С 2007 года в России каждый год строится больше 60 млн м² жилья[1]. В 2022 и 2023 годах эта цифра превысила 100 млн м². Наряду с Московской и Ленинградской областями, Краснодарским краем и Калининградской областью в пятерку лидеров по строительству жилья на душу населения стабильно входит Тюменская область. С 2005 года численность населения столицы региона, Тюмени, выросла почти на две трети: с 540 до 850 тысяч человек.

Рост Тюмени виден невооруженным глазом, особенно если приезжаешь в город один или два раза в год: окраины стремительно прирастают стройными рядами жилых башен, вздымающихся вдоль дорожных развязок и вокруг гипермаркетов; в центре города, на левом берегу реки Туры, один за другим исчезают кварталы деревянных малоэтажных зданий; под застройку уходят территории брошенных советских заводов. Город строителей, когда-то обеспечивавший городской рост нефтегазовых северов, развернул энергию на себя и принялся перестраиваться, перерабатывая ткань советского города в нечто новое.

Тюмень – яркий пример городского роста, но в той или иной степени строительный бум коснулся всех крупнейших городов страны: города, выигрывавшие за счет агломерационного эффекта, глубже остальной страны интегрировались в глобальный рынок [Frost Podkorytova 2018] и на протяжении двух последних десятилетий притягивали к себе главные векторы внутренней миграции [Карачурина Мкртчян 2016]. Масштабное жилищное строительство поддерживало городской рост и усиливало его посредством обратных связей [Куричев Куричева 2018].

Изменения городского ландшафта не ограничиваются административными границами городов и охватывают пригороды: дачные поселки превращаются в коттеджные, в живописных пригородах вырастают базы отдыха и глэмпинги, колхозы замещаются органическими и страусиными фермами, другими представителями новой экономики. Вторая характерная черта современной городской трансформации – выход городского за пределы городов. Всюду в окрестностях городов, от растущих пригородов и до самых удаленных деревень, вместе с городскими дачниками, туристами, экономическими агентами, социальными и политическими практиками проявляются городская экономика и городской образ жизни.

Этот масштабный процесс городской трансформации почти невозможно охватить одним взглядом, в силу разнородности слагающих его процессов и пространственных различий между городами и регионами. В этой главе я, во-первых, намечаю концептуальные рамки и термины, позволяющие описать современную городскую трансформацию в России; во-вторых, делаю одномоментный снимок этого процесса на примере Тюмени и ее ближайшего соседа – Екатеринбурга; и в-третьих, касаюсь природы городского роста и его последствий.

По выражению Владимира Каганского, культурный ландшафт подобен яркому ковру со сложным, но закономерным рисунком [Каганский 2008]. Схожую метафору – лоскутного одеяла – предложил для описания постсоветских (при)городов Константин Григоричев [Григоричев 2020]: собранные из морфологически и социально различных элементов, они местами напоминают Глобальный Север, местами – Глобальный Юг, а иногда отсылают к советскому прошлому.

По данным переписи населения 2021 года, каждый четвертый житель России жил в городе с населением более 1 млн человек, а каждый седьмой – в Москве или Московской области[2]. Строительство массового стандартизированного жилья в последние десятилетия привело к значительному физическому расширению территории городской застройки [Kurichev Kuricheva 2020; Gerten et al. 2022]. Эти новые жилые кварталы варьируют по классу и размеру от гигантских микрорайонов на периферии, состоящих из 20–30-этажных зданий, часто иронично называемых «человейниками», до небольших кварталов для среднего класса, встроенных в центральные части городов. Массовое жилищное строительство стало возможным благодаря неформальному союзу частных застройщиков и властей; последние научились использовать городское планирование и девелопмент как политический инструмент укрепления легитимности [Zupan et al. 2021; Gunko et al. 2022]. Власти взяли на себя большую часть ответственности за обеспечение новых жилых районов транспортной и социальной инфраструктурой [Куричев Куричева 2018], субсидируют ипотеку для новостроек и регулируют снос старого панельного жилья советского времени [Inizan Coudroy de Lille 2019; Zupan et al. 2021]. Новые высотные здания часто парадоксальным образом сосуществуют с порожденными процессами форсированной советской урбанизации [Григоричев 2021] районами сельской малоэтажной застройки (т. н. частного сектора). В зависимости от степени насыщенности городскими благами эта восходящая к социалистическими временам относительно гомогенная городская среда распадается на «престижные» и «непрестижные» районы [Махрова Голубчиков 2012; Вендина и др. 2019].

С точки зрения миграционных показателей окрестности мегаполисов растут даже быстрее, чем городские ядра [Карачурина и др. 2021; Karachurina Mkrtchyan 2021]. Этот эффект отчасти связан с распространением городской застройки (включая многоэтажную) за административные границы городов, отчасти объясняется развитием коттеджного строительства [Дохов Синицын 2020] и сельской джентрификацией [Mamonova Sutherland 2015], которые иногда приводят к появлению закрытых поселков (gated communities) [Zotova 2012; Polishchuk Sharygina 2016]. В южных регионах, особенно в Сибири [Бреславский 2014] и на Кавказе [Дохов и др. 2020], малоэтажные окраины городов растут за счет мигрантов из сельской местности (которые иногда буквально перевозят старые дома из деревень в пригороды). Однако доминирующим элементом пригородного ландшафта в России остается сезонное жилье (дача, второй дом) – производная от типичных российских феноменов: сезонности климата и слабой обустроенности сельской местности, по причине которой горожане редко готовы обменять первый дом на второй [Махрова Нефедова 2021]. Дачей в России владеет каждая вторая городская семья [Трейвиш 2014]. Дачные владения горожан иногда могут располагаться в сотнях километров от основного дома [Nefedova Pokrovsky 2018; Sheludkov Starikova 2022].

Модели и формы городского роста варьируют в зависимости от региональных и локальных условий, зависят от природных предпосылок, экономических условий и состояния социальных институтов. Городской рост в современной России едва ли можно объяснить простым набором одних и тех же факторов. Факторов очень много, и они разнообразны. Это и рост территориального неравенства на разных пространственных уровнях [Нефедова и др. 2022], который провоцирует внутренние миграции; и происходящий, в частности за счет автомобилизации, рост мобильности населения, расширяющий пределы городской застройки и обеспечивающий возможность формирующих контуры городских агломераций маятниковых миграций на работу из пригородов и за город на отдых [Между домом 2016; Махрова и др. 2022]; это также специфические политико-экономические институты и отношения между ключевыми акторами – городскими властями, девелоперами и горожанами. Отсюда звучащая в исследованиях многоголосица концепций и терминов, от стадиальных моделей урбанизации [Нефедова Трейвиш 2017] до «левой» джентрификации и «гибридного пространства» [Golubchikov et al. 2014], которые по-разному описывают морфологические аспекты, экономические механизмы и социальное содержание процессов городской трансформации.

Известность термина «городской фронтир» восходит к книгам Ричарда Вэйда «Городской фронтир: возвышение городов Запада» [Wade 1959] и Нейла Смита «Новый городской фронтир» [Smith 1996]. Историко-географическое описание Вэйда посвящено смене модели колонизации американского Запада с сельской на урбанистическую: с конца XVIII – начала XIX века доминирующую роль в заселении североамериканского континента начали играть города. Смит писал о другом, но тоже урбанистическом феномене: старым фронтиром он называл субурбии, ставшие преобладающей формой культурного ландшафта американских пригородов во второй половине XX века, а новым – происходившее с 1980-х годов возвращение среднего класса в ядра городов, то есть процесс джентрификации[3], менявшей внешний облик, состав населения и функциональное наполнение старых районов.

В позитивистской традиции цикличные перемещения ареалов роста плотности населения и экономической активности из городов в пригороды / сельскую местность и обратно нередко описывались в терминах стадиальных моделей, как урбанизация/контрурбанизация/деурбанизация [van den Berg et al. 1982]. Критики стадиальных моделей указывают, что такой подход оставляет в тени социально-экономические механизмы изменений городского ландшафта, роль капитала, городских властей и институтов (см., например, Phillips 2010). Сам Смит связывал начало процесса джентрификации американских городов с предшествующим циклом – оттоком капитала на строительство субурбий, в результате которого городские центры оказались недоинвестированы и начал ощущаться разрыв между прибылями от текущего и потенциального использования пространства (rent gap). Подобный разрыв может быть спровоцирован структурными изменениями в экономике, технологиях производства, транспорте и торговле, эволюцией культуры потребления, появлением новых, более маржинальных отраслей, которые «обесценивают» одни районы, но повышают ценность других, например, предлагая новые способы их использования. Этот механизм наиболее заметен на примере городских районов, но не ограничен городами. Так, например, существует и сельская джентрификация [Darling 2005]. Либерализация международной торговли, приток на национальные рынки дешевых импортных продуктов, за которым следуют реорганизация сельского хозяйства и разорение мелких фермеров, открывают возможности для строительства загородного жилья и развития в сельской местности экономики развлечений [Nelson Hines 2018]. Только горожан и девелоперов привлекает в деревню уже не архитектура и близость к центру (как в случае городской джентрификации), а природный ландшафт; сельская местность превращается в анклавы городов и городской экономики [Darling 2005][4].

Таким образом, под «городским фронтиром» понимаются очень разные феномены – от урбанистической модели колонизации до джентрификации городских районов и распространения городской экономики за пределы городов. Но есть и общее: все они описывают географическую экспансию и бурный экономический рост городов, сопровождающийся трансформациями как их облика, так и самой социально-экономической основы их существования. Эти трансформации вызываются как внешними факторами, вроде экономической конъюнктуры и глобальных изменений стиля жизни, так и внутренними причинами – характерным взаимным притяжением накопившихся в том или ином месте элементов культурного и природного ландшафта, которые время от времени переосмысляются как аффордансы и встраиваются в новую траекторию развития.

Городской фронтир в сегодняшней России – это прежде всего крупные городские агломерации. Процессы трансформаций происходят на всем их пространстве – от центров городов, охваченных джентрификацией и уплотнительной застройкой, до расширяющихся за счет массового жилищного строительства окраин и стремительно растущих пригородов. В последующих разделах мы попробуем очертить контуры городского фронтира на примере Тюмени и Екатеринбурга – двух крупнейших городов исследуемого региона.

Средний Урал – невысокие старые горы, богатые полезными ископаемыми и древесиной, пронизанные небольшими реками, которые легко запрудить. В XVIII веке на склонах этих гор возникла целая россыпь городов-заводов, главным центром которых стал Екатеринбург (осн. 1723). В настоящее время окрестности Екатеринбурга – один из наиболее промышленно развитых и урбанизированных регионов России. В постсоветскую эпоху население города достигло 1,5 млн человек. Вокруг него в пределах полутора часов езды на автомобиле расположены еще 22 города (илл. 1.1). Общее население этой территории превышает 2,9 млн человек.

Тюмень (осн. 1586) развивалась как транспортный и торговый узел на стыке путей между Сибирью и Уралом, а также как центр обширной сельской местности. Происходившие с начала 1960-х годов процессы разведки и разработки нефтяных и газовых месторождений в Западной Сибири дали новый толчок росту города. Тюмень стала главным административным, снабженческим, сервисным и образовательным центром северных нефтегазовых провинций. Нефтяные деньги заложили основу для процветания города и быстрого преобразования городской среды. С 2000-х годов Тюмень оказалась одним из главных магнитов внутрироссийской миграции. Однако, в отличие от Екатеринбурга, окружающие Тюмень районы остаются слабо урбанизированной и малонаселенной сельской местностью. Ближайшие крупные города, Тобольск и Курган, расположены на расстоянии 200 км от города.

Для путешествия по ландшафтам городского фронтира Тюмени и Екатеринбурга воспользуемся картами (илл. 1.2, 1.3), построенными на основе данных ночной спутниковой съемки[5]. Интенсивность ночного светового излучения тесно коррелирует с плотностью населения [Sutton et al. 2001] и плотностью экономической активности [Henderson et al. 2012], поэтому широко используется при исследованиях урбанизации и мобильности населения в качестве альтернативы обычным статистическим данным (см. обзор в Levin et al. 2020).

Теплыми цветами на картах обозначен статистически значимый рост мощности ночного излучения в видимом и ближнем инфракрасном спектре между 2012 и 2020 годами. Как правило, рост этого показателя связан либо с новой застройкой, либо с уплотнением существующей городской ткани и развитием неселитебных функций.

Оба наших примера отражают процессы трансформации городских ядер, однако наиболее интенсивный рост наблюдаемого ночного излучения объясняется расширением застройки за счет массового многоэтажного жилищного строительства на окраинах и малоэтажного строительства в ближнем (в пределах 40 минут – часа) кольце пригородов.

В Тюмени внутренняя трансформация городской ткани происходит в первую очередь за счет освоения бывших промышленных зон в центре города и левого, более низкого, берега Туры, который ранее был занят старой деревянной малоэтажной жилой застройкой, промышленными и складскими территориями (см. илл. 1.2). До революции 1917 года на низком берегу Туры размещались бухарская и кожевенная слободы, в позднеимперское и советское время для защиты от наводнений была построена сеть дамб и дренажных сооружений, осушенные территории были заняты частным сектором, в том числе самостроем («нахаловки»), а в самом конце советского периода по соседству с ними были поставлены два типовых Заречных микрорайона. В последние годы на левом берегу построены несколько знаковых для новой Тюмени ЖК, включая образцовый «Европейский», ставший флагманским проектом девелоперской компании «Брусника». Промышленное производство переносится на север и, в большей степени, на восток города: с середины 2000-х годов здесь размещены несколько новых заводов, в частности нефтеперерабатывающий и металлургический, что усилило тенденцию развития промышленных территорий на востоке Тюменской агломерации [Шелудков 2017]. А вот расположенные южнее, по трассе на Омск, рабочие поселки Боровский, Богандинский и Винзили, которые могли бы претендовать на роль ближних субцентров агломерации, по-видимому, слабо вовлечены в процессы преобразований – по крайней мере, они не демонстрировали в исследуемый период значимого роста мощности ночного излучения.

Илл. 1.1. Крупнейшие населенные пункты в пределах полутора часов езды на автомобиле от Екатеринбурга и Тюмени. Инфографика Александра Шелудкова

Илл. 1.2. Среднегодовое изменение интенсивности ночного излучения (p-value < 0,05) в Тюмени и ее пригородах в 2012–2020 годах, нВт·см^-2·ср^-1. Темным серым цветом показана вся застроенная территория на 2020 год [Zanaga et al. 2021]. Спутниковые снимки Тюмени: Google Satellite; фото Александра Шелудкова

Илл. 1.3. Среднегодовое изменение интенсивности ночного излучения (p-value < 0,05) в Екатеринбурге и его пригородах в 2012–2020 годах, нВт·см^-2·ср^-1. Темным серым цветом показана вся застроенная территория на 2020 год [Zanaga et al. 2021]. Спутниковые снимки Косулино: Google Satellite; город Сысерть (река, старый завод, плотина и пруд с городским пляжем), июль 2022 г.

В ядре Екатеринбурга, напротив, динамика мощности ночного излучения не обнаруживает крупных ареалов трансформации городской ткани: сказываются более плотная изначально городская застройка и сохранение значительных территорий в ведении гигантских уральских заводов. Зато заметны изменения в ядрах субцентров агломерации, например, в ближайших северных соседях Екатеринбурга – Верхней Пышме и Среднеуральске (см. илл. 1.3). С 2012 по 2020 год их совокупное население выросло на 20 тысяч человек, а мощность ночного излучения росла не только по окраинам за счет новой застройки, но и в районах старой городской застройки. Помимо близости к ядру агломерации, благополучие этих городов обеспечивает крупное промышленное производство, например, в Верхней Пышме располагается штаб-квартира крупнейшего в России производителя меди. В 45 км к западу от Екатеринбурга находится Первоуральск – крупнейший в России производитель труб и огнеупорных изделий. Его ночная освещенность также заметно выросла, особенно на контрасте с соседней Ревдой, несмотря на то что численность населения города в этот период сокращалась. В 2014 году Первоуральск получил статус моногорода и крупные средства по государственным программам развития городской среды.

Главная строительная площадка самого Екатеринбурга – жилой район «Академический». Он строится с 2007 года на бывших торфяных полях к юго-западу от города (см. илл. 1.3). Отделенный от основной застройки лесопарком, это город в городе. Согласно проекту, к 2030 году в нем будет проживать свыше 300 тысяч человек[6].

Жилая застройка на окраинах Тюмени заметнее всего также растет в южном направлении: еще в середине 2000-х годов улица Широтная фактически была юго-восточной границей города – за ней начинались сельскохозяйственные угодья. За 15–20 лет после того, как южнее этой магистрали был построен параллельный ей участок Тюменской кольцевой автодороги (ул. Федюнинского), новая высотная жилая застройка не только заполнила пространство между двумя дорогами, но и выплеснулась за кольцевую, фактически превратив ее во внутреннюю городскую улицу.

Юго-западные окраины Тюмени (см. илл. 1.2) – образец морфологической и социальной пестроты постсоветского городского ландшафта. Ближе всего к центру города расположены массивы малоэтажного частного сектора, в период, предшествовавший нефтяному буму, бывшие городскими окраинами. За частным сектором поднимаются районы высотного жилья, строившегося с 1960-х до середины 2000-х годов, затем – кольцевая автодорога. За кольцевой в 2006 году появился коттеджный поселок Комарово. Планировкой изогнутых улиц, унифицированными архитектурными решениями и сравнительно дорогим жильем поселок наиболее близок модели американских субурбий. С запада к поселку примыкают несколько новых высотных ЖК. Среди них – «Ямальский-2», возникший в результате реализации программы переселения ветеранов нефтегазовой индустрии из районов Крайнего Севера. Дальше следует административная граница города, однако высотные жилищные комплексы уже преодолевают ее, вторгаясь на территорию сельских поселений Тюменского района. Городская ткань Тюмени, таким образом, прирастает отдельными, поначалу слабо связанными пятнами застройки.

Илл. 1.4. Поселок «Сан Вилладж», Тюменский район, сентябрь 2022 года. Фото из архива проекта

Географические векторы роста города во многом предзаданы физико-географическими условиями и связанной с ними исторической освоенностью территории (плотностью поселений и инфраструктуры). Особенно хорошо это проявляется в распространении пригородной малоэтажной застройки. К северу от Тюмени протягивается пояс тайги, местами подболоченной; к югу простираются более возвышенные, открытые участки подтайги (смешанных хвойных и широколиственных лесов), впервые превращенные в пашни земледельцами еще в XVII веке. Новая застройка в первую очередь стремится занять эти пашни и, как правило, примыкает к ядрам старых деревень. Вдоль текущей с северо-запада на восток реки Туры и дорог, ведущих из Тюмени на запад, формируется почти сплошная полоса селитебной застройки, соединяющей старые деревни с новыми коттеджными поселками в одну сплошную ткань, так что между ними порой трудно провести четкую границу. Во многих местах этот процесс только набирает обороты: уже выделены под постройку участки, проложены дороги, подведена инфраструктура, но самих домов еще не видно. Видимый на космических снимках рост мощности ночного излучения характерен не только для новой застройки, но и для ядер старых деревень, что свидетельствует о происходящих в них процессах сельской джентрификации (то есть притоке горожан) и появлении местных функциональных центров – коммерции и социальной инфраструктуры. Новые поселки и старые села формируют пестрый ландшафт. Промежуток между татарскими селами Есаулова и Чикча занят коттеджным поселком «Высокий берег», а на окраине деревни с типичным тюменским названием Якуши возникают «Аргентина», «Теремки» и «Сан Вилладж» (илл. 1.4).

Основные векторы распространения новой малоэтажной застройки в окрестностях Екатеринбурга направлены на юг и восток от города, по Исети и ее многочисленным притокам. Поселения располагаются здесь гораздо чаще, чем в окрестностях Тюмени, и можно наблюдать множество процессов – типичное коттеджное строительство, джентрификацию старых деревень, развитие туристической инфраструктуры и т. д. В 2011 году Косулино (см. илл. 1.3–6) было небольшим селом, образованным пересечением нескольких улиц неправильной формы. За десять лет характер здешней застройки радикально изменился, вокруг села выросло несколько коттеджных поселков, старый центр села оказался плотно застроен новыми торговыми и административными зданиями.

Река Исеть, в верхнем течении которой расположен огромный Екатеринбург и его восточная промзона, сильно загрязнена, однако ее притоки, скорее, выигрывают от этого соседства. Расположенные на них старые промышленные центры на сегодняшний день утратили большую часть былых функций, в то время как порожденные той же промышленностью пруды и плотины формируют уникальный культурный ландшафт, привлекающий к себе туристов и екатеринбуржцев, пожелавших обзавестись вторым домом. Завод в Сысерти (см. илл. 1.3) был остановлен еще до войны, и уже в позднесоветское время вокруг заводского пруда сформировалось кольцо из пионерлагерей и домов отдыха. В 2007 году территории вокруг Сысерти были включены в состав природного парка «Бажовские места». В центре старой индустриальной зоны города, в строениях воспетого Бажовым железоделательного завода, проводится фестиваль «Лето на заводе». Присвоенный окрестным местам статус парка ограничивает новое жилищное строительство в расположенном по соседству поселке Верхняя Сысерть, поэтому здесь активно трансформируется старая застройка, так что поселок приобрел славу «дачного». По берегу пруда, среди глэмпингов и баз отдыха тянутся лыжные трассы и прогулочные тропы, а на здешних соснах временами можно увидеть металлические таблички, рекламирующие сервис по доставке обедов прямо к месту пикника.

Тот факт, что векторы роста малоэтажной застройки в окружении Тюмени и Екатеринбурга во многом направлены друг на друга, порождает шутки, что когда-нибудь две агломерации сольются и либо пригороды Екатеринбурга дотянутся до Тюмени, либо пригороды Тюмени доберутся до уральской столицы. Но это именно шутки. Трехсот километров, разделяющих города, слишком много даже по сибирским меркам. Рост обоих центров сейчас ограничен 40–60-минутной изохроной.

Заключение

При всей центростремительности пространственного развития в России было бы неправильно отождествлять города с изображенными на картах четко ограниченными точками. Городское – горожане с их образом жизни, экономика с ее ресурсами и капиталами, социальные практики и управление – неизбежно выплескивается за пределы городов, трансформируя окружающий культурный ландшафт. Новые ЖК, коттеджные поселки, базы отдыха, гостиницы и рестораны в сельской местности, потоки дачников и туристов – образы городского фронтира, не менее сильного, чем фронтиры прошлых эпох. Старый ландшафт оказывается захвачен ими физически, как те поля, что расположены к югу от Тюмени, и переосмыслен в новых категориях, подобно заводу и плотине в Сысерти.

Современный городской фронтир включает в себя очень разные по своему социальному и морфологическому содержанию процессы. На примере агломераций Тюмени и Екатеринбурга мы увидели, как трансформируются ядра городов, как растут окраины и малоэтажная застройка в пригородах и как на локальном уровне векторы этого роста предопределяются физико-географическими условиями и уровнем освоенности территорий. Новые слои культурного ландшафта, накладываясь поверх старых, образуют контрастную и местами разорванную городскую ткань, отражающую контрасты, свойственные для самого общества.

С одной стороны, городской фронтир стирает грань между городом и сельской местностью, подменяя ее широким пригородным градиентом, с другой стороны, он еще сильнее очерчивает контуры самих агломераций и пространства за их пределами. Для экономических и властных агентов фронтир – среда действия и источник ресурсов, где ценность территории определяется ее позицией, внутри города или по отношению к нему; для горожан и сельских жителей фронтир – ландшафт повседневности, собранный из мест каждодневных маршрутов; для путешественников, которые приезжают в город один или два раза в год, – это провоцирующий мысль ландшафт, который ставит вопросы о природе и эффектах городского роста.

Городской рост порождает множество проблем, которые хорошо различимы на разных пространственных уровнях: на национальном и региональном уровнях концентрация населения в крупногородских агломерациях выражается в растущей поляризации пространства, имеющей социальные, экономические и политические последствия – одни места становятся беднее и депопулируют, другие богаче и порой не без труда справляются с наплывом новых жителей; на локальном уровне городской рост сопровождается доминированием растущих вширь и вверх городских форм, фрагментирующих пространство и подавляющих более компактные и полицентричные структуры. С точки зрения экономико-географической теории эти вызовы нельзя оставить без внимания – и концентрация, и сегрегация имеют тенденцию усиливаться. Думать об этом нужно сейчас – будущий ландшафт российских городов зависит от сегодняшних форм городского роста.

Источники и литература

Бреславский 2014 – Бреславский А. С. Незапланированные пригороды: сельско-городская миграция и рост Улан-Удэ в постсоветский период / Науч. ред. М. Н. Балдано. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2014.

Вендина и др. 2019 – Вендина И. О., Панин А. Н., Тикунов В. С. Социальное пространство Москвы: особенности и структура // Известия РАН. Серия географическая. 2019. № 6. С. 3–17.

Григоричев 2021 – Григоричев К. В. Двойник-невидимка российского города: «частный сектор» между слободой и внутренним пригородом // Ойкумена. Регионоведческие исследования. 2021. № 1 (56). С. 7–18.

Григоричев 2020 – Григоричев К. В. Постсоциалистическая пригородная революция: российский колорит // Городские исследования и практики. 2020. Т. 5. № 4. С. 7–15.

Дохов и др. 2020 – Дохов Р. А., Алов И. Н., Шубина Д. О., Волков М. С., Мацур В. А., Умнова Т. Н., Шерстнева А. Р. Пространственные структуры постсоциалистических пригородов: функциональные и социальные центры субурбии Махачкалы // Городские исследования и практики. 2020. Т. 5. № 4. С. 35–53.

Дохов Синицын 2020 – Дохов Р. А., Синицын Н. А. Спрол в России: рост и структурная трансформация пригородов Белгорода // Известия РАН. Серия географическая. 2020. № 2. С. 191–206.

Каганский 2018 – Каганский В. Л. Теоретическая география – единая география сегодня // География. 2008. № 10. С. 16–31.

Карачурина Мкртчян 2016 – Карачурина Л. Б., Мкртчян Н. В. Роль миграции в усилении контрастов расселения на муниципальном уровне в России // Известия РАН. Серия географическая. 2016. № 5. С. 46–59.

Карачурина и др. 2021 – Карачурина Л. Б., Мкртчян Н. В., Петросян А. Н. Пространственные особенности миграционного прироста пригородов региональных столиц России // Вестник Московского университета. Серия 5. География. 2021. № 6. С. 123–134.

Куричев Куричева 2018 – Куричев Н. К., Куричева Е. К. Взаимосвязь жилищного строительства в Московской агломерации и миграции в столичный регион // Известия РАН. Серия географическая. 2018. № 1. С. 5–20.

Махрова и др. 2022 – Махрова А. Г., Бабкин Р. А., Кириллов П. Л., Старикова А. В., Шелудков А. В. Исследования и оценки масштабов возвратной мобильности и пульсаций населения в пространстве современной России // Известия РАН. Серия географическая. 2022. № 3. С. 332–352.

Махрова Голубчиков 2012 – Махрова А. Г., Голубчиков О. Ю. Российский город в условиях капитализма: социальная трансформация внутригородского пространства // Вестник Московского университета. Серия 5. География. 2012. № 2. С. 26–31.

Махрова Нефедова 2021 – Махрова А. Г., Нефедова Т. Г. Сможет ли пандемия Covid-19 стимулировать субурбанизацию в Центральной России? // Вестник Московского университета. Серия 5. География. 2021. № 4. С. 104–115.

Между домом 2016 – Между домом… и домом. Возвратная пространственная мобильность населения России / Под. ред. Т. Г. Нефедовой, К. В. Аверкиевой, А. Г. Махровой. М.: Новый хронограф, 2016.

Нефедова Трейвиш 2017 – Нефедова Т. Г., Трейвиш А. И. Перестройка расселения в современной России: урбанизация или дезурбанизация? // Региональные исследования. 2017. № 2. С. 12–23.

Нефедова и др. 2022 – Нефедова Т. Г., Трейвиш А. И., Шелудков А. В. Полимасштабный подход к выявлению пространственного неравенства в России как стимула и тормоза развития // Известия РАН. Серия географическая. 2022. Т. 86. № 3. С. 289–309.

Трейвиш 2014 – Трейвиш А. И. «Дачеведение» как наука о втором доме на Западе и в России // Известия РАН. Серия географическая. 2014. № 4. С. 22–32.

Шелудков 2017 – Шелудков А. В. Индустриальные деревни, спальные районы, внутренняя периферия: функциональная специализация пригородной зоны Тюмени // Что мы знаем о современных российских пригородах? / Под ред. А. С. Бреславского. Улан-Удэ, 2017. С. 135–145.

Cocola-Gant Gago 2021 – Cocola-Gant A., Gago A. Airbnb, buy-to-let investment and tourism-driven displacement: A case study in Lisbon // Environment and Planning A: Economy and Space. 2021. Vol. 53. № 7. P. 1671–1688.

Darling 2005 – Darling E. The city in the country: wilderness gentrification and the rent gap // Environment and Planning A. 2005. Vol. 37. № 6. P. 1015–1032.

Evans 2021 – Evans J. S. spatialEco. R package version 1.3–6. 2021. URL: https://github.com/jeffreyevans/spatialEco.

Frost Podkorytova 2018 – Frost I., Podkorytova M. Former Soviet cities in globalization: an intraregional perspective on interurban relations through networks of global service firms // Eurasian Geography and Economics. 2018. Vol. 59. № 1. P. 98–125.

Gerten et al. 2022 – Gerten C., Boyko D., Fina S. Patterns of Post-socialist Urban Development in Russia and Germany // Frontiers in Sustainable Cities. 2022. V. 4. Article 846956.

Golubchikov et al. 2014 – Golubchikov O., Badyina A., Makhrova A. The hybrid spatialities of transition: Capitalism, legacy and uneven urban economic restructuring // Urban Studies. 2014. Vol. 51. № 4. P. 617–633.

Gunko et al. 2022 – Gunko M., Zupan D., Riabova L., Zaika Y., Medvedev A. From policy mobility to top-down policy transfer: ‘Comfortization’ of Russian cities beyond neoliberal rationality // Environment and Planning C: Politics and Space. 2022. Vol. 40. № 6. P. 1382–1400.

Henderson et al. 2012 – Henderson J. V., Storeygard A., Weil D. N. Measuring economic growth from outer space // American Economic Review. 2012. Vol. 102. № 2. P. 994–1028.

Inizan Coudroy de Lille 2019 – Inizan G., Coudroy de Lille L. The last of the Soviets’ Home: Urban demolition in Moscow // Geographia Polonica. 2019. Vol. 92. № 1. P. 37–56.

Karachurina Mkrtchyan 2021 – Karachurina L. B., Mkrtchyan N. V. Intraregional population migration in Russia: suburbs outperform capitals // Regional Research of Russia. 2021. Vol. 11. № 1. P. 48–60.

Kurichev Kuricheva 2020 – Kurichev N., Kuricheva E. Interregional migration, the housing market, and a spatial shift in the metro area: Interrelationships in the case study of Moscow // Regional Science Policy & Practice. 2020. Vol. 12. № 4. P. 689–703.

Levin et al. 2020 – Levin N., Kyba C. C., Zhang Q., de Miguel A. S., Román M. O., Li X., … Elvidge C. D. Remote sensing of night lights: A review and an outlook for the future // Remote Sensing of Environment. 2020. Vol. 237, 111443.

Mamonova Sutherland 2015 – Mamonova N., Sutherland L. A. Rural gentrification in Russia: Renegotiating identity, alternative food production and social tensions in the countryside // Journal of Rural Studies. 2015. Vol. 42. P. 154–165.

Nefedova Pokrovsky 2018 – Nefedova T. G., Pokrovsky N. E. Terra incognita of the Russian near north: Counter-urbanization in today’s Russia and the formation of dacha communities // European Countryside. 2018. Vol. 10. № 4. P. 673–692.

Nelson Hines 2018 – Nelson P. B., Hines J. D. Rural gentrification and networks of capital accumulation – A case study of Jackson, Wyoming // Environment and Planning A: Economy and Space. 2018. Vol. 50. № 7. P. 1473–1495.

Phillips 2010 – Phillips M. Counterurbanisation and rural gentrification: an exploration of the terms // Population, Space and Place. 2010. Vol. 16. № 6. P. 539–558.

Polishchuk Sharygina 2016 – Polishchuk L., Sharygina Y. Gating in Russia: Exit into private communities, and implications for governance // Private Communities and Urban Governance: Theoretical and Comparative Perspectives. 2016. P. 27–49.

Román et al. 2018 – Román M. O., Wang Z., Sun Q., Kalb V., Miller S. D., Molthan A., Masuoka E. J. NASA’s Black Marble nighttime lights product suite // Remote Sensing of Environment. 2018. Vol. 210. P. 113–143.

Sheludkov Starikova 2022 – Sheludkov A., Starikova A. Nighttime-lights satellite imagery reveals hotspots of second home mobility in rural Russia (a case study of Yaroslavl Oblast) // Regional Science Policy & Practice. 2022. Vol. 14. № 4. P. 877–890.

Smith 1996 – Smith N. The New Urban Frontier. Gentrification and the Revanchist City. Abingdon: Routledge, 1996.

Sutton et al. 2001 – Sutton P., Roberts D., Elvidge C., Baugh K. Census from Heaven: An estimate of the global human population using night-time satellite imagery // International Journal of Remote Sensing. 2001. Vol. 22. № 16. P. 3061–3076.

Van Den Berg et al. 1982 – Van Den Berg L., Drewett R., Klaasen L. H., Rossi A., Vijverberg C. H. Urban Europe: A Study of Growth and Decline. Oxford, New York, Toronto, Sydney, Paris, Frankfurt: Pergamon Press, 1982.

Wade 1959 – Wade R. C. The Urban Frontier: the Rise of Western Cities, 1790–1830.Champaign: University of Illinois Press, 1959.

Zanaga et al. 2021 – Zanaga D., Van De Kerchove R., De Keersmaecker W., Souverijns N., Brockmann C., … Arino O. ESA WorldCover 10 m 2020 v100. 2021. URL: https://doi.org/10.5281/zenodo.5571936.

Zotova 2012 – Zotova M. Emergence of gated communities in Russia: Causes and consequences // L’ Espace Politique. Revue en ligne de géographie politique et de géopolitique. 2012. № 17.

Zupan et al. 2021 – Zupan D., Smirnova V., Zadorian A. Governing through stolichnaya praktika: Housing renovation from Moscow to the regions // Geoforum. 2021. Vol. 120. P. 155–164.

Путешественник, въезжающий в промышленный Нижний Тагил из Екатеринбурга посредством какого-нибудь транспорта, преодолевает расстилающуюся на въезде обширную промзону, не обращая внимания на ландшафт. Вспомним ингольдовское различение между транспортом и путешествием, пассажиром, ориентированным на достижение определенного места и не замечающим проезжающего мира, и путешественником, постоянно находящимся в контакте с окружающей средой [Ingold 2007: 75–84]. Промзоны уральских городов – это пространство, которое пассажиры стремятся побыстрее оставить позади. Человек, входящий в город пешком, знакомится с ним иначе. А я именно что вхожу в город пешком. Этим жарким июльским днем я попросил высадить меня за несколько километров от центра, рядом с мегамоллом, расположенным на въезде в город. Я здесь единственный пешеход, все остальные – автомобилисты.

Я иду, и передо мной постепенно вырастают во всей своей необъятности громадные конструкции Нижнетагильского металлургического комбината. По мере приближения к городу вид скрывается от меня, его заслоняют заборы, склады, вспомогательные транспортные сооружения и, главное, деревья, стена тополей. Кругом пыльно и зелено. Зато я начинаю чувствовать его запах; у меня же нет кондиционера. Запах коксохимического производства трудно описать: смесь сероводорода и окалины. У проходной коксохима я поворачиваю на запад, иду вдоль забора; не вижу, что за ним, но запах кокса сменяется ароматами бензина – топливный склад, не иначе. Километр спустя выхожу на пешеходный мостик, перекинутый над железной дорогой: с него наконец открывается, поверх бесчисленных заборов, складов и вспомогательных цехов, панорамный вид на комбинат.

Миную центр, через который проходит так называемая «малахитовая линия» – туристические места, расположенные близ знаменитого завода-музея. Прохожу через Выю – старый заводской поселок Высокогорского поселка. По мере приближения к руднику опрятные позднесоветские районы сменяются невысокими сталинками с агонизирующим былым благоустройством. Разбитые когда-то здесь пышные скверы и старательно озеленявшиеся дворы пахнут экскрементами, под ногами хрустит битое стекло. В последних кварталах поселка царит тишина, они фактически заброшены. По улице Быкова проложены рельсы, но мой смартфон подсказывает, что следующий трамвай придет сюда примерно часов через двадцать, ранним утром, забрать кого-то со смены. Поселок остается позади, и передо мной расстилаются зеленые луга на склонах высокой горы, позади которой торчит копр шахты «Магнетитовая».

Пейзаж красивый, но обманчивый. Листочек, наклеенный на хлипкую ограду, предупреждает: ни в коем случае не ступайте на зеленый луг, начинается зона обрушения. Поднимаясь в гору, я пару километров иду по ничейной земле; остатки железнодорожной и складской инфраструктуры рудника, застывшие на рельсах проржавевшие составы, груды щебня. У меня нет крыльев, чтобы взлететь, я не могу увидеть рудник и обогатительную фабрику целиком. С земли видны только несколько громадных галерей, протянувшихся из глубины промзоны; по ним, очевидно, подают руду. Рудник издает глуховатое жужжание, характерный индустриальный звук, возникающий, когда где-то одновременно работает большое количество механизмов.

Двадцать километров пути и тридцатиградусная жара делают свое дело. Вместо того, чтобы завершить свое пешее сафари на горе Лебяжке, у агломерационного цеха и затопленной шахты «Эксплуатационная», я поворачиваю обратно к центру города, туда, где есть еда, кофе и общественный транспорт.

…С Лисьей горы Нижний Тагил виден целиком; видно, что в этом городе живут люди, но не только они. В окрестностях людского жилья залегли три колоссальных зверя – что твои буйволы, львы, крокодилы. Я могу сделать эффектные фотографии. Я бы справился еще лучше, будь у меня квадрокоптер или крылья. Фотографии, однако, лукавят, подменяют заводское сафари индустриальной эстетикой. Что же такое сафари? Поиски огромных животных. Даже не видя льва или буйвола, вы слышите их рев, натыкаетесь на их следы, различаете места, где они лежали или останавливались на водопой, духом и телом погружаетесь в ту среду, где они обитают и над которой властвуют. Чтобы получить полноценное впечатление о львах и буйволах индустриальной зоны, вам нужно увидеть, услышать, почуять их без технических ухищрений – с земли, от забора, от кромки отвала или ограды шламохранилища. Увидеть не глазами работника завода, для которого открыты все двери и для которого завод давно стал рутиной, профессиональным естественным отношением, – но глазами остановившегося в изумлении прохожего пешехода.

Индустриальный город можно определить, кроме прочего, и как поселение, значительную роль в социально-географической композиции которого играют промышленные площадки: производственные цеха, места добычи ресурсов, узлы транспортной инфраструктуры.

Современных авторов промплощадки интересуют чаще всего в контексте

В то время как крупнейшие советские города 1970–1980-х годов, несомненно, готовились к частичной деиндустриализации (с этим были связаны интенсивные дискуссии о выносе производства из города), индустриальные центры «второго эшелона» и в условиях планового хозяйства, и в условиях сменившей его рыночной экономики деиндустриализоваться не могли и продолжают опираться на крупную промышленность. Такие тяжеловесы, как Нижний Тагил, Миасс или Орск, были бенефициарами советской индустриализации, поэтому кризис индустриальной экономики в 1990-х годах оказался для них вопросом жизни и смерти.

Илл. 2.1. Заводское сафари в Нижнем Тагиле. Здесь и далее все картосхемы, кроме оговоренных особо, выполнены Ф. С. Корандеем

В 1970-х индустриальные производства начали терять характерную для них ранее жесткую территориальную привязанность к месторождениям. М. Кастельс, описывая последовавшие за этим децентрализацию, рассредоточение и мобильность постмодерной индустрии, замечал:

Существуют регионы, которые географически более удобны для индустриальной деятельности и наоборот. Но сущность различий (между ними) вытекает из более раннего исторического развития, из давления прошлого, из городской и промышленной среды, сложившейся в конкретных местах [Castells 1977: 133; перевод наш. — К. Б.].

Интересующая нас группа городов промышленного Урала объединяется характеристиками, вытекающими именно из «давления прошлого». Это старейшие индустриальные города региона (XVIII–XIX века), города волны капиталистического роста (рубеж XIX–XX веков), соцгорода, основанные в ходе сталинской индустриализации [Бугров 2018b], и, наконец, послевоенные поселения промышленного профиля – несколько десятков крупнейших промплощадок (рудников, горно-обогатительных комбинатов, металлургических, химических, машиностроительных заводов), окруженных жилыми кварталами. В числе этих городов – мегаполисы с населением больше миллиона человек (Екатеринбург, Челябинск), тяжеловесы «второго эшелона» и города поменьше с ярко выраженной индустриальной составляющей.

На языке советской науки о градостроении проблема пространства, формировавшегося на периферии промплощадок, именовалась проблемой рационального использования территории. В трактатах по вопросу, как правило, обсуждались критерии эффективности развертывания предприятий в промышленных узлах – блокирование зданий, размещение на территории, централизация и кооперирование вспомогательных производств [Баранов Лесовиченко 1970: 128–130], неиспользованная территория предприятий [Метляева 1980: 15], проблемы взаимодействия промышленных территорий и селитьбы [Бочаров Фильваров 1987]. Важным вопросом оказывалась проблема «нерационального использования» «бесплатной» земли:

При существующей в нашей стране практике проектирования не учитывается стоимость земельного участка, занимаемого под застройку… «Бесплатность земли» порождает неверное представление об экономической эффективности тех или иных вариантов капитальных вложений… В капиталистических странах, где цены на землю очень высоки, проектировщики вынуждены использовать под застройку «бросовые» земли. Дефицит свободных земель обязывает проектировщиков повышать плотность городской и промышленной застройки [Баранов Лесовиченко 1970: 17; Кабакова 1973: 7].

Иногда эти авторы размышляли и о тех, кто, как мы, захочет полюбоваться предприятиями со стороны:

Если промышленный район, формируемый крупными производственными зданиями и сооружениями металлургического предприятия, хорошо обозревается с большого расстояния, то и участки соприкосновения селитебной и промышленной зон, рассматриваемые с близкого расстояния, необходимо застраивать зданиями, характерными для данной отрасли, а не случайными сооружениями, и тем более не гражданскими зданиями, закрывающими панораму для обзора [Френкель Федосихин 1979: 12–13].

Активнейшая роль советского производства, до сих пор формирующего ландшафт множества уральских городов, – повод отправиться в очередное заводское сафари.

Путешествие вдоль границ промышленных зон отличается от похода через жилые районы – так же, как визит в кишащую огромными млекопитающими африканскую саванну отличается от пешего туризма по средней полосе. Жилые районы всегда проницаемы. Внутри закрытой от посторонних промышленной площадки тоже бурлит интенсивная жизнь. Но предмет нашего интереса – полоса, которая отделяет промышленную жизнь от городской. Здесь, у забора, формируется «ничья земля», прогуливаясь по которой мы и совершаем наше сафари, пытаясь разглядеть скрытых за забором предприятия его гигантских «обитателей». Индустриальные предприятия могут быть описаны как огромные социальные «организмы». Путешественник, следующий вдоль промышленного забора, может почувствовать себя крадущимся близ логова невиданного, гигантского зверя.

Ниже я пытаюсь проследить историю формирования промышленных площадок на Среднем и Южном Урале с учетом их технологической специализации. Если уподобить индустриальное пространство пространству сафари, то технологические различия производств окажутся подобны межвидовым различиям животного мира. Поэтому, с одной стороны, речь пойдет об общих аффордансах промплощадок, с другой стороны – о специфических «повадках» отдельных обитателей этой индустриальной саванны, поскольку, разумеется, здесь есть свои «слоны», «носороги» и «бегемоты». Металлургический комбинат ведет себя вовсе не так, как рудник, и оба отличаются от, например, угольного разреза. Меж тем нам на глаза эти монстры чаще всего попадают сведенными до сухих строчек обобщающих статистических обзоров. Нарратив о животном мире, напротив, по большей части конкретен; речь ведь обычно идет не о том, сколько в саванне обитателей, а о том, как они живут. Сафари представляет собой противоположность статистике; мы предлагаем увидеть крупную индустрию не сквозь статистические очки, но из ландшафта, во всей ее конкретности. В конце концов, металлургические комбинаты полного цикла не менее редки, чем львы. А раз так, то и путешествие вдоль мест обитания этих удивительных существ может быть не менее интересным.

Пожиратели пространства: рост промышленных площадок и формирование периферии

Уральские горные заводы XVIII–XIX веков формировались по стандартной схеме: реку перегораживали плотиной, по берегам близ запруды располагали цеха и склады, по обе стороны от завода разрасталась селитебная зона. Старые горные заводы, будучи относительно небольшими по современным меркам сооружениями, не были градостроительными доминантами, особой предзаводской зоны не существовало; в силу небольших объемов производства завод почти не был отделен от селитьбы [Пономаренко 2005, 2008]. Центром социальной и коммерческой жизни была предзаводская площадь, на которой, как правило, располагались церковные здания, игравшие роль градостроительных доминант.

С конца XIX века промплощадки вырастают в размерах, усложняется их транспортная инфраструктура, структура взаимоотношений между производственной и жилой зонами (важную роль в этом играло появление железных дорог, формирующих полосы отчуждения), предзаводская площадь испытывает конкуренцию со стороны других торговых и социальных центров. Начинает меняться и схема размещения заводов. Некоторые мощные предприятия (Чусовской, Аша-Балашовский, Надеждинский заводы и др., рубеж XIX–XX веков) уже не имели заводских прудов и не были «привязаны» к реке, другие, такие как поселок Надеждинского завода (Серов), приобретали жесткую социальную структуру, делились на престижную часть, расположенную рядом с заводом (в Серове она называлась Загородка), и удаленные от него места обитания неквалифицированной рабочей силы. Жилье и промплощадки начали отмежевываться друг от друга. Если раньше жилые районы охватывали завод со всех сторон, то теперь они соприкасались одной стороной по воображаемой линии, но росли от этой линии в разные стороны.

С началом первых пятилеток (1928–1937) увеличение масштабов производственных зданий приводит к усилению контраста между заводом и жилыми районами [Яковлев 2007: 16]. При этом рост производственных площадей сопровождался парадоксальным тяготением селитьбы к промплощадке: перманентная стройка, испытывавшая дефицит ресурсов и техники, притягивала к себе рабочие руки, работники селились на строительных площадках, возводя цеха, которые должны были стереть с лица земли временные поселки собственных строителей. Вокруг заводов, как правило, в зоне пешей доступности (вплоть до 1950-х годов основной массе работников приходилось не ездить, а ходить на завод) формировались временные поселки, в которых обитали эти живые экскаваторы и подъемные краны социалистического строительства. Эти поселки, как правило, дублировали «официальный» городок предприятия, именовавшийся соцгородом [Бугров 2018b] и располагавшийся на большем удалении от строительной площадки. Более того, часто поселки строителей оказывались по другую сторону стройплощадки от соцгорода; по этой причине мы называем их также поселками другой стороны.

Несколько примеров. Еще в начале 1960-х годов на месте многоэтажек, застроивших в наше время так называемый северный промышленный район в Екатеринбурге, располагался ряд поселков, зажатых между промзоной и электростанцией Уралмаша (Уральского завода тяжелого машиностроения, УЗТМ), несколькими эвакуированными предприятиями и множеством складов, автоколонн и ремонтных предприятий. Топонимика этих поселков, располагавшихся в основном к западу от проспекта Космонавтов, была характерной для эпохи индустриализации – Красная Нива, Первый и Второй Крестьянские поселки, Старый Экскаваторный, Рабочий поселок УЗТМ, «дома Трансстроя», Станкопоселок и Новый поселок. К концу 1960-х годов эти поселки, за исключением бывшего Горнозаводского, были стерты с лица земли базами и заводами. В 2010-х годах жилая застройка нанесла ответный удар: когда производство на опустелых площадках было свернуто, их одну за другой начали сносить девелоперы, принявшиеся возводить новое, многоквартирное и многоэтажное, жилье. Бывшая промышленная периферия превратилась в жилые массивы, расположенные в непосредственной близости от городского центра.

Илл. 2.2. Уралмаш в Екатеринбурге: временные поселки 1930-х годов

Илл. 2.3. Уралмаш в Екатеринбурге: рост территории завода, жилая застройка, 1930–1970-е годы

Илл. 2.4. Магнитогорский металлургический комбинат: поселки 1930-х годов и рост территории

В Первоуральске похожая ситуация сложилась вокруг Новотрубного завода (1931). Временные поселки, окружившие завод во время строительства, были поглощены заводом только в 1960-х годах. Свои поселки другой стороны сложились в годы первых пятилеток вокруг Среднеуральского медеплавильного завода в Ревде (поселок Комбинатский [Новиков Новикова 2018: 253], Уральского вагоностроительного завода в Нижнем Тагиле (поселок ТЭЦ), Челябинского тракторного и станкостроительного заводов.

Лидером Урала по числу поглощенных жилплощадок следует считать Магнитогорский металлургический комбинат (1932). Хорошо известный магнитогорский соцгород – капитально застроенный район к югу от комбината, связанный с центральной проходной (Заводской площадью) и окруженной парком улицей Пушкина, был лишь небольшой частью огромной селитьбы, вытянувшейся вдоль границ промплощадки. В 1930-х годах служившие для приема строителей комбината временные кварталы, обозначавшиеся номерами строительных участков – от 1-го участка до 14-го, поселки Блюхера, Каширина, Горького, Коммунальный, Первомайский, Казахский, Брусковый, Новгорняцкий, Старо- и Ново-Туковый и другие, – сформировали пояс, протянувшийся на 10 километров с юга на север между промзонами комбината и его железного рудника.

Илл. 2.5. Территория Верх-Исетского завода в 1958 и 2023 годах

Впоследствии поселки были расселены: на месте северных были возведены новые прокатные цеха и Магнитогорский калибровочный завод, территорию восточных, лежавших между заводом и горой Атач (знаменитой горой Магнитной), заняло то, что ниже мы называем заводскими предпольями. Завод «съел» поселки. Топонимика эры социалистического строительства сохранилась в названиях улиц (Среднеуральская), трамвайных остановок («14-й участок», «Поселок Брусковый»), а также в географии трамвайной системы. Трамвай, запущенный в 1930–1940-х годах, чтобы соединять комбинат с временными поселками, сегодня совершает свое сафари через сплошную промзону.

В случаях, когда новые заводы возводились на старых дореволюционных площадках, приходилось действовать в условиях ограничений, которые накладывала близость рек и заводских прудов. Характерен случай металлургического Верх-Исетского завода, занимавшего западную часть Свердловска и обладавшего классической горнозаводской планировкой – огромный пруд, основные сооружения, расположенные на южном берегу Исети, расположенная там же предзаводская площадь, одноэтажная застройка вокруг, в которой когда-то жили заводские рабочие. В 1960-х годах, когда предприятие, сбрасывавшее в Исеть отходы травильного производства, стало осознаваться как проблема, было принято решение расширить промышленную площадку для внедрения новой технологии холодного проката [Подчивалов 1989: 148–149, 152–153]. Возводя на северном берегу Исети гигантский цех холодной прокатки (ЦХП), строители не только снесли большую часть располагавшегося там старого заводского поселка, но и отрезали от Верх-Исетского пруда жилые районы. Между берегом пруда и заводским забором сохранилось примерно 50 метров водоохранной полосы с асфальтированной дорогой. Теперь это место секретного досуга местных жителей – отличный вид на Верх-Исетский пруд и поднимающиеся за ним Уральские горы. Однако более известен песчаный пляж, организованный на противоположном берегу пруда, близ старой площадки, и получивший прозвище «Беверли-ВИЗ». Летом здесь занимаются яхтингом и сапсерфингом. Это одно из лучших мест для заводского сафари: наряду с зеркалом пруда и кряжем гор отсюда во всей красе виден ЦХП, вытянувшийся вдоль берега, словно гигантский удав.

Таким образом, на протяжении большей части последнего столетия промышленные площадки уральских городов пожирали жилую застройку – прежде всего поселки, в которых когда-то жили их строители, однако иногда и досоветские слободы, и попавшие под руку окрестные села. Порой недоеденные остатки поселков еще доживают свой век под боком у гигантов, затаившись в промзоне или вблизи железных дорог. Самые поздние уральские промплощадки (такие, как Уральский завод прецизионных сплавов в Берёзовском, Буланашский машиностроительный завод, Верхнепышминский завод строительных металлоконструкций) строились уже без расчета на близкую селитьбу, с ориентацией на автомобильный транспорт. Однако подобных строек немного: большинство уральских промплощадок – наследники старых заводов, работники которых ходили на завод пешком. Рост индустрии приводил к тому, что промплощадки теряли видимость: они окутывали себя слоями буферных зон, создавая пространство для наших сафари.

Заводские предполья: санитарные зоны, гаражи и дачи

В 1930-х годах, по мере появления новых, крупных промплощадок начинают формироваться характерные советские предзаводские зоны. Сначала под предзаводской зоной понимали только один узел социальной инфраструктуры между центральной проходной и селитебной зоной – аналог старой заводской площади с церковью. На это место возлагались парадные функции: вокруг размещались административные здания. Знаменитые примеры таких пространств – площадь Первой Пятилетки на Уралмаше или Комсомольская площадь в Магнитогорске.

