регистратуре не могла сказать мне, где ее искать, если ее нет перед телевизором. Я нашел ее сидящей в кресле-каталке у каких-то торговых автоматов в неухоженном и позабытом проходе, к которому от ее спальни вел коридор.

В прошлом уже осталось время, когда Шелли хотя бы замечала меня, не говоря уж, чтоб узнавала. Однако когда я склонился рядом с нею, что-то, некое смутное узнавание, засияло в ее зеленых глазах, увядших и выцветших, как выброшенное морем стекло.

— Браток, — прошептала она. Взгляд ее перенесся в сторону и вновь вернулся. — Ненавижу это. Жаль. Не могу забыть. Как дышать. — И потом слабый, едва ли не довольный проблеск света в ее глазах. — Слушай. Что ты с фотоаппаратом станешь делать? Не хотел бы меня сфотографировать? Хоть что-то, что напоминало бы твою лучшую из девчушек?

У меня вся спина мурашками покрылась, холодом обдало, будто кто меня ведром ледяной воды окатил. Я отпрыгнул в сторону, потом обошел ее сзади и взялся за ручки кресла, вывез ее в коридор и с грохотом покатил к фойе. Я не хотел знать, что она имела в виду. Я не хотел думать об этом.

Я загнал в угол сестру в регистратуре, страшно и некрасиво заорал на нее. Сказал, что желал бы знать, кто оставил мою мать у гребаного торгового автомата, долго ли она пробыла там и долго ли еще находилась бы там, если бы я случайно не наткнулся на нее. Когда я говорил о ней как о матери, я ничуть не ощущал, что это хоть в каком-то смысле ложь. К тому же приятно было сердиться. Жалкое было подобие чувства любви, но все ж лучше, чем ничего.

Орал я до тех пор, пока сестра не покрылась краской и не обрела вид подавленной и пристыженной. Мне доставило удовольствие увидеть, как она промокает салфеткой глаза, увидеть, как затряслись у нее руки, когда она брала телефонную трубку, чтобы вызвать свое начальство. И, пока я кипятился, Шелли сидела в своей каталке, свесив голову на грудь, такая же позабытая и невидимая, какой была у торговых автоматов.

Как же легко мы забываем…

В тот вечер горячий ветер (он походил на воздух, вырвавшийся из открытой топки) пронесся по Купертино, гром грохотал, но дождя не выпало совсем. Утром, когда я шел к машине, то нашел на капоте мертвую птицу. Порыв ветра швырнул ее на ветровое стекло, о которое она и разбилась до смерти.

Отец спросил, собираюсь ли я навестить Шелли до отъезда в Массачусетс.

Я ответил, что, по-видимому, навещу.

«Солярид» лежал в коробке в гардеробной моей спальни вместе с фотоальбомом мыслей Шелли и плотным желтым конвертом, содержавшим воспоминания Финикийца. Неужто вы подумали, что я выбросил хоть что-то из этого? Что я мог бы хоть что-то выбросить?

Однажды, через несколько недель после того, как я в последний раз видел Финикийца, я достал этот не-фото-аппарат с верхней полки у себя в гардеробе и принес его в гараж. Даже касаясь его, я нервничал. Вспомнилось, как когда Фродо надел Кольцо, то сделался видимым для воспаленного красного глаза Саурона, и я боялся, что, просто прикасаясь к «Соляриду», могу как-то вызвать Финикийца обратно. «Привет, толстячок. Помнишь меня? Да ну? Помнишь? Недолго осталось».

Однако в конце концов, повертев «Солярид» так и сяк в руках, я положил его обратно в гардероб. Никогда ничего с ним не делал. Не разбирал его на части. Не мог понять, как это сделать. Не было никаких швов, никаких мест, где пластиковые детали соединялись друг с другом. Это было невозможно, но он весь был — из одного куска. Наверное, решись я сделать снимок, может, и узнал бы больше, но я не осмеливался. Нет, я забросил его обратно в гардероб, а потом закрыл коробкой с проводами и платами. Через месяц-другой я уже порой мог целых пятнадцать минут обходиться без мыслей о нем.

В выходные, перед тем как мне предстояло отправиться в Бостон (мы с отцом летели туда вместе), я открыл гардеробную и принялся отыскивать «Солярид». Что-то во мне подсказывало: не жди, что найдешь его там, — я уже почти уверился, что Финикиец привиделся мне годами раньше во сне в день болезни или эмоционального напряжения. Увы, «Солярид» оказался там, как мне это и помнилось. Его пустой невидящий стеклянный глаз уставился на меня с верхней полки — механический Циклоп.

Я осторожно положил его на заднее сиденье моей «Хонды» так, чтобы он мне на глаза не попадался во время поездки в Приходской Дом. Просто пялиться на него попахивало какой-то опасностью. Типа, он может вдруг мстительно заработать и стереть мой разум в наказание за то, что я четыре года позволял ему покрываться пылью.

Шелли была у себя в спальне, помещении, лишь немногим побольше тюремной камеры. Я знал, что Гектор с Ларри приезжали к ней за несколько часов до этого: они всегда наведывались с утра в субботу. Я так рассчитал свое посещение, чтобы приехать вскоре после них, чтоб у них была последняя возможность побыть с нею.

Я нашел ее сидящей в кресле-каталке лицом к окну. Как же мне хотелось, чтоб перед глазами у нее было хоть что-то прекрасное, чем можно было бы полюбоваться! Зеленый дубовый парк, площадка с фонтаном, скамейками и детьми. Увы, из ее комнаты была видна выжженная солнцем автостоянка да пара мусорных контейнеров.

На коленях у нее лежал плеер, голову охватывала пара наушников. Гектор всегда надевал ей наушники, чтоб она могла слушать музыку из фильма «Останься со мной»… песни, под которые они с Ларри танцевали, когда он еще не обжился в этой стране, а она только-только окончила школу.

Музыка, впрочем, давно отзвучала, и Шелли просто сидела, голова ее дергалась на шее, слюна стекала с подбородка, ей явно надо было поменять памперс. Я это по запаху чувствовал. О, достоинство серебряных лет!

Я снял с нее наушники, развернул кресло, повернув лицом к кровати. Сел на матрас напротив нее так, что наши колени почти соприкасались.

— День рождения, — произнесла Шелли. Коротко глянула на меня и отвернулась. — День рождения. Чей день рождения?

— Твой, — сказал я. — Это твой день рождения, Шелли. Можно я тебя сфотографирую? Можно мне сделать несколько снимков новорожденной? А потом… потом мы будем гасить свечи. Вместе загадаем желание и задуем их все-все.

Взгляд ее опять перескочил на меня, и в глазах ее вдруг появился почти мимолетный интерес.

— Снимки? О-о. О’кей. Браток.

Я сфотографировал ее. Вспыхнула вспышка. И еще раз.

И еще раз. И еще.

Снимки падали на пол и проявлялись: согбенная бабушка Шелли достает из духовки противень с финиковыми печеньями, в уголке ее рта торчит сигарета; черно-белый телевизор, детишки с ушами Микки-Мауса, прилаженными на головах; фамилия Бьюкс над телефонным номером, выписанная расплывающимися черными чернилами на поднятой розовой ладони; толстый карапуз со вздернутыми кулачками и джемом, размазанным по подбородку, Гекторовы волосы уже в путаной пене кудряшек.

Я снял немногим больше тридцати снимков, но последние три не проявились — поэтому я и узнал, что свое дело сделал. Снимки были серыми, ядовито пустыми, цвета надвигающейся грозы.

Когда я вставал, я плакал, молчаливо и порывисто, ощущая во рту вкус меди. Шелли резко подалась вперед, глаза ее были открыты, но ничего не видели. Дыхание ее сделалось натужным, прерывистым. Губы вытянулись в трубочку… как будто она вот-вот задует свечи на торте в честь дня рождения.

Я поцеловал Шелли в лоб, глубоко вдыхая запах комнаты, в которой она провела последние годы своей жизни: пыль, испражнения, разложение, неухоженность. Если я и презирал себя в тот момент, то не потому, что навел на нее фотоаппарат… а потому, что так долго ждал, чтобы сделать это.

Гектор зашел на следующий день и уведомил меня, что Шелли скончалась в два часа ночи. Меня не заботило, что стало причиной ее смерти, и я не спрашивал, но он все равно сообщил:

— У нее легкие попросту отказали. Словно бы все ее тело вдруг забыло, как надо дышать.

Повесив трубку, я сидел на кухне, прислушиваясь к часам в духовке — тик-тик-тик. Утро было на диво спокойным, очень жарким. Отца дома не было, тогда он работал в утреннюю смену.

Я пошел в спальню, достал «Солярид». Теперь уже я не боялся брать его. Вынес за порог, положил на подъездную дорожку за передней шиной моей «Хонды» со стороны водителя.

Когда, сдав назад, переехал его, я услышал, как тот разбился, хрустя пластмассой. Поставив «Хонду» на стоянку, я вышел посмотреть.

А вот когда я увидел его на дорожке, сердце у меня дернулось, как подхваченная порывом ветра птичка, беспомощно врезавшаяся в твердую стену моих ребер. Корпус был раздавлен на большие блестящие осколки. Только внутри не было никакого механизма. Ни шестеренок, ни лент, никакой электроники. Вместо этого корпус был заполнен чем-то вроде смолы, густым галлоном черного супа… супа с глазом в нем, большущим желтым глазом с щелью зрачка по центру. Громадная капля черносмородиновой «Панамской причуды» с глазным яблоком внутри. Пока эта смолистая хрень растекалась лужицей, клянусь, единственный глаз, повернувшись, глядел на меня. Хотелось взвыть. Будь у меня в легких достаточно воздуха — взвыл бы.

Меж тем, пока я смотрел, черная жидкость стала твердеть, быстро становясь серебристой и бледной. Она твердела по краям, загибаясь кверху, каменея. Сверкающая твердость проникала вовнутрь, добравшись наконец до желтого глаза и заморозив его целиком.

Когда я поднял то, что осталось, все черное пятно превратилось в сгусток тусклой, легкой по весу стали размером примерно с крышку канализационного люка и примерно таким же тонким, как обеденная тарелка. От него пахло молнией, пахло градом, пахло петрикором, пахло мертвыми птицами.

В руках я подержал его всего с минуту. Больше бы мне не выдержать. Стоило мне его поднять, как голова стала наполняться шипением, потрескиванием разрядов и безумным перешептыванием. Голова моя превратилась в частотный модулятор, настраивающийся на какую-то далекую станцию: не «Радио Взрослости», а «Радио Безумия». Голос, бывший древним, еще когда Кир Великий громил, загоняя себе под каблук, финикийцев, шептал: «Майкл, о, Майкл, растопи меня и создай. Создай одну из своих думающих машин. Создай ком-пью-тер, Майкл, и Я научу тебя всему, что ты пожелаешь узнать. Я отвечу на всякий твой вопрос, Майкл, решу любую загадку. Я сделаю тебя богатым, сделаю так, что женщины станут домогаться тебя. Я…»

Я запустил его подальше с чем-то вроде отвращения.

В следующий раз, наткнувшись на него, я воспользовался клещами и засунул его в мешок для мусора.

Позже, днем, я поехал к океану и зашвырнул в него эту гребаную мерзость.

Ха-ха. Как же, зашвырнул.

Я действительно воспользовался клещами, управляясь с этой штукой, действительно сунул ее в мешок для мусора. Только не швырял я ее в океан: я бросил его подальше к себе в гардеробную, где столько лет хранил «Солярид».

В ту осень моя мать прилетела в Америку повидаться с отцом и со мной в Кембридже, помочь мне устроиться на первых порах в МТИ. Я не видел ее больше года и был поражен, обнаружив, что ее мышиного цвета волосы стали совершенно серебряными и что она привыкла носить двухфокусное пенсне. Мы по-семейному пообедали в закусочной миссис Бартли на Массачусетс-авеню, один из немногих случаев, какие я помню, когда мы обедали вместе. Мама заказала хрустящие луковые колечки, только их и поклевывала.

— К чему ты больше всего стремишься? — спросил отец.

Мать ответила за меня:

— Мне представляется, он рад, что больше этого не нужно скрывать.

— Что скрывать? — спросил я.

Она отодвинула от себя хрустящий лук.

— То, что ты способен сделать. Однажды попав туда, где тебе позволено быть полностью самим собой… поверь, ты никогда не захочешь оттуда уходить.

В памяти моей не сохранилось, говорила ли она когда-нибудь, что любит меня, хотя она крепко обхватила меня за шею в аэропорту и напомнила, что предохраняться — это моя забота, а не забота моих будущих подружек. Маму убили в июне 1993 года сторонники Господней Армии Сопротивления, на горной дороге по северо-западной границе Конго. Она погибла вместе со своим любовником-французом, с которым, как выяснилось, жила уже почти десяток лет. О ее смерти писала «Нью-Йорк таймс».

Мой отец отнесся к этому известию так же, как и к сообщению о трагедии с космическим челноком «Челленджером»: серьезно, но без особого признака личного горя. Не могу сказать вам, любили ли они когда-нибудь друг друга или что побудило их совместно завести ребенка. Это тайна похлеще всего связанного с Шелли Бьюкс и Финикийцем. Точно скажу: насколько мне известно, в жизни отца не было ни одной женщины за все те годы, что они жили врозь: вначале, когда их развела Африка, и позже, когда их разлучила мамина смерть.

И он читал ее книги. Все до единой. Держал их на полке прямо под фотоальбомами.

Мой отец дожил до моего окончания МТИ и вернулся на западное побережье, чтобы быть рядом, когда я защищал кандидатскую (а потом и докторскую) в Калифорнийском технологическом. Он умер за неделю до того, как мне стукнуло двадцать два. На работающей линии высоковольтной передачи в мокрую и ветреную ночь случился обрыв, и его ударило проводом по спине, когда он стоял рядом с аварийным фургоном и собирал свой набор инструментов. Его пригвоздило ста тридцатью восемью киловольтами.

В XXI век я вступил в одиночку, сердитый сирота, сокрушавшийся об этом всякий раз, когда кто-то из моих сверстников брюзжал на своих родителей («мать моя кипятком исходит оттого, что я не хочу изучать право», «мой папахен уснул на моем выпускном» и прочее и прочее). Зато потом меня раздражали люди, не жаловавшиеся на своих родителей, а говорившие о них с любовным восторгом («моя мама говорит, что ей все равно, чем я буду заниматься, лишь бы я был счастлив», «отец до сих пор зовет меня «Маленьким Солдатиком» и прочее и прочее).

Нет такой системы мер, по которой можно было бы точно вычислить, какое количество горечи носил я в своем сердце, пока был молод и одинок. Чувство личной обиды съедало меня, словно рак, опустошало меня, оставляло мрачным и изможденным. Когда в восемнадцать я уехал в МТИ, я весил триста тридцать фунтов. Шесть лет спустя во мне осталось сто семьдесят[59]. Я не делал никаких упражнений. То была ярость. Возмущение — это форма голодания. Обида — это голодовка души.

Большую часть пропахших плесенью унылых апрельских каникул я приводил в порядок дом в Купертино, сваливая в коробки одежду и щербатую обеденную посуду, чтобы отвезти их благотворителям, доставлял книги в библиотеку. В ту весну пыльцы было навалом, она покрывала окна яркой желтоватой дымкой. Зайди кто-нибудь в дом, так увидели бы меня всего в слезах, стекающих с кончика носа, и подумали бы, что это от горя, а это на самом деле была аллергия. Упаковывать вещи в доме, в котором я прожил все свое детство, оказалось делом поразительно бесстрастным. При всех наших мебельных гарнитурах и безобидных обоях в полосочку, мы почти не оставили в доме никакого следа.

Я — совершенно искренне — позабыл про стальную пластинку (она напоминала деформированную крышку люка, даром что весила намного меньше), заброшенную куда подальше в гардеробную, пока не добрался до нее и не взял в руки. Она по-прежнему находилась в мешке для мусора, но сквозь его оболочку я чувствовал на металле вздутия и ровные места. Я вынул пластину и долго держал обернутый сверток обеими руками в тяжелой, тревожной тишине, той тишине, какая наступает в мире за несколько минут до того, как разразится ярый летний грозовой ливень.

Это шепчущее железо больше никогда не говорило со мной… во всяком случае, не наяву. Хотя во сне иногда — говорило. Иногда, во снах, я видел его, каким оно было, когда в первый раз вытекло из раздавленного «Солярида»: смолистая жидкость с глазом внутри, непонятная думающая протоплазма, которой не было места в действительности.

Однажды мне снилось, как я сижу за обеденным столом наискосок от моего отца. Он одет в рабочую спецовку, вглядывается в чашу с пурпурной «Панамской причудой», желе, трясущимся и беспокойно покачивающимся в своей посудине.

«Ты разве не будешь десерт?» — спрашиваю я.

Он поднял взгляд, и глаза у него были желтыми, с кошачьими зрачками. Натужным, безрадостным голосом отец произнес: «Не могу. По-моему, я заболеваю». И тут он открыл рот, и его стало тошнить прямо на стол, сгустки той черной массы выходили из него неспешным клейким потоком. А вместе с ним выходило и шипение помех, и лепет безумия.

В свой последний год в Калтехе я взялся разрабатывать архитектуру системы памяти нового типа, мастеря интегрированную плату размером с кредитную карточку. Прототип, созданный мной, сильно полагался на компоненты, изготовленные из того причудливого, невозможного металла, и он достиг вычислительных возможностей, равных которым, уверен, не было ни в какой лаборатории, ни где бы то ни было еще, ни у кого. Та первая плата стала моей Африкой, стала для меня тем, чем Конго было для моей матери: великолепной чужбиной, где все краски были ярче и где каждый новый день изучения обещал какие-то свежие волнующие открытия. Я прожил там немало лет. Никогда не хотел вернуться. Не было у меня ничего, к чему возвращаться. Тогда не было.

Потом работа была сделана. В конечном счете я убедился, что могу добиваться впечатляющих, пусть и менее замечательных результатов, используя определенные редкоземельные металлы, иттербий, прежде всего, и церий. Это и сравнивать нельзя с тем, что мне удавалось сделать с шепчущим железом, но все равно представляло собой мощный рывок вперед в данной отрасли. Меня заметила компания, названная в честь хрусткого, сочного фрукта, и я подписал контракт, который тут же сделал меня миллионером. Если в вашем телефоне помещаются три тысячи песен и тысяча фото, то вы, наверное, носите часть моего труда у себя в кармане.

Я и есть та причина, по которой ваш компьютер помнит то, чего вы не помните.

Никому больше не приходится ничего забывать. Я сделал так, чтоб это стало наверняка.

Уже четверть века, как ушла Шелли. Я потерял ее, моих мать и отца еще до того, как мне исполнилось двадцать пять. Никто из них не увидел меня женатым. Ни у кого из них не было возможности познакомиться с двумя моими сыновьями. Каждый год я трачу столько же денег, сколько мой отец заработал за всю свою жизнь, и все равно остаюсь намного богаче любого из тех, у кого есть право на богатство. Мне выпала просто неприличная доля счастья, хотя, признаюсь, большая его часть пришла тогда, когда умственно я был уже не в состоянии поспевать за последними прорывами в компьютерной науке. Я почетный профессор в той компании, с какой подписал контракт, выйдя из Калтеха, что является лишь вежливой формой выражения, что там меня держат при себе лишь от тоски по молодости. В своей области я не вносил никакого достойного вклада уже больше десятка лет. Тот причудливый, невероятный сплав давным-давно израсходован полностью. То же относится и ко мне.

Приходской Дом был снесен в 2005 году, и там, где он когда-то находился, теперь футбольное поле. Земля вокруг была заботливо ухожена и засажена, профессионалы ландшафтного дизайна превратили ее в луговой парк с извилистыми тропами, выложенными белым камнем, рукотворным прудом и обширной игровой площадкой. Я оплатил большую часть работ. Жалею, что Шелли не дожила, чтобы полюбоваться на это. Меня преследует воспоминание о том предсмертном ее виде на автостоянку и помойку, как и воспоминания о Финикийце. Не люблю думать о последних днях Шелли в убогой комнатушке… однако не в силах стереть эти воспоминания, даже если бы мог. Как ни ужасны они, но они — моя память, и без них меня будет меньше.

Мы все отправились в парк на большое торжество открытия: моя жена и наши два мальчика. Стоял август, и утром прошла гроза (прогрохотала канонадой), но после полудня небо расчистилось, стало голубым, и лучшего дня нельзя было и пожелать. Город устроил отличное представление. Духовой оркестр из тридцати инструментов играл на эстраде джазовую музыку свинга былых времен. Всем желающим бесплатно раскрашивали лица и раздавали разных животных, тут же сделанных мастерами из надувных шариков, а моя старая школа предоставила группу аниматоров, которые крутились, вертелись в акробатических номерах и всех вовлекали в беззаботное и веселое времяпрепровождение.

Моим мальчишкам больше всего понравился бродячий маг, малый с зализанными назад волосами и вощеными усами, как у Уайетта Эрпа[60]. Одет он был в лиловый фрак и зеленую блузу с кружевами, а основу его магии составляло исчезновение вещей. Он жонглировал горящими факелами, и каким-то образом каждый, упав вниз, исчезал, будто его и не было. Он брал в одну руку яйцо, сдавливал его в кулаке, и оно пропадало — со скорлупой и всем прочим. Когда же маг разжимал кулак, на ладони у него сидела, щебеча, синица. Он садился на стул и падал в пыль, потому как стул пропадал. Мои мальчишки (шести и четырех лет) стояли в траве на коленях вместе с другими детьми и завороженно следили за всем этим.

Что до меня, то я в основном наблюдал за ласточками. Целая стая их уселась на склоне над прудом, довольно пощипывая что-то. Моя жена фотографировала — своим телефоном, не «Полароидом». Трубы и тромбоны бубнили в мечтательном отдалении. Когда я закрывал глаза, то прошлое казалось очень близким, лишь тоненькая перегородка отделяла вчера от сегодня.

Я уже почти задремал, когда один из наших сыновей, Бун, младший из мальчиков, потянул меня за шорты. Маг зашел за дерево и дематериализовался. Представление окончилось.

— Он весь пропал! — вскричал пораженный Бун. — Ты пропустил это.

— Ты мне расскажешь об этом. Будет ничуть не хуже.

Старший из мальчиков, Невилл, презрительно рассмеялся:

— А вот и не будет. Ты должен был смотреть не отрываясь.

— А это папочкин волшебный трюк. Я умею закрыть глаза и делать так, что исчезает весь мир, — сказал я. — Кто-нибудь хочет увидеть, сможем ли мы дать пропасть мороженому? По-моему, на той стороне пруда есть местечко, где его продают мягким.

Я встал, взял Невилла за руку. Моя жена взяла руку Буна. И мы пошли по зеленому газону, распугивая ласточек, которые взлетали одной шелестящей стайкой.

— Пап, — сказал Бун, — как думаешь, мы сможем запомнить сегодня навсегда? Я не хочу забывать магию.

— И я не хочу, — отозвался я, — и я еще не забыл.

Перевод: Владимир Мисюченко

14 октября 1993 г.

Ему было тошно в хвостовом закутке этого самолетика — стиснутому вместе с другими. Тошнило от вони бензина, плесневелого брезента, от его собственных тухлых бздехов, и, когда они поднялись до 6000 футов, Обри Гриффин решил, что он не сможет.

— Извини, что так поступаю, чел… — начал Обри, обращаясь через плечо к малому, которого про себя называл Эксом.

Имя инструктора-выпускающего вылетело у него из головы сразу же, как только этот болван представился. Уже тогда Обри с трудом держал в голове самые общие сведения. За полчаса до того, как они погрузились в одномоторную «Сессну», в голове Обри паника уже заявила о себе громким гулом радиопомех. Люди смотрели ему прямо в лицо и что-то говорили (орали, на самом-то деле все просто под завязку налились адреналином), но он слышал всего лишь неразборчивый шум. Иногда лишь улавливал случайное ругательство — не более того.

Вот Обри про себя и стал звать инструктора-парашютиста Экс (сокращенно от «Спрей для тела ЭКС»[102]), поскольку тот выглядел так, будто сошел с рекламных роликов, где героями были лихие гонщики, взрывы и модели, в одном нижнем белье ведущие бои на подушках. Инструктор был крепок и долговяз, золотисто-рыжие волосы острижены коротко и зачесаны назад, его словно сдобренная кокаином энергия скорее увеличивала, нежели утихомиривала страх Обри. Ну разве не абсурдом было решиться вверить свою жизнь в руки человека, даже имени которого он не знал?

— Чо гворишь? — вопил Экс.

Казалось бы, не так-то трудно дать себя расслышать, особенно тому, кто пристроплен к твоей заднице. Они были в одной упряжке: Обри сидел на коленях у Экса, как младенец, кому в торговом центре повезло уютно пристроиться к Санта-Клаусу.

— Я не смогу этого! Я чертовски надеялся, что сумею. Я, честно, думал…

Экс тряхнул головой:

— Это нормально! У всех бывает!

Он хотел заставить его умолять. Обри умолять не желал, тем более — перед Хэрриет. А тут еще, к испугу своему, почувствовал, как вырвалась еще одна струйка сальных бздехов. За гудением мотора их не было слышно, зато они раздражали и воняли. Эксу приходилось чуять их все до единого.

Жуть брала предстать жалким в глазах Хэрриет Корнелл. Значения не имело, что у них с Хэрриет никогда не было свиданий, они никогда не были влюблены, никогда не лежали обнаженными под прохладными простынями в номере «Сен-Барт» с открытыми стеклянными дверями и шумом волн, разбивавшихся в отдалении о рифы. И все же он оберегал свои мечтания. Обри было бы стыдно, если бы случившееся было последним воспоминанием Хэрриет о нем, какое она увезла бы с собою в Африку.

У них, Хэрриет и Орби, у обоих был первый прыжок. (Или, может быть, точнее было бы сказать, что первый прыжок предстоял Хэрриет… Обри в последние несколько мгновений понял, что ему не прыгнуть.) Они шли тандемом, что означало, что каждый был связан лямками с инструктором, с теми, кто каждый день прыгал с парашютом. Еще в самолете находились Брэд и Ронни Моррисы. Для них это было плевым делом, оба парня были опытными парашютистами.

Джун Моррис умерла, и все они прыгали в память о ней: ее братья Брэд и Ронни, Хэрриет, бывшая ее лучшей подругой, и сам Обри. Джун уже шесть недель как умерла: ее в 23 года сразил рак. Было в этом, думал Обри, какое-то дерьмо, которое отказывался принимать разум. Ему казалось, что в общем-то ничуть не легче стать рок-звездой, нежели умереть молодым от какой-то там лимфомы.

— Нет в этом ничего нормального, — кричал уже Обри. — У меня клинический диагноз трясущихся поджилок есть. Серьезно, если вы заставите меня прыгнуть, то я полные штаны горячего поноса напущу, чел…

В этот момент пропал звук глухо ревущей стальной оболочки легкого самолетика, и голос Обри пролетел из одного конца фюзеляжа в другой. Обри увидел, как Брэд с Ронни повернулись в его сторону. У обоих к шлемам были прикреплены видеокамеры. Предполагалось, что весь их прыжок позже появится на «Ютьюб».

— Первое правило прыжков с парашютом: не обсирай инструктора, — произнес Экс.

Вновь поднялся бессмысленный грохот мотора. Брэд с Ронни отвернулись.

Обри боялся глянуть в сторону Хэрриет, но одолеть себя не смог.

Она же на него не смотрела, хотя, как ему казалось, только-только отвернулась. В руках девушка сжимала небольшую игрушечную лиловую лошадку с выступающим серебряным рогом во лбу и изящными радужными крылышками за передними ногами — единорог, которого очень скоро они назовут Джуникорн[103]. Хэрриет с Джуникорн сидели лицом к двери, большому, разболтанному дребезжащему люку, сделанному из прозрачного пластика. Всякий раз, когда самолет накренялся влево, Обри охватывала тошнотворная уверенность, что дверь распахнется и он соскользнет прямо в небо под грубый, маниакальный, сдобренный кокаином хохот «Спрея для Тела ЭКС». Казалось, дверь ничто не держит закрытой, совсем, блин, ничто.

То, как Хэрриет упорно не смотрела в его сторону, не доставляло ему удовольствия почти так же, как если бы она пялилась на него с жалостью и разочарованием. Обри было вовсе не нужно, чтобы Экс позволил ему остаться в самолете. Его мнение значения не имело. Что было нужно Обри, так это чтобы Хэрриет сказала ему, что это правильно.

Нет. Ему нужно было оказаться за бортом самолета вместе с нею — впереди нее. Только, чтобы сделать это, он должен бы быть кем-то другим. Может, как раз от этого ему и было тошно больше всего: не из-за готового вывернуться наизнанку желудка, не из-за бздехов своих, не из-за нервного срыва. Может, отвратительнее всего было то, что его выводят на чистую воду. Есть ли на всем белом свете что-то более душераздирающее, нежели быть разоблаченным теми, кого хотелось бы видеть любящими тебя?

Он подался вперед и, привлекая внимание, стукнулся своим шлемом о ее.

Она повернулась к нему лицом, и он увидел, в первый раз увидел, что она бледна и напряжена, губы сжаты до того плотно, что совершенно обесцветились. До него дошло (и он испытал при этом что-то вроде облегчения), что она тоже в ужасе. Он ухватился за эту мысль с почти неистовой надеждой: может быть, она останется с ним в самолете! Окажись они оба трусами, ситуация перестала бы быть постыдной и трагической, а стала бы такой, что веселее и не придумаешь.

Он собирался рассказать ей, что сдает назад, выходит из игры, но теперь, в угаре своего нового представления, закричал:

— Ты как? — Будучи готов утешать ее. Стремясь к этому на самом деле.

— Меня сейчас стошнит.

— Меня тоже! — выкрикнул он, чуть перебрав, пожалуй, с ретивостью.

— Я вся как лист дрожу.

— Господи. До чего ж приятно, что не один я.

— Мне не хочется быть здесь, — призналась она. Шлем ее упирался в его шлем, они едва не касались носами. Глаза ее, холодные, зеленовато-карие, как замерзшее болото, были широко распахнуты в нескрываемом волнении.

— Черт! — воскликнул он. — И мне тоже! Мне тоже! — Он готов был рассмеяться, готов был за руку ее взять.

Она опять перевела взгляд на дверь из прозрачного дребезжащего пластика.

— Мне больше ни секунды не хочется сидеть в этом самолете. Просто хочется прыгнуть, быть в небе. Это все равно что в очереди на головокружительный аттракцион стоять. Ожидание просто убивает. Невозможно остановить то, что накапливается у тебя в голове. Зато потом, когда ты уже несешься то вверх, то вниз, ты типа мозгуешь: и чего это я так боялась? Хочу еще раз!

Слабенький, мелкий, липучий бздех разочарования вырвался на свободу. Ретивость, волнение милой отваги услышал он в ее голосе, повергшем его в отчаяние до уровня «сиэтлского надрыва»[104].

Глаза Хэрриет расширились. Она указала пальцем на дребезжавшую дверь и закричала едва ли не с детским восторгом:

— Эй! Эй, ребята! Космолет!

— Это еще что? — заорал здоровенный дровосек, обхватывая ее сзади.

Хэрриет была в одной упряжи с коренастым парнем, окладистая борода которого заставляла предполагать полный гардероб фланелевых рубах и подработку в качестве бариста, готовящего контрабандный эспрессо в какой-нибудь высококлассной кофейне. Когда на земле разбивались по парам с инструкторами, Обри быстренько выбрал «Спрей для тела ЭКС». Он не хотел, чтобы Хэрриет летела с самолета с этим болваном до самой земли, угнездившись попкой на его наверняка эрегированном члене. Парой для Хэрриет стал этот бородатый Вуки. К сожалению (и предсказуемо), девушка с мохнатым толстяком всю дорогу дурачились, хохоча, с самых первых минут сцепки. К обеду парочка уже распевала дуэтом (вариант а капелла) «Полное затмение сердца»[105], и крепыш-инструктор вел мужскую партию теплым, низким, удивительно задушевным голосом. Обри он был отвратителен. Это ведь Обри надлежало быть задушевным и удивлять смехом Хэрриет. Ему были отвратительны все умные, славные толстячки, ловко умевшие оказаться внутри непринужденных объятий Хэрриет.

— Вон там! — закричала Хэрриет. — Там, там! Обри! Видишь?

— Видишь — что? — драл глотку ее Вуки, хотя она и не к нему обращалась.

— То облако! Посмотрите на то чудно́е облако! Оно — вылитый НЛО!

Обри расхотелось смотреть. Ему не хотелось подходить близко к двери. Но он ничего не мог поделать: Экс подбирался взглянуть поближе, на что указывала Хэрриет, и увлекал Обри за собой.

Хэрриет тыкала пальцем в облако формой точь-в-точь как летающая тарелка из киношки 1950-х про нашествие инопланетян. Оно было широким, круглым, а в центре пухом вздымался купол.

— Вроде как великоват для НЛО, — проорал Чубакка. И был прав: облако было с милю в диаметре.

— Это корабль-матка, — ехидно прокричала Хэрриет.

— Я как-то видел один, он с пончик размером был, — сказал Экс. — Типа Боженька колечко дыма выпустил, затянувшись. В середке большая дырка была. Мы тут, на высоте, гораздо ближе к сверхъестественному. Все становится нереальным, когда падаешь с 12 000 футов[106]. Реальность становится тонкой, как парашютный шелк, и разуму открываются новые возможности!

Ох, да черти съешь тебя с твоей тонкой парашютной шелковой реальностью — так считал Обри. Черти съешь Экса с его обещаниями, что пережитое откроет перед Хэрриет новые возможности (типа, может, послепрыжкового секса на троих с Эксом и ее мохнатым инструктором).

Хэрриет довольно покачивала головой:

— Джун влюбилась бы в это облако. Она верила, что Они ходят среди нас. Серые. Пришельцы.

— Очень скоро, — заметил толстяк-мохнач, — поближе приглядимся. Мы почти на прыжковой высоте.

Обри почувствовал укол новой тревоги, будто иголкой кольнуло, но всего лишь на мгновение, прыжок не более секунды занимал его мысли. Он подался вперед, едва ли сознавая, что делает это, вводя в недоумение Экса, который вынужден был податься вперед вместе с ним. Упряжь, соединявшая их, заскрипела.

Обри с полминуты разглядывал облако, пока самолет поднимался и пошел на круг к нему: через мгновенье-другое им предстояло пройти прямо над облаком. Потом он посмотрел мимо Хэрриет на малого с бородой.

— Ну да! — сказал. — Да-а, чел, она права. Это облако — полный трындец. Взгляните еще раз.

Инструктор Хэрриет выговорил:

— Оно — прекрасный образец кучево-дождевого облака. Очень крутого.

— Нет, не то. Оно не крутое. Оно чудно́е.

Вуки окинул его оценивающим взглядом, в котором, похоже, мешались скука с презрением. Обри тряхнул головой, раздраженный тем, что малый не понял, и опять указал на облако.

— Оно движется туда, — пояснил Обри, тыча пальцем на север.

— И что? — подал голос Брэд Моррис. Второй раз в последние несколько минут, все смотрели на Обри.

— Все остальные облака движутся в противоположную сторону, — орал Обри, указывая на юг. — Оно движется неправильно.

Облако приковывало их внимание с минуту общего почтительного молчания, прежде чем круглолицый крепыш-инструктор разъяснил:

— Это называется воздушный ящик. Модель кругового потока. Воздух продвигается в одном направлении на одной высоте, потом отворачивает обратно и толкает все в прямо противоположном направлении на другой высоте. Когда поднимаешься на воздушном шаре, такого рода движение позволяет проплыть в воздухе из пункта отправления, потом спуститься на пару тысяч футов и приплыть обратно точно туда, откуда взлетал. — Крепыш-инструктор и на воздушных шарах полеты устраивал, он предложил как-нибудь взять Хэрриет с собой безо всякой платы… предложение непристойное, по мнению Обри, мучительно соображавшего, как бы пригласить Хэрриет в секс-клуб оттянуться ночку с кокаином и рукоблудием. Как считал Обри, большинство мужчин, прыгающих с парашютом, летающих на воздушных шарах и занимающихся прочей дьявольщиной высокого полета, делают это, чтоб бабца урвать. Когда застегиваешь на девчушках страховочные лямки, когда упряжь на них затягиваешь… а сколько всяких возможностей урвать чувство, утешая их в момент сильной тревоги, завоевать их восхищение своим бесстрашием. Разумеется, сам Обри, говоря по справедливости, не оказался бы в самолете, если бы не хотел произвести впечатление на Хэрриет.

— А-а, — произнесла Хэрриет с деланым разочарованием. — Погано. Я думала, мы того и гляди в контакт вступим.

Экс вздернул вверх два пальца жестом Черчилля, объявляющего о победе в день окончания войны в Европе:

— Две минуты!

Хэрриет толкнулась шлем в шлем с Обри и встретилась с ним взглядом.

— Да?

Обри попытался выдавить улыбку, но она больше походила на гримасу.

— Нет, — сказал он. — Не могу.

— Да сможешь ты! — крикнул Экс, наконец-то перестав делать вид, будто ему не слышно. — В таком деле все вертится вокруг «могу!».

Обри не обращал на него внимания. «Спрей для тела ЭКС» в расчет не принимался. Единственное, что его трогало, это то, как Хэрриет воспримет это.

— Я на самом деле хотел, — уверял он ее.

Хэрриет кивнула и взяла его за руку:

— Я должна. Я Джун обещала.

Разумеется, и он давал обещание Джун. Когда Хэрриет заявила, что прыгнет, Обри поклялся, что будет орать до самой земли, летя рядом с ней. Тогда Джун умирала, и казалось, именно так и надо поступить.

— У меня дерьмовое чувство… — начал Обри.

— Не парься! По-моему, круто, что ты зашел так далеко!

— Я с успокоительными таблетками перебрал, и все! — Обри жалел, что не мог остановиться, объясняя свое поведение.

— Одна минута, — раздался вопль Экса.

— Все путем, Обри, — выговорила Хэрриет, лукаво улыбаясь. — Слушай, я лучше приготовлюсь, хорошо?

— Хорошо, — согласился он, яростно кивая.

— Я готов к прыжку, — закричал Ронни Моррис. — Хоть свежего воздуха вдохну.

Брэд Моррис заржал, и братья, подняв руки, шлепнули друг друга ладонь в ладонь. Его кольнуло, что они способны шутки лепить из его трусливых бздехов, от вони которых во всем самолете было не продохнуть. Плохо, что он был жалко перепуган, но еще хуже было то, что его же тело его и предало, а потом еще и дало повод насмешничать.

Обри взглянул на Хэрриет, но ее взгляд теперь был уперт в прозрачную пластиковую дверь. Ему не осталось места в ее мыслях. Осознание этого оказалось неприятнее, чем ему казалось. Ему казалось, что она разочаруется в нем, а она не была разочарована, ей просто стало безразлично. Ему стоило таких сил убедить себя, что он должен совершить это, оказаться здесь ради Джун, ради Хэрриет, а получилось, что, по сути, его присутствие так или иначе ничего не значит.

И теперь, уверившись, что прыгать он не станет, он сделался вял и пал духом. Хэрриет держала перед лицом Джуникорн и шептала ему что-то, тыча им в сторону громадного облака в форме НЛО, как раз когда «Сессна» накренилась к нему.

Экс копался с видеокамерой на своем шлеме.

— Эй, слышь, Адри, чел. — Мелким и горьким было удовольствие, что инструктор тоже не помнит его имени. — Если ты уже решил, твое право сдать назад. Только ты должен знать, что цена будет той же, будешь ты прыгать или нет. Я не смогу тебе вернуть даже плату за диск с видеозаписью.

— Прошу простить, что испортил всем настроение, — произнес Обри, только на самом деле печалило его то, что никому из них он ничего не испортил. Никто его даже не слушал.

Самолет еще больше накренился, идя на поворот.

— Мы сделаем круг над посадочной полосой… — начал Экс, и как раз в этот миг все отключилось. Ветер шипяще свистел под крыльями, мягкая пропасть под ними наполнилась вдруг тишиной. Сигнальные огни внутри прыжкового отсека, мигнув, погасли.

Громада свистящей тишины потрясла Обри больше, чем напугала.

— Что случилось? — спросила Хэрриет.

— Ленни! — заорал Экс, обращаясь к носу самолета. — Какого черта, чел? Мы что, остановку сделали?

Летчик, курчавый малый в наушниках, щелкнул переключателем, вытянул длинный стальной стержень из приборной доски, ткнул в кнопку.

«Сессна» парила — газетный лист, зависший над решеткой вентиляции метро.

Ленни, летчик, глянул на них через плечо и пожал плечами. На нем была белая футболка с глупой рекламой какого-то сока. Он сбросил наушники с головы на шею.

— Я не знаю! — крикнул Ленни. Голос не выдавал в нем беспокойства, скорее — раздражение. — Может быть! Только у меня еще и электричества нет! Все враз сдохло. Видно, контакты в аккумуляторах разъединило.

«Сессна» тряслась, крылья ее слегка покачивались — туда-сюда.

— По мне, невелика беда, — сказал Брэд. — Я собирался выйти аккурат где-то тут.

