Я родился 17 января 1732 года в Волчине Брест-Литовского воеводства — земля эта принадлежала тогда моему отцу[4] — за год до смерти Августа II[5].

В ходе последовавших затем потрясений, я был похищен прямо в колыбели и увезён, как заложник, в Каменец киевским воеводой Иосифом Потоцким. Рассчитывая выразить этим поступком свою приверженность королю Станиславу Лещинскому[6], Потоцкий, в то же время, исподволь налаживал связи и с Августом III Саксонским[7] — задолго до того, как мой отец, после сдачи Данцига русским, был вынужден, как и все польские вельможи, находившиеся в осаждённом городе с примасом[8] Фёдором Потоцким во главе, покориться воле победителей.

И этот случай, и ряд других были порождены лютой ревностью Потоцких к моему отцу, послужившей причиной разного рода столкновений в годы правления Августа II и Августа III; следы этой ревности протянулись и к периоду моего правления, и выражались в бесконечном соперничестве наших домов, причём, мои интересы разделяли князья Чарторыйские, братья моей матери[9], и их многочисленные приверженцы, интересы Потоцких — Радзивиллы, Мнишеки и Бог весть кто ещё.

После осады Данцига[10] родители вызвали меня туда. Мне исполнилось три года, и с этого времени матушка взялась за моё воспитание так же поразительно разумно, как она делала это, готовя к жизни старших братьев, — тогда-то она и прославилась, как воспитательница, — с той разницей, что мне она уделяла особо пристальное внимание. Эта поистине редкостная женщина не только сама лично занималась со мной многим из того, что препоручают обычно гувернёрам, но и сделала всё возможное, чтобы хорошенько закалить мою душу и вдохнуть в неё возвышенные устремления. Как она того и желала, это избавило меня от обычных проявлений ребячества, но и обусловило некоторые мои недостатки. Я задирал нос перед своими сверстниками, умея избежать многих ошибок, свойственных нашему возрасту, и овладев уже кое-чем из того, чему их ещё не учили. Я стал маленьким гордецом.

Широко распространённое в Польше несовершенство реального воспитания, как в науках, так и в морали, побудило, также, мою мать всячески ограждать меня от общения с теми, кто, как она опасалась, мог подать мне дурной пример — это принесло мне столько же вреда, сколько и пользы. Ожидая встреч с некими совершенными существами, я почти ни с кем не вступал в разговор — немалое число людей, считавших себя, поэтому, презираемыми мною, доставило мне сомнительное отличие: уже в пятнадцать лет у меня были враги. Нельзя не признать, правда, что привитые мне матерью правила оберегали меня от всего, чем дурная компания наделяет обычно молодых людей. Я приобрёл антипатию к фальши и сохранил её впоследствии, но я распространял её слишком широко — в силу моего возраста и положения — на всё, что меня приучили считать пошлым или посредственным.

Мне не оставили времени побыть ребёнком, если можно так выразиться — это словно у года отнять апрель месяц... Сегодня такая потеря представляется мне невосполнимой, и я полагаю, что имею право сожалеть о ней, ибо склонность к меланхолии, которой я так часто и с большим трудом сопротивлялся, является, скорее всего, порождением этой неестественной и скороспелой мудрости, не предохранившей меня от ошибок, на роду написанных, а лишь преисполнившей меня исступлённой мечтательности в самом нежном возрасте.

В двенадцать лет я терзался мыслями о свободе воли и о предназначении, о ложности чувств, об абсолютности сомнений, и тому подобными — да так всерьёз, что едва не заболел от этого. С благодарностью вспоминаю, как мудро отец Сливицкий, тогдашний наставник конгрегации «миссионеров», помог мне избавиться от моих тоскливых размышлений. У него хватило здравого смысла не углубляться в силлогизмы, он ограничился тем, что сказал мне однажды:

— Дитя моё, верно ли, что вы сомневаетесь решительно во всём, что видите и слышите? Если вы никак не можете в это поверить, не беда. Господь милосерд, он непременно избавит вас от беспокойства и мучений, одолевающих вас, как я вижу — нужно лишь попросить его об этом, доверяя Господу, как создателю вашему, и он даст вам существование, внушающее уверенность.

Эти скупые слова, сердечный тон, коими они были произнесены, и, вероятно, крайняя потребность сбросить теснившую меня вселенскую скорбь, принесли мне успокоение. Но если я и ломал себя голову над идеями, не считавшимися для меня полезными, то вовсе не потому, что у матушки возникла причуда обучить меня в этом возрасте метафизике, а именно в силу того, что я был лишён раскованности детства и рано обрёл привычку внимательно вслушиваться в речи взрослых, звучавшие вокруг. Мягкий характер и живое воображение пробудили во мне склонность, доходившую до восхищения, ко всему, что было в действительности достойным уважения и похвалы, или казалось мне таковым, но и вынуждали меня отрицать, тоном цензора, и едва ли не ужасаться всем тем, что я почитал достойным осуждения.

Наконец я достиг шестнадцати лет. Я был недурно образован для этого возраста, достаточно правдив, всей душой почитал своих родителей, достоинства которых представлялись мне ни с чем не сравнимыми, и не сомневался, что тот, кто не был Аристидом[11] или Катоном[12], ничего не стоил. В остальном же, я был крайне маленького роста, коренаст, неуклюж, слабого здоровья и, во многих отношениях, напоминал нелюдимого скомороха. Таким я и был отправлен в первое моё путешествие.

Тридцать шесть тысяч русских под командованием князя Репнина[13], отца того Репнина, что двадцать лет спустя наделал у нас столько шума, пересекали в 1748 году Польшу, двигаясь на помощь Марии-Терезии[14]. Мой отец, до той поры предоставлявший матери возможность быть единственным моим воспитателем, дал мне письмо к генералу Ливену, своему старинному знакомцу, второму лицу в этой армии. Поход, по мнению отца, мог лучше, чем все академии в мире, завершить воспитание молодого человека. У матери достало мужества разделить его точку зрения, и я сожалею о том, что намерениям родителей не суждено было, в данном случае, осуществиться.

Каждый, кто призван править, и кто не знает, при этом, что такое война, похож на человека, лишённого природой одного из пяти чувств. Когда обстоятельства вынуждают его, часто ли, редко ли воевать, опираясь на помощников, и даже на одних лишь помощников, и те понимают, что ему приходится не только обходиться их руками, но и смотреть на происходящее их глазами, помощники неизбежно начинают слишком много о себе думать, и тогда выясняется, что армия бывает по-настоящему предана только командующим ею генералам, а правителям повинуется лишь в тех случаях, когда генералы этого хотят. Я считаю, что каждый мужчина благородного происхождения (тем более, в свободном государстве), а уж каждый сын правителя — безусловно, должен использовать любую возможность проделать поход и даже нести какое-то время повседневную службу в одном из отрядов. Тяготы воинского артикула не следует рассматривать, как придирки педантов: познать их, не исполнив всех требований лично — невозможно, а ведь они-то и составляют основание вершин военного искусства; единственная разница между скромным офицером и старшим командиром заключается в том, что первый полностью владеет чем-то таким, что служит для второго лишь средством к достижению цели.

Но вернёмся к моей истории.

Едва мой «военный обоз» был снаряжён, стало известно о подписании в Аахене предварительных условий мира. Отец сказал: «Войны вы на сей раз не увидите, но, чтобы повидать хотя бы армии, собравшиеся вместе — отправляйтесь немедля».

Он дал мне письма к маршалам де Саксу и Левенфельду, а также к своим друзьям в странах, которые мне предстояло проехать. Сопровождать меня должен был майор Кенигсфельс, некогда адъютант прославленного маршала Миниха, возвратившийся, после опалы своего начальника, в дом моего отца. Воспитанный на русской службе, он был более, чем кто-либо, подготовлен к тому, чтобы стать вместе со мной волонтёром в русской армии, но и когда цель путешествия изменилась, Кенигсфельс, будучи единожды определён мне в спутники, заменён не был. Майор не знал по-французски, да и весь его облик мало подходил для встреч с европейскими странами и людьми, которых я предполагал посетить, что компенсировалось, однако, его здравым смыслом и несомненной порядочностью.

Родители взяли с меня честное слово — не играть в азартные игры, не пробовать вина и крепких напитков, не жениться, не достигнув тридцати лет; того же потребовали они когда-то и от старших братьев. Я сдержал свои обещания. Второе из них должно было (по мнению родителей) предохранить меня от обычая неумеренно пить, укоренившегося тогда на наших собраниях и почти во всех домах столь прочно, что тот, кто отказывался выпить всё, что ему подносили, рисковал произвести дурное впечатление на окружающих, а ведь в благосклонности некоторых из них он мог быть и заинтересован. Оправдаться же можно было лишь доказав, что ты никогда ни с кем не пил. Полезный пример, поданный мною в этом вопросе, благодаря моему воспитанию, — мне подражали, хоть и не всегда тщательно, в домах иных вельмож, — послужил, быть может, тому, что в Польше удалось основательно приглушить этот порок, так настойчиво поощрявшийся Августом II.

Итак, я отправился в путь и, проехав Ченстохов, Троппау, Кенигграц, Эгер, Байрейт, Франкфурт, спустившись по Рейну до Кёльна, прибыл 10 июня в Аахен, где Каудербах, в то время посланник Саксонии в Гааге, а некогда — протеже моего отца и воспитатель моих старших братьев, представил меня дипломатам других стран, собравшимся на конгресс. Граф Кауниц, впоследствии — канцлер венского двора, невзирая на разницу в возрасте и положении, а также на странности, ему приписываемые, принял меня исключительно учтиво и не пожалел часа на беседу со мной.

Три дня спустя я достиг Маастрихта, где застал ещё главную квартиру маршала Левенфельда. Он тепло меня встретил, обрадовался Кенигсфельсу, которого знавал в России, и предоставил нам полную возможность обозревать в Маастрихте и окрестностях всё, что могло удовлетворить разумное любопытство юного путешественника. Однажды он, в моём присутствии, заметил Кенигсфельсу:

— Малыш Понятовский немало удивлён, надо думать, увидеть вместо строгостей военной службы шведской, русской, немецкой, нарисованных ему воображением не без вашей и его отца помощи, как маршал Франции, в самом сердце своей армии, посещает каждый вечер Комедию, а дни проводит с актрисами?..

В эту минуту я понял, как легко тому, кто занимает высокий пост, завоёвывать сердца, особенно, молодые, и как легко великому стать популярным — достаточно замечать или угадывать впечатление, им производимое. Весьма сомнительные моральные качества Левенфельда, о которых я был премного наслышан от фламандцев, отпугивали меня, и ни репутация искусного военачальника, ни тёплый приём им мне оказанный, не могли помешать этому. Слова маршала, напротив, мгновенно внушили мне склонность к нему, и я ничего не мог с собой поделать, хотя в душе продолжал осуждать его. Когда Левенфельд отправился в Брюссель, я последовал за ним и там он представил меня маршалу де Саксу.

Я был уверен, что передо мной первый человек Земли. Выглядел де Сакс несомненно героически: высокий, с фигурой атлета, могучий, как Геркулес, он обладал самым ласковым взглядом, самыми мужественными чертами лица и головой благороднейшей формы. Звуки его голоса напоминали басы органа; передвигался он медленно, но гигантскими шагами, каждое слово, вылетавшее из его уст (он никогда не выпускал их много зараз) и малейшее его движение производили огромное впечатление на окружающих. Три или четыре сотни французских офицеров заполняли ежедневно его апартаменты, и я не мог видеть без волнения представителей знаменитейших фамилий этой страны, об истории которой я столько читал, этой нации, привыкшей повсюду задавать тон, — покорными, почтительными, зависящими, можно сказать, от каждого вздоха этого чужестранца, вновь приучившего их побеждать. Де Сакс был, кроме того, генерал-губернатором Нидерландов, завоёванных им для Франции, любимцем солдат и младших офицеров; но и старшие офицеры, несомненно ему завидуя, восхищались им, и уж во всяком случае, не ненавидели его, как Левенфельда, который, в свою очередь, их не жаловал. Даже фламандцы не сетовали на де Сакса, а побеждённые им генералы — превозносили его; герцог Камберлендский украсил даже свою комнату в Виндзоре его портретом.

Маршал был со мной любезен, наговорил комплиментов моей семье, особенно самому старшему брату, который проделал кампании 1741 и 1742 годов под его началом. Я вспоминаю, что де Сакс сказал мне: — Я очень хотел бы, чтобы он был со мной здесь, я никогда не встречал молодого человека, подававшего такие надежды в военном деле — он далеко пошёл бы, если бы продолжил службу. Я очень любил его потому, что он очень любил меня.

Мир рассматривали как уже заключённый, и французского лагеря не существовало более — части были расквартированы, я их почти не видел. Вспоминаю, как в Маастрихте я беседовал с молоденьким артиллерийским офицером, который в возрасте девяти лет был ранен во время осады этого города. Я нашёл, что король Франции должен быть великим королём, раз среди его подданных встречаются примеры подобного рвения, никого особенно не удивляющие.

Чем менее «военным» становилось моё путешествие, тем чаще любопытство и склонности моей натуры побуждали меня обращаться ко всему, что эта прекрасная страна даёт возможность познать в культуре и искусстве, особенно же — в живописи. Я восхищался, созерцая произведения Рубенса или Ван Дейка, а мой скуповатый ментор был так доволен, что я не увлекаюсь пока ничем другим, что разрешил мне в Брюсселе сделать первое приобретение; я считал, что обладаю сокровищем, купив маленькую картину.

Из Брюсселя я направился в Берген-оп-Зоом, где французскими частями командовал швейцарец по имени шевалье де Курт: его заботы и любезное стремление показать мне все, чем славилась знаменитая эта столица, дали мне ещё раз понять, как повезло мне, что я родился в семье человека, хорошо известного в разных странах. Шевалье де Курт знал и любил отца; он дал мне рекомендательное письмо к своему земляку Корнабе, генералу голландской службы, коменданту Розенталя, где располагался первый пост войск республики. Корнабе познакомил меня с ещё одним швейцарцем по имени Буке, генерал-квартирмейстером, который не только показал мне лагерь тридцатитысячной голландской армии под Бредой, но и снабдил меня небольшой инструкцией, служившей мне гидом во время моего турне по Голландии, весьма краткого в тот раз из-за недостатка времени.

5 августа я вернулся в Аахен, чтобы попить тамошних вод — родителям пришло в голову, что действие вод может благотворно сказаться на моей фигуре, и я ещё подрасту. Я не чувствовал себя полностью здоровым уже тогда — боли, похожие на ревматические, тревожили меня. Зная, что я сын подагрика, врачи полагали, что я унаследовал эту болезнь отца.

Поскольку каждое желание родителей было для меня законом, я обратился в Аахене к доктору Каппелю, пользовавшему, в своё время, отца. Доктор принялся всячески расхваливать воду источника, ближайшего к его дому, но вода эта, судя по всему, не была мне полезна. Ночью того самого дня, что я начал её пить, я почувствовал боли в кишечнике, да такие, что меня буквально скрутило, почти соединив колени с желудком. Удушье не давало мне вздохнуть. Не дожидаясь другого лекарства, Кенигсфельс поспешно влил мне в глотку ложку лавандовой воды — она вернула мне дыхание, и я остался жив, по крайней мере. Потом появился врач — он был вынужден несколько недель хлопотать вокруг меня, словно я был худосочным старцем, прописывал мне души и паровые ванны, чтобы я мог хотя бы ходить.

Любопытно, что бутылка лавандовой воды, спасшая мне жизнь, была передана моим людям, всего за несколько часов до случившегося слугой ганноверского посланника, которого я совсем не знал. Вручив воду, слуга тут же исчез, и я так и не смог никогда объяснить это странное совпадение, особенно знаменательное потому, что я никогда не употреблял лавандовой воды, зная, что запах лаванды плохо действует на мою мать.

Кое-как оправившись, я заехал ещё в Эйндховен и Руземонд — взглянуть на остававшиеся ещё там австрийские и английские части. В Руземонде я видел шевалье Фолкенера, которому Вольтер посвятил «Заиру». Затем, через Кассель и Дрезден, я вернулся в Варшаву в начале октября 1748 года.

То был год сейма. Референдарий Сиеминский был сравнительно легко избран маршалом. Бестужев[15], тогдашний посол России и брат канцлера, увидел в таком дебюте отзвук неких замыслов, опасных для его двора, и настоял на том, чтобы сейм был распущен.

Как раз в это время меня передали под крыло моему дядюшке князю Чарторыйскому, подканцлеру Литвы. Его должность и его характер сделали его одним из самых видных популяризаторов идеи польского единства — кому же, как не ему, было воспитать приверженцем этой идеи молодого человека?

В двадцать лет дядя заслужил особенное покровительство Флемминга, фельдмаршала Саксонии и одновременно министра Августа II по делам Польши, хотя официально назначен министром он не был. Благодаря протекции Флемминга, дядя стал подканцлером Литвы в двадцать пять лет... В последние годы правления Августа II и в течение двух третей правления Августа III он имел огромное преимущество, не зная над собой никого, кроме двора и фаворита, категорически отказывавшегося рассматривать дела Литвы иначе, чем его глазами, а соперниками в самой Литве имея людей, промахи и пороки которых ставили их безусловно ниже его. К тому же, дядя обладал величайшим терпением, позволявшим ему выслушивать долгие речи жалобщиков, распознавая истину, и почти всегда рассудить справедливо и удовлетворить обе стороны, обратившиеся к нему, как к арбитру. Наконец, его поддерживало доверие, которым пользовался мой отец, и его связи...

А поскольку дядя часто и обильно рассуждал о реформе общенационального воспитания и способствовал её осуществлению своими речами и своим примером, — он вёл исключительно обширную переписку со всем королевством, — поскольку, кроме всего прочего, он любил говорить открыто и, можно сказать, беспрестанно о делах публичных, но и о делах частных, так или иначе на публичные влиявших, трудно было придумать более подходящее место, чем его дом, для того, чтобы дать мне возможность получить исчерпывающие сведения о состоянии нации, помочь мне отработать стилистику писанины разного рода и научить меня искусству завоёвывать популярность.

Положение нашей семьи в Польше как будто упрочилось в этом году и даже достигло некой вершины, благодаря двум свадьбам, состоявшимся в один день — 19 ноября. Моя младшая сестра вышла за графа Браницкого[16], воеводу Краковщины, а моя кузина, дочь князя под канцлера — за воеводу Подляхии Сапегу. Маркиз дез Иссар, тогдашний посол Франции, принеся по этому поводу обычные в таких случаях поздравления, заметил попутно, что новые союзы дают нашей семье преимущества слишком несомненные, и он считает своим долгом сообщить об этом своему двору, не проявлявшему ранее к нам особого интереса. К сожалению, дальнейшее совершенно не соответствовало намечавшимся прекрасным возможностям — характеры наших новых родственников и их связи не способствовали этому.

Семена раздора между дядей подканцлером и его вновь испечённым зятем коварно посеял граф Брюль[17], и я вынужден сказать здесь несколько слов об этом широко известном фаворите, двадцать четыре года правившем именем своего государя; нам придётся ещё неоднократно с ним сталкиваться.

Допущенный к делам при Августе II, пажом которого, а впоследствии министром он был, Брюль был вынужден прервать после его смерти свою карьеру вплоть до 1739 года, уступив место Сулковскому, сильно его недолюбливавшему. Но как только этот последний впал в немилость и освободил ему место, делом всей остальной жизни Брюля стало — любыми средствами держаться линии, прямо противоположной той, из-за которой Сулковский потерпел крах.

Сулковский, начав тоже как паж при Августе III, в то время ещё наследном принце, ловкий кавалер, страстный охотник, привлёк этими своими качествами внимание принца, полюбившего его затем со страстью, трудно объяснимой, ибо в моральной чистоте Августа III не могло быть сомнений, но такой сильной, что вскоре она стала определять и настроение принца, и все его привязанности. Сулковский так твёрдо на неё полагался, что позволял себе длительные отлучки, бывал груб с королевой, обращался высокомерно с каждым, кто пришёлся ему не по вкусу, не закрывая, при этом, ни для кого доступа к своему господину, которым он публично повелевал, на которого дулся и дерзил ему так часто, что, казалось, он стремится разочаровать короля в себе; можно было подумать даже, что Сулковский вынуждает монарха лишить его своей милости. Человек ограниченный, он говорил неоднократно, не делая из этого тайны, что боится и любит только умных людей, но его никак нельзя было обвинить ни в плутовстве, ни в недостатке прямодушия. Финансы Саксонии не были расстроены во всё время его фавора, а его богатство состояло исключительно из подарков его государя, которого он не пытался отдалить от дел.

Сулковский не мог похвалиться своим происхождением, но любил вспоминать, что он — поляк, и стремился всячески побуждать короля навещать Польшу и не забывать о её интересах.

Брюль, напротив, старался изолировать короля от каких-либо государственных занятий, а так как в Саксонии достичь этого было легче благодаря самой структуре её правительства, он укрепился в своей прирождённой нелюбви к Польше, где Август III полагал себя обязанным находиться не иначе, как проездом — о чём свидетельствовал и почти целиком саксонский состав его двора, включая и большинство главных служителей его дома. Гордость и лень, которым был особенно подвержен монарх, Брюль использовал, убеждая Августа III, что его приказания могут быть со всей точностью исполнены лишь в его наследственных землях, и в том только случае, если любые его пожелания будут адресованы одному человеку, который сумеет избежать длительных обсуждений и у которого достанет здоровья одновременно представлять короля во всех департаментах, организовывать все его удовольствия и быть его постоянным спутником во время путешествий, охот, прогулок, и вообще любого шага монарха за пределами его комнаты, вход в которую тоже разрешал бы, своим именем, он один. И этим человеком стал он сам, Брюль.

Не будучи особенно хорошо образован, он не был ни финансистом, ни военным, ни галантным кавалером, ни охотником, ни знатоком музыки или изящных искусств, но, благодаря своей изворотливости и проницательности, а также щедрости к подчинённым, он выглядел в глазах своего господина только что не знатоком всего на свете. Природа оделила графа железным здоровьем и приятной физиономией, ничто не оставляло на ней следа — ни бессонница, ни самая сильная усталость, ни тревога. Вечно улыбающийся, свежий, учтивый, сыплющий комплиментами направо и налево, никого не оскорбляя в лицо, он легко очаровывал людей посредственных, а тем, кто мог быть ему опасен, умел сделать доступ к монарху, в поддержке которого он был абсолютно уверен, таким сложным и малоприятным, что, в конце концов, устав от противоборства, все ему покорялись...

Не обладая изысканным вкусом, Брюль, естественно, обожал разного рода роскошь, драгоценности, пышные одежды — все это доводилось до степени просто невероятной. Его расходы, только учтённые, достигали миллиона экю в год, а его господин видел в этом не более, чем отражение собственного своего величия. Привыкнув к этим тратам, фаворит свои желания считал своими правами — а вместе с ним его родственники, любимцы, подчинённые, шпионы, его любовницы и любовницы их всех; не удивительно, что вскоре щедрот монарха стало недоставать, и в дело пошли финансы Саксонии, верховным распорядителем которых был Брюль. Правда, исключительная пышность придворных трапез, охот и спектаклей при Августе III, а также его потрясающие траты на бриллианты и на картины долгое время служили министру удобным оправданием пустоты королевской казны.

Но истина всё же открылась. Стало известно, что хотя средства на содержание армии не были урезаны в пользу короля, армия не получила жалованья, и отец Лигеритц, духовник короля, рискнул сообщить ему об этом. Брюль представил расписки за последние выплаты, ничего не сообщая о предыдущих, и постарался поскорее отделаться от духовника, а тот не в силах был тягаться с графом перед лицом монарха, которому лень было разбираться в чём-либо, отыскивать нового министра, отдавать приказания не одному кому-то, а нескольким лицам — к ним, к тому же, надо было заново привыкать...

Последовавшие затем два прусских вторжения, имевшие для Саксонии поистине печальные последствия, дали Брюлю возможность списать на них все растраты беспорядочного своего правления. Король перестал внимать любой жалобе на фаворита, любому обвинению его в чём бы то ни было, и Брюль, уже через несколько лет после падения Сулковского, единолично влиял на позицию монарха как в польских, так и в саксонских делах. Многочисленные информаторы и шпионы, щедро им оплачиваемые, давали графу возможность быть в курсе не только всего, что касалось особы монарха, и даже того, чем был занят король в любое время дня, но и каких угодно замыслов, пусть направленных только лично против Брюля. В остальном же, поскольку он не мечтал о подлинной славе, и не знавал её, поскольку сохранять своё место и, благодаря преимуществам с ним связанным, удовлетворять свои прихоти было его единственной целью, и все его способности были направлены исключительно на это, Брюль не был ни особенно хорош, ни велик или жесток, но — развращён, посредственен, а порой ничтожен. Правление его господина несёт на себе оттенок его характера, что немало повредило характеру всей нации.

Проведя примерно год рядом с дядей-подканцлером, я имел полную возможность убедиться, что многое, и в малом, и в большом, зиждется на незаслуженных репутациях. Политическое воспитание, которое, как предполагалось, я должен был получить в этом доме, почти ничего не стоило. Я в жизни так не бездельничал; дядя не давал мне никаких поручений и лишь изредка осведомлялся у своего первого секретаря, не просил ли я какого-либо дела. Я мог предаваться чему угодно — никто не заметил бы этого; дядя же полагал, что воспитывает меня, сообщая мне, время от времени, прописные истины. Единственным реально полезным, что я извлёк за время своего обучения, было умение разбираться в связях и взаимозависимостях, способствовавших дядиной популярности, особенно в Литве. И я подумал, признаться, что когда родители, заботясь о воспитании своих детей, отправляют их куда-нибудь далеко, пусть к людям, о которых они самого высокого мнения, они должны непременно давать детям задание — что читать, над чем работать, делать выписки, анализы, заметки и пр. — и проверять потом, как задание выполнено, чтобы предохранить детей хотя бы от праздности и приучить их трудиться, если, конечно, родителям не известно достоверно, что всё это делает тот, кому они доверили своих детей.

Но вот однажды меня послали на учреждение очередного трибунала в Петркове — и совершенно новое действо развернулось предо мной.

Чтобы пояснить, что именно тогда произошло, необходимо рассказать, чем должно было быть и чем стало на самом деле ежегодное учреждение — его называли также «Возрождением» — наших трибуналов, и почему моя семья в том году приняла в этом участие.

С тех пор, как король Стефан Баторий[18] основал независимый суд, называвшийся у нас попросту трибуналом, а в 1726 году в положение о трибунале были внесены некоторые изменения, все провинции короны были обязаны избирать двоих или троих представителей каждая, с тем, чтобы они собирались в Петркове и составляли все вместе трибунал — высшую инстанцию для всех судов королевства на год. Прежде чем занять, однако, свои места в городской ратуше, депутаты должны были подтвердить законность своего избрания перед должностными лицами, коими являлись судья и нотариус провинции, а если они отсутствовали — петрковский градоначальник или чины его юридической службы.

Законность же избрания депутатов обеспечивалась единогласием всех, присутствовавших на сеймике той или иной провинции и обладавших правом голоса; для того, чтобы опротестовать выборы и помешать приведению претендента к присяге (разрешение присягать давали упомянутые официальные лица, убедившись в том, что избрание было проведено надлежащим образом), достаточно было составить и заверить на сеймике, выдвинувшем оспариваемого кандидата, протест — его называли манифестом, — где было бы сказано, что такие-то и такие-то дворяне данной провинции открыто протестовали на сеймике против избрания депутатом такого-то. Подставить выборам ножку можно было, кроме того, и вручив тем же должностным лицам документ, порочащий претендента, например, приговор, заочно вынесенный ему каким-либо судом королевства ещё до выборов его депутатом...

От должностных лиц целиком зависело, какое суждение вынести. Они могли допустить Н. Н. к присяге, могли отклонить его кандидатуру, могли отложить принесение присяги, дав возможность коллегам Н. Н., чьи полномочия были уже признаны, обсудить его кандидатуру и вынести решение.

Таков был законный порядок; его можно было, однако, и обойти.

Любой житель Польши, если ему предстоял процесс в трибунале или он желал стать человеком влиятельным, стремился к тому, чтобы большинство коллегии депутатов составляли его друзья. С этой целью он делал всё возможное, чтобы на сеймах, где он пользовался влиянием, выбирали тех, на кого он мог твёрдо рассчитывать; одновременно он старался помешать избранию кандидатов, у которых он не пользовался доверием. А если принять во внимание, что единогласие на сеймах могло быть легко нарушено одним-единственным манифестом, то нередко случалось, что когда все собирались в Петркове, не набиралось и семи светских депутатов, против которых не было выдвинуто законно оформленных возражений. Поскольку же «семь» было минимальным числом членов коллегии, обеспечивавшим её функционирование, и королевство рисковало остаться вовсе без трибунала, то, чтобы избежать такого бедствия, должностным лицам, а также дворянам разных рангов, собиравшимся в Петркове на учреждение нового трибунала, ничего не оставалось, кроме как настойчиво требовать от тех, кто привозил с собой манифесты и оговоры, направленные против различных претендентов, отозвать свои жалобы.

Всё это было в рамках закона. Но как только официальные лица приступали к утверждению или исключению депутатов, руководствуясь, в обход документов, личными симпатиями и антипатиями, заинтересованные стороны, в свою очередь, прибегали к подкупу, добиваясь нужного им решения. Столкнувшись же с неподкупностью или предубеждением, мятежные господа прибегали и к иным методам.

Было установлено, что церемония утверждения должна была происходить в первый понедельник октября в кафедральном соборе в Петркове, после мессы, у специального стола, за которым старшее должностное лицо зачитывало депутатам судебную присягу — после того, как на стол были положены свидетельства об избрании, манифесты, компрометирующие документы и прочие материалы. Стол этот, таким образом, ещё до начала церемонии, становился местом, к которому стремились подобраться как можно ближе те, кто имел что предъявить. В свою очередь, разного рода подручные, выполняя волю своих хозяев, были заинтересованы в том, чтобы, пропустив к столу одних, оттереть в сторону других, ибо что не было предъявлено в назначенный день — теряло свою силу. Сперва в ход шли разные уловки, но уже вскоре они сменялись беспорядочной толкотнёй — многочисленные присутствующие пытались первыми занять удобную позицию, чтобы помешать своим землякам приблизиться к столу, отпихнуть их, вырвать из рук документы... И с той поры, как численность и сила стали определять, куда склонятся чаши весов правосудия, возникли справедливые опасения, что последнее слово всегда будет оставаться за армейскими начальниками; не случайно, в 1717 году в присягу генералов была включена специальная статья, требовавшая «... ни в коем случае не употреблять для этой цели солдат».

В 1749 году, о котором идёт речь, партия Потоцких, желая обойти это запрещение, уже в августе распустила слух, что банда некоего Пеншержевского разоряет окрестности Петркова. Никакого Пеншержевского не существовало, равно, как и его банды, но старому генералу Потоцкому эти привидения пригодились для того, чтобы приказать воеводе Смоленска Сапеге собрать отряд и выступить против нарушителей спокойствия. Выполняя приказ, Сапега, отлично знавший подлинные намерения Потоцкого, явился в Петрков в сопровождении отряда, изображавшего его личный конвой.

Подоплёкой этого послужило желание одного из Потоцких, племянника генерала, пройти в депутаты трибунала от сейма в Больске, кастелян которого (из семейства Липских) лично явился в Петрков, чтобы засвидетельствовать неправомерность якобы состоявшегося избрания. Потоцкий жаждал стать маршалком трибунала, чтобы пересматривать, опираясь на свой авторитет и своё влияние на будущих коллег, судебные акты, проходившие через трибуналы предшествующих лет, а также вынести благоприятное для Брюля постановление о том, что граф, по прямой линии, происходит из старинной польской семьи, жившей некогда в королевстве, и принадлежащей к той её ветви, что покинула Польшу более двух веков назад. И ещё Потоцкий предполагал возобновить процесс против моего старшего брата, обер-камергера, имевшего несчастье убить в 1744 году на дуэли графа Тарло, воеводу Люблинского. Потоцкими руководило всё то же старинное соперничество генерала с моим отцом, непосредственным же стимулом служила ревность к влиянию, которым пользовалась в это время при дворе моя семья. Потоцкие надеялись свести с нами счёты при помощи графа Брюля и особо уязвить соперников, расправившись с братом.

Легко понять, что естественная потребность защищаться побудила мою семью сделать всё возможное, чтобы помешать Потоцкому пройти в трибунал, тем более, что незаконность его избрания не вызывала сомнений. К сожалению, в том году законно избранными оказались всего пятеро, а Потоцкие соглашались устранить препятствия, мешавшие включить в число депутатов ещё двоих и достичь таким образом необходимой квоты, лишь при условии, что не будет возражений против кандидата из их семьи.

Бессмысленная торговля продолжалась до полудня 6 октября. Время мессы закончилось, оставалось лишь несколько часов до захода солнца, обозначавшего, согласно закона, конец присутствия в этот день, и обе партии собрались около часа пополудни в соборе, не столько надеясь на соглашение, сколько в ожидании схватки.

Чтобы нас не объявили зачинщиками, мы рекомендовали дворянам, державшим нашу сторону, не обнажать первыми сабли и никого не задевать, пока не ранят кого-нибудь из наших. Нас поддерживало более тысячи дворян; наших противников — немного меньше, но неравенство это полностью компенсировалось наличием в их рядах военных. Воевода Смоленска вступил в собор, предшествуемый целой ватагой конвойных, с покрытой головой и рукой на рукояти сабли — его кузен Сапега, принадлежавший к нашему лагерю, тщетно пытался указать ему на незаконность и неприличие его поведения. Несколько сот драгун и солдат других частей, подчинённых генералу Потоцкому, были по приказу воеводы Смоленска и старосты Освенцима Малаховского выстроены возле собора и готовы по первому зову туда ворваться.

Обер-камергер, мой брат, уселся на первой молитвенной скамье между старостами из Тломача и из Освенцима — ниже станет понятно, для чего он это сделал. Один из наших друзей по имени Глинка обратился к собравшейся публике и заявил во всеуслышание, что он поражён и скандализирован тем, что воинские части, в нарушение закона 1717 года, принимают столь необычным образом участие в возрождении трибунала. Староста Освенцима промямлил что-то в ответ — то был лишь набор слов, ибо факты свидетельствовали против говорившего.

Некоторое время спустя, несколько дворян, наскучив ждать начала церемонии, отправились в ризницу, чтобы разыскать стол, у которого депутаты должны были приносить присягу. Появление этого привычного объекта ежегодного внимания публики, вызвало всеобщее стремление приблизиться к нему, хотя руководство обеих сторон приказа ещё не отдавало. Поднявшийся шум дезориентировал командира конвойных воеводы Смоленска. Он подал сигнал, высоко подняв свою шапку, и конвойные, с саблями наголо, тут же ринулись вперёд. Многие дворяне нашей партии, не имея какого-либо заранее обусловленного пароля или условного знака, не слыша приказа сражаться, не зная своих сил, тут же покинули собор.

Некто Чарнецкий, головорез, креатура Потоцких, решил, что настал момент выполнить то, что было ему поручено. С саблей в руке, он подошёл вплотную к обер-камергеру и бросил ему в лицо:

— Вы убили воеводу Люблина, вы хотите помешать пану Потоцкому стать маршалком трибунала, вы претендуете тут на главную роль — сейчас мы вам покажем, кто здесь хозяин!

Нечто в том же роде выкрикнул Коморовский, шталмейстер супруги кастеляна Каминского (и сестры старосты Тломача), находившийся в нескольких шагах от обер-камергера, а его брат, артиллерийский офицер, перешагнув через несколько скамей, очутился непосредственно за спиной у обер-камергера — с наполовину вынутой уже из ножен саблей.

На это обратил внимание случайно обернувшийся Годский, церемониймейстер двора, не принадлежавший ни к одной из враждующих партий, и с негодованием спросил офицера, с какой целью занял он такую позицию? Коморовский смущённо ответил, что хотел защититься.

— Тогда вам следовало оставаться там, где вы были раньше! — отрезал Годский, заставил офицера вложить саблю в ножны и оттолкнул его назад.

В этот момент мой брат взял одного из своих соседей за правую руку, другого за левую, положил их ладони на карманы своего кафтана, и сказал:

— Пощупайте, господа... Как видите, со мной два пистолета — они предназначены вам, и будут пущены в ход, если вы сию же минуту не прикажете вашей челяди замолчать и убрать сабли. Мне были известны ваши планы, я мог, опираясь на верных мне дворян, подготовиться к военным действиям не хуже вас, но я нахожу это дурацким занятием. Я специально поместился между вами, чтобы вы составили мне компанию, раз уж вам так нужна моя жизнь.

Пока брат произносил всё это, полковник Блендовский, не вынимая сабли, бросился в гущу конвойных со словами:

— Друзья, неужели вы забыли своего командира?! Остановитесь! Вас толкают на дурное дело — это говорю вам я!

Слова эти оказали своё действие, а тут ещё генерал Мокрановский, человек исключительно популярный, остановил, также не обнажая сабли, группу дворян из партии Потоцких и обратил их внимание на непорядочность того, что их заставляют делать.

Малаховский и Потоцкий, заметив, что первый массовый порыв стал спадать, не посмели публично отдавать новые изуверские приказания. Они призвали своих подручных вложить сабли в ножны, как этого потребовал обер-камергер, и, минуту спустя, пригласили нас пройти с ними в ризницу.

Результатом состоявшегося там совещания была констатация того факта, что, в связи с отсутствием нужного числа депутатов, трибунал в этом году учреждён быть не может.

— Вы за это в ответе, — заметил брат.

Был составлен манифест, официально всё зафиксировавший, а затем мы, все вместе, нанесли визит супруге кастеляна Каминского. Понаблюдав сверху, от органа, за сценами, так мало подходившими для женского взора, эта дама была занята тем, что с помощью полудюжины хорошеньких племянниц и служанок оделяла стаканами венгерского сторонников своего брата. Она приняла нас изысканно вежливо, роняя, всё же, тут и там, произнесённые вполголоса сожаления о том, что дело так и не удалось завершить...

Назавтра все покинули Петрков, теряясь в догадках, что принесёт нам отсутствие в Польше на целый год верховного суда. Но ничего исключительного не произошло, общественное спокойствие поколеблено не было и все, без дальнейших демаршей, дождались приезда двора в мае будущего года. Это доказывает, с одной стороны, незлобливость поляков, с другой же — что если нация «не созрела для революции», как говорят англичане, то никакой революции и не происходит, невзирая на самые незаурядные события.

Поскольку то была первая политическая кампания, в которой я принимал участие, произошедшее в Петркове я воспринял, как нечто из ряду вон выходящее, тем более, что всё протекало столь бурно. Я был первым, кто привёз новость об этих событиях в Варшаву, и ощущал себя важной персоной, которую все — в первые минуты, по крайней мере — должны слушать с интересом и вниманием. Именно так выслушали моё сообщение родители, немедленно отправившие меня к графу Виелопольскому, человеку весьма уважаемому, благодаря родовитости, порядочности, литературному вкусу и связям.

Граф был зятем Мнишеков по линии своей жены, сестры генерала Потоцкого, и к его словам прислушивались в обоих этих домах, да и все вокруг считали его беспристрастным и неподкупным. А он, при том, больше всего любил своё спокойствие и свои развлечения.

Я нашёл графа настраивавшим скрипку (которой он, впрочем, владел очень плохо) с тем, чтобы сыграть дуэт с банкиром Теппором. Едва успев войти, я сообщил ему, что приехал прямо из Петркова, и что трибунал в этом году так и не собрался.

— После, милое дитя, после, — ответил граф, и действительно выслушал меня не ранее, чем они кончили играть сонату.

Я не верил ни глазам, ни ушам своим. Никогда в моём присутствии не проявляли безразличия более глубокого — да ещё по отношению к происшествию такого рода. Только опыт дал мне впоследствии понять, как сильно возраст и привычки ослабляют восприятие самых потрясающих новостей, удивляя тех, кто непосредственно с данным делом связан.

Двор находился в это время в Саксонии, чем и следует объяснить неторопливость, с какой приступили к поискам возможности срастить порвавшуюся нить юстиции. Прецедент был, всё же, настолько нежелателен, что решили ускорить на несколько месяцев приезд короля в Польшу. Обычно двор появлялся там, в годы заседания сейма не ранее августа; в 1750 году двор прибыл в мае, и очередной сейм, который должен был собраться в октябре, был заменён чрезвычайным, созванным на два месяца раньше. Граф Брюль надеялся, кажется, что и этот сейм не состоится, но в любом случае чрезвычайный сейм не мог длиться долее, чем 15 дней — и Брюль твёрдо рассчитывал увезти короля назад в Саксонию ко времени охоты в Губертусбурге. Это ему удалось, и ещё более укрепило благоволение к нему его господина, который считал охоту — удовольствие для него величайшее — утраченной в те годы, когда ему приходилось отправляться в Польшу.

А меня ещё до начала сейма отправили в Берлин. Мои частые и скоропалительные заболевания заставили родителей послушаться совета графа Кайзерлинга[19], вторично приехавшего тогда в Польшу в качестве посла России; во время своей первой миссии он заслужил интимную дружбу моей семьи и расположение всей нации. Граф привык особенно интересоваться мною ещё с тех пор, как с 1744 году он, с согласия моих родителей, полученного после настойчивых уговоров, стал давать мне уроки логики, изучение которой, наряду с исследованиями по математике, было его излюбленным повседневным занятием. Дипломатические функции графа не позволяли ему сделать наши уроки систематическими, но с этого времени он всегда рассматривал меня, как своего ученика, и это немало способствовало усердию, с каким он впоследствии делал для меня всё, что мог — читатель убедится в этом из дальнейшего повествования.

В годы, о которых идёт речь, Кайзерлинг преклонялся перед берлинским докторов Либеркюном и полагал, что только этот врач сумеет вылечить меня. Репутация Либеркюна, а также желание родителей дать мне возможность попутно познакомиться с Берлином, и определили их решение. Они адресовали меня к посланнику Саксонии в Берлине, своему старинному приятелю по имени Бюлов (он был родом из Курлянции).

Питьё эгерской воды и регулярный приём пилюль с мыльным привкусом, изготовляемых Либеркюном и составили курс моего лечения. Пилюли долгие годы предохраняли меня от судорог желудка, которым я был подвержен, а различного рода инфекции, исследовавшиеся Либеркюном с большим успехом, и его анатомические эксперименты и развлекали и учили меня кое-чему в период, пока я у него лечился.

Господин де Бюлов по праву пользовался в Берлине уважением не только среди местных жителей, но, что было редкостью, и среди дипломатического корпуса и даже у короля Пруссии. Это открывало мне доступ ко всем развлечениям, на какие только мог рассчитывать иностранец в Берлине во времена Фридриха II[20]. Дворы королевы-матери и королевы-супруги делили между собой дважды в неделю обязанность принимать иностранцев, местных дам и ограниченное количество мужчин, подданных короля, не являвшихся военными.

Эти последние, полностью истощённые бесконечными учениями, не имели особой возможности бывать в обществе; мне говорили, что и сам король, знавший до минуты распорядок дня своих офицеров, не любил, когда они разбредались по приёмам, где их приходилось отыскивать. Вероятно, поэтому, и ещё как следствие суровой службы, распорядок которой плохо сочетался с времяпрепровождением дам, большая часть прусских офицеров от скуки предавалась пьянству, устраивала оргии и отличалась грубостью и горлопанством. Кое-кто из них, правда, прослышав, что при дворе говорят о Вольтере, и зная вкусы монарха и его увлечение французским языком и литературой, принимался за чтение книг в соответствующем духе и сочетал тогда изучение культуры, основанное на остром уме и утончённых нравах, с занятиями военным искусством. В Польше был широко известен один из таких офицеров — генерал Коккеи.

Поскольку в гостиных польских дам царил в те времена тон куда более чопорный, чем ныне, обхождение дам в Берлине удивило меня: мне показалось, что благодаря вольтеромании, скорее внешней, чем истинной, и смелым речам, считавшимся свидетельством просвещённости, у большинства дам был жеманный вид — казалось, все они хотели выглядеть более непринуждённо, чем это было на самом деле; я не исключаю, впрочем, что такая манера держаться могла быть обусловлена также импульсами, содержавшимися в сочинениях и рассуждениях философа из Сан-Суси.

Его не было в Берлине, когда я приехал, он возвратился лишь три недели спустя. Я дважды виделся с ним, и каждый раз он адресовал мне несколько слов. Он выглядел неуверенным, как человек, считающий себя обязанным высказываться значительнее и интереснее остальных, но сомневающийся в том, что это ему удаётся. Бегающий взгляд угрюмых глаз тоже свидетельствовал о том, скорее всего, что он не в своей тарелке. Он носил несвежее платье, да и весь его облик не отличался благородством. Мне известны и подобные мнения других, относившиеся, впрочем, лишь к его внешности. Здесь нет места для портрета этого государя и рисовать его я не намерен. Я слышал в Берлине ежедневно немало резких слов в его адрес, произносимых, не таясь, людьми самого разного положения; монарху это было, вроде бы, отлично известно, он привык и воспринимал брань равнодушно.

Ещё до того, как он возвратился в Пруссию, я посетил Шарлоттенбург, Потсдам и маленький дворец Сан-Суси, где он обычно жил и работал. Комнаты его я нашёл в большом беспорядке: книги и бумаги были разбросаны вперемешку, отрывки стихов, написанные его рукой, валялись где придётся, повсюду стояла ломаная мебель. Женщины, на обязанности которых лежало показывать жилище короля любопытствующим, — их здесь называют кастеляншами, — рассказывали мне, что им категорически приказано оставлять все на своих местах; в Шарлоттенбурге я даже обнаружил под диваном мраморную голову Юлия Цезаря, и кастелянша утверждала, что никогда её оттуда не убирает. Во всех спальнях прусского короля я видел халаты одинакового размера, из дорогой материи с вышивкой, но мне сообщили, что король никогда ими не пользуется; я упоминаю о халатах потому лишь, что они были помещены там, очевидно, для соблюдения этикета, и никак не вязались с представлением о разоблачившемся философе-вояке.

В его спальне в Сан-Суси я обнаружил две маленькие, совершенно идентичные кровати, стоявшие близёхонько одна к другой; в Берлине без конца сплетничали по поводу их назначения, однако кастелянша разъяснила мне, что король переходит с одной кровати на другую, чтобы избежать жары. А ведь он жару очень любил! Комната, в которой он живёт летом, выходит на юг, в ней почти никогда не зажигают света, но постоянно разводят огонь в камине, и мне рассказывали, что те, кого король туда приглашает, едва не падают в обморок от жары. Я видел шкафы в его библиотеке в Сан-Суси, от которых, как сказала кастелянша, у неё не было ключей. Часовня этого маленького дворца, облицованная благороднейшим мрамором и освещённая под сводами бычьим глазом, а также стоящий в саду Меркурий работы Пигалля — вот самое прекрасное из того, что я там видел.

Говорить здесь о жалкой бедности, среди которой существует королева, и о чудовищном контрасте её жизни и жизни братьев короля, или повторять общеизвестные истины об армии короля, его финансах, о Берлине — я не стану: это не входит в мою задачу. Замечу только, что именно в Берлине я свёл знакомство с сэром Чарльзом Вильямсом, представлявшим Британию и в Саксонии, и в Пруссии; он выказал предупредительность по отношению ко мне тогда и искреннюю дружбу впоследствии.

За те два месяца, что я пробыл в Берлине, маршал двора Мнишек женился на дочери графа Брюля. Мой брат, обер-камергер, которому Брюль предлагал руку дочери, ответил ему:

— Мы уже и так ваши друзья, граф. Отдайте дочь за Мнишека и вы заполучите и вторую половину Польши.

Брат был далёк от мысли принять это предложение по причине сердечной привязанности, его захватившей, — такова была подлинная причина ответа, но слова его произвели впечатление. Что же касается Мнишека, то его уговорили друзья, чуть ли не против его собственной воли, стать зятем фаворита, который ещё некоторое время после свадьбы поддерживал добрые отношения с нашей семьёй.

Я вернулся в Варшаву как раз вовремя, чтобы успеть быть избранным земским депутатом сейма и впервые принял участие в его работе на том самом чрезвычайном заседании, о котором я уже упоминал.

Пока двор, в связи с сеймом, находился в Польше, я ещё ближе сошёлся с сэром Вильямсом[21], что прибавило мне значительности в глазах света, на меня стали смотреть как на юношу, достигшего зрелости, — ранее ни мой возраст, ни крошечная моя фигурка (я только в том году внезапно подрос), этому не способствовали. Последовав за двором в Дрезден, Вильямс выразил готовность вести со мной шифрованную переписку по вопросам, интересовавшим мою семью; знакомство с ним послужило одним из мотивов, побудивших родителей отправить меня в Саксонию год спустя — после того, как я принял участие в свадьбе брата.

Зимой, последовавшей за сеймом 1750 года, брат неожиданно для всех женился на панне Устржицкой, дочери кастеляна Пшемышля. Сопроводив брата в его поездке по Польше, предпринятой в 1751 году летом с целью представить его жену всей нашей семье, я отправился в Саксонию — свидетельствовать свою преданность королю. Я застал его в Лейпциге, на ярмарке Святого Михаила, и за те несколько дней, что двор оставался там, я успел экипироваться к охотничьему сезону в Губертсбурге.

Вот где король Польши Август III представал во всём своём величии и бывал особенно счастлив. Он собирал в замке свою семью, туда следовали за ним дипломаты, аккредитованные при его дворе, высшие чины королевства, военные и штатские, а также сколько-нибудь знатные иностранцы, оказавшиеся в Дрездене в период охоты. Всю эту публику размещали, кормили, их расходы оплачивались королём и жизнь в Губертсбурге можно было с полным правом назвать восхитительной.

Ежедневно, в восемь утра, происходил выход короля, направлявшегося к мессе. В восемь с половиной в экипажах короля все следовали к месту охоты, где под навесом из ветвей подавался сытный завтрак, вполне способный заменить и обед. Затем верхами скакали в лес, чтобы затравить одного, двух или трёх оленей. Костюмы придворных, жёлтые и синие с серебром, изящество лошадей, поток экипажей, наполненных дамами, сопровождавшими королеву, и особенно — красота этого леса, имевшего три лье в диаметре и разделённого на прямоугольники восьмьюдесятью тропинками, обозначенными шнурком, всё это делало королевскую забаву истинным праздником даже для тех, кто не был страстным охотником. Наиболее азартные мчались, пришпоривая коней, вслед сыновьям короля, а менее азартные, вроде меня, пристраивались за графом Брюлем — он не держался вплотную к собачьим хвостам, но ведомый опытными охотниками по нужной тропе, всегда поспевал к моменту гибели оленя.

Охота была единственным занятием, во время которого граф Брюль не находился неотлучно при короле, сопровождавшем кавалькаду в карете, где рядом с ним сидела лишь королева. Во время охоты, тем более охоты удачной, монарх становился непохож на самого себя; весёлый, приветливый, разговорчивый, он вынуждал тех, кто обычно приближался к нему с робостью, сомневаться, тот ли это самый король, которого вне охоты все привыкли видеть надменным, важным, молчаливым, строго придерживающимся этикета, делавшего его недоступным.

Возвращались с охоты обычно между четырьмя и пятью часами. Около часа предоставлялось для того, чтобы отдохнуть и переодеться, после чего все собирались в театре — слушать охотничью музыку, восхищаться отменными голосами, любоваться великолепными балетами. Затем следовал ужин в присутствии короля, за гигантским столом, в красивом, хорошо освещённом зале, где все приглашённые, мужчины и дамы, должны были находиться в придворных туалетах, скорее пышных, чем изысканных.

После ужина, часов в девять, король удалялся, а остальные отправлялись в покои наследного принца, супруга которого Антуанетта Баварская хоть и не отличалась красотой, но очаровывала гостей приятностью своей беседы и своего голоса; почти каждый вечер у неё бывали превосходные концерты.

После десяти многие заглядывали ещё и к графине Брюль. Все, кто знал эту женщину, сходились во мнении, что первый министр, фаворит, не мог бы пожелать другой жены: редко кто умел так ловко вербовать ему сторонников или хотя бы смягчать ревность и недоброжелательство, которых следовало опасаться всякому, кто занимал такое положение, а графу Брюлю в особенности. Интимная дружба графини с моей матерью давала мне в её доме все права приёмного сына. Многомесячное отсутствие зятя графини тревожило, кажется, её дочь, пани Мнишек, и я, как и многие другие, находил, что её муж не прав по отношению к ней, но ещё больше — по отношению к самому себе.

От графини Брюль я уходил обычно немного ранее полуночи вместе с сэром Вильямсом, графом Сальмуром и голландским посланником Калкоеном, чтобы провести у кого-нибудь из них ещё часок, перебирая, с хохотом, происшествия истёкшего дня; между нами установились добрые отношения, имевшие, конечно же, отзвук в будущем.

Привольное житьё это продолжалось шесть недель. Я был здоров, денег имел не слишком много, но больше, чем обычно, ничто меня не тревожило, я жил в красивейшем месте, в прекрасное время года, проводил время в исключительно славной компании, я был почти влюблён, но распутником отнюдь не стал, все, кто окружал меня, выглядели довольными и не имели, казалось, других дел, кроме развлечений. За всю мою жизнь я не испытывал столько радости, как в эти шесть недель, но с их окончанием наступил конец и моим счастливым временам.

Родители приказали мне покинуть Саксонию и отправиться в Вену. Графиня Брюль, отлично там известная, графиня Штернберг, супруга венского посла при нашем дворе, и сэр Вильямс снабдили меня целым ворохом рекомендательных писем, и в конце 1751 года девятнадцати лет от роду, я прибыл в Вену — один, без гувернёра или кого-либо кто заменил бы мне его, как это делали в Дрездене те же Вильямс и графиня Брюль.

Новый порядок вещей, открывшийся мне в Вене, ошеломил меня — ни с чем подобным я раньше не сталкивался. В Саксонии я был, в сущности, дома; берлинские салоны, судя по всему, жаждали заполучить иностранца; в местах, где я побывал во время первого своего путешествия, я почти всюду встречал друзей отца — их приём ободрял меня. Ничего похожего на подобную поддержку я в Вене не имел.

Я увидел блистательный двор, о котором никто не позволял себе злословить. Увидел множество очень богатых и любящих пышность частных лиц, как правило, весьма сдержанных в общении. Увидел женщин — записных скромниц, не делавших для иностранца ни малейшего исключения: все они старательно соблюдали суровые заповеди своей государыни, единственным недостатком которых как раз и было чересчур пристальное наблюдение за нравами подданных. Считая всё же целом чести добиться успеха в лучших домах Вены, я обнаружил, что повсеместно было обязательным играть по крупной в карты — занятие это всегда казалось мне нудным, — а тональность бесед, принятая в венских салонах, так отличалась от привычной для меня, что мне бывало затруднительно начать разговор.

Тем не менее, кое-какие связи мне удалось установить. Как племянник воеводы Руси, я был допущен в дом Дитрихштейнов — княгиня была близким другом дяди. Графиня Гаррах, супруга и племянница вице-президента Верховного совета, которую называли королевой всех англичан, охотно приняла того, кто был рекомендован ей сэром Вильямсом. Август Сулковский, старший сын экс-фаворита Августа III, давно уже обосновавшийся в Вене, помог мне завязать и другие знакомства.

Он свёл меня к командору Цицендорфу, чьё местонахождение в Вене было тем более странным, что он, не теряя благосклонности двора, был едва ли не единственным венцем, ведшим жизнь старого французского жуира — его речи, манеры, уклад его дома, всё свидетельствовало об этом. Командор страдал подагрой, был увлечённым книжником, очень общительным, к тому же, способным скорее просветить, чем развлечь тех, кого удостаивал своей беседы. И всё же венские дамы самого высокого полёта и мужчины всех рангов добивались, как милости, быть допущенными к его персоне, постоянно возлежавшей на кушетке. Репутация старого оригинала была основательно запятнана, но, благодаря его славе или его удачливости, большинство его современников игнорировали эти пятна, а то и забывали о них совсем.

Познакомился я с графом Фирмианом, человеком исключительно суровой внешности, по сути же, как я вскоре понял, весьма любезным и обладавшим обширными познаниями; впоследствии он, в ранге министра, управлял от имени Австрийского дома Миланским герцогством. Я был хорошо принят также графом де Каналь, посланником короля Сардинии, оказавшим мне большие услуги при венском дворе тринадцать лет спустя. Меня представили и князю Иосифу Венцелю Лихтенштейну — это он, обращаясь к Марии-Терезии, употребил однажды оборот «ваша артиллерия, Мадам», и услышал в ответ: «скажите лучше ваша артиллерия, князь, поскольку вы не только её главнокомандующий, но и её основатель...»

В доме мадам де Гаррах я познакомился с графом Лукеси, сицилианцем по рождению, генералом от кавалерии австрийской службы пятидесяти лет от роду, с физиономией африканца, со странным произношением и речами, нарочито причудливыми, как, впрочем, и всё его поведение.

Лукеси поработил венских дам, присвоив себе права, делавшие его присутствие в том или ином салоне, вплоть до окружения государыни, крайне неудобным: красавицы самого святого поведения и самого высокого происхождения, которых граф, на своём языке, называл «эти монстры красоты», не смели в его присутствии бросить на кого-либо лишний взгляд без того, чтобы Лукеси мгновенно не надулся. Короче говоря, он прослыл в обществе чем-то вроде деспота, тирания которого была тем более невыносимой, что для неё не было почти никаких оснований, и уж во всяком случае, нельзя было сказать, что граф действительно пришёлся по душе кому-либо из мужчин или из женщин.

Его популярность была попросту модой, установившейся в Вене с тех пор, как в первые годы правления Марии-Терезии Лукеси прославился несколькими подвигами, а в качестве благодарности потребовал или место командира полка, или бант из лент, которые носила государыня. Эта поистине кавалерийская альтернатива, поставленная перед Марией-Терезией, связанной ещё данными ею ранее обещаниями, принесла Лукеси и первую открывшуюся вакансию, и исключительную привилегию вести с государыней галантные беседы в мавританском вкусе.

Война 1756 года разочаровала в военных достоинствах графа тех, кого ввели в заблуждение его былые успехи, его неимоверное бахвальство и в особенности его популярность. Но каков бы ни был Лукеси, со мной он держался приветливо и однажды предложил место корнета в одном из кирасирских полков — мне или кому-нибудь из моих братьев. Для графа то было высшим проявлением приязни; приняв его предложение, мой брат сделал первый шаг на австрийской службе — шаг к той репутации, которой он впоследствии столь заслуженно пользовался.

Был я вхож и к старенькой принцессе Виктории Савойской, племяннице и наследнице прославленного принца Евгения. Выйдя замуж за князя Сакс-Хильдбургхаузена, фельдмаршала австрийской службы, принцесса рассталась затем с супругом и жила в доме, построенном её дядей. Её фрейлинами были две сестры графини Котулинские из Моравии. Старшую, Анжелику, очень любил император Франц I. Мне она показалась исключительно красивой и милой, особенно после того, как дала мне понять, что предпочитает меня служившему в Австрии офицеру, шведу по рождению, собиравшемуся на ней жениться. Это признание, а также два визита, которые я нанёс Анжелике, — во время визитов её сестра ни на минуту не покидала комнату, — дали папскому нунцию Сербеллони, другу дома принцессы, основание предположить, что я пообещал девушке жениться на ней. Он рассказал об этом принцессе Савойской и сообщил, как нечто вполне достоверное, моим родителям. В ответ на его донос, отец прислал мне гневное письмо, запретив встречаться с девушкой, если то, что ему сообщили, было правдой, а принцесса, со своей стороны, дала указание швейцару не принимать меня.

Всё это сделало отъезд из Вены особенно для меня желанным, я всячески его ускорил и уже в апреле 1752 года возвратился в Польшу. Я проехал через Моравию, показавшуюся мне, наряду с Нидерландами, самой процветающей страной из тех, что я посетил. Оттуда, через Краковщину, я проехал в Любницу, загородный дом, расположенный в сандомирском воеводстве и принадлежавший воеводе Руси. Я застал хозяина дома.

Он встретил меня как нельзя более ласково, и я получил первую возможность узнать поближе этого незаурядного человека, оказавшего впоследствии такое значительное и разностороннее влияние на мою жизнь.

Предположив, что из своего первого путешествия без гувернёра юноша возвращается непременно с пустым кошельком, дядя предложил мне денег. Я заверил его, что у меня хватит средств добраться до дома. Тогда он сказал:

— Не можете же вы, племянник, отказаться от моего подарка. Вот двести дукатов, только, пожалуйста, никому об этом ни слова.

Я ответил, что у него, конечно, есть полное право сделать мне подарок, но что мои родители будут об этом знать. Тогда он, решив, очевидно, зайти с другой стороны, стал говорить мне о родителях самым восторженным тоном, проникнутым сожалением по поводу обстоятельств, породивших разногласия между ним и моей матерью — после сорока лет самой тесной и нежной дружбы. Попутно он проронил несколько слов о моём старшем брате, обер-камергере, упомянул о его слабостях, и выразил надежду, что я никогда не совершу тех промахов, какие совершал он. Насколько я помню, я сказал ему в ответ, примерно следующее:

— Мне трудно поверить, чтобы то, что я слышал от матери, не соответствовало действительности, но я могу предположить, что вы по-разному толкуете одни и те же события.

Дядя обнял меня и стал вслух восхищаться моим образом мыслей.

Те несколько дней, что я провёл ещё у него, он продолжал заверять меня в своём полном одобрении, был нежен со мной и я вернулся в Варшаву, находясь до такой степени под обаянием его речей, что мать сочла необходимым рассказать мне подробно о жизни князя Чарторыйского, своего брата.

Будучи наделён от рождения темпераментом крайне холерическим, чтобы не сказать буйным, неоднократно проявлявшимся в детские годы, дядя в возрасте двенадцати лет сделал над собой невероятное усилие и, казалось, полностью изменился; во всяком случае, все, кто сталкивался с ним впоследствии, считали его человеком исключительно выдержанным. В шестнадцать лет его отправили путешествовать вместе со старшим братом в сопровождении гувернёра; до этого времени он щадил самолюбие старшего, уступая ему во всём, что не мешало тому ревновать младшего брата к тем преимуществам, которые, как ему представлялось, доставались на его долю. Теперь же братья вскоре вынуждены были расстаться, причём младший остался на Мальте, принял мальтийский крест и немало повеселился на галерах.

Несколько лет спустя ему помогли вступить в австрийскую армию и он проделал в её рядах несколько кампаний, в частности участвовал в 1718 году в знаменитой битве под Белградом, выигранной принцем Евгением Савойским. Дядя близко сошёлся с известным всей Европе Гвидо Штарембергом, с генералами де Мерси и де Бонневалем, его выделяли и ценили в Вене все, кто хоть чего-нибудь да стоил, и мужчины, и дамы — за исключением как раз принца Евгения: ему показалось, что дядя примкнул к его недоброжелателям, а принц, как многие другие прославленные военачальники разных столетий, в мирное время был не прочь придирчиво вмешиваться во всё, что творилось в обществе.

Гвидо Штаремберг, соперник славы принца Евгения на службе последним представителям австрийского императорского дома, а также многие другие, оспаривали кое-какие заслуги принца на поле брани — может быть, ему действительно попросту везло. К тому же, графиню Батиани, женщину на возрасте, малопривлекательную, не обладавшую особым умом и корыстолюбивую, трудно было признать созданной для того, чтобы герой столетия приезжал каждую зиму складывать лавры к её ногам.