Илл. 2.6. Предполье завода Эльмаш в Свердловске. В центре – проходная завода, выше – парк, отделяющий завод от жилых кварталов

В 1950-х годах, когда в ходе очередной транспортной революции железнодорожное сообщение стало дополняться автомобильным, начался период экстенсивного роста промплощадок. Формировалось то, что мы называем заводским предпольем – обширные заводские периферии, пограничные зоны, посредством которых промышленная зона окончательно размежевывалась с селитьбой. Это были своего рода «ничьи земли», наполненные необходимой заводу инфраструктурой, посредством которых завод поставлял и одновременно потреблял услуги, – вспомогательные строительные и транспортные предприятия, линии электропередач и подстанции, гаражи, склады, автобазы.

Яркий пример – инфраструктурное предполье района Эльмаш, сформировавшегося в Свердловске при строительстве завода-гиганта «Уралэлектромашина» (1932–1934). Завод делился на два предприятия – Уральский турбомоторный завод и «Уралэлектротяжмаш», которые фактически использовали единую инфраструктуру. Жилой массив, вытянутый вдоль параллельных линий-улиц, соединяющих проходные с селитьбой, отделяла от производственной зоны улица Фронтовых Бригад (до 1970-х годов – Предзаводская). В буферной зоне к северу от нее в конце 1930-х разбили парк, в котором разместились также стадион и спорткомплекс, однако на них пришлось менее пятой части предполья, вытянувшегося на полтора километра вдоль заводских цехов. Пространство шириной в полкилометра, отделявшее проходные от первых жилых линий района, заняли строительные предприятия, склады, автобазы, электроподстанция; между этими мощностями вклинились несколько коллективных садов (дачных кооперативов) и капитальных гаражных массивов.

Илл. 2.7. Предполье Уралвагонзавода в Нижнем Тагиле. В центре – проходная завода, в правой нижней части – стадион, дворец культуры и жилые кварталы, слева внизу – коллективные сады

Увидеть гигантов с улицы Фронтовых Бригад нелегко: строго говоря, путешественник, подкравшийся к логову этих больших зверей, видел уходящий вдоль проезжей части забор и высаженные вдоль него деревья, играющие роль завесы: защищая внешнее пространство от заводских флюидов и миазмов, она одновременно экранировала заводское «логово» от взгляда извне. Трубы и здания проходных, конечно, указывают на индустриальный характер пространства, но по-настоящему его можно увидеть лишь на восточном фланге промзоны, где взгляду путешественника открывается гидрокорпус «Уралэлектротяжмаша» (1950-е годы) – один из последних на Урале примеров кирпичной архитектуры большепролетных цехов (в последующий период такие крупные сооружения возводили уже только из бетона).

В случае с Эльмашем предполье не дало сформироваться предзаводской площади. В других случаях оно вступало с предзаводской площадью или сквером в более сложные отношения. Так, Уральскому вагоностроительному заводу в Нижнем Тагиле (1936) удалось благоустроить парадную часть перед проходными, создав здесь парк и построив дворец культуры. Однако протяженность этой благоустроенной зоны составляла всего около полукилометра. Остальные пять километров предполья, вытянувшегося вдоль Восточного шоссе, были обрамлены коллективными садами, комплексом трамвайного депо, продовольственными базами. Несмотря на то что в результате реконструкции 1970-х годов Первоуральский новотрубный завод (1934) обзавелся парадной улицей Ильича, ведущей к «новой» проходной, окруженной сквером, к северу и югу от нее он тоже оказался окружен обширным предпольем, где разместились хлебозавод, мясокомбинат, молочный завод, пожарная станция, склады «Уралтяжтрубстроя», автотранспортные предприятия (включая городской автовокзал), вспомогательные организации и капитальные гаражи. Жителям Каменска-Уральского, желавшим добраться до парадных проходных и административных корпусов литейного завода (1936) или радиозавода «Октябрь» (1949), нужно было преодолеть полтора километра пути через промзону из складов и гаражей, чтобы выйти к парадному скверу и через него – на основные заводские коридоры.

Часто заводские предполья выполняли функцию санитарной зоны, описывавшейся как пассивная и потому нерациональная, приводящая к большим потерям территории, форма борьбы с производственными выбросами [Метляева 1980: 71]. Некоторое время спустя после запуска заводов всякое жилье в этих зонах исчезало. Показательны примеры Красноуральского медеплавильного комбината (1931), который уже за первое десятилетие существования отравил город настолько, что неудачное расположение промплощадки стало одним из поводов для кампании массовых репрессий 1937 года [Бугров 2018а], Серовского завода ферросплавов (1951), экологическое давление которого привело к тому, что на километр к югу от проходной на месте жилой зоны образовалась зона запустения, застроившаяся гаражами, промплощадок Полевского криолитового завода (1950-е) и Режевского никелевого завода (1970-е), в результате расширения которых пришлось сносить жилые кварталы и поселки.

Эффект запустения, впрочем, был характерен не только для внешних, но и для внутренних границ трансформировавшихся промплощадок. Цеха, казавшиеся крупными в 1930-х годах, в определенный момент становились тесны для предприятий. Когда в 1960-х годах, с возведением блока цехов сварных машиностроительных конструкций, Уралмаш достиг западного предела своей экспансии [Малофеев 1967: 26–35], производственная жизнь внутри огромной промзоны, имевшей пять проходных с севера, запада и востока, сместилась на новые территории. Старые здания, выстроенные еще в XIX веке ближе к ветке железной дороги, оказались заброшенными и остаются такими по сей день.

Характерную роль в развитии советских промплощадок сыграли эвакуированные во время войны предприятия, занимавшие места, вовсе не приспособленные для индустриального развития. Эвакуированный в Свердловск завод № 214 занял здание Библиотеки имени Горького – элемент парадной застройки на берегу Городского пруда, Дворец культуры Верх-Исетского завода, завершенный перед самой войной, оказался занят эвакуированными из Москвы и Киева кабельными заводами, эвакуированный в Златоуст Первый Московский часовой завод вначале расположился в школе, бывшем здании Златоустовской городской думы, а затем, став уже Златоустовским часовым, выстроил несколько новых цехов прямо на исторической центральной площади города.

Илл. 2.8. Предполье Каменского алюминиевого завода. Фото из архива проекта

Ключевой аффорданс периметра промышленной площадки в позднесоветском городе – возможность строительства гаражей, маркировавших пограничную зону между селитьбой и заводским забором. Хотя гаражно-строительные кооперативы фактически существовали в СССР с 1960-х годов, они находились в «серой зоне», так что советская градостроительная теория игнорировала этот вопрос. Их можно было упомянуть лишь походя – фотографии «колонии временных металлических гаражей» публиковались без указания города [Шештокас и др. 1984: 185] – или в критическом контексте, как «железные коробки, которые портят вид города» [Уральский 1987]. Меж тем заводская периферия была именно тем пространством, где формировался советский автолюбитель. Свердловские примеры: салон продаж Волжского автозавода был построен в индустриальном предполье Уральского завода химического машиностроения; чтобы попасть в него, нужно было преодолеть линию капитальных гаражей и складов строительных трестов. Автошкола Всероссийского общества автолюбителей располагалась в промышленной зоне между Свердловским опытным заводом и кирпичным заводом «Новострой».

Другой типичный пример использования аффордансов периметра заводского предполья – устройство коллективных садов, тяготевших к тянущимся вокруг промплощадок линиям электропередач.

Именно гаражи и коллективные сады составили огромную часть предполий гигантского Уральского алюминиевого завода в Каменске-Уральском (1939). Соцгород и неизбежные временные поселки [Гаврилова 2015] формировались к северу от проходных завода, вдоль подъездной железнодорожной ветки, а заводская промплощадка росла на юг, по направлению к Красногорской ТЭЦ и заводским шламовым озерам. К 1970-м годам северные жилые массивы начали приходить в упадок и были снесены; частично их территорию заняли вспомогательные организации завода и транспортные хозяйства, однако главными властелинами бывших жилых районов стали гаражи. Они оккупировали землю между сквером соцгорода и рекой Исетью, где по проектам 1940–1950-х годов планировалось создать общественные зеленые пространства со стадионом. Стадион построили, однако подходы к нему заняли именно гаражи. Жилая зона к югу от завода представляла собой поселки, зажатые между железной дорогой, шламохранилищем алюминиевого завода, карьерами кирпичного завода и металлургическими цехами. Буферные зоны между этими объектами тоже занимали гаражи и коллективные сады.

Во многих случаях попытка рассмотреть крупного обитателя промзоны приведет нас в глубину коллективного сада. В Первоуральске старейшие из этих садов карабкаются вверх по горе Пильной, и увидеть «логово» Новотрубного завода можно именно оттуда, с груд досок или крыш щитовых домиков.

На шлаковой горе: отвалы, терриконы и отстойники

Иным образом заводская периферия формировалась там, где производство было связано с добычей и первичной обработкой рудных ископаемых. Если обычные отношения предприятия и города включали поглощение промплощадкой жилых районов, формирование заводского предполья на периметре производства и экологическое давление, то в случае с действующим рудником на первый план выходила проблема выработок; промзона рудника включает, во-первых, зону добычи, а во-вторых, отстойники.

Старейшей формой добычи руды была открытая форма; в XVIII–XIX веках до 70 % железной руды на Урале добывали открытым способом [Рукосуев 1999]. При добыче и переработке руды возникает два типа промышленных ландшафтов – отвал (вынутая из шахты либо карьера порода) и шламонакопитель (порода, оставшаяся после обогащения).

Примерами промплощадок, в развитии которых сыграли ключевую роль карьеры и отвалы, могут служить Шарташский гранитный карьер, ставший основой индустриального комплекса завода железобетонных изделий (1958), сформировавшего промзону на востоке Екатеринбурга, золотодобывающая шахта в северной части Берёзовского, близ которой находятся знаменитые «Пески» – ярко-белые отвалы пустой породы; печально известные рыжие отвалы Карабаша, сформировавшиеся вокруг шахт по добыче медной руды, самыми новыми среди которых стали «Ново-Капитальная» (1964, ныне затоплена) и «Вентиляционная». Размахом характеризовалась добыча угля в районе Копейска, Коркино и Еманжелинска – «уральском Донбассе», вытянувшемся вдоль южной и восточной границы Челябинска почти на 100 километров. Добыча угля здесь велась преимущественно в шахтах, хотя существовали и крупные разрезы [Баканов 2012: 148–149], в 1990-х годах, когда шахты начали закрывать, велась карьерная добыча остатков. В ходе гонки за углем местный ландшафт пережил драматическую трансформацию: в 1940–1960-х годах были осушены озера Камышное, Тугайкуль, Большой Сарыкуль, возникли озера Курлады, Курочкино и Шелюгино. Местная индустриальная периферия – терриконы, разрезы, осушенные озера – не имеет себе равных на Урале; ее развитие оказалось связано не только с угольной индустрией, но и с экспансией соседнего Челябинска.

С середины XX века на Урале начали вводить в строй более мощные, технологически более совершенные комплексы переработки горнорудного сырья – горно-обогатительные комбинаты, преимущественно железорудного или меднорудного профиля. Крупнейшими среди них стали Гайский ГОК (1959, медные руды), Качканарский ГОК (1963, медные руды) и Учалинский ГОК (1968, медно-цинковые руды). Технологический процесс комбинатов предполагал интенсивное использование воды; использованная жидкость – шлам – сбрасывалась в специальные резервуары. Так наряду с отвалами и терриконами в ландшафте Урала появились шламонакопители и хвостохранилища.

Крупнейший горно-обогатительный комбинат Урала – Качканарский ГОК – существенно превосходит своих собратьев по масштабам производства, перерабатывая в год более 50 миллионов тонн руды; циклопический размер шламового хозяйства комбината связан и с тем, что качканарская титано-магнетитовая руда бедна железом и огромное количество породы уходит в хвосты, пустую породу, отходы обогатительных фабрик. Выстроенный уступами над городом Качканарский ГОК оказался вполне проницаемым для горожан: между массивными цехами имеются проезды, в которых организованы гаражные кооперативы. К северо-востоку от комбината простираются созданные им исполинские индустриальные пустоши. Восточный склон горы Качканар превращен в огромные карьеры, из которых ГОК получает руду; на месте срытых склонов горы воздвиглись отвалы – рукотворные горы. Дальше на восток находятся шламовые пруды, куда по пульпопроводам попадают отходы деятельности комбината. В этом пространстве промышленного пищеварительного тракта, через который руда проходит путь от породы до шламовой массы, зажат между отвалами поселок старателей Валериановск, возникший еще в XIX веке.

Илл. 2.9. Асбест: рост карьера и «съеденные» территории

Илл. 2.10. Карьер в Асбесте, вид на южную сторону. Фото из архива проекта

Исключительным своеобразием обладают производственные периферийные пространства в Асбесте. Разработка асбестовых залежей велась здесь с конца XIX века. Промышленная зона росла на северо-восток; в 1927 году здесь была пущена асбофабрика № 1, в 1930 году – асбофабрика № 2 «Гигант», и в 1936 году – асбофабрика № 3 «Асбогигант». Отсюда и начался рост исполинского карьера. На смену раннесоветским фабрикам пришли фабрики № 4 (1956–1961) и крупнейшая в СССР фабрика № 6 (1969), расположенные к востоку от старейшей промышленной площадки. Позднесоветский рост карьера привел к уничтожению парадного комплекса сталинских времен – стадиона, парка и дворца культуры; от стадиона, занятого в конце XX века капитальными гаражами, сохранилась неоклассическая арка входа. Старейшие части Асбеста, расположенные в непосредственной близости к карьеру, пришли в упадок. Расширение карьера и слияние двух разработок – Северной и Южной – отсекло промплощадки, оставшиеся на восточном борту карьера, от селитьбы, сосредоточенной на западном. После того как узкая перемычка, соединявшая западный и восточный борт для автобусного движения, была снесена, работникам приходилось достигать громадных аглофабрик кружным путем, объезжая карьер с севера. Аглофабрики полностью исчезли из городского ландшафта – даже циклопическую фабрику № 6, в высоту достигающую 70 метров, из жилых кварталов Асбеста теперь увидеть невозможно. Посетители Асбеста обычно добираются до кромки карьера, чтобы полюбоваться одним из крупнейших в мире подобных сооружений. Однако оценить место в полной мере можно только с помощью сафари в глубину индустриальной зоны; через многочисленные отвалы, заброшенные остатки зданий и вдоль блокирующих заборов можно достичь самой аглофабрики № 6, по отношению к которой окружающий ландшафт представляет собой не что иное, как площадку кормления.

Те же процессы, что в Асбесте, шли и в южноуральском городе Бакале, известном месторождением высококачественной лимонитовой железной руды. Разработка Ново-Бакальского карьера (с 1957 года) привела к уничтожению юго-западной части города. Площадь Ленина оказалась на краю обрыва, на окраине города, а больничный городок, кинотеатр и средняя школа – снесены; линия промышленной периферии прошла по жилым кварталам. Старая часть Бакала оказалась зажата между старыми карьерами Объединенного рудника, железной дорогой (и размещенной за ней обогатительной фабрикой) и Ново-Бакальским карьером, мелкие поселки, возникшие в непосредственной близости к карьерам, один из другим оказались поглощены ими; до наших дней сохранился лишь поселок Иркускан (1950), зажатый между несколькими огромными карьерами на склонах гор Иркускан и Буландиха.

И хотя в последние десятилетия горная разработка ведется вдали от селитебных зон, не создавая социально нагруженной периферии, есть и исключения: так, с 2020 года небольшое село Томино под Челябинском оказалось между карьером и шламохранилищем нового Томинского горно-обогатительного комбината; комбинат выкупил дома и переселил жителей, поставлен вопрос об окончательном сносе села [Полежаев 2020].

Водное хозяйство предприятий тоже следует считать разновидностью их периферии. В особенности это касается предприятий атомного комплекса, отличающихся высоким потреблением водных ресурсов [Смагин 2008: 3]. В систему печально известного комбината «Маяк», работающего в Озерске, входят водоем-охладитель реакторного производства (озеро Кызылташ) и гидротехническая система Теченского каскада водохранилищ, накапливающих низкоактивные отходы. Рост водного хозяйства комбината привел к переносу целого ряда населенных пунктов, располагавшихся в пойме реки Течи. Сформировавшийся в пойме Течи каскад представляет собой сложный, изолированный от открытой гидрографической системы гидрогеологический природно-техногенный объект – хранилище загрязненной радионуклидами воды суммарным объемом около 350 млн м³, – состоящий из четырех водоемов и плотин, системы обводных каналов. Для того чтобы справиться с последствиями сопровождавшейся выбросом радиоактивных веществ аварии 1957 года, был создан Восточно-Уральский заповедник (1966), на территории которого расположены наиболее пострадавшие от нее озера Бердениш, Урускуль, Кожакуль и Алабуга.

Периферия технических водоемов далеко не всегда предполагает четкое отделение от жилых зон. Напротив, на Урале была создана целая прикладная научная отрасль, работавшая над тем, чтобы найти приложение заводским водоемам. В 1960-х годах благодаря усилиям Уральского отделения Научно-исследовательского института рыбного хозяйства в регионе распространилось тепловодное рыбоводство на прудах электростанций [Еремкина и др. 2022: 60]. В случае с мощной Рефтинской ГРЭС район водосброса стал любимым местом досуга рефтинцев – несмотря на запреты, мелководье переполнено рыбаками, устанавливающими на мелководье раскладные стулья.

* * *

Итак, основными формами городского взаимодействия на периферии промплощадок Зауралья стали: поглощение жилых кварталов промзоной; экологическое давление, вытесняющее селитьбу из окрестностей завода; размежевание селитьбы и промзоны с помощью инфраструктурного предполья, заполнявшегося гаражными комплексами и коллективными садами; внутренняя динамика промплощадок, приводящая к запустению наиболее старых производственных территорий; возникновение шлаковых отвалов, шламохранилищ, отстойников, разрезов, осушение озер и создание искусственных резервуаров. На протяжении всего двадцатого века индустриальные зоны были опасными соседями для собственных городов, форменными урбанистическими хищниками.

После отмены системы планового хозяйства город и завод поменялись местами. Началось великое сжатие индустриальных пространств, промышленная периферия обратилась в нерестилище мелкого и среднего бизнеса. Рыночное хозяйство активно проникало внутрь промзоны, организуя там склады, логистические площадки, офисы, отдельные цеха, торговые центры. Завершающей на сегодняшний день точкой в истории периферийных зон промплощадок становится их реновация – снос промышленных зданий для возведения жилья либо коммерческой недвижимости. Жилые кварталы сами начали охотиться на крупную промышленную добычу.

Впрочем, даже беглый анализ позволяет заметить, что вытеснение индустрии коммерческой жилой недвижимостью приобрело широкий размах только в крупнейших городах региона – в Екатеринбурге и, с оговорками, в Челябинске. Для того чтобы успешно атаковать промышленную зону, жилые кварталы сами должны быть огромного размера; в мегаполисах масштабы жилой застройки далеко превосходят масштабы промышленной и двадцатиэтажные жилые комплексы легко расправляются даже с крупными заводами. Однако в городах с населением менее миллиона человек девелопмент далеко не столь активен, индустриальные гиганты продолжают господствовать в ландшафте, сохраняя и экономическое доминирование, и свою территорию.

К тому же промышленная периферия не обязательно исчезает вместе с заводом; за пределами мегаполисов она продолжает существовать в ландшафте даже при сносе промышленной площадки. Продукты жизнедеятельности предприятий – такие, как терриконы или отвалы – подвергаются экологической рекультивации либо повторной переработке; однако случаев их использования для жилой или коммерческой недвижимости на Урале мы практически не знаем. Это значит, что периферия промышленных зон еще долго будет играть важную социальную и хозяйственную роль в городской жизни региона; ее будущее определяет не деиндустриализация, а рост стоимости земли и спрос на недвижимость.

Источники и литература

Акинфьева 2016 – Акинфьева Н. В. Исчезнувшие (эпизод 4) // Первоуральск. ru: городской информационный портал. 2016, 9 декабря. URL: https://pervouralsk.ru/blog/kraevedenie/ischeznuvshie-epizod-4/2010.

Баканов 2012 – Баканов С. А. Угольная промышленность Урала: жизненный цикл отрасли от зарождения до упадка. Челябинск: Энциклопедия, 2012.

Баранов Лесовиченко 1970 – Баранов В. М., Лесовиченко М. И. Проектирование промышленных узлов. М.: Изд-во литературы по строительству, 1970.

Бочаров Фильваров 1987 – Бочаров Ю. П., Фильваров Г. И. Производство и пространственная организация городов. М.: Стройиздат, 1987.

Бугров 2018а – Бугров К. Д. Красноуральск – забытый соцгород первой пятилетки // Советский проект. 1917–1930-е гг.: этапы и механизмы реализации: сборник научных трудов. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2018. С. 353–364.

Бугров 2018b – Бугров К. Д. Соцгорода Большого Урала. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2018.

Гаврилова 2015 – Гаврилова С. И. Комплексная застройка Каменска-Уральского 1930-х годов. Реализованные и нереализованные проекты // Страницы истории: Каменск-Уральский. 2015, 19 апреля. URL: https://history-kamensk.ru/history/34-kompleksnaja-zastroika-kamenska-uralskogo-1930-h-godov-realizovannye-i-nerealizovannye-proekty.html.

Еремкина и др. 2022 – Еремкина Т. В., Цурихин Е. А., Ершов К. Е. Проблемы аквакультуры в Свердловской и Челябинской области и пути их решения // Теория и практика мировой науки. 2022. № 11. С. 59–62.

Зеленый 2018 – Зеленый Н. И. Северский завод. Ретроспективный очерк промышленного развития завода от основания до наших дней. Екатеринбург: Формат, 2018.

Кабакова 1973 – Кабакова С. И. Градостроительная оценка территорий городов. М.: Стройиздат, 1973.

Карфидов 2008 – Карфидов А. Из истории Невьянского завода // Урал. 2008. № 11. С. 206–220.

Мавлютов и др. 2014 – Мавлютов Р. Р., Лукьяница М, В., Чижо Л. Н. Трансформация промышленных территорий крупного города как ключевой фактор его социально-экономического развития (на примере г. Волгограда). Волгоград: Волгоградский архитектурно-строительный ун-т, 2014.

Малофеев 1967 – Малофеев П. Р. Дела и люди Уралмаша. Свердловск: Средне-Уральское кн. изд-во, 1967.

Метляева 1980 – Метляева О. П. Рациональное использование территорий промышленных узлов. М.: Стройиздат, 1980.

Новиков Новикова 2018 – Новиков С. Г., Новикова Т. А. Ревда. Три века истории. Екатеринбург: Станционный смотритель, 2018.

Подчивалов 1989 – Подчивалов Е. Ф. Первопроходцы огневых дел. Свердловск: Средне-Уральское кн. изд-во, 1989.

Полежаев 2020 – Полежаев О. Уехать нельзя остаться. Как выживает деревня рядом с Томинским ГОКом // Аргументы и факты. 01.10.2020. URL: https://aif.ru/politics/russia/uehat_nelzya_ostatsya_kak_vyzhivaet_derevnya_ryadom_s_tominskim_gokom.

Пономаренко 2005 – Пономаренко Е. В. Архитектура небольших южно-уральских городов-заводов XVIII – первой половины XIX вв. на примере Миньяра и Илека // Вестник Южно-Уральского гос. ун-та. 2005. № 13. С. 8–17.

Пономаренко 2008 – Пономаренко Е. В. Формирование ансамбля города-завода Миасс на Южном Урале в XVIII – начале XX века // Academia. Архитектура и строительство. 2008. № 4. С. 70–75.

Рукосуев 1999 – Рукосуев Е. Ю. Технология разведки, добычи и обогащения железных руд на Урале в XVIII – начале XX вв. // Вторые Татищевские чтения. Тезисы докладов и сообщений. Екатеринбург, 28–29 ноября 1999. Екатеринбург: ИИА УрО РАН, УрГУ, 1999. С. 127.

Смагин 2008 – Смагин А. И. Экология водоемов зоны техногенной радиационной аномалии на Южном Урале: Автореф. дис. … д. биол. наук. Пермь, 2008.

Сысов 2018 – Сысов А. И. «Бакал-гигант»: поиск оптимальных вариантов строительства завода // Архив в социуме – социум в архиве: Материалы региональной научно-практич. конф. Челябинск, 2018. С. 228–231.

Уральский 1987 – Уральский Ю. 20 000 личных автомобилей в Свердловске не имеют «крыши над головой» // На смену! 1987. 27 марта.

Френкель Федосихин 1979 – Френкель Э., Федосихин В. Архитектурная реконструкция Магнитогорского металлургического комбината // Архитектура СССР. 1979. № 7. C. 12–13.

Шештокас и др. 1984 – Шештокас В. В., Адомавичюс В. П., Юшкявичюс П. В. Гаражи и стоянки. М.: Стройиздат, 1984.

Яковлев 2007 – Яковлев В. Б. Развитие архитектурно-планировочных структур малых металлургических заводов Урала. Екатеринбург, 2007.

Castells 1977 – Castells M. The Urban Question. A Marxist Approach. London: Edward Arnold, 1977.

Ingold 2007 – Ingold T. Lines: A Brief History. New York, London: Routledge, 2007.

Чтение ландшафта – известная исследовательская метафора, которая, тем не менее, появилась, кажется, совсем недавно, в 1950-х годах [Relph 2018: 3145] Первый номер важного для англоязычной общественной географии журнала «Ландшафт» открывали слова Джона Б. Джексона – «Прекрасная и полная богатств книга всегда отворена перед нами. Нужно только научиться читать ее» [Jackson 1951: 1]. Метафора чтения ландшафта – не разработанная исследовательская программа, но лишь ее идея – обрела популярность. С тех пор многие замечательные авторы использовали ее как опору для собственных идей – среди прочих назовем отечественных ученых В. Л. Каганского, О. А. Лавренову и авторов, к сожалению, на сегодняшний день сданного в «Архив Интернета» сайта «MetaLAND: Искусство чтения российского ландшафта» [Каганский; Лавренова 2009; MetaLAND; Lewis 1979; Meinig 1979; Muir 2000; Wykoff 2014]. Впрочем, понимание, что метафора не совсем точна и ландшафт поддается чтению не очень просто, – тоже довольно давнее. «Ландшафт выглядит беспорядочным и перепутанным, словно книжка с выпадающими, грязными и заляпанными страницами; книга, много раз переправленная людьми с неразборчивым почерком. Ландшафты, как и книги, могут быть прочитаны, однако, в отличие от книг, для чтения они не предназначены», – писал Пирс Льюис в 1979 году [Lewis 1979: 12]. И если эти ранние метафоры зачитанной книжки или особого, трудного в изучении, но в принципе постижимого языка [Spirn 1998] все же предполагали, что такое чтение возможно, то постфеноменологические авторы объявили, что сравнение в принципе неверно.

Второй автор уточнял еще, что если ландшафт и язык, то не чужой, а, наоборот, настолько родной и непосредственный, что работает как язык жестов – в обычной обстановке мы понимаем его без слов, а переводить с него на обычный нам приходится лишь в исключительных обстоятельствах [Relph 2020: 3142].

Язык настолько привычный, что мы даже и говорить на нем толком не умеем. Это, кажется, очень точная идея – «улица корчится безъязыкая – / ей нечем кричать и разговаривать», как сказал поэт. В экспедициях (а чаще – после них) иногда обнаруживаешь, что вовремя не удивился тому, чему следовало удивиться, что существенные подробности, которые следовало уточнить, проплыли мимо, потому что ты воспринял их как должное, не отключил естественной установки и не задумался над ними. В мире повседневного ландшафта эта мешающая исследователю «естественность» восприятия распространяется, увы, даже на вещи, обладающие по определению высоким статусом. На этом месте один из авторов этого эссе – тот из двух, что не является специалистом по исламу, – попытался вспомнить, сколько сельских мечетей он посетил за годы сотрудничества со своим соавтором, и выяснил, что совершенно не помнит, как большинство из них выглядело. Сокол на полумесяце мечети в деревне Шатановой в августе 2019 года – да, гостеприимный прием и беседа о савабах в мечети Новокаишкуля в сентябре 2021 года – да, кованый полумесяц и старинные книги, которые показал нам имам мечети в Чечкиной в июне 2022 года, – да, интерьеры и освещенность – да, имена, лица и голоса наших собеседников – конечно, да. Однако внешний вид зданий всякий раз пришлось уточнять в экспедиционном архиве. Удивительное свойство зданий, выстроенных в традиционной манере, ускользать от наблюдения и анализа – вот что хотелось бы сделать одной из тем этой главы. Цель этой работы заключается не только в том, чтобы попытаться связать внешний облик сельских мечетей юга Тюменской области с практиками их использования, но и в том, чтобы попробовать разобраться в причинах их ускользания от наблюдателя. Связано ли это оно только с нашей неспособностью – авторы не являются ни мусульманами, ни татарами – различать в подробностях другую культуру? Или эта незаметность, нежелание запоминаться – вообще свойство традиционной повседневной архитектуры? И даже если мы не сможем найти на эти вопросы определенного ответа – как сформировать в себе столь необходимые полевому исследователю способности различать и запоминать, как научиться если не читать этот ландшафт (чтение предполагает понимание), то хотя бы всякий раз ему удивляться?

На юге Тюменской области живут представители многих этносов и конфессий. По результатам переписи 2010 года 83,8 % жителей области отождествило себя с русскими, большинство остальных – с татарами (8,1 %), украинцами (1,3 %), казахами (1 %), немцами (0,9 %), чувашами (0,7 %) и азербайджанцами (0,7 %) [Итоги Всероссийской 2013: 16]. Согласно данным социологических опросов, 48 % жителей области заявляют о своей принадлежности к православию, 5 % объявляют себя мусульманами, 1 % – протестантами, 1 % населения заявили, что они придерживаются «другого» вероисповедания, нежели указанные в опроснике православие, буддизм, ислам, католицизм и протестантизм. Остальные считаются неверующими (16 %) либо верующими без определенной конфессиональной принадлежности (25 %). 4 % респондентов затруднились ответить. [Социально-политическая ситуация 2016: 20]. Наиболее заметные религиозные организации региона относятся к православию, исламу, иудаизму, протестантизму и католицизму [Информация 2022].

Исторически ислам занимает центральное место в культуре таких групп местного населения, как сибирские татары, западносибирские казахи и поволжско-уральские татары [Селезнев Селезнева 2004: 12; Ислам в истории 2004: 7–19]. Этим определяется и география его исповедания – наибольшее количество мусульманских организаций и богослужебных зданий расположено в городах и сельских поселениях с компактным проживанием татар и казахов [Мусульманские объединения 2021: 15].

С начала 1990-х годов существенное влияние на состав мусульманских молитвенных собраний региона оказывает миграция из Средней Азии, Азербайджана и северокавказских республик. Приезжие из этих регионов значительно изменили облик и практики городского ислама. В последние годы мигранты составляют до 90 % прихожан проводящихся в Тюмени и Тобольске мечетных собраний на джума-намаз, Ураза-байрам и Курбан-байрам [Бобров Черепанов 2018: 200–201; Бобров Черепанов 2019: 52, 54]. В деревне этнического разнообразия меньше: молитвенные собрания представлены в основном татарами (Тюменский, Нижнетавдинский, Вагайский, Тобольский, Ялуторовский, Ярковский и другие районы) и казахами (Ишимский, Голышмановский, Казанский районы) [Мусульманские объединения 2021: 15].

В настоящее время в Тюменской области существует порядка 100 мечетей. В массе своей они расположены там, где живут татары, – в селах, деревнях и поселках Вагайского, Тюменского, Тобольского, Ярковского, Ялуторовского и Нижнетавдинского районов, расположенных вдоль домодерных речных путей или по берегам промысловых рек и озер [Мусульманские объединения 2021: 15], на исторических магистралях распространения ислама и расселения мусульман в регионе [Ислам в истории 2004: 7–19; Мусульманские объединения 2021: 6–12].

Илл. 3.1. Старая мечеть в селе Конченбург Нижнетавдинского района. Минарет над входом, бревенчатая мечеть таежного типа. Фото из архива К. Б. Кабдулвахитова, 2016

Чуть больше сотни лет назад на территории нынешней Тюменской области насчитывалось 167 мечетей, подавляющее большинство которых – 157 – располагались в сельской местности. Немногим из них удалось пережить советский период. В 1993 году на территории региона насчитывалось лишь два десятка мечетей [Мусульманские объединения 2021: 12], и далеко не все из этих памятников старины впоследствии были возвращены в использование.

Илл. 3.2. Мечеть имени Нигматуллы-хаджи Кармышакова в селе Ембаево Тюменского района (К. Б. Кабдулвахитов, 2016). Постоянно действующая мечеть, построена по одному из «образцовых» проектов имперской эпохи

Наиболее известными из тех, что были подвергнуты реставрации и на сегодняшний момент являются активными центрами ислама, являются мечеть имени Нигматуллы-хаджи Кармышакова и историческая мечеть с. Ембаево Тюменского района, Тобольская историческая мечеть, мечети с. Тоболтура, д. Сабанаки и д. Иртышатские Юрты Тобольского района, с. Чечкино Ярковского района. В большинстве своем эти сооружения относятся к концу XIX века.

Однако большинство сельских мечетей нашего региона – новые здания, возведенные в последние три десятилетия либо усилиями деревенских общин, либо при посредничестве активистов исламских организаций – духовных управлений мусульман, изыскивающих и привлекающих средства спонсоров. До начала 2000-х годов в качестве таких спонсоров иногда выступали зарубежные исламские фонды и состоятельные мусульмане из Катара, Египта и Кувейта. На их средства было выстроено не менее трех десятков сельских мечетей. С начала XXI века иностранные фонды участвуют в строительстве сельских мечетей не столь активно, зато существенно возросла доля участия самих сельских общин и объемы привлекаемых к строительству государственных субсидий [Кабдулвахитов 2006; Кабдулвахитов 2011].

В основе анализа, приведенного ниже, – опыт многочисленных экспедиционных выездов М. С. Черепанова в татарские деревни и исламские центры Тюменской области, его работы по картографированию исламского ландшафта региона [Мавлютова Черепанов Поплавский и др. 2023]. Иллюстративная часть статьи опирается на фотоархив К. Кабдулвахитова, значительная часть которого была собрана при работе над изданием «Мечети и мусульманские организации Тюменской области» [Кабдулвахитов, 2011], а значит иногда отражает реальность десятилетней и даже пятнадцатилетней давности. Авторы просят прощения у читателя за возможные анахронизмы.

* * *

Как известно, с точки зрения основополагающих категорий исламского вероучения мечеть как здание, предназначенное для совершения коллективной молитвы и других видов поклонения, не может трактоваться как храм в европейском смысле, не является обязательным условием для ритуальной практики и не регулируется никакими «каноническими» архитектурными нормами [Кононенко 2018]. Заметим, что на практике эта несколько абстрактная формулировка с точки зрения «исламской культуры» дополняется глубоким религиозным чувством конкретных людей, называющих мечеть «домом Аллаха» и полагающих ее важным местом обязательных ритуалов. Тем не менее на уровне базовых священных текстов исламские представления о месте молитвы как архитектурном объекте действительно ограничиваются упоминанием о необходимой ориентации здания – кибле (направление на Мекку, зафиксированное в Коране [2: 144]). Мечеть, таким образом, всегда ориентирована относительно Мекки, с тем чтобы верующие молились, обращаясь лицом в ее сторону. В мечетях обязательно есть ниша в стене (михраб), которая указывает направление, где находится Мекка; чаще всего, хотя не всегда, при ней имеются минарет/минареты (высокая башня в конструкции мечети или рядом, с которой муэдзин призывает верующих к молитве). Остальные требования к месту молитвы описывают лишь то, чего нельзя допускать в мечети – изображений людей, присутствия пьяных и т. д. В связи с этим мечети как тип постройки отражают все культурное разнообразие исламской географии (арабский, персидский, османский стили мечетей), равно как и разнообразие социально-политических задач, встающих перед исламскими общинами (соборные мечети, мечети-памятники и др.). В силу региональной специфики сельские мечети юга Тюменской области, при всем значении, которое они занимают в истории и современности татарских общин Прииртышья, с точки внешнего вида в массе своей представляют собой феномен традиционной сельской повседневной застройки этого региона в целом. До последних постсоветских десятилетий, вероятно, как в силу ограничений, накладывавшихся на строительство таких сооружений в позднеимперский и советский периоды, так и в силу скромности создававшей этот ландшафт сельской экономики, для мечетей юга Тюменской области была характерна относительно скромная выраженность этнической и религиозной составляющих во внешнем облике. На сегодняшний момент все меняется: новые мечети чаще всего представляют собой яркие манифестации татарской и исламской идентичности. Однако в большинстве своем сельские мечети нашего региона до сих пор выглядят как окружающие их деревенские дома, отличаясь от жилой застройки только минаретом и полумесяцем.

Особенности внешнего вида

За годы исследований исламского ландшафта и связанных с ними путешествий, наблюдая сходства и различия между вещами исламской практики в разных частях нашего большого региона, мы не раз задумывались над тем, как описать разнообразие повседневных локальных представлений, практик и культовых объектов, попробовать удивиться тому, что иначе ускользает от наблюдения. Внешний вид сельских мечетей – хорошая отправная точка для удивления. Что первым бросится в глаза? Какие закономерности мы увидим, обратившись к визуальному архиву сотни этих сооружений? Возможно, такая попытка будет произвольной с точки зрения строгой архитектурной или этнографической систематики, однако примем, что цель у нас другая – различать и запоминать, перестать воспринимать повседневный ландшафт как данность. Для этих целей мы также будем не только «классифицировать» наблюдаемое по разным основаниям, но и наносить его на карту, получив таким образом атлас пространственного расположения исследуемых объектов.

Архитектурные решения. Как построены мечети Тюменской области? С точки зрения базового архитектурного решения современные мечети Тюменской области, как и исторические мечети Томской губернии, сводятся к трем типам – с минаретом в центре крыши, с минаретом над входом и с минаретом в виде отдельного объема, примыкающего к мечети [Монич Манонина 2015: 55–59]. Исключения редки, составляют в совокупности не более 10 % всех мечетей и обозначают противоположные стороны архитектурного спектра – сюда относятся двойные минареты новых мечетей городского типа, таких как в тюменском Казарово или тобольском Искере, или крайне отдаленные мечети, которые выглядят как обычный сельский дом и вообще лишены минаретов, как, например, в заболотском Ишменево или в Ишаирах на Иртыше, расположенных почти на границе с Омской областью. Объемно-пространственное решение, как правило, отражает оригинальную планировку здания и может служить основой для наиболее глубокого историко-географического и историко-этнографического районирования. Вместе с тем ста мечетей юга Тюменской области, почти без остатка раскладывающихся на три вышеописанных типа, кажется, недостаточно, чтобы увидеть явные территориальные тренды: абсолютное большинство сельских мечетей этого региона представляют собой мечети с минаретом над входом. Они характерны для окрестностей Тюмени и Тобольска, а также для территории вокруг соединяющего их Сибирского тракта. Мечети с минаретом в виде отдельного объема, кажется, нововведение – обычно это сельские мечети, построенные из силикатного кирпича в постсоветское время. Наиболее яркой этнографической спецификой обладают мечети с минаретом в центре крыши – они встречаются почти исключительно на отдаленном севере Вагайского района, отчасти в ялуторовском Притоболье, и хорошо коррелируют с некоторыми данными анализа облика фасадов.

Илл. 3.3. Базовое архитектурное решение мечетей юга Тюменской области

Облик фасадов. Как эти мечети выглядят? Гораздо более разнообразные в пространственном отношении данные дает анализ облика фасадов. В отличие от архитектурного решения, отсылающего к давним традициям, свойственным, как можно предположить, для территории, намного большей, чем рассматриваемая, облик фасадов – более изменчивая характеристика, отражающая актуальное экономическое состояние здания и окружающего его поселения. Какие типы фасадов позволяет выделить анализ имеющегося у нас визуального архива?

Илл. 3.4. Мечеть в селе Бегитино Вагайского района (К. Б. Кабдулвахитов, 2007). Минарет над входом, обшита досками

Илл. 3.5. Мечеть в селе Аслана Ялуторовского района (К. Б. Кабдулвахитов, 2016). Постоянно действующая мечеть с минаретом над входом, построена в 1994 году

Во-первых, мечети, обшитые досками («вагонкой» на вернакулярном строительном жаргоне). Так выглядели позднесоветские деревенские дома. Часть из них теперь достаточно ветхие. Часто встречаются в Ялуторовском, Тобольском и Вагайском районах, в деревнях населенных когда-то районов, которые теперь стали депопулировавшей сельской глубинкой. Редкость в других районах. Территория распространения вагонки, по-видимому, обозначает самые экономически уязвимые места карты и отчасти пересекается с районами, где сохранились, очевидно, довольно старые мечети с минаретом посреди крыши. Если мусульманские – как правило, очень активные – общины за постсоветские тридцать лет не перестроили или хотя бы радикально не изменили облика деревенской мечети, то значит, поселение находится в кризисе, скорее всего, в нем не осталось экономически значимого населения.

Во-вторых, мечети белого (силикатного) кирпича, иногда с краснокирпичным рисунком. Как и вагонка, это тоже типичная форма позднесоветского и иногда постсоветского массового жилья поселкового и деревенского типа. Вероятно, положение таких поселений на момент строительства мечети было лучше, чем у поселений первого типа. В массе своей это окрестности Тюмени, южная часть карты, староосвоенные сельскохозяйственные районы, экономически развитые в позднесоветский период, но не особенно перспективные в последние тридцать лет. Больше всего таких мечетей в Тюменском, Ялуторовском и Ярковском районах. Встречаются они и в Тобольском, Нижнетавдинском и Уватском районах. В Вагайском районе и деревнях Тобольского Заболотья таких мечетей не бывает.

В-третьих, мечети, обшитые сайдингом. Повседневный «светский» аналог таких мечетей – обычные сельские дома, находящиеся в актуальном использовании. Такие мечети можно встретить повсюду, однако чаще всего – в Вагайском и Тобольском районах. Это поселения, тяготеющие к транспортным магистралям, но расположенные на среднем удалении от городов. Сайдинг, по-видимому, признак поселений, где все относительно неплохо в экономическом смысле. Иногда из-под него виднеются бревна, иногда вагонка, иногда силикатный кирпич, но в целом покрытие, ставшее фактом повседневного строительства лишь в последние десятилетия, – свидетельство того, что жизнь здесь продолжается, люди имеют возможность активно менять облик зданий своего селения.

Илл. 3.6. Мечеть в деревне Варвара Ярковского района (К. Б. Кабдулвахитов, 2016). В 2005 году под мечеть было перестроено здание школы. Минарет расположен на крыше, но близко к входной группе

В-четвертых, то, что можно назвать мечетями таежного типа, настоящие бревенчатые таежные избы, как правило, ничем не обшитые, стоящие среди таких же изб жилого назначения. Характерны для удаленных деревень Вагайского и Тобольского районов. Встречаются и в Аромашевском, и в Ярковском районах. Хотя места, в центре которых расположена такая мечеть, могут быть очень далекими от крупных экономических центров, труднодоступными и даже иногда, как в Тобольском Заболотье, изолированными от большой земли на протяжении летних месяцев, это не самые бедные места нашей карты. Иногда под эту формальную категорию попадает «оциклеванное» (еще один строительный термин) красивое и дорогое бревно исполинских размеров, как в Юрмах Вагайского района.

Илл. 3.7. Мечеть в селе Лайтамак Тобольского района. Мечеть постоянного использования, расположенная в центре таежного Тобольского Заболотья. Минарет расположен на крыше, но близок к входной группе. Фото из архива К. Б. Кабдулвахитова, 2019

Наконец, мечети городского типа, облицованные красивым кирпичом, сложенные в стиле исламской архитектуры национального или даже глобального масштабов: с несколькими высокими минаретами, полукруглыми крышами, полукруглыми окнами и т. д. Такие мечети – дорогостоящие и не типовые сооружения, по своему разнообразию и техническим подробностям напоминающие загородные особняки состоятельных людей с присущим им экономическим и стилевым разнообразием – черта городского ландшафта и центров пригородной сельской местности. Разумеется, их больше всего в Тюменском и Тобольском районах, вдоль дороги Тюмень – Тобольск, в центрах Аромашевского, Вагайского, Голышмановского, Исетского, Нижнетавдинского, Ялуторовского, Ярковского муниципальных районов – самых крупных и экономически преуспевающих в Тюменской области.

Илл. 3.8. Мечеть в поселке Прииртышский Тобольского района (К. Б. Кабдулвахитов, 2016). Расположенная в пригороде Тобольска мечеть еженедельного использования, построенная по уникальному для региона плану, с элементами «глобального» арабского стиля

Илл. 3.9. Облик фасадов мечетей юга Тюменской области

Итак, судя по всему, внешний вид мечетей соответствует социально-экономической географии региона в целом. Дорогостоящие в постройке мечети городского типа – как правило, атрибут крупных городов, сельской местности вокруг Тюмени и Тобольска, а также районных центров. На периферии региона – в труднодоступных деревнях Тобольского и Вагайского района – все мечети выглядят как типичные таежные избы, там не сыскать кирпичных мечетей. Остальные мечети, выстроенные из силикатного кирпича, обшитые вагонкой или сайдингом, находятся посередине между этими полюсами, образуют «средний класс» сооружений, причем чем ближе расположен район к экономическим центрам (Тюмень, Тобольск), тем больше в нем кирпичных мечетей.

Локальные особенности использования

Поразмышляв над внешним видом мечетей, исследователь наверняка обратит внимание на то, кем, когда и как именно они используются. Представленные ниже наблюдения – результат наших многолетних исследований посещаемости мечетей юга Тюменской области. На сегодняшний момент мы можем оценить в этом отношении приблизительно треть имеющихся мечетей.

Постоянно действующие мечети. Некоторые мечети открыты каждый день, постоянно. В них часто можно встретить имама, который готов уделить прихожанам время, прочитать по их просьбе молитву, обсудить практики исполнения религиозных обрядов. В эти мечети, как правило, приходят на молитву не только по пятницам, на коллективный джума-намаз, но и в другие дни. Здесь организовано обучение исламу, проводятся праздничные исламские ритуалы, жители собираются в них для повседневного общения. Вокруг таких мечетей, как правило, складывается сообщество, которое поддерживает в порядке само здание и прилегающие территории. Такие мечети, как правило, постоянно посещают приезжие, а услуги их имамов востребованы далеко за пределами их собственного местожительства. Эти мечети являются подлинными исламскими центрами региона. Подобные места есть в каждом муниципальном районе, однако в Тобольском, Вагайском, Тюменском, Ярковском и Ялуторовском районах их больше, не один центр в районе, а несколько. Их функция – обеспечивать религиозную жизнь целого куста деревень, обычно замкнутого в каком-то ландшафте рекой, болотами, дорожной сетью.

Илл. 3.10. Типы использования мечетей юга Тюменской области

Мечети, открытые по пятницам. Распространены также мечети, которые открываются только в пятницу, во время совершения коллективных намазов, в праздничные дни месяца Рамадан, Ураза-байрама, Курбан-байрама. В остальные дни эти мечети закрыты. На неделе их посещают только те, кто содержит место в порядке – например, топит зимой печь. Местные жители большую часть времени видят мечеть «снаружи», используя, например, размещенные на заборах при входе на территорию мечети или на самой постройке ящики для садака. В эти ящики опускаются пожертвования, а также записки с просьбами прочитать молитву за умерших или живых людей. В таких мечетях, как правило, проводит обряды один-единственный имам, местный или приезжающий по особым датам. Также обычно существует группа людей или человек, который поддерживает мечеть в порядке. График работы таких мечетей иногда зависит от графика приезжающего имама; таким образом, они открываются даже не каждую неделю. Кроме того, в таких местах на динамику посещаемости мечети иногда оказывает влияние время года. В том случае, если существенная часть деревенского населения – вахтовики, работающие на выезде в городах юга Тюменской области либо в Ханты-Мансийском и Ямало-Ненецком автономных округах, колебания посещаемости мечети и интенсивности исламских ритуалов зависят от расписания вахты. Такие мечети можно назвать пятничными. В Тюменской области таких мечетей очень много. Они есть во всех муниципальных районах.

«Летние» мечети. Такие мечети обычно закрыты с осени до весны и открываются только летом. Как правило, это ветхие богослужебные здания, которые дорого обслуживать зимой. Кроме того, иногда случается, что за мечетью некому ухаживать. Обряды проводятся пожилыми людьми, которые не могут справиться с обслуживанием мечети зимой. Другой вариант – коллективные ритуалы в мечети не способны собрать достаточного числа участников, и ритуалы проводятся дома. Как правило, такие мечети – атрибут небольших деревень, где живет мало молодежи.

«Праздничные» мечети (на карте специально не выделены). Такие мечети, закрытые на протяжении большей части года, открываются только для проведения праздничных ритуалов по случаю Ураза-байрама, Курбан-байрама и др. Как правило, они расположены в местах, где нет своих имамов и практически нет населения, готового участвовать в еженедельных мечетных ритуалах. Однако во время ежегодных праздников такие мечети открыты и в них проводятся ритуалы с молитвами и угощениями, для проведения которых приглашаются имамы из других мест. Такие мечети встречаются повсюду, как в больших деревнях, население которых в силу исторически сложившегося представления о религиозной норме предпочитает мечетным молитвам домашние ритуалы, так и в маленьких селениях, жители которых в большинстве своем пожилые люди, которым удобнее проводить ежедневные исламские ритуалы дома.

Таким образом, тип использования мечети, кажется, тоже имеет определенную связь с местом, где они находятся, однако, на наш взгляд, она несколько иная, чем в случае с внешним видом здания. Тип использования отражает не столько общий экономический уровень района, сколько действительную активность его исламской общины. Такие общины активнее всего, во-первых, в местах исторического расселения татар – Тобольском, Вагайском, Тюменском, Ярковском и Ялуторовском районах, а во-вторых, на территориях, где особенности природного ландшафта (реки, болота, дорожная сеть) способствуют образованию культурных анклавов, зон компактного расселения. Там, где нет активного исламского населения, мечети большую часть времени стоят пустыми.

Выводы

Что можно сказать о связи между внешним видом и типом использования мечетей? Во-первых, заметим, что мечети, расположенные в наиболее активных исламских центрах Тюменской области, все разные, не похожи друг на друга, в целом отражают стиль, преобладающий на территории данного района. Так, «главные» мечети исламских центров периферийных Тобольского и Вагайского районов – тоже бревенчатые, как и все остальные мечети района, «главные» мечети пригородов облицованы красивым дорогим кирпичом и так далее. Малопосещаемые мечети, которые находятся на другой стороне спектра с точки зрения активности использования, не менее разнообразны, чем самые популярные мечети региона. К этой группе относятся как ветхие, обшитые досками и увенчанные минаретом на крыше мечети малонаселенных деревень с пожилым населением, так и мечети из дорогого кирпича, расположенные в больших селах, где много молодежи. Последние обычно построены на средства внешних спонсоров при минимальной инициативе местных жителей. При отсутствии активной общины, стремящейся к исламскому образу жизни, выдвигающей из своей среды или привлекающей извне имамов, эти красивые дорогие мечети в городском исламском стиле пустуют большую часть года.

Соотнесение карт, отражающих показатели внешнего вида и типа использования, позволяет заметить, что больше всего связаны между собой мечети городского типа и ежедневного типа использования. С ежедневным типом использования также относительно тесно связаны мечети таежного типа. Вероятно, мечети таежного типа – это часто принадлежность крепких мусульманских общин.

Другой тип наблюдаемых при соотнесении карт отношений – связь мечетей, обшитых вагонкой и сайдингом, с типом пятничного использования. Это, очевидно, менее экономически устойчивые общины, расположенные дальше от городов, тот самый средний класс. Самые бедные с точки зрения внешнего вида мечети, обшитые вагонкой, менее всего связаны с ежедневным типом использования. С этим типом мечетей, как уже говорилось выше, связан минарет, расположенный в центре крыши.

Вышеприведенные замечания, построенные на анализе фотографического архива, включающего в себя около сотни мечетей, и на полевых наблюдениях, проделанных примерно в третьей части мечетей от этого количества, образуют нечто вроде путеводителя по региональному исламскому ландшафту. И мы сами, и наш читатель, вероятно, сможем теперь, оказавшись в одной из татарских деревень юга Тюменской области, соотнести увиденное с архитектурным, экономическим и функциональным контекстами. Мы увидели центры и периферию этого ландшафта и, при известных усилиях, можем различить угадывающуюся за ними роль речных коммуникаций в формировании системы расселения, а также связанные с природными зонами границы таежного и лесостепного хозяйственно-культурных типов. Продолжая метафору, с которой начиналась эта глава, мы должны сказать, что по необходимости «поверхностное» прочтение сельской мечети как феномена повседневной застройки позволяет судить об исторической географии, актуальном экономическом состоянии и перспективах исламских районов юга Тюменской области. Заметим, что чтение бывает не только «поверхностным», но и «пристальным». Перелистав эту книгу (и служащие той же цели замечательные справочники К. Кабдулвахитова), нужно обратиться к включенному наблюдению в переплетенную с этими важными местами жизнь местных общин – глубокое знание об истории каждого из этих мест, его современных функциях, опыте и эмоциях, которые связаны с ним у местных жителей, возможно только при самом «пристальном» чтении. Мечети – удивительно разнообразный, богатый локальными смыслами символ татарского деревенского ландшафта Прииртышья – этого заслуживают.

Источники и литература

Бобров Черепанов 2018 – Бобров И. В., Черепанов М. С. Исламский ландшафт городского округа Тюмень: места, численность и социально-демографический состав молитвенных собраний // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2018. № 4 (43). С. 193–203.