— Ага, — подтвердил Ронни. — Я тоже думал, не пора ли ноги размять.

— Пошли! — крикнул Ленни. — Прыгайте! После того как все прыгнут, я пикирую и пробую завестись. Если не сработает, то планирую до посадки. Надеюсь, на полосу попаду. Если нет, то уж больно по кочкам понесет.

— А, перестань! — заорал Обри. — Брось, чушь это все. Ни единому слову не верю.

Брэд рванул к двери и стал один за другим вращать запоры из нержавеющей стали, державшие дверь закрытой. Потом толкнул ее вверх и наружу. Брешь открылась шириной примерно с футбольные ворота. Брэд встал ногой на трубу-порожек, тянувшуюся под дверью.

— Адри, дружок, — ласково произнес Экс.

— Нет! — завопил Обри. — Это не смешно! Заставьте его завести самолет! Нельзя таким способом заставлять людей прыгать!

— На земле увидимся, — сказал Брэд. Он опирался о борт самолета, стоя лицом к ним, держа ноги на трубе под дверью и держась одной рукой за поручень сверху. Сделал свободной рукой ухарский салют (засранец!) оттолкнулся от самолета — и небо поглотило его.

— Адри! Адри, дыши! — говорил Экс. — Никто с тобой в игрушки не играет. Что-то случилось с самолетом. — Говорил он очень медленно, тщательно выговаривая слова. — Мы бы ни за что не отключили самолет, чтоб ты с испугу прыгнул. Честно. Очень многие передумывают в последнюю минуту. Мне все равно. Я в любом случае свое получу.

— Почему же самолет вдруг перестал работать?

— Я не знаю. Но, поверь мне, не захочется сидеть в нем, когда Ленни попробует запустить двигатель.

— Почему?

— Потому, что мы будем смотреть носом в землю.

Рон Моррис быстро прошел к краю открытой двери, готовясь последовать за братом. Сел на мгновение, встав ногами на трубу снаружи самолета, положив руки на колени и любуясь видом. От порыва ветра лицо его морщилось, толстые щеки уродливо перекатывались. Потихоньку, почти как наклоняющийся человек, он перевесился вперед, а затем бросился головой вперед — и был таков.

— Поторапливайтесь там, сзади, — крикнул Ленни с единственного кресла перед приборами.

Хэрриет сидела между ног своего инструктора, переводя в пугливом восхищении взгляд с Обри на Экса, а с того на летчика. Она прижимала к груди Джуникорн, словно боялась, как бы кто не отнял его у нее. Игрушка-единорог был заменой самой Джун, и Хэрриет было велено заботиться о ней и держать ее все время при себе, пока она будет делать то, чего уже Джун не совершить никогда: визит к пирамидам, серфинг в Африке, прыжок с парашютом. У Обри было дурацкое ощущение, что девушка гипнотизирует его взглядом и делает из него, как из зверька, чучело.

— Обри, — позвала Хэрриет. — Думаю, мы должны идти. Прямо сейчас. Мы оба. — Она глянула мимо Обри на Экса. — Мы можем вместе пойти? Типа держась за руки.

Экс отрицательно покачал головой:

— Мы прыгнем через три секунды после вас.

— Ну пожалуйста, просто чтоб мы могли за руки держаться. Друг мой боится, но я знаю, что он сможет прыгнуть, если мы вместе пойдем, — убеждала она, и Обри любил ее до того, что ему плакать хотелось. Хотелось сказать ей, что он ее любит, вот сейчас, только такое было ему еще больше не по нутру, чем шагнуть в небо на высоте 12 000 футов.

— Нехорошо это при первом прыжке. Наши вспомогательные парашюты могут перепутаться. Хэрриет, пожалуйста, идите. Мы за вами.

Хэрриет кинула на Обри последний молящий взгляд. Крепыш-инструктор стал быстро продвигаться задом по стальному полу, унося на себе Хэрриет ближе к двери.

— Адри? — позвал Экс. Голос его звучал успокаивающе и рассудительно. — Если мы не прыгнем, ты подвергнешь риску мою жизнь, как и свою собственную. Нужно прыгать, пока мы можем. Я бы предпочел твое согласие.

— О боже.

— Закрой глаза!

— О боже. О боже мой. Это херня какая-то.

Хэрриет со своим инструктором добрались до открытого люка. Ноги Хэрриет свесились наружу. Она бросила через плечо последний умоляющий взгляд на Обри. Потом взяла своего инструктора за руку, и они пропали.

— Твердая земля окажется у тебя под ногами — ты и сообразить не успеешь, — сказал Экс.

Обри закрыл глаза. И кивнул: о’кей.

— Прошу прощения, что веду себя так поносно, — произнес он.

Экс потащил их по полированной стали, постепенно скользя к бреши. Обри подумал, невесть с чего, что рад, что не Хэрриет сидит на коленях у Экса, чувствуя, как тот вот так подмахивает ей в попку бедрами.

— Случалось прыгать вместе с кем-то, кто хуже меня? — спросил Обри.

— Нет, если честно, — бросил Экс и выпихнул их за борт самолета.

До земли было больше 10 000 футов, одна минута свободного полета и, наверное, минуты четыре плавного скольжения вниз на парашюте. Только Обри Гриффин и его инструктор пролетели меньше пяти этажей и заскочили на край облака в форме НЛО, которое на самом деле вовсе не было облаком, и падение их прекратилось.

Страх сгущает время, делает его медленным и зловредным. Одна секунда ужаса, прохватившего до потрохов, длится дольше, чем десять обычных секунд. Обри падал всего мгновение, зато это был миг, длившийся дольше, чем весь взлет кругами в небо на борту «Сессны».

Когда они выпадали из двери, Обри попробовал повернуться и остаться в самолете, как раз когда Экс выталкивал их. Выпал он спиной вперед, глядя вверх на самолет, инструктор оказался под ним. Обри падал, ощущая громадный щекочущий трепет, пробегавший по всему телу, от яиц до горла, и единственная мысль билась у него в мозгу при падении:

«ЖИВ ЕЩЕ ЖИВ ЕЩЕ ЖИВ ЕЩЕ» –

а потом — удар.

То, во что они врезались, вовсе не походило на землю, зато гораздо больше походило на хлебное тесто. Плотное, пружинистое и холодное, и упади они всего футов с десяти или даже пятнадцати, то приземление вышло бы мягким и пружинистым. На деле же они пролетели полные тридцать девять футов, и Экс принял на себя основной удар от столкновения. Слабенькие кольцевые стяжки его таза лопнули в трех местах. Головка правой бедренной кости обломилась с хлопком. Задник шлема Обри врезался Эксу в лицо, разбив ему нос, хрустнувший, как сломанная стекляшка.

Сам Обри тоже целехоньким не остался. Экс пнул его коленом в бедро достаточно сильно, чтобы оставить ужасный кровоподтек. Еще он до того резко вдарил ему по локтю, что правая рука совершенно онемела, вообще не чувствовалась.

Сухой холодный дым окутывал их громадным клубком. У него был резкий запах, напоминающий о карандашных стружках, о колесах поезда, о молнии.

— Слышь, — произнес Обри тоненьким дрожащим голоском. — Слышь, что случилось?

— А-а-а, — стонал Экс. — А-а-а.

— Ты в порядке?

— А-а-а-а. О господи. От, гадство.

Столкновение, похоже, вытряхнуло из Обри все высокие ликующие чувства. Заодно вытряхнуло из него и все мысли. Он беспомощно шевелил руками и ногами, будто силящаяся перевернуться пчела, брошенная лапками вверх. Обри уставился в ясную голубую высь. Ему еще был виден самолет: размером с игрушку — над ними, но он уходил, накренившись, на восток. Забавно показалось, до чего же он был уже далеко.

Экс всхлипывал.

Звук этот был до того неожиданным, до того ужасающим, что он вырвал Обри из оцепенения. Он попробовал сжать правую руку в кулак, стараясь вновь почувствовать ее.

— Ты можешь отстегнуть меня? — спросил он.

— Не знаю, — прохныкал Экс. — А-а, чел. По-моему, мне и впрямь трындец.

— Во что мы бахнулись? — спросил Обри. Выглядело это как облако, что было полной бессмыслицей. — На чем мы?

Экс дышал тяжко и истово, так что ужас брал. Обри казалось, что он вот-вот опять разрыдается.

— Ты должен отстегнуть меня, — произнес он.

Экс завозился под ним, переваливая Обри с боку на бок. Щелкнул, расстегнувшись, один карабин, потом другой, потом третий и, наконец, четвертый. Обри скатился с инструктора, с трудом принял сидячее положение и огляделся.

Он сидел на облаке, острове взбитого белого крема, плывущего по простору безоблачной синевы. Они были на одном краешке массы почти в милю длиной, в центре которой громадным пузырем вздулся купол. Он напоминал Обри лондонский собор Святого Павла.

Тошнота подступала к горлу. Голова шла кругом.

Он вдавил в облако зудящую правую руку. Поначалу он проталкивал ладонь в прохладный клубящийся пар. Но, когда он налег на руку всем телом, туман затвердел, сделавшись похожим на плавленый сыр, или, может, картофельное пюре, или, скорее, на материал из детского набора для лепки. Когда Обри поднял руку, все вновь растаяло в пар.

— Твою мать, — вырвалось у него. В тот миг то была самая утонченная реакция, на какую он был способен.

— От, погань. О боже. У меня внутри и впрямь что-то сломано.

Обри обратил удивленный взгляд на другого человека, слабо копошившегося в неустойчивом дыму. Каблуки его дергались, вспахивая бороздки в этом таинственном креме. Защитная маска Экса (стекла отливали медной краснотой, как вода в заливе Кейп-Код на закате) разбилась. Наверное, он ничего не видел, потому как слепо шарил вокруг одной рукой. Прикрученная на шлеме видеокамера тупо уставилась на Обри. Под носом у инструктора расползлись густые кровавые усы, делавшие его похожим на окровавленного Уайетта Эрпа.

— Я что, раскрыл парашют? — подал голос Экс. — Должно быть, так, уф, если мы на земле. Что стряслось? Я что, о дверь башкой трахнулся, покидая самолет? — Голос его звучал натужно и тонко, как от боли. Он не знал, где они. Не понимал, что произошло с ними.

Обри тоже не понимал, что произошло. Трудно было шевелить мозгами. Слишком много всего и слишком быстро произошло — и ничто из этого не имело смысла и не казалось реальным.

Экс не раскрыл их парашют… хотя вытяжной сработал автоматически. Это был очень небольшой вторичный парашютик, этакий зонтик из красного и желтого шелка, которого только и хватило бы, чтобы индейку в День благодарения прикрыть. Ветер тащил его назад, и теперь он воздушным змеем парил над краем облака, качаясь то туда, то сюда. Обри плохо знал, для чего нужен вытяжной парашют. Экс пытался объяснить, но тогда Обри слишком нервничал, чтобы воспринять любые сведения.

До Обри дошло, что Экс вообще-то и не копошился. И ногами не брыкался. Он лежал совершенно спокойно, одна рука обнимала грудь, другая по боку похлопывала. Каблуки его продавливали неглубокие бороздки в этом облаке из молочной пасты, потому как вытяжной парашют медленно, но верно буксировал его.

— Слышь, — окликнул Обри. — Слышь, чел. Берегись.

Он ухватился за упряжь на груди Экса и рванул, а Экс вскрикнул от боли так пронзительно и визгливо, что Обри тут же отскочил и отпустил его.

— Грудь! — вопил Экс. — Грудь моя гребаная! Ты что делаешь?

— Просто хочу оттащить тебя от края, — сказал Обри. Он опять потянулся к упряжи, и Экс локтем отмахнул его руку прочь.

— Тех, с кем несчастный случай случился, с места не трогают, невротик ты засранный, — закричал Экс. — Ты что, вообще ничего не знаешь?

— Извини.

Экс часто задышал, выравнивая дыхание. По щекам его были размазаны слезы.

— Края чего? — спросил он наконец каким-то жалким, едва ли не детским голоском.

В этот момент потянуло ветром, взбивая вокруг них молочное облако. Вытяжной парашют наполнился, поднялся, вдруг дернулся назад, порываясь вверх, в яркое синее небо. Ветер натянул все парашютные стропы и приподнял Экса в сидячее положение. Инструктор опять вскрикнул. Сапоги его потащились по упругому, пушистому материалу облака, оставляя за собой борозды в шесть дюймов глубиной. Обри вновь представился сырой хлеб, кто-то запускающий пальцы в упругое тесто.

Обри потянулся за одним из оставлявших следы сапогов, схватил его все еще онемевшей правой рукой. Но в пальцах не было чувствительности, они удержали сапог всего на мгновение, прежде чем он вырвался из их хватки.

— Края чего? — прокричал Экс, пока его несло прочь.

Ветер тянул вытяжной парашют вверх и в сторону, резким неожиданным движением вынес его за край облака, словно горничная в гостиничном номере простыню с кровати стянула. Экс заскулил, ухватился за парашютные стропы, натянутые вокруг него. Его подняло в небо футов на шесть-семь. Потом дунул боковой ветер, и инструктор быстро полетел вниз — мимо облака, за пределы поля зрения.

Ветер едва слышно напевал — пронзительно и глумливо.

Обри не сводил глаз с места, где лежал Экс, будто тот мог там вновь появиться.

Немного погодя он понял, что дрожит, как щенок, хотя всю свою панику оставил там, в самолете. Охватывавшее его сейчас было покруче драки или прыжка. Шок одолел, наверное.

Или, может, было просто холодно. В том мире внизу шел третий день августа, стояла дневная, сухая, удушающая жара. Пыльца покрывала машины тонким слоем грязи горчичного цвета. Шмели сонно и баюкающе гудели в сухой, выжженной траве. Здесь же, наверху, стояло раннее холодное утро начала октября, хрусткое, зябкое и сладкое, как попавшее на зубок спелое яблоко.

Он подумал: «Ничего этого не происходит».

Он подумал: «Я до того перепуган, что у меня в мозгах что-то защелкнулось».

Он подумал: «Я ударился головой о борт самолета, и все это — мои последние пустые фантазии, пока я умираю от перелома черепа».

Обри отслеживал все эти варианты, как человек, сдающий карты, но только как-то отрешенно, полусознательно, едва вникая в них.

Бесспорно, что было, то было: и холодная свежесть в воздухе, и посвист ветра, выводящего высокую, целую, идеальную ноту ми.

Долгое время он, стоя на четвереньках, вглядывался в задний край, силясь понять, может ли он двигаться. Не было уверенности, что осмелится. Все казалось: стоит двинуться, и гравитация заметит его и утянет вниз сквозь облако.

Он похлопал туман перед собой, погладил его, как кошку. Стоило коснуться, как туман затвердел в комковатую, податливую массу.

Обри полз, ноги его дрожали. Было похоже, что двигался он по мягкой глине. Одолев около ярда, он оглянулся. След от него на поверхности облака пропадал почти сразу же, вновь обращаясь в тягучий, сгущающийся туман.

Когда он был в пяти футах от южного края облака, то упал на живот и распластался. Ползком продвинулся чуть дальше, пульс у него бухал так, что с каждым ударом сердца день то загорался, то темнел. Обри всегда боялся высоты. Хороший вопрос: зачем человеку, кого на высоте страх берет, человеку, который всегда, если можно было, избегал перелетов, было соглашаться прыгать с самолета. Ответ, разумеется, безумно прост: Хэрриет.

Облако к концу истончалось… становилось тоньше, но не прогибалось. Самый край облака был в дюйм толщиной, зато самым твердым, самым прочным, как бетон.

Обри заглянул за край.

Под ним расстилался Огайо, почти идеально ровный простор из разноцветных квадратиков — изумрудных, пшеничных, густо-коричневых, бледно-янтарных. Это там пресловутыми волнами ходят хлеба, как с такой любовью поется в «Америке прекрасной». Ровные, как по линейке проложенные ленты шоссе пересекали поля внизу. Красный грузовичок-пикап полз по одной из этих черных нитей, как яркая стальная бусинка на счетах.

Он увидел (к югу и западу) взлетную полосу из выжженной красной земли за ангаром, в котором размещалась фирма «Приключения в небесах. Облако-9». И вон она, «Сессна», только-только коснулась земли. Либо у Ленни получилось опять завести самолет, либо он прекрасно сумел спланировать на нем.

Еще миг, и Обри увидел парашют, пространный купол переливающегося белого шелка. Он следил, как парашют опустился до земли и оказался на поле, чем-то засаженном: зеленые ряды, разделенные линиями черной земли. Купол сам собой сложился. Значит, Экс на земле. Он на земле, и он был вполне в сознании, чтобы рвануть вытяжной трос. Экс внизу, скоро ему окажут помощь, и он расскажет…

Что-то. Обри не очень представлял себе, что именно. «Я оставил своего клиента на облаке?»

Внизу парашют расстилался по полю, раздуваясь и сморщиваясь, как легкие.

Когда Экс расскажет им, что случилось, его посчитают истериком. Окровавленного, тяжело раненного человека, бредящего тем, будто он приземлился на облако, скорее всего, встретят с беспокойством и словами утешения, но только не с верой. Будут добиваться объяснения, наиболее осмысленного. Предположат, что с Обри случилось что-то странное и он отстегнулся, вероятно, после удара о корпус самолета (это заодно и объяснит ранения Экса), упал и разбился насмерть. Даже для Обри это выглядело более правдоподобной историей, чем та, что происходила на самом деле, а Обри действительно был на облаке и смотрел вниз.

Такое представление внушало ужас, только было в нем что-то не так. Он пытался понять это: отыскать ошибку дело столь же обманчивое, как и попытка найти комара, зудящего в одно ухо, но исчезающего, стоит только обернуться, выискивая его. Ему придется перестать отыскивать ее, вообще перестать думать. Придется позволить взгляду оставаться рассеянным.

Сухая, пульсирующая боль стучалась за висками.

Он припомнил, как мельком увидел «Спрей для тела ЭКС» за мгновение до того, как вытяжной парашют унес его в пустоту, — и тут он ее увидел. Мысленный взгляд его обрел остроту и сосредоточился на глупом, поблескивающем линзами объективе видеокамеры на шлеме инструктора. Все это было на видео. В объяснениях Экса не было необходимости. Нужно будет просто просмотреть запись. Тогда они поймут.

Тогда они придут за ним.

Немного позже он поднялся на колени и огляделся.

Громадное колесо облака все еще хранило тарелочную форму НЛО с громадным куполом точно в центре, главной его приметой. Все остальное было далеко не ровным, поверхность бугрилась, ерошилась дюнами и холмиками.

Обри выискивал голубое небо, пока голова не закружилась, и пришлось опустить взгляд. Когда головокружение прекратилось, он понял, что по-прежнему находится на самом краю, месте совсем не удобном. Сев, он заскользил в глубину облака, как можно дальше от пропасти.

Наконец он решился рискнуть и встать на ноги. Рывком поднялся, ноги все еще дрожали.

Обри Гриффин стоял в одиночку на своем острове-облаке.

Понемногу до него дошло, что в упряжи ему неудобно. Лямки туго, болезненно скрещивались в паху, сдавливали мошонку. Еще одна лямка туго перетягивала грудь, затрудняя дыхание. Или это воздух был разреженным?

Он отстегнул упряжь и выбрался из нее. Уже собирался бросить ремни в облако, когда увидел вешалку.

Она была слева от него, на краю зрения: старомодная вешалка для пальто с восемью изогнутыми крючками, изваянная из облака.

Он оглядел ее внимательно, ощущая сухость в горле, чувствуя, что сердце бьется гораздо, гораздо чаще.

— Это что за хрень? — вопросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Разумеется, совершенно очевидно было, что это такое. Видеть это мог любой, имеющий глаза. Он убеждал себя, что на самом деле это не вешалка, что это просто некое искажение в облаке. Он кружил, изучая ее под каждым углом. Вещь выглядела вешалкой для пальто — где бы он ни стоял… вешалка из материала облака, но все равно — вешалка.

Экспериментируя, он повесил оливковую упряжь на один из крючков. Ремни должны были бы упасть, рассеяв пелену тумана.

Вместо этого они повисли на крюке, покачиваясь на ветру.

Обри произнес:

— Ха!

И это был не смех, а настоящее слово, восклицание удивления, а не веселья. Повода удивляться не было, если честно. Облако держало его, а он весил 175 фунтов[107]. Что же говорить о брезентовых ремнях, которые и на два фунта не потянули бы? Он отстегнул шлем и повесил его на другой крюк.

Боль, начавшаяся у него в пазухах, теперь пронзала его, как шампур, от левого виска до правого. Перелом черепа, подумалось ему, тот, что случился, когда он ударился головой о корпус самолета. И все вокруг от этого: яркая фантазия мозга, насквозь прошитого осколками кости.

Впрочем, из-под такого пробивалась совсем иная мысль. Еще один мысленный комар жужжал где-то около головы — скорее внутри нее, чем снаружи. Он думал: откуда облаку знать, как выглядит вешалка для пальто? Идея до того абсурдная, что походила на подпись к карикатуре в «Нью-Йоркере».

Он втянул в себя разреженный, холодный воздух и впервые задумался, а какой будет температура через шесть часов, когда зайдет солнце.

Только к тому времени он уже будет на Си-эн-эн. Озвучивать самую большую новость на свете. Вертолеты новостных служб телеканалов комариной тучей будут стрекотать в воздухе, ведя прямой репортаж о человеке, шагающем по облакам. Видео с камеры будет демонстрироваться по всем каналам, разойдется по всему Интернету.

Он уже жалел, что вел себя так взволнованно и панически в «Сессне». Знать бы, что он окажется на видео, смотреть которое будут по всему миру, так, думается, сумел бы, по крайней мере, сделать вид, что держит нервы в узде.

Обри отошел на несколько шагов от вешалки, двигаясь вперед наполовину бессознательно. Останавливался и оглядывался. Вешалка по-прежнему стояла на месте. Что-то эта вешалка означала. Была чем-то большим, нежели просто вешалка. Но с раскалывавшейся от боли головой он никак не мог постичь всю ее значимость.

Он шел.

Поначалу шел как человек, представляющий, что он ступил на тонкий и ненадежный лед. Скользил одной ногой вперед, убеждаясь, что облако останется твердым под ногами, пиная маленькие клубочки тумана впереди себя. Поверхность держала, и весьма скоро он принялся (сам того не сознавая) идти нормальным шагом.

Все время он держался футах в шести от края, но поначалу не ходил в сторону пузыря в центре облака. Вместо этого он обходил по окружности свой пустынный остров в небе. В небе он выискивал самолеты и один раз остановился, увидев. Реактивный самолет чертил белую дымную линию по блистающей синеве. Он пролетал на расстоянии многих миль, и довольно скоро Обри перестал обращать на него внимание. Понял, что шансов быть замеченным у него не больше, чем если бы самолет пролетал над головой, когда он шагал по университетскому двору.

Голова кружилась, и время от времени Обри приостанавливался, чтобы отдышаться. Остановившись в третий раз, он согнулся, обхватил колени и глубоко вздохнул, пока не прошло головокружительное ощущение, что он вот-вот упадет. Когда он распрямился, то пришло внезапное, совершенно разумное осознание.

Здесь не хватало воздуха.

Или, в самом крайнем случае, не хватало того воздуха, к какому он привык. На какой он высоте? Он вспомнил, как Экс объявил им, что они на двенадцати тысячах футов как раз перед тем, как на «Сессне» пропало электричество. Можно ли вообще дышать на 12 000 футов? Очевидно. Он же сейчас дышит. Фраза и боязнь высоты заняли все его мысли.

Он долго кружил по своему блюду из тумана. В основном оно было плоским: чуть выпукло тут, чуть уходит вниз там. Он взбирался на попадавшиеся на пути дюны, спускался в немногочисленные неглубокие канавки. На некоторое время потерялся среди ставящей в тупик череды канавок на восточном краю, бродя по узким расщелинам из белого пушка. На севере задержался, чтобы полюбоваться фигурой из облачных валунов, очень напоминавшей голову бульдога. На западной стороне облака миновал череду из трех выпуклостей, которые выглядели как громадные «лежачие полицейские». Однако в конечном счете он отшагал почти час и был удивлен, до чего же на самом деле безлик был его похожий на колпак автомобильного колеса остров.

Возвращаясь к вешалке, он испытывал головокружение, слабость и болезненный озноб. Ему нужно было попить чего-нибудь. Глотать было больно.

Обри привык, что у него во снах обыкновенно происходили неожиданные, невероятные скачки. То ты в лифте с лучшей подругой сестры, а потом дерешь ее на крыше на глазах всей семьи и друзей; потом здание начинает сносить неистовым ветром; потом циклоны обрушиваются на весь Кливленд. Впрочем, там, на облаке, и рассказать-то было нечего, не то что во сне скакать от одного безумства к другому. Одно плелось за другим. Он не мог представить во сне, как он покидает облако и оказывается на чем-то получше.

Пристально смотрел на вешалку для пальто, сожалея, что не может отправить Хэрриет фотку этой вешалки. Стоило ему увидеть что-то красивое или необычное, то первым его позывом было сфоткать и отправить ей. Разумеется, если бы она стала получать фотографии облаков от своего пропавшего (и, предположительно, погибшего) друга, то, наверное, подумала бы, что он шлет ей сообщения с небес, наверное, завизжала бы во…

И в этот миг Обри Гриффин вспомнил, что идет XXI век и у него в кармане есть смартфон.

Гаджет был в бриджах под прыжковым комбинезоном. Он выключил его, когда самолет выводили на взлетную полосу, как и положено при любом полете, но все-таки он у него есть. Теперь, вспомнив, он чувствовал, как тот давит ему на бедро.

Ему незачем ждать, когда они поставят на просмотр видео с камеры Экса. Он мог бы связаться с ними напрямую. Если связь окажется вполне устойчивой, он мог бы даже поболтать с ними в режиме видео.

Он рванул молнию на комбинезоне. Студеный воздух кинжалом ткнулся вовнутрь, пронзая насквозь тонкую футболку. Обри силился достать телефон из кармана, тонкую плитку из стали и черного стекла… и она тут же выскользнула из его потной руки.

Обри вскрикнул: смартфон наверняка проскочит сквозь облако и пропадет. А вот и не пропал. Упал в плошку затвердевшего тумана, принявшего форму мыльницы.

Он подхватил телефон, беспомощно дрожа уже от бремени внезапной надежды. Нажал на кнопку включения, мысленно опережая дальнейшее: он позвонит Хэрриет, сообщит, что жив, она примется рыдать от облегчения и недоверчивости, он тоже расплачется, их объединит этот совместный счастливый плач, и она скажет: «О боже мой, Обри, где ты?» — а он скажет: «Что сказать, детка, ты не поверишь, но…»

Экран его телефона упорно оставался черным и пустым. Он еще раз надавил на ВКЛ.

Когда все равно ничто не зажглось, он со всей силы надавил на кнопку ВКЛ, стиснув зубы, будто делал нечто, требующее грубой силы, ослабить заржавевшую гайку на колесе со спущенной шиной, например.

Ничего.

— Какого. На самом деле. Рожна? — выговаривал он, нажимая и нажимая, пока рука не заболела.

Разряженный телефон никаких объяснений не давал.

В этом не было никакого смысла. Он был уверен, что тот все еще заряжен полностью или около того. Попробовал вновь включить силой. Ничего.

Он вжал стеклянную поверхность себе в лоб и просил гаджет отнестись к нему по-человечески, вспомнить, как хорошо он с ним обращался все эти годы. Потом терпеливо попробовал еще раз.

Пустой номер.

Он уставился на телефон сухими и воспаленными глазами, кляня Стива Джобса и своего оператора сотовой связи.

— Так нечестно, — сказал он бесполезному кирпичику из черного стекла в своей правой руке. — Ты не должен был попросту сдохнуть. С чего это ты взял и перестал работать?

В ответ у себя в сознании он услышал не свой голос, а голос инструктора Экса: «Какого черта, чел? Мы что, остановку сделали?» И пояснение пилота Ленни: «У меня электричества нет. Типа все враз сдохло».

Напрашивалась дурная мысль. У Обри были ручные часы, рождественский подарок матери, с кожаным ремешком и (честное-пречестное!) движущимися стрелками. Не было на них никаких приложений, они не соединялись с телефоном, они ничего не делали, кроме как красиво смотрелись да показывали время. Обри отогнул рукав комбинезона, взглянул на часы. Стрелки показывали 4.23. Секундная не двигалась. Он не мигая смотрел на циферблат часов, пока не убедился, что и минутная стоит на месте.

Облако что-то натворило с «Сессной», когда они пролетали над ним. Воздействовало какой-то электромагнитной силой, способной заставить заткнуться в тряпочку аккумуляторы легкого самолета, или батарейки часов, или смартфона.

Или видеокамеры.

Мысль была до того горька, что захотелось взвыть от смятения. Единственное, что остановило, это изнеможение. Кричать здесь, на холодном, сухом и разреженном воздухе, похоже, было намного выше его сил.

Теперь он четко понимал: никто не просмотрит видео, запечатлевшее на острове-облаке его, небесного Робинзона Крузо. Видео не станет вирусным. Вертолеты теленовостей не слетятся тучей вокруг человека, шагающего по небесам. Если подлетят близко, то камеры их не заснимут ничего, а вертолеты попадают вниз бетонными чушками. Только никто и не прилетит, потому как камера на шлеме его инструктора погорела вместе с аккумулятором под капотом самолета. На видео могли бы попасть несколько неприятных минут, когда у Обри от перевозбуждения поднималась тошнота, но камера точно отключилась задолго до того, как они сделали прыжок.

Несправедливость этого валила его с ног. Он тяжело плюхнулся на облако, обхватил руками колени. Только даже сидение требовало слишком больших усилий. Он свернулся калачиком на боку, став похожим на зародыш. Облачка клубились и устраивались вокруг него. Он решил закрыть глаза и немного подождать. Может, когда откроет их, обнаружит, что потерял сознание еще до посадки в самолет. Может, если будет глубоко дышать и отдохнет, то, когда поднимет в следующий раз голову, под ним окажется зеленая трава, а озабоченные лица (среди них и Хэрриет) склонятся над ним.

Было достаточно холодно, чтобы он почувствовал себя малость неуютно. В какой-то момент, устроившись в мягком, слегка эластичном гнездышке из материала облака, он машинально пошарил рукой, отыскал уголок одеяла, натянул на себя толстый покров из взбитой белой дымки — и уснул.

Сразу после пробуждения был один милостивый момент, когда он ничего этого не помнил.

Уставился в яркое чистое небо и чувствовал, что мир — место доброе. Мысли его обратились, естественно, к Хэрриет, что частенько происходило сразу, как он просыпался. Обри нравилось представлять, как он перекатывается на другой бок и видит, что она рядом с ним. Ему нравилось воображать ее тонкую голую спину, четкие, чистые линии ее лопаток и позвоночника. То была его любимая мысль по утрам.

Он перекатился с боку на бок и оглядел бесплодное облако.

Шок, словно разряд электричества, прошиб его насквозь, сразу выбил из него ленивое, расслабленное настроение типа а-куда-спешить-вставать. Обри сел и увидел, что он на широкой кровати под балдахином на четырех стойках, слепленной из белой ваты. Одеяло из кремовой дымки сползло ему на пояс. Подушки из ванильного крема высились у него под головой.

Его вешалка несла одинокую вахту в нескольких футах поодаль, шлем с упряжью болтались там, где он их и оставил.

Уже близились сумерки. Красный уголек солнца проглядывал на западе, почти вровень с ним. Тень его протянулась до дальнего края облака-острова. Тень от кровати было труднее заметить, чем тень, отбрасываемую призраком.

О кровати он не очень-то и думал — тогда. Она вроде вешалки была, только размером больше, а в тот момент он все еще слишком слаб был, чтоб еще и удивляться. Он выскользнул из-под одеяла и направился к хвостовой части острова, оставив всего четыре фута между собой и пропастью.

Земля внизу утопала в красном сиянии. Зеленые поля почернели. Взлетную полосу он не видел, вообще ничего внизу не узнавал. Как быстро двигалось облако? Достаточно быстро, чтобы оставить далеко позади штаб-квартиру «Приключения с парашютом. Облако-9». Он удивлялся, а заодно удивлялся и своему удивлению.

Обри всматривался в темнеющую карту Огайо внизу. Или, по крайней мере, ему казалось, что это все еще Огайо. Он видел лес. Видел румяные прямоугольники поджаренной солнцем земли. Видел алюминиевые крыши, вспыхивающие в угасавших проблесках дня. Заметил широкий темный штрих шоссе, почти прямо внизу, но кто знает, что это за шоссе.

Как ему казалось, его по-прежнему несло на север и на восток, во всяком случае, судя по тому, где садилось солнце. Что было впереди? Кантон? Могли пролететь и Кантон, пока он спал. Ему не удалось бы даже начать определять скорость, с какой двигалось облако, это никак не получится без какого-нибудь способа замерять время.

Заглядывать за край облака было для него делом мучительным. С помощью своего психотерапевта, доктора Ван, он сильно продвинулся, до того дошел, что в ощущениях оставил далеко позади свой страх высоты… один из дюжины невротических недугов, от которых она его избавляла. В конце их сеансов она привела его в лестничный колодец своего дома, и они вместе смотрели через поручень в семиэтажную пропасть. Долгое время он даже взглянуть не мог, до того головокружение одолевало, но в конце концов дошел до того, что мог, небрежно опершись о поручень, насвистывать мелодии Луи Армстронга в гулкую глубину. Доктор Ван свято верила в «пробы страха», в то, что тот постепенно теряет силу, когда ему противостоят. Только семиэтажный дворовый колодец — это одно, а площадка дыма, расположенная почти в двух милях над землей, — совсем другое.

Интересно, думал он, что бы сказала доктор Ван на его попытку прыгнуть с парашютом. Ей он об этом не говорил, потому как подозревал, что она скептически отнесется к его способности на такое, а ему скептицизм нужен не был. Кроме того, скажи он ей, что собирается с самолета прыгнуть, она спросила бы, зачем, и пришлось бы что-то такое говорить о Хэрриет, а в целях терапии перейти и на свои фантазии по поводу Хэрриет.

Он обернулся и оценил свою кровать под балдахином из облака, свою вешалку и свою вероятную судьбу.

Не было никакого проку не верить своему положению, оспаривать факты. Он был здесь и принимал то, что и дальше пребудет здесь, как бы упорно ни пытался отрицать действительность вокруг себя.

И это было здорово, и это было правильно. Обри был музыкантом, не математиком, не журналистом и, слава богу, не экономистом. Он не знал, верит ли он в призраков, но идея призраков ему нравилась. Однажды он с готовностью участвовал в сеансе с Джун и Хэрриет (держал руку Хэрриет целые полчаса!). Был вполне уверен, что Стоунхендж служил посадочной площадкой для пришельцев. Натуре Обри не было свойственно безжалостно исповедовать действительность, называть чушью всякое недоказанное понятие, всякую невероятную надежду. Признание было его естественным состоянием. Следовать обстановке было первым правилом хорошей импровизации.

Горло раздирало и ныло, глотать было пыткой. Изнеможение уже возвращалось, и ему хотелось, чтоб было уютное местечко, чтобы посидеть-подумать. Могла его истощенность быть простым проявлением боязни высоты? Разум Обри, обладавший бзиком на выработку наихудших вариантов развития, ухватился за новую мысль: он стоит на каком-то облаке радиации легче воздуха. Что бы ни прикончило электроэнергию в самолете и в его телефоне, оно скоро подавит все электрические импульсы, отвечающие за биение его сердца. Облако, возможно, производит столько же атомного яда, сколько и перегретые реакторы Фукусимы, превратившей несколько дюжин миль Японии в зону, непригодную для человеческой жизни.

Эта мысль обратила его почки в лохани холодной застойной воды. Ноги вдруг сделались дряблыми, и он, не раздумывая, потянулся к чему-то, на что можно было бы опереться, и рука его легла на подлокотник роскошного мягкого кресла.

Оно выпросталось из облака позади него, пока он отвлекся. Походило оно на громадный, мягкий на вид трон, отдававший приятным коралловым оттенком в свете уходящего дня.

Он оглядел его с интересом и подозрением, забыл на время про всяческие смертельные дозы радиации. Осторожно опустился в кресло. Все еще почти ожидая, что упадет сквозь него, но, разумеется, не упал. Кресло было мягким, просторным, удобным — каким мечтают быть все другие кресла.

Вешалка, кровать, кресло. То, что ему было нужно — когда у него возникала необходимость.

Когда он думал об этом.

Сохранял в уме, вертел мысль так и сяк, обдумывал.

Это было не облако. Пора перестать думать о нем как об облаке. Это было… чем? Устройством? Машиной? В каком-то роде — да. Что вызывает следующий очевидный вопрос. Что под капотом? Где, черт возьми, этот капот?

Взгляд его нехотя перешел на обширное возвышение в центре, на ту часть острова, которую он не исследовал. Придется пойти взглянуть. Впрочем, не сейчас. Не было уверенности, сил ли, мужества ли ему недостает. Может, и того, и другого. Он проспал по меньшей мере час, но по-прежнему был изможден, и вид этого громадного бело-кремового купола почему-то действовал на него угнетающе.

Он поднял голову, отыскивая следующее свое озарение, и увидел крашенное вишневым цветом небо с раскиданными по нему первыми звездами. Поразительная ясность ранней ночи ошеломила его. На миг он ощутил проблеск чего-то опасного вроде признательности. Он не погиб, и звезды появлялись во всем их сияющем изобилии. Он смотрел до тех пор, пока небо не потемнело и созвездия не обозначили карту тьмы.

Когда колпак ночи надвинулся на Средний Запад, он осознал, что очень замерз. Холод не был непереносимым (пока не был), но он был достаточно неприятен, чтобы вернуть его мысли к насущным задачам выживания.

Показалось важным произвести инвентаризацию. На нем был комбинезон для прыжков и кеды с высоким верхом. Его уговорили оставить правый кед на земле, но он уже не помнил зачем. Сейчас это выглядело глупым. Зачем надо прыгать в одном-единственном кеде?

Под комбинезоном он носил бриджи до колен и футболку из толстых ниток вязаного хлопка. Это было его любимое одеяние, потому как однажды Хэрриет погладила рубашку и сказала, что обожает эту ткань.

Он был голоден в каком-то отвлеченном смысле. То есть, по крайней мере, пока мог перебиться. Вспомнил, как раньше утром сунул в бриджи батончик мюсли: хотелось иметь что-нибудь при себе на случай, если сахар в крови понизится. Батончик на месте. Жажда усилится, вот беда. Жажда до того мучила, что горло драло, и пока он даже не представлял себе, что с этим поделать.

Вернулся к инвентаризации. У него была упряжь и шлем. Он расстегнул молнию на комбинезоне и поежился от ворвавшегося холодного воздуха. Руками охлопал карманы бриджей, внося в реестр их содержимое.

Телефон: мертвый кусок из стали и стекла.

Его бумажник: кожаный прямоугольник с несколькими карточками, рассованными по кармашкам, и его студенческий билет. Ему он был рад. Если его сдует с облака или если оно вдруг утратит чудодейственную силу держать на себе, у разбитого ошметка его тела будет имя. Неужто хотя бы некоторых людей до потрохов не проймет, когда его размазанный в блин труп обнаружится на северо-востоке Огайо (или на юге Пенсильвании!) — в сотне миль от места, где его видели в последний раз прыгающим из самолета. Он вытащил бумажник и телефон, положил их на край столика.

Еще в одном кармане он…

Он резко повернул голову, глянул на край столика.

В летней темноте все облако переливалось серебром и жемчугом в ясном свете четвертинки луны. После вешалки, кровати и кресла его не очень-то ужасно удивило появление журнального столика в ответ на невысказанное пожелание, хотя встряску он таки испытал от того, как ему его подсунули. Только больше всего интересовало то, что столик был ему знаком. Точно такой же стоял когда-то между диваном, на который обычно прилегала мама, и креслом, где обыкновенно сидел он, когда они вместе смотрели телевизор (как правило, что-нибудь из «Шерлока Холмса» или «Аббатства Даунтон»). Как раз на столик и ставили попкорн.

Ему представилось, как Хэрриет звонит его матери, сообщая, что он погиб, прыгая с парашютом, и он тут же отмел эти мысли, не мог их вынести. Вообразить, как вскрикивает мать и срывается в истерические рыдания, — такого прямо сейчас ему было не выдержать.

Нет. Интересовал его этот самый журнальный столик. С широкой округлой столешницей, длинной — всей в бисере — опорой и на четырех ножках-веретенцах, он был близнецом того, что помнился ему с детства. Единственное различие: этот сотворен из облака, а не из вишневого дерева. И это что-то да значит… разве не так?

Рука его все еще шарила в карманах бриджей, пальцы нащупали несколько маленьких размякших кубиков. Он вытащил один и, сощурившись, стал разглядывать его в переливчатом свете. Когда понял, что это, то тело отозвалось дрожью радости и желания.

В самолетном ангаре, в маленькой полетной конторке на регистрационной стойке стояло стеклянное блюдо, полное карамелек в обертках. Он украдкой перебрал их, выискивая все бледно-розовые клубничные леденцы. Была у него к ним слабость, к тому же, как он воображал, конфетки могли и пригодиться: если в самолете он запаникует, то сунет одну в рот и сладостью ее утешится. Плюс, когда рот полон, то, скорее всего, ему будет не до трусливой безрассудной болтовни.