Человека умного всегда влечёт бунтовать против вульгарных проявлений мало на чём основанной популярности — только это и лежало в основе отношения князя Чарторыйского к принцу Евгению, но и этого оказалось достаточно, чтобы помешать карьере, которую дядя рассчитывал сделать в этой стране; после многолетней службы, ему не удалось подняться выше подполковника. Принц Евгений не прощал тем, кто не пресмыкался перед ним.

Князь Чарторыйский, скорее всего, остался бы всё же в Австрии, если бы в один из его наездов в Польщу, — он приезжал, время от времени, повидать семью, — моя мать, которую он любил, как считалось, много больше, чем остальных родственников, не предприняла серьёзных усилий, стараясь уговорить дядю обернуться к своей родине, нравы и правительство которой сделались для него столь чуждыми и одиозными, что дядя уже не предполагал занять дома значительное положение.

Мой отец, пользовавшийся расположением Августа II, предложил дяде всяческую поддержку, но и этого, я полагаю, было бы недостаточно, чтобы расположить его в пользу Польши, если бы у дяди не появилась надежда жениться на вдове Денгофа, воеводы Полоцка, единственной наследнице дома Сенявских и их колоссальных богатств, даме очаровательной, руки которой искала вся Польша.

Соперником дяди был один из Потоцких, в то время — староста Вельска, ныне воевода Киевский, — это стало одной из причин их длительной взаимное неприязни. Покойный Браницкий, мой зять, у которого с дядей были какие-то нелады в Вене, тоже некоторое время вздыхал по прекрасной вдове. Некто Тарло, староста Щецина, скончавшийся впоследствии кастеляном Люблина, искал ссоры с дядей; состоялась дуэль, в ходе которой, дав противнику сделать свои два выстрела, дядя ограничился вопросом — чем ещё он может ему служить?..

Кажется, эта дуэль и произвела на вдову решающее впечатление, и всё же прошло почти три года ухаживаний, часто казавшихся безнадёжными, прежде чем дяде удалось, не без содействия моих родителей, остановить на себе выбор дамы его сердца.

Примерно в это же время оказались вакантными два воеводства — Руси и Мазовецкое. Мой отец, которому Август II предоставил право выбора, предложил, в свою очередь, выбрать первому дяде. Князь Чарторыйский предпочёл воеводство Руси, а отец взял Мазовецкое. Ещё до этого он, с согласия короля, уступил своему шурину гвардейский полк, с тем, чтобы тот передал его старшему сыну отца по достижении им соответствующего возраста; они заключили в связи с этим, и денежное соглашение, очень умеренное, с точки зрения интересов отца.

Поскольку, однако, договорённость была лишь устной, князь-воевода оспорил её двадцать лет спустя почти по всем пунктам (отсюда его упрёки в адрес моего старшего брата), что и было воспринято матерью особо болезненно; вплоть до своей кончины, она осуждала себя за то, что, невзирая на обычную свою мудрость, поверила в серьёзное изменение характера брата. Он же, как только занял, благодаря женитьбе, прочное положение, резко уменьшил то безграничное доверие, которое всегда питал к моей матери; тем не менее, на семейных и партийных советах он ещё долго продолжал принимать решения и устраивать различные демарши совместно с ней.

Смерть Августа II и её последствия привели князя, как и всю нашу семью, в Данциг, где он едва не умер от болезни, утихомирившей его темперамент до конца его дней. Когда же в Польше вновь воцарилось спокойствие, главной заботой воеводы Руси стало привести в порядок колоссальное состояние, принесённое ему в приданое женой. Он преуспел в этом; считалось, что он удвоил доходы после того, как выплатил около миллиона дукатов висевшего на имении долга.

При этом, чем основательнее бывал дядя погружён в хозяйственные хлопоты, тем меньше Потоцкие и двор подозревали его в политических интригах; его нелюбовь к делам общественным казалась очевидной — когда он занимался выборами, учреждая очередной трибунал или готовя заседание сейма, он делал это с виду нехотя, как бы потому лишь, что его положение не давало ему возможности избежать всей этой возни. На самом же деле, он всегда умел заставить себя просить сделать то, чего он сам особенно сильно желал...

В то время, о котором идёт речь, моя семья, принимая участие в делах государственных или партийных, собирала обычно своего рода совет, роли в котором распределялись в соответствии с характерами его членов. Князь-канцлер Литвы, как признанный оратор и плодовитый публицист, обладавший богатым воображением, говорил обычно первым и всесторонне освещал тот или иной вопрос. Несколько приглашённых на совет близких друзей вступали с ним в дискуссию. Затем воевода Руси и моя мать принимали решение, а мой отец, чистосердечный, усердный, общительный, самый активный и надёжный, более щедрый, чем остальные, и пользовавшийся особой популярностью, проводил решения в жизнь. Его собственное мнение проявлялось чаще всего в случаях непредвиденных, когда решение надо было принимать безотлагательно, — никто не мог сделать этого быстрее и успешнее, чем он, — а затем привлечь на свою сторону остальных.

Таким отец был, пока не достиг семидесяти шести лет; он начал сдавать и понемногу отходить от дел, оба же его зятя, имевшие достаточно времени, чтобы упрочить под его эгидой доверие к себе и создать множество креатур, стали всё меньше в отце нуждаться. Со своей стороны моя мать, по многим причинам возмущавшаяся своими братьями, сосредоточилась почти исключительно на заботах о бабушке, княгине Чарторыйской, супруге кастеляна Вильны, а также на том, чтобы завершить воспитание младших детей и нацелить их на будущую карьеру. От большого света она в конце жизни отдалилась ещё больше, чем делала это уже много лет подряд.

Вернувшись из Вены, я вскоре был послан в Радом исполнять обязанности комиссара Мазовецкого воеводства и в этом качестве был включён в депутацию, по обычаю направлявшуюся к королю. Депутация приветствовала монарха во Фрауштадте, куда он приезжал в годы созыва сейма, чтобы там подписать унивесалы — закон требовал, чтобы они непременно были подписаны на польской земле. Король тратил тридцать часов на дорогу от Дрездена, проводил во Фрауштадте ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы поставить подписи, и сразу же возвращался в Дрезден, а в Варшаве появлялся лишь в последнюю минуту перед открытием сейма. На сей раз, находясь в Польше впервые после смерти великого коронного гетмана Потоцкого, он подписал декрет, именовавший моего отца кастеляном Кракова — я имел удовольствие отвезти грамоту отцу, поскольку он сам на этот раз во Фрауштадт не приехал.

Мой зять Браницкий стал после Потоцкого великим коронным гетманом, а Ржевуский, воевода Подолии, получил малый маршальский жезл.

После поездки во Фрауштадт пришла пора позаботиться о выборах в сейм — в те времена это было нелёгким делом.

Чтобы тебя избрали, недостаточно было иметь в одном из округов много друзей: ни единая живая душа не должна была выступить против. Приходилось всячески маскироваться, сохраняя втайне, где именно намерен ты собирать голоса, чтобы какой-нибудь личный враг или партийный соперник не посадил тебя в лужу.

У моего отца был в Ломже приятель по имени Глинка, в те времена — уездный актуарий. Именно к нему, как к человеку, понаторевшему в различных предвыборных манёврах, и по-своему весьма ловкому — для округа, в котором он жил, меня и направили; Глинке доверили представить меня избирателям, в качестве кандидата в депутаты сейма.

Пан Глинка принял меня в своём доме с изъявлениями величайшей радости и почтения; каждое утро и каждый вечер он разражался длинными тирадами, повторяя беспрестанно, что считает себя «самым счастливым человеком, ибо в моём лице он обрёл бесценное сокровище, вставив кое в оправу депутатства, ломжинский уезд осветит на ближайшем сейме весь горизонт Сарматии».

На подобные убогие речи мне приходилось отвечать в том же духе раз двести или триста — за те восемь дней, что пан Глинка владел мною единолично или возил меня по всему уезду, от одной двери к другой, собирая обещания поддержать меня. Наконец я стал единогласно избранным депутатом, — вместе со мной был избран староста Ломжи по имени Пшиемский, — и тогда Глинка повёз меня в дом старосты Макова. Тут-то и поджидал меня самый чёрный день.

Старик староста, подагрик, прикованный к стулу, существовал уже только для того, чтобы пить. Его жена была объектом вожделений пана Глинки — он сам был вдов и надеялся, что она тоже вскоре овдовеет, а пока приставил к даме свою дочь от первого брака, дебелую толстуху восемнадцати лет, настоящую Кунигунду, одетую, мимоходом будь сказано, в тот слишком жаркий для августа день в платье из добротного чёрного бархата на толстой ворсистой подкладке.

Глинка предложил устроить бал, и обе дамы вместе с ним и со мной составили бесподобную кадриль, в то время как супруг изображал общество. Танцевальной площадкой служило место семейных трапез — двенадцать квадратных футов своеобразного деревянного портика перед домом, поддерживаемого четырьмя колоннами. Староста пристроился в одном углу, единственный скрипач, страшно фальшививший, в другом, а Глинка и я сменялись на полусгнивших досках, вкупе с обеими дамами, с шести вечера и до шести утра. После каждого танца Глинка подносил полный стакан старику старосте, и они выпивали всё до капли за моё здоровье, а я, поскольку не пил, каждый раз их приветствовал.

Не видел бы я всего этого собственными глазами — ни за что не поверил бы. Стрелка часов совершила полный круг, а Глинка не переставал отплясывать и пить. Он только трижды сокращал количество своих одежд, снова и снова почтительно испрашивая у меня извинения; сперва он снял пояс, затем, постепенно, всю верхнюю часть костюма, включая жупан; оставшись наконец в одной рубахе, он в дополнение к необъятным польским шароварам и бритой голове, нацепил пеньюар хозяйки дома, весело аплодировавшей столь милым вольностям.

В шесть утра я запросил пощады и с трудом добился позволения удалиться в отдельную комнату, однако едва успел я сменить рубашку, как выдержал новое вторжение хозяйки вместе с моим спутником и его дочерью, и чуть ли не на коленях вымолил право отдышаться.

Наконец после обеда, меня отпустили в Варшаву, но не успел ещё мой экипаж выехать за ограду усадьбы, как лопнула ось. Безнадёжность овладела мной, я понял, что пропал... К счастью, Глинка, обрадованный законным поводом задержаться у дамы своего сердца, предложил мне свою коляску.

Я тащился мимо ёлок по пескам убогого уезда, такого нищего, что мои лошади и я буквально умирали с голода — упоминаю вначале о лошадях, ибо по моём приезде домой отец первым делом спросил о них: он питал к лошадям настоящую страсть, а мне дал с собой любимую упряжку. Стоило мне признаться в ответ, что самая красивая лошадь пала, как отец, позабыв на четверть часа о чести и достоинстве депутата, которые отныне следовало блюсти, предсказал мне, что я никогда не сделаюсь человеком comme il faut, ибо не умею хранить то, что мне поручено, и неспособен даже позаботиться о лошадях, благородство и стати которых, включая малейшие их достоинства, были тут же подробно перечислены. Неважные были четверть часа, что и говорить, зато я вырвался из Ломжи, пан Глинка не руководил больше мной, и я чувствовал себя счастливым.

Ушедшее в прошлое горе — благо...

Я не провёл в Варшаве и двух недель, как пришла пора ехать в Гродно. По дороге я немного опередил короля — он прибыл в Белосток вскоре после меня.

Из истории известно, что герцог д’Эперон поразил двор Людовика XIII роскошью приёма, устроенного им королю в замке Кадиллак. Граф Брольо[22], французский посол, недавно прибывший в Польшу, был поражён приёмом, оказанным Августу III в Белостоке великим коронным гетманом Браницким. Не ограничившись тем, что короля, равно как и весь двор, прекрасно устроили, что они жили на всём готовом в течение нескольких дней и в их распоряжении постоянно находились экипажи, гетман устроил королю спектакль в лесу — полностью во вкусе монарха.

Диких зверей, доставленных в клетках в самый центр прелестной Гарошской рощи, вынуждали подниматься по дощатому настилу, меж двух стенок, на высоту обрамлявших канал деревьев. Тут звери попадали в западни и падали в воду с высоты тридцати футов, давая королю возможность, если это было ему угодно бить влёт волков, кабанов и медведей; охотничьи собаки поджидали уцелевших у подножья деревьев с тем, чтобы преследовать их по земле или по воде — до тех пор, пока королю не заблагорассудится их прикончить. А во время охоты один из медведей, натолкнувшись на лодку, взобрался на её нос, чтобы избавиться от собак. Молодой Ржевуский, брат маршала, умерший впоследствии в Вене, и Сауль, первый секретарь саксонского бюро иностранных дел, кинулись к корме и вместе с лодочником так накренили лодку, что она перевернулась. Медведь, к восторгу зрителей, вторично воспарил в воздухе и шлёпнулся в воду рядом с этими господами, причём, что касается страха, обе стороны были квиты. Приключение это очень развеселило короля.

По дороге из Белостока в Гродно, в Беловежской пуще, относившейся к поместьям короны, я, находясь в свите короля, стал свидетелем другой удивительной охоты, невозможной нигде более, во всей Европе — охоты на зубров; их можно было встретить только в этом лесу, да ещё в прусском Бранденбурге.

Более трёх тысяч крестьян, поднимая колотушками всех видов страшный шум, разносившийся в чаще на много миль, загнали стадо зубров в сорок голов на огороженную холстинами лужайку футов в четыреста в диаметре. В центре лужайки было устроено крытое возвышение, откуда король мог стрелять, находясь в безопасности. Он сам, королева, принцы Ксавье и Оливер, их сыновья, пользовались для стрельбы нарезными карабинами такого калибра, что я видел, как у одного из самых огромных быков одним выстрелом были прострелены обе лопатки.

В ограду загоняли и множество лосей, и убивали их из того же оружия, лоси показались мне существами более выносливыми, чем зубры, несмотря на страшную силу, которой принято наделять диких быков. Один из лосей, пронзённый одиннадцатью пулями из грозных карабинов, прожил ещё два часа, быки же умирали гораздо быстрее, случалось, после первого же выстрела. Особенно поразило меня отсутствие в повадке зубров какой-либо свирепости — большинство послушно подчинялось загонщикам, державшим в руках простые шесты, и перебегало от входа за ограду на противоположную сторону лужайки, где не было людей и где король их пристреливал.

Одному лосю было сделано в тот день почётное исключение. Вбежав в загон вместе со своей самкой, он там по-супружески на неё взгромоздился — в присутствии короля и королевы, поспешивших отвести глаза. Затем, живой и невредимый, лось повернул назад в лес, преспокойно проталкиваясь сквозь толпу любопытных, совершенно его не смущавшую; из-за толпы король в него и не выстрелил.

Закончив охоту, все направились в Гродно.

Сейм 1752 года, на успех которого главные действующие лица, кажется, не надеялись, да особенно его и не желали, интересовал, тем не менее, все партии — и вот по какой причине. Вместо скончавшегося Сапеги на место великого канцлера Литвы предполагалось назначить подканцлера князя Чарторыйского; надлежало, также, распорядиться и должностью этого последнего. Главными претендентами на место подканцлера были ещё двое Сапег: воевода Подляхии, зять князя Чарторыйского, и воевода Мстиславля, поддерживаемый великим коронным гетманом Браницким, Радзивиллами, Потоцкими и всеми нашими противниками, в том числе, Мнишеком, зятем Брюля, ставшего уже активно против нас выступать, и послом Франции.

Мой дядя сорвал их планы, заявив графу Брюлю:

— Согласно закону, печати на грамоты могут быть приложены лишь после избрания маршала сейма и по рекомендации депутатов. Если я не получу заранее подписанного назначения моего зятя, я обещаю вам, что маршал сейма не будет избран. А поскольку сейм без маршала считаться состоявшимся не может, поездка короля в Гродно в этом году закончится ничем. Она даже не избавит короля от новой поездки через два года, поскольку установлено, что после двух сеймов в Варшаве, третий непременно должен состояться в Гродно.

Более страшной угрозы для саксонского двора быть не могло — он и в Варшаву выбирался с превеликим трудом, а уж путешествие в Литву было чревато и двойными расходами, и сложностями, и, главное, скукой. Это и решило вопрос в пользу зятя князя Чарторыйского, и хоть демарш его в подобной ситуации нельзя, конечно, расценить как строго патриотический, он выглядел простительным в глазах тех, кто заранее рассматривал этот сейм, как предприятие, обречённое на неуспех. К тому же воевода Подляхии немного превосходил своего кузена Сапегу личными качествами и на посту подканцлера мог принести обществу больше пользы. Почему противная сторона не воспользовалась теми же доводами, чтобы продвинуть своего кандидата, я не знаю.

Пока это дело решалось в тиши кабинетов, членам сейма, не посвящённым в секретные переговоры, была, как обычно, предоставлена возможность высказываться о чём угодно, без определённой повестки дня — просто, чтобы убить время. Случилось так, что некто Хоецкий, депутат от киевского воеводства, высказал по какому-то поводу точку зрения, показавшуюся мне неприемлемой, и я решился в первый раз выступить публично, да ещё без подготовки, чтобы возразить ему. Закон был как будто на моей стороне, симпатии собравшихся — тоже. Конечно, моё выступление ничего не решило, но оно придало мне смелости, способствовало тому, что я был замечен — и этому суждено было стать единственным результатов моих курбетов в Ломже.

На следующий день печати были приложены, а через день депутат от Равы по имени Морский, подкупленный двором, торжественно прервал заседания сейма, подав соответствующую бумагу. Масальский, избранный маршалом этого сейма исключительно для того, чтобы печати могли быть приложены, произнёс, как и полагалось, трогательную речь, выражая недоумение по поводу того, что сейм прерван, и король отбыл в восторге: ему пришлось провести в Гродно всего две недели, а не шесть, как в 1744 году.

Если с точки зрения политической целесообразности этот сейм должен был производить гнетущее впечатление на всякого истинного поляка из-за полного небрежения всеми партиями государственными интересами, то само пребывание в Гродно, даже и в краткое время сейма, было делом весёлым и поучительным.

Представьте себе эту так называемую столицу, где, кроме королевского дворца, высилось всего два кирпичных здания. Все остальные были деревянными, содержались из рук вон плохо, но во многих выставлялись напоказ предметы роскоши, производившие на фоне варварства и бедности поистине странное впечатление.

Ни одна литовская дама в Гродно не считала своё существование достойным без широкой, богато разукрашенной кровати, в то время, как стены комнат у большинства оставались голыми. Я посетил однажды дом, где, дабы перещеголять всех, держали в разных комнатах два огромных ложа — на одном были сплошь нашиты галуны, другое украшал обильно покрытый вышивкой балдахин. Хозяйке этого дома завидовали решительно все, особенно же её невестка, для единственной кровати которой, щедро разукрашенной, как и полагалось, во всём доме не нашлось помещения, способного её вместить; пришлось выдвинуть изголовье кровати в соседнюю комнату, где оно использовалось в качестве кушетки.

Впрочем, обитателями этих деревянных дворцов, — их правильнее называть хижинами, — были хорошенькие дамы и весьма гостеприимные мужья; там каждый день танцевали, и местные жители, считавшие себя провинциалами, особенно отличали приезжих из Варшавы. Я поселился вместе с сэром Вильямсом в доме графа Флемминга, и мы втроём проводили почти такие же вечера, как год назад в Губертсбурге.

Однажды Вильямс, граф и я отправились в конце дня к князю Радзивиллу, виленскому воеводе и великому гетману Литвы, который поспешно заканчивал убранство своего обширного дворца, наряду с дворцом Сапеги, как раз и входившего в число двух каменных зданий Гродно. Говорили, и справедливо, что жилище Радзивилла напоминало во всех отношениях роскошный странноприимный дом — беспорядок и грязь смешивались в нём с самыми дорогими вещами беспредельно щедрого хозяина. Не обладая вкусом, не будучи знатоком искусства, князь страстно желал прослыть таковым. Невероятно хвастаясь, он распускал повсюду самые поразительные слухи и самые уморительные выдумки о величии своих предков и своём собственном. Но он не был, по крайней мере, ни жесток и кровожаден, как его брат, ни туп и вечно пьян, как его сын, напротив, князь любил общество, веселье и был не прочь, чтобы вся республика обедала и ужинала у него каждый день, лишь бы перед ним благоговели.

Желая украсить большой зал своего дворца, он придумал развесить на всех простенках целую галерею портретов польских королей, унаследованную им неизвестно от кого; если простенок оказывался узок, князь, не задумываясь, приказывал отрезать от портрета руки или плечи, а то и переписать часть картины, чтобы изображение так или иначе втиснулось в предназначавшееся ему место. Можно себе представить жалобный вид «похудевших» королей, которых добряк-князь демонстрировал, как шедевры.

Мы вдоволь насмеялись, а выходя из дворца, чтобы отправиться на очередной бал, задержались, желая поглазеть на подаваемый как раз ужин — посмотреть было на что, уверяю вас, и пусть читатель не сочтёт это побасёнкой. Мимо нас проследовал гайдук-гигант, нёсший огромное блюдо шпината, в котором, словно плавучие острова, колыхались три могучих фрикандо. Гайдук, как и вся прислуга князя, давно уже не получал жалованья, но был при деле: фрикандо соблазняло его, он боролся с собой некоторое время, но потом... Вынужден был терзаться угрызениями совести после свершившегося падения. Чтобы прикрыть грех, он попросту разровнял шпинат рукой, словно лопаткой, ликвидировав пустое место, остававшееся после сожранного им фрикандо.

Полюбовавшись этим зрелищем, мы поаплодировали друг другу за решение ужинать в другом месте. Тысячи подобных мелочей, столь же достоверных, могли бы составить не роман, разумеется, но весьма комичную историю радзивилловского дома; как бы ни серьёзна была цель настоящего труда, я позволяю себе оживлять его время от времени, не только для того, чтобы смягчить характер повествования, но главным образом потому, что точные детали могут способствовать обрисовке нравов и умонастроения людей — и времени, о котором я пишу.

Жизнь в Гродно показалась нам столь занятной и своеобразной, что мы провели там ещё восемь дней, после чего я вернулся в Варшаву.

Здесь я узнал о близящемся бракосочетании дочери воеводы Руси с князем Любомирским, нынешним великим гетманом короны. Отец князя оставил ему лишь небольшое состояние, воспитание же юноши заключалось в посещении им в течение двух лет Туринской академии и нескольких кратких путешествий; он частично участвовал также в кампании в Богемии, а затем нёс службу камергера короля и вращался в блестящем обществе, собиравшемся в доме Любомирских в Дрездене.

После возвращения в Польшу, молодой князь сблизился с супругой воеводы Руси, своей двоюродной кузиной, выказавшей ему больше привязанности, чем остальные родственники. Княгиня уговорила мужа принять любимого кузена в их дом, воевода установил ему пенсион и способствовал завершению его образования. Молва вскоре нарекла Любомирского зятем воеводы Руси. Княгиня последняя узнала о том, что так оно и быть должно, и явственно выражала по этажу поводу своё недовольство, от которого более всего страдала её дочь, раздосадованная тем более, что она шла замуж неохотно, исполняя отцовскую волю — во всём, что соответствовало его желаниям, воевода был особенно настойчив, ничто не могло остановить его, даже необходимость подчинить своей воле любимую дочь, несомненный и единственный объект его тщеславия.

Было замечено, что когда девочка достигла пятнадцати лет, воевода Руси стал посвящать ей по два, по три часа ежедневно, причём он не только окружал дочку самыми нежными заботами, но и обращался с нею, как с особой, заслужившей его уважение и восхищение. Привело это к тому, что «особа» перестала, если можно так выразиться, быть столь юной, сколь была на самом деле — её слишком рано отлучили от развлечений и от общества, свойственных её возрасту. Такая преждевременная зрелость, воспитав княжну лучше, чем была воспитана едва ли не вся польская молодёжь того времени, принесла ей впоследствии немало огорчений.

Девочка с колыбели росла в доме своей бабушки, княгини-кастелянши Вильны, постоянно наполненном внуками почтенной матроны. Двое из этих внуков — княжна Изабелла Чарторыйская, о которой идёт речь, и я, — испытывали друг к другу особо прочную симпатию, перешедшую понемногу в тесную и нежную дружбу; на протяжении многих лет моей жизни княжна была постоянной привязанностью моего сердца. Когда отец стал обращаться с ней, как с барышней, я оставался, помимо отца, едва ли не единственным из её окружения, с кем она сохраняла доверительный тон.

Выясняя причины холодности княжны к будущему мужу, которого он ей предлагал, воевода Руси отозвался обо мне, как о человеке, с которым княжна не может быть счастлива; в этом же смысле он высказался, беседуя с бабушкой, убедил её, и та, в свою очередь, потолковала с моей матерью... В соответствии с общей точкой зрения, родители приняли решение отправить меня путешествовать.

Они вообще исходили из того, что в молодости полезнее совершать множество кратковременных поездок, возвращаясь время от времени подышать родным воздухом, чем уезжать надолго. Мне оставалось ещё посетить Англию и Францию, не считая Италии; кроме того, я только выиграл бы, посетив вторично места, где я уже побывал. Уезжал я с горьким сожалением, но вынужден был повиноваться.

Сперва меня послали вступить в должность старосты Пшемысленского судебного округа, только что купленную для меня отцом у князя Жерома Радзивилла, брата того Радзивилла, чей дворец я посетил в Гродно.

Оттуда, в конце марта 1753 года, я проехал часть Карпатских гор, называемую Бескидами, и попал на дорогу, прозванную впоследствии дорогой курьеров — во время войны 1756 года только по ней одной осуществлялась связь между Веной и Петербургом.

Родной язык обитателей этой части Венгрии представляет собой разновидность славянского языка, очень близкого польскому, но все местные жители, включая женщин, постоянно используют в своём обиходе также исковерканную латынь; хозяйка почтовой станции, где я обедал, по-латыни приказала своему псу вспрыгнуть на колесо вертела — и собака повиновалась.

Через Пресбург я проехал в Вену, где нашёл сэра Вильямса, присланного туда своим двором с особым поручением, а также графа Флемминга, только что назначенного Августом III саксонским послом в Австрии. Их общество, их внимание и дружеское расположение помогли мне воспринять Вену совсем иначе, чем в первый раз. Мне посчастливилось также обнаружить в Вене, в качестве русского посла, того самого графа Кайзерлинга, что был так тепло принят у нас.

Граф общался преимущественно с учёными, напичканными латынью, был завзятым домоседом, почти не показывался при дворе, а с министрами беседовал исключительно в тех случаях, когда оказывалось необходимым его личное вмешательство. Такое поведение, доставившее ему в Вене славу чудака, погрязшего в книгах и запустившего дела, было на самом деле не более, чем маскировкой неусыпного внимания графа к тому, чтобы как можно успешнее организовать тайный шпионаж.

Кайзерлинга, Флемминга и Вильямса я видел в Вене, на этот раз, чаще всего. Вильямс перенёс там тяжёлую болезнь — мои усердные и непрестанные о нём заботы дали ему лишний повод к тому, чтобы дружески ко мне относиться.

Одно весьма значительное событие занимало тогда Вену, а также связанные с нею в той или иной степени другие столицы: граф Кауниц, отозванный с поста австрийского посла во Франции, только что занял место канцлера, иначе говоря, руководителя департамента иностранных дел. Характеристики нового канцлера — как водится, хорошие и дурные, прогнозы, связанные с его назначением, слышанные мною из тысяч уст, были весьма поучительны и немало меня развлекали.

Большинство австрийцев старого закала, воспитанные в ненависти ко всему французскому, оплакивали судьбу государства, отданного теперь, по их мнению, новым нравам и принципам, под начало министра, казавшегося венцам типичным французом — по своему языку, манерам, вкусам... С другой стороны, способность Марии-Терезии оценить господина Кауница по достоинству, и то, что она предложила ему такой пост — по собственному побуждению, вопреки голосам, его критиковавшим, — рассматривалась как важная черта характера государыни и всего её правления.

Императрица, действительно, постоянно поддерживала графа, в то время, как сам Кауниц, вроде бы, отнюдь не стремился ни позаботиться о том, чтобы завоевать расположение себе равных, ни упрочить благоволение своей государыни-святоши с помощью каких-либо лицемерных манёвров. Несколько раз пыталась она дать графу ощутить своё неодобрение тем, что он содержал актрис, а Кауниц неизменно отвечал:

— Я ответственен перед императрицей за своё поведение в качестве её министра, её подданного, но ни в каком ином. Если моя госпожа недовольна моими услугами, я с радостью сдам дела и уеду жить в моё графство Риттберг...

Много раз позволял себе он нарушать придворный этикет, и говорил офицерам, упрекавшим его в этом:

— Куда не смеет войти моя муфта, перестаю входить и я сам...

Родись я подданным, которому предложили бы выбрать себе суверена среди всех ныне живущих монархов, моей королевой стала бы Мария-Терезия. Она великолепна. При восшествии на престол, она нашла войска государства и его финансы в расстроенном состоянии. Вынужденная вести три войны и почти всегда неудачно, она не только полностью выправила положение, но подняла уровень и армии, и финансов выше, чем это сумел сделать кто-либо из её предшественников — и её подданные вовсе не были притом обездолены. Почти все общественные здания в Вене и почти все дороги страны построены или перестроены за время её царствования и, тем не менее, она богата и охотно доказывает это, одаривая и щедро, и часто. Она набожна и у неё никогда не замечалось слабостей, противоречащих этим её принципам, и всё же она, будучи человеком широких взглядов и сострадательным, ограничила узурпаторов-церковнослужителей и улучшила воспитание и образование молодёжи во всех своих землях. Политика её была несколько прямолинейной, но без фальши, по крайней мере, до сих пор[23]; она никогда не вела другой войны, кроме как оборонительной. Может быть поэтому ей выпало на долю счастье быть любимой своими подданными. Тридцать лет её правления прошли без какого-либо широко известного случая искажения правосудия...

Да не будет столь прекрасный пример никогда предан забвению, и да сохранится он, как образец для подражания потомства! И да не будет моя родина никогда иметь основания сожалеть о хрупкости человеческих добродетелей.

Несколько дней спустя после того, как граф Кауниц вступил в должность, я покинул Вену и отправился взглянуть на лагерь саксонской армии под Дрезденом.

Похоже, граф Брюль хотел дать всем желающим возможность убедиться в том, что саксонская армия существует и что она не так уж и дурна. Это нужно было ему, во-первых, чтобы завоевать доверие австрийцев и англичан — оно могло привести к союзу и поддержке в случае осложнений с королём Пруссии; во вторых же, чтобы добиться субсидий, поскольку англичане считали необходимым даже в мирное время содержать войска в Германии, так же, как Август III размещал в имениях короны четыре драгунских полка, нарушая тем самым соглашение, по которому он не имел права держать в Польше более 1200 солдат.

В лагере под Дрезденом, в Ибикау, длившемся три недели, их находилось четырнадцать тысяч. Король проявлял к лагерю немалый интерес, беспокоивший как будто Брюля тем более, что начальство над лагерем давало фельдмаршалу Саксонии Рутковскому[24], побочному брату короля, право ежедневно являться к монарху за распоряжениями; разумеется, как только лагерь был распущен, Брюль постарался изолировать короля ещё тщательнее, чем обычно.

Я редко бывал в лагере, поскольку вскоре после прибытия в Дрезден подцепил перемежающуюся лихорадку. В дни, когда мне бывало получше, я выходил, и однажды вечером, находясь в опере, стоял, облокотившись на отделявшие оркестр от зала перила, меж двух молодых представителей дома Лихтенштейнов, в числе других иностранцев приехавших поглазеть на лагерь. Ни с того, ни с сего, эти господа стали нарочно теснить меня, делая вид, что им необходимо что-то сообщить друг другу по секрету. Пришлось заметить старшему, что он толкнул меня. Он ответил:

— Вы мне наскучили.

Всё это происходило в двух шагах от короля, обычно смотревшего спектакли из своей маленькой ложи, к тому же я ждал назавтра очередного приступа. Я ничего не ответил, но на другой день, после того, как приступ закончился, я пошёл вечером на приём к графу Брюлю специально для того, чтобы заявить Лихтенштейну:

— Вы сказали вчера, что я вам наскучил. Я не прочь развлечь вас завтра утром, в девять часов, позади большого сада.

Он ответил:

— Отлично, я там буду.

Я попросил писаря Ржевуского, тоже приехавшего в Дрезден, быть моим секундантом. Он заверил меня, что не скажет никому ни слова, и всё же в семь утра в мою комнату вошёл генерал Фонтене — ему было поручено сообщить мне, что шевалье де Сакс[25], другой побочный брат короля, принимая участие и во мне, и в молодом Лихтенштейне, желал бы предотвратить последствия нашей ссоры.

Я ответил:

— Пусть он извинится при свидетелях — или мы доведём дело до конца.

Полчаса спустя, генерал вернулся и передал просьбу шевалье де Сакса пожаловать к нему — там, дескать, Лихтенштейн передо мной извинится. Я застал у шевалье дядю моего соперника князя Иосифа Венцеля Лихтенштейна, упоминавшегося уже выше; приехав тоже ради лагеря, князь остановился у шевалье де Сакса. Он сказал мне:

— Я крайне огорчён тем, что мой племянник был несправедлив по отношению к вам. Прошу вас вернуть ему своё расположение — он и сам попросит об этом, извинившись перед вами.

Тут же вошёл молодой человек и, в присутствии своего дяди, шевалье де Сакса и генерала Фонтене, принёс свои извинения. Нас вынудили обняться, и всё было кончено. Как выяснилось впоследствии, о дуэли, неизвестно как, узнала княгиня Лихтенштейн, пожилая девица, сестра князя Иосифа Венцеля, постоянно живущая в Саксонии. Она дала знать королеве и своему брату; интерес, который двор проявлял ещё тогда ко всему, что касалось нашей семьи, а также стремление избежать чего-либо, что могло огорчить такое влиятельное в Вене лицо, как старый Лихтенштейн, сделали остальное.

Сэр Вильямс, едва возвратившись в Дрезден из Вены, должен был ехать по делам в Англию; оправившись от лихорадки, я с радостью принял его предложение ехать вместе до Голландии.

Мы провели три дня в Ганновере, где я понял, что каким бы подлинным англичанином Вильямс ни был, он не пренебрегает тем, что англичане называют the back stairs — чёрным ходом. Он заботливо возобновил знакомство со всеми, кто хоть как-то был связан с миледи Ярмут[26] — пол и возраст значения не имели. Все эти дни мы обедали за столом, который король Англии держит там для благородных иностранцев, проезжающих через Ганновер и рекомендованных главному маршалу его курфюршества.

Несколько дней спустя мы прибыли в Гаагу, где сэр Вильямс провёл не более недели. Перед отъездом он передал меня на попечение английского посла сэра Йорка и графа Бентинка. Последний был большим другом моего отца и это так расположило его ко мне, что к удивлению всех, кто побаивался графа и жаловался на его необщительный характер, я чувствовал себя у него, как член семьи. Не одна лишь благодарность заставляет меня заметить, что граф был едва ли не самым достойным человеком из всех, кого я знавал; я имел удовольствие и много лет спустя получать знаки его неизменного ко мне расположения. Сэр Йорк в свою очередь принимал меня так, словно я был молодым англичанином, любимцем его семьи.

Среди новых знакомых оказался старый португальский еврей по имени Свассо, который стал проявлять ко мне знаки внимания после того, как я публично выразил негодование по поводу посылки на костёр в Польше одиннадцати евреев — согласно декрету епископа киевского Солтыка; Свассо ознакомил меня, в связи с этим, с буллой папы Мартина V, ничего общего не имевшей с предрассудками и с обвинениями евреев в использовании крови детей-христиан для религиозных обрядов. Повидал я в Гааге и одного очень странного человека — барона Гренинга; он слыл ходячим политическим словарём, и иностранные дипломаты, равно, как и местные жители, сверялись с его мнением более охотно, чем с книгами — если только им удавалось попасть к барону, что было не просто с тех самых пор, как он продемонстрировал, как это ни печально, до чего может довести самого образованного человека с самой светлой головой одна-единственная идея, слишком настойчиво исповедуемая.

Возвратившись однажды домой, Гренинг застал у себя хирурга, только что пустившего кровь его супруге, и спросил врача, между прочим, пускал ли он днём кровь кому-либо ещё. Услышав в ответ, что хирург действительно пустил кровь мужчине, охваченному водобоязнью, и пользовался при этом теми же самыми инструментами, барон был до такой степени охвачен страхом заразиться, что, будучи до этого пылким мужем, влюблённым в свою красавицу-жену, он внезапно прекратил сношения с ней. Постепенно опасения полностью завладели его умом, и он поставил условием входа в его дом и допуска к собственной персоне карантины разной степени строгости, но совершенно обязательные для каждого, кто приезжал в Гаагу из стран, более или менее близких к местам, известным как рассадники чумы. Он дошёл до того, что боялся коснуться руки кого бы то ни было, брился и одевался самостоятельно, а посетители должны были предъявить столько же медицинских свидетельств, сколько требуют обычно в чумных лазаретах.

В качестве поляка, близкого соседа турок, мне пришлось претерпеть больше сложностей, чем кому-либо, чтобы попасть в дом Гренинга. С изумлением увидел я маленького человека в халате и шлёпанцах, без панталон, с плохоньким париком и ещё более плохонькой шапкой на голове, которые, как мне сказали, он никогда не снимал. В этой же самой экипировке он выходил иногда, прав редко, на улицу, а когда, принимая гостей, барон вышагивал взад и вперёд по комнате, то приоткрывал халат лишь для того, чтобы то и дело мочиться в одну из лоханей, наполовину заполненных песком — они были расставлены по полу на некотором расстоянии одна от другой...

Излагать здесь детали моих поездок по северной Голландии и посещений крупных городов республики, значит повторять безо всякой нужды то, что тысячу раз уже написано и опубликовано. Ограничусь замечанием, что после двух месяцев, проведённых в Голландии, я уехал в Париж, куда и прибыл в последний день августа, вооружённый пятью письмами, послужившими мне пятью входами в очень разные круги парижского общества.

Первое было от моего отца к мадам де Безенваль[27], урождённой Белинской, двоюродной кузине моей матери, вдове одного швейцарца, бывшего некогда французским послом в Польше, а умершего старшим начальником швейцарской гвардии во Франции. Посещая тётушку, я чувствовал себя в Париже вроде как бы и дома, а приходил я к ней когда хотел — преимущество, сделавшееся для меня тем более ощутимым, что сын этой дамы, барон, занимавший уже недурное положение в отряде, которым командовал некогда его отец, слыл среди бомонда первоклассным щёголем; это он рекомендовал меня герцогу Ришелье[28] с тем, чтобы тот представил меня королю. Сестра барона, вдова маркиза де Брольи, достаточно повращавшаяся в свете, стала затем склоняться едва ли не к святошеству и ограничивала свои связи людьми безупречно респектабельными. Ритм жизни брата и сестры влиял на круг знакомств, которые они мне доставляли.

Второе письмо, тоже от отца, рекомендовало меня мадам Жоффрен[29] — читатель ещё будет иметь случай познакомиться с ней поближе. Третье, от генерала Фонтене из Дрездена, было адресовано графу Фризену, племяннику маршала де Сакса, близкому другу барона Безенваля. Граф уехал в Дрезден восемь дней спустя после нашего знакомства, но за этот короткий срок он позаботился о том, чтобы ввести меня в дом герцога Орлеанского, дом герцогини Люксембургской, рождённой Виллеруа, и ещё в несколько домов, где собирался высший свет, причём ввести таким образом, что мне был повсюду оказан приём, редкостный для иностранца, делающего в этой стране свои первые шаги, и я могу смело сказать, что именно графу Фризену обязан я значительной частью светлых минут, прожитых мною во Франции. Но граф запомнился мне не только поэтому: если бы он даже не был ничем мне полезен, я не смог бы забыть очарования его общества, любезного тона его бесед со мной, его мудрых советов, так пригодившихся мне впоследствии.

Сэр Вильямс снабдил меня письмом к графу д’Альбемерл, английскому послу в Париже, но его я сумел повидать лишь месяц спустя после приезда. Граф обладал немаловажным для дипломата преимуществом — он пришёлся по душе Людовику XV и часто с ним беседовал. Принял он меня с исключительным благоволением, но его дом остался для меня в Париже частицей его родины: я много раз посещал его ради английского общества, собиравшегося там, но французских знакомств у графа не завёл.

Графиня Брюль дала мне письмо к мадам де Бранкас, первой даме из окружения супруги дофина, дочери Августа III. Почтенная матрона эта казалась мне живой частицей двора Людовика XIV; её стиль, манеры, особый род вежливости — всё время напоминали мне анекдоты об этом ушедшем в прошлое дворе.

Исключение составил один случай, когда мадам де Бранкас в присутствии двадцати человек адресовала мне вопрос: знаю ли я, кому обязан своим появлением на свет герцог Аквитанский?

Легко представить себе затруднительное положение, в котором я оказался: я был лишь второй раз в этом доме, герцог Аквитанский, рано умерший, был старшим братом мине правящего Людовика XVI... Но мадам де Бранкас настаивала на своём вопросе, требуя от меня ответа. Весь красный, я выдавил наконец из себя, что это не мог быть никто иной, как дофин.

— В том-то и дело, что нет, — парировала дама. — Угадывайте-ка получше!

— О, мадам, как я могу угадать?!. Сделайте милость, не настаивайте.

— Так запомните, — последовал ответ, — это был святой Франсуа-Ксавье. Королева Польши посоветовала дочери в письме помолиться этому святому, супруга дофина послушалась матери — и появился герцог Аквитанский...

Почти каждый раз, посещая Версаль, я обедал у мадам де Бранкас, и каждый раз слышал, что она говорит о прошлом и о настоящем таким образом, чтобы, не высказываясь впрямую в пользу прошлого, подвести к подобному заключению своих слушателей. Даже если бы я не знал, что она была знакома с мадам де Ментенон, я просто не мог бы не угадать этого...

Много раз встречал я в её доме герцога де Ришелье — и нашёл его столь же красноречивым, сколь отважен он был. Я подумал, что Вольтер был прав, сказав о герцоге столько добрых слов, и что Мазульхим[30] отнюдь не был только дамским угодником. Уже после того, как герцогу был поставлен памятник в Генуе, он успел взять приступом Минорку, способствовал упрочению положения мадам Дюбарри и принял участие в разгоне верховного суда — после чего Вольтер перестал хвалить его, и герцога стали рассматривать лишь как мумию придворного былых времён. Как я упомянул уже, это он представил меня королю, ничего мне, согласно этикета, не сказавшему, но спросившему у герцога, нет ли у меня нескольких братьев? Эта фраза короля расценивалась, как одно из доказательств того, что его память хранит преимущественно геральдические сведения о людях, однажды ему представленных, а не об их возрасте и их обличье.

Королева Мария Лещинская приняла меня приветливо, как и каждого поляка — то было проявлением странной нежности, которую она питала к стране, где родилась, откуда была увезена в младенчестве и с тех пор никогда её не видела. Королева прекрасно владела языком своей родины и никогда не говорила по-французски с теми, кто знал по-польски. Но каким бы лестным ни было заметное предпочтение, отдаваемое королевой своим землякам, оно не давало ощутимых преимуществ, особенно с тех пор, как движимая ложно понимаемой набожностью, она вынудила короля, своего супруга, покинуть её ложе, специально наполняя его запахами, которых король не выносил.

Король же так любил её, что когда в его присутствии расхваливали какую-нибудь женщину, он непременно спрашивал:

— А она красивее королевы?

Лишь только потому, что королева стремилась к аскетической чистоте, король обзаводился любовницами. Одна из самых давних его привязанностей, мадам де Помпадур, находилась ещё в расцвете своей красоты — и это всё, что я могу о ней сказать: судьба каждый раз устраивала что-либо, мешавшее мне не только её послушать, но и повидать — за исключением одного-единственного раза, когда я был ей представлен.

Одним из придворных был ещё в те годы человек, чьё имя, манеры и особенно язык также напоминали времена Людовика XIV, а характер внушал уважение. Это был старый маршал де Ноайль[31], очень любивший моего отца. Он принял меня крайне радушно, называл «мой мальчик», охотно обо всём расспрашивал, а однажды спросил даже:

— Что говорят в странах, где вы побывали, о нас — министрах Франции?

— Приказываете ли вы мне быть искренним? — спросил в свою очередь я.

— Да, — сказал он. — Я прошу, я требую этого.

— В таком случае, господин маршал, разрешите сообщить вам, что я сам слышал, как немцы, голландцы и англичане сходились во мнении: если бы французская политика была всегда руководима мудростью маршала Ноайля, она пользовалась бы неизменным доверием, ибо все понимали бы, что в основе её лежат принципы справедливости и бесхитростности, которые так прекрасно служат Франции, убеждая остальных. Маршал Ноайль — джентльмен, как говорят англичане, на его слово можно положиться. Я слышал также, как нечто подобное говорили о господине маркизе де Пюизие[32].

Маршал ничего не ответил, сменил тему разговора, а через некоторое время вышел из комнаты, оставив меня с графиней де ла Марк, своей дочерью, и мадам де Бранкас. Дамы некоторое время говорили о чём-то совсем тихо, но крайне взволнованно. Затем графиня, повысив голос, обратилась ко мне:

— Месье де Понятовский, не могу удержаться, чтобы не заметить вам, что мы были поражены и шокированы, услышав, что вы ставите рядом господина и слугу. Неужели вы не понимаете, что маркиз Пюизие всем обязан маршалу Ноайлю и вовсе не создан для того, чтобы ставить его на одну доску с маршалом?!

— Клянусь, мадам, я понятия об этом не имел, и был далёк от мысли сказать что-то такое, что могло вам не понравиться...

Однако, чем дольше я извинялся, тем пуще ворчала графиня, так что вернувшемуся в комнату маршалу с трудом удалось заставить её замолчать, заметив:

— Это было сказано без дурного умысла.

Невзирая на любезный тон по отношению ко мне, который старец сохранял и далее, он дал мне всё же понять мою оплошность, и я не мог придти в себя от изумления, узнав, что они считают слугой Пюизие, который в ранге министра, был преемником стольких вошедших в историю людей.

А когда я, три дня спустя, вошёл в салон мадам Жоффрен, с самого моего появления у неё в доме осыпавшей меня любезностями, ласками и неоправданными похвалами, хозяйка дома, к моему изумлению, пошла мне навстречу, уперев кулаки в боки, и сердито меня спросила:

— Ну, мальчишка, что вы такое наплели маршалу Ноайлю о месье де Пюизие?

Я дословно ей всё повторил. Выслушав меня, дама сказала:

— Запомните, дурень вы эдакий, что когда кто-нибудь спрашивает вас «что говорят обо мне?» — он желает, чтобы его хвалили, причём, только его одного.

Я принялся исправляться, постарался свыкнуться с разными стилями поведения мадам Жоффрен — в зависимости от обстоятельств, — и убедился на этом примере, как и на тысяче других, что слишком блестящий дебют почти неизбежно предвещает провал. Благосклонность мадам Жоффрен, которой я наслаждался первые две недели, была основана на восторженности, за которую она хорошенько вознаградила себя впоследствии; однако, момент величайших моих бед ещё не наступил.

Мадам Жоффрен отправила меня со своей дочерью маркизой де ла Ферте-Эмбол в Понтуаз, чтобы полюбоваться смотром полка драгун «Де ла Местр-де-Камп», считавшегося в вопросах тактики образцом для всей французской кавалерии, особенно с тех пор, как некто ла Портери, майор полка, стал вкладывать в тактические разработки свой талант. Мой брат, обер-камергер, неоднократно расхваливал мне этот полк, в составе которого он сражался с австрийцами у Сагау, в Богемии, в 1741 году под начальством того же герцога де Шеврез, которого я жаждал узнать и которому я был теперь, по случаю смотра, представлен; герцог умер губернатором Парижа в 1772 году.

Я надеялся также, что эта поездка даст мне возможность познакомиться в Понтуазе с наиболее видными членами верховного суда, сосланными туда, и мне до сих пор жаль, что так и не удалось повидать этих представителей сословия судебных чиновников, которое, как мне сказали, поддерживало на высоком уровне достоинства столь мало свойственные остальным французам — такие, как хладнокровие, как знание своего дела, нацеленного на соблюдение великих принципов прав человека и гражданина, — достоинства, облечённые, притом, в одежды чисто французской обходительности.

Увы, мне пришлось уже через три дня возвратиться в Париж вместе с мадам де ла Ферте-Эмбол, глуховатой, любящей поболтать и подтрунивающей над этим, но доброй и исключительно милой. Единственная дочь мадам Жоффрен, она жила в одном доме с матерью, заботилась о ней, уважала её, но они не подходили друг другу. «Моя дочь обладает и умом, и добрым сердцем, но мы с ней комбинируемся, как коза с карпом», — не раз говорила мне мадам Жоффрен. Признаюсь, хоть я очень любил обеих, я предпочитал видеть их порознь, ибо разница между мадам Жоффрен в хорошем настроении и ею же, ослеплённой случайным недоразумением, была такой же, как между чистым небом в прекрасном климате и шквалом на менее умеренных широтам.

Эта поразительная женщина, в течение сорока лет пользовалась расположением почти всех, кто выделялся в Париже своими заслугами, своими талантами или красотой. Она была обязана этому живости своего ума, услугам, которые она любила оказывать на редкость сердечно — и умела оказывать на редкость ловко, а также множеству поистине великодушных поступков. Её жизнь несомненно будет описана и может быть соотнесена с жизнью Нинон де Ланкло — только в совершенно ином жанре. В семьдесят лет она ходит пешком, она пишет, она исправляет своих друзей и ворчит на них, и даже тиранит их — с такой энергией, с какой она могла бы проделывать всё это лет тридцать назад...

Я познакомился у мадам Жоффрен с президентом Монтескьё, который весьма дружески к ней относился, но сам никогда не был для неё идолом, как это можно понять по некоторым его письмам к аббату Гуаско, опубликованным этим последним специально чтобы досадить мадам Жоффрен. Никогда не забуду, как прославленный Монтескьё пел в её доме песенку, написанную им самим Для герцогини де Лавальер, красавицы, выглядевшей молодо до пятидесяти семи лет — с ней я тоже виделся у мадам Жоффрен, они тридцать лет были дружны. Нужен был немалый опыт общения с Монтескьё, чтобы вывести его из состояния нарочитой незатейливости, скромности, сдержанности — словно из-под вуали, обычно его прикрывавшей и нередко, как казалось, его сковывавшей; было похоже, что он совершенно искренне игнорирует всеобщее уважение, право на которое давали ему его знаменитые труды.

Мадам Жоффрен несколько раз разрешала мне принять участие в обедах, которые она давала учёным; я имел ещё счастье застать там Фонтенеля; хозяйка приказывала ставить рядом с ним маленькую железную жаровню, поддерживавшую температуру, необходимую в его восемьдесят шесть или восемьдесят семь лет. Ещё общаясь с бабушкой, я научился говорить с глухими — надо произносить слова не столько громко, сколько отчётливо и внятно; умение это подарило мне множество лестных для меня бесед с Фонтенелем. В конце карьеры он сохранил кокетливость ума и жеманство выражений лучшей своей поры; он спросил меня однажды, с самым серьёзным видом, говорю ли я по-польски так же хорошо, как по-французски.

Не знаю по какой прихоти мадам Жоффрен не пожелала ни разу пригласить меня на обед вместе с людьми искусства; судя по слышанным мною анекдотам, я полагаю, она не хотела дать мне заметить, что эти господа осмеливались частенько ей перечить — и даже хулить её взгляды. Мой отец адресовал меня к этой даме, как ко второй матери — она приняла это всерьёз и весьма ревниво относилась ко всему, что могло помешать ей сохранить влияние на меня. Правда, она живо проявляла при этом и свою нежность ко мне.

Не могу не упомянуть и об одном персонаже, показавшемся мне слишком чудаковатым, чтобы я мог позабыть о нём. Это был герцог де Гевр, в те времена — губернатор Парижа. Я был представлен ему в полдень; он лежал в своей кровати, занавески которой были с двух сторон подняты и привязаны к стене, — словно только что родившая дама, принимающая друзей. Ему было лет шестьдесят, на голове — дамский чепец, завязанный бантом под подбородком, а занят он был тем, что чисто по-женски вязал узлы при помощи челнока. И этот человек воевал когда-то... И его, ставшие женскими, привычки никого не шокировали... И все, казалось, были довольны им...

Я сказал себе в тот раз: путешествуешь ведь для того, чтобы разглядеть на чужбине нечто такое, чего не увидишь дома, а далеко не всё, что спрятано глубоко, выставляется напоказ; надо учиться, а не удивляться, и всё тут.

В то время Франция была охвачена революцией, которую вполне можно назвать существенной, если принять во внимание, что в борьбу были вовлечены очень многие французы: то была эпоха проникновения во французские театры итальянской музыки. Усердие новаторов подогревалось энтузиазмом, свойственным всем новым сектам, а статьи о музыке Жан-Жака Руссо[33] мощно поддерживали их аргументами и авторитетом автора. Сторонники старомодной музыки Люлли считали себя, напротив, мудрецами, холодным разумом нации, и доходили до крайностей, утверждая, например, что не патриотично вводить в обиход буффонаду — именно так прозвали они труппу гастролёров[34] комической оперы, составленную целиком из итальянцев, которой удалось, благодаря целой цепочке ухищрений, занимать одной, в течение двух месяцев, театр Гранд-Опера. Любопытно было наблюдать, как их стоические души замирали от ужаса при виде того, как фигляры осмеливаются занимать подмостки, на которых так долго фальшивила мадемуазель Фель и пел козлетоном великий Шассе — в назидание французским ушам.

А поскольку среди сторонников итальянской музыки или, правильнее сказать, во главе их, находились многие энциклопедисты, — их не называли ещё, всех подряд, философами, но кое-кто обвинял их уже в безбожии и в приверженности слишком уж республиканским принципам, — поскольку теологическая нетерпимость и программы различных партий, более или менее монархических, влияли на дискуссию о музыкальном процессе, немало послужившую тому, чтобы в дни моего пребывания в Париже отвлекать горячие головы от того внимания, которое они, не будь дискуссии, могли бы уделять ссылке верховного суда, например.

Ссылка эта была одним из проявлений абсолютизма, начиная с правления Людовика XIV, имевшего, время от времени место в деятельности королей Франции. Правда, члены суда заявляли, что их ссылка в Понтуаз была лишь бурей, которая пронесётся, как и всякая буря, и что неизменная стойкость поможет им, в конце концов, стать уважаемыми представителями нации, признанными в этом качестве и двором. Людовик XV осмелился разогнать суд, но Людовик XVI, как мы теперь знаем, восстановил его, и хоть использовал при этому формулу, позволявшую «снова разогнать их, при необходимости», общее умонастроение во Франции позволяет предположить, что надеждам юристов суждено, похоже, вскоре сбыться...

Пробыв во Франции около двух месяцев, я попытался как-то раз дать себе отчёт в том, какое же впечатление произвело на меня всё, там увиденное. И я осознал тогда, что был порабощён последствиями соблюдения правил так называемого хорошего тона — такими, к примеру, как боязнь, что меня осудят за какую-нибудь оплошность, допущенную в «исключительно избранном» обществе, как забота о том, чтобы избегать встреч, которые это общество могло бы не одобрить, как печальная необходимость играть в карты повсюду, за исключением салонов мадам де Безенваль и мадам Жоффрен, где я был принят запросто.

А каждый раз, что в карты не играли, меня сковывала манера, в которой велись здесь беседы, весьма утомительная для иностранца: никто не ждал ответа на поставленный вопрос, задавался ещё один, следом третий — на совершенно иную тему, — и я не слышал ни разу, чтобы кто-нибудь вернулся всё же к первому вопросу. Чем старательнее пытался я ухватить нить беседы и вставить своё слово, тем чаще моё внимание, то и дело сбиваемое с толку, как бы теряющее дыхание, но почти никогда не удовлетворённое, приводило меня в изумление: как эти люди, никогда, вроде бы, друг друга не слушающие и неспособные ни о чём последовательно рассуждать, ни даже осознать толком ни одного явления — как умудряются они развлекаться?

Я наблюдал, как по поводу самой мелочной игры, самого незначительного происшествия раздавались восклицания, вопли, пускались в ход преувеличения, заставлявшие предполагать крайнюю степень возбуждения — а несколько минут спустя всё уже бывало забыто; я никогда не замечал, чтобы двадцать четыре часа спустя кто-нибудь вспомнил о том, что он говорил или делал накануне. И мне часто приходило на память, что в странах, виденных мною до Франции, целые группы населения, а то и целые города, неделями, месяцами питались одним-единственным острым словцом или рассказом о некоем происшествии, сравнивая с этим мои парижские впечатления, я не уставал восхищаться неистощимым многообразием всё новых и новых объектов, беспрестанно питающих легковесное внимание французов.

Короче говоря, я каждый вечер возвращался домой усталым, и, подводя итоги, чувствовал, что скучаю. Впоследствии, однако, это ощущение постепенно сгладилось, и когда я к концу пятого месяца получил приказание ехать в Англию, покидал я Париж неохотно. До сих пор спрашиваю себя — почему? Ведь ни болтовня во время визитов, ни сами обитатели этой страны, о разлуке с которой я начинал сожалеть, не изменились...

Дело было, вероятно, в том, что чем чаще посещал я определённые дома, тем меньше времени был вынужден посвящать картам и, будучи всегда готов бодрствовать и после ужинов, досиживал до часов, когда ночная прохлада соответственно влияла на стиль и содержание бесед — иногда собеседники пускались даже в рассуждения. Привыкнув ко мне, в моём присутствии, случалось, злословили, а потом подозревали меня в нескромности. Понемногу я стал испытывать чувство привязанности, а когда иностранец преодолевает сложности дебюта и оплачивает счета скуки, которую французы, словно сговорившись, заставляют вытерпеть всех приезжих (для того, очевидно, чтобы она не одолела их самих), ему нередко удаётся оказаться в центре внимания — чаще даже, чем самим хозяевам.

Привыкнув наконец быть откровенными с тем или иным иностранцем, французы принимаются сообщать ему самые общеизвестные истины, и бывают страшно поражены, выяснив, что гостю отлично известны вещи, которые, как они думали, — или, по крайней мере, делали вид, что думали, — находятся вне досягаемости для него, да и возможностям его не соответствуют; а ведь совсем ещё недавно они взирали на этого самого человека с жалостью, и готовы вновь поддаться этому чувству при первой же перемене в своём благорасположении к нему.

Вообще говоря, здешние женщины, на первый взгляд, крайне пустенькие, показались мне более глубокими по характеру, чем мужчины. Поскольку, к тому же, они умеют быть более приятными, чем дамы любой другой страны, а косметика, моды и всевозможные ухищрения, усиливающие привлекательность и демонстрирующие отменный вкус, конкурируют между собой, давая им, так сказать, второе дыхание — нет ничего невозможного в том, чтобы оказаться в плену некоего магического очарования, способного, мало-помалу наполнить самую суровую душу стремлением жить среди этой нации, иногда страстной и почти всегда непосредственной и весёлой, народ которой несомненно добр, буржуазия, как правило, весьма продуктивна, а высокие качества нации, какого бы непостоянства, какой бы поверхностности в ней не предполагали, формируют тысячи достойных всяческого уважения личностей.

И чем дольше живёшь в Париже, тем больше времени остаётся у тебя для того, чтобы встретить там знатоков во всех науках и мастеров всех видов искусства, деятельность которых, более столетия ничем не прерываемая, наполнила их родину таким количеством разного рода памятников, что их одних хватит, чтобы и занять любопытствующего иностранца, и послужить для него поучением, и оставить в его памяти самые приятные воспоминания.

Даже французский язык, который изучают теперь, чтобы довершить образование, молодые люди по всей Европе, незаметно внушает идею, что нация, им обладающая, имеет право на превосходство. Добавлю также, что известная аналогия хороших и дурных черт способствовала возникновению между французской и польской нациями давно уже отмеченной симпатии — это так же достоверно, как наличие антипатии последней к своим соседям; для меня симпатия к французам стала лишним доводом в пользу того, чтобы не радоваться отъезду.

Балеты, оперные спектакли, французский и итальянский театры также занимали меня, и подчас весьма приятно. Мне удалось даже, не в пример многим французам, найти благозвучными арии нескольких старых французских опер. Художник Ла Тур, известный своими пастелями, человек исключительно сложный, допускал меня в своё ателье. Аббат Бартелеми[35] немало радовался, как будто видя как жадно изучал я старинные и современные медали в королевской коллекции, хранителем которой он был.

Знаменитые геометр д’Аламбер не стыдился разыгрывать предо мной, весело и мило, итальянские буффонады. Меня приглашали на роскошные и изысканные трапезы, которые устраивал президент Эно — во время них он выглядел лучше, чем на страницах своей книги; злые языки говорили, что это и не удивительно, ибо его книгу писал вовсе не он, и этому можно было поверить, услышав его фривольные речи, так не соответствовавшие ни его положению, ни возрасту. Мне пришлось только воздерживаться от того, чтобы высказать всё это вслух, иначе мадам Жоффрен непременно стала бы упрекать меня самым серьёзным образом в том, что в свои двадцать лет, я осмелился разглядеть всё это в человеке, столь прославленном.

Месье Марсель, знаменитейший мастер танца, имея от роду восемьдесят лет с хвостиком, жил былой славой и давал уроки из глубины своего кресла, раскачиваясь там в такт и делая изящные жесты руками перед аудиторией, состоявшей попеременно то из иностранцев, то из юных француженок, уверенных, что успех и на балах, и на раутах, где достаточно лишь прогуливаться, будет им обеспечен лишь в том случае, если их грациозность будет апробирована человеком, которого шестьдесят лет непрерывных трудов наполнили столь искренним уважением к его искусству, что однажды, когда ему с предосторожностями помогали очнуться от глубокой задумчивости, в которую он впал, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, он произнёс тоном оракула:

— О, господа, сколько всего заключено в менуэте!..

Он получал по экю в шесть франков с каждого в те дни, когда разрешалось приходить к нему и брать уроки у его ученика, но перед его креслом, сам же оставлял за собой право ворчать, не особенно подбирая порой слова на самых красивых женщин, которых он удостаивал своими замечаниями.

Его собственная чудаковатость и состав посетителей, которых можно было у него встретить, сделали из дома мсье Марселя одно из самых любопытных мест Парижа. Я наблюдал там, как сбивали спесь со многих англичан, вынужденных сносить, что их поправляют по-французски, и не пытавшихся противиться этому; трое из них кинулись однажды мне на шею за то, что я по всей форме выступил против мсье Марселя доказывавшего, что ежели я сижу, скрестив ноги, — он не терпел подобной позы, — то я едва ли способен довести до конца дело чести. Это у мсье Марселя услышал я, как одна француженка, которой сказали, что я — иностранец, да ещё, того хуже, поляк, вскричала:

— Не может этого быть!.. Оно одето, как порядочный человек!.. Оно в костюме из гладкого велюра, а я видела двадцать немцев, одетых в чёрный драп, словно они в трауре!..

Для дам такого пошиба всякий, кто не француз — немец; во всяком случае, до того момента, как им сообщат, из какой страны человек, о котором идёт речь. Мне сказали, что одна приятельница упомянутой дамы, видя, как торжественно встречают в Париже датского короля, сказала, искренне сочувствуя этому монарху:

— Что же о н о станет делать, вернувшись домой — оно же помрёт со скуки!..

Я никак не могу покинуть Париж, не упомянув ещё о герцоге Шуазеле, человеке, весьма заметном во Франции тех лет. Некрасивый, тщедушный, известный своим злословием в адрес женщин, он, тем не менее, пользовался у них успехом. Одна из самых прекрасных и знатных дам была в то время привязана к нему — и так продолжалось до конца её дней. В значительной степени с влиянием женщин связывали успешную политическую карьеру герцога — его только что назначили тогда послом в Рим и предсказывали ещё более высокие назначения, говоря:

— Он зол, но талантлив и предприимчив.