Бобров Черепанов 2019 – Бобров И. В., Черепанов М. С. Исламский ландшафт Тюменской области: места, численность, социально-демографический состав городских молитвенных собраний // Исламоведение. 2019. Т. 10. № 4 (42). С. 46–58.

Информация 2022 – Информация о зарегистрированных некоммерческих организациях // Информационный портал Министерства юстиции Российской Федерации. URL: http://unro.minjust.ru/NKOs.aspx.

Ислам в истории и культуре 2004 – Ислам в истории и культуре Тюменского края (в документах и материалах) / Ред. И. Б. Гарифуллин, А. П. Ярков. Тюмень: Экспресс, 2004.

Итоги Всероссийской 2013 – Итоги Всероссийской переписи населения – 2010. Ч. 3. Т. 1. Национальный состав и гражданство населения в Тюменской области. Тюменская область. Тюменская область (без автономных округов). Тюмень: Территориальный орган Федеральной службы гос. статистики по Тюменской области, 2013.

Кабдулвахитов 2006 – Кабдулвахитов К. Сто мечетей Тюменской области: Сборник мусульманских храмов юга региона, Ханты-Мансийского и Ямало-Ненецкого автономных округов Тюменской области. Тюмень: Печатник, 2006.

Кабдулвахитов 2011 – Кабдулвахитов К. Мечети и мусульманские организации Тюменской области: Информационный справочник. Тюмень: Печатник, 2011.

Каганский – Каганский В. Л. Введение в географию: Чтение культуры по ландшафту. URL: https://neon.university/ru/course/28842.

Кононенко 2018 – Кононенко Е. И. Архитектура мечети как объект интерпретации // Вестник СПбГУ. Искусствоведение. 2018. Т. 8. Вып. 1. С. 113–130.

Мавлютова Черепанов Поплавский и др. 2023 – Мавлютова Г. Ш., Черепанов М. С., Поплавский Р. О. Исламский ландшафт Тюменского края с начала XX до начала XXI века // Вестник Тюменского гос. ун-та. Серия: Гуманитарные исследования. Humanitates. 2023. Т. 9. № 4 (36). С. 106–123.

Монич Манонина 2015 – Монич Г. И., Манонина Т. Н. Архитектура мечетей Томской губернии конца XIX – начала XX века // Вестник ТГАСУ. 2015. № 4. C. 49–61.

Лавренова 2009 – Лавренова О. А. Стратегии «прочтения» текста культурного ландшафта // Epistemology & Philosophy of Science. 2009. № 4 (22). С. 123–141.

MetaLAND – MetaLAND: Искусство чтения российского ландшафта [архивные материалы сайта]. URL: https://web.archive.org/web/20180427015409/http://ulgrad.ru:80/land/.

Мусульманские объединения 2021 – Мусульманские объединения и культовые объекты в Тюменской области: Иллюстрированный справочник / Сост. М. С. Черепанов, К. Б. Кабдулвахитов. Тюмень: АНО ИИЦ «Красное знамя», 2021.

Селезнев Селезнева 2004 – Селезнев А. Г., Селезнева И. А. Сибирский ислам: региональный вариант религиозного синкретизма. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2004.

Социально-политическая ситуация 2016 – Социально-политическая ситуация на юге Тюменской области в 2016 г. Приложение № 3. Восприятие населением текущего состояния межнациональных и межконфессиональных отношений в Тюменской области в 2016 г. / Фонд содействия изучению общественного мнения «ВЦИОМ». М.; Тюмень, 2016.

Jackson 1951 – Jackson J. B. «The Need of Being Versed in Country Things» // Landscape: Human Geography of the Southwest. 1951. Vol. 1 (1). P. 1–4.

Ingold 2000 – Ingold T. The Perception of the Environment: Essays on livelihood, dwelling and skill. London, New York: Routledge, 2000.

Lewis 1979 – Lewis P. F. Axioms for Reading of the Landscapes. Some Guides to the American Scene // The Interpretation of Ordinary Landscapes. Geographical Essays / Ed. by D. Meinig. New York: Oxford University Press, 1979. P. 11–32.

Meinig 1979 – Meinig D. Reading the Landscape: An appreciation of W. G. Hoskins and J. B. Jackson // The Interpretation of Ordinary Landscapes: Geographical Essays / Ed. by D. Meinig. New York: Oxford University Press, 1979. P. 195–244.

Muir 2000 – Muir R. The New Reading the Landscape: Fieldwork in Landscape History. Exeter: University of Exeter Press, 2000.

Relph 2018 – Relph E. Landscape as a Language Without Words // Handbook of the Changing World Map / Ed. by S. Brunn. Springer online, 2018. P. 3141–3154.

Spirn 1998 – Spirn A. W. The Language of Landscape. New Haven: Yale University Press, 1998.

Wyckoff 2014 – Wyckoff W. How to Read the American West: A Field Guide. Seattle: University of Washington Press, 2014.

Zelinsky 1997 – Zelinsky W. Seeing beyond the Dominant Culture // Understanding Ordinary Landscape / Ed. by P. Groth & T. W. Bressi. New Haven & London: Yale University Press, 1997. P. 157–161.

В 2020–2021 годах команда проекта «Провоцирующие ландшафты» совершила три экспедиции в Тобольское Заболотье – историческую область, ландшафтные «предрасположенности» (то есть аффордансы) которой породили ряд интересных феноменов. Эта глава, основанная на материалах, собранных в ходе экспедиций, посвящена особенностям гидрографии Заболотья, преобразованной традиционными (вернакулярными) природопользовательскими практиками местных жителей и испытавшей на себе сильнейшее влияние советских планов по индустриальному «улучшению» природы.

С высокого левого берега Иртыша, от стен Тобольского кремля, открывается бескрайняя панорама луговой стороны, правого берега. Горизонт тонет в дымке неизвестности. Благодаря картам мы знаем, что обширная заболоченная равнина тянется на запад до самой Тавды. Спрятавшиеся в ее глубине татарские деревни называются Тобольским Заболотьем. От Тобольска до центрального села Заболотья Лайтамака – каких-то пятьдесят километров, но проезжей дороги в летнее время нет. Придется либо лететь рейсовым Ан-2 из пригорода Тобольска, либо добираться кружным путем по рекам, что займет несколько суток. Мы решили испробовать третий вариант, которым в исключительных случаях пользуются местные жители, – пройти пешком через болота, а водные отрезки преодолеть на лодке. Наш коллега Максим Черепанов, антрополог-религиовед, был знаком с муллой села Лайтамак Абдуллой Кучумовым. Тот согласился провести нас болотной тропой.

Для нас было важно пройти болотным путем не столько ради него самого, сколько ради совместного опыта. «Теория Гибсона учит нас, что восприятие происходит в общении, а не в уединении отдельных друг от друга сознаний. Оно требует от нас совместного участия, согласования наших действий с действиями других, внимания и заботы. Действуя так, мы создаем мир совместных возможностей (world of affordances in common). Эта совместность представляет собой, если позволите, что-то противоположное идеям: она не зависит от репрезентации и интерпретации, но, скорее, предшествует им и упрощает их. И это, конечно, именно то, что делает возможной работу в поле» [Ingold 2018: 41].

Илл. 4.1. Авиамаршруты Тобольского Заболотья

И вот 15 сентября мы стоим в беседке над Иртышом, вглядываясь в болотные дали на той стороне, ожидая тоболяка Валерия Сахарова, дядю одного из авторов статьи, который предложил перевезти нас через Иртыш и доставить на место встречи. Ехали на пароме. Моста в Тобольске нет, и переправа представляет собой рубикон, отделяющий городскую жизнь от сельской. Позади возвышается знаменитый сибирский город-на-холме, впереди – неизвестность дороги. «А баллончик от медведей у вас есть?» – спросил дядя, когда мы уже подъезжали, и, услыхав, что нет, порылся в своих запасах.

Около полудня наша вооруженная баллончиком от медведей троица, как и было условлено, встретилась с Абдуллой неподалеку от деревни Овсянниковой, расположенной на узкой припойменной террасе, которая, стоит только двинуться вглубь материка, быстро сменяется болотами. На обочине тупиковой дороги, у неприметного съезда в лес стоял, в болотных сапогах и камуфляже, наш провожатый. Его, кажется, сильно смутили и наши большие рюкзаки, и то, что у двоих из нас не было никакого опыта ходьбы по болотам. Абдулла дошел от лодки, оставленной на Карасьем озере, до места встречи с нами за шесть часов. Это означало, что обратная дорога с грузом займет никак не меньше семи. А ведь к вечеру нам во что бы то ни стало нужно было добраться до Карасьева озера, лежащего на полпути к Лайтамаку.

Теория аффорданса (от англ. afford – предоставлять) была разработана американским психологом Дж. Гибсоном. Выдуманное им слово «аффорданс» означало «свойства среды, которые она, во зло или во благо, предоставляет животному». Дальше определение уточнялось (или затуманивалось), утверждалось, что аффордансы одновременно и объективны, и субъективны, являются не только фактом среды, но и фактом поведения животного, феноменом одновременно физики и психологии, чем-то, что живое существо способно различить в среде без посредников, напрямую [Gibson 1979: 129 и далее]. Коллегам Гибсона поначалу оказалась близка первая часть определения, хорошо переводившаяся в лабораторные исследовательские категории – в рамках диспозиционной интерпретации аффордансы описывались как объективные черты [Turvey 1992] или ресурсы [Reed 1996] среды, предоставлявшиеся животному. Предложенная позже реляционная интерпретация аффордансов, учитывавшая вторую часть гибсоновского определения и полагавшая, что аффордансы не являются ни характеристиками среды, ни характеристиками животного, но способами действия, при помощи которых вторые вписываются в первую, не снискала, согласно признанию ее автора, единодушного принятия в экологической психологии [Chemero 2022: 35–36]. Однако именно вторую часть определения высоко оценил антрополог Т. Ингольд, навсегда запомнивший субботний день 1988 года, когда туманность второй части этого определения помогла ему решить проблему культурно-природной дихотомии человека, над которой он работал.

Пока я шел к автобусу, меня вдруг осенило – ведь организм и человек могут быть одним и тем же. Мне пришло в голову, что вместо того, чтобы конструировать человека во всей его полноте из двух отдельных, но взаимно дополняющих друг друга компонентов, биофизического и социокультурного соответственно, скрепленных тонким слоем психологического цемента, мы должны попытаться найти способ говорить о человеческой жизни так, чтобы у нас не было нужды разделять его на эти разные слои [Ingold 2000: 3].

Хотя в написанной в результате этого озарения книге «Восприятие среды» собственно термин «аффорданс» употреблялся нечасто, всего двенадцать раз, вся она была развитием этой идеи – человек, как целостное органическое существо, не разделяемое на тело и разум, обретает свои жизненные навыки путем активного взаимодействия с окружающей средой [Ingold 2000].

Развивавшие этот главный тезис идеи Ингольда о вплетенности человеческой жизни в конкретный ландшафт, о линейном характере этой жизни, оперирующей не воображаемыми ареалами и упорядоченными гомогенными отрезками, а «участками», каждый из которых обладает какой-то особенностью, о формировании любых навыков не через обучение отвлеченным идеям, но в процессе вовлеченного практического опыта, были очень важны для нас во время путешествий по Заболотью.

* * *

Болото по-татарски «сас», отсюда топоним Сас Ях – Заболотье.

Были и такие годы, что самолет вообще не летал, после девяносто первого года. Я учился, был студентом, бегал в город пешком. Через болота. Ну, и первые годы работы тоже приходилось. В отпуск уйдешь пешком, с супругой… Ну и все, вместе в школе работаем, в отпуск вышли, вместе собрались, ушли, потом обратно пешком пришли. Такие времена были. Но люди и по сей день ходят. На самолет не попадешь, а надо [интервью, Лайтамак, 10.02.2020].

Илл. 4.2. Маршрут экспедиции, Тобольский район, деревня Овсянникова – Большое Карасье озеро – озеро Кривое – село Лайтамак, 15–16 сентября 2020 года

Только мы тронулись, как поверхность мха закачалась под ногами, словно водяной матрас. Абдулла назвал этот матрас «янкльмэ сас». Первое слово мансийское, означает «земля как волна», «волнистая поверхность». Промысловый словарь и некоторые хозяйственные практики болотные татары позаимствовали у вогулов и остяков, своих северных соседей – аборигенов Прииртышья.

Рям, облесенный верховой сосной, – так, емко и кратко, зовется на языке ландшафтоведов поросший карликовой сосной глубокий ковер из сапропеля, торфа и мха, набрякшая влагой недоземля, которой мы пробирались весь день 15 сентября, мечтая добраться до чего-нибудь менее гибридного. Промысловики Тобольского Севера называют этот ландшафт пошвором. Над рямом, сасом или пошвором иногда возвышаются минеральные холмы, гривы, заросшие урманом – высокоствольным таежным лесом. Типичный ландшафт Заболотья – возвышающиеся над болотом лесные острова «нормальной» земли, маяки для путников, прокладывающих дорогу от урмана к урману. Это не всегда самый прямой путь, однако «сухой ногой» идти быстрее и приятнее. Зимники, соединяющие Заболотье зимой, напротив, прокладывают кратчайшим путем, поверх замерзших болот, минуя залесенные участки. Поэтому летом зимние трассы превращаются в непроходимую кашу. Добавим к этому еще просеки, прорубленные геологоразведчиками, связистами или нефтяниками под свои нужды. Таковы дорожные аффордансы этой местности, c которыми приходится знакомиться всякому передвигающемуся субъекту. Традиционная тропа комбинируется из разных типов участков, каждый из которых соответствует тому или иному историческому этапу освоения этого пространства, типу мобильности, сезону. Для нашего путешествия Абдулла выбрал из имевшегося в распоряжении местных набора путевых комбинаций пешую летнюю тропу, оптимальную в данных условиях.

Наш путь начался в Карташовскому бору, на берегах Овсянниковского озера. Мы сошли в болото со старой гати, проложенной вдоль нефтепровода, и через час пути вышли к озеру Субаево, у берега которого, к нашему удивлению, покачивалась «общественная» лодка. Аффорданс? Безусловно. С помощью этой неожиданной возможности мы сократили время пешего пути, переплыв от одной путевой избы к другой напрямик, по озеру. Над озером кричали лебеди. Только на другом берегу мы поняли, как нам повезло что лодка оказалась там, а не здесь. Затем наш путь лежал через урман и рям к озеру Маленькому, на северном берегу которого обнаружилась небольшая избушка. С нее начинались окрестности Большого Карасьего озера, славного рыбой и клюквой. Многие лайтамакцы имеют здесь промысловые избы. Абдулла держал в голове сразу несколько мест, подходящих для нашей ночевки на озере. Все зависело от того, как скоро и в каком состоянии мы доберемся до озера.

Обстоятельства складывались не лучшим образом: шли мы медленно и только в сумерках, порядком уставшие, добрели до Карасьего озера. Накрапывал дождь, поднимался ветер. Опасаясь дальнейшего ухудшения погоды, Абдулла решил немедленно переплыть озеро на моторной лодке. Если бы к утру поднялась волна, пришлось бы обходить озеро пешком – еще день пути. Напрямик через озеро всего пять или шесть километров, но противоположного берега в сумерках не видно. Как только вышли на моторе за ближайший мыс, волнение усилилось, а дневной свет окончательно померк. Вдали тускло сияло небо над Тобольском, на берегах иногда были видны вспышки, напоминавшие отдаленную грозу, хотя был уже сентябрь. Потеряв последние ориентиры, мы плыли на запад, моля бога, чтобы мотор не заглох и нас не развернуло поперек волны. Под западным берегом ветер стих, однако в поисках нужного залива, во тьме, мы накрутили еще несколько лишних километров, а на подъезде к рыбацкому становищу срезали винтом две рыболовных сети. Два рыбака из Лайтамака, Султан и Хайдер, с некоторым удивлением встретили ночных гостей и известие о поврежденных снастях.

Утром мы обнаружили, что изба стоит близ устья небольшого рукотворного канала, который соединяет крохотное безымянное озерко с Карасьим озером. Озерко питается грунтовыми водами с болота и может быть привлекательным для рыбы. Последняя, впрочем, еще должна туда попасть. Для этого в этих местах и делают такие каналы. Торфяной грунт весьма податлив. Резку около 130 метров длиной прорезали бензопилой и лопатой. Проход из озера в озерцо оснащен плетеной ловушкой, которая называется сумит (производное от «сомут» – плетеный лаз) и регулирует направление движения рыбы. Выйти назад в Карасье рыба не может. Озеро, по сути, стало садком. Избу поставили на берегу, чтобы следить за каналом и ловушкой. Когда встанут зимники, рыбу можно будет выловить и отвезти в Тобольск на продажу. Подобным образом соединены и зарегулированы все озера-спутники Карасьего озера: Большой и Малый Савинкуль, Сарынкуль, Щучье. Организуя подобного рода рыбные «сады», рыбаки серьезно сокращают усилия и расходы, связанные с хранением и транспортировкой рыбы в город. Карась – главный местный ресурс.

Илл. 4.3. Промысловая резка на Большом Карасьем озере, 16 сентября 2020 года. Фото из архива проекта

Избушка, в которой мы тогда ночевали, – одна из дюжины промысловых изб лайтамакцев, расположенных в системе Карасьего озера. Это не только промысловые избы на богатом ресурсом озере, но и «станции» летнего пешего пути в Тобольск, часть которого, как мы убедились на собственном примере, пролегает прямо по озеру и сильно зависит от метеоусловий. Автомобильный зимник из Лайтамака в Тобольск тоже прокладывают рядом, вдоль северного берега.

Изоляция была и остается обстоятельством, определяющим ритм жизни Заболотья, характерное для него беспокойство по поводу невозможности быстро попасть в город в случае необходимости, ограниченность предложения товаров и услуг, но также и особую гордость – чувство исключительности местного опыта. Мотив слабой проницаемости Заболотья фиксируется по крайней мере с начала заселения русскими Сибири. Дорога от Тобольска до Лайтамака, которой мы прошли, изображена в «Хорографической книге» С. У. Ремезова (1697–1711) как часть пути на Конду [Хорографическая книга: л. 77]. В атласе 1785 года [Карта Тобольского уезда 1785] этого пути нет, зато впервые обозначена «канава» – система каналов и шлюзов, соединяющая озера смежных бассейнов. Каналы, спрямляющие речные меандры, именуются в этом источнике копанками, а каналы между озерами – резками. Из татарской деревни Ренья (Рынья) на реке Алымке когда-то можно было доплыть до мансийской деревни Ландина на реке Конде. В 1914 году этот путь, до сих пор видимый на спутниковых снимках, был заново открыт географом И. К. Вислоухом (1872–1926), который связал его происхождение с деятельностью воевод Ермака [Канал Ермака 2003].

Илл. 4.4. Реньинско-Ландинский канал на карте Тобольского уезда прапорщика Серебреникова, 1775 год

Именно вопрос проницаемости болот и внутренней связанности Тобольского Севера интересовал первые известные нам экспедиции в Заболотье. В начале 1860-х годов Сибирский комитет ввиду накопившихся за заболотными инородцами податных недоимок возложил на власти Тобольской губернии задачу переселения четырнадцати татарских юрт в далекий от Заболотья Тарский округ, более удобный для фискального надзора. Все это формулировалось как мероприятия по «улучшению быта» местных инородцев. Первое известное нам свидетельство активного интереса тобольских чиновников к этой проблеме относится к 1860 году [В. И. 1860]. В марте 1865 года в Заболотье отправился землемер Панов, который предоставил губернатору инвентарно-статистическое описание быта юрт и пояснительную записку о материальном благосостоянии инородцев [ГБУТО ГА в г. Тобольске. Ф. И152. Оп. 39. Д. 129. Л. 12 об.].

Что же касается до оскудения рыбного и звериного промыслов, составляющих действительно один из главных источников инородцев к приобретению жизненных средств, то на основании тех сведений, которые собраны по этим предметам, чрезвычайно трудно судить о настоящем состоянии этих промыслов, так как сведения эти были собираемы зимою, когда самые промыслы останавливаются, да и лица собиравшие сведения, основывали свои заключения на словах самих же инородцев, достаточно хитрых для того, чтобы при расспросах их, дать более выгодные для себя объяснения и разъяснить положение промыслов так как им заблагорассудится [Там же. Л. 19 об.].

Из материалов, связанных с экспедицией Панова, явствует, что заболоченность не только регулировала физический доступ на территорию, но и порождала характерную для местных самоописаний риторику изолированности, приносившую местным жителям пользу в их противостоянии с невыгодным для них административным проектом.

Заболотные татары явно не хотели переезжать. Обсуждение возможности переселения растянулось на годы. В 1871 году чиновник особых поручений Тобольского общего губернского управления Покровский подводил итоги:

Важнейшим препятствием к благоустройству заболотных инородцев и к правильному полицейскому надзору за ними в летнее время служат окружающие их болота, по неустройству путей сообщения, считающиеся неприступными (зачеркнуто) непроходимыми. По собранным же г. Покровским сведениям оказывается, что все Заболотские юрты, имея в летнее время между собою сообщение, не лишены такового и с прилегающими к ним жилыми местностями Тобольского, Тюменского и Туринского Округов. Хотя конечно сообщения эти, производящиеся частью на лодках, частью же верхом и пешком и лишь в редких случаях – на двухколесных тележках, нельзя считать за удобные, тем не менее существовавшее доселе убеждение в недоступности в летнее время Заболотья представляется ошибочным и основанным на преувеличении действительных затруднений в сообщении [ГБУТО ГА в г. Тобольске. Ф. И152. Оп. 39. Д. 162. Л. 25 об. – 26].

Судя по всему, Покровский, как и Панов, посетивший Заболотье зимой, не видел местных резок, поскольку описывал систему заболотских коммуникаций без особого удивления.

Юрты Маклинские находящиеся от юрт Табкинских в 15 и Янгутумских 40 верстах, сообщаются с первыми юртами пешком, а с последними на лодках [Там же. Л. 27].

Тем дело и кончилось.

Статистик С. К. Патканов, работавший в Тобольском округе в 1887–1888 годах, писал, что

несмотря на близость этой волости к городу, уже 30 лет как по ней не имеется никаких сведений, которые показывали бы, хотя бы приблизительно, каково настоящее экономическое положение местности [Патканов 2003: 60].

Патканов обратил внимание на гидротехнические практики заболотных татар, вероятно, имея в виду рыболовные каналы: «устраивают искусственные копи, которые в скором времени приобретают вид ключей» [Там же: 261].

Первым этнографом, резки определенно видевшим и описавшим собственный опыт путешествия по ним, была сотрудница ленинградского Института этнографии РАН В. В. Храмова. Летом 1948 года она два с половиной месяца путешествовала по Заболотью, из которых двадцать дней провела в лодке. Она выяснила, что резки на маршруте Тобольск – Лайтамак, которым мы прошли в сентябре 2020 года, были прорублены в советскую эпоху.

Колхозник Набой Кучумов (возможно, родственник нашего лайтамакского проводника – И. А., Ф. К.) рассказал, как они прорубили первые резки. Это было в 1920 г., работало 12 человек из Лайтамака. Резки копали несколько лет, готовы они были уже при колхозах. Сначала копали узкую канавку, затем ее расширяли. Местами в день копали 60 шагов. Года три было еще трудно ездить, – резки были узкие и мелкие, но потом с каждым годом расширялись особыми горбушами… От Тобольска до Лайтамака ездят по резкам 3 дня с ночевкой в лесных избушках [Храмова 1951: 181].

Старый путь по Носке и Иртышу занимал семь дней.

Нам довелось работать с фотоархивом этой экспедиции, отложившимся в фондах тюменского Музейного комплекса им. И. Я. Словцова [Храмова 1948: ТОКМ ВФ-539]. За последние десятилетия Заболотье посетили с экспедициями целый ряд ученых, мы имеем ценные сведения о путях сообщения в Заболотье, принадлежащие перу М. Н. Тихомировой и В. Н. Адаева [Головнев 1989; Белич 1987; Рахимов 2003; Адаев 2012; Тихомирова 2013; 2018], однако развернутые работы о вернакулярной гидрографии Заболотья на сегодняшний момент неизвестны. Ниже мы пытаемся в первом приближении восполнить этот пробел.

* * *

Утром 16 сентября мы стартовали на лодке Абдуллы от избы на западном берегу Большого Карасьего озера, проделали путь по системе каналов, соединяющих озерную систему с рекой Лаймой, и менее чем за один световой день достигли Лайтамака. По сообщениям информантов М. Н. Тихомировой, резки между Большим Карасьим озером и Лайтамаком копались восемнадцать лет и были готовы к 1937 году [Тихомирова 2013]. Прокопанная много десятилетий назад резка кратчайшим путем соединила водоемы, принадлежащие разным бассейнам. Кривое озеро стало проточным – его присоединили к бассейну р. Лайма. Большое Карасье, естественный сток которого – на восток, получило второй сток – на запад. С помощью шлюзов, руины которых мы неоднократно видели в процессе езды по резкам, оба стока какое-то время поддерживались в судоходном состоянии, однако со временем впадающая в Иртыш речка заилилась и заросла. Бассейн Карасьего озера почти полностью отошел к Лайме. Сквозной транзит с Лаймы на Иртыш посредством резок сегодня невозможен. Далее следуют выдержки из путевых дневников двух участников экспедиции за 16 сентября 2020 года, отражающие опыт путешествия по резкам.

По системе резок

1) Резка оз. Большое Карасье – оз. Кривое: 3 км, 4,5 км/ч, 40 мин. Вход в резку на Кривое озеро едва заметен из-за кустов. Если не знать о существовании канала, его легко пропустить – даже на спутниковых снимках он плохо просматривается. Метров через сто встретились остатки дамбы с водопропускными трубами. Часть воды по-прежнему бежит через них, но основной поток идет в обход. Лодку перетащили волоком. Далее 4 км до озера Кривого – однообразный ландшафт, березовые заросли на топкой почве. Канал рассек верховое болото, и естественный грядово-мочажинный рисунок ландшафта был нарушен. Берега густо заросли деревьями, которые полностью скрыли болота. Ширина канала едва позволяет протиснуться на дюралевой шлюпке. Заводская конструкция нашей лодки предусматривает крылья, но из-за необходимости перемещаться по узким резкам Абдулла их демонтировал. Для подъема в Карасье озеро рыбаки предпочитают самодельные узкие лодки. Они поворотливы и быстроходны, не цепляют в узких местах берег [полевой дневник И. В. Абрамова].

Резка, здесь, конечно, представляла собой нечто необыкновенное – глубокая артерия, по словам Абдуллы, прорытая еще до войны. Рыли ее, по всей видимости, лопатами. Сейчас, если нужно, резки режут бензопилой, выходит до 50 метров в сутки. Судя по кускам торфа, которые мы видели на Большом Карасьем озере, почву пилят на квадраты, а затем вынимают специальными граблями – куски, ровные с боков и неровные, как будто вырванные, снизу. Передвигались почти исключительно по воде, с повышенной скоростью. При плавании по резке между Карасьим и Кривым серьезную опасность представляли свисавшие сверху ветки. Учитывая скорость нашего передвижения, можно было вполне остаться без глаз. Несмотря на красоту этого канала – осенние листья, темные воды, – поездка по нему напоминала движение в вагонетке по комнате страха. Из-за угла постоянно выскакивали новые древесные чудовища. В конце концов пришлось практически лечь на дно лодки и высовываться лишь изредка [полевой дневник Ф. С. Корандея].

2) Переезд через оз. Кривое: 5,3 км, 16,7 км/ч, 20 мин. Кривое озеро началось с заросшей мелкой поймы, посреди которой петлял канал. Узкий фарватер маркирован вешками. Следуя ему, мы вошли в озеро, но все равно сели на мель – пришлось проталкиваться с помощью весла и раскачки. В этот момент нас нагнал рыбак, мы перегородили судоходный створ, и ему пришлось ожидать позади, пока мы протолкнемся. Очень мелко, слой ила почти достигает поверхности воды.

Почти половина Кривого озера проставлена вешками, обозначающими судовой ход. Моторы лодок постоянно взрывают придонный ил, так что ход остается в проезжем состоянии. На выходе в следующую резку – закрытый рыболовный запор. Нужно либо отворить изгородь, либо перенести лодку по берегу. Ниже видны остатки мощного земляного шлюза, укрепленного деревянными сваями. Когда-то озеро подпирали, чтобы удерживать нужный для судоходства уровень. Запор окружает лужок, заросший крапивой. Неподалеку – изба рыбаков, которые содержат запор. Канал здесь широкий. Это указывает на то, что реку перегораживают давно и рыба разбивала берега. После того как весной рыба поднимается в систему Карасьего озера, они запирают канал, чтобы рыба не могла спуститься «на реку». Для прытких язей поверх запора натянута сетка. Рыбалка (точнее сказать – добыча рыбы) начинается только после ледостава, когда рыба скопится у запора [полевой дневник И. В. Абрамова].

Илл. 4.5. Рыболовный запор на истоке Кривого озера, 16 сентября 2020 года. Фото из архива проекта

3) Резка оз. Кривое – р. Лайма: 4,2 км, 2,6 км/ч, 1 час 37 мин. Чем дальше мы удалялись от Кривого озера, тем разнообразнее становилась растительность: болота уступили место высокоствольному смешанному лесу, берега стали суше и выше. Из-за перепада высот (5–6 метров на 4 километра протяженности) канал врезался в рельеф, берега его по мере приближения к р. Лайме становились все выше. На участке между Большим Карасьим и Кривым озерами вода стояла почти вровень с берегами резки, а сейчас, под конец пути из оз. Кривого до р. Лаймы, мы оказались в настоящем небольшом каньоне: приустьевой участок изобиловал поворотами и порожками, оставляя впечатление дикой реки. Глинистые грунты оберегают канал от чрезмерной эрозии. В этих местах никак нельзя предположить, что река рукотворная. Случайному человеку, окажись он тут, не пришло бы в голову, что столь малый приток проходим на моторе. Весной Лайма поднимается почти на 3–4 метра и канал наполняется водой, скрывая все пороги. Вплоть до Кривого озера можно ехать на любом классе лодок.

Энергию ускорившейся воды компенсируют шлюзы, их на участке от Кривого озера до Лаймы мы насчитали шесть или семь. Они представляют собой вбитые в дно стволы, затянутые илом и ветками, до полуметра в высоту. Эти своего рода искусственные пороги обеспечивают на участках выше по течению судоходные глубины, уменьшают эрозию берегов. Вниз по течению их проходят на скорости, по сливу, в последний момент поднимая мотор. Несмотря на то, что мы ехали вчетвером на дюралевой лодке, половину шлюзов мы проскочили, не разгружаясь. При движении против течения низкие пороги также проходят разгоном по сливу, если же воды мало или уступ обнажен, лодку протаскивают за веревку. Тропинки вдоль канала указывали, что спешиваться приходится многим. Пеньки по берегам указывали на регулярную расчистку русла [полевой дневник И. В. Абрамова].

Новая резка началась с пролетавших мимо березовых стволов, о которые мы со всей силы бились бортами. Однажды, кажется, только благодаря окрику внимательного Максима, я успел убрать руку с борта в самый последний момент. Теперь даже подумать страшно, что могло бы произойти, а тогда я не успел испугаться, обычное дело. «Навстречу приключениям», – приговаривал Абдулла, после Большого Карасьего озера изрядно повеселевший. На резке Кривое – Лайма было много шлюзов, сделанных для поддержания уровня воды. Мы отважно с них прыгали, этакий рафтинг. Уже ближе к концу резки, когда она обмелела до такой степени, что Илья с Максимом вышли на берег и километр, а то и два шли по буреломному берегу рядом с нами, стало понятно, что пришлось проделать Абдулле, когда он отправился нас встретить. Мы сейчас, с большими трудностями, на последних километрах отталкиваясь от нависающих берегов всем, чем только можно, шли по течению, а он несколькими днями ранее провел эту лодку по мелкой воде наоборот, против течения. С обеих сторон нескончаемой стеной тянулся геологический профиль Заболотья – метры рыжей торфяной почвы поверх синей глины. Резка была неимоверной красоты – лес стоял вокруг, наполненный светом, желтые листья падали в воду [полевой дневник Ф. С. Корандея].

Илл. 4.6. Резка между озером Кривым и рекой Лаймой, 16 сентября 2020 года. Фото из архива проекта

4) Река Лайма – c. Лайтамак, 17 км, 25 км/ч, 40 мин. Только регулярная расчистка от деревьев позволяет двигаться по каналам безостановочно. Два-три года неиспользования каналов приведут к тому, что они станут непригодны для передвижения, а усилия, необходимые для возвращения этой функции ландшафту, – несоразмерны ожидаемым результатам. По словам лайтамакцев, рыбопромысловая ценность Большого Карасьего озера падает год от года, что напрямую отражается на состоянии всей инфраструктуры. Усилий рыбацкой артели едва хватает для поддержания каналов в проезжем состоянии, в то время как они нуждаются в полноценной модернизации: зачистке кромок от кустарников, углублении русла и пр. Это большая коллективная работа, организовать которую довольно сложно, учитывая индивидуальный характер современного рыболовства. А ведь система Большого Карасьего озера, включающая озера-спутники, является главным источником рыбы и ягод для лайтамакцев. Об этом можно судить по числу промысловых избушек по берегам – прямому показателю востребованности угодий. На берегах Большого Карасьего озера – восемь изб плюс база для проживания рыболовецкой артели. На соединенном с ним Сабынкуле – шесть изб и лучшие ягодники в окрестностях. Как минимум треть населения Лайтамака так или иначе использует ресурсы озера и прилегающих к нему ландшафтов. Карасье озеро – граница между неформальными угодьями лайтамакцев и тоболяков, представленных главным образом жителями д. Овсянникова. За последними – все озера к востоку от Карасьего озера, в то время как на Карасьем ставят избы почти исключительно лайтамакцы.

В периодически возникающих спорных ситуациях лайтамакцы всякий раз отстаивают перед тоболяками приоритетное право на пользование ресурсами. Учитывая, что в летнее время года доступ к этой системе возможен исключительно по системе резок, водная схема проезда становится своего рода залогом права на ресурс. Так работает обычное право: «кто регулярно пользуется – тот и хозяин»… В таких условиях утрата транспортного доступа к системе озер синонимична утрате морального права на ресурсы озера…

Выйдя в Лайму, мы припустили, 17 километров до поселка пролетели за 40 минут [полевой дневник И. В. Абрамова].

Когда в конце двухдневного путешествия, отчасти проделанного пешком, отчасти на лодке, мы вырулили в реку Лайму, Абдулла пропел что-то по-татарски, а затем перевел: «Лайтамак – дом родной». До дома было еще несколько десятков километров, но мы уже словно сели в вагон метро, больше уже ничего не могло случиться. Около трех часов дня 16 сентября мы впервые увидели красивые дома Лайтамака с воды… [полевой дневник Ф. С. Корандея]

Генезис и нынешние функции системы резок

Опыт вышеописанного путешествия и разговоры с местными жителями уже в первые часы в Заболотье дают понять, что инфраструктура резок, которую мы до начала нашей экспедиции склонны были воспринимать с транспортно-коммуникационной точки зрения, должна рассматриваться в другом, географически более широком контексте – контексте запорного рыболовства. «По резкам в деревню не приедешь, – сказал нам Абдулла еще зимой 2020 года, когда мы в первый раз беседовали, – между деревнями ездят по речкам, а резки – между озерами». «…На избушке живешь, резки чистишь, смотришь, когда рыба вверх пойдет… И когда она обратно начинает идти, ты уже эту резку закрываешь. И эту резку ты уже охраняешь до зимы. Не от людей, но чтобы рыба дырку не нашла», – так объяснял наш собеседник исконную промысловую суть резок.

Многокилометровые магистральные резки между Большим Карасьим и Лаймой – лишь часть традиционной промысловой гидрографии резок и копанцев (копанок, каналов поменьше). Копанцы, согласно «Хорографической книге» Ремезова, уже в конце XVII века были изобильны в ближайших северных окрестностях Тюмени (район Тарманских озер, система озер Сундукуль – Янтык – Ипкуль) [Хорографическая книга: л. 48, 49]. Хотя в 1960–1970-х годах эта территория подверглась торфоразработкам, вернакулярная промысловая гидрография до сих пор сохраняется и в топонимике, и в ландшафте этих мест. Рукотворные реки и каналы хорошо представлены в фольклоре сибирских татар: см. например, предания, объясняющие появление таких объектов в районе оз. Янтык (Нижнетавдинский район) [Алишина 2016: 226–227] и собственно в Заболотье, район Иземети – Ачир [Бакиева 2023: 84].

Кондинская низменность, к которой в ландшафтном отношении относятся и протекающие в Заболотье притоки Иртыша Носка и Алымка, – зона общего таежного уклада жизни (рыболовство, охота, сбор дикоросов), для которого характерны особые рыболовные приемы, спровоцированные слабым уклоном поверхности, низким водоразделом, накоплением воды в многочисленных озерах и, как следствие, заболоченностью равнины. Рыболовные заграждения – древний прием, использующий проточный режим и перепад уровня воды. Миграции рыбы сезонны, привязаны к уровню воды, поэтому запоры в комбинации с удерживающими ловушками – лучший способ контролировать рыбу. Закрытые нерестовые озера превращаются в своего рода рыборазводные садки. Массовый вылов начинается после ледостава, когда рыба, страдающая в водоемах от недостатка кислорода, устремляется в копанцы и резки, где есть животок, но путь ей преграждают ловушки.

Порожденные одним аффордансом и обсуждаемые в качестве синонимических понятий, резки и копанцы различаются масштабом и назначением. «Резка – это озера соединять, с одного озера на другое». Копанец (по-татарски цагыт) – это небольшая траншея с болота на реку или оборудованный порогом ручей. «Делаешь так, чтобы вода текла, и еще ступеньки, чтобы прыгала, чтобы вода кислородом насыщалась» [интервью, Лайтамак, 11.02.2020].

Судя по всему, именно сложившиеся из наблюдений за миграциями рыбы и барьерными эффектами среды рыболовные практики исторически предшествовали строительству больших транспортных резок и, возможно, направляли движение мысли тех, кто проектировал в советские времена заболотские каналы, шлюзы и дамбы. Хотя упомянутые выше свидетельства позволяют предполагать, что транспортное использование резок существовало и в имперский период, прямых доказательств этому мы пока не имеем. И информанты В. В. Храмовой, и информанты М. Н. Тихомировой, и наши собеседники 2020–2021 годов, как правило, связывали строительство транспортных резок, которые можно различить в ландшафте, c раннесоветскими рыболовными колхозами, использовавшими их в качестве промежуточных путей при доставки продукции с озер в деревни и из деревень в город.

Проект прямого водного пути, которым мы прошли от Иртыша в Заболотье, был осуществлен, вероятно, в 1920–1937 годах. Вследствие этих работ весь сток Большого Карасьего устремился в Лайму, что привело к заболачиванию речки, стекавшей на иртышскую сторону. Рыба также поменяла маршрут. Как мы видели выше, резки по-прежнему используются заболотными татарами для попадания из Лайтамака в систему Большого Карасьего озера, но эта мобильность носит прежде всего промысловый характер: резка – это «дорога жизни» [интервью, Лайтамак, 11.02.2020], по которой ездят на озера за рыбой или по ягоды. Каналы регулярно расчищаются артелью, которая ставит там запоры с котцами. Это мобильные конструкции, которые, как мы видели при описании резки на озере Кривом, обеспечивают сквозной проезд. Далее, до деревень на правом берегу Иртыша, добираются пешком или на вездеходах.

Аборигенный и раннесоветский опыт промыслового преобразования гидрографии был «масштабирован» в шестидесятых годах XX века, когда вопросами повышения рыбопродуктивности и регулированием стока занялись специально созданные институты, в частности располагавшийся в Тюмени Сибирский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства (СибНИИРХ, основан в 1963 году, с 1971-го – СибрыбНИИпроект). В период освоения нефтяного севера местная гидрография стала источником продовольственного снабжения растущих в Приобье центров нефтедобычи и пространством научно-промыслового поиска всесибирского значения. К середине 1960-х годов возросшие масштабы добычи привели к падению уловов [Дергоусова 1971], вследствие чего на повышение продуктивности были брошены немалые научные силы. Заболотье, как и все Нижнее Прииртышье, превратилось в этот период в полигон гидротехнических экспериментов: в рыболовецких колхозах строили каналы, шлюзы и дамбы, зарыбливали водоемы ценными сортами рыбы, преимущественно быстрорастущей пелядью (сырком).

«Мир становится значимой для людей средой не через его приспособление к заранее продуманному плану, но через жительствование», – писал Ингольд, со ссылками на Хайдеггера и Гибсона объясняя суть своего подхода: строя дома и добывая хлеб насущный, люди не руководствуются заранее сформулированными абстрактными идеями, но учатся в процессе, взаимодействуя со средой [Ingold 2000: 173]. В беседах с местными жителями, заставшими это время, эпоха позднесоветских гидротехнических усовершенствований описывается не как реализация заранее продуманных и спущенных сверху проектов, но как вовлеченная местная деятельность, полная творческих неудач и озарений.

В 1970 году Тобольский рыбозавод построил деревянную плотину на вытекающей из озера Андреевского реке Алымке (рыболовецкие угодья татар с. Ачиры, тогда – колхоз «Красный промысловик» ). Тексты позднесоветского времени описывают ее как временную запруду [Биологические ресурсы 1984: 28], однако беседа с местным рыбаком [интервью, Ачиры, 12.02.2020] ставит все на свои места. С первого раза плотина не получилась, ее снесло. Следующая, капитальная плотина (1971) удалась, благодаря чему было предотвращено обмеление Андреевского озера. Мальков завозили из Тобольска вертолетами. В те времена успехи регулирования озер описывали отнюдь не в местных категориях, но с точки зрения всего советского хозяйства.

Благодаря плотине удалось зарегулировать группу карасевых заморных озер общей площадью 10 тыс. га. Это гидротехническое сооружение улучшило условия нагула сеголеткам пеляди, а в оз. Андреевском пелядь в отдельные зимы сохранялась. Так, в 1972 г. в нем было добыто 9,7 кг/га товарных сеголетков и 40,8 кг/га двухлетков [Биологические ресурсы 1984: 28–29].

Аналогичным образом в бассейне Алымки были подпружены большие озера Нанчино, Сытаново.

Некоторые проекты закончились неудачей. Речку к оз. Томкуль в верховьях Алымки пытались сделать проходной для лодок и рыбы, но прорытая вручную резка быстро обмелела, сегодня она почти непроходима.

Вот председатель колхоза говорит, давай выкопаем. У нас тогда экскаваторы появились… Ну, туда на экскаваторе не подойти, <пришлось копать вручную,> два рубля за куб дали денег, это же большие деньги… Приехали расчет получать, председатель колхоза говорит, че, говорит, за месяц столько денег вам? 50 копеек за кубометр хватит… Потом мы бросили все… На следующий год половину другие люди выкопали… Вручную, просто чтоб мотором можно было ездить, прокопали, и до сих пор ездят, потому что мотор ездит, промывает [интервью, Ачиры, 12.02.2020].

С правой стороны к Алымке экскаватором хотели подвести канал от оз. Камкуль через Анчайкуль, но не справились с геологическими условиями и бросили на полпути.

Вот с реки они здесь прорывали на Камкуль от Алымки, но че-то у них там не срослось, где оказывается возвышенность такая, невозможно [интервью, Ачиры, 11.02.2020].

Такие комментарии типичны для Заболотья – этот равнинный ландшафт, который можно модифицировать вручную, провоцирует людей на эксперименты, имеющие целью повысить продуктивность водоемов. Однако после ликвидации рыбколхозов в Заболотье нет средств ни на модернизацию, ни на поддержание громоздкой советской инфраструктуры – все ограничивается расчисткой русел самых важных рек. Сегодня Андреевская плотина, как и большинство подобных зарегулированных в советское время водоемов, нуждается в ремонте. Поддерживать ее состояние на прежнем уровне без государственных вложений невозможно, что интерпретируется респондентами как деградация «полезного» ландшафта. Они прогнозируют обмеление и зарастание озера.

Лет пятнадцать прошло, как это беззаконие вышло, нету уже озера, а еще через пятнадцать клюкву будем собирать там [интервью, Ачиры, 12.02.2020].

Обыденные жалобы на деградацию промыслово-транспортной инфраструктуры не должны скрывать фактов ее использования, которое, при всем вышесказанном, продолжается. Более того, в Заболотье в масштабах, подвластных фермеру или сельской общине, осуществляются новые гидротехнические проекты. Когда в сентябре засушливого 2021 года мы подъезжали к Старому Каишкулю, татарскому селу, расположенному в Ярковском районе Тюменской области, в так называемом Вагайском Заболотье, то увидали длинную узкую канаву, параллельную колее. В обычные годы подъехать к самому селу невозможно – поле залито водой. Наш проводник сначала сказал, что это выкопанная экскаватором дренажная канава. Позже выяснилось, что ее основное предназначение транспортное – соединять стоянку машин с деревней. На берегу канавы лежали узкие деревянные челноки, хорошо известные нам по Лайтамаку.

Илл. 4.7. Дренажная канава близ села Старый Каишкуль, сентябрь 2021 года. Фото из архива проекта

Возможно, что дренажная канава превратилась в канал стихийно, во время очередной распутицы, но также бесспорно, что потом она стала использоваться в транспортных целях. Это – иллюстрация непрерывности процесса взаимной настройки человека и среды, пример изменения ландшафта, за которым последовало открытие новых его возможностей. Новые знания, инструменты и технологии ускоряют такое взаимодействие, приводят к появлению новых ассамбляжей, которые невозможно было помыслить заранее.

Поиск полезных в прагматическом смысле средовых аффордансов и прогнозирование реакции среды на вносимые в нее изменения оказались в XX веке предметом научной и инженерной деятельности. Однако люди в Заболотье копали рыболовецкие, а возможно, и транспортные каналы задолго до научных институтов. Осваивая озерно-болотный край, степные мигранты создали гидроинженерию, требовавшую изрядных коллективных усилий, но в конечном счете существенно улучшавшую совместную жизнь заболотных деревень. Это справедливо и для современного Заболотья: каналы и рыболовные запоры продолжают поддерживаться в рабочем состоянии артелями рыбаков, от которых зависит промысловое благополучие всех остальных. Взаимная эволюция человека и ландшафта привела здесь и к формированию регулируемой водной экосистемы, где рыба и люди находятся в отношениях выгодной зависимости. Рыбу, как известно, не обманешь – она ищет, где глубже, получая доступ в водоемы с прекрасными нагульными условиями. Человек, в свою очередь, получил возможность вылавливать эту рыбу удобным ему способом.

Заболотский пример, разумеется, не уникален – следы ловушек, обнаруженные в Будж-Бим (Австралия), свидетельствуют, что люди делали каналы, плотины и запоры как минимум 7 тысяч лет назад. Свидетельств того, что это было рядовой практикой охотников-собирателей по всему миру, становится все больше [Grier 2017]. Особенностью таежного Заболотья является то, что каналы – сравнительно недавний феномен, связанный с переселением татар из лесостепей в глухую тайгу Затоболья, которое обычно связывают с турбулентной эпохой Ермака. Возможно, это связано с тем, что у тюрков, в отличие от большинства угорских сообществ, не было запрета на манипуляции с землей и водой, что позволило им заняться «благоустройством» ландшафта [Адаев 2015]. Традицию строительства каналов поддерживали также кондинские остяки, но далее на север она не продвинулась, оставшись приемом, неизвестным среди остальных групп угров и самодийцев, которые, тем не менее, тоже рыбачили, запирая частоколом реки.

Возможно, разница заключалась в разном отношении к воде, в устойчивости культурно-специфичных моделей природопользования. Тогда гидросоциальная сборка Нижнего Прииртышья, характерная для сибирских татар и в меньшей степени для кондинских угров, определяется конкретной культурой, а не только возможностями среды так таковыми. Природного детерминизма не существует – изобретения, которые были сделаны собирателями, едва освоившими каменные орудия, могут быть неизвестны обществам, обладающим высокими технологиями. Важно, что они появляются в результате непрерывного практического диалога со средой, а не как абстрактная возможность, осознанная в результате «отвлеченных» размышлений о свойствах материи. Всё описанное выше – элементы конкретного ассамбляжа, который собирался и собирается из разных составляющих, в зависимости от конкретных аффордансов. Как мы видели, в Заболотье в один из моментов соединились воедино удобная для земляных работ почва, древняя техника запорной ловли, этносоциальные особенности мигрировавших в болотный край тюрков, советская инженерия, искавшая повышения продуктивности производства, а также изрядная смелость и наблюдательность участников процесса. Продуктивный союз рыболовецкой практики и средового аффорданса в данном случае был освящен не ритуалом, как в традиционных обществах, но модернистской верой в торжество научного прогресса и основанного на нем «эффективного природопользования». Наши татарские собеседники поведали нам немало преданий о практической инженерии колхозных времен и ничего не сообщали о духах воды, управляющих рыбой. Очевидно, впрочем, что принесенная на болота извне идеология «эффективного природопользования», очень напоминающая, если вдуматься, поиск осуществлявшихся в целях эффективного сбора имперских налогов «мер к улучшению быта инородцев», не объясняет глубокой связи местных обществ с землей, на которой они живут. Сложности жизни в изолированной местности очевидны, однако люди все равно находят такую жизнь лучшей из возможных. Их удерживает в Заболотье длительная история практических и глубоко-эмоциональных отношений с местной средой, которая, в отличие от внешнего мира, намного более предсказуема и обеспечивает их всем необходимым: резки, копанцы и котцы – часть этих отношений.

Источники и литература

Абрамов 2019 – Абрамов И. В. Кондинские котцы: этноэкологическое исследование запорного рыболовства в Западной Сибири // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2019. № 2 (45). С. 140–153.

Абрамов 2020 – Абрамов И. В. Практики рыбохозяйственного регулирования водоемов Конды и Заболотья // Экология древних и традиционных обществ: Материалы VI Междунар. науч. конф. Тюмень, 2–6 ноября 2020 г. / Отв. ред. Н. П. Матвеева, Н. Е. Рябогина. Тюмень: Изд-во ТюмНЦ СО РАН, 2020. C. 239–243.

Адаев 2012 – Адаев В. Н. Болотные маршруты: пути и способы сообщения народов Нижнего Прииртышья через водораздельные территории в XVIII–XX вв. // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2012. № 3 (18). С. 110–119.

Адаев 2015 – Адаев В. Н. Опыт преобразования ландшафта у народов Севера Западной Сибири (на примере гидротехнических работ) // Экологическая история Сибирского Севера: Материалы всерос. науч. семинара. Сургут: СурГПУ, 2015. С. 52–63.

Алишина 1999 – Алишина Х. Ч. Ономастикон сибирских татар (на материале Тюменской области): Монография: В 2 ч. Ч. 1. Тюмень: Изд-во Тюменского гос. ун-та, 1999.

Бакиева 2023 – Бакиева Г. Т. Легенды, предания, мифы Заболотья. Исследования и тексты. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2023.

Белич 1987 – Белич И. В. Материалы этнографической экспедиции в Тобольский район (с. Лайтамак, с. Янгутум, с. Яманаул) к эскалбинским татарам. 1987 г., июль – август. НА ТГИАМЗ. 1181/1-2. Ф. 1.

Биологические ресурсы 1984 – Биологические ресурсы внутренних водоемов Сибири и Дальнего Востока / Отв. ред. Л. С. Бердичевский. М.: Наука, 1984.

В. И. 1860 – В. И. Несколько слов о заболотных и ачирских инородцах Тобольского округа // Тобольские губернские ведомости. 1860. № 48. Отдел II. Часть неофициальная. С. 445–448.

Головнев 1989 – Головнев А. В. Материалы по этнографии усть-ишимских (1980–1981 гг.) и заболотных (1983 г.) сибирских татар. Отчет экспедиции 1989 г. Тобольск, 1989. НА ТГИАМЗ 1240.

ГБУТО ГА в г. Тобольске. Ф. И152. Оп. 39. Д. 129. Дело о причислении заболотных инородцев бывшей Эскалбинской волости Тобольского округа в Тарский округ. 1866–1901.

ГБУТО ГА в г. Тобольске. Ф. И152. Оп. 39. Д. 162. Дело о доставлении сведений об устройстве быта заболотных инородцев Эскалбинской волости. 1872 г.

ГБУТО ГА в г. Тобольске. Ф. И479. Оп. 0. Д. 5. Переписка Тобольского губернатора с Тобольским губернским землемером и окружным исправником о необходимости проведения канала, соединяющего р. Иртыш с р. Кондой, 1893–1895 г.

ГБУТО ГАТО (Тюмень). Ф. Р1926. Оп. 1. Сибирский научно-исследовательский и проектно-конструкторский институт рыбного хозяйства и его предшественники. Л. 1. Предисловие к описям.

Дергоусова 1971 – Дергоусова Н. К. Экономическая эффективность рыбоводно-мелиоративных работ на водоемах Тобольского рыбозавода // Биологические основы рыбохозяйственного использования озерных систем Сибири и Урала. Тюмень: СибНИИРХ, 1971. C. 106–118.

Карта Тобольского уезда 1785 – Карта Тобольского уезда, сочинена по описанию 1784-го года уездным землемером прапорщиком Серебрениковым // Атлас географический Тобольского наместничества: состоящей из двух областей Тобольской и Томской (рукопись). [Б. м.], 1785. Л. 1 об – 1a. Отдел рукописей РГБ. Ф. 178.1. № 7622.

Канал Ермака 2003 – Канал Ермака: [Изложение доклада И. К. Вислоуха об его Реньинско-Кондинской экспедиции 1914 г.] // Сибирский листок: 1912–1919 / Сост. В. Белобородов. Тюмень: Мандр и К°, 2003. С. 276–280.