Однако, разумеется, карамельки лежали у него в бриджах, под комбинезоном и упряжью, куда ему было не долезть, а потом, три часа спустя, когда они уже в небо поднялись, собственные тревоги до того отвлекли его, что он позабыл про конфетки.

Сколько их у него? Три. Было пять, но две он сжевал, усмиряя нервы, пока читал предполетные документы.

Горло исходило болью и пальцы дрожали, пока он разворачивал фантик и забрасывал карамельку в рот. От физического удовольствия пробила дрожь. Конфетка, положим, не так здорово, как бутылочка воды, но и она теперь умерит жажду, а у него еще две штуки останутся на потом.

Если его царство облаков способно снабдить его креслом и столиком, не могло бы оно одарить его кувшином воды?

Нет. Он так не думал. Если бы могло, уже снабдило бы. Оно отзывчиво на его насущные нужды, удовлетворяет их, как только явится мысль. Так, значит, это что — телепатия? А что, разве нет? Как бы еще «облако» смогло узнать, как выглядел столик? Оно же не предложило какой ни попадя предмет мебели, а именно его, Орби, собственный идеал журнального столика. Это должно означать, что оно способно каким-то образом читать его мысли и верования на манер руководства к исполнению («Жизнь в человеческой среде»).

Так что ж не дать ему воды, гадал Обри, задумчиво посасывая свою последнюю карамельку. Разве вещество облака — это не просто вода в газообразном виде?

Возможно… но только не вещество этого облака. Твердея и обретая форму кровати или кресла, оно не обращалось в снег.

В приемной доктора Ван на кофейном столике лежали журналы: «Нью-Йоркер», «Кулинария», «Сайентифик америкэн». В памяти Обри мелькнуло фото, увиденное в одном из них: нечто похожее на призрак кирпича, полупрозрачный брусок бледно-бледно-голубого цвета, немыслимо покоящийся на нескольких вытянувшихся травинках. Называлось это аэрогелем. Изобрели его японцы: брусок твердой материи, что легче воздуха. У Обри возникла мысль, что вещество у него под ногами похоже по составу, только намного превосходит аэрогель.

Последняя фруктовая карамелька растаяла, оставив у него во рту липкий сладкий привкус. Воды хотелось — как никогда.

Он подумал, что все же стоит вообразить кувшин воды, прежде чем отказаться от этой затеи. Богу ведомо, до чего ж легко было представить посудину со свежей водой, кубики льда, клацающие друг о друга в запотевшем стакане. Но не успел он закрыть глаза и сосредоточиться, как до него дошло: вот оно, уже готово, на столике стоит. Само собой нарисовалось, пока его мысли витали где-то еще… идеальный кувшин — из тумана, не из стекла, — и стакан возле него.

Подняв кувшин за ручку, он стал лить. Пенящаяся струйка пара и маленькие кубики затвердевшей дымки медленно, сонно потянулись в стакан.

— Ну это охренительно здорово, спасибочки, — произнес он, поражаясь собственной горечи.

Кувшин пристыженно растаял у него в руке и улетучился. Стакан обратился в туман и тихонько стек со столика, вернувшись в облако.

Обри передернул плечами, ощупал свои ноги и натянул на них одеяло из клубящихся паров. Так лучше. Он утратил ход мыслей, пытался припомнить, на чем он остановился и куда путь держал.

Инвентаризация. Он составлял реестр. Завершил обследование своих материальных припасов. Теперь обратился к своим психологическим ресурсам, какими бы они ни были.

Он был Обри Лангдоном Гриффином, одиноким, мужского пола, единственным ребенком, 22 лет, идет 23-й. Он мастерски катается на роликах, способен весьма обстоятельно и со знанием дела поговорить о бейсболе и баскетболе, умеет охренительно играть на виолончели.

Обри никогда, за всю свою жизнь, не был так сокрушен своим почти полным отсутствием умений выживать. В школе у него был дружок, Ирвин Озик, который мог сделать компас из иголки и чашки с водой, только прямо сейчас, будь у Обри чашка воды, он выпил бы ее, а кроме того, чем бы смог компас, черти его съешь, ему помочь? Какая разница, в каком направлении он движется? В конце концов, управлять этой чертовщиной он не может.

— Или могу? — произнес он вслух.

«Облако» предложило кровать, когда он вымотался. Оно снабдило его вешалкой, когда у него нашлось, что повесить. Оно реагировало.

Мог бы он повернуть его обратно к Кливленду?

Не успела эта мысль оформиться, как его захватила другая, более волнующая возможность. Мог бы он просто закрыть глаза и сосредоточиться на снижении? Отчего бы не взять да пожелать, чтобы оно вниз пошло?

Он закрыл глаза и долго-долго втягивал в себя прохладный воздух, от всей души уговаривая облако…

Но он еще не закончил мысленно формулировать, чего он желает, как почувствовал какой-то толчок назад. Больше это походило на физическое ощущение, нежели на психологическое воздействие. Мозг его был заполнен (вдруг и насильно) видением какой-то гладкой черной массы, стекловидной и плотной. Оно лезло в его мысли, сокрушая представления, в точности как каблук ботинка плющит пивную банку.

Он отлетел в свое кресло, вскинув руки ко лбу. Какое-то время был слеп. Какое-то время не было ничего, кроме черной глыбы (нет, не глыбы… жемчужины), заполнявшей всю его голову. От давления у него в ушах стучало. Неприятное покалывание прошлось по всем нервным окончаниям — неотступное ощущение щекочущего жара.

Когда зрение прояснилось, он вновь был на ногах. Когда вскочил — не помнил. Он потерял кусок времени. Непродолжительный, подумал. Секунды, а не минуты.

Темная глыба, что плющила его мысли (жемчужина), убралась, но оставила в нем ощущение, будто его выжали как лимон и одурманили. Нетвердо шагая, он добрался до кровати, залез под толстое, будто из снега, одеяло. Звезды кружили в неоглядной, кристальной черноте ночи. Небо обратилось в стекловидный черный круг (жемчужину), придавливавший и плющивший его.

Он закрыл глаза — и падал, падал, падал в бездонную тьму бессознательного.

Субботними вечерами Хэрриет с Джун играли в пабе под названием «Хливкие шорьки»[108]. В основном они выступали вместе, играли на гавайских гитарах и мило выглядели в свитерах, плиссированных юбках и забавных шляпках. На голове Джун сидел цилиндр из фиолетового бархата с маленьким чучелом коричневого вальдшнепа, глядящего из-за края. Хэрриет носила котелок из бесстыдно кричащей шотландки. Они исполняли лучшие песни таких групп, как «Белль и Себастиан» и «Вампирские выходные», примешивая к ним пару собственных мелодий. Время от времени Джун перебегала к роялю и играла.

Обри видел их на эстраде множество раз, в одних и тех же шоу. Сам он участвовал в переделке звукового сопровождения видеоигр в камерную музыку. Обри учился в консерватории Кливлендского института музыки, а летом у него было место в Кливлендском симфоническом оркестре и никакой надежды хоть что-то заработать.

Его группа (называлась она «Время бургера», шутка, которую не улавливал абсолютно никто) шла сразу после дуэта Хэрриет и Джун, «Джуникорн» (шутка, понятная абсолютно каждому: Хэрриет носила фамилию Корнелл). Он сидел в темноте на краю эстрады, уже вынув виолончель, чтобы можно было натереть воском смычок. «Джуникорн» заканчивал свое худшее из выступлений. Хэрриет облажалась с началом «Оксфордской запятой», и пьеса превратилась в бессвязную муру. Ее не столько закончили, сколько прикончили. Потом они немного препирались шепотом после того, как выяснилось, что Хэрриет забыла свое банджо, которое было нужно для их коронного номера, обычно вызывавшего восторг публики (исполнялась песня «Всегда смотри на яркую сторону жизни», которую зал охотно подхватывал).

Публики собралось немало, но никто не слушал. У Хэрриет от злости щеки красными пятнами пошли, и она старалась не утирать глаза, не хотела, чтоб кто-нибудь увидел, с каким трудом она сдерживает слезы. Джун, перестав пилить подругу шепотом, который, наверное, слышен был на улице, уселась за рояль, не в силах смотреть ни на Хэрриет, ни на публику. Стали спорить, что исполнять, при этом не глядели друг на друга, а Хэрриет просто шипела через плечо. Какой-то пьяный из толпы принялся реветь, требуя:

— Лабай из «КИССов»! «Вылижи»! «Эй, девки! Девки!», «Впистоним «КС» обратно в секс»! Заводи!

Наконец Хэрриет с Джун сошлись на «Чудесной стене». Шум публики на миг затих, и в этот момент почти полной тишины все находившиеся близко к эстраде могли слышать, как Джун бормочет: «Фа-а-диез! Фа, фа, как в «смотри не факнись». В публике, что была поближе, раздалось хихиканье.

Хэрриет стала перебирать струны акустической гитары, а Джун отыскала мелодию на клавишах. Они запели, обе звучали слабенько и удрученно, но толпа не стала слушать, пока Обри не заиграл за сценой, водя смычком по струнам, углубляя мелодию едва ли не с приливным звуком острой тоски. Сами девушки поначалу не заметили, не поняли, что только что стали трио. Зато поняли, когда вновь привлекли внимание слушателей, и они распрямились, голоса их усилились и слились воедино. Гомон стих, и песня заполнила зал. Пьяный взвыл:

— Желаю гребаных «КИССов»! «Вылижи-и-и-и-и»!

Потом его оборвал чей-то голос:

— Ты у меня щас вылижешь все, что на полу сыщешь, если хлеборезку свою поганую не заткнешь.

Когда они запели заключительные фразы, голоса их стали смелы и радостны, они поняли, что спасены, — вот тогда-то Хэрриет и услышала виолончель. Повернув голову, она увидела Обри в кулисах. Глаза ее расширились, брови вздернулись, вид такой, будто она вот-вот расхохочется. Когда песня смолкла и народ принялся признательно гикать и посвистывать, она не стала задерживаться, чтобы порадоваться аплодисментам, а прыгнула с эстрады, сняла свой котелок и нахлобучила его Обри на голову. Зверски поцеловала его в щеку.

— Кто бы вы ни были, хочу, чтоб вы знали: я стану любить вас вечно. Может быть, и дольше, — сказала она ему.

Джун сыграла три такта «Вылижи», потом вскочила на ноги, потом проехалась по крышке рояля на манер копа из боевика 80-х, скользящего по капоту своего «Феррари», и заорала:

— А ну, кто настроен на тройничок? — А потом запечатлела поцелуй на другой щеке Обри.

Она шутила, но, как это ни смешно, к лету они были одним целым. В тот май Обри отказался от своего места в Кливлендском симфоническом, чтобы быть свободным для выступлений с «Джуникорн» по Восточному побережью.

Он проснулся под порывистый холодный ветер, живот подводило от голода. Острая боль пронзала ему горло при каждом сглатывании.

Обри, закоченевший и слабый, съежился под пушистой периной своего облачного одеяла. Оно было легким, как перышко, и сохраняло кокон приятного, уютного тепла. Зато вот голова его торчала открытой всем стихиям, и в ушах стояло болезненное колотье от холода.

Он отыскал батончик мюсли, отогнул обертку и позволил себе разок куснуть: тягучий кокос, подсоленный миндаль, сладкая заливка из шоколада. В полубезумии он едва не сожрал остальное, но упрятал обратно в обертку, убрал в карман и застегнул молнию на комбинезоне, устроив еще одну преграду между батончиком и собой. Может, он проявил хотя бы одно свое умение выживать: свою сдержанность, отточенную за сотни ночей, проведенных на заднем сиденье машины Джун с Хэрриет. Иногда Хэрриет засыпала, положив голову ему на колени, бормоча ему почти в живот: «добрых снов, кукла любовная». Его самообладание не знало равных. Как бы отчаянно ему ни хотелось нынче есть, Хэрриет ему тогда хотелось гораздо больше, но он никогда не целовал ее, никогда не гладил по лицу, только за руку брал, когда она протягивала. Не считая того раза в «Сахарной Голове»[109], разумеется, но и тогда обниматься-целоваться стала она, а не он.

Он сосал карамельку, чтоб хоть чем-то смочить горло. Растягивал, чтоб ее хватило дольше, пока он проснется и в голове у него прояснится. Небо над ним затянуло облаками: сбивчивый серебристый пейзаж из свинцовых холмов и оловянных долин.

Когда, откинув одеяло, он встал, ветер прошелся по нему, и ослабевшие ноги едва не подогнулись. Порывы ветра трепали его волосы во все стороны. Он брел в кормовой конец облака.

Внизу расстилался холмистый простор, поросший густым лесом. Он высмотрел светло-коричневую ниточку ручья. Заплаты зелени, расчерченные сельхозугодья. Там и сям разбросаны закорючки дорог. Какому черту известно, на что он смотрел? Мерилэнд? Пенсильвания? Канада? Нет. Наверное, не Канада. Никак не верилось, что он мог пересечь обширное пространство озера Эри, пока спал. Трудно сказать, как быстро они перемещаются, но медленнее, чем машины, которые он видел ползущими по дорогам внизу.

— И куда вы меня несете? — вопрошал он, поеживаясь, чувствуя, что его лихорадит.

Он наполовину ожидал, что стекловидная чернота — жемчужина — опять шлепнет ему по мозгам, но ничего подобного не случилось.

А что оно такое было, интересно? Только он уже понял. То был ответ ему, решительное «нет». Так прозвучал отказ облака на его собственном телепатическом языке.

Выброшенный на чужой берег изгой обвел затуманенным взглядом свой остров. И скоро опять уперся им в центральное возвышение размером с купол собора Святого Павла да и по форме почти от него не отличавшееся.

Он начертил на тумане у своих ног мягкий, пушистый плащ, а еще шарф — полоску дымки футов в десять. Поворошил рукой в облаке и извлек себе шапку. Укутавшись таким образом с головы до ног, Обри отправился к центру облака: вылитый оживший снеговик.

Прошагал широкую кремовую лужайку, сквозь глубокую тишину и покой. Молчание это нервно настораживало. Никогда не осознаешь, сколько суматохи и шума издает мир, пока не окажешься в милях от него, вдали от любого другого человеческого существа.

Обри только-только добрался до молочно-белого купола в сердцевине облака, когда голову, ошеломляя его, обволокла вспыхнувшая чернота. Рука взлетела к голове, и он припал коленом к склону купола. Боль (жемчужина) стихла, оставив язву в сознании. Обри ждал, чувствуя колотье в висках, еще одного телепатического взрыва черноты: человеческая кегля, готовящаяся быть сбитой с ног катящейся обсидиановой жемчужиной. Пронесло.

Обри полагал, что знает, что произойдет, если он пойдет дальше. И потащился вверх по куполу. Подъем был крутой, ему приходилось руками и пальцами ног зарываться в самое облако. В его вязкую кремовую поверхность. Было похоже на то, что он взбирается на кусок полуотвердевшего пудинга.

Обри взобрался на два ярда, и вновь на него обрушилась стирающая все в порошок чернота. Будто веткой по лицу хлестнуло. На глазах слезы выступили. Он остановился, замер. Предостережение (эдакий легкий шлепок, так похожий на то, как человек хлопает щенка по носу свернутой в трубочку газетой) на этот раз проникло в сознании глубже. Этот всесокрушающий умственный взрыв был хуже беспамятства. Он был — небытием. На мгновение Обри исчез.

— Чего такого ты не хочешь, чтоб я там увидел? — выговорил он.

Облако не ответило.

Он решил продолжить подъем, просто чтоб посмотреть, что из этого выйдет… насколько «облако» настроилось растрясти его до потрохов, если он станет упорствовать. Он еще раз уцепился рукой, и еще раз, и

Сознание придавило тяжким грузом, будто падающей люстрой.

Однако, когда его влажные, слезящиеся глаза прояснились, он увидел, что продолжал подниматься даже в те черные моменты, когда казалось, что он попросту переставал существовать. Добрался он до половины купола и больше не поднимался, а полз на четвереньках, потому как изгиб сделался более пологим. До верхушки оставалось барахтаться не более десяти минут, при том что Хозяин не удумал раздавить его разум, как человек плющит козявку между большим и указательным пальцами.

Обри прикрыл глаза и отдыхал, лицо его вспотело от усилий втаскивать самого себя по склону.

Тогда он это и почувствовал. Что-то, прятавшееся в самом центре облака (жемчужина), как стеклянный шарик, который держишь во рту. Оно жужжало, едва слышно, низко, приглушенным баском волынки, хотя Обри расслышал его сразу. Может быть, это было еще одно его умение выживать — острый, чувствительный слух, способный различить единственную сбившуюся скрипку среди пятидесяти инструментов струнной группы. И вместе с гудящим шумом он ощутил что-то вроде боли. Способно ли одно существо уловить боль в другом? Сбивающая с толку, абсурдная мысль захватила его. Он стоял перед закрытой, запертой дверью темного дома. Внутри кого-то оплакивала семья. Мертвый дедушка недвижимо лежал в своей постели.

Обри спросил себя, посмеет ли он постучаться в дверь и спросить, как ему добраться домой.

Он был уверен: продолжи он взбираться, то скоро нарвется на еще один черный шлепок, может, и не такой сильный, как и тот, что свалил его в предыдущую ночь, прежде чем он попросил облако доставить его домой. Он повернулся, сел на склоне возвышения и оглядел свои владения, громадную белую вотчину пушистого, пустынного облака. Отсюда, сверху, может, этажа на четыре выше остального острова, но все еще вдалеке от вершины купола, ему не видны были его кучево-дождевые кровать, кресло и вешалка. Они терялись на бледном фоне, их было невозможно отыскать среди других ненормальностей облака.

Изгой сидел. Пока холодный ветер остужал пот на его лице.

Примерно в миле от себя он разглядел реактивный лайнер, какой-нибудь 747-й, собиравшийся у него над головой в слой облаков повыше. Он вскочил и замахал руками, безо всякого смысла. Пассажирам лайнера его было видно не лучше, чем ему свою облачную кровать. И все же он орал и подпрыгивал.

На третьем прыжке он потерял опору и заскользил на заднице по куполу обратно вниз. У подножия влетел лицом в подвижную бледность. Лицо ударилось о что-то пушистое и мягкое, но отличавшееся от упругой мягкости облака.

Досадуя на себя самого, ощупал вокруг, нашел и вытащил из дымки… плюшевого пурпурного коня с серебряным рогом и изящными радужными крылышками за передними ногами. Хэрриет прыгнула из самолета вместе с ним, но не удержала его, так что теперь, в конце концов, он не одинок на облаке.

Тут еще и Джуникорн.

Идея наделать единорогов-Джуникорн принадлежала Хэрриет: чтоб было что продавать наряду с футболками и их записанным своими силами диском, — и она оказалась успешным деловым решением. Пижоны покупали единорогов своим подружкам, девчушки покупали их для себя, родители покупали их для деток. Продали такую лошадиную дозу рогатой лошади, что, как выразилась Джун, члены группы практически стали героиновыми дельцами.

Диск содержал девять дорожек с записями, сделанными в музыкальной студии консерватории. Обри обеспечил доступ и сам надзирал за записью. В маленьком перечне аннотаций Хэрриет значилась автором одной песни, Джун — двух. Была и пара каверов, перепевов чужих песен. Все остальное принадлежало трио Корнелл-Гриффин-Моррис. Обри создавал мелодии, делал аранжировки, расписывал голоса, но, как он сам считал, с учетом дополнительных стихов Хэрриет и фортепианных пьес Джун они работали вполне на равных. Он очень здорово умел уговаривать себя верить, что это было по-настоящему рабочее сотрудничество. В каком-то смысле, он верил этому больше всех других.

— Неужто я единственная, кто считает, что глупо нам прозываться «Джуникорн», когда наш музыкальный гений — Обри? — вопросила однажды Хэрриет, когда они делали запись в просторной студии с торчащими бревенчатыми балками. — Нам следовало бы называться «Гриффин бэнд». Могли бы продавать плюшевых грифонов.

— Не подбрасывай ему идей, — сказала Джун, отстукивая на рояле ритм одной из своих песен — «Я грежу тобой». То ли ее, то ли «Китайской принцессы» группы «Колдплэй». Мелодии всех песен Джун были похожи на другие песни. Одна из них до того походила на музыку к фильму «Война теней», что Джун однажды оскандалилась: забыла свои собственные стихи и запела с эстрады песню, исполненную в фильме ее автором, Фионой Эппл. В толпе никто этого не заметил, а Хэрриет с Обри сделали вид, что тоже не заметили.

По халтурам они раскатывали на видавшем виды «Вольво» Джун, но коробки с единорогами следовали за ними в мрачном красном «Форде-Эконолайне», правил которым Ронни Моррис. Братья Моррисы отправлялись на все выступления в качестве техников, перевозящих реквизит и товар. Они успели убедиться, что если ты с оркестром, то частенько получаешь бесплатное пиво и реальный шанс подцепить шалав. Наряду с инструментами, единорогами и коробками футболок Ронни с Брэдом почти всегда прихватывали с собой Записного Дружка.

Записным Дружком Обри мысленно называл приятеля Хэрриет. Когда Хэрриет было девять лет, отец взял ее с собой в Сан-Диего в деловую поездку, которую растянул в продолжительные выходные, чтобы они успели попасть на бейсбол и сходить в зоопарк. В последнее утро отец взял Харриет с собой побродить по бережку и купил ей содовой. Когда шипучка кончилась, Хэрриет сунула в бутылку записку со своим адресом в Кливленде, прибавив к ней однодолларовую купюру и обещание дать еще денег, если нашедший бутылку станет переписываться с ней. Ее отец зашвырнул запечатанную бутылку на добрую сотню футов в море.

Спустя немногим более двух месяцев она получила письмо от некоего Криса Тибальта. Тот возвратил однодолларовую купюру, присовокупив к ней свое фото и записку с пояснением. Крису было одиннадцать лет, он увлекался созданием и запуском моделей ракет. Он отправился на Имперский пляж к югу от Сан-Диего запустить свою новую ракету «Катон», а там из песка торчала бутылка из-под содовой. Он уведомил ее, что его любимый президент Джон Кеннеди, его счастливое число — 63 и у него всего четыре пальца на правой ноге (несчастный случай с шутихой). Стандартное школьное фото (голубой облачный фон) запечатлело рыжевато-белокурого мальчика с ямочками на щеках и подбородке и со скобками на зубах.

Три года они писали друг другу письма, прежде чем встретились, когда Записной Дружок вместе с бабушкой пересекал страну из конца в конец. Тибальт провел выходные в доме Хэрриет и спал вместе с бабулей в гостевой комнате. Хэрриет с Записным Дружком вместе запустили ракету, «Эстес Астро-Кем», которая сфотографировала их с высоты шестисот футов[110]: два бледных пятнышка на зеленом поле и фантастический стебелек розового дыма, тянувшийся до самых их ног. Ко времени, когда Хэрриет заканчивала школу, они уже «встречались», переключились на электронную почту и согласились, что любят друг друга. Он устроился в Кентский университет работать по программе воздухоплавания, только чтобы быть поближе к ней.

По мнению Обри, Записной Дружок был похож на прыщавого младшего научного сотрудника из какого-нибудь молодежного романа, даром что ему было вполне за двадцать. Он играл в гольф с выводящим из себя изяществом, выглядел так, будто и знать не знал, что такое угри, и имел привычку находить птиц-подранков и выхаживать их до полного выздоровления. Братцы Джун обожали его, потому как его было легко напоить, а когда он пьянел, то лез к ним с поцелуями, которые сам же называл братскими. Обри отчаянно хотелось, чтоб тот оказался тайным гомосеком. К сожалению, Тибальт был простым калифорнийцем. Когда Хэрриет и Записной Дружок обсуждали, как назовут своих детей: Джет, если мальчик, и Кеннеди, если девочка, — у Обри было такое чувство, словно жизнь его безысходна.

В фургоне Ронни Морриса для Хэрриет было место, но на выступления она всегда ездила с Джун и Обри на «Вольво». Вместо Записного Дружка.

— Крис говорит, что я должна, — объяснила она Обри в одну из поездок. — Говорит, что не хочет, чтоб я стала нашей Йоко Оно.

— А-а, — протянул Обри. — Мы, значит, разлучаем влюбленных. Езда на заднем сиденье со мной почти вид наказания.

— Мм-м, — произнесла она, закрывая глаза и поудобнее устаиваясь головой у него на коленях. — Типа еженедельной трепки.

Джун как-то по-особенному прокашлялась на переднем сиденье, и через мгновение Хэрриет недовольно промычала, села, потом отвернулась. У Хэрриет была своя собственная лошадка Джуникорн, она устроила из нее подушку и уснула, отодвинувшись от Обри на фут.

Ближе к вечеру ветер усилился, покрыв поверхность невозможного острова небольшой рябью. Его остров резцом врезался прямо в напор ветра, рыская из стороны в сторону. Обри учуял запах дождя.

Его корабль-облако пробился к мрачным уродливым тучам, прямо под черный шарф ливня в мили шириной. Первые шумные капельки ударили Обри сбоку, срывая с него облачное облачение. Он вздрогнул, заботливо прижимая к себе Джуникорн, как мать, застигнутая дождем, оберегает дитя. Он пошел назад, выискивая укрытие. Из облачной груды рядом с вешалкой показалась ручка зонтика из белого тумана. Он схватил его, раскрыл, и широкая ткань твердого облака распростерлась над ним.

Время от времени он отводил зонтик в сторону, и, закрыв глаза, открывал рот. Льдистые дробинки воды били по губам, холодные и приятные на вкус, они оставляли привкус, как от лезвия ножа, если лизнуть.

Еще больше дождя попадало в ванну на львиных ножках из плотного облака. Целый пруд воды, подвешенной в ледяной чаше. Глубокая лужа, повисшая в дымке.

Три часа пробыли они под проливным дождем, прежде чем его громадный корабль-облако ушел на восток и поспешил прочь от грозы. Обри лежал, распростершись в затухающем великолепии солнечного света, свесившись головой за край облака, и следил за тенью своего небесного острова, скользившей внизу по карте северо-востока.

К тому времени у него живот болел от всей выпитой им дождевой воды, которую он черпал из своей глубокой ванны ковшом размером с собственную голову. К тому времени он уже успел секунд тридцать помочиться прямо с острова, запустив параболой золотистую струйку в сияющее великолепие дня. К тому времени Обри Гриффин уже забыл, что когда-то боялся высоты. Это как-то — в тот момент — выскочило у него из головы.

Тот единственный раз, когда она скользнула ему в объятия, случился в вечер их халтуры у горы Сахарная Голова в штате Мэн: выступали в каком-то пабе для гурманов, рядом с лыжным склоном. В тот раз Записного Дружка с ними не было. Хэрриет сказала, что ему пришлось остаться, чтобы позаниматься, но Обри узнал от Джун, что милые поцапались: склочные рыдания, высказанные гадости, хлопающие двери. Хэрриет добралась до электронных посланий с западного побережья от подружки Записного Дружка, о которой тот даже и не упоминал никогда. Он клялся, что они уже разбежались, но не видел причин избавиться от фото. Селфи полуобнаженной парочки были не самыми гадкими из них. Та фотка, от которой у Хэрриет и впрямь живот подвело, изображала Имперский пляж с высоты пятисот футов (снято с «Астро-Кем»), Записной Дружок со своей Салли с западного побережья вместе уставились в небо. Салли с западного побережья в электронной переписке называла его «Ракетным Втыком».

Обри тошно делалось от таких известий — тошно от возбуждения. Через три недели он должен был лететь в аэропорт Хитроу. Предстоял семестр в Королевской Академии музыки, начинавшийся сразу после рождественских каникул. Он уже отдал скопленные за полгода деньги за снятую квартиру (вернуть эти деньги уже было нельзя), но вдруг взыграло дикое желание остаться, сделать безумный скачок, уловить мгновение с Хэрриет.

Она держалась холодно и отчужденно все двенадцать часов долгой поездки на шоу, в котором они предваряли выступление рок-звезды Нильса Лофгрена. Втихомолку Обри подсчитал, что гонорар не покроет расходов на бензин, однако им бесплатно предоставлялись номера на курорте, питание и подъемники им также оплачивались. В более счастливые времена Хэрриет с Записным Дружком уже строили бы планы катания на лыжах целый день. Знаком того, как все поменялось, служило уже то, что Хэрриет даже не взяла с собой лыжи, оправдываясь тем, что что-то там потянула.

«На самом деле потянул что-то как раз Втык, так ведь?» — спросила Джун, когда они грузились в машину. В ответ Хэрриет с силой захлопнула багажник.

Всю дорогу она обкусывала ноготь на большом пальце и смотрела в окно на снежные сугробы и горбившиеся под снегом ели. Снег валил всю неделю, и было похоже, что они ехали по туннелю в облаках: белые скалы изваяниями высились по обе стороны дороги.

В тот вечер они играли залу, набитому до самых стен людьми, что постарше и побогаче их, людей, желающих послушать какой-нибудь приятный шум-гам в субботний вечер после утомительного дня катания на лыжах и упражнений с кредитными карточками. В зале было жарко, несло хмелем, мокрой шерстью, мокрыми волосами и дымком костров. Хэрриет надела голубые джинсы с застежкой здорово ниже талии, и, когда она склонялась над своей гитарой, Обри был виден верх ее изумрудных трусиков. В тот вечер она была особенно хороша, бесшабашна и потешна, ее обычно чистый голос обрел приятную хрипотцу, словно она выздоравливала после простуды. Они играли, они пили — бельгийское пиво с розовым слоником на этикетке. Обри пил уже четвертый стакан и чувствовал, что захмелел, когда выяснил, что у пива крепость 12^°.

В маленьком лифте не хватало места для них всех и Обри с виолончелью, так что Обри с Хэрриет поднимались вместе, оставив внизу Джун с братьями. Когда они вышли на третьем этаже, Хэрриет глянула в одну сторону, потом в другую, рассматривая вприщур белые цифры на дверях номеров. Она покачивалась и опиралась на руку Обри.

«Где мой номер? — спросила она. — Ты помнишь?»

Обри попросил у нее ключ-карточку, но из безликого черного прямоугольника не удалось понять ничего.

«Пойдем позвоним из моего номера», — предложил Обри, но они так и не позвонили.

Роем ярких искр в льдистой, ветреной темноте высыпали звезды. Ощущение такое, будто здесь, на высоте, в десяти тысячах футов над землей, стояла зима. Обри доел остатки мюсли и забился под кучу одеял вместе с Джуникорн, прижимая игрушку к лицу, пытаясь уловить в ней запах Хэрриет, вспоминая, как пахли ее волосы в ту ночь в штате Мэн — сосновой хвоей, можжевельником.

При мыслях о Мэне, вспоминая, как они срывали друг с друга одежду, как целовались едва ли не безрассудно, Обри охватывало такое же сильное желание обладать Хэрриет, как не так давно ему страстно хотелось пить. И в самую глубокую ночь она явилась, откинула одеяла и прилегла — осторожно, почти застенчиво — рядом с ним: созданная из облака Хэрриет с полной высокой белой грудью, прохладным льющимся шелком волос, губами из сухого тумана и холодным парком языка.

Признательно всхлипнув, он притянул ее к себе и провалился в нее долгим сладостным прыжком без парашюта.

Проснись Обри первым, он уверился бы, что вся его жизнь могла бы быть иной. Он не знал, что значит просыпаться, купаясь в солнечном свете, среди подушек и груды белых простыней — а рядом обнаженная Хэрриет. Не знал восторга увидеть свет на ее голой спине. Не изведал желания разбудить ее поцелуем в плечо.

Увы, когда он выкарабкался изо сна, Хэрриет уже ушла. На стук в дверь ее гостиничного номера она не ответила. Не появилась она и за завтраком. Он не виделся с нею все остальное время у Сахарной Головы, исключая один коротенький разочек: она стояла во дворике перед курортной гостиницей, дрожа в чересчур хлипком демисезончике, с глазами, полными слез, и говорила с кем-то по телефону. С дружком своим, уверился он и ощутил большой прилив надежды. «Они рвут отношения, — подумал. — Она порывает с ним, и теперь наступит наше время».

Он смотрел на нее через затемненные витринные стекла гостиничного вестибюля, и пошел бы к ней — хотелось быть рядом, если он ей нужен, если его молчаливое присутствие помогло бы ей одолеть это. Только в вестибюль он спустился с Джун, которую сильно мучала боль. Она призналась, что у нее были отвратительные судороги или, может, дало о себе знать что-то ею съеденное. Джун повисла у Обри на руке, и после того, как они оба посмотрели сцену во дворике, она потащила его к стойке регистрации.

— Оставим ее, — сказала Джун. — Мне ты нужен больше, чем ей. Из меня до того сильно льет, будто это кровотечение не месячное, а скорее послеродовое. Я не могу, чтоб из меня еще больше лило, а я не знаю, что это, чтобы купить себе прокладки.

Джун было настолько плохо, что она попросила Обри вести машину. Пока Обри спускался вниз с виолончелью, Хэрриет уже и след простыл. Она отправилась с братьями Моррисами. Джун сказала, что это потому, что у Хэрриет дико разболелась голова, и она решила выспаться у себя в кроватке в фургоне, однако Обри возмутился. Он почувствовал, что Хэрриет не столько уехала, сколько сбежала.

— По-моему, пойло с розовым слоном, что мы пили вчера, повлияло на мои месячные, — сказала Джун. — Наверняка от этого не легче. Мы все чересчур перебрали. Жаль, вчерашний вечер нельзя вернуть. Об заклад бьюсь, Хэрриет тоже жалеет. Как говорил Рейган, были допущены ошибки.

Обри хотелось спросить, что она имела в виду, хотелось понять, что Джун известно, не говорит ли она о чем-то большем, чем пиво, но ему не доставало смелости, и скоро Джун уже спала и очень противно храпела.

Вернувшись к себе в квартиру, он послал Хэрриет с десяток эсэмэсок, начиная с: «Вот это да! Итак, ЭТО произошло…» — затем: «Мне и вправду хотелось дать этому шанс…» — и кончая: «Ты где? С тобой все в порядке?» Она не ответила, и ее молчание вселяло в него смертельный ужас. Он не мог спать, не мог даже в постель улечься. Мерил шагами свою спаленку, желудок его бурчал. Потом играл в игры в своем телефоне — лишь бы не думать. Наконец забылся на своем потертом, много пережившем диване, из которого никак не выветривался запашок прогорклой пиццы.

Телефон известил наконец об эсэмэске в 4.15 утра.

«Я ужасный человек и очень сожалею. Мне не следовало делать этого, это было нечестно по отношению к тебе. Какое-то время мне нужно побыть одной. В моей жизни был мальчик, с самых моих девяти лет, а теперь мне надо сообразить, кто я без него. Пожалуйста, не презирай меня. Прошу тебя, никогда не презирай меня, мой друг Обри».

А внизу символ: сердце, разорванное пополам.

Три недели спустя он распаковывал вещи в квартире на Ист-Энде. И до самого марта ничего не знал о Хэрриет, пока она не прислала еще одно сообщение:

«Джун по-настоящему больна. Можешь позвонить?»

Он полагал, что его облачная Хэрриет уже уйдет, когда он проснется, но она прильнула головкой к его груди, девушка-паутинка, девушка-призрак со слепыми точеными чертами классической статуи. Ее волосы струились и кудрявились на ветру опереньем из белого шелка. От соития с нею весь член его пошел мурашками. Было немного похоже, будто он трахался с ведерком, наполненным остывшей кашей.

Впрочем, ей он об этом не сказал. Обри нравилось думать о себе как о джентльмене. И он произнес:

— А ты здорово целуешься.

Она взирала на него с обожанием.

— Ты понимаешь меня?

Она встала в постели на колени, уперлась ладонями в бедра и разглядывала его с восторженной и слегка дурацкой преданностью.

Он взял ее дымчатые руки и сжал, сдавил их, чуть-чуть нарушив их форму.

— Мне непременно надо вниз, на землю. Здесь, на высоте, я умру с голоду.

Ее руки выскользнули из его безо всяких усилий, как вода, утекающая меж пальцев. Показалось ненадолго, что она сжалась, пришла в уныние. Понурые плечи говорили ему: ты зануда.

— Ты должна заботиться обо мне, — вновь попытался он, — или позволить мне упасть. Но ты непременно должна понять. Я умру, если здесь останусь. От внешнего воздействия или от голода.

Облачная Хэрриет взирала на него невидящим взглядом крайней озабоченности, потом развернулась, спустила свои стройные ноги с кровати. Бросила через плечо робкий, просящий взгляд и кивнула, указывая в даль облака, словно предлагая обратить внимание на то, что ожидало там.

Облачный дворец, как чудо из «Сказок Шехерезады», виднелся вдали: возвысившаяся масса минаретов и арок, дворов и стен, лестниц и съездов. Великолепное строение вознеслось высоко в небо, сияя в свете раннего утра переливчатым жемчугом (жемчужина!), тысячью радужных цветов блистая на кремово-белом. Он вознесся в одну ночь и примыкал к возвышающемуся куполу в центре его плавучего острова.

Он поднялся вслед за ней, споткнулся и едва не упал на одно колено. Он был слаб, ощущал себя таким же легким, как и облако. До смертельного голода ему было еще далеко: на такое уходят недели, — но голод, который он испытывал, нагонял на него слабость и, когда он двигался слишком быстро, голова у него шла кругом.

Она взяла его за руку, и вскоре они подошли ко рву. У него сердце екнуло. Кольцо открытого неба окружало замок. Ему видны были зеленые складки земли в паре миль внизу, овраги и тенистые склоны, поросшие хвойными деревьями. Она потянула его за руку и повела по широкому подъемному мосту из дымки через дворцовые ворота.

Когда они оказались на другой стороне, он высвободил руку и медленно осмотрелся, вглядываясь во все вокруг. Они вошли в громадный зал с высокими арочными потолками цвета снега. Было похоже, что они стоят внизу у свадебного платья великанши.

Он до того закружился, вертясь во все стороны, что опять едва не упал. Хэрриет подхватила его под локоть, помогла превозмочь слабость, потом направила его к громаднейшему белому трону. Он сел, признательный за то, что можно дать отдохнуть дрожащим ногам, и она скользнула к нему на колени, вся из себя, с холодной стройной талией и округлыми бедрами. Он закрыл глаза и припал головой к ее прохладному, умиротворяющему плечу. В любом случае поддержка давала облегчение.

Но когда он открыл глаза, то обнаружил, что держит виолончель из облака. Гладкий, совершенный девичий зад, тонкая талия и бледная грудь стали корпусом инструмента.

Его облачная Хэрриет теперь сидела в ярде от него в шелковистом бледном длинном платье, глядя на него с обожанием собаки, сторожко следящей за человеком, держащим гамбургер.

Обри дотянулся до облака у себя под ногами и вытащил смычок, тонкий, как хлыст, и полупрозрачно белый, как рыбная кость. Он был голоден, и сразу же зазвучала музыка голода: Малер, симфония № 5, часть третья, раздумья о воздержании по осознании того, чего не было и не могло быть. Облачная виолончель звучала не так, как сделанная из дерева. У нее был низкий, навязчивый звук ветра под карнизами крыш, порыва, веющего над горлышком пустого кувшина, но при всем этом звучание было отчетливым.

Небесная Хэрриет поднялась со своего сиденья, качнулась и повернулась. Ему представилась морская пена, которую, словно ветку пальмы, качал на себе прибой, и, когда он сглотнул, в горле у него щелкнуло.

Она поворачивалась, как балерина в музыкальной шкатулке, девушка-стебелек с чертами неземной плавности. Получалось, будто он сам кружил ее, будто она была станком, вращаемым звучанием. Она поднялась с облака у себя под ногами и вознеслась на раскинувшихся крыльях галлюцинирующей красоты и принялась кругами витать над ним.

Он был до того заворожен, что забыл играть. Это было неважно. Виолончель звучала сама, без него, стоя у него между коленей, пока смычок плавал себе, задевая струны, которые Обри был способен чувствовать, но не очень различал.

Вид ее поднял Обри на ноги. Он закружился, потянувшись к ней. Хотелось, чтобы его держали — на лету.

Она снизилась, поймала его руку, потянула его в громадную вышину под дворцовой крышей. Желудок его остался где-то внизу. Воздух свистел, томилась виолончель, и он, вскрикнув, притянул ее к себе, так что бедра их сошлись. Они падали, стремительно летели вниз, вновь поднимались, кровь его, загустев, потяжелела, голова сделалась легкой. Возбуждение уже настигло его.

Его Хэрриет из туманов отнесла его на площадку наверху головокружительной лестницы. Они рухнули на нее вместе. Крылья стали простынями медового месяца, и он вновь взял ее, пока виолончель тянула внизу мелодию кабацкого непристойного томительного танца.

Джун делалось лучше, Джун делалось хуже. Было время, когда она добрый месяц передвигалась повсюду на алюминиевых костылях, с головой, закутанной в шарф, и говорила о том, как привыкает к своему новому состоянию. Потом перестала говорить о привыкании и слегла на койку в онкологической палате. Обри принес ей укулеле[111], но та так и стояла нетронутой на подоконнике между горшками с паучником.