Судачили, что герцог занял место Людовика XV возле мадам Помпадур после того, как эта дама стала королю лишь приятельницей. Привязанность и внимание к ней многочисленных друзей, сохранившиеся и после её отставки, более, чем что-либо, свидетельствовали в её пользу...

Я скажу ещё о мадам Помпадур в своих мемуарах, а сейчас мне пора отправляться в Англию.

Стенхоп, капитан-англичанин, предложил мне совершить переезд вместе. Я охотно согласился и в один из последних дней февраля 1754 года мы выехали из Парижа.

Ось моего экипажа сломалась на пятой почтовой станции; вынужденный задержаться там, я совершил нечто ранее мне несвойственное: в письме женщине, которую я часто видел в Париже, но не рассчитывал никогда больше в жизни встретить, я признался ей в любви. Я бы ни за что не осмелился высказать ей это лично в одну из наших встреч, хотя она прекрасно знала, кажется, что я не прочь это сделать. Я не ждал ответа на это письмо, но, несмотря на то, что я не оставил ей своего лондонского адреса, дама эта разыскала меня и её ответ положил начало переписке, длившейся несколько лет; я сохранил эти письма — особой радости, перечитывая их, я не получаю...

Наш переезд из Кале в Дувр продолжался около девяти часов и протекал не слишком удачно. Чем ограниченнее морское пространство, тем короче волны при отсутствии попутного ветра — и тем основательнее выворачивает наизнанку тех, кто, как я, подвержен морской болезни. Даже ступив уже на твёрдую почву в Дувре, я не мог некоторое время оправиться, но вскоре радость по поводу встречи с Англией, а также удовольствие от хорошей воды, — всё время моего пребывания в Париже я был её лишён, — восстановили мои силы, и мы отправились в Кентерберри.

Первый, с кем я там познакомился прямо на улице, вылезая из почтовой кареты, был настоятель местного собора; прежде, чем рассказать мне о святом Фоме, он предложил показать вначале бюст Кромвеля, а затем результаты землетрясения от взрыва пороха. Я уклонился от пункта второго, сославшись на недостаток времени, и ограничился тем, что выслушал, как трактирная служанка спорила с привёзшим меня почтальоном по поводу того, из какой страны я мог бы быть родом, — она доказывала, что я, во всяком случае, не француз, и что стою я побольше любого француза, поскольку держу вилку в левой руке. Этот спор послужил мне предостережением: пока я в Англии, брать вилку правой рукой не следует.

Первым, кто позаботился обо мне в Лондоне, был сэр Шауб, швейцарец, натурализовавшийся в Англии. При Карле I он исполнял различные поручения, при Карле II был довольно долго чем-то вроде начальника Бюро французского языка — без специального титула. Почтенный возраст и обычная переменчивость двора оставили его затем на какое-то время без должности. Будучи послан в Польшу в годы правления Августа II, сэр Шауб завязал самые дружеские отношения с моей семьёй, оказавшиеся такими прочными, что, едва меня увидев, он тут же стал считать себя моим опекуном, и опекунство это было бы для меня ещё более полезным, если бы мы встретились когда он был помоложе.

Шауб редко выходил, а в речах его я различал лишь весьма благосклонного ко мне старца, ум которого вовсю платил уже дань, слишком обычную для людей пожилых. Я сохранил бы это мнение о нём, если бы случай не заставил меня однажды засидеться у него позже обычного. Была полночь, и я был поражён, услышав, как Шауб стал вдруг изъясняться точно, лаконично, высказывая прекрасную память и проблески гениальности в своих суждениях — ничего подобного я до сих пор у него не замечал. В течение двух часов я с величайшим удовольствием слушал его рассуждения на самые разнообразные темы. И чем больше я удивлялся, тем напряжённее старался угадать — почему Шауб на сей раз так отличается от себя самого?..

На следующий день я нашёл его ещё более одряхлевшим умом, чем обычно. Но в полночь, несколько дней спустя, он снова блеснул, как и в первый раз. Во время третьего опыта мне пришло в голову — и всё последующее утвердило меня в это мысли, — что шум и движение такого огромного города, как Лондон, днём воздействовали на физическое состояние, на все органы старика слишком сильно для того, чтобы его ум оставался не затронутым всем этим, и что, напротив, отдохновение и тишина ночи оставляли больше свободы его душе, только ночью способной откупиться от невнятностей его старенькой оболочки.

Первым делом Шауб сказал мне:

— Нынешний парламент заканчивает завтра свои заседания — надо, чтобы вы взглянули на него...

Он адресовал меня к графу Сассексу, который ввёл меня на заседание палаты лордов.

Признаюсь, я был немало разочарован, найдя этот зал, который я представлял себе столь величественным, гораздо скромнее — по отделке, по величине, по красоте, — чем палата нашего польского сената. В то же время, ничто не подхлестнуло меня заняться английским языком сильнее, чем сожаление о том, что я не понял почти ничего из выступлений в палате лордов, хотя, читая Шекспира, я наполовину понимал текст.

Не могу умолчать и ещё об одном обстоятельстве, связанном с этим посещением; как оно ни лестно для меня, я не стал бы упоминать о нём, если бы оно не опровергало обычные упрёки по адресу англичан — они якобы вовсе не стремятся получше принять иностранцев.

Лорд Хардвик, канцлер Англии и популярный оратор высшей палаты, не только заметил меня, исполняя свои обязанности на заседании, но, справившись о моём имени, приветствовал меня и сообщил мне через переводчика, что ой рад моему приезду в Англию и с удовольствием увидит меня у себя дома. Я понимал, конечно, что подобному отличию я обязан знакомству в Голландии с сэром Йорком и его братом — они были сыновьями лорда Хардвика и, очевидно, рассказали отцу обо мне. В то же время, сопоставив в уме нескольких наиболее значительных деятелей разных стран, с которыми я был знаком ранее, я не нашёл ни одного, кто, насколько я знаю, поступил бы так же, прервав занятия, свойственные лицу, занимающему высокий пост.

Я поспешил воспользоваться столь любезным приглашением, и был принят с подобающим этикетом и, вместе с тем, сердечно; и так продолжалось всё время, пока я оставался в Англии.

Помимо высоких достоинств канцлера, ни одно решение которого за восемнадцать лет его правления не было отклонено палатой лордов, его дом привлекал меня ещё и тем, что был едва ли не единственным из доступных мне английских домов, где в отношениях между отцом и детьми царила ещё патриархальная иерархия; современные нравы избавили от неё чуть ли не всех англичан, с которыми я успел познакомиться за тот короткий отрезок времени, что жил среди них.

Этот почтенный человек был окружён пятью сыновьями, старший из которых, носивший тогда имя лорда Рейстона, имел репутацию одного из самых способных людей Англии; одна лишь скромность мешала ему занять какую-либо видную должность. Чарльз Йорк, второй сын канцлера, в то время — товарищ королевского прокурора, был предназначен общественным мнением стать преемником своего отца. Я был уже знаком с третьим сыном, и по сей день являющимся английским послом в Голландии. Из двоих младших один решил посвятил себя церкви, другой не избрал ещё себе профессии. Дочь была замужем за знаменитым адмиралом Энсеном, милейшим и общительнейшим человеком; упрекнуть его можно было разве в том лишь, что как раз о своём призвании и своих славных приключениях адмирал лишь с трудом соглашался рассказывать.

Можно с полным основанием сказать, что не было науки, которой члены одной только этой семьи не могли одолеть: война, политика, морское дело, юриспруденция, экономика, литература любого жанра — всё было доступно этой семье, или по образованию, или по склонностям. Союз этих людей между собой и их расположение ко мне заставили меня рассматривать их дом, как источник поучений — там было с кого брать пример. Более всего я привязался к Чарльзу Йорку — помимо добродетелей, свойственных и остальным его родственникам, он обладал ещё и деликатностью, отличавшей его лишь одного; деликатность характера ни в коем случае не давала основание предсказать трагический конец Чарльза, истинной причиной которого она, конечно же, и была.

Для Чарльза Йорка была нестерпимой мысль, что лорд Рейстон, его брат, осуждает его, — и он перерезал себе горло. Нарушив свою обычную уравновешенность и выдержку, лорд Рейстон заявил тогда младшему брату, что прекращает с ним встречаться, ибо считает, что, приняв из рук Георга III должность канцлера, — в такой момент и таким образом, как он это сделал, — брат поступил вопреки обязательствам, данным в своё время партией, к которой оба они принадлежали. Печальное событие это произошло девятнадцать лет спустя после того, как я посетил Англию, но я воспринял его исключительно болезненно; мы с Чарльзом бережно хранили нашу связь, а чем старше становишься, тем больнее для тебя, я полагаю, потеря сердечного друга. Но даже если бы Чарльз Йорк не был дружен со мной, всё равно ужасно думать, что один из прекраснейших людей, какие только могут существовать, гибнет от своей же руки, став жертвой чрезмерной чувствительности.

Похоже, мне так же трудно покинуть этот дом в моём рассказе, как это было в жизни, а ведь пора войти и в другие дома — моё везение отворило мне в Англии ещё многие двери и тоже особенным образом.

На второй день после моего приезда леди Шауб представила меня леди Питерсхэм в её приёмный день, и один из гостей этой дамы, специально представлен которому я не был, обратился вдруг ко мне с такими словами:

— Вы иностранец, и несомненно захотите получить ответы на множество вопросов — адресуйте их, пожалуйста, мне. Моё имя — Стенли. Я в долгу перед мадам Жоффрен за приём, оказанный ею мне в Париже. Она писала о вас, и я решил сквитаться с ней — с вашей помощью. Приходите завтра ко мне обедать, я представлю вас четверым-пятерым близким друзьям.

То был тот самый сэр Стенли, которому в 1761 году было поручено стать главным уполномоченным при заключении мира между французами и англичанами; его деятельность высоко оценил впоследствии герцог Бедфорд. Я отправился к Стенли и встретил у него, среди прочих гостей, милорда Беррингтона, нынешнего государственного секретаря по военным делам.

Первым делом, вся компания заранее извинилась передо мной за скверную привычку (так они сами её определили) — говорить в присутствии иностранца по-английски, причём, довольно часто. И это — невзирая на самые лучшие намерения. Я стал заклинать их — их же собственным ко мне благорасположением, — совсем не говорить со мной по-французски; это заставило меня выучить английский язык быстрее, чем я сделал бы это с помощью самого лучшего учителя.

Ещё одним из гостей Стенли оказался Додингтон, самый чудаковатый обитатель Англии. Ему минуло шестьдесят, а он появлялся повсюду — в парке, на спектакле, в парламенте, — обычно, в расшитом костюме. Богатой вышивкой была покрыта также его охотничья одежда, хотя большинство англичан соблюдает, в этом случае, скромность. Его экипажи, ливреи — всё носило отпечаток излишней расточительности, а самое любопытное заключалось в том, что причиной тому была исключительно экономия. Этот джентльмен совершал ранее поездки с различными миссиями в другие страны, где требовалось представительствовать с размахом. Возвратившись домой, он счёл неразумным не использовать до последней былинки всё, что единожды было заказано. К тому же, Додингтон считал, что обильно расшитый костюм ничуть не хуже прикрывает наготу, чем фрак или накидка, и приучил признавать это всех — гардероб, который он употреблял уже лет пятнадцать, по крайней мере, был знаком лошадиным барышникам и устроителям петушиных боёв так же хорошо, как и придворным. В остальном, Додингтон охотно принимал отеческий тон по отношению к окружавшим его молодым людям, достаточно было похвалить античную мраморную сибиллу, на редкость мерзкую, а также галерею в его доме, украшением которой эта сибилла была — и можно было не сомневаться, что папаша Додингтон, самый приятный старый жуир, какого только можно встретить, пребудет в хорошем настроении.

Милорд Стрейндж был в этой компании полной противоположностью Додингтону. Наследник богатейшего графа Дерби, прекрасно устроенный уже сейчас, он доводил скромность своей одежды до свойственной лишь квакерам простоты, а то и до небрежности. Это Стрейндж взял меня с собой на петушиные бои, и я увидел зрелище, которое, при всей его новизне, показалось мне особенно любопытным благодаря одному обстоятельству; малозначительное, само по себе, оно особым образом оттенило для меня национальный характер англичан.

Представьте себе три или четыре сотни людей самого разного пошиба — от герцога Камберлендского до носильщиков портшезов, — набившихся в сравнительно небольшую комнату. Их бурные страсти, подогреваемые то и дело заключаемыми пари, выражаются самым энергичным и самым непереносимым для иностранца образом — жуткий шум и жестокий рёв, которым четыре сотни глоток одновременно наполняют помещение, производят впечатление шабаша. Кто стремится рискнуть на тысячу разных манер своим состоянием, кто активно выражает поддержку тому или иному бойцу...

Буря длится, пока в сражающихся петухах теплится хоть капля жизни — создаётся полное впечатление, что дом вот-вот рухнет. Но в тот момент, когда один из петухов испускает дух, — иностранцы здесь легко ошибаются: гордые птицы, бывает, вновь обретают силы и по два, и по три раза, — в тот момент, когда петух действительно прощается с жизнью, можно подумать, что все собравшиеся умирают, внезапно поражённые, вместе с ним. Глубочайшая тишина сменяет вдруг ужаснейший шум, и эта внезапная смена отрицает, как мне кажется, действенность для Англии старинного иносказания, справедливого повсюду до сих пор: встревоженный народ походит на волнующееся море, волны которого продолжают вздыматься ещё долго после того, как причина, их породившая, исчезает.

В Англии возмущение пятидесяти тысяч лондонцев, угрожающее, как кажется, самому трону, рассеивается, стоит только лишний раз провозгласить вслух закон, запрещающий бунт. Участники беспорядков знают закон наизусть, но они не прочь заставить ещё одного мирового судью или ещё одного констебля прочесть им его ещё разок — похоже, они только этой формальности и дожидаются, чтобы разойтись без шума и возмущения, доказывая, что они тоже чтят и уважают закон.

Так и на петушиных боях: поскольку существует общепринятое правило не произносить ни слова, пока на арене нет двух живых бойцов, англичане ни слова и не проронят, пока этот момент не наступит вновь; я слышал, как в течение одних состязаний вопли несколько раз сменялись тишиной — страсти словно подвластны англичанам, а длительность их выражения зависит от некоей скрытой пружины.

Тот же лорд Стрейндж впервые пригласил меня посмотреть трагедию Шекспира. Я шёл на спектакль, вооружённый прекрасными правилами трёх единств, соблюдение которых даёт французским драматургам основание считать себя выше английских. Должен признаться однако, что чем больше пьес Шекспира я видел, тем большим еретиком в этом вопросе себя чувствовал.

Я бывал захвачен, и отлично развлекался, но кое-чему и учился, и пришёл к заключению, что можно получить удовольствие, и нечто полезное также, и от пьесы, действие которой длится более, чем один день, а мизансцены не связаны с единым местом. Лишь бы автор знал как следует нравы, страсти, причуды человеческие, но также и добродетели, на которые люди способны, лишь бы он сумел вложить в уста своих актёров речи, способные умножить в моих глазах цену добродетели, доброты и мудрости — и лишь бы это всё было передано, по возможности, достоверно.

Полагают также, что детали, коими полны английские пьесы и особенно пьесы Шекспира, и которые так важны для передачи облика времени и страны, где происходит действие, пробуждают у зрителей значительно больше иллюзий, чем парящее над жизнью единообразие французских трагедий и весь их напыщенный стиль. А ведь без иллюзии насладиться театром невозможно...

Удовольствие поговорить о Шекспире заводит меня, однако, слишком далеко — возвращаюсь к моему путешествию.

Читатель ожидает, быть может, что я был представлен ко двору сэром Вильямсом, но его не было в то время в Лондоне. Знакомые попросту адресовали меня к обер-камергеру Георга II. Выяснилось, что король спросил у Вильямса, по его приезде в Англию за шесть месяцев до меня, почему он не привёз меня с собой, и Вильямс ответил, что я отправился в Париж, чтобы подучить там английский язык прежде, чем приехать в Лондон. Необычность мотивировки привела короля в хорошее настроение, что повлияло, я полагаю, на исключительно милостивый приём, мне оказанный...

Англия наслаждалась тогда полнейшим спокойствием; изредка поговаривали о неладах в Америке между французскими и английскими колонистами, но их рассматривали ещё как мелкие инциденты, неизбежные на границах, столь отдалённых от метрополии. Никто не помышлял о разразившейся позже войне.

В ходе небольшой поездки по Англии, предпринятой мною в обществе Чарльза Йорка, мы повстречали знаменитого сэра Питта, а также нескольких других видных деятелей. Неподалёку от Бата, современная прелесть которого только ещё зарождалась, я попал в дом некоего мистера Аллена — ему неоднократно посвящал свои труды прославленный Поп[36]. Близость хозяина дома к поэту и энтузиазм, с которым он говорил о Попе, в известной степени приблизили мне облик этого выдающегося человека; под свежим впечатлением всего, услышанного в этом доме, где Поп провёл столько времени и где сама мебель напоминала о нём, мне показалось, что я ощутил, как история первых лет существования мира вечно продолжается в устной традиции.

Я был искренне расположен к англичанам, уважал и любил их, и почти все их вкусы, и их образ жизни, но расположение это не мешало мне замечать и порядочно такого в их миропонимании, что не совпадало с моим.

Более всего, пожалуй, поразило меня то, как англичане воспитывают детей. Повсюду в других странах люди гордятся обычно, когда им удаётся хорошо воспитать своё потомство, здесь же, как мне показалось, никто не считает это делом чести, а само воспитание — понятие, совершенно не принимаемое во внимание в английских школах, куда детей отдают на полный пансион. Кажется, розги, одни только розги, употребляемые с неограниченной щедростью, вершат там все, и англичанами, надо признать, накоплен большой опыт в манипуляциях ими. Ни в одной другой нации в мире нет такого количества знатоков латинских и греческих авторов, причём, многие заучивают их произведения наизусть. Беда лишь в том, что учителя местных школ, похоже, не считают нужным обучать детей чему-либо ещё.

С того момента, как заканчиваются классы, дети оказываются предоставленными самим себе, словно ремесленники, выполнившие дневной урок. Они делают решительно всё, что пожелают, и взрослые далеки от стремления привить им нечто, повсюду в других странах называемое манерами. Ученик английского колледжа не здоровается ни с кем, не встаёт ни перед кем, не пытается угодить кому бы то ни было. В домах их родителей, подростков можно застать и в десять часов вечера, и в полночь — рассиживающими по диванам гостиных, за столами среди гостей; они преспокойно укладывают ноги на колени иностранцу и не снисходят до ответа, когда их о чём-либо спрашивают, а отец с матерью только замечают, покровительственно:

— Ну, настоящий неотёсанный школяр...

Многие англичане считают, что, формируя молодёжь по рецептам хорошего тона, принятым в других странах, можно лишить детей свободы волеизъявления, что привело бы к невосполнимой для их характеров потере оригинальности, действительно встречающейся в Англии, по видимости, во всяком случае, значительно чаще, чем в других странах.

Постараюсь разъяснить теперь, почему я говорю «по видимости».

Молодых англичан, которым исполнилось пятнадцать лет, переводят обычно из начальных школ в колледжи Кембриджа и Оксфорда, где принято изучать историю, право, математику, философию и даже теологию. Но, я надеюсь, англичане не станут опровергать меня, если я замечу, что, невзирая на хорошую подготовку профессоров, лишь десять студентов из ста успевают чему-либо в колледже научиться — так велика предоставляемая им свобода. Когда же наконец по достижении молодыми людьми восемнадцати лет, а то и ранее, родители решают, что им пора путешествовать, меня вовсе не удивляет, что среди представителей этой нации, слывущей более мыслящей, чем любая другая, бывает трудно, если не сказать невозможно, отыскать гувернёра, способного достойно сопровождать юношу в путешествии — если, конечно, такого гувернёра хотят найти.

И вот молодые англичане уезжают, имея за душой сносную латынь да кое-что из отечественных классиков, и ещё твёрдую уверенность в том, что всё английское — правительство, земля, нравы, вкусы, — лучшее в мире. Заранее относясь снисходительно к странам, которые они собираются посетить, юноши бывают поражены, выяснив, что повсюду, куда они прибывают, на них смотрят как на своего рода дикарей, не умеющих ни прилично поздороваться, ни войти или выйти из комнаты, не знающих толком никакого другого языка, кроме английского — ведь они презирают эти проклятые французские упражнения, — и что они превращаются, таким образом, в обузу для тех, к кому они приезжают и, соответственно, для самих себя тоже.

Обладая, как большинство англичан, умом и гордостью, молодые люди болезненнее, чем кто-либо ощущают подобное унижение, воздействие которого бывает и хорошим, и дурным. Со скуки почти все они становятся игроками и пускаются в самый бесшабашный разврат, устав же от такой жизни, ищут спасения в чтении — и вот тогда, худо-бедно выучивают какой-нибудь язык. Но и чтение их никак не регулируется общепринятой методикой, и они часто становятся учёными на свой лад, если можно так выразиться: будучи знакомы с достаточно сложной проблематикой, которой полнейшая свобода их мыслей и Поступков отдала предпочтение, они, в то же время, остаются в грубейшем невежестве касательно вещей общеизвестных...

Говоря об английском воспитании, не могу не вымолвить хотя бы несколько слов о большой группе людей, деятельность которых весьма существенна для этой страны — я имею в виду матросов. Кто-то словно решил испробовать на их судьбах, с каким минимальным количеством мыслей и познаний может существовать и функционировать человеческое существо — таково первое впечатление, производимое ими. Матросы обычно начинают свою службу с самого нежного детства, и успевают так мало узнать о Боге и о дьяволе, что анекдот, случившийся однажды с корабельным капелланом, можно вполне признать реальным фактом. Читая проповедь, капеллан не нашёл ничего лучше, призывая слушателей не пренебрегать своими обязанностями, как заверить их: они непременно попадут в ад, и это так же верно, как то, что в кулаке у него зажата муха (он только что её поймал); когда же, разжав кулак, капеллан мухи там не обнаружил, он разрешил матросам думать по этому поводу всё, что им угодно.

Но именно скудость мыслей и придаёт, я полагаю, английским матросам ту отчаянность, которой они отличаются. Не раздумывая долго над тем, что именно спасёт их в той, другой жизни, они не заняты в этой ничем иным, в сущности, как стремлением избежать насущных бед — таких, например, как телесное наказание, которому их подвергают за малейшие нарушения или небрежность по службе. Привычка и воспитание так славно приучают их к тому, что принято называть опасностью, что у них атрофируется чувство страха, а, вернее, они никогда его не испытывают.

Я отношу обычное для матросов присутствие духа за счёт того, что никакие заботы (после того, как служба исполнена) их не волнуют. Пища и всё необходимое им обеспечено; возможность удовлетворить единственную потребность, которая, за отсутствием на борту женщин, остаётся неудовлетворённой, им не только предоставляют с помощью разного рода потачек, но настойчиво навязывают в домах, покровительствуемых с этой целью правительством.

В тот момент, как моряки ступают на землю, они оставляют на суше своё жалованье, которое тут только и выплачивается — за всё время плавания, разом; израсходовав же деньги, матросы оказываются вынуждены вновь наняться на службу и тут же подняться на борт... Если же случается, что они не всё оставили у женщин, они отдают остаток первому, кто их об этом попросит.

Заботы о завтрашнем дне не обременяют их, равно, как и мысли о приличиях их не стесняют. Это совершенно особая порода людей, вся жизнь которых регулируется одним-единственным — их делом. Боятся они только телесных повреждений, но и это не делает их ни трусливыми, ни грустными. Настоящий Моряк, отстояв четыре часа на вахте, преспокойно укладывается поспать, используя своё право даже в том случае, если надвигается буря. Он заявляет при этом, что спасать корабль — дело дежурных, и уступает только вмешательству капитана; значит, боится он наказания, а не смерти, потому, что он так воспитан.

Могут заметить, что во всём этом есть нечто общее со службой в войсках, но им далеко от всесилия этой морской школы, которая, правда, имеет то преимущество, что начинает воспитательный процесс с более молодого возраста. Англичане наслаждаются свободой на своём острове и, в то же время, нет более деспотичного командования, чем то, которое существует на их военных кораблях.

В июне 1754 года мною был получен приказ отца возвратиться в Польшу. Переезд из Гарвича в Гельвет-Слисс мы проделали за четырнадцать часов и весьма удачно. Но я никогда ещё не испытывал такого ужаса, у меня никогда так не сжималось сердце, как в тот час, что мы увидели Гаагу.

Я не пил, не играл, не проводил время с дамами лёгкого поведения, словом, не делал ничего из того, что принято называть безумствами молодости, но мне удалось так потратиться, что от скромной суммы, выделенной мне семьёй[37] на путешествие, у меня не осталось ни лиарда — после того, как я заплатил за лошадей на последнем, перед Гаагой, перегоне. И у молодого гвардейского офицера по имени Циенский, меня сопровождавшего, и у моих слуг тоже было пусто в карманах.

Я содрогался при мысли о том, что какое-нибудь случайное происшествие может обнаружить моё безденежье — штуку, неприятную повсюду, но в Голландии особенно, если принять во внимание склонность местного населения к плутовству и одновременно бесстыдство низших слоёв, постоянно угрожающее подвергнуть иностранца тысячам оскорблений.

Едва спрыгнув из кареты на землю, я послал просить Каудербаха посетить меня; во время нашей последней встречи, я оказал ему услугу, и теперь, в свою очередь, обратился к нему за помощью. Час спустя, он принёс мне 300 дукатов, полученных под его поручительство у одного еврея по имени Тобиас Боаз. Много лет спустя, после моего избрания на престол, Каудербах напомнил мне об этой любезности, прислав поздравительное письмо, на которое я ответил как мог ласковее.

Я выехал из Гааги на следующий же день и, со всей возможной поспешностью, через Ганновер и Дрезден, прибыл в Варшаву, убеждённый в том, что вызвали меня так срочно для того, чтобы я успел быть избран депутатом сейма.

Как только я прибыл домой, матушка, едва дав мне время поздороваться с отцом, отвела меня в сторонку и спросила сколько у меня долгов. Когда я ответил, что должен только триста дукатов в Гааге, она на какую-то секунду заподозрила, что я не говорю ей всей правды, но затем, не имея оснований сомневаться в обычной моей правдивости, не стала слушать мои заверения, сказав:

— Они будут уплачены.

Вслед за тем она подвела меня к окну, чтобы показать восхитительный по тем временам экипаж, мне предназначенный. Словом, этот день обещал быть началом других, не менее приятных дней. Увы, то была лишь иллюзия, длившаяся недолго и уступившая место трём месяцам, самым печальным, пожалуй, в моей жизни.

Если первый приём, оказанный мне родителями, был ласковым, даже нежным, то вслед за тем они неоднократно выказывали мне своё неодобрение по тысячам поводов, самая мелочность которых не могла не сделать для меня очевидным, и тем более печальным, их недовольство — несправедливое, с моей точки зрения, ибо я любил их всей душой.

У меня сложилось впечатление, что неодобрение матери было скорее наигранным, чем искренним, и что, действуя таким образом, она хотела призвать меня уделять больше внимания делам дома, в Польше, оставлявшим меня равнодушным, как она полагала.

Всё это повергло меня в глубочайшую меланхолию, только усиливавшуюся при мысли, что родители не пожелали оставить меня достаточно долго во Франции и в Англии, где я видел и успел изучить едва четвёртую часть того, что меня интересовало. Сожаления об утраченных возможностях сделались ещё более энергичными, когда родители заявили, что не считают нужным, чтобы я стал на сей раз депутатом сейма. Мой зять Браницкий находился в то время в открытой и, можно сказать, непримиримой оппозиции к моим дядьям Чарторыйским, и родители не хотели, чтобы я оказался вынужденным выступить в сейме или против зятя, или против князей Чарторыйских.

Вынужденное бездействие угнетало меня, казалось унизительным, я завидовал тем, кто имел возможность уже на этом сейме обратить на себя внимание... Ничто не могло меня утешить, мне опротивели развлечения, я был уверен, что ни одна женщина не способна заинтересоваться мной — до такой степени опостылел я самому себе.

Но вот как-то раз мой добрый приятель граф Ржевуский, слывший самым элегантным молодым человеком Польши, любимец красивых дам, сказал мне:

— Поздравляю вас, вам повезло — вами заинтересовалась одна знатная особа[38], репутация которой до сих пор была решительно безупречной.

Я сперва не поверил, не хотел его слушать, но поскольку граф настаивал, я попросил назвать имя дамы. Он предложил мне угадать. Я перебрал, поочерёдно, всех сколько-нибудь заметных женщин Варшавы, исключая одной: на редкость жизнерадостная, молодая, вечно в центре внимания, она не стала бы, я был уверен, симпатизировать личности угрюмой, в свете — молчаливой, лично ей не адресовавшей ни слова. Я даже заподозрить не мог, что был замечен ею — вокруг неё всегда толпилось столько народа...

— Как-то в разговоре я выразил ей своё недоумение по поводу того, что она до сих пор никого не выбрала, — сказал мне Ржевуский, близко с этой дамой знакомый. — Она предложила мне угадать, к кому она более всего расположена и, уверяю вас, я отнёсся к возможности вашей кандидатуры точно так же, как вы сами. Я назвал вас последним и, тем не менее, она выбрала именно вас. Если не верите — поговорите с ней.

В тот же вечер я имел случай убедиться, что граф был прав. Удивление, благодарность, томившая меня печаль и, более всего, польщённое самолюбие воздействовали на меня гораздо сильнее, чем подлинная склонность.

Всё же я счёл себя обязанным вести игру корректно. А дама после двухнедельного упоения заметила, что я начинаю воспринимать наши отношения несколько более серьёзно, и внезапно охладила мой пыл, прибегнув к самым причудливым капризам, какие только позволяла себе когда-либо красотка, желавшая меня помучить.

Я был новичком, я всё принимал на веру, буквально, я делал глубокомысленные выкладки, надеясь, что верность, справедливость, точнейшее протоколирование моих поступков и жестов, а также последствий, ими вызванных, помогут мне покорить мою даму — словно проблему решить... Я не понимал, что был для этой развесёлой кокетки очередной забавой, чем-то новеньким, отличавшимся от обожателей, с которыми она имела дело ранее; её тешила задача растормошить двадцатидвухлетнего мизантропа.

Поразвлекавшись два месяца, она уехала в провинцию, к мужу, ужасно ревнивому, по её словам. И до, и после её отъезда, я имел честь получать от неё письма, из которых явствовало, что она безумно меня любит — при встречах же выходило, что не любит совсем. Этот контраст сбивал меня с толку, особенно остро давал мне почувствовать, что я упустил истинную свою счастливую судьбу...

Я ежедневно виделся с кузиной; она с увлечением поддерживала мои начинания с упомянутой дамой, оказывая ей подчёркнутое внимание. Всегда и во всём она соглашалась со мной. У нас был единый взгляд на людей, поступки, чтение, искусство, развлечения — мы всё обсуждали, и наши вкусы и суждения всегда оказывались одни и те же. Вот из чего вырастала самая драгоценная для меня связь, и я чувствовал, вопреки себе, так сказать, что в ту, другую я влюблён лишь из своего рода упорства, но что моё сердце, моё уважение и доверие принадлежат — этой.

Я находил в кузине больше рассудительности и эмоциональности, чем в любой другой женщине; для неё не существовали, вроде бы, слабости её пола, и я видел в ней существо высшего порядка, дарившее мне счастье уже тем, что оно удостаивало меня своей близости.

Общение с кузиной привязывало меня, одновременно, всё больше и больше к её отцу — князю воеводе Руси, а он, со своей стороны, мастерски использовал превосходство своего тонкого и изощрённого ума — над умом молодого, чистосердечного, крайне чувствительного человека, которому он умел выказать ласку и польстить лучше, чем кто-либо.

Как раз в это время мой отец стал всё дальше отходить от дел под гнётом лет, и всем, что можно назвать политической жизнью Польши, стали заправлять мои дядюшки. Мама находилась ещё под впечатлением несправедливой позиции брата и была занята моим будущим; она категорически настаивала на том, чтобы я избегал чего-либо такого, что могло прочно связать меня с теми, кто стоял у власти.

Шесть месяцев спустя, мне удалось всё же вознаградить себя за вынужденное бездействие. Князь Радзивилл, воевода Вильны, тот самый, о котором я уже рассказывал, добился избрания депутатом сейма, собиравшегося на Сретение 1755 года, своего сына, намереваясь сделать его маршалком трибунала этого года. Одна только мысль о том, что во главе юстиции всей Литвы может оказаться человек столь молодой, дурно воспитанный, невежественный, с таким скверным окружением — встревожила всё дворянство.

Мой дядя канцлер увидел в этом намерении ещё и стремление придворной партии, к которой принадлежал Радзивилл, добиться перевеса. Он удвоил свои усилия, имевшие целью помешать избранию молодого князя, и просил обоих своих зятьёв Флемминга и Сапегу прибыть в Вильну, с тем, чтобы, если удастся, принять участие в оппозиции или хотя бы попытаться объединить против столь странного маршалка возможно большее число неподкупных и толковых депутатов.

То, что должно было происходить в Вильне, показалось моим родителям заслуживающим внимания и поучительным для меня, и они отправили меня туда в обществе главного казначея графа Флемминга, проявлявшего ко мне, в то время, искреннюю симпатию. Этот неординарный человек заслуживает того, чтобы быть представленным читателю.

Он родился и воспитывался в Померании, в молодости служил во Франции, а затем, поскольку он был племянником фельдмаршала Флемминга, фаворита Августа II, перебрался в Саксонию, а впоследствии и к нам. После смерти Августа II Флемминг оказался связан с княгиней Вишневецкой, причём таким образом, что он оказывал значительное влияние и на её мужа, весьма видную в Литве тех времён фигуру. Флемминг сумел убедить князя, едва ли не единственного из всех польских магнатов, высказаться во время выборов Станислава Лещинского в 1734 году — за Августа III. Это принесло Флеммингу старостат в Шерешове и звание генерала артиллерии Литвы.

Положив, таким образом, начало своей карьере, граф уже вскоре заслужил славу талантливого земледельца и финансиста, и сделался главноуправляющим королевскими экономиями в Литве. Он обогатился на этом посту и оказался в состоянии купить должность главного казначея, чему способствовало и то, что он был зятем канцлера Литвы, на двух старших дочерях которого он был женат, последовательно.

Умея развлечь друзей самыми оригинальными остротами, Флемминг, в то же время, утомлял их, частенько поддаваясь неровности и невоздержанности своего нрава. Его манеры и замашки не имели, по сути, ничего общего с нравами и поведением поляков и сарматов, среди которых он жил и на языке которых говорил очень скверно, хотя было известно, что родом он из Померании, так же, как и его дядя. Граф бывал груб, не колеблясь, отказывал людям, но несмотря на это, ему удалось добиться в Литве уважения — многие там зависели от него. С одной стороны, было известно, что на его слово можно положиться, с другой, Флемминг, в качестве главноуправляющего экономиями и главного казначея, имел постоянно возможность сделать одолжение тому, кем был доволен, и укротить тех, кто не слишком ему нравился. Он хорошо использовал эту возможность.

Итак, я отправился с Флеммингом в Вильну. Этот город, столица Литвы, сохранил ещё, невзирая на упадок торговли, нехватку полиции и частые пожары, следы облика прошлых лет, дававшие понять, что литовские князья и короли из дома Ягеллонов великолепно жили здесь когда-то. Часовня Святого Казимира — несомненно чудо архитектуры. Я нашёл здесь мост через Вилию, а моста через Вистулу ещё не было. Но особенно поразила моё воображение разница, существовавшая между ежегодным «возрождением» трибунала в Литве — и в землях Короны.

Там руководители партий, особенно же люди на возрасте, редко являлись лично в Петрков, а когда их подручным нужна была многочисленная поддержка, они вербовали её обычно среди обедневшей шляхты ближайших к Петркову воеводств. Случалось, как это имело место в 1749 году, что те, кто располагал регулярными войсками — использовал их. Но, в общем и целом, «возрождение» трибунала в Петркове было в те времена спектаклем куда менее величественным, чем в Вильне.

Здесь воевода был одновременно и старостой города, и церемония принятия присяги происходила в зале замка. Кроме того, воевода Вильны был почти всегда и главнокомандующим армией Литвы поскольку закона, запретившего совмещение этих должностей, ещё не существовало. Наконец, это был всегда кто-то из Радзивиллов, или один из Сапег, или представитель ещё какой-нибудь влиятельной литовской семьи — и «возрождение» привлекало всегда многочисленную свиту магната, состоявшую из дворянства и военных высокого ранга.

Таким образом, тот, кто предполагал выступить против всемогущих воевод, да ещё в городе и замке, где они были хозяевами и где их окружали соратники, должен был призвать на помощь как можно больше дворян, и отнюдь не одной только шляхты, но и людей уважаемых, которые осмелились бы — и сумели бы! — противостоять воеводе Вильны. Вот почему литовцы из всех воеводств привыкли, постепенно, каждый год приезжать в Вильну. В первые дни «возрождения» там можно было увидеть тысячи дворян самого разного положения, привлечённых или делами, или любопытствующих, или желающих развлечься, или, наконец, явившихся по зову магнатов и часто — на их счёт.

Соперничество между Сапегами и Радзивиллами, установившееся за два столетия, ревность этих последних к Чарторыйским и огромное преимущество всех трёх семей — в богатстве и кредите при дворе — перед всеми остальными дворянами Литвы, незаметно формировали национальное сознание литовцев в духе преданности, можно сказать, наследственной, одному из этих родов. Верность эта была столь прочной, что большинство попросту не представляло себе самостоятельного существования и рассматривало свою преданность тому или иному патрону, как добродетель.

Но поскольку воспитание Радзивиллов деградировало из поколения в поколение, в их окружении, в эпоху, о которой идёт речь, оказались люди, персонально известные в Литве как пьяницы и горлопаны. Они сделались так отвратительны публике, что эту вечно бахвалящуюся ватагу, окружавшую Радзивиллов, прозвали гайдамаками. Разного рода насилия, к которым они безнаказанно прибегали, пользуясь покровительством своих патронов, вынудили их соотечественников принимать подобные же меры для своей защиты — так Литва постепенно обрела воинствующий вид.

Стёганые шёлком кожаные корсеты, которые носят под платьем, стёганые же перчатки и шапки, двойной толщины, стали повседневной одеждой. Сабли с рукоятями, защищёнными железной решёткой (их называли «кошачьими головами») , пистолеты в сапогах и за поясом, и даже мушкеты, которые носили на перевязи, крест-накрест с сумками для пороха и патронов — таков был арсенал гигантских свит, сопровождавших магнатов во время их визитов в Вильну в течение восьми дней, начинавшихся, обычно, две недели спустя после Пасхи. Видя бесконечные вереницы лошадей и людей, вооружённых с головы до пят, иностранец ни за что не угадал бы, что это всего лишь обмен визитами, имеющими целью обсудить, как лучше учредить суд.

Не было ничего более обычного в эту неделю, как услышать ночью пистолетные выстрелы, но и среди всех этих проявлений воинственности люди обедали, ужинали, танцевали, навещали друг друга, нередко в домах, хозяева которых принадлежали к противной партии, так что деловые обсуждения случались и во время бала; существовал, правда, риск, что при выходе на улицу придётся сражаться...

Так что я попал в Вильне в совершенно новые для меня условия. Нам не удалось в тот раз ни помешать избранию молодого Радзивилла, ни хотя бы обеспечить нашей партии большинство в трибунале. Причиной послужило отсутствие согласия между Флеммингом и подканцлером Сапегой — граф ревновал Сапегу к их общему тестю, будучи уверен, что князь Чарторыйский отдаёт Сапеге предпочтение.

Граф Брюль немедля учёл эти чувства Флемминга. Он знал, кроме того, что Сапега, оскорблённый нравоучительным тоном князя канцлера, мало-помалу отдаляется от него. И Брюль сумел воспользоваться слабостью этих трёх людей, чтобы, как я упоминал уже, посеять между ними семена раздора; семена эти были ликвидированы впоследствии, но уже после того, как силы, которыми располагала наша партия, была ослаблены.

Сперва я присутствовал на безрезультатных совещаниях разного рода, а затем, в день «возрождения» трибунала, назначенного на второй понедельник после Пасхи, лицезрел весь ритуал этой церемонии. Был момент, когда радзивилловские молодчики положили было руки на рукояти сабель — простое недоразумение они приняли за сигнал к схватке. Вспоминаю, что один из них, по имени Цехановецкий, наполовину вытащил уже свою саблю из ножен, но тут Флемминг, ударив его по плечу, сказал на ломаном польском языке:

— Бросьте, этого не потребуется!

Сказал так авторитетно и спокойно, что это подействовало.

Весь смысл поездки свёлся, таким образом, для меня к тому, что я познакомился со многими литовцами, с их политическими манёврами, да стал свидетелем печального итога борьбы страстей среди руководства нашей партии, способствовавшей успеху противной стороны.

Молодой Радзивилл, недоросль восемнадцати лет, едва умеющий подписать своё имя, стал маршалком трибунала, во время заседания которого вёл себя скорее как распоясавшийся школяр, чем как дурной судья, но его партия воспользовалась его именем, чтобы провести через трибунал множество несправедливых и незаконных актов.

Покидал я Вильну опечаленный, словно это я отвечал за успех всего предприятия. Мой возраст и моё мироощущение заставляли меня принимать исключительно близко к сердцу всё, что наносило ущерб нашей партии, неуспех которой я рассматривал и как нечто постыдное для меня лично, и как беду для всего государства...

Но уже вскоре новое действо открылось моим глазам.

Весной 1755 года король собрал сенаторский совет сейма во Фрауштадте. На сей раз он давал там аудиенцию турецкому министру, который должен был официально известить Польшу о приходе к власти нового султана.

Каждое появление короля на польской территории собирало вокруг него целую толпу поляков, жаждавших занять те или иные должности, назначение на которые зависело от короля. Вот и мои родители отправили во Фрауштадт меня вместе с моим дядей канцлером, с тем, чтобы попытаться получить для меня вакантное место стольника Литвы.

Моему старшему брату, обер-камергеру, было велено всячески этому способствовать. Ему это было удобно, поскольку его ссора с князем воеводой Руси давно уже держала его в стороне от всего что ставило дядю в оппозицию ко двору.

У меня оказались соперники, но брат сумел устранить их и преодолеть все препятствия — а их было не так уж мало. Мнишек не переставал твердить графу Брюлю, что надо разгромить партию Чарторыйских, если он хочет заставить уважать придворную партию, у которой моё назначение вызывало возражения.

Однако Брюль так же, как и его господин, рассматривавший Польшу как нечто второстепенное, дающее королю лишь право на почётный титул, был склонен скорее к решениям, сохранявшим известное равновесие между крупнейшими польскими семьями и не дававшим перевеса ни одной из них. И милости короля он раздавал равномерно.

У сейма не было, похоже, другой задачи, как отыскать повод для того, чтобы распуститься и дать королю возможность поскорее вернуться в Саксонию к его излюбленным развлечениям. Это ускорило и получение мною искомого места, к чему я не приложил ни малейшего усилия, не имея намерения становиться придворным. Свою беспечность я довёл до такой крайности, что брат счёл необходимым побеседовать со мной на эту тему.

Я запомнил его речи.

— Если вы не придаёте никакого значения отличиям, не следует принимать их, вызывая лишний раз недовольство соперников. Но коли уж вы их приняли, справедливо выказать хоть самую скромную благодарность. Никакая служба, никакие особые заслуги не дают ещё права рассматривать милости, вам оказываемые, как законное вознаграждение. Несправедливо утверждать: «Король даёт лишь то, что он вынужден давать кому-то по закону, и тот, кто получает, не обязан ему ничем, тем более, что даёт он обычно без разбора». Вам представляется, что многих награждают орденами зря? Спросите у ваших соперников, даже у людей нейтральных, находят ли они основательным ваше продвижение — и вы увидите, что всегда найдутся недовольные тем, что король и его фаворит оказались на вашей стороне... Неужели вы думаете, что я не устаю от той массы внимания, терпения, хлопот, которая требуется, чтобы добиться каждой малости, получаемой при дворе? И, конечно, меня больно задевает пренебрежение, оказываемое вами моим усилиям по вашему же делу — ведь вам несомненно будет во многих случаях приятно иметь какое-нибудь отличие...

Брат был прав, я признаю это, и он простил меня, ибо он — человек несомненно столь же добрый, сколь пылкий и храбрый, а это говорит о многом.

Я вновь повстречал во Фрауштадте даму моего сердца. Найдя её ещё более взбалмошной, чем обычно, и выдержав её капризы восемь дней подряд, я сообщил ей, что, покидая Фрауштадт, покину навсегда и её. Это встревожило даму, она назначила мне свидание, прерванное в самом начале нежданным появлением супруга — я едва успел спрятаться... Муж оставался у неё долго, уже светало, когда он ушёл, и я был вынужден сократить наше прощание.

Каким бы неудачным это свидание ни было, дама, похоже, сохранила о нём самые приятные воспоминания. Но я вскармливал уже в душе стремление порвать эту цепь, наброшенную на меня скорее случаем, чем влечением — волочить же её меня заставляло скорее подобие обязательств, чем чувство...

И тут я получил письмо от сэра Вильямса. В последний раз, что он был в Варшаве, он, с согласия моих родителей, взял с меня слово составить ему компанию, если он когда-либо поедет в Россию. Незадолго до моего отъезда из Фрауштадта, он написал мне, что назначен послом к русскому двору — и напоминает о моём обещании.

Родители охотно ухватились за возможность отправить меня в страну, познать которую они давно считали для меня полезным. Однако, как поспешно я ни собирался, я не успел присоединиться к Вильямсу, который ещё в те дни, что я находился во Фрауштадте, отправился из Дрездена в Петербург.

Я прибыл туда позже него, в конце июля 1755 года.

Теперь открывается эпоха совершенно нового для меня порядка вещей, и наступает время, когда моё воспитание, в известном смысле, можно было считать завершённым, ибо я начал действовать совершенно самостоятельно.

В тот первый приезд в Россию я прошёл в доме сэра Вильямса, где жил, совершенно новую для себя жизненную школу.

Его расположение и доверие ко мне были так безграничны, что он нередко давал мне читать самые секретные депеши, поручал расшифровывать их и зашифровывать ответы; опыт такого рода я нигде более получить бы не смог.

Столь доверительные отношения сделали меня свидетелем эпизода несколько анекдотического, быть может, но достаточно весомого для того, чтобы заинтересовать политиков всей Европы.

Вильямсу было поручено заключить соглашение, по которому Россия, взамен немедленно выплачиваемой ей денежной субсидии, обязывалась предоставить в распоряжение Англии пятидесятипятитысячное войско; речь шла о выступлении против прусского короля — имя его, правда, в тексте соглашения не упоминалось, но принадлежавшие Пруссии территории были обозначены там столь недвусмысленно, что никаких сомнений быть не могло.

Вильямсу удалось добиться быстрого успеха, поразившего всех, кому была знакома медлительность русского двора тех времён и нерешительность императрицы Елизаветы: не прошло и двух месяцев со дня прибытия Вильямса в Петербург, как соглашение было подписано. Посол предвкушал уже вознаграждение, соответствующее его оперативности, однако вместо свидетельства о ратификации соглашения курьер привёз из Лондона письмо государственного секретаря, содержавшее такие строки:

«Вы навлекли на себя немилость короля, уронив его достоинство тем, что ваша подпись на документе стоит после подписей русских министров. Пока эта ошибка не будет исправлена, Его Величество не ратифицирует подписанное вами соглашение».

Только прочитав это грозное послание, Вильямс обратил внимание на оплошность, куда менее значительную, по правде говоря, чем рассудили в Англии, но ставшую для Вильямса фатальной. Он подписался первым на экземпляре, оставшемся у русских, в то время, как они действительно расписались первыми на экземпляре, посланном Вильямсом своему монарху. Сам посол, два русских канцлера, два русских секретаря, секретарь Вильямса и я — семь человек, заинтересованных в успехе дела, допустили промах, подстроенный, несомненно, Хозяином всех наших судеб, исходившим из каких-то ему одному известных побуждений.

Казалось, нет ничего проще, чем исправить ошибку. Русские министры, выслушав упрёки своей государыни, без труда согласились обменять экземпляры — и курьер Вильямса вновь отправился в путь. Только если первая его поездка завершилась сравнительно быстро, вторая затянулась из-за противных ветров и некоторых других неблагоприятных обстоятельств. Когда же курьер привёз наконец желанную ратификацию в Петербург, декорации уже переменились.

Король Пруссии прослышал, тем временем, о миссии Вильямса, Англия же обнаружила, что Австрия зондирует во Франции почву для заключения нового договора. Это в кратчайший срок объединило Англию и Пруссию, и союз прусского короля с Георгом II, направленный против любых иностранных войск, вступивших на территорию Германии, был заключён за несколько дней до того, как Австрия обеспечила себе в случае необходимости, поддержку французских войск.

Таким образом, самая суть соглашения, подготовленного Вильясом исходя из старого расклада — Англия, Австрия и Россия против Франции и Пруссии, — сводилась на нет. Одного этого факта было достаточно, чтобы вызвать недовольство Елизаветы, а тут ещё французы, с помощью некоего Дугласа, якобита, предварительно раскрыли перед императрицей карты...

Этот Дуглас добился вскоре таких успехов при дворе, что Вильямс лишь с отвращением выдерживал участие в спектакле, ранее сулившем ему блестящий успех. Пылкость его темперамента, крайняя чувствительность нервной системы, болезненность самолюбия уже вскоре вынудили его признать справедливым совет, данный ему знаменитым английским хирургом Чезлдоном много лет назад: «Оставьте дела, они станут для вас роковыми».

Вильямс сделался болезненно угрюмым и, что удивительнее всего, оказался подвержен воздействию самых малозначительных обстоятельств. Этот человек, чьим умом и превосходством над другими я привык восхищаться, ослабел до такой степени, что не мог удержаться от слёз, проиграв два раза подряд в игре, шедшей на булавки. Бывали случаи, когда из-за пустяков он поддавался порывам самой необузданной ярости, совершенно невозможным для него ранее.

На всю жизнь запомнился мне один вечер, когда, в ходе длительной беседы со мной и двумя англичанами-путешественниками по имени Комб и Вудворт, посетившими Петербург, а также с Дюмариском, пастором английской колонии, разговор зашёл случайно о вечных проблемах свободной воли и предопределения. Затронув эти вопросы, мы перешли к темам, с ними связанным, среди которых оказалась вот какая: Вильямс утверждал, что в жизни человеческой нет решительно ни одного события, неудача или успех которого не могли бы быть объяснены чьей-либо ошибкой или заслугой; я же считал, что удар грома в ясный день или первое землетрясение в местности, где почва никогда ранее не колебалась, могут служить примерами событий фатальных — их не способен предусмотреть человеческий разум, и они в состоянии разрушить планы, составленные самым тщательным образом.

Каждый из присутствующих высказал по этому поводу своё мнение, и случилось так, что все собеседники согласились со мной — а настроение Вильямса, оставшегося в одиночестве, сразу же испортилось. Воцарилась тишина, и я имел глупость нарушить её для того лишь, чтобы привести ещё один, не помню уж какой аргумент в поддержку своей точки зрения.

И Вильямс не выдержал. Он вскочил с места и вскричал, словно обезумев:

— Я не намерен терпеть, чтобы мне противоречили в моём собственном доме!.. Требую, чтобы вы покинули его, и заявляю, что не желаю вас больше видеть — никогда в жизни!..

Затем он удалился от нас, громко захлопнув за собой дверь в спальню.

Остальные вмиг исчезли. Оставшись в одиночестве, я погрузился в самые печальные, мучительные даже сомнения. С одной стороны, как перенести подобное оскорбление?.. С другой, каким образом смыть его?.. Вильямс — посол... Но дело не только в этом — он мой благодетель, и гувернёр, и наставник, и опекун, которому доверили меня родители... Он так давно и нежно любил меня... Разумеется, он решительно не прав, но и мне следовало щадить деликатность его чувств, тем более, что я прекрасно знал, в каком он состоянии...

В смятении, охваченный противоречивейшими эмоциями, я машинально подошёл к двери его комнаты — он отказался отворить. Я вернулся в помещение, где мы спорили. Балконная дверь, до половины застеклённая, была приоткрыта. Я вышел на балкон. Стояла ночь. Я глубоко задумался.

Долго стоял я, опершись о балюстраду, отчаяние всё больше овладевало мной... Моя нога поднялась уже, непроизвольно, чтобы перекинуться через перила, как вдруг кто-то оттащил меня назад, крепко схватив поперёк туловища.

То был Вильямс, появившийся как раз в этот момент. Он спросил у слуг, чем я занят, услышал, что я уже длительное время нахожусь на балконе, кинулся туда — и спас меня.

Несколько мгновений мы не могли вымолвить ни слова — ни один, ни другой. Затем, обняв меня за плечи, он отвёл меня в свою комнату.

Обретя способность говорить, я сказал ему:

— Лучше убейте меня, чем заявлять, что вы не желаете меня больше видеть...

Он молча, со слезами на глазах, обнял меня и некоторое время прижимал к груди, а затем попросил меня не вспоминать о том, что произошло — и никогда не упоминать об этом.

Я обещал — с радостью.

Весь ужас моего положения в те минуты, что я стоял на балконе станет особенно понятным, если принять во внимание, что творилось тогда в моём сердце, охваченном исключительно искренним и сильным чувством — симпатия, нежность, уважение, неотделимое от обожания, подчиняли себе и мои эмоции, и мой разум.

И никто иной, как Вильямс, был моим наперсником, моим советчиком, моим помощником во всём, что с этим чувством было связано. В качестве посла, он имел возможность беспрепятственно общаться с особой, к которой я публично даже приблизиться не смел, и тысячью различных способов помогал мне связываться с ней. Его дом, как дом посла, обеспечивал мне необходимую по тем же причинам безопасность; я не нашёл бы её нигде в другом месте.

Порви я с Вильямсом, со всем этим было бы мгновенно покончено. Более того, я не мог быть абсолютно уверен в том, что Вильямс после громкого разрыва сохранит мою тайну — но и тайну особы, благополучие которой я ставил выше своего собственного... В любой другой ситуации я с негодованием отбросил бы самую мысль о возможности подобной низости с его стороны. Но всё, что произошло в тот вечер между нами, давало мне основание заподозрить, что разум его расстроен, а неистовые страсти способны, в этом случае, привести человека, помимо его воли, к самым значительным отступлениям от нормы — без того, чтобы он мог быть признан истинно виновным в этом.

Все эти опасения умерли во мне в миг нашего примирения — поскольку я любил его почти как отца, и поскольку я обладал той извечной тягой к надежде, которая и является источником жизни, особенно в юности. И не кому-нибудь, а именно Вильямсу я поручил сообщить о нашей тайне канцлеру Бестужеву — о тайне, более полугода ускользавшей от него, невзирая на его бдительность и его шпионов, невзирая даже на специфическое, редкостное стремление канцлера самому определять привязанности принцессы, которую он боготворил до такой степени, что сам был почти влюблён в неё.

Тщетно пытался он подбирать ей любовников. Он наметил, в частности, некоего графа Лансдорфа; граф представлялся ко двору в тот же день, что и я, и любопытные придворные стали уже вечером расхваливать его принцессе, а она ответила, что из двоих иностранцев поляк подходит ей больше.

Эта единственная фраза (сказанная, как выяснилось впоследствии, без особого умысла) была подхвачена Львом Александровичем Нарышкиным[39], в то время — её личным камергером, ныне — шталмейстером. Нарышкин сразу же свёл со мной знакомство, всячески стремился сблизиться, пересказал мне эти слова принцессы и не переставал сообщать всё, что, по его мнению, должно было поддерживать во мне надежду.

Что же касается меня, то я долго избегал говорить с ним наедине — так опасался я коварства и шпионажа при любом дворе, но, особенно, страшных бед, грозивших каждому при дворе российском. Я находился под впечатлением рассказов об ужасном правлении Анны Иоанновны, одно имя которой всё ещё заставляло трепетать русских.

Я знал, что моим предшественником был Салтыков[40], которого Елизавета удалила, отправив с мессией в Гамбург, но понятия не имел о том, что он дал повод для недовольства принцессы. Я думал, что она находится целиком во власти амбиций, что её стихия — пруссачество (я-то был воспитан в величайшем отвращении к чему-либо подобному), что она исполнена пренебрежения ко всему, что не связано с Вольтером. Короче говоря, я полагал её совершенно иной, чем она была на самом деле, так что не только из предосторожности, но и по недостатку желания старательно избегал я три месяца, примерно, всего того в речах Нарышкина, что казалось мне ничем иным, как ловушкой.

А он, как истый придворный, угадывал желания, которых ему не поверяли. Втягивая принцессу, которой он служил, в приключение — вопреки ей самой, так сказать, — он надеялся, скорее всего, на то, что его дерзость будет рассматриваться однажды — как заслуга.

В конце концов, он мне столько всего наговорил, что я почувствовал себя обязанным рискнуть. Особенно, после одного случая. Острое словцо, сказанное мною Нарышкину по поводу дамы, встреченной мною как-то при дворе, уже вскоре, проходя мимо, почти дословно повторила великая княгиня, обращаясь ко мне и смеясь. Потом она присовокупила:

— Да вы живописец, как я погляжу...

Тут уж я рискнул передать записку; ответ на неё Нарышкин принёс мне на следующий же день.

И я позабыл о том, что существует Сибирь.

Ещё несколько дней спустя, Нарышкин провёл меня к ней, причём предупредил принцессу об этом лишь когда я находился уже у двери её уборной. Шёл вечерний приём, мимо места, где мы все стояли, в любой момент мог пройти великий князь, и ей ничего не оставалось, как разрешить мне войти. Спрятать меня иначе она не могла, а не спрятать вовсе означало подвергнуть нас обоих страшной опасности.

Ей было двадцать пять лет. Оправляясь от первых родов, она расцвела так, как об этом только может мечтать женщина, наделённая от природы красотой. Чёрные волосы, восхитительная белизна кожи, большие синие глаза на выкате, многое говорившие, очень длинные чёрные ресницы, острый носик, рот, зовущий к поцелую, руки и плечи совершенной формы; средний рост — скорее, высокий, чем низкий, походка на редкость лёгкая и, в то же время, исполненная величайшего благородства, приятный тембр голоса, смех, столь же весёлый, сколь и нрав её, позволявший ей с лёгкостью переходить от самых резвых, по-детски беззаботных игр — к шифровальному столику, причём, напряжение физическое пугало её не больше, чем самый текст, каким бы значительным или даже опасным ни было его содержание.

Стеснённое положение, в каком она жила с того времени, что вышла замуж, а также отсутствие общества, хоть сколько-нибудь соответствующего её развитию, пристрастили её к чтению. Она многое знала. Она умела приветить, но и нащупать слабое место собеседника. Уже тогда, завоёвывая всеобщую любовь, она торила себе дорогу к трону, занимаемому ею теперь с такой славой.

Такова была возлюбленная, сыгравшая в моей судьбе роль арбитра. Всё моё существование было посвящено ей — с гораздо большей полнотой, чем об этом заявляют обычно те, кто оказывается в подобном положении.

А я, как ни странно это звучит, я, в мои двадцать четыре года, мог предложить ей то, чего не мог бы, пожалуй, предоставить в её распоряжение никто другой.

Сперва я был удалён от распутства строгим воспитанием. Затем стремление проникнуть в тот слой, который принято называть (особенно, в Париже) хорошим обществом — и удержаться там, — предохраняло меня от излишеств во время моих путешествий. Наконец, целая вереница престранных маленьких обстоятельств, сопровождавших любовные связи, которые я заводил за границей, дома и даже в России, сохранила меня, судя по всему, в неприкосновенности для той, которая с этого времени стала распоряжаться моей судьбой.

Не могу отказать себе в удовольствии написать здесь, что в тот день она была одета в скромное платье белого атласа; лёгкий кружевной воротник с пропущенной сквозь кружева розовой лентой был единственным его украшением.

Она никак не могла постичь, если можно так выразиться, каким образом я совершенно реально оказался в её комнате, да и я, впоследствии, неоднократно спрашивал себя, как удавалось мне, проходя в дни приёмов мимо стольких часовых и разного рода распорядителей, беспрепятственно проникать в места, на которые я, находясь в толпе, и взглянуть-то толком не смел — словно вуаль меня окутывала...

Никто иной, как Вильямс поставил Бестужева[41] в известность о том, что великая княгиня заинтересована во мне — я упомянул уже об этом. Сделать этот шаг нас вынудила необходимость остановить усилия канцлера вернуть из Гамбурга Салтыкова — поскольку великая княгиня отныне предпочитала способствовать тому, чтобы он выполнял свои обязанности там, чем видеть его в России. Кроме того, Бестужев, имевший немалое влияние на саксонский кабинет министров, мог договориться с ним о моём возвращении в Петербург — на этот раз, с официальными полномочиями.

Прочитав четыре строчки, написанные рукой великой княгини и переданные ему Вильямсом, канцлер немедля дал необходимые заверения в том, что всё будет исполнено.

Здесь уместно, пожалуй, дать понять читателю, что за человек был канцлер Бестужев.

Родившись в царствование Петра I, он, по приказу этого монарха, был определён на службу или, скорее, на воспитание ко двору курфюрста Ганновера; некоторое время спустя курфюрст отправил Бестужева доложить царю о своём вступлении на английский престол под именем Георга I.

Пётр Великий был так обрадован, увидев молодого русского, пообтесавшегося уже немного в европейском духе, да ещё прибывшего с поручением от одного из суверенов Европы, что он принял Бестужева благосклонно и вскоре назначил своим представителем в Гамбурге; впоследствии, Бестужев представлял Россию при датском и шведском дворах...

Став императрицей, Елизавета назначила Бестужева великим канцлером, что при её дворе означало быть руководителем департамента иностранных дел, но в некотором роде также и премьер-министром.

Пока Бестужев не был воодушевлён, он не был способен произнести связно четырёх слов и производил впечатление заики. Но как только разговор начинал интересовать его, он сразу же находил слова и целые фразы, частенько неправильные, неточные, но исполненные огня и энергии; исторгаемые ртом, демонстрировавшим четыре наполовину сломанных зуба, они сопровождались искромётными взглядами маленьких глаз. Пятна на лице, выделяясь на фоне багровой кожи, придавали Бестужеву особенно устрашающий вид когда он приходил в ярость, что случалось нередко, а также когда он смеялся — то был смех Сатаны.

Канцлер отлично понимал по-французски, но предпочитал говорить по-немецки с иностранцами, знавшими этот язык. Не умея, в сущности, писать ни на одном языке и ничего, можно сказать, не зная, он инстинктивно находил почти всегда правильные решения касательно того, что делали другие. Он ничего не смыслил в изящных искусствах, но можно было смело держать пари, что из многих картин, те, что выбирал Бестужев, были самыми интересными; особенно точно определял он ценность работ, исполненных благородства и величия, когда дело касалось архитектуры, например.

Неограниченная власть была его страстью. Он был способен иногда и на великодушные поступки, — именно потому, я полагаю, что ощущал красоту в любых её проявлениях, — но ему казалось столь естественным устранять всё, что мешало его намерениям, что он готов был использовать для этого любые средства. Страшные царствования, служившие ему примером, ещё больше ожесточили его душу. Предлагая свои услуги тем, кого он называл друзьями, и часто используя для этого не слишком деликатные пути, он искренне удивлялся, когда кто-то проявлял разборчивость.