Кугаевская 1971 – Кугаевская Л. В. Перспективы рыбохозяйственного использования озер Тобольской зоны // Биологические основы рыбохозяйственного использования озерных систем Сибири и Урала. Тюмень, 1971. C. 89–105.

Патканов 2003 – Патканов С. К. Экономический быт государственных крестьян и инородцев Тобольского округа Тобольской губернии. Т. 2. Тюмень: Мандр и К°, 2003.

Рахимов 2003 – Рахимов Р. Х. Современное состояние охотничьего и рыболовного промыслов заболотных татар (по материалам экспедиции в Тобольский район в феврале 2003 г.) // Земля Тюменская: Ежегодник Тюменского областного краеведческого музея: 2003. Вып. 17. Тюмень, 2004. С. 236–247.

Тихомирова 2018 – Тихомирова М. Н. История этнографического изучения ясколбинских (заболотных) татар // Омские научные чтения – 2018. Омск, 2018. URL: https://www.elibrary.ru/item.asp?id=37286916.

Тихомирова 2013 – Тихомирова М. Н. Летние пути сообщения и способы передвижения ясколбинских татар во второй половине XX – начале XXI в. // Современные проблемы науки и образования. 2013. № 5. URL: https://s.science-education.ru/pdf/2013/5/524.pdf.

ТОКМ ВФ-539 – Храмова В. В. Фотоархив поездки к заболотным татарам 1948 г. ТОКМ ВФ-539. №№ 1–71.

Хорографическая книга – Remezov S. U. Khorograficheskaya kniga. Houghton Library, Harvard University. Cambridge, Mass. MS Russ 72 (6). URL: http://pds.lib.harvard. edu/pds/view/18273155.

Храмова 1950 – Храмова В. В. «Заболотные татары» (поездка 1948 г.) // Известия Всесоюзного географического общества. 1950. № 2. С. 174–183.

Chemero 2022 – Chemero A. A Path to Ecological Psychology // Affordances in Everyday Life: A Multidisciplinary Collection of Essays / Ed. by Z. Djebbara. Cham: Springer Nature Switzerland AG, 2022. P. 33–38.

Gibson 1979 – Gibson J. J. The Ecological Approach to Visual Perception. Boston: Houghton Mifflin, 1979.

Grier 2017 – Grier C., Schwadron M. Terraforming and Monumentality in Hunter-Gatherer-Fisher Societies: Towards a Conceptual and Analytical Framework // Hunter Gatherer Research. 2017. Vol. 3 (1). P. 3–8.

Ingold 2018 – Ingold T. Back to the future with the theory of affordances // HAU: Journal of Ethnographic Theory. 2018. Vol. 8 (1/2). P. 39–44.

Ingold 2000 – Ingold T. The Perception of the Environment: Essays on livelihood, dwelling and skill. London, New York: Routledge, 2000.

Reed 1996 – Reed E. Encountering the World: Toward an Ecological Psychology. New York: Oxford University Press, 1996.

Turvey 1992 – Turvey M. Affordances and prospective control: An outline of the ontology // Ecological Psychology. 1992. Vol. 4. P. 173–187.

Чем дальше углубляешься на периферию агломераций, тем чаще в разговорах встречается фраза: «Здесь нет дорог, только направления». Иногда возникает ощущение, что вдали от федеральных трасс и постов ГИБДД пути сообщения прокладываются совершенно произвольно и ограничены лишь возможностями используемых транспортных средств. Это, конечно, не так. С другой стороны, приписывать развитие их сети одним лишь особенностям ландшафта тоже, наверное, не стоит. Полевые исследования таких сетей сообщения – как стандартное антропологическое, связанное с интервью и наблюдениями, так и участвующее, в духе Т. Ингольда [Ingold 1993; Ingold 2000], позволяющее приобрести в компании с постоянными их пользователями опыт этих путешествий и присущие им навыки поведения в пути, понимания логистики и транспортных ситуаций, – свидетельствуют, что истина находится где-то посередине.

Известно, что представляющаяся внешнему наблюдателю бездорожной тундра Нижнего и Среднего Приобья с точки зрения индигенного населения – оленеводов-кочевников – полна путей. Здесь есть наезженные дороги – сехэры; трассы, обставленные «вешками» (ветвями, кустами), – пядавы; пути, проложенные караванами, – неда, недарма. В сущности, для оленеводов тундра является одной бесконечной дорогой [Головнев 2009: 345]. Соединившись с этой стихией, современный автомобильный транспорт породил феномен зимника – сети сезонных коммуникаций, которыми каждую зиму с той или иной степенью интенсивности покрывается вся территория Российской Федерации, лежащая к северу от 60-й параллели. В эту главу под одним заголовком включены тексты, отражающие опыт полевой работы, связанной с зимниками большой Тюменской области. Очерк М. Г. Агапова, посвященный характеристике самых северных зимников региона, написан по материалам работ, проводившихся на полуострове Ямал в 2017, 2018 и 2019 годах, очерк Ф. С. Корандея отражает опыт экспедиций в Тобольское Заболотье в феврале и сентябре 2020 года.

Снеголедовые дороги, чаще именуемые зимниками, – наиболее наглядное порождение характерного для логистики северной периферии фактора сезонности, при котором автомобильный транспорт занимает первое место по объему грузоперевозок среди остальных типов транспорта. Снеголедовые дороги требуют минимальных затрат по сравнению с дорогами обычного типа, а также не предполагают строительства мостов, что очень важно в контексте Обь-Иртышского бассейна, пространство которого пересекается множеством рек. Тогда как в летний период из-за слабой развитости дорожной инфраструктуры и непроходимости межселенных территорий (территория с низкой плотностью сельского населения в составе муниципального района, находящаяся вне границ городских и сельских поселений и не включенная в их состав) автомобильное движение в регионе ограничено, зимой благодаря сети зимников перевозки автомобильным транспортом, напротив, особенно интенсивны. В таких районах России, где постоянная автодорожная инфраструктура развита слабо или отсутствует (Ямал, Таймыр, Чукотка и др.), автомобиль – преимущественно зимний вид транспорта. При всех сложностях эксплуатации техники в зимних условиях транспортники считают зимний период наиболее благоприятным для перевозок: «Летом здесь только направления, а зимой можно гнать [по зимнику] как по автобану». Основными пользователями зимников этих регионов являются грузоперевозчики: транспортно-экспедиционные компании и индивидуальные предприниматели.

Снеголедовые дороги делятся на официальные и неофициальные. Зимники первого типа оборудуются и содержатся местными властями или крупными добывающими компаниями, иногда – совместно теми и другими. Наряду с ними силами локальных сообществ и отдельных заинтересованных лиц каждый год прокладываются многочисленные неофициальные снеголедовые дороги, так называемые «дикие» зимники. С точки зрения государства последние фактически не существуют (впрочем, это не мешает официальным лицам пользоваться ими, в том числе и с рабочими целями). В принятой в антропологии транспортных инфраструктур системе различений неофициальные зимники попадают в категорию неформальных путей сообщения и рассматриваются как важнейший элемент низовой транспортной инфраструктуры [Trombold 1991; Argounova-Low 2012; Куклина 2017; Замятина Пилясов 2018]. Вместе с тем граница между официальными и неофициальными зимниками не является непроницаемой. Например, в обоих случаях зимники часто дополняются «срезами» – трассами, позволяющими срезать путь, перейти с официальной снеголедовой дороги на неофициальную и наоборот.

Зимники Крайнего Севера – всегда трудные маршруты. Передвижение по ним требует специальной подготовки водителя, дополнительного оснащения автотехники и всегда связано с риском. Высокая зависимость зимников от погодных условий, сезонных оттепелей и заморозков, суточных перепадов температуры и т. п. обуславливает постоянные изменения в структуре и ритмике их работы. Побывав на одном зимнике в декабре, феврале и в апреле, вы увидите три разных зимника.

В Среднем Приобье действуют зимники, соединяющие следующие населенные пункты: Екатеринбург – Тюмень – Нижняя Тавда – Кускургуль – Янгутум – Куминский – Мортка – Междуреченский – Урай – Югорск. На форумах автомобилистов представлены яркие описания этого маршрута (орфография и пунктуация авторские):

В Нижнем Приобье основных зимников два. Ведомственный («газпромовский») по маршруту ж/д станция Паюта – с. Новый Порт – с. Мыс Каменный и окружной: с. Аксарка – с. Салемал – с. Панаевск – с. Яр-Сале (с ним связаны две зимние автодороги муниципального значения: п. Белоярск – с. Аксарка и с. Яр-Сале – с. Сюнай-Сале). Первая трасса на значительной части своего протяжения следует вдоль железной дороги Обская – Бованенково, вторая – замерзшими протоками дельты Оби. Наложение разносезонных путей сообщения друг на друга, которое мы видим в последнем случае, проявляется в сезонном переключении функций станций маршрута: там, где летом швартуются пассажирские теплоходы, зимой работают дорожные контрольно-пропускные пункты. От Яр-Сале (административного центра Ямальского района ЯНАО) далее на север к селам Новый Порт и Мыс Каменный силами местных жителей регулярно прокладываются неофициальные («дикие») зимники, которые таким образом «удлиняют» и «достраивают» [Давыдов, Давыдова 2020] окружную снеголедовую трассу. Таким образом, посредством низовых инициатив компенсируется свойственная для зависимых от внешнего финансирования инфраструктурных проектов их перманентная «незавершенность» [Ssorin-Chaikov 2016; Bennet 2018].

Ведомственные и окружные зимники, равно как и ледовые переправы, обставлены на всем протяжении «вешками» (оградительными стержневыми вехами), оборудованы дорожными знаками и контрольно-пропускными пунктами. Трассы обеспечены специальными карманами для разъезда транспорта, на опасных участках дежурит тяжелая спецтехника. На геопортале Единой картографической системы ХМАО и ЯНАО размещена интерактивная карта зимних автодорог [Интерактивная карта]. С 2018 года на многих КПП установлены действующие в онлайн-режиме видеокамеры. «Дикие» зимники практически не видны непрофессионалам. Даже опытные водители из числа местных жителей часто сбиваются с пути на таких дорогах. Основный навигационный инструмент в данном случае – трекер в спутниковом навигаторе или на воображаемой ментальной карте [Istomin Dwyer 2009].

Основными некорпоративными пользователями зимников Севера выступают предприниматели – владельцы многочисленных поселковых магазинов. С окончанием навигации доставка товаров в Нижнем Приобье может осуществляться только наземным путем (авиаперевозки для торговцев разорительны). Поскольку практически вся розничная торговля здесь частная, зимники, по распространенному присловью, являются «дорогами жизни». Хотя официально зимники обычно действуют с декабря по апрель, движение по зимним маршрутам начинается раньше и заканчивается позже периода официальной работы зимников. В 1990-е годы наземная доставка товаров в отдаленные населенные пункты осуществлялась преимущественно гусеничным транспортом. В 2000-е гусеничную автотехнику постепенно вытеснили снегоболотоходы производства подмосковной компании «ТРЭКОЛ». Шины сверхнизкого давления обеспечивают трэколам высокую проходимость. Именно они с началом зимы первыми выезжают на снег и лед. В декабре, когда зимник «встает», то есть становится проходимым для тяжелых грузовых машин («большегрузов») и тягачей с бортовыми прицепами («длинномеров»), на снеголедовые маршруты выходят ЗИЛы, в январе, когда «накатанные» и скованные морозом зимники превращаются в «настоящие автобаны», – более тяжелые машины (КАМАЗы, МАЗы, «Уралы», Scania, Tatra и др.) В зависимости от модели, модификации, наличия или отсутствия прицепа, тяжелые грузовые машины перевозят от 5 до 15 тонн груза. С наступлением весны раньше других начинают разрушаться участки зимников, расположенные на болотах, на прогреваемых солнцем уклонах и в местах скопления талой воды. Грузовой автопоток уходит с зимника в обратной последовательности: сначала по зимнику перестают ходить КАМАЗы и «Уралы», затем – ЗИЛы. В конце апреля по уже официально закрытым зимникам ходят только трэколы.

Для устройства официальных зимников снег разгребается и уплотняется грейдерами, на реках намораживаются ледовые переправы. Дорожное покрытие делается из снега, льда и мерзлого грунта. Использование природных материалов снижает затраты на строительство, но в то же время делает дороги зависимыми от погодных условий. Поскольку вопреки техническим требованиям поверхность зимника обычно находится ниже уровня окружающего снежного покрова, сильный ветер и снегопады очень быстро засыпают дорогу. На стадии проектирования обычно предпринимаются попытки согласования интересов всех заинтересованных сторон. Снеголедовые дороги учитывают потребности оленеводов-кочевников, на них закладываются пункты для оленьих переходов, маршрут избегает святых мест родовых общин.

Впрочем, как свидетельствуют данные этнологической экспертизы, избежать нанесения ущерба местным жителям удается далеко не всегда. Олени часто погибают под колесами машин, выходя на дорогу в поисках ягеля. Из-за оставляемого при дорогах производственного и бытового мусора отмечаются повышенный травматизм и отравления оленей [Адаев и др. 2019: 83, 87, 89]. На возвышенных участках снег нередко сдувается с зимника до самого грунта. Таким образом, автомобили едут буквально по земле, вследствие чего погибает ягельник, происходит эрозия почвы, наносится невосполнимый ущерб оленьим пастбищам. В условиях глобального потепления технология строительства зимников зачастую меняется в сторону большей инвазивности по отношению к природной среде.

Неофициальные зимники пробиваются и накатываются силами частных лиц, главным образом владельцев поселковых магазинов и оленеводов-кочевников, заинтересованных в регулярном снабжении отдаленных поселков, факторий, стойбищ. Маршруты неофициальных зимников чрезвычайно разнообразны. Чаще всего они пролегают по летним дорогам местного значения, так называемым тракторным дорогам, руслам рек, там, где некоторое время назад действовали официальные ведомственные зимники. Неофициальные снеголедовые дороги, как правило, накладываются на скрытую под снегом летнюю транспортную инфраструктуру, воспроизводя на снежно-ледяном покрове летние маршруты.

Неофициальные зимники покрывают ландшафт сетью путей, практически не заметных для не включенного в локальные практики мобильности человека. На этом уровне различение между «дорогами» и «направлениями», зафиксированное в известной северной максиме, во многом стирается. В зимних условиях максима «здесь нет дорог, только направления» получает позитивное звучание. Если летом она подразумевает серьезные сложности для тех, кто пожелает выехать из села по земле, то зимой она отражает почти безграничные возможности мобильности, открывающиеся перед всяким обладателем соответствующего автотранспорта. Осенью 2018 года в Игарке мы беседовали с человеком, который неоднократно совершал на своем автомобиле зимние путешествия по маршруту Игарка – Уренгой – Тюмень – Большая Земля. «Выйдешь из Тюмени на тракт – восклицал он, – и думаешь, куда свернуть – на Красноярск или на Москву: какая, в сущности, разница!»

Агапов 2021 – Агапов М. Г. «На зимнике своя жизнь»: антропология транспортной мультимодальности // Журнал социологии и социальной антропологии. 2021. № 24 (1). С. 168–203.

Адаев и др. 2019 – Адаев В. Н., Мартынова Е. П., Новикова Н. И. Качество жизни в контексте этнологической экспертизы в Российской Арктике. М.; СПб.: Нестор-История, 2019.

Васильева 2019 – Васильева В. В. Инфраструктура вне государства: «дикие» зимники и вывоз промысловой продукции на Таймыре // Этнографическое обозрение. 2019. № 4. С. 61–75.

Давыдов Давыдова 2020 – Давыдов В. Н., Давыдова В. А. Иультинская трасса: проект развития инфраструктуры в жизни чукотских национальных сел // Сибирские исторические исследования. 2020. № 3. С. 89–102.

Замятина Пилясов 2018 – Замятина Н. Ю., Пилясов А. Н. Новый подход к освоению северных и арктических территорий России: локальная транспортная система // Проблемы развития территории. 2018. № 4 (96). С. 26–41.

Куклина Осипова 2018 – Куклина В. В., Осипова М. Е. Роль зимников в обеспечении транспортной доступности арктических и субарктических районов Республики Саха (Якутия) // Общество. Среда. Развитие. 2018. № 2. С. 107–112.

Argounova-Low 2012 – Argounova-Low T. Roads and Roadlessness: Driving trucks in Siberia // Journal of Ethnology and Folkloristics. 2012. Vol. 6 (1). P. 71–88.

Bennett 2018 – Bennett M. From State-initiated to Indigenous-driven Infrastructure: The Inuvialuit and Canada’s first Highway to the Arctic Ocean // World Development. 2018. Vol. 109. P. 134–148.

Drive2 – Пост пользователя nikolaeveg о путешествии по зимнику Тюмень – Нижняя Тавда – Междуреченский – Урай – Югорск на сайте Drive2.ru, 10 марта 2016. URL: https://www.drive2.ru/l/9206962.

Ingold 1993 – Ingold T. The Temporality of Landscape // World Archaeology. 1993. Vol. 25 (2). P. 152–174.

Ingold 2000 – Ingold T. The Perception of the Environment: Essays on Livelihood, Dwelling and Skill. London: Routledge, 2000.

Istomin Dwyer 2009 – Istomin К. V., Dwyer M. J. Finding the way (A critical discussion of anthropological theories of human spatial orientation with reference to reindeer herders of Northeastern Europe and Western Siberia) // Current Anthropology. 2009. Vol. 50 (1). P. 29–49.

Packhacker – Статья анонимного автора сайта Packhacker.ru о зимнике Екатеринбург/Тюмень – Тавда – Мортка – Междуреченский – Урай в 2019 г. URL: https://packhacker.ru/zimnik-tavda-mortka-mezhdurechenskij-uraj.

Ssorin-Chaikov 2016 – Ssorin-Chaikov N. Soviet Debris: Failure and the Poetics of Unfinished Construction in Northern Siberia // Social Research. 2016. Vol. 83 (3). P. 689–721.

Trombold 1991 – Trombold C. D. Ancient Road Networks and Settlement Hierarchies in the New World. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1991.

Зима – время визитов. В январе, с открытием зимника в Тобольское Заболотье, заканчивается один из двух самых одиноких периодов в году, когда туда не попасть ни по земле, ни авиацией. «Полная глухомань. Почти месяц, около месяца» [интервью, Лайтамак, 09.02.2020]. Деревни начинают посещать разные гости. Зимние газетные репортажи о посещении Заболотья – почтенный жанр. Накануне моей первой поездки в Лайтамак и Ачиры, в начале 2015 года, я прочел в интернете прошлогоднюю заметку о таком визите и почему-то навсегда запомнил первые строчки: «Морозным февральским утром мы выехали в один из центров обширного края, именуемого Заболотьем» [Калина 2014]. Во время нашей первой заболотской экспедиции, в феврале 2020 года, мы то и дело слышали о приезжающих. Подъезжая к Лайтамаку, мы встретили бензовоз, осуществлявший зимний завоз топлива. Глава ачирской администрации ожидал приезда делегации экспертов, которые должны были исследовать Андреевское озеро, известное вспышками гаффской болезни (местные, как правило, в ней сомневаются, склоняясь к конспирологическим интерпретациям). Дом, в котором мы ночевали, накануне арендовали приезжие связисты, проводившие в Ачиры интернет 4G. Расплатившись с местным лендлордом, они запустили цепь алкогольных событий, свидетелями которых нам пришлось оказаться впоследствии. В Лайтамаке мы посетили сельский сход, в котором участвовали исполняющий обязанности главы района, депутат районной думы, заместитель межрайонного прокурора, участковый лесничий, уполномоченный участковый полиции и заведующая поликлиникой областной больницы, разумеется, тоже приехавшие из города. Была среди гостей и представительница прессы, которая заметила нас в зале и тоже занесла в список.

После такого начала практически каждый из чиновников счел необходимым упомянуть в своем выступлении, что накануне в Заболотье по программе ликвидации цифрового неравенства был проведен современный интернет, позволяющий сократить число поездок в город. К концу сельского схода начало казаться, что лайтамакцы ездят в город исключительно ради оформления документов или в поликлинику. Местные жители, конечно, выражали радость по поводу привезенного связистами интернета, но МФЦ и «Госуслуги» при этом, как правило, не упоминали. «Детей на улице не видать», – с довольной улыбкой сказал наш собеседник, имея в виду, что они теперь «в интернетах» [интервью, Лайтамак, 11.02.2020]. Вечером мы помогали одному из лайтамакцев записывать ролик, который он намеревался выложить на «Ютуб». Иногда вдруг становилось понятно, что зимняя проницаемость немного утомляет. «А дорога асфальтовая вам не нужна?» – спросили мы рыбака. «Нет, дороги не надо», – сказал он. «Ни рыбы, ничего не останется у нас! Ни птицы!» – добавил его товарищ [интервью, Лайтамак, 11.02.2020]. Все эти люди находят плюсы в сезонной изоляции. «Мне вообще нравится. Спокойно. Зимой вот, ладно, приезжают люди и уезжают. Новые дела сделали, проверили, а весна, осень, лето – спокойствие. Я сам себе здесь начальник», – такие речи мы слышали не раз и не два.

В город ездят не только ради оформления документов. В Ачирах выяснилось, что магазины зимой не работают – люди закупаются самостоятельно, завозят с Большой земли всё, что понадобится летом. «Титаники», на которых подвозят товары летом, стоят вмерзшие в лед. Зимой оживают лабазы близ Янгутума, рядом с зимником из Тюмени на Куминский, в ХМАО. В них торгуют люди со всего Заболотья. Клюква местная, а вот кедровые шишки и рыбу привозят с другой стороны, из Тобольска. Помню, как я был поражен в 2015 году, когда женщина, торговавшая там, сказала, что помнит, как мы проезжали в 2014-м. Могу поклясться, что и в 2020 году она тоже там торговала. Зимой в Заболотье можно привезти мебель. У А. в доме стояла такая же стенка, как у нас в Тюмени на Ямской лет двадцать назад, но только на Ямской ее уже нет, а тут она в хорошем, идеальном состоянии. В 2020 году мы везли из Тобольска в качестве подарков десять халяльных кур, десять пачек халяльных пельменей, десять батонов халяльной колбасы, много бензина.

Илл. 5.1. Зимники Заболотья, февраль 2020 года

Зимники Заболотья – 347 километров временных трасс и ледовых переправ Тобольского района, создаваемых для завоза в район годового запаса продовольствия и 700 тонн топлива для девяти дизельных электростанций, снабжающих деревни электричеством [347 км зимников 2022]. В норме зимники открываются к концу декабря и закрываются к началу апреля. Согласно программе комплексного развития транспортной инфраструктуры Тобольского района, устройство и содержание автозимников обходится району в 48 млн рублей ежегодно [Программа комплексного развития 2016]. В 2020 году, когда мы работали в Заболотье, устройством зимних трасс по муниципальному контракту занималось крестьянское хозяйство Данилова за 46,8 млн руб. Происходившее зимой 2021 года расторжение контракта с этим подрядчиком и заключение контракта с другим сопровождалось перебоями в работе зимников и эмоциональной реакцией жителей Ачир, обнаруживавшей основные слабые места жизни в Заболотье – не только бытовые неудобства и невозможность вовремя попасть к врачу (что, впрочем, в пандемийный период было смертельно опасно), но и могучую архаику, сразу же подступающую к стенам домов, лишившихся связи с сетью современных коммуникаций, не случайно тред «ВКонтакте» открывался ироническим упоминанием двадцать первого века: разве может такое быть в двадцать первом веке? [Тобольский зимник 2021]. В советские времена по зимникам вывозился лес Сетовского леспромхоза и рыба ачирского «Красного промысловика», поэтому сеть зимников Заболотья на старых топокартах куда разветвленней современной [интервью, Лайтамак, 11.02.2020; Ачиры, 12.02.2020], нынешняя сократилась до основных трансзаболотских магистралей, которые были известны уже Ремезову.

Илл. 5.2. Зимник в Заболотье зимой, февраль 2020 года. Фото из архива проекта

Илл. 5.3. Зимник в Заболотье осенью, сентябрь 2020 года. Фото из архива проекта

Зимник в Заболотье – это, разумеется, не только связь с внешним миром, но и радикальное усиление внутренней связанности. То, что немыслимо летом, легко осуществимо зимой. Как, например, попасть из Лайтамака в Ачиры? Традиционный летний болотно-речной маршрут, соединяющий южный центр Заболотья – Лайтамак (553 человека на конец 2019 года) на реке Носке и северный центр – Ачиры на реке Алымке (около 500 человек), тянется на семь десятков километров. Часть этого пути необходимо преодолеть пешком, часть на лодке. Теперь, конечно, им не пользуются, хотя старый рыбак из Ачир, учившийся в послевоенные годы в лайтамакском интернате, рассказывал, что дети, направляясь в школу после каникул, систематически совершали этот трехдневный переход караванами под надзором одного взрослого [интервью, Ачиры, 12.02.2020]. До нынешнего, 2022 года, когда в Лайтамак летал Ан-2, а в Ачиры – Ми-8, между этими пунктами не было и прямого авиарейса. Лететь из Лайтамака в Тобольск на самолете, а там пересесть на вертолет до Ачир, учитывая то, что летали они не каждый день и на рейс до Ачир всегда была ужасная очередь, – та еще задача. Добираться из Лайтамака в Ачиры обычным для Заболотья летним способом, на моторной лодке, выходит довольно дорого. Придется сделать огромный крюк, дойти по Носке почти до Иртыша, а потом по Алымке снова на запад – 50 литров бензина на японском моторе, и сотня – на обычном «Вихре», то есть почти бочка бензина и неприятные встречи с охотоведами [интервью, Лайтамак, 16.09.2020].

После открытия зимника вышеописанная трудоемкая задача сокращается до четырех десятков километров автомобильного путешествия, так что подростки из Ачир могут, если пожелают, ездить на дискотеку в Лайтамак. Пока все системы работают нормально, заболотский зимник выглядит как обычная дорога, только пустая, лишенная всяких знаков. На другой день при выезде из Топкинского мы немного заблудились. Баста, голосом которого вещал навигатор, что-то напутал. Как потом оказалось, у него были устаревшие сведения. «Стопэ, вот теперь все нормально», – настойчиво говорил Баста, стараясь отправить нас неверной дорогой. Перед нами открылась уже поросшая деревцами полоса старого, неиспользуемого зимника. В сентябре 2020 года мы ходили вдоль трассы зимника, ведущей из Лайтамак в Ачиры, до промысловых избушек. Местные ездят на ней по снегоходах даже осенью.

Беседуя с людьми, понимаешь, что все зависит от того, в какой привычный для них нарративный сеттинг ты попал. Рассказы зависят от контекста – при езде на лодке говорят не то, что при обработке запасов собранной клюквы. Зима в Заболотье, судя по всему, что мы успели понять, – время удивительных историй[7]. Комната с диванами, стенкой из девяностых годов, мусульманский календарь за 2012 год, часы с мечетями, шамаиль. А., принимавший нас у себя дома, сидел в кресле и вдруг начал рассказывать былички.

Вот, по рассказам… Сестры муж, моей родной сестры муж, рассказывал… Они жили в Ачирах… Муж моей сестры… Он рыбачил… Андреевское озеро, там… Тоже пришел один, и рыбачит. Весной у нас рыбачат, сети ставят, заготовку там делают, рыбу ловят. И в один прекрасный день, говорит, тоже, говорит, сижу, в избушке. Полночь. Двенадцать часов, говорит. Зашли, говорит, куча. Целая, говорит, семья. Зашли, говорит. Как, вот, вижу, говорит, как тебя вижу, и общаюсь, говорит, с ними. (На записи слышен стук часов, тишина в комнате.) Такое, говорит, случилось. Это семейка джиннов. Они как бы прямо на глаза, видел их, с ними общался. Один ихний, говорит, короче – давай, говорит, мы его с собой возьмем. А старые, пожилые, говорят, нет, говорят, пускай живет, он, оказывается, добрый человек. Они определяют человека, хороший ты, добрый. Этот оказался хорошим человеком. Нет, говорят, мы его не тронем, пускай живет. Так до утра. (Стук часов на записи.) А я, говорит, как в углу сел, говорит, в угол, то ничего даже не тронул, как статуя, и все. До утра, говорит, так и просидел. До утра, говорит, они сидели, солнце вот всходить стало, только тогда, говорит, они ушли. Меня, говорит, не тронули, а до того там люди умирали… Врачи изучали, ничего не находили. (Просто оглушительный стук часов на записи.) [интервью, Лайтамак, 10.02.2020]

Выходит так, что Заболотье – самая северная область обитания джиннов на планете Земля.

Начинаясь жутковатым фольклором, зимние разговоры постепенно перетекают в плоскость актуальных тревог и смутных опасений. Определяющий нарратив жизни в Заболотье – опасность потерять привычный уклад жизни под влиянием внешних факторов. Нельзя сказать, что эти опасения беспочвенны. После легенды о шейхе Бахтияре, когда-то защитившем местных татар от насильственного крещения, вспоминаются вполне конкретные исторические факты – идея переселения заболотских юрт в Тарскую область шестидесятых годов XIX века, от которого татар спасли родные болота, затруднившие работу чиновников (см. главу 4), советские планы переселения, вызванные чрезмерной управленческой «заботой». «В областном центре, Тюмени, ставился вопрос о переселении их в другой район, так как сюда трудно завозить продукты, боеприпасы охотникам, снасти рыболовам, пособия для школ» [Храмова 1950: 180]. Включение земель Заболотья в Лесной фонд, работавшая во время зимника в Лайтамаке разведочная экспедиция «Самарагеофизики», представители которой так ни разу и не сообщили местным о своих задачах и результатах разведки, гаффская болезнь, поражающая жителей Ачир, которую местные жители не без конспирологии приписывают загадочным техногенным факторам, связанным с той же геологоразведкой, истории о взрыве, прозвучавшем где-то в лесах на севере, после которого «все и началось», проблемы с авиасообщением, наконец, перебои в обслуживании собственно зимника, бывшие особенно актуальными зимой второго пандемийного года, – все эти нарративы, с которыми мы впервые познакомились во время бесед в феврале 2020 года, сильно беспокоили наших собеседников, живущих на маленьких островах цивилизации среди молчаливого зимнего леса, сливались в страшноватую историю мирового заговора, нацеленного на то, чтобы исторгнуть заболотных татар из той среды, которую поколения их трудолюбивых предков и их собственные труды превратили в уникальный культурный ландшафт. Тобольское Заболотье с его резками, копанками, астанами, в которых лежат шейхи, и северными джиннами – памятник старинной системы расселения, вытянувшейся вдоль средневекового Мехового пути, состоящий из множества доселе толком еще не исследованных слоев гидросоциальный ландшафт, удивительный пример способности нашего вида к адаптации, живая, не музейная, созданная реальной трудовой жизнью ландшафтная достопримечательность, кажется, не имеющая аналогов не только в России, но и во всем мире. Являясь аффордансом как таковым – ситуацией органического взаимодействия людей и окружающего их мира, – без людей Заболотья она, разумеется, не может и не будет существовать. Павшие деревья и осыпающиеся берега через несколько лет уничтожат все резки. Чтобы увидеть эту ландшафтную достопримечательность во всей ее сложности, зимника, конечно, маловато. «Приезжайте летом, вот хорошо будет, – сказала наша собеседница на прощание, – поживете летом, я вам все покажу, и те места, где лешие по деревьям сидят, и как они кричат вечером за рекой, и всю нашу жизнь» [интервью, Янгутум, 13.02.2020]. Мы сказали, что собираемся приехать еще, попросили телефон. Мобильной связи там нет, так что нужно будет звонить на телефонную будку, она для жителей села бесплатная. Кто-нибудь обязательно подойдет.

Источники и литература

Бакиева 2023 – Бакиева Г. Т. Легенды, предания, мифы Заболотья: Исследования и тексты. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2023.

Германова 2020 – Германова А. В Лайтамак по зимнику // Советская Сибирь. 2020. 27 февраля. № 9 (8147). С. 6–7.

Калина 2014 – Калина В. По зимнику за болота // Тобольск. ru. 2014, 20 февраля. URL: https://tobolsk.ru/news/126/19246.

Программа 2016 – Программа комплексного развития транспортной инфраструктуры Тобольского муниципального района Тюменской области на 2016–2020 годы и до 2025 года. Тобольск, [2016].

Тобольский зимник 2021 – Тобольский зимник в 21 веке // ЧС Тобольск [группа «ВКонтакте»]. 2021, 31 января. URL: https://vk.com/wall-148176249_103858.

Храмова 1950 – Храмова В. В. «Заболотные татары» (поездка 1948 г.) // Известия Всесоюзного географического общества. 1950. № 2. С. 174–183.

347 км зимников 2022 – 347 км зимников обустроят в Тобольском районе // Тюменская линия. 2022, 26 октября. URL: https://t-l.ru/331860.html.

17 июня 2019 года автор этих строк сел в Томске на сухогруз, доставляющий товары на Нижнюю Обь для перегрузки на плавучие магазины. Доставщик был нагружен широким ассортиментом товаров народного потребления от шестидесяти поставщиков, в основном из Томска, Новосибирска и Красноярска. Целью плавания сухогруза был Панаевск, точка сборки работающих в Обской Губе плавмагазинов. Целью моего плавания на сухогрузе – исследование роли плавмагазинов в формировании сети социальных связей Обского Севера (см. статью об этом в «Антропологическом форуме», 2022, № 54). На следующих страницах я бы хотел описать плавмагазины в качестве агентов мобильной инфраструктуры, формирующейся в живом взаимодействии с речными ландшафтами.

Типовые самоходные плавучие магазины появились в Обь-Иртышском бассейне в 1970–1980-е годы как инструмент осуществления так называемых северных поставок – снабжения геологов, нефтяников, газовиков и строителей. Чаще всего эту роль выполняли так называемые «немки» – суда типа ПМ-600 и ПМ-700, построенные на судоверфях Edgar André в Магдебурге и Rosslauer Schiffswerft в Росслау в 1969–1974 годах. Плавучие магазины стали типичной чертой речного ландшафта. Наряду с «освоенцами» их услугами пользовались местные жители – рыбаки и оленеводы. Плавмагазины были типичным феноменом позднесоветской северной экономики: высокие расходы на транспортировку товаров в совокупности с искусственно заниженными продажными ценами делали северные поставки бременем для торговых организаций. Поэтому в конце 1980-х годов, как только страна перешла к «хозрасчетному социализму», торговые организации расторгли отношения с северными округами [Слезкин 2017: 418], а плавмагазины встали на прикол. Через несколько лет, однако, все изменилось.

«Нужно было как-то выживать». Так обычно отвечали на мой вопрос о том, что заставило их заняться этим бизнесом, те, кто в девяностых начал ходить вниз по Оби на плавмагазинах. Все мои собеседники начинали с одного плавмагазина, приобретенного или взятого в аренду. Лишь немногие из них сумели создать собственные компании – рассказы предпринимателей об истории «своего дела на реке» напоминают вестерны, с такими типичными для них сюжетными линиями, как открытие новых путей сообщения, первоначальное неприятие приезжих торговцев местными жителями, войны с бандитами и борьба с конкурентами, развитие отношений с местными властями.

Золотой век плавмагазинов пришелся на нулевые годы. Платежеспособность и потребительский спрос населения Оби и Иртыша тогда заметно выросли, а вот с доставкой товаров с Большой земли еще были проблемы – наземная инфраструктура не справлялась. В летний период речной флот часто оставался единственным (если не считать вертолеты) доступным для этого транспортным средством. В этих условиях торговля с плавмагазинов оказалась чрезвычайно выгодным бизнесом. Ситуация изменилась к концу 2010-х годов, когда до большинства населенных пунктов Средней и Нижней Оби дотянулись автомобильные дороги, по которым во многие из них пришли торговые сети. Сегодня плавмагазины ходят лишь далеко на север, снабжая товарами поселки Нижней Оби и Обской губы. Высокая конкуренция, рост стоимости ГСМ, изношенность судов и сложные навигационные условия Обской губы заставили многих игроков уйти из бизнеса, выставить свои суда на продажу. В настоящее время на Оби насчитывается, по разным данным, от 10 до 15 плавмагазинов (включая те, что выставлены на продажу). Это составляет до половины всех плавмагазинов, зарегистрированных в России [Локтионов 2013: 17].

Использование нормативной для современной социальной географии метафорики «множественных пространств» и «гетерогенных сетей» [Thrift 1996] позволяет описать вклад плавмагазинов в производство, использование и присвоение пространства Обь-Иртышского бассейна с целью извлечения того, что П. Бурдье называл пространственной прибылью, то есть ренты от распределения дефицитных социальных благ и услуг в условиях неравного к ним доступа. Случай плавмагазинов, вероятно, относится к типу борьбы за пространственную прибыль, определявшемуся Бурдье как пространственная мобильность [Бурдье 1993: 44], и характеризуется постоянной сонастройкой (variable attunement) воспринимаемых человеком элементов ландшафта, задач его практической деятельности и технических возможностей [Ingold 2018].

В отличие от плавмагазинов позднесоветского периода постсоветские плавмагазины утратили возможность пользоваться инфраструктурными усовершенствованиями, осуществленными в ходе гидротехнических работ 1970–1980-х гг. При отсутствии регулярных гидротехнических мероприятий и ремонта причальных сооружений высокая динамика изменений речного ландшафта Нижней Оби приводила к намыванию баров (подводных песчаных отмелей), «закупорке» устьев рек, обвалам берегов, зарастанию протоков и т. д. Располагая современными судами, предприниматели девяностых иногда оказывались в «домодерных» ситуациях, напоминающих плавание по еще не вполне открытому с точки зрения судоходства Нижнему Приобью рубежа XIX–XX веков. «Домодерность» этой ситуации дополнялась и возрождением таких практик товарообмена, как, например, бартер. «Брали у коренных товар на реализацию», так выразился один из моих информантов.

Если в степной зоне число притоков Оби незначительно, то в таежной зоне ее бассейн образует столь разветвленную сеть ручьев, притоков и протоков, что расстояние между их руслами редко превышает 10–12 км. В силу встающих перед ними задач обские плавмагазины заинтересованы в гораздо более интенсивной, нежели другие пользователи реки, степени сообщения с раскиданными, а лучше сказать – затерянными на многочисленных обских протоках и островах стойбищами и поселками. Любой водный путь, способный привести к потенциальным покупателям, воспринимается судоводителем плавмагазина как предоставляемый ландшафтом аффорданс: «Мы заходим во все деревни, где есть вода. Есть вода – заходим, нет воды – не заходим». Движение плавмагазина между отдаленными речными поселками как бы заново наносит их на карту и образует между ними достаточно плотную и устойчивую систему связей.

Большую часть пути плавмагазины и их доставщики проходят «по створным знакам». Эти знаки стоят по берегам судоходного русла, они отмечены на картах. Судоводитель направляет корабль на створный знак и движется к нему, пока не заметит следующий знак. Тогда он меняет курс, и все повторяется. Перемещаясь таким образом, корабль остается в фарватере реки, обходит мели и другие опасные места. Движение по «створным знакам» требует определенного навыка, который приобретается благодаря практике. Однако летом на Оби стоит высокая вода и судоводители, нередко манкируя строгим соблюдением правил речного движения, направляют корабль «по прямой». За такие проделки опытные капитаны ругают своих рулевых, особенно если это новички. Капитан говорит таким: «Учись ходить по створным знакам на большой воде. Привыкнешь ломиться – угробишь потом судно».

Для кораблей-доставщиков и в еще большей степени собственно для плавмагазинов большой проблемой является «парковка». Портов, причальных стенок, оборудованных якорных стоянок на Севере очень мало. Конечно, крупные добывающие компании имеют собственные пирсы, у окружного управления водных путей и судоходства есть речные вокзалы, но «частники» не пользуются ими из-за прямого запрета или слишком высокой платы за стоянку. Для них местами «парковки» часто служат имеющиеся практически у каждого северного села старые полузатопленные корабли и баржи. Плавмагазины швартовались у них, а местные жители поднимались по ним как по мостикам на борт к торговцам. Сейчас на Оби плавмагазинов не так много, но еще лет десять назад, по словам ветеранов, между «частниками» за удобные стоянки у сел разворачивались настоящие бои. Преимуществом обладали те плавмагазины, капитаны которых хорошо знали топографию полузатопленных судов. (Надо сказать, что корабельные кладбища – одни из самых занимательных местных достопримечательностей. Еще несколько лет назад у села Новый Порт из воды торчал нос полузатонувшего лихтера, известного среди местных жителей как «Титаник». Большое корабельное кладбище расположено у села Салемал.)

Для проведения «серых» торговых сделок (продажа солярки, приобретение крупной партии рыбы и проч.) используются отдаленные от населенных мест малоизвестные протоки. Туда заходят доставщики и катера с плавмагазинов (даже средних габаритов плавмагазин в такой протоке не поместится) и их контрагенты. Обычно берега такой протоки покрыты высокими зарослями, служащими дополнительной защитой от лишних глаз. Эти потаенные протоки такие узкие, что выбраться из них можно только задним ходом.

Интересно, что с государственной точки зрения зона деятельности плавмагазинов (как и их деятельность сама по себе) представляется маргинальной:

По словам Н. Ю. Замятиной и А. Н. Пилясова, такое «невнимание» к мобильной инфраструктуре тянется из позднесоветского периода, когда временная, мобильная инфраструктура, вроде вахтовых поселков (рискнем отнести сюда и плавмагазины), рассматривалась скорее как исключение в ориентированной на закрепление «всерьез и надолго» стратегии освоения. Однако фактически в постсоветский период, по мысли тех же авторов, именно такие мобильные и временные объекты стали «передним краем», точкой контакта главного агента освоения с окружающим миром [Замятина Пилясов 2019: 27]. Плавмагазины, безусловно, сыграли и до некоторой степени продолжают играть свою роль в этом процессе.

Илл. 6.1. Маршрут плавания сухогруза-доставщика «Тюменский 7», июнь – июль 2019 года

На уровне районного центра, например Яр-Сале, ассортимент товаров плавмагазинов и береговых стационарных магазинов примерно одинаков, но по сравнению со стационарными магазинами небольших поселков ассортимент плавмагазинов намного шире. В селах побережья Губы по некоторым группам товаров (стройматериалы, утеплители, бытовая техника) у плавмагазинов просто нет конкурентов. Цены на них ниже или равны ценам в стационарных магазинах. Вряд ли могло быть по-другому, учитывая, какие расходы на транспортировку товаров и оплату услуг ЖКХ несут береговые магазины. Все-таки даже при высокой стоимости солярки корабль остается самым дешевым видом транспорта. Вместе с тем конкуренция между плавмагазином и берегом невелика, Север поглощает все товары. Ни плавмагазины, ни поселковые магазины не работают себе в убыток. Плавмагазинщики постоянно рассказывают о том, как они затыкают местные магазины за пояс, а последние – о том, как мало Северу проку от плавмагазинов и что «они нам не конкуренты». На деле между плавмагазинами и стационарными магазинами существует скорее симбиоз. Например, летом многие поселковые магазины или отделы ТЦ закрываются – продавцы уезжают в отпуск. По существу, это возможно именно благодаря наличию плавмагазинов. Плавмагазинщики трактуют это как свою победу – «они не могут с нами конкурировать». Но речь идет о периоде, когда более 50 % жителей села уезжают на Большую землю. Короче говоря, это просто сезонное распределение ролей.

* * *

Важнейшим аспектом сонастройки водно-берегового ландшафта и плавмагазинов как мобильных агентов являются ходовые качества и грузоподъемность судов. Типовые плавмагазины строились как речные теплоходы. Переделывавшиеся в 1990-х годах под плавмагазины суда типа СТ (самоходный теплоход), ГТМ (грузовой теплоход малый), «Колхозница» (малое грузовое судно), прогулочные теплоходы и баржи также были речными судами, предназначенными для хождения по крупным и малым рекам. Наиболее подходящим для выполнения функций плавмагазина считается «судно с низкой осадкой и высокой скоростью». Эти характеристики позволяют плавмагазинам использовать ландшафтные аффордансы с максимальной эффективностью.

В прошлом году мы шли в… Пришли, ага, а там обе протоки обмелели. Ветер выгнал всю воду, совсем. «Метеоры» в протоки не заходили, людей снимали катерами. Толкач с баржей сунулся и сел на мель. «Чукотка» на рейде стоит, ждет, когда вода начнет прибывать, ага. А нам долго ждать нельзя. Как только вода чуть-чуть стала прибывать, мы пошли. Сначала носом, а потом развернулись кормой вперед. Винты углубляли дно, мы сами себе дорогу прокладывали. Шли о-о-очень медленно, ненцы подплывали на лодках – смотрели, разинув рты. Пришли первые, все! Село наше. Потом Ира [судовой повар] пошла в душ, ее там песком засыпало. Это же все забортная вода. А там какая вода? Там один песок был. Над ней все смеялись потом, говорили: «Поскрабилась!» [Инф. 2]

В середине нулевых годов, прокладывая свои маршруты на Обском Севере, отдельные плавмагазины достигали таких труднодоступных сел, как, например, село Толька Красноселькупского района ЯНАО. Однако такие экспедиции были признаны слишком рискованными и – главное – нерентабельными:

По Оби, через Губу, в Тазовскую губу на реку Пур. Дошли до Красноселькупа и еще выше, до поселка Толька. Торговали хорошо, товар отбили, но слишком большой расход солярки и вода там часто сходит из-за ветра. Нам уже сказали: «Вы че стоите? Щас вода уйдет, навсегда здесь останетесь». Мы еле успели уйти с водой. Еще думали еще раз сходить, но солярка вздорожала, да ну на… Народу там мало живет, а солярки расходуется много [Инф. 3].

Разнообразный ландшафт Нижнего Приобья обуславливает и логистические особенности работы плавмагазинов. Зона их деятельности делится на два района: «Река» и «Губа», разграничительной линией между которыми служит параллель Салехарда, то есть Полярный круг. Такое кодирование пространства является символическим, так как, строго говоря, акватория «Губы» начинается севернее Салехарда, примерно на 68°50′ с. ш., а морская часть Обской губы – только с линии м. Каменный – м. Парусный, где Обская губа соединяется с Тазовской. Речные суда не имеют права выходить в Обскую губу, которая открыта только для морских судов и судов смешанного плавания «река – море», однако на практике плавмагазины работают и там. Навигация в «Губе» из-за постоянных штормов крайне сложна, поэтому судоводители часто называют Обскую губу «морем». Далеко не все плавмагазины решаются выходить в «Обское море», работа на котором отличается повышенной сложностью. Районы «Река» и «Губа» называются также «кругами», поскольку в каждом из них плавмагазины действительно ходят по кольцевым маршрутам, охватывающим в зависимости от типа плавмагазина и наличия или отсутствия у него подвозки товаров от трех до десяти населенных пунктов. Небольшие плавмагазины, работающие, как правило, без подвозки, делают в сезон один – три «круга». Плавмагазины крупных компаний с отлаженной системой подвозки товаров ходят по своим «кругам» в течение всего сезона, заходя в каждое включенное в «круг» село в среднем один раз в семь – десять дней и торгуя там от одного до трех дней.

В системе различения транспортной инфраструктуры как совокупности коридоров в пространстве, обеспечивающих реципрокный поток людей, товаров и идей (шоссе, железная дорога, водный путь и т. п.), и узлов внутри более крупных транспортных сетей (морские порты, аэропорты и т. п.) [Швайцер 2020: 21] плавмагазины занимают промежуточное место, сочетая в себе оба качества: и прокладчиков путей сообщения, и узлового пункта обмена. Иначе говоря, плавмагазин представляет собой то самое место, в котором соединяются, взаимодействуют и фрагментируются различные области реляционных сетей и потоков [Urry 2000: 140].

Информанты

Инф. 1 – мужчина, 65 лет, сотрудник Ямало-Ненецкого окружного управления водных путей и судоходства, Салехард, ЯНАО.

Инф. 2 – мужчина, 44 года, член судоводительской команды плавмагазина.

Инф. 3 – мужчина, 45 лет, директор плавмагазина.

Литература

Агапов 2022 – Агапов М. Г. Плавмагазины Обского Севера: ландшафты мобильности и режимы темпроральности // Антропологический форум. 2022. № 54. С. 160–190.

Бурдье 1993 – Бурдье П. Социология политики. М.: Socio-Logos, 1993.

Замятина Пилясов 2019 – Замятина Н. Ю., Пилясов А. Н. Современная теория освоения: поиски интегрирующей платформы // Север и рынок: формирование экономического порядка. 2019. Т. 64. № 2. С. 16–28.

Локтионов 2013 – Локтионов А. Н. Технический надзор за судами внутреннего и смешанного плавания // Вопросы оценки. 2013. № 1. С. 15–28.

Слезкин 2017 – Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. Москва: НЛО, 2017.

Швайцер 2020 – Швайцер П. Политика мобильности на циркумполярном Севере: к антропологии транспортных инфраструктур // Сибирские исторические исследования. 2020. № 3. С. 19–31.

Ingold 2018 – Ingold T. Back to the Future with the Theory of Affordances // HAU: Journal of Ethnographic Theory. 2018. Vol. 8 (1/2). P. 39–44.

Thrift 1996 – Thrift N. Spatial Formations. London: Sage, 1996.

Urry 2000 – Urry J. Sociology beyond Societies: Mobilities for the Twenty-first Century. London: Routledge, 2000.

Терминология брендинга и маркетинга территорий начала появляться в западных публикациях с 1988 года и приобрела тенденцию к росту популярности с 2000 года [Lucarelli Berg 2011]. А. Ваноло замечал, что в стратегическом плане развития Турина 2000 года слово «маркетинг» употреблялось два раза, а в плане 2006 года – уже десятки раз [Vanolo 2020]. В России бум публикаций в этой сфере начался в 2011 году. Российские предтечи этой темы – я имею в виду прежде всего Д. В. Визгалова, коллектив Института наследия и Д. Н. Замятина, а также А. Стася – опубликовали свои работы [Визгалов 2008; Замятин и др. 2008; Стась 2009] несколько раньше этой даты, но, однако же, судя по всему, причиной взрывного роста публикаций стали, увы, не академические пионеры, держащие руку на пульсе мировых тенденций, а изменения во внутриполитических государственных приоритетах. Как показывают данные системы «Гарант», развитие туризма не привлекало особого внимания федеральных властей до 2011 года, когда была утверждена федеральная целевая программа «Развитие внутреннего и въездного туризма в Российской Федерации (2011–2018 годы)» [Постановление Правительства 2011]. Именно с этого момента задача развития туристического направления становится неотъемлемой составляющей административного языка и целеполагания по всей стране, порождая на местах сюжеты, которым посвящена эта работа.

Взрывную динамику роста этой популярности в академической сфере, что, я думаю, вполне релевантно и росту интереса к этой теме чиновников и реального сектора, который не так легко исследовать и выразить графически, отражает составленный мной график вхождений в Google Scholar терминов «брендинг территорий» и «брендинг городов». Рост частотности этих терминов в текстах академических статей начинается в 2011 году, достигает пика в 2017 году и начинает снижаться к моменту завершения ФЦП. Исследование корпуса диссертаций в каталоге РГБ по совокупности употребляющихся в названиях тем «брендинг территорий», «территориальный брендинг», «брендинг регионов», «региональный бренд», «брендинг городов», «маркетинг территорий», «территориальный маркетинг», «маркетинг регионов» также свидетельствует о том, что пик диссертабельности темы пришелся на 2011–2015 годы. Если за все десятилетие 2000–2010 годов в России было защищено 11 диссертаций на эти темы, то за пятилетие с 2011 по 2015 год – 15 диссертаций (пиковым был 2011 год – 5 диссертаций). Затем тема в диссертациях продолжала сохранять относительную популярность, каждый год защищается хотя бы одна такая диссертация, при этом в 2016, 2020–2022 годах защищалось сразу по две таких диссертации.

Илл. 7.1. Число выдач терминов «брендинг территорий» и «брендинг городов» при погодовом поиске в Google Scholar, 2000–2022 годы

Это же касается монографий. После выхода книг Визгалова, Института наследия и Стася в 2008–2009 годах наступает годичный перерыв, а с 2011 года брендинг и маркетинг городов и территорий становятся постоянной темой книг и пособий по всей России (подсчет релевантных заглавий осуществлен вручную по каталогу РГБ и может быть не совсем точен). За малыми исключениями это не переводные издания, а ориентированные на практику пособия, созданные российскими авторами. В 2011 году выходят книги в Казани, Москве и Нальчике, а также книга Д. Визгалова о брендинге города [Визгалов 2011], в 2012 году – книга во Владимире, в 2013-м – три тома в Москве и Волгограде, в 2014-м – еще два тома в Москве, в 2015-м – в Волгограде, Иркутске и Ростове-на-Дону, в 2016 году – две книги в Москве и одна в Костроме, в 2017-м – по книжке в Пятигорске и в Иркутске, в 2019-м – еще две в Гатчине и Краснодаре, в 2020-м – четыре тома в Москве, Владимире, Санкт-Петербурге и Ставрополе (московская и питерская книги, впервые за все это время, относятся к кругу Института наследия), наконец, в 2021 и 2022 годах – две книжки в Красноярске и Уфе[8]. Все проработанные выше списки литературы, что необычно для Российской Федерации, моноцентричной в смысле производства интеллектуальной моды, крайне полицентричны с точки зрения мест своего производства. Немудрено, ведь все эти книги и статьи были порождены насущной практикой, актуальной именно в регионах. Период, который в истории крупнейших российских городов, по всей видимости, останется периодом «хипстерского урбанизма», на уровне городов поменьше был периодом «туристического бустеризма» – питавшейся неолиберальным духом идеологии поиска новых экономических возможностей в регионах, скрытой за ней ситуацией депопуляции сельской местности огромной страны и все возрастающей конкуренции между «агломерациями» (научный термин, переродившийся в качестве элемента управленческого дискурса благодаря «Стратегии пространственного развития РФ» 2019 года). С 2011 по 2018 год маркетинг городов и регионов становится частью российского повседневного ландшафта, его политическим условием, формирующим распространенные дискурсы и практики отношения к месту и пространству. Необходимость артикуляции и практического воплощения на местах этой идеологии породили такой класс людей, как городские бустеры или промоутеры. Некоторые вопросы специфической материальности, которая порождается внедрением в практики на местах логики товарного производства местных образов, рассмотрены в главе 5, здесь же мы бы хотели коснуться реализации этого метафорического отождествления в бустерских нарративах и практиках малых городов, в которых нам удалось побывать за последние годы.