Однажды, когда они остались вдвоем (Хэрриет с братьями Джун спустились в больничный ларек купить конфет), Джун сказала:

— Когда мы тут все закончим, хочу, чтобы ты подальше двинул — и как можно скорее.

— Ты бы предоставила мне самому разбираться в своих чувствах, а? — сказал Обри. — Может, тебя это и удивит, только не могу я… бездумно отрешиться от тебя, от вас в своей жизни. Вы ж не зонтик, оставленный мною в гостинице.

— Я не о себе говорю, глупый, — отозвалась Джун. — Я-то жду, что ты по мне скорбеть будешь, по крайнней мере дней десять. Хочу, чтоб был длительный период безутешной печали и хоть одна недостойная мужчины слезинка при всем честном народе.

— Тогда о чем ты?..

— О ней. Хэрриет. Не тупи: ничего этого нет. Ты играешь в нашем дерьмовом оркестрике почти два года в надежде на трах.

— Это уже произошло.

Джун смотрела в сторону, мимо своей запыленной гитары, в окно, выходившее на автостоянку. Дождь постукивал в стекло.

— А-а. Это. — Джун вздохнула. — Я бы не придавала этому особого значения, Обри. Ей выпала по-настоящему гадкая неделя, а тебе ничего не грозило.

— Почему мне ничто не грозило?

Джун скользнула по нему взглядом, будто ответ напрашивался сам собой. А может, так и было.

— Ты собирался уезжать на шесть месяцев. Бессмысленно начинать отношения с тем, у кого чемоданы собраны и кто одной ногой уже за порогом. Тебе ничего не грозило, и она понимала, что ей ничего не натворить такого, что заставило бы тебя ненавидеть ее.

С тех самых пор, как Джун впервые поставили диагноз: лимфома, — она все время выдавала крупицы кроткой мудрости, воображая себя трагическим ментором в каком-нибудь душеспасительном фильме о том, что по-настоящему ценно в жизни. Его это раздражало.

— Может, тебе лучше попробовать поспать, — сказал он.

— Знаешь, я на нее злилась, — призналась Джун, словно он и не говорил ничего.

— Из-за того, что напились допьяна и дурачились?

— Нет! Во мне злость на нее копилась. Все те вечера, когда она устраивалась головой у тебя на коленях в долгие поездки в темноте. Представляла тебя людям как свою куклу любовную. Такое нельзя позволять себе с людьми. Они могут в тебя влюбиться.

— Да ладно, — выговорил он тоном, означавшим: это не так.

— Ничего не ладно, — возразила она. — Это было очень несправедливо по отношению к тебе. Она обнималась с тобой, спала с тобой, набивала тебе голову этой целиком выдуманной совместной жизнью, какой никогда и быть не могло бы.

— Мы с Хэрриет вели разговоры, лучше и важнее которых у меня в жизни не было.

— У тебя в жизни. Не у нее. Вот ты написал песню про то, как здорово носить любимые свитера друг друга, и она спела ее, но, Обри… Обри. То была твоя поэзия. Не ее. Она просто спела слова, которые ты написал для нее. Вам нужно расстаться.

— А мы и не вместе.

— Вместе — мысленно. Тебе нужно порвать с выдуманной Хэрриет и влюбиться в ту, кто ответит тебе любовью на любовь. Не скажу, что реальная Хэрриет тебя не любит. Просто она любит тебя не так.

— Куда, к черту, провалилась эта реальная Хэрриет? — вспылил он. — По-моему, за этими конфетами она пошагала до самого Херши в Пенсильвании.

Она всегда устраивала эти вылазки с братьями Джун, охваченная желанием добыть для Джун какой-то особый шоколад, или особенную шипучку, или особо причудливую футболку, которые скрасили бы угрюмость еще одного дня заболевшей раком.

Джун тяжко, от всей души вздохнула и повернула голову к окну.

— Почему так много любовных песен о весне? Я весну ненавижу. Снег тает, и все воняет, как оттаявшее дерьмо собачье. Обри, не смей больше писать любовных песен про весну. Это меня убило бы, а умереть и один раз вполне паршиво.

Долгое время после он лежал, попыхивая, счастливо изнуренный и лоснящийся от холодного пота. Голова кружилась от голода, усугубленного напряжением, только ощущение это не было вовсе неприятным, оно сопровождалось впрыском одурманивающего удовольствия, которое, возможно, сродни круговерти каруселей на ярмарочной площади.

Она ускользнула (растаяла у него в руках, когда оргазм у него завершился), потекла по полу под содрогающимся пологом тумана. Ему нравилось думать, что и для нее это было хорошо. Оглянувшись в поисках нее, увидел через высокую арку, что она ждет его за призрачно-голубым столом.

Извиваясь, влез обратно в комбинезон и пошел в громадную столовую. Посмотрел на неоглядный стол, уставленный призрачными бокалами, белой, будто из ваты, индейкой и вазой с облакофруктами.

Обри изголодался (больше, чем изголодался: его трясло от голода), но вид дымчатой еды не радовал. Он не чувствовал ее запахов. То не обед был, а — скульптура.

Она отрезала ему кусочек пустоты, положила его на тарелку из небес рядом с колючим на вид облакофруктом. Следила за ним с едва ли не детским желанием угодить.

— Спасибо, — произнес он. — Выглядит прелестно.

Обри пустил в ход дымящийся нож, чтобы отрезать дольку от облакофрукта. Ткнул в него вилкой, оглядел в приглушенном свете и, решив: а пропади оно все пропадом, — откусил кусочек.

Фрукт хрустнул и раздробился, будто леденец. У него был вкус дождя, меди и холода. Он ошибся. Вблизи фрукт имел легкий запах. Он пах чем-то похожим на грозовой ливень.

Обри втянул его в рот.

Боль дала о себе знать на втором куске призрачной индейки… резкий, режущий приступ боли поперек живота. Обри слегка застонал, стиснув зубы, и кольцом свернулся на своем дымчатом стуле.

Во рту появился шелковистый осадок, дурно запахло, будто он обсасывал пригоршню грязной карманной мелочи. Еще одной иглой пронзило кишечник. Обри вскрикнул.

Небесная Хэрриет, сидевшая наискосок от него, тревожно потянулась к Обри, взяла его руку в свою. Свободной рукой она передала бокал белой дымки. В безрассудстве он стал пить белую пену, сделал два больших глотка, прежде чем понял, что это лишь еще один бог весть какой пенящийся яд. Он отбросил бокал в сторону.

Шмели яростно заползали по всем кишкам, жаля где и как попало.

Обри вскочил на ноги, случайно вырывая руку небесной Хэрриет. Похоже, ей было все равно. Согнувшись, он пробегал под аркой, когда его настиг еще один залп боли. Ему все кишки свело. О боже.

Обри спускался по лестнице (это походило на своего рода сдерживаемое падение, быстрая отчаянная скачка), не очень-то хорошо понимая, куда он направляется. Ощущение было такое, будто его внутренности стянуло удушающей петлей из стальной проволоки, затягивавшейся с каждым мигом все туже и туже. Никогда прежде он не был столь отчаянно близок к тому, чтобы навалить себе в штаны. Это походило на проигрыш в состязании по армрестлингу, только состязаться приходилось с задним проходом.

Он пролетел через высоченные ворота и помчался по мосту через ров. Туалет покорно ждал рядом с его кроватью размером с «Кадиллак». Последние пяток шагов он пробежал на трясущихся ногах с комбинезоном, спущенным до колен. И сел.

Прорвало. Обри застонал. Из него как будто выходил клубок осколков стекла. Кишки опять сжались, и он почувствовал, как боль отозвалась внизу, в коленях. Ниже в ногах покалывало, будто кровь перестала туда поступать. В третий раз внутренности свело судорогой, болью, как кинжалом, ударило за грудиной. Сильный толчок волнами разошелся по всей груди.

Его высотная Хэрриет следила за ним, стоя в десятке шагов, ее черты греческой богини хранили выражение потусторонней скорби.

— Прости меня, пожалуйста, — крикнул он, тужась от свежей массы осколков нержавеющий стали. На самом-то деле ему хотелось крикнуть: катись ко всем чертям от меня подальше. Или, может: ты же убила меня, сука. Только не было у него смелости для грубостей, не в его это было характере. — Мне надо побыть одному. Мне плохо.

Она растворилась в шелковый водопад сияющих паутинок, облачком свернувшийся у ее ног.

Это ж надо было, о чем попросить ее: мне надо побыть одному. Не было никакого «одного». Коли на то пошло, не было ее. Было одно только облако. Обри знал, с самого первого мгновения, как взглянул ей в лицо, что она на его взгляд не отвечает. Своим взглядом, во всяком случае.

Может, в каком-то смысле, в ответ глядело на него целиком все облако. Если «глядело» и вправду было правильным выражением. «Отслеживало», пожалуй, точнее. Облако отслеживало, чем он занимался, но еще и каким-то образом — о чем думал. Иначе как бы оно узнало, на что похоже его представление о журнальном столике? Или о возлюбленной? Его идеальной возлюбленной?

А когда он говорил сам с собой на языке совести — это «облако» тоже понимало?

Эта мысль одурманивала тревогой. Но у него не было уверенности в том, что понимало… в том, что оно просчитывало его с такой точностью. В его представлении оно пробиралось по его мыслям на манер неграмотного ребенка, листающего журнал с обилием картинок. Получится ли, гадал он, придержать хоть что-то в себе, когда понадобится, сумеет ли он выбросить из головы телепатический глаз облака-мозга? От ответа на этот вопрос, возможно, зависело многое.

Боль отпускала, хотя внутри, казалось, все было растерзано и саднило. Он не думал, что съеденное убьет его сразу же. Если бы еда эта была своего рода концентрированным ядом, он даже из дворца не выбрался бы. Только это и не еда была, и ему нельзя было допускать того, что она ему сделала. Нельзя было допускать, чтобы тебя изнутри резали, особенно тогда, когда у тебя уже сил нет, когда ты изможден, пройдя десяток ступеней. Все требовавшее усилий стоило ему калорий, транжирить которые он не должен.

Это вернуло его мысли к ночному приходу небесной Хэрриет, а потом и к ее второму, более истовому, проявлению усилий до пиршества битым стеклом. Была ли она… только ведь не было никакой ее, напомнил он себе. И заставил себя начать с начала. Старалось ли облако изнурить его? Не пытается ли оно, используя его, пополнить какие бы то ни было запасы горючего, на котором само движется? Но если бы нужно было избавиться от него, то, как казалось Обри, облаку гораздо легче было бы просто обратиться в хрупкую дымку и позволить ему упасть.

Нет. Он не считал, что облако желало чинить ему намеренное зло. Оно желало, чтоб у него были вещи, какие доставят ему радость, утешат и ободрят. Оно сил не пожалеет, чтобы дать ему все что угодно, чего он страждет, отказывая ему всего в единственном желании: оно его не отпустит.

Возможно, оно даже и не могло оставить совсем без ответа его подсознательные желания. Доказательство лежало у него под рукой — вполне буквально. Пока он отвлекся, материализовался рулон похожей на вату белой туалетной бумаги на стержне, поднимаясь прямо из облака. Он набрал, сколько ухватить мог, в горсть, утерся и глянул. Кровь. Громадный ком дымчатого вещества был пропитан ею.

Он утер себя — как только смог чисто. Кровь лилась и сзади по ногам, потекла еще до того, как он до туалета добрался. Одно хорошо: сколько бы туалетной бумаги он ни использовал, рулон от этого ничуть не уменьшался. Покончив с подтиркой, он набрал побольше облаковаты и проложил ею трусы, прежде чем застегнуть комбинезон.

Обри доковылял до кровати и забрался на нее. Нащупывая одеяло, наткнулся рукой на плюшевую Джуникорн. Прижался к игрушке лицом. Поднеся к носу, ловил запах стирального порошка, пыли и полиэстера. Лошадка была испачкана и потерта, что делало ее еще более драгоценной. Обри был признателен за все, в чем не было гладкости, холодного совершенства вещей, сотворенных из облака, признателен за что угодно, что с уверенностью можно было бы почитать за настоящее. Настоящее отличаешь не по совершенству, а по его изъянам.

Он невидяще уставился на громадное белое яйцо, вздымавшееся из центра дворца, считая его присущей, невероятной особенностью своего облака-острова. Той присущей особенностью, какую он заметил, во всяком случае. Вдруг на него напало сомнение. Показалось, что есть и еще по крайней мере одно необычное, что не совсем необычно, чтобы быть совершенно случайным, только он в жизни не сумел бы вызвать в памяти, что оно такое.

Так что. Оставим это. Вернемся к нему попозже.

А пока он раздумывал о куполе, жемчужине и сердцевине дворца. Когда попытался забраться на купол, его трахнуло черным стекловидным молотом — достаточно крепко, чтобы выбить из головы все мысли. Он смирился, скатился обратно вниз — и что же тогда произошло? Оно обратило девушку из мечтаний в существо. Девушку, которую он желал, как не желал никого и никогда в жизни.

Нам незачем сражаться, только это облако и говорило ему. Давай так. Оставь мне мои тайны и получай свою Хэрриет. Пусть то, что похоронено, остается похороненным, и…

За этот последний намек мысли Обри зацепились, как за корягу. Тело отозвалось, волоски на руках встали дыбом. Обри вновь задумался, а видел ли он что-нибудь на острове, что не выглядело бы совершенно случайным, и наткнулся на мысль, очень плохую мысль.

Он понял, что придется взобраться на громадный белый холм в центре облака. Этого, как ни крути, не миновать. Когда он полезет, оно попытается столкнуть его обратно, как уже было, станет лупцевать его всем, что у него в наличии имеется.

И знает ли оно, что он намерен еще раз взобраться? Известно ли ему, что у него на уме? Он вздрогнул, представив себе гладкую, кремово-белую выпуклость, и вновь направил свои мысли на то, что представилось ему первым: на Джуникорн у него в руках, его плюшевую лиловую Джуникорн, с ее гнутым рогом и изящными крылышками. Терзало то, что необходимо таить собственные помыслы даже от самого себя.

Закрыл глаза, зарылся головой в подушки. Он не был готов тащиться сейчас к холму. Слишком слаб, слишком измотан, нужно было поднабраться хоть каких-то сил. Он, может, и уснул бы, когда б не почувствовал, как что-то прошлось по его щеке. Разом распахнул глаза и оказался лицом к морде огромной лошади, созданной из облака.

Обри вскрикнул, и лошадь беспокойно отступила на шаг назад. Нет. Не лошадь. Изо лба животного выступала пика, нелепые крылышки трепыхались за передними ногами. Невидящий взгляд ее был угрюм, бессмыслен и робок. Единорог. Еще одна Джуникорн.

Он сел и поморщился: боль иголками впилась в желудок. Джуникорн стояла рядом с кроватью, следя за ним громадным, настороженным глазом. Он погладил рукой алебастровый бок. Прохладный и гладкий, как у лошади из штукатурки. Он сосредоточился на Джуникорн, и теперь она предсказуемо ждала его команд.

Покуда он не скомандует снести его на крыльях обратно на землю или заскочить с ним на вершину громадного белого купола. Он уже понимал, что такому не бывать. Зато, может, он и использует ее с пользой. Для пеших походов он слишком слаб, зато полагал, что сможет скакать верхом, а Джуникорн была уже оседлана.

Он поймал ногой стремя и вскочил в седло. Порезанные внутренности взвизгнули. Хватая ртом воздух, он плюхнулся Джуникорн на шею. Пот выступил на его пылающих щеках. Он поискал уздечку, нащупал ее, болтающуюся, и потянул на себя. Он не ездил в седле уже несколько лет, только вся его родня по материнской линии занималась разведением скота, так что ему было не привыкать.

Джуникорн повернулась и пошла рысью вдоль края облака, подбрасывая его в седле. Поначалу езда давалась тяжко. От каждого толчка желудок и внутренности кололо болью, будто в кишках у него было полно стальной стружки. Впрочем, скоро он понял, что если стоять на стременах, то будет не так тяжело. Судороги в животе стихали до слабой пульсации, и становилось легче дышать.

Он ехал по берегам своего острова, перескакивая через низкие дюны, пересекая пустоши. Все было знакомо и одновременно совершенно ново. Ландшафт постоянно менялся под порывами ветра, и все равно как-то оставался тем же самым — акр за акром картофельного пюре.

В последний раз, когда он проходил окраинами своей маленькой вотчины, он затерялся в неразберихе скал и канав на востоке, но теперь они пропали, поверхность сделалась почти плоской. Ему припомнились какие-то пушистые валуны, похожие на бульдога. Тоже пропали.

Он не увидел ничего, что помнил по своим ранним странствиям, пока не одолел три четверти пути вокруг острова. К тому времени он почти засыпал в седле под воздействием тряского снотворного Джуникорн. Внезапный противный толчок вывел его из забытья, боль прошлась по всем расцарапанным кишкам. Он огляделся и понял, что они съехали со снежного возвышения, почти в точности похожего на лежачего полицейского, барьер для высокой скорости на дорогах. Уже готовились перемахнуть через второй такой же, и третий лежал неподалеку. Три возвышения в виде плит параллельными рядами. Обри поморщился, затянул удила и остановил кобылу.

Медленно, осторожно сполз с седла и встал на ноги. Оперся на лошадь, чтобы вернуть себе устойчивость, дождался, пока мир вокруг перестанет кружиться. Когда перестал, Обри глубоко вдохнул прохладный воздух и принялся соображать, куда он попал.

В прошлый раз, проходя здесь, он пропустил отметину: большую скошенную, похожую на постамент памятника глыбу в изголовье возвышения, что посредине. На ее гладкой пустой поверхности не было эпитафии (или хотя обозначения «покойся с миром»), но не составляло труда предположить, что она служила надгробием. Оказавшись на ногах и оглядевшись, Обри никак не мог понять, как он сразу, когда увидел в первый раз, не понял, что это место захоронения. Увы, тогда, считал он, ему часто доводилось грешить попытками не видеть того, что находилось у него прямо под носом.

Он опустился на колени, запустил пальцы в холодную твердую пасту первой могилы. Он устал и не хотел копать руками. Дело пошло бы легче, будь у него лопата. Он закрыл глаза и склонил голову, стараясь вообразить ее, идеальную трехфутовую лопату. Однако, открыв глаза, увидел: не было никакой лопаты, а Джуникорн отошла на несколько ярдов в сторонку, глядя на него с несомненным презрением. Обри подумал, что облако впервые отказывает ему в чем-то. Он был почти рад. Воспринял это как знак, что нашел себе такое дело, каким стоило заняться.

Рванул молнию на комбинезоне. Смартфон лежал в одном из карманов бриджей. Не лопата, конечно, скорее тупой садовый совок, но все же лучше, чем ничего. Он откалывал и копал. Куски облака отлетали, но образовывались другие, заполняя дыры, как грязь, стекающая в канаву в дождливый день. Только при этом облаку, похоже, хватало всего половины мгновения, чтобы заполнить пустоту и затвердеть, за ним оно не успевало. Работая, он сбрасывал с себя усталость. Непреходящая боль в животе обостряла его восприятие.

Он высвободил шатавшуюся глыбу мягкого белого камня, под которой обнаружился клок линялого черного хлопка и плеснуло ярким желтым шелком… и в этот миг облако отступило перед ним. Могильный холмик рухнул и расплескался во все стороны, и из тумана показалось тело. Белый парок поднимался из пустых зияющих глазниц.

Скелет был одет в красивый старинный костюм, фрак с брюками и жилетом. Аккуратно свернутый платочек канареечного цвета был вложен в верхний кармашек. Его живая желтизна потрясала Обри и в своем роде освежила его, словно он окунулся головой в холодную воду. В мире облака все было белым, как у статуй, у мрамора, у кости. А эти складки желтого звучали здесь, как детский смех в мавзолее.

Не трудно было понять, как умер этот человек. Череп с одной стороны был проломлен ударом молота огромной силы. Мертвеца, похоже, это не слишком огорчало. Он улыбался Обри. Небольшие серые зубы его тонкостью напоминали зернышки кукурузного початка. Рука скелета сжимала край высокой шляпы-цилиндра.

Обри обернулся, чтобы приняться за следующую могилу, но дымка уже успела растаять: облако отдавало своих мертвых. Женщина. Она была похоронена с зонтиком. Крохотные черные кожаные ботиночки выглядывали из-под ее платья и нижних юбок. Надбровная кость между глаз провалилась. Обри не знал, было ли это естественным результатом тления или признаком ранения.

По другую сторону от женщины лежал второй мужчина. При жизни он, по-видимому, был толстяком. Его кости плавали в объемистом черном костюме. В одной руке у него была зажата англиканская Библия. Во второй он держал пистолет с большим стволом. Должно быть, сунул его себе в рот, прежде чем выстрелить. Это единственное, чем можно было объяснить огромную дыру в правой верхней части его черепа.

Обри замедлил дыхание. Голова побаливала, внутри кололо, ему хотелось прилечь рядом с этими тремя скелетами и отдохнуть. Вместо этого он, ковыляя, обошел толстяка и высвободил из его руки Библию. Она раскрылась в том месте между обложек, что было заложено старинной бордовой ленточкой.

На левой странице написано: «Маршаллу и Нелл в день свадьбы, 4 февраля 1859 г. Любовь никогда не перестает (Коринфянам)[112]. С любовью от тети Гейл».

Слова на правой странице были написаны темными коричневыми чернилами и расплылись на ней под дрожавшей рукой.

«Они бросили бы меня — воздухоплаватель и Нелл, — вот я и убил их обоих. Ближе этого мне ни за что не приблизиться к Небесам! Не то чтобы я все еще верю в Господа Нашего. В этой дурацкой книге нет ни единого слова правды. Нет никакого Бога, а небеса принадлежат Дьяволу».

Библия тяжело оттягивала руку Обри, кирпич, а не книга. Он положил ее обратно на грудь толстяка.

Убийство, а потом самоубийство. Маршалл застрелил того, что в цилиндре (воздухоплаватель, несомненно), потом свою невесту и, наконец, себя. Их кости с тех самых пор и плавали в небе на этом облаке, почти сто пятьдесят лет уже, судя по дате в Библии. На Нелл не было белого платья, так что на шаре они поднялись не в день свадьбы, а возможно, решили совершить романтический полет в небеса во время медового месяца. Обри повернул другую руку Маршалла, в которой тот сжимал пистолет, чтобы взглянуть на его обручальное кольцо, простую полоску золота, потускневшего от времени.

Высвободил пистолет из скрюченных костей. У того был не один, не два, а четыре ствола с затейливой гравировкой на них, а также резная рукоять из черного ореха. Слова: ЧАРЛЬЗ ЛАНКАСТЕР НЬЮ-БОНД-СТРИТ ЛОНДОН — были выбиты на бороздке между двумя верхними стволами. Нью-Бонд-стрит. Он проходил мимо нее почти каждый день, когда покидал Королевскую Академию музыки в поисках места, где бы пообедать. Чудесная встряска: найти что-то от мира, который он знал, здесь, на высоте, в этой сбивающей с толку стране самих небес.

Он раскрыл пистолет. Гильзы походили скорее не на обычные боеприпасы для пистолета, а на ружейные патроны. Обри вытряхнул заряды. Три патрона из медных гильз были использованы, а в четвертом сидела пуля размером с яйцо голубой сойки, до того большая, что это почти забавляло. Почти — да не совсем.

«Оставил одну для тебя, парнишка», — представилось, как сказал ему толстяк. Череп Маршалла улыбался, выставив небольшие, острые, кривые зубы. Может, и пригодится. Заранее не узнаешь. Еще пара дней, когда жуткая слабость не даст тебе подняться, возможно, как раз это и окажется тем, что доктор прописал. Проглотил одну, вроде как болеутоляющую, и… не звони мне никогда[113].

Когда Обри поднялся на ноги, вся кровь отхлынула от головы и день померк. Он зашатался, едва не сел обратно. «Кровать, — подумал. — Отдых». А разбираться в трагической судьбе пассажиров воздушного шара он мог бы и позже, когда получше станет. Он даже сделал шаг к Джуникорн, которая без устали била копытом, в пух рыхля почву, когда заметил, что все еще держит четырехствольный пистолет. Его опять будто холодом обдало. Получалось как бы, что он уже принял какое-то решение, даже не сознавая это разумом. Не было никакой другой причины брать с собой пистолет, кроме как на каком-то этапе оказаться готовым воспользоваться им.

Он повернулся, соображая, не вернуть ли его. Тела лежали открыто при свете дня, голова девушки покоилась у основания большого глыбистого надгробия.

Обри быстро прогнал в мыслях череду ассоциаций, нанизав полдюжины бисеринок-мелочей на единую блестящую нить.

Они прилетели сюда, засели тут и умерли, но важно то, что они прилетели — не на парашюте, а на воздушном шаре. Они как-то повредились об облако, и самое малое двое рассчитывали покинуть его, как они собирались это проделать? И не странно ли, что облако извлекло их из могилы, а надгробие осталось, та самая большая невыразительная квадратная глыба? Обри считал, что это оно. Еще он заметил (в первый раз), что памятник не очень-то соответствует его представлению о традиционном надгробии, как и представлению кого угодно еще. Когда облако что-то создавало: кровать, столик, возлюбленную, — оно всегда действовало по шаблону, заимствованному из сознания своих гостей, это же вовсе не было шаблоном чего бы то ни было. Это — маскировка, и притом не очень удачная.

Обри пьяно прошатался между телами и встал перед надгробием, которое надгробием не было. Он пнул его, раз, другой, с каждым разом все сильнее. Полетели осколки материала облака цвета слоновой кости. Когда этого оказалось мало, Обри опустился на колени и рванул руками. Много времени не понадобилось.

Внутри необычного кубического памятника располагалась огромная плетеная корзина, вполне вместившая бы семью из пяти человек. Она была до краев завалена шелком, раскрашенным под американский флаг. Дерево корзины было до того старым и сухим, что почти совсем выцвело. Шелку досталось не меньше, он истерся и выцвел от времени: синее стало бледнее неба, а белое бледнее облака.

Обри вытянул всю его огромную переливчатую массу. Громадная кипа шелка (Обри вспомнил, что воздухоплаватели называют это оболочкой) уже не была больше связана с корзиной или проржавевшей горелкой, а обдуманно сложена и убрана. Дюжина тонких веревок свешивалась с колец по подолу шелковой оболочки, но они были аккуратно связаны, все вытяжные кольца тщательно собраны в одном месте.

Вынув шелк, Обри увидел, что корзина была сильно повреждена. Дно оторвалось, его с корнями вырвало. Сама корзина, по замыслу, была квадратной, но в одном углу плетенье разошлось, ничто больше не удерживало его в целости. Удар, испытанный ею, был зверским, и Обри был захвачен возникшей в воображении картиной: воздушный шар на большой скорости сильно ударяется об облако и тащится по нему пару сотен ярдов, плетение расходится после череды встрясок.

«Они бросили бы меня», — безнадежно написал толстяк Маршалл, но никто еще ни разу не пробовал отчалить на обломках надуваемого горячим воздухом шара. Если бы кто-то попытался зажечь горелку, оболочку сразу же оторвало бы от того малого, что оставалось от корзины.

Обри щипнул скользкий старый шелк, потер его меж пальцев. Заботливо развернул его, расстилая перед собой. Он помнил, что нужно держать собственное сознание чистым, а голову такой же ясной и пустой, как высокое голубое небо. Почти двадцать две минуты ушло на то, чтобы все разложить, громаднейший простор шелковой оболочки, способной укрыть под собой небольшой одноэтажный домик. В нескольких местах, на складках, шов протерся до ниток. В других ткань была тонка, как грёза наяву, едва виднелась. Наконец он сел, уложив на колени связку шнуров, шнуров, что были намеренно отсоединены от оболочки. Разостланное перед ним, все это до забавного сильно напоминало парашют.

Они бросили бы меня.

Обри слишком устал, чтобы вновь забираться на Джуникорн, но это было неважно. Когда он огляделся, его лошадь уже пропала.

Он дотащился и лег между денди-воздухоплавателем и мертвой женщиной. Мог бы вытянуть из дымки под собой уютное облачное одеяло, но туманы и иней надоели ему смертельно. Вместо этого он натянул на себя шелк оболочки, подоткнув ее под себя со всех сторон и прижав к груди связку шнуров. Пистолет уперся ему в ногу, но не столь болезненно, чтобы стоило расстегивать комбинезон и освобождаться от него.

«Как долго пролежала пуля?» — гадал он.

— Умирать, похоже, то же, что и выполнять тяжелую работу, — сказала Хэрриет на поминках после панихиды. Выглядела она шикарно в белой блузке и приталенном сером жакете. — Когда здоров, думаешь, как бы оно ни было, а нужно продолжать бороться. Выжать всю свою жизнь до последней капли. А тут, блин, рак. Это дерьмо перечеркивает все. Должно быть, такое облегчение, когда это все заканчивается. Как сон.

Они были у Моррисов, пили пиво на заднем крылечке с братьями Джун.

Тот, что побольше, Брэд, прислонился к одной сетке, сияние дня прилегло ему на плечи. Ронни плюхнулся на глубокое садовое кресло, подняв тучу пыли и пыльцы, засверкавшей в луче золотистого света. Хэрриет присела на ручку его кресла.

— В этом нет никакого смысла, — сказал Обри, расположившийся в другом кресле. — Кому-то выпадает прожить полной жизнью, а кому-то нет.

Ронни был уже пьян. Сидя в трех шагах, Обри чуял, как от него несло пивом, им даже пот Ронни провонял.

— Она, не вставая с больничной койки, за день делала больше, чем люди, живущие втрое дольше. — Ронни со значением постучал себя пальцем в висок. — Вот тут делала всякое, где время более гибко. Все, что вы думаете, это все, что вы когда-либо знали о мире. Значит, если ты способен вообразить что-то, это все равно, что ты это прожил. Однажды она мне сказала, что у нее любовная связь со Стингом[114] с тех пор, как ей было пятнадцать лет. Вот тут. — Он еще раз крепко стукнул себя в висок. — Она помнила гостиничные номера. Помнила, как сидела с ним за столиком открытого кафе в Ницце, когда начался дождь. Такой у нее был дар. К двум вещам она была предрасположена: воображению и раку.

По мнению Обри, ассоциация вызывала раздражение. Такого рода мудрость только из пьяной глотки и услышишь. Воображение — это рак сердца. Все те жизни, какие носишь с собой в голове и каких тебе никогда не прожить… они заполняют тебя, пока уж и дышать не в силах. Когда он думал о Хэрриет, идущей по жизни без него, у него возникало ощущение удушья.

— Так как быть с ее списком? — спросила Хэрриет. — Как быть со всем тем, что ей хочется, чтоб я сделала вместо нее? Спрыгнуть с самолета, заняться серфингом на побережье Африки? — Хэрриет опять принималась плакать. Вряд ли даже сама осознавая это. Плакала она легко и красиво. — Как быть с этим перечнем сожалений, что она мне оставила?

Ронни с Брэдом покачали головами. Хэрриет смотрела на них широко раскрытыми глазами в ожидании и надежде, словно бы они вот-вот оповестят о каком-то сногсшибательном наследии, оставленном Джун своей любимой лучшей подруге.

— Это не то, о чем она жалела, что не сделала, — сказал Ронни. — Это то, что ей хочется, чтобы сделала ты, потому что это приносило радость, когда она сама это проделывала. У себя в голове. — Вновь постукивание пальцем по виску. Если от пива у него голову не заломит, то от постукиваний наверняка.

— Что нам предстоит в первую очередь? — спросил Обри.

Хэрриет безучастно глянула на него. Ему в голову пришла неприятная мысль, что она ненадолго забыла, что он здесь.

— Мы прыгаем в ее честь, — ответил Брэд. — Уже записались.

— Мы прыгаем вместе с нею, — поправила его Хэрриет, поглаживая маленькую Джуникорн, которую весь день носила с собой.

— Когда отправляемся? — спросил Обри.

— Ой, Обри, — заговорила Хэрриет. — Ты этого делать не обязан. Ты высоты боишься.

— Я о высоте больше не думаю с тех пор, как успокоительные лекарства принимаю, — сказал он ей. — Слава богу. Не хочу, чтоб слишком уж великий страх помешал мне поучаствовать в самых знаменательных делах вместе с самыми важными людьми в моей жизни.

— Ты уже, — сказала Хэрриет, — много сделал для Джун. Благодаря тебе наш оркестрик стали слушать. Она любое дерьмо от тебя обожала, чтоб ты знал. — Она перегнулась через разделявшее их пространство и слегка ткнула его костяшками пальцев в бедро. — Она об этом мне все время твердила в последние пару месяцев.

— Точно так же она и к тебе относилась. Ты была любимой темой ее разговоров.

Хэрриет отстраненно улыбнулась ему и спросила:

— Что еще вы с Джун обсуждали?

Обри показалось, что она старается направить разговор на что-то, но был не в силах понять, на что.

— Мы, — ответил, — говорили о том, как ей хотелось, чтобы я двигался дальше. Именно это я и хочу проделать. Хочу двинуться прямо к первому, что в ее списке значится.

— Славно, чел, — сказал Ронни. — Мы прыгаем через шесть недель.

Обри задрал подбородок, давая знак, что принял к сведению, хотя от нервного напряжения у него желудок узлом скрутило. Шесть недель — это так скоро. Возможно, волнение отразилось на его лице. Хэрриет следила за ним спокойным, заботливым взглядом… что за черт? Как она оказалась сидящей у Ронни на колене?

Вид ее, практически сидящей на коленях у пьяного в дым Ронни, волновал его, делал необычайно обидчивым.

— Конечно, мы все бы могли отправиться прыгать в небо с самолета в своем воображении, — легко бросил он. — Деньги бы сэкономили.

Лоб Ронни избороздился морщинами:

— И оказались бы полными трусами.

— Мне казалось, ты сам только что сказал, что вообразить что-то все равно, что пережить это.

— Господи, чел, — произнес заплакавший Ронни, — я только что сестру потерял, а ты собираешься херовые споры устраивать?

Когда Обри проснулся почти одиннадцать часов спустя, он понял то, чего не в силах был уразуметь несколько месяцев назад. Джун убеждала его уходить от Хэрриет не потому, что она переживала за него. Джун убеждала его уходить, потому как переживала за Хэрриет, а Хэрриет была слишком любезна (или слишком лишена уверенности — выбирайте сами), чтобы попросить Обри убраться ко всем чертям из ее жизни. К этому она и клонила в день поминок. «Что еще вы с Джун обсуждали?»

В тот вечер в «Хливких Шорьках» Хэрриет и Джун, возможно, мгновения отделяли от того, чтобы прервать свое неудачное выступление на публике, когда он все спутал, потянув одеяло на себя. Он устроил все гораздо серьезнее, чем это должно быть и чем им когда-либо хотелось. Девушки освободили для него место в своих жизнях, но только после того, как он локтями пробился и напластовал собственные желания над их безобидной забавой.

На земле, по сути, не было никого, кроме его матери, кто не смог бы оправиться от его непостижимого исчезновения. Там, внизу, нет жизни, в которой его не хватает, потому что он так и не озаботился тем, чтобы ее создать. В мире внизу он оставил такой же слабый след, как и тень от облака, проплывшего над полем, — эта мысль бесила его, вызывала еще большее желание вернуться туда, вниз.

Он свернул шелк оболочки так же, как и нашел его, пользуясь складками, которые слежались от времени. Занимаясь этим, Обри заметил, что полотнище было подготовлено к тому, чтобы раскрыться шире, чем обычно делает оболочка, хотя все веревки все еще можно было бы свести вместе воедино, до ширины примерно мужской талии.

Обри пошел по волнующейся поверхности облака с толстой кипой шелка под одной мышкой и связкой веревок — под другой. Дыхание его клубилось паром. Его била дрожь, но от холода или от негодования, он не понимал. Его мучал стыд за то, что он так томился по Хэрриет, когда ей он явно не был нужен, ему было стыдно за то, что он отказывался прыгать с самолета, мучил стыд, что он в двадцать четыре года еще так и не начал жить. Он лелеял свой стыд, словно это было его оружие, может быть, куда более стоящее, чем пистолет.

Кровать, ванна и вешалка стояли там, где он их и оставил. Он повесил кипы шелка на вешалку рядом со сбруей парашютиста. Есть ли смысл хранить ее… в это он слишком вдумываться не хотел. Пока еще. Пока у него имелся пистолет. Пистолет этот в последний раз использовался для самоубийства, однако Обри считал, что он делает возможным иной, более приемлемый вид побега. Шелк и веревки, с другой стороны, прекрасно пригодятся впоследствии, если все остальное не получится, а говоря по совести, убивать самого себя — к этому у него сердце не лежало.

Он подхватил с вешалки шлем и надел его на голову (по той теории, что на сражение не отправляются без доспехов) и повернулся к дворцу. Шпили и высившиеся стены уходили высоко в небо, а надо всем высился центральный купол. Раньше он уже пробовал забраться на купол и силой был свержен с него. Ему казалось, что пришло время выяснить, к чему его не подпустили. «Облако» оберегает там что-то, а если ему есть что оберегать… значит, есть и что-то, чему можно угрожать.

Он направился к воротам замка. Что бы он нашел, гадал про себя Обри, если бы забрался на самую верхушку кремового белого шара. Была у него дикая, возможно, слегка истеричная мысль, что там располагался пульт управления, лаз в скрытую кабину. Воображение рисовало ему черное кожаное кресло в крохотной капсуле, напичканной мигающими огоньками, и ярко-красный рычаг с обозначениями ВВЕРХ и ВНИЗ, выбитыми вдоль него. Мысль была до того восхитительно дурацкой, что он, не выдержав, рассмеялся.

Он все еще смеялся про себя, когда дошел до рва вокруг дворца и увидел, что мост убран. Двенадцать футов[115] открытого неба отделяли его от зияющих ворот входа во двор.

Его заперли.

По зеленым складкам земли внизу плавно растекалось золотое сияние первого света. Горы отбрасывали огромные тени на долины. Он высмотрел красный сарай и серебристое зернохранилище, светлую зелень полей прорезали грубые колеи, какие-то желтые бутоны были, наверное, копнами сена.

Его небесная Хэрриет следила за ним с той стороны рва, нервно переминаясь в своем наряде. На ее лице статуи греческой богини лежали тени безнадежности и испуга.

Пульс у него в руке отбивал какой-то дикарский барабанный бой.

— И что ты будешь делать, если я шагну вперед? Дашь мне упасть? Если бы могла сбросить меня, почему уже не сбросила? — спрашивал он ее. — Такое против правил — вот что я думаю.

Уверенности не было, что он и в самом деле так думает. Только облако держало воздухоплавателей даже после их смерти, хранило их пропасть лет, когда могло бы в любое время пролететь над озером Эри и незаметно сбросить их. Что им поймано, то им и хранимо. Когда он осознал, что готов проверить эту гипотезу на деле (что оно ни за что не даст ему уйти своей охотой, даже через смерть), его истерзанные внутренности, казалось, перевернулись.

— Ни единая вещь из всех, что ты мне показала, не была настоящей, то же относится и ко рву, — сказал он.

Закрыл глаза и поднял одну ногу. Легкие перехватило в груди. Мошонка до того вжалась в тело, что ему яички свело от боли.

Обри шагнул вперед.

И рухнул вниз. Глаза его распахнулись, пока он летел головой вперед.

Облако выпустило пенистый язык, когда он бросился вниз, и тот стлался перед ним. На мгновение он окунулся в открытое небо. Но когда шлепнулся на четвереньки, живой туман вскипел под ним и, затвердев, подхватил.

Волнующиеся пары продолжали расстилаться по рву, пока через разрыв не перекинулся узкий выгнутый мост. Обри оглядывался, отыскивая взглядом небесную Хэрриет, но она растаяла. Он чувствовал, как сердце его готово расшибиться, колотясь о грудную клетку.

Обри заставил себя встать, не очень твердо держась на ногах. Решетка из тумана опустилась в арочном проеме. Он пошел прямо на нее, нагнув голову.

Полоски облака натянулись пружинистыми шнурами, плотно уперлись в шаровую поверхность его шлема. Он напрягся, противясь им, сделал маленький шажок вперед, потом другой. Решетка покоробилась и изогнулась, будто сделана была из пряжи, а потом вдруг разом прорвалась, и он полетел во двор лицом вперед.

Поднявшись, направился в большой зал.

Там поджидал гарем: две дюжины гибких девушек с кожей белее белой, стройные, мраморные совершенства — некоторые в развевающихся переливчатых шелках, а некоторые обнаженные. Диваны и кровати были расставлены по свободным местам, и девушки сплетались на них в клубки, извиваясь в объятиях друг друга, друг у друга между ног.

Другие девушки заскользили к нему с закрытыми глазами, их лица выражали неодолимое желание. Невидимая им женщина обхватила его сзади, ее полные груди подушками вжались ему в спину, губы припали к его шее. Небесная Хэрриет уже стояла перед ним на коленях, хватаясь за молнию на его комбинезоне.

Тыльной стороной ладони он оттолкнул, сминая, ее голову. Обри вырвался из рук женщины, державшей его сзади, с такой силой, что у той оторвались кисти, изойдя полосками паров. Он пробирался меж обнаженных тел. Все, кто когда-то помогали ему неумело, ловко и совсем безо всяких чувств справляться с томлениями любви — от его первой преподавательницы игры на виолончели до Дженнифер Лоуренс[116], старались удержать его в своей толпе. Он прорвался сквозь них, оставляя за собой оборванные полотнища жемчужного тумана.