Человек исключительно упорный и раз навсегда настроенный проавстрийски, Бестужев был убеждённым антипруссаком. В соответствии с этим, он отвергал миллионы, которые предлагал ему король Пруссии, но никогда не отказывался от подношений (он даже настаивал на них!), имея дело с министрами Австрии, или Англии, или Саксонии, или любого другого двора, которому он, блюдя выгоды своего двора, считал себя обязанным покровительствовать. Взять у владетельного друга входило, с его точки зрения, в правила игры и было своего рода знаком уважения к мощи представляемой им державы, прославлять которую он по-своему стремился.

Свой день он кончал, обычно, напиваясь с одним или двумя приближёнными; несколько раз он появлялся пьяным даже перед императрицей Елизаветой, питавшей отвращение к этому пороку — и это немало повредило канцлеру в её глазах.

Предаваясь часто самому необузданному гневу, он всегда бывал нежен и терпелив со своей супругой, которую с полным основанием называл Ксантиппой[42] — с тех самых пор, как кто-то рассказал ему историю Сократа. Они повстречались в Гамбурге и он женился там на ней; происхождение её было мало кому известно.

Дама была когда-то красива, не глупа, обладала способностями к музыке и многими странностями. Их воздействию она предавалась так усердно, что однажды я присутствовал при том, как господин Бестужев молча выслушал целый поток самых грубых оскорблений, излитых на него супругой прямо за столом, в ответ на единственное неодобрительное слово, сказанное им по адресу их общего сына.

Сын этот был чудовищным средоточием всевозможных мерзостей и предавался всякого рода разгулу. Что же касается материнской ярости госпожи Бестужевой, то она выглядела тем более странно, что, не прощая отцу недостойного отпрыска ни единого замечания, сама дама часто жаловалась иностранцам на горькую долю — быть его матерью; не далее, как в тот же самый день, она плакалась и мне.

Я заслужил её благосклонность, она уверяла, что я приношу ей удачу в игре и постоянно сажала рядом с собой. Всякий раз, что я у них обедал, она принималась рассказывать мне о своих немощах, о том, как важно повседневно готовить себя к смерти и о тотальном отвращении, которое она питает к радостям мира сего, особенно же — к любой пище. Выслушав всё это, я заверял её, что любые самоубийства противны христианскому вероучению. Она признавала, что я прав, съедала кусочек чего-нибудь и принималась склонять меня к лютеранству, критикуя то, что называла ошибками католицизма. Она каждый раз добавляла, при этом, что Лютер совершил ошибку, женившись на Екатерине Бор[43] — «...ибо, если уж он дал зарок оставаться холостяком, ему никак не следовало жениться».

Засим я, подтвердил справедливость этого соображения, передавал ей блюда, которые, как мне было известно, приходились ей особенно по вкусу. Она называла меня своим приёмным сыном и, к концу второй перемены, начинала обычно пересказывать мне скандальные придворные и городские сплетни, называя имена и фамилии так громко, что я одновременно и хохотал, и дрожал от страха.

Какими бы странностями не обладала, однако, эта особа, она была любима своим мужем и оказывала на него влияние. Ей нельзя было отказать в оригинальности, и я всегда называл её «маман». Невзирая на всё, что она столь часто и столь открыто высказывала в адрес Елизаветы, прекрасно осведомлённой о том, что именно о ней говорят, императрица относилась к госпоже Бестужевой с неизменным уважением...

Сам Бестужев неоднократно настаивал на том, чтобы Елизавета объявила публично о своём тайном браке с Разумовским — империи нужен был наследник по прямой линии. Канцлер был вдвойне в этом заинтересован: он надеялся заслужить благодарность Разумовского[44], многого в ту пору стоившую, и хотел удалить от трона принца Голштинского[45], личные качества которого никак не соответствовали интересам империи, а происхождение могло способствовать новым переворотам.

Но императрица не последовала настойчивым советам Бестужева; то ли смелости недостало, то ли она считала племянника законным наследником трона и желала соблюсти справедливость.

Она вовсе не хотела, однако, чтобы принц занял трон при её жизни, и это несомненно послужило причиной того, что она дала ему скверное воспитание, окружила его мало привлекательными людьми, заметно не доверяла ему, да ещё и презирала его, при этом.

Бабушка принца была сестрой Карла ХII-го, его мать — дочерью Петра Великого, и, тем не менее, природа сделала его трусом, обжорой и фигурой столь комичной во всех отношениях, что, увидев его, трудно было не подумать: вот Арлекин, сделавшийся господином.

Можно было предположить, что кормилица принца и все его первые наставники, — там, на родине, — были пруссаки или подкуплены королём Пруссии, ибо принц с детства испытывал уважение и нежность к этому монарху, причём, столь исключительные и столь непонятные для самого прусского короля, что монарх говорил по поводу этой страсти (а это была именно страсть):

— Я — его Дульсинея... Он никогда меня не видел, но влюбился в меня, словно Дон-Кихот.

Принцу было лет двенадцать или тринадцать, когда Елизавета вызвала его в Россию, велела ему принять православие и провозгласила своим наследником. Принц сохранил, однако, верность лютеранской церкви, крестившей его при рождении, преувеличенное представление о значительности своей Голштинии и убеждение, что голштинские войска, во главе которых он будто бы сражался и побеждал, Бог весть сколько раз, были, после прусских, лучшими в мире и намного превосходили русские.

Он заявил однажды князю Эстергази, послу венского двора при дворе его тётушки:

— Как можете вы надеяться одолеть короля Пруссии, когда австрийские войска даже с моими сравниться не могут, а я вынужден признать, что мои уступают прусским?..

Мне же принц сказал в порыве откровенности, которой удостаивал меня довольно часто:

— Подумайте только, как мне не повезло! Я мог бы вступить на прусскую службу, служил бы ревностно — как только был бы способен, и к настоящему времени мог бы надеяться получить полк и звание генерал-майора, а быть может даже генерал-лейтенанта... И что же?! Меня притащили сюда, чтобы сделать великим князем этой зас………. страны!..

И тут же пустился поносить русских в выражениях самого простонародного пошиба, весьма ему свойственных.

Болтовня его бывала, правда, и забавной, ибо отказать ему в уме было никак нельзя. Он был не глуп, а безумен, пристрастие же к выпивке ещё более расстраивало тот скромный разум, каким он был наделён.

Прибавьте к этому привычку курить табак, лицо, изрытое оспой и крайне жалобного вида, а также то, что ходил он обычно в голштинском мундире, а штатское платье надевал всегда причудливое, дурного вкуса — вот и выйдет, что принц более всего походил на персонаж итальянской комедии.

Таков был избранный Елизаветой наследник престола.

Он был постоянным объектом издевательств своих будущих подданых — иногда в виде печальных предсказаний, которые делались по поводу их же собственного будущего. Частенько в шутках этих звучало и сочувствие супруге великого князя, ибо ей приходилось либо страдать, либо краснеть за него.

Сам же он постоянно смешивал в своём воображении то, что слышал о короле прусском — деде того, что правил, том самом деде, которого Георг II, король Англии, его кузен, называл «король-капрал», с образом нынешнего короля Пруссии, который он себе создал. Он полагал, в частности, что ошибаются те, кто утверждает, что король предпочитает трубке — книги, и особенно те, кто говорит, что прусский король пишет стихи.

А великая княгиня, как и многие другие, терпеть не могла запаха курительного табака и много читала — здесь коренилась первая причина её недовольства.

Кроме того, поскольку она была убеждена в то время, что канцлер Бестужев лучше, чем кто-либо, знает, в чём состоят истинные интересы России, она не одобряла прусскую систему и уж, во всяком случае, не способна была разделить ни преклонение своего супруга перед королём Пруссии, ни его преувеличенное представление о голштинской мощи. Принц подозревал даже, что она склоняется к идее Бестужева вынудить великого князя совсем отказаться от своего голштинского герцогства, дабы оно не стало (как говорил канцлер) «русским Ганновером» — тут заключался намёк на явное предпочтение, оказываемое Георгом II интересам курфюршества перед интересами Англии.

Пруссаком я, конечно, не был, но по-немецки говорил. Легко приспосабливаясь к тональности бесед великого князя, я сумел, очевидно, понравиться ему, ибо он пригласил меня провести два дня за городом, в Ораниенбауме, вместе с графом Горном, шведом, приехавшим в Россию в 1756 году.

Поскольку каждый шаг принца зависел от императрицы, — Елизавета присматривала за ним, как за ребёнком, — потребовалось специальное разрешение на то, чтобы Горн и я смогли поехать в Ораниенбаум. Я обрадовался возможности провести там эти два дня, хоть и понимал, при этом, что в Ораниенбауме я стану особенно удобным объектом бдительности шпионов, приставленных императрицей к «молодому двору».

Я не имел ранее возможности так запросто приближаться на людях к великой княгине и наслаждаться, находясь в обществе, прелестью её беседы.

В один из этих дней зашёл разговор о мемуарах великой Мадемуазель[46] и о словесных портретах, нарисованных ею в качестве приложения. Это навело меня на мысль написать собственный портрет — тем более, что великая княгиня выразила желание иметь его.

Я привожу его здесь таким, каким я написал его тогда, в 1756 году. Я перечёл его в 1760 — и добавил несколько строк, помеченных этой датой. Далее я стану сообщать читателю мемуаров о тех изменениях, которые годы или обстоятельства внесли в этот портрет — настолько откровенно, по крайней мере, насколько человеку дано познать самого себя.

«Начитавшись» чужих портретов, я решил нарисовать свой собственный.

Я был бы полностью доволен своей внешностью, будь я на дюйм повыше, будь мои ноги более стройными, бёдра не такими широкими, нос не так горбат, зрение острее, зубы поровнее. Только после всех этих коррективов я почувствовал бы себя поистине привлекательным, но я вовсе не стремлюсь к этому, ибо полагаю, что обладаю лицом благородным и достаточно выразительным, и что мои жесты и манера держаться достаточно утончены для того, чтобы быть замеченным в любом обществе. Моя близорукость придаёт мне, подчас, несколько стеснённый вид, но это длится недолго, и как только этот момент проходит, я держусь, случается, даже преувеличенно гордо.

Прекрасное воспитание, мною полученное, помогает мне, к тому же, маскировать недостатки моей внешности и моего характера, и даже извлекать и из того, и из другого выгоду, превосходящую их подлинную ценность.

У меня хватает ума, чтобы поддерживать беседу любого уровня, но я недостаточно красноречив, чтобы часто или длительное время подряд самому вести беседу, если только речь не идёт о чувствах или об изящных искусствах — природа щедро наделила меня художественным вкусом, я сразу же ощущаю и то, что смешно, и то, что фальшиво в произведениях любого жанра. Это же относится и к людям; случается, я слишком поспешно даю им это почувствовать.

Я всегда избегал, из антипатии, дурное общество.

Огромная доля лени не даёт мне использовать мои таланты и мои знакомства так полно, как я бы того желал. Работаю я под воздействием своего рода вдохновения — делаю много за один присест, или не делаю ничего.

Меня не легко посадить в лужу, и я часто кажусь более ловким, чем это есть на самом деле.

В то, что принято называть ведением дел, я вношу обычно слишком много откровенности и пыла — и поэтому часто допускаю промахи. Я способен вынести довольно точное суждение о деле, я быстро нахожу ошибки в каком-нибудь проекте или у того, что его осуществляет, но мне нужны и совет, и узда, чтобы не наделать ошибок самому.

Я крайне чувствителен, но, скорее, к печали, чем к радости; печаль могла бы целиком завладеть мною, не храни я в глубине сердца предчувствие величайшего счастья в будущем.

Я рождён с громадным, всепожирающим честолюбием — идеи реформ, славы и пользы для моей родины стали канвой всех моих начинаний, всей моей жизни.

Я не слишком склонен к прекрасному полу, и первый опыт, обретённый мною в отношениях с женщинами, отношу исключительно за счёт стечения особых обстоятельств. Но вот я познал наконец подлинную нежность — и я люблю с такой страстью, что поворот в моей любви несомненно сделал бы меня несчастнейшим из смертных и полностью бы меня обескуражил.

Долг дружбы священен для меня, и я распространяю это понятие на очень многое. Если мой друг не прав по отношению ко мне, нет ничего такого, чего я не сделал бы, чтобы избежать разрыва, и долго ещё после того, как он оскорбил меня, я стану помнить, чем я был ему обязан. Полагаю, что я — хороший друг. Правда, доверительно близок я бывал лишь с немногими людьми, но я всегда бесконечно благодарен за сделанное мне добро.

Прозорливо различая ошибки, совершённые мною в прошлом, я слишком склонен оправдывать их тем, о чём часто размышлял: если полностью беспристрастно проэкзаменовать собственную персону, то каким бы добродетельным себя ни считать, всегда можно обнаружить где-то глубоко зародыши весьма постыдных свойств, способные привести к самым тяжким последствиям — им не требуется, в сущности, даже особых усилий, чтобы вылупиться, если не принять своевременно меры.

Я люблю делать подарки, ненавижу скаредность, но не особенно-то умею распоряжаться тем, что у меня есть.

Я хуже оберегаю свои собственные секреты, чем тайны других — их я храню исключительно добросовестно.

Я весьма подвержен состраданию.

Я обожаю встречать любовь к себе и одобрение своих поступков; моё тщеславие стало бы непомерным, если бы боязнь показаться смешным и нарушить общепринятые нормы не научила меня ему противостоять.

Я никогда не лгу — как из принципа, так и от природного отвращения к фальши.

Я не принадлежу к тем, кого называют святошами, и я отнюдь не безгрешен, но, осмелюсь сказать, я люблю Бога и часто к Нему обращаюсь, и я тёшу себя мыслью о том, что Он охотно делает нам добро, когда мы Его об этом просим.

Ещё я имею счастье любить своего отца и свою мать — по душевной склонности, но и по сыновнему долгу.

Мысль о мести, возникшую в первый момент, я почти никогда не бываю способен полностью реализовать на практике — жалость мешает этому, я полагаю. Часто прощают или из своего рода лености, или по надменности — и я опасаюсь, как бы эти причины не привели однажды к полной невозможности осуществить многие мои намерения.

Я охотно предаюсь размышлениям и у меня достаёт воображения не сомневаться в себе, даже в одиночку и без книг, особенно с тех пор, как я люблю. 1756».

«Я должен добавить ныне, что я и теперь продолжаю желать того же самого, и что, проверив себя, я заметил: прожив три года среди ненавистных мне людей, заставивших меня страшно страдать, я теперь меньше подвержен ненависти. Не знаю, означает ли это, что моя доля ненависти исчерпана, или мне просто представляется постоянно, что самое плохое осталось уже позади. Если я когда-нибудь буду счастлив, я хотел бы, чтобы весь свет был счастлив тоже и никто бы мне не завидовал. 1760».

Что касается моего внешнего вида, то я полагаю, что наибольшее сходство достигнуто на портрете Баччиарелли[47] — в коронационном одеянии; портрет находится в так называемой мраморной комнате Варшавского замка.

Моё пребывание в Ораниенбауме способствовало также укреплению связей между великой княгиней и сэром Вильямсом. Приумножая дружеское внимание английского короля к этой принцессе, связи эти немало послужили тому, что она, с тех самых пор, вероятно, отдавала предпочтение Англии. Франция неоднократно имела случай ощутить это предпочтение, невзирая на глубокое впечатление, произведённое на Екатерину историей царствования Людовика XIV — в чём я имел множество случаев убедиться. Полагаю, что не ошибусь, если замечу, что именно ощущение своего рода соревнования или соперничества со славой Людовика XIV послужило подлинным мотивом многих намерений и поступков Екатерины II.

Менее всего она напоминала Людовика XIV своей склонностью к чтению — у короля её не было вовсе.

Я был рад оказаться первым, кто дал читать великой княгине «Орлеанскую девственницу» Вольтера. Сэр Вильямс часто слышал, как об этой поэме отзывались с восторгом люди, читавшие её в рукописи — на протяжении многих лет текст оставался запрещённым из-за страшных угроз кардинала Флери в адрес автора, если тот осмелится на публикацию. Страх, внушённый Вольтеру этими угрозами, сковывал писателя, судя по всему, то ли тринадцать, то ли четырнадцать лет после смерти кардинала, но затем уступил всё же отеческой привязанности автора к любимому детищу — и оно получило, наконец, свободу.

В тот момент, когда мне вручили пакет, содержавший поэму вместе с письмом моего отца, мы довольно грустно кончали обедать — Вильямс никак не мог утешиться после очередных успехов маршала Ришелье. Я объявил ему о «Девственнице», как о победе, он испустил крик радости, я принялся читать вслух, и очарование поэмы оказалось таким сильным, что я прочёл всю книгу на едином дыхании, и лишь в девять вечера прекратил чтение.

Так я забавлял и утешал моего друга Вильямса, и делал для него всё, что было в моих силах. Раньше он наставлял меня — теперь я стал, в свою очередь, ему полезен. В то время, как его недуги и кое-какие другие обстоятельства всё более ограничивали поле его деятельности, мои знакомства, напротив, крепли с каждым днём.

Я стал прилично говорить по-русски — до сих пор лишь немногие путешественники-иностранцы дают себе труд выучить русский язык. Это было принято во внимание и открыло мне многие двери, которые иначе оставались бы запертыми.

К тому же, я удачно пользовался одним наблюдением, сделанным мною тогда — его справедливость была неоднократно проверена мною впоследствии. О великих тайнах не говорят, пока не отзвонит полночь. Человек, которого утром застаёшь застёгнутым строго на все пуговицы, и которого удаётся разнежить в течение дня, развлекая его и не показывая вида, что ты собираешься что-то у него выведать, приоткрывается к вечеру сам собой, как цветок Иерихона, между часом и двумя часами ночи он полностью распускается, а на рассвете закрывается вновь. Солнце и тайна — плохое сочетание. И я узнавал гораздо больше русских секретов зимой, чем летом, когда у них шесть недель вовсе нет ночи.

Я мог долго не спать, как и каждый, кто молод и хорошо себя чувствует, и, таким образом, имел возможность сообщать Вильямсу многое такое, чего он без меня, скорее всего, не узнал бы. Мне удалось даже внушить однажды одному из моих собеседников некую идею — Вильямс был заинтересован в том, чтобы её обсудили на совете у императрицы; тот, кто выдвинул там эту идею, был совершенно уверен, что является её автором — так сумел я, втолковывая ему суть дела, превознести его заслуги...

Среди всех этих забот, я подцепил ветряную оспу, что отнюдь не было мелочью для Вильямса. Болезнь не только лишала его моей помощи, но даже малейшее подозрение в том, что кто-то из живущих в его доме болен ветрянкой, на сорок дней отдалило бы остальных его обитателей от двора.

Далеко не самым малозначительным штрихом, характеризующим правление Екатерины II, было то, что она, первой во всей империи, решилась в сорок лет сделать себе прививку. Только после этого опыта, поистине смелого и патриотического, она велела привить оспу своему сыну — и обычай делать прививки постепенно укоренился в России.

Елизавета же была очень далека от того, чтобы поверить в нечто подобное и разрешить прививки — суеверные предрассудки активно против них боролись. Так что приходилось всячески маскировать мою болезнь, чтобы Вильямсу не пришлось выдерживать карантин, и он мог бы сохранить связи, необходимые для исполнения обязанностей посла.

Я вскоре выздоровел, но не прежде, однако, чем мне был нанесён визит, бывший для меня исключительно лестным, хотя последствий его я боялся до такой степени, что он и состоялся-то, в сущности, против моей воли.

Чем убедительнее свидетельствовал этот визит о нашей близости, тем более горькой была для меня необходимость отъезда.

Я никак не мог не подчиниться воле родителей, настаивавших на том, чтобы я был избран депутатом сейма этого года.

Великая княгиня лишь неохотно согласилась на мой отъезд, поставив условием, чтобы не только моё возвращение в Петербург было обеспечено, но чтобы в будущем я мог занять более прочное положение — такое, хотя бы, чтобы оно давало мне право запросто приближаться к ней публично.

Как упоминалось уже, выполнить эту волю великой княгини было поручено Бестужеву. Дабы у меня не оставалось сомнений в его доброй воле, он прислал ко мне своего личного секретаря по имени Канцлер, с письмом Бестужева графу Брюлю. Канцлер дал мне прочесть письмо, запечатал его печатью своего господина — и лишь после этого вручил мне.

Случаю было угодно, чтобы в этот же день Вильямсу нанёс визит князь Эстергази. Выйдя от Вильямса, он зашёл повидать меня в моей комнате, дверь которой я имел глупость не закрыть на задвижку. Князь застал Канцлера у меня, и одно это подтвердило его подозрение по поводу моих связей (он сообщил мне об этом впоследствии, став моим другом). Впрочем, тогда это лишь усилило внимание ко мне в обществе, включая, вероятно, и круги, близкие к Елизавете.

Как бы там ни было, я уехал в начале августа в компании того самого графа Горна, с которым мы ездили в Ораниенбаум; не знаю, какие обстоятельства вынудили его вернуться в Швецию — через Ригу.

Мы остановились там в одном и том же доме, и я как раз находился в его комнате, когда мне пришли сказать, что какой-то офицер желает говорить со мной. Я разрешил ему войти.

Вошёл, очень почтительно, худощавый человек маленького роста в руках он держал полуоткрытый ящичек, в котором сверкали бриллианты. Он бормотал какие-то приветствия, а я лишь с трудом понимал его, пока он не передал мне письмо от вице-канцлера Воронцова, и ещё одно — от камергера Ивана Ивановича Шувалова. В письмах сообщалось, что государыня посылает мне подарок, и этому офицеру поручено его вручить.

Я специально описываю эту сцену так подробно, чтобы показать, что во всём, происходившем в то утро, не было решительно ничего, что могло бы заставить меня трепетать или, того пуще, бояться. Между тем те, кто пытался очернить меня в глазах Елизаветы, донесли ей, что я перепугался, увидев этого русского офицера, и из вымышленного страха был уже сделан вывод, что, значит, мне было чего бояться.

Императрица не преминула заметить по моему адресу:

— Знает кошка, чьё мясо съела...

Это такая русская поговорка.

Я ответил на письма, поблагодарив за внимание — столь редкое по отношению к лицу, не облечённому никакими полномочиями.

Затем я простился с графом; с удовлетворением узнал я впоследствии, что он благополучно возвратился домой.

Я пересёк ту часть Ливонии, которая продолжала ещё оставаться польской. Заехал вначале к одному знакомому по имени Борщ, в то время — кастеляну этого воеводства, в его владение Варкланы. Затем мы вместе отправились в Динабург, где, согласно закона, происходили заседания сеймика этого округа. Местное дворянство, немногочисленное, но более зажиточное и несравненно более цивилизованное по сравнению с тем, что я мог наблюдать на других сеймиках, придало большое значение тому, что я лично приехал к ним добиваться депутатства; ничего подобного давно уже не видывали там со стороны обитателей земель короны, и лишь изредка — со стороны литовцев.

Без труда избранный депутатом, я поспешил в Варшаву — через Вильну.

Я нашёл в Вильне Флемминга, исполнявшего обязанности маршалка трибунала не только справедливо, но таким образом, что он был окружён уважением всего населения — к нему относились даже с известной восторженностью.

Это тем более следует отметить, что будучи человеком резким, часто грубоватым и странным до экстравагантности, говоря скверно по-польски и не имея, казалось бы, других развлечений, кроме игры в карты по маленькой, Флемминг сумел присоединить к вполне заслуженной им репутации человека добросовестного, ещё и популярность деятеля, приносящего немалую пользу стране — хотя бы добрым примером мужицкой экономии, которому многие следовали.

Он очень любил меня в те времена — и потому, что я развлекал его, и особенно потому, что мне нравилась его оригинальность и его остроты.

Докучливые обязанности маршалка трибунала должны были быть для Флемминга вдвойне тяжкими: проведя юность во Франции, он всегда казался иностранцем среди нас, и все его симпатии, весь образ жизни выглядели чем-то диаметрально противоположным исполнению такого рода должности. Флемминг взялся за неё для того лишь, чтобы поддержать в Литве партию князя Чарторыйского, дважды зятем которого он был, и ещё более — ради того, чтобы сдержать немного разгул сторонников дома Радзивиллов, ставший особенно невыносимым с тех пор, как сын воеводы Вильны, портрет которого я нарисовал выше, проявил себя, как маршалок трибунала, самым скандальным образом.

То, что происходило в то время в Литве, напоминало картины, возникающие при чтении истории Шотландии перед присоединением её к Англии. Руководство юстицией Флеммингом, длившееся всего лишь год, Сменилось новым «радзивилловским» трибуналом и новыми беззакониями, ещё более ужасающими — что и сделало совершенно явной необходимость реформы, которая была осуществлена, однако, далеко не сразу...

Каково же было моё удивление, когда, прибыв в Варшаву в конце августа 1756 года, я узнал о нападении короля Пруссии, запершего Августа III со всем его войском в лагере под Струппеном.

Поскольку это обстоятельство помешало нашему королю прибыть в Польшу в установленный для открытия сейма срок — сейм так и не состоялся.

О, как сожалел я о том, что покинул Петербург ради того, чтобы тащиться в Динабург за этим ничего, как оказалось, не стоившим депутатством!.. И как встревожен был я, видя, что картина изменилась так резко, и я не мог теперь надеяться запросто вернуться в Россию в качестве её друга — или хотя бы в качестве «политического друга» Вильямса!..

И всё же, первым моим желанием, самым острым, какое я когда-либо испытывал, было вернуться в Петербург.

Разумнее всего было бы отправиться туда с поручением от короля Польши — добиваться у России помощи против прусского короля. Но сколько препятствий предстояло преодолеть, чтобы получить такое назначение!..

Моя семья, к этому времени, лишилась уже своего влияния при дворе. Поэтому я пустил в ход письмо Бестужева, настаивавшее на моей посылке, но оставлявшее на усмотрение графа Брюля вопрос о том, в каком именно качестве я мог бы быть полезен интересам Саксонии.

Но Брюлю и самому приходилось преодолевать враждебность своего зятя Мнишека и половины Польши, державшей его сторону — ко всему, что касалось меня; он остерегался, действуя скоропалительно, провоцировать моих недоброжелателей.

К тому же и король, согласно законоположения, мог назначить посланника Польши лишь с одобрения сенатского комитета, а собирать его по такому поводу, когда потрясение всего устройства Европы королём Пруссии как раз коснулось Польши, было не совсем удобно.

Наконец, и сенатский комитет, при самом горячем желании, не мог уполномочить меня ни на что, касающееся Саксонии, — разве только специально собранный сейм заявил бы, предварительно, что Польша готова действовать заодно со своим королём во имя интересов Саксонии, чего от поляков очень трудно было ожидать.

Оставалась единственная возможность: в качестве курфюрста Саксонии, король имел право назначить меня своим послом в России, ибо курфюрст был свободен располагать услугами кого угодно, независимо от его национальности; в то же время, каждый поляк был свободен служить любому иностранному монарху. Моему отцу тот же Август III поручал, в своё время, представлять его интересы в Париже; миссия отца не носила официального характера, но его верительные грамоты исходили исключительно от саксонского кабинета.

На этом варианте и остановились. Сверх того, моя семья, желая сделать мою миссию как можно более весомой, надеялась получить для меня, за литовской печатью, нечто вроде доверенности на установление отношений между Литвой и Россией — подобной той, что регулировала российско-польские связи. Мой дядя, канцлер Литвы, взял на себя осуществление этого замысла.

Оставалось раздобыть необходимые средства. Печальная ситуация, в какой оказался Август III, лишённый поступлений из Саксонии, оставляла ему, на самые необходимые траты, лишь его польские доходы. Ему нечем было бы оплатить расходы по моей поездке, да кроме того, при дворе прослышали, что хоть они и могут ждать кое-какую пользу от моей миссии, в первую очередь в ней заинтересован я сам...

Помочь мне могла, таким образом, только моя семья, но здесь-то я и столкнулся с наибольшими сложностями.

Если отец искренне желал, чтобы моя миссия осуществилась, матушка, также желавшая мне успехов и несомненно стремившаяся к тому, чтобы я занял в обществе видное положение, терзалась, в данном случае, сомнениями, связанными с её набожностью. Даже уступив уже — поскольку отец настаивал, — она продолжала переживать, как женщина не только искренне верующая, но и прекрасно отдающая себе отчёт в разного рода кознях и опасностях, подстерегавших в России её любимого сына.

Окончательно побороть её сомнения помог князь воевода Руси. Он понимал, как могла моя миссия прославить семью, главой которой он, в сущности, теперь стал; кроме того, меня поддерживало перед ним участие, принимаемое в исполнении моей мечты его дочерью, супругой князя Любомирского.

Я говорил уже о ней в первых главах этой истории. После восемнадцати месяцев отсутствия, я нашёл её более сформировавшейся и привлекательной, и более деятельной, чем она была, когда я её оставил.

Сердечность,, с какой кузина помогала мне на этот раз, её неустанные заботы о том, чтобы я смог помчаться к другой — я так страстно желал её! — наполнили моё сердце такой благодарностью, открыли мне создание столь восхитительное, что я проникся к кузине дружбой особого рода, не испытанной мною до той поры ни к одной другой женщине.

В свои двадцать лет, она была редкостной красавицей, приятной во всех отношениях; желанная для всех, она пока не отдала предпочтения никому. Каждый день, каждую минуту выяснялось, что она того же мнения, что и я — по поводу событий и людей, книг и безделушек... О самых серьёзных и самых шуточных объектах она выносила одинаковые с моими суждения, даже если мы не обменивались мнениями совместно.

Она умела приласкать, как никто, причём, приласкать исключительно от щедрости — ничего иного, кроме как желания оказать услугу, заподозрить в этом было нельзя.

В сущности, это она отправила меня в дорогу. Я же был до такой степени ей обязан, что с момента второго отъезда в Петербург не мог отдать себе отчёта в том, не заставила ли кузина меня нарушить данный в Петербурге обет. С уверенностью я мог сказать лишь, что образ кузины и её духовное воздействие на меня были если и не равноценными тому, что я чувствовал к великой княгине, то, во всяком случае, шли где-то вплотную за этим чувством.

Согласно желания великой княгини, исполненному Бестужевым, я получил Синюю ленту Польши — за несколько дней до того, как покинул Варшаву.

Итак, я отправился в путь 13 декабря 1756 года, в сопровождении Огродского — спутника, совершенно для меня бесценного.

Воспитанный, после окончания Краковского университета, в доме моего отца, Огродский сопровождал его в поездках по Франции. Засим он был оставлен отцом в Голландии, вместе с моим старшим братом — они набирались там ума под руководством Каудербаха. Возглавив затем канцелярию канцлера Залуского, Огродский неоднократно сопровождал своего патрона в Дрезден — и это способствовало тому, что, будучи уже на пенсии, он стал сотрудником саксонского кабинета.

Досконально изучив историю человечества и природы, а также французскую литературу, — её в Польше тогда мало кто знал, — Огродский успешно боролся с придворной рутиной, как в иностранных делах, так и во внутренних.

То был человек поистине редкостный. Про него можно было сказать, что он знает по имени и в лицо почти всех поляков и литовцев — но он знал, также, их дела, их связи и приключения. Помимо того, Огродский был трудолюбив, точен, скромен, терпелив, выдержан, умел хранить тайны и был так привязан к нашему семейству, что считал себя как бы обязанным, в соответствии с этим, любить меня, быть мне полезным изо всех сил, и охранять меня, словно часовой, никогда не прибегая к нравоучениям.

Вот кто, по моей просьбе, был назначен секретарём посольства.

Прибыв 29 декабря в Ригу, я провёл там три дня, чтобы не отказываться от приглашения на бал, который фельдмаршал Апраксин[48] давал в честь дня рождения императрицы Елизаветы.

Мне следовало снискать его расположение: армия, которой Апраксин командовал, должна была выступить на поддержку моего монарха — и это ответственное поручение доверил фельдмаршалу никто иной, как канцлер Бестужев.

Я знал Апраксина ещё со времени своего первого приезда в Россию. Мне было известно, что он не прочь похвастаться тем, что был одним из денщиков Петра Великого, но не может указать на какой-либо поступок, назвать какую-либо заслугу, соответствующую занимаемому им теперь положению; оно могло быть отчасти оправдано лишь годами Апраксина и его старшинством в военной иерархии.

Вторым после Апраксина лицом в этой армии был тот самый генерал Ливен, который пересекал с русскими войсками Германию в 1749 году.

Но активнее всех в руководстве соединения был бравый генерал Пётр Панин[49]. В качестве дежурного генерала, он манипулировал всеми частями, находившимися под командованием Апраксина, успевая, в то же время, как говорили, ухаживать самым усердным образом за мадам Апраксиной.

Прибыв в Петербург 3 января 1757 года, я получил аудиенцию 11-го. Речь моя, адресованная императрице, была речью молодого человека, не предвидевшего, что она может попасть в газеты, и занятого исключительно тем, чтобы обозначить по возможности более чётко суть своей миссии — используя представившийся ему случай обратить на себя внимание государыни — случай, единственный, быть может, ибо этикет не позволял послу второго ранга беседовать с императрицей о делах во всё остальное время, что длились его полномочия.

Вот она, моя речь:

«Имея честь говорить с вашим императорским величеством от имени его величества короля Польши, я чистосердечно, как истинный верноподданный и ревностный патриот, спешу исполнить его поручение и заверить ваше императорское величество, что расположение моего господина, равно, как и доверие нации к его священной особе являются в нынешних нелёгких обстоятельствах столь же несомненными, что и всегда, о чём свидетельствует и письмо короля, которое я имею честь вручить вам.

Справедливость, царящая на советах вашего императорского величества, равно, как и интересы этой империи, не могут не склонять вас к защите короля, моего господина, от дерзкого вторжения в его наследственные владения. Именно наличие таких адвокатов позволяет мне надеяться на успех важного порученья, которое я имею честь выполнять перед лицом государыни, прославившейся заботами о счастье своих подданных и поддержкой невинно страждущих. И хотя ваше императорское величество прямо не высказывалось пока на эту тему, Европа извещена уже о вашей позиции рескриптами, в которых она с восхищением узнала дочь Петра Великого.

Таким образом, главной моей задачей, согласно полученных мною инструкций, и, смею надеяться, задачей, как нельзя более созвучной добродетельной душе вашего императорского величества, является — заверить вас, Мадам, и притом самым настоятельным и энергичным образом, в вечно живой, постоянной и неизменной благодарности, которой исполнено сердце моего господина по отношению к вашему императорскому величеству.

Вы предали гласности, Мадам, своё справедливое негодование по поводу действий суверена, амбиции которого угрожают всей Европе теми же бедствиями, от которых ныне страдает Саксония. Вы пообещали отомстить. А когда императрица Елизавета заявляет что-либо, это сразу становится не только возможным, но, в сущности, и решённым, и король, мой господин, будет без сомнения со славой восстановлен в своих правах, поскольку ваше императорское величество того желает — и заявило об этом.

Я не стану восстанавливать перед вашим взором страшную картину государства, посреди глубоко мирной жизни подвергшегося вторжению, невзирая на договор. Не стану рисовать ни судьбу монарха, другом которого называет себя тот, кто не оставил ему ничего иного, как выбор между позором и смертью, ни судьбу королевской семьи, брошенной на произвол самых жестоких случайностей и самых унизительных оскорблений. Не стану рассказывать ни о капитуляции, отмеченной варварским обращением с солдатами и офицерами, чья верность присяге сделала бы их достойными уважения любого другого противника, ни о стране, наконец — вражеская армия владеет ею четыре месяца уже, приводя население в отчаяние.

Я не буду пытаться расцветить заново то, что и так слишком хорошо известно. Я убеждён, что сострадание вашего императорского величества должно было быть разбужено при одной мысли о том, что с каждым новым днём безвинные мучения Саксонии становятся всё более невыносимыми. Справедливо будет заметить, также, что с каждой неделей, пока длятся уступки, возрастает мощь короля Пруссии.

Силы, вновь собранные им и пущенные в дело в 1745 году, после значительных потерь, понесённых всего лишь годом ранее, доказывают, что это — гидра, а с нею следует кончать сразу же после того, как она поражена.

Сопротивление, которое ему только что оказали в Богемии, озадачило короля Пруссии, но это вам, Мадам, предстоит нанести ему решающие удары. Поскольку удалённость других держав не позволяет надеяться на особенно быстрый эффект их военных приготовлений, похоже, именно вашему императорскому величеству назначено судьбой, спасая угнетённого союзника, убедить весь мир в том, что пожелать и исполнить для вас — одно и то же, и нет ничего, что было бы способно остановить русскую армию, справедливостью ведомую к славе.

Да будет Небу угодно даровать моему голосу способность убеждать. Все мои мечты исполнятся, если я сумею быть достойным выбора моего господина и заслужу при августейшем дворе вашего императорского величества благосклонность, схожую с той, высокие и щедрые знаки которой вам, Мадам, было угодно вручить мне при моём отъезде отсюда.

Моя признательность слишком исполнена почтения, чтобы могла быть высказана вслух — мне остаётся лишь с благоговением выразить своё глубочайшее преклонение перед вами».

Какова бы ни была моя речь, она достигла цели — и безрассудство приводит порой к успеху. Императрица привыкла выслушивать банальные комплименты, наскоро проборматываемые, обычно, людьми, не имеющими опыта публичных выступлений — нередко ей не удавалось даже уловить отдельных слов. Для неё было чем-то совершенно новым услышать из уст иностранца, в официальной речи, льстящие ей слова, произнесённые внятно, с вдохновением, поскольку оратор глубоко переживал то, о чём говорил, — к тому же, она и сама была твёрдо убеждена в том, что король Пруссии был неправ.

Императрица приказала опубликовать мою болтовню. Когда текст речи прочли в Варшаве, моя семья высказалась критически по поводу упоминания о «гидре», опасаясь досады короля Пруссии. Но тот, прочитав газету, заметил только:

— Я хотел бы, чтобы он оказался прав, и у меня действительно появлялись новые головы, взамен отрубленных...

Слова короля весьма типичны для человека, обладающего весом, который слишком занят для того, чтобы возмущаться каким-то там отдельным выражением.

Среди визитов, которые я, по протоколу, нанёс в начале своей деятельности в Петербурге, было посещение сэра Вильямса. Столько лет прошло, а я до сих пор не могу без волнения вспомнить слова, им мне тогда сказанные.

— Я люблю вас, вы мне дороги, как мой воспитанник — не забывайте об этом. Но что до ваших обязанностей, то запомните: я отрекусь от вас, если дружеские чувства ко мне заставят вас пойти на малейший демарш, малейшее безрассудство, противоречащее интересам вашей нынешней миссии.

Усвоив его урок, я с нелёгким сердцем не поддерживал с ним никаких отношений; лишь однажды, год спустя, когда он был уже отозван, повидал я его — частным образом.

Итак, я приступил к выполнению своей миссии с наилучшими надеждами на скорый успех, основывавшимися на предписаниях и заверениях русских вельмож, соответствовавших воле их императрицы. На практике, однако, оказалось, что нет ничего более медлительного и менее равноценного полученным приказам, чем действия русской армии в ходе этой войны.

В обществе было известно, что великий князь является приверженцем прусского короля, что Бестужев предан великой княгине, что Апраксин — креатура Бестужева, и что я — воспитанник Вильямса. Из всего этого, вместе взятого, выводили заключение, что секретные приказания Бестужева шли вразрез с намерениями Елизаветы.

Такое предположение было полностью ложным.

Бестужев, ориентированный постоянно на Австрию, возненавидел лично короля Пруссии благодаря привычке вредить ему, но и потому, также, что этот монарх, задумав свергнуть канцлера, которого ему так и не удалось подкупить, высмеял Бестужева в своих стихах.

Апраксин искренне желал исполнить волю своего покровителя — и его весьма настойчиво побуждала к этому великая княгиня, как будет видно из дальнейшего.

Я был исполнен чувства ответственности за порученную мне миссию и, кроме того, был уверен, что, способствуя разгрому короля Пруссии, я действую не только на благо Августа III, но и на благо своей родины.

Так что на самом деле, странное поведение русской армии на всём протяжении 1757 года следует отнести исключительно на счёт неспособности Апраксина и его бессилия, доводивших его порой до нелепостей.

Полнота мешала фельдмаршалу ездить верхом. Поднимался он поздно, ибо до глубокой ночи занимался пустяками и не мог уснуть, пока два или три гренадера, по очереди, надсаживая грудь, не рассказывали ему достаточно долго то детские сказки, то истории о привидениях, да так громко, что голоса их были слышны далеко вокруг генеральской палатки, что само по себе было удивительно, поскольку в лагере должна была царить полная тишина. И это повторялось из вечера в вечер... Тогда среди русского народа и солдатни встречались ещё профессиональные рассказчики, наподобие тех, что в турецких кофейнях увеселяли мусульман в их безмолвной праздности.

Но и пробуждение Апраксина было далеко не сразу заметно противнику, ибо генерал решительно ни в чём не мог разобраться. Дошло до того, что 20 августа 1757 года, в день битвы при Егерсдорфе, сражение было наполовину уже выиграно, а Апраксин полагал, что его войска всё ещё находятся на марше... Он был так смущён, выяснив, наконец, что битва идёт полным ходом, что не отдал за всё время сражения ни одного приказа.

Более того, он был поражён, когда ему доложили, что одержана победа, и не сумел сделать ничего другого, как приказать назавтра же отступать — хотя магистрат Кёнигсберга назначил уже депутацию, которая должна была вручить фельдмаршалу ключи от города...

Поражение пруссаков было полным благодаря стечению обстоятельств, называемому обычно случаем, и доказывающему, время от времени, самым ловким и высокомерным, что и они — не более, как инструменты, коими Хозяин нашей судьбы орудует, как ему заблагорассудится.

Доказано совершенно точно, что прусские войска достойно сражались в тот день; фельдмаршал Левальд считался одним из лучших прусских военачальников, а генералы русские бездействовали — некоторые из них заплатили за это жизнью... Всё сделали, в сущности, русские солдаты: они твёрдо знали, что должны стрелять, пока хватит зарядов, и не спасаться бегством, и попросту выполняя свой долг они перебили столько пруссаков, что случай счёл себя обязанным отдать поле боя — им.

Апраксин же, отослав Петра Панина с донесением об этой победе в Петербург, остался, в отсутствие этого доблестного, умного и преданного генерала, в руках тех, кто стремился воспользоваться его беспомощностью — и заставил его поверить, что если он продолжит наступление, его армия погибла.

Говорили, что это генерал Ливен, якобы подкупленный прусским королём, посоветовал своему начальнику отступать; однако, вся жизнь Ливена была слишком достойна для того, чтобы, безо всяких доказательств, оставить это пятно на его репутации.

Впрочем, кто бы ни был подлинный советчик, Апраксин повернул обратно, словно это он был разбит, и принялся опустошать вражескую землю, покидая её, словно кто-то его преследовал.

Вена и Версаль не преминули завопить об измене; Варшава довольствовалась жалобами на то, что обещанная Саксонии помощь так и не была оказана.

Императрица Елизавета заменила Апраксина генералом Фермором[50]. Был отдан приказ об аресте фельдмаршала — на этот шаг императрицу подтолкнули враги Бестужева и великой княгини, решившие выместить на Апраксине свою ненависть к этим двум особам. Но каково же было их удивление, когда среди бумаг бывшего командующего были обнаружены записки великой княгини, рекомендовавшие Апраксину действовать против короля Пруссии как можно более энергично и стремительно.

Это на время спасло Бестужева и внесло видимое спокойствие в императорский дом.

После того, что вы только что прочли, было бы излишним детальное описание многочисленных встреч и нот, с помощью которых я на всём протяжении моей миссии пытался осуществить и ускорить всё, что было обещано моему монарху. Ответы, получаемые мною, были, как правило, благоприятными, но пороки двора и всей администрации приводили к тому, что всё свершалось слишком поздно, или что выделяемые средства оказывались недостаточными...

25 февраля 1758 года, возвратившись в десять часов вечера из Комедии, я застал у себя Бернарди. То был венецианец, ювелир, часто относивший великой княгине письма от канцлера и от меня, и приносивший нам её ответы.

Бернарди сказал мне:

— Всё пропало... Канцлер Бестужев арестован... В моём доме засада — меня предупредили о ней у Далолио... Сжальтесь, умоляю вас, прикажите бросить меня в колодец вашего дома — по крайней мере, я сумею избежать мучений, которым подвергают здесь государственных преступников...

Поразмыслив немного, я спросил у Бернарди:

— Есть ли у вас дома хоть какая-нибудь бумажка, написанная рукой канцлера или великой княгини?

— Ни единой, — ответил он.

— В таком случае, вам лучше всего отправиться немедленно домой, не проявляя ни страха, ни тревоги. Терпимость нынешнего режима и всё, что мне известно о действиях канцлера и великой княгини, дают основание предположить, что после первого всплеска дело может закончиться значительно менее трагически, чем вы думаете. А вот если вы попытаетесь спрятаться... Одно это, как только вас отыщут и схватят, усложнит вашу судьбу.

После длительных уговоров и попыток ободрить Бернарди, мне удалось заставить его решиться последовать моему совету. Мало было в моей жизни сцен, взволновавших меня более глубоко. Помимо того, что Бернарди оказал мне множество услуг, это был человек глубоко порядочный и очень приятный.

Его заключение было мягким, через несколько недель его совсем уже было решили выпустить, но тут один инцидент, усугубивший вину Бестужева, повлиял и на его судьбу. Бернарди выслали в Казань, назначив ему несколько сот рублей пособия; там он и скончался. Его жена и дети получали в Венеции пособие от меня.

После многочисленных наветов разного рода, организованных врагами Бестужева и подготавливавших почву для того, чтобы очернить его в глазах Елизаветы, французский посол Л’Опиталь взял на себя обязанность прямо сказать императрице, приблизившись к ней на одном из куртагов якобы для того, чтобы сделать комплимент пышности её убора:

— При вашем дворе, Мадам, есть человек, весьма для вас опасный...

Произнесено это было в высшей степени авторитетно. Перепуганная Елизавета спросила, кто же этот человек? Л’Опиталь назвал Бестужева и тут же удалился. Удар был нанесён.

Предупреждённый о приближающейся буре, Бестужев просмотрел свои бумаги, сжёг всё, что считал нужным, и был уверен в собственной неуязвимости. Будучи арестован в прихожей императрицы, он не выказал ни страха, ни гнева, и на протяжении нескольких недель казался не только спокойным, но почти весёлым — все его речи, его поведение свидетельствовали об этом; он даже угрожал своим врагам отомстить им в будущем.

Видя, что не обнаружено решительно ничего такого, что могло бы указать на государственную измену Бестужева, императрица принялась уже упрекать себя за его слишком поспешный арест. Враги Бестужева трепетали. Но однажды Елизавете взбрело в голову приказать выяснить у своего бывшего канцлера, просил ли он у графа Брюля Синюю ленту Польши для барона Штамбке, министра великого князя по делам Голштинии.

Не знаю, что побудило Бестужева отрицать это... Елизавета вновь и вновь приказывала задавать ему тот же самый вопрос, и Бестужев настаивал на отрицательном ответе и даже выразил готовность поклясться в подлинности своего утверждения.

И вот тогда ему была предъявлена написанная его рукой записка, адресованная его секретарю Канцлеру; в записке Бестужев напоминал секретарю, что именно следовало предпринять по этому делу. Очевидно, клочок бумаги ускользнул от внимания Бестужева, когда он просматривал груду документов, и он был уверен, что записка сожжена. Фальшивая клятва, которую он готов был принести по поводу такой мелочи, полностью развенчала его в глазах Елизаветы, да и сам Бестужев сразу же сменил свой уверенный тон, заметив, что попался.

Поскольку, однако, ничего более серьёзного против Бестужева не было, Елизавета довольствовалась тем, что отправила его в ссылку в одно из его имений, неподалёку от Москвы, откуда он был вновь призван уже Екатериной II.

На следующий день после ареста канцлера я был вынужден показаться при дворе: свадьба одной из фрейлин императрицы отмечалась праздником, на котором, согласно этикета, должны были присутствовать все послы. И я услышал, как один из придворных — граф Я.К., он жив ещё, — похвалялся тем, что ему не придётся теперь платить за бриллиантовую звезду, которую бедняга Бернарди только что для него закончил...

Читатель не будет, быть может, разочарован, найдя здесь описание свадьбы фрейлины этого двора — такой, как то было принято в те времена.

Как только родители невесты и государыня соглашались отдать жениху девушку, жених получал право проводить со своей наречённой долгие дневные часы в столь полном одиночестве, что оставалось только удивляться отсутствию последствий, тем более, что между днём обручения и свадьбой проходило немалое время, случалось — более года.

Накануне дня свадьбы, в дом будущего супруга с помпой доставлялось приданое девушки, его там выставляли, и весь город получал возможность разглядывать вещи, словно в лавке. Во время венчания, двое родственников-шаферов держали над головами брачующихся деревянные золочёные короны. После венчания, церемониймейстеры двора, с их жезлами, украшенными серебром и с орлом наверху, дирижировали несколькими соответствовавшими обряду танцами, предшествуя молодожёнам.

Небольшой балдахин, сооружённый на середине стола, за которым подавался свадебный ужин, обозначал место молодой. Супруг должен был взгромоздиться на стол и пересечь его, чтобы усесться рядом, а по пути — сорвать венок из цветов, подвешенный над головой его молодой жены. На свадьбе, где я присутствовал, супруг забыл исполнить эту часть обряда, венок остался не сорванным, и поговаривали, что то же самое случится и с тем цветком, который должен был быть сорван ночью — доказательства того, что это свершилось, предъявлялись государыне на ночной рубашке молодой, уложенной в специальный серебряный ящик.

Мне сказали, что обряд этот был установлен Петром Великий по образцу обычаев, существовавших в его время в Швеции. Теперь, говорят, церемония изменилась.

Немилость, выпавшая на долю Бестужева, так сильно потрясла меня, что несколько недель я был очень серьёзно болен. Помимо того, что я был многим обязан этому человеку, его падение рикошетом ударило и по великой княгине. Именно тогда я впервые подвергся атаке страшных головных болей и других недомоганий, терзавших меня впоследствии так регулярно — вплоть до дней, когда я всё это пишу.

Моим врачом был Бургав[51], племянник того Бургава[52], коего Голландия и наш век нарекли современным Гиппократом. Петербургский Бургав потерял слух и чтобы общаться с больными пользовался услугами переводчика, слова которого легко считывал с различных конфигураций его пальцев. Доктор всё мгновенно схватывал и сразу же отвечал голосом так точно и с таким умом, что, невзирая на его глухоту, беседовать с ним было приятно. Однажды Бургав нашёл у меня на столе трагедии Расина — и хотел отобрать у меня эту книгу заметив:

— Вокруг вас и так всё мрачно, следовало бы читать что-нибудь повеселее.

Хотя Лев Александрович Нарышкин и дал великой княгине повод лишить его с некоторых пор своего доверия, арест Бернарди вынудил её вновь воспользоваться услугами Нарышкина чтобы связываться со мной. Уже вскоре доступ к ней вновь стал для меня таким же лёгким, каким был всё последнее время, а наметившееся сближение между нею и императрицей позволяло нам надеяться, что Елизавета одобряет нашу связь. Надежда эта больше даже способствовала моему выздоровлению, чем лекарства Бургава.

И всё же поправлялся я так медленно, что после того, как я проехал несколько вёрст навстречу принцу Карлу Саксонскому, мой друг Ржевуский, сопровождавший принца, едва меня узнал. Впрочем, моцион и весна вскоре окончательно поставили меня на ноги.

Принц Карл, любимый сын Августа III, прибыл в Петербург, надеясь добиться согласия Елизаветы сделать его герцогом Курляндским, вместо Бирона, если тот останется в своей ссылке навсегда. Хотя моя семья и я считали подобный проект незаконным, но он и не был ещё официально объявлен и единственным, якобы, поводом путешествия принца было желание просто представиться императрице перед тем, как принять участие в военных действиях в рядах её армии — так что я счёл своим долгом выказать сыну своего патрона самое почтительное внимание.

Принц обладал элегантной внешностью, был ловок в разного рода телесных упражнениях, и несмотря на то, что воспитан он был, в общем, неважно, казался неким чудом рядом с великим князем, который уже вскоре понял всю невыгоду для него подобного сопоставления; недовольство его усиливалось ещё и тем, что принц был саксонцем и, следовательно, врагом короля Пруссии.

Все три месяца, что принц оставался в Петербурге, он делил время между часами, проводимыми при дворе, и домашними развлечениями. Особенно любил он фехтование. Много раз стоял он с рапирой в руке против знаменитого шевалье д’Еона, находившегося тогда в Петербурге в качестве атташе при французском посольстве и носившего драгунский мундир. Мне тоже довелось фехтовать с ним, точнее, с ней, хоть я и был далёк от того, чтобы заподозрить, к какому полу она в действительности принадлежала — говорили, тем не менее, что об этом была осведомлена Елизавета.

Одним из кавалеров свиты принца был молодой граф Эйнзидель, саксонец, соединявший изящество своей фигуры с самыми привлекательными моральными качествами. Резидент Саксонии в Петербурге по имени Прасс, считавший своим долгом относиться ко мне с ревностью, и бывший великим фатом, вначале настроил Эйнзиделя против меня, сообщив ему, что моя англомания мешает мне выполнять мою миссию. Вскоре, однако, граф разобрался в истинном положении дел, отдал мне должное, — в том числе, и в своих донесениях двору, — и мы очень подружились...

Нас поселили вместе во время поездки с принцем Карлом в Шлиссельбург, где мы хотели взглянуть на канал. Мы обратили внимание на беготню взад и вперёд одного из приставленных к принцу придворных лакеев, и спросили его, в чём дело, предварительно одарив его.

Лакей ответил наивно:

— Я страшно озабочен тем, что назначен вице-шпионом на всё время этой поездки, поскольку кондитер, наш главный шпион, внезапно заболел...

Этот маленький случай показался мне характерным для атмосферы русского двора того времени и его обычаев. Нет сомнения, что ни принц, ни кто-либо из нас не могли вызвать хоть сколько-нибудь серьёзную тревогу, особенно в этом месте и во время поездки, возглавлявшейся графом Иваном Чернышёвым[53]. К тому же, и группа наша включала вдвое больше русских разных рангов, чем иностранцев. Но Пётр I сказал, что надо шпионить — вот и шпионили, в великом и в малом...

Я неоднократно наблюдал в России тех времён, как люди действовали в соответствии с импульсами, оставленными им Петром — примерно так же, как во времена кардинала Ретца в Испании, в тысячах случаев, поступали не согласно здравому смыслу и обстоятельствам текущего дня, а потому лишь, что так поступали во времена Карла V.

Самым красивым из всех, кто сопровождал принца Карла, был несомненно граф Францишек Ржевуский, тогда — писарь короны, и Елизавета не осталась, казалось, безразличной к его привлекательности; лишь ревность Ивана Шувалова послужила препятствием к зарождавшейся склонности. Между Шуваловым[54] и Ржевуским происходили даже небольшие столкновения; одно из них было способно вызвать и достаточно опасные последствия.

Однажды после обеда, когда мы, несколько поляков, и кое-кто из русских, находились у Ивана Шувалова, никто иной, как я, предложил, на беду, развлечься игрой под названием «секретарь». Согласно её правилам, каждый, получив, по воле случая, карточку, на которой стояло имя того или иного участника игры, должен был, изменив почерк, написать внизу всё, что он считал нужным, в адрес обозначенного на карточке лица.

При чтении вслух результатов первого круга, начали с карты, на которой значилось имя хозяина дома; под ним обнаружили следующие слова: «Каждый, кто хорошо его знает, вынужден будет признать, что он не заслуживает дружбы порядочного человека».

Шувалов пришёл в ярость и стал исторгать угрозы по адресу предполагаемого автора этого оскорбления, и, по бросаемым им взглядам, я сразу понял, что подозревает он Ржевуского. Тогда я заметил ему:

— Я не скажу вам, кто написал эти слова, хоть и знаю это, но беру на себя смелость заверить вас, что никто из поляков не сделал этого.

После воцарившейся тишины, мы стали свидетелями того, как Шувалов и Иван Чернышёв стали объясняться друг с другом. Впоследствии мы узнали, что Чернышёв, признавший себя автором этих слов, сделал это потому, что Шувалов не добился для него милости императрицы, на которую Чернышёв рассчитывал, хотя Шувалов был обязан ему за содействие в интриге с одной дамой, возбуждавшей постоянную ревность Елизаветы. Шувалов побаивался Чернышёва и всячески старался свести на нет шум, вызванный этой авантюрой, Чернышёвым искусно поддерживаемый.

Ещё одним членом свиты принца Карла Саксонского был Браницкий[55], нынешний великий гетман. Тогда он был совсем ещё молод, но уже известен по двум кампаниям, проведённым им весьма успешно — волонтёром в рядах австрийской армии, в свите этого же самого принца Карла. С первого момента, как он прибыл в Петербург, Браницкий выразил такое горячее желание заслужить мою дружбу, и сделал это так своеобразно и таким деликатным образом, что мне пришла в голову мысль ещё раз убедиться в его дружбе в связи со странным приключением, о котором пришла пора рассказать.

Поскольку оборот, который приняло дело Бестужева, а также многие другие обстоятельства, возникшие в то время при дворах Петербурга и Варшавы, ставили меня в положение всё более и более щекотливое, я стал подумывать о том, что мне стоит, пожалуй, уехать на некоторое время из России, как бы в отпуск, с тем, чтобы возвратиться при более подходящих обстоятельствах.

Это намерение сделало более частыми мои визиты в Ораниенбаум, где располагался тогда молодой двор; да и жил я, в связи с визитом принца Карла, в Петергофе, а оттуда мой путь сокращался на целых две трети.

Переодевания, и вообще всё, что было с поездками связано, стала для меня обыденными и удавались мне до поры, до времени, как нельзя лучше, таким образом, и рискованность такого рода предприятий постепенно ушла из поля моего зрения — настолько, что 6-го июля я отважился отправиться в Ораниенбаум, не согласовав предварительно свой визит с великой княгиней, как я это делал обычно.

Я нанял, как и всегда, маленькую крытую коляску, управляемую русским извозчиком, который меня не знал. На запятках находился тот же скороход, что сопровождал меня и ранее; мы оба были переодеты.

Добравшись ночью (впрочем, в России ночи — и не ночи вовсе) до ораниенбаумского леса, мы, к несчастью, повстречали великого князя и его свиту; все они были наполовину пьяны.

Извозчика спросили, кого он везёт. Тот ответил, что понятия не имеет. Скороход сказал, что едет портной.

Нас пропустили, но Елизавета Воронцова[56], фрейлина великой княгини и любовница великого князя, стала зубоскалить по адресу предполагаемого портного и делала при этом предположения, приведшие великого князя в столь мрачное настроение, что после того, как я провёл с великой княгиней несколько часов, на меня, в нескольких шагах от отдалённого павильона, занимаемого ею под предлогом принимать ванны, неожиданно напали три всадника с саблями наголо. Схватив меня за воротник, они в таком виде доставили меня к великому князю.

Узнав меня, он приказал всадникам следовать за ним. Некоторое время все мы двигались по дороге, ведущей к морю. Я решил, что мне конец... Но на самом берегу мы свернули направо, к другому павильону.

Там великий князь начал с того, что в самых недвусмысленных выражениях спросил меня, спал ли я с его женой.

— Нет, — ответил я.

Он:

— Скажите мне лучше правду. Скажите — всё ещё можно будет уладить. Станете запираться — неважно проведёте время.

Я:

— Я не могу сказать вам, что делал то, чего я вовсе не делал...

После этого он удалился в соседнюю комнату, где, вероятно, советовался со своими приближёнными. Через некоторое время великий князь вернулся и сказал мне:

— Ну, ладно... Поскольку вы не желаете говорить, вы останетесь здесь впредь до новых распоряжений.

И он оставил меня, под охраной часового, в комнате, где не было никого, кроме меня и генерала Брокдорфа.

Мы хранили молчание в течение двух часов, по истечении которых вошёл граф Александр Шувалов, кузен фаворита.

То был великий инквизитор, начальник страшного государственного судилища, которое в России называют тайной канцелярией. Словно желая усилить ужас, внушаемый каждому одним обозначением его ремесла, природа одарила графа подёргиванием нервов лица, страшно искажавшим черты и без того уродливой его физиономии всякий раз, как он был чем-нибудь озабочен.

Его появление дало мне понять, что императрица была поставлена в известность. С нерешительным видом, Шувалов пробормотал, словно затрудняясь, несколько слов, позволивших мне скорее угадать, чем понять, что он спрашивает меня о том, что же всё-таки произошло.

Не вдаваясь в подробности, я сказал ему:

— Надеюсь, граф, вы и сами понимаете, что достоинство вашего двора, более, чем что-либо, требует, чтобы всё это кончилось, не возбуждая, по возможности, шума — и чтобы вы меня вызволили отсюда как можно скорее.

Он (всё ещё невнятно, ибо, для вящей приятности, он был ещё и заикой):

— Вы правы, и я этим займусь.

Шувалов вышел, и не прошло и часа, как он вернулся и сообщил, что экипаж для меня готов и я имею полную возможность возвратиться в Петергоф.

Экипаж представлял собой скверную маленькую карету, застеклённую со всех сторон и более всего напоминавшую фонарь. Сохраняя пародию на инкогнито, я в шесть часов утра, светлого, как день, тащился на двух лошадях по глубокому песку, бесконечно растягивавшему время этого переезда.

Немного не доезжая до Петергофа, я приказал остановиться, и оставшуюся часть пути проделал пешком — в моём камзоле и серой шапке, надвинутой глубоко на уши. Меня могли принять за грабителя, и всё же моя фигура привлекала меньше внимания любопытных, чем экипаж.

Добравшись до бревенчатого дома, где многие кавалеры из свиты принца Карла размещались в низеньких комнатушках первого этажа, все окна которых были распахнуты, я решил не входить в дверь, дабы не встретить кого-нибудь, а влезть в окно своей комнаты.

Второпях, я перепутал окно и, спрыгнув с подоконника, оказался в комнате моего соседа генерала Роникера[57], которого как раз брили.

Он решил, что перед ним — призрак... Несколько мгновений мы пялились друг на дружку, потом тишина сменилась взрывами хохота.

Я сказал ему:

— Не спрашивайте, сударь, откуда я и почему прыгнул в окно. Но, как добрый земляк, дайте мне слово никогда обо всём этом не упоминать.

Он дал мне слово, я ушёл к себе и попытался заснуть, но тщетно...

Два дня прошли в жесточайших сомнениях. По выражению лиц я отчётливо видел, что моё приключение всем известно, но никто мне ничего не говорил. Затем великая княгиня нашла способ передать мне записку, из которой я узнал, что она предприняла кое-какие шаги, чтобы установить добрые отношения с любовницей её мужа.

Ещё день спустя великий князь с супругой и всем своим двором прибыл в Петергоф, чтобы провести там день святого Петра (29 июня по старому стилю, 11 июля — по новому), придворный праздник по случаю именин основателя этого места.

В тот же вечер во дворце был бал. Танцуя менуэт с Воронцовой, я сказал ей:

— Вы могли бы осчастливить несколько человек сразу.

Она ответила:

— Это уже почти сделано. Приходите в час ночи, вместе со Львом Александровичем, в павильон Монплезир.

Я пожал ей руку и пошёл договариваться с Нарышкиным. Он сказал:

— Приходите. Вы найдёте меня у великого князя.

И вот тут, поразмыслив немного, я и обратился к Браницкому:

— Хотите рискнуть прогуляться нынче ночью со мной по Нижнему саду? Бог весть, куда эта прогулка нас заведёт, но, похоже, всё кончится благополучно.

Он согласился, не раздумывая, и мы отправились в назначенный час в указанное место.