Экспедиции проекта в Ирбит и Шадринск, проделанные во второй половине августа 2022 года, отличала известная симметрия. При всех различиях масштаба (в Ирбите, по официальным данным, 35 тысяч населения, а в Шадринске – 74) у этих городов много общего и в истории, и в географии. Положение этих городов, которые представляют собой крупные городские центры между Екатеринбургской и Тюменской агломерациями, отражалось на логистике наших путешествий. И тюменскому, и екатеринбургскому отделениям исследовательской группы приходилось вставать с утра пораньше и проезжать до места назначения больше двухсот километров – оба города расположены довольно далеко от двух соседних центров и, в отличие от них, практически лишены способного усилить их хинтерланда. В обоих случаях главными нашими собеседниками стали вовлеченные в процесс городского маркетинга эксперты – депутаты, экскурсоводы, библиотекари и специалисты по ремеслам, по мере сил своих «продвигающие» родной город. В обоих случаях мы попали на большие городские мероприятия, воскрешающие один и тот же ландшафт – старые добрые купеческие, досоветские дни. И в Шадринске, и в Ирбите старые торговые площади формируют исторический центр и являются предметом особой гордости горожан – ирбитский Пассаж, шадринские торговые ряды, квартальные ансамбли селитебной застройки, сдававшейся в аренду во время ярмарок, потрясающая урало-сибирская традиционная городская архитектура, краснокирпичный и деревянный нуарный ландшафт, который в центрах Екатеринбурга и Тюмени уже утратил изрядную часть былого очарования. Непростая повседневность не самых преуспевающих и сильно страдающих от депопуляции городов, воспринимаемая нашим собеседниками как данность и формирующая характерные нарративы гордости («Все, что происходит в Ирбите, должно остаться в Ирбите», – сказали нам однажды), уходила на задний план, когда мы обращались к предмету их профессионального интереса. Городской брендинг – это в первую очередь дискурсивные практики производства оптимистичных репрезентаций [Vanolo 2017: 10].

И в Ирбите, и в Шадринске таким городским оптимистичным нарративом является действительно богатая история этих городов, откуда наши интеллигентные собеседники черпают и черпают вдохновение. Как и в других подобных местах, ретроспективное видение загораживает непростое актуальное и совсем не развивает туманное перспективное видение будущего: «у нас есть старые дома, из них выйдут прекрасные музеи, местные исторические и культурные феномены – потенциальные бренды национального уровня, их бы только продвинуть получше» – таким был обычный нарратив, предназначенный для приезжего. Ниже мне бы хотелось описать и интерпретировать этот характерный для городских промоутеров малых городов ретроспективный или антикваризирующий дискурс городского брендинга как метафорическое заострение стоящей за дискурсами и практиками этих людей реальности, пропущенное через призму административного метанарратива туристического развития регионов. Герои этого эссе, которое написано на материале ирбитских и шадринских интервью 2022 года, однако учитывает опыт и беседы двух десятков других экспедиций в эти и другие города Среднего Урала и юга Западной Сибири, осуществленных в 2020–2022 годах, – городские промоутеры, люди, принимающие на себя миссию посредничества между туманными положениями пояснительной записки ФЦП 2011 года и реальным ландшафтом своих городов, профессионально осуществляющие анализ городских образных «ресурсов» и с переменным успехом внедряющие эту образность в практики городской самопрезентации. Имена этих людей, работающих в команде, но в качестве ярких лидеров выступающих символической персонификацией процесса, хорошо известны и могут быть открыты любопытствующему в один клик, однако, чтобы вывести наших героев из-под опасности попадания в иные контексты, нежели аналитический, мы обозначаем их литерами И. и Ш.

На момент создания этого текста наиболее заметными символами эпохи «туристического бустеризма» в Ирбите и Шадринске стали возрожденная Ирбитская ярмарка и кампания по отождествлению Шадринска с родиной знаменитой сказки «Царевна-Лягушка». Возводящая свою историю ко второй по величине оборотов ярмарке Российской империи XVII – начала XX века, но фактически проводящаяся в городе с 2003 года межрегиональная выставка-ярмарка «Ирбитская ярмарка» описывается городскими магистратами, во-первых, как имиджевое «событие привлечения», направленное на туристов и гостей города, во-вторых, как политическое мероприятие, позволяющее привлечь внимание топ-менеджеров, познакомить их с местными успехами, и, при условии позитивного эффекта презентации, выводящее «город на позитивную сторону финансового привлечения». Рост посещаемости ярмарки – в предпандемийном 2019 году ее посетило 47 тысяч человек – несколько подкосила пандемия, в 2020 и 2021 годах ярмарку решили не отменять, «чтобы не терять нумерацию», и проводили зимой, в декабре, по сокращенной программе. В 2022 году ярмарка снова проводилась летом и привлекла, согласно официальному пресс-релизу, 800 заявок на торговлю от торговцев из 27 регионов РФ (Урал, Поволжье, Западная Сибирь, Центральная Россия, Юг России), продававших в основном одежду и текстиль (66 пунктов), специи/сладости/чай/сухофрукты (26), мед (24), общественное питание (19), сувениры (18), мясные деликатесы (12), саженцы (14) и так далее [телефонное интервью, должностное лицо, пресс-релиз ярмарки, 11.08.2022]. Ключевой персоной в организации современной Ирбитской ярмарки, ландшафтно-событийное ядро которой составляет фестиваль народных промыслов и ремесел «Город мастеров», является бизнесмен, городской депутат и общественный деятель И. По его словам, именно включение в программу мероприятия многочисленных народных мастеров, привлечением которых он профессионально занимается, помогло превратить городскую инициативу в «праздник», то есть в имиджевое мероприятие, определенное послание [интервью, Ирбит, 13.08.2022].

Илл. 7.2. Ирбитская ярмарка, 13 августа 2022 года. Фото из архива проекта

Бренд «Шадринск – родина сказки „Царевна-Лягушка“», легенда которого связывала популярность сказки с версией шадринского корреспондента А. Н. Зырянова, записавшего версию истории в Шадринском уезде в 1840-х годах, был запущен в 2017 году усилиями шадринского общественного деятеля, экс-депутата, журналиста, главного редактора журнала «Мое Зауралье» Ш. 3 октября 2017 года Шадринск был «официально занесен» на «Сказочную карту России» существовавшего с 2011 по 2022 год и имевшего в этот период большую медийную известность всероссийского культурно-туристического проекта, направленного на развитие и продвижение территорий и достопримечательностей регионов [Сказочная карта]. По словам Ш., включение истории шадринского происхождения сказки в контекст городского брендирования помогло «дать оценку» этому хорошо известному горожанам факту, который к 2022 году фактически стал визитной карточкой не только Шадринска, но и Курганской области [интервью, Шадринск, 26.08.2022 г.] Продолжая цепь побед в невидимом непрофессионалу мире сказочных и гастрономических фестивалей, весьма многочисленных в России последнего десятилетия, шадринский сказочный персонаж, предстающий на страницах своего блога в лице его женской ипостаси – Елены Прекрасной [Резиденция], стал характерной приметой шадринского городского ландшафта. Спустившись после интервью в холл шадринской библиотеки имени А. Н. Зырянова, мы увидели перед собой первую из множества лягушек, которые повстречались нам в последующие дни.

Эксплицитный политический статус обоих упомянутых выше общественных деятелей отсылает к центральному тезису критических исследований городского брендинга, описывающих эту деятельность как современный институт политического участия. Пытаясь уйти от искажений, которые вносит в политическую интерпретацию процесса городского брендинга стандартное определение политики как партийного или классового соперничества, некоторые авторы обращают внимание на обычно ускользающие от внимания политические аспекты городского брендинга, и в частности на то, что брендинг формирует «общую собственность» горожан, которая не может быть отчуждена ни одной из сторон городского процесса [Lucarelli 2017: 7, 8]. Из этой точки зрения следует, и материал нашей работы этому свидетельство, что бренд места, который изначально является элементом функционального предпринимательского и управленческого дискурса, рано или поздно отождествляясь с местом, проникая как практика в сферу повседневности, превращается в нечто большее, нежели оптимистичные репрезентации места, ради которых он задумывался, а значит, окрашивается всеми красками местных ассоциаций и опыта. Пытаясь справиться с конфликтным дуализмом функционалистских и репрезентационных аспектов городского брендинга, можно попытаться описать эту «мягкую» политическую ситуацию как экологическую, средовую – авторы цитируемой работы используют для развития этой метафоры «экологию» С. Тулмина [Giovanardi et al. 2013], а мы, учитывая близость этой метафорики в данном контексте, снова можем воспользоваться оптикой гибсоновско-ингольдовского средового аффорданса.

Брендинг места с этой точки зрения представляет собой среду взаимодействия между местом во всем разнообразии связанных с ним ассоциаций и опыта, управленческим метанарративом развития внутреннего туризма и, в частности (число акторов здесь может быть очень большим), местными общественными инициативами, распознающими первое и второе как аффорданс действия. Ключевым вопросом здесь является статус этого аффорданса. C точки зрения управленческого функционализма этот аффорданс представляет собой экономический ресурс (как осуществленную на месте коммодификацию ландшафта, переосмысление его в терминах товарных отношений, так и, наоборот, государственную субсидию усилий по этому переосмыслению). С точки зрения самого места как пространства репрезентаций этот аффорданс представляет собой возможность местного развития во множестве аспектов, в том числе и тех, которые отнюдь не сводятся к товарным и утилитарно-экономическим отношениям (например, чувство места во всем многообразии его смыслов). Окунаясь в среду взаимодействия двух этих начал, городские промоутеры, как правило, осознают себя в качестве специалистов по распознаванию, способности видеть аффордансы места, «подходящие» к аффордансам субсидируемой – в прямом экономическом или морально-поощрительном смыслах – коммодификации. Вспомним, что книга Гибсона, в сущности, была посвящена именно зрению и что ключевым моментом теории аффорданса была идея распознаваемой экологической информации [Gibson 1979]. Ниже мы рассмотрим подробнее, во-первых, как соотносятся в теории аффордансов, в нормативном языке ФЦП и в дискурсе городских промоутеров категории аффорданса и ресурса, во-вторых, как позиция городских промоутеров как экспертов по «экологической информации» реализуется в их дискурсах и практиках, в-третьих, остановимся на том, что в мире ускользает от зрения этих экспертов (здесь для нас окажется полезной работа А. Ваноло о призрачном в городском брендинге).

Ресурс и аффорданс

Несмотря на характерную омонимичность использования слова «ресурс» в терминологическом аппарате целевой программы, два основных используемых значения этого термина описывают в качестве ресурсов, во-первых, местные возможности туристического развития, не делая при этом особого различия между «природными» и «антропогенными» ресурсами, во-вторых, инвестиционные ресурсы, которые программа позволяет привлечь для воплощения в туристическую реальность вышеупомянутых местных возможностей. Возможности места и возможности финансирования описываются в одних категориях. См.:

Российская Федерация обладает высоким туристско-рекреационным потенциалом. На ее территории сосредоточены уникальные природные и рекреационные ресурсы, объекты национального и мирового культурного и исторического наследия, проходят важные экономические, культурные, общественные и спортивные события. Во многих регионах представлен широкий спектр потенциально привлекательных туристских объектов и комплексов, пользующихся большой популярностью у российских и иностранных туристов. Дальнейшее развитие указанных объектов и комплексов невозможно без создания необходимой обеспечивающей инфраструктуры.

Создание условий и механизмов для привлечения дополнительных финансовых ресурсов и развития на территории указанных регионов новых видов туризма позволит повысить интерес туристов к указанному туристскому направлению и заметно диверсифицировать спектр туристских услуг, предоставляемых в регионах.

Третье, информационное, значение «ресурса» в этом документе также имеет ключевое значение в контексте нашей работы.

Для решения задач Программы… планируется реализовать проект создания автоматизированной информационной системы, … включающей в себя централизованный ресурс в сети Интернет о туристских возможностях Российской Федерации [ФЦП 2011].

Эта амбивалентная функциональная терминология в целом разделяется и авторами книг, посвященных брендингу и маркетингу, в том числе Д. В. Визгаловым, о знакомстве с которым с теплотой вспоминал Ш. Успешные в территориальном брендировании города

вырываются вперед, богатеют, занимают новые командные ниши в экономике, не имея при этом очевидных ресурсов развития (во всяком случае, тех традиционных, базовых ресурсов, которые мы привыкли считать ресурсами городского развития) [Визгалов 2011: 14].

Имидж города является одним «из важнейших нематериальных активов и ресурсов развития города» [Там же: 25]. Культурные ресурсы территории – «это не данность. Можно не только воссоздавать утраченное, но и создавать нечто новое» [Там же: 88] и т. д. Очевидная инструментальность такой терминологии, редуцирующей богатство местного опыта как такового до абстрактных управленческо-экономических категорий, тем не менее, лишь одна составляющая процесса брендинга. Кажется, именно теория аффордансов и средового обучения лучше всего подсвечивает особенности рецепции этой идеологии в тех ландшафтах, на «дальнейшее развитие» которых она направлена.

Насколько нам известно, автор теории аффордансов, не обсуждая прямых аналогий между аффордансом и экономическим ресурсом, в основном высказывался об аффордансах как о полезных или, наоборот, вредных возможностях.

Позитивные и негативные аффордансы средовых составляющих – вот что делает движение сквозь среду фундаментальным типом поведения животных [Gibson 1979: 232].

Наиболее развернутый экскурс в интерпретацию аффорданса как ресурса в гибсонианской психологии принадлежит Э. Риду, который с самого начала определяет аффордансы как ресурсы.

Живым животное делает его способность регулировать свои отношения с окружающей средой для того, чтобы использовать доступные ресурсы. Вслед за Элеонорой Гибсон и Джеймсом Гибсоном я называю ресурсы, встречающиеся животному, аффордансами среды [Reed 1996: 17].

Для нас важно, что Рид предостерегает читателя от абстрактного восприятия этих ресурсов-аффордансов. «Всем наземным животным нужен кислород, но мало кто из них сталкивается с кислородом как таковым». Чтобы встретиться с аффордансом, необходима система восприятия, настроенная на использование информации, которая позволяет аффордансу регулировать те или иные действия [Reed 1996: 18]. По Риду, распознавание аффорданса не требует концептуального осознания объектов или процессов, которые их предоставляют.

Питательные вещества как таковые не существуют в природе: растения, животные, семена, фрукты и т. п. – вот с чем сталкиваются животные. Чтобы получить питательные вещества, от животного требуется высокоспецифичное поведение по отношению к местам, растениям и животным среды его обитания. Использование аффордансов – это не абстрактное «использование ресурсов», о котором говорят экономисты, оценивая промышленные запасы. Использовать аффорданс означает ходить, или кусать, или жевать, или втыкать, или копать, любую из множества комбинаций этих или других возможных типов поведения [Reed 1996: 38].

О тех же самых теоретических аспектах писал Т. Ингольд, критиковавший две укорененных в теории модели интерпретации поведения индигенного охотника – микроэкономическую, предполагающую, что охотник является рациональным экономическим субъектом, и неодарвинистскую, сводящую его поведение к оптимальным моделям поведения, укорененным в культуре. По мнению Ингольда, и концепция «экономического человека», на основе экономического анализа самостоятельно вырабатывающего стратегии своего поведения, и концепция «оптимального фуражирования», в соответствии с которой выбор, делаемый человеком, укоренен в истории естественного отбора, являясь абстрактными моделями, не адекватны реальности средового поведения, состоящего в квалифицированном внимательном «освоении» (coping) мира, осуществляемом в среде, изобилующей другими активными силами [Ingold 2000: 38, 59]. Местные агенты, на наш взгляд, замечательно описываются этой оптикой – в отличие от «экстерриториальной» администрации, их вовлеченность в местную жизнь, безусловно, не позволяет воспринимать среду как абстрактный ресурс. Комментируя один из антропологических примеров, Ингольд пишет:

Снова и снова мы убеждаемся, что среда, отнюдь не воспринимаемая как пассивное хранилище в изобилии доступных ресурсов, пропитана личностными силами того или иного рода. Она жива. Желая жить и процветать, охотники и собиратели должны поддерживать отношения с этими силами также, как с другими людьми. Во многих обществах это выражается в идее, состоящей в том, что люди должны проявлять заботу о местности, в которой они живут, также как должны заботиться о других людях [Ingold 2000: 66–67].

Рассуждая о ресурсах в предлагаемых им категориях развития туризма, городские промоутеры, вовлеченные в развитие местного бренда, в итоге говорят об общем благе вполне в экологических терминах – как о большой совместной работе.

Соб.: А какова, по-вашему оптимальная модель вашей работы?

Ш.: Это должна быть командная работа, когда весь город, чиновники, интеллигенция, во-первых, ищут ресурсы, во-вторых, обсуждают российский местный опыт, как эти ресурсы, за счет чего, превращаются в проекты и кто эти проекты будет реализовывать, какую часть работ на себя берет Культура (департамент культуры. – Ф. К.), Администрация, и какую часть работ они предпринимательству делегируют, и что они вместе проводят…. Но (возвращаясь к проблемам этой деятельности. – Ф. К.) нет воли на превращение этого в благо для развития города… [Ш., интервью, Шадринск, 26.08.2022]

Мы не разделяем – «Город Мастеров», наше Учреждение культуры и туризма Ирбитский музей народного быта, мы работаем на конечный результат с городом Ирбитом, чтобы город Ирбит прославить, прославить Свердловскую область, ее же увидят, столько, двадцать четыре региона приехало! [К вопросу о городе мастеров 2019]

Роль городских промоутеров согласно их самоописаниям

Информация, описывающая полезность среды, сопровождается информацией, описывающей самого наблюдателя… Экстероцепция сопровождается проприоцепцией – воспринимать мир значит воспринимать себя. Это совершенно несовместимо с дуализмом в любой форме – будь то дуализм разума и материи или дуализм разума и тела. Осознание мира и своих комплементарных по отношению к нему отношений неразделимы [Gibson 1979: 141].

Деятельность городских промоутеров, осуществляемая ими на благо города в русле метанарратива туристической коммодификации, описывается ими в первую очередь как экспертное содействие этому процессу.

Ну, если вы, например, скажете вашему губернатору, в Тюмени, слушайте, там, в Ирбите специалист хороший есть, давайте пригласим его, он нам устроит ярмарку, то я готов приехать туда, мастеров взять, человек сто-двести, самовар, печку, какие-то подворья национальные, вот такой праздник можно и устроить [И., интервью, Ирбит, 13.08.2022].

Я занимаюсь маркетингом территории, выпускаю журнал под названием «Мое Зауралье», идея которого – презентация возможностей Курганской области, как в экономическом, так и в культурном плане… И мы ищем какие-то истории уже известные, пытаемся к ним интерес пробудить у чиновников, у предпринимателей, либо те, которые с нуля, имеют право на жизнь, но еще неизвестны… [Ш., интервью, Шадринск, 26.08.2022]

Акценты, которые они расставляют при этом, безусловно, описывают не только ресурсы города, но и их персональные способности эти ресурсы видеть. Интервью с И. происходило в центре ярмарочного национального подворья, шумной башкирской юрте, которая, судя по обилию угощений, до этого сыграла какую-то роль во встрече с топ-менеджерами. Беседа с Ш. – в туристически-информационном центре, расположенном в библиотеке, среди книг и буклетов по городской истории. Активная способность наших героев видеть перспективы – главная черта их самопрезентации. «Видение перспектив» порой прямо отождествляется с политической волей:

На это нужна воля, ну, как воля, нужен анализ ресурса территории, в том числе с точки зрения туризма и постановка задач на реализацию этих ресурсов в проекты, в вектора развития города или территории [Ш., интервью, Шадринск, 26.08.2022].

С ней же связан общий мотив преодоления косности окружающих, для которых эти перспективы не очевидны. Говоря о нереализованном потенциале минеральных вод Шадринска, Ш. замечает:

За последние тридцать лет ни одного санатория не появилось, то есть как ресурс город это не воспринимал и не воспринимает особо… Ресурс есть, а развития нет… При этом Тюмень, например, уже бальнеологическим курортом России себя позиционирует, старается… Кто оценил этот ресурс – тот его развивает [Ш., интервью, Шадринск, 26.08.2022].

Опускаясь все ниже в практики, неопределенность терминов федеральной программы сталкивается, по мнению наших собеседников, прежде всего с отсутствием понимания.

Нет понимания, что вот эти проекты могут стать локомотивом для развития… Сверху спускается сигнал, что нужно это развивать, президент говорит, губернатор говорит… Как это делать непонятно… Создан механизм, вертикаль власти, в рамках которого глава города только определенные задачи должен реализовывать и отчитываться перед губернатором, а все остальное… Нет требований вообще особых… [Ш., интервью, Шадринск, 26.08.2022]

Способность наших героев понимать и видеть, это тоже характерная черта таких бесед, подтверждается многочисленными успехами их проектов, обнаруживающими невидимую для остальных россиян инфраструктуру корпоративных фестивалей и ярмарок.

У нас «Ладья» в Екатеринбурге, в Москве проходит «Ладья» всероссийская, туда съезжаются, можно сказать, со всего мира, и вот туда мастеров отправляют уже бесплатно, им и дорога оплачивается, и гостиница, почему не съездить? Это большие затраты, это мастеру большой плюс, он становится известен на всю Россию. Поэтому все стремятся получить это звание – мастер народно-художественных промыслов… [И., интервью, Ирбит, 13.08.2022]

Победы на выставках имеют отношение еще к одному аспекту видимости, о котором тоже непременно заходит речь, – способности созданных промоутерами проектов быть увиденными и поразить либо огорчить аудиторию.

Есть у нас поговорка, в хороших кругах, – «Понты – дороже денег». Поэтому ярмарка для Ирбита – это большие понты. Вот был сегодня губернатор… Да, это и для области понт, и для нас понт… Это становится город известен, это становится область… [И., интервью, Ирбит, 13.08.2022]

Вот у нас там запланирован <проект>, но ее формально спроектировал <название фирмы> типа для участия в конкурсе… А я не могу в торгах участвовать, потому что у меня профиль другой, я журналист, я не могу в торгах участвовать как строительная компания, ну, отдали <название фирмы>, а сейчас говорят, ну, какое-то кладбище получилось… [Ш., интервью, Шадринск, 26.08.2022]

За границами оптики городского брендинга

В основе своей городской брендинг представляет собой технику продвижения, которая в очень выборочном виде делает видимыми или невидимыми городские дела, ландшафты и объекты [Vanolo 2017: 12].

Откликаясь на подобные намеченным выше вопросы видимости и невидимости в городском брендинге, A. Ваноло, один из представителей критических исследований вопроса, разрабатывал в замечательной книге 2017 года исследовательскую оптику городского призрачного. Известная из книги Лакоффа и Джонсона [Лакофф Джонсон 2004] способность метафор редуцировать многообразную реальность до определенных аспектов зрения применительно к городскому брендингу, который, как и любой брендинг, по сути своей есть метафорическое изображение города, означает, что бренд делает видимыми одни вещи (сильные стороны города) и отрицает – то есть, согласно Ваноло, переводит в статус призрачного – другие (некоторые городские проблемы и нерешенные политические задачи) [Vanolo 2017: 12].

Поездки в депопулирующие области на периферии агломераций, знакомства и беседы с жителями малых городов и сел, которые остаются в стороне от главных экономических процессов современного мира, пешеходные интервью в повседневных ландшафтах, списки многочисленных проектов известных нам городских промоутеров часто заставляют задуматься о вещах, подобных тем, что были описаны на другом материале в главе о сельских пустырях, – о характерной для этих мест обращенности городских репрезентаций в прошлое. Невидимые города прошлого постоянно стояли за спинами наших собеседников. Интервью, к которым мы постоянно отсылаем читателя, то и дело перемежались историческими справками. Чайные возы, тянущиеся из Китая, Екатерина II, посмеивающаяся над простодушным Шадринским Гусем, Ленин, который незадолго до своей смерти подписал декрет о возрождении Ирбитской ярмарки, архитектор Иван Шадр, примерно в то же время нарисовавший первые советские банкноты, Пугачев, остановившийся перед Ирбитом и решивший избежать ненужного кровопролития, происходящие из Шадринска Пузырь, Соломинка и Лапоть – вся эта былая слава старых зауральских городов то и дело мерцала в этих нарративах и самом окружавшем нас ландшафте. «Символ Ирбита? – сказал вдруг И. и показал рукой за дверь юрты, на главную площадь города, увенчанную памятниками Екатерине II и В. И. Ленину. – Ну, вишь, Екатерина вон стоит, в обнимку с Лениным. Говорят, ночью сходятся. Ну, надо попасть в ту ночь…» [И., интервью, Ирбит, 13.08.2022] «Историческая» оптика брендинга, вероятно, лишь отчасти восходит к необязательной классификации туристических ресурсов, описанной в документах федеральной целевой программы (уникальные природные и рекреационные ресурсы, объекты национального и мирового культурного и исторического наследия и т. п.). Вероятно, все же основной источник этой обращенности в прошлое – местная жизнь, включенная в процессы, делающие перспективное видение невозможным. Ретроспективный бустеризм звучит оксюмороном, но однако же, как нам представляется, это центральный сюжет «туристического развития», запущенного ФЦП в 2011 году. Оптимистичные образы будущего развития – редкость в тех нарративах, что мы услышали, все они были пронизаны «ретротопией», то есть стремлением «вернуться назад в утробу» прекрасного прошлого, о котором писал З. Бауман, трактовавший его как страх перед будущим [Бауман 2019].

Топография Ирбитской ярмарки в 2022 году выглядела примерно так: «Цыганский» (все названия подслушаны у местных – Ф. К.) ряд – восточное крыло ярмарки, около сорока разнобойных палаток, в формулировке некоторых наших собеседников – торговля «трусами», то есть ноунейм товарами народного потребления. «Огородный» ряд против Пассажа – западное крыло, палаток тридцать, тоже разномастных, торговля саженцами, розами в горшках, арбузами и дынями. Центр ярмарки, организованный И. фестиваль «Город мастеров» – вся площадь Ленина от Пассажа до улицы Кирова, от статной Екатерины II до коротышки Владимира Ильича, сотни две сияющих однообразных бело-зеленых палаток с символикой ярмарки, административные шатры, космический шар молокозавода, башкирская юрта для випов, сцена для вечернего выступления певца Дмитрия Колдуна. Число народных умельцев было замечательным, но вот товары их, на мой непрофессиональный взгляд, не отличались разнообразием и притом были всегда ручного изготовления, так что стоили так, что надежно предохраняли фланера от импульсивных покупок. Штампованные ручным молотом именные медали, панно из уральских камушков, серьги и половики, шерстяные носки и свитера с оленями, рассыпные чаи с воткнутыми в мешки портретами индийских красоток, башкирский мед и т. д. и т. п. Самыми оживленным при этом был «цыганский» ряд по улице Кирова. «Это из деревень приехали, – сказал один наш собеседник, – у них магазинов нет, так вот и покупают разный ширпортреб, белье, на котором спать невозможно». Я не знал, что делать с увиденным, сомневался в «прямой» коммерческой составляющей этого торга. Что это? Действительная торговля? Организованный патриотами подлинный городской праздник, развивающийся, но еще едва выходящий на самоокупаемость? Созданный описанными выше процессами ландшафтный «театр материальности», цель которого не столько «прямая» продажа товаров горожанам и туристам, сколько «косвенная» продажа городского бренда в медийно-административном поле? Вероятно, и то, и другое, и третье. Вид города в период ярмарки действительно производит на зрителя, особенно помнящего, каким был Ирбит, например, в 2010 году, ошеломительное впечатление – отреставрированный центр, толпы привлекательно выглядящих людей, блистающая статуя Екатерины, прекрасная погода, все работает, хотя и не совсем для объявлявшихся целью ФЦП 2011–2018 годов туристов, которым требуются гостиницы и общепит. С этим беда – ради трех дней ярмарки никто не может закладываться на то, чтобы содержать эти предприятия круглый год.

Меньше всего хотелось бы списать вышеописанное только на особенности российской реальности. На более высоком масштабном уровне это часть глобального тренда. Растущие агломерации, всасывающие население, – оплоты власти во всех ее формах, узлы сетей, создающие рабочие места, промышленный продукт, разнообразные услуги и яркие репрезентации, от которых никуда не деться, – это лишь один аспект урбанизации, не позволяющий, подобно яркому солнцу, увидеть процесс во всей его сложности, затмевающий трансформирующийся хинтерланд, без учета которого растущие агломерации невозможно ни понять, ни преобразовать. Поляризация, при которой богатые становятся богаче, а бедные только беднее, везде рождает кризис идентичности – уподобим бодрую неолиберальную догму о мобильности современного человека, готового сорваться на край света, лишь бы платили деньги, обветшавшей догме социалистических времен, предполагавшей, что человек будет непременно счастлив на одном месте, если гарантировать ему в этом месте пожизненное право на труд. И то, и другое – редукция человека до рабочих кадров, экономического ресурса, лишенного каких-либо других мотиваций, кроме прагматического выживания. Продуцируемая сонмом сияющих мировых городов (идеологическая) мобильность борется с (идеологической) оседлостью, наверное, в душе каждого, живущего за пределами золотого миллиарда. В крупном масштабе, в местах, подобных Шадринску с Ирбитом, она рождает сильнейший кризис идентичности. «Антикваризирующая», ретроспективная картина развития – решение вопроса, возникающее у каждого местного патриота как бы «естественно». Если рационализовать это чувство, то можно произвести на свет что-то вроде таких рассуждений: система расселения очень древняя, люди работали несколько столетий, чтобы создать эти сгущения культурного ландшафта в плодородных красивых долинах левых притоков Тобола. Это был тяжелый труд в суровых природных условиях – как можно бросить все это на произвол судьбы и откатить на несколько рангов назад, до состояния первоначальных узлов расселения? Но эта ретроспективная логика должна усиливаться и другими – актуализирующей, укорененной в актуальной повседневности, и перспективной, логикой будущего. Однако как тут быть, когда с ними беда и у жителей преуспевающих городских центров, и у жителей метрополий (причем я, наверное, снова призвал бы не обособлять отечественный опыт от мирового)? Рост одних за счет депопуляции других и нулевая обратная коммуникация, маргинализация остающихся – это глобальная, чрезвычайно популярная идеология, воспринимающаяся как естественное положение вещей.

Источники и литература

Бауман 2019 – Бауман З. Ретротопия / Пер. с англ. В. Л. Силаевой. М.: ВЦИОМ, 2019.

Визгалов 2008 – Визгалов Д. В. Маркетинг города: практическое пособие. М.: Ин-т экономики города, 2008.

Визгалов 2011 – Визгалов Д. В. Брендинг города. М.: Ин-т экономики города, 2011.

Замятин и др. 2008 – Замятин Д. Н., Замятина Н. Ю., Митин И. И. Моделирование образов историко-культурной территории: методологические и теоретические подходы. М.: Ин-т наследия им. Д. С. Лихачева, 2008.

К вопросу о городе мастеров 2019 – К вопросу о городе мастеров. Вып. 49 // Телеканал «НТС-Ирбит». 2019, 11 августа. URL: https://www.youtube.com/watch?v=n0LafAW_hiI.

Лакофф Джонсон 2004 – Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем / Пер. с англ. А. Баранова и А. Морозовой. М.: Едиториал УРСС, 2004.

Постановление Правительства РФ – Постановление Правительства РФ от 2 августа 2011 г. № 644.

Резиденция – Резиденция Елены Прекрасной. URL: https://vk.com/elenas_residence.

Сказочная карта – Сказочная карта России / Fairytale map of Russia. URL: https://vk.com/fairytalemapofrussia.

Стась 2009 – Стась А. Новая геральдика: как страны, регионы и города создают и развивают свои бренды. М.: Группа ИДТ, 2009.

Gibson 1979 – Gibson J. J. The Ecological Approach to Visual Perception. Boston: Houghton Mifflin, 1979.

Giovanardi et al. 2013 – Giovanardi M., Lucarelli A., Pasquinelli C. Towards brand ecology: an analytical semiotic framework for interpreting the emergence of place brands // Marketing Theory. 2013. Vol. 13 (3). P. 365–383.

Ingold 2000 – Ingold T. The Perception of the Environment: Essays on livelihood, dwelling and skill. London, New York: Routledge, 2000.

Kavaratzis Ashworth 2005 – Kavaratzis M., Ashworth G. J. City Branding: An Effective Assertion of Identity or a Transitory Marketing Trick? // Tijdschrift voor Economische en Sociale Geografie. 2005. Vol. 96. P. 506–514.

Lucarelli Berg 2011 – Lucarelli A., Berg P. O. City branding: a state-of-the-art review of the research domain // Journal of Place Management and Development. 2011. Vol. 4 (1). P. 9–27.

Lucarelli 2017— Lucarelli А. Place branding as urban policy: the (im)political place branding // Cities. 2017. Vol. 80. P. 12–21.

Reed 1996 – Reed E. Encountering the World: Toward an Ecological Psychology. New York, Oxford: Oxford University Press, 1996.

Vanolo 2020 – Vanolo A. Cities are not products // Tijdschrift voor Economische en Sociale Geografie. 2020. Vol. 111 (1). P. 10–17.

Vanolo 2017 – Vanolo A. City Branding: The Ghostly Politics of Representation in Globalising Cities. New York: Routledge, 2017.

Тюменская область – термальная столица России. Региональные власти впервые объявили об официальном открытии термального сезона и присвоении городу статуса термальной столицы в декабре 2020 года во время визита в Тюмень главы Ростуризма З. В. Догузовой [Тюмень получила титул 2020]. Фактически же позиционирование термальных источников как важнейшей достопримечательности области с самого начала было одним из приоритетов открытого в 2016 году Департамента потребительского рынка и туризма Тюменской области и подведомственной ему организации, известной как Visit Tyumen (ГАУ ТО «Агентство туризма и продвижения Тюменской области», с 2017 года), созданной в целях повышения конкурентоспособности индустрии туризма и развития туристско-рекреационного потенциала региона. Термальные источники – важнейший аффорданс тюменского ландшафта, связанный с его древней геологической и относительно недавней промышленной историей, заново открытый региональной экономикой в середине 2010-х годов, в период, когда в стране были переосмыслены возможности туристской индустрии и произошел поворот к развитию внутреннего туризма. Если верить поисковику Google, рост выдач словосочетания «термальные источники» в сочетании с топонимом Тюмень начался с 2017 года. К 2024 году число выдач с этим словосочетанием увеличилось в 5 раз. Работа над продвижением этой тюменской достопримечательности продолжается, и число термальных источников будет только расти. Так, согласно сообщениям прессы, к югу от Тюмени, в районе деревни Червишево до 2030 года планируется открыть кластер «Древнее море Тюмени», который будет включать в себя термальный аквариум с дополненной реальностью и лыжный тоннель для биатлона.

Купание в термальном бассейне на открытом воздухе представляет собой захватывающее и достаточно редкое для России развлечение. Подобные источники встречаются еще на Кавказе, Алтае, Байкале, Камчатке – всероссийских центрах притяжения туристов. Несколько чаще встречаются разнообразные водные процедуры, включающиеся в процесс санаторно-курортного отдыха.

Термальные минеральные источники – важнейшая дестинация региона, они чрезвычайно популярны. По данным прессы, треть из 4,2 млн туристов, посетивших область в 2024 году, то есть около 1,4 млн человек, посетили бальнеологические курорты [Треть приезжающих в Тюменскую область 2025]. Эстетическая составляющая посещения горячего источника не менее важна, чем оздоровительная. Термальные источники – одна из центральных репрезентаций региона, внешний вид источника оказывает воздействие на формирование общее впечатления туриста об области, кроме того, благоприятная психоэмоциональная возможность погрузиться в момент купания в созерцание приятного пейзажа может усиливать общий терапевтический эффект.

Изучение эстетических свойств источников требует особого внимания. В связи с особенностями их «открытия» тюменские термальные источники могут располагаться на весьма различных территориях, их ландшафт по-разному интегрирует природные и техногенные элементы. По нашему мнению, приемы эстетической оценки должны опираться на существующие методы изучения эстетических ресурсов городских ландшафтов [Кочуров Бучацкая Ивашкина 2011; Красовская 2014; Фролова 2019], однако особое внимание должно уделяться сохранности и насыщенности попадающих в поле зрения туриста природных компонентов ландшафта. Специфика отдыха в термальном бассейне предполагает, что турист не будет интенсивно двигаться, но проведет в одной точке расслабленное протяженное время, лицезрея окружающий ландшафт.

Далее в нашем исследовании мы описываем исходное состояние эстетических аспектов ландшафта термальных источников, выявляем общие тенденции по его обустройству, обращаем внимание на вызываемые этими тенденциями нежелательные изменения эстетических свойств ландшафта, обсуждаем степень важности для предпринимателей (собственников бизнеса) сохранности визуальной среды, выявляем приемы, при помощи которых техногенные элементы вписываются в природную обстановку, делаем предложения о введении стандартов использования эстетических рекреационных ресурсов, учитывающих их значение для конкурентной среды рынка внутреннего туризма.

Те, кто продвигает на туристском рынке бренд «древнее море Тюмени», совершенно правы. Термальные источники – это воды когда-то существовавшего на этой территории моря. Подземные воды Тюменской области относятся к отложениям мезозойского возраста Западно-Сибирского артезианского мегабассейна и имеют морское происхождение. Они возникли в результате серии трансгрессий моря в мезозойское и кайнозойское время (170–30 млн лет назад), когда в глинистых осадках были погребены морские высокоминерализованные воды хлоридно-натриевого состава. Однако обогащение вод микроэлементами связано с дальнейшим метаморфизмом погруженных пород. Произошедшая в неогене (23–2,6 млн лет назад) инверсия тектонического развития бассейна и начавшееся вздымание территории привели к тому, что глубоко погруженные осадки попали в зону гипергенеза (выветривания), в результате чего инфильтрационные воды начали внедряться в меловые отложения. Основными процессами, определяющими направление формирования химического состава подземных вод, на этом этапе являются растворение и выщелачивание силикатных минералов водовмещающих пород. Именно таким путем в водные растворы поступают бор, мышьяк, фтор, калий, литий и другие элементы [Павленко 2012].

Лечебное воздействие вод обусловлено ионно-солевым составом с повышенной минерализацией биологически активных компонентов (йод, бром, бор и др.), повышенной комфортной температурой на устьях скважин (+38–42ºС), которая позволяет использовать воду в открытых бассейнах даже зимой без необходимости дополнительного подогрева или охлаждения.

Ценные в бальнеологическом плане химические компоненты подземных вод I, B, Br, Co, Mg оказывают лечебный эффект. По концентрации и сочетанию бальнеологически активных компонентов подземные воды региона относятся по ГОСТ Р 54316–2011 к Талицкому и Нижне-Сергинскому типам, а минеральные воды наружного применения выделяют в отдельный Тюменский тип, включенный в класс хлоридных натриевых, по группе борсодержащих, йодных, бромных, йодобромных [Туровинина Шишина Шумасова Аверин 2018]. При наружном использовании (лечебные бассейны, душ, минеральные ванны) и приеме внутрь (лечебное питье) они применяются для лечения сердечно-сосудистой системы, опорно-двигательного аппарата, желудочно-кишечного тракта, неврологических и других заболеваний.

Особенностью тюменских источников является их «неестественное» происхождение. Открытие тюменских термальных вод произошло во время нефтяного бума, в 1960-е годы, в процессе бурения разведочных геологических скважин. Спустя некоторое время потенциал этого ресурса сполна оценили посетители первых тюменских санаториев. Таким образом, тюменские термальные источники – не самоизливающиеся, но добыты посредством бурения скважин, что потенциально позволяет наращивать этот ресурс. Дополнительным уникальным качеством источников является их большая концентрация на единицу площади, скважины пробивались вблизи областного центра для удовлетворения лечебно-профилактических потребностей жителей крупнейшего в области города. Поэтому большинство тюменских термальных источников сосредоточено на очень небольшой территории, что позволяет туристам посетить за одно путешествие несколько разных объектов.

В настоящий момент по данным Территориального фонда геологической информации по Уральскому федеральному округу в Тюменской области существует 73 термальных скважины, из которых в активном использовании находятся 33 (табл. 1). 24 учреждения области используют скважины в санаторно-рекреационных целях, кроме того, минеральная вода термальных скважин поступает в поликлиники и спортивные учреждения, плавательные бассейны, на нефтеперерабатывающий завод и в рыбопитомники.

Таблица 1. Общее количество скважин подземной минеральной воды по муниципальным образованиям Тюменской области [Перечень скважин 2021]

¹ По материалам Тюменского филиала ФБУ «Территориальный фонд геологической информации по Уральскому федеральному округу на 01.11.2023».

² Официально скважина Новодеревенская 194-ОМ в консервации, но в действительности функционирует.

В качестве объекта исследования были отобраны 14 доступных для посещения баз отдыха, обладающих открытыми термальными бассейнами и располагающихся в Тюмени, Тюменском, Тобольском, Омутинском, Упоровском, Ялуторовском и Ярковском районах. В связи с ограниченным режимом доступа в нашей статье не рассматриваются 5 открытых термальных бассейнов, расположенных в санаториях области (табл. 2). Чтобы посетить термальный источник, расположенный на территории санатория, требуется время (не менее суток), наличие санаторно-курортной карты или справки об эпидокружении, покупка абонемента на посещение бассейна либо сопряженная с везением возможность попасть на территорию такого бассейна в ограниченное время, когда они открываются для гостей без путевок. Посетить термальные источники, расположенные на базах отдыха, существенно проще, они не имеют вышеперечисленных ограничений, многие из них работают круглосуточно.

Эта работа развивает традиции области отечественного ландшафтоведения, разрабатывающей приемы эстетической оценки визуальных качеств среды [Мухина Веденин Данилова 1975; Николаев 2005; Фролова 1994; Экология и эстетика 1975; Appleton 1975; Aston 2002; Carlson 2008; Frank et al. 2013; Parsons Daniel 2002]. Дискуссии о методически правильных приемах оценки продолжаются [Горбунов Табунщик Горбунова 2020; Колбовский 2011]. Внимание вовлеченных в них исследователей с завидной периодичностью привлекают горные и прибрежные ландшафты [Бибаева 2015; Дирин 2007; Фролова Якимова 2016], ландшафты охраняемых и исторических культурных объектов [Колбовский Медовикова 2016], ландшафты средней полосы России [Кочуров Бучацкая 2007], однако, как кажется, оптимальные наборы оценочных параметров, предлагаемые для таких типов рекреационных объектов, как термальные источники, до сих пор не характеризуются исчерпывающей полнотой.

Таблица 2. Сводная информация по санаторно-рекреационным учреждениям с действующими скважинами подземной минеральной воды

Эстетическая оценка рекреационных ландшафтов Тюменской области уже производилась в некоторых работах [Вдовюк Мотошина 2012; Гудковских 2017], однако эти работы были посвящены прежде всего эстетическим качествам условно-коренных природных ландшафтов, открывающим возможности потенциального проектирования туристски-рекреационных объектов. Термальные источники, однако, уже существуют и представляют собой тип рекреационных ландшафтов, сочетающих в себе элементы природной и техногенной подсистемы природно-антропогенных ландшафтов. Главной и нетривиальной проблемой при разработке методики оценки эстетических свойств таких территорий является вопрос об оптимальном сочетании природных и техногенных компонентов ландшафта.

Свойственная для нашей области полемика касается прежде всего соотношения субъективистского и объективистского подходов в эстетической оценке ландшафтов [Горбунов Табунщик Горбунова 2020; Дирин Попов 2010; Колбовский 2011], характеризуется разнообразием целей исследований, связанных с вовлеченностью в процессы оценки множества стейкхолдеров – потребителей продукта и связанных с ним экспертов. Представленная методика оценки эстетических качеств термальных источников Тюменской области опирается на морфологический анализ пейзажных картин, открывающихся из открытых бассейнов.

В основе выборки критериев (табл. 3) эстетической ценности лежит сопоставление ландшафтных особенностей посредством структурно-информационного анализа видимых элементов пейзажа[10], выразительность которого определяется разнообразием растительности, водных объектов, характером рельефа. В сравнении с иконическими рекреационными ландшафтами Кавказа и Алтая, ландшафтные позиции Тюменской области достаточно слабы. На Западно-Сибирской низменности, как правило, отсутствует контрастный рельеф, существует дефицит символичных объектов, которые могли выступить в качестве яркой доминанты (ледники, скалы, водопады и др.). По этой причине наиболее значимыми критериями эстетической оценки являются разнообразие растительности и просматриваемость водных объектов.

Далее при оценке эстетических качеств рекреационных ландшафтов используются следующие показатели, формирующие представленную ниже шкалу эстетической оценки пейзажа.

Тип пейзажа — комплексный показатель, характеризующий физиономическое выражение ландшафта [Николаев 2005]. Вариации типов пейзажей оценивались по степени разнообразия, и наивысший балл получали ландшафтные сочетания (лесо-луговой, лесо-речной и т. п.). Для горячих источников, находящихся в черте города Тюмени, характерен городской вариант тип пейзажа. В этом случае в поле зрения посетителя источника попадают объекты жилой или общественной застройки, коммуникационные сооружения (мосты, путепроводы, эстакады), индустриальные объекты (трубы, заводы, ТЭЦ). Вид на городской пейзаж, вероятно, не предполагает расслабляющего целебного воздействия на туриста, скорее наоборот, снижает комфортность пребывания на объекте из-за шумового и иных видов загрязнений. По этой причине, в связи с отсутствием эффекта ландшафтотерапии, мы присваиваем подобным локациям минимальное количество баллов в нашей шкале. К сожалению, ни один ключевой термальный объект в пределах города не имел благоустроенной визуальной среды, которая могла быть отнесена к категории полноценного культурного ландшафта [Колбовский Медовикова 2016; Красовская 2014]. В случае полного перекрытия обзора из бассейна (например, забором) мы характеризуем тип пейзажа как неясный. Пейзаж характеризуется как лесо- или луго-селитебный в случаях, когда из бассейна открывается вид на лесные массивы или луга в сочетании с хозяйственными строениями.

Бассейн термального источника всегда располагается на выровненном участке поверхности, при этом пространство перспективы может включать более разнообразные варианты рельефа. Чем выше степень горизонтального и вертикального расчленения открывающегося вида, тем больше баллов согласно шкале эстетической оценки получает исследуемый пейзаж. В связи со «скромными» геоморфологическими показателями ландшафтов Тюменской области, наша шкала оценки позволяет учитывать малые амплитуды между показателями.

Водные поверхности, расположенные за пределами бассейна, значительно обогащают пейзаж и тем самым повышают вес объекта согласно нашей шкале оценки. В условиях низкого ландшафтного разнообразия, свойственного равнинным ландшафтам, сокрытие водных объектов из зоны видимости представляется недопустимым действием. В наших условиях водоемы играют решающую роль с точки зрения выразительности пейзажных комплексов.

К природным спецэффектам согласно нашей шкале относится прежде всего возможность увидеть закат или восход солнца в процессе купания. Закат и восход усиливают цветовые вариации и выразительность пейзажа. Возможность наблюдения природных спецэффектов открывается перед купающимся в случае достаточного угла обзора и соответствующей ориентации построек, однако все позитивное действие этого показателя может быть «перекрыто» высоким забором.

Цветовые аспекты пейзажа воздействуют на эмоциональное восприятие посетителя термального источника, оказывают психофизическое воздействие на организм [Аткина Жукова 2017; Дирин 2007]. Цвет – изменчивый параметр, зависящий от сезонных и погодных ритмов. Поэтому в зависимости от целей и сезона исследования вес этих показателей в оценочной шкале может варьировать. В контексте нашего исследования, материал для которого собирался летом и осенью, мы оценивали в основном цвет растительности, контрастность листвы и неба, влияние антропогенных объектов ярких оттенков, едва ли добавлявших привлекательности пейзажу.

Высокий вес цветового критерия в нашей шкале описывает максимально возможный положительный эффект от пейзажа, однако, разумеется, яркий желтый цвет неопрятно оформленного информационного стенда или бросающаяся в глаза аляповатая раздевалка – случаи, когда интенсивность цвета действует на понижение общего балла цвета в сводных показателях объекта согласно нашей шкале эстетической оценки.

Цвет воды в бассейне – показатель, вес которого сложно определить однозначно. Голубой оттенок воды эстетически более привлекателен с точки зрения стандартного восприятия, однако ржавый цвет воды, свойственный большинству тюменских термальных источников, свидетельствует о насыщенности воды целебными химическими элементами и служит подтверждением того, что вода не подвергалась фильтрации. По этой причине в данном случае шкала оценивания отсылает к стандартным нормам психофизиологического и биохимического воздействия [Аткина Жукова 2017].

Оценочные параметры композиционного устройства пейзажа опираются на классические работы [Дирин 2007; Мухина Веденин Данилова 1975; Николаев 2005]. Фиксация дальности обзора – проблемный показатель, малое количество из оцениваемых объектов сохранили возможность наблюдать несколько планов в пейзажах. Согласно нашей шкале максимальный балл этого показателя предполагает видимость пейзажа расстоянии 1–1,5 км, что предполагает различимость нескольких планов местности и типа зеленых насаждений. Если дальность обзора уменьшена, то вы можете различать породы деревьев и их декоративные качества, однако разноплановость пейзажа снижается.

В качестве пейзажных доминант наша шкала присваивает баллы природным и антропогенным объектам: архитектурным строениям, скульптурам, арт-объектам, солитерам (одиночным деревьям с красивой необычной кроной или стволом) или ярким древесно-кустарниковым композициям – тому, что приковывает внимание и имеет значимую эстетическую ценность.

Группа критериев оценки, непосредственно характеризующая проблемные моменты ландшафта горячих источников, носит название сохранность эстетичности пейзажа. В этом случае мы исходим из того, что поддержание естественности природы является первоочередной задачей в процессе обустройства рекреационных территорий, подобных термальным источникам. Мировой опыт свидетельствует, что подобные объекты при своем продвижении на рынке, как правило, эксплуатируют темы природности, укорененности в естественном ландшафте, первозданности и живописности.

Таблица 3. Шкала оценки эстетической ценности пейзажа

Показатель характер перехода планов (ближний, средний, дальний) отражает специфику перехода планов пейзажа от кромки воды к небу. Такой переход должен быть плавным и естественным. Резкая граница в виде забора закрывает большую часть вида на границе ближнего и среднего/дальнего плана, лишает отдыхающих возможности проникнуться синестезией[11] пейзажа.

Показатель потенциал развития пейзажа предполагает оценку территории горячего источника, расположенной за пределами бассейна и забором, ограждающим место. Самый низкий балл получают ограниченные территории, свидетельствующие о том, что у базы отдыха нет площадных возможностей расширять пространство для обзора. Ситуация, при которой база отдыха обладает возможностями для раскрытия пейзажа (например, когда находящееся за забором пространство находится в собственности объекта, но требуются дополнительные вложения для его благоустройства), оценивалась в 1 балл. В случае, если в зоне видимости находится объект, который мог бы послужить потенциальной доминантой (композиционным узлом) в структуре открывающегося пейзажа, территория получала 2 балла.

Показатель благоустройство территории отражает степень ухоженности и время последней реконструкции внешнего облика территории, наличие или отсутствие ландшафтного дизайна.

При оценке пейзажа также учитывались отталкивающие (репеллентные) элементы пейзажа, то есть участки незавершенного или заброшенного строительства, не спрятанные от наблюдателя непривлекательные объекты инфраструктуры (трубы, столбы ЛЭП, заборы).

Результаты и их обсуждение

Процесс оценки включал отбор двух ключевых точек и фотосъемку территории отобранных объектов в разных ракурсах вблизи кромки бассейна в летне-осенний период года, что определило цветовые градации шкалы нашей оценки. На каждом избранном источнике мы производили оценку двух пейзажей по 14 критериям (табл. 3) эстетической ценности весом от 0 до 2 баллов. Итоговый балл устанавливался путем нахождения среднеарифметического значения. В табл. 4 приводится шкала ранжирования итоговых балльных оценок согласно рангам эстетической ценности.

Распределение по рангам шкалы оценки эстетической ценности прошло равномерно, все изученные источники распределились между I и IV рангами. На вершине рейтинга согласно шкале оценки (источник с наиболее ценным пейзажем I категории с максимально возможными баллами) оказался новый источник «Тобольский» (илл. 8.5), расположенный на берегу реки Аремзянки в Тобольском районе близ деревни Шестакова, открытый 9 ноября 2024 года. Он отличается максимальной сохранностью естественности пейзажа, которую позволяет поддерживать прозрачный забор, открывающимся от бассейна видом на пойменные пейзажи с малой рекой, современным минималистичным дизайном и отсутствием отталкивающих элементов в поле зрения.

Таблица 4. Шкала ранжирования результатов

43 % объекта (6 источников) были отнесены к категории пейзажей со среднеценными пейзажными видами, 21 % (3 источника) – к малоценным и 29 % (4 источника) – к высокоценной категории эстетичности (табл. 5).