Он взобрался по большой лестнице. В обеденном зале поджидали воины: бочковатые, в два человеческих роста, амбалы из зефира с громадными ватными дубинами, безмерными молотами из облака. Они, в отличие от девушек в зале этажом ниже, сформировались еще не полностью, их пластилиновые руки, вздувавшиеся тремя буграми, больше напоминали рисунки из шутливого анатомического атласа, чем настоящие части человеческого тела.

Обри Гриффин, в последний раз дравшийся на кулаках в девять лет, поприветствовал их. Он тяжело дышал, кровь в нем буйно играла.

Один из воинов взмахнул облачной кувалдой (головка молота была не меньше индейки, откормленной ко Дню благодарения) и ударил Обри в грудь. Тот удивился, до чего это оказалось болезненно: весь торс его содрогнулся от крепкого тычка боли. Однако он ухватил рабочий конец кувалды и не отпускал его. Крутанулся, выворачивая и таща за собой молот.

Эти создания, эти застывшие формы облака, были слабы в сочленениях. Им это было необходимо, иначе они не смогли бы сгибаться и двигаться. Он вырвал кувалду у напавшего, а вместе с нею вырвал и руку. Сделал полный круг, развернувшись на триста шестьдесят градусов, и выпустил молот. Тот врезался в кучу надвигавшихся амбалов, нанеся им двойной урон. Одного развалил пополам, прорезав по талии, и верхняя часть туловища шлепнулась на пол. Кувалда летела по восходящей и снесла башку второму амбалу, наступавшему за первым.

Облачные гладиаторы окружили его, подняв на изготовку кулаки и дубины.

Обри выкрутил лежавшую у его ног руку и для начала маханул ею перед собой, словно косой, так мальчишка пустил бы в ход палку, пробиваясь сквозь заросли сорняков. Он пробивался сквозь них, будто пробирался вперед через доходивший ему до пояса поток патоки.

Гладиаторы отскочили от Обри, опасаясь не столько его кулаков, сколько его бодрой ярости: верхняя губа у него поднялась, обнажив оскал зубов. Облаку недоставало мужества его же собственных убеждений, на самом деле оно ничуть не больше готово было надругаться над ним, чем позволить ему свалиться вниз. Он же сдерживаться в том же духе не собирался. Пробившись к середине зала, он хватал ртом воздух, обливался холодным потом — и остался один.

Он прошел в замок, но в нем не было ничего примечательного. Создав грандиозный вход и пиршественный зал, облако, похоже, исчерпало свои замыслы. Он прошел в еще одну громадную арку и в очередной раз оказался у основания купола.

Вершина была далеко вверху, в сотнях футах над ним. Он ощутил легкий приступ головокружения, всматриваясь в нее, а еще и кое-что похуже… призрак блестящей, как стекло, черной жемчужины завис над краешком его сознания.

Он сделал долгий натужный выдох — и полез.

Команда СТОП ударила с такой силой, едва ли не физической, что голова Обри дернулась назад. Однако, когда мысли вернулись, он уже взобрался на двадцать футов. Моргнул, смахивая с ресниц слезы, протянул руку и запустил ее в отвесную поверхность облака.

Оно опять бабахнуло его, так человек бьет каблуком по раненой осе, чтоб не ползала.

Но карабкаться он не перестал. Только попятился.

«НЕТ!» — взревел он, даром что и звука не проронил. То была мысль, безотчетная и вздорная.

Глаза увлажнились. Гребень слепящего белого шара расплывался и двоился, потом вновь сливался воедино. Он по-прежнему взбирался вверх, футов на семьдесят-восемьдесят.

То, что насылало эти телепатические удары, казалось, колебалось. Может, не привыкло, чтоб на него орали. Обри одолел еще сорок футов и добрался до места, где склон, по всей видимости, достаточно закруглился, чтоб можно было попробовать встать. Он уже поднимался на трясущихся ногах, когда черная жемчужина, ударив исподтишка, вновь поразила его. Он зашатался, теряя равновесие, одна нога заскользила, убегая вперед. Упади он навзничь, так и пролетел бы обратно все сто двадцать футов до основания, но он сумел, извернувшись, плюхнуться на живот, да так крепко, что весь воздух из легких вышиб. Раскинув руки-ноги буквой Х, плотно вжался в изогнутую поверхность облака.

— Ах ты, сучка, — вырвалось у Обри, и он заставил себя подняться на колени, а потом и снова на ноги.

Он держался. Жесткий ветер рвал ему легкие при каждом ухающем вздохе. Постепенно до него дошло (опять!) возбуждающее жужжание, которое как слышалось, так и ощущалось прямо у него под ногами. Как будто он стоял на стальной платформе при приближении поезда. Бренчание усиливалось по мере того, как он поднимался, пока не обратилось в басовитое механическое гудение, вызвавшее в памяти одну резонирующую ноту в начале «Мне хорошо» в исполнении «Битлз».

Обри перестал шагать, когда до верхушки купола оставалось пятьдесят шагов, и покачнулся. Голову ломило. В ушах тоже.

Впервые он заметил, что стоит на чем-то, что не было облаком. Одного цвета с облаком (с оттенком тусклого олова), но тверже всего, что ему доводилось трогать до сих пор, оно находилось прямо там, укрытое ковром тумана, толщиной и до дюйма не дотягивавшего.

Он опустился на колени и развеял дымку. Здесь ей, казалось, недоставало воли или густоты, чтобы твердеть. Под дымкой показался изгиб, возможно, самой большой в мире жемчужины, размером с десятиэтажный небоскреб. Она не была черной, а куда больше напоминала полированную сферу льда. С той разницей, что лед холодный, а это было теплым и гудело, как силовой трансформатор.

И еще кое-что. Он видел там что-то. Какую-то неясную фигуру. Похоже было на угря, вмерзшего в не-лед.

Обри пополз, сметая дыханием облако по пути. Здесь пелена ему не сопротивлялась. Он высвободил что-то вроде золотой проволочки, тоненькой, как волосок, пролегавшей снаружи подернутого дымкой стекла. Еще через дюжину шагов он обнаружил еще одну золотую нить. Вскоре нашел и третью, четвертую. Все золотые проволочки тянулись до самой верхушки купола, где переплетались в хрупкое гнездышко.

Рука его, проходя над одной из проволок, ощутила холодное дыхание на ладони. Обри приостановился, нагнулся пониже и обнаружил линии, проколотые тысячами перфораций, испускающих клочки белого инея.

Все невозможное вещество облака начинается здесь, подумал он. Жемчужина носила облачение из золотых нитей, которое производило облако как форму маскировки, выдавливая дымку, что была легче воздуха, зато прочна, как человеческая кожа. Это не было техникой, это было волшебством.

За этой мыслью тут же последовала и другая. Никто ему больше не препятствовал. Он не чувствовал физического воздействия со стороны черной стекловидной булавы с тех пор, как нашел первую золотую нить.

«Я внутри системы его обороны, — подумал он, не зная, насколько в том можно было быть уверенным. — Здесь ему нельзя сражаться со мной. И спрятаться ему тоже негде».

Он глянул еще раз сквозь золотую паутинку внутри не-льда и заметил еще одного вмерзшего угря, толстого, как мужское бедро. Он пошел за ним вверх, взглянуть, куда это его заведет, по дороге разметая в стороны тонкий туман.

Наконец он оказался на самой верхотуре. Сложив губы трубочкой, выдохнул паутинчатый клуб и наконец-то увидел то, что слышал в последние пятнадцать минут. Купол был увенчан чем-то похожим на перевернутое блюдо из прекрасной золотой фольги. Тысяча сияющих лучей расходились по нему, как спицы от ступицы колеса. Блюдо издавало постоянный электрический гул, который Обри ощущал тонкими волосками на руках, поверхностью кожи, пломбами в своих зубах.

Обри стоял, отирая лоб рукой. Взгляд его переместился, устремившись под золотой кубок, внутрь огромного не-стеклянного шара. Не сразу удалось понять, во что он всматривался, а когда все встало по местам, его охватило почти неодолимое головокружение.

Это было лицо. Серая гладкая сфера, а внутри — голова, — больше, чем голова кашалота. Обри увидел единственный закрытый глаз, повернутый к нему. Глаз диаметром с хорошую ванну. Ниже повисла борода из щупалец (тех самых угрей, что он видел), каждый из этих жилистых придатков был толще пожарного шланга. Трудно было определить, какого цвета могло быть это существо. Все внутри сферы принимало зеленовато-серый оттенок, как у застарелой, замерзшей сопли.

В одном месте он опять опустился на колени. Золотое блюдо поверх жемчужины гудело непрерывно. Он подумал, что существо внутри не-льда либо мертво, либо в состоянии комы, очень близком к смерти, а вот скрытая в нем техника живет и здравствует.

Краем глаза Обри заметил движение и повернул голову. Небесная Хэрриет поджидала в нескольких ярдах, нервно переплетая руки. Ее бледный наряд, идеальный для свадьбы, подметал стального цвета не-лед внизу.

Обри указал на лицо в сфере.

— Что это? Это ты там? — обратился он с ней. — Это ты настоящая?

Уверенности, что она понимала, не было, и ему опять пришло на ум неграмотное перелистывание журнала, полного картинок. Но тут она покачала головой и обхватила себя руками.

Нет. Нет, он так не думал. Подумал вновь (в надежде быть, возможно, точнее), что чем бы ни было существо там, внизу, оно мертво. Она же (облако) скорее… что? Служба безопасности? Любимица?

Он немного подался вперед и положил руку на морщинистое перевернутое блюдо из золотой фольги.

С тем же успехом можно было сунуть палец в электрическую розетку, разряд был такой сильный, что у него зубы клацнули, сомкнувшись, и на мгновение все видимое было словно стерто заревом серебристого света, будто дюжина фотовспышек разом сверкнули ему в лицо. Только сотрясло его не электричество, а разряд одиночества в пять тысяч вольт, ощущение потребности до того острое, что способно убить.

Обри отдернул руку. Когда он проморгался после слепящего отблеска всех этих вспыхнувших ламп, его облачная Хэрриет смотрела на него с выражением, похожим на страх.

Левую руку Обри прижимал к груди. Ее будто иголками-булавками покалывало.

— Прошу извинить, — сказал он. — Мне так жаль тебя. Только нельзя тебе держать меня здесь. Ты меня убиваешь. Мне жаль, что ты одинока, но тебе придется отпустить меня. Мы… я… я не хочу больше быть с тобой.

Она взирала на него с полнейшим непониманием.

Его это не удивляло. Он чувствовал лишь что-то вроде усталого разочарования. Разумная и глубоко чувствующая форма жизни, сотворенная из тумана, явилась в этот мир, кто знает, сколько лет назад с единственной целью… скрывать и защищать голову в шаре. Чудовищное, молчаливое существо, что, возможно, даже не пережило путешествия.

Облако-сознание жило по одному закону: уберечь свой груз от обнаружения. Никакого движения вниз. И никакого позволения освободиться кому бы то ни было, кто мог бы угрожать тому существу внутри сферы, — отрубленной голове размером с дом. Живой туман держал воздухоплавателей (и, несомненно, пытался ублажать их), чтобы не оставаться в одиночестве. Он и к нему льнул по той же самой причине. Облако не понимало, что это временное облегчение его мучительного, бесконечного одиночества неизбежно приведет к тому, что расплачиваться за него придется Обри — единственной жизнью, что у него имелась.

Наверное, оно по-настоящему не понимает смерти. Может, считает, что прилетевшие на воздушном шаре все еще там, с ним, но только ведут себя очень спокойно и тихо, очень похоже на существо в сфере. Сколько вообще знает живое облако? Что оно может знать? У головы внутри сферы, несомненно, есть мозг размером с гараж на две машины. А вот думающий, чувствующий туман… это же всего лишь какая-то схема, запрятанная внутри небольшого золотого блюда. Обри понимал, что разум облака, содержащийся внутри небольшого золотого венца, давно ощущал свое одиночество.

— Я должен спуститься, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты спустила меня где-нибудь. Высади меня на вершину горы, и я обещаю никогда никому не рассказывать обо всем этом. Можешь мне верить. Ты можешь заглянуть в мои мысли и убедиться, что я говорю это искренне.

Она покачала головой — очень печально, очень серьезно.

— Ты не понимаешь. Я не прошу. Это не просьба. Это предложение, — убеждал он. — Прошу. Спусти меня, и я не воспользуюсь этим.

И он извлек из кармана пистолет.

Она вздернула голову, как собака, услышавшая вдалеке примечательный звук. Если ей было известно, что делает оружие (а ей пришлось узнать, что оно делает: она наверняка присутствовала, когда его в последний раз пустили в ход), то не подала никакого виду. И все равно он чувствовал: надо объяснить.

— Это пистолет. Он способен натворить немало зла. Я не хочу причинить боль тебе, — опять заговорил он. — Или твоему здешнему другу. Но точно сделаю это, если ты благополучно не опустишь меня куда-нибудь.

Она покачала головой.

— Мне. Необходимо. Спуститься. — Он с расстановкой произнес последние три слова, постукивая пистолетом по блюду, каждый раз чуть сильнее. Бум — бом — бам.

На третьем его ударе ее туманное тело, казалось, затрепетало, как папиросная бумага под легким ветерком. Она отступила на шаг. Он не был даже уверен, что она смогла бы подойти еще ближе. Здесь, в этом месте, туман был тоньше всего. Его едва хватало, чтобы прикрыть купол.

Она намерена заставить его выстрелить. Не думал он, что до этого дойдет. Он-то думал, что вполне достаточно будет забраться сюда и помахать пистолетом в ту сторону, где она что-то такое столько времени прятала. Он даже не был уверен, что столетняя пуля выстрелит, а если и выстрелит, то, считал он, вряд ли сможет пробить то, на чем он сидел, чем бы оно ни было. Он ничуть не сомневался, что громадная жемчужина под ним была из Далекого Далека и создана так, чтобы выдерживать кое-что похлеще кусочка металла из изящной пукалки XIX века.

Знала ли она, что он может выстрелить всего один раз (в лучшем случае)? Нет, подумал он безо всякой уверенности, но в своего рода бессильном отчаянии. Нет, ему надо разыграть это до конца, необходимо зайти как можно дальше. У него еще не было уверенности, выстрелит ли он просто в воздух, доказывая, что пистолет действует, или осмелится выстрелить в шар или в золотое блюдо. Он знал только, что если этому суждено сработать, он должен наступать и наступать, должен быть готов взвести курок.

— Не заставляй меня делать этого, — взмолился он. — Если мне придется стрелять, я точно выстрелю. Прошу тебя.

Она глядела на него с выражением исступленного, тупого ожидания.

У пистолета было четыре тонких элегантных курка, плотно совмещенных, по одному на каждый ствол. Мысленно он отвел их все одним движением большого пальца (страх наводящий щелчок — КЛАКС), как крутой бандит в ковбойском фильме, готовящийся к короткой расправе в прериях. Каково же было удивление, когда под нажимом его большого пальца курки не взвелись. Обри опустил пистолет и взглянул на них. Курки были стянуты вместе потертым шнурком, примерзшим к одному месту. Взводить их надо было по одному. Стиснув зубы, он с силой взялся за первый. Почти целую нелепую минуту ничего не получалось. Он давил сильнее и сильнее, чувствуя, что драматический эффект его угрозы исчезает с каждой секундой.

Потом вдруг курок отскочил на место с подобающим механическим треском, брызнув частичками ржавчины. Рука Обри дрожала, от усилия по вмятине на ладони расплылся темный синяк. Он взялся за второй курок, что было сил надавил на него обоими большими пальцами. Очень напоминало попытку открыть очень упрямую, давно стоявшую банку солений или маринованных овощей. Потом вдруг он откинулся и замер в готовности палить. Обри выдохнул, вновь обретая что-то вроде уверенности, ухватился двумя большими пальцами за третий курок, готовый тащить его со всей мочи.

Только третий курок взвелся сразу же, отщелкнулся до того неожиданно, что Обри нажал на спуск, курок пришел в действие, и пистолет выстрелил, исторгнув жаркую вспышку света и застоялый кашель, словно выхлоп у очень старого автомобиля.

В лицо пахнуло серой, обожгло ноздри. Стволы уже не были нацелены на золотое блюдо, Обри держал их под углом к покатой поверхности этого гладкого серого шара. Пуля чиркнула по выпуклости и перерубила одну из тонких золотых проволочек. Поврежденная золотая линия принялась распылять что-то похожее на миллиард блестящих крапинок снега. Трещина в человеческий волос пробежала по сфере внизу, там, где ударила пуля.

Непрестанное низкое треньканье, казалось, сместилось, обрело раскатистую ноту напряжения.

Обри отскочил — от перемены звучания, от шипящей струи малюсеньких снежинок, от трещины на изгибе шара из не-стекла. Он глянул на пистолет и в ужасе отбросил его в сторону. Он знал: это действовал первый естественный порыв любого убийцы — избавиться от оружия. Пистолет отскочил от стекла, заскользил по склону и скрылся из виду во внезапно заклубившейся дымке.

Он оглянулся, ища свою небесную Хэрриет. Она ковыляла прочь и таяла на ходу вроде ведьмы в конце «Волшебника из Страны Оз». Она уходила в клубящийся дым, растворяясь в нем по бедра. Руки ее уже исчезли, так что она больше прежнего походила на греческую статую.

Обри огляделся. Отсюда ему был виден весь его облачный остров. Он глянул туда, где высились минареты и башни. Они рушились. Пока он смотрел, одна башня задрожала, осела и повалилась в слякоть огромной трясущейся кучей белого крема. Другая сложилась пополам, приняв позу мужчины, склонившегося взглянуть на свою ширинку. За дворцом остальное пространство облака терзалось под ударами ветра. Поверхность была вся изрублена, порывы ветра подхватывали вздымавшиеся валы и срывали с них дымку, как морскую пену.

Тревога не давала сдвинуться с места. Обри вынудили двигаться не тающий в воздухе дворец, не вскипевшее облако и не распыление, наверное, ядовитых частиц, с шипением вырывающихся из простреленной линии. Он не мог отыскать в себе воли двинуться, пока не посмотрел вниз, себе под ноги.

Прямо под ним один глаз на том нелепом, невероятном лице приоткрылся в щелке между век. Глазное яблоко под ними было красным, сплошь усеянным черными крапинками, как шар, наполненный кровью с мертвыми мухами. Оно двигалось — вяло, сонно, то туда, то сюда, прежде чем, по-видимому, не остановиться — на нем.

Обри побежал. То не было выбором, не было чем-то обдуманным. Просто ноги его пришли в движение («ну теперь, ножки, не подведите меня»), унося его с верхотуры жемчужины, подальше от мерзкого лица, подальше от все усиливающегося осиного жужжания золотого диска.

Обри летел по покатой сфере в клубящейся дымке, пока внезапно твердая гладкая поверхность у него под ногами не стала крутым уступом и ноги не выскользнули из-под него каблуками вперед. Он шлепнулся на задницу и проскользил почти сотню футов, прежде чем сумел перевернуться и задержаться. Еще с сотню футов он одолел чередой выверенных съездов-падений, хватаясь за облако, повисая, отпуская, вцепляясь всей пятерней в следующую опору — и так изображал из себя шимпанзе до самого конца.

Обри отпрыгнул от склона и пролетел последние пятнадцать футов. Он ждал пружинящего толчка, когда его ноги отыскали дно. Вместо этого его — на один жуткий момент — понесло сквозь облако.

Падение прекратилось, потому как облако, похоже, загустело и сдавило его: ощущение такое, словно его по пояс в сыром песке закопали. У него было время, пока он был наполовину захоронен, увидеть, что сталось с пиршественным залом. Тот рухнул сам по себе, обратившись в руины, будто от прямого попадания бомбы. Неровные, поврежденные стены поднимались по обе стороны от него. Пол превратился в беспорядочное скопление похожих на подушки булыжников и валунов.

Извиваясь, он высвободился и стал пробираться по развалинам. Даже тогда Обри не покидало ощущение, что огромные груды и куски полутвердой дымки под ним мечутся в быстром потоке половодья. Казалось, что в любой миг эти ненадежные куски под ним могут перевернуться и скинуть его прямо сквозь клубящуюся бледноту — вниз, на землю. Облако теряло свою прочность, свою способность становиться твердым… хотя он и не думал об этом как о «прочности». Ему на ум приходил другой термин, когда он неистово карабкался по слякоти — «самомнение».

Он запрыгал вниз по большой лестнице, через три ступени за раз. Последние восемь ступеней испарились прежде, чем он до них добрался, он ударился, споткнулся и пропахал носом по облаку, словно ребенок, свалившийся с санок на большой скорости лицом прямо в снежный сугроб.

Потом он поднялся и двинулся дальше, прыгая через всякие неровности, разбросанные по полу парадного зала. Пористые тела призрачных возлюбленных тянулись к нему скрюченными пальцами. Головы выкатывались из молочного супа пола с выражением панического страха на обезображенных лицах. Пока Обри бежал к воротам, он наступил, по меньшей мере, на одно лицо.

Ему пришло-таки на ум, что мост через ров мог исчезнуть. Он прорвался сквозь слабенькие ниточки растворяющейся в воздухе решетки: было похоже, что ткнулся лицом в слегка влажную паутину. Он прошел ее и припустил со всех ног, когда увидел, как крутая арка моста рухнула в середине. И не только это: мост ужимался с каждого конца, быстро втягиваясь обратно в стороны рва. Сердце у него воздушным шаром взвилось к горлу, унося от мира внизу. Он не раздумывал и не замедлял бег. Он ускорил его. Один шаг, второй, дальше на последний тающий обломок моста — и прыжок.

Он с ярдом в запасе пролетел над дырой, споткнулся и упал. Оправившись, бросил дикий взгляд назад, как раз вовремя, чтобы увидеть, как дворец оседает, становясь плоским, как большой павильон, расположенный в нем самом. Обри вспомнил себя семилетнего, когда он лежал в постели, всем телом замирая от удовольствия, когда отец с хлопком вздымал в воздухе простыню и та медленно, мягко опускалась на него, как парашют.

Парашют — тот самый сложенный шелк, бывший когда-то оболочкой воздушного шара — все еще висел на вешалке, хотя сама она начала проседать под его тяжестью. За нею кровать, утратившая форму и теперь выглядевшая как самая большая в мире растаявшая пастила.

Обри схватил свою парашютную упряжь и влез в нее, туго затянув поверх яиц, натянул поверх комбинезона. Он как раз возился с лямками через плечи, когда услышал крик. Это был шум порыва ветра, помесь клаксона и поезда метро, грохочущего по туннелю. Казалось, все облако содрогнулось. Обри подумал о том громадном, ужасном, чудовищном лице, и его охватил страх от ужасающей, жуткой мысли: «Проснулось! Чудище проснулось! Вниз по бобовому стеблю!»[117]

Он сграбастал кучу шелка, как раз когда вешалка обмякла макарониной и упала. Обри пустился бежать к краю облака. На бегу обнаружил, что уходит вниз, будто в болото проваливается. Еще мгновение — и он был в нем по колено.

Обри нашел аккуратную связку веревок и, не без труда пробираясь к голубому небу за берегами облака, стал крепить старые, поржавевшие вытяжные кольца к карабинам на своей упряжи. То, что он собирался предпринять, было сродни самоубийству, безумным актом помешательства, из которого наверняка ничего не получится. Тогда почему, раздумывал он, что-то во мне просто трясется от усилия сдержать истерический хохот?

Древних вытяжных колец было общим счетом двенадцать. Он прицепил четыре на переднюю сбрую и четыре на спину, оставив остальные просто болтаться. Он по-прежнему прижимал шелк к груди. Подняв взгляд, он увидел свою небесную Хэрриет, стоявшую между ним и самым краем облака. Она прижимала к себе плюшевую, грязную игрушку Джуникорн, которую держала на руках, словно та была их ребенком, словно пытаясь не дать своему неверному возлюбленному покинуть их обоих.

Нагнув голову, Обри пропахал прямо сквозь нее. Еще два шага, и он оказался за краем облака.

И камнем полетел вниз.

Падал он по прямой, ногами вперед. Восемьсот футов пронесся, прежде чем додумался выпустить из рук сверток шелка. Он понятия не имел, как высвободить его, и просто отбросил его от тела.

И все падал, падал и падал. Летел вниз в диком штопоре, таща за собой длинный запутанный жгут шелка.

Земля под ним крутилась и крутилась, как глобус на оси: прямоугольники любовно возделанной зелени, горбатые курганы поросших лесами холмов, приплюснутая деревенька, очертаниями похожая на кальмара. Он увидел три белые башни со шпилями, совершенно четко: изящные остроконечные выросты, обозначающие церкви. В отдалении виднелся широкий горизонт подернутой дымкой голубизны. Понадобилось несколько мгновений, чтобы распознать в ней одно из Великих озер, а может, и океан.

Ветер перехватывал дыхание. Сама кожа на лице пошла рябью поверх черепа. Падение все ускорялось и ускорялось. Веревки, туго натянувшись, хлопали. Ветер с дребезжанием тряхнул запутанную массу шелка, с шумом летевшую за Обри. Каким же сумасшествием было воображать, что шелк подхватит его в падении, что какой-то воздухоплаватель сто пятьдесят лет назад оставил ему средство покинуть тот одинокий остров в небесах.

И все же, как ни бесполезно было это сделанное сикось-накось древнее одеяло из старого шелка, а он ощутил, как сам раскрывается, словно парашют — ощутил размеренно ширящееся чувство радости. Он слегка подался вперед, расставив в стороны руки и ноги в позе, которую его инструктор по прыжкам называл аэроторможением.

Кэл. Вот как звали этого малого. Имя выскочило в голове Обри как-то вдруг: крутой Кэл, один-единственный. Как его угораздило забыть?

Он перестал крутиться и падал навстречу щедрой на зелень земле внизу. Если он и не был уверен, что не убьется при ударе, то считал, что вполне может отдать концы от всего этого великолепия. Слезы полились у него из глаз, и губы Обри Гриффина растянулись в улыбке.

Он был на высоте 6000 футов, когда тянувшийся за ним следом длинный жгут шелка развернулся и наполнился. Оболочка вздулась с оглушительным хлопком: широко вздыбилась, будто скатерть, встряхнутая официантом в воздухе. Обри подбросило вверх, на самом деле подняло почти на пятьдесят футов, желудок же оставался там, внизу, пока снижение не возобновилось… только теперь медленнее, с внезапным ощущением покоя. Он чувствовал себя семечкой одуванчика, летевшей на парашютике под теплым августовским ветерком. Ему опять стало тепло, падающие на лицо солнечные лучи нежно поджаривали его в комбинезоне.

Он закинул голову и увидел громадный распростершийся купол из красного и синего шелка, утыканный громадными белыми звездами. Солнце просвечивало сквозь потертости, широкие заплаты, где ткань держалась на одних ниточках.

Земля увеличивалась, надвигаясь на него. Почти прямо под собой он видел желтеющее пастбище, сосны позади него. С востока поле ограничивала черная лента двухполосного шоссе. Обри смотрел, как по нему скользил красный пикап с черно-белой колли в кузове сзади. Собака заметила его и залаяла, тявканье ее, унылое и негромкое, доносилось издалека. К северу стоял фермерский дом, с пыльным двориком позади и неприглядным амбаром поблизости. Обри закрыл глаза, вдыхая запах золотистой пыльцы, сухой земли, горячего гудрона.

Когда он открыл глаза, луг стремительно надвигался на него. Подумалось, что приземление может оказаться не таким спокойным, как все остальное падение. Потом удар… каблуки вперед… резкий толчок столкновения, болезненно сотрясший до самого копчика.

Он увидел, что бежит, путаясь в жесткой желтой траве. Бабочки трепыхались перед ним в красочной панике. Обветшавший парашют его все еще не отпускал. Он потащил его назад, свалил с ног, вновь поднял его в воздух, играючи, потянул через все поле. Он издавал хлопающие звуки всякий раз, когда, набравшись ветра, туго надувался и отрывался от земли. Обри не то что бежал — он просто остановиться не мог. Если остановится, то парашют тащит его. Обри принялся отстегивать карабины, борясь с твердыми, жесткими, как канат, тросами.

Он увидел впереди дорогу, ограду, прогнившие деревянные столбы с тремя рядами редкой ржавой колючей проволоки, натянутой между ними. Парашют вновь взлетел, таща его в воздух. Обри поджал колени почти к самой груди, и его перенесло через ограду.

Оказавшись на другой стороне, Обри попал ногами в канаву, споткнулся, и его безжалостно потащило на шоссе. Он тянулся руками назад, ожесточенно хватаясь за карабины на его спинной упряжи. Отстегнул один, второй. Полотно дороги обожгло колени под комбинезоном. Он подпрыгнул, извернулся, поймал третью защелку и раскрыл ее. Извернулся в талии, отыскивая последнюю. Она неожиданно щелкнула, отстегиваясь, и Обри бросило на грудь, поперек прерывистой желтой полосы разметки.

Он поднял голову и смотрел, как дергающиеся остатки его парашюта засасывало в листву огромного дуба на другой стороне улицы. Шелк сразу же сник, развесившись по веткам.

Обри перевернулся. У него ломило поясницу, ломило колени. В горле пересохло, будто по нему прошелся наждак. Он глянул в яркую, тугую голубизну, отыскивая свое облако. И вон оно — огромный белый диск, едва отличимый от других тучных, пушистых облачков в небе. Оно по-прежнему было похоже на корабль-матку, как и говорила Хэрриет. Хэрриет утверждала, что это НЛО — и была права.

Его охватил вдруг невыразимый трепет привязанности к нему… к дому, какой его небесная Хэрриет пыталась создать для него. Он чувствовал, будто все еще мягко спускается на Землю. Может, понадобятся дни, чтобы это ощущение прошло.

Он все еще лежал на спине посреди дороги, когда кто-то на черном «Кадиллаке» прикатил по шоссе с севера, замедлил ход, приблизившись, потом круто обогнул Обри. «Кадик» остановился совсем рядом с ним.

Водитель, старик с сердитыми глазами под пучками насупленных, как грозовые тучи, бровей, опустил стекло.

— Какого черта развалился на дороге? Тебя ж, засранец, раздавить могли бы!

Обри, не обидевшись, сел, опершись на локти.

— Послушайте, мистер. Это где? Я в Пенсильвании?

Старик глянул, худое лицо его потемнело, будто это Обри обозвал его засранцем.

— Ты какой это дрянью наширялся? Надо копов вызывать!

— Так, значит, не Пенсильвания?

— Попробуй Нью-Гэмпшир!

— Уф. Кроме шуток. — Обри не был уверен, что уже смог бы убраться с шоссе. Здесь было ужасно приятно, теплый асфальт под спиной, солнце в лицо сияет. Он совсем не спешил к тому, чему (чем бы оно ни оказалось) предстояло последовать.

— Господи! — буркнул старый сыч, слова сорвались у него с губ вместе со слюной. — Перестань в облаках витать!

— Только что перестал.

Старик зло поднял стекло в окошке и уехал. Обри, повернув голову, смотрел ему вслед.

Когда шоссе осталось в его распоряжении, он поднялся на ноги, отряхнул комбинезон сзади и пошагал. Сверху он тогда видел фермерский дом неподалеку. Если кто-то есть дома, подумал Обри, он попросит воспользоваться их телефоном. Представилось, как могла бы обрадоваться его мать известию, что он жив.

Перевод: Владимир Мисюченко

Когда полил тот дождь, под него попали почти все, кому дома не сиделось.

Вас, может, удивляет, почему так много народу погибло под тем ливнем, с которого все началось. Те, кого там не было, недоумевают: неужто в этом колорадском Боулдере не знают, что в дождь надо прятаться по домам? Ну, позвольте, я объясню. Была, вы помните, последняя пятница августа и стояла Ж-А-Р-А, жарко было. В одиннадцать-то утра?! Не было видно ни облачка. Небо было до того голубое, что долго на него смотреть больно было, и человеку просто было не усидеть в четырех стенах. Великолепие такое, как в первый день в Эдеме.

У всех, казалось, нашлись какие-то дела и занятия вне дома. Мистер Уолдмэн, кому суждено было погибнуть первым, сидел на крыше дома прямо через улицу, громыхая молотком по новой кровле. Рубаху он скинул, и его худющая старческая спина покраснела на солнце, как вареный краб, но его, похоже, это не занимало. Мартина, русская стриптизерша, жившая в квартире подо мной, вышла на наш пропыленный задний дворик позагорать в черном купальнике-бикини, до того крохотном, что складывалось впечатление, будто за просмотр в нее, как в автомат, нужно монетки бросать. В соседнем дряхлеющем доме колониального стиля все окна были открыты нараспашку. Там прижились последователи культа кометы — Старшой Бент со своим «семейством» кротких недотеп. Трое женщин секты находились во дворе, одетые, как и все они, в серебристые балахоны и с церемониальными колпаками на головах. Одна из них, дородная деваха с печальным отсутствующим лицом, похожим на грейпфрут, переворачивала колбаски на гриле, синий дым от которого разносился по улице, вызывая у народа чувство голода. Две другие, стоя на травке за деревянным столом, готовили фруктовый салат: одна нарезала ананас, а другая выбирала маленькие красные зернышки из гранатов.

Сама я убивала время с Малышом Дракулой в ожидании той, кого любила больше всех на свете. Йоланда с матерью ехали на машине из Денвера. Йоланда переезжала жить ко мне.

«Малыш Дракула» — это мальчик по имени Темплтон Блейк, живший на другой стороне улицы по соседству с мистером Уолдмэном. Мы с Йоландой обе порой приглядывали за малышом по просьбе его матери, Урсулы, которая жила одна после того, как годом раньше умер ее муж. Иногда Урсула пыталась заплатить нам, но обычно нам удавалось убедить ее избрать какую-нибудь иную форму компенсации за труды: несколько ломтиков пиццы или свежие овощи с ее огорода. Я их жалела. Урсула была сухощавой маленькой обходительной дамой, страдавшей гаптофобией в легкой форме и не выносившей ничьих прикосновений. Настолько, что порой мысль закрадывалась, как у нее ребенок-то мог появиться. Ее девятилетний сын обладал словарным запасом сорокалетнего социолога и почти никогда не покидал дом: он всегда болел то одним, то другим и сидел либо на антибиотиках, либо на антигистаминах. В день, когда выпал тот первый дождь, он излечивался от возвратной ангины и не мог выходить наружу, потому как лекарство делало его сверхчувствительным к солнечному свету. В тот день в Боулдере погибло множество здоровых, бойких детишек: по всему городу родители гнали своих чад из комнат побеситься на свежем воздухе в один из последних, прелестнейших дней лета, — тогда как Темплтон уцелел, поскольку был чересчур болен, чтобы забавляться. Подумайте об этом.

Однажды мальцу сказали, что он изжарится, стоит лишь солнцу коснуться его, так он ударился в вампиризм, ходил повсюду в черном шелковом плаще, а во рту — пара клыков из пластика. Мать его была дома, но в тенистом сумраке их гаража ребенком занималась я — чисто от неугомонности, в хорошем смысле слова. Йоланда была в пути. Она позвонила, как только они с матерью отправились из Денвера, откуда всего час езды.

Вместе мы были уже полтора года, и Йоланда множество раз пребывала в дневной лени и неге у меня в квартире на Джэкдоу-стрит, однако родителям своим она открылась всего год назад и хотела дать им побольше времени, чтобы свыкнуться с мыслью, что их дочь открыто живет со мной. Она была права: чтобы свыкнуться, им потребовалось время — минут пять, может, десять. Не знаю, как она могла вообразить себе, что родители способны на что-то еще, кроме как любить ее. Потрясло, правда, и то, как быстро они пришли к выводу, что станут любить и меня.

Доктор и миссис Рустед были выходцами с Британских Виргинских островов: д-р Рустед, отец Йоланды, служил англиканским пастором и имел степень доктора психологии. Ее мать владела художественной галереей в Денвере. Надо было увидеть лишь нашлепку на бампере их «Тойоты Приус»: «Голосование схоже с управлением автомобилем: ставишь на «R» — катишь назад, на «D» — едешь вперед»[118], — чтобы понять, что мы поладим. На следующий день после признания дочери д-р Рустед спустил с флагштока перед крыльцом их дома флаг Британских Виргинских Островов и заменил его радужным вымпелом[119]. Миссис Рустед сменила нашлепку на бампере на гибрид из розового треугольника с нанесенной поверх него надписью «любовь есть любовь». По-моему, они втайне лишь испытали гордость, когда их дом закидали яйцами, хотя и делали вид, будто кипели от возмущения из-за нетерпимости своих соседей.

— Я не в силах понять, как мо’ут быть люди столь нетерпимы, — возглашал д-р Рустед своим громким раскатистым голосом. — Йоланда нянчила по’овину детей на этой улице! Пеленки им меняла, спать укладывала. И после этого они суют на лобовое стекло под дворник анонимку, обзывают нашу дочь изв’ащенкой и требуют, чтобы мы вернули всем родителям деньги за ее работу нянькой. — Он крутил головой, будто бы от отвращения, но глаза его сверкали от удовольствия. Во всех проповедниках добродетели есть что-то чуточку от дьявола.

Йоланда с родителями провела лето на БВО в гостях у разросшейся родни, оставив меня наедине с самой собою — Ханисакл Спек, единственной 23-летней лесбиянкой-двойником Джо Страммера[120] во всем нашем квартале, изучающей право в Университете штата Колорадо в Боулдере, консерватором в делах финансовых, любительницей лошадей и отказавшейся от привычки сосать табак (подружка заставила бросить). Шесть недель не держала я ее в своих объятиях и в ожидании ее приезда от волнения прилично накофеинилась с утра.

Удачей для меня обернулась возможность подурачиться с маленьким вампиром. В глубине гаража стояла стальная стойка, на нее вешали велосипеды, и Темплтону нравилось, когда я поднимала его, переворачивала, и он, уцепившись коленями, повисал вниз головой, будто летучая мышь. По его словам, он каждую ночь летал в виде летучей мыши, выискивая свежих жертв. Спуститься он мог: под стойкой я расстелила матрас, и он, подготовившись, падал вниз, делая на редкость атлетическое сальто с приземлением на ноги. Зато вернуться обратно он не мог без того, чтобы кто-то не подсадил его. К тому времени, когда я услышала первый раскат грома, руки мои были ватными от бесконечного обхватывания и подвешивания мальчишки.

Тот первый раскат грома застал меня врасплох. Поначалу я подумала, что на дороге столкнулась пара машин, и я поспешила к открытой двери гаража, рисуя себе в воображении картинку лобового столкновения, в какое попали Йоланда со своей матерью. Странно, до чего же сильно нам хочется быть влюбленными, если принять во внимание обилие связанных с этим волнений и страхов, похожих на налог с денег, выигранных в лотерею.

Однако никакой аварии на дороге не было, небо же было, как всегда, сияющим и голубым, во всяком случае, с того места, откуда смотрела я. Впрочем, порывы ветра были сильными. На другой стороне улицы, там, где обитали последователи культа кометы, ветер подхватил стопку бумажных тарелок и раскидал их по траве и дороге. В воздухе я учуяла признаки дождя — или, во всяком случае, чего-то похожего на дождь. Веяло ароматом каменоломни, запахом дробленого камня. Высунув голову наружу и взглянув на горные вершины, я увидела ее, громадную черную грозовую тучу размером с авианосец, быстро надвигавшуюся утюгом, как это порой случается с авианосцами. Она была до того черной, что я удивилась… черная с розовыми подпалинами, такого мягкого призрачного розового цвета, какой бывает на закате солнца.

Долго я тучу не разглядывала, потому как в этот самый момент на Джэкдоу-стрит из-за угла вывернули Йоланда с матерью на своей лимонной «Тойоте Приус», к крыше которой амортизирующими тросами было приторочено кресло-качалка. Машина остановилась перед нашим домом поперек улицы, и я уже направлялась к ней. Йоланда подпрыгнула с пассажирского сиденья, визжа от радости, — долговязая чернокожая девушка с бедрами до того округлыми, что они казались пародией на женскую сексуальность, будучи посажены на худющие, как у аиста, ноги. Йоланда была склонна визжать, когда ее что-то радовало, и при этом пускалась кругами в забавный топающий танец вокруг того или тех, с кем ей было приятно увидеться. Она и вокруг меня пару раз протопала, пока я не схватила ее за руку и не притянула к себе… ну и похлопала по спинке, заключив в неловкие объятия. Позже я стану жалеть о том, что не обхватила ее за талию и не прижала к себе, впившись губами в ее губы. Увы, я была взращена на деревенский лад. Любой удосужившийся взглянуть на меня враз понял бы, что я из себя представляю. Один взгляд на белую майку с бретельками и стрижку «под ежик» — и вы признаете во мне коблу[121]. А вот на глазах у всех я теряла весь свой дух «а-пошло-оно-все-на-фиг», стеснялась касаться и целоваться, не желала навлекать на себя любопытствующие взгляды или оскорбления. При виде милой сердце у меня распирало до того, что в груди больно делалось, однако матушку ее обняла покрепче, чем прижала к себе любимую. Не было последнего объятия. Не было последнего поцелуя. С этим позором мне жить остаток жизни.