Елизавета Воронцова поджидала нас в двадцати шагах от павильона. Она шепнула мне:

— Придётся немного подождать... С великим князем там несколько человек покуривают трубки — и он предпочёл бы сперва избавиться от них.

Она несколько раз уходила, чтобы уточнить, когда наступит момент, которого мы ждали.

Наконец, она пригласила нас:

— Входите!

И вот уже великий князь с самым благодушным видом идёт мне навстречу, приговаривая:

— Ну, не безумец ли ты!.. Что стоило своевременно признаться — никакой чепухи бы не было...

Я признался во всём (ещё бы!), и тут же принялся восхищаться мудростью распоряжений его императорского высочества — ведь ускользнуть от поимки мне было невозможно...

Это польстило великому князю и привело его в столь прекрасное расположение, что через четверть часа, примерно, он обратился ко мне со словами:

— Ну, раз мы теперь добрые друзья, здесь явно ещё кого-то не хватает!..

Он направился в комнату своей жены, вытащил её, как я потом узнал, из постели, дал натянуть чулки, но не туфли, накинуть платье из батавской ткани, без нижней юбки, и в этом наряде привёл её к нам.

Мне он сказал:

— Ну, вот и она... Надеюсь, теперь мною останутся довольны.

Подхватив мяч налёту, великая княгиня заметила ему:

— Недостаёт только вашей записки вице-канцлеру Воронцову с приказанием обеспечить скорое возвращение нашего друга из Варшавы...

Великий князь потребовал, чтобы принесли столик для письма — нашлась лишь доска, которую и уложили к нему на колени. Он написал карандашом записку, настоятельно прося Воронцова всё исполнить, и вручил бумагу мне — вот она, передо мною, я сохранил оригинал. Там есть также несколько фраз, приписанных рукой его любовницы:

«Вы можете быть уверены в том, что я всё сделаю для вашего возвращения — поговорю со всеми на свете, и докажу, что не забыла вас. Прошу и вас не забывать меня, и верить, что я навсегда останусь вашим другом и готова на всё, чтобы служить вам. Остаюсь вашей преданной служанкой. Елизавета Воронцова».

Затем мы, все шестеро, принялись болтать, хохотать, устраивать тысячи маленьких шалостей, используя находившийся в этой комнате фонтан — так, словно мы не ведали никаких забот. Расстались мы лишь около четырёх часов утра.

Каким бы бредом всё описанное ни показалось, я утверждаю, что всё здесь безусловно верно.

Вот как началась наша с Браницким близкая дружба.

Начиная со следующего утра, все улыбались мне. Великий князь ещё раза четыре приглашал меня в Ораниенбаум. Я приезжал вечером, поднимался по потайной лестнице в комнату великой княгини, где находились, также, великий князь и его любовница. Мы ужинали все вместе, после чего великий князь уводил свою даму, со словами:

— Ну, дети мои, я вам больше не нужен, я полагаю...

И я оставался у великой княгини так долго, как хотел.

Иван Иванович осыпал меня любезностями. Воронцов — также. И всё же, у меня бывали случаи заметить, что далеко не всё обстоит так уж безоблачно — и надо уезжать.

Разрешением на отъезд я запасся заранее — пора было расставаться с Петербургом.

Путешествие моё протекало самым неблагоприятным образом. Все беды, способные задержать путешественника, приключились со мной. Так что лишь три недели спустя добрался я до Сиельце, куда родители переселились после смерти моей бабушки княгини Чарторыйской, скончавшейся 20 февраля этого года.

В том же августе 1758, после того, как я провёл несколько дней в Сиельце с родителями, они приказали мне ехать представляться ко двору в Варшаву.

Там я был принят, внешне, по крайней мере, лучше, чем ожидал. Король, смеясь, спросил меня восстановлен ли уже мир между великим князем и его супругой. Брюль, по своему обыкновению, рассыпался в любезностях и комплиментах. Его жена снова стала относиться ко мне по-матерински. Лишь дочь его, пани Мнишек, была со мной подчёркнуто холодна.

Я не мог понять в чём дело, и обратился к аббату Виктору, бывшему ранее гувернёром её брата. Бонвиван, типичный пьемонтец, Виктор ответил:

— Положитесь на меня.

И не прошло и трёх дней, как пани Мнишек не только сменила гнев на милость, но стала оказывать мне приём, вынудивший меня дать ей понять достаточно ясно, что для случайной интрижки я не гожусь — можно только время зря потерять.

Потрясающая глупость!.. До сих пор не могу себе простить!.. Ведь не было решительно никаких доказательств того, что у пани Мнишек имелись по отношению ко мне какие-то особые намерения; в то время она была в связи с графом Эйнсиделем. Просто-напросто, желая быть любезной, она проявила такую эмоциональность, что, не зная её хорошенько, легко было ошибиться. Такой же, в сущности, бывала она и с женщинами, и вообще вносила заметную горячность во все свои привязанности — в танцы, развлечения, музыку, литературу, изящные искусства... Она всё схватывала налёту и во всём была талантлива. А если она хотела завоевать кого-либо, то чуть ли не в течение суток умудрялась узнать его подноготную и проявляла величайшее участие ко всему, что интересовало её избранника. Правда, увлечения её редко бывали продолжительными, какими бы страстными они ни казались.

Моё откровенное признание, столь невыгодно её высвечивавшее, не понравилось пани Мнишек; задетая за живое, она хранила злопамятство вплоть до отдалённой эпохи, о которой будет рассказано в своё время.

Так как избежать связи с женщиной гораздо легче, чем дать ей созреть, в моём распоряжении всегда была добрая сотня способов увернуться от близости, которая, как мне казалось, мне угрожала, не шокируя при этом даму. Но в те времена я руководствовался ещё принципами ригоризма. К тому же я боялся ловушек, способных дискредитировать меня как раз в том, в чём я стремился избежать даже тени вины. И хотя с разных сторон мне делались авансы, подчас, и более серьёзные, я отказывался от них с истинно рыцарским стоицизмом, достойным того, чтобы быть описанным в самом лучшем романе.

Тем временем я ежедневно встречался с кузиной, и ежедневно она заводила речь о великой княгине — с интересом, не только не иссякавшим, но, похоже, непрерывно возраставшим. И чем более убеждался я в том, что говорю с наперсницей, тем более беседа с ней, часто и подолгу, становилась для меня потребностью.

К тому же, Ржевуский, мой близкий друг в те времена, страдавший от нерешительности и разборчивости дамы своего сердца не менее, чем от смены настроений князя воеводы Руси, использовал меня для того, чтобы связываться на разные лады с кузиной; я служил ему в этом самым усердным образом, уверенный в том, что помогаю одновременно и другу, и любовнику.

А та, кого я считал лишь наперсницей, в свою очередь, нуждалась в ком-то, кому она могла бы излить душу, терзаемую и её отцом, и её матерью, ревновавшим её по весьма разным причинам. Отец был влюблён в неё. Мать, старая кокетка, не могла простить ей того, что кузина стала женой человека, которого любила она сама.

Повсюду и всегда кузина выказывала мне нежнейшую ласку, как самому дорогому ей родственнику и другу. И, поскольку она не вкладывала в эти ласки ничего, кроме дружбы, она не делала из них тайны. Её репутация, безукоризненная пока, её положение, равно как и её красота, её ум и прочие достоинства, свободные в двадцать два года от примеси слабостей и ошибок разного рода, её исключительно пикантный облик — всё давало ей преимущество, можно сказать, универсальное и перед мужчинами, и перед женщинами; я не встречал ничего подобного ни в одной стране. Её одобрение означало подлинное достоинство, её совет — мнение оракула, которое никто не оспаривал. Разница в возрасте, в характере, в принадлежности к той или иной партии, не имели значения для того культа, каким была она окружена.

И такая женщина предпочитала меня всем остальным — поставьте себя на моё место и судите сами... Сама Добродетель ободряла меня и полагая, что я беседую с ангелом, более того, с моим ангелом-хранителем, я, не ведая того, так в неё влюбился, что за всю свою жизнь, скорее всего, не испытал чувства более живого. И поскольку не было почти ни одного письма к великой княгине, где я не рассказывал бы о кузине и о том интересе, какой она проявляла к нам, великая княгиня сама сочла нужным написать кузине очень дружеское письмо.

Так провёл я около трёх лет, всё время ожидая и жаждая какого-либо обстоятельства, которое способствовало бы моему возвращению в Россию, и умеряя скорбь по поводу моего там отсутствия нежностью дружбы, поразительно своеобразной.

Сейм 1758 года, созыву которого не сочувствовал ни двор, ни вообще кто-либо, был прерван депутатом от Волыни — Подгорским, креатурой Потоцкого, воеводы Киевщины. Я не был депутатом этого сейма.

Три наших христианских соседа вообще не были заинтересованы в успехе какого-либо сейма, а у короля, пока длилась семилетняя война, было больше оснований, чем когда-либо, не раздражать дворы Вены и Петербурга. Лишь с их помощью мог он надеяться вновь обрести Саксонию; Брюль же боялся напряжённой работы и не чувствовал себя в состоянии провести польский сейм, а одно упоминание о сейме совместном приводило графа в содрогание.

Я не был формально отозван из своей миссии в Петербург. Я вполне мог бы быть вновь туда послан, если бы различные инциденты не сделали понемногу тамошние обстоятельства неблагоприятными для меня и, если бы, с другой стороны, различные местные инциденты не сделали моё положение при дворе Августа III более плачевным, чем когда-либо.

Первый такой инцидент был связан с герцогством Курляндским. Бирон и его семья продолжали находиться в заключении в России, длившемся уже десять лет, в результате чего в Курляндии возникли огромные неудобства; к тому же были задеты и сюзеренные права Польши. Ответы России на многочисленные запросы с нашей стороны неизменно были уклончивыми, и Август III решил, что настал момент, когда эти отказы ответить положительно могут быть истолкованы в пользу Карла, его любимого сына.

Получив от императрицы Елизаветы очередное, весьма солидно звучавшее заверение в том, что государственные интересы никогда не позволят России освободить герцога Бирона и его семью, король счёл себя вправе, после роспуска сейма 1758 года, поставить перед сенатом Польши вопрос: не пора ли рассматривать место правителя Курляндии, как вакантное?

Мой отец и оба мои дяди были того мнения, что несправедливость по отношению к Бирону была слишком явной и что честь Польши не позволяла допустить, чтобы Россия присвоила себе право лишать подвластное Польше герцогство не только Бирона, обвинявшегося в недостойном исполнении обязанностей регента Российской империи, но, быть может, и его преемников. Они считали также, что статус Августа III обязывал его распоряжаться Курляндией лишь по согласованию со всеми тремя частями Польской республики, объединяемыми сеймом, а не на основании решения одного лишь сенатского комитета. К тому же, ухудшившееся здоровье императрицы Елизаветы позволяло предположить, что Бирон получит всё же вскоре свободу — и станет тогда опасным соперником королевскому сыну, которому готовились передать герцогство.

Доводы эти не были приняты во внимание. Значительное большинство сената проголосовало за то, чего желал король. 1-го января 1759 года принц Карл был официально, и с большой помпой, объявлен герцогом Курляндским.

Через несколько месяцев после того, как я покинул Россию, умерла дочь великой княгини, родившаяся за год перед тем — и матери, согласно обряду русской церкви, пришлось поцеловать ручку своего мёртвого ребёнка перед тем, как он был предан земле.

К этому печальному сообщению, ибо я разделил материнское горе, присоединилось ещё одно, другого рода. Господин Монтей, новый посол Франции в Польше, сменивший графа Брольо, привёз мне письмо от мадам Жоффрен, в котором она, основываясь на ложных данных, выговаривала мне за фатовство и бахвальство, якобы проявленные мною в России, как и повсюду в других местах... Я ответил ей так прочувствовано, как только был способен, что вызвало её письмо от 4 марта 1759 года, которое я сохранил, хотя сжёг предыдущее — с досады и из предосторожности. Впрочем, раздражённый тон сменился уже вскоре тональностью, обычной для нашей корреспонденции.

Великая княгиня продолжала писать мне, и я отвечал ей на имя Ивана Ивановича Шувалова; он сам предложил свои услуги, что было, конечно же, известно императрице Елизавете, рассчитывавшей, таким образом, знать содержание нашей переписки.

Два с половиной года моя привязанность хранила меня чистым от любого пятнышка. Словно иностранец, относился я ко всему, что представляло обычный предмет развлечений молодых людей моего возраста. Когда приличия требовали, всё же, чтобы я принял участие в их увеселениях, они заявляли мне:

— Да ты не от мира сего...

Я проводил свои дни, исполняя всё, что был обязан исполнить — перед королём, перед своей семьёй, своей кузиной и, прежде всего, перед моими родителями.

Отцу нравилось беседовать со мной об объекте всех моих устремлений. Мать же несколько раз пыталась протестовать — с позиций строгой религиозности. Она имела надо мной такую власть, так нежно любила меня и так глубоко огорчалась, полагая, что я сбиваюсь с пути, что всё это, вместе взятое, довело меня однажды до крайности.

Я отправился к тому самому отцу Сливицкому, о котором упоминал уже в первой части этих мемуаров — он оставался моим исповедником до конца дней своих. Я поклялся ему отрешиться от того, чего желал больше всего на свете, если только одно событие — единственное, могущее узаконить мои устремления, — не позволит мне удовлетворить их. Переломив себя, я известил об этом поступке великую княгиню, изложив ей подробно его мотивы, но ни словом не касаясь любви — самой верной и нежной.

Моя страсть, моё чистосердечие и моё сыновье почтение, объединившись, внушили мне иллюзию того, что любовь эта может продолжиться. Да и великая княгиня не оскорбилась, видимо, ибо выразила готовность примириться с моей позицией.

Когда я сообщил матери об этой победе, одержанной мною над самим собой, она с особой нежностью обняла меня и перестала с той поры пытаться увести меня с пути, который, как она считала, вёл только к погибели.

Она часто говорила, что хотела бы видеть меня женатым на панне Оссолинской, дочери воеводы Волыни, самой красивой тогда девушке Польши. Матушка, конечно же, не хочет, неизменно отвечал на это я, чтобы её сын сделал несчастной свою будущую супругу — а она несомненно станет таковой, выйдя замуж за человека, воспринимающего её как вечное препятствие тому, что одно лишь способно удовлетворить его сердце и его честолюбие. Когда же мать девушки, в выражениях самых недвусмысленных, едва ли не предложила мне свою дочь, я ответил ей приблизительно то же самое, добавив лишь: я слишком хорошо себя знаю, и уверен, что не могу сделать счастливой ни одну жену, кто бы она ни была, и чем большими достоинствами и большей красотой она будет обладать, тем яростнее стану я упрекать себя в этом.

Проведя всю жизнь в заботах о воспитании детей и в уходе за своей матерью, моя матушка ощущала со времени смерти бабушки пустоту, тем более для неё невыносимую, что, поставив нас всех давно на ноги, она осталась, в сущности, безо всякого дела. В соединении с обрядами, исполнять которые истово матушку побуждала её набожность, пустота эта вызвала в ней такое отвращение к жизни в Варшаве, что она решилась перебраться в деревню.

Это своё намерение матушка исполнила, навсегда покинув город летом 1759 года, после того, как она, если можно так выразиться, подготовила своему отшельничеству почву, неоднократно отказываясь провести вечер в обществе своих детей — по её словам, она не хотела лишать нас развлечений большого света. И это — невзирая на мои неоднократные и делаемые вовсе не из-за одной только сыновней почтительности заверения в том, что я предпочитаю её общество любой компании, и что такие же чувства питают к ней мои братья и сёстры, особенно же, сестра, живущая в Кракове. Эта моя сестра и я были, правда, её любимыми детьми, и со времени моего возвращения из России матушка не принуждала себя более к тому, чтобы не выказывать открыто своего предпочтения, тщательно скрываемого ею раньше.

Итак, родители отправились жить в Малорысь, имение, недавно приобретённое отцом в воеводстве Руси. Я проводил их до первого ночлега в Магнушево, где и расстался с матушкой с чувством тоски, предсказывавшем мне, что мы не увидимся более. Возвращался я верхом, и ехал всю ночь, желая помешать очередному приступу меланхолии.

Отъезд родителей сопровождался двойным количеством ласки, расточавшейся мне дядей, князем воеводой Руси; не удивительно, что я всё своё время проводил почти исключительно вблизи него, в его доме и доме его дочери. Я выезжал куда-нибудь только когда мог быть им чем-нибудь полезен. Когда они отправились в деревню, и последовал туда за ними, и если у них появлялись дела в городе, они обычно поручали их мне. Дорога от Варшавы до Пулав стала постоянной моей прогулкой; в том году я проделал этот путь четыре или пять раз.

Моя семья продолжала находиться в опале при дворе. Тем не менее, поскольку я пользовался там репутацией человека действия, граф Брюль, в силу самого его образа жизни, его неуёмного политического кокетства и мысли о том, что я могу, не нынче завтра, оказаться видной фигурой в России, принимал меня с определённым вниманием, самым приятным следствием которого была для меня прежде всего та сердечная поддержка, которую мне неизменно оказывала его супруга — словно я был одним из её детей...

Путешествие в Россию, в которое отправил в том же 1759 году своего сына князь воевода Руси, также побуждало Брюля относиться к нам с вниманием, что приводило в отчаяние его зятя Мнишека, особенно, когда позиция графа нарушала планы его партии, а его влияние в провинции ослаблялось благодаря королевским милостям, уделяемым по нашему ходатайству.

Всё это привело к тому, что в последние одиннадцать лет правления Августа III наша семья сохранила весьма прочный авторитет в польском обществе. Огромное количество провинциалов было убеждено, что со дня на день мы снова возьмём верх — и это сохраняло нам преимущество, или, по крайней мере, равенство на сеймиках, сеймах, в трибуналах...

Путешествие в Петербург князя Адама[58], моего кузена, немало укрепило мнение о том, что русский двор склонен поддерживать нашу семью, особенно в период междуцарствия. Большинство предполагало даже, что корона не минует князя Адама или его отца — когда стало известно, с какой благосклонностью, с каким исключительным вниманием был принят князь Адам императрицей Елизаветой и молодым двором. Великая княгиня называла его не иначе, как «кузен». Он успел нежно привязаться к графине Брюс, первой красавице России, бывшей тогда в фаворе у великой княгини. Он близко сошёлся с бароном Остеном, поверенным в делах Дании в Петербурге, через которого шла моя шифрованная переписка с великой княгиней; их дружба продолжалась и здесь, когда барон был назначен послом Дании при Августе III.

Князь Адам пробыл в России несколько месяцев. Его сестра уехала тем временем в Спа и в Париж. Под воздействием постоянного напряжения, в каком держала её ревнивая нежность отца, совершенно расстроилась её нервная система. А так как её супруг стал, к тому же жаловаться на боли в груди, князю воеводе ничего не оставалось, как дать своё согласие на эту поездку, каким бы горестным ни было для него отсутствие дочери.

Я тоже тяжело переносил её отъезд. Полагая, что я теряю лишь доброго друга и поверенную, я на самом деле потерял, как выяснилось, несравненно больше. Я ощутил эту потерю так глубоко, и это так отразилось в письмах, которые я ей писал, что она была вынуждена попросить меня быть сдержаннее, или перестать ей писать совсем. Я повиновался, как мог, но первопричина осталась.

Во время её отсутствия, осенью 1759 года, я поехал повидать родителей. Каково же было моё горе, когда, добравшись до Янова, что в двух верстах от Магнушево, в день поминовения усопших, я обнаружил в местном костёле... Тело моей матери, скончавшейся 27 октября — я не знал даже, что она была больна. Воспаление лёгких унесло её в могилу за три дня, в возрасте 64-х лет.

Я был на себя не похож, когда добрался наконец до отца. Плача сообщил он мне о болезни матушки, передал её благословение и ящичек, в содержании которого я не сомневался: там хранились все письма, какие я ей когда-либо писал. Я был в отчаянии, не сознавал толком своих поступков — и тут же их сжёг. Потом сожалел об этом: я нашёл бы там записи всего, что я делал, говорил, о чём думал во время моих путешествий — ведь я сообщал матушке решительно всё.

Недели две я утешал, по мере сил, отца, а затем по его приказанию возвратился в Пулавы, к дяде. Мой отец не желал более заниматься делами.

Печально провели мы зиму 1759/60. Дядя плохо переносил отсутствие дочери, княгиня, вынужденная жить с ним в провинции, вздыхала по Варшаве, срывая скверное настроение на окружающих, а на мне — в особенности. Князь Адам страдал от разлуки с мадам Брюс и опасался того, что вот-вот может быть заключён брак, навязываемый ему отцом. У меня было ещё меньше оснований быть довольным.

Зима стояла суровая и долгая. Князь Адам и я принялись изучать мучительно тянувшимися вечерами историю Польши. Мы то читали, то засыпали, тщетно пытаясь одолеть скуку, навеваемую старинными нашими писателями. Время от времени, нас выводили из спячки новости семилетней войны — и наши, домашние.

Дом Радзивиллов в Литве, так же, как дом Потоцких в землях короны, постоянно соперничал с нашим. Радзивиллы особенно охотно окружали себя людьми, не признававшими никаких законов; им позволялось вытворять что угодно — лишь бы, в случае нужды, они исправно служили своим покровителям. Самым известным в их банде был некто Володкевич, в том году — депутат трибунала. Напившись, он прямо в зале заседаний зарубил одного из своих коллег, не обнажившего даже сабли. Затем он разрубил распятие и набросил скатерть, покрывавшую стол заседаний, на вице-маршалка Морикони, который приказал арестовать буяна, судить и казнить два дня спустя, прямо в тюрьме. История эта наделала много шума и имела некоторые последствия: Морикони, бывший ставленником Жерома Радзивилла, порвал с их партией и стал искать покровительства у нас.

Весной 1760 года я вторично навестил отца, на этот раз в Злочеве, имении, которое он арендовал. А зимой того же года я снова отправился к нему, на сей раз в Малорысь, чтобы получить его согласие на брак моего брата Анджея с графиней Жозефиной Кинской, дочерью наместника Богемии. Чтобы облегчить осуществление этого брака, я подарил брату почти все бриллианты, привезённые мною из поездок в Россию. Я любил брата, как друга, и как человека, обладавшего твёрдым характером и достойного всяческого уважения; своей храбростью и одиннадцатью ранениями он прославился на австрийской службе. Бракосочетание состоялось 6 марта.

Поскольку то был год сейма, следовало подумать о сеймиках — скорее, для того, чтобы подкрепить наши связи в провинциях, чем намереваясь предпринять что-либо серьёзное на самом сейме. Было решено, что я отправлюсь добиваться депутатства в воеводстве Руси. Мой дядя пользовался там достаточным влиянием, и всё же он счёл необходимым снабдить меня письмом своей жены к супруге кастеляна Каминска, её троюродной сестре. Письмо должно было сыграть свою роль, ибо тогда ещё на выборах в сеймиках действовал принцип единогласия.

Супруга кастеляна, урождённая Потоцкая и традиционно настроенная поэтому враждебно к нашей семье, особенно же к Понятовским, — со времени учреждения трибунала 1749 года, мною описанного, — была; тем не менее, обязана князьям Чарторыйским, пришедший однажды на помощь её брату. Я вручил ей письмо в Мощицкой, старостате, расположенном в версте от Садовой Вишни, где проходили выборы в сеймик воеводства Руси. Дама специально расположилась там, чтобы влиять на выборы — этот род интриг был её стихией. Раскинувшись в глубине алькова, она допускала к беседе с собой, последовательно, различных кандидатов, заверяя их в большей или меньшей степени своей поддержки — хотя реально она могла обещать всего лишь не препятствовать им...

Вместе с князем Адамом и четырьмя другими кандидатами я был избран депутатом от воеводства Руси. Затем мы всей семьёй отправились в Ланкут — в этом прекрасном имении князя Любомирского я нашёл его и его супругу, вернувшихся из путешествия в Спа и Париж. Только моя кузина была теперь совсем другой женщиной, чем та, какую я знал раньше.

Во время путешествия она вкусила свободы, ранее ей неведомой. Это новое, восхитительное ощущение, несравнимое с состоянием едва ли не рабства, в каком она существовала до тех пор, так изменило весь стиль её жизни, что сделало её для меня едва узнаваемой. Состояние перманентной готовности к защите против всякого принуждения, которому она могла бы подвергнуться, вызывало мучительные признаки неловкости в случаях малейшего расхождения во мнениях с кем бы то ни было. И если до её отъезда наши мнения всегда совпадали, то после возвращения она не только высказывала довольно часто точку зрения, отличную от моей, но делала это, судя по всему, весьма охотно.

Изменились и все её пристрастия. Раньше она предпочитала англичан, серьёзные книги и занятия — теперь стала привержена ко всему французскому, интересовалась модами и готова была с признательностью принимать всякого, кто говорил ей комплименты. С изумлением увидел я, что множество людей, о которых она раньше отзывалась с презрением и которые не были созданы для того даже, чтобы только приблизиться к ней, не говоря уж о том, чтобы ей понравиться — я увидел, повторяю, что люди эти были способны достичь у неё успеха тем, что льстили ей безбожно и развлекали её болтовнёй, когда-то ей так не нравившейся.

И я познал ревность, так сильно меня терзавшую, что я бывал, кажется, несправедлив к кузине. Несколько раз я ловил себя на том, что буквально трепещу от ярости. Единственный из влюблённых в неё мужчин, которого я переносил (кроме Ржевуского), был англичанин, секретарь посольства и близкий друг милорда Стромонта, посла Англии при дворе Августа III. Англичанин был достойный человек, с прекрасным характером; он занимался с княгиней английским языком, но не имел у неё успеха, как любовник.

Мелкие ссоры между мной и кузиной продолжались ещё лет десять, перемежаясь самыми нежными и искренними взаимными ласками; она ни разу не согласилась увенчать их, хотя иногда мы бывали близки к этому.

Года три или четыре после возвращения из этого первого путешествия она колебалась между «да» и «нет» по отношению к Ржевускому. Несколько раз она говорила мне, что устала от его домогательств, а однажды попросила даже посоветовать ей, как ответить на его весьма настойчивое письмо. Я составил для неё ответ, заключавший, согласно с её же словами, категорический отказ, но она нашла мои формулировки слишком сильными и написала письмо сама. Что касается Ржевуского, я считал своим долгом быть лояльным по отношению к приятелю, и мне трудно было переносить, когда кузина принималась кокетничать с другими.

Среди возникавших между нами недоразумений и следовавших за ними примирений, я всегда сохранял репутацию ближайшего друга кузины и, в этом качестве, считал себя вправе говорить с ней более откровенно, чем кто-либо, в частности, по одному поводу, вызывавшему моё изумление.

Дело в том, что её отец настаивал, чтобы женитьба его сына, князя Адама, на дочери графа Флемминга, о котором упоминалось уже, состоялась, наконец. Переговоры об этом браке велись давно, и всё было согласовано. Флемминг страстно его желал, но сам князь Адам был, похоже, более, чем когда-либо далёк от мысли о женитьбе — после того, как он вернулся из России влюблённым в графиню Брюс и, главным образом, после того, как ветряная оспа обезобразила лицо малышки Флемминг настолько, что исправить положение было едва ли возможно.

Дядя хотел было использовать меня — для того, чтобы склонить сына исполнить его желание. Я сказал ему, что едва ли гожусь для такого поручения, ибо лично мне кажется жестоким и несправедливым принуждать к чему-либо сердце князя Адама. К тому же я обращал уже внимание кузена на то, что ему не следует брать пример с меня, ибо мой случай совершенно иной, а он ведь был, так сказать, ангажирован ещё до отъезда в Россию. И поскольку все эти разговоры были впустую, мне никак не хотелось бы упрекать себя в том, что я лишний раз вызвал сожаление кузена по поводу союза, который он рассматривал как своё несчастье.

Тогда его отец сам взялся за дело. Осуществляя свою волю, он всегда бывал исключительно настойчив — и сын не посмел ему противоречить. Свадьба была назначена на 19 ноября 1760 года.

И как только сейм был прерван неким Лежинским, — после трёх дней заседаний и под предлогом ещё более пустым, чем был прерван сейм 1758 года, — мы все отправились в Волчин. Там я обратил внимание на то, что по мере приближения свадьбы моя кузина становилась всё более грустной, её беседы с братом стали сопровождаться слезами... Было похоже, что слёзы эти связаны с нежелательностью такого супружества для её брата, но, как оказалось, корни были глубже.

Во время бракосочетания в костёле кузина публично разразилась рыданиями, обнимая своего брата так, словно она теряла его навек и сцена эта слишком бросалась в глаза, чтобы не дать повода для самых двусмысленных толков.

Они были, конечно, безосновательны, но чем твёрже я был уверен в этом, тем настойчивее просил кузину пояснить мне мотивы столь несоответствующего ситуации её поведения. Она ответила, что охвачена предчувствием: молодая особа, становящаяся её невесткой, составит несчастье всей её жизни. Это-то предчувствие и послужило причиной охватившего кузину предубеждения, с которым она ничего не могла поделать.

Я попытался обратить её внимание на то, что особа эта, в сущности ещё, ребёнок, бесконечно отстаёт от неё в прелестях и талантах (у бедняжки их попросту не было), и никоим образом не может, поэтому, дать повода для ревности — ей, всё ещё пользующейся всеобщим уважением, благосклонностью, можно сказать даже восхищением. Но что всё это почитание, в том числе её близкими, может быть поколеблено мнением, которое неизбежно сложится при таком её отношении к невестке, не способной сделать ей ничего дурного.

Соглашаясь со мной, кузина повторила, что ничего не может поделать со своим предчувствием, и что её антипатия — непреодолима. Я испугался за её разум, не будучи в силах поверить в подлинность столь вещего чувства. И всё же, оно оправдалось, как я увидел впоследствии.

Князь Адам с молодой женой провели несколько дней в Шерешове, у графа Флемминга, шутливый нрав которого стал причиной нескольких комичных сценок, после чего обе пары отправились по приглашению князя Радзивилла в Бялу. Там предполагалось сосватать мне старшую дочь князя, но меня предупредили заранее, и я нашёл предлог туда не поехать.

Всю эту зиму мы провели в Волчине; князь воевода Руси заболел там. Весной 1761 года я вернулся в Пулавы вместе с ним.

В Волчине, на свадьбе моего кузена, присутствовал, среди прочих, мой шурин Браницкий. Там было заключено соглашение между ним и моими дядьями, прервавшее на год их взаимное недоверие друг к другу, восходившее ещё к обмену колкостями между Браницким и князем воеводой, имевшему место в их юности, а также к различным насмешливым замечаниям вице-канцлера, который слишком часто высказывал их прямо в лицо, полагая, что таким образом он сделает людей лучше, и не замечая, подчас, благодаря своему громкому голосу, что его имеют возможность слышать не только те, к кому он непосредственно обращается.

К тому же Потоцкие стремились польстить Браницкому с тех пор, как он занял генеральский пост, и он, естественно, предпочитал их Чарторыйским, которых постоянно ощущал чем-то вроде менторов.

А после примирения случилось так, что женитьба сына Брюля на одной из Потоцких, а также несколько отказов, полученных им при дворе, так расстроили Браницкого, что он неожиданно активно способствовал тому, чтобы меня избрали депутатом от Вельска на внеочередной сейм, созванный королём в апреле 1761 года.

Сейм был созван исключительно для того, чтобы обсудить, как быть с денежным обращением. Сложности с ним возникли из-за злоупотреблений королём Пруссии захваченным им в Саксонии чеканом с изображением Августа III: пользуясь правом эмиссии, как глава прусского герцогства, он приказал начеканить таких же монет, какие ходили в Польше, только стоимость каждой была снижена до такой степени, что в обращении стали попадаться монеты, не содержавшие и трети того количества серебра, которое было на них обозначено.

Король Пруссии выбросил на польский рынок около 200 миллионов таких монет, обменяв на них, с помощью преданных ему евреев, чуть ли не всю серебряную монету, выпущенную ранее. Таким образом, большую часть семилетней войны поляков обманывали изображением Августа III и приманивали двойной оплатой — ибо король Пруссии платил как бы вдвое за то, что вывозил из Польши: за зерно, лошадей, ткани, сукно и множество всего такого, чего война и разорение собственных прусских мануфактур лишило Пруссию.

Необходимо было найти действенное лекарство от колоссальных потерь, нанесённых Польше этими прусскими спекуляциями, и экстраординарный сейм, созванный для этой цели, призван был такое средство отыскать.

Руководители нашей партии полагали, однако, что в случае, если будет учреждена новая монета, недавно назначенный главный казначей Вессель, преданный Мнишеку, покроет финансовые спекуляции Брюля. Было известно также, что двор задумал придать этому сейму характер совместного, чтобы принять там и другие решения, посягавшие, как считалось, на свободу Польши. Желая противодействовать этому, мои дядья, объединившись с Браницким, решили воспрепятствовать проведению сейма. Нужен был предлог, и его нашли: в старинных законах было сказано, что созыв внеочередного сейма должен быть подтверждён сенатским комитетом.

Двор совершил промах, пренебрегши этой статьёй или забыв о ней. Мы внесли на её основании конституционный протест — и воспрепятствовали выборам маршала сейма.

Некто Карский обвинил князя Любомирского и меня в том, что мы — дурные граждане, поскольку принимаем участие в этой оппозиции.

Я немедля ответил ему, весьма кратко:

— «Хочу поблагодарить пана депутата Розана Карского за то, что он был так любезен признать и засвидетельствовать здесь, что мои предки оставили по себе добрую память, заботясь о тщательном проведении сеймов и, посредством этого, о всеобщем благоденствии. Тем больнее коллега ранит меня, не желая принять во внимание моё стремление следовать упомянутым примерам и вменяя мне в вину пагубное намерение прервать сейм. Я не прерываю сейм, поскольку сейма нет. Более сорока статей, только что здесь оглашённых, доказывают это. Я не стану повторять их, равно, как и всё, что я по этому поводу уже говорил, надеясь, что внимание собравшихся было более благосклонно ко мне, чем внимание пана Розана. Полагаю, я достаточно обосновал законность моей оппозиции происходящему.

— Мне известно, что слишком скрупулёзное толкование форм и статей закона должно уступать иногда необходимости решать неотложные для общества дела. Но мне известно также, — и я часто вспоминаю соответствующие примеры, — что слишком свободное обращение с законом, вместо того, чтобы ускорить приход общественного блага, придаёт ему устрашающий вид.

— В соответствии с этим, я энергично настаиваю на том, что меня вынудила произнести, содрогаясь, забота не о личных обстоятельствах, а о бедах общества. Я вижу, как среди нас распространяется угрожающее свободе правило считать, что выступить против искажения законов — значит оскорбить трон. Я спрашиваю вас, братья и коллеги, вас, взволнованных былым духом патриотизма, можно ли назвать свободной нацию, которой не разрешается более заявлять о том, что те, кто правит ею, способны ошибаться?..

— Я вижу по вашим глазам, что превознося, как и я, эту свободу среди которой Небо разрешает нам рождаться, вы станете защищать её ценою своей жизни, и что, зная, как и я, справедливую доброту короля и его приверженность общественному благу, вы полагаете, что он желает видеть перед собой лишь таких депутатов, которым ни боязнь, ни лесть не помешают твёрдо провозгласить истину — король более всего на свете любит её слышать, и знать, чтобы править нами согласно законов и добродетельных порывов его благородного сердца.

— И я жду, поэтому, если и не хвалы, то хотя бы аплодисментов каждого добропорядочного гражданина, ибо я провозглашаю те чувства, которые так украшают вас самих».

Я не считаю ни шедевром красноречия, ни свидетельством высокого ума то, что вы сейчас прочли, но в те времена все так отвыкли говорить по вдохновению, что на сарказмы отвечали, обычно, лишь на следующий день, да ещё и читали по специально заготовленным заметкам.

Поэтому моё выступление рассматривали как нечто исключительное, необычное; графиня Брюль сделала мне по поводу него комплимент, а князь Любомирский, видя, что я собираюсь отвечать Карскому, пытался удержать меня — боялся, как бы я не оскандалился.

Дух нашей партии и моя зависимость от импульсов, идущих от моих дядей, рассматривавшихся всеми как лидеры оппозиции, сделали меня, в глазах депутатов сейма, и в общественном мнении, отчасти, чем-то вроде народного трибуна. Говоря искренне, следует признать, что наши действия не соответствовали позиции добрых граждан. И чтобы ослабить ощущение одиозности, связанное до сих пор с действиями тел, кто в одиночку прерывал заседания сейма, было решено дать подписать наш манифест о прекращении 29 апреля 1761 года работы сейма сорока депутатам.

То была совершенно новая акция, мы придали ей оттенок отважного патриотизма — и это принесло нам успех в глазах большой части нации, главным образом, по причине дурной славы, которой пользовались Брюль и его зять, и ещё худшей славы епископа Солтыка, казначея Бесселя и конфидента Мнишека — Збоинского... А чтобы сделать наш манифест ещё более отличающимся от актов, коими сеймы прерывали раньше, его текст был вписан в метрическую книгу короны поскольку, однако, главный канцлер Малаховский был мёртв, манифест вписали в протокол, хранителем которого был вице-канцлер Модрицкий.

В течение лета, последовавшего за прерванным сеймом, я совершил третью поездку к отцу. Я нашёл его в Злочеве, имении, которое он арендовал у Радзивиллов. Я сопроводил отца в Под гору — античный и почти романский замок, принадлежавший Ржевускому, воеводе Подолии, самому церемонному человеку в Польше и, в то же время необычайно требовательному к другим, особенно к своим подчинённым, которых он строго наказывал за малейшие промахи. Любитель музыки и живописи, Ржевуский наполнял их произведениями свой дом и дни свои.

Моего отца, человека равнодушного к музыке, он угостил, тем не менее, концертом, всё время которого хозяин дома, воевода и гетман, стоял возле первой скрипки в позе импресарио странствующего оркестра, приглашённого в замок по случаю. Его супруга и даже его дочери (особенно, старшая) смеялись вместе с другими приглашёнными над манерами отца семейства и его пристрастием... Мой отец выделил всего лишь полдня на этот визит вежливости.

От отца я съездил повидать старшего брата в Сокаль. Брат поселился здесь с тех пор, как рассорился (навсегда, как он предполагал) с Брюлем за два года до того, причём поводом для ссоры послужил устроенный во время десерта маленький фейерверк, едва не выжегший брату глаза за королевским столом. Это привело брата в такое негодование, что после обеда он отправился выяснять отношения с фаворитом, которого считал ответственным за недоразумение. Я сопровождал брата во время этого рискованного визита. Граф Брюль ответил ему, что король желал развлечься. Брат заявил, что никогда не поверит, будто король лично заказывает свой десерт, и покинул двор и город.

Два года непрерывно прожил он в деревне, сумел приспособиться к деревенской жизни и заслужил такую любовь соседей, что соперничал в популярности в Бельском воеводстве с самим воеводой Киевщины Потоцким. Он стал хорошим земледельцем, уплатил все долги, упрочил своё будущее. Его конский завод преуспевал — брат выращивал там исключительно породистых лошадей, лучших в Польше, и получал от завода две тысячи дукатов чистой прибыли; подлинной потерей для страны стало, когда завод этот стал хиреть после того, как брат покинул деревню.

Некоторое время спустя после моего к нему визита, он отправился в Варшаву, чтобы выяснить, выполняется ли давнее обещание графа Брюля. За несколько лет до того, на празднике драгунского полка, которого брат домогался, Брюль сказал ему:

— Если вы согласитесь, чтобы этот полк был отдан Мнишеку, подканцлеру Литвы, брату моего зятя, я даю вам слово, что вы получите полк кавалергардов после смерти Любомирского.

Дело стоило того, и брат рискнул на обмен, тем более, что Брюль добавил к своим словам:

— Плюньте мне в лицо, если я не выполню своего обещания.

Узнав теперь о смерти князя, брат обратился сперва к Мнишеку, мужу дочери Брюля. Тот ответил:

— Я близко знаком с княгиней Любомирской, тёщей покойного князя, и хорошо знаю, какое влияние оказывает она на дочь. Советую вам предложить ей денег — и, без всякого сомнения, вы получите этот полк.

Брат последовал его совету и добился успеха. Эта княгиня Любомирская, урождённая Стейн, кузина графини Брюль, была, по словам одних, любовницей графа, а по словам других — тайной фавориткой Августа III, Брюль же был лишь их доверенным лицом.

Неприязнь князя воеводы Руси к моему брату вновь проявилась в отказе воеводы поблагодарить короля за то, что брат получил этот полк; по обычаю того времени, благодарность должны были принести все родственники вновь назначенного офицера.

Осенью того же года наша партия добилась успеха, который рассматривался как весьма значительный. Нам удалось способствовать избранию депутатом трибунала от Плоцка, а затем и маршалком трибунала — Анджея Замойского, того самого, что выступал против передачи герцогства курляндского принцу Карлу Саксонскому. Избрание Замойского было оспорено весьма слабо; двор направил, правда, в Петрков Твардовского, воеводу Калиша и двоих ещё с целью помешать нам, но поскольку у них не было ни денег, ни достаточно многочисленного дворянского сопровождения, им это не удалось. Несколько сабель было всё же обнажено, однако без веских причин и кровавых последствий.

Мы с князем Адамом и князем Любомирским присутствовали там больше для того, чтобы продолжать появляться на публике, чем по необходимости активно представлять оппозицию. Мой брат Михал, самый младший из всех, стал депутатом трибунала от духовенства. То был его политический дебют. Малаховский, сын великого канцлера, впоследствии сам великий канцлер, был его коллегой.

Тем летом скончалась внезапно, совсем ещё не старой, графиня Брюль. Я глубоко скорбел по поводу её смерти, потеряв в её лице друга и, можно сказать, вторую мать.

Теперь окончательно прервались те немногие связи с двором, которые я ещё сохранял.

Смерть императрицы Елизаветы в начале 1762 года и последовавшие за тем несколько месяцев правления Петра III, не расположенного ко мне, не изменили отношения ко мне графа Брюля — вплоть до того момента, как на трон взошла Екатерина II.

Несколько авансов, немедленно сделанных мне Брюлем, утратили, однако, силу, как только граф убедился в том, что императрица не спешит призвать меня к себе.

Придётся вернуться немного назад.

Покидая Петербург, я увёз с собой весьма недвусмысленное дозволение. Не задевая нашего взаимного чувства, оно давало мне известную свободу действий, необходимую, как принято думать, в моём возрасте. Дозволение это было подтверждено, много времени спустя, в письмах; я сохранил их.

Два года с половиной я не пользовался полученным разрешением; мои заверения в этом были неоднократны и абсолютно правдивы. Когда же я нарушил, наконец, суровое воздержание, то, движимый искренностью, несомненно излишней, поспешил о том уведомить...

Стояло начало зимы. Вышедшие из берегов воды поглотили почтальона, вёзшего моё послание. Узнав о несчастье, я из дурацкого прямодушия, повторил свою исповедь.

Мне было отвечено, правда, что подобной беды давно ожидали, но перенесут её, ничего не меняя. Такого великодушия хватило, однако, ненадолго, меня вскоре заменил Орлов; несколько месяцев это от меня скрывали, однако письма делались всё холоднее.

Затем, после смерти Елизаветы, угрожавшие безопасности нравы, воцарившиеся при Петре III, послужили естественным предлогом для того, чтобы письма стали и более редкими.

После революции, свергнувшей Петра III, о чём я узнал лишь одновременно со всеми, писем долгое время не было совсем, но вот, наконец, нарочный господина де Мерси[59], посла Австрии в Петербурге, привёз мне письмо следующего содержания:

«Сударь.

Исполняя волю её величества императрицы, я имею честь направить вам прилагаемое письмо. Оно будет вручено вашему сиятельству надёжным человеком, ему можно доверить любые поручения, какие вам будет угодно приказать выполнить в Петербурге. Посланец в полном вашем распоряжении и ваше сиятельство отправит его обратно, когда сочтёт нужным.

Я в восторге, сударь, от представившейся мне возможности завязать таким образом знакомство с вами и заверить вас в особенном уважении, с каким я имею честь оставаться, сударь, вашего сиятельства самым почтительным и покорным слугой Мерси-Аржанто.

Ст. Петербург, 13 июля 1762

P.S Никто на свете не знает о том, что я посылаю нарочного, я отправляю его совместно с курьером, под предлогом обезопасить курьера от разбойников и иных дорожных случайностей».

Письмо это содержало ещё одно.

Вот оно.

«2 июля.

Прошу вас не спешить с приездом сюда, ибо ваше пребывание здесь в нынешних обстоятельствах было бы опасным для вас и весьма вредным для меня. Революция, совершающаяся в мою пользу, — поразительна; единодушие, с каким все оказывают мне поддержку — невероятно; я завалена делами и не в силах дать вам полный отчёт.

Всю мою жизнь я буду стремиться быть полезной вам и вашей высокочтимой семье, но всё здесь сейчас находится в состоянии критическом, происходят вещи, важные необычайно; я не спала три ночи и за четыре дня ела два раза. Прощайте, всего вам доброго.

Екатерина».

Я тщетно пытался убедить себя в том, что меня скоро призовут. Сохранять выдержку среди завистливого столичного общества, особенно под пронизывающими взглядами не расположенных ко мне придворных, было мучительно трудно, и я поспешил уехать в Пулавы, к дяде.

Там я заболел — от печали и тревоги. Лишь дней через десять или двенадцать, благодаря заботам врача князя воеводы доктора Рейманна и его истинной дружбе, я пришёл в себя настолько, что проснулся однажды в шесть часов утра. Обуреваемый не оставлявшими меня в покое мыслями, я обдумывал всевозможные причины, препятствующие исполнению моих надежд (подлинных причин я ещё не знал). И вот, когда я размышлял о сближении короля Пруссии и Екатерины II (это было уже известно), столь внезапном и столь не соответствовавшем первым заявлениям новой государыни, мне вдруг пришло в голову: всё дело в том, что теперешний посол Пруссии в Петербурге вытеснил меня. Подумав об этом впервые, я расслышал, как пробило 7 часов, и в ту же секунду меня словно острым шилом кольнуло в живот — то возвратилась болезнь, из клещей которой Рейманн только-только меня вытащил.

Потребовалось вновь более недели, чтобы окончательно поставить меня на ноги. За это время я имел полную возможность проверить, как могут влиять на тело терзания души; геморроидальные колики, от которых, согласно сообщениям, умер Пётр III, не казались мне причиной невероятной после того, как я сам ощутил, до какой степени печаль может стать источником этой болезни.

Едва я стал ходить, как решил вернуться в Варшаву — чтобы поскорее оказываться в курсе новостей, ожидавшихся мною каждый день с таким нетерпением. Дядя тщетно пытался отговорить меня.

Я переезжал уже реку, как на середине Вистулы повстречал моего старика-скорохода, вёзшего мне второе письмо от того же де Мерси.

Вот оно:

«Сударь.

Мой посланец привёз мне письмо вашего сиятельства с вложением, которое было незамедлительно передано по назначению. Здесь вы также найдёте вложение, а письмо доставит вам доверенное лицо, направляемое мною с этой целью; ему дано указание дождаться вашего распоряжения возвратиться ко мне. Ему предписано также обратиться в Варшаве к господину Карасу и не показываться более где бы то ни было. Такая предосторожность кажется мне, в данном случае, необходимой в связи с тем, что мой посланец может не получить у посла моей страны необходимого для возвращения паспорта. В этом случае, я прошу ваше сиятельство быть столь любезным заменить моего человека другим нарочным по вашему выбору.

Все те любезности, которые вам было угодно высказать в мой адрес, сударь, преисполнили меня благодарности.

Удовольствие установить связь с вами и мотивы, побудившие меня к этому, весьма для меня лестны. Мне остаётся только мечтать о том, чтобы лично изложить вам мои чувства по этому поводу, постараться заслужить вашу дружбу — и попытаться достичь того, чтобы вы ощутили всю меру моей к вам приязни, исполненный которой я имею честь всегда быть, сударь, вашего сиятельства почтительным и покорным слугою

Мерси-Аржанто.

Санкт-Петербург, 2 августа 1762».

Пакет содержал письмо, которое вы сейчас прочтёте. Этот опус столь курьёзен со всех точек зрения, что я привожу его целиком.

Письмо императрицы.

«Я незамедлительно направляю послом в Польшу графа Кайзерлинга, с тем, чтобы он сделал вас королём после кончины нынешнего, а в случае, если ему не удастся добиться этого для вас, я хочу, чтобы королём стал князь Адам.

Все умы здесь ещё в брожении. Прошу вас воздержаться от приезда сюда, чтобы брожение это не усиливать.

Шесть месяцев тому назад против моего вступления на трон был составлен заговор. Пётр III потерял остатки разума. Он обрушивался на всех подряд, он решил уничтожить гвардию и послал её для этого в поход, заменив оставшимися в городе частями голштинцев. Он собирался перейти в другое вероисповедание, жениться на Л.В., а меня заточить.

В день, когда праздновали заключение мира, он оскорбил меня публично, за столом, и приказал вечером арестовать меня. Мой дядя, князь Георг, вынудил его отменить приказ, но с этого дня я стала внимать к предложениям, делавшимся мне со дня смерти императрицы.

Замысел состоял в том, чтобы арестовать его в его комнате и заточить, как принцессу Анну и её детей. Он уехал в Орани. Мы были уверены в поддержке многих офицеров гвардии; все тайные нити были в руках братьев Орловых — Остен вспоминает, как старший повсюду следовал за мной, свершая тысячи безумств. Его страсть ко мне была общеизвестна — он сам афишировал её где угодно. Орловы — люди исключительно решительные и были любимы солдатами, когда служили в гвардии. Я в большом долгу перед ними — весь Петербург тому свидетель.

Умы гвардейцев были подготовлены в последние дни, в заговоре участвовало от тридцати до сорока офицеров и более десяти тысяч рядовых. За три недели не нашлось ни одного предателя, все были разделены на четыре изолированные фракции, вместе собирались только их руководители, чтобы получить распоряжения, а подлинный план действий был в руках троих братьев.

Панин хотел, чтобы переворот состоялся в пользу моего сына, но они категорически на это не соглашались. Я находилась в Петергофе, Пётр III жил и пил в Ораниенбауме. Договорились, что в случае предательства не станут ждать его возвращения, а соберут гвардию и провозгласят меня.

Излишнее усердие моих сторонников привело к тому, что предательство свершилось. 27-го в частях гвардии распространился слух, что я арестована. Солдаты были возбуждены, один из преданных нам офицеров успокаивал их.

Какой-то солдат является к капитану Пассеку[60], руководителю одной из фракций, и докладывает ему, что моё дело плохо. Пассек заверяет солдата: он точно знает, что со мной всё в порядке. Тогда солдат, по-прежнему встревоженный моей судьбой, идёт к другому офицеру и говорит ему то же самое.

Этот офицер не участвовал в заговоре. Придя в ужас от того, что Пассек отослал солдата, не арестовав его, он кинулся к майору, приказавшему взять Пассека под стражу.

Тут уж встревожилось всё полковое начальство, и донесение о случившемся направили тою же ночью в Ораниенбаум.

Поднялась тревога и среди заговорщиков. Они решили послать за мной второго брата Орлова, с тем, чтобы перевезти меня в город, а тем временем два других брата должны были распространять повсюду весть о моём скором прибытии. Гетман, Волконский и Панин[61] знали об этом.

Я спокойно спала в Петергофе, было шесть часов утра 28-го; день обещал быть беспокойным, ибо мне было известно всё, что замышлялось.

Внезапно в мою комнату входит Алексей Орлов и говорит мне с величайшим хладнокровием:

— Пора вставать. Для вашего провозглашения всё подготовлено...

Я стала расспрашивать его о частностях, а он в ответ:

— Пассек арестован.

Я не колебалась более, быстро оделась, даже не сделав толком туалет, и села в карету, в которой приехал Орлов. Другой офицер, переодетый лакеем, стал на запятки, третий поскакал вперёд, за несколько вёрст от Петергофа.

В пяти верстах от города меня встретили старший Орлов и младший князь Барятинский, уступивший мне место в экипаже, ибо мои лошади выдохлись, и мы все вместе направились в Измайловский полк.

Там находилась дюжина людей и барабанщик, принявшийся бить тревогу. Отовсюду сбегались солдаты, целовавшие мне ноги, руки, платье, называвшие меня их спасительницею. Двое привели под руки священника с крестом, и все стали присягать мне.

Затем мне предложили сесть в карету, священник пошёл впереди с крестом в руках — так мы прибыли в Семёновский полк, вышедший нам навстречу с возгласами «Виват!». Затем мы направились к Казанской церкви, где я вышла из кареты. Туда прибыл Преображенский полк, также с криками: «Виват!». Солдаты окружили меня, со словами:

— Извините, что мы прибыли последними, — наши офицеры арестовали нас, но мы прихватили четверых из них с собой, чтобы доказать вам наше усердие!.. Мы желаем того же самого, что и наши братья!..

Прибыла конная гвардия — вне себя от радости. Я никогда ничего подобного не видела: гвардейцы плакали, кричали об освобождении их родины... Эта сцена происходила между садом гетмана и Казанским храмом.

Конная гвардия была в полном составе, с офицерами во главе. Поскольку я знала, что мой дядя, которому Пётр III вручил этот полк, ненавидим им, я послала пеших гвардейцев просить дядю оставаться дома, во избежание неприятного для него инцидента. Но из этого ничего не вышло: полк выделил команду, арестовавшую дядю, его дом был разграблен, а ему самому досталось.

Я направилась в новый зимний дворец, где были собраны синод и сенат. Поспешно составили манифест, набросали текст присяги. Из дворца я обошла пешком войска — там было тысяч четырнадцать, гвардия и армейские части. Завидев меня, все испускали радостные крики, повторяемые бесчисленной толпой.

Потом я поехала в старый зимний дворец, чтобы отдать необходимые распоряжения. Мы посоветовались там, и было решено всем, со мной во главе, двинуться в Петергоф, где Пётр III должен был обедать. На больших дорогах были выставлены посты; время от времени, нам приводили языков.

Я послала адмирала Талызина в Кронштадт. Прибыл канцлер В., посланный с тем, чтобы упрекнуть меня за мой отъезд; его отвели в церковь — присягать. Прибыли князь Трубецкой и граф А. Шувалов, также из Петергофа, чтобы принять командование войсками и убить меня... Их также отвели присягать — без малейшего насилия.

Отправив всех наших курьеров и приняв необходимые меры предосторожности, я, около десяти часов вечера, переоделась в гвардейский мундир и объявила себя полковником, что было встречено с неизъяснимой радостью. Я села верхом на коня; в городе мы оставили лишь понемногу солдат от каждого полка для охраны моего сына.

Я вновь поместилась во главе войск, и мы всю ночь продвигались к Петергофу. Когда мы достигли небольшого монастыря, на нашем пути оказался вице-канцлер Голицын с очень льстивым письмом Петра III.

(Я забыла сказать, что при выезде из города ко мне подошли три гвардейца, посланные из Петергофа, чтобы распространять в народе манифест. Они заявили мне:

— Вот что поручил нам Пётр III... Мы вручаем это тебе, и мы очень рады, что у нас есть возможность присоединиться к нашим братьям...)

После первого письма, последовало второе, привезённое генералом Михаилом Измайловым, который бросился к моим ногам и спросил меня:

— Вы считаете меня порядочным человеком?

Я ответила утвердительно.

— Прекрасно, — сказал он. — Какое счастье иметь дело с умными людьми... Император готов отречься, я привезу его вам после добровольного отречения — и тем помогу моей родине избежать гражданской войны.

Я поручила ему это — Измайлов отправился выполнять. Пётр III отрёкся в Ораниенбауме совершенно добровольно, окружённый 1500 голштинцами, и прибыл с Ели. В., Гудовицем и Измайловым в Петергоф, где для охраны его особы я выделила пять офицеров и несколько солдат.

Поскольку было 29-е, день Святого Петра, необходим был парадный обед в полдень. Пока его готовили на столько персон, солдаты вообразили, что Петра III привёз князь Трубецкой, фельдмаршал, и что он пытается нас помирить. Они стали приставать ко всем, проходившим мимо, — к гетману, к Орловым и к другим, заявляя, что они уже три часа меня не видели, и помирают со страха, как бы этот старый плут Трубецкой не обманул меня — «якобы помирив тебя с твоим мужем, чтобы ты погибла — и мы с тобой, но мы его разорвём на куски...»

Это их подлинные выражения.

Я пошла к Трубецкому и сказала ему:

— Прошу вас, князь, садитесь в карету и уезжайте, пока я обхожу войска пешком.

И рассказала ему, что происходит.

Он в ужасе умчался в город, а я была встречена восторженными криками.

После этого я отправила свергнутого императора, в сопровождении Алексея Орлова, ещё четверых офицеров и отряда солдат, людей выдержанных, тщательно отобранных, за двадцать семь вёрст от Петергофа в место, именуемое Ропша, уединённое и весьма приятное — на то время, пока будут готовить соответствующие его положению комнаты в Шлиссельбурге и расставлять на всём пути подставы.

Но Господь решил иначе. Страх вызвал у него боли в животе, длившиеся три дня и разрешившиеся на четвёртый. Он пил в тот день непрерывно, ибо у него было всё, чего он желал, кроме свободы. (Он попросил у меня лишь свою любовницу, свою собаку, своего негра и свою скрипку; боясь, однако, скандала и недовольства людей, его охранявших, я выполнила только три последних его просьбы.) Геморроидальная колика вызвала мозговые явления, он пробыл два дня в этом состоянии, последовала сильнейшая слабость и, невзирая на все старания врачей, он отдал Богу душу, потребовав лютеранского пастора.

Я боялась, что это офицеры отравили его, приказала произвести вскрытие, но никаких следов яда обнаружено не было — это достоверно. Его желудок был здоров; его унесло воспаление кишок и апоплексический удар. Его сердце оказалось на редкость крошечным и совсем слабым.

После его отъезда из Петергофа мне советовали направиться прямо в город, но я предвидела, что войска встревожатся. И решила предупредить распространение слухов под тем предлогом, что мне, дескать, необходимо выяснить, в какое примерно время, после трёх напряжённых дней, солдаты будут в состоянии выступить в поход.

Они заявили:

— Примерно, в десять вечера — но пусть она непременно отправится с нами.

И я отправилась с ними вместе, но на полпути свернула на дачу Куракина, где бросилась одетой на кровать. Один из офицеров снял с меня сапоги. Я проспала два часа с половиной, затем мы снова тронулись в путь.

До Екатерингофа я ехала на коне впереди Преображенского полка. Во главе двигался эскадрон гусар, затем мой эскорт, состоявший из конногвардейцев, затем, непосредственно передо мной, следовал весь мой двор. Позади, по старшинству, шли гвардейские полки и три армейских.

Я въехала в город под несмолкаемые приветственные крики, и проехала прямо в летний дворец, где меня ждали двор, синод, мой сын и все придворные. Я отстояла службу; вслед за тем начались поздравления.

Я почти ничего не пила и не ела, и почти не спала с шести часов утра в пятницу до середины дня воскресенья. Вечером я легла и заснула. Но уже в полночь в мою комнату вошёл капитан Пассек, разбудил меня и сказал:

— Наши люди страшно перепились... Перед ними появился такой же пьяный гусар, и стал кричать: «К оружию!.. Тридцать тысяч пруссаков идут на нас, чтобы увести нашу мать!..» После этого, гвардейцы, взяв оружие, явились сюда, чтобы выяснить, здоровы ли вы. Они заявляют, что уже три часа вас не видели, и обещают спокойно разойтись по домам, убедившись, что вы в полном порядке. Они не слушают ни своих командиров, ни даже Орловых...

Я снова оказалась на ногах и, чтобы не встревожился ещё и гвардейский батальон, охранявший двор, пошла к солдатам и объяснила им, почему уезжаю в такой час. Затем я села с двумя офицерами в карету и поехала к войскам.

Я чувствую себя хорошо, сказала я им, и прошу их идти спать и дать мне тоже отдохнуть, ведь я только что легла, не спав три ночи кряду, и я надеюсь, что в дальнейшем они станут повиноваться своим офицерам...

Они ответили, что тревогу подняли слухи об этих проклятых пруссаках, и что все они готовы умереть за меня.

Я сказала им:

— Ну, вот и хорошо... Благодарю вас всех... Идите теперь отдыхать...

После этого они пожелали мне доброй ночи и много здоровья, и удалились, кроткие, как ягнята, к себе в казармы, оборачиваясь на ходу, чтобы ещё разок взглянуть на мою карету.

Назавтра они прислали мне свои извинения, сожалея о том, что разбудили меня. «Что же это будет, — говорили их посланцы, — если каждый захочет постоянно видеть её... Мы же разрушим и её здоровье, и всё наше дело...»

Потребуется целая книга, чтобы описать поведение каждого из тех, кто стоял во главе. Орловы блистали искусством возбуждать умы, разумной твёрдостью, крупными и мелкими подробностями своего поведения, присутствием духа — и авторитетом, благодаря всему этому завоёванным. У них много здравого смысла, щедрой отваги, их патриотизм доходит до энтузиазма, они вполне порядочные люди, страстно мне преданные, и они дружат между собою, чего у братьев обычно никогда не бывает; всего их пятеро, но здесь было только трое.

Капитан Пассек выделялся своей выдержкой. Оставаясь двенадцать часов под арестом, он, до моего появления в их полку, не стал поднимать тревоги, хотя солдаты открыли ему и окно, и дверь, а сам он каждую минуту ждал, что его повезут на допрос в Ораниенбаум... Приказ везти его прибыл уже после моего приезда.

Княгиня Дашкова, младшая сестра Елизаветы Воронцовой, напрасно пытается приписать всю честь победы себе. Она знала кое-кого из главарей, но была у них на подозрении из-за своего родства, да и её девятнадцатилетний возраст не особенно располагал к тому, чтобы доверять ей. И хоть она и заявляет, что всё, что произошло со мной, прошло через её руки, не следует забывать, что заговорщики были связаны со мной в течение шести месяцев, и задолго до того, как она узнала их имена.

Она действительно умна, но тщеславие её безмерно. Она славится сварливым нравом, и всё руководство нашим делом терпеть её не может. Только олухи и могли ввести её в курс того, что было известно им самим — а это были, в сущности, лишь очень немногие обстоятельства. И.И. Шувалов, самый низкий и трусливый из людей, тем не менее, написал, как говорят, Вольтеру, что женщина девятнадцати лет сменила в этой империи власть. Разуверьте в этом, пожалуйста, великого писателя. От княгини Дашковой приходилось скрывать все каналы тайной связи со мной в течение пяти месяцев, а четыре последние недели ей сообщали лишь минимально возможные сведения.

Заслуживает похвалы сила ума князя Барятинского, скрывавшего наш секрет от любопытства брата, адъютанта предшествующего императора, ибо доверять ему было хоть и опасно, но бесполезно. В конной гвардии офицер по имени Хитров, двадцати двух лет, и унтер-офицер по имени Потёмкин, семнадцати лет, дирижировали всем рассудительно, храбро и расторопно.

Вот как, примерно, выглядит наша история. Всё произошло, уверяю вас, под моим особенным руководством, а ведь в конце на меня свалились ещё и дела морские, поскольку отъезд за город помешал точному выполнению плана, созревшего ещё за две недели до того.

Молодые женщины, из которых предыдущий император составил свою свиту, помешали ему, когда он узнал о событиях в городе, воспользоваться советом старого фельдмаршала Миниха — броситься в Кронштадт или уехать с группой приверженцев в армию. Когда же он подошёл, наконец, на галере к Кронштадту, город этот был уже на нашей стороне благодаря действиям адмирала Талызина, обезоружившего генерала Девиера, который, по поручению императора, прибыл в Кронштадт ещё до него. Один из офицеров порта, по собственному почину, пригрозил несчастному государю, что выстрелит по его галере из пушки...