Группа источников с малоценными пейзажами (IV категория) (илл. 8.1, 8.2) характеризуется полным отсутствием возможности наблюдать пейзаж, все три объекта представляют собой обнесенный высоким забором бассейн с закрытым видом, оставляющий в зоне видимости естественного пейзажа только небо. Растительность на этих объектах отсутствует; согласно параметрам, отражающим сложность и разнообразие пейзажа, данные источники получают минимальный балл. Парадоксально, что в эту группу попал ультрасовременный и дорогостоящий термальный курорт «ЛетоЛето» (илл. 8.1), с максимально закрытым видом по периметру термального бассейна. Вероятно, это связано с нахождением курорта в центре оживленного городского района, близ автомобильной трассы.

Интерьеры «ЛетоЛето» имитируют тропические ландшафты, витражные окна и стеклянный потолок в спа-зоне выдержаны в едином стиле летнего курорта, однако пейзаж, который открывается из внешнего бассейна, отнюдь не привлекателен, несмотря на близость живописной поймы реки Туры.

Таблица 4. Результаты эстетической оценки пейзажей термальных источников

Илл. 8.1. Термальный источник «ЛетоЛето», Тюмень, малоценный пейзаж. Фото автора

Илл. 8.2. Термальный источник «Фешенель», Ялуторовский район, малоценный пейзаж. Фото автора

Илл. 8.3. Термальный источник «СоветSKY», Тюменский район, среднеценный пейзаж. Фото автора

Илл. 8.4. Термальный источник «Тайга», Тюменский район, среднеценный пейзаж. Фото автора

Илл. 8.5. Термальный источник «Тобольский», Тобольский район, наиболее ценный пейзаж. Фото: https://visittyumen.ru/

Среднеценными пейзажами характеризуются 6 источников (илл. 8.3, 8.4). Обустройство этих мест типично, практически все из них обнесены заборами, но не глухого типа, сохранен частичный обзор растительности, в зоне видимости имеются репеллентные объекты (трубы, ЛЭП и др.).

Высокоценные пейзажи (илл. 8.5) характеризуются разнообразием морфологических составляющих пейзажа, максимально возможными вариациями композиционных параметров.

Каковы общие черты эстетических свойств пейзажа тюменских термальных источников? В пейзажах источников отсутствуют доминанты, искусственно созданные ландшафтные композиции, не используются приемы ландшафтного дизайна, позволяющие скорректировать вид, собственники не стремятся перенимать мировой опыт организации подобных пространств [Термы Италии 2021], общее впечатление, которые производят эти территории, варьирует от состояния жуткой неухоженности до среднего благоустройства. Возможно, это связано с возрастом всех этих локаций, открытых довольно давно, до появления современных представлений о благоустройстве. Единственный вдохновляющий пример сохранения красоты пейзажа— это открытый недавно источник «Тобольский».

Хотя часто в достаточной близости от источников располагаются другие водные объекты, они практически никогда не связываются единым пейзажем с бассейном термального источника (исключения – источники «Тобольский, „Аван“ и „Березовка“»). Вместо этого, как в случае источников «Советский», «Верхний бор», «Фешенель», вид на соседние водоемы закрывается заборами, что часто объясняется практической целью ограждения купающихся от холодного зимнего ветра. Вторая причина, которой предприниматели обыкновенно объясняют забор вокруг бассейна, – охранные меры, однако при этом оплата входа, как правило, производится раньше, задолго до приближения к забору. Вероятно, в этих случаях стоит объяснять его наличие известной привычкой российского человека огораживать собственность забором: стремление к приватности – важнейшая потребность [Habeck Belolyubskaya 2016].

Заключение

Представленная методика основана на положениях теории оценки эстетических качеств пейзажей, производит оценку термальных источников в соответствии со шкалой стандартных показателей структурных особенностей и выразительности пейзажей, включает в себя специализированные параметры, характеризующие благоустройство территории источников, в частности соотношение техногенных элементов и пейзажного фона.

Значимость термальных источников Тюменской области для внутреннего развития туризма невозможно переоценить, деятельность региональных органов власти, ГАУ ТО «Агентство туризма и продвижения Тюменской области», местных предпринимателей приносит ощутимые результаты – рост турпотока в регионе, распознаваемости туристских брендов региона в общероссийском масштабе. При этом среда источников, привлекающих миллионы туристов и репрезентирующих область на страновом и мировом уровне, вероятно, оставляет желать лучшего. Результаты нашей оценки скромные: к наиболее ценным пейзажам может быть отнесен лишь источник «Тобольский», к высокоценным – лишь четыре источника, расположенные в Тюменском, Упоровском и Тобольском районах («Аван», «Верхний Бор», «Березовка» и «Исток»), остальные источники относятся к среднеценным и малоценным пейзажам.

Важно обратить внимание региональных властей и собственников бизнеса на значимость эстетической стороны этих объектов, необходимости профессионального мастер-планирования и осуществления ландшафтного дизайна в случаях проектирования новых объектов. Многие из имеющихся баз отдыха имеют огромный потенциал улучшения визуальных качеств открывающихся из бассейна пейзажей.

Следующий этап нашего исследования будет посвящен субъективной оценке эстетического восприятия пейзажей термальных источников непосредственными потребителями и собственниками бизнеса.

Источники и литература

Аткина Жукова 2017 – Аткина Л. И., Жукова М. В. Эстетика ландшафтов. Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. лесотехн. ун-та, 2017.

Бибаева 2015 – Бибаева А. Ю. Особенности формирования эстетических свойств прибрежных ландшафтов: Автореф. дис. … канд. геогр. наук. Иркутск, 2015.

Вдовюк Мотошина 2012 – Вдовюк Л. Н., Мотошина А. А. Оценка эстетических свойств ландшафтов Тобольского района Тюменской области в рекреационных целях // Географический вестник / Geographical bulletin. 2012. № 4 (23). С. 10–20.

Горбунов Табунщик Горбунова 2020 – Горбунов Р. В., Табунщик В. А., Горбунова Т. Ю. Нерешенные теоретические и методологические вопросы при эстетической оценке ландшафтов // Географический вестник / Geographical bulletin. 2020. № 3 (54). С. 6–22. URL: https://doi.org/10.17072/2079-7877-2020-3-6-22.

Гудковских 2017 – Гудковских М. В. Методика комплексной оценки туристско-рекреационного потенциала // Географический вестник / Geographical bulletin. 2017. № 1 (40). С. 102–116. URL: https://doi.org/10.17072/2079-7877-2017-1-102-116.

Дирин 2007 – Дирин Д. А. Оценка и рекреационное использование пейзажно-эстетических ресурсов Усть-Коксинского района Республики Алтай. Новосибирск: Изд-во Сибир. отд. РАН, 2007.

Дирин Попов 2010 – Дирин Д. А., Попов Е. С. Оценка пейзажно-эстетической привлекательности ландшафтов: методологический обзор // Известия Алтайского гос. ун-та. 2010. № 3. С. 120–124.

Колбовский 2011 – Колбовский Е. Ю. Эстетическая оценка ландшафтов: проблемы методологии // Ярославский педагогический вестник. 2011. Т. 3. № 4. С. 161–166.

Колбовский Медовикова 2016 – Колбовский Е. Ю., Медовикова У. А. Оценка эстетических свойств ландшафтов для управления территориями выдающейся культурно-исторической и природной ценности // Известия Русского географического общества. 2016. Т. 148. № 3. С. 61–75.

Кочуров Бучацкая Ивашкина 2011 – Кочуров Б. И., Бучацкая Н. В., Ивашкина И. В. Оценка эстетических свойств городских ландшафтов // Проблемы региональной экологии. 2011. № 4. С. 143–151.

Кочуров Бучацкая 2007 – Кочуров Б. И., Бучацкая Н. В. Оценка эстетического потенциала ландшафта // Юг России: экология, развитие. 2007. № 4. С. 25–34.

Красовская 2014 – Красовская Т. М. Эстетические функции ландшафтов: методические приемы оценок и сохранения // Геополитика и экогеодинамика регионов. 2014. Т. 10. № 2. С. 51–55.

Мухина Веденин Данилова 1975 – Мухина Л. И., Веденин Ю. А., Данилова Н. А. Принципы, методы и формы рекреационной оценки территории // Теоретические основы рекреационной географии. М.: Наука, 1975. С. 122–173.

Николаев 2005 – Николаев В. А. Ландшафтоведение: эстетика и дизайн. М.: Аспект Пресс, 2005.

Павленко 2012 – Павленко О. Л. Подземные минеральные лечебные воды юга Тюменской области: Автореф. дис. канд. геолого-минерал. наук г. Тюмень, 2012.

Перечень скважин 2021 – Перечень скважин (месторождений, участков) минеральных подземных вод юга Тюменской области (по состоянию на 01.07.2021) // Тюменский филиал федерального бюджетного учреждения «Территориальный фонд геологической информации по Уральскому федеральному округу». URL: http://tmntfgi72.ru/sites/default/files/files/minres/imeg/00g/07_Mineral_Voda_max.jpg.

Термы Италии 2021 – Термы Италии: 10 лучших итальянских терм // The Italian eye magazine, online travel magazine. URL: https://www.theitalianeyemagazine.com/en/10-italian-thermal-baths/.

Треть приезжающих в Тюменскую область 2025 – Треть приезжающих в Тюменскую область туристов посещают термальные курорты // Интерфакс. Россия. 19.02.2025. URL: https://www.interfax-russia.ru/tourism/news/tret-priezzhayushchih-v-tyumenskuyu-oblast-turistov-poseshchayut-termalnye-kurorty.

Туровинина Шишина Шумасова Аверин 2018 – Туровинина Е. Ф., Шишина Е. В., Шумасова Ф. К., Аверин С. О. Лечебные минеральные воды юга Тюменской области // Вопросы курортологии, физиотерапии и лечебной физической культуры. 2018. Т. 95. № 3. С. 69–73. URL: https://doi.org/10.17116/kurort201895369.

Тюмень получила титул 2020 – Тюмень получила титул термальной столицы России: Глава Тюменской области и руководитель Ростуризма открыли термальный сезон в регионе // Тюменская область сегодня. 2020, 6 ноября. URL: https://tumentoday.ru/2020/11/06/tyumen-poluchila-titul-termalnoj-stolicy-rossii/.

Фролова Якимова 2016 – Фролова И. В., Якимова Л. В. Оценка эстетической привлекательности береговых геосистем водохранилищ // Географический вестник / Geographical bulletin. 2016. № 1 (36). С. 36–48.

Фролова 1994 – Фролова М. Ю. Оценка эстетических достоинств природных ландшафтов // Вестник Моск. ун-та. Сер. 5. География. 1994. № 2. С. 30–33.

Фролова 2019 – Фролова И. В. Эстетика городских ландшафтов // Современные направления развития физической географии: научные и образовательные аспекты в целях устойчивого развития: Материалы Междунар. научн. – практ. конф. Минск: Изд-во Белорусского гос. ун-та, 2019. С. 274–277.

Экология и эстетика 1975 – Экология и эстетика ландшафта / Под ред. К. И. Эрингиса. Вильнюс: Минтис, 1975.

Appleton 1975 – Appleton J. The Experience of Landscape. London: John Wiley, 1975.

Aston 2002 – Aston M. Interpreting the landscape. Landscape Archaeology and Local History. London and New York: Taylor & Francis e-Library, 2002.

Carlson 2008 – Carlson A. Nature and Landscape: An Introduction to Environmental Aesthetics. New York: Columbia University Press, 2008.

Daniel 2001 – Daniel T. C. Whither scenic beauty? Visual landscape quality assessment in the 21st century // Landscape and Urban Planning. 2001. № 54. P. 267–281.

Frank et al. 2013 – Frank S., Fürst C., Koschke L., Witt A., Makeschin F. Assessment of landscape aesthetics – Validation of a landscape metrics-based assessment by visual estimation of the scenic beauty // Ecological Indicators. 2013. Vol. 32. Р. 222–231. URL: https://doi.org/10.1016/j.ecolind.2013.03.026.

Habeck Belolyubskaya 2016 – Habeck J. O., Belolyubskaya G. Fences, private and public spaces, and traversability in a Siberian city // Cities. 2016. Vol. 56. P. 119–129.

Parsons Daniel 2002 – Parsons R., Daniel O. C. Good Looking: In Defense of Scenic Landscape Aesthetics // Landscape and Urban Planning. 2002. № 60. P. 43–56.

Археологические места – еще один характерный вид мест Урало-Сибирского региона, в силу своей специфики проявляющихся в обыденном ландшафте особым образом. Древности, сотни и тысячи лет тайно хранящиеся в земле, возвращаются в мир благодаря инфраструктуре археологического знания – университетам, музеям и множеству профессионалов, систематически исследующих ландшафт как в фундаментально-научных, так и в хозяйственно-договорных целях (юридические нормы и хозяйственные практики, делающие археологов неотъемлемой частью строительного процесса, создают особую профессиональную экономику и сами по себе достойны отдельного исследования).

Число выявленных и внесенных в министерский реестр археологических памятников – производная этой экономики, напрямую связанной с формированием региональных школ археологии. Насколько нам известно, сводных исследований динамики роста числа выявленных археологических памятников на юге тюменского региона не существует, но, к примеру, исследователи древностей археологического микрорайона в 500 квадратных километров, расположенного вокруг Андреевского озера в окрестностях Тюмени, подсчитали, что за период с 1995 по 2012 год, когда в регионе сформировалась полноценная инфраструктура археологического знания, появилась университетская научная школа, давшая свои плоды, только на этой, весьма небольшой в масштабах региона, территории число известных археологических объектов выросло со 134 до 366, то есть было открыто 232 памятника [Зах 2014: 6].

Археологические памятники как таковые – не только феномен порождающего их академического контекста, не только часть мировой истории, не только место памяти, вокруг которого может выстраиваться местная идентичность, но в первую очередь юридическая категория. Характерный анекдот, рассказанный в нашем присутствии одним из областных чиновников, занимающихся охраной археологического наследия, повествует о представителях индигенной общественности, пожелавших перевести – очевидно, для большей сохранности – находившийся рядом с селом курган, переосмысленный местным сообществом как память предков, в категорию археологических памятников. «Вы что, хотите, чтобы его срыли?» – сказал им государственный служащий. «Археологические памятники изучаются путем разрушения. Если сделать ваш курган памятником, археологи смогут устроить там раскопки» [полевой дневник, Тюмень, 12.12.2022]. Характерной чертой археологического ландшафта является его невидимость для профанов, отсылающая к одной из основных тем этой книги – проблеме видимого и скрытого в повседневном ландшафте (см. главу 11). До последнего времени, вероятно, чтобы уберечь древние погребения и святилища от разграбления, границы и координаты памятников, выявляемых или ставящихся на учет, не предавались гласности, хотя сами профессионалы утверждают, что кому-кому, а «черным археологам», неприметным людям с металлоискателями, убегающим при вашем появлении на лесной поляне, в отличие от всех остальных, эта информация хорошо известна [интервью с археологом, Тюмень, 12.12.2022]. «Все остальные» – это, как выясняется из наших интервью, касается и экономических агентов, старающихся работать в реальном секторе на легальных основаниях, – иногда оказываются заложниками этой профессиональной секретности, в последний момент обнаруживая на своем участке «археологию».

Выдающиеся археологические памятники, выходящие, как правило, благодаря усилиям тех же археологов, в полноценную публичную сферу, становятся археологическими местами (курсив наш), мгновенно оплетаясь повседневными смыслами, аффектами и практиками населения, далекого от академических дискуссий. Место в его полноценном виде – это всегда конфликт или консенсус. В 2020–2021 годах, в разгар пандемии, мы изучали ситуации переосмысления статуса места, инициированные открытием археологического музея под открытым небом «Савин-1» (Белозерский район Курганской области) и природно-туристического комплекса «Морелеса» (озеро Ипкуль, Нижнетавдинский район Тюменской области). В написанной по итогам этого исследования большой статье для «Этнографического обозрения» [Корандей Агапов 2023] мы попытались представить картину «мексиканского противостояния», возникающего в момент, когда археологическое место на периферии крупного города вдруг попает в силовые поля городской экономики. Обнаруживая в ландшафте новый феномен наследия, разные общественные группы – сами археологи, бизнесмены, жители окрестных деревень и представители новых религиозных движений – по-разному прочитывают его значение, декларируют права на распоряжение этой ценностью, вступают в конфликты и альянсы. Как и во многих других случаях, метанарративом этой истории, спускаемым, как правило, сверху, становится «ресурсное» прочтение места, трактующее новый его аффорданс в терминах коммодификации, трансформации в туристический продукт. Следуя начальственному императиву, местные агенты, для которых коммерческая деятельность как таковая не является основной, пытаются, в меру сил своих, справиться с этой задачей, формируя в своем соперничестве-сотрудничестве специфическую материальную среду, отражающую не столько конкуренцию коммерческих проектов, сколько конкуренцию режимов наследия, мировоззрений, которые не строятся на чисто товарных отношениях.

За время нашего исследования «Савин-1», энеолитическое святилище, раскопанное в 1990-х годах, на базе которого курганские археологи при поддержке Фонда Президентских грантов создали в 2020–2021 годах музей под открытым небом, превратился из слабо выраженного в рельефе горизонтального холма в частокол хорошо заметных издалека деревянных вертикальных объектов. Прогуливаясь по реконструкции этого вудхенжа в компании с ее инициаторами, мы слышали множество анекдотов, повествующих об агентности этой поднявшейся над степью материи. Материальность современного Савина как ландшафта и места отражает конфликты разных представлений о наследии и строится вокруг обещания инфраструктуры [The Promise 2018], возводимой в Белозерском районе совместными усилиями нескольких участников – археологов, областных и районных властей, а также местного бизнеса. Похожие процессы, хотя и в менее отчетливо выраженном виде, мы видели в формирующемся ландшафте природно-туристического комплекса «Морелеса», создатели которого, в условиях пандемии обратившиеся к внутреннему туризму, занимались в этот период внедрением на рынок нового для региона формата глэмпинга – модульного отеля на природе. Обращаясь к материалу характерных для пешеходного интервью нарративов, посредством которых наши информанты – в данном случае инициаторы процесса – представляли нам трансформирующийся ландшафт археологического места, мы бы хотели обсудить ниже специфические материальные формы его трансформации, связанные со стоящими за ними идеологиями наследия, ставшие «неожиданными» последствиями возведения туристической инфраструктуры.

Центральным «неожиданным» последствием, который запустила трансформация Савина в музей под открытым небом, стала спонтанная сакрализация пространства. По свидетельству наших собеседников археологов, поток посетителей, некоторая часть которых, очевидно, ощущает в ландшафте энеолитического святилища возможности для манифестации религиозного чувства, с самого начала работ по реконструкции принялся преобразовывать пространство в ритуальное. Становясь общественным пространством, холм больше не является ни скрытым от профанов пространством профессиональной деятельности археологов (taskscape) [Tilley Cameron-Daum 2017], ни хорошо известным только местным, связанным с местом отношениями глубокого знакомства, «местом сопричастности» (fields of care) [Tuan 1979: 412–419].

Сакрализация пространства – в терминологии наших информантов «вторичная сакрализация» – характерный процесс, осмысляемый как неизбежный и закономерный.

Как выясняется при внимательном рассмотрении, разнообразная на второй год реконструкции материальная среда памятника, включающая в себя и собственно сам Савин в его природном контексте, и туристическую пешеходную инфраструктуру, позволяющую припарковать машину и добраться до реконструкции посуху, и информационные стенды, и элементы рекреативного благоустройства, вроде скамеек и качелей, периодически переосмысляется посетителями как сакральная или, понимая всю туманность этого термина в данном контексте, как обладающая некоторой сакральной семантикой.

Илл. 9.1. Пожелания, выложенные на земле из строительного мусора. Савин, Курганская область, июнь 2021 года. Фото из архива проекта

Выкладываемые приезжающими на Савин из остатков строительного мусора пожелания, с сообщения о которых начинается эта глава, при всей очевидной игровой форме этого поведения, обнаруживают некоторое отдаленное родство с древнегреческими свинцовыми табличками, приносившимися оракулу, представляют собой ритуал, с характерными для него инвариантностью, иррациональностью (или, что одно и то же, особой рациональностью), и, что, на наш взгляд, самое главное, активной процессуальной вовлеченностью участников.

Такое все событийно-адаптивное. Потому что я говорил в самом начале – людям помимо всего прочего нужно действие, свое. Овеществить как бы. Если делать прямые там параллели с христианством – мало там просто помолиться, надо еще съесть тело Христово и испить крови его. Тут абсолютная психология, людям надо что-то сделать руками, они это делают. И это классно [археолог, Курган, 26.06.2021].

Материально-воплощенные конфликты: спиленная сосенка

Первым сакральным объектом на Савине, свидетельства о котором относятся еще к началу реконструкции, когда он представлял собой пологий песчаный холм со следами археологической консервации, стала сосна, росшая неподалеку. Работавшие на этом месте археологи не раз видели «паломников», приезжавших к этому обвешанному ленточками и осыпанному монетами дереву.

Вдвоем были. Делаем план. Два полуголых мужика в жару работают. Приехала машина. Встала там. Девушка вышла, пришла сюда, что-то сказала этой сосне, прошептала чего-то ей… А я ей говорю, мы уже уходим скоро, вы, если нужно, оставайтесь… А она, такая, я уже, все что нужно, уже ей сказала, этому дереву [археолог, Савин, 7.10.2020].

Вскоре этот отчетливо сакрализованный объект начал вызывать недовольство местного священника и некоторых деревенских жителей. Стараясь предупредить конфликт, начальник работ спилил дерево собственными руками. После чего обнаружилось, что не всем местным это нравится. В скором времени ему позвонил представитель казачества.

Он говорит, такой, ну, вот вы знаете, лучше его оставить. Может быть, как-то изменить проект. Потому что… Савин-то это голое место, и у многих людей Савин ассоциируется именно с деревом с этим, что люди приезжают именно к нему. Они к нему эмоции свои обращают. Ну, я уже забыл, какие он использовал, аппарат понятийный, ну, в общем, он рекомендовал, чтобы мы этого не делали. Я ему говорю, я уже спилил его. Он говорит, ммм, плохо, плохо, плохо, говорит, конечно, народ будет недоволен [археолог, Савин, 7.10.2020].

Илл. 9.2. Временная заместительница спиленной «сакральной» сосны. Савин, октябрь 2020 года. Фото из архива проекта

Фактически, по словам того же информанта, акт физического устранения священного символа дал мало: через некоторое время люди начали вязать ленточки на соседние кусты, а через некоторое время нашли похожую сосну неподалеку и начали использовать ее тем же самым образом [археолог, Курган, 27.06.2021]. После «восстановления» деревянных столбов вудхенджа в качестве алтарей начали использоваться низкие столбы сооружения. Не имея возможности спилить эту часть археологического музея, несогласные с ее сакрализацией сельские православные периодически «очищают» столбы от священных даров и атрибутов, что является частью их постоянной борьбы с «нецелевым», по их мнению, использованием места. Это возвращает нас к рассуждениям автора теории аффордансов об инвариантности этой предоставляемой средой возможности – конкретное дерево было лишь выражением определенного аффорданса всей среды, открытого восприятию определенной публики, выражением инварианта, свойственного для всей территории Савина [Gibson 1979: 139].

Сакральные бенчмарки: спираль по-аркаимски

Помимо подвергаемых «вторичной» сакрализации самого памятника и природных аспектов окружающего ландшафта, на Савине возводятся и совершенно новые объекты, отвечающие тому же сакральному инварианту места. Так, с весны 2021 года неподалеку от самого памятника вы можете внезапно увидеть немыслимую в глубоком степном Притоболье каменную спираль, явно сконструированную по модели знаменитой со второй половины 1990-х годов аркаимской Шаманихи [Шнирельман 2015]. Интервью с создавшей эту спираль местной бизнесвумен, реализующей при поддержке областных властей программу «продвижения Савина» и старающейся при помощи перебора вариантов отыскать ключик к сердцам городской аудитории, подтверждает эту догадку – ориентирами успешности в подобного рода бизнесе для нее являются Стоунхендж и Аркаим. «Спираль Здоровья» – часть маршрута «для тех, кто воспринимает Савин как место силы», одна из станций на пути между «Тропой Прощения» и «Мостиком Благодарения», также смоделированных по образцу аркаимских гор Покаяния и Любви [Машковский 2016].

Илл. 9.3. Вудхендж Савин в ландшафте, июнь 2021 года. Фото из архива проекта

Мы высаживаемся на старице, вот как на Аркаиме, в Караганке искупались, там тоже прекрасный берег, потом мы у костровой зоны, потом хочу сделать «Тропу Прощения» из срезов (бревен. – Ф. К., М. А.)… Вот мы остановились на одном бревнышке – «Я прощаю того-то того-то», следующий – «Я прощаю того-то того-то»… Как бы это психологически оно имеет место быть, когда проходишь… Потом по «Спирали Здоровья», тоже гимнастика, может, славянская или дыхательная гимнастика, упражнения из йоги, дальше «Мостик Благодарения» и т. д. [предпринимательница, Зюзино, 27.06.2021].

Риторика принятия режима свободной эклектики в духе популярной нью-эйдж-духовности характерна для бизнесменов, отвечающих потребностям готовой приехать за тридевять земель активной городской аудитории, охотно воспринимающей древнее место в качестве пространства манифестации коллективного духовного самовыражения. Создатели каменных спиралей скептически воспринимают и стремление археологов оставить Савин в лоне «чистой науки», и рестриктивные практики местного священничества, стремящегося оградить округу от «язычников».

Почему-то Савин восприняли как проблему, а не как возможность, местные жители [предпринимательница, Зюзино, 27.06.2021].

Идеальным сценарием использования Савина для подобных людей является превращение места в пространство, сочетающее практики эклектической духовности с досуговыми практиками городского рекреационного туризма.

Подобным же образом создатели ипкульского «Морелеса», обнаружившие, что место, избранное ими для туристического комплекса, не только хранит в себе археологические древности, но и имеет на своей территории святилище представителей новых религиозных движений, на общих основаниях включили современных идолов, а также явно привезенные в таежный Тавдинский край издалека священные камни в рекреационную повседневность своего предприятия.

У нас там есть еще языческое капище. Оно тоже историческое – за 25 лет до нас образовано. Их критикуют, мол, они там не язычники, так, но я считаю, что эта реконструкция дохристианского прошлого тоже имеет место быть, и мы тоже это используем, как исторический аспект, и людям это нравится [предприниматель, Тюмень, 29.06.2021].

Не касающиеся земли глэмпы

И новый рекреационный ландшафт Савина, по большей части состоящий из хрупких (в восприятии некоторых наших информантов даже излишне хрупких) деревянных сооружений, и стоящий на курьих ножках на опушке тайги глэмпинг ипкульского «Морелеса» представляют собой материальное выражение неуверенного вторжения городской экономики на территории совершенно иного типа землепользования. В этом смысле особенно интересен второй пример. По словам создателей таежного глэмпинга, не имевших до этого бизнеса, связанного с реальным сектором, профессиональная невидимость скрытого от профанов археологического ландшафта на каком-то этапе оказалась для них проблемой. Имея априорное представление об ограничениях, которые предполагает устройство туристического центра в природной зоне, они узнали об археологических памятниках на своей территории, уже глубоко ввязавшись в процесс.

Чем отличается глэмпинг от капитального строения? Тем, что это быстровозводимая конструкция, которую ставят и на объектах Всемирного Наследия ЮНЕСКО, и на особо охраняемых природных территориях… Они стоят в Иордании, у Петры, они стоят на Гранд-Каньон, в США, они стоят на Камчатке, в заповедниках. Мы ее приподнимаем на сваях, чтобы не нарушать ландшафт природный, и мы их ставили между деревьев аккуратно, так, чтобы ничего не нарушить… Но мы ничего не знали о курганах [предприниматель, Тюмень, 29.06.2021].

Хотя наши интервью с предпринимателем, построившим глэмпинг, и с археологом, исследовавшим Ипкульский могильник, на котором теперь расположен комплекс [археолог, Тюмень, 01.07.2021], выявляют характерный юридический клинч, связанный со статусом памятника, до сих пор, несмотря на все открытия, на нем сделанные, не включенного в реестр объектов культурного наследия, они также, в общем, отражают и взаимный консенсус сторон по отношению к этому ландшафту – осознавая себя «новым слоем жизни», происходящей поверх жизни древней, они готовы сделать все возможное, чтобы сохранить древнее наследие в полном объеме.

Илл. 9.4. Глэмп на озере Ипкуль, май 2021 года. Фото из архива проекта

И я ей уже просто показала, что вот здесь вот, где исследована территория, вот там, можно ставить. И они вот тут вот поставили, за дорогой [археолог, Тюмень, 01.07.2021].

Намеренно манифестируемая материальность: курган на базе овощехранилища

В то время как тактическая «низовая» логика, определяющая материальность создаваемого на наших глазах археологического места, лучше всего может быть описана в терминах «вторичной» сакрализации, базовой стратегической логикой, определяемой государственными программами туристического развития, является метанарратив коммодификации. Люди «внизу», приезжая на холм Савина, сталкиваются прежде всего с проблемами манифестации свободного/нормированного духовного самовыражения, охотно распознавая в ландшафте аффорданс игровой сакрализации, или пытаясь воспрепятствовать его использованию. Экстерриториальная власть, однако, полагает дискуссионный вопрос о том, чем быть Савину, как давно решенный и делегирует людям на местах логику использования ландшафта наследия в качестве товарного ресурса. Осуществляемое всеми перечисленными выше низовыми акторами совместное создание туристической инфраструктуры Савина, происходящее в условиях ощутимого дефицита финансов, сопровождается постоянным нарративом об отсутствии общего архитектурного проекта и перекрестной критикой отдельных частных инициатив. В этой ситуации Савин представляет собой коллективный ландшафт намеренно манифестируемой материальности, чье назначение – убедить начальственного зрителя, что деньги потрачены на дело:

Полтора миллиона <стоит> проект, и ты после этого либо должен найти там еще полтора-два-три миллиона на реализацию этого проекта, либо <сразу вкладываешь эти> полтора миллиона <в стройматериалы> и уже начинаешь что-то делать. Да – это без проекта, но зато уже что-то видно [должностное лицо, Савин, 27.06.2021].

Илл. 9.5. «Новый» курган близ села Гагарье, Курганская область, октябрь 2021 года. Фото из архива проекта

Илл. 9.6. «Старый» саргатский курган близ села Гагарье, октябрь 2021 года. Фото из архива проекта

Анекдотическим примером такой логики, проходившим летом 2021 года через нарративы почти всех наших курганских информантов, был рассказ о кургане, построенном близ деревни Гагарье, поблизости от величественного царского кургана саргатской эпохи, на базе «бесплатного проекта овощехранилища». Вероятно, парность курганов, исторического и новодельного, отвечает геральдическому символу столицы Зауралья – на гербе города изображены два кургана, напоминающие верблюжьи горбы.

Здание строится без проекта, как его на баланс будут ставить? Он прикольно выглядел, когда он строился – это, значит, был вырытый котлован, и они в него построили, значит, бетонный куб, сложили. У него было два входа, потом они гидроизоляцию сделали, он стал черный такой… И на ровном снежном поле стоит такой черный куб и рядом такие отвальчики земли, как Кааба… И перекрыли потом землей просто, и все [археолог, Савин, 27.06.2021].

Подлинный саргатский курган, судя по яме на вершине, давным-давно лишился находившегося в нем царя. Предполагается, что новый курган будет туристическим аттракционом – в нем будет размещен полноразмерный макет саргатского погребения. В осенний день 2021 года, когда мы подъехали к нему, чтобы сделать фото, он, впрочем, был закрыт, печален, лишен всякой величественности.

Источники и литература

Зах 2014 – Зах В. А. и др. Древности Андреевской озерной системы. Т. 1. Археологические памятники. Новосибирск: Наука, 2014.

Корандей Агапов 2023 – Корандей Ф. С., Агапов М. Г. Туризм на археологических местах среднего Зауралья: переосмысление статуса ландшафта и режимы наследия // Этнографическое обозрение. 2023. № 1. С. 175–198.

Машковский 2016 – Машковский М. Б. Образы устных рассказов об Аркаиме: функциональный аспект // Миф – Фольклор – Литература: проблемы изучения. Материалы Всероссийской научно-практической конференции, Стерлитамак, февраль 2016. Уфа, 2016. C. 106–111.

Шнирельман 2015 – Шнирельман В. А. Конструирование исторического наследия – случай Аркаима // Сибирские исторические исследования. 2015. № 2. С. 53–65.

Святилище Савин – Святилище Савин: музей под открытым небом. См.: https://savin.kurgan.pro.

Gibson 1979 – Gibson J. J. The Ecological Approach to Visual Perception. Boston: Houghton Mifflin, 1979.

The Promise 2018 – The Promise of Infrastructure / Ed by. H. Appel et al. Durham, London: Duke University Press, 2018.

Tilley Cameron-Daum 2017 – Tilley C., Cameron-Daum K. An Anthropology of Landscape: The Extraordinary in the Ordinary. London: University College London, 2017.

Tuan 1979 – Tuan Y.-F. Space and Place: Humanistic Perspective // Philosophy in Geography. Theory and Decision Library. Vol. 20 / Ed. by S. Gale, G. Olsson. Dordrecht: Springer, 1979. P. 387–427.

Подобно представителям аксиологии, в свое время дискутировавшим о том, могут ли ценности быть отрицательными, мы задаемся вопросом о негативных аффордансах, перекрывающих миру и человеку в нем ту или иную возможность. В нашем случае речь пойдет о возможностях сельского поселения сохранять свою устойчивость, то есть не деградировать структурно, производить и воспроизводиться без вреда окружающей природе, не сокращаться в пространстве и не исчезать. Дополняя концепцию устойчивого развития, скажем, что понимаем под устойчивостью не только достижение баланса между социальной, экономической и экологической сферами, но и поддержание особого уровня предметно-пространственной организации. Устойчивость поселения, с одной стороны, свидетельствует о том, что его структура обладает некоторыми свойствами живой системы (в частности достаточной степенью организованной сложности на разных уровнях и включением в свой состав структур других уровней), с другой – о том, что оно отвечает потребностям и действиям человека [Салингарос 2016].

Очень важны оба этих условия. В случае с социальными объектами одной организованной сложности недостаточно. Неверно спроектированная дверь не сможет показать человеку, в какую сторону она отворяется, а ручка двери не даст ему информации о том, что с ней делать – давить или крутить. Этот знаменитый пример ученика Дж. Гибсона, когнитивиста и теоретика дизайна Дональда А. Нормана [Норман 2021: 150] распространим на среды и объекты самого разного масштаба. Когда мир не предлагает, человек не делает, и это вполне закономерно. Сам Дж. Гибсон, говоря о предрасположенностях окружающего мира по отношению к тем, кто в нем обитает, подчеркивал, что аффорданс – это нечто, относящееся «одновременно и к окружающему миру, и к животному» [Гибсон 1988: 188][12]. Этот принцип в еще большей степени приложим к другим плодам рук человеческих – вещам, инструментам, архитектуре, которые являются аккумуляторами культурной памяти, интеллекта, логики их создателей.

отмечает Н. Салингарос, говоря о сообщениях, которые архитекторы, проектирующие наборные мостовые, сами того не осознавая, посылают тем, кто потом по ним ходит.

В нашем случае такой универсальный язык формируется под влиянием исходных природных условий, а позднее приобретает относительную самостоятельность и что-то начинает говорить сам[13] [Дорофеев 2020]. Вместе с тем мы привыкли считать, что в современные времена ведущая роль в формировании такого языка среды принадлежит административным или трудовым процессам. Но можно ли отдавать им однозначный приоритет всегда, особенно если речь идет о сельской местности?

И развитие, и деградацию сельского пространства закономерно увязывают со свойствами системы сельского расселения. При этом чаще всего, причем не только в России, те, кто говорит об упадке или неустойчивости сельских поселений, не подвергают сомнению представления об их структуре, которые существуют в нашем сознании как бы априорно, «естественным» образом. Согласно таким представлениям, центром поселения, гласно и негласно, объявляется место, близкое к середине населенного пункта и заключающее в себе администрацию, магазин, воинский мемориал и иногда школу. Это место может пустовать, быть безлюдным, депрессивным, замусоренным, но в том, что это и есть центр поселения, как правило, не сомневается никто, что несколько мешает анализу реального положения дел.

Новые идеи в этой области [Левченков 2011; Лухманов 1996; Шелудков Орлов 2019] формируются медленно и попадают на страницы академических публикаций с большим запозданием по отношению к тому, что происходит в ландшафте. Нам кажется продуктивным замечание социолога С. В. Цапка о том, что базовые ценности жителей сельских поселений являются следствием поселенческой структуры, конституирующей определенный образ жизни. Разрушение этого образа жизни

Вероятно, справедливо и суждение о том, что негативные трансформации поселения оказывают влияние на коллективный эмоционально-духовный настрой и поступки людей. Соответственно, деградация села, отток населения могут быть описаны не только в связи с их внешними причинами, но и как проекция внутренних изменений.

Предмет этой работы – пространственно-планировочная структура сельских поселений Урала, исследуемая не в привычном для архитекторов градостроительно-картографическом аспекте, но как единство, которое определяется передвижениями местных жителей, приезжих и проезжающих. Хотя, находясь на местности, уточнять некоторые вещи по карте очень удобно, мы будем рассматривать эту структуру в человеческом масштабе – никто из нас не видит села и деревни исключительно с высоты птичьего полета. Оставим за пределами нашего эссе придорожные поселения, расположенные на больших трассах (Екатеринбург – Тюмень, Екатеринбург – Челябинск и т. п.), и сосредоточимся на деревнях и селах, менее зависимых от современных транспортных потоков. В таких местах отчетливей проявлены внутренние факторы их существования. Таких сел много, например, в пространстве от Михайловска и Арти до границы Свердловской области с Башкирией; на границе Свердловской и Челябинской областей – от Тюбука до Каменска-Уральского; вдоль неоживленных дорог, соединяющих Реж и Невьянск, Талицу и Алапаевск, Ирбит и Артемовский, Богданович и Камышлов. Чтобы избежать встречи с эффектом вторичной рурализации, мы по возможности «обходим стороной» расположенные вблизи от крупных центров деревни или села с преобладающим дачным населением (илл. 10.1). Как следует из такого анализа, мы можем (или, скорее, нам приходится) учитывать темпоральную составляющую сельской структуры, скрывающую в себе аффордансы, которым не суждено было воплотиться в жизнь, нереализованный потенциал поселений, нераскрытые темы, несвершившиеся дела.

Главный вопрос, неизменно интересующий нас в любом нашем путешествии, – насколько устойчива сельская поселенческая система и возможно ли рассуждать о сохранении этой системы в терминах ее собственной логики развития, т. е. не с командно-административных позиций, а антропологически? Впрочем, это важно и для управленцев. Когда «региональное руководство выбирает направление развития сельских территорий, не учитывая сложившуюся социально-экономическую ситуацию на муниципальном уровне и особенности развития сельских поселений», эффективность управления снижается [Тихий 2021: 232].

Илл. 10.1. Пункты, упомянутые в тексте главы 10

Ниже мы развиваем некоторые идеи, находящиеся на стыке градостроительной теории, или урбанистики, психологии восприятия и теории культуры. Мы считаем, что необходимо отойти от формализованного взгляда на поселение как заведомо статичную единицу, вписанную в систему расселения района, области или региона; согласиться с мыслью в духе Джейн Джекобс или Кевина Линча о том, что «город – это горожане», а село, соответственно, селяне, их образ жизни, сценарии, траектории; обратить внимание на то, как перекликается эта максима с гибсоновским мышлением об аффордансах как постоянной и неразрывной связи живого существа с окружающим миром; не забыть при этом о конкретной материальности форм сельской жизни, протекающей в конкретных ландшафтах; не пытаться выделить из всего множества поселений разного размера и функций: лесодобывающих, аграрных, скотоводческих, промышленных и т. д. – некоторый «идеальный тип» села, но всегда учитывать их индивидуальные характер, историю, специфику пространственной и визуальной организации. Получится ли у нас соответствовать этим идеалам полностью, неизвестно, но пусть, кто может, сделает лучше.

Перечисленные исследовательские установки полезны хотя бы потому, что единой методологической основы у рассматриваемой темы, на мой взгляд, не существует; каждой теории или подходу свойственен естественный для них уровень абстракции, препятствующий полноте взгляда на конкретное место. Так, урбанисты, как правило, не распространяют идеи об оптимальной системе расселения, например теорию центров В. Кристаллера, на внутреннее устройство сельских поселений. Или, наоборот, стандартная установка градостроителей на развитие интенсивных внутригородских связей не распространяется выше, на мезо- и макроуровень. Реальная жизнь сложнее аналитических редукций – мы не можем считать разделения между масштабными уровнями объективно существующими. Скорее, наша аналитическая рамка работает так, как работают камеры, плавно переводящие фокус от крупного плана к общему и наоборот: любой центр большего масштаба организует систему так, что в ней появляются более мелкие центры, которые его поддерживают. В масштабе этого текста под центром понимается прежде всего физический и административный центр поселения, однако центром также может быть и само поселение как центральное место какой-либо системы уровнем повыше, или – уровнями пониже – перекресток как место встреч и общения, печь как смысловой центр избы или усадьбы и так далее. И для исследовательского, и для проектного взгляда на центр поселения очень важно видение целого в его связи с другими единицами, в осознании его первичности по отношению к составляющим частям.

Интерпретаторы теории центров зачастую забывают об ее системном характере [Salingaros 2016: 221] и не принимают во внимание связи как важнейший компонент и условие жизнедеятельности системы. В отличие от О. В. Вихрева и его соавторов, мы говорим здесь не о номинальном наборе единиц (школа, больница, т. п.), выполняющих функцию центра, а о реальных центрах, формируемых траекториями тех, кто передвигается в ландшафте [Вихрев 2016: 31]. Центр не провозглашается, им невозможно стать автоматически, он – как, собственно, и все остальное – формируется связями, предопределяется ими [см.: Шелудков Орлов 2019]. Где связи плотнее, там и центр.

Если полагать, что поселенческий центр имеет социальную природу, то самыми существенными связями из всех наблюдаемых становятся непосредственные связи между людьми, а самым существенным аффордансом среды – место или объект, которое активизирует, провоцирует, генерирует эти связи. Действия человека, который приходит к памятнику воинской славы, чтобы погнать домой пасущуюся поблизости козу, не способствуют усилению этого места в качестве центра. Памятник в этой истории – случайность, козы пасутся не только у памятников. Между тем скот, пасущийся у подножия стелы или скульптуры, маркирующих официальный мемориальный центр поселения, – часть повседневной картины жизни множества российских сельских поселений, в том числе уральских. Дело, конечно, не в этике отношения к прошлому. Скот, пасущийся в официальном, имеющем в определенных контекстах высокое символическое значение, центре поселения, маркирует отсутствие определенного аффорданса, обозначает тот факт, что место не является центром поселения, который соответствует природе этого поселения с точки зрения реальных коммуникаций. Сельские мемориальные стелы и прилегающие к ним территории не являются пространством активных повседневных коммуникаций, о чем наглядно свидетельствуют фотографии зимнего периода (илл. 10.2).

Илл. 10.2. Село Мраморское, Полевской район Свердловской области. Центральная часть селения. Фото автора, 2023

В контексте того, о чем мы пишем, крайне важно, что Дж. Гибсон подчеркивал первенство когнитивной, информационной составляющей в теории аффордансов: человек действует продуктивно, когда для него понятно его окружение; понятным оно становится, если его структура легко фиксируется, распознается, кодируется, отвечая сложившемуся в ходе эволюции устройству мозга и сознания [Salingaros 2016: 202].

Дж. Гибсон писал о модели «непосредственного восприятия», согласно которой мгновенное распознавание объектов обусловлено соответствующей «настройкой» мозга на определенные, фрактальные по своей природе структуры[14]. Такое распознавание вызывает положительный эмоциональный отклик, в то время как объекты, не имеющие подобного соответствия, отсеиваются восприятием [Гибсон 1984, с. 28, 348].

Этот факт позволяет скорректировать принципы топологического подхода, используемого сегодня в разных областях науки и имеющего потенциал при изучении расселения. Топология представляет собой метод выявления постоянного, относительно неизменного в объекте содержания на основе обобщения эмпирических данных. Постоянно меняясь, объект, например, такой как город, территория и т. п., тем не менее продолжает сохранять структурные качества, обеспечивающие его самотождественность и поддерживающие устойчивость составляющих его элементов, в т. ч. пространственных и ландшафтных. Метод обеспечивает системное видение пространства в его временных изменениях и при этом не требует разделения целостных элементов на собственно поселенческие, рельефные, климато-географические и т. п. характеристики.

В устойчивом (гармоничном, «живом» и т. п.) поселении культурный ландшафт не «нанизывается» на естественную среду, которая воспринимается в качестве его основы [Лекомцев 2012: 112], а составляет с ней единое целое, формирует своеобразную мембрану, «место встречи» природного и человеческого во всем их разнообразии[15]. Помимо того, что поселение представляет собой закономерности, объективно сложившиеся в связи с ландшафтом, растительностью, другими природными структурами, мы также должны говорить о глубинном соответствии этих закономерностей включенному в их систему человеку, формирующему сеть контактов с другими людьми, а также способности этого человека разными способами воспроизводить вышеупомянутые закономерности, сохраняя при этом с ними единство и гармонию. (При этом, разумеется, существуют еще и «внешние» экономические и политические факторы, которые создают условия для переселения, но не определяют выбор места как такового.)

Пространственные закономерности поселения, которых сами его обитатели, будучи людьми приземленными и сосредоточенными на других вопросах, могут не замечать и не осознавать, оказывают огромное влияние на их эмоции и активность и в конечном счете определяют их желание находиться (а в нашем случае, скорее, не находиться) в том или ином месте. При этом, как отмечает Н. Салингарос, в этих вопросах важны не столько отдельные строения или другие объекты, но пространство как таковое, со свойственными ему фактурами, текстурами, ритмами, объемами [Salingaros 2016: 71].

Слабыми местами анализа, который последует далее, являются, пожалуй, краткосрочность наших наблюдений, явная недостаточность собранного «классическими» способами полевого материала, недоучет этнокультурной составляющей разнообразных по своей природе сельских поселений.

Все цитаты из готовящегося к изданию русского издания книги Н. Салингароса «Теория архитектуры» даются в нашем переводе.

Несколько тезисов об уральской деревне в ее сравнении с городом-заводом

Собирая материал по этой теме, мы совершали долгие путешествия, к которым приходилось готовиться. Что включает в себя наш набор предварительных знаний путешественника по Среднему Уралу?

1) Классическая российская деревня, включая уральскую, тесно связана с ландшафтом и природными ритмами; поэтому она имеет далекую от регулярности свободную планировку, закономерности которой задаются рельефом местности. К таким закономерностям относится периметральная застройка вокруг озер, прудов и источников [Бубнов 1988: 32–33]. Утверждение о заданной рельефом «свободной планировке» редко уточняется с привлечением региональных особенностей. Меж тем это важно. К примеру, многие современные села и деревни юго-запада Свердловской области находятся «под горой», расположенной на севере и защищающей поселение от холодных ветров. Традиция размещения рядом с шиханом (горой-останцом) также характерна для башкирских поселений и, в свою очередь, может быть возведена к протопоселениям более южной аркаимской цивилизации. Значение местной горы-защитницы подчеркивается выложенными на ней надписями; чаще всего они сообщают название и возраст села.

При этом большинство деревень на Урале ненамного старше их промышленных собратьев-городов и далеко не всегда возникали как сельскохозяйственные поселения. Объяснить их возникновение плодородием почвы, как в центре России [Лекомцев 2012: 114], чаще всего невозможно. Обычно дело в рельефе местности. Планировки уральских деревень несут на себе отпечаток разных периодов рационального градостроительства – линейная сетка улиц, красная линия, другие стандартизованные элементы разного масштаба. Признаки промышленного по своей природе поселения на Урале (как правило, это бывший завод, «не доросший» до города) – плотина и пруд, понадобившиеся в свое время для запуска завода [Быстрова 2018]. Типичной для Урала, промышленной по своей природе является, например, структура села Никольское (Сысертский район Свердловской области): главная ось его проходит по плотине, а за прудом когда-то находилось производство с водяным колесом; предприятие было частью Северского и Сысертского заводов, купленных А. Ф. Турчаниновым. Но, например, деревня Починок (Новоуральский городской округ Свердловской области), расположенная недалеко от поселка Билимбай, в котором когда-то находилась вотчина графов Строгановых, при некотором сходстве планировки, напротив, не имеет выраженных признаков заводского поселения. Небольшой пруд смещен по отношению к географическому центру поселения и, в отличие от пруда в селе Никольском, не выглядит «градообразующим» (илл. 10.3, 10.4). И действительно, история этой деревни началась со старательских промыслов, а не с заводской обработки металла.

Илл. 10.3. Село Никольское, Сысертский район Свердловской области. Схема, составленная по данным OSM, 2023

2) Самый распространенный аффорданс, который Средний Урал предоставлял строившимся в XVIII веке уральским промышленным поселениям, в наше время оказавшимся в основном малыми городами, – неширокая река в относительно просторной лесистой долине, посреди которой можно устроить пруд и поставить завод [Быстрова 2018].

Под строение плотины надлежит выбирать место при таких реках, где судового ходу нет, и такие, чтоб на обоих сторонах реки береги, где быть плотине, были круты и высоки… [Геннин 1937: 128]

Илл. 10.4. Деревня Починок, Новоуральский городской округ Свердловской области. Схема, составленная по данным OSM, 2023

Можно заметить, что ширина реки, на которой стоит село, определяет размер заводского поселения, но почти не влияет на размер поселения аграрного.

Склон берега, спускающийся к реке, «провоцировал» самодеятельных строителей на архитектурные открытия. Творчески используя береговой уклон, строители, возводившие срубы, могли менять традиционную структуру жилища, устраивая, например, выходивший на реку дополнительный полуэтаж (илл. 10.5). Современные архитекторы утратили этот навык – они привыкли привязывать к рельефу готовые решения и больше не «прислушиваются» к нему, разрабатывая новые формы.

При наличии реки и запаса подходящей для пахоты почвы размеры сельского поселения определяются тем, сколько его жители способны поймать рыбы и обработать земли. Реализация этого принципа лежит в основе подсистем старого расселения, включающих в себя несколько деревень, связанных внутренними, часто грунтовыми, дорогами, почти не соединенных с современными автомобильными трассами. Исследование их структуры и центров – дело будущего, однако, как таковые, они нами выделены [Быстрова 2023]. Скорее всего, это поселения и дороги местного значения, поддерживаемые только благодаря местным связям. Тупиковые поселения в конце всех указанных здесь маршрутов развиваются только благодаря притоку дачников либо стоят в запустении.

Илл. 10.5. Изба в деревне Кунара, Невьянский район Свердловской области [Бубнов 1988: 68]

Современная уральская деревня представляет собой менее компактную по сравнению с уральским индустриальным городом систему, для которой характерна упрощенная архитектурно-пространственная организация. Модернистское мышление XX века, увлекавшееся «рациональной» организацией и «оптимизацией» планировочных структур сельских поселений[16], тяготело к редукции всех исторически сложившихся систем, включая сельскую. Эта редукция осуществлялась за счет укрупнения, унифицированного планирования, пренебрежения деталями архитектуры и быта и т. д. Следовательно, те, кого сегодня интересуют вопросы устойчивости, должны обращать внимание на все, что упрощает, лишает полимасштабности то или иное поселение.

Меж тем любой путешественник по сельской местности при некоторой привычке видеть может наблюдать вокруг повторяющиеся объекты и закономерности малого и среднего масштабов, цепко удерживающие человека в его окружении. Это связанные между собой подразделения усадебных участков (палисадник, огород, двор, часто крытый), старые строения, превратившиеся в хранилища инвентаря или ненужных вещей, хозяйственные постройки, гаражи и бани, а также тропинки, лазы и лазейки, известные только избранным – соседям, местным. Характерные ритмы разделения и связывания – в этих северных домах на высоком подклете когда-то одновременно с людьми, чтобы не терять зимой тепла, размещался скот. В отведенные ему помещения можно было войти и из избы, и с улицы, через отдельный вход со двора или огорода. Ритмы вернакулярной архитектуры ощущаются даже в непосредственной близости от глаз – фактура бревен, орнамент и ритмическая организация наличников.

Дж. Гибсон, описывавший структурное устройство мира аффордансов, писал о характерной для окружающей среды «встроенности» малых элементов в более крупные [Гибсон 1988: 34]. С точки зрения этой теории нарушение крупных структур приводит к дисгармонии всех уровней. Развивая его мысль, Н. Салингарос выделял наполненные и «пустые» модули организации пространства, обладающие различной информационной насыщенностью: если форма не наполнена ничем либо наполнена одинаковыми элементами, она не активизирует работу человеческого мозга [Salingaros 2016: 198, 217].

Системы организма «настроены» на… распознавание различных видов фрактальных иерархий. <…> Такое распознавание имеет для человека (или высшего животного)… важное эмоциональное значение, —

подчеркивает он [Salingaros 2016: 202].

3) Историки свидетельствуют, что многие сельские поселения Урала с XVII века тяготели к неустойчивости: у башкир это было вызвано стремлением следовать за своими стадами [Пономаренко 2005: 75]; у старателей и добытчиков сырья – поиском новых источников ресурса и т. п. Если такие поселения, вызванные к жизни «внешними» причинами, не отыщут в себе «внутренних» ресурсов развития, то они обречены. Иногда, особенно при изменении исторических условий и при наличии местных инициатив, поселение обнаруживает такие ресурсы – новый ремесленный промысел (таволожская керамика под Невьянском) или экономическую специализацию (выращивание ягодных культур на севере Свердловской области).