С минуту мы поболтали про обратный перелет с Британских Виргинских островов, и я еще поддразнила девчушку на предмет, сколько всего она понасобирала для большого переезда. «Ты точно обо всем помнила? Надеюсь, не забыла про батут. А как насчет каноэ? Хватило места втиснуть его куда-нибудь?»

Только разговор не был долгим. Еще раз ударил раскатистый гром, и Йоланда, подпрыгнув, опять завизжала. Что-что, а хорошую грозу эта девчушка обожала.

— Йо-лан-да! — окликнула ее Мартина со своего шезлонга. Мартина была русской стриптизершей, что жила внизу с Андроповым. Дразнясь, она заигрывала с Йоландой, что мне не очень-то нравилось, не потому, что я ревнива, а потому, что считала: ей нравится изображать дружбу с лесбиянками сверху, чтобы доводить до белого каления своего дружка. Андропов был угрюмым неповоротливым толстяком и прирожденным безработным, бывший химик, он перебивался случайными заработками в «Юбер»[122]. — Йо-лан-да, прелесть твоя промокнет.

— Что ты сказала, Мартина? — спросила Йоланда, вся из себя детская веселость и невинность, выслушивающая учительницу.

— Во-во, хочешь, попробуй еще разок это высказать, — сказала я.

Мартина бросила на меня лукавый взгляд и произнесла:

— Твое кресло, оно под дождь попадет. Большая туча его насквозь вымочит. Лучше поспеши. Ты ж захочешь, чтоб попочке твоей прелестное местечко досталось. — Она подмигнула мне и подняла с травы свой мобильник. Уже минуту спустя болтала с кем-то по-русски легко и смешливо.

Меня такое как крапивой жгло: слушать ее похотливые речи, какие она себе позволяла, притворяясь, будто не знает, что они означают, потому как английский не ее родной язык. Жаль, времени на разборки не было. В следующую секунду кто-то потянул меня за рукав, и, обернувшись, я увидела, что Малыш Дракула вышел к нам на улицу. Темплтон укутал голову своим плащом, оберегая лицо от солнца, и глядел на меня из-под лоснящихся черных складок. Ему Йоланда тоже нравилась, к тому же не хотелось упускать случай поглазеть на разгрузочную суету.

— Але, Темп, — заговорила я. — Мама твоя увидит, что ты на улицу вышел, и тебе уже не придется притворяться, что ты спишь в гробу.

Тут как раз мамаша его и закричала:

— ТЕМПЛТОН БЛЕЙК! — И материализовалась на крыльце их миленького, цвета сливочного масла ранчо. — ДОМОЙ! МИГОМ! ХАНИСАКЛ! — Последнее относилось ко мне, словно бы ее сынок пошел шататься исключительно по моей вине. Мать Темплтона только что дрожмя не дрожала (к здоровью сына она относилась очень серьезно), и так получилось, что ее забота о его благополучии спасла и мою жизнь тоже.

— Он со мной, — сообщила я.

— Мы занесем кресло в дом, — сказала мне мать Йоланды.

— Оставьте его. Я сразу же вернусь, — обратилась я к ним. И то было последнее, что я вообще кому-то из них сказала.

Я повела Темплтона через улицу. Не было видно никого, кто бы знал, уходить под крышу или нет. Грозовая туча была одиноким пиком тьмы на бескрайнем небесном просторе. Всем казалось ясным: ливанет на шесть минут, а потом снова станет ясно, жарко и славно. Только, когда в следующий раз грянул гром, внутри тучи разорвался яркий голубой пузырь молнии, отчего народ как бы зашевелился. М-р Уолдмэн, перестилавший кровлю, сунул молоток за пояс и стал пробираться к краю крыши, к лесенке. Мартина перестала болтать по телефону, поднялась на крыльцо, прихватив сложенный шезлонг, и с любопытством, смешанным с восторгом, уставилась в темнеющее небо. Там она и стояла, когда Андропов, слишком быстро разогнав свой черный «Крайслер» и пронзительно визжа тормозами, лихо развернулся рядом, потом выскочил из машины и с силой захлопнул за собой дверцу. Она насмешливо смотрела, как он на всех парах одолевал маленький клочок палисадника. При этом лицо у него было до того красным, словно кто-то показал ему фотографию, на которой его мать занималась сексом с клоуном.

Я дружески кивнула Урсуле, которая покачала головой с каким-то изнуренным недовольством: она всегда расстраивалась, когда Темплтон забывал вести себя как инвалид, — и снова исчезла в доме. Я привела Темплтона в гараж, приподняла его и усадила на высокий табурет за верстак его отца. Отца его не было в живых: погиб, когда, напившись пьяным, слетел с дороги в Саншайн-Каньон, — зато он успел оставить после себя ручную пишущую машинку с двумя отсутствующими буквами («х» и «ь»), на которой Темплтон и выстукивал свою вампирскую историю. Настукал пока шесть страничек и уже выпустил кровь почти из всех девок в Трансильвании. Я попросила его написать мне что-нибудь хорошее и кровавое, взъерошила ему волосы и пошла обратно к Йоланде и ее матери. До них я так и не дошла.

Йоланда стояла на заднем бампере «Тойоты Приус» и возилась с одним из тросов. Ее мама стояла на дороге, уперев руки в бока, и оказывала той моральную поддержку. Кое-кто из служителей кометы находился на улице, подбирая бумажные тарелки. Толстуха, стоявшая за грилем, с кислым видом косилась, щурясь, на грозовой фронт у себя над головой. М-р Уолдмэн уселся на верхнюю перекладину своей лесенки. Андропов ухватил Мартину за кисть, заломил ее и потащил подругу в их квартиру. Вот в таком положении и были все, когда разразилась гроза.

Я на шаг вышла за дверной проем гаража, и тут же что-то впилось мне в руку. Было похоже на болевой шок, а потом ноющее онемение, какие испытываешь после того, как сестра в тебя шприц всадит. Первая моя мысль: слепень укусил. Потом взглянула на свое голое плечо и увидела ярко-красную каплю крови и какую-то торчавшую из кожи штуковину — золотую колючку. Всхлипывающе придыхая, извлекла ее и стояла разглядывала. Колючка была дюйма два в длину и видом своим походила на булавку из острого, как игла, янтарного стекла. Очень красивая, как драгоценность, особенно яркая и красная от моей крови. Я никак сообразить не могла, откуда она взялась. Еще она была твердой, тверже кварца. Я крутила ее так и сяк, а она ловила неестественный розовый отблеск грозы и посверкивала.

М-р Уолдмэн закричал, и я, вовремя оглядевшись, заметила, как он шлепнул себя сзади по шее, как будто тот же слепень, что меня куснул, и в него только что впился.

Тогда уже я слышала, как приближается дождь, яростный грохот, становившийся все громче и громче. Грохотало шумно, словно тысячу канцелярских кнопок потоком ссыпали в стальное ведро. У какой-то машины сработала противоугонная система, на взгорке прерывисто завыла сирена. Мне показалось, что сама земля у меня под ногами зашаталась.

Испугаться — это одно, но то, что меня охватило, было сильнее. У меня вдруг появилось предчувствие беды, в животе будто что-то болезненно крутанулось. Я выкрикивала имя Йоланды, но не уверена, что она слышала меня сквозь набиравший силу разгульный перестук дождя. Она все еще стояла на заднем бампере. Подняла подбородок, вглядываясь в небо.

Темплтон позвал меня, и от волнения голос его звучал, как у очень маленького мальчика, каким он и был. Я обернулась и увидела, что он добрался до самого выхода из гаража, привлеченный ревом начавшегося дождя. Обхватив его рукою за грудь, я затащила его обратно в гараж, почему мы оба и выжили.

Оглянулась я в тот самый миг, когда дождь накрыл улицу. Он затрещал там, где ударился в твердое дорожное покрытие, и глухо зазвякал, лупя по крышам машин, я старалась уверить себя, что это град, но что-то во мне понимало: это не град.

Послушница кометы, деваха, собиравшая бумажные тарелки на улице, выгнула спину — как-то внезапно — и широко-широко раскрыла глаза, будто ее за задницу щипали. Я видела, как булавки бились о дорогу, как уже там и сям все покрывали серебристые, золотистые иголки, подпрыгивавшие с легким позвякиванием.

Сидевший на своей лесенке м-р Уолдмэн вдруг вытянулся, будто штык проглотил. Одной рукой он уже держался за шею у затылка, другая метнулась к пояснице. Там, на верхотуре, он пустился в какой-то бессознательный танец, вновь и вновь поражаемый уколами. Правая нога его спустилась к следующей перекладине, промахнулась, и старик полетел вниз, сбив лесенку и кувыркаясь на всем пути до земли.

Потом дождь ударил во всю силу. Толстуха за грилем все еще смотрела в небо (она была единственной, кто не побежал), и я видела, как ее иссекло в куски потоком крепких, как сталь, иголок. Морщинистый серебристый балахон дергался туда-сюда на ее теле, словно бы из-за него дрались невидимые собаки. Она вскинула вверх руки, словно капитулируя перед наступающей армией, и я видела, как в ее ладони и предплечья впились сотни иголок, отчего толстуха стала похожа на бледно-розовый кактус.

Миссис Рустед развернулась, держа голову книзу, сделала два шага от машины, потом передумала и вернулась. Она слепо шарила и нащупала ручку дверцы. Руки ее были сплошь покрыты иголками. И спина. И шея. Изо всех сил дергала она дверцу со стороны водителя, открыла ее и стала забираться вовнутрь. Увы, успела лишь одолеть половину пути до баранки, когда взорвалось ветровое стекло, осыпав ее стеклянной крошкой. Мать Йоланды повалилась и больше не двигалась, ноги ее так и остались торчать на улице. Задняя поверхность ее округлых полных бедер покрылась густой щетиной иголок.

Йоланда спрыгнула с бампера и повернулась ко мне. Бросилась бежать к гаражу. Я слышала, как она выкрикивала мое имя. Я сделала пару шагов ей навстречу, но Темплтон ухватил меня за руку и никак ее не отпускал. Вырваться от него я не сумела и не смогла потащить его за собой наружу. Когда оглянулась, девочка моя уже упала на колени, и Йоланда… Йоланда…

Йоланда.

Эти истории были написаны от руки в течение четырех лет. Я начал первую из них, «1988», позднее переименованную в «Моментальный снимок» (Snapshot), в Портленде, штат Орегон, в 2013 году, пока был в промотуре с NOS4A2[149]. Повесть заняла два блокнота и оборотную сторону фотографии с ресторанчиком в стиле 50-х. После окончания я перетянул резинкой блокноты и фотографию, сунул все это безобразие на полку и на какое-то время забыл об их существовании.

Я завершил свой четвертый роман, очень длинную книгу под названием «Пожарный» (Fireman), осенью 2014. «Пожарного» я тоже писал от руки; он занял четыре с половиной огромных блокнота фирмы «Leuchtturm1917». Большая часть пятого блокнота осталась пустой. Я терпеть не могу, когда столько бумаги пропадает зря, поэтому я использовал оставшиеся страницы для написания «На высоте» (Aloft). В тот момент мне и пришло в голову, что я работаю над сборником повестей.

Большинство моих любимых историй, как читателя, именно такой длины. Повести — это всегда выстрел наповал, ничего лишнего. Они компактны, но глубину проработки характера мы ассоциируем с более длинными произведениями. Повесть — это не медленное, извилистое путешествие. Это гонка. Вы вжимаете педаль в пол — и ваш сюжет несется прямо с края скалы. Жить быстро и оставить после себя симпатичный труп — это отвратительная цель для человека, но отличная — для рассказа.

Мой любимый роман, «Железная хватка», длиной около двухсот страниц. Возможно, лучший роман, опубликованный в этом столетии, «Облачный Атлас» Дэвида Митчела, состоит из шести повестей, с кошачьей грацией объединенных в одно целое. Самый лучший роман Нила Геймана «Океан в конце дороги» ни на одно предложение не длиннее, чем нужно, и вышел менее чем на двухстах страницах. Ужастики и фантастические рассказы особенно успешны в размере 25–75 тысяч слов. Я имею в виду «Машину времени», «Войну миров», «Джекила и Хайда», большинство коротких, живых романов Ричарда Мэтисона и превосходную «Женщину в черном» Сюзанны Хилл (мы не родственники). Такие истории хочется прочитать за один-два присеста. Их хочется почувствовать, как руку на горле.

У меня, после написания парочки семисотстраничных романов подряд, особенно остро возникает потребность создавать короткие и средние произведения, если возможно. Я ничего не имею против длинных романов. Я люблю открывать большие фантастические миры, исследовать их, затеряться в них. Однако если вы все время пишете только произведения эпической длины, вы рискуете стать занудой на вечеринке. Как сказал диджей Крис Картер: «Не злоупотребляйте гостеприимством, иначе вас больше не пригласят».

Думаю, «Дождь» (Rain) вырос из желания перехитрить самого себя и собственный растянутый до конца света роман — «Пожарный». Я сторонник того, чтобы высмеять себя до того, как это сделает кто-то еще. Я написал «Пожарного» в начале 2016 года, в самый разгар президентской гонки, и сначала президент в моей истории была утомленной, загнанной, но в основном компетентной женщиной. Конец тоже был более счастливым. Но после выборов все изменилось.

«Заряженный» (Loaded) — старейшая история в сборнике, несмотря на то что осенью 2016 года я только начал писать ее. Я держал эту идею в голове с того момента, как были убиты двадцать детей в Ньютоне, штат Коннектикут. «Заряженный» был моей попыткой разобраться в национальном стремлении владеть оружием.

Тем не менее — это мои собственные политические предпочтения. Лейтенант Майк Коул (береговая охрана Соединенных Штатов) читал «Заряженного» и помогал мне разобраться с оружием и особенностями военной службы. Он не виноват в моих собственных недочетах, и вы не должны думать, что он разделяет мою точку зрения. Майк способен говорить за себя сам, и говорит — в своих романах, в своем ТВ-шоу «Преследуемый» (Hunted) и в Твиттере. Это касается и Русса Дорра, который также проверил «Заряженного» (Loaded) и предоставил мне первоклассные исследования по вопросам права и беспорядков во Флориде.

Каждая из историй сопровождается иллюстрациями разных художников. В «Моментальном снимке» преимущественно иллюстрации Габриэля Родригеса; Зак Говард зарядил парочкой отличных картин «Заряженного»; Чарльз Пол Уилсон III украсил визуализациями «На высоте», а команда из Ренэ Де Лиз и Рея Диллона создали усладу для глаз в «Дожде». Книга стала намного красивее благодаря их мастерству и заботе.

Издательство «Харпер Коллинз» выпустило чудесную аудиокнигу, используя вокальные таланты четверых замечательных исполнителей: Денниса Боуцикариса, Уила Уитона, Стивена Лэнга и Кейт Малгрей. Благодарю их всех: спасибо, что стали моим голосом.

Ранняя версия «Моментального снимка» появилась в двойном выпуске журнала «Кладбищенский танец» (Cemetery Dance). Моя благодарность Брайану Фримену и Ричарду Чизмару за предоставление моей истории первого пристанища и за то, что так хорошо подлечили ее.

Немало людей своими талантами и упорной работой заставили «Странную погоду» выглядеть отлично. В Соединенных Штатах это моя суперзвезда среди редакторов — Дженнифер Брэл, Оуэн Корриган, Андрэа Молитор, Келли Рудольф, Тавия Ковальчук, Приянка Кришнан и Лиат Стелик. Маурин Сагден проводила техническое редактирование всех моих книг и всегда делала мою прозу более прямой и понятной. В Великобритании эта книга была подопечной редактора Маркуса Гипса, Крэйга Леенара, Дженнифер МакМенеми, Дженнифер Брэслин, Лорен Вузи, Джо Карпентера, Марка Стея, Ханны Мэтуэн, Пола Старка, Пола Хьюзи, Джона Вуда и Кейт Испинэр.

Мои мать и отец были свидетелями написания каждой из этих историй, поддерживали меня и предлагали идеи. Мой брат, романист Оуэн Кинг, прочел «Странную погоду» и выдал несколько проницательных наблюдений. Дорогая Джил Боса читала последний вариант черновика и исправляла нестыковки, которые проскальзывают, когда вы долгое время живете с идеей и уже не замечаете очевидных косяков. Я благодарен своему агенту Лорел Чоут за заботу об этой книге с самых первых этапов до финального выпуска и Шону Дэйли за представление «Странной погоды» на видео и телевизионных площадках. Я благодарен доктору Дереку Стерну за поддержку, мысли и советы.

И наконец, спасибо моим трем сыновьям за то, что делили со мной как солнечные, так и ненастные дни. И моей любимой Джиллиан, которая для меня и лучшая компания, и лучший друг в любую погоду.

Перевод: Владимир Мисюченко

Каждую ночь мы имели дело с новым чудовищем.

У меня была любимая книга: «Откуда берутся плохие парни». Толстый сборник комиксов, и, как можно догадаться из названия, про героев там не говорилось ничего. Нет, книга включала антологию историй о худших из худших, о злодеях-психопатах с именами наподобие Мерзость и лицами под стать именам.

И моему отцу приходилось каждый вечер мне это читать. У него просто не было выбора, вроде сделки Шахерезады. Перестань он читать, я бы ни минуты не оставался в постели. Я бы сразу вылез из-под одеяла с картинками из «Звездных войн» и пошел бродить по дому в трусах со Спайдерменом и с любимым замызганным покрывальцем через плечо; я слонялся бы повсюду и сосал большой палец. В подходящем настроении я мог бродить всю ночь. Так что папе приходилось читать до тех пор, пока у меня не закрывались глаза, — и даже тогда ему удавалось уйти только с обещанием, что он сейчас покурит и вернется.

(Мама утверждает, что причиной моей детской бессонницы стала травма. В пятилетнем возрасте я получил совковой лопатой в лицо и провел сутки в больнице. Это была эпоха ламп с парафином и пушистых длинноворсных ковров; тогда курить в самолетах разрешалось, а родителям ночевать в палате вместе с травмированными детьми — нет. Так что в середине ночи я проснулся в одиночестве, не обнаружил родителей и попытался удрать. Медсестры перехватили меня, когда я брел по вестибюлю с голой попой, посадили в детскую кроватку и заблокировали решетку, чтобы я снова не выбрался. Я кричал, пока не сорвал голос. Это настолько удивительно кошмарная готичная история, что, полагаю, все согласятся: она не может не быть правдой. Я лишь надеюсь, что одна из медсестер, склонившись над черной и ржавой кроваткой, в которой я рыдал, прошептала: «Смотри, Дэмиан, это все ради тебя!»)

Мне нравились персонажи из «Злых парней»: они визгливо требовали что-то невозможное и впадали в ярость, когда у них не шли на поводу; они ели руками и рвались покусать врагов. Конечно, я их любил. Мне было шесть лет, и у нас было много общего.

Папа читал мне эти истории, ведя пальцем от картинки к картинке, так что мой утомленный взгляд мог следить за действием. Если бы вы спросили меня тогда, на кого похож Капитан Америка, я бы сказал: на моего папу, ведь он говорит точно так же. И маг Дормамму тоже. А еще Сью Ричардс, Женщина-невидимка, — она тоже говорила специальным, тонким папиным голосом.

Мой папа — это были они все, каждый из них.

Большинство сыновей можно разделить на две группы.

Есть мальчики, которые смотрят на своих отцов и думают: «Я ненавижу этого чертова сукина сына! Богом всемогущим клянусь, я никогда не буду таким, как он!»

А есть те, кто мечтает вырасти и стать похожим на отца: таким же свободным, таким же добрым, таким же надежным. В этом случае ребенок не боится подражать отцу в словах и поступках. Он боится только, что у него не выйдет.

Мне сдается, первая категория — это каждый ребенок, который потерялся в тени своего отца. Возможно, такой вывод кажется странным, противоречащим логике. В самом деле: парень глядит на отца и мечтает держаться от него во всех смыслах как можно дальше. Какое расстояние вы должны оставить между собой и своим стариком, чтобы окончательно освободиться?

И однако же на каждом перекрестке своего жизненного пути такой парень обнаруживает, что за его спиной стоит тот самый отец: на первом свидании, на свадьбе, на собеседовании при приеме на работу. В любой ситуации выбора он примеряет, как поступил бы отец, — и делает ровно противоположное. И противостояние будет длиться и длиться, даже если отец и сын не разговаривают годами. И к чему хорошему это приведет?

А сын из второй категории, заслышав строчку из Шекспира: «Как радует отца на склоне дней наследников отвага молодая», — кивает и думает: ах, черт, как же это верно! Он всю жизнь счастлив: ужасно, бесчестно, банально счастлив. Он волен быть каким желает; он свободен быть свободным, — ведь его отец таким и был. И отец не отбрасывает свою тень на всю жизнь сына. Он, наоборот, становится источником света, и этот свет позволяет увидеть окружающий сына мир чуть более ясно, найти свой собственный путь.

Я стараюсь помнить, как счастлив я был все это время — и как счастлив до сих пор.

В наши дни мы считаем — и это как бы само собой разумеется — что, если нам нравится фильм, мы можем посмотреть его снова. Купить на «Айтюнс», скачать на «Нетфликс», купить диск со всеми дополнительными видеоматериалами.

Однако до года примерно тысяча девятьсот восьмидесятого, если ты посмотрел фильм в кинотеатре, ты, скорее всего, больше ни разу его не увидишь — разве только покажут по телевизору. Ты мог лишь прокручивать в своей памяти сцены оттуда — непрочный, хрупкий, неверный формат, хотя не совсем уж лишенный пользы. Изрядное число фильмов в тумане наших воспоминаний кажутся лучше, нежели наяву.

Когда мне было десять, папа принес домой устройство с лазерным диском, предшественника современных ди-ви-ди. Он тогда приобрел три фильма: «Челюсти», «Дуэль» и «Близкие контакты третьей степени». Двадцать минут счастья на каждой стороне диска. Когда двадцать минут истекали, отцу приходилось вставать и переворачивать диск.

И в то лето мы смотрели «Челюсти», и «Дуэль», и «Близкие контакты третьей степени» снова и снова. Диски лежали не по порядку: мы смотрели двадцать минут про инопланетян, потом двадцать минут, как белая акула откусывает половину человека. Такое лоскутное одеяло. А что? Обезумевший человек ищет спасение от хищника и обращает глаза к темным небесам. Нам нравилось.

Когда тем летом я шел на озеро, то нырял и под водой открывал глаза. Я был уверен, что сейчас увижу, как из густого мрака на меня бросается огромная белая акула. И слышал собственный истошный визг, много раз. А стоило мне остаться в детской, я с ужасом ждал, что мои игрушки заживут уродливой, сверхъестественной жизнью — под действием излучения, порождаемого НЛО.

И всякий раз, когда мы ехали куда-то с папой, мы играли в «Дуэль».

Снятая Стивеном Спилбергом, которому на тот момент исполнилось двадцать, «Дуэль» рассказывала о слабаке и неудачнике из Плимута (Деннис Уивер): в калифорнийской пустыне его преследует невидимый водитель на тяжелом грузовике. Мы не видим преследователя, слышим только рев мотора. Потрясающая работа, показавшая гигантский потенциал режиссера!

Так вот, когда мы с папой ехали на машине, нам нравилось представлять, что тот грузовик где-то у нас за спинами. Едва он настигал нас, папа вдавливал в пол педаль газа. А я дергался на пассажирском сиденье и принимался орать. И конечно, никакого ремня безопасности. Какой был год — восемьдесят второй, восемьдесят третий? Да, и между нами на сиденье — упаковка пива… и когда папа приговаривал очередную банку, она летела из окна на дорогу. Вместе с сигаретой.

Наконец грузовик давил нас в лепешку, и папа издавал пронзительный вопль; машина виляла туда и сюда по дороге — это должно было означать, что мы мертвы. Папа мог целую минуту сидеть с вываленным языком и сбитыми набок очками — для полноты образа. Так мы ездили вдвоем: преследование, удар, смерть на дороге — отца и сына вместе. И фура — воплощение Зла и Рока.

Хорошее было время, да.

Папа читал мне про Зеленого Гоблина, а мама — «Нарнию». Ее голос умиротворял (как и сейчас, впрочем), словно первый в году снегопад. Она читала про предательство и жестокую резню ровно с той же спокойной безмятежностью, как и про воскресение и жизнь вечную. Мама не религиозна, однако ты слышишь, как она читает, — и словно паришь в готическом соборе, полном света и безграничного простора.

Вот мертвый Аслан лежит на камне, и мыши грызут веревки, стягивающие его тело. Я полагаю, мое чувство справедливости зародилось именно тогда. Жить достойно — для этого вполне достаточно быть мышью, разгрызающей чужие веревки. Что такое одна мышка? Но если нас много и все мы не жалеем собственных зубов, то, возможно, это позволит уберечь нас всех от худшего. А возможно, спасет нас от самих себя.

С той поры я верю: книги работают по тому же принципу, что и заколдованный шкаф. Вы забираетесь в его тесное пространство — и выходите с другой стороны, в просторный загадочный мир, в место, которое пугает и восхищает одновременно.

Мои родители не просто читали истории — они их еще сочиняли. И так уж получилось, что оба в этом деле большие мастера. Мой папа дважды попадал на обложку «Тайм». Дважды! Его называли главным букой Америки. К тому времени Альфред Хичкок уже умер — кто-то же должен был занять его место? Мой папа не возражал. Стать тем, кто пугает всю Америку, — хорошо оплачиваемое ремесло.

Режиссеры пребывали под впечатлением от идей моего отца; продюсеров очаровывали финансовые перспективы, — так что многие книги оказались экранизированы. Мой отец сдружился с известным независимым кинорежиссером Джорджем Ромеро. Ромеро в некотором смысле придумал зомби-апокалипсис для фильма «Ночь живых мертвецов» и забыл — в некотором смысле — заявить на идею авторские права. И в результате идея — в некотором смысле — не принесла ему богатства. Так что создатели «Ходячих мертвецов» должны быть навечно благодарны Ромеро за то, что он так хорош в режиссуре и так плох в защите своих интеллектуальных прав.

Джордж Ромеро и мой отец раскопали старые комиксы. Мерзкие, кровавые — они были изданы в пятидесятых, до того, как кучка сенаторов и мозгоправов объединились, чтобы их запретить, — и у детей снова наступила скучная жизнь. «Байки из склепа», «Гнездо страха», «Ужасный подвал», вот в таком духе.

Ромеро и папа решили вместе снять фильм — «Калейдоскоп ужасов», — похожий на все те кошмарные комиксы, только в форме кино. Папа даже сыграл в этой картине роль: человека, который подхватил инфекцию от пришельцев и начал превращаться в растение. Съемки проходили в Питтсбурге; полагаю, папе не хотелось сидеть там в одиночестве, поэтому он взял с собой меня, — и мне тоже дали роль. Я играл мальчика, убившего отца с помощью куклы вуду после того, как тот выкинул его комиксы. В фильме моего отца играл Том Аткинс, в реальной жизни человек настолько приветливый и добродушный, что убивать его совсем не хотелось.

В фильме было полно шокирующих эпизодов: отрубленные головы, гниющие тела, кишащие насекомыми, ожившие кошмарные трупы. Ромеро нанял специалиста по гриму и спецэффектам, Тома Савини, — того самого кудесника, который делал зомби в фильме «Рассвет мертвецов».

Савини ходил в байкерской косухе и мотоциклетных бутсах. Носил мефистофельскую бородку и обладал бровями как у Спока с планеты Вулкан. В его трейлере целая полка оказалась набита книгами со снимками патологоанатомических вскрытий. Во время работы над «Калейдоскопом» у него было две обязанности: делать грим со спецэффектами и нянчить меня. Я целую неделю провел в его трейлере и рядом, наблюдая, как он рисует раны и лепит клыки и когти. Тома я могу назвать своим первым объектом поклонения. Все, что он произносил, было смешно и, как ни странно, прямо в точку. Он служил во Вьетнаме и, как он поведал мне, гордится тем, что там делал: не позволял себя прикончить. Том полагал, что воспроизведение в фильме той резни — своего рода терапия, только за нее ему еще и платят.

Я наблюдал, как он превращает моего отца в чудо болотное. Стараниями Тома на бровях у папы теперь рос зеленый мох, на руках — густая поросль, а на языке — целый пук травы. Поэтому несколько дней у меня не было папы — а был сад с глазами. В моей памяти сохранился запах: отец пах тогда сырой землей под спудом опавших листьев. Впрочем, вполне возможно, это просто игра моего воображения.

Том Аткинс по роли меня ударил, и Том Савини изобразил на моей левой щеке синяк в форме отпечатка пятерни. Съемка в тот вечер затянулась до поздней ночи, и, когда мы вышли из павильона, я помирал от голода. Папа отвез меня в ближайший «Макдоналдс». К тому моменту я изнемогал от усталости и перевозбуждения, а потому подскакивал и орал, что хочу шоколадный коктейль. И папа пообещал мне молочный коктейль. В какой-то момент он осознал, что с десяток сотрудников «Макдоналдса» нехорошо на нас поглядывают. Ведь у меня на лице по-прежнему сиял отпечаток пятерни. Отец с утра пораньше обещает ребенку молочный коктейль… в качестве чего? Своего рода взятки, чтобы сын не донес на него в службу защиты детей от семейного насилия? Папа подхватил меня и вышел из заведения, не дожидаясь, пока кто-либо из сотрудников вызовет Службу защиты детей, и мы не ходили в «Макдоналдс» до самого отъезда из Питтсбурга.

К моменту возвращения домой я четко понял две вещи. Актер из меня не получится, и из моего отца тоже (прости, папа). И второе: даже если я не способен играть от слова совсем, я тем не менее нашел свое призвание, цель всей жизни. Я провел семь самых насыщенных дней, наблюдая, как Том Савини колдует над людьми, силой своего искусства превращая их в незабываемых, чудовищных монстров, — и понял, что хочу заниматься тем же.

Собственно, к тому и пришло.

Что возвращает меня к мысли, которую я хотел высказать в этом вступлении: у ребенка всего двое родителей, двое близких взрослых, однако если вам повезло и вы умудрились зарабатывать себе на пропитание творчеством, — в конечном счете мам и пап у вас окажется несколько. Когда раздается вопрос: «А кто у нас папа?» — самый честный ответ: «Ну это сложно».

В старших классах я знавал качков, которые прочитывали каждый номер «Спортс Иллюстрейтед» от корки до корки; рокеров, что корпели над «Роллинг Стоун», словно семинаристы над Священным Писанием. Что касается меня, я изучил все выпуски «Фангории» за четыре года. Журнал «Фангория» — «Фанго» для почитателей — был журналом, посвященным ужастикам. «Нечто», «Электрошок»… И небольшое количество фильмов, в афишах которых упоминался Стивен Кинг. Каждый выпуск «Фанго» включал фотографию на развороте — как в «Плейбое», только вместо красотки с ногами — очередной псих с топором.

«Фанго» стал моим путеводителем по всем важным социополитическим дебатам восьмидесятых: Фредди Крюгер, не слишком ли он забавный? Какой фильм самый страшный? И, главное, можно ли снять превращение человека в волка еще лучше, еще кошмарнее, еще страшнее, чем в фильме «Американский оборотень в Лондоне»? (Дискуссия по первым двум вопросам открыта; ответ на третий вопрос очень прост: «Нет»).

Должен признаться, «Американский оборотень» принес большую пользу: он пробудил во мне чувство кошмарной благодарности. Мне кажется, тот оборотень сгреб в свою волосатую лапу и вынес на поверхность мысль, которая таится под спудом всех по-настоящему великолепных ужастиков. А именно: быть человеческим существом значит быть туристом в холодной, недружелюбной, живущей по древним законам стране. Как все туристы, мы надеемся хорошо провести время… капля смеха, чуточку приключений, немного флирта… Однако в чужой стране легко заблудиться. Темнеет так быстро, дороги так петляют, — а в темноте уже сверкают чьи-то зубы. Чтобы выжить, нам нужно уметь оскалиться и показать зубы в ответ.

Примерно в то же время, когда я начал читать «Фангорию», я стал писать каждый день. Что казалось мне делом совершенно естественным. Ведь правда: когда я возвращался из школы домой, моя мама всегда была там: сидела за своим помидорного цвета компьютером «Селектра» и что-то сочиняла. Как и мой отец: вот он сгорбился над экраном текстового процессора, самого футуристического устройства из всех, что принес в дом со времени появления видеомагнитофона. Экран устройства был чернее черного, а слова на экране выведены зеленым: помните, такой оттенок имеет токсичное излучение из научно-фантастических фильмов. За обедом разговоры шли о персонажах, декорациях сцен, о поворотах сюжета. Я видел близких за работой, слушал их застольные беседы и пришел к логическому заключению: если ты сидишь за клавиатурой по паре часов каждый день, рано или поздно кто-нибудь заплатит тебе кучу денег за усердие. (И что вы думаете? Оказалось, правда.)

Если погуглить «как написать книгу?», вы получите миллион полезных советов, но тут есть грязная тайна. Это просто математика. Нет, арифметика — сложение за первый класс. Пишите три страницы в день, каждый день. Через сто дней вы получите триста страниц. Напечатайте слово «конец». Готово.

Я написал свою первую книгу в четырнадцать. Она называлась «Полночная еда» и рассказывала о частной академии, где пожилые дамы, владелицы кафе, убивают студентов и кормят ими остальных назавтра в обед. Говорят, мы то, что мы едим. Так вот, я съел «Фанго» и написал нечто содержащее все мыслимые достоинства буквально просящегося на экран ужастика.

Вряд ли нашелся бы кто-нибудь, способный дочитать сие творение до конца, — кроме, возможно, моей мамы. Как я сказал, написание книги — всего лишь математика. Написание хорошей книги — вот это совсем иное.

Я хотел научиться ремеслу; я им пока не обладал… но два блестящих писателя под одной крышей со мной… а сколько романистов приходили к нам в гости… Дом 47, Западный Бродвей, город Бангор, штат Мэн — то был адрес лучшей в мире, хотя и мало кому известной школы литературного мастерства… Правда, не могу сказать, что мне это пошло впрок, и тому имелись две серьезные причины. Я плохо умею слушать, а уж учиться и того хуже. Потерявшаяся в стране чудес Алиса замечает, что дает себе часто прекрасные советы, но крайне редко им следует. Со мной — то же самое. Ребенком я получал много великолепных советов и никогда не принял ни единого из них.

Есть люди-визуалы; есть те, кто по крохам тщательно собирает массу полезной информации из лекций или обсуждений в классе. Я же все, что когда-либо узнал насчет написания текстов, — добыл из книг. Мой мозг не успевает за беседой, а напечатанные на бумаге слова — ну они-то готовы меня подождать. Книги терпеливы к таким тормозам, как я. А вот остальной мир — нет.

Мои родители знали, что мне нравится писать, хотели, чтобы я преуспел, и понимали, что порой попытка что-либо мне объяснить напоминает беседу с собакой. Наш корги Марлоу понимал только важное: «гулять» и «есть». Ему хватало. Не могу сказать, что мои мозги были развиты заметно лучше.

И потому родители купили для меня две книги.

Мама принесла мне «Дзен в искусстве написания книг; очерки о творчестве» Рэя Брэдбери: в книге масса полезных советов, как разблокировать творческое начало, — однако сильнее всего на меня повлияло то, как эта книга написана. Фразы Брэдбери подействовали на меня словно искры, вырывающиеся из фейерверка в жаркую ночь Четвертого июля. Я с изумлением обнаружил, что Брэдбери испытывал чувства, подобные тем, которые испытывала Дороти в «Волшебнике страны Оз». Помните, она вышла из домика в мир над радугой? Похоже на переход из черно-белого кино в цветное. Я это запомнил.

Признаю, что сейчас некоторые пассажи Брэдбери кажутся мне несколько избыточными (не каждая строка должна быть клоуном, который кружит по арене на одноколесном велосипеде и жонглирует ножами). Однако в четырнадцать лет я нуждался в ком-то, кто показал бы мне взрывную мощь хорошо изготовленной образной фразы. После «Дзена в искусстве написания книг» я долгое время читал одного только Брэдбери: «Вино из одуванчиков», «451 по Фаренгейту» и, самое мощное, «Надвигается беда». Как же я любил «Темный карнавал»! Особенно ту ужасную карусель в центре: карусель, превращающую детишек в стариков. И другие рассказы Брэдбери: все знают те истории — маленькие шедевры, которые прочтешь за десять минут и уже никогда не забудешь.

Там был «И грянул гром» — история про охотников, плативших за шанс застрелить динозавра; или вот «Ревун» — сказка про доисторическую тварь, влюбившуюся в маяк. Придуманные Брэдбери существа поражали воображение: они были изобретательны, необычны; они ошеломляли. Я снова и снова возвращался к «Дзену». Я пытался понять: как, КАК он это делает? И, конечно, он дал конкретные практические инструменты в помощь начинающему писателю. Например, в одном упражнении предлагалось написать список существительных — и с их помощью придумать завязку истории. Я пользуюсь этим приемом и по сей день (правда, в переработанном виде, и моя собственная игра называется «Быстренько о главном»).

А папа подарил мне книгу Ларри Блока под названием «Лгать ради смеха и прибыли»: в ней собраны материалы колонки, которую Блок вел для «Писательского дайджеста». У меня она хранится до сих пор. Я уронил свой экземпляр в ванну, так что сейчас книга имеет бледный вид, а краска смазалась — особенно там, где я подчеркивал целые абзацы. Однако для меня она представляет такую же ценность, как и первое издание Фолкнера с автографом. Что я уяснил из книги Блока, так это то, что писательская работа — такое же ремесло, как все другие ремесла: как работа плотника, например. Чтобы снять с работы писателя некий мистический флер, Блок концентрируется на мелочах: что такое великое первое предложение? Когда деталей становится слишком много? Почему некоторые шокирующие концовки срабатывают, тогда как другие, честно говоря, идут кошке под хвост?

И — вот это кажется мне самым очаровательным — в чем выгода работы под псевдонимом?

Блок тоже не чуждался псевдонимов. У него имелась их целая корзина; он использовал псевдонимы, чтобы создавать отдельные личности для каждого произведения. Бернар Маламуд однажды заметил, что первое и самое трудное творение писателя есть он сам: как только вам удалось изобрести себя, рассказы начинают истекать из вас естественным способом. Я получал удовольствие от мысли, что при новых обстоятельствах Блок набрасывал на себя новую маску и его книги писали люди, которые сами являлись плодом воображения.

— О да, — согласился отец. — Возьми, например, «Некоторые люди опасны», роман, написанный Блоком под псевдонимом Пол Кавана. Эта книга не столько даже роман, сколько одно сплошное описание преступления. В ней рассказана история демобилизованного солдата. Во время войны он совершал страшные вещи и вернулся домой, намереваясь поступать так же и в мирное время на своей территории.

Я читал роман несколько десятилетий назад и до сих пор считаю, что суждение отца довольно резкое, но совершенно точное. Фразы Брэдбери были искрами фейерверка в летнюю ночь. Фразы Каваны — ударом свинцовой трубой. Ларри Блок — сам по себе — был замечательным человеком. А Пол Кавана — нет.

Примерно в те годы я начал задумываться, какую личность я мог бы в себе разбудить.

За время учебы в школе я написал еще три романа. Они имели общую художественную особенность: были высосаны из пальца. Впрочем, я считал, что это нормально. Юные гении почти всегда трагические фигуры: одни ярко пылают год-другой, и уже к двадцати от них остается лишь огарок. Остальные двигаются медленно, тяжело, понемножку… однако эта медленная тяжелая работа позволяет нарастить ментальные и эмоциональные мышцы — и, возможно, создает более прочный фундамент, на котором впоследствии будет строиться карьера. И когда наступает полоса неудач, человек оказывается к ним готов. Ведь опыт переживания неудач у него уже есть.

В колледже я начал задумываться о публикации своих произведений — что совершенно естественно. Впрочем, ставить под текстом собственное имя мне было страшно. Ведь до сих пор я не написал ничего достойного прочтения. Как, интересно, я пойму, что создал нечто хорошее, по-настоящему хорошее? Я боялся: вот сейчас отправлю в издательство дрянную книгу, и они все равно ее опубликуют, поскольку увидят возможность по-быстрому срубить деньгу на знаменитой фамилии. Меня трясло от подобной перспективы. Нет уж; когда я продаю рассказ, я хочу быть уверен, что он продается сам по себе, а не из-за знаменитого имени в заголовке.

Поэтому я убрал фамилию и стал писать под именем Джо Хилл. Почему Хилл? Сокращение от моего второго имени, Хиллстрём. Сейчас, глядя назад… ну о чем я думал? Литера ö самая крутая в английском языке, в моем втором имени она есть — и я ее не использовал. Мой единственный шанс стать крутым, и я его профукал!

Еще я думал, что не стоит писать ужастики. Нужно искать собственную тему. Потому я творил нечто в стиле «Нью-Йоркера»: про развод, воспитание трудных подростков и кризис среднего возраста. В тех историях попадались, конечно, удачные строки, — но для хорошего рассказа их, увы, недостаточно. Что я мог сказать о разводе? К тому времени я ни разу не был женат, не воспитывал детей, никаких. Единственный мой опыт в данном вопросе — то, что я сам когда-то был трудным ребенком. А поскольку к моменту создания всех тех текстов мне исполнилось лет двадцать пять, про кризис среднего возраста я внятных представлений, по понятным причинам, тоже не имел.