Наконец Господь привёл всё к угодному Ему финалу. Это напоминает, скорее, чудо, чем реальность, предвиденную и организованную, ибо столько счастливых совпадений не могли быть собраны воедино без Его руки.

Ваше письмо я получила. Регулярная переписка встречает тысячи препятствий. Мне приходится соблюдать двадцать тысяч предосторожностей, и у меня нет времени писать любовные записки. Я крайне стеснена во всём; не могу описать вам этого подробно, но это так.

Я сделаю всё для вас и вашей семьи, будьте твёрдо в этом уверены. Я вынуждена соблюдать тысячи условностей и тысячи предосторожностей — это даёт мне ощутить всю тяжесть правления.

Знайте, что всё решалось на основе ненависти к иноземцам — ведь Пётр III слыл за одного из них.

Прощайте, странные случаются в мире ситуации».

Едва пробежав глазами это письмо, я вернулся в Пулавы, чтобы прочесть его дяде. Тот заставил меня повторить чтение — своей жене, дочери и своему сыну.

С этого дня, я стал различать на физиономии дяди надежду на то, что на моём пути к королевскому трону окажется столько препятствий, что, устав преодолевать их, корону предложат ему ...У него вырвалось даже как-то, в моём присутствии, что он не примет корону, если только после его смерти трон не будет закреплён за его сыном.

А сын, выйдя из комнаты отца, повторил мне то, что неоднократно говорил прежде:

— Каждому — своё. Мне известно, как способно воодушевить других то, что называют славой. Готов признать, что слава победоносного военачальника или добродетельного законодателя, особенно, таких, как Нума Помпилиус[62] или Альфред Великий[63] — вещь прекрасная. Но, заверяю вас, меня подобная слава не трогает, я вовсе её не хочу. Я оставляю славу на долю тех, кому угодно попытаться её заслужить. И это так для меня несомненно, что я не только не собираюсь воспользоваться перспективой, которую это письмо Екатерины II открывает, вроде бы, передо мной, но, не откладывая, напишу графине Брюс и поручу ей заклинать императрицу не иметь в виду меня, а только лишь вас.

Тщетно пытался я переубедить его. Он отправил письмо. Это так меня взволновало, что я не удержался, и сообщил о письме дяде — следуя той сердечной привязанности, которую я испытывал по отношению к его сыну. Дядя мне не ответил, но желчно упрекнул в этом поступке князя Адама, как мы увидим далее.

После нескольких дней обсуждений было решено, что я пошлю ответ, воспользовавшись тем же каналом, через де Мерси, и напишу, что мы предпочли бы Кайзерлингу — Волконского.

Последовавшие затем письма де Мерси, де Бретейля и императрицы сообщат читателю всё то, о чём я мог бы рассказать.

«Сударь.

Возвратился мой нарочный, и я получил письмо, которое ваше сиятельство сделало мне честь написать 11-го; вложение было незамедлительно передано по назначению.

Просьба о паспорте для моего человека, сударь, с которой я к вам обратился, проистекала из того, что я запретил ему показываться где-либо и кому-либо в Варшаве, желая как можно лучше сохранить тайну его поездки. Я отправляю сегодня курьера, который, проезжая через Варшаву, оставит данное письмо у г-на Караса.

Не могу выразить, сударь, с каким наслаждением встречаю я каждую возможность заверить вас в искренней привязанности, с каковой я имею честь оставаться вашего сиятельства весьма почтительным и преданным слугою Мерси-Аржанто.

Ст.-Петербург, 22 августа 1762.

P.S. Если вам угодно, сударь, использовать для пересылки писем моих курьеров, направляющихся сюда, мне кажется, вы можете адресовав письма мне, доставлять их через кого-то третьего графу Штернбергу, не сообщая ему, что письма эти от вас. Должен предупредить вас, однако, что он не в курсе нашей переписки, и что того, кто передаст письмо, следует посылать лишь будучи уверенным, что он застанет одного из наших курьеров, готового отправиться в Петербург.

P.S. Прошу вас подтвердить императрице надёжность этого канала».

Письмо императрицы.

«9 августа 1762

Не могу скрывать от вас истины: я тысячу раз рискую, поддерживая эту переписку. Ваше последнее письмо, на которое я отвечаю, было, похоже, вскрыто. С меня не спускают глаз, и я не могу давать повода для подозрений — следует соответствовать. Я не могу вам писать, будьте выдержаннее. Рассказывать о всех здешних секретах было бы нескромностью — словом, я решительно не могу.

Не тревожьтесь, я позабочусь о вашей семье.

Мне нельзя послать Волконского, вы получите Кайзерлинга, который прекрасно вам послужит. Я буду иметь в виду все ваши рекомендации.

Не хочу обманывать вас: меня всё ещё вынуждают делать множество странностей, и всё это — самым естественным образом. Пока я повинуюсь, меня будут обожать; перестану повиноваться — как знать, что может произойти.

Если вам расскажут, что в войсках вновь была передряга, знайте, что это ничто иное, как проявление любви ко мне, которая становится мне в тягость. Они помирают со страха, как бы со мной не приключилось чего-нибудь, даже самого незначительного Я не могу выйти из комнаты, чтобы не услышать радостных восклицаний. Энтузиазм этот напоминает мне то, что происходило во времена Кромвеля.

Брюс и маршальша — недостойные женщины, особенно вторая. Они были всем сердцем, телом и душой преданы Петру III и очень зависели от его любовницы, твердившей всем, желавшим её слушать, что она не стала ещё тем, кем эти женщины надеялись её увидеть...

Князь Адам — кавалер, во всех отношениях. Я не передала ни его письмо, ни ваше, потому, что я никак не могу их передать; кругом друзья; у вас их мало — у меня слишком много.

Теплов хорошо мне служит, Ададуров мелет всякий вздор, Елагин всё время рядом...

У меня нет более шифра — вашего шифра, ибо нет ключа к нему, уничтоженного в критический момент.

Передайте привет вашей семье и пишите мне как можно реже, а то и совсем не пишите — без крайней необходимости. Тем более, не пишите без шифра».

Письмо барона Бретейля[64].

«Петербург, 12 сентября.

Я посылаю вам, господин граф, письмо, которое императрица просила вам переслать. Я справлялся у господина Беранже, передано ли гетману письмо, которое вы доверили мне во время моего первого проезда через Варшаву. Господин Беранже заверил меня, что он лично вручил письмо гетману; таким образом, если это послание не достигло цели — это не наша вина.

Я не рассказал ещё её императорскому величеству о том, о чём вы просили меня рассказать, но вы не будете особенно удивлены таким небрежением моей дружбы к вам, когда узнаете, что я не имел ещё чести быть представленным императрице и, весьма вероятно, так и уеду из России, не удостоившись приёма. Я безутешен, и вы легко меня поймёте: не для того же проделал я 1200 лье со всем усердием, какого требовали чувства моего короля к императрице, чтобы столкнуться здесь с нерасположением... Я полагаю, что имею все основания возмущаться: всё, чего я тщетно прошу у Екатерины II от имени короля, было бы безо всяких затруднений решено императрицей Елизаветой и Петром III... Ах, почему здесь нет вас!

Приближается ваш сейм, и я предполагаю, что вы весьма им заняты. Что касается меня, то близится мой отъезд из Москвы — и я заранее измучен этим; я столько проехал на почтовых за последние три месяца, что, право же, нуждаюсь в отдыхе — или в удовлетворении...

Всего доброго, господин граф, сохраняйте и далее вашу дружбу ко мне и не сомневайтесь в вечности и искренности моей».

Письмо императрицы.

«Вы невнимательно читаете мои письма. Я сообщила вам, что подвергнусь серьёзной опасности с самых разных сторон, если вы появитесь в России, и повторяю вам это.

Меня удивляет, что вы приходите в отчаяние, ведь каждый разумно мыслящий человек должен уметь действовать, сообразно с обстоятельствами.

Я не могу и не хочу объясняться по поводу многих вещей. Я сообщила вам, и повторяю это, что всю мою жизнь ваша семья и вы будете для меня объектом самой искренней дружбы, сопровождаемой благодарностью и особенным уважением. Хоть я и рассорилась с вашим королём из-за Курляндии, я приму во внимание все ваши рекомендации.

Я полагала, что Кайзерлинг исполнит их лучше, чем Ржишевский, о котором говорят, что он не очень-то вам предан, но, поскольку вы этого желаете, он также будет наделён соответствующими полномочиями.

Единственное, что способно надёжно поддержать меня, это моё поведение. Оно должно и далее оставаться таким же безукоризненным. Случиться ведь может всякое, и ваше имя и ваш приезд сюда могут привести к самым печальным последствиям.

Я неоднократно повторяла вам, и подтверждаю ещё раз — можете быть польщены: я не могу пойти на это, а не то, что этого не хочу. Тысячу раз на день приходится мне проявлять подобную твёрдость.

Остен слишком умён, я предпочла бы дурака, которого я видела бы насквозь — не говорите ему этого.

Не давайте писем Одару; датчанин мне подозрителен, к тому же тамошний двор придирается ко мне из-за выходок моего сына, на которого я имею все основания жаловаться. Разумеется, я не должна ни уступать, ни принимать участия в его делах, и всё, что он подписал, ничего не стоит, ибо в Германии младший, без своего старшего, не имеет права заключать никаких соглашений.

Монси — негодяй, с ним я рассталась.

Я не могу всё менять, со дня на день; Кайзерлинг получил назначение к вам, а Волконский нужен мне здесь.

Моя система есть и будет заключаться в том, чтобы, не теряя разума, не попасть в кабалу ни к одному двору, — пока что не попала, слава Богу, — заключить мир, превратить моё обременённое долгами государство в процветающее, насколько хватит моих сил. И это всё. Те, кто сообщают вам что-либо другое — лгут.

Бестужев сенатор, и он на своём месте в коллегии иностранных дел; с ним советуются, и он, по возможности, окружён почётом. Все покойны, прощены, выказывают свою преданность родине — только её имя и значит что-то. Гетман всё время со мной, а Панин — самый ловкий, самый рассудительный, самый усердный мой придворный. Ададуров — президент мануфактур.

Ей-Богу, тот, кто попытается подкупить моих министров, попадётся. Могу вам поклясться: пусть говорят что угодно, но они делают только то, что я им приказываю. Я всех их выслушиваю, а выводы делаю сама.

Прощайте, будьте уверены в том, что я навсегда сохраню исключительную дружбу к вам и ко всему, что с вами связано, но дайте мне время справиться с моими трудностями. Если все сложности, под тяжестью которых я, за восемнадцать лет, конечно же, должна была изнемочь, привели к тому, что я стала тем, что я есть — чего мне ещё ждать от судьбы? Но я не могу закрывать глаза на истинное положение дел, и ни в коем случае не хочу, чтобы мы погибли.

Забыла сказать вам, что Бестужев премного любит и привечает тех, кто служил мне с усердием, которого только и можно было ожидать, зная их характеры. Это действительно герои, готовые пожертвовать за родину своими жизнями, люди столь же уважаемые, сколь и достойные уважения».

Письмо де Мерси.

«Москва, 26 ноября 1762

Сударь.

Я не ответил на письмо, которое вы были так любезны написать мне 6-го октября, ибо мне не было дано поручения, в коем я мог бы отчитаться. Что касается пакета, посланного с г-ном Муратовичем, то он был доставлен в сохранности, как ваше сиятельство узнает из прилагаемого письма. Некоторые особы, чьи имена вы легко угадаете, были предупреждены о поездке этого армянина, и мне стоило немалого труда сбить с пути все разыскания, в связи с ней предпринятые. Мне это удалось, и я аплодирую себе тем более горячо, что надеюсь, сударь, дать вам этим новое доказательство моего стремления оказать вам любезность и выразить вам самые искренние чувства, с какими я имею честь, сударь, оставаться вашего сиятельства почтительнейшим и покорнейшим слугой».

Письмо императрицы.

«11 ноября 1762

Ваше № 5 получено. Чтобы с пристрастием исследовать предполагаемую измену, следовало бы иметь побольше доказательств; кроме того, совершенно невозможно, чтобы как раз тот, кого вы называете, знал мои намерения, ибо я открылась одному лишь Кайзерлингу. Он пользуется моим полным доверием и имеет мои инструкции, написанные мною собственноручно. Я прикажу, чтобы всё было сделано так, как я это задумала.

Не могу и не хочу перечислять здесь все причины, по которым вам не следует приезжать сюда; я достаточно говорила о них в предыдущих письмах, и я вовсе вам не лгу. Только лишь я одна могу управлять собой во всех перипетиях моей жизни. Не советую вам, также, предпринимать тайной поездки, ибо мои поступки тайными быть не могут.

Моё положение устойчиво до тех пор, пока я соблюдаю осторожность и тому подобное, и последний солдат, стоящий на часах, увидев меня, говорит себе: «вот дело рук моих». Тем не менее, несмотря на предпринимаемые усилия, всё ещё находится в брожении — о новых доказательствах этого вы, несомненно, уже слышали. Заверяю вас, я очень хотела бы знать, как злословят обо мне в других странах. Здесь болтают всякое разное.

Будьте уверены в том, что я поддерживаю вас и стану поддерживать впредь. Ржишевский останется с носом. Я и раньше не была довольна им, а теперь недовольна ещё пуще. Удивил меня Стрекалов, получивший приказ скрывать своё поручение от Ржишевского — по совету Кайзерлинга, описавшего мне его, как человека ненадёжного и весьма глупого, о чём свидетельствуют и его письма.

Я собираюсь написать Кайзерлингу о ваших новых рекомендациях — и умираю от страха за судьбу писем, которые вы мне посылаете.

Понятия не имею, что говорят о тех, кто окружает меня, но я достоверно знаю, что это не презренные льстецы и не трусливые или низкие души. Мне известны их патриотические чувства, их любовь к добру, осуществляемая и на практике. Они никого не обманывают и никогда не берут денег за то, что доверие, каким они пользуются, даёт им право совершить. Если, обладая этими качествами, они не имеют счастья понравиться тем, кто предпочёл бы видеть их коррумпированными — чёрт возьми, они и я, мы обойдёмся и без этого стороннего одобрения.

Я посмотрю, что можно будет сделать для Остена — я очень не прочь, чтобы он служил мне.

В случае, если вы подвергнетесь дома слишком уж яростным гонениям, вы можете объявить меня гарантом свобод вашей страны — это лежит в основе всех инструкций, полученных Кайзерлингом. Я не пропускаю ни одной депеши, направляемой отсюда к этому послу, чтобы не упомянуть о том, что он обязан всячески вас поддерживать.

Тысячи наилучших пожеланий вашим родным. Извините за краткость письма. Я тороплюсь. Я получила ваш шифр.

Бестужев почти не пользуется моим доверием, я советуюсь с ним только для проформы».

Письмо Бретейля.

«Москва, 26 декабря 1762

Вас несомненно тревожит, мой дорогой граф, судьба вашего письма от 21 ноября, поскольку вам, конечно, сообщили, что курьер, которому его доверили, был ограблен и едва не убит между Петербургом и городом, откуда я вам пишу. Я очень желал бы иметь возможность тогда же, немедленно успокоить вас и сообщить, что хотя очень многие мои письма были распечатаны грабителями и разбросаны затем по снегу в лесу, ваше письмо, к счастью, оказалось в числе тех, которые один из моих людей, посланных королевским консулом на поиски моих бумаг, подобрал совершенно нетронутым. Не сомневаюсь, что об этом сообщается и в прилагаемом письме, которое меня просили передать вам, и которое, я надеюсь, дойдёт до вас без злоключений.

Я передал, выполняя ваши пожелания, письмо барона Остена и все приложенные к нему бумаги. Скажите, пожалуйста, барону, равно, как и графу Огинскому, что я шлю им тысячу наилучших пожеланий, но что у меня решительно нет сегодня времени им написать...

Прощайте, дорогой граф — никто не любит вас более, чем я. Похоже на то, что я останусь тут до весны. Отсюда я отправлюсь в Швецию, согласно прежним указаниям».

Письмо императрицы.

«Что ж, раз уж надо говорить всё, до конца, ибо вы решали не понимать того, что я твержу вам вот уже шесть месяцев, скажу прямо: появившись здесь, вы очень рискуете тем, что нас обоих убьют.

После совершенно недвусмысленных приказаний, отданных Кайзерлингу, и внушений, сделанных Ржишевскому, в связи с их поведением по отношению к вам, вы заявляете, что вас не поддерживают, прошу вас растолковать мне, каким же образом следует за это взяться.

Да, верно, я написала Остену, что очень легко осыпать людей упрёками, но если эти люди станут руководствоваться желаниями всех иностранцев, которыми вам хотелось бы их окружить, им долго не продержаться.

В чём же выразилась та ужасная неблагодарность, о которой вы упоминаете? Не в том ли, что я мешаю вам приехать сюда и не хочу этого? С моей точки зрения, вам пока жаловаться совершенно не на что.

Я вам уже сказала, что даже наши письма, и те ни к чему, решительно ни к чему, и что будь вы мудрее, вы поостереглись бы писать их, передавая попросту всё, относящееся к делам, Кайзерлингу — для пересылки мне. Последний курьер, вёзший ваше письмо Бретейлю, рисковал жизнью в руках грабителей; было бы очень мило, если бы мой пакет оказался вскрытым и официально зарегистрированным.

Я получила все ваши письма, и никак не ожидала, что после самых серьёзных и искренних заверений в моей дружбе к вам и всем вашим, меня обвинят в чёрной неблагодарности.

Говорите всё, что вам угодно... Я докажу вам, невзирая ни на что, своё расположение к вашей семье, поддерживая вас изо всех сил».

Письмо Бретейля

«Москва, 22 февраля 1763

Я своевременно получил ваше письмо от 8 декабря истёкшего года, дорогой мой граф, и немедля передал, согласно ваших пожеланий, заключавшееся в нём послание. Здесь вы найдёте ответ на него, он был передан мне два дня спустя после получения вашего письма, но, не имея прямой и надёжной оказии, я не мог переслать вам его раньше.

Многие дни мы были встревожены здоровьем вашего короля; не получая новых известий, мы решили, что дело пошло на поправку Не думаю, чтобы вы оставались праздным в эти минуты неуверенности. Если трон окажется вакантным, я уверен, что вы, предпочтительно перед всеми, проявите чувства истинного и отважного патриота; на благородство ваших чувств я полагаюсь гораздо больше чем на спокойствие и скромность, с какими вы, скорее всего, предъявите ваши права.

Вам известен интерес, столь же дружеский, сколь и бескорыстный, всегда проявлявшийся к этому вопросу Францией. Я совершенно уверен в том, что таковым он останется во все времена. Будь я хозяином своих действий, ничто не помешало бы мне стать свидетелем акции, столь величественной и почётной, как единодушный выбор, свободно осуществляемый нацией благородной и достойной уважения.

Есть у меня и кое-какая надежда иметь удовольствие вскоре обнять вас. Меня соблазняют разрешением заехать в Париж до того, как направиться в Швецию. Сами понимаете, что если это произойдёт, вы будете немедленно поставлены в известность — чтобы я смог использовать моё краткое пребывание в Варшаве для того, чтобы отвести душу в беседе с вами.

Мой дорогой граф, прошу вас быть так же уверенным в моей неизменной дружбе, как и я постоянно рассчитываю на вашу.

Прощайте.

Итак, барон Остен покидает вас, чтобы возвратиться сюда. Уместно, пожалуй, будет сказать: беда тоже на что-нибудь да годится...»

Письмо императрицы.

«5 января

Отвечаю на ваше письмо от 8 декабря. Понять не могу, чем заслужила я упрёки, которыми полны ваши письма. Мне кажется, я поддерживаю вас так старательно, как только могу.

Если Кайзерлинг не раскрывается полностью, это означает, очевидно, что он недостаточно ещё вас знает, и его обычная осторожность не позволяет ему, быть может, преждевременно предать гласности самую большую мою тайну.

Уже одно то, что я вам отвечаю — не так уж мало. Я не должна была бы этого делать. Я не хочу и не могу лгать. Моя роль может быть сыграна только безукоризненно; от меня ждут чего-то сверхъестественного. Но завоёванный мною авторитет послужит поддержкой и вам.

Я ответила через Кайзерлинга на три ваших пожелания; я приказала ему поддерживать тех, кого вы сочтёте нужным, не дожидаясь специальных распоряжений отсюда по каждой отдельной кандидатуре.

Остен прибудет сюда.

Ваши шифровки никогда не смогут быть расшифрованы — до такой степени всё перепутано в вашем № 4.

Вы и ваша семья можете быть уверены в исключительно внимательном отношении с моей стороны и в моей дружбе, сопровождаемой всем уважением, какое только можно себе представить».

Зимой 1763/64 я дважды написал императрице: «не делайте меня королём, призовите меня к себе».

Две причины диктовали мне такие слова.

Первая — чувство, которое я всё ещё хранил в своём сердце.

Вторая — убеждение в том, что я сумею больше сделать для моей родины, находясь в качестве частного лица вблизи императрицы, чем будучи королём здесь.

Тщетно. Мои мольбы не были услышаны.

Продолжаю разматывать событийную нить.

Некоторое время милорд Стромонт, посол Англии при нашем дворе, выполняя приказание своего двора, пересылал мои письма в Россию; когда же в Англии заметили, что отношение ко мне в Петербурге изменилось, Стромонт заявил, что не может более оказывать мне эту услугу.

К этой новой печали присоединилась ещё одна, куда более ощутимая. В течение лета 1762 года здоровье моего отца стало меняться самым тревожным образом. Он перебрался из Малорыси в Рыки, чтобы быть поближе к нам, и часто приезжал оттуда в Пулавы, а я — в Рыки.

В последние годы его жизни с ним случались, раз в месяц, примерно, судороги, сопровождаемые скоротечной лихорадкой; неизменно кончаясь обильной потливостью, лихорадка эта предохраняла его, похоже, от подагры, от которой он жестоко страдал раньше.

Но он страдал, также, от грыжи, которую из совершенно непонятного мне ложного стыда скрывал от нас и даже от врачей. Мой старший брат, мой брат-аббат и я сменялись возле него, безуспешно пытаясь смягчить его страдания. Он не мог более спать в своей постели, а дремал сидя — и наши руки поддерживали его беспрестанно падавшую голову, хотя это лишний раз возбуждало его и ему вредило. Мы придумали прикреплять с двух сторон его кресла перевязь, притягивавшую его лоб к спинке, но и это помогало лишь ненадолго.

Он часто говорил нам:

— Я не хочу больше врачей... Я устал от жизни, она мне в тягость... Я потерял память... Я чувствую себя бесполезным в этом мире...

Благословляя нас, он нередко прощался с нами с тем же озабоченным видом, с каким собирался, обычно, каждый раз в свои путешествия — предшествовавшие тому, что теперь неумолимо приближалось.

Как раз над комнатой отца поселили столяра, с тем, чтобы он работал там над гробом; перестав слышать шум от рубанка или от заколачивания гвоздей, отец по нескольку раз в день посылал поторопить рабочего.

В канун смерти он почувствовал себя лучше, вроде бы даже значительно. Он отослал меня и аббата в Пулавы, с ним оставался только старший брат. И тогда отец показал ему хрустальный флакон, наполненный желтоватой жидкостью, немного неполный. Он сказал брату, что флакон связан с важной тайной, что жидкостью можно пользоваться лишь в крайних случаях и ни в коем случае не злоупотреблять ею... Отец неоднократно показывал брату этот флакон, но каждый раз вновь прятал затем в карман. После его смерти флакон так и не нашли.

Он несколько раз повторил, также, то, что говорил много раз и раньше: в юности ему были предсказаны три вещи, два предсказания сбылись, третье ещё нет, но, вероятно, вскоре сбудется и оно... Что это были за предсказания, он ни разу нам так и не сообщил.

Он испустил дух, проделав всё, что полагалось по церковному обряду; он был избавлен от тяжёлой агонии. Это случилось 30 августа 1762 года, ему было 86 лет без нескольких дней — родился он 15 сентября 1676.

Никто не обрисовал отца лучше, чем это сделал Вольтер, написавший в «Истории Карла XII»: «Это был человек, который при любых обстоятельствах своей жизни — и перед лицом опасности, — там, где другие, в лучшем случае, проявляли храбрость, всегда, не раздумывая, находил нужное решение — и всегда удачно».

К вещам, о которых я более всего сожалею, я причисляю и то, что отец не оставил нам записок о своей жизни, столь богатой неординарными событиями. Он писал мемуары до осады Данцига, а когда город капитулировал, он сжёг написанное — и потом уже никак не удавалось побудить его возобновить свои труды. Несколько устных рассказов, да то, что написал о нём Вольтер в «Истории Карла XII» — это всё, что мы о его жизни знаем.

Во второй половине правления Августа II и первой Августа III было широко распространено мнение, что на нашем семейном совете мой дядя, канцлер Литвы Чарторыйский, выдвигал различные идеи, подсказываемые текущими обстоятельствами, другой мой дядя, воевода Руси, отбирал те, которые следовало реализовать в первую очередь, моя мать — принимала окончательные решения, а мой отец — исполнял их.

Более живой и энергичный, чем другие, он вставал ежедневно в четыре часа утра и всё необходимое писал собственноручно (уверяя, что не умеет диктовать), в то время, как остальные только ещё протирали глаза. Приветливый, пользовавшийся широкой популярностью, щедрый, он обладал даром убеждать, ибо был всегда чистосердечен, отважен и весел. Опыт, приобретённый в свете, на войне и в делах, научил его значительно большему, чем воспитание или образование.

Я вспоминаю, как на последнем заседании сенатского комитета, в котором он принял участие, он намеревался выступить с речью — и приказал мне накануне набросать черновик своего выступления.

Прочитав то, что я написал, он сказал мне:

— Быть может, это и недурно, но не в моём духе... Восемьдесят лет я говорил по-своему, и сделаю это снова.

И когда он прибыл в сенат, опираясь на старшего брата моего и на меня, и произнёс свою речь, я увидел множество увлажнённых глаз вокруг — столь неожиданно приятные, благоговейные даже чувства вызвали у тех, к кому он обращался, импозантная фигура отца, его одухотворённое лицо, его манера держаться — и говорить.

Ему было восемьдесят два года, когда я добился от него согласия на то, чтобы Баччиарелли написал его портрет; сходство на портрете безукоризненное, и именно эта работа положила начало репутации художника.

Едва несколько дней могли мы спокойно предаваться нашей скорби — надо было позаботиться о сеймиках этого года. Мой дядя-канцлер обеспечил мне избрание на сеймике в Мельнике. Там же, в Мельнике, двое моих братьев и я оформили акты раздела имущества. Брат Анджей отсутствовал, занятый на службе в Австрии, но он не задумываясь одобрил всё, что мы совершили, ибо мы поступили, как добрые братья...

А 30 сентября 1763 года, в Дрездене, скончался от апоплексического удара Август III — в канун той даты, когда тридцать лет тому назад он был избран королём.

Едва курьер принёс нам весть об этом, мы все направились в Варшаву. У примаса Любиенского собрался сенатский комитет. Вещи общеизвестные подробно изложены в протоколах его заседания, я же обращусь к тому, что известно сравнительно мало.

23 декабря 1763 года мои дядюшки, мои братья, сын и зять князя воеводы Руси, князь Чарторыйский, обер-егермейстер короны, кузен моих дядьёв, воевода Иноврацлавский Замойский и посол Кайзерлинг собрались у меня, ибо я не выходил в те дни по причине приключившегося со мной небольшого недомогания. Обсуждались способы избежать, по возможности, возникновения в период междуцарствия гражданской войны.

Собравшиеся зафиксировали:

1. Что саксонский двор отдал письменные приказания (они были предъявлены на этом совещании) трём уланским полкам — Брониковского, Шибеля и Биляка — перейти в распоряжение коронного гетмана Браницкого (к этому времени, его отношения с нашей партией вновь резко обострились).

2. Что вышеупомянутый коронный гетман приказал уже одному из этих полков обеспечивать бесперебойность его переписки с Саксонией.

3. Что принесённая гетманом присяга не даёт ему права увеличивать или сокращать численность войск республики.

4. Что, учитывая вышеизложенное, можно прийти к заключению, что Саксония (держава отныне, после смерти Августа III, для Польши иностранная) посылает гетману свои войска с целью расширить его возможности до степени, значительно превышающей определённые законом его званию рамки.

5. Что на замечание о том, что саксонский двор волен, дескать, распускать свои воинские части, имеющие право поступать затем на службу к кому угодно, а гетман, дескать, волен, как и каждый польский вельможа, содержать на свои средства столько войска, сколько ему заблагорассудится — есть все основания возразить: если гетман действительно намерен в период междуцарствия поступать строго в рамках, обозначенных его присягой, ему нет решительно никакой необходимости брать на службу иностранные войска.

6. Что поскольку мудрость предписывает каждому, имеющему добрые намерения, отыскивать способы оградить себя и свою страну от проявлений насилия, следовало ожидать, что и гетман станет действовать подобным же образом.

7. Что раз этого не случилось, как это вытекает из всего вышеизложенного, необходимо обратиться к императрице с просьбой оказать своим друзьям в Польше поддержку, позволяющую им навербовать достаточно войска, чтобы противостоять успешно тем, кто готовит насилие над законами, одинаковыми для всех польских дворян в период междуцарствия. Имея в виду, однако, что до обычного срока избрания короля остаётся совсем мало времени, а путь этот может оказаться слишком долгим, следует просить императрицу, в свою очередь, уволить со службы несколько отрядов, которые могли бы стать, по призыву лиц, присутствующих на данном совещании, или по призыву их сторонников, чем-то вроде местной милиции.

Стольник Понятовский был единственным, кто держался того мнения, что вводить русские войска в Польшу не следует ни под каким видом.

Посол Кайзерлинг заметил на это:

— Если русские войска здесь не окажутся, не бывать вам королём.

— Пусть я им не стану, — возразил стольник, — зато никто не сможет упрекнуть нас.

Услышав эти слова, князь воевода Руси и Замойский ответили буквально следующее:

— Речь идёт не только о том, чтобы вы стали королём, но также о предотвращении ужасов гражданской войны. Единственный способ отбить у злоумышленников охоту её затеять — это припугнуть их, продемонстрировав силу и наличие поддержки, достаточной для того, чтобы их уничтожить. Мы не начнём первыми враждебных действий, но помощь эта необходима нам на тот случай, если гетман Браницкий и те, кто держит его сторону, захотят преступить закон, причём, помощь самая внушительная, несокрушимая даже...

Такая позиция и была одобрена; посол обещал написать в этом духе своему двору.

Некоторое время спустя стало известно, что гетман всячески мешает созыву сеймиков.

На сеймике в Волыни двенадцать вооружённых людей, специально для этого туда присланных, потребовали исполнения не законов, а воли гетмана.

На сеймике в Брацлаве то, чего желал гетман, проводили в жизнь около двухсот военных, с оружием в руках и с пролитием крови.

В Киевском воеводстве, гетман, прикрываясь нуждами армии, потребовал возобновить контрибуции, признанные в своё время незаконными. В том же воеводстве войска республики, по приказу гетмана, мешали свободному учреждению таможенных судов и их деятельности.

Многочисленный отряд войск республики, посланный на сейм в Граудентце, осуществил там жестокое насилие.

Были отданы приказы, обеспечивавшие скопление значительных войсковых контингентов вокруг Белостока.

В Бельском воеводстве и на землях Добжины, гетман самолично предписывал, как следует организовывать снабжение армии.

Наконец, гетман привёл войска в Варшаву, да ещё во время предвыборного сейма.

Все эти действия прямо противоречили закону 1668 года, где имеются такие слова: «Гетманы обеих наций не вводят в населённые пункты, предназначенные для выборов, в период междуцарствия людей, состоящих на службе у республики или завербованных ими на свой счёт, ни целыми отрядами, ни их частями, ни в какое время, особенно же во время выборов; в противном случае, они будут признаны врагами отчизны».

В присяге гетмана, предписываемой конституцией 1717 года, сказано: «Во время выборов короля, я стану держать армию и находиться сам за границею, исключающей какое бы то ни было вмешательство. Я обязуюсь никоим образом не мешать этим выборам, я не стану вмешиваться ни в какие действия и буду исполнять лишь приказы республики, единой и неделимой».

Следствием перечисленных выше нарушений и стало то, что польские граждане, не находя более в законах гарантии той свободы, которая должна была быть одинаковой для всех, и видя в гетмане человека, более могущественного, чем закон, который он пытался, к тому же, нарушить и подчинить сограждан своей воле — да так, что им пришлось прибегнуть к самому основному из законов, то есть, к закону защиты личности, — следствием всего этого и явилась необходимость прибегнуть к помощи армии императрицы России, дабы предохранить себя от последствий притеснений, длительное время испытывавшихся поляками.

Русская армия вошла в Польшу в марте. Сеймики, о коих шла речь выше, собирались 6-го февраля. Присутствие русских войск помешало тому, чтобы в Варшаве имели место дальнейшие насилия со стороны войск республики, находившихся под началом гетмана, а также войск, подчиняющихся лично князю Радзивиллу. Никаких насилий не допустили и русские войска — ни перед выборами, ни во время них.

Легитимность предвыборного сейма, относившегося по природе своей или, иначе говоря, по своему уставу к сеймам, где вопросы решаются большинством голосов, не была нарушена ни манифестами, ни уходом некоторого числа депутатов. Сейм завершил свою работу самым законным образом, а так как в его составе были многие высшие лица республики, обращение к императрице России с просьбой предоставить в их распоряжение вспомогательные войска против тех, кто осмелился нарушать спокойствие страны, не подчиняясь решениям этого самого сейма, имело совершенно законную силу.

По праву того же верховного владычества, этому сейму было дозволено не только предписывать нации законы, но также заключать договоры с иностранными державами. Сейм использовал это двойное право:

— признав торжественно титулы императрицы и короля за правителями России и Пруссии, которые, в связи с этим, подтвердили соответствующими актами неприкосновенность нынешних владений Польши;

— приостановив власть гетманов короны, нарушивших свою присягу;

— поручив командование войсками короны князю Чарторыйскому, воеводе Руси, и назначив его главноначальствующим;

— отдав приказание, чтобы войска республики, с помощью которых гетманы противились решениям сейма, используя также саксонские войска, вверенные Саксонией гетманам и ею оплачиваемые...

Эффект этих постановлений сейма был так скор и оказался столь всеобъемлющим, что вся армия республики, после нескольких небольших стычек, перешла под командование главноначальствующего и Польша была умиротворена ещё до выборов.

23 июня 1764 года, в день завершения работы предвыборного сейма, в Варшаве была сформирована генеральная конфедерация, маршалом которой был избран тот же князь воевода Руси. Все воеводства без исключения приняли в ней участие и все согласились прислать на выборное поле достаточно многочисленных представителей.

Сейм избрания открылся 27 августа. Прежде всего, он обсудил предварительные статьи. Затем, поскольку генеральная конфедерация не была распущена, выборный сейм, действуя от имени нации, распространил на дни 6 и 7 сентября, определённые для подачи голосов, режим «по большинству», которым руководствуются все конфедерации. При этом каждому из членов сейма избрания предоставлялось неограниченное право liberum veto.

Ни один из них не использовал этого права против стольника Литвы Понятовского — таким образом, его избрание было безусловным, полностью единодушным и законным. Число голосовавших, подписавших избрание Станислава-Августа, — их имена перечислены в выборном акте, — составило 5584.

В их числе был воевода Киевщины Потоцкий, а также многие другие, протестовавшие в своё время против предвыборного сейма и покинувшие зал заседаний. Остатки тех, кто подавал направленные против предвыборного сейма манифесты, возвратились, один за другим, в страну, отдавая на сохранение расписки в сдаче ими манифестов, так что вскоре не осталось и тени сомнений в полной и совершенной законности избрания правящего короля Польши, в ряде местностей которой не было ни единого русского солдата.

Я поместил всё это вместе, подряд, не рассказывая по порядку о событиях и различных случаях, предшествовавших дню моего избрания, чтобы сконцентрировать перед взором читателя всё, что определяет его правомочность.

Весь кусок рукописи, начиная с совещания 23 декабря 1763 года, представляет собой перевод с польского текста, помещённого на первой странице диплома о моём избрании; диплом этот заключён в футляр, к которому прикреплён кожаный чехол с печатями многих из тех, кто подписал акт избрания.

Один из упрёков, который в своё время считали возможным нам адресовать, касался событий, имевших место на сеймике в Граудентце в связи с присутствием в городе небольшого отряда русских войск, оставленных для охраны складов, которые были устроены там ещё во время семилетней войны, и так в этом городке и остались.

Следующее конкретное описание событий в Граудентце опровергает обвинение.

Вот полный текст донесения, составленного моим братом Анджеем, получившим разрешение временно покинуть австрийскую территорию, чтобы присоединиться ко мне — едва стало известно о смерти Августа III.

«28 марта 1764.

Прибыв 25-го на берег реки, где находились воеводы Киевщины — Потоцкий и Позена — Яблоновский, а также начальник артиллерии Литвы Потоцкий и многие другие, староста Мирахова Пшебендовский и я, прежде чем переправляться к городу, нанесли мимоходом визит воеводе Киевщины и были приняты им весьма холодно, что и помешало нам там задержаться.

Добравшись в тот же вечер до Граудентца, мы немедля направились к кастеляну Кульма Чапскому и стали обсуждать с ним обстановку, причём с обеих сторон проявлялась величайшая сдержанность.

Я настаивал, главным образом, на временном запрещении любым войскам входить в город и даже приближаться к нему. Это предложение, всеми одобренное, быстро превратилось, однако, в пустую болтовню, ибо как раз в то время, что я говорил, примерно четыреста гусар и драгун князя Радзивилла, воеводы Вильны, прошли через город.

Епископ каменецкий Красинский заметил мне весьма насмешливо:

— Сударь, я в совершенном отчаянии от того, что не знал раньше такого ярого правозащитника, как вы. Мы непременно пригласили бы вас два года назад, когда подвергались гонениям в трибуналах.

Я ответил следующее:

— Я достаточно хорошо себя знаю, господин епископ, чтобы не понимать, что я не в состоянии покровительствовать кому бы то ни было, а уж законам и подавно. Но я научился жить по законам и готов умереть, поддерживая законы. Равным образом я не намерен терпеть насмешек и готов заставить замолчать насмешников, когда они задевают меня.

Эти слова, произнесённые весьма запальчиво, подействовали на присутствующих. Чувствуя себя слишком разгорячённым для того чтобы продолжать деловые переговоры, я откланялся.

На следующий день, 26-го, поскольку войска переправлялись через реку и продолжали прибывать (в том числе, войска воеводы Киевщины, состоявшие из казаков, и другие), русский генерал Хомутов явился в город, чтобы встретиться с сенаторами, которых он рассчитывал там найти. Не обнаружив их, генерал приехал к старосте Мирахова и ко мне, и, в присутствии собравшихся у нас дворян, спросил, что означает всё это скопление различных военных отрядов? Он сказал, также, что не считает вверенные ему склады в безопасности, и если нет возможности воспрепятствовать войскам занимать город, ему ничего не остаётся, как тоже вступить в Грауденц.

Мы ответили генералу, что войска эти не подчинены ни нам, ни нашим друзьям, и мы никак не можем распоряжаться ими, и что староста Мирахова Пшебендовский и воевода Померании Мостовский специально запретили своим отрядам входить в пределы города, и даже оставили их на том берегу реки, потребовав того же от остальных.

Хомутов отправил своего адъютанта к большой группе сенаторов, находившихся в Таупно, у старосты Грауденца, с тем, чтобы объявить им то же самое, что он сам заявил нам. Получив совершенно неудовлетворительный ответ, он сказал, что русские войска войдут в город.

Господин де Гольц, староста Тухеля, вскоре прибыл ко мне, и просил нас объединить усилия с ним — чтобы помешать вступлению в город русских. Я ответил ему на это, что могу лишь присоединить свои настоятельные просьбы к его просьбам отложить движение войск генерала Хомутова, если де Гольц обещает удовлетворить все возможные жалобы, связанные с прибытием завербованных и отрядов республики.

Это я и сделал, написав соответствующую записку. Но видя, что войска продолжают прибывать, генерал, невзирая на мою просьбу счёл необходимым ввести свои части и запретил впускать в городские ворота вооружённых ружьями людей, не ставя при этом никаких препон кому бы то ни было из дворянства; безопасность города требовала предосторожностей в связи с огромным числом войск, его окружавших или находившихся уже внутри городских стен. При этом генерал Хомутов вновь заявил, что не намерен никак вмешиваться в заседания сеймика или чинить им какие-либо препятствия, и что его войска покинут город в ту самую минуту, что уйдут другие отряды.

В это время прибыл воевода Кульма Кретковский, и переговоры были продолжены. Я сказал, что будучи убеждён в благородных намерениях русской императрицы блюсти наши законы и привилегии, я нисколько не сомневаюсь в том, что русские войска действительно выйдут из города тотчас же после того, как это сделают все остальные.

Епископ Каменецкий заметил мне, что склады не подвергаются ни малейшей опасности.

Я ответил ему, что раз события продолжают развиваться, возможны любые случайности и, в том числе, возникновение огня, от которого генерал Хомутов, естественно, и хотел бы обезопасить склады.

Епископ сказал на это:

— Если что-либо и может сгореть, то это чья-либо шкура, а уж никак не мука и не овёс.

Я ответил:

— Быть может, вам, сударь, удалось изучить ремесло войны лучше, чем мне, но, насколько я понимаю, огонь легко может возникнуть там, где стреляют из ружей. Я буду, однако же, в восхищении, сударь, если вы лучше обучите меня ремеслу солдата.

Придя в замешательство от этой шутки, епископ сказал, извинившись:

— Что ж, прекрасно, мы прикажем нашим отрядам немедленно выйти из города. Отвечаете ли вы за то, что русские части выйдут тоже?

Я ответил:

— Полагаю, что в этом можно не сомневаться. Но надо реально обеспечить уход всех войск и милиции, а просто заявить «мы прикажем выйти» — недостаточно. Мне известно, что в городе находятся военачальники, но кто конкретно командует отрядами республики, в присутствии которых здесь я не вижу ни пользы, ни необходимости? Кто распоряжается людьми князя Радзивилла, прибывшими из Литвы? Необходим реальный план действий.

Тут воевода Киевщины, не открывший до тех пор рта, произнёс:

— Я ничего не говорил, не вмешивался в спор, но уж коли речь зашла о военачальниках, то я — один из них, и я очень удивлён, что вы, сударь, генерал иностранной службы, критикуете действия коронного гетмана... Пожелай мы прибегнуть к насилию, мы могли бы опередить русских, занять город, и они нас отсюда не вытеснили бы.

Я ответил ему:

— Если я и упомянул о гетмане, то потому лишь, что родился поляком — прежде, чем сделаться генералом иностранной службы. А военачальников я затронул потому, что прежде, чем составлять план, необходимо знать, кто способен осуществить его. Что же касается захвата города, то, если этого не случилось вчера, это могло бы, возможно, произойти сегодня — не сделай русские этого раньше.

На это епископ снова заметил:

— Тогда, по крайней мере, ссоры были бы местными, и иностранцы не вмешивались бы в них. От руки земляков умирать, во всяком случае, приятнее...

Ответив на эти слова одной лишь улыбкой, воевода Кульма, который с самого начала и до конца стремился выглядеть миротворцем, не поддерживая ни тех, ни других, заявил, что он просит нас набросать для него возможный план действий.

Мы это и сделали.

На следующий день нам этот план вернули с единственным ответом: речь может идти исключительно о выходе из города войск, и ни о чём другом...

В то же утро, когда я находился с визитом у епископа Кульма Бауэра, туда явился кастелян Бжечи Дябский, заявивший весьма напыщенно:

— Доколе станем мы терпеть притеснения русских?!.. Пусть мне под команду дадут войска, и я выгоню эту кучку солдат!.. Это же всего лишь караул!.. Генерал Хомутов получил три тысячи дукатов...

Он собирался продолжать, но тут я, потеряв терпение, приблизился к нему, и кастелян тут же удалился, не раскрыв больше рта.

Всё утро с генералом Хомутовым велись переговоры — я знаю о них лишь понаслышке. Около полудня воевода Кульма прибыл на мессу, и весь собор наполнился сторонниками воеводы Киевщины. Узнав об этом, а также о том, что хоть месса и закончилась, никто не расходится, мы и наши друзья, собравшиеся у воеводы Померании, также направились в собор.

Как только мы там появились, маршал сеймика Померании предложил воеводе Кульма открыть заседание. Вместо этого, воевода попросил присутствующих идти обедать; открывать он явно ничего не собирался.

Всё послеобеденное время, вплоть до вечера, прошло в ничегонеделанье. Видя, что день, назначенный для заседания сеймика, подходит к концу, воевода Померании, совместно со всеми нашими сподвижниками, попросил маршала сеймика графа Пшебендовского вновь запросить воеводу Кульма, предполагает ли он открыть сеймик — и просить его об этом. Тот ответил, что предвидя возможное кровопролитие между враждующими сторонами, он не откроет заседания и составит соответствующий манифест.

Воевода Киевщины заявил, после множества дерзостей, что вступление в город русских обеспечили воевода Померании, староста Мирахова и я. Услышав в ответ, что никто из нас не был в состоянии сделать это и что генерал исполнял волю своей государыни, воевода Киевщины провозгласил:

— Как военачальник, я заявляю, что если руководители провинции дадут своё согласие и поручат мне это, я нынче же ночью освобожу город от русских.

Господа руководители ответили, что они далеки от того, чтобы согласиться на подобное предложение. Они поставили о нём в известность нас, и тогда мы, в свою очередь, решили составить манифест.

Вечером мы уединились, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя вольно, но, едва мы сели ужинать, как дом, где мы расположились, а также соседний дом, где мы обычно ели, были одновременно обстреляны — главным же образом, тот дом, где мы ужинали.

Стрельба продолжалась несколько минут, пока на выстрелы не явились русские и выстрелами же не прекратили сумятицу. Тем не менее, двое дворян, сопровождавших старосту Мирахова — Черницкий и Вержбицкий — были убиты, а Пниевский, из свиты воеводы Померании, ранен, равно, как и трое русских солдат.

Не чувствуя себя в безопасности, мы попросили выделить нам охрану и, благодаря распоряжениям генерала Хомутова, в настоящее время всё выглядит мирно и спокойно».

Так написал об этом мой брат.

Следует отметить в связи с ним, что в конце семилетней войны, когда Анджей находился в Дрездене, супруга наследного принца, старшего сына Августа III, неоднократно просила его передавать нашей семье различные любезности от её имени, а также предложения безусловной поддержки и покровительства — как только смерть Августа III или смерть Брюля позволят ей и её мужу поступать согласно их симпатиям. Взамен наша семья должна была помочь им осуществить их виды на корону Польши. Ответы моего брата, предварительно согласованные с нами, всегда были уклончивыми.

Брат покинул Саксонию ещё до смерти Августа III; вскоре после этого курфюрст, старший сын покойного короля, действительно предпринял попытку наследовать отцу в Польше, а его супруга добивалась того же исподволь, частным образом.

С этой целью в Варшаву был послан камергер Ностиц. Помимо прочего, саксонский двор имел в виду предложить мне немалую сумму денег и дать множество различных других обещаний, чтобы отвратить меня от соперничества в этом вопросе. Советник Шмидт, которому это было непосредственно поручено, сам смеялся над таким заданием, но все саксонские проекты были перечёркнуты ветряной оспой, в одночасье унёсшей курфюрста, а за то, чтобы признать наследником одного из его братьев не пожелал взяться никто...

Вступление русских войск в Польшу, хоть и мотивированное (об этом сказано выше), было представлено гетманом Браницким и всеми, кто держал его сторону, как незаконное насилие. Посол Франции, маркиз де Польми, открыто выразил своё несогласие со вступлением войск России, покинув Варшаву 11 июня 1764 года, после сцены, подробности которой можно уяснить себе из нижеследующих документов.

Копия письма князя Любиенского, примаса Польши, герцогу де Прален.

«Я имею честь направить к вашей светлости господина Длуски, польского дворянина, капитана драгун, состоящего на службе республики, и рекомендовать его вам; я доверяю ему передать вамэтот пакет, содержимое которого имеет для меня значение исключительное.

Как мне стало известно, маркиз де Польми, бывший послом его величества в Польше, намерен опубликовать отчёт о своём последнем визите ко мне. Если верно то, что мне сообщили, отчёт этот не соответствует фактам, имевшим место в действительности.

Глубочайшее уважение к его величеству, испытываемое мною, долг, к которому обязывает меня занимаемый мною пост, и, главное, истина настоятельно побуждают меня разъяснить все обстоятельства, с этим связанные.

Я надеюсь, при этом, встретить со стороны вашего сиятельства столь свойственные вам справедливость и мудрость. Взывая к ним, а также к прерогативам вашего звания, я прошу вас вручить его величеству письмо, которое я взял на себя смелость ему написать.

Письмо, вместе с описанием того, что же произошло на самом деле, приложено к этой депеше.

Мне остаётся лишь пожелать себе получить как можно быстрее благоприятный ответ и надеяться, что вы останетесь и впредь уверенным в самых почтительных чувствах, в которых я пребываю, и прочая...

9 июня 1764».

Копия письма князя примаса королю Франции от 9 июня 1764.

«Моё глубочайшее уважение к вашему величеству столь же известно, сколь и соответствует действительности. Опасаясь, как бы ложные инсинуации не исказили в глазах вашего величества факты, я спешу, Сир, представить вам прилагаемый достоверный отчёт, который и повергаю к вашим стопам вместе с безграничным почтением, в коем я пребываю — и прочая, и прочая...

Владислав Любиенский, примас».

Отчёт о подлинных фактах, имевших место во время визита, нанесённого князю примасу Польши 7 июня 1764 года маркизом де Польми бывшим послом его величества.

«Невзирая на то, что после кончины его величества короля Польши, маркиз де Польми, посол Франции, возвратившись из Дрездена в Варшаву, оказался здесь единственным официально аккредитованным иностранным дипломатом, не вручившим князю примасу новых верительных грамот — для него и республики; невзирая на то, что маркиз выражал перед различными персонами чувства, которые никак не могли прийтись по душе нации, чьим горячим желанием является удержать во время этого междуцарствия спокойствие в стране; невзирая также на то, что в беседах, которые маркиз вёл с князем примасом, он совершенно напрасно пытался выразить недоверие его канцлеру (что не могло не быть весьма чувствительным для князя), а с другой стороны, оказался связанным общей позицией с теми, чьим намерением было расшатать устои республики; невзирая, наконец, на то, что маркиз длительное время распускал по Варшаве слухи об отзыве его французским двором по той причине, что король Франции не одобряет предпринимаемых республикой шагов и даже не желает признавать её республикой — невзирая на всё это, князь примас продолжал оказывать маркизу де Польми внимание, соответствовавшее его рангу посла.

Что же касается до г-на маркиза, то он, прекрасно зная, что во время сейма князь примас непрерывно занят и вынужден, поэтому отступая от общепринятых норм, просить всех послов, и маркиза в том числе, выяснять предварительно время, когда они могли бы быть приняты, в случае, если у них возникнет необходимость обсудить что-либо, чтобы вести беседу с наибольшими упорствами и чтобы им могло бы быть оказано внимание, соответствующее содержанию беседы, — зная всё это, маркиз де Польми прибыл к князю примасу в четверг 7 июня 1764, вместе с господином Генненом, резидентом Франции, совершенно неожиданно.

У князя примаса они застали многих сенаторов и дворян, излагавших князю каждый своё дело, но, тем не менее, князь принял маркиза надлежащим образом — насколько ему позволяла сделать это обстановка.

Князь провёл маркиза в кабинет, где он обычно принимает иностранных послов; за ними туда последовали вельможи, находившиеся у князя в тот момент.

Боли в седалищном нерве помешали князю сесть. Остался стоять и маркиз, первым взявший слово, и заявивший, что король, его господин, узнал о существующем в республике расколе и, в связи с этим, повелел ему возвратиться во Францию и отсутствовать в Польше всё время междуцарствия, ибо король не считает пристойным для своего посла выполнять обязанности дипломата при одной из партий, а не при законных органах республики. В подтверждение своих слов маркиз вытащил из кармана депешу, полученную им от своего двора, и прочёл из неё несколько слов — помимо прочего, там было сказано и о русских войсках.

Заключив из этого, что маркиз де Польми не признает авторитета республики и даже самого её существования, подтверждённого законно и свободно избранным сеймом, реальным главой которого был князь примас (позиция посла не могла не оскорбить и всех членов сейма, многие из которых присутствовали при беседе), князь счёл уместным ответить, что он огорчён тем, что не сможет впредь оказывать внимание г-ну послу и свидетельствовать в его лице должное уважение королю Франции. Ещё более задевает его то обстоятельство, сказал далее князь, что господин посол его величества считает невозможным своё здесь представительство исключительно потому, что не хочет признать законным и полновластным авторитет республики — это-то и является самым тяжким для неё оскорблением, равно, как и величайшей по отношению к ней несправедливостью. Разумеется, господин маркиз волен, выполняя приказ, покинуть Варшаву, вероятно, и господин резидент (князь указал на господина Геннена) последует его примеру...

На это маркиз ответил:

— Он тоже уедет, когда получит соответствующий приказ.

Тогда присутствовавший при этой сцене князь Чарторыйский, воевода Руси, заметил:

— Будем надеяться, что когда его величество проинформируют более точно, его отношение к республике станет более благоприятным.

Маркиз возразил:

— Король не нуждается в дополнительной информации; ему прекрасно известно, что здесь происходит.

Тогда князь примас вынужден был заявить:

— Поскольку вы не считаете республику республикой, она не может более поддерживать с вами отношения и, в свою очередь, перестаёт считать вас послом. Таким образом, я говорю «всего хорошего» лишь господину маркизу де Польми.

Маркиз, удаляясь, сказал на это:

— Ваш покорный слуга, господин архиепископ!

Услышав эти слова, князь примас, сделавший было несколько шагов чтобы проводить маркиза, остановился.

Маркиз де Польми удалился после этой беседы (вся она не длилась и десяти минут) с такой поспешностью, что гвардейцы едва успели взять на караул, а для того, чтобы оказать все подобающие послу почести, времени у них не осталось».

В середине зимы 1764 года, в дни, когда трудности, связанные с моим избранием, скапливались в один огромный ком, посол Кайзерлинг, подчёркивавший постоянно полное доверие ко мне, сказал однажды:

— Я хотел бы знать лично ваше мнение об одной идее... Что думаете вы о возможности возвести на трон князя Чарторыйского, вашего дядю — вместо вас?.. Скажите мне откровенно, кому из вас двоих, по-вашему, легче добиться в Польше успеха?.. Вы ответите мне через три дня.

Тысячи разных мыслей, пришедших мне в голову за это время, позволили всесторонне обдумать поставленный предо мною вопрос. Более всего меня занимала мысль о том, что, если я стану королём, императрица, рано или поздно, могла бы решиться выйти за меня замуж, в то время, как, если я им не стану, этого не случится уже никогда.

Кроме того, я был более всего на свете привязан к трём людям: моему старшему брату, Ржевускому, в то время писарю, впоследствии — маршалу, и тому самому Казимиру Браницкому, с которым я сблизился в России. И по отношению к ним ко всем, мой дядя воевода Руси, при многих встречах проявлял самые несомненные признаки недружелюбия.

Наконец, мне вообще был отлично известен деспотический и непримиримый нрав моего дяди.

Таковы были основные мотивы, вынудившие меня по истечении трёх дней заявить Кайзерлингу, что, невзирая на дружелюбие, проявляемое дядею ко мне лично, у меня есть все основания предполагать, что, в общем и целом, правление моего дяди было бы суровым, и по этой именно причине я думаю: для благополучия нации будет лучше, чтобы корона досталась мне, а не ему.

Услышав мой ответ, Кайзерлинг, не медля ни секунды, воскликнул с живостью:

— Храни нас Господь от сурового правленья!

И добавил, что не желает более, чтобы возникал, так или иначе, вопрос, ответить на который он мне предложил.

Эпизод этот, крайне важный для моей жизни, более, чем что-либо утвердил меня в мысли о том, что из всех человеческих недостатков наименее простительным является заносчивость. Тот, кто рукоплещет сам себе — он, дескать, хорошо сказал или хорошо поступил в той или иной ситуации, — не принимает во внимание, что никто не волен думать, что всё и, в частности, то, что более всего нам льстит, происходит по воле кого-нибудь, кроме Того, кому угодно нам это ниспослать.

Лишь восемь лет спустя после моего разговора с Кайзерлингом, в моём уме сложился текст ответа, который я должен был бы ему дать.

Скажи я ему:

— Я желаю стать королём лишь в том случае, если у меня будет уверенность, что я женюсь на императрице. Если же мне в этом будет отказано, мне нужно только быть уверенным в милости будущего короля к трём моим друзьям, а сам я останусь частным лицом, ибо без императрицы корона не привлекает меня...

Ответь я так, я всё бы примирил.

В первом случае, трудно даже представить себе степень величия, какого могла бы достичь Польша.

Во втором, я снова снискал бы право если не на любовь императрицы, то, по крайней мере, на её признательность. Я обеспечил бы, кроме того, благополучие моих друзей и сам мог бы быть уверен в величайшем благоволении короля, моего дяди, и всевозможных милостях, на которые только может рассчитывать частное лицо. И я избежал бы всех огорчений, а моя родина — многих несчастий, о которых будет рассказано в этих мемуарах.

Ведь произошли они по причине самой примитивной: мой дядя так никогда и не простил мне, что королём стал не он.

Я убеждён, что дядя был в курсе вопроса, заданного мне Кайзерлингом — если не был его автором. Сужу так потому, что примерно год спустя, когда пошли разговоры об оппозиции, возможно, и кровавой, моему избранию, и когда я заметил, что предпочёл бы не быть королём, если это будет стоить хоть капли польской крови, моя кузина, а его дочь произнесла запальчиво всего несколько слов:

— Но ведь это зависело только...

Тут она смущённо прервала сама себя и перевела разговор на другую тему.

Несколько недель спустя после того, как был задан упомянутый вопрос, Кайзерлинг сказал мне, что если я женюсь на одной из дочерей воеводы Киевщины Потоцкого, это могло бы сгладить многие трудности. Я сообщил ему тогда (слишком поздно, к сожалению) до какой степени чужда мне идея любого брака, исключая брак с императрицей.

Он ответил мне, что подобный союз вызвал бы слишком большую ревность и мог бы зажечь в Европе целый пожар, но впоследствии показал мне депешу, в которой он доносил императрице, что видел, как мои глаза наполнились слезами при одном упоминании о возможности какого бы то ни было брака, не соответствующего устремлениям моего сердца.

Ответа не последовало и на это.

С момента смерти Августа III князь воевода Руси не оставлял надежды на то, что, так или иначе, он добьётся всё же короны. Но вот однажды, когда до моего избрания оставалось недель шесть, дядя стал перечислять князю Репнину[65] (императрица придала князя Кайзерлингу в ранге обычного посланника) трудности, могущие возникнуть на пути к моему избранию; дядя считал их непреодолимыми.

В ответ он услышал:

— Несмотря на всё, что вы сейчас сказали, нам удастся, вероятно, объединить по меньшей мере пятьдесят голосов, которые будут поданы за стольника, а императрица прибавит к ним свою казну и свою армию.

Только с этой минуты дядя отказался от своих надежд.

Несмотря на всю свою скрытность, а также на нежность, которую он издавна питал ко мне, он не мог скрыть своего раздражения по этому поводу, причём, неоднократно. Даже его брат, князь канцлер Литвы, не удержался, и сказал раз князю Адаму (от него я это и знаю):

— Вот увидите, бедняга стольник останется в дураках, а корона достанется, всё же, моему брату.

Этой зимой князь Любомирский, воевода Брацлава, тоже решил, что может считать себя кандидатом. Потоцкий, воевода Киевщины, представлял его в этом качестве примасу и в других домах, но, заметив, что у него за спиной над ним же и потешаются, этот кандидат вскоре сам сообщил мне, что отказывается от своих притязаний в мою пользу, ибо отлично видит, что никто не принимает его всерьёз.

Нельзя не упомянуть здесь и о вымогательствах, столь же насильственных, сколь и несправедливых, к которым прибегал в это время король Пруссии на Великопольщине — с помощью некоего Пачковского, младшего офицера его армии. Сопровождаемый несколькими группами прусских гусар, этот офицер являлся в частные дома, требуя (заявлял он) возмещения за ущерб, нанесённый различным пруссакам польскими гражданами. Обстоятельства этого дела можно найти в дипломатической коллекции епископа Нарушкевича, наряду с другими документами, относящимися к тому времени; не являясь предметом этих мемуаров, они были бы лишними здесь. Хочу отметить только, что имение, которым я владел на Великопольщине, король Пруссии исключил из всеобщего разграбления.

В один из зимних месяцев, он прислал мне свой орден Чёрного орла. У него была договорённость с императрицей — о том, что она одновременно пожалует мне орден Святого Андрея. Я так никогда не узнал, почему она не сделала этого.

Было бы излишним излагать здесь подробности происходившего на предвыборном сейме, маршалом которого стал мой кузен Адам Чарторыйский, а также подробности формирования в день окончания сейма генеральной конфедерации; маршалом её был провозглашён князь Чарторыйский, воевода Руси.

Протоколы сейма содержат все эти данные, я напомню только, что после того, как гетман Браницкий, его коллега Ржевуский, князь Радзивилл, воевода Вильны, и последний маршал сейма, избранный при жизни Августа III — Малаховский, а также их приспешники, покинули, непосредственно после избрания князя Адама, Варшаву, воевода Руси, его отец, был назначен сеймом главноначальствующим, что передавало в его руки всю власть над армией.

Часть военных сразу же признала его полномочия и стала выполнять его приказы, другая же часть подчинялась ещё какое-то время моему зятю, гетману, что и привело к войне местного значения. Первые стычки произошли в люблинском воеводстве, последние — в воеводстве Руси. После этого мой зять перебрался в Венгрию и оставался там до сентября; узнав о моём избрании, он возвратился в Белосток, откуда не выезжал уже до самой своей смерти.

Двое моих братьев и Ксаверий Браницкий (в то время всего лишь староста Галича) командовали войсками, верными сейму. Генерал Мокроновский осуществлял руководство отрядами, последовавшими за гетманом. Почти все столкновения, имевшие место в ходе этой кампании, оканчивались в нашу пользу. Лишь однажды Мокроновскому удалось взять верх над Браницким.

Во время другой стычки мой старший брат захватил почти всю поклажу гетмана и почти всех служанок его супруги — моей сестры; всё было немедленно возвращено. И тут князь воевода Руси, в качестве главноначальствующего, заявил, что, возвращая гетману его серебро и его вещи, мой брат превысил свои полномочия и назвал это грубой ошибкой, требующей наказания. Антипатия князя к гетману, моему зятю, послужила дополнительным мотивом его придирок; снять своё раздражение он стремился скорее политиканством, чем справедливостью.

Ксаверий Браницкий вынудил нескольких представителей семейства Потоцких, запершихся в Станиславове, сдаться ему — они стали его пленниками. Полк кавалергардов, шефом которого был мой старший брат, нашёл способ вырваться из лагеря гетмана и присоединиться к нашему. Продолжительнее всех поддерживал гетмана Биляк — до тех пор, пока гетман не оказался в Венгрии; только лишь тогда Биляк с остатками своих отрядов перешёл под знамёна сейма.

Принципиально важной задачей этого сейма было, также, ограничить возможности главного казначея распоряжаться финансами, до сего времени фактически беспредельную. С того момента, как было решено создать специальную комиссию, ведающую казначейством, многие члены сейма требовали свести счёты с главным казначеем Бесселем — за то, как расточительно управлял он финансами в прошлое правление.