4) Поселения – сложные многофункциональные феномены, и каждая их функция крайне важна. Все они, например, – транспортные узлы, и дорога всегда, даже в относительно отдаленных деревнях, становится побудительной причиной изменений. При этом дорога скорее привносит в поселенческую структуру внешние элементы, нежели раскрывает внутренний потенциал места. Более того, крупная автомагистраль может в значительной степени препятствовать нормальным внутренним связям поселения, мешать пешеходам, разрушать физическую и визуальную связанность поселения [Гибсон 1988: 70]. Большая часть этой связанности – разнообразные траектории передвижения, пути, пролегающие внутри отдельных домов и хозяйств, между домами, между деревней и ее природным окружением[17]. Обычно они не наносятся на карты, однако имеют для местных самое существенное, воплощенное в материальности значение. Там, где эти пути исчезают, природа быстро берет свое: пространство зарастает кустарником или травой, объекты разрушаются до состояния бесформенности или, что очень близко тому, что говорилось выше, до состояния «безголосости», тишины, ввергающей человека в бездействие, настраивающей его в лучшем случае на пассивность, в худшем – на саморазрушительный образ жизни. Таковы заброшенные животноводческие фермы советского периода, старые складские или производственные помещения, недострой.

Это и есть предмет нашего интереса – негативные аффордансы, препятствующие активности внутрипоселенческих связей и в конечном счете приводящие к депопуляции, постепенному или безвозвратному уходу людей.

Где у вас центр?

Приведенные ниже фотографии и карты отражают несколько распространенных конфигураций уральских сельских поселений.

Формальный центр упоминавшегося выше села Никольское (Сысертский городской округ) – всего лишь несколько общественных зданий, расположенных в стороне от автомобильной дороги (илл. 10.3). Постройки выходят окнами на лесопосадки и в поле. В выходной день, когда мы там проезжали, пространство было полностью пустынным. Чтобы подойти к этим зданиям, нужно было совершить немало усилий, но всякий мотив предпринимать их отсутствовал.

В этом случае нарушено правило создания «живой» застройки, сформулированное «новыми урбанистами» для городов, однако вполне применимое к сельским поселениям:

При планировании здания, улицы или других частей среды представляйте их как часть «гобелена» мест – сети мест. Работайте над тем, чтобы артикулировать эти места как часть сплошной сети со многими связями и множеством точек модуляции связи, таких как двери, окна, ворота, живые изгороди, заборы и другие конструкции [Салингарос 2023: 16].

Его могут учитывать те, кто занимается сегодня благоустройством села. Работа по благоустройству села ведется, но, как показывает наш опыт путешественника, в ней пока преобладают модернистские установки на стандартизацию, огороженность, отказ от деталей.

Илл. 10.6. Село Шогринское, Алапаевский район Свердловской области. Схема, составленная по данным OSM, 2023

Примерно такую же картину вы увидите, если по пути в Ирбит из Артемовского свернете направо и посетите находящееся в стороне от автодороги село Шогринское (Артемовский район Свердловской области, около 730 жителей по переписи 2010 года [Шогринское]). Формальный, очевидно, осознаваемый в качестве официального символического центра, кластер важных объектов – расположенные поблизости друг от друга реставрируемая церковь, дом культуры и памятник воинской славы – кажется, существует независимо от основной оси сельских коммуникаций, соединяющих жилые дома со школой и детским садом (илл. 10.6). То же, что и выше, рассогласование исторической и современной структур. Здание администрации обращено фасадом в поле, противоположная сторона улицы отсутствует, никаких переходных элементов между небольшим зданием и раскинувшимся вокруг ландшафтом – все это делает его до беззащитности обнаженным. Несмотря на свое официальное значение, здание находится как бы на отшибе, лишено точек притяжения, отделено от остального поселения.

Илл. 10.7. Село Свердловское, Артинский район Свердловской области. Схема, составленная по данным OSM, 2023

Село Свердловское (историческое название – деревня Могильникова, она же Бабушкина, Артинский район Свердловской области) образовано характерными для Урала промышленными формами – пруды, прямоугольная сетка немногочисленных улиц (илл. 10.7).

Однако в типичном заводском городе рядом с плотиной находился бы центр, созданный маршрутами жителей, инфраструктурой самого завода, усадьбой его владельца, заводоуправлением и церковью. Здесь же на месте центра – ряд частных жилых домов, а здание администрации почему-то расположено на длинной стороне пруда. Объекты, заявленные планировщиками и администраторами советской поры в качестве «центральных», на деле не выполняют функций центра. Вероятно, ситуация была спровоцирована произвольным переносом функций центра из той точки, где он располагался исторически. В таких местах обычно ставилась церковь (илл. 10.8).

В свою очередь, советские объекты, расположенные в этом «центре», полностью или частично утратили свой первоначальный смысл. В наше время сельские дома культуры редко сохраняют сообщавшийся им советскими архитекторами статус культурных центров. Чаще всего вокруг них тихо и пустынно (илл. 10.9).

Другие тенденции: нарастающий индивидуализм, размывающий традиционную общность, – деревни стали «ближе» к городу, почти в каждой деревне теперь есть горожане. Заборы как характерная черта этого индивидуализма разрушают иерархическую организацию связей внутри и снаружи сельского поселения. Структура поселения становится дискретной, более одномерной, примитивной, в ней остается все меньше причин для приложения активности. Собственно говоря, это и есть свидетельства ее деградации.

Все это сопровождается появлением особых точек на периферии поселений, которые постепенно становятся более важными для их жизни, чем старые сельские центры. Магазин, станция технического обслуживания, мини-рынок часто находятся на краю, поближе к автодороге. На первый взгляд, вроде ничего страшного – однако фактически всё это проявления происходящей незаметно, тихой сапой пространственной, а значит, и ценностной инверсии сельской поселенческой структуры. Все самое важное теперь находится на окраине или сбоку, совсем не в том месте, которое по привычке называют «центром». Былая целостность сельского поселения уходит в прошлое, теперь оно механически соединяет в себе сельские и городские решения, образ жизни, застройку и т. д.

Илл. 10.8. Церковь Рождества Христова (1839) в деревне Липовское, Режевской район Свердловской области. Фото автора, 2022

Илл. 10.9. Дом культуры в селе Мариинск (так!), Ревдинский район. Типовое здание, широко распространенное в Свердловской области, проект 1970-х годов. Фото Е. В. Алексеевой, 2022

В начале 1980-х годов в селе Балтым (ныне городской округ Верхняя Пышма Свердловской области) была предпринята интереснейшая попытка учесть все особенности сельского образа жизни и спроектировать экспериментальное «новое» социалистическое село. Г. В. Мазаев, работавший тогда главным архитектором Свердловской области, побеседовал со мной об этом проекте и поделился фотографиями, которые публикуются ниже. Он до сих пор высоко ценит этот опыт и так же, как тогда, уверен в том, что городские проекты нельзя переносить в сельскую местность. Такое представление существенно расходилось с установкой программы КПСС, согласно которой «различия между городом и деревней» стирались, а сельские поселения должны были превратиться в поселки городского типа. Г. В. Мазаев особенно гордится проектом культурно-спортивного центра, в котором помимо конструктивных инноваций – использования металлоконструкций – была предусмотрена большая общественная зона, позволявшая жителям общаться в любую погоду[18], а также построенными по этому проекту поселковыми домами, учитывавшими потребности сельского жителя (илл. 10.10, 10.11).

Илл. 10.10. Культурно-спортивный центр в экспериментальном поселке Балтым. Проект культурно-спортивного центра, гл. архитектор Г. В. Мазаев. Из архива архитектора

Исходные посылки этого позднесоветского проекта кажутся нам совершенно верными, однако же практика его воплощения была все той же, модернистской. Место на окраине села Балтым, выбранное для размещения «экспериментального поселка», игнорировало исторически сложившуюся структуру социальных связей поселения, пренебрегало правилами, о которых говорится выше. При всех своих архитектурных достижениях поселок не стал частью этой структуры, так и остался на отшибе, не реализовав своего потенциала.

Илл. 10.11. Культурно-спортивный центр в экспериментальном поселке Балтым. Современное состояние объекта. Фото автора

Эти неплохие частные дома так и не смогли «перетянуть» на себя центр. Глядя на них сегодня, видишь вокруг все те же гибридные сочетания сельского с городским, окончательно обессмыслившие первоначальный замысел архитекторов. Все огорожено заборами, пусть и вполне аккуратными, однако не позволяющими свободно перемещаться по пространству визуально и физически.

Описанные выше процессы деградации начались отнюдь не в советское время. Об упадке уральских деревень, вызванном неудачными реформами, писали уже в последней трети XIX – начале XX века. Ресурсы для удобного сельского расселения были исчерпаны, общинное устройство заменялось внешним управлением, а выбор мест для поселений диктовался не природными предпосылками, но административно-экономическими соображениями [Мазур 2001: 145, 147].

Никольское положительно красиво, только старый барский дом с целой анфиладой пристроек <…> заметно начинает рушиться – собственно дом, точно спрятавшийся в саду, еще поддерживается, а пристройки носят в себе очень неприятные следы «зубов времени» <…> У плотины красивого прудка стоит громадное деревянное здание, не то мельница, не то винокуренный завод – все покосилось и разрушается <…> Когда-то здесь кипела крепостная работа, а теперь мертвая тишина и разложение, медленное и неотвратимое, как скрытая болезнь, —

писал Д. Н. Мамин-Сибиряк [Мамин-Сибиряк 1952].

Тем не менее, как и многое другое в ландшафте, система сельского расселения на Среднем Урале продолжает жить, трансформируется, сохраняет некоторую устойчивость. Прежде всего это связано с тем, насколько точно она соответствует обнаруженным когда-то аффордансам.

Заключение

Концепция аффордансов позволяет увидеть сельское расселение иначе, чем принято, – не в виде дискретных единиц картографического масштаба, порожденных нашей привычкой следовать административному делению или иным формальным критериям, но в крупном, человеческом масштабе и как единое целое.

Ученые, особенно советские и постсоветские, постоянно говорили и говорят о типологических характеристиках системы расселения, о функциях сельских поселений, ключевых показателях их социально-экономического развития, почти не обращаясь к особенностям, индивидуальным историям каждого места. Даже исторические экскурсы в этой логике превращаются в однотипные перечни хронологических и статистических данных (столько-то тракторов, столько-то голов скота и т. д.), затрудняющих понимание того, что происходило на самом деле [Денисова 1996].

Топологическая версия концепции аффордансов, о которой мы говорили выше, исходит из того, что предмет должен изучаться как полимасштабное целое. Сельское расселение – предмет, существующий на нескольких связанных уровнях иерархии. Изменения в самом крупном масштабе, на уровне человеческого роста – индикатор изменений, происходящих на всех других масштабах. Рвется там, где тонко, там, где что-либо препятствует постоянному полноценному взаимодействию жителей, частей поселения, включая сюда не только прямые коммуникации, но, например, и визуальные связи. Исчезнет тротуар, зарастет тропинка, вырастет трехметровый забор или одноэтажные домики окажутся в тени новых пятиэтажек – все это мгновенно сказывается на жизнестойкости поселения[19]. Значение имеет любая «мелочь», деталь крупного масштаба, в том числе украшения на избах или наличие на улицах животных, вовремя поедающих траву (см. главу 11). Укрупняя такие структуры, отказываясь от наследия, люди приходят к упрощению всего расселения. Разрастающаяся пустота ведет к снижению их же собственной активности.

Источники и литература

Бердинских 2013 – Бердинских В. А. Русская деревня. Быт и нравы. М.: Ломоносовъ, 2013.

Бубнов 1988 – Бубнов Е. Н. Русское деревянное зодчество Урала. М.: Стройиздат, 1988.

Быстрова 2018 – Быстрова Т. Ю. Система расселения Урала как объект наследия и фактор развития региона // Академический вестник УралНИИпроект. 2018. № 2. Ч. 1. С. 56–63; Ч. 2. № 3. С. 45–52.

Быстрова 2022 – Быстрова Т. Ю., Мазаев Г. В. Особенности городской и сельской систем расселения на современном этапе // Академический вестник УралНИИпроект. 2022. № 4. С. 39–44.

Быстрова 2023 – Быстрова Т. Ю., Мазаев Г. В. Методология изучения системы сельского расселения современной России как научная проблема // Академический вестник УралНИИпроект. 2023. № 2. С. 9–14.

Вихрев 2016 – Вихрев О. В., Ткаченко А. А., Фомкина А. А. Системы сельского расселения и их центры (на примере Тверской области) // Вестник Московского ун-та. Сер. 5. География. 2016. № 2. С. 30–37.

Геннин 1937 – Геннин В. Описание уральских и сибирских заводов. 1735. М.: Гос. изд-во «История заводов», 1937.

Гибсон 1988 – Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию: Пер. с англ. / Общ. ред. и вступ. ст. А. Д. Логвиненко. М.: Прогресс, 1988.

Денисова 1996 – Денисова Л. Н. Исчезающая деревня России: Нечерноземье в 1960–1980-е гг. М.: Изд. центр ИРИ, 1996.

Дорофеев 2020 – Дорофеев А. А., Павлюкова М. А., Смирнова А. А. Ландшафтные особенности сельского расселения Тверской области // Вестник ТвГУ. Серия «География и геоэкология». 2020. № 4 (32). С. 25–32.

Корандей 2021 – Корандей Ф. С., Абрамов И. В., Костомаров В. М., Черепанов М. С., Шелудков А. В. Провоцирующие ландшафты: исследования повседневных культурных ландшафтов периферии агломераций // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2021. № 3 (54). С. 247–257.

КСЦ 1986 – Культурно-спортивные центры: Докладная записка. Б. и., б. д., б. п. 1986 (рукопись).

Левченков 2011 – Левченков А. В., Румянцева М. Г. Современные направления изучения систем сельского расселения // Вестник Рос. гос. ун-та им. И. Канта. 2011. Вып. 1. С. 125–131.

Лекомцев 2012 – Лекомцев А. Л. Географические факторы расселения народов Удмуртии // Ежегодник финно-угорских исследований. 2012. № 3. С. 112–116.

Лухманов 1996 – Лухманов Д. Н. Поселенческая и расселенческая структура сельской России: изменения последних десятилетий // Вестник Евразии. 1996. № 2. С. 18–30.

Мазур 2001 – Мазур Л. Н. Развитие сельской поселенческой сети на Урале в первой половине XX в. // Документ. Архив. История. Современность. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2001. Вып. 1. 2001. № 9. С. 140–171. URL: https://elar.urfu.ru/bitstream/10995/5034/2/1-2001-09.pdf.

Мамин-Сибиряк 1952 – Мамин-Сибиряк Д. Н. По Зауралью. Путевые заметки // Южный Урал: лит. – худ. альманах. 1952. № 8/9. С. 17–87. Цит. по: Ураловед. 9.10.2014. URL: https://uraloved.ru/mamin-sibiryak-po-zauralyu.

Напольских 2018 – Напольских Д. Л., Фурин А. Г. Систематизация перспективных моделей пространственного развития Российской Федерации // Теория и практика общественного развития. 2018. № 10 (128). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/sistematizatsiya-perspektivnyh-modeley-prostranstvennogo-razvitiya-rossiyskoy-federatsii.

Норман 2021 – Норман Д. А. Дизайн привычных вещей. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

Пономаренко 2005 – Пономаренко Е. В. Особенности планировки южно-уральских сельских поселений различных этнических групп XVIII–XIX вв. // Вестник Южно-Уральского гос. ун-та. Серия: Социально-гуманитарные науки. 2005. № 7 (47). С. 71–80.

Преображенский 1972 – Преображенский А. А. Урал и Западная Сибирь в конце XVI – начале XVIII века. М.: Наука, 1972.

Салингарос 2023 – Салингарос Н. А. Правила для городского пространства / Пер. Т. Ю. Быстровой. Часть 2 // Академический вестник УралНИИпроект РААСН. 2023. № 1. С. 16–22.

Тихий Корева 2021 – Тихий В. И., Корева О. В. Трансформация сельского расселения и устойчивость развития сельских территорий в регионе // ИнтерКарто. ИнтерГИС. 2021. Т. 27. № 4. С. 232–243.

Цапок 2009 – Цапок С. В. Социокультурные особенности образа жизни и ценности современного сельского жителя: Автореф. дисс. … канд. социологических наук. Ростов-на-Дону, 2009.

Шелудков Орлов 2019 – Шелудков А. В., Орлов М. А. Топология сети населенных пунктов как фактор динамики сельского расселения (на примере Тюменской области) // Известия РАН. Серия географическая. 2019. № 4. С. 46–64.

Шогринское 2023 – Шогринское с. (Шогриш) Шогринская волость Ирбитского уезда Пермской губернии // Мое семейное древо. URL: https://pomnirod.ru/materialy-k-statyam/administrativno-territorialnoe-delenie-rossijskoj-imperii/gubernii-rossii/permskaya-guberniya/spiski-permskoj-gubernii-po-uezda/irbitskij-uezd-permskoj-gubernii/.

Salingaros 2016 – Salingaros N. A. A Theory of Architecture. Kathmandu: Asian Edition, 2016.

Процессы сжатия освоенных территорий и концентрации населения в крупных городских центрах России, движимые не только статистически наблюдаемыми процессами, но и целенаправленной административной политикой, формируют характерные повседневные ландшафты агломерационной периферии [Аверкиева и др. 2021; Нефедова 2021; Фадеева и др. 2021: 16–32]. Отток населения, реструктуризация сельскохозяйственной экономики и post factum реагирующие на эти вызовы административные реформы, призванные нормализовать трансформирующуюся социальную реальность, отражаются на внешнем виде поселений, повседневных практиках и дискурсах тех, кто в них проживает. Как изучать этот культурный ландшафт? В техническое задание нашего проекта входили качественная методология, полилокальность и мобильность экспедиций. В этих условиях оказались полезными методы мобильного интервью – за последние три года я принял участие в нескольких десятках прогулок, проводившихся людьми, желавшими показать исследователям места, в которых они проживают. Повторяющиеся сценарии, формирующие характерный для любого полевого исследователя опыт – ступив на какую-то землю, через некоторое время вы уже идете по ней в компании местного жителя, обращающего ваше внимание на вещи, которые этого достойны, – позволяют сделать некоторые обобщения.

Эта глава должна быть отнесена к работам, посвященным разработке полевого инструментария качественного исследования культурного ландшафта «на земле», выступающего необходимым дополнением к синтетическим количественным исследованиям, строящимся на анализе статистики и картографии [Баскин и др. 2022; Шелудков Старикова 2021]. Помимо этой прикладной цели, мы с коллегами также имели в виду насущность обновления практик репрезентации национального сельского ландшафта, дополняя академический анализ элементами «креативной хорографии», использующей в качестве инструментов интерпретации и репрезентации телесно-воплощенный опыт и эмоции вовлеченного в процесс проживания места исследователя. Представленная работа, представляющая собой очерк одной из полевых находок, сделанных в ходе этого проекта, – один из результатов такой «двойной» оптики, направленной на развитие наблюдательности исследователя повседневных культурных ландшафтов, стремящейся задействовать как академические, так и эссеистические способы репрезентации, изобразить увиденное в его непосредственности.

В этой главе, основу которой составили материалы полевого сезона 2022 года, собранные в ходе экспедиций, проводившихся к югу от Тюмени, главным образом в Приисетье, но также и в некоторых других местах староосвоенной сельской местности на широте Приисетья, я хотел бы обратиться к обычным сценариям презентации местными жителями своих поселений и, в частности, показать, каким образом несложный набор современных технических средств документации совместной прогулки способен расширить картину этого пустеющего ландшафта за счет значимых невидимого и отсутствующего, позволить нанести на карту «призраков», в изобилии населяющих нарративы наших информантов.

Во-первых, в своем подходе к культурным повседневным ландшафтам я следую постфеноменологической оптике общественных наук. Центральная для этой работы идея восходит к работам американского географа И-Фу Туана. Утверждая, что место – это не только функция физического расположения в пространстве, но феномен человеческих опыта и эмоций, этот автор подразделял места на те, особый смысл которых считывается легко любым человеком («общественные символы», public symbols), и на те, чей смысл обыкновенно скрыт от посторонних, но открыт инсайдерам, связанным с местом отношениями глубокого знакомства и привязанности (используя перевод И. И. Митина, «места сопричастности», fields of care) [Tuan 1979: 412–419; Митин 2022: 107–108]. Понимание специфики инсайдерского взгляда и формирование собственных отношений знакомства с местом – насущный интерес любого полевого исследователя. Иными словами, некоторым местам нужно учиться. В этой связи для меня были также важны практические следствия работ Т. Ингольда и его коллег, соединивших феноменологические идеи, свойственные для гуманистической географии И-Фу Туана, с открытиями экологической психологии, исследующей процессы средового обучения. Земная поверхность и человеческая деятельность понимаются в рамках этой теории как единый процесс коммуникации, порождающей как телесно-воплощенный опыт индивидуумов, так и формы социальности [Ingold 2011: 47]. Совместное передвижение, ходьба и прогулки (walking) как феномен сонастройки ландшафта и культуры – ключевая проблема ингольдовской теории. Комментируя классический текст антрополога Клиффорда Гирца, повествующий о том, как происходило вхождение автора в поле исследований петушиных боев на Бали [Гирц 2017: 5–14], Т. Ингольд и Дж. Л. Ферхюнст отмечали, что благодаря совместному со своими будущими информантами бегству от полицейского рейда этот антрополог пережил одновременно и акт телесного воплощения в ландшафте (до этого жители деревни упорно не хотели замечать его присутствия), и акт соучастия, став членом запрещенного властями, но фундаментального для деревенских азартного сообщества [Ingold Vergunst 2006: 67–68]. Для нашей темы важен, в частности, момент взаимной обусловленности физического движения в ландшафте и нарратива, которым оно сопровождается. Если это так и прогулка, по крайней мере в определенных контекстах, может быть отождествлена с нарративом, то как соотносятся слова и шаги? Чему соответствуют элементы повествования – собственно движению или остановкам на пути? Какое отношение к этому имеют материальность ландшафта и телесно-аффективное состояние гуляющих [Ingold Vergunst 2008: 5–10]?

Второй теоретический источник этой работы – тексты культурной географии, посвященные связям повседневного ландшафта и человеческой памяти, в частности такому аспекту этого взаимодействия, как «география призрачного» (spectral geographies). Эта традиция культурной географии, по крайней мере с 2002 года [Holloway Kneale 2008: 297] разрабатывающая проблематику значимых «невидимого» и «отсутствующего» в повседневном ландшафте [Upton 1997; Edensor 2008; Wylie 2009; Frers 2013; Hill 2013], исследует призрачное не столько в его антропологическом «сверхъестественном» смысле, как вторжение иного мира в дела живых, сколько с точки зрения деятельного присутствия в современных ландшафтах элементов прошлого, часто вполне земных и обыденных, однако в силу свойственного для них анахронизма порождающих при проникновении в привычный порядок вещей характерные аффекты – тоску по утрате или тревогу, связанную с быстротечностью жизни. Близкая таким популярным темам социальных наук, как исследования «мест памяти», чувства места, коллективной ностальгии, «география призрачного» занимается именно тем феноменом, который интересует нас в данном случае – зыбкостью границы между присутствующим и отсутствующим как в материальности повседневных ландшафтов, так и в нарративах, им посвященных [Holloway Kneale 2008]. В нашем случае важен сам статус такого «призрачного», выражающегося в характерных «исторических» отсылках повседневного нарратива. Является ли оно признаком характерных пространств, таких как мемориалы, «темные» туристические аттракционы, индустриальные «заброшки», депопулирующие деревни, или эти «призраки» вездесущи?

Наконец, третья область нашего исследовательского вдохновения – методы мобильного интервью и связанная с ними рефлексия [Веселкова Вандышев Прямикова 2019; Anderson 2004; Evans Jones 2011; Kusenbach 2003; Macpherson 2006; McDonald 2005]. Прогулки с местными, которые осуществлялись в ходе наших экспедиций, обычно могли быть охарактеризованы как биографическое сопровождающее интервью на открытой местности [go-along; см. Kusenbach 2003]. Хотя очень часто артикулируемой целью этих прогулок был показ-места-для-других (здесь мы используем терминологию замечательной работы [Веселкова Вандышев Прямикова 2019]), на практике всегда имел оттенок субъективного места-для-себя и нормальной для ситуации знакомства самопрезентации на фоне места. Тяготеющие к формальной «объективности» повествования экскурсии были в нашей практике редкостью. Мы, как правило, не искали помощи специалистов – за малыми исключениями, все наши информанты не были профессионалами репрезентации места, но принимали на себя эту функцию в силу личного знакомства, обычного «снежного кома» знакомств, возникающих в поле, ответственной должности, вроде имама или главы сельского поселения, или даже, last but not least, в результате случайной встречи на улице.

Протокол и техническое оснащение этого постоянного элемента исследовательской программы складывались непросто – на каком-то этапе для нас стала очевидна эвристическая ценность документирования процесса не только при помощи привычных аудиозаписи, фотографирования и полевого дневника, но и посредством GPS-трекинга, позволяющего впоследствии связать с картой не только процесс физического перемещения гуляющих, но и сопровождавший его нарратив. «Повседневное может происходить еще до того, как разум успеет его осмыслить» (Stewart 2007: 63). Существенно позже самого поля, уже не в ландшафте как таковом, но на этапе разбора экспедиционных архивов, я по-настоящему осознал проблему, которой посвящена эта статья: львиная доля нарратива, сопровождавшего наши прогулки, была посвящена не актуальному состоянию ландшафта, но его прошлому. Начав искать в экспедиционном фотоархиве места, на которых, судя по диктофонной записи и GPS-трекеру, мы иногда проводили больше всего времени, я часто не находил их или находил на периферии кадра – в поле нам и в голову не приходило фотографировать эти заросшие углы сельских улиц, иногда лишенные даже руин.

Теория, отождествляющая движение в ландшафте с практическим познанием (путешествие – это форма мышления, также как мышление – форма путешествия, см.: Ingold Vergunst 2008: 3–4), – способ преодоления отрыва репрезентации (то есть образа места) от предмета референции (места как такового), характерного для постмодернистских и конструктивистских исследований путевых нарративов, сводящих их до стереотипов, порожденных коллективными дискурсами, классовыми и групповыми представлениями [Westphal 2007]. Когда вы находитесь в поле, вопрос о релевантности репрезентаций места, озвучиваемых вашими собеседниками, коллективным дискурсам, нормам и объективным выражениям едва ли актуален – на первый план выходят статус информанта, особенности исполнения предписанной ему роли в конкретном пространстве, возможность наблюдать конкретные действия, предпринимаемые им в этой ситуации. Осуществляемая при помощи диктофона и GPS-трекера акселерация наблюдательности одного из участников прогулки позволяет, не отвлекаясь от коммуникации как таковой, в фоновом режиме фиксировать ускользающие от непосредственного взгляда практические действия, создающие процессуальность совместной прогулки. Важную роль в этой процессуальности играют объекты (феноменолог сказал бы – вещи), встречающиеся на пути. Последующая работа с материалами прогулки, нанесение их на рабочую карту свидетельствуют, что проводник, особенно на этапе первичной презентации места, работает как эхолот, непрерывно сканирующий ландшафт вокруг себя, идентифицирующий возникающие впереди по ходу движения достойные внимания объекты и вплетающий их в свой нарратив.

Илл. 11.1. «Призрак» старого деревенского центра на периферии кадра, деревня Лобанова, Исетский район Тюменской области, 3 июля 2022 года

Приведенные ниже примеры иллюстрируют типичные сценарии таких событий – 1) пешую прогулку экскурсионного типа, 2) сопровождающую прогулку без специально артикулированной цели репрезентации, 3) безостановочное автомобильное путешествие из места в место, сопровождаемое потоком коммуникативных реакций информанта на выплывающие навстречу объекты. Проделанный при помощи прилагаемых схем анализ этих событий, как кажется, представляет собой наглядное подтверждение того, насколько важную роль играют в этих путешествиях «исторические» отсылки к существовавшим когда-то вокруг реалиям, отражающие укорененность информантов в конкретном ландшафте, их опытную и эмоциональную вовлеченность в продолжительные процессы, скрытые от случайного наблюдателя. «Призраки» исчезнувших или изменившихся мест, также как и случайные характерные прохожие, представляют собой динамичную систему вовлеченной ориентации в пространстве, без описания которой понимание специфики местной жизни, вероятно, не будет полным.

Илл. 11.2. Маршруты прогулок в Ситниково и Лобановой, 13 июня и 3 июля 2022 года

Пример 1. Ситниково, Омутинский район Тюменской области, 13 июня 2022 года

Пешеходное интервью с двумя местными уроженцами среднего возраста (около 40 лет) продолжительностью 1 час 20 минут и длиной 2,6 километра. Информанты пытались показать постороннему самые важные точки села: маршрут начинался в ключевом месте центра, близ проходной местного градообразующего предприятия – Ситниковского молокозавода (илл. 11.2a, точка 1) и дома культуры (рис. илл. 11.2a, точка 2), касался нескольких стандартных достопримечательностей, в частности сельсовета (илл. 11.2a, точка 3), мемориала павшим односельчанам (илл. 11.2а, точка 5) и школы (илл. 11.2а, точка 6), и возвращал гостя, слабо ориентирующегося в местной топографии, к началу пути.

Пешеходная прогулка представляет собой чередование переходов от места к месту и остановок в местах, которые осмысляются как особо значимые. В этих местах гостю показывают то, что, по мнению проводника, он обязательно должен увидеть. Наиболее важные места, вероятно, требуют больше внимания, чем обычные. Совместное использование GPS-трекера и диктофона позволило мне впоследствии восстановить хронологическую иерархию таких остановок и нанести на карту те места, в которых мы оставались дольше всего (размер точки означает длительность остановки по отношению к продолжительности всей прогулки). Как выяснилось, дольше всего в ходе этой прогулки мы говорили о местах, на которых сейчас нет никаких построек. Выделенный на схеме прямоугольником исторический центр села, с одной стороны которого открывается вид на занятую заросшими огородами излучину реки Солоновки (т. н. Калугу, илл. 11.2a, точка 4), а с другой расположен сельский военный мемориал (илл. 11.2а, точка 5), представляет собой пустую площадь, в центре которой стоит заброшенный железный киоск, позади которого вздымаются старые тополя, служившие в тот вечер местом вороньих свадеб. Речь в основном шла о зданиях, когда-то стоявших на этом месте:

Инф. 1: Ателье, парикмахерская, сапожник, короче, вот тут все… Это центр села, самый старый считается. Вот, где вот кусты – это старый сельсовет… Здание до сих пор стоит, дом жилой… Здесь был дом священника, последнего, Василия, стоял перед революцией. На этом месте, вот где сейчас стоит магазин вот этот, тут, значит, стояла церковь Ситникова… Интернат тут стоял, заросший тополями. Вот тут афиша была обычно. Коля, художник, который рисовал афиши, тут жил… Здание церкви сгорело в пятидесятых годах, а на этом месте, на этом же фундаменте, поставили опять здание, оно интернатом стало. Интернат сгорел, построили на этом месте рынок. Рынок сгорел. Поставили на этом месте в перестройку вот магазин, «железяка» обзывали в народе, торговли никакой нет. Вот так все и стоит… На этом месте ниче не ведется.

Ностальгический нарратив, уделявший большее внимание не актуальным, но исчезнувшим постройкам, когда-то стоявшим на деревенских улицах, был постоянной чертой экскурсии. Отчасти это объяснялось краеведческими интересами одного из моих чичероне, но лишь отчасти – его односельчанка, гулявшая с нами, отдавая должное знаниям нашего провожатого, охотно поддерживала эту тональность, как, например, в разговоре о давно исчезнувшей пельменной (илл. 11.2а, точка 7):

Инф. 2: А вот там вот была пельменная… Все рабочие в обед ходили в «Пельменную» обедать… Ох, как там красиво было, дуршлагом они накладывали… порции сразу тебе.

Инф. 1: При заводе была и своя столовая, а все желающие могли и сюда… Стойка такая большая была, бочка с пивом с краном стояла, конусы с соком были, буфет такой…

Соб.: А сейчас такого места вообще нет?

Инф. 2: Нету, нету.

Инф. 1: Там есть возле завода столовая, но такого… Вот, где эти плиты лежат, вот тут была, значит…

Инф. 2: Пельменная…

Инф. 1: Большое такое здание было, с крыльцом с таким, с выходом с открытым, с такой с верандой…

Другой точкой, которой мы уделили время, фактически большее, чем время, посвященное современной гордости села и экономической основе его существования – молокозаводу компании «Золотые луга», были почти незаметные в ландшафте развалины старой сельской бани (илл. 11.2а, точка 8). Инф. 2 вспомнила, что когда-то баня пользовалась у односельчан высоким спросом, но затем случилась авария, и ее отец, исполнявший тогда обязанности председателя колхоза, был вынужден «выбивать» у вышестоящего начальства новую. Инф. 1 поведал, что в 1998 году чудом избежал смерти во время этой аварии – взрыва парового котла, разрушившего здание. Ситниково – большое село, преуспевающий центр агропрома, «перспективная по развитию территория» (Инф. 1), страдает от депопуляции куда меньше, чем многие другие – здесь есть производство, участковая больница, работающая школа и даже планы строительства новой. Тем не менее, это и ландшафт ностальгии – выражения сильных эмоциональных связей жителей села со своей родиной. Свидетельство той же эмоциональной связи – краеведческий подвиг одного из информантов, который, поработав в архивах, добавил к памятникам односельчанам, погибшим во время кулацкого восстания 1921 года и Великой Отечественной, стелу, перечисляющую имена ситниковцев, участвовавших в Первой мировой войне (илл. 11.2а, точка 5).

Пример 2. Лобанова, Исетский район Тюменской области, 3 июля 2022 года

Пятнадцатиминутная прогулка по деревне Лобанова 3 июля 2022 года соответствовала определению сопровождающего (go-along) интервью [Kusenbach 2003]. Мы следовали за нашей собеседницей путем, который она проделывает едва ли не ежедневно. Специальной цели показать деревню, таким образом, не ставилось, и остановки были крайне редки, однако, не будучи экскурсией как таковой, маршрут, в силу собравшей нас вместе коммуникативной ситуации, использовался для того, чтобы рассказать приезжим о деревне. Лобанова – небольшое сельскохозяйственное поселение, сильнейшим образом пострадавшее от аграрной депопуляции, наша собеседница была местной уроженкой, живущей в этом ландшафте более полувека, с самого детства. «Естественным» образом путь с правого на левый берег реки Ирюм происходил среди призраков былого, возникавших при каждом соприкосновении с ландшафтом.

Встретившаяся навстречу девочка (илл. 11.2b, точка 1) увлекла разговор в сторону внуков и детского питания, что, в свою очередь, заставило вспомнить о корове, содержание которой оказалось невозможным в ситуации, когда из сельского быта ушли стада и пастбища (илл. 11.2b, точка 2); малозаметные для постороннего взгляда бетонные развалины (илл. 11.2b, точка 3), среди которых, опутанные электропастухом, паслись овцы, оказались историческим центром деревни:

Инф. 3: Ой, тут и кузница у нас была, и МТМ было, и склад был, и гараж тракторный, ниче нету щас… Вот тут клуб был, это клуба остатки. Вот его в семидесятом году построили, вся молодость у нас тут прошла…

Соб.: То есть это был центр, можно сказать?

Инф. 3: Это был сам центр.

Нарративной кульминацией прогулки стал магазин (илл. 11.2b, точка 4). Стоящее на берегу Ирюма беленое здание XIX века оказалось поводом остановиться на несколько минут, обратиться к прошлому этого дома, тесно переплетенному с биографией информантки, к его неясному будущему, к теме деградации речного ландшафта, связанной с упадком местного хозяйства:

Инф. 3: Вот теперь магазин закроют, они его выставят на продажу. Ну, сколько они завернут? Понятно, что не за сто тысяч, не за двести. А больше его, дороже, тут никто и не купит. Во-первых, он стоит на берегу, это здание, раньше берег был… щас она-то река, подходит, обваливается, ну, вот так вот, купи его, он потом рухнет.

Перейдя через мостик, мы прошли по берегу и поднимались вверх, на террасу Ирюма. Разговор снова питался ассоциациями, которые подсказывал ландшафт, – осина, заготовленная соседом для бани, стала поводом вспомнить банный фольклор, а оттуда уже перейти к фольклору просто и в конечном счете к классической сказке о Мальчике-с-пальчике (илл. 11.2b, точка 5), которую наша собеседница когда-то читала своим внукам в доме, расположенном неподалеку. Расставаясь с нами, информантка посчитала нужным «замкнуть» кольцо путешествия, указав нам наиболее содержательный в смысле впечатлений путь обратно, к началу маршрута: «А вот сейчас я вам рекомендую по той улице пройти. Вот сейчас вот сюда свернете, вот этот дом посмотрите старинный стоит… и по песочку, и туда, на мостик выйдете прямо».

Илл. 11.3. Маршрут автомобильного путешествия из Красново в Кирсанову и обратно, 16 июля 2022 года

Пример 3. Красново – Кирсанова, Исетский район, Тюменская область, 16 июля 2022 года

В ходе восемнадцатиминутного автомобильного путешествия из Красново в Кирсанову наш проводник, молодой человек лет тридцати, представлял нам территорию, используя в качестве отправных точек встречавшиеся на пути места. На карте указаны объекты, ставшие отправными точками наиболее развернутых фрагментов монолога нашего собеседника. Покидая столицу сельского поселения, информант три минуты рассказывал о состоянии сельского поселения в целом (население, площадь земель, градообразующее предприятие, илл. 11.3а, точка 1), затем, когда мы въехали в соседнее село, минуту поговорил о нем (илл. 11.3а, точка 2). После этого он переключился на протекавшую справа реку Бешкильку, посвятив пять минут рассказу о связанных с ней хозяйственных проблемах (илл. 11.3а, точка 3). На восьмой минуте путешествия, когда мы приближались к строительной площадке агропромышленного предприятия, намеренного обосноваться в районе, последовал монолог, посвященный взаимодействию бизнеса с местным сообществом (илл. 11.3а, точка 4). На четырнадцатой минуте, когда мы достигли места назначения и въехали в деревню Кирсанову, темы для разговора начали меняться с калейдоскопической скоростью – владения местных фермеров (илл. 11.3а, точка 5), брошенные дома, представляющие собой юридическую проблему (илл. 11.3а, точка 6), когда-то стоявшие в деревне строения (илл. 11.3а, точка 7), ржавеющая техника, которую местные жители берегут на случай, если времена изменятся (илл. 11.3а, точка 8). Несмотря на то, что информант в целом придерживался делового тона и комментировал актуальное состояние ландшафта, эмоционально окрашенная «историческая» аргументация была лейтмотивом его повествования – поясняя, что происходит в ландшафте здесь и сейчас, он то и дело отсылал к его прошлому, иногда делая видимым фактически уже невидимое:

Инф. 4: Молзавод проехали, раньше при колхозе был молзавод, там масло делали… (02:30; здесь и далее тайминг аудиозаписи. – Ф. К.) Школа-интернат, кирсановские раньше вот в этой учились школе-интернате… (03:15)

Она (река Бешкилька. – Ф. К.) идет с Кирсанова, там с болот собирается, там накопитель такой, в Кирсаново, потом идет дальше по каналам мелиорации… В советское время-то хорошо делали эти каналы мелиорации… (7:49)

Тут тоже все дома стояли… Сейчас уже <ничего нет>… А вот сама река откуда начинается… Начинается, вдоль берега шлюз, раньше вот здесь труба была, отсюда уходила в старое русло, но обмельчала в прошлом году, в засуху, обмельчала и сразу же травой заросло (14:35).

Это лесхоза была сторожка. Разобрали. Тоже лесхоз-то весь… Раньше лесников-то было восемнадцать человек. Леса-то большие, у нас ведь лесфонд-то очень большой. К Ялуторовску относились, к Заводоуковску, и наши, Исетского района леса… Здесь местных-то лесников нет уже… (15:45)

Когда, посетив главную местную достопримечательность – часовню над могилой лидера ирюмских двоедан Мирона Галанина (илл. 11.3b, точка 1), – мы возвращались обратно, разговор приобрел иную форму. Ехать назад пришлось тем же самым маршрутом, мы уже все видели, поэтому наш собеседник больше не считал нужным представлять нам встречавшиеся на пути детали ландшафта, но, с нашей подачи, распространялся на более широкие темы, рассказывая о депопуляции (илл. 11.3b, точка 2), вызванной технологической реструктуризацией агропрома, собственной профессиональной биографии (илл. 11.3b, точка 3), проблемах образования на селе (илл. 11.3b, точка 4) и т. п. Связь нарратива с ландшафтом, тем не менее, не пропадала – однако если на пути туда попадавшиеся по дороге места порождали (провоцировали) следовавшие за тем темы, то на пути обратно, наоборот, темы предшествовали местам, использовавшимся в качестве подворачивавшихся под руку аргументов той или иной мысли. Например, когда наш собеседник коснулся темы ремонта, навстречу как нельзя кстати явился недавно отремонтированный мост (илл. 11.3b, точка 5), в связи с чем был рассказан анекдот на соответствующую тему:

Инф. 4: Вот… мост сделали, деревянный… Почему деревянный, спрашиваю, вон же есть ферма, бетон оттуда можно взять, плиты взять, просто накидать и сделать, зато бетонный… <А мне отвечают, что> документы переделывать с деревянного на бетонный – дороже, чем этот мост построить заново. Ну, понятно…

Тем не менее и в этом случае продолжала использоваться упомянутая выше «историческая» аргументация. Попавшийся навстречу прохожий становился поводом поговорить о деревенском пьянстве (илл. 11.3b, точка 6). Развивая тему домашнего скота как феномена, практически исчезнувшего из новой аграрной экономики, информант указывал на проплывавшие за бортом окна сельских домов: «Раньше вот на все эти дома было по две коровы, два быка, барана… два стада гоняли. Сейчас во многих домах ни у кого нету коровы…» (илл. 11.3b, точка 7). Говоря о повышении цен на недвижимость, восклицал, используя показавшийся навстречу дом: «В 2007 году вот такие дома, заброшенные, можно было купить за материнский капитал молодой семье… А сейчас цены! Вот этот вот – за восемьсот тысяч продали!» (илл. 11.3b, точка 8). Призрачный ландшафт прошлого, о котором нужно было поведать новым людям, оставался важной частью сообщения и на пути обратно.

Заключение

Зачем изучать такие вещи, как «призраки» сельского ландшафта? Вышеописанный эпизод полевой практики, близкий тому, что в работах шанинского крестьяноведения называется «социально-пространственной картиной села» [Виноградский и др. 2002], – часть поиска, осуществляемого в рамках программы исследований повседневного культурного ландшафта, которая многим обязана открытиям постфеноменологической традиции исследований места в современных географии и антропологии [Lorimer 2019: 332–333]. Для этой традиции характерно внимание к деталям, ускользающим при применении обычных подходов, например, к аффектам, создающим фон жизни в повседневном ландшафте, и связанная с этим тенденция к обновлению языка географического описания, в частности интерес к другим регистрам познания, помимо интеллектуального, к телесно-воплощенному опыту и эмоциям, отказ от жестких интерпретационных рамок, повествовательный импрессионизм и эссеистичность [Stewart 2007; Wylie 2009; DeSilvey 2012]. Все эти техники, в общем, направленные на приостановку привычного восприятия, остранение, включение в исследовательское зрение того, что обычно остается на периферии конвенциональных подходов, крайне важны в поле, особенно в пространствах трансформаций, которым трудно дать однозначную оценку.

«Призраки» сельского ландшафта – характерная деталь и символическое воплощение именно такой трансформации. Сокращение и поляризация системы расселения, которую сложно описать в категориях однозначного социального зла или однозначного блага [Аверкиева и др. 2021: 28–29], – это процесс, обнаруживающий связанность двух обычно противопоставляемых полюсов обитаемого ландшафта – депопулирующего аграрного и растущего городского. «Сознательно замечать оставленное и исследовать такие места значит добавлять важный второй план к нашим перенаселенным и перенасыщенным населенным пространствам. Познание оставленного – это познание населенного» [Armstrong 2020: 520]. Внимание к этой стороне ландшафта тем более важно, что он последовательно оставляется в тени современных репрезентаций страны. Мы формулировали во введении тезис об очарованности агломерациями, свойственный для стратегии пространственного развития РФ 2019 года (в новой стратегии, провозглашенной в 2024 году, они были скрыты в числе «опорных населенных пунктов», но дело это меняет мало).

Ключевым аспектом этой очарованности является, пожалуй, аспект социальной «невидимости» (или, точнее, «искаженной видимости») сельских ландшафтов и сообществ, на который обращает внимание А. Форбург в работе о медленном насилии [Форбург 2020: 36–38]. В этой статье, как и в книгах Р. Никсона и Э. Повинелли [Nixon 2011; Povinelli 2011], к которым она восходит в смысле теории, обсуждаются искажения, возникающие в связи со специфическими моделями репрезентации ландшафтов и сообществ, «иррациональных» с точки зрения неолиберальной экономики. У нас нет социального рецепта (social recipe) о том, что с нею делать, и мы даже не знаем, куда девать глаза, столкнувшись с нею лицом к лицу, замечал один автор, говоря о бездомности [Stewart 2007: 60]. Должен ли я оплакивать это место, хотя никогда в нем не жил, писал другой [Armstrong 2020: 519], ощущая знакомую любому полевому исследователю симпатию к открывающемуся перед ним староосвоенному ландшафту. Невозможность сразу выдать «под ключ» новый, более адекватный социальной реальности и, может быть, более справедливый язык их описания, не означает, что попытки сделать это не должны предприниматься [Povinelli 2011: 191–192]. Этот текст посвящен именно такой попытке.

Кроме этических последствий такой постановки вопроса, у нее всегда бывают и вполне практические исследовательские последствия. Хотя «призрачность» как проекция длительной человеческой вовлеченности в ландшафт повсеместна [Edensor 2008], знание о заросших травой «призраках» конкретной сельской улицы способствует более глубокому пониманию всего местного контекста. Например, пышная растительность на местах исчезнувших зданий как таковая – тоже признак перемен, происходящих с деревенским ландшафтом. Наши информанты часто связывали ее с исчезновением из повседневности личного пастбищного скота, выпас которого задавал коллективные ритмы жизни и «автоматически» решал самую заметную проблему современного сельского благоустройства – не позволял улицам зарастать. Трава на улицах требует расходов на бензин, газонокосилку и ее оператора, приносит в быт прежде невиданных на собственном огороде клещей и обременяет каждого землепользователя (участок, заросший травой, – главный критерий неэффективного использования территории), вынужденного заниматься газонокошением несколько раз за лето. Отсутствие травы на улицах с точки зрения сельских администраторов – такой же признак благополучия села, как асфальт, уличное освещение и своевременная уборка снега. То, что раньше происходило как бы «естественно», теперь ложится на их плечи, им приходится «палкой или пряником» побуждать поселян к устранению травяного покрова.

Умение видеть «призраков» – один из неочевидных навыков, необходимых для исследователя культурного ландшафта. Сценарии мобильных интервью, отражающие реалии быта малых поселений, отдающих перспективное население крупным, как правило, повторяются – мы начинали наши путешествия с домов культуры не только в Ситниково и Лобановой, но и в крайне непохожих на них Лайтамаке, Асбесте и Двуреченске, посетили в качестве дестинаций множество градообразующих предприятий, школ и мемориалов, а в конце обычно возвращались на место отправления. Однако потребовалось некоторое время, чтобы осознать, насколько важна для этих маршрутов их невидимая сторона – слабо выраженные в материальности ландшафта, но живые в памяти наших информантов места, люди и строения.

Литература

Аверкиева 2021 – Аверкиева К. В. и др. Староосвоенные районы в пространстве России: история и современность / Сост. и науч. ред. Т. Г. Нефедова, ред. А. В. Старикова. М.: Т-во научных изданий КМК, 2021.

Баскин 2022 – Баскин Л. М., Покровский Н. Е., Николаева У. Г. Социология по земле пешком и с высоты полета квадрокоптера. Сельские дома и деревенская жизнь Ближнего Севера России (на примере Костромской области) // Крестьяноведение. 2022. Т. 7. № 4. С. 72–108.

Веселкова 2019 – Веселкова Н. В., Вандышев М. Н., Прямикова Е. В. Пешеходное интервью: структура и жанры // Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные перемены. 2019. № 4. С. 4–21. URL: https://doi.org/10.14515/monitoring.2019.4.01.

Виноградский и др. 2002 – Виноградский В., Ковалев Е., Шанин Т. Вопросник «Социально-пространственная картина села» // Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской России / Под ред. Т. Шанина, А. Никулина, В. Данилова. М.: МВШСЭН, РОССПЭН, 2002. С. 430–436.

Гирц 2017 – Гирц К. Глубокая игра: Заметки о петушиных боях у балийцев / Пер. Е. М. Лазарева. М.: Ad Marginem Press, 2017. 96 c.

Каганский 2020 – Каганский В. Л. Очерк феноменологии культурного ландшафта // Одушевленный ландшафт. Спб.: Алетейя, 2020. C. 26–51.

Корандей и др. 2021 – Корандей Ф. С., Абрамов И. В., Костомаров В. М., Черепанов М. С., Шелудков А. В. Провоцирующие ландшафты: исследования повседневных культурных ландшафтов периферии агломераций // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2021. № 3 (54). С. 247–257.

Митин 2022 – Митин И. И. Место и безместье в ментальной картографии: На пути к гуманистическим ГИС? // Воображаемые картографии: Карта и географическое воображение в истории и культуре: Материалы междисциплинарной научной конференции (Москва, 8–9 декабря 2022 г.). М.: Ин-т всеобщей истории РАН, 2022 С. 107–113.

Нефедова 2021 – Нефедова Т. Г. Поляризация социально-экономического пространства и перспективы сельской местности в староосвоенных регионах Центра России // Крестьяноведение. Т. 6. № 1. С. 126–154.

Фадеева и др. 2021 – Фадеева О., Быстров Е., Збанацкий О., Шелудков А. Родные земли: очерки трансформации земельных отношений в России. М.: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники», Common Place, 2021.

Форбург 2020 – Форбруг А. Этнографии медленного насилия: исследование последствий разрушения сельской инфраструктуры // Крестьяноведение. 2020. Т. 5. № 1. С. 31–52.

Шелудков Старикова 2021 – Шелудков А., Старикова А. Между городом и деревней: как горожане меняют сельскую местность и как это увидеть из космоса. Лекция в библиотеке им. Ф. М. Достоевского. Москва, 01.12.2021. URL: https://www.youtube.com/watch?v=E3AquytkHEw.

Anderson 2004 – Anderson J. Talking whilst walking: A geographical archaeology of knowledge // Area. 2004. Vol. 36 (3). P. 254–261. URL: https://doi.org/10.1111/j.0004–0894.2004.00222.x.

Armstrong 2020 – Armstrong J. In the presence of absence: Meditations on the cultural significance of abandoned places // The Routledge Handbook of Place / Ed. by T. Edensor, A. Kalandides, U. Kothari. Abingdon, New York: Routledge, 2020. P. 518–527.

Cresswell 2019 – Cresswell T. Maxwell Street. Writing and thinking place. Chicago: University of Chicago Press, 2019.

DeSilvey 2012 – DeSilvey C. Copper Places: Affective Circuitries // Geography and Memory: Explorations in Identity, Place and Becoming / Ed. by O. Jones, J. Garde-Hansen. London: Palgrave Macmillan, 2012. P. 45–57.

Edensor 2008 – Edensor T. Mundane hauntings: commuting through the phantasmagoric working-class spaces of Manchester, England // Cultural Geographies. 2008. Vol. 15 (5). P. 313–333. URL: https://doi.org/10.1177/1474474008091330.

Evan Jones 2011 – Evans J., Jones P. The walking interview: Methodology, mobility and place // Applied Geography. 2011. Vol. 31. P. 849–858. URL: https://doi.org/10.1016/j.apgeog.2010.09.005.

Frers 2013 – Frers L. The matter of absence // Cultural Geographies. 2013. Vol. 20 (4). P. 431–445. URL: https://doi.org/10.1177/1474474013477775.

Geertz 1996 – Geertz C. Afterword // Senses of Place / Ed by. S. Feld & K. H. Basso. Santa Fe: School of American Research Press, 1996. P. 259–262.

Hill 2013 – Hill L. Archaeologies and geographies of the post-industrial past: landscape, memory and the spectral // Cultural Geographies. 2013. Vol. 20 (3). P. 379–396. URL: https://doi.org/10.1177/1474474013480121.

Holloway Kneale 2008 – Holloway J., Kneale J. Locating haunting: a ghost-hunter’s guide // Cultural Geographies. 2008. Vol. 15 (3). P. 297–312. URL: https://doi.org/10.1177/1474474008091329.

Ingold 2011 – Ingold T. Being Alive: Essays on Movement, Knowledge and Description. London, New York: Routledge, 2011.

Ingold 2000 – Ingold T. The Perception of the Environment: Essays on Livelihood, Dwelling and Skill. London: Routledge, 2000.

Ingold Vergunst 2006 – Ingold T., Vergunst J. L. Fieldwork on Foot: Perceiving, Routing, Socializing // Locating the Field: Space, Place and Context in Anthropology / Ed. by S. Coleman, P. Collins. Oxford, New York: Berg, 2006. P. 67–86.

Ingold Vergunst 2008 – Ingold T., Vergunst J. L. Introduction // Ways of walking: Ethnography and practice on foot / Ed. by T. Ingold, Vergunst J. L. London: Ashgate, 2008. P. 1–19.