И даже если отбросить все эти рассуждения… Существенной проблемой в написании историй в стиле «Нью-Йоркера» было то, что мне не нравились истории в стиле «Нью-Йоркера». В свободное время я почитывал комиксы по ужастикам Нила Геймана и Аллана Мура, а не бла-бла-бла про опустошенность среднего класса авторства Апдайка и Чивера.

К некоторому моменту количество отказов от издательств перевалило за две сотни, и я с грустью подумал: что, если бы я подписывал эти свои поделки как Джозеф Кинг? Какой кошмар! Тогда точно у всех создалось бы впечатление, что я вовсю эксплуатирую папино имя. А вот Джо Хилл — дело другое. Джо Чудак. Никто не знает его родителей. Он может стать… да кем угодно… кем только пожелает. Например, осуществить давнюю мечту: стать Томом Савини, только в литературе.

Вы проживаете ту жизнь, которую для себя сотворили. И если вы намерены писать, пользуйтесь собственными чернилами. Это единственные чернила, которые есть в вашем распоряжении. Мои, например, насыщенно-красные.

Когда я позволил себе писать странные истории о сверхъестественном, все мои проблемы исчезли чуть ли не за одну ночь. Хотя до бестселлера от «Нью-Йорк Таймс» было очень далеко. Какой там бестселлер! Я по-прежнему сочинял тонны дерьма. Я наклепал еще четыре романа, которые так нигде и не вышли: «Бумажные ангелы», третьесортная подделка под готику Кормака Маккарти; «Вереск» — невнятная, безуспешная попытка написать триллер в стиле Джона Макдональда о двух подростках и летней убийственной попойке.

Лучшим из этих романов была вещь в духе Толкиена, «Древо страха», на которую я потратил три года. В моих влажных мечтах она превратилась в международный бестселлер. На самом же деле ее отвергли все издатели Нью-Йорка и обругали все издатели Лондона. Последним, финальным нокаутом стал полный отказ из Канады, что только подтверждает сентенцию: не важно, как низко ты пал — всегда можно пасть еще ниже.

(Канада, прости, ничего такого.)

Я клепал свои сырые романы и одновременно писал рассказы, и по истечении некоторого количества месяцев (и лет, да!) кое-что стало выходить. История о дружбе малолетнего преступника и вымышленного мальчика попала в высоко оцененную антологию еврейского магического реализма — несмотря на то, что я гой (редактор антологии ничего не имел против). Рассказ о привидении, являвшемся зрителям кинотеатра в маленьком городке, попала в The High Plains Literary Review. Для большинства людей это практически ничего не значит, для меня же быть опубликованным там (тираж около тысячи экземпляров) — примерно как снять обертку с шоколадного батончика и обнаружить вместо него слиток золота. Следом пошли и другие рассказы. Я написал про одинокого подростка, который начитался Кафки и превратился в гигантскую саранчу… и понял, что предпочитает быть человеком. Еще один — о неподключенном древнем телефонном аппарате, который иногда приносит звонки от умерших. Еще — про озабоченных сыновей Ван Хельсинга. И так далее. Я выиграл в паре мелких литературных конкурсов, попал в несколько хороших сборников. Охотник за талантами из издательства комиксов Марвел прочитал мой рассказ и предоставил шанс написать свою собственную одиннадцатистраничную историю про Спайдермена.

Это немного, но вы ведь знаете, как говорят: хорошего понемножку. И вот в две тысячи четвертом году, вскоре после того, как «Древо страха» отправилось в никуда, я признался самому себе, что не романист. Я старался изо всех сил, выстрелил — и выстрел ушел «в молоко». Ну и ладно. И прекрасно. Я написал про Спайдермена, и если я так и не понял, как написать хороший роман, у меня все-таки постепенно появилось понимание, как сделать приличный рассказ. Я никогда и в мыслях не имел состязаться с отцом. Роман мне не написать. А вот комикс — вполне.

И я набрал достаточно рассказов для сборника. Мне было интересно: найдется ли кто-то, готовый рискнуть. Я не удивился, когда крупные издательства не обратили на сборник внимания: они предпочитают романы — по ясным коммерческим причинам. Я подумал, что стоит попробовать издательские компании помельче, — и в декабре две тысячи четвертого года мне позвонил Питер Краутер, достойный джентльмен, представляющий PS Publishing, совсем небольшое издательство из Восточной Англии. Питер сам писал странные истории, и ему пришелся по душе «Поп-арт», рассказ про выдуманного мальчика. Он предложил сделать маленький тираж «Призраков двадцатого века», между делом протягивая мне руку помощи, — и я всегда ему буду за это благодарен. Впоследствии Пит — и другие люди в сфере маленьких издательств, такие как Ричард Шизмар и Бал Шейфер, — оказали подобную помощь многим другим писателям, публикуя произведения, не рассчитывая на большую прибыль, а просто потому, что книга понравилась им лично. (И, кхм, кстати… это намек: можно зайти на сайты компаний PS Publishing, Cemetery Dance, and Subterranean Press и внести небольшую сумму. Поддержать начинающее дарование, купив одну из книг. Попробуйте: такая книга не опозорит вашу книжную полку.)

Пит попросил меня написать для книги еще несколько рассказов — чтобы сборник получился эксклюзивным. Я согласился и приступил к истории про парня, купившего по интернету призрака. Оно как-то легко пошло, и через триста тридцать пять страниц истории я обнаружил, что написал целый роман. Я озаглавил его «Коробка в форме сердца».

Парень, он читается как роман Стивена Кинга. Ну если уж совсем честно, я имею к нему некоторое отношение.

Я всегда был тормозом, и мой первый сборник, «Призраки двадцатого века», вышел, когда мне миновало тридцать три. Сейчас мне сорок шесть, а к моменту выхода этой книги исполнится уже сорок семь. Время мчится и уходит в отрыв, парень, оставляя тебя бездыханным.

Когда я только начинал, я испытывал страх: люди будут знать, что я сын Стивена Кинга, и не поверят, что я нечто цельное. Однако в рассказах всегда правда, истинная правда. В хороших рассказах уж точно. Созданные мной истории несут в себе отпечаток творческих прародителей автора: Брэдбери и Блока, Савини и Спилберга, Ромеро и «Фанго», Стэна Ли и Чарлза Льюиса, — а больше всего, конечно, Стивена и Табиты Кинг.

Невезучий созидатель оказывается в тени более крупных художников — и негодует. Однако если повезет, — а как я уже сказал, мне неоправданно сильно повезло, и, Господи, пусть так будет и дальше, — эти крупные художники служат ему путеводной звездой, указывая дорогу.

И кто знает? Возможно, однажды вам повезет работать с объектами своего поклонения. У меня появился шанс написать пару рассказов вместе с отцом. Это было здорово. Это было весело. Надеюсь, вам понравится — они здесь, в этой книге.

Я несколько лет носил маску и сейчас, когда снял ее, чувствую себя лучше.

И хватит на этом. Пора отправляться в путешествие. Вперед. Поехали!

Что там было про плохих парней?

Перевод: Надежда Казанцева

Они гнали прочь от крови — на восток, по бесплодной, жаркой, пестрой пустыне, и не останавливались — дальше, дальше. Только после полудня, через сотню миль, они свернули к беленькой придорожной закусочной. Слитный рев двигателей заставлял дребезжать оконные стекла. Они въехали на асфальтовую площадку перед входом, затормозили среди припаркованных тягачей-дальнобоев, опустили подножки и заглушили двигатели.

Всю дорогу впереди держался Рейс Адамсон, и его «харлей» порой обгонял остальных на четверть мили. С тех пор как Рейс вернулся к ним после двух лет, проведенных в песках, он всегда так делал — вырывался вперед. Он мчался далеко впереди, и часто казалось, что он задирает остальных — или просто желает уехать и никогда больше их не видеть. Рейс не хотел здесь останавливаться, но Винс решил иначе. Когда впереди показалась вывеска, Винс догнал Рейса, вырвался вперед и поднял руку в жесте, который отлично знала вся «Команда Команчей»: «Уходим с трассы. За мной!» И Команда повиновалась. Надо полагать, еще один повод для Рейса невзлюбить старшего. А сколько их всего накопилось.

Рейс припарковался одним из первых, но одним из последних слез с байка. Он стоял, расставив ноги, медленно стягивал кожаные перчатки и наблюдал за остальными через зеркальные солнечные очки.

Лемми Чапмен мотнул головой в сторону Рейса:

— Поговорил бы ты со своим пареньком.

— Не здесь, — ответил Винс.

Дело могло потерпеть до возвращения в Вегас. Винс хотел дождаться, пока дорога останется позади. Полежать в темноте, переждать, пока утихнет больной узел в животе. А больше всего он мечтал забраться под душ. Крови на нем не было, но Винс все равно чувствовал себя измазанным, грязным. Утреннюю мерзость не терпелось смыть.

Он шагнул к закусочной, но Лемми схватил его за руку.

— Нет. Здесь.

Винс посмотрел на чужие пальцы на своем локте — однако Лемми не отпустил; Лемми был единственным, кто совсем его не боялся, — затем перевел взгляд на «паренька», который уже много лет как пареньком не был. Рейс копался в кофре над задним колесом.

— О чем говорить? Кларка больше нет. И бабок тоже. После сегодняшнего утра ничего уже не сделать.

— А Рейс считает так же? Тебе бы лучше убедиться, что вы думаете одинаково, а то в последнее время он только и делает, что с тобой собачится. Я тебе еще кое-что скажу, босс. Вся идея была Рейса, да; но потом он разбудоражил парней, обещая бешеные бабки после уговора с Кларком. И сейчас не его одного колотит от мысли, как быть дальше.

Лемми выразительно посмотрел на остальных. Винс только сейчас обнаружил, что они не сдвинулись с места: так и стоят около своих байков, переводя взгляд с него на Рейса и обратно. И ждут.

Затевать грызню Винс не желал. От мысли о предстоящем все-таки разговоре во рту стало сухо. Любая беседа с Рейсом напоминала перетягивание каната — лишь усталость и никакой пользы. Не посреди же дороги?

Тем не менее… Когда дело касается блага Команды, Лемми почти всегда прав. Он постоянно прикрывал Винсу спину — с тех самых пор, как они встретились в Дельте Меконга, и весь остальной мир был «за периметром». Они вместе высматривали растяжки, а потом разряжали мины. За почти сорок прошедших с того времени лет ничего по большому счету и не изменилось.

Винс сдвинулся наконец с места и пошел к Рейсу, который стоял между своим «харлеем» и припаркованным нефтевозом. Рейс как раз нашел то, что разыскивал в кофре: фляжку — в ней плескалось нечто похожее на чай и чаем, конечно, не было. Он и прежде пил такое, что Винс не одобрял. Рейс хлебнул, вытер рот и протянул фляжку Винсу. Тот покачал головой.

Велел Рейсу:

— Говори.

— Если мы двинем по Шестой трассе, то часа через три окажемся в Шоу Лоу. Если ваши японочки потянут.

— А что там в Шоу Лоу?

— Сестра Кларка.

— А зачем она нам сдалась?

— Деньги. Если ты не заметил, нас нагрели на шестьдесят грандов.

— Ты думаешь, они у сестры?

— Ну надо же с чего-то начинать.

— Давай поговорим об этом в Вегасе. Обсудим варианты.

— А почему не сейчас? Ты же видел: когда мы вошли, Кларк сбросил звонок. Я через дверь слышал обрывок разговора. Мне кажется, он пытался дозвониться до сестры, а когда не смог, передал через кого-то сообщение. Через кого-то, кто ее знает. А иначе на хрена бы он взялся названивать этой кошелке, едва увидел, что мы подъезжаем?

Просто хотел проститься с сестрой. Это была теория Винса, но он не стал говорить Рейсу.

— Она вроде бы не при делах? Кто она вообще такая? Такая же психопатка?

— Нет. Просто шлюха.

— Иисус милосердный. Ну и семейка.

Рейс фыркнул:

— Кто бы говорил.

— О чем ты?

Винса больше зацепило не столько это скрытое оскорбление, сколько собственное отражение в зеркальных стеклах Рейсовых солнечных очков — обгоревшее на солнце, седобородое, морщинистое, старое.

Рейс снова перевел взгляд на бликующий от жары асфальт. Проигнорировал вопрос; заговорил о другом:

— Шестьдесят грандов. Шестьдесят грандов как в воздухе растаяли, — а ты просто пожимаешь плечами.

— Ничем я не пожимаю. Именно. Растаяли в воздухе.

Рейс и Дин Кларк познакомились в Ираке: в Аль-Фаллудже или, может, в Тикрите. Кларк, медик, специализировался в купировании болевого синдрома; большей частью лечение состояло из косяка и щедрой дозы хип-хопа. А задача Рейса была в том, чтобы перегонять военные грузовики и стараться не схлопотать пулю. Они поддерживали связь и после возвращения в большой мир, а полгода назад Кларк приехал к Рейсу — с идеей забацать на озере Смит лабораторию по производству мета. Он посчитал необходимый стартовый капитал — шестьдесят тысяч. И утверждал, что вклад по-любому за месяц окупится.

— Настоящий винт. Никакой сраной травы, только настоящий винт. — Кларк разводил руки, демонстрируя, какого размера пачка наличных их ждет. — До неба, ага?

Ага. Сейчас Винс думал, что ему следовало выйти из игры сразу, едва Кларк произнес эту фразу. В ту же самую секунду.

Однако не вышел. Он даже помог Рейсу двадцаткой собственных денег — хотя сомнения грызли. Кларк производил впечатление лентяя и бездельника, внешне похожего на Курта Кобейна: длинные блондинистые волосы, рубахи в несколько слоев. Он произносил ага; он ко всем обращался мэн; он рассуждал о том, как наркотики одолевают угнетающую волю надразума. Что бы это ни значило. Он удивил и очаровал Рейса тем, какие приносил интеллектуальные подарочки: пьесы Сартра, записи классической поэзии, исполняемой под барабан.

Заносы Кларка злости у Винса не вызвали. Кларк, он какой есть: умник, повернутый на духовных проработках. Где и слова такие подхватил: то ли у педиков, то ли у черных. Его расстроило, что к моменту встречи у Кларка уже была вонючая пасть метамфетаминового наркомана: зубы выпали, а десны все в пятнах. Винс не возражал делать деньги на подобной дряни, но испытывал рефлекторное недоверие к любому придурку, тупому настолько, чтобы употреблять.

Он все же дал деньги: хотелось сделать что-то для Рейса, особенно после той истории с вылетом из армии. И пока Рейс и Кларк обсуждали детали, Винс почти убедил себя, что деньги не вылетят в трубу. Рейс был так уверен в успехе, так заносчив; в предвкушении больших доходов он даже купил своей девчонке автомобиль, подержанный «Мустанг».

Только вот лаборатория загорелась, ага? И за десять минут все сгорело к такой-то матери — в первый же день. Работавшие внутри мексы повыскакивали из окон да так и стояли, обожженные и покрытые копотью, пока не прибыл пожарный наряд. Сейчас большинство сидят за решеткой в окружной тюрьме.

Рейс узнал о пожаре не от Кларка, а от Бобби Стоуна, еще одного друга со времен Ирака, — тот приехал на озеро Смит прикупить на десять грандов партию того самого «настоящего винта», однако повернул назад, завидев дым и маячки пожарной команды. Рейс все пытался дозвониться до Кларка по телефону, но так и не смог — ни тем днем, ни вечером.

К одиннадцати «Команда Команчей» выехала на трассу и направилась на восток.

Они обнаружили Дина Кларка в его домишке на холмах, пакующего вещички. Он заявил, что вот как раз собирался ехать искать Рейса, чтобы рассказать о случившемся и разработать новый план. Он, само собой, вернет все деньги до цента. Сейчас денег нет, но есть некие возможности, есть запасные варианты. Блин, он так сожалеет, просто дьявольски сожалеет.

Что-то было явным враньем, что-то правдой, — особенно пассаж про дьявольское сожаление. Однако не все это поразило Винса, и даже не то, что Кларк начал плакать.

Его — и остальных парней — поразила подружка Кларка. Она затаилась в ванной комнате, в трусиках в цветочек и в кофте с надписью «Школа Корман». Всего лишь семнадцати лет, уже под метом, она сжимала в руке двадцать второй калибр. Рой Клавз спросил Кларка, тут ли его сучка, и пообещал списать двести баксов с долга, если она всех обслужит. А девчонка услышала. Рой Клавз зашел в сортир, достал член, чтобы отлить, но девчонка решила, что он расстегивает штаны по другой причине, и открыла огонь. Первая пуля ушла в молоко, а вторая в потолок: к тому времени Рой достал ее своим мачете, — и тут реальность встала на паузу, и все соскользнуло в кроваво-красную мешанину иррационального кошмара.

— Я уверен, часть денег он просадил, — сказал Рейс. — Может, даже половину из тех, что мы ему дали. Но не все, уж точно не все. Чтобы Дин Кларк вложил все шестьдесят грандов в один несчастный прицеп — ну уж нет.

— Может, он что-то и заначил. Я не говорю, что ты не прав. Только не понимаю, при чем здесь сестра. Может, он сунул деньги в банку и закопал во дворе. Я не собираюсь трясти эту сестру просто так, ради удовольствия. А вот если выяснится, что она вдруг разбогатела, — вот тогда дело другое.

— Я угрохал на это полгода и кучу бабла! И, заметь, не я один.

— Отлично. Давай в Вегасе обсудим все подробнее.

— Что толку в разговорах? Надо ехать. Сейчас его сестра в Шоу Лоу, но как только она выяснит, что братцу и его цыпочке пустили кровь…

— Ты бы потише, — сказал Винс.

Лемми взглянул на них, скрестив на груди руки. Он замер в нескольких шагах сбоку, готовый, если потребуется, встать между своим кэпом и Рейсом. Остальные парни стояли группками по двое-трое: небритые, в дорожной грязи на кожаных косухах и джинсовках. У всех на куртках нашивка: череп в индейском головном уборе с перьями. И надпись: «Команда Команчей: живи на дороге, умри на дороге».

Они всегда были командой команчей, хотя ни один не родился индейцем, кроме разве что Персика: тот утверждал, что наполовину чероки. Впрочем, иногда он оказывался наполовину испанцем или инка. Док говорил, что Персик может быть хоть помесью эскимоса с викингом, если желает, — результат все равно один и тот же.

— Деньги пошли коту под хвост, — сказал сыну Винс. — Полгода жизни тоже. Прими это.

Сын стиснул зубы, так что заходили желваки, и промолчал; только держащие фляжку пальцы побелели. Перед глазами Винса вспышкой мелькнуло воспоминание: вот Рейсу шесть лет, и его лицо так же, как сейчас, покрыто пылью. Он катается по подъездной гравиевой дорожке на трехколесном зеленом велосипеде и громко, стр-рашно рычит. Как смеялись тогда Винс и Мери, любуясь сосредоточенной мордашкой сына. Безумный Макс, Воин дороги, приквел. Сейчас Винс не мог понять, с чего их тогда так разобрало. Сейчас смеяться никак не хотелось: всего два часа назад Рейс саперной лопаткой развалил человеческую голову. Рейс всегда имел быструю реакцию. Когда девчонка открыла огонь, Кларк, плохо соображая, бросился бежать, и Рейс успел первым. Может быть, он и не думал убивать. Он просто нанес удар. Один удар.

Винс открыл рот, собираясь сказать еще что-нибудь… и закрыл. Развернулся и зашагал к закусочной. Не прошел и трех шагов, как сзади раздался звон стекла. Он обернулся. Рейс швырнул фляжку в сторону припаркованного нефтевоза, попав ровнехонько в то место, где Винс стоял пять секунд назад. В кого он метил?

Виски и осколки бутылки стекали по стенке побитой цистерны. Винс посмотрел на фуру и невольно дернулся от увиденного. На боку цистерны что-то было выведено по трафарету, и на мгновение Винсу показалось, что там написано ОКРОВАВЛЕН. Но нет. На боку цистерны значилось ЛАФЛИН. Все, что Винс слышал о Фрейде и его теориях, можно было свести к самой малости: аккуратная седая бородка, сигара, идея о том, что дети желают заниматься сексом со своими родителями. Впрочем, не надо быть докой в психологии, чтобы угадать игры подсознания. Может, Винс и посмеялся бы, вот только…

В кабине нефтевоза сидел водитель. Его локоть высовывался из окошка; между пальцами зажата сигарета. На предплечье красовалась наполовину сведенная татуировка: Честь выше жизни. Тоже ветеран, мельком подумал Винс и отодвинул эту мысль в сторону. Он прикидывал, что водила мог услышать, какова мера риска и так ли уж необходимо выдергивать этого самого Лафлина из грузовика на пару слов.

Винс все еще раздумывал над этим, когда дизель заворчал и окутался смрадным дымом. Водила выбросил сигарету на парковку и отжал тормоз. Фура двинула к выезду, перемалывая гравий, и Винс медленно выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. Он сомневался, слышал ли водитель хоть что-то, — а даже если и да? Никто в здравом уме не пожелает влезать в их разборки. Лафлин, должно быть, понял, что услышал обрывки не касающегося его разговора, и счел за лучшее смыться.

К тому моменту, когда фура вырулила на хайвэй, Винс уже развернулся, протолкался сквозь своих парней и зашагал к закусочной.

Через час ему предстояло увидеться с фурой заново.

Первым делом Винс поспешил отлить: мочевой пузырь терзал его, стоило отъехать хотя бы тридцать миль, — а потом прошел к своим. Они заняли два стола и сидели молча, почти не разговаривая, и от их столов доносилось только звяканье посуды.

Говорил один лишь Персик, да и тот сам с собой. Персик что-то шептал, иногда дергаясь, словно его окружила стая невидимых москитов. Такая вот нервная привычка у человека. Остальные молчали, уставившись взглядом прямо перед собой. Что они видели сейчас? Возможно, ванную комнату в доме Кларка после того, как Рой Клавз закончил шинковать девчонку. Или как повалился лицом вниз сбитый саперной лопаткой Кларк: с торчащей вверх задницей, в испачканных дерьмом штанах. Или саму лопатку: стальное лезвие плотно вошло в башку, а ручка все еще колеблется в воздухе. А некоторые, может, просто прикидывали, успеют ли домой к игре «Гладиаторов» и выиграют ли хоть что-то лотерейные билеты, которыми они вчера соблазнились.

Когда они еще только ехали поговорить с Кларком, все было иначе. Лучше. Тогда Команда остановилась перекусить сразу после восхода в точно такой же, как эта, закусочной. Нельзя сказать, что настроение было праздничным; все-таки дрянная история с пожаром вышла, и потому за кофе и пончиками они тоже болтали… разное.

Док за столом разгадывал кроссворд; прочие сгрудились вокруг, смотря через плечо и подкалывали друг друга, что вот-де какая честь им выпала: сидеть рядом с человеком настолько ученым. Док отмотал срок, как и большинство остальных; во рту у него была золотая фикса — коп выбил дубинкой зуб несколько лет назад. Однако он носил мотоциклетные очки, был худощав и вообще похож на патриция, много читал (отнюдь не только комиксы) и знал кучу всего: как выглядит законодательная власть в Кении и кто участвовал в войне Алой и Белой розы.

Рой Клавз покосился на кроссворд Дока и произнес:

— Чего мне в жизни не хватает, так это кроссворда на тему ремонта байков и катания цыпочек. Например, что такое я предложу твоей мамашке, пять букв. А, Док? На такой вопрос я бы ответил.

— Я бы сказал, «визитка», но там семь букв. Нет, пожалуй, все-таки «гобой».

Рой почесал голову.

— Гобой?

— Ну да. Ты станешь услаждать ее слух музыкой. Предложишь игру на гобое, а она начнет плеваться.

— Да, и это больше всего меня выбешивает. Я пытаюсь научить ее глотать, когда я играю на гобое, а она плюется.

Парни попадали от хохота со стульев. Они грохнули так, что затрясся соседний стол — там Персик объяснял, почему он пошел на перевязку семявыводящих протоков:

— Что меня подкупило, так это то, что платить надо только один раз, за процедуру… а с абортами ведь не так. Сколько тех абортов может быть? Вообще не ограничено, представь. Вообще. Каждая цыпочка — потенциальная прореха в бюджете. И ты этого не узнаешь, пока не придет время платить за пару соскобов. Вот тут и задумаешься, что твоим денежкам можно было найти лучшее применение. И вообще, после того, как ты смыл в сортир целый мотоцикл «Джуниор Патрон», отношения уже не те. Нет, совсем не те. Вот что мне подсказывает опыт.

Персику не было нужды шутить специально; ему было достаточно поделиться с остальными тем, что бродит в голове.

Это происходило утром. А сейчас Винс прошел мимо измотанных, красноглазых парней и сел к стойке рядом с Лемми.

— Как ты думаешь, что нам делать со всем этим дерьмом, когда мы приедем в Вегас?

Лемми ответил без раздумий:

— Уматывать. И молчать про планы. Уезжать и не оглядываться.

Винс засмеялся. Лемми нет. Он поднес чашку с кофе к губам, рассматривал несколько секунд, затем поставил на место.

— Что-то не так с кофе? — спросил Винс.

— Не с кофе.

— Ты ведь не всерьез говоришь про «уматывать»?

— Мы не вдвоем с тобой ездили, дружище, — сказал Лемми. — Что Рой сделал с той девушкой в ванной?

Винс понизил голос:

— Она же чуть его не застрелила.

— Ей и семнадцати не было.

Винс не ответил; да ответа никто и не ждал.

— Большинство парней никогда не видели такого треша, и я полагаю, многие — те, кто посообразительнее, — уже планируют побыстрее заныкаться куда подальше. И найти новую цель жизни.

Винс снова засмеялся, и Лемми глянул на него искоса.

— Послушай меня, кэп. Мне было восемнадцать, и я убил собственного брата. Наехал по пьяни. А когда пришел в себя, то был весь залит его кровью; весь ею пропах. Потом, уже в морской пехоте, я искал смерти — кровь за кровь, понимаешь? — но ребятки из джунглей не захотели мне помочь. Знаешь, что я четче всего помню о войне? Как пахли мои ноги, когда я подхватил в джунглях гниль. Словно в обувь нагадили все вокруг. Я отсидел, как и ты, и самым мерзким было не то, что сделал я сам или чему стал свидетелем. Хуже всего была вонь. Потные подмышки, невытертые задницы. Мерзко. А теперь вот мы сами устроили бойню, маньяки отдыхают. Из головы не выходит — как там, на месте, все смердело. Когда все кончилось. Словно тебя заперли в клозете, где кто-то только что сходил. Воздуха не хватает, и вообще.

Он замолк и искоса посмотрел на Винса.

— Знаешь, о чем я думаю с тех самых пор, как мы дали деру? Лон Рифус переехал в Денвер и открыл там гараж. Он присылал мне фотку тамошних пейзажей. Горы. И вот я думаю, пригодится ли ему такой старикашка, как я, — скажем, крутить гайки. И, наверное, я смог бы привыкнуть к запаху хвои.

Он снова замолк, затем перевел взгляд на остальных парней, сидевших за столами.

— Половина тех, кто не смоется, будет искать способы вернуть потерянное — так или иначе. И эти способы тебе не понравятся. Мет — такая штука, затягивает. Мерзкая дорога, монета за вход и десять за выход. На этой дороге крутятся слишком большие деньги. И та девчонка, которая стреляла в Роя, — она уже вступила на эту дорогу; именно поэтому она и пыталась его убить; и сам Рой из таких же — именно поэтому он нанес ей чертову сотню ударов своим поганым мачете. Кто, мать твою, вообще носит с собой мачете — если он не подсел на винт?

Винс сказал в сердцах:

— Вот только не начинай про Роя! Сунуть бы ему в задницу «Мальчугана», чтобы глаза засверкали.

Лемми хохотнул. Их излюбленная шутка — придумывать всякие затейливые способы использования «Мальчугана». Винс не смеялся.

— Ну, давай. Скажи. Ты же думаешь об этом весь последний час.

— Откуда тебе знать?

— Полагаешь, я не знаю, что значит, когда ты так сидишь?

Лемми буркнул:

— Рано или поздно копы выйдут на Роя или других придурков, а те утащат с собой остальных, до кого дотянутся. Рой и парни такого типа… им никогда не хватает ума, чтобы избавиться от того, что они сперли на месте преступления. Никому из них не хватает ума помалкивать о сделанном. Обязательно кто-нибудь похвастается подружке. Черт. Да у половины из них язык за зубами не держится, подмывает болтануть уже прямо сейчас. Вот и все.

Винс поскреб бороду.

— Ты твердишь о двух половинах: тех, кто намерен смыться, и тех, кто нет. Можешь сказать мне, к которой относится Рейс?

Лемми невесело усмехнулся, снова показав обломок зуба.

— Надо отвечать?

В три часа пополудни они догнали грузовик с надписью Лафлин на борту. Он тяжело штурмовал подъем.

Дорога шла вверх, а потом снова вверх, словно одна американская горка сменяла другую. Безостановочно. Рейс опять был впереди. После того как они отъехали от закусочной, он ускорился, увеличивая разрыв с остальными настолько, что порой Винс вообще терял его из вида. Но когда они догнали грузовик, его сын держался у самого бампера.

Десять мотоциклов поднимались на холм за ревущим грузовиком след в след. В выхлопном облаке. У Винса заслезились глаза.

— Какой урод! — крикнул Винс, и Лемми кивнул.

Легкие Винса стянулись в тугой узел; грудь саднило. А еще что-то было со зрением.

— Эй, ты, убери свою жирную жопу с дороги! — заревел Винс.

Перекрывшая подъем фура в таком месте — неприятный сюрприз. Сколько они отъехали от закусочной… миль двадцать, не больше. Лафлин, наверное, пересидел где-то еще, — но где, ведь после закусочной другого места для остановки или съезда не было! Возможно, он припарковал фуру в тени билборда — подремать в сиесту. Или пробил шину и срочно менял колесо. Неужели важно? Совсем нет. Винс даже не был уверен, с чего он вообще думает об этом, что бесило.

Сразу за следующим поворотом дороги Рейс почти уложил «харлей» на встречную полосу, припал к рулю и ускорился с тридцати миль до семидесяти. Байк прижался к покрытию, а потом прыгнул. Он подрезал дорогу фуре, едва с ней сравнялся, — и скользнул обратно на свою полосу как раз вовремя, чтобы разойтись на встречной с бледно-желтым «Лексусом». Водительница «Лексуса» подала сигнал, но его звук быстро растворился в мощном реве звукового сигнала фуры.

Винс тоже увидел движущийся по встречке «Лексус», и на секунду ему показалось, что столкновение неизбежно: вот живой сын, секунда — и месиво на дороге. На несколько ударов его сердце замерло.

— Чертов псих! — завопил он.

— Водила грузовика? — Лемми почти орал, перекрывая клаксон. — Или Рейс?

— Да оба!

К следующему повороту Лафлин вроде бы пришел в себя — или просто посмотрел наконец в зеркало заднего вида и заметил байкеров, изо всех сил кроющих его в спину. Он выставил руку из окошка — загорелую жилистую руку с выпирающими суставами и короткими пальцами — и махнул — проезжайте.

Рой и еще двое тут же вырвались вперед и прогрохотали мимо. Остальные разбились на двойки. Теперь объехать казалось проще простого, ведь грузовик шел едва ли на тридцати. Винс и Лемми шли последними, они обогнали фуру перед очередным подъемом. Винс бросил взгляд на водителя, но не увидел ничего, кроме выставленной в окно темной руки. Через пять минут они оставили фуру так далеко за собой, что даже звук ее мотора растаял в воздухе.

Они втянулись на высокое открытое пустынное плоскогорье: справа от дороги полынь и кактусы, слева — скалы, с желтыми и красными полосами меловых отложений. Они ехали сейчас навстречу солнцу, и удлиняющиеся тени двигались за ними следом. Редкие дома, несколько трейлеров — они проскочили жалкую пародию на настоящий городок. Байки растянулись едва не на километр; Винс и Лемми так и держались сзади. Но сразу за горе-городком Винс увидел, что Команда притормаживает на обочине: впереди лежал четырехсторонний перекресток и поворот на Шестое шоссе.

За перекрестком, к западу, их хайвэй был раскопан. Оранжевый знак предупреждал: «Ремонтные работы. Следующие 20 миль — будьте готовы снизить скорость». Вдали виднелись грузовики и грейдер. Глиняная взвесь расползалась во все стороны, и дорожные рабочие трудились в облаках красной пыли.

Винс не слышал о ремонте: прежде они тут не ездили. Возвращаться этой дорогой предложил Рейс, и тогда идея пришлась Винсу по душе. Оказаться подальше от двойного смертоубийства, не мозолить никому глаза — ради такого и по плохой дороге проехать не страшно. Впрочем, конечно же, Рейс предложил такой маршрут вовсе не из осторожности или страха.

Винс притормозил и опустил ногу на землю.

— Что такое?

Словно еще не понял.

Рейс махнул рукой в сторону от дорожных работ, вдоль Шестой трассы.

— Если ехать по Шестерке, доберемся до Сорокового перекрестка…

— …и Шоу Лоу. И почему меня это не удивляет?

Рой Клавз ткнул пальцем в самосвалы:

— Чем плестись пять миль в час по этому дерьму двадцать миль, по мне, так лучше катить с огоньком и, может, еще и ухватить по пути шестьдесят грандов. Такая у меня мысль.

— Голову не надавило? — спросил Лемми. — От мысли? Я слышал, по первому разу больно. Ну как цыпочка впервые ты сам знаешь что.

— Отвали, Лемми!

— Когда мне понадобится твое мнение, Рой, — произнес Винс, — я тебя спрошу. А пока притормози.

Рейс спокойно и рассудительно проговорил:

— В Шоу Лоу вам двоим не обязательно задерживаться. Никто слова против не скажет, если вы решите уехать.

Вот как.

Винс обвел глазами парней. Молодые встретили его взгляд, не опуская лиц. Те, кто постарше, те, с кем он гонял десятилетиями, смотрели в землю.

— Я страшно рад, что никто мне слова не скажет против, — заметил Винс. — А то я уж волновался.

Вспышкой мелькнуло воспоминание: ночь, и они с сыном едут на машине, на «Понтиаке». В те дни он еще старался ездить прямой дорожкой. У него была семья, Мери. Деталей той поездки он сейчас не помнил. Куда они тогда ехали, откуда? Он помнил другое. Взгляд в зеркало заднего вида и лицо десятилетнего сына, покрытое пылью, хмурое, надутое. Они остановились у прилавка с гамбургерами, но ребенок отказался от еды, сказал, что не голоден. Он согласился только на фруктовое эскимо, а потом взбрыкнул, когда Винс принес лаймовое вместо виноградного. Он так его и не съел, и на кожаном сиденье осталась растаявшая лужица. А потом, когда они отъехали от гамбургеров на двадцать миль, Рейс заявил, что у него урчит в животе.

Винс посмотрел в зеркальце и сказал: «То, что я твой отец, еще не значит, что я должен быть от тебя в восторге». И мальчишка поймал его взгляд, уставился в ответ. У него дрожал подбородок, он изо всех сил давил слезы, но глаз отводить не желал. И во взгляде сына Винс увидел яркую ненависть.

Почему Винс вообще это произнес? Пойди тот разговор по-другому, возможно, не было бы ни Аль-Фаллуджи, ни позорного увольнения из армии за то, что смылся на своем грузовике из-под огня, подставив отряд под минометы неприятеля. «Увольнение с бесчестьем», вот как это называется. Не было бы ни Дина Кларка, ни метамфетаминовой лаборатории. И мальчик не испытывал бы потребности все время вырываться вперед, выжимая из своей тачки семьдесят, когда остальные дают шестьдесят. Это ведь собственного отца ребенок всю жизнь старается оставить позади. Всю жизнь.

Винс, прищурившись, посмотрел назад — и там снова была эта чертова фура! Винс видел ее сквозь знойное марево над дорогой. Она казалась почти фата-морганой, миражом: громоздкий силуэт кабины и серебристый радиатор: Лафлин — или Окровавлен, если вспомнить Фрейда. Винс нахмурился, и на миг ему стало очень некомфортно: как, спрашивается, они ухитрились догнать и обойти парня, который почти час не давал себя обогнать.

Док смущенно сказал:

— Что-то надо решать, босс. Неохота переться двадцать миль по уши в грязи.

— Конечно. А то и сами будем по уши, — кивнул Винс.

И он съехал с обочины на дорогу, дал по газам, свернул налево, на Шестую трассу, ведя Команду в сторону Шоу Лоу.

Откуда-то сзади доносился меняющийся по тональности голос фуры: рев форсируемого двигателя, когда путь шел в гору, и слабый вой на ровных участках.

Желтые и красные известняки по бокам, и пустая, узкая двухполосная дорога под колесами байков. Без обочин. Они достигли вершины, потом начали спускаться в ущелье: дорога, словно рана, прорезала скальный массив скалы. По левой стороне — разбитые перила, а справа — почти голая порода.

Винс рванул вперед, догнал Лемми; потом Лемми ушел назад, и теперь рядом остался только Рейс. Отец и сын ехали бок о бок; ветер трепал черные волосы Рейса и по-киношному откидывал их назад. Солнце, теперь оседлавшее западную сторону неба, ярко горело в зеркальных стеклах его очков.

Винс посмотрел на сына. Жилистый, худой, и даже его посадка в седле байка казалась агрессивной. Он вписывался в повороты, наклоняясь к асфальту под углом в сорок пять градусов. Винс позавидовал его почти звериной грации; в то время как Рейс управлял байком, словно совершал тяжелый труд. А для самого Винса все выглядело ровно наоборот: он потому и пристрастился к мотоциклу, что это было чем угодно, но только не работой. Мелькнула праздная мысль: интересно, а Рейс хоть когда-нибудь расслаблялся за рулем?

Винс услышал позади мучительный рев мощного мотора и бросил долгий ленивый взгляд назад через плечо: как раз вовремя, чтобы увидеть, как их снова нагоняет фура. Словно выбравшийся из укрытия лев, настигший стайку газелей у водопоя. Команда шла плотной группой — как всегда: на таком рельефе они держали сорок пять, а фура сейчас неслась под шестьдесят. Винс еще успел подумать: «Он не тормозит», — когда Лафлин проломился сквозь три едущих последними байка. Раздался душераздирающий скрежет стали о сталь.

Байки летели кувырком. Один «харлей» впечатался в скалу, и его пилота — Джона Киддера, он же Малютка Джон, — выбило из седла; он ударился о камень, отлетел и канул под огромными мощными металлокордными колесами фуры. Еще одного байкера — Док? Ох, только не Док! — вынесло на левую, глядящую на обрыв, полосу. Перед Винсом на секунду мелькнуло бледное потрясенное лицо, широко распахнутый рот; блеснул на мгновение золотой зуб, которым Док так гордился. Не в силах совладать с управлением, Док перемахнул через руль, протаранил перила ограждения и, кувыркаясь по камням, полетел вниз. Его «харлей» опрокинулся; замок кофра сломался, и наружу посыпалось барахло.

Фура зажевала все, до чего смогла дотянуться, — только решетка радиатора сыто чавкнула.

Кровь бухала в груди Винса, распирала сердце, и на минуту стало очень больно. За следующий глоток воздуха пришлось сражаться. Все произошло на самом деле? Разбрызганные под колесами фуры байки — разум отказывался воспринимать эту картину.

Винс и Рейс влетели в очередной поворот.

Дорога в этом месте шла резко вбок и вниз. И все, что осталось от Дока, упало на дорогу перед ними. Док скатился с верхнего изгиба хайвэя, а сверху упал байк. Лязгнуло, задрожало. А потом поверх посыпалась одежда из кофра. Джинсовый жилет Дока спланировал на кучу последним, надуваясь жарким воздухом взрыва, словно парус. В шестьдесят восьмом во вьетнамском Железном треугольнике ходила шуточка: «Когда я умер, меня пустили в рай, потому что в аду я уже побывал». Столкновение с фурой произошло за поворотом шоссе, двадцатью метрами выше. И сейчас Винс и остальные выжившие оказались в той точке, куда упали тряпки из кофра, их хозяин и его байк.

Винс вывернул руль, объехал обломки — подошва скрежетнула по залатанному асфальту. Док Реджис, его друг целых двадцать лет, превратился теперь в слово из кроссворда: «консистенция — месиво». Он лежал лицом вниз; у левого уха в луже крови поблескивали вылетевшие зубы, и золотой среди них. Берцовые кости проткнули кожу, и красные осколки торчали сквозь дыры в джинсах. Все это Винс запечатлел в одну секунду; а потом зажмуриваться было уже поздно. Он пытался проглотить комок и не мог; в горле стоял привкус желчи.

Рейс объехал груду, совсем недавно бывшую Доком и его байком, с другой стороны. Искоса посмотрел на отца. За зеркальными стеклами глаз не видно, но лицо застыло в ужасе… выражение маленького ребенка, который не вовремя проснулся, пошел искать родителей… и наткнулся на включенный телевизор и сцену из ужастика.