Видя, что никто не выступает в его защиту, я взял слово, чтобы обратить внимание депутатов на то обстоятельство, что ни один закон не должен иметь обратной силы. А поскольку общественное мнение уже нарекло меня королём, моё выступление спасло Весселя: сейм довольствовался тем, что ограничил оклад по его должности до 120.000 франков, а его полномочия передал председателю комиссии.

Чтобы регулирование расходов комиссией приносило государству длительную и устойчивую пользу, необходимо было оговорить, каким образом отчёты казны будут впредь обсуждаться и утверждаться на последующих сеймах. Следовало избежать того, чтобы подача и утверждение этих отчётов становились и далее причиной прекращения работы сеймов. Причём, причиной столь существенной, что отчёты моего отца, к примеру, бывшего главным казначеем Литвы ещё при Августе III, были утверждены лишь на том самом предвыборном сейме 1764 года, о котором идёт речь, ибо, начиная с 1726 года ни один сейм, вплоть до нынешнего, так и не смог начать свою работу. Исключение составил, правда, миротворческий сейм 1736 года, но и он тоже не успел ничего утвердить по случаю крайней потребности для всех, кто в нём участвовал, отдышаться немного после перипетий, имевших место во время междуцарствия после смерти Августа III.

Люди постарше вспоминали, что большинство главных казначеев подстраивали прекращение работы сеймов — специально для того, чтобы избежать обсуждения их деятельности. Им всем было ясно, что до тех пор, пока финансовая политика правительства будет оставаться зависимой от liberum veto, никакой надежды на улучшение нет.

Всё это было разъяснено Кайзерлингу, причём столь успешно, что он признал, наконец, справедливость такого подхода к вопросу. И тут мы попытались выиграть лишнее очко, растянув немного формулировку, с тем, чтобы значительная часть экономических проблем могла быть причислена к той же категории, что и финансы — вплоть до проблемы налогов.

Тогда Кайзерлинг, словно пробудившись от спячки, стал всячески стремиться к тому, чтобы сохранить liberum veto — «для блага Польши», как он утверждал. У меня было с ним несколько длительных дискуссий по этой проблеме. Я засыпал его самыми убедительными аргументами, полностью соответствовавшими логике, которой он же сам и обучал меня в детстве. Я упрекал его в абсурдности его тезисов, опираясь на его же уроки... Теперь долг русского посла вынуждал его делать вид, что он меня не понимает, и мы сошлись на том, что содержание принятых на сейме законов будет сформулировано таким образом, чтобы оставить Кайзерлингу лазейку: дать ему возможность сделать вид перед своим двором, что он был введён нами в заблуждение.

И мы придумали изложение, согласно которому дела финансовые должны были рассматриваться на грядущих сеймах в соответствии с нормами, существовавшими в юстиции. Иначе говоря, так как в наших трибуналах всё решалось большинством голосов, то же самое вводилось отныне в работу сеймов.

Нововведение это продержалось вплоть до сейма 1768 года, когда Репнин отменил его; об этом будет сказано в своё время.

К двойной власти маршала генеральной конфедерации и армейского главноначальствующего мой дядя присоединил ещё и власть председателя таможенных судов, заменявших, в период междуцарствия, все другие судебные учреждения.

Никогда ранее никто в Польше не сосредоточивал в одних руках подобного могущества, но, в виду того, что дядя любил собственные прихоти никак не меньше, чем власть, он, по возможности, заставлял других исполнять за него самую трудоёмкую часть своих обязанностей по всем упомянутым должностям. Он потребовал, в частности, чтобы его зять Любомирский и я вошли в число судей таможенного суда этого созыва.

Среди множества проходивших в суде процессов слушалось дело итальянского торговца Гисланцони, натурализовавшегося в Польше. Мы с Любомирским разбирались в этом деле самым справедливым, как нам казалось, образом. Но у дяди оказалось иное мнение, ибо он, не имея возможности лично присутствовать на заседаниях, положился на точку зрения одной из сторон. Узнав содержание вынесенного нами приговора, он осыпал нас упрёками — особенно, меня. Я счёл необходимым подробно изложить ему доводы, которыми мы, по совести, руководствовались — ведь мы были приведены к судейской присяге... А он забылся до того, что заявил мне:

— Вы прекрасно знали, какого решения хотел я, и должны были помнить об этом!

Некоторое время спустя, сидя за небольшим, весело протекавшим ужином, — мы собрались в узком семейном кругу — мне случилось заметить:

— Общество людей, тесно связанных между собой, — это ведь и есть, в сущности, единственное подлинное счастье в жизни...

Мой дядя парировал с досадой:

— И именно вы разрушаете его!..

Я промолчал. Печаль и стеснённость мгновенно воцарились за столом, и ужин наш закончился столь же скверно, сколь хорошо начался.

Невзирая на скрытность, верность которой мой дядя соблюдал всю свою жизнь, его выдавала иногда надменная спесивость его характера. Я никогда не кончу, попытавшись перечислить здесь все частные случаи, вновь и вновь свидетельствовавшие о его досаде — когда, после резкого ответа князя Репнина, который я привёл выше, рухнули его планы занять королевский престол.

Но я не могу не записать здесь, что говорил он мне в разные эпохи — его слова помогут лучше понять этого человека, оказавшего столь значительное влияние и на мою судьбу, и на судьбу всей страны.

Ещё при жизни Августа III он показал мне как-то один пассаж в своём молитвеннике, который считал (по его словам) единственным текстом, достойным того, чтобы адресовать его, как молитву, Богу. А вскоре, в конце разговора, в ходе которого он подробно расспрашивал меня об образе моих мыслей, у него вырвалось невольно:

— А я ни во что не верю!..

В самый канун моего избрания, увидев, что все препятствовавшие ему сложности устранены, дядя пригласил меня в свой кабинет, обласкал хорошенько, и сказал:

— Итак, вы станете королём... Я хочу дать вам два совета — вспоминайте о них иногда. Возьмите за правило поддерживать благородные семейства, располагающие скромным состоянием, из-за чего их рассматривают, обычно, как семьи второго порядка, и не благоволите особенно к претензиям семейств, которые почитаются сейчас как вельможи, как первые семьи нации, к проектам их ещё большего возвышения и преуспеяния.

Этот первый совет, безусловно искренний, как мне показалось, был светлой идеей, не связанной ни с какими побочными интересами дядюшки. Я оценил её тем больше, что дядя преодолел, казалось, в этот момент свою ревность, и дал мне рекомендацию поистине мудрую и полезную. Правда, из дальнейшего будет видно, сколь непоследователен был он сам в своём отношении к тому, что советовал мне в этот день.

— Мой второй совет, — сказал он затем, — заключается в том, чтобы вы ни в коем случае не ощущали себя рабом собственного слова. Короли не должны быть рабами. Какими бы мудрыми и рассудительными они ни были, они не могут заранее предвидеть все случаи, способные в дальнейшем связать величайшие сложности с точным содержанием слова или обещания, данного задолго до момента, когда должно иметь место его исполнение.

Заметив моё крайнее изумление подобной рекомендацией, и увидев, как я покраснел, — после того, как он произнёс эти слова, — дядя прибавил:

— Если вас удивляют мои слова, если вы слишком разборчивы, и не воспользуетесь, поэтому, моим советом, жизнь будет часто заставлять вас жалеть об этом.

Ввиду того, что по обряду, установившемуся по традиции, но никак не оговорённому в законах, кандидат на престол, объявленный таковым заранее, не должен был лично присутствовать на выборном поле, я отсутствовал там 7 сентября 1764 года и обедал в этот день с глазу на глаз с моей кузиной.

Мы долго беседовали в полном единении наших сердец; под конец, она сказала:

— Вы можете себе представить, конечно, сколько раз я задавала себе вопрос: что лучше для страны, для всех нас — чтобы королём стали вы, или мой отец?.. Судьба решила в вашу пользу, и я тоже убеждена теперь, что это и к лучшему, и желаю этого от всего сердца, так же искренне и нежно, как я целую вас.

Едва она произнесла эти слова, как мы услышали первый выстрел из пушки, возвещавший, что выборы закончены. Я поспешил к себе, чтобы подготовиться как следует к приёму примаса и моего дяди, которые, согласно церемониала, должны были известить меня об избрании.

Я не стану описывать другие частности, имевшие место в этот день — их можно найти в газетах и в собрании документов Нарушкевича.

Прежде, чем закончить, однако, эту часть мемуаров, следует рассказать ещё об одном обстоятельстве, мало кому известном, но несомненно достоверном.

За несколько недель до дня, назначенного уже для моего избрания, императрица, боясь, очевидно, как бы избрание это не наделало ей слишком уж больших хлопот и не привело, в частности, к объявлению войны со стороны Турции, написала (вопреки совету Панина, своего первого министра) Кайзерлингу, послу в Польше, что, поскольку она опасается значительных сложностей для своей империи и для себя лично в случае, если моему утверждению на престоле будет оказана открытая поддержка, она приказывает послу не рисковать, и не рекомендовать официально мою персону, а действовать в манере, позволяющей рассчитывать на последствия, наименее неприятные.

Панин, со своей стороны, осмелился написать Кайзерлингу: «Мне известно, что именно императрица вам написала, но после того что мы до сего дня уже проделали, честь нашей государыни и нашей империи слишком несомненно поставлена на карту; отступив, мы наделаем ещё больше бед, так что сделайте всё необходимое, чтобы достойно завершить начатое. Я вам это рекомендую».

У Кайзерлинга хватило отваги не подчиниться своей госпоже, и последовать совету первого министра. От имени императрицы он составил формальную рекомендацию моей персоне, а так как он был болен в те дни, то вместо того, чтобы вручить рекомендацию примасу лично (как это имело место на предыдущих выборах), он передал её через барона Аша, секретаря посольства, и выборы прошли безукоризненно единодушно и на удивление спокойно, а ведь на выборном поле, среди эскадронов дворянства, находилось немало дам... Всё обошлось без малейшего инцидента, если не считать того, что лошадь ударом копыта сломала ногу пану Трояновскому.

Многие дамы присоединяли даже свои голоса к кликам поддержки, испускавшимся последовательно отдельными воеводствами, по мере того, как примас в открытой коляске объезжал всех присутствовавших, чтобы получить из рук маршала конфедерации того или иного воеводства или из рук первых сенаторов — документы голосования, подписанные представителями данного воеводства, находившимися на поле.

Число подписавших, как я отметил это выше, было 5584. Но все, кто пересчитывал собравшихся в тот день на выборном поле, — а пересчитывали многие, — сошлись на том, что общее число присутствовавших составляло приблизительно двадцать пять тысяч человек (разница в подсчётах была незначительной) — и ни один из них не поднял своего голоса против меня.

В доверительном письме мадам Жоффрен, написанном некоторое время спустя, императрица употребила такое выражение: «Ваш сын (императрица имела в виду меня) сделался королём я даже толком не пойму — как».

Как видно, у неё под конец действительно не было полной решимости возвести меня на трон; благопристойность требовала, тем не менее, чтобы я постоянно утверждал, что она использовала все средства для того, чтобы сделать это.

Прежде, чем продолжать эти мемуары, следует, вероятно, предупредить читателя, что ему не придётся более скучать, слушая, как автор всё время говорит о себе в первом лице. В то же время, истина и достоверность того, о чём пойдёт речь, не станут меньше от замены первого лица — третьим.

Начать, я полагаю, следует с того, чтобы обрисовать здесь ситуацию, в какой оказалась Польша после скоропостижной, в сущности, смерти Августа III, имевшей место 5 октября 1763.

За тридцать лет его появления не смог состояться ни один сейм — после сейма 1736 года. Все они были прерваны, так и не породив никакой конституции (так принято называть в Польше всякий законодательный акт, имеющий силу закона). Было общеизвестно, что двор, весьма мало заинтересованный в успешном завершении работы сеймов, чаще всего сам организовывал их поспешное свёртывание, что освобождало двор от необходимости уделять этим собраниям внимание и ускоряло отъезд в Саксонию короля, чувствовавшего себя дома исключительно в своём курфюршестве.

Но и вся нация так отвыкла заниматься политическими проблемами сколько-нибудь всерьёз, что едва ли сохранила память о том, как это делается. Старики потеряли к политике вкус, молодёжь переняла у своих отцов, как единственный политический принцип, лишь афоризмы такого рода:

«Польша держится на беспорядке.

Взаимной ревности её соседей всегда достанет на то, чтобы она чувствовала себя в безопасности, поэтому ей нет необходимости самой содержать сильную армию.

Liberum veto — гарантия прав польского дворянства».

И большинство поляков действительно полагало свою родину счастливой, поскольку она была беззащитна и жила, в сущности, в условиях тотальной анархии.

Некоторые чисто-внешние признаки поддерживали это заблуждение. Со времени забытых уже бедствий, испытанных нацией в междуцарствие, последовавшее за смертью Августа II, страна не пережила значительных притеснений со стороны своих соседей — обоюдные столкновения не оставляли им ни времени, ни сил для того, чтобы в открытую атаковать Польшу.

Три войны короля Пруссии против австрийского дома отвлекали его неуёмное честолюбие в другую сторону. Для этих же войн Польша поставляла ему рекрутов, лошадей, одежду и, главным образом, провиант. Так что его «заботы» о Польше ограничивались тем, чтобы помешать ей самой вооружиться, и он выполнял эту задачу, принимая самое деятельное участие в срыве работы одного сейма за другим.

Мария-Терезия, занятая в течение двадцати трёх лет исключительно защитой самое себя от домов Бурбонов и Бранденбургов, не наносила Польше ущерба, отчасти, из-за остатков уважения к Августу III, приходившемуся ей родственником, но ещё более — чтобы сохранить добрые отношения с Россией, которая с 1717 года присвоила себе право преимущественного и совершенно особого, по сравнению почти со всеми остальными соседями этой страны, влияния на Польшу.

Выступив в качестве посредника между тогдашним польским королём Августом II и нацией, Пётр I сумел добиться в 1717 году сокращения нашей армии до восемнадцати тысяч человек, что, учитывая обширность польской территории, можно считать пустяком. Пётр способствовал в то же время тому, что все главные пороки нашего управления были провозглашены государственными законами и, в этом качестве, лишь продлили слабость нашего государства и отдалили восстановление его могущества.

С той поры Польша, словно огромный передний двор, отделяла Россию от всех к югу расположенных наций, служила России барьером, предохранявшим её от них, и оставлявшим, одновременно России беспрепятственный проход — если у неё возникало желание принять активное участие в европейских распрях.

В 1739 году, во время войны турок против русских, эти последние лишь слегка потревожили южную часть Польши, пересекая её.

В 1748 году на помощь Марии-Терезии двигались тридцать шесть тысяч русских, обильно субсидируемых Англией и предшествуемых английскими комиссарами, оплачивавшими все расходы наличными; русская армия соблюдала дисциплину только что не монастырскую, и этот её поход обогатил Польшу.

Во время семилетней войны русские отряды, державшие себя, правда, не столь дисциплинированно, тратили, тем не менее, в Польше огромные суммы денег...

Торговые круги Силезии, Риги, Кёнигсберга и Данцига, не испытывавшие ещё давления со стороны иностранных компаний, если не считать кое-каких притеснений буржуазии упомянутых городов, вели торговлю со значительным балансом в пользу Польши, особенно в те времена, когда затяжные войны делали покупку нашего зерна необходимой для воюющих наций, поскольку дух усовершенствований в хлебопашестве не распространился ещё по всей Европе — так что в Польшу вливалось ежегодно ещё несколько сот тысяч дукатов чистой прибыли.

В соответствии с этим, естественно, возрастала цена на землю в Польше, а численность населения за двадцать мирных лет неуклонно увеличивалась, невзирая на жёсткую зависимость крестьян от владельцев земли. Количество жителей уменьшилось только в северных частях Польши, но именно эти области посылали ежегодно всё новых переселенцев в южные провинции. Огромные степные имения, продававшиеся в 1736 году за 11.000 дукатов, давали, тридцать лет спустя, более ста тысяч дукатов прибыли их владельцам. В этом барыше — основа гигантских состояний Любомирских и Потоцких.

Таково было положение дел. Обстановка побуждала очень многих поляков, не имевших иной подготовки, кроме обрывков скверной латыни, воспитанных без малейшего политического предвидения, и лишь потрясавшихся всё возраставшей роскошью, среди которой жили магнаты, спрашивать себя: каков же путь к источникам этих богатств и наслаждений?

В ответ им указывали на старостаты, доходные должности, удачные браки, а иногда даже, надо это признать, и на судейские места или на военную службу на Украине.

Чтобы достичь, всего этого, говорили им, «... от вас не потребуется ни службы, ни знаний, ни труда — достаточно иметь покровителей при дворе и на местах». Люди рядовые и кидались, забросив всё на свете, искать патронов, которые стали бы покровительствовать им, и нация стала, по необходимости, делиться на партии, руководители которых вели между собой борьбу за благоволение двора, а их единомышленники постоянно ссорились и даже сражались друг с другом в местах, где проводились сеймики и трибуналы, и чуть ли не на самих сеймах даже.

Со времён Августа II соперниками партии Понятовских и Чарторыйских были Радзивиллы в Литве и Потоцкие в Польше. К этим главным действующим лицам присоединялись постепенно все наиболее влиятельные семьи обеих наций. За тридцать лет правления Августа III связи, само собой, нередко варьировались, можно было даже наблюдать иногда, как один из Потоцких или один из Радзивиллов отделялся от главы своего клана, исходя из какого-либо кратковременного личного интереса. Тем не менее, деление на партии было, в общем и целом, явлением достаточно постоянным.

До 1750 года доверие двора к Чарторыйским превалировало почти без исключений. В этом году граф Брюль, как это уже было отмечено, предложил руку своей дочери обер-камергеру короны Понятовскому, и услышал в ответ: «Мы уже и так ваши друзья, граф. Отдайте дочь за Мнишека, и вы заполучите и вторую половину Польши».

Брюль последовал совету. Ещё некоторое время после этого Понятовским и Чарторыйским удавалось раздобывать старостаты и должности для себя и своих сторонников, но с тех пор, как их соперники приобрели ходатая, к Чарторыйским отнюдь не расположенного, прямо в доме фаворита короля, и на протяжении тринадцати лет — до смерти Августа III, многие рядовые граждане покинули партию Чарторыйских.

И всё же, вследствие того, что в домах Понятовских и Чарторыйских было значительно больше людей, получивших хорошее воспитание и, соответственно, намного больше знавших и умевших держаться с выдержкой и достоинством, каждый раз, что партия Чарторыйских побеждала при ежегодном учреждении трибунала, его решения выглядели юридически более справедливыми и обоснованными.

Благодаря этому, после смерти Августа III громадное большинство поляков, менее порочных и менее невежественных, считали партию Чарторыйских и Понятовских наиболее достойной поддержки, тем более, что все видели благосклонность к ним и русского могущества, и примкнувшего к нему прославленного Фридриха II, короля Прусского, в то время, как Австрия лишь жаждала отдыха после семилетней войны, да и Франция была, как будто, немало этой войной ослаблена.

Стечение всех этих обстоятельств и облегчило, более, чем этого можно было ожидать, избрание королём Станислава Понятовского, стольника Литвы.

В течение первых шести месяцев междуцарствия, последовавшего за смертью Августа III, было столь широко распространено мнение, что наиболее вероятным кандидатом на трон является князь Чарторыйский, воевода Руси, что о его племяннике, стольнике Литвы Понятовском, говорили, в сущности, лишь как о своего рода маскировке.

Это располагало в пользу воеводы умы многих из тех, для кого князь столько лет олицетворял и руководителя их партии, и наиболее толкового и наиболее богатого из польских магнатов; они надеялись, что правление этого человека будет самым мягким — в соответствии с видимой уравновешенностью, которой князь всю жизнь умело прикрывал подлинные настроения своей деспотической натуры.

Литва, в частности, рассчитывала на то, что её великий канцлер, брат воеводы Руси, обеспечит литовцам наиболее верную протекцию у будущего короля и защитит их от нескончаемых притеснений, нынешних и грядущих, со стороны князя Радзивилла, воеводы Вильны, который, не родившись особенно дурным человеком, в результате скверного воспитания, предоставил все богатства и всё могущество своего дома в распоряжение своих распутных приспешников, многие из которых успели уже и прославиться даже своими жестокими преступлениями.

Вместе с тем, и в Польше, и в Литве было много людей, хранивших ещё память о Станиславе Понятовском, кастеляне Кракова, отце стольника. Они вспоминали о том, что он был главным казначеем Литвы. О том, как вёл он много лет дела военного ведомства короны — после того, как был одним из знаменитых сподвижников Карла XII. О том, что во все времена он бывал доступен, человечен, щедр и весел. Эти люди видели в двух сыновьях Станислава Понятовского — Казимире, старшем, обер-камергере короны, и Анджее, генерале австрийской службы, наследников доблестей отца. Заслуги такого отца и таких братьев бросали отражённый свет и на стольника Понятовского.

Общественное мнение называло его человеком трудолюбивым, прямым, другом словесности, но его считали, также, гордецом, особой язвительной и мстительной.

Мнение это проистекало из разницы, которую легко можно было заметить, сравнивая стольника с его двоюродным братом князем Адамом, сыном воеводы Руси. Наследник огромного состояния, человек исключительно весёлый, любезный, широко популярный, князь Адам привечал и восхищал решительно всех. Стольник Понятовский, обладавший куда более ограниченным состоянием, был менее общителен, казался более серьёзным и не склонным ничего прощать — ни себе, ни другим. И если бы различные причины, перечисленные выше, а то и простое стечение обстоятельств, не состязались между собой в стремлении помочь стольнику, трудности, по всей вероятности, непреодолимые, преградили бы ему дорогу к трону.

Правда, последние сеймы и последние заседания трибуналов отчасти дали публике возможность лучше узнать стольника Понятовского, а выражения, употреблённые им в день выборов, в его ответе примасу, когда тот объявил стольнику о его избрании, дали основание для более приятных надежд на его правление. Когда же после того, как он стал королём, все увидели, что его манера держаться и принимать посетителей ничуть не изменилась, не стала высокомерной, и люди решили, что он стал более кротким и не таким гордецом — с тех пор, как перестал быть только лишь частным лицом.

На самом же деле, изменился не он сам, изменилась позиция тех, кто наблюдал за ним. Пока стольник был одним из них, им казалось, что они различают в нём нечто, подчёркивающее его превосходство. Когда же они собственноручно подняли его повыше, то были поражены, не отметив в нём ни большей кичливости, ни большей суровости по отношению к ним — он остался таким же, каким был, будучи им равен.

Князь воевода Руси, так и не сумев примириться с тем, что племянник вроде как бы украл у него корону, тем не менее, — словно вынужденный к этому всемогуществом истины, — сказал вечером дня избрания короля своей дочери (а ей он говорил решительно всё):

— Похоже, Господь специально послал ему сегодня ангела-хранителя: ведь он не сказал ни одного лишнего слова, не сделал ни шагом больше, ни шагом меньше — ровно столько, сколько следовало...

Но уже на следующий день, 8 сентября, когда король впервые давал аудиенцию и все утверждали, что представительствовал он прекрасно, князь воевода Руси тут же, в аудиенц-зале, отвёл в сторонку своего сына, притиснул ему руку к груди, и произнёс:

— Ну что, дуралей, отказался от короны, когда мог получить её?!.. Видишь, как впору пришлась она твоему кузену — а твоё время прошло...

Несколько дней спустя настало время произнести pacta conventa. После того, как торжественный акт был закончен, маршал сейма Сосновский обратился к королю с речью, ответить на которую следовало немедленно. И король ответил ему в нижеследующих выражениях, записанных теми, кто давно уже имели обыкновение записывать, почти слово в слово, услышанные ими речи; то были своего рода мастера скорописи, во Франции их впоследствии назвали логографами.

Итак, вот речь короля, произнесённая им 13 сентября 1764 года в соборе Святого Яна в Варшаве, при вручении ему грамоты о его избрании, принятой им из рук господина Сосновского, маршала сейма избрания:

«Я не предполагал говорить сегодня, но, вручая мне грамоту об избрании, это торжественное свидетельство благоволения всей нации, вы, господин маршал сейма, произнесли, обращаясь ко мне: — Государь, обратитесь к нам с вашим словом.

Это побуждает меня заявить во всеуслышание, что именно испытывала моя душа по мере приближения момента клятвы, которую я только что произнёс, и я очень хочу, чтобы вы, господин маршал, и вы, господа сенаторы, а также избранники республики, узнали, услышали и рассудили бы сами — в соответствии ли с вашими пожеланиями и вашими надеждами я мыслю и предполагаю поступать.

Я склоняю голову перед гражданами, собравшимися со всех концов этого обширного королевства — они соблаговолили назвать королём равного им, и я с уважением принимаю этот драгоценный дар общественной доброты, свободы и единодушия.

Впервые после выборов вступаю я сегодня в это святое место и чувство благодарности побуждает меня выразить своё почтение Господину всех королей — именно здесь, где его особенно почитают.

Будучи призван нынче пред этот священный алтарь, я ощутил, что предстаю перед троном суверенного судьи веков и миров. Все поджилки мои тряслись, пока мне не удалось выговорить то непреложное обязательство, в обмен на которое вся нация пожелала доверить честь и судьбу польского имени, безопасность и счастье каждого частного лица — тому, кто тем лучше знает весомость своего долга, чем дольше делил он с вами печальные последствия погрешностей в порядках и применения силы, заставившие померкнуть былое великолепие этого королевства, некогда столь процветающего.

Не побоюсь признать: взволнованный в это мгновение более, чем когда-либо, обширностью того, что мне предстоит свершить и недостаточностью моих собственных сил в теперешних обстоятельствах, столь сложных во всех отношениях, я был пронзён невыразимой судорогой и ощутил вдруг, что голос мой становится едва слышен, и слова клятвы, хоть и произносимые моим сердцем, сопротивляются тому, чтобы выйти изо рта моего.

Но бросив взгляд на вас, господин примас, и слыша, как вы диктуете слова клятвы, я в самом деле поверил, что вы — посланец Особы Высот, за которым мне суждено следовать. Если уж распря и ненависть отступили перед вами, если столько глоток, извергавших совсем недавно кто во что горазд, стали вдруг, словно чудом, вторить вам, вы несомненно исполнены священного духа, духа могущества и истины.

Вы вели меня за собой до сих пор, оставайтесь же и впредь моим помощником и моим советчиком. Пусть ваша мягкость, завоевавшая мне столько сердец, сохранит мне их, пусть ваша мудрость и ваша твёрдость направляют вместе со мной это кормило, которое нация поручила вам передать в мои руки — вместе с господином маршалом сейма, к которому мне столь же приятно обратить речь мою, сколь и надлежит сделать это.

Вы пожелали, чтобы я высказался. Я делаю это с удовольствием. И я заявляю, что люблю и высоко ценю вас, ваши добродетели и таланты, и что говорю я об этом не только подчиняясь нынче законам благодарности, но имея в виду длительное проявление вами столь великолепных качеств, доставившее вам доверие общества, такое искреннее и приведшее к таким результатам. Жезл маршала — это свидетельство ваших заслуг, — буквально расцвёл в вашей руке; пусть плод, который он породил, станет вечно служить украшением нашей родины.

Вы, сударь, наряду со мной, призваны толковать пожелания этого Гордого дворянства, которое приказало, чтобы я распоряжался в республике в соответствии с законами. Будьте же, равным образом, и с моей стороны — приятным и достойным толкователем искренности в усердного исполнения моих неизменных намерений, суть которых в том, что я намерен использовать все возможности и все дни, что дарует мне Небо, выполняя волю моих дорогих сограждан. Но просите их, в то же время, умоляйте, заклинайте их — помогать тому, кто желает им лишь добра.

Кто не видит общественного зла, кто не ощущает его?.. Печальный опыт слишком хорошо научил нас распознавать отравленный источник, из которого проистекают все наши бедствия. Зависть и корыстолюбие породили распрю — она-то всё и разрушила. Проникнув на наши собрания, она притупила в наших руках орудия защиты и славы, и эти сокровища, долженствовавшие обеспечивать могущество и процветание государства, стали средством для того, чтобы раздобывать роскошь — тем более пагубную, чем она разительнее.

Пусть же согласие воссоединит то, что не может существовать без него!.. Как вам хорошо известно, малыми силами легко разрушить то, что соорудить можно лишь большими. Пусть же дух состязания — этой добродетели, столь близкой зависти и, в то же время, столь от неё далёкой, — воодушевляет нас. Поспешим! Попытаемся обогнать один другого, имея целью единственную заслугу, единственную славу — как можно лучше служить государству. Но чего стоят надежды и стремления человеческие, если они не признаны Тем, кто единым дыханием возвышает империи и разрушает их?!

Великий Боже! К Тебе, пожелавшему поставить меня на этот пост, обращаюсь я. Ты ничего не делаешь зря. Ты даровал мне корону и вдохнул в меня горячее желание возродить величие нашего государства. Закончи же дело рук своих, если моя мольба дойдёт до тебя. Закончи, о, великий Боже, дело рук своих, и вложи в сердца всей нации ту же любовь ко всеобщему благу, какой исполнено моё сердце!»

Речь эта растрогала до слёз не только родственников и друзей короля, но даже воеводу Киевщины, главу дома Потоцких, присутствовавшего на этом акте, и возбудило всеобщий энтузиазм, сопровождающий обычно начало едва ли не каждого нового правления, если только новый государь проявляет себя благосклонным к нации.

Мы опускаем здесь все частности, связанные с сеймом избрания, протоколы которого достаточно подробны. Следует лишь отметить, что небольшой промежуток времени между днём выборов и началом коронационного сейма был единственным периодом, лишённым мрака и горечи, который выпал на долю короля за всё время его правления. Непосредственно вслед за этим начались бесконечные препоны и огорчения.

Семьдесят лет ни один поляк не слышал, чтобы его король говорил на одном с ним языке. Это обстоятельство сильно укрепило позиции Станислава-Августа, лично принимавшего сотни делегаций из различных округов королевства. Он делал это с вдохновением, стараясь не только приноровиться к любой новой группе посетителей, но и сказать что-нибудь особенное и каждому члену делегации, и в адрес представляемого им города или района.

Король отвечал всем лично сам, ибо старинная традиция позволяла предположить, что канцлеры, не будучи коронованы, не могут отвечать от имени короля. Равным образом, ни одна королевская милость не могла быть скреплена государственной печатью ранее коронации; это могло произойти лишь после того, как король вручал канцлерам новые печати, нёсшие его имя, в обмен на те, что хранились у канцлеров во время минувшего правления.

К тому же из четырёх канцлеров, которых полагалось иметь в государстве, Станислав-Август при своём восшествии на престол застал в живых лишь одного — князя Михала Чарторыйского. Главный канцлер короны Малаховский и вице-канцлер Литвы Сапега скончались ещё до смерти Августа III; вице-канцлер короны, епископ премышленский Водзицкий умер в период междуцарствия. А князь Чарторыйский, семидесятилетний уже, лишь с трудом, превозмогая усталость, не выдержал бы в одиночку такую массу ежедневных приветствий.

После всех коронационных торжеств, закончился, наконец, и сейм, названный коронационным.

3 декабря 1764 года Ксаверий Браницкий, староста Галича, заявил королю:

— Вы, ваше величество, некоторым образом обещали мне начальство над артиллерией короны. Сейм избрания не признал семейство Брюлей поляками, следовательно, после старшего сына Брюля освобождается начальство над артиллерией, а после второго сына — звание чашника короны. Я надеюсь, государь, что моя служба вам не останется незамеченной, но мне известно, также, что многие ходатайствуют в пользу Брюлей, и что у вас сыновья графа вызывают сострадание. И я никак не хотел бы, чтобы моё повышение в звании стало в тягость вашему величеству и доставило вам неприятности. Кто знает, что меня ждёт... Словом, что бы вы ни решили, мне всё будет по сердцу. Получу ли я артиллерию, стану ли чашником, мне безразлично, и это никоим образом не повлияет на мою привязанность к вашему величеству и на мою признательность.

Король ответил:

— Выбирайте сами, Браницкий.

Браницкий:

— Приказывайте, государь, я буду доволен и тем, и другим.

Король:

— Я стал королём совсем недавно, но бывал при других дворах. Я хорошо изучил придворных и вообще достаточно знаю людей, и предвижу, что тысячи наушников, из числа друзей подлинных или мнимых, станут нашёптывать вам: король неблагодарен, он не сдержал данное вам слово!.. Они ожесточат ваше сердце против меня... Повторяю вам: выбирайте сами.

Борьба длилась более трёх часов. Браницкий бросился к ногам короля, добиваясь того, чтобы он принял решение. Король так и не дал ему другого ответа.

Наконец, Браницкий сказал:

— Я понимаю вас, государь, и, желая заслужить благосклонность тех, кто ходатайствует перед вами за Брюля-старшего, я выбираю всего лишь звание чашника.

Король обнял Браницкого и поблагодарил его за его великодушное решение.

Анджей Понятовский, брат короля, генерал австрийской службы, не получивший от короля никакого поощрения, обратился к нему с такими словами:

— Ваше величество обещало мне старостат Пшемышля. Я только что узнал о поступке Браницкого, и прошу вас отдать этот старостат ему, а не мне.

В этот же вечер княгиня Любомирская, дочь воеводы Руси, пользовавшаяся правом ежедневно навещать короля, посетила его минуту спустя после того, как Ксаверий Браницкий покинул его покои.

Король, в духе установившейся между ними доверительности, рассказал кузине о том, что произошло между ним и Браницким. Княгиня похвалила и Браницкого, и короля.

На следующий день, 4 декабря, перед открытием сейма, все члены дома Потоцких и все их родственники, находившиеся в Варшаве, явились гурьбой просить короля утвердить господ Брюлей в правах местных уроженцев (старший Брюль был зятем воеводы Киевщины Потоцкого) и вновь выдать им принадлежавшие им ранее патенты — если и не всем, то хотя бы двоим старшим; они просили сохранить, пусть только частично, милости, оказанные Брюлям блаженной памяти королём и, в частности, оставить старшего начальствовать над артиллерией.

Король ответил им:

— Ничто не обходится мне так дорого, как необходимость огорчать иногда людей, и ничто не приношу я так охотно, как утешение. Исходя из этого, а также из уважения к дому Потоцких, я обещаю не только не противиться получению прав гражданства господам Фредерику и Карлу Брюлям, но и всячески содействовать этому в учреждениях республики. Не скрою от вас, что я обещал место начальствующего над артиллерией господину Браницкому, старосте Галича, неоднократно дававшего мне весьма убедительные доказательства своей преданности, и поставившего на службу мне свои военные таланты, которые принесли ему, к тому же, заслуженное признание за границей. Но Браницкий вернул мне слово, не желая обмануть ожиданий господина Брюля и дома Потоцких. Так что вы, господа, должны благодарить не только меня, но и господина Браницкого.

Князь Чарторыйский, обер-егермейстер короны, кузен дядюшек короля, бывший свидетелем этой сцены, равно, как и все при ней присутствовавшие, горячо аплодировал словам короля, свидетельствовавшим, по общему мнению, о его желании стереть все следы старинной вражды между его домом и домом Потоцких — и положить, тем самым, начало уничтожению семян раздора по всей стране.

Король надеялся, кроме того, начать работу сейма в самых счастливых обстоятельствах.

Каково же было его изумление, когда вечером того же дня, отправившись нанести визит князю воеводе Руси, своему дяде, сказавшемуся больным, король обнаружил, что все, кого он повстречал в доме дяди, — и князь канцлер, и княгиня Любомирская с мужем, — оказывают ему подчёркнуто холодный приём.

Король спросил свою кузину о причинах этого.

Она ответила:

— Как может такой приём удивлять вас после того, что вы сказали утром воеводе Киевщины?!..

Король напомнил княгине её собственные слова, произнесённые накануне. В ответ он услышал намёки, полностью разъяснившиеся позже, но сразу же давшие ему понять, что князья Чарторыйские вбили себе в голову, якобы король собирается интриговать против них совместно с их соперниками из дома Потоцких, и что действия эти внушены ему обер-камергером, братом короля, которого воевода Руси с давних времён ненавидел, вступая в противоборство с ним при каждом удобном случае.

Эта жажда властвовать, эта сугубо личная неприязнь к тому или иному человеку, составлявшие страсть отца, имели, к сожалению, много общего со страстями дочери; будучи ослеплена ревностью столь же сильной, сколь и безосновательной, к своей невестке и к невестке короля, урождённой Кинской, княгиня Любомирская относила за счёт ходатайства этих двух особ то, что король совершил по совершенно иным причинам.

Сердце короля было стеснено воспоминаниями о трудностях, на которые он обрёк того же Фредерика Брюля на сейме 1762 года. Ему хотелось теперь утешить Брюля и из любви к нему самому, но ещё более в память о его матери, весьма дружески относившейся к королю в дни его ранней молодости.

К тому же граф Кайзерлинг, посол России во время междуцарствия, пользуясь правами едва ли не отцовскими, основанными на его заботах о короле в его отрочестве, спросил как-то короля (в ту пору, когда король был ещё частным лицом):

— Когда вы станете королём, не утешите ли вы Брюля, которому вы принесли столько огорчений?

Стольник Понятовский ответил ему:

— Я имею такое намерение.

— Обещаете ли вы мне это? — спросил Кайзерлинг.

И стольник дал ему слово.

Рейманн, личный врач воеводы Руси, присутствовавший при этом разговоре, много времени спустя передал его содержание своему господину. К сожалению, он сделал это слишком поздно. Сформировав единожды своё мнение, воевода Руси, как и всегда, не изменил уже его и продолжал действовать соответственно с этим.

На протяжении всего сейма он сказывался больным и не появлялся на заседаниях. Его брат, канцлер, посещал, правда, заседания, но всячески подчёркивал свою пассивность. Оба хотели проверить, как король, в одиночку, без них, выпутается из одной весьма сложной ситуации.

Дело в том, что никто иной, как князья Чарторыйские потребовали на сейме избрания ограничить права гетманов короны. Хотя тайные мотивы, ими двигавшие, коренились, возможно, в личной ненависти воеводы Руси к гетману Браницкому, их доводы, заявленные публично, так несомненно основывались на подлинном благе государства, что король счёл своим долгом не только не противиться наказам многих регионов, уполномочивших своих депутатов потребовать от коронационного сейма, чтобы власть гетмана Литвы была низведена до уровня власти коронных гетманов, но и поддержать упомянутые наказы.

После нескольких дней дебатов по этому поводу, два делегата Литвы, долее других защищавшие права литовского гетмана, умолкли, наконец. Епископ Вильны Массальский совершенно бессмысленно выступил в поддержку прав гетмана — своего отца... Закон прошёл.

Князь канцлер Чарторыйский, присутствовавший на заседании, поддержал однажды признание равных прав гетманов Литвы и короны — чтобы не показаться слишком уж непоследовательным, после того, что он говорил и как действовал на предвыборном сейме; в остальном же Чарторыйские держались теперь в этом вопросе нейтрально, предоставив всё королю.

Они поступили так, во-первых, потому, что ограничение прав гетманов рассматривалось повсеместно, как дело патриотическое, и, во-вторых, в силу того, что понимали, как усложняет их позиция положение короля, становящегося объектом недовольства таких людей, как гетманы, имевших в Польше немалый вес.

Князь Чарторыйский, обер-егермейстер короны, усиленно поддерживал в этом вопросе короля. Князь Адам Чарторыйский, сын воеводы Руси, отмалчивался. Князь Чарторыйский, епископ позенский, брат канцлера и воеводы, весьма любящий вздремнуть на заседаниях сейма, заснул на сей раз так крепко, что когда его сосед, епископ Вильны, употребил ораторский приём, как бы вопрошая своего отца: — Что же свершил ты, автор дней моих, чтобы заслужить подобное поношение?!.. — епископ позенский опрокинулся во сне ему на грудь, чем вызвал всеобщий хохот, разрушивший патетику сыновнего красноречия.

Князю Репнину было поручено предложить на этом самом сейме заключить обоюдное соглашение, мирно регулирующее мелкие приграничные споры, существовавшие между Россией и Польшей со времён Августа III — в частности, в старостатах, подведомственных князю канцлеру Чарторыйскому. Предложение это было слишком явно полезным для Польши, чтобы его можно было отвергнуть и одно из постановлений сейма назвало тех, кому предстояло осуществлять соглашение о границах.

Чарторыйские не посмели открыто противиться принятию этого постановления, но воевода Руси не упустил случая заметить королю в личной беседе:

— Не настаивайте на принятии предложения Репнина, относитесь к нему холодно: и приличия, и ваши личные интересы требуют, чтобы вы сохраняли незаинтересованный вид по отношению ко всем иностранным державам, по отношению же к России — в особенности.

Многие факты, и более ранние, и более поздние, свидетельствуют о том, что сам воевода Руси усиленно искал благосклонности и поддержки России лично для себя. В то же время, путём разного рода умствований, а также всеми иными доступными ему способами, он пытался помешать установлению искреннего и дружеского взаимопонимания между королём и той же Россией — а ведь это могло бы обернуть на пользу дела едва ли не все бедствия, омрачившие правление короля.

И всё же, невзирая на то, что налицо были многочисленные признаки нелояльности воеводы Руси по отношению к нему, король долгое время сохранял к воеводе и его брату-канцлеру величайшее уважение. И вот почему.

Во-первых, на протяжении десяти лет, предшествовавших избранию короля, его дядюшки относились к нему так же, а порой и более ласково, чем к собственным детям. Они доверяли ему почти все свои дела, благодаря чему сделали его имя более известным в стране. Признательность внушала королю, по отношению к ним, чувства, можно сказать, сыновьи.

Кроме того, перед мысленным взором короля всегда был античный пример — Робоама. Король никак не хотел, чтобы стали говорить, что он предпочёл молодых советников тем, кто на протяжении тридцати лет пользовался повсюду репутацией опор государства и отцов нации.

Наконец, найдя, при вступлении на трон, Польшу разделённой на две партии — его собственной семьи и давних её антагонистов, — король рисковал, вызывая недовольство дядюшек, потерять поддержку своей партии, не снискав в то же время расположения противной стороны.

Вот почему король был вынужден ещё в течение многих лет то и дело поступаться своим мнением — в пользу мнения своих дядьёв; хорошо зная эту склонность его ума, воевода Руси использовал её долго и тиранически, стремясь удовлетворить своё самолюбие.

На своего брата воевода имел влияние едва ли не сверхчеловеческое. Канцлер отличался большим самомнением, охотно и часто похвалялся перед теми, кому напыщенно излагал свои мнения по разным вопросам, преимущественно, политическим; исключением не был и брат, которого он любил обличать в лени и других недостатках. Стоило, однако, младшему брату возразить что-либо, одного его слова, часто даже неодобрительного взгляда бывало достаточно для того, чтобы заставить старшего умолкнуть — и брат внушал ему тогда свой взгляд на вещи, и высказывал те требования, какие были ему угодны. Это делало бесполезным искреннее расположение канцлера Чарторыйского к королю; под конец, влияние брата окончательно это расположение разрушило.

Тому же способствовало повышенное внимание, оказываемое канцлеру князем Любомирским, зятем воеводы Руси, лелеявшим князя канцлера, ухаживавшим за ним, развлекавшим его — чего король, увы, не мог больше делать.

В течение многих лет князь Любомирский тайно ревновал стольника Понятовского.

До тех пор, пока воевода Руси полагал, что он может подчинять стольника своей воле, он неоднократно выказывал ему предпочтение перед своим зятем. Этот последний прекрасно знал, кроме того, что его жена вышла за него вопреки своей воле, и что стольник пользуется большим расположением и доверием его супруги, чем он сам. Я говорю о доверии, о дружбе, ибо ничего большего между ними никогда не было.

Когда коронационный сейм уделил обоим Брюлям польское гражданство, король вернул им лишь часть того, чем они владели при Августе III, оставив за собой право распорядиться остальным. Карлу Брюлю принадлежал, помимо прочего, старостат Зипса, дававший 16.000 дукатов ренты, и зять воеводы Руси претендовал на этот старостат. Король же отдал старостат своему старшему брату. Любомирский жестоко обиделся, и кончилось всё это тем, что он стал тайно вынашивать идею возглавить, однажды, после смерти своего тестя, оппозицию...

На следующий день после открытия сейма, одна дама совершила то, что и предвидел король. Выразив Браницкому самое горячее сочувствие по поводу мнимой неблагодарности короля, проявившейся в том, что начальство над артиллерией ему не досталось, она стала поучать его, и высказала ему всё, что могло восстановить Браницкого против короля; Браницкий устоял на этот раз и остался верен королю.

Дама эта стала обрабатывать и князя Адама Чарторыйского, своего брата. Он всё ещё ревновал немного молодую жену, и объектом его ревности был, как назло, всё тот же Брюль, только что вновь получивший начальство над артиллерией. Князю Адаму стали втемяшивать, что король отдал эту должность Брюлю по ходатайству жены князя.

Рассчитывая на всегдашнюю правдивость короля, с которым они были близкими друзьями, князь Адам обратился прямо к нему, и спросил:

— Правда ли, что моя жена, совместно с княгиней Понятовской, урождённой Кинской, с которой она так дружна, ходатайствовала перед вами — и добилась того, что вы отдали эту должность Брюлю?

Ответ короля содержал только чистую правду.

— Моя невестка лишь однажды, в самых общих выражениях, говорила со мной о Брюле — просила быть снисходительным к нему, но ничего не уточняла при этом... Что же касается вашей супруги, то она даже рта по поводу назначения Брюля не раскрыла.

Здесь королю следовало бы остановиться, но, в припадке откровенности, он добавил ещё:

— Я знаю, вам внушают, что у вас есть повод ревновать к Брюлю, но это крайне несправедливо... Вы знаете лучше, чем кто-либо, сколько раз вы сами просили меня заступиться за вашу жену то перед вашим отцом, то перед вашей сестрой, и погасить семейные перепалки, от которых она так страдала. Не удивительно, что это внушило ей чувство благодарности, привязывающее её ко мне более тесно, чем к кому-либо, но таким, однако, образом, что она никогда не преступает границ супружеского долга.

Следует заметить, что в период междуцарствия, когда княгиня Любомирская, сестра князя Адама, причиняла особенно много забот своей невестке, постоянно настраивая против неё своего отца, и бедняжка по робости своей не умела защитить себя, король — в то время ещё стольник, — не раз помогал ей советами, составлял её письма, упросил даже однажды (в Пулавах) княгиню Любомирскую зайти в комнату больной невестки, чтобы помириться с ней... И хоть всё это не принесло результатов из-за неуёмной антипатии княгини, добрые чувства молодой жены князя Адама к стольнику крепли изо дня в день.

Случалось даже так, что войдя однажды без предупреждения в её комнату, стольник застал её перед каминным зеркалом, покрытым слоем пудры, на котором княгиня Чарторыйская писала пальцем его инициалы. Заметив вошедшего, она сказала ему:

— Пусть вы даже не испытываете особой склонности ко мне, но вы могли бы, из благодарности, полюбить меня немного, по крайней мере...

Сам князь Адам так привык видеть в стольнике, а потом и в короле, лучшего друга своей жены, не достигшей ещё и двадцати двух лет, что он часто привозил её по вечерам в замок и посылал одну в королевские покои выяснить осторожно, нет ли у короля его сестры. Если княгиня Любомирская была там, он увозил жену в другое место, но час спустя, когда король оказывался один, вновь привозил супругу в замок, а сам уезжал прочь. Это позволяло королю предположить, что его кузен, развлекавшийся на стороне, желал королю того же, тем более, что его жене нравилось у короля.

Тем не менее, слишком искреннее признание короля во время их беседы о Брюле, было воспринято князем Адамом болезненно, и это привело к тому, что он охладел к королю, чему немало способствовали, также, другие дамы, с князем Адамом связанные: они позаботились о том, чтобы обвинить супругу князя во многих фактах неискренности по отношению к мужу. Им не удалось, всё же, довести дело до разрыва, и князь всю жизнь оставался интимным другом своей жены — и самым снисходительным из мужей.

Воевода Руси знал об этих интригах и использовал их для того, чтобы увеличить количество недовольных королём. Что же касается его дочери, то она ещё долгие годы продолжала ежедневно бывать у короля, проводила у него одна целые часы и окружала его самым нежным вниманием, не носившим, однако, никогда любовного характера, что вызывало подчас бурные переживания короля.

Выше уже было сказано о том, как и почему власть гетманов Литвы была ограничена уровнем власти гетманов короны. Этот политически неверный шаг не только отдалил от короля Массальского и Сапегу, но и способствовал тому, что шурин короля Браницкий, собиравшийся уже было приехать в Варшаву и самым искренним образом отдать должное королю, в расчёте на то, что его былое могущество будет возвращено ему ещё при его жизни, понял, что подобные надежды не оправдаются, и так и не возвратился в столицу, ограничившись тем, что присылал туда несколько раз свою супругу, сестру короля.

Во время коронационного сейма король получил от князя Репнина, сменившего графа Кайзерлинга на посту российского посла несколько дней спустя после того, как состоялись выборы, твёрдое обещание очистить Польшу от всех русских войск. Со времён семилетней войны, некоторое число их продолжало оставаться в Польше, прежде — под предлогом охраны остатков складов военного имущества, впоследствии — согласно просьбы предвыборного сейма. Теперь, опираясь на заверения князя Репнина, король смог самолично обещать сейму, что все русские войска, до последнего человека, будут выведены.

Это обещание не было, однако, выполнено. Прежде всего, Россия уже вскоре стала замечать, что готовность Станислава-Августа идти ей на уступки — значительно меньше, чем это имело место при Августе II и Августе III. Она никак не могла не учитывать бесконечных проволочек, посредством которых польская сторона всячески отдаляла проведение в жизнь закона, принятого на коронационном сейме — а он был призван и мог на самом деле обеспечивать возможно лучшее взаимопонимание между Польшей и Россией, в процессе работы комиссии по уточнению границ.

Единственным источником этой сдержанности польской стороны были советы князя воеводы Руси, не перестававшего твердить королю, что если не избегать внешних проявлений тесной дружбы с Россией, вся нация будет считать, что её король расплачивается самым постыдным образом, с Россией за полученную им с её помощью корону.

Король же, весьма ревниво относившийся к своей репутации, стал придавать слишком много значения производимому им впечатлению — это влияло теперь на его решения больше, чем следовало. Ведь Россия не требовала, в сущности, от короля ничего несправедливого или наносящего ущерб Польше, значит, следовало, напротив, поддерживать — именно исходя из патриотизма! — добрые отношения с Россией и всемерно их укреплять.

Князь Репнин проницательно спрашивал короля, не внушена ли ему линия поведения такого рода его дядьями. Король постоянно отрицал это, не желая их подводить.

Здесь важно не забыть упомянуть об одном обстоятельстве, имевшем место на сейме избрания. В начале его работы было решено, что помимо актов, непосредственно касающихся избрания и pacta conventa, на сейме не будет обсуждаться ни один закон. Тем не менее, там был принят декрет, согласно которому будущий король имел право подписывать в Литве патенты лишь тем единственным кандидатам, коих выдвигало дворянство соответствующего округа. Между тем все предыдущие короли, включая Августа III, располагали правом выбора из четырёх кандидатов, представляемых дворянством — так же, как это было в землях короны. То было первое ограничение прав короля в Польше со времени смерти Августа III. Авторами декрета были Массальские, но ничего не было бы решено, если бы Чарторыйские не захотели этого; Массальские были их ставленниками, а Чарторыйские располагали на этом сейме всевластием.

А вот одна из ситуаций, когда князь воевода Руси открыто проявил своё нерасположение к королю.

Обер-камергер Понятовский, старший брат короля, не только был избран депутатом на сеймике в Бельцке, но все, кто этот сеймик составляли, единодушно пожелали, чтобы в наказ депутатам воеводства, направлявшимся на коронационный сейм, был включён параграф, согласно которому депутатам вменялось в обязанность поставить перед сеймом вопрос о том, чтобы братьям короля и их потомкам был уделён княжеский титул. Тщетно обер-камергер сопротивлялся — параграф был включён в наказ.

Когда же депутаты от Бельцка внесли на сейме это предложение, обер-камергер взял слово и здесь, заявив, что он не просил ни о чём подобном, протестовал против этого, протестует и сейчас. Двое других братьев короля, генерал австрийской службы и аббат, говорили о том же всем своим друзьям. Король, в свою очередь, высказался в том же смысле. И всё же сейм, сохранявший ещё примитивный энтузиазм, проявляемый обычно в начале всякого нового правления, безусловно и согласно потребовал того, чтобы дом короля был украшен этим титулом.

Король выступил с протестом и сказал, что он прекрасно помнит статью pacta conventa, гласящую, что избрание кого-либо королём не даёт ни прерогатив, ни законных преимуществ в Польше ни одному другому дворянину королевства.

При обсуждении этого вопроса князь Чарторыйский и не смог скрыть своей досады, проявившейся во многих его репликах, словно этот титул, сам по себе, добавлял что-то к могуществу короля или уменьшал весомость княжеского титула, унаследованного Чарторыйскими от предков. По крайней мере, никто не мог вообразить иных доводов, которые могли бы заставить Чарторыйских столь яростно протестовать против этого внимания сейма к дому Понятовских...

В промежутке между коронационным сеймом 1764 года и очередным сеймом 1766 годах недружелюбие Чарторыйских по отношению к королю проявлялось, со дня на день, всё определённее. Якобы из патриотизма, они распространяли по всей стране утверждение о том, что король принципиально решил ослабить влияние семей магнатов: 1) ограничив применение liberum veto; 2) сократив богатства духовенства; 3) подняв уровень жизни третьего сословия и крестьянства; 4) покровительствуя диссидентам.

Легко понять, как вредили репутации короля, — при том, что нация находилась ещё во власти старомодных предрассудков и плохо усвоила подлинные начала религии и свободы, — подобного рода «предостережения», исходившие от его же собственных дядюшек, которым король был обязан частью своего воспитания. Мало кто из посторонних знал короля достаточно близко, чтобы не уверовать в то, что уж кто-кто, а его дядья должны были лучше всех знать намерения короля, и лишь совсем немногие могли предположить, что эти самые дядья короля были людьми столь зловредными, чтобы предпринимать всё это исключительно из недоброжелательства.

И, тем не менее, все мотивы, побуждавшие Чарторыйских (точнее, князя воеводу Руси, руководившего остальными) действовать именно так, а не иначе, сводились только лишь к досаде по поводу упущенной воеводой короны и боязнью, как бы король, опираясь на завоёванную в первый же месяц его правления популярность, возраставшую с каждым днём, не подорвал доверия нации к нему, воеводе Руси, и не утратил необходимости в услугах дома Чарторыйских.

Долгое время король закрывал глаза на многочисленные сообщения о столь предосудительных слухах, распускаемых его дядьями, пытавшимися обвинить короля в преступных замыслах по вышеперечисленным вопросам — тем же самым, значение и важность разрешения которых они сотню раз внушали ему в те времена, когда рассматривали его как своего ученика, а не как соперника.

Достаточно вспомнить, что говорил воевода Руси королю, в канун его избрания, по поводу ослабления влияния могущественных польских семей...

Два обстоятельства способствовали тому, что недобрые выпады Чарторыйских против короля находили питательную среду. Первое было связано с тем шумом, который был поднят вскоре после вступления Станислава-Августа на престол в связи с якобы предполагавшейся его женитьбой на великой герцогине Елизавете, дочери Марии-Терезии. Источником второго был проект русской императрицы облегчить судьбу сектантов, иноверцев и прочих диссидентов, живших в Польше.

Необходимо разъяснить здесь и то, и другое.

Из вышеизложенного уже известно, почему при избрании Станислава-Августа отсутствовали посланцы дворов Вены и Парижа. По тем же причинам Австрия и Франция долгое время не признавали Станислава-Августа королём, чему несомненно способствовало также недовольство этих дворов столь явным стремлением России помешать их влиянию на то, что происходило в Польше. В то же время оппозиция Австрии и Франции выборам короля Польши, хоть не выраженная официально, такой степени оскорбила надменный ум Екатерины II, что она пригласила короля Пруссии вынудить Австрию военной силой, прусской и российской, признать королём того, кому она расчистила дорогу к трону.

Король Пруссии, не успевший ещё толком отдышаться от семилетней войны, упрашивал и едва ли не умолял Екатерину избавить его от новых сражений.

Этот шаг Екатерины II побудил, тем не менее, Австрию и Францию приступить к признанию Станислава-Августа королём. Процесс признания шёл долго и сложно, а король Пруссии, избежав необходимости воевать, не упустил всё же ещё одной возможности настроить Россию против Австрии.

Он сообщил императрице, что ему достоверно известно, будто бы король Польши ведёт в Вене переговоры, имея в виду не только своё официальное признание, но и рассчитывая получить руку великой герцогини Елизаветы. Он основывался при этом на нескольких весьма безответственных, ребячливых словах самой принцессы, повторяемых в обществе, повода к которым король Польши не давал ни каким-либо заявлением, им сделанным, ни своим поручением кому-либо.

Эти ложные слухи задели императрицу лично. Неизвестно, было ли дело в чисто-политической ревности или в чём-либо ещё, но она поверила сообщённым ей сведениям — и последовал такой взрыв гнева по адресу Станислава-Августа, что в течение семи месяцев императрица не пожелала ответить ни на одно письмо короля, вменив ему в вину, как грубейшую ошибку, поиски новых связей без её участия.

В это же самое время Вольтер, решивший использовать свою славу для утверждения принципов терпимости, неоднократно, в повторявших одно другое письмах, не переставал подстрекать самолюбие императрицы, делая вид, что, по его мнению, она одна и позволяет ещё надеяться на уничтожение антифилософических суеверий...

Жаждавшая славы любого рода, Екатерина тем охотнее ухватилась за эту идею, что увидела возможность употребить её для достижения реальных политических целей. Провозгласив себя покровительницей всевозможных диссидентских вероисповеданий, существовавших в то время в Польше, она сразу же снискала расположение христиан, не католиков, по всей Европе, и стала едва ли не сувереном для более чем двух миллионов польских иноверцев. Сектанты увидели в ней не только могучую правительницу сопредельного государства, но, кроме того, как бы главу их религии — и были преданы ей так же, примерно, как католики папе.

Осознав себя в этом новом качестве, Екатерина и приказала своему послу в Польше князю Репнину всячески защищать интересы иноверцев — как перед всем местным населением, так и перед королём. Король же, будучи весьма далёк по своим принципам от того, чтобы одобрить преследование кого бы то ни было, мог ответить на приказ такого рода лишь выражением готовности препятствовать любым конкретным несправедливостям и гонениям, на которые иноверцы имели бы основание пожаловаться.

Дело защиты иноверцев было предметом особенно деликатным, если учесть, что польская нация была ещё охвачена приверженностью к самому яростному католицизму; оно не могло быть, разумеется, решено немедленно, разом. Действовать следовало неторопливо, с величайшей осмотрительностью, шаг за шагом, постоянно сообразуясь с обстановкой. Князь Репнин и сам признавал, сколь основательным был бы такой именно подход — и в период между сеймами 1764 и 1766 годов мудро предпринимал в этом направлении лишь весьма умеренные меры.

Но как только в Польше прослышали, что между Россией и королём ведутся переговоры о чём-то благоприятном для укрепления веротерпимости, князья Чарторыйские немедленно выступили в роли защитников истинной веры, примешав к этому иронию по поводу недовольства королём в России из-за его предполагаемого брака с австриячкой.

Обстановка осложнялась к тому же ещё и тем, что король Пруссии, крайне раздражённый учреждением в Польше генеральной таможни (на сейме избрания, по предложению тех же Чарторыйских), не давал вздохнуть польской торговле на Вистуле, обложив каждый польский корабль пошлиной, принёсшей его казне за первый же год более 100.000 дукатов; это удвоило личную неприязнь, существовавшую между королями Польши и Пруссии.

Ну, и учитывая, что искреннее почтение к правде, которое должен испытывать каждый, пишущий об истории, требует отчёта решительно обо всех обстоятельствах, так или иначе влиявших на описываемые события, следует признать здесь, что во многих распрях в семействе короля, последствия которых не могли не сказываться на его родственниках и его друзьях, играли в ту пору роль женские страсти. Ни одна из дам не имела оснований похваляться тем, что ей удалось управлять поступками короля или выведать его секреты, но все они немало способствовали его терзаниям, возбуждая в окружении короля взаимную враждебность, гасить которую ему стоило немалого повседневного труда. Одна лишь княгиня Любомирская хорошо разбиралась в делах — её отец помогал ей в этом, — хоть и делала частенько вид, что дела её вовсе не интересуют.

В подобных обстоятельствах, внешних и внутренних, приблизился срок созыва сейма 1766 года, за несколько дней до открытия которого князь Репнин получил неожиданный приказ потребовать, чтобы условия существования в мирное и военное время и преимущества, которыми пользовались граждане Польши — сектанты и иноверцы, — были полностью уравнены с правами и преимуществами католиков.

Сообщая об этом приказе королю, князь Репнин признал, что он с грустью предвидит самые страшные и печальные последствия этих требований для Польши — ведь действие приказа могло быть, в сущности, безграничным...

Страстно желать чего-либо всегда было присуще Екатерине; требования безусловного исполнения своей воли отметили собою первые же годы её правления... Что же касается короля Пруссии, то он прекрасно понимал, что если существование лютеран и кальвинистов станет в Польше более лёгким, многие его подданные охотно порвут с деспотическим режимом, царившим в его государстве, и переселятся в Польшу — тогда ещё страну свободы. Но он знал столь же хорошо, как бесконечно далека ещё польская нация от какой-либо терпимости в религиозных вопросах, и предвидел поэтому с полной уверенностью, что все попытки уравнять диссидентов в правах с католиками (особенно же попытки поспешные и неумеренные) неизбежно вызовут в Польше самые бурные волнения — и тогда, гонимые страхом, в его страну вернутся не только недавно выехавшие из неё инакомыслящие, но и тот остаток диссидентов, немцев по преимуществу, что жил в прилегающих к Пруссии польских регионах. Более того, он предвидел и то, что в ходе этих событий в самой Польше произойдёт ещё большее ослабление центральной власти, что сулило Пруссии немалые выгоды. Вот почему прусский король всячески стремился выглядеть ревностным сторонником покровительства польских иноверцев со стороны русской императрицы — и её соучастником в этом деле.

В подобной ситуации королю ничего не оставалось, как написать императрице. Репнин сам посоветовал это королю, настаивая на том, что письмо должно быть выдержано в манере, которая ни в коем случае не ранила бы самолюбие государыни, не задела бы её величия. С другой стороны, воевода Руси усиленно подчёркивал, что король скомпрометирует себя в глазах нации самым серьёзным и даже опасным образом, если не представит императрице убедительно и без прикрас все доводы, по которым её требования исполнить невозможно.

Желая выполнить оба эти совета, король и набросал нижеследующее письмо.

Копия письма короля — императрице от 5 октября 1766.

«Государыня, сестра моя. Стремление не сделать ничего такого, что не пришлось бы по душе вашему императорскому величеству, всегда было, вам это известно, могучей движущей силой моего поведения. Именно поэтому я не писал пока вашему императорскому величеству по делу иноверцев. Но теперь я со всей силой ощутил, что по глупости лишаю себя удовлетворения, всегда столь для меня желанного, обратиться с доверием непосредственно к дружбе вашего императорского величества, неоднократно мне выказанной. Мною движет также страх — я боюсь, что впоследствии стану упрекать себя, не способствовав всеми возможными средствами сохранению моего государства. Пусть же Небо расположит ваше внимание и ваше сердце благосклонно выслушать меня.