Kusenbach 2003 – Kusenbach M. Street phenomenology: The go-along as ethnographic research tool // Ethnography. 2003. Vol. 4 (3). P. 455–485. URL: https://doi.org/10.1177/14661381034300.

Lorimer 2019 – Lorimer H. Dear departed: writing the lifeworlds of place // Transactions of the Institute of British Geographers. 2019. Vol. 44 (2). P. 331–345.

Macpherson 2006 – Macpherson Н. Walking methods in landscape research: moving bodies, spaces of disclosure and rapport, Landscape Research. 2006. Vol. 41 (4). P. 425–432. URL: https://doi.org/10.1080/01426397.2016.1156065.

McDonald 2005 – McDonald S. Studying actions in context: A qualitative shadowing method for organizational research // Qualitative Research. 2005. Vol. 5 (4). P. 455–473. URL: https://doi.org/10.1177/1468794105056923.

Nixon 2011 – Nixon R. Slow Violence and the Environmentalism of the Poor. Cambridge: Harvard University Press, 2011.

Povinelli 2011— Povinelli E. A. Economies of Abandonment: Social Belonging and Endurance in Late Liberalism, Durham: Duke University Press, 2011.

Relph 1976 – Relph E. Place and Placelessness. London: Pion Limited, 1976.

Stewart 2007 – Stewart K. Ordinary Affects. Durham and London: Duke University Press, 2007.

Tuan 1979 – Tuan Y.-F. Space and Place: Humanistic Perspective // Philosophy in Geography. Theory and Decision Library. Vol. 20 / Ed. by S. Gale, G. Olsson. Dordrecht: Springer, 1979. P. 387–427.

Upton 1997 – Upton D. Seen, Unseen, and Scene // Understanding Ordinary Landscapes / Ed. by P. Groth & T. W. Bress. New Haven, London: Yale University Press, 1997. P. 174–179.

Westphal 2007 – Westphal B. La Géocritique. Réel, fiction, espace. Paris: Minuit.

Wylie 2009 – Wylie J. Landscape, absence and the geographies of love // Transactions of the Institute of British Geographers. 2009. Vol. 34 (3). P. 275–289. URL: https://doi.org/10.1111/j.1475–5661.2009.00351.x.

Среди широкой публики, как и среди многих исследователей, работающих в областях, далеких от экологии, распространен простой и односторонний взгляд на отношения между человеческой деятельностью и состоянием природной среды: человек оказывает влияние на среду, выводя ее из «естественного состояния», в котором она пребывала до его появления, делая ее неустойчивой. И напротив, снижение объемов человеческой деятельности, а особенно ее полное прекращение, ведет к постепенному возвращению природной среды в естественное состояние, происходящему, если нанесенный человеческой деятельностью ущерб не превысил некий критический уровень, делающий такое возвращение невозможным. Как указывал знаменитый американский эколог Крэуфорд Холлинг [Holling 1996], такое представление основано на взгляде на окружающую среду как на маятник (аналогия, которая часто используется вполне эксплицитно): выведенная из равновесия внешним воздействием, она приходит в неустойчивое состояние, но затем возвращается в состояние покоя в точке равновесия, если только этому не помешают новые внешние воздействия и если одно из последующих воздействий не окажется настолько сильным, что сломает «маятник». Холлинг назвал такое представление «мифом о природе в равновесии» (the myth of Nature Balanced) [Holling et al. 2002a: 12–13], главной характеристикой которого, свойственной, впрочем, большинству мифов, является простота выводимых из него практических выводов: чем больше где-то человеческой деятельности, тем хуже для природы. И наоборот – чем меньше человеческой деятельности, тем лучше для природы.

К сожалению, миф о природе в равновесии имеет и существенный недостаток, также свойственный большинству мифов: слабое отношение к реальности. В современной экологии принята другая точка зрения – если в отношении экосистемы вообще допустимо говорить о неких точках равновесия (хотя, возможно, лучше этого не делать), то у каждой экосистемы окажется не одна, а множество таких точек. Более того, они могут меняться со временем в зависимости от положения экосистемы в адаптивном цикле, состояния подсистем и системы более высокого уровня, частью которой она является, и т. д. [Holling et al. 2002a; Holling Gunderson 2002; Gunderson et al. 2022]. Внешние воздействия, в том числе деятельность человека, могут как вызывать переход экосистемы из одного устойчивого состояния в другое, так и являться одним из факторов, удерживающих экосистему в состоянии устойчивости [Gunderson 2003; Davidson-Hunt Berkes 2003]. Соответственно, и сокращение или исчезновение антропогенного воздействия вовсе не обязательно должны вызывать возвращение экосистем в некое «естественное» состояние, предшествовавшее этому воздействию. Наоборот, иногда уход человека может оказать на экосистему воздействие вполне сравнимое, а то и превосходящее по силе эффект его в ней появления и инициировать переход «покинутых» экосистем в новое, прежде невиданное состояние, которое даже с большой натяжкой невозможно назвать «естественным». Впрочем, последний термин, как следует из сказанного выше, вообще не имеет с точки зрения современной экологической науки особого смысла.

В связи с этим становится понятным появление целой отрасли исследований, посвященных экологическим последствиям локального сокращения или прекращения человеческой деятельности, – так называемых abandonment studies[21]. Помимо теоретического осмысления проблемы, эти исследования имеют практические эффекты, предупреждая общество о возможных негативных последствиях прекращения определенных видов человеческой деятельности для локальных экосистем и предлагая методы их минимизации. Такая практическая направленность в значительной мере определила географические регионы и фокус этих исследований. Большинство опубликованных к настоящему моменту работ в области abandonement studies выполнено в Западной Европе и Северной Америке и посвящено экологическим последствиям прекращения сельскохозяйственной деятельности – «забрасыванию» полей и пастбищ в связи с сокращением сельского населения [García-Ruiz Lana-Renault 2011; Lasanta et al. 2000; Benjamin et al. 2007; Hunziker 1995; Scozzafava De Sanctis 2006]. Эти исследования, кстати, уже принесли достаточно большую практическую пользу: если бы сходные исследования проводились в свое время в России, то заросли борщевика, возможно, не стали бы столь характерной чертой сельского пейзажа Свердловской и Тюменской областей. Менее многочисленны, но также пользуются широким признанием исследования последствий «забрасывания» береговой речной и приморской инфраструктуры [см., напр. Carrero et al. 2009]. Исследования экологических последствий, производимых «заброшенными» городскими ландшафтами, в настоящее время делают лишь первые шаги. Большинство таких исследований, по крайней мере, если судить по тем, что были опубликованы по-английски, были выполнены на материале стран Глобального Юга, таких как Нигерия, в которой череда экономических кризисов и политических неурядиц вызвала массовую депопуляцию городских центров. Образовавшиеся в результате города-призраки, полностью или в значительной мере лишившиеся своего населения, представляют важный в практическом смысле объект изучения как для социологов и антропологов, так и для экологов [Aiminhiefe 2022; IJSER 2020; Carrero et al. 2009; Akindele 2013]. Практически все вышеперечисленные исследования посвящены примерам негативного влияния заброшенных городских ландшафтов на окружающую среду. С другой стороны, результаты, полученные в ходе таких исследований, носят явный отпечаток экологических и социоэкономических реалий тех регионов, где они были сделаны. Их авторы пишут о загрязнении заброшенных домов мусором и фекалиями, что превращает их в рассадники заразных болезней, таких как тиф, отмечают, что заброшенная и загрязненная городская инфраструктура становится местом размножения грызунов и опасных для человека рептилий. Вероятно, исследования экологических последствий появления городов-призраков на Глобальном Юге необходимо дополнять материалами из других экологических и культурных зон. С другой стороны, в ставшем уже классическим исследовании Вэйда Шепарда о городах-призраках Китая [Shepard 2015] вопросы экологии рассматриваются лишь «по касательной», в то время как исследований вопроса на материале городов-призраков в России и постсоветских стран мне обнаружить так и не удалось.

Настоящее исследование является попыткой восполнить этот пробел. Поскольку, как мне кажется, история его проведения важна для понимания его ограничений и принятых методологических решений, следует кратко ее описать. В основе исследования – две экспедиции, проведенные мною в г. Воркуте и Воркутинской тундре в 2021 году в ходе реализации этнографической части международного проекта CHARTER (Drivers and Feedbacks of Changes in Arctic Terrestrial Biodiversity), финансировавшегося Европейской комиссией научных исследований. Целью проекта был мониторинг изменений тундровых экосистем, связанных с изменением климата. Предполагалось определить, как эти изменения влияют на традиционное хозяйство (оленеводство, рыболовство), и составить модель, позволявшую установить, какие эффекты окажут различные сценарии изменений климата на жизнь тундры и ее коренного населения. Целью моей полевой работы был опрос оленеводов, охотников и рыбаков, использующих биоресурсы тундры и неизбежно замечающих происходящие в них трансформации, о том, какие изменения произошли в тундровой природе в течение последних двух-трех десятилетий и как эти изменения отразились на их деятельности. Сразу же выяснилось, однако, что, хотя тундровики действительно могли сообщить о большом количестве произошедших за указанный период природных изменений, замеченные ими изменения оказались связаны не столько с глобальным климатическим сдвигом, сколько с сокращением населения Воркутинской агломерации и появлением в тундрах большого количества заброшенных городских ландшафтов и инфраструктуры. Согласно проведенным мной интервью, уход городского населения и сокращение антропогенного воздействия на природную среду воспринимаются тундровиками как значительно более трансформирующие и даже, как будет показано в дальнейшем, более разрушительные факторы, чем климатический сдвиг. Таким образом, объект и тема исследования изменились и в значительной мере выпали из тематики первоначального проекта. Этого, однако, нельзя сказать о применявшихся методах: исследование осталось целиком и полностью антропологическим, основанным на качественных методах – этнографических интервью и, в меньшей степени, включенном наблюдении. В этом отношении оно отличается от мейнстрима abandonement studies, тяготеющих к количественным измерениям параметров окружающей среды. Тем не менее, существуют и исследования, полностью или частично основанные на опросах населения депопулированных городских территорий [Aiminhiefe 2022; IJSER 2020]. Следует помнить, однако, об объективных ограничениях такого подхода: хотя информаторы данного исследования – оленеводы, охотники и рыбаки – в силу специфики своей деятельности и образа жизни постоянно взаимодействуют с природной средой и вынуждены принимать во внимание происходящие в ней изменения, они, как и все люди, регистрируют прежде всего те из них, которые непосредственно касаются их жизни. Поэтому в собранных мной интервью оказалось много информации, касающейся средних и крупных млекопитающих, рыб и растительности, в то время как сведений о не являющихся объектами охоты птицах и мелких грызунах удалось получить значительно меньше, а информации о насекомых не удалось собрать вовсе. Тундровикам, безусловно, свойственны известные любому полевому исследователю аберрации восприятия и памяти, такие как преувеличение значения насущных проблем, идеализация прошлого и т. п. Поэтому приведенный ниже обзор экологических последствий депопуляции городских ландшафтов Воркутинской тундры, составленный на основе интервью с тундровиками, не является ни полным, ни, скорее всего, особо точным. Тем не менее он, на наш взгляд, представляет ценность как «картина в первом приближении» и, во всяком случае, может использоваться при планировании дальнейших исследований.

Другим обстоятельством, о котором следует предупредить читателя, является не полная завершенность полевого исследования. В Воркутинской тундре проживает две группы кочевников: преимущественно комиязычные оленеводы (коми, ненцы и частично ханты) – работники воркутинского ПСК «Оленевод» и принадлежащего ему Усть-Карского ПСК «Красный Октябрь» и так называемые ненцы-частники, группа оленеводов и рыболовов, сумевшая избежать коллективизации и сохранить частное хозяйство в советский период [см. Истомин 2022]. Хотя часть ненцев-частников в настоящее время также наняты ПСК «Оленевод» в качестве пастухов с сохранением личных стад, их маршруты кочевания, образ жизни и, разумеется, язык существенно отличают их от комиязычных оленеводов: если комиязычные оленеводы осваивают равнинные тундры к западу от Воркуты и более специализированы на оленеводстве, то ненцы-частники, как работающие на ПСК, так и сохраняющие независимость от него (в настоящее время последние частично объединены в общину «Тыпэртя»), кочуют в предгорьях Урала преимущественно к востоку от агломерации, и в их хозяйстве существенную роль играют присваивающие отрасли. К сожалению, полевые работы зимы и лета 2021 года охватили преимущественно охотников (37 интервью, включая интервью с председателем воркутинского охотсоюза и представителями охотнадзора) и комиязычных оленеводов ПСК (21 интервью), опрошенных на летнем оленеводческом карале в районе поселка Северный, в то время как ненцы-частники оказались представлены всего двумя интервью с неформальными лидерами. Мы договорились провести длительную полевую работу с этой группой весной-летом 2022 года, однако этому плану не суждено было осуществиться из-за политической обстановки, вызвавшей прекращение осуществления проекта CHARTER в России. Отсутствие в нашем обзоре информации, полученной от важной группы населения, занимающей особую экологическую зону, несомненно, прискорбно: остается лишь надеяться, что будущие исследования помогут восполнить этот пробел.

Крайняя восточная часть Большеземельской тундры, которая в настоящее время известна местному населению как «Воркутинская тундра» или «Воркутинские тундры»[22], была заселена кочевниками-ненцами как минимум с конца первого тысячелетия нашей эры [Долгих 1970]. В конце XVIII – начале XIX века в регион начали проникать оленеводы коми, быстро занявшие в нем, благодаря ориентированному на рынок хозяйству, господствующее экономическое положение. Следствием этого стал переход значительной части местных ненцев на язык коми [Хомич 1995]. В начале 1930-х годов в регионе начались попытки коллективизации и борьба с кулачеством, осуществлявшаяся через обложение кулаков так называемым твердым налогом. От этого пострадали прежде всего коми и богатые ненецкие оленеводческие хозяйства: не сумев справиться с выплатой твердого налога, они были лишены собственности и объединены в Воркутинский оленьсовхоз, находившийся в ведении НКВД и использовавшийся для снабжения мясом и транспортом недавно появившихся в регионе лагерных поселков. Коллективизация бедных ненецких хозяйств при этом затянулась, отчасти из-за того, что при ее проведении старались избегать прямого принуждения, а отчасти из-за сопротивления местного населения, принимавшего иногда вооруженный характер (т. н. Уральская мандалада) [см.: Толкачев 1998; Vallikivi 2005]. В результате, хотя администрации Ненецкого автономного округа и Коми АССР отчитались о полной коллективизации тундры в 1954 и 1955 годах соответственно, крупная группа кочевых домохозяйств сумела избежать ее, используя положение региона на границе трех административных единиц (Ненецкого АО Архангельской области, Ямало-Ненецкого АО Тюменской области и Коми АССР) и постоянно перемещаясь из одной из них в другую так, что администрация каждой единицы считала их коллективизацию задачей соседей [Истомин 2022]. Присутствие в Воркутинской тундре двух групп оленеводов, различающихся по организации хозяйства, маршрутам кочевания и экономическим интересам, до сих пор является наиболее определяющей чертой кочевого населения региона.

Оседлое население в этой части тундры появилось лишь с основанием Воркутинской агломерации. История превращения Воркуты из лагерных пунктов Воркутлага в полярный шахтерский город и последовавший за этим кризис, который сделал Воркуту одним из самых впечатляющих примеров городской депопуляции в России, хорошо известны [см., напр.: Barenberg 2014; Шабаев и др. 2018]. Обратим внимание на ряд моментов, важных для нашей темы. Во-первых, оседлое население Воркутинских тундр практически никогда не было сконцентрировано в одном-единственном поселении: при основании каждой новой шахты рядом с ней появлялся лагерный пункт и небольшой поселок для охраны, гражданского персонала, их семей и расконвоированных, которые со второй половины 1940-х годов составляли значительную часть местного населения; такие же поселки складывались около крупных инфраструктурных объектов, таких как кирпичный или цементный заводы. Новые поселки возникали постоянно, и впоследствии одни иногда сливались с другими. В 1931 году на реке Воркуте был основан лагерный поселок Рудник, который сейчас считается началом города, в 1937-м поблизости от него началось строительство шахты и нового лагерного поселка Воркута; в 1940 году этот поселок получил статус рабочего и в нем впервые появилась гражданская администрация [Шабаев и др. 2018], а вокруг этого центра, поблизости от вновь заложенных шахт, продолжали возникать новые поселки. В 1943 году Воркута и несколько включенных в ее состав поселков получили городской статус. В 1950-х годах, по мере демонтажа лагерной системы, лагерные поселки были преобразованы в ПГТ. Разбросанные по достаточно большой территории, эти поселения были едины по своей функции, объединялись общей администрацией, хозяйственным и бытовым укладом. Привычного жителям средней полосы противопоставления города и сельской местности здесь никогда не знали. Можно сказать, что в данном случае мы имеем дело с единым городским ландшафтом, разбросанным по тундре и соединенным сетью эффективных коммуникаций. Поэтому в данной работе я предпочитаю говорить о Воркутинской агломерации в целом[23], а не о Воркуте как отдельном центре (хотя большая часть авторов, как российских, так и иностранных, писавших о Воркуте, судя по всему, также имела в виду Воркуту вместе с поселками). Структура Воркутинской агломерации сложилась примерно к середине 1960-х годов. Ее ядром был город Воркута, формирование которого, происходившее посредством включения в состав города близлежащих поселков, завершилось в 1969 году с присоединением к городу крупного поселка Горняцкий, увеличившего население города почти вдвое. С севера город полукругом обступали расположенные от него на расстоянии 10–20 километров так называемые ближние поселки, или поселки «Воркутинского кольца». Последнее название обязано своим происхождением кольцевой автодороге, соединяющей Воркуту с большинством этих поселков: Заполярный, Комсомольский, Октябрьский, Промышленный, Северный, Цементнозаводской, Советский и Воргашорский. Поселок Хальмер-Ю, располагавшийся в 60 километрах к северу от Воркуты и соединявшийся с ней железной дорогой, считался дальним поселком; иногда к дальним относили и поселок Мульда, который хоть и находился «всего лишь» в 25 километрах от Воркуты, но отстоял относительно далеко от кольцевой автодороги (илл. 12.1).

Илл. 12.1. Воркута и поселки «Воркутинского кольца»

Совсем особняком стояли не показанные на схеме «железнодорожные» поселки – Сивая Маска (ее поселковому совету подчинялись также населенные пункты Сейда и Чум) и Елецкий: в отличие от остальных, эти поселки не были шахтерскими, располагались в лесотундровой зоне, их жители были заняты в основном в обслуживании железной дороги (в Сейде располагался также животноводческий совхоз), а уклад гораздо больше напоминал деревенский. В отличие от них, поселки «Воркутинского кольца» были застроены многоэтажными многоквартирными домами с центральным отоплением и водоснабжением, имели сеть торговых предприятий и предприятий обслуживания, а быт их жителей был во всех отношениях городским.

Это определило важные для нашей темы особенности депопуляции ландшафтов, начавшейся в 1992–1993 годах. Причины, вызвавшие массовый отток населения из агломерации, и общий ход этого процесса известны и вряд ли нуждаются в отдельном анализе в рамках настоящей главы. Достаточно сказать, что в середине 1990-х годов население Воркутинской агломерации сокращалось на 5–8 тысяч человек в год [Barenberg 2014]; со стабилизацией экономического положения в стране в первом десятилетии нынешнего столетия отток замедлился, однако агломерация до сих пор продолжает терять до полутора тысяч человек в год, что к настоящему времени вызвало сокращение ее населения примерно в три раза по сравнению с 1989 годом: с 215 до 70 тысяч человек. Для нашей темы важны те особенности, которые этот отток приобретал в разных местах агломерации. Известно, что многоквартирный дом с точки зрения коммунального обслуживания невозможно забросить частично: сколько бы ни было в нем пустующих квартир, коммунальным службам приходится подавать в каждую из них тепло и воду, при этом продолжая обслуживать общедомовое имущество, чистить снег, освещать подъезды и т. д. Если число пустующих квартир стремительно растет, в то время как число жильцов, платящих за коммунальные услуги, соответственно, сокращается, содержание дома становится непосильным для коммунального бюджета, особенно учитывая климатические особенности города, продолжительность отопительного сезона и светового дня в зимний период. В этих условиях становится неизбежной переконцентрация остающегося населения, принимающая форму переселения в многоквартирные дома, располагающиеся в оптимальных с точки зрения обслуживания инфраструктуры зонах, поблизости от проходящих вдоль центральных улиц магистральных тепло- и водопроводов. Это позволяет прекратить дорогостоящее коммунальное обслуживание обезлюдевших улиц. Администрация Воркуты занималась таким переселением с середины 1990-х годов, выкупая (а иногда конфискуя) квартиры у покидающих город жителей (цена на квартиры в Воркуте и особенно в поселках была и остается исключительно низкой) и убеждая (а иногда принуждая) оставшихся воркутинцев переселяться в них. По мере дальнейшего оттока населения актуальным оказался вопрос о переселении целых поселков, прежде всего отдаленных, обслуживание которых обходилось наиболее дорого. Самый дальний из воркутинских поселков, Хальмер-Ю, был закрыт уже в 1996 году. Его жители были переселены в Воркуту (существуют свидетельства, что часть из них переселяли насильно). С начала XXI века обратившийся в призрак поселок используется в качестве полигона военной авиации для отработки ударов по наземным целям. В августе 2005 года в учениях на полигоне принял участие президент РФ В. В. Путин, запустив из пилотировавшегося им Ту-160 три ракеты по бывшему поселковому дому культуры. Согласно официальным сообщениям, все ракеты попали в цель[24]. Несмотря на столь специфическое использование данного заброшенного ландшафта, сквозь него до сих пор проходят кочевые пути совхозных оленеводов. Многие факты, которые со слов опрошенных нами оленеводов приводятся в следующей части, относятся именно к этому поселку. В 2002 году официально прекратили существование поселки Цементнозаводской и Советский, в 2006-м – Мульда, Октябрьский и Промышленный. Их жители были переселены в Воркуту и в поселок Северный. В 2024 году предполагается закрытие поселка Комсомольский, немногочисленные жители которого уже получили жилье в Воркуте или в находящемся поблизости поселке Воргашор. После его закрытия в составе агломерации, помимо собственно города Воркуты и «железнодорожных» поселков (которые исход населения затронул мало), останутся лишь поселки Воргашор и Северный. В каждом из них населенными остаются лишь дома вдоль двух центральных улиц. Дальше открывается призрачный ландшафт – ряды отключенных от коммуникаций, заброшенных и уже частично разрушенных многоэтажных зданий.

В отличие от этих поселков, город Воркута выглядит неплохо. Находясь в центре города, приезжий наблюдатель может и не заметить, что находится в центре вымирающей агломерации: улицы ярко освещены, полны рекламы, магазинов и кафе, по ним ходит транспорт, в том числе общественный, а в домах, расположенных в этом районе, по вечерам зажигается большинство окон. Впрочем, стоит только отойти от центра, то следы описанных выше переселений и отключений становятся заметнее: так, со второй половины 1990-х годов полностью опустел городской район Рудник, с которого некогда и началась Воркута. Рудник расположен на противоположном от города берегу реки Воркуты, что делало невыгодной поставку туда воды и тепла, требовало поддержания дорогостоящей дорожной и мостовой инфраструктуры. Заброшены и многие здания в районе находящегося на периферии города железнодорожного вокзала.

На сегодняшний момент участки заброшенного городского ландшафта в агломерации занимают довольно обширные территории, и при этом до странности правильно расположены. В условиях депопуляции расселение «откатилось» до центральных мест – в масштабах агломерации оказались оставленными самые «слабые» по каким-либо причинам поселки, в масштабах каждого из поселков – наиболее сложные в обслуживании окраинные территории. Площадь оставленных территорий становится значительнее по мере движения от центра к окраинам агломерации, то же самое происходит внутри каждого поселка. Таким образом, масштабы процесса скрыты от оседлых жителей агломерации, «переконцентировавшихся» в центральные места, но понятны для тундровиков, перемещающихся «поверх» структуры.

Заброшенные ландшафты и окружающая среда

Хотя опросник проекта CHARTER, руководствуясь которым я начинал полевую работу в Воркутинской тундре, открывался серией вопросов об изменении климата (температуры зимой и летом, сроков замерзания и вскрытия рек, установления снежного покрова и т. д.), эти вопросы совершенно не вызвали энтузиазма среди информаторов. Несколько информаторов, все – из числа охотников-любителей, отметили, что зимы сейчас более теплые, чем в их детстве, и что в ноябре сейчас идут дожди, чего раньше не бывало. Большинство же информаторов заявили, что не заметили каких-то особых изменений в климате. Это, конечно, совсем не означает, что никаких климатических изменений в Воркутинской тундре не происходит. Возможно, что эти изменения, какими бы они ни были, настолько уступают по своему масштабу иным изменениям в окружающей среде, что наблюдатели, даже очень тесно связанные с тундрой благодаря своему образу жизни, просто не придают им значения.

Как только я от темы климатических изменений переходил к вопросам об изменениях в живой природе, сведения начинали сыпаться как из рога изобилия. При этом очень часто, если не всегда, рассказы об этих изменениях открывались фразой «когда люди разъехались…». В случае с оленеводами коми, с которыми я беседовал на хорошо мне знакомом языке коми, эта формулировка принимала форму «рочъяс мунöмсянь…», что дословно означает «с тех пор как русские ушли/уехали», причем слово «роч» (русский) в данном случае следует понимать в расширенном значении: всякий недавний переселенец, «некоренной». Все это, как мне кажется, указывает на укоренившиеся в среде информаторов представления о связи описываемых изменений с депопуляцией.

Нередко информаторы излагали развернутые соображения по поводу характера этой связи. Насколько эти предположения соответствуют реальности, можно будет судить, разумеется, лишь по результатам специальных исследований, однако они представляются мне достаточно интересными, чтобы поделиться ими здесь. Полученные от информаторов описания природных изменений разделены на три группы: изменения в наземной фауне, изменения в растительности и изменения в ихтиофауне. Практически все собранные мной в поле сведения попадают в эти три категории.

Изменения в наземной фауне. Наиболее часто наши информаторы, и оленеводы, и охотники, говорили об изменениях в количестве и поведении наземных млекопитающих. В свою очередь, наиболее часто упоминавшимся среди этих изменений было появление и последующее исчезновение диких собак, свыше десятка лет представлявших собой серьезнейшую проблему для местного оленеводства. Мнение информаторов о происхождении диких собак не было единодушным. Одни считали, что это были одичавшие домашние собаки, брошенные на произвол судьбы уехавшими хозяевами, не имевшими денег на их перевозку или возможности содержать их на новом месте; другие, однако, указывали на нехарактерные для домашних собак особенности поведения, более однотонную, чем у домашних собак, окраску, однообразие размеров и внешнего вида, утверждая, что «дикие» собаки были гибридом домашней собаки и волка. Оленеводы рассказывали, что дикие собаки появились вскоре после расселения поселка Хальмер-Ю в 1996 году и увеличивались в числе в период запустения поселков. Несмотря на то, что собаки, по утверждению моих собеседников, жили в заброшенных поселках и связанных с ними (об этом чуть ниже) антропогенных ландшафтах, во время охоты они могли удаляться от поселков на расстояние до десяти километров, и при этом излюбленным (а по представлениям некоторых оленеводов, даже основным) объектом их охоты были домашние олени. Как и волки, дикие собаки охотились в основном в темноте и поэтому представляли особенно серьезную проблему осенью и зимой. По словам оленеводов, это заставляло их даже менять маршруты перекочевок: весной, во время движения на север, они проходили, как это было принято обычно, вблизи Хальмер-Ю, но осенью, во время обратного кочевания, делали петлю, стараясь обойти заброшенный поселок подальше: ночи были уже длинные, и собаки могли легко напасть на стадо.

Оленеводы и некоторые охотники сообщали множество подробностей о повадках диких собак, что указывает на частоту и важность взаимодействия с ними. По словам наших информаторов, собаки обычно жили и охотились парами, состоявшими из самца и самки. Исключением были периоды, когда самка оставалась в логове со щенками. Дикие собаки были очень – «гораздо больше волков» – разборчивы при выборе места для житья или строительства логова. Обычно они селились в подвалах и «закутках» заброшенных домов, иногда рыли норы, но при этом всегда в местах, где земля была «потревожена людьми», – кучах песка, терриконах, обочинах дорог. Так, например, собачьи норы располагались в отвалах заброшенного песчаного карьера, что делало прилегающий район опасным при проходе оленеводческих бригад. Один из оленеводов выражал мнение, что собаки были привязаны к заброшенным городским ландшафтам, поскольку не были способны рыть норы в вечной мерзлоте. Оленеводы подробно описывали собачьи методы охоты. По их словам, собаки, в отличие от волков, не боялись запаха человека, и поэтому стандартная тактика защиты стада от нападения хищников – встать так, чтобы ветер дул от тебя к стаду, а хищник, готовящийся напасть на стадо, чувствовал бы твой запах – в их случае не работала. Когда собаки охотились в паре, они обычно отбивали от стада группу оленей на наиболее удаленной от пастуха стороне. Затем одна из собак, бегая вокруг оленей, сбивала их в кучу, а вторая бросалась в центр группы животных, стараясь ранить нескольких из них сразу. Иногда собаки, по словам пастухов, специально не убивали раненых оленей, а продолжали гнать их от стада, пока они не падали один за другим от изнеможения. Это позволяло собакам кормиться на тушах животных в течение нескольких дней, пока их не обнаруживали оленеводы.

Численность диких собак начала сокращаться в начале прошлого десятилетия, и лет через пять они полностью исчезли. Большинство информаторов не могли сказать о причинах этого исчезновения ничего конкретного. Некоторые связывали их исчезновение с распространением снегоходов иностранного производства, которые позволили оленеводам более эффективно бороться с ними. Теперь оленеводы могли не только подкарауливать собак близ их логова, но и успешно преследовать их в тундре.

Интересно, что исчезновение диких собак, о котором нам поведали информаторы, – пожалуй, единственный пример того, что можно в какой-то степени интерпретировать как признак возвращения экологической системы в исходное состояние. Еще интереснее, однако, то, что если информаторы правы и исчезновение собак связано с появлением более эффективных способов их уничтожения, то возвращение это связано не со снижением антропогенного воздействия на среду, а наоборот, с его увеличением.

Среди других изменений в наземной фауне, которые отмечали наши информаторы, – увеличение количества песцов вблизи оставленных человеком жилищ и поселков. В качестве объяснения этого факта предлагались следующие: большое количество грызунов в заброшенных домах, распространение поблизости от них кустов и кустарничков (см. следующий раздел), сокращение числа охотников, истреблявших песцов. Информаторы отмечали, что встреча с песцом в поселке и даже на окраине города в наши дни – обычное дело. Некоторые охотники рассказывали, что у них есть «свои» песцы, которые регулярно приходят к их домам и которых они подкармливают мясом. В интервью также несколько раз упоминались изменения, произошедшие в привычках гнездования птиц, – так, водоплавающие сейчас предпочитают осваивать именно покинутые городские ландшафты и расположенные поблизости водоемы. Изменения в поведении птиц объяснялись обилием удобных и безопасных мест для постройки гнезд, предоставляемых городским ландшафтом, обильной и разнообразной растительностью, изменением видового состава рыб.

Растительность. Главным изменением в растительности, произошедшим после «ухода людей», по словам информаторов, стало распространение в заброшенных поселках кустов и кустарничков. Хотя Воркута и соседние с ней поселки находятся в тундровой зоне, где не растут деревья, люди всегда стремились озеленить места своего проживания, разбивая парки и устраивая зеленые насаждения. Для озеленения Воркуты использовались кусты полярной ольхи и ивы, способные при определенных условиях достигать значительной высоты. Основным фактором их успешного произрастания в воркутинских условиях была защищенность от зимних ветров. Ольху и иву часто сажали так, чтобы их прикрывали стены соседних зданий; в зимнее время кустарники прятали от ветра, сваливая на них снег с дорог и тротуаров. Таким образом удавалось добиться разрастания кустов до размеров, редко встречающихся в тундре. Судя по всему, озеленители Воркуты небезуспешно стремились вырастить на улицах растения, превышающие рост человека и потому напоминающие деревья. Хотя прекращение работ по озеленению, последовавшее за закрытием поселков, было способно повлечь за собой гибель насаждений, информанты сообщают, что это происходит не всегда и даже не в большинстве случаев. Прекращение уборки снега приводит к тому, что он накапливается в местах, где стены зданий не позволяют ветру его выдуть: с южных сторон, в проходах между домами, во внутренних дворах между зданиями, специально построенными с ветрозащитными целями. В этих местах ольха и ива разрастаются, формируя обширные «рощи» («рöшша» на языке коми, заимствование из русского; в русском языке этому слову по смыслу соответствует диалектное «ерник»). Подобные рощи формируются и на окраинах поселков, а также в любом месте за их пределами, где скопление элементов заброшенной инфраструктуры – трубопроводов, дорог, строений, брошенных бочек и техники – позволяет накапливаться снегу. В местах, где аккумуляция снега невелика, происходит разрастание кустарничковой и стелющейся растительности, особенно карликовой березы. Оленеводы настаивают, что разрастание карликовой березы происходит после «ухода русских» по всей тундре, в том числе и в десятках километров от поселков. Как это разрастание было связано с депопуляцией, информаторы объяснить затруднялись, хотя некоторые из них пытались, несколько путано, размышлять по этому поводу, вспоминая, например, что раньше жители поселков, собирая в тундре ягоду, использовали карликовую березу в качестве топлива для костров, или предполагая, что кустарнички уничтожали ездившие по тундре вездеходы.

Все оленеводы, впрочем, сходились в негативной оценке изменений, произошедших с растительностью, а также отмечали, что кустарничковая тундра в районе Воркутинской агломерации сильно отличается от таковой за пределами ареала прошлого антропогенного воздействия, где кустарнички и береза обычно растут вместе с лишайниками. В Воркутинской тундре практически нет ягеля, а собственно кустарнички являются хорошим кормом для оленей только ранней весной, когда на них появляются первые листья, охотно поедаемые животными. Летом травянистая тундра содержит гораздо больше корма, чем кустарничковая, а в начале и в конце снежного периода последняя еще и опасна для оленей: стелющиеся по земле переплетенные «стволы» карликовой березы задерживают снег, который при повышении температуры тает, превращается в кашицу, а затем замерзает, покрывая землю ледяным щитом, мешающим оленям кормиться.

Еще одно изменение фауны, о котором говорили информаторы, связано с появлением на опустевших антропогенных территориях новых водоемов и переувлажненных участков. Такие водоемы формируются на месте разрушающихся домов и элементов инфраструктуры – дорог, трубопроводов, линий электропередач, которые при отсутствии обслуживания погружаются в вечную мерзлоту. Вообще, они могут возникать на основе любых искусственных углублений. К примеру, на месте уже упоминавшегося выше песчаного карьера вблизи поселка Северный сейчас разлилось большое озеро. На заболоченных участках и вблизи озер появляется травянистая растительность, иногда не свойственная для тундры. Информаторы-охотники упоминали о появлении кустов шиповника в районе старого водозабора поселка Северный.

Ихтиофауна. Озера, сформировавшиеся на местах разрушения инфраструктуры, разумеется, «пусты»: они, как правило, промерзают зимой до дна и поэтому не имеют ихтиофауны. Однако Воркутинские тундры богаты и рыбными водоемами, играющими важную роль в экономике как местных тундровиков, так и некоторых групп пришлого населения. Наиболее ценными видами местных рыб с точки зрения оленеводов коми и информаторов-охотников являются пелядь (Coregonus peled), чир (Coregonus nasus) и хариус (Thymallus thymallus)[25]. Кроме них в местных водоемах водятся еще несколько видов рыб, которые, хотя и употребляются в пищу большинством групп местного населения, традиционно считаются «сорными»: щука (Esox Lucius), окунь (Perca fluviatilis), карась (Carassius carassius) и некоторые другие[26]. По сообщениям информаторов, до начала оттока населения большинство озер и рыбных рек в тундре, особенно вблизи города и поселков, активно «облавливалось» их жителями, что приводило к сокращению в них запасов рыбы. Однако видовой состав рыбы в них оставался более или менее неизменным: «Ну, чем ближе к городу, тем рыбы, понятно, было меньше. На побережье можно было поймать десять хариусов в день, на полпути к городу – 10 хариусов за неделю ловилось, а рядом с городом – 10 за месяц или за все лето. Но все равно, можно было поймать хариусов и там, и там, и там. И другую всю рыбу тоже. Не так, как теперь» (ПМА 2022, информатор – русскоязычный охотник, 55 лет).

Главным изменением, произошедшим после «ухода людей», стал, как указывают информаторы, значительный рост числа «сорной рыбы» (щуки, карася, окуня) при практически полном исчезновении «настоящей рыбы» (пеляди, чира, хариуса) в близких к населенным пунктам водоемах, где обычно производилась рыбалка в предыдущий период. Популяция «настоящей рыбы» сумела восстановиться только в северной и восточной частях Воркутинской тундры, там, где озера и реки не прекращали быть «рыбными» и во времена расцвета агломерации. Информаторы считают, как правило, что «сорная рыба» размножается быстрее «настоящей», поэтому, когда интенсивный облов водоемов прекратился, щуки и караси быстро размножились, уничтожив всех чиров и хариусов. Насколько это объяснение справедливо – судить сложно, однако интересно, что его придерживаются, помимо прочих, и лица со специальным образованием – работники охотнадзора и председатель союза охотников.

Двое опрошенных информаторов из числа ненцев-частников сообщили также о начавшейся примерно пять лет назад болезни рыб, которую они связывают с попаданием в воду «всяких химикатов» из разрушающихся домов и «всего прочего, что там (в заброшенных домах и поселках. – К. И.) ржавеет и разрушается». В качестве подтверждения они указывали на то, что эта болезнь, проявляющаяся в маленьких белых твердых опухолях под чешуей, поражает лишь рыбу из Воркутинской тундры, особенно из реки Кара. По словам информаторов, «люди постоянно беспокоятся, можно такую рыбу есть или нет». Люди интересовались, не могут ли специалисты проекта CHARTER исследовать этот вопрос, и заявляли, что могут предоставить необходимые образцы. К сожалению, до серьезной работы с ненцами-частниками в рамках проекта CHARTER дело так и не дошло, поэтому природа болезни рыб остается неизвестной.

Обсуждение

Бросается в глаза, что приведенный выше материал не особенно соответствует «мифу о природе в равновесии», описанному нами в начале главы. Ни одно из описанных выше изменений, исключая, пожалуй, факт исчезновения одичавших собак, нельзя описать в терминах возвращения природной среды в состояние равновесия, происходящего после исчезновения «возмущающего воздействия» человека. Если все же попытаться приложить к нашему материалу знаменитую метафору маятника, то придется признать, что «возмущающим воздействием» в данном случае оказалась не человеческая деятельность, но, напротив, ее прекращение. После удаления людей из обжитого ими ландшафта оказалось, что их деятельность была важной для поддержания связей между его элементами, в том числе и теми, которые понимаются как природные.

Особенно показателен в этом смысле пример изменений в ихтиофауне, равновесие которой, если верить объяснениям наших информаторов, поддерживалось активным обловом рек и озер. Можно по-разному относиться к тому, насколько приемлемым было изначальное вмешательство человека в среду, создавшее точку равновесия, удерживавшую местные водные экосистемы, однако, если верить нашим информантам, прекращение этого вмешательства, то есть исчезновение любительского рыболовства, привело к ситуации, которую, если рассуждать в духе мифа о природе в равновесии, можно описать как «поломку маятника». Экосистемы водоемов претерпели необратимые изменения, перешли в новое устойчивое состояние с новой конфигурацией элементов, в частности с новым видовым составом ихтиофауны. Эта конфигурация как минимум более проста с точки зрения составляющих ее элементов и, что немаловажно, представляет собой регресс по сравнению с предыдущей c точки зрения населения Воркутинских тундр – как тундровиков, так и оставшихся жителей агломерации. Если слово «деградация» в принципе применимо к природным системам, то под ним следует понимать именно такое упрощение и падение продуктивности.

Вряд ли мы утверждаем здесь что-то новое с точки зрения экологической науки, интерпретирующей тезис о природе в равновесии как антропоцентрический миф и не признающей деления среды на мир природы и мир человека. «Натуральной природы», природы без человека, о конце которой так переживал Билл Маккиббен [McKibben 2003], действительно больше нет, однако она перестала существовать больше ста тысяч лет назад, то есть ровно тогда, когда появился наш вид. В течение всего этого времени природа не только изменялась нами, но и изменялась вместе с нами, и попытка избавить природу от человека будет губительна для самой природы или, по крайней мере, для того ее состояния, которое мы знаем и считаем естественным. Более релевантным реальности считается взгляд на среду как на социоэкосистему [Berkes Folke 1998]. В соответствии с ним человек, его деятельность и продукты этой деятельности, в том числе и городские ландшафты, представляются такими же подсистемами, как и природные экосистемы – растительные сообщества, озера и т. д. С этой точки зрения депопуляция и деградация городских ландшафтов интерпретируются как нарушение функционирования сложившейся социоэкосистемы, делающие ее неустойчивой. В воркутинском случае это нарушение, инициированное социальным и экономическим кризисом в период распада СССР, привело к переходу социоэкосистемы в новое состояние, скорее всего, являющееся необратимым. Сообщения информаторов, приведенные в настоящей работе, характеризуют разные аспекты этого структурного изменения.

Пусть эти сообщения и не содержат ничего особенно нового с точки зрения социоэкосистемного подхода к среде, они все же представляют интерес с точки зрения дискуссии об отношениях между ее социальной и экологической частями. Классическая работа на эту тему [Westley et al. 2002] описывает две крайние позиции. Согласно первой из них, сторонников которой авторы упомянутой работы именуют «социобиологами», человек, как любое другое животное, является прежде всего биологическим организмом, а потому роль человеческих сообществ в биосфере, равно как и их связи с другими элементами биосферы, ничем принципиально не отличаются от таковых у других организмов. Следовательно, социоэкосистема ничем принципиально не отличается от экосистем как таковых и может рассматриваться как их частный случай. На противоположном конце теоретического спектра располагаются упоминавшийся выше Маккиббен и его сторонники. Согласно их представлениям, появление человека экстраординарным образом перестраивает связи между элементами биосферы. Возникающие вследствие этого социоэкосистемы управляются не естественными закономерностями, но закономерностями, свойственными для систем, развитие которых определяют социальные силы и их взаимодействия [Westley et al. 2002: 104]. Авторы данной работы отмечают, что большинство исследователей занимают промежуточные позиции между этими полюсами, по-разному решая вопрос о соотношении природных и социальных компонентов социоэкосистемы. В частности, сами авторы полагают главным отличием социальной системы от природной свойственное для первой символическое измерение, то есть способность к целеполаганию, прогнозу и целенаправленному поведению. Другие авторы добавляют к этому определению «способность сохранять и использовать предыдущий опыт», что позволяет социальным экосистемам снижать амплитуду подъемов и спадов, характерных для природного адаптивного цикла, или даже полностью уничтожать этот цикл [Holling et al. 2002b].

Однако если социальная и природная части социоэкосистемы и правда принципиально разнородны, то что, собственно, означает включение их в единую систему? Классическая графическая репрезентация социоэкологической системы, предложенная Элионор Остром, включает в себя две группы прямоугольников: слева расположена та, что представляет природные элементы, а справа – та, что представляет социальные элементы системы. Обе группы соединены стрелочками с прямоугольником в центре, озаглавленным «взаимодействия» [Ostrom 2007: 15 182; Ostrom 2009: 420]. Схема Остром подозрительно напоминает иллюстрацию к «мифу о природе в равновесии»: социальные компоненты воздействуют на природные компоненты, природные компоненты реагируют на это воздействие. Единственное отличие заключается в том, что весь набор прямоугольников заключен в общую рамку, озаглавленную «социоэкологическая система». Но что, собственно, добавляет эта рамка?

Описанный в настоящей работе пример трансформации социоэкологической системы Воркутинских тундр позволяет предположить, что качества субсистем такой системы – в том числе и способность к целеполаганию, прогнозу, направленному поведению и сохранению предыдущего опыта – если и определяют динамику трансформаций, то, по всей вероятности, лишь на уровне самих субсистем. Что же касается социоэкологической системы в целом, то ее динамика определяется связями между элементами, которые в конечном счете могут быть лишь материальными, представляют из себя потоки вещества и энергии.

Человек может оказывать воздействие на эти связи, однако не может их определять и даже, по крайней мере на нынешнем уровне знаний, не способен заранее предвидеть всех последствий своего воздействия. Значение вклада, вносимого нами в динамику социоэкологической системы как таковой, не стоит переоценивать. Не вполне понимая последствия своего воздействия, мы не вполне понимаем и последствия своего бездействия. Вероятно, в этом и заключается основной вклад в экологическую теорию социоэкосистемного подхода и abandonment studies в целом.

Выводы

Характерный для европейской интеллектуальной традиции дуализм между природой и культурой критикуется давно и с разных сторон. Несмотря на это, свидетельства присутствия такого дуализма обнаруживаются порой в самых неожиданных местах. Так, для области защиты природы, отрицающей этот дуализм, характерно представление о человеке как части природы. Парадоксальным образом, этот же тезис приводит инвайронменталистов к риторике радикального отказа человека от вмешательства в природные процессы, требованиям восстановить «первозданное» (т. е. «нечеловеческое» в этой картине мира) состояние планеты. Подобное понимание единства человека и природы, несмотря на распространение в последние годы социоэкологического подхода, призванного закрепить отказ от дуализма на уровне методологии, встречается даже среди профессиональных экологов.

Дело, однако, в том, что если человек и правда является частью природы, то его отказ от вмешательства в природные процессы может оказаться не менее разрушительным, чем чрезмерное вмешательство. В последние десятилетия эта мысль подтверждается выводами многочисленных исследований оставленных человеком ландшафтов, в частности депопулировавших городских территорий. Особенно показательными могут быть выводы исследований, проведенных в пустынных или арктических экологических зонах, обладающих особенно хрупкими экосистемами. Наше исследование, осуществленное на материале, собранном в Воркутинских тундрах, показало, что влияние «ухода» человека из экосистемы может быть столь же существенным, сколь и неожиданным. Более того, его последствия могут быть необратимыми и превышать по своей значимости, по крайней мере с точки зрения населения Воркутинских тундр, последствия столь беспокоящего нас всех глобального изменения климата.

Проведенное исследование, если подходить к нему с точки зрения стандартов естественных наук, имеет множество методологических недостатков. Хотелось бы надеяться, что в будущем окажется возможным повторить его более строгими методами. Это было бы важно и с практической, и с теоретической точки зрения, поскольку, по нашему мнению, это – единственный способ понять все производные тезиса о единстве культуры и природы.

Источники и литература

Долгих 1970 – Долгих Б. О. Очерки по этнической истории ненцев и энцев. М.: Наука, 1970.

Истомин 2022 – Истомин К. В. Невидимые люди: История и современное положение воркутинских ненцев-частников // Культурное наследие и культурные реалии европейского Севера: Изучение, проблемы, поиски / Под ред. Ю. П. Шабаева. Сыктывкар: ФИЦ Коми НЦ УрО РАН, 2022. C. 74–103.

Толкачев 1998 – Толкачев В. Ф. Имя трагедии Мандалада: о вооруженном выступлении ненцев в годы Великой Отечественной Войны // Правда Севера. 1998. 30 октября.

Хомич 1995 – Хомич Л. В. Ненцы. Очерки традиционной культуры. СПб.: Русский двор, 1995.

Шабаев и др. 2018 – Шабаев Ю. П., Жеребцов И. Л., Лабунова О. В. Культурная эволюция заполярного города: от города-концлагеря к городу-призраку. Ч. 1–2 // Известия Коми научного центра УрО РАН. 2018. № 2 (34). С. 78–88; 2018. № 3 (35). С. 88–94.

Aiminhiefe 2022 – Aiminhiefe M. I. Environmental Effects of Abandoned Building Projects in Edo State, Nigeria // Official Publication of Direct Research Journal of Public Health and Environmental Technology. 2022. Vol. 7 (5). P. 68–74.

Akindele 2013 – Akindele O. A. Environmental Effects of Abandoned Properties in Ogbomoso and Osogbo, Nigeria // Ethiopian Journal of Environmental Studies and Management. 2013. Vol. 6 (6). P. 707–716.

Barenberg 2014 – Barenberg A. Gulag Town, Company Town: Forced Labor and Its Legacy in Vorkuta. New Haven: Yale University Press, 2014.

Benjamin et al. 2007 – Benjamin K., Bouchard A., Domon G. Abandoned Farmlands as Components of Rural Landscapes: An Analysis of Perceptions and Representations // Landscape and Urban Planning. 2007. Vol. 83 (4). P. 228–244.

Berkes Folke 1998 – Linking Social and Ecological Systems: Management Practices and Social Mechanisms for Building Resilience / Ed. by F. Berkes, C. Folke. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Carrero et al. 2009 – Carrero R., Malvárez G., Navas F., Tejada M. Negative Impacts of Abandoned Urbanisation Projects in the Spanish Coast and Its Regulation in the Law // Journal of Coastal Research. 2009. № 56. Vol. 2. P. 1120–1124.

Davidson-Hunt Berkes 2003 – Davidson-Hunt I. J., Berkes F. Nature and Society through the Lens of Resilience: Toward a Human-in-Ecosystem Perspective // Navigating Social – Ecological Systems: Building Resilience for Complexity and Change / Ed. by J. Colding, C. Folke. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 53–82.

García-Ruiz Lana-Renault 2011 – García-Ruiz J. M., Lana-Renault N. Hydrological and Erosive Consequences of Farmland Abandonment in Europe, with Special Reference to the Mediterranean Region – A Review // Agriculture, Ecosystems & Environment. 2011. Vol. 140 (3–4). P. 317–338.

Gunderson 2003 – Gunderson L. H. Adaptive Dancing: Interactions between Social Resilience and Ecological Crises // Navigating Social – Ecological Systems: Building Resilience for Complexity and Change / Ed. by J. Colding, C. Folke. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 33–52.

Gunderson et al. 2022 – Gunderson L. H., Garmestani A., Allen C. R. Panarchy: Nature’s Rules // Applied Panarchy: Applications and Diffusion Across Disciplines / Ed. by L. H. Gunderson, A. Garmestani, C. R. Allen. Washington: Island Press, 2022. P. 3–26.

Holling et al. 2002a – Holling C. S., Gunderson L. H., Ludwig D. In Quest of a Theory of Adaptive Change // Panarchy: Understanding Transformations in Human and Natural Systems / Ed. by L. H. Gunderson, C. S. Holling. Washington: Island Press, 2002. P. 3–22.

Holling et al. 2002b – Holling C. S., Gunderson L. H., Peterson G. D. Sustainability and Panarchies // Panarchy: Understanding Transformations in Human and Natural Systems / Ed. by L. H. Gunderson, C. S. Holling. Washington: Island Press, 2002. P. 63–102.

Holling Gunderson 2002 – Holling C. S., Gunderson L. H. Resilience and Adaptive Cycles // Panarchy: Understanding Transformations in Human and Natural Systems / Ed. by L. H. Gunderson, C. S. Holling. Washington: Island Press, 2002. P. 25–62.

Holling 1996 – Holling C. S. Engineering Resilience versus Ecological Resilience // Engineering Within Ecological Constraints / Ed. by P. C. Schulze. Washington: National Academy Press, 1996. P. 31–43.

Hunziker 1995 – Hunziker M. The Spontaneous Reafforestation in Abandoned Agricultural Lands: Perception and Aesthetic Assessment by Locals and Tourists // Landscape and Urban Planning. 1995. Vol. 31 (1–3). P. 399–410.

IJSER 2020 – The Environmental Implications of Abandoned Developmental Projects in Port Harcourt Metropolis // International Journal of Scientific & Engineering Research. 2020. Vol. 11 (11). P. 581–596.

Lasanta et al. 2000 – Lasanta T., Garcıa-Ruiz J. M., Pérez-Rontomé C., Sancho-Marcén C. Runoff and Sediment Yield in a Semi-Arid Environment: The Effect of Land Management after Farmland Abandonment // CATENA. 2000. Vol. 38 (4). P. 265–278.

McKibben 2003 – McKibben B. The End of Nature. London: Bloomsbury, 2003.

Ostrom 2007 – Ostrom E. A Diagnostic Approach for Going beyond Panaceas // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2007. Vol. 104 (39). P. 15 181–15 187.

Ostrom 2009 – Ostrom E. A General Framework for Analyzing Sustainability of Social-Ecological Systems // Science. 2009. Vol. 325 (5939). P. 419–422.

Scozzafava De Sanctis 2006 – Scozzafava S., De Sanctis A. Exploring the Effects of Land Abandonment on Habitat Structures and on Habitat Suitability for Three Passerine Species in a Highland Area of Central Italy // Landscape and Urban Planning. 2006. Vol. 75 (1–2). P. 23–33.

Shepard 2015 – Shepard W. Ghost Cities of China: The Story of Cities without People in the World’s Most Populated Country. London: Bloomsbury Publishing, 2015.

Vallikivi 2005 – Vallikivi L. Two Wars in Conflict: Resistance among Nenets Reindeer Herders in the 1940s // The Northern Peoples and States: Changing Relationships (Studies in Folk Culture 5) / Ed. by A. Leete, Ü. Valk. Tartu: Tartu University Press, 2005. P. 14–54.

Westley et al. 2002 – Westley F., Carpenter S. R., Brock W. A., Holling C. S., Gunderson L. H. Why Systems of People and Nature Are Not Just Social and Ecological Systems // Panarchy: Understanding Transformations in Human and Natural Systems / Ed. by L. H. Gunderson, C. S. Holling. Washington: Island Press, 2002. P. 103–120.