Винс снова обернулся. Из-за поворота вынеслись остатки Команды. Всего семеро. Фура ревела следом, с такой скоростью проходя поворот, что длинная цистерна опасно кренилась вбок, едва не задевая асфальт; покрышки дымились. Потом грузовик выровнялся и ударил Эллиса Харбисона. Эллис резко взлетел в воздух, словно прыгал в бассейн с трамплина. Было почти смешно: руки, раскинутые в голубом небе… а потом он обрушился вниз и упал под грузовик. Его байк получил жесткий удар и тоже покатился кувырком под мощные колеса.

Фура преследовала Дина Кэроу, и Винс поймал его полный ужаса взгляд. Грузовик задел заднее колесо мотоцикла. Дин не удержался в седле и жестко приземлился на дорогу. Повалился с бешеной скоростью под уклон, и асфальт сдирал с него клочки кожи. А голова раз за разом билась о землю, и на грифельной доске мостовой оставалось красное многоточие его последней дороги.

А в следующее мгновение фура съела мотоцикл Дина: ударило, хрустнуло, чавкнуло, и лоурайдер, за который Дин все еще выплачивал кредит, взорвался, и вокруг грузовика распустился яркий парашют пламени. Винса в спину толкнула злая волна жара; его протащило вперед, чуть не сорвало с седла. Он ждал, что горючее в цистерне сейчас сдетонирует, и фура тоже взорвется. Однако этого не произошло. Грузовик, рыча, пронес сквозь пламя черные от сажи бока цистерны; колеса и несущая система дымили; фура же оставалась неповрежденной и только набирала скорость. Винс знал: «Мак» — машина быстрая, новые модели имеют под капотом мощнейшую электросиловую установку, — но вот так?..

Наддув? Может у этой чертовой таратайки быть дизель с наддувом?

Винс летел по шоссе, чувствуя, как дымится передняя покрышка. Они сейчас приближались к нижней точке спуска; там дорога выравнивалась и переходила в горизонталь. Рейс держался чуть впереди. В зеркале заднего вида мелькали силуэты других выживших: Лемми, Персика и Роя.

А грузовик снова нагонял.

Они могли сделать его на подъеме — влегкую, — но здесь и сейчас подъемов не было. На двадцать миль вперед не было, если память ему не изменяет. Фура прицелилась в Персика — смешного парня, особенно смешного, когда он пытался быть серьезным. Персик в ужасе обернулся через плечо, и Винс знал, что сейчас видят его глаза: надвигающуюся блестящую морду нефтевоза. Настигающую.

Нахрен такие мысли! Выводи парней!

Это ведь его дело, его обязанность — выводить. Рейс еще держался, но вел словно на автопилоте: лицо застыло, взгляд направлен только вперед, как будто у него загипсована шея. Винса пронзила мысль — страшная и забавная одновременно, — что именно так Рейс и выглядел в тот день, когда в Аль-Фаллудже, бросив своих, спасался от минометного огня.

Персик выжимал из байка все что мог, и ему удалось чуть-чуть оторваться. Фура громко засигналила, словно в гневе и отчаянии. Или издеваясь. Так или иначе, старина Джорджиа Пич по кличке Персик лишь оттянул казнь. Винс слышал, как водила грузовика — Лафлин или, черт его, сам дьявол из ада! — переключил передачу. Господи, да сколько сил в его движке? Дистанция начала сокращаться. Винс не думал, что Персик сможет снова ее разорвать. Его байк и так уже выдавал все, на что способен. Так что или фура все-таки его настигнет, или сначала мотоцикл взорвется от перегрузки, а фура настигнет его уже потом.

БЭНГ! БЭНГ! БЭНГ-БЭНГ-БЭНГ!

День раскололся вдребезги окончательно, однако это подарило Винсу идею. Все зависит от того, где точно они сейчас находятся. Винс знал эту дорогу. Он знал ее всю, все, что впереди, — но сколько лет он уже здесь не ездил! И сейчас, не в силах оторваться от руля, он, конечно, не был уверен, что это именно то самое место.

Рой что-то швырнул через плечо, что-то, блеснувшее на солнце. Предмет ударился в грязное лобовое стекло фуры и отлетел. Мачете! Грузовик рявкнул, выпустил особенно густой клуб черного дыма, водила снова налег на клаксон…

БЭНГ-БЭНГ! БЭНГ! БЭНГ-БЭНГ-БЭНГ!

В дыму и череде взрывов это звучало как безумная азбука Морзе.

Если только… Господи боже, если только…

И да. Впереди висел знак настолько замызганный, что едва можно было разобрать: «Кумба 2».

Кумба. Драная Кумба. Жалкий шахтерский поселок на склоне холма; центр цивилизации, где всех достопримечательностей — пяток игровых автоматов и старый хрыч, торгующий изготовленными в Лаосе индейскими одеялами навахо.

Две мили — это быстро, когда ты и так уже несешься на восьмидесяти. Это совсем быстро, и времени на раздумья больше не будет.

Остальные парни посмеивались над аппаратом Винса — вполне добродушно, впрочем, и только в шуточках Рейса слышалась издевка. Винс ездил на оттюнингованном «Кавасаки Вулкан 800» с выхлопными трубами от «Кобры» и сделанным под заказ седлом. Кожаным и красным, как пожарная машина. «Зато мягонько» — так Джим Кэроу однажды назвал это сиденье.

— Да насрать на него, — мрачно ответил тогда Винс, и, когда Персик, торжественный, точно проповедник, сказал: «Уверен, ты справишься», — все сложились от хохота.

Само собой, парни нарекли «Вулкан» «японочкой». И еще Винсовой «Красной Худышкой». Док — тот самый Док, который сейчас был размазан по дорожному полотну за их спиной, — любил называть его «мисс Фудзияма». Винс только улыбался, словно знал нечто им неизвестное. Может, даже и вправду знал. Он довел «Вулкан» до приличного состояния и на этом остановился. Хорош разводить суету. Рейс не остановился бы, но Рейс молодой парень, а молодежи интересно, где предел возможностей. Сейчас Винсу тоже предстояло выяснить, где этот предел.

Он выжал до упора.

«Вулкан» откликнулся не ревом, но стоном и почти вырвался из-под своего пилота. Перед Винсом мелькнуло белое лицо сына — и исчезло сзади. Все осталось сзади: люди, машины — и его ноздрей коснулся запах пустыни. Впереди была только грязно-серая полоса асфальта и ведущая затем влево дорога на Кумбу. Справа медленным изгибом уходила Шестерка. На Шоу Лоу.

Винс посмотрел в зеркало заднего вида: парни шли плотной группой, и Персик тоже сохранял строй. Винс испугался, что фура все-таки задела Персика, а возможно, и всех остальных, — но тот сидел в седле вполне уверенно, слегка отклонившись назад. Как и сам Винс, Персик знал, что ближайшие двадцать миль подъемов не будет. После поворота на Кумбу хайвэй шел вверх, и по обе стороны бежали перила ограждения; Винс представил, каково здесь перегоняемому скоту.

Однако ближайшие двадцать миль принадлежали Лафлину.

Пожалуйста, пусть сработает.

Винс отпустил ручку газа и начал ритмично нажимать тормоз. И четверо едущих следом за ним байкеров увидели — если смотрели, конечно, — вспышку тормозного фонаря: долгая вспышка… короткая… долгая… пауза. А потом снова. Долгая… короткая… долгая. На эту мысль его навел клаксон фуры. Однако его звук был только похож на морзянку, а сигнал, который подавал Винс, включая и выключая тормозной фонарь, и являлся азбукой Морзе.

Буква R, «вас понял».

Рой и Персик могут это понять, Лемми поймет наверняка. А Рейс? Учат ли сейчас морзянке? Учат ли парней в теперешних войнах «ненужной» азбуке Морзе, если любая командная техника оснащена GPS, а ракеты наводятся через спутник?

Приближался поворот на Кумбу. Винсу хватило времени, чтобы передать букву R еще раз. Теперь он надеялся, что его поймут. Он отвел руку влево в жесте, который Команда знала отлично: Съезд с хайвэя. Следовать за мной. Лафлин увидел сигнал — Винс на это и надеялся — и со всей скоростью вписался в поворот. В тот же миг Винс выкрутил газ. «Вулкан» завизжал и мощно рванул. Он накренился вправо и понесся по основной дороге. Остальные следовали за ним. Но не фура. Лафлин уже ехал по проселку в сторону Кумбы. Если бы он постарался сейчас снова вырулить на основную дорогу, машина бы опрокинулась.

Винс ощутил прилив восторга и торжествующе сжал кулак. Мы это сделали! Твою же мать, мы это сделали! Пока гребаная колымага будет поворачивать, мы пройдем те девять миль до…

Мысль обломилась, как сухая ветка, едва он взглянул в зеркало заднего вида. За ним ехало три мотоцикла, не четыре: Лемми, Персик и Рой.

Винс резко развернул корпус влево, чувствуя, как трещит позвоночник. Он уже понимал, что́ сейчас увидит. И увидел. Фура оставляла за собой гигантский шлейф рыжей пыли; цистерна была уже так покрыта грязью, что утратила последний блеск. Однако в полусотне метров впереди нее что-то отсвечивало. Винс понял, что́: хромированные трубы и двигатель «харлея». Рейс или не знал морзянку, или не поверил своим глазам, или не заметил сигнала вообще. Винс вспомнил восковое, застывшее лицо сына и подумал, что наиболее вероятен последний вариант. Рейс перестал воспринимать остальных членов Команды — он ослеп ровно в тот момент, когда осознал: за ними несется не просто потерявший управление грузовик, но убийца, настроенный их всех уничтожить. Отмашку Винса он различил, однако в тот момент видел только отца, а парней — нет. Своего рода туннельное зрение. Что это было, паника? Или животный инстинкт самосохранения? Или, когда доходит до дела, разницы между ними нет?

Рейсов «харлей» скользнул за холм. Следом скрылась и фура — на дороге остался лишь пылевой след. Винс велел себе собраться. Если ему не изменяет память — в чем он весьма сомневался, ведь ездил по этой трассе года два назад, — ветка проходит сквозь Кумбу, потом отклоняется и снова вливается в Шестерку в девяти милях впереди. Если Рейсу удастся удержать дистанцию…

Вот только…

Вот только, если ситуация не изменится, сразу за Кумбой начнется плотный грунт, а там в это время года часто бывают песчаные наносы. Грузовик пройдет нормально, но мотоцикл…

Шансы Рейса пережить последние четыре мили девятимильного участка были призрачны. А вероятность, что «харлей» завалится и Рейс вылетит через руль, — наоборот, очень велика.

В голове Винса словно мелькали снимки разных лет: Рейс на трехколесном велосипеде: юный Воин дороги. Рейс, в упор смотрящий на отца с заднего сиденья «Понтиака»; лужица растаявшего мороженого, в глазах ярко плещется ненависть, нижняя губа трясется. Рейс в восемнадцать: он одет в военную форму; он надменно улыбается — герой.

Последним возник образ мертвого Рейса — сломанной куклой на дорожном полотне, и только кожаная одежда не дает кукле развалиться на части.

Винс прогнал эти картины. Они не помогут. Да и копы не помогли бы, факт. И какие здесь копы, в Кумбе? Если даже кто-то увидит, как фура гонится за байком, он позвонит в полицию штата, — однако ближайший полицейский сидит сейчас где-нибудь в Шоу Лоу, слушает кантри, пьет кофе, лопает пирог и любезничает с официанткой.

Здесь есть только они сами. Впрочем, это и так понятно.

Он вытянул руку вправо и взмахнул сжатым кулаком. Остальные трое заняли места от него по бокам и чуть сзади. Двигатели бушевали, воздух над глушителями чуть мерцал.

Лицо Лемми осунулось и как-то резко пожелтело.

— Он не видел сигнала заднего фонаря! — крикнул он.

— Не видел или не понял? — завопил Винс в ответ. Его трясло. Хотя, возможно, мотоцикл сотрясался под ним. — Все одно! Что там у нас с «Мальчуганом»?

Сначала Лемми не сообразил. Потом согнулся к правой седельной сумке и рванул лямку. Из ткани, никакого пластика. Все-таки Лемми — человек старой закалки.

Пока он возился, сзади загрохотало оружие. Рой слетел с катушек. Он развернул байк и принялся стрелять по направлению на восток. Его тень теперь бежала перед ним: черный изломанный силуэт. На спине кожаной жилетки красовалось: «Не сдавайся. Не отступай».

— Назад, Клавз, сукин сын! — завопил Персик.

Его рука соскользнула с рычага. Мотоцикл накренился и нырнул вперед, почти под ногу Винса, плюнул вонючим дымом и забуксовал. Впрочем, Персик, похоже, этого не заметил. Он все еще смотрел назад. Взмахнул кулаком; его редкие седые волосы вихрились вокруг узкого длинного черепа.

— Назад, сукин сын, скотина!

Рой не повернул. Даже не оглянулся.

Персик посмотрел на Винса. Слезы текли у него по щекам, побуревшим за сотни рейдов и тысячи попоек. Сейчас он выглядел старше, чем пустыня под его ногами.

Что этот ублюдок делает, а, Винс? Ты ведь с ним разберешься, а? А я помогу.

Винс обернулся к Лемми:

— Быстрее! Быстрее, черт тебя подери!

И ровно когда он подумал, что сейчас Лемми вытянет пустышку, старый друг выпрямился с «Мальчуганом» в затянутой в перчатку руке.

Команда не брала в рейды оружие. Такие байкеры-изгои никогда его не берут. На всех в полиции имелись досье, и любой коп в Неваде счел бы за счастье закатать нарушителя в тюрягу на тридцать лет за незаконное ношение оружия. Одного или сразу всех — как выйдет. Они носили ножи, но в такой ситуации ножи бесполезны: что, сильно Рою помог его мачете? Да и сам Рой особенной пользы не приносил. Ну если не считать убийства обдолбанных маленьких девочек в школьных свитерах.

«Мальчуган», хоть и не сказать, что сильно легальный, оружием не был. И обнаруживший его коп («при поиске наркотиков» — эти свиньи всегда «ищут наркотики») вставил, конечно, Лемми фитиль за объяснение, что это более надежная штука, чем дорожный фонарь, если ты поломался ночью. Возможно, коп понял, что́ перед ним; возможно, нет, — однако он знал, что Лемми — ветеран Вьетнама. Не просто по ветеранскому номерному знаку на мотоцикле — тот мог быть украден, — но и потому, что сам коп был ветераном тоже. «Долина Ашау, где даже дерьмо пахнет слаще», — сказал он, и они оба засмеялись и ударили кулаком о кулак.

«Мальчуган» — граната шокового действия М84, более известная как светошумовая граната. Лемми держал ее в кофре уже лет пять и часто повторял, что в один прекрасный день она их всех выручит, включая Винса.

По всему, «один прекрасный день» наступил сегодня.

— Интересно, эта хрень еще не протухла? — прокричал Винс, подвешивая «Мальчугана» на руль. На гранату он не походил — скорее на смесь колбы от термоса и баллона с аэрозолем. Единственное, что наводило на мысль о гранате, — вытяжное кольцо, сейчас заклеенное скотчем.

— Без понятия! Я вообще не представляю, как ты…

У Винса не было времени обсуждать логистику. У него была всего лишь смутная идея, и с логистикой она соотносилась слабо. «Пора ехать! Этот мудак скоро окажется на дороге по другую сторону Кумбы. Значит, и мне надо оказаться там в то же время!»

— А если Рейс не удержит дистанцию? — спросил Лемми.

Спросил. До сих пор они продолжали перекрикиваться: в крови кипел адреналин. Было даже странно услышать почти обычный тон голоса.

— Ну как-нибудь, — ответил Винс. — И… вам нет нужды ехать со мной. Вам обоим. Я пойму, если вы повернете. Все-таки мой сын.

— Так оно так, — отозвался Персик, — но это наша команда. Ну была команда.

Он запрыгнул в седло и завел мотор.

— Я с тобой, кэп.

Лемми просто кивнул.

Винс тронулся с места.

Он ошибся в расчетах: не девять миль, а семь. Навстречу им не попалось ни одной машины, ни грузовика, ни легковушки. Дорога была пустынной; возможно, все водители направились в объезд из-за ремонтных работ. Винс ехал и поглядывал налево. Иногда он видел красную пыль: фура мчалась вперед в половине пустыни сбоку. А затем перестал видеть даже пылевой след: дорогу заслонили изъеденные известняковые холмы.

«Мальчуган» покачивался на петле. Армейские запасы. Интересно, эта хрень еще не протухла, спросил он у Лемми — и только сейчас понял, что спрашивать надо было себя. Когда в последний раз ему приходилось вот так мчаться на пределе сил, выкрутив газ до упора? Когда в последний раз весь мир сужался до мучительного — совершенно буквального — выбора: жить ясно или умереть смеясь? И как так вышло, что его собственный сын, такой весь из себя классный в новой косухе и зеркальных очках, упустил из вида этот простой урок?

Живи ясно или умри смеясь, — но только не беги. Не беги, мать его так!

«Мальчуган» сработает. Или нет. Впрочем, Винс знал, что в любом случае его выступление состоится, и в голове у него делалось легко и весело. Если стекло в кабине фуры поднято, ничего не сложится. Однако у закусочной стекло было опущено. Винс хорошо помнил выставленный из окна локоть. А позже — разве водила не помахал им из своей кабины? Помахал. Точно.

Семь миль. Пять минут. И хватит времени на воспоминания: как он учил сына менять моторное масло и никогда — нечестным трюкам на дороге; как учил управляться со свечами зажигания и никогда — мошенничать за игрой. Сейчас самое время спросить себя: как же ты позволил мальчику влезть в проклятое дело с метом, как дал согласие? Ведь все понимал! А очень просто: согласился в надежде, что можно что-то искупить, исправить. Только вот время для искупления миновало.

Винс почти лег на руль, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. Он несся под восемьдесят пять миль в час. Он несся, и голову терзала ужасная мысль; ужасная, мерзкая, но избавиться от нее он не мог. Возможно, для всех причастных будет лучше, если Лафлин догонит сына? Он вспоминал сейчас не то, как Рейс, обозленный потерей денег, бросает саперную лопатку в голову беспомощного человека. Это само по себе скверно, но думалось о другом. Перед глазами стоял застывший, пустой взгляд сына, когда тот свернул на дорогу к Кумбе.

А еще он снова видел Команду. И тот спуск. И как жуткая махина расправляется с парнями, с одним за другим. Они боролись тогда, пытались уйти из-под удара. Они были живы до последнего мгновения, до последнего мига борьбы. А Рейс при первой угрозе немедленно превратился в камень, в истукана с затвердевшей шеей. Он смотрел только на дорогу к спасению — ни на парней, ни на отца. Вокруг не было ничего, что стоило бы увидеть. Возможно, и никогда в жизни не было.

Сзади раздался грохот, а еще крик, который он разобрал даже сквозь рев ветра и рычание двигателя: «Сука!» Он посмотрел в зеркальце заднего вида и увидел, что Персик закидывается назад. Между его ногами-спичками повалил густой чадный дым. На дорожном покрытии за мотоциклом разливалось масляное пятно, становилось все больше… шире… байк двигался все медленнее… медленнее. Рванул цилиндр… Чудо, что этого не произошло раньше.

Персик отчаянно махал руками им вслед. Мог ли Винс остановиться? Вопрос, можно ли пожертвовать Персиком ради Рейса, не имел смысла. Вопрос выкупа одного за счет другого не стоял вообще. Однажды коп в Аризоне тормознул их и произнес: «О’кей, посмотрим, кого это нам отрыгнула дорога». Собственно, именно этим выражением их и можно было назвать: отрыжка дороги. Однако тела, которые сейчас валялись изломанными на дорожном полотне за его спиной, еще сегодня утром двигались, ездили, дышали; они были его друганами — единственное, что у него имелось ценного. Они все были Винсу в каком-то смысле братьями, а Рейс был сыном. Ведь если кто-то уничтожает семью мужчины, он же не рассчитывает остаться безнаказанным? Нельзя подставить чьих-то близких под нож мясника на бойне — и просто уехать. Если Лафлин этого и не знал, то сейчас узнает.

Совсем скоро.

Лемми не мог держаться наравне с «Красной Худышкой». Он все больше и больше отставал. И отлично. Винс даже порадовался, что Лемми еще прикрывал его спину.

Вперед, до знака «Входящий поток слева». Из Кумбы выворачивала дорога. Очень плотная грунтовка, как он и боялся. Винс сбросил скорость, потом остановился и заглушил двигатель «Вулкана».

Подъехал Лемми. Ограждения тут не имелось. В этом единственном месте, где в Шестерку вливалась дорога из Кумбы, хайвэй был на одном уровне с пустыней, хотя чуть впереди он начинал забирать вверх, снова убегая из зоны затопления, снова превращаясь в тесную клетку для скота.

Лемми тоже заглушил двигатель.

— Ждем.

Винс кивнул. Досадно, что он больше не курит. Он сказал себе: либо Рейс сейчас по-прежнему в седле впереди нефтевоза, либо нет. От самого Винса ничего не зависит. Чистая правда, однако от этого не легче.

— Может, он найдет, где свернуть, в самой Кумбе, — произнес Лемми. — Переулок там или что-нибудь в этом роде, куда фура не пролезет.

— Вряд ли. Сколько той Кумбы? Заправка, пара домишек, все это ютится у подножия чертовой горы. Там скверная дорога.

Особенно для Рейса скверная.

Он даже не попытался рассказать Лемми о пустом, оцепенелом лице сына; о глазах, которые не видят ничего вокруг — только дорогу под передним колесом. Кумба останется в памяти Рейса одним смазанным пятном сбоку от дороги — и то не факт.

— Может… — снова начал Лемми, но Винс вскинул руку, призывая к молчанию. Слева.

Сперва они услышали грузовик, и сердце Винса ухнуло вниз. Затем, сквозь рев его мощного двигателя, различили звук второго мотора. Никаких сомнений — «харлей», несущийся на всех парах.

— Йес!!! — взревел Лемми и победно вскинул руку.

Винс его восторгов не разделял. Еще ничего не кончено. Мальчику предстоит поворот на Шестерку. Если он решится сворачивать, то только здесь.

Прошла первая минута. Звук двух моторов становился громче. Пошла вторая, и теперь они уже видели пыль за ближайшими холмами. Затем в ближайшей расщелине они заметили солнечный отблеск на хроме. А потом и Рейса: он прильнул к рулю, длинные волосы летят по ветру за спиной. Увидели на миг — и все. Через секунду после того, как он скрылся из вида, — секунда, не больше, — расщелину проскочила фура, вся в клубах черного дыма. А потом Лафлина закрыла туча пыли.

Винс запустил стартер, и двигатель ожил.

— Удачи, кэп, — проговорил Лемми.

Винс открыл рот, собираясь ответить, — и ничего не сказал. Красивые слова никому не нужны. Он просто благодарно кивнул и тронулся с места. Следом выруливал Лемми. Как всегда, прикрывая спину.

Мозг Винса превратился в компьютер, сопоставляя дистанцию и скорость. Требовалось подгадать очень точно. К перекрестку он подкатил на пятидесяти, там сбросил до сорока, затем, едва появился Рейс, снова выкрутил ручку газа до упора, и байк обогнул заросли перекати-поля, чуть не взлетая на неровностях. Между ним и фурой оставалось не больше десяти метров. Когда Рейс приблизился к участку, где грунтовка от Кумбы подходила к главной дороге, он сбросил скорость. Он не мог не сбросить. В тот же миг Лафлин рванул вперед, съедая последнее расстояние.

— Гони, идиот! — завопил Винс, хотя знал, что сквозь рев фуры Рейс его не услышит. — Гони! Не тормози!

Водила планировал нанести удар в заднее колесо. «Харлей» Рейса влетел на развилку дороги, еле сохраняя равновесие. Рейс почти лег на левый бок, удерживая руль только кончиками пальцев. Совсем как лихой наездник на арене цирка.

Фура промазала по заднему крылу мотоцикла, и ее тупой нос угодил в зону разреженного воздуха, которое образовалось там, где всего десятую долю секунды назад было заднее колесо «харлея».

Поначалу Винс решил, что Рейс потерял управление.

Не потерял. Его вынесло к дальнему краю Шестого шоссе, опасно близко к траектории обезумевшей фуры. «Харлей» взбил колесами пыль, а потом помчался вперед, устремляясь по Шестерке в сторону Шоу Лоу.

Фура вылетела с дороги на полотно пустыни и там развернулась, завывая и пробуксовывая. Водитель переключил передачу, орудуя рычагом так быстро, что кабина содрогнулась, и поехал. Из-под колес летели песок и пыль — так, что голубое небо, кажется, побелело. Оставляя за собой глубокие следы и раздавленную полынь, фура снова выбралась на дорогу и понеслась за Рейсом.

Винс вывернул левую ручку, и «Вулкан» тронулся. «Мальчуган» суматошно мотался на руле. Теперь настал черед легкой части плана. Она могла принести Винсу смерть, но все равно, по сравнению с бесконечными минутами, пока они с Лемми ждали, раздастся ли вместе со звуком двигателя фуры еще и голос мотоцикла, это было легко.

Ты же понимаешь, открытого окна там не будет. Он только что еле продрался сквозь пыль, с какой стати там открытое окно?

Это от Винса не зависело. Если окошко закрыто, что ж, разберется, там видно будет.

Уже недолго.

Фура шла под шестьдесят. Наверняка могла бы и быстрее, однако Винс не желал испытывать судьбу: мало ли какие сюрпризы у водилы в загашнике? Так что хватит. Так или иначе, для кого-то из них сейчас все закончится. Вероятно, для него, и эта мысль его не пугала. По крайней мере, он купит Рейсу больше времени: вырвавшись вперед, Рейс легко сделает фуру по дороге на Шоу Лоу. И потом, это не просто поможет Рейсу, — это еще и уравновесит весы. Винс никогда не терял такое количество людей так быстро: шестеро из Команды погибли на участке дороги меньше чем в полмили длиной. Нельзя просто так уничтожить семью мужчины, снова подумал он.

И рванул вперед.

В общем, Винс понимал, чем руководствуется Лафлин. Десять против одного? Плевать! Ему было плевать, сколько их, есть ли у них оружие. Он кидался сразу на двоих, на троих — несмотря на то, что каждое столкновение грозило тяжелому грузовику потерей управления. А если учесть, что у него в цистерне…

Безумие? Да. Однако назвать его бессмысленным нельзя.

Винс вылетел на встречную полосу и принялся сокращать дистанцию с фурой. Теперь задний край цистерны был чуть впереди от него и справа, и он увидел то, что не только подвело итог сумасшедшему дню, но и объяснило все произошедшее, ясно и однозначно.

Наклейка на бампере. Еще более затертая, чем дорожный указатель на Кумбу, но все же читаемая.

«Гордый отец золотой выпускницы Кормана!»

Винс поравнялся с заляпанной цистерной. В кабине со стороны руля что-то шевельнулось. Водитель его заметил. И в ту же секунду Винс обнаружил, что окно захлопнулось — точно как он боялся.

Фура заскользила влево и парой колес заехала за белую разделительную линию.

На миг Винс засомневался: сдать назад или держаться вровень. Затем счетчик в его голове щелкнул: уже поздно. Даже ударь он сейчас со всей дури по тормозам, хвост фуры все равно швырнет его на ограждение слева. И скинет с дороги, как муху.

Так что он, наоборот, дал по газам, хотя свободное полотно под колесами байка сузилось и справа от Винса на высоте коленей неслась лента сверкающей стали. Сдернул световую гранату с руля, оборвав крепежный ремень. Стащил зубами клейкую ленту с натяжного кольца, и размочаленный конец ремня хлестнул по щеке. Кольцо забрякало по перфорированному корпусу «Мальчугана».

Солнце село. Винс несся сейчас в тени нефтевоза. Слева от мотоцикла до перил ограждения оставалось меньше метра; справа нависал неумолимо приближающийся бок фуры. Теперь Винс ехал вровень со сцепкой цистерны и кабины. В нескольких метрах впереди удирал от фуры Рейс. Отец видел только его макушку; остальное загораживал вишневый капот. Рейс не оглядывался.

Он не думал о том, что будет дальше. Ни плана, ни стратегии. Здесь и сейчас «отрыжка дороги» выплевывала миру свое «пошел на»… По большому счету, вся логика бытия Команды сводилась именно к этому.

Когда мотоцикл и фура почти соприкоснулись и места для маневра не осталось уже совершенно никакого, Винс поднял правую руку и показал водителю средний палец.

Теперь он ехал вплотную к кабине. Фура надвигалась. Еще миг — и его снесет.

У него оставался только этот миг.

Внутри кабины обозначилось движение: к стеклу изнутри приблизилась загорелая рука с татуировкой Корпуса морской пехоты. Мышцы напряглись, и стекло скользнуло вниз, до упора. Один миг. Не последний. Фура еще не сокрушила его. Возможно, мы служили где-то рядом. Скажем, в Долине Ашау, где даже дерьмо воняет слаще. Или водитель служил в песках с Рейсом — почему-то на войну в Ираке призвали много ветеранов. Не важно. Одна война ничем не отличается от другой.

Стекло опустилось, и из него высунулась рука. Пальцы ее начали складываться в фигуру, потом замерли. Водитель фуры только сейчас понял: рука, которая показывала ему оскорбительный жест, отнюдь не была пустой, она что-то сжимала. Винс не дал ему времени это осознать до конца — и не успел увидеть его лица. Только мелькнувшую перед глазами татуировку: «Честь выше жизни». Хорошо сказано; интересно, как часто выпадает шанс подарить человеку способ узнать про себя главное?

Винс зажал кольцо зубами, выдернул, услышал шипение начинающейся реакции — и швырнул «Мальчугана» в окно кабины. Ни голливудского замаха, ни даже дрянного баскетбольного броска. Просто вверх и вбок. Фокусник с измятым платком в рукаве.

Как тебе такое, братан? Давай-ка заканчивать спектакль. Твой ход.

Однако грузовик уклонился в сторону. Винс не сомневался, что это просто рефлекс — Лафлин увернул руль от броска — и, останься хоть сколько-то времени, фура вильнула бы в обратную сторону. Но именно нехватка этого мига спасла Винсу Адамсону жизнь: «Мальчуган» выполнил свою работу прежде, чем водитель успел выправиться и снести его с дороги.

Кабина осветилась изнутри ярким белым пламенем, словно сам Господь наклонился с Небес и нажал на вспышку, желая запечатлеть сей миг для вечности. Вместо того чтобы снова вильнуть влево, Лафлин резко подал вправо: сначала на полосу Шестого хайвэя, а потом еще дальше. Корпус нефтевоза с громким скрежетом слизнул ограждение — брызнули искры, — и вспыхнул огонь. Тысяча безумных фейерверков. В голове у Винса мелькнуло: День независимости; маленький Рейс сидит у него на коленях, и волшебные сполохи праздничных огней отражаются в восхищенных темных глазах ребенка.

Фура проломила перила и закувыркалась, складываясь внутрь себя, словно была сделана из жести. Упала с шестиметровой насыпи, ткнулась носом в ров, занесенный песком и сухой травой. Колеса застряли намертво; фуру развернуло. Цистерна налетела на кабину.

Винс не сразу успел погасить скорость и остановиться, а потому проехал далеко вперед. А вот Лемми видел все. Кабина и цистерна сложились под углом, а потом их отломало друг от друга. Сначала закувыркалась цистерна, а через пару секунд — и кабина. Цистерна оделась пламенем, а затем раздался взрыв. Все вокруг окутало коконом огня и чадными клубами густого дыма.

Мимо, прыгая на камнях, прокатилась кабина, с каждым оборотом все дальше уходя от привычных цветов и очертаний и превращаясь в нечто бесформенное, бурое… Там, где плавился и тек металл, оно красиво извергалось яркими осколками солнца.

Наконец комок бывшей автомобильной упорядоченной плоти замедлился и вовсе замер, явив небу покореженные остатки окна. Цистерна пылала еще на полсотни шагов дальше, фонтанируя огнем. К этому моменту Винс уже мчался назад по следам собственных шин.

Он увидел фигуру, которая пыталась протащить себя через заклинившее окно. К нему повернулось лицо. Впрочем, лица и не было — только кровавая маска. Водитель выбрался по пояс, а дальше застрял. Лишь загорелая рука — рука с татуировкой — торчала вверх, словно перископ подводной лодки. Кисть ее медленно болталась туда и сюда.

Винс остановился у байка Лемми, задыхаясь и ловя ртом воздух. На миг замер, не в силах сдвинуться с места, а потом наклонился, уперев ладони в колени, и почувствовал себя чуть лучше.

Лемми сказал хрипло:

— Ты все-таки достал его, кэп.

— Надо бы убедиться наверняка.

Хотя торчащая перископом застывшая рука и качающееся запястье вроде бы дополнительных доказательств не требовали.

— Сделаем, — отозвался Лемми. — Заодно отолью.

— Не на него же, живой он там или нет, — заметил Винс.

Послышался рев «харлея»: возвращался Рейс. Он эффектно опустил подножку, заглушил двигатель, спешился. Его покрытое пылью лицо сияло восторгом и торжеством. Винс не видел сына таким радостным с двенадцатилетнего возраста. Тогда он выиграл грунтовую гонку на микролитражке, которую Винс для него соорудил: желтый болид на двигателе от газонокосилки. Когда сигнальный флаг опустился, отмечая финиш, Рейс вылез из кабины с точно таким же выражением лица.

Вот и сейчас он вскинул руки и обнял Винса.

— Ты это сделал! Сделал, отец! Ты поджарил этого мудака!

На краткий миг Винс принял объятие. Потому что последний раз его так обнимали давным-давно. И еще потому, что это было искренним порывом его испорченного сына. Подобные порывы случаются со всяким человеком. Винс продолжал верить в это даже в старости; даже после всего увиденного. Так что он ответил на объятие и испытал радость, ощущая живое тепло, — и пообещал себе этот миг запомнить.

Затем он ощупал грудную клетку сына. Нажал. Ребра целы. Рейс переступил ногами в сапогах из змеиной кожи; выражение любви и торжества угасало.

Нет, не угасало. Истаивало. На лице сына снова проявлялась гримаса, хорошо знакомая Винсу: недоверие и неприязнь.

Да нет… Почему он решил, что неприязнь? Это никогда и не было неприязнью.

Это ненависть, яркая, острая.

Ты помог? А теперь иди к черту.

— Как ее звали? — спросил Винс.

— Что?

— Имя, Джон. — Он годами не называл Рейса настоящим именем, но теперь их никто не слышал. Лемми скользил по заносам к комку раздавленного металла, который еще недавно был кабиной «Мака», и не препятствовал душевному семейному разговору.

— Тебе-то что?

Чистое презрение. Винс протянул руку и сдернул чертовы зеркальные очки. И увидел в глазах Джона «Рейса» Адамсона правду. Он ее узнал. Для Винса наступил момент истины — так они раньше говорили во Вьете. Интересно, в Ираке это выражение сохранилось или исчезло, как и азбука Морзе, мельком подумал он.

— Что ты собираешься делать, Джон? Поедешь в Шоу Лоу? Вытрясать из сестры Кларка деньги, которых там нет?

— Они могут там быть. — Надутый и мрачный, он сейчас подобрался. — Да они там, точно. Я знаю Кларка. Он доверял этой шлюшке.

— А как же Команда? Просто… что? Забудешь? Дина, Эллиса и остальных? Дока?

Рейс посмотрел на отца в упор.

— Они мертвы. Слишком медленные. И большинство слишком старые.

Его холодные глаза говорили: «И ты тоже».

Лемми уже возвращался, его сапоги вздымали пыль. В руке он что-то держал.

— Как ее звали? — повторил Винс. — Девчонку Кларка? Как ее имя?

— А тебе не похер?

Рейс замолчал, не отводя от отца глаз и стараясь выиграть поединок взглядов. А потом добавил едва ли не умоляюще:

— Господи. Да уймись ты уже. Мы победили. Мы ему показали!

— Ты знал Кларка. Знал еще в Аль-Фаллудже, знал уже дома, после возвращения. Вы плотно общались. Если ты знал его, то ты знал его девчонку. Как ее звали?

— Джейни. Джоани. Что-то в таком духе.

Винс влепил сыну пощечину. Рейс испуганно мигнул, на секунду напомнив себя десятилетнего. Впрочем, только на секунду. В следующий же миг ненависть в его взгляд вернулась: густая, настоявшаяся, острая.

— Он подслушал наш разговор в закусочной, тот водила, — произнес Винс.

Терпеливо. Словно разговаривая с ребенком, которым этот взрослый парень был когда-то. Парень, ради спасения которого он только что рисковал жизнью.

Конечно, его вел отцовский инстинкт, — но Винс не жалел. Во всем случившемся кошмаре, во всей скверне это было единственным светлым моментом.

— Он знал, что врукопашную с нами не справится, но и отпустить не мог. Поэтому ждал. Ожидал подходящего момента. Пропустил вперед.

— Без понятия, о чем ты!

Рейс врал, и оба это знали.

— Он знал дорогу и поехал за нами туда, где ландшафт ему благоприятствовал. Как любой хороший солдат.

Да. А потом преследовал их с одной-единственной целью, не думая, чего это будет стоить ему самому. Предпочел смерть бесчестью. Винс ничего о нем не знал, но вдруг почувствовал: Лафлин нравится ему больше, чем собственный сын. Невозможно, немыслимо, — однако именно так.

— Несешь какую-то хрень, — процедил Рейс.

— Вряд ли. По всему выходит, он ехал повидаться с ней, когда мы пересеклись около закусочной. Вполне понятное поведение отца, который любит ребенка: приглядывать; ждать, вдруг она захочет соскочить. Дать ей шанс на что-нибудь, кроме как сколоться и скурвиться.

К ним подошел Лемми.

— Мертв.

Винс кивнул.

Лемми протянул Винсу фото.

— Вот что было за щитком.

Винс не хотел смотреть, и все же посмотрел. Снимок улыбающейся девчушки с волосами, убранными в конский хвост. На ней была кофта с надписью «Школа Корман» — та же, что и в момент смерти. Она сидела, прислонившись к серебристому радиатору фуры. На девчонке была камуфляжная кепка отца, только повернутая козырьком назад. Она шутливо салютовала, еле сдерживая смех. Кого она приветствовала? Самого Лафлина, конечно. Ведь камера было у него.

— Ее звали Джекки Лафлин, — проговорил Рейс. — Она мертва, ну и хрен с ней.

Лемми дернулся вперед, намереваясь стащить Рейса с байка и накормить выбитыми зубами. Винс остановил его взглядом. Затем обратился к Рейсу.

— Вперед, сын, — сказал он. — Держись в седле ровно.

Рейс непонимающе на него посмотрел.

— Не заезжай в Шоу Лоу: я намерен сообщить копам, что та шлюшка может нуждаться в защите. Скажу им, что один перец убил ее брата, и она может быть на очереди.

— А что ты им скажешь, когда они поинтересуются, как ты получил такую любопытную информацию?

— Все и скажу, — голос Винса был спокоен. Даже безмятежен. — Ты поезжай. Так лучше всего. Как ты уходил от грузовика… это было что-то. Я дам тебе немного времени. Удирай, пока есть возможность. Не особо щедрый подарок, но хоть так. Так что уноси отсюда свою задницу со всех ног.

Рейс посмотрел на него, неуверенный и внезапно напуганный. Впрочем, это выражение не задержалось на его лице надолго. Всего миг — и он снова нацепил на себя гримасу «да пошло оно все к черту». Собственно, ничего больше у него и не было: только презрительное выражение лица, очки с зеркальными стеклами и быстрый байк.

— Папа…

— Лучше двигай, сынок, — вмешался Лемми. — Кто-нибудь скоро заметит дым, и здесь появится патруль из полиции штата.

Рейс улыбнулся. Из левого глаза выкатилась одинокая слезинка; она проложила след на пыльной коже.

— Просто пара сраных старикашек, — проговорил он.

И пошел к байку. Позвякивали цепи на его сапожках из змеиной кожи… Глуповато, подумал Винс.

Рейс взлетел в седло, завел мотор, тронул с места и помчался на запад, в сторону Шоу Лоу. Винс не ждал, что сын оглянется, — вот и не расстроился.

Они смотрели ему вслед. А потом Лемми спросил:

— Ну что, кэп, едем?

— Некуда ехать, старина. Вот сидеть бы так на обочине и сидеть.

— Ну, — протянул Лемми, — как хочешь. Могу посидеть за компанию.

Они отошли на обочину и сели, скрестив ноги. Словно торгующие одеялами старые индейцы; только вот одеял у них не было. Они смотрели на пустыню, на горящую фуру, на густой дым, уходящий в ясное беспощадное небо. А некоторые клочки дыма, вонючие и жирные, уносило в сторону, не вверх.

— Можем отъехать, — нарушил молчание Винс. — Если тебя не устраивает запах.

Лемми откинул голову и сделал глубокий вдох — как человек, наслаждающийся букетом дорогого вина.

— Да нет, пусть. Пахнет как во Вьетнаме.

Винс кивнул.

— Напоминает те старые деньки, — добавил Лемми. — Мы и в самом деле были тогда почти ангелами скорости.

Винс снова кивнул.