Величием вашей души, пожелавшей иноверцам Польши лучшей доли, и тем самым пожелавшей поднять уровень жизни во всём королевстве, руководят без сомнения принципы всеобщего благоденствия. Но степень преимуществ, которыми предполагается наделить диссидентов, должна быть определена весьма точно, чтобы это действительно привело к процветанию Польши — как того и желает ваше императорское величество.

Природа свободной страны, такой, как наша, несовместима с допущением к законодательству тех, кто не исповедует господствующую религию. Чем больше национальных свобод заключено в действующей конституции, тем более соразмерно должны действовать граждане, допущенные к движению машины, подчиняясь прямо и уважительно законам. Введение же в обиход разнообразных мнений, тем более, по такому политически острому вопросу, как религия, может лишь породить частые несообразности, весьма опасные там, где высший абсолютный авторитет, полностью олицетворяемый личностью суверена, не может предложить поправки столь же быстро осуществимой, сколь и достаточной, чтобы сгладить недоразумения.

Понять ход моей мысли поможет пример. Ни Голландия, ни Англия никак не могут быть заподозрены в том, что ими управляют предрассудки. Вместе с тем, страны эти управляются законами, исключающими из числа законодателей и из числа магистратов, представляющих исполнительную власть, всех, не исповедующих господствующую религию, ибо те же магистраты, объединившись в масштабах всего государства, способны поколебать его основы.

И если верховный совет Германии составлен из судей-католиков и не католиков, то это результат тридцати лет войны; это не трибунал республики, вроде нашей, а собрание независимых вооружённых суверенов, чьи непрерывные междоусобные войны прекрасно доказывают, что политически эти судьи никак не связаны.

Не будь я так убеждён в том, что основой своей политики вы действительно сделали великие принципы справедливости, я счёл бы излишним рассуждать на эту тему, находясь лицом к лицу с могуществом. Ваш посол предъявляет нам от вашего имени самые крайние требования и заявляет, что ваша армия готова употребить в этой стране всю власть своих шпаг, если сейм не допустит иноверцев к законодательству. Я, однако, невзирая на это, продолжаю думать, что, принуждая нас даже и самыми сильными средствами к тому, что ваше императорское величество рассматривает как наше благо, вы вовсе не предполагаете причинить нам зло.

Надеюсь, мне удалось достаточно ясно объяснить вашему императорскому величеству почему мы рассматриваем всё, что расширяет границы веротерпимости, как великое зло, к которому мы, по совести, не можем приложить руки — и мне, знающему ваше императорское величество, невозможно поверить, чтобы вы когда-либо захотели принудить кого бы то ни было сотворить нечто во зло себе самому.

То, как вы до сих пор неизменно распоряжались своей колоссальной мощью, породило политическое доверие, испытываемое по отношению к вам столькими государствами и столькими сердцами...

Это слишком драгоценное преимущество (тем более, что оно позволяет вам положительно влиять на любое другое могущество — без войн, по всей Европе), чтобы вы добровольно, без крайней необходимости его лишились.

Нет, и ещё раз нет: я не верю в то, что вы начнёте войну в Польше, что вы прикажете вашим войскам, которые здесь дислоцируются, действовать враждебно нам только лишь потому, что нация не захочет допустить иноверцев к законодательству и суду. Вы слишком справедливы для этого, ваши принципы — слишком гуманны.

После столь высоких материй, затрагивающих интересы целых наций, я вынужден упомянуть и о себе лично.

Не будет ли угодно вашему императорскому величеству бросить взгляд на моё положение? Если с момента моего избрания меня подозревали в тайных договорённостях с вами, Мадам, по вопросу об иноверцах, а люди злонамеренные осыпали меня самой отъявленной клеветой, то каким же будет общественное мнение, когда нация увидит, как ваши войска именно по этому самому поводу потребуют того, к чему все относятся с омерзением и от чего меня всегда предостерегали, как от случайности вполне возможной и даже неизбежной — хоть мне и удавалось пока сдерживать страсти, призывая к элементарной терпимости и от своего имени, и прикрываясь согласием вашего императорского величества.

Рекомендуя этой нации избрать меня королём, вы несомненно не желали сделать меня объектом проклятий. Так же несомненно и то, что вы не предполагаете сделать меня мишенью для оружия вашей армии. И я заклинаю вас учесть хотя бы, что если осуществится то, о чём сообщил мне князь Репнин, для меня не останется середины. Мне придётся или подставить себя вашим ударам, или предать мою нацию, не исполнив своего долга. Вы едва ли захотели бы видеть меня королём, будь я способен на это последнее.

Молния — в ваших руках. Обрушите ли вы её на ни в чём не повинную голову того, кто, единственный из всех, привязан к вам столь долго, столь нежно и столь искренне?»

Краковский епископ Солтык, видя, что те же самые Чарторыйские, что всегда выступали против преследования иноверцев, разжигают теперь религиозный фанатизм народа, решил возглавить польский католицизм. 11 октября 1766 года он произнёс на сейме пламенную речь, суть которой сводилась к предложению принять закон, осуждающий на бесчестие и конфискацию имущества всякого, кто осмелится когда-либо, на каком угодно другом сейме предложить что-нибудь в поддержку иноверцев.

Речь эта произвела такое несомненное и так ярко проявившееся впечатление на всех членов сейма, что присутствовавшие на этом заседании диссиденты решили, что настала минута, когда с ними жестоко расправятся. Никто не осмеливался произнести хотя бы самое робкое увещание, способное умерить запальчивость большинства.

Король видел, что вот-вот будет единодушно принят предложенный Солтыком закон — самый суровый закон против диссидентов, самый оскорбительный для императрицы — и, в силу этого, самый опасный для государства. И он решил, что его долгом является пойти на риск — чем бы это ему не грозило, — и взять слово самому, хотя по давней традиции суверен, поддерживая авторитет трона, не должен был обращаться непосредственно к своему народу...

И король произнёс большую речь, в которой призвал не спешить с принятием новых законов, обратил внимание присутствовавших на необходимость вести обсуждение постепенно и в умеренных тонах, а в конце напомнил, что обсуждения подобного рода проводят обычно маршалы — и предложил, выполняя рекомендации воеводств, назначить безотлагательно министром и великим маршалом короны князя Любомирского, один из предков которого верно служил уже однажды Польше в том же звании — ещё при Яне Собеском.

Ослабив, тем самым, интенсивность религиозного рвения, король переключил внимание присутствующих на совершенно иной объект. Торжественность обряда, связанного с назначением маршала, и длительность церемониала прервали более чем на два часа обсуждение вопроса об иноверцах и дали время одуматься слишком разгорячённым умам. И они действительно одумались, причём столь основательно, что второй речи епископа Кракова, произнесённой на том же заседании, оказалось уже недостаточно, чтобы вновь вызвать прежнюю реакцию. Критический момент остался позади в ту самую минуту, когда король, заканчивая свою речь, пригласил князя Любомирского, зятя воеводы Руси, получить у подножия трона жезл великого маршала короны.

По существовавшему тогда этикету, все сенаторы подходили целовать королю руку — в знак благодарности за назначение министра, их нового коллеги. Тесть Любомирского приблизился к королю, наряду с остальными, и, в своём прежнем стиле, как бывало дядя говорил племяннику, сказал королю вполголоса по-латыни:

— Optime[66].

Это одобрение, относившееся преимущественно к тому, вроде бы, как искусно отвёл король удар, угрожавший диссидентам, означало, однако, как это будет видно из дальнейшего, исключительно удовлетворение князя Чарторыйского тем, что место министра (первое в государстве) доверено его зятю.

Этот последний действительно заручился в поддержку такого назначения рекомендациями многих сеймиков, что как бы выражало всеобщее желание наций чтобы Любомирский стал великим маршалом, обогнав многих других, собственного дядю Мнишека, например, маршала двора короны. Но поскольку в рекомендациях такого рода в те времена обычно никому не отказывали (особенно, если о них просили), их рассматривали попросту как акт вежливости; успешность ходатайства бывала, обычно, безразлична тем, кто его давал. Тому же Мнишеку было никак не менее легко получить такие же точно рекомендации.

Верно, что ни один закон не обязывал короля перевести Мнишека со второго места на первое. Верно, также, что по своим личным качествам Любомирский обещал управляться на месте маршала более толково, чем Мнишек. И всё же уступчивость короля желаниям Чарторыйских и, пусть лишь по видимости, требованиям сейма, стала одной из основных причин пережитых государством вскоре потрясений...

4 ноября того же года князь Репнин, во время парадной церемонию публичной аудиенции, в присутствии всего сената, находясь, как посол, между королём и примасом, прочёл речь, в которой официально, от имени императрицы, потребовал для сектантов и иноверцев Польши полного равенства с католиками.

Бенуа, от имени Пруссии, повторил 10 ноября то же требование и своего государя — не менее официально и торжественно, соблюдая лишь требуемую этикетом разницу в рангах между послом Репниным и самим Бенуа, который был лишь посланником.

Однако, уже на следующий день, 11 ноября, стало ясно, что на этом сейме права иноверцев вовсе не являются для этих двух министров самым существенным и самым срочным делом, ибо оба они обнародовали полностью идентичные декларации, в которых настаивали на установлении самым законным образом так называемого liberum veto — иначе говоря, решающего значения одного единственного голоса, поданного против, в любом государственном вопросе и, в частности, в деле увеличения налогов и численности войск.

Декларации России и Пруссии содержали такие, примерно, выражения, как: все благонамеренные лица должны примениться к требованиям императрицы, дабы не подвергнуться опасности разного рода непонятных последствий, которые несомненно будут иметь место, в случае, если данные требования не будут выполнены...

В ночь, последовавшую за появлением указанных деклараций, король написал и приказал вывесить анонимный памфлет, под названием: «Соображения весьма благонамеренного гражданина по поводу русской и прусской памятных записок от 11 ноября сего года...»

Сам же король обсуждал с узким кругом своих приближённых следует ли сохранять принцип большинства на всех будущих сеймах, и следует ли, наконец, в вопросе о диссидентах, принять постановление, примиряющее русские требования с местным фанатизмом.

Но случилось так, что прибывший в замок почтенный канцлер Замойский обратился к королю со следующими словами:

— Русская и прусская декларации — это, по сути, почти объявление войны. Не забывайте, что каждая капля пролитой крови и каждая крестьянская хижина, преданная огню, падут на вашу совесть, если вы станете упорствовать в своём героизме, сколь бы привлекательно он ни выглядел. У нас всего восемнадцать тысяч войска, оно плохо экипировано и командуют им четыре гетмана, настроенные против вас. У нас нет артиллерии, а в Польше находятся пятьдесят тысяч русских солдат, пруссаки немедля присоединятся к ним, а австрийцы не станут сражаться на нашей стороне...

Эти слова отвратили короля от идеи защищаться — бесперспективно и бессмысленно. Он понимал, что почти все наиболее могущественные польские семьи выступили бы против него, с королём почти никого не оставалось — это, главным образом, и заставило его уступить.

18 ноября Виельгорский внёс пагубный закон о liberum veto — таким, каким желал его видеть Репнин. Воевода Руси, в течение всей своей жизни голосовавший не иначе, как записочками, состоявшими из пяти-шести строчек, не постыдился зачитать 22 ноября написанное на трёх страницах выступление в поддержку предложенного Виельгорским закона, который и был принят единодушно. В своей речи воевода заявил, также, об уходе с поста маршала конфедерации.

Репнин полностью отдалился от короля, доверял, казалось, только князю Чарторыйскому и его дочери, и выглядел в то же время таким довольным тем, что ему удалось установить liberum veto, что словно и думать забыл о всех иноверцах на свете, и сейм принял по поводу них, в конце концов, декрет, содержавший почти все пункты, предлагавшиеся ранее краковским епископом.

Чарторыйские решили было, — да и почти все прочие поверили в это заодно с ними, — что столь энергичное покровительство иноверцам со стороны императрицы было вызвано лишь кратковременной вспышкой её честолюбия, разжигаемого лестью Вольтера, и что натолкнувшись на трудности в решении этого вопроса, она к нему остыла. А так как им удалось вдохнуть жизнь в идола liberum veto, Чарторыйские надеялись остаться навсегда фаворитами России и управлять действиями короля. Одновременно, они рассчитывали и властвовать над всей нацией, после того, как они подольстились к ней в деле диссидентов.

Подобными предположениями они убаюкивали себя со времени конца сейма 1766 года до марта 1767-го.

Каково же было их удивление, когда Репнин явился сообщить им, что императрица, одобряя их участие в утверждении liberum veto, надеется, что они проявят готовность выполнить её пожелания и в отношении иноверцев и сектантов, достичь полного равенства которых с католиками в Польше она хочет. Приглашая Чарторыйских принять участие в решении проблемы диссидентов, Репнин дал им ясно понять, что это является обязательным условием их поддержки Россией.

Ошеломлённые неожиданным предложением, Чарторыйские осознали, тем не менее, что они обесчестят себя, потеряют лицо в глазах нации, взявшись за подобное дело — после всего шума, поднятого ими же самими в связи с якобы не терпящей инакомыслия их приверженностью к католицизму. И они не нашли другой отговорки, кроме как заявить Репнину, что ни в одном важном для Польши вопросе, тем более, в данном, сложнейшем из всех, они не могут — и не должны, как благонамеренные граждане, — ничего предпринимать без короля.

Репнин тотчас же решил покинуть Чарторыйских, и выполнять полученное им задание с помощью кого-либо ещё.

Он обратил своё внимание на клан Потоцких.

Он дал знать Радзивиллу, который после проигранной в 1764 году схватки с русскими в Слониме, жил за границей, что Россия готова не только позабыть прошлое, но и поднять на более высокую ступень оказываемое ему доверие и его власть.

Он пообещал четверым гетманам и, прежде всего, Браницкому, Ржевускому и Сапеге, возвратить им их былое могущество, равно, как и вернуть главному казначею Бесселю всё, чем он обладал при Августе III.

Мнишеку, его супруге, урождённой Брюль, и Потоцким он подал надежду на то, что Станислав-Август будет в близкое время лишён трона.

Попавшись на эту приманку, почти все вышеперечисленные лица собрались в мае 1767 года в Радоме, и сразу же после того, как было принято решение образовать конфедерацию, воевода Киевщины Потоцкий спросил, не следует ли начать её деятельность с провозглашения междуцарствия?

Направленный в Радом князем Репниным полковник Карр, родившийся русским внук шотландцев, ответил Потоцкому следующим образом:

— Императрица не хочет, чтобы в Польше был другой король, не тот, что есть сейчас. Она хочет, чтобы иноверцы и сектанты были полностью уравнены в правах с католиками и чтобы основные законы Польши были приведены в соответствие с её волей. Она желает также, чтобы конфедерация, основанная ныне в Радоме, направила в Петербург посольство, с просьбой оказать конфедерации вооружённую поддержку и дать гарантии всем шагам, которые она предпримет в будущем.

Когда же воевода Киевщины, опираясь на данное ему обещание лишить вскоре короля трона, попытался торговаться, Карр заметил ему:

— У вас же нет письменного обещания... Вероятно, вы плохо поняли услышанные вами слова... Теперь же необходимо, чтобы изложенные мною требования были выполнены всеми вами, здесь присутствующими. Я не выпущу вас из Радома до тех пор, пока вы не подпишете необходимые документы. Как вам, вероятно, известно, город окружён пятнадцатью тысячами русских солдат, и их пушки — заряжены.

После столь убедительного аргумента, полное равенство иноверцев и сектантов с католиками было немедленно утверждено, а гарантии будущему правительству (о сроках создания которого радомская конфедерация понятия не имела) были запрошены через четверых так называемых послов...

С самого дня своего избрания король ввёл в обиход ежедневные собрания у него — Чарторыйских, канцлера и воеводы, канцлеров Замойского и Пшездзиевского (вице-канцлера Литвы), князя Любомирского, братьев короля Казимира и Михала, который на протяжении нескольких первых лет вёл протоколы этих совещаний, а также Огродского, бывшего некогда спутником короля во время его миссии в России, великого нотара, а затем и великого секретаря, поставленного ныне королём во главе своего кабинета; иногда в собраниях принимал участие и Анджей Понятовский, младший брат короля, генерал австрийской службы, умерший тридцати восьми лет от роду...

Вспоминая о том, как его дядья посвящали когда-то его самого чуть ли не во все свои дела и привлекали его к их исполнению при Августе III, король намеревался так же точно использовать и своих братьев. Ввиду того, однако, что братья короля не подчиняли своего мнения мнению князей Чарторыйских, каждый раз, как братьям казалось, что советы и рекомендации их дядюшек служат личным интересам Чарторыйских, а никак не королю, возникали дискуссии, нарушавшие мир и покой королевского дома, наносившие ущерб многим начинаниям короля и наполнявшие его жизнь огорчениями.

Князь Адам Чарторыйский был в числе постоянно приглашаемых на совещания у короля, но он избегал присутствовать на них так часто, как это ему удавалось; он поступал так потому, что прилежание подобного рода вообще не было в его вкусе, и потому ещё, что знал наперёд: ему не избежать того, чтобы кому-нибудь на совещании не понравиться — то ли собственному отцу, то ли королю...

Чтобы дать читателю представление о том, в каком роде действовали князья Чарторыйские — и какие последствия падали в результате на плечи короля, достаточно привести здесь две беседы короля со своими дядьями.

Первая — между королём и воеводой Руси.

Король. — Я провёл в юности пять лет рядом с вами, у вас на глазах, под вашим руководством. В те годы ваше отношение ко мне было столь сердечным, что составляло отраду моей жизни. Я буду всегда благодарен вам за это. Кроме того, я не знаю никого, кого мог бы счесть более способным возглавить управление, чем вы. Вот почему я надеялся и продолжаю надеяться сохранить с вами как можно дольше самую доверительную близость. Однако повседневный опыт последнего времени убеждает меня в том, что вы со своей стороны не отвечаете мне подобным же расположением — и я жалуюсь вам же на вас.

Он. — Вы прислушиваетесь к другим советам, государь, не к нашим — это и является причиной всех потрясений.

Король. — Я понимаю, что вы имеете в виду. Вам не нравятся мои братья. Вам неприятно видеть их на наших ежедневных совещаниях. Но, поскольку я постоянно поручаю братьям проведение в жизнь результатов этих совещаний, было бы слишком жестоко не допускать их на наши обсуждения или потребовать от них беспрекословного подчинения. Один из братьев старше меня на одиннадцать лет. Младшим прекрасно известно, что пока я был всего лишь частным лицом, привлекаемым к вашим политическим консультациям, мне не возбранялось высказывать своё мнение даже в тех случаях, когда оно не совпадало с вашим...

Что же изменилось сегодня? При распределении разного рода милостей, едва один процент уделяется по рекомендациям моих братьев, а девяносто девять процентов мест и званий получают те, кому покровительствуете вы или ваш брат. Если взять правительственные решения, то я почти никогда не принимаю их советов — вопреки вашим... Вам следовало бы довольствоваться этими доказательствами того, что я не отдаю предпочтения ни собственным своим мнениям, ни мнениям более молодых советников — перед мнениями моих дядюшек, возраст и опыт которых делают для меня их советы особенно драгоценными.

Вытерпите ещё, чтобы я сказал вам прямо, что с великолепными данными, вас отличающими, сосуществуют два качества также определяющие ваш характер — высокомерие и лень. Вам недостаточно брать всегда верх в конце споров в моём кабинете — сама дискуссия представляется вам оскорбительной, она утомляет вас, и только лишь поэтому вы настаиваете на том, чтобы мои братья не участвовали в наших обсуждениях.

Вспомните, как позавчера вы не сдержались, и посоветовали мне приказать выйти из кабинета тем, кто возражал против моего мнения. Я был вынужден ответить вам, что если принять это за правило, то я не знаю, кто мог бы в кабинете оставаться... Сама моя снисходительность, моё величайшее уважение и доверие к вам должны были бы вернуть мне ваше доверие и ласку — хотя бы во имя всеобщего блага, которому я не смогу служить, если ваше сердце не станет для меня тем же, что и моё — для вас.

Я готов первым заявить, что судьба ошиблась, кажется: ей следовало сделать королём вас, а меня — вашим министром. Но раз уж ей было угодно распорядиться, чтобы королём стал я, мне остаётся только употребить все свои силы, добиваясь от вас того, что я хочу.

Воевода закончил беседу несколькими благопристойными фразами, но не изменил своей манеры действий по отношению к королю; он ограничился тем, что вечером того же дня самодовольно повторил своему сыну и своей дочери последние слова короля в этом диалоге.

Некоторое время спустя королю представился случай заметить канцлеру Чарторыйскому:

— Чем более полагаюсь я на вашу ко мне привязанность, тем грустнее мне становится, когда я вижу, как держитесь вы со мной изо дня в день, и когда я читаю разного рода письменные свидетельства, которые случай приносит мне в руки — судя по ним, вы и ваш брат не только не испытываете ко мне той дружбы, какой полон я по отношению к вам, но что напротив, вы не останавливаетесь перед тем, чтобы публично выражать неодобрение моим поступкам и приписывать мне дурные намерения — короче говоря, вы стремитесь отвратить от меня сердца моей нации.

Канцлер пытался сперва всё отрицать, но когда король назвал ему тех, кому канцлер писал в этом именно смысле, он решился сказать:

— Мы никак не хотим прослыть роялистами — это не принесёт нам чести.

Король. — Пока король не нарушает обязательств, принятых им перед лицом свободной нации, пока он, напротив, использует все свои способности, всю энергию для того, чтобы увеличить процветание нации в её повседневной жизни и сделать её более значительной в мире, прослыть роялистом ни для кого не позорно. И уж конечно, министр, дядя короля, не должен стыдиться этого — тем более, если король поступает и принимает решения, следуя советам того же министра, того же своего дяди. Как раз напротив, официальной обязанностью каждого министра, который отчётливо видит искренность намерений короля и справедливость его помыслов и поступков, является представлять их широкой публике в самом выгодном и самом подлинном свете — ибо это единственный способ приблизить поистине счастливые и поистине желанные для родины результаты. Тот же, кто перед всей нацией хулит короля, желающего ей добра и делающего добро, отягощает свою совесть всем тем ядом недоверия, какой он изливает, разделяя короля и его свободную нацию. Он становится причиной несчастий своей родины, разрушая её единство — без которого, как известно, ни одно свободное государство процветать не может.

Канцлер бормотал слабые оправдания и софизмы, а король, заключая разговор, заметил ещё:

— Если вы станете слушать только собственное сердце, вы вновь станете для меня тем, кем были когда-то, но и для меня, и для всей страны есть и будет несчастием, если вы позволите руководить собой внушениям и страстям других.

Но и эта беседа была, в сущности, бесполезной — по тем же причинам, что и первая.

Один случай, малозначительный сам по себе, доказывает, до какой степени завистливо относился воевода Руси к каждому успеху короля — решительно в любой области, и как искал он малейшую возможность навредить королю.

В 1766 году из Парижа в Варшаву, специально, чтобы повидать короля, приехала мадам Жоффрен, о которой упоминалось уже в этих мемуарах. Совершенно особенная популярность этой дамы среди парижской публики сделала её личностью столь заметной, что не только корифеи французской литературы, разные Вольтеры и Монтескьё, не только наиболее заметные представители других европейских наций домогались того, чтобы быть принятыми в её доме и вступить с ней в отношения, допускавшие переписку, но и монархи собственноручно, как русская императрица, например, неоднократно ей писали — покровительственно, но и с почтением в то же время. Сама Мария-Терезия приняла мадам Жоффрен в Вене, по случаю её проезда через этот город, с исключительным вниманием и любезностью.

И то, что такая особа, в возрасте более шестидесяти лет, перенесла все неудобства дальней поездки только лишь из дружеских чувств к королю, произвело впечатление события, слишком для него лестного, и не могло не возбудить зависти воеводы Руси, использовавшего все средства для того, чтобы обратить в досаду эту своего рода удачу короля.

Обладая ярко выраженным талантом отыскивать у каждого его слабые места, князь воевода быстро распознал, что наряду с немалым умом и многими качествами, достойными всяческого уважения, мадам Жоффрен была лишена подлинно высокого вкуса, необходимого при оценке произведений искусства, хоть и претендовала на него. А тут ещё дочь воеводы рассказала отцу о шутках, слышанных ею по этому поводу от художников в Париже... И князь решил задеть мадам Жоффрен за живое — и сделать свой укол особенно чувствительным для короля.

Он начал с того, что стал всячески льстить гостье, причём откровенно, прямо в лицо — так поступают, обычно, желая соблазнить женщину тонкую, но и тщеславную не менее. Беседуя с мадам Жоффрен восхищённо, но одновременно и добродушно, воевода Руси принялся исподволь жаловаться ей на короля, охотно воспринимающего дурные советы — и доходил при этом до порицаний достаточно резких. Когда же он увидел, что этого недостаточно, чтобы лишить короля благорасположения мадам Жоффрен, он заметил однажды как бы случайно, словно бы не придавая своим словам особого значения:

— Не обладая сам особенным вкусом, король позволяет себе считать, что и другие лишены его... Представьте себе, он дошёл до того, что сказал, будто и у вас нет вкуса...

На этот раз стрела попала в цель. Некоторое время дама пыталась скрывать, до какой степени задето её самолюбие, но вместо того, чтобы испытывать наслаждение от её общества, король постоянно ощущал лишь её дурное расположение — причём дурное до такой степени, что под конец король был, можно сказать, вынужден желать в душе, чтобы она уехала как можно скорее...

Наконец, не в силах более сдерживаться, она рассказала королю об источнике своего раздражения.

Стоило немалого труда залечить эту рану, открывавшуюся вновь и вновь во время двухмесячного пребывания мадам Жоффрен в Варшаве. Самые сердечные излияния нежности по отношению к королю, слишком часто сменялись у гостьи сценами, выражавшимися подчас столь бурно, что они производили иногда даже и комическое впечатление.

В общем и целом, этот визит, обещавший королю столько радости, стал для него источником неустанных хлопот. Конечно, король мог бы легко прервать эти хлопоты одним несколько сухо сказанным словом, но он не хотел поступать так по отношению к особе, много лет подряд дававшей ему несомненные доказательства своей дружбы. К тому же мадам Жоффрен обладала столь запальчивым нравом и так мало была хозяйкой собственного языка, когда гневалась, что могла навредить королю в мнении иностранцев, если бы, возвратившись домой, стала распространять слухи, пусть необоснованные, о неблагодарности короля и плохом приёме, ей оказанном.

Пришлось королю терпеливо сносить неизбежное зло, а его дядя радовался, наблюдая за тем, как много дополнительных забот доставляет это королю. Мадам Жоффрен под конец так хорошо распознала злорадство этого человека, что прощаясь с королём, сказала ему:

— Ваш дядя никогда не простит вам, что вы стали королём вместо него, и он даст вам почувствовать свою досаду повсюду, где только сможет, в большом и малом...

Пора, однако, перейти к вещам более значительным.

С того времени, как Репнин перенёс благоволение и покровительство России с Чарторыйских — на Потоцких и Радзивиллов, он не прекращал усилий, направленных на то, чтобы побудить короля не уступать во всём Чарторыйским. Ничто не свидетельствует об этом лучше, чем беседа, состоявшаяся между ним и королём 3 мая 1767 года.

Прежде чем передать её содержание, следует заметить, что несколько ранее, а именно 28 марта того же года, делегаты двух иноверческих объединений получили у короля публичную аудиенцию, назначенную после того, как Репнин предупредил короля, что отказ дать аудиенцию заставит Польшу испытать все последствия досады императрицы, и что, напротив, дав эту аудиенцию, король изберёт единственно возможный путь к тому, чтобы императрица согласилась смягчить применение злополучного закона Виельгорского, подтвердившего liberum veto.

Вот после этой аудиенции Репнин, встретившись с королём 3 мая на обеде у князя Любомирского, попросил разрешения поговорить с ним наедине, в отдельной комнате — что в доме маршала было сразу же замечено всеми, тем более, что князья Чарторыйские, отец и дядя жены Любомирского, тоже там в это время находились.

Начал Репнин следующим образом:

— Если бы Чарторыйские узнали о содержании нашей сегодняшней беседы, я не смог бы ничего более доверить вашему величеству всё то время, пока будут длиться дела, о которых пойдёт речь: рискуя тайной своего двора, я не мог бы ни о чём с вашим величеством предварительно сговориться — даже во имя блага страны. Поэтому я прошу вас, ваше величество, дать мне честное слово в том, что вы не поставите Чарторыйских в известность о моём сегодняшнем сообщении, и что если вам будет угодно обсудить этот вопрос с кем-нибудь ещё, вы возьмёте с того или с тех, с кем станете советоваться, слово ничего не передавать Чарторыйским. Если ваше величество откажется дать мне такое слово, я не менее настойчиво стану выполнять непреложные предначертания своего двора, с той лишь разницей, что, действуя без какого-либо согласования с вами, многие вещи, весьма существенные и для вашего величества, и для государства, будут рассматриваться и решаться заранее, безо всякого учёта интересов государства и, следовательно, вашего величества тоже, в то время, как если мы согласуем наши действия, вы будете иметь возможность выправить предварительно хотя бы то, что окажется ближе всего вашему сердцу.

Эти последние слова князя Репнина побудили короля дать, наконец, требуемое обещание соблюдать тайну. После чего он спросил посла, правда ли, что создаётся некая католическая конфедерация «недовольных» — словно радомской конфедерации недостаточно?

После нескольких попыток уйти от прямого ответа, Репнин признал справедливость этих сведений и, так как король стал отговаривать его от подобного предприятия, сказал:

— Я обещаю вашему величеству, что эта новая конфедерация не нанесёт никакого ущерба ни авторитету, ни интересам вашего величества, но нам она крайне необходима, чтобы проломить в первый раз лёд — в пользу диссидентов.

Король. — Любая, созданная при жизни короля конфедерация, главой которой он не является (тем более, конфедерация, составленная из «недовольных», как они себя называют), неизбежно становится, благодаря одному этому уже, вредной для короля. Откуда взялись эти так называемые недовольные и на что они жалуются?.. На меня?.. Я не давал им для этого никакого повода... На законы, принятые на четырёх сеймах, имевших место после смерти Августа III?.. Но в таком случае они жалуются на республику — и объявляют себя противниками государства и, тем самым, и моими тоже... Речь идёт только об иноверцах? Скажите мне сперва, как далеко вы собираетесь зайти? Следует условиться об этом ещё до сейма.

Репнин. — Я уверен, что в итоге придётся созывать конфедеративный сейм и поддерживать его военной силой. Таким образом, и сейму, и сеймикам должны предшествовать конфедерации — в этом роде.

Король. — Если конфедерация формируется ещё до сеймиков, каждый сеймик породит столько различных проектов и претензий, сколько существует округов, и возникнет бессвязное их скопление, столь же вредное для Польши, сколько бесполезное для вас — если судьба иноверцев действительно является единственной вашей целью.

Репнин. — Это бесспорно и является моей целью, но я понимаю, чего вы опасаетесь: прекращения деятельности комиссий по делам армии и казначейства, а также того, что я стану навязывать вам при распределении вакантных должностей мнение своего двора. Я не связывал себя пока перед моими сторонниками никакими обещаниями ни по одному из этих пунктов, да и вообще ни по какому поводу. Я вовсе не собираюсь ограничивать ваши права — я хочу договориться с вашим величеством, в том числе, и по всем политическим переменам, которые будут сочтены необходимыми. Но, чтобы я, со своей стороны, обрёл уверенность в моих сторонниках, необходимо, чтобы я разрешил им объединяться — иначе их недоверие, их ревность к Чарторыйским никогда не прекратятся. Они же подозревают меня в том, что я встречаюсь с Чарторыйскими тайно, по ночам, и они дрожат от страха, видя, что Чарторыйские вновь становятся хозяевами королевских милостей и трибуналов.

Король. — Но эти «недовольные» хотят ограничить мою власть, а вы, считающий себя их руководителем и называющий себя моим другом, полагаете, что вам удастся обуздать их и сдерживать их притязания?.. Создав из них единожды представительное собрание, за счёт чего сможете вы поощрять их впредь — если не за мой счёт или за счёт общественного блага?

Тут Репнин пробормотал что-то вроде того, что военных комиссаров и комиссаров, ведающих казной, следовало бы выбирать на сеймиках, а не на сеймах, оставив за королём окончательный выбор одного из четырёх кандидатов.

Король. — Тогда появится столько же комиссаров, сколько соберётся сеймиков, что приведёт, кстати, к огромным дополнительным расходам казны. Тот, кому его щедрость обеспечит на сеймике преимущественное влияние, назовёт там тех, кого он пожелает, и кто, прежде всего, поддержит его и увеличит его популярность. Личные качества избираемого и его познания никого интересовать не будут...

Репнин. — Все эти «недовольные» — у меня в руках, причём так основательно, что они будут вынуждены слепо мне повиноваться.

Король. — Если вы действительно господин положения — вы останетесь им и на сейме. Для чего же пускать в ход перед сеймом эту громоздкую машину, которая, придя в движение, может выйти из повиновения своему создателю?.. Не разумнее ли было бы нам спокойно договориться о том, что будет происходить на самом сейме — и только?

Репнин. — Тогда вы, ваше величество, напишите императрице — пусть она откажется от идеи создания этой новой конфедерации.

Король. — Охотно. Напишу.

Репнин. — Только я должен предостеречь вас. Во-первых, в этом случае вам придётся самому проводить на сейме в жизнь все требования императрицы. Во-вторых, если результаты работы сейма не будут соответствовать желаниям её величества, то, как бы добросовестно вы не действовали, императрица всегда найдёт к чему придраться — и сделается вашим непримиримым врагом. А требует императрица — полного равенства для инакомыслящих, исключения навсегда возможности принятия решений на сеймах большинством голосов и оформления специальным документом будущих форм правления в Польше.

Король. — Где же тогда послабления и преимущества, о которых вы мне столь часто говорили? Где заверения, данные мне вами 21 ноября прошлого года на балу у воеводы Люблина?.. Вспомните свои слова: если решения об увеличении налогов и армии будут приниматься только единогласно, вы не станете настаивать на том, чтобы так же принимались остальные решения, и вы позволите нам самим распоряжаться на всех прочих направлениях оздоровления нации.

Репнин (несколько затруднившись). — Во всех областях — в экономике, военной, юридической, — существует и законодательство, и исполнение законов. Я готов признать принцип большинства в работе исполнительной власти, но полностью отрицаю его в делах законодательных. К тому же и сам закон 1764 года, о котором вы, государь, столь сожалеете, вовсе не подчинял всё решению большинства...

Король. — А если вам докажут, что закон этот как раз и передавал всё на усмотрение большинства?

Репнин. — Тогда тем более важно прояснить особенно точно, что именно в государственных делах может приниматься большинством голосов, а что не может... А пока я не понимаю, почему эта анти-уставная конфедерация так уж сильно вам не нравится?

Король. — А вот почему. Ваши маршалы различных конфедераций, едва только они будут созданы, начнут подавлять всякую активность на сеймиках моих приверженцев, если только они не пойдут на соглашение. А соглашений мои друзья станут всячески избегать — из привязанности ко мне, из патриотизма и потому ещё, что все они отлично понимают: если даже и пойти на соглашение, ваши ставленники, объединившись в конфедерации, поддерживаемые вашими войсками и вашими деньгами, не дадут выбрать депутатами никого из моих сторонников.

Репнин. — Дайте мне ваш список — и я заставлю своих избрать их всех. А чтобы поднять дух ваших приверженцев, я готов отвечать за то, что никого не станут принуждать к соглашению и никому не будет дано право грабить или разорять своих сограждан. Что же касается законов, принятых сеймом 1764 года, изменения коих вы так опасаетесь, могу заметить, что раз уж коронационный сейм и сейм 1766 года внесли некоторые изменения в то, что было принято на предвыборном сейме и сейме избрания, то конфедерация, создаваемая ныне, имеет точно такое же право вновь признать Радзивилла, как конфедерация 1764 года имела право изгнать его.

Король. — Если проектируемая вами конфедерация, как диссидентская, будет просить, а не приказывать, если она будет сформирована только в двух регионах, представители которых посетили меня, а не станет насаждать своих маршалов в каждом округе, если она на предстоящем сейме только вступится за Радзивилла (оставляя виленское воеводство Огинскому и закрепив всю бывшую артиллерию Радзивилла за республикой), и если, наконец, вы представите мне заранее программу вашей конфедерации с тем, чтобы туда не проскользнуло что-нибудь такое, что, не будучи полезным вам, могло бы оказаться чрезвычайно вредным для нас — как, например, плохо обоснованные претензии польских пруссаков, прикрывающихся привилегиями городом, — то в этом случае мы могли бы сблизить наши позиции, и у вас появился бы случай выполнить всё же обещания, столько раз вами мне дававшиеся.

Репнин. — 1. Если члены конфедерации недовольных не смогут ничего решать, а только просить, в конфедерации не будет никакого смысла. 2. Виленское воеводство может оставаться за Огинским и артиллерия Радзивилла — за республикой, согласно с решениями 1764 года, раз уж вы этого так желаете. 3. Я составлю завтра же программу моей конфедерации, чтобы представить её вам. 4. Поскольку императрица Анна гарантировала данцигцам их права, следует, чтобы привилегии прусских городов оставались такими, как они есть, и мы их поддержим. 5. Я повторяю, и даю даю слово посла и моё честное благородное слово, что в вопросах политических, равно, как и в вопросах новых назначений, я сам стану отдавать распоряжения членам моих конфедераций, и что я ничем в отношениях с ними не связан. 6. Хочу добавить, что раз вы не требуете ничего сверх вышеперечисленного, мы согласимся с тем, чтобы республика оставалась пока на правах конфедеративной, иначе говоря, чтобы решения принимались большинством голосов в течение всего вашего правления; необходимо узаконить лишь, чтобы из работы свободных сеймов принцип большинства был бы навсегда изгнан. Хочу прибавить также, что вы не добьётесь существования такого вот конфедеративного государства в течение всего вашего правления, пока не убедите нас своими действиями, .что вы не предпримете никогда увеличения военных сил Польши без нашего согласия.

Король. — Раз уж я дал вам слово не говорить ничего Чарторыйским, я сдержу его, разумеется, но заявляю вам совершенно откровенно, что я рассматриваю ваши проекты относительно иноверцев и разного рода гарантий, как источники величайших несчастий для нас, что я ни в коем случае не могу принять участие в осуществлении этих проектов и что я поручаю вам передать императрице мою самую настоятельную просьбу — смягчить её требования.

Репнин. — Обращаясь с подобной просьбой, вы ничего не достигнете, и более всего повредите себе самому.

Как бы ни старался король затормозить осуществление русских проектов, они реализовывались постепенно с помощью Потоцких в Польше и Радзивиллов в Литве, но особенно успешно — с помощью русских войск, расквартированных там, где проводились сеймики. Почти повсюду Репнин получал депутатов по своему выбору. Именно в это время воевода Киевщины Потоцкий убедил посла отдать приказ об аресте того самого Чацкого, великого кравчего короны, который так верно послужил князю Репнину на сейме 1766 года, выступив против принципа голосования по большинству; неистовый католицизм Чацкого не мог смириться теперь с намерениями Репнина относительно иноверцев, и он провёл шесть лет в тюрьме.

Задача русского поста облегчалась также благодаря содействию казначея Бесселя и гетманов, которым князь пообещал восстановить их былую власть. Люди диву давались, видя, что гетман Ржевуский, проявлявший постоянно самый махровый католицизм и известный, как убеждённый патриот, примкнул к радомской конфедерации, официально потребовавшей от императрицы восстановить инакомыслящих во всех должностях, наравне с католиками, и дать им все необходимые гарантии. Лотом решили, что главной причиной этого поступка Ржевуского была его амбиция.

Однако, подобным образом нельзя было мотивировать присоединение, весьма услужливое, к той же радомской конфедерации воеводы Сандомира Виелопольского. Исключительно благочестивый, заслуживший широко известное прозвище доброго человека, Виелопольский, ставя свою подпись, не мог рассчитывать на получение каких-либо личных преимуществ (по крайней мере, явных). Его шаг объясняли влиянием его супруги, проявлявшимся уже однажды ранее: эта дама вынудила мужа голосовать в пользу двора на сенатском комитете, обсуждавшем вопрос о Курляндии — и Виелопольский отделился тогда от своих друзей, в том числе, от воеводы Руси. Впоследствии они вновь сблизились и были близки в описываемую эпоху — поэтому-то поступок Виелопольского и навёл кое-кого на мысль, что воевода Руси отнюдь не был недоволен, заполучив своего человека в радомской группировке, и что может быть он сам, действуя через третьих лиц, побудил Виелопольского туда вступить.

Вновь включаясь в цепочку событий этого 1767 года, следует сказать, что после своего возвращения из Москвы четвёрка радомских «послов», руководителей этой конфедерации, окончательно убедившись в том, что они не должны более обольщать себя надеждой лишить короля трона, весьма охладела к России. С одной стороны, они видели, что огромное большинство нации — и католики, и патриоты, — выступают против готовящегося ей порабощения. С другой, и гетманы, и казначей Вессель поняли, что их былой авторитет полностью возродиться уже никак не сможет.

Всё это привело к тому, что дух сопротивления намерениям России стал проявляться более или менее явно, в различных местностях по-разному — в зависимости от характеров и личных качеств действовавших там лиц или тех, кто заставлял их произносить те или иные речи.

Некоторые, как например воевода Киевщины Потоцкий, сохраняли видимость приверженцев России и выступали против неё лишь при случае, да и то через своих ставленников. Другие действовали более открыто.

Епископ краковский Солтык был предубеждён против короля ещё с тех пор, как сейм отказал ему в праве соорудить престол в своих покоях — он же считал, что может претендовать на это, как герцог Северский. Солтык приписывал этот отказ королю, в то время, как на самом деле здесь приложил руку примас Любиенский, решивший, что в Польше лишь он один, помимо короля, имеет право установить у себя престол. А так как главным качеством Солтыка была спесь, он возненавидел короля.

Выяснив теперь, что свергнуть короля ему так и не удастся, поскольку этого не желала Россия, Солтык перестал отделять короля от России и решил, что сделавшись противником русских он более, чем как-либо иначе, навредит королю. Кроме того, он выступал уже на сейме 1766 года в роли главного гонителя диссидентов — и теперь, продолжив этот путь, надеялся расчистить себе дорогу к кардинальской мантии и ликвидировать таким способом неравенство с примасом, которое он так болезненно переживал.

Радзивилл отлично помнил, что возвратом своего благополучия он обязан Репнину, но, отдав те проблески света, которыми наделили его Создатель и скверное воспитание, им полученное, на потребу людям беспорядочным, им вертевшим, он в своём политическом поведении то и дело демонстрировал величайшие несообразности.

Северин Ржевуский, младший сын гетмана, был особенно заметен на сейме в Подолии: он не только произнёс речь, в которой критиковал намерения русской императрицы, но дошёл до того, что публично топтал ногами циркуляр, которым все грядущие сеймики призывались, от имени этой государыни, осуществлять её требования.

Таковы были настроения руководителей радомской конфедерации, когда они, сопровождаемые своими подручными, прибыли на сейм 1767 года. Карл Радзивилл, как маршал генеральной конфедерации короны, оказался и маршалом внеочередного сейма, а Бжостовский, староста Быстрицы, был в то время маршалом для Литвы.

Жена этого последнего была из рода Радзивиллов, а он сам, невзирая на весьма кроткую наружность, успел уже прославиться благодаря двум серьёзным инцидентам, и был личностью, способной на что угодно в интересах своей партии. Именно с помощью Бжостовского Репнин почти всегда держал Радзивилла пьяным. Своим колоссальным ростом, чертами лица и всем своим образом жизни Радзивилл более всего напоминал одного из древних ханов Копчаков — из рода Чингиз-Хана. Многим это импонировало, равно, как и его богатство, всё ещё весьма и весьма немалое, главное же, людям импонировало имя Радзивиллов, веками столь уважаемое в Литве.

Папским нунцием в Польше был в те времена Дюрини. Итальянец по происхождению, он почти всё своё воспитание получил во Франции, и был человеком, не слишком примерным в личной жизни, скаредным, но хорошим оратором, обладавшим кипучим темпераментом.

Исполняя, по своему положению, роль противоположную роли Репнина, Дюрини утром 5 октября, в день, намеченный для открытия этого внеочередного сейма, нанёс неожиданный визит Радзивиллу, и обратился к нему с пылкой речью, так сильно взволновавшей умы многочисленной аудитории, у Радзивилла находившейся, что конец речи сопровождался единодушным воплем и обращённым к нунцию требованием благословить от имени папы принимаемое всеми присутствующими обязательство помешать, даже и ценой своих жизней, если понадобится, тому, чего добивался от сейма Репнин.

Тот, немедленно обо всём извещённый, в свою очередь прибыл к Радзивиллу вскоре после ухода Дюрини. Тысяча голосов встретила его пожеланием не мешать свободному развитию событий на сейме и осуществлению его прав. Репнин холодно ответил, что он далёк от намерения чинить сейму препятствия и хотел бы, чтобы сейм выделил делегацию, способную обсудить с ним выносимые на сейм вопросы, но что действовать следует спокойно и не воображать, что успеха можно достичь при помощи криков — ибо, если уж начинать кричать, то он берётся перекричать все вопли, которые он только что слышал.

Эти немногие слова, произнесённые достаточно твёрдо послом, имевшим в своём распоряжении русскую армию, части которой находились в Польше и в самой Варшаве, остудили пыл собравшихся — и происходило это в то самое время, как Дюрини вручал примасу и королю грамоты Святого отца, аналогичные тем, что он передал Радзивиллу и соответствовавшие произнесённой нунцием у Радзивилла речи.

Затем сейм открылся, и Радзивилл на первом же заседании зачитал проект акта, ограничивавшего работу сейма, позволявшего отсрочить его заседания и наделить выделяемую сеймом делегацию правами не только обсудить с Репниным все вопросы, связанные с требованиями императрицы относительно диссидентов и гарантий, но и заключить с русским послом соответствующее соглашение.

Епископы Солтык, Турский, Залуский, архиепископ Сираковский, гетман Ржевуский потребовали, чтобы проект акта был сперва отпечатан и роздан для ознакомления, что и было решено; заседания сейма пришлось отложить на несколько дней...

Во время этого перерыва в работе сейма Радзивиллу посоветовали предпринять демарш, выглядевший вроде бы весьма великодушным, хотя в основе его был хитроумный ход, сделанный вот с какой целью.

За некоторое время перед тем канцлер князь Чарторыйский был вызван в суд конфедерации в связи с процессом, затеянным никем иным, как тем же Радзивиллом. Прекрасно понимая, что ждать правосудия от этого трибунала ему не приходится, канцлер решил, что даст осудить себя заочно. Такое решение освобождало его заодно и от необходимости присутствовать на заседаниях этого одиозного сейма, ибо, согласно декрету, неявка в суд лишает в Польше неявившегося права принимать участие в работе сейма; канцлер рассчитывал таким образом избавиться от необходимости компрометировать себя в деле о диссидентах — ему неизбежно пришлось бы принять либо сторону нации, либо сторону России.

И тут неожиданно Радзивилл, в сопровождении целого кортежа, наносит канцлеру визит, в ходе которого заявляет, что стремясь пожертвовать всем личным общественному благу, он хочет навсегда позабыть былые распри и с этой целью предлагает князю Чарторыйскому добиваться аннулирования декрета о неявке в суд, с тем, чтобы князь-канцлер мог принять участие в голосовании на сейме и помочь государству своими мудрыми советами.

Канцлеру ничего не оставалось, как выразить Радзивиллу свою признательность...

На последующих заседаниях сейма епископ Солтык снова выступил чрезвычайно резко против требований Репнина и предложил, помимо прочего, чтобы сейм направил к князю Репнину многих своих членов, способных изложить ему все причины, по которым сейм вынужден ему возражать.

Предупреждённый заранее о том, что епископ краковский внесёт такое предложение, Репнин поручил передать королю, что если подобная депутация действительно к нему явится, он особенно жёстко станет настаивать на полном тексте проекта, зачитанного Радзивиллом в первый день, и в частности на том, чтобы всё, что будет обсуждено и решено между послом и предложенной Радзивиллом представительной делегацией, стало законом — без последующей ратификации сеймом. Если же, напротив, визит членов сейма, предложенный Солтыком, не состоится, он готов считать делом решённым, чтобы в тексте акта, ограничивающего действия сейма, остались бы слова об апробации законов республикой — что хотя бы отчасти спасёт честь сейма и поддержит интересы республики.

Его демарш послужил причиной того, что король отклонил предложение епископа Солтыка, о чём в протоколе сейма сделана соответствующая запись.

Желая за время отсрочки изыскать дополнительные возможности посредничества, король отложил следующее заседание сейма ещё на несколько дней.

В дни этого нового перерыва епископ краковский проявлял большую активность — судя по всему, что-то готовилось.

Заметив, что князь Репнин как будто обеспокоен этим примас Подоски заметил, обращаясь к нему:

— Если вы не поручите вашим войскам арестовать епископа Солтыка, вы никогда не выполните полученного вами задания. Советник конфедерации Кожуховский, которого вы приказали арестовать за речи, направленные против предпринимаемых вами мер, обладал такими же точно правами на иммунитет — вы не уважили их. И в случае с Солтыком вы не должны особенно об иммунитете тревожиться, тем более, что ваши интересы требуют того, чтобы он был арестован прежде, чем кто-либо ещё...

Тут следует представить читателю примаса Подоски — он занял место Любиенского благодаря самым энергичным настояниям Репнина, делавшимся от имени императрицы аббат князь Михал Понятовский, брат короля, отказался тогда принять этот пост.

Аббат Подоски был референдарием короны ещё во времена Августа III и был исключительно привязан к принцу Карлу, его сыну; саксонец в душе, он сожалел об отделении польской короны от саксонского дома. То был неглупый человек, начитанный более, чем кто-либо другой из многочисленных польских церковнослужителей; он говорил на всех европейских языках, но повадки его плохо соответствовали его положению. Распущенность аббата доходила до публичных непристойностей, шокировавших окружающих тем более, что объектом их бывали, как правило, люди низкие по своему положению; весьма сомнительными были и его моральные устои.

Подоски был не только орудием Репнина, но и его советником; прекрасно зная польские законы, он всегда находил нужные уловки для того, чтобы обойти их.

Репнин отдавал себе отчёт в том, до какой степени шаг, на который его подталкивал Подоски, был делом вопиющим и опасным, ибо речь шла в сущности о том, чтобы нарушить все права человека и вступить в прямое противоречие с многочисленными высказываниями, декларациями и публичными актами императрицы, неоднократно заявлявшей, что она уважает права и свободы польской нации и покровительствует им — имея в виду как права всей нации в целом, так и права каждой личности, взятой в отдельности.

Репнин стал искать поворот, способный придать видимость хоть какой-то законности этому невероятному насилию.

Такую видимость законности обеспечил ему Бжостовский, только что награждённый русской Синей лентой. Как маршал конфедерации от Литвы, он имел право председательствовать и на конфедерации короны в те дни, когда Радзивилл почему-либо не председательствовал сам. Что бы ни делало с Радзивиллом его окружение, как бы ни водили его за нос, было абсолютно ясно, что его невозможно было заставить подписать требование Репнина об аресте епископов и гетмана Ржевуского, тестем которого был сам Радзивилл. Бжостовский взял на себя эту ужасную обязанность и выполнил её в отсутствие Радзивилла — всё выплыло, конечно, наружу, невзирая на покровы таинственности, которыми пытались прикрыть это дело.

Как бы от имени конфедерации, Бжостовский подписал требование Репнина на арест всех четверых.

Арест был произведён в ночь на 13 октября.

Игельстром, в то время полковник (впоследствии генерал-аншеф) прибыл с несколькими сотнями русских солдат к дверям экс-маршала Мнишека, взломал двери, и, обнаружив епископа Солтыка в комнате Мнишека, объявил ему, что он арестован, приказал взять епископа под руки и отвести в экипаж, который и доставил его в сад дома, занимаемого князем Репниным.

Другой отряд, такой же примерно численности, явился в дом, где жил гетман Ржевуский. Офицер приказал разбудить гетмана и, едва тот успел одеться, отвёз его в тот же сад вместе с его сыном Северином. Другой сын Ржевуского, Юзеф, тоже намеревался разделить судьбу отца, но русские офицеры приказали ему выйти из экипажа.

Третий отряд отправился будить Залуского, епископа киевского, и препроводил его также в сад при доме Репнина.

Затем их всех отправили в город Калугу, в сердце России, где они провели пять лет.

Собственно говоря, последний из арестованных был взят по недоразумению. Репнин намеревался увезти Турского, епископа хелмского, ибо он пользовался большей популярностью, чем Залуский, и речь его с критикой намерений России была резче, и он был особенно известен своей близостью к князю воеводе Руси. Залуский же выделился на этом сейме одной единственной фразой, вызвавшей хохот целого зала, но раз уж он был взят, Репнин не пожелал ни начинать всё сначала, ни пускаться в объяснения причин арестов.

На следующий день, 14 октября, он составил адресованную конфедерации декларацию, в которой утверждалось, что четверо арестованных посягнули на достоинство императрицы, покровительницы конфедерации, очернив чистоту её намерений, неизменно дружеских по отношению к свободе польской нации. Декларация заканчивалась заверениями в том, что императрица гарантирует республике нерушимость всего, чем она владеет, её права, возможность исправить все злоупотребления, допущенные правительством Польши (с русской точки зрения), а также прерогативы каждого поляка.

15 октября примас, сопровождаемый едва ли не всеми представителями трёх провинций, делегировавших на сейм тех, кто был арестован, обратился к королю во время публичной аудиенции — с просьбой направить к князю Репнину депутацию, которая потребовала бы освобождения арестованных и соблюдения впредь иммунитета членов сейма.

Король назначил архиепископа Сираковского, воеводу Калиша Твардовского и старосту Самогитии Ходкевича, зятя гетмана Ржевуского.

Они вскоре возвратились с ответом Репнина, заявившего, что направив конфедерации декларацию, сообщающую о причинах арестов, он не собирается более отчитываться в этом ни перед кем, кроме императрицы. Репнин заявил, кроме того, что вспомогательные русские войска, запрошенные радомской конфедерацией, останутся в Польше до тех пор, пока не будут устранены причины, по которым они были туда введены, и что те, кто собирается противостоять конфедерации, или не выполнять данных ею обязательств, или выйти из этой конфедерации — будут рассматриваться как враги императрицы.

В интервале между отъездом депутации к князю Репнину и её возвращением, великий канцлер Замойский вручил королю большую печать вместе с письмом, где говорилось, что арест четверых вышеупомянутых депутатов приводит его к мысли о том, что он не сможет более достойным образом выполнять свои обязанности. Великий маршал Любомирский, заметив в руках Замойского бархатный мешочек с печатью, догадался о его намерениях и пытался отговорить его, но Замойский настоял на своём.

Впоследствии он рассказал, что канцлер Чарторыйский и маршал Любомирский говорили ему за несколько дней перед тем, что если дело дойдёт до ареста кого-либо из депутатов сейма, они тоже откажутся от своих постов.

Оба сохранили их до конца дней своих...

В последующие дни совместные собрания трёх провинций — Великой и Малой Польши, и Литвы, — предприняли ещё несколько демаршей с целью добиться освобождения заключённых. На заседаниях сейма звучали выступления по этому поводу детей, родственников и друзей арестованных — больше из приличия, чем с надеждой на успех. Потом, мало-помалу, страсти утихли, и все занялись тем, что должно было привести к исполнению желаний императрицы.

На заседании 19 октября Радзивилл сказал королю, что он надеется, что его величество вручит ставшую вакантной после отставки Замойского большую печать — епископу Перемышля Млодзиевскому, бывшему в то время вице-канцлером, а место вице-канцлера отдаст воеводе Ливонии Борщу. Исполнив это незамедлительно, король в немногих словах выразил сожаление в связи с уходом Замойского.

После этого примас Подоски поставил на обсуждение акт, ограничивавший деятельность сейма и утверждавший полномочия тех, кто должен был уточнять с князем Репниным — или, скорее, под его диктовку, — новые формы правления. Страх, внушаемый присутствием русских войск, способствовал тому, что лишь один депутат из Бельцка по имени Вишневский предложил, чтобы членам делегации было поручено лишь обсуждать вопросы, но не решать их. Ни один голос не поддержал его, закон прошёл, и деятельность сейма была ограничена на срок до 1 февраля 1768 года.

В течение этих трёх месяцев так называемая делегация была занята разработкой конституции, известной под названием «конституция 1768»; главными её составляющими были основные законы, преимущества, уделяемые диссидентам и гарантия России, долженствующая сделать эти преимущества необратимыми.

Начиная с 7 февраля заседания сейма возобновились, но долгое время были посвящены лишь разного рода приготовлениям... Лишь 27 февраля начали зачитывать труд «делегации», что и продолжалось до 5 марта, когда Радзивилл потребовал, чтобы сейм этот труд одобрил.

Слово «sgoda» (означающее одобрение) было произнесено, согласно обычая, трижды, но всего пятью или шестью голосами — остальные хранили горестное молчание.

Затем для проформы были заслушаны запросы депутатов, касавшиеся освобождения арестованных. Примас весьма неискренне потребовал того же от имени сената и сейма. Король ответил по совести, что он уже предпринял в этом отношении всё, что было в его власти — и на этом сейм, а вместе с ним и злополучная конфедерации завершились.

Произведя множество различных выплат всем, кто верно ему послужил, а также тем, в чьём расположении он был заинтересован, Репнин приказал причислить дополнительно миллион дукатов к доходам короля.

Узнав об этом, король поспешил выяснить у Репнина — для чего он сделал то, о чём его не просили? В ответ он услышал, что сделано это с целью утешить короля — после всех неприятностей, имевших место в Радоме и в Варшаве, которые он вынужден был перенести.

Ничто не может утешить его после того, как было узаконено liberum veto, ответил король. Он отлично понимает, что подобной щедростью хотят заставить общество поверить тому, что король добровольно содействовал всему происходившему на сейме. Он желает увеличения своих доходов тем меньше, что оно будет выглядеть в глазах широкой публики — и станет на самом деле — ещё одним лишним препятствием к увеличению численности армии республики.

Репнин весьма недвусмысленно разъяснил, что если король заупрямится и откажется от этого дара, его заставят пожалеть об этом всеми средствами, какими располагает русское влияние в Польше — для того, чтобы доставить королю огорчения; это может коснуться и собственной персоны короля, и князей Чарторыйских, и многих из тех, в ком король заинтересован.

Когда же Репнину было замечено, что его щедрые выплаты стольким людям и по стольким поводам намного превышают текущие доходы государства, Репнин ограничился тем, что заявил: выход, дескать, в том, чтобы искать источники дохода в новых налогах...

Могут спросить, как случилось, что Чарторыйские, неоднократно осыпаемые в течение 1767 года угрозами, особенно в публичной речи делегата конфедерации Пекинского, адресованной королю, претерпели в итоге так мало неприятностей? Отчасти это было связано с ещё сохранившимися остатками почтения к королю, отчасти — с ловкостью воеводы Руси, всегда использовавшего тайные связи, и, наконец, с приветливостью членов его семьи. К тому же и сын воеводы Руси, как депутат, и его брат, как министр, подписали, наряду со своими коллегами по «делегации», все постановления этого сейма.

Когда Репнин арестовал в октябре четверых депутатов, Европа была потрясена этим невероятным нарушением прав человека. Люди спрашивали себя: как оправдает этот поступок русский двор? Впоследствии стало известно, что Репнин рисковал вызвать немилость своей государыни, что в Петербурге содрогнулись, узнав об арестах, но, поскольку дело было сделано, императрица решила, что ей не следует публично осуждать действия посла. Она предпочла воспользоваться тем страхом, который внушало это злоупотребление её мощью, в то время как все дворы Европы оставляли её руки развязанными, ибо сами едва начали оправляться от ужасных последствий семилетней войны.

Известно, однако, что пришлось претерпеть Репнину — и непосредственно после этого случая, и, ещё более, несколько позже, когда турки объявили войну России, — как со стороны двора, так и со стороны Румянцева, под командованием которого Репнин участвовал в этой первой войне.

Что же касается сейма 1767—1768 годов, то Репнин, можно сказать, выступил в Варшаве почти что в роли тех римских консулов, которые после пунических войн стали арбитрами между королями и нациями в Азии.

Власть, успех, молодой задор, горячий нрав и лесть людей развращённых, становившихся его орудиями, всё это заставляло князя злоупотреблять подчас саном посла, коим он был облечён. Случалось, он оскорблял своим высокомерием даже лучших друзей — только в том, что принято называть корыстью, он всегда бывал безупречен.

Будучи лучше воспитан и намного более просвещён, чем большинство его соотечественников, он умел нравиться женщинам и пользовался уже признанием, как военный — за кампании, проведённые им и против Фридриха II, и совместно с ним, — а также как министр, проделавший рядом с королём Пруссии весь последний год семилетней войны.

Он был любимым племянником графа Панина — всё улыбалось ему, и одновременно всё принимало участие в том, чтобы портить превосходную основу его характера. В те годы невозможно, конечно, было предвидеть разительных перемен, произошедших в князе на протяжении последующих двадцати лет, когда печали, размышления, книги не только вынудили его отказаться от доктрины вольнодумства, которую он исповедовал в 1768 году, но и сделали его человеком справедливым, умеренным, исполненным сострадания и поистине добрым.

Нельзя не упомянуть здесь об одном весьма примечательном случае. Двадцать восемь лет спустя после упомянутых событий, 6 декабря 1795 года, этот же самый князь Репнин сидел за столом у короля в Гродно, между сестрой короля Браницкой и его племянницей Мнишек. Разговор между ними случайно зашёл о Северине Ржевуском, и Репнин стал рассказывать дамам, причём достаточно громко, так чтобы его мог слышать и король, сидевший через три места от него, одну историю, случившуюся три года тому назад.

Оказалось, что когда этот самый Ржевуский, ставший к тому времени гетманом, прибыл в 1792 году в Петербург, чтобы добиться там военной поддержки, а также, как он заявлял, свести счёты с королём, которому он приписывал своё заключение в 1767 году, императрица, желая избавиться от встречи с ним, сулившей весьма малоприятную дискуссию, направила Ржевуского к нему, Репнину, и между ними имел место такой, приблизительно, диалог:

Ржевуский. — Не правда ли, это король поручил вам в 1767 году похитить меня, вместе ещё с троими?

Репнин. — Нет.

Ржевуский. — Императрица приказала вам сделать это?

Репнин. — Нет.

Ржевуский. — Кто же тогда побудил вас принять подобное решение?!

Репнин. — Я сам.

Ржевуский. — Теперь я вижу, что вы, по всей вероятности, исключительно искренний человек...

Это свидетельство, высказанное поистине неожиданно, не будучи ничем спровоцировано — вновь подтвердило королю прямодушие князя Репнина.

А тогда, в 1767 году, хотя императрица и не дезавуировала Репнина, его покровитель граф Панин счёл, тем не менее, целесообразным направить в Варшаву Салдерна, своё доверенное лицо, с тем, чтобы тот предостерёг Репнина и несколько умерил его пыл.

Салдерн выполнил это поручение таким способом, что едва не довёл Репнина до слёз.

Именно тогда, в этот свой первый приезд в Польшу, Салдерн так втёрся в доверие к Чарторыйским, что впоследствии у него возникли сомнения по поводу того, кто в действительности был инициатором их сближения. Из Варшавы он уехал убеждённым в том, что Россия не может так успешно проводить в Польше свою политику ни через кого другого, как именно через Чарторыйских — или он делал вид, что убеждён в этом, — и что Репнин не сумел использовать их в достаточной мере.

Салдерн произвёл в Польше в тот раз впечатление человека зрелого, уравновешенного — истинно способного представлять Россию.

Но ещё до того, как Салдерн побеседовал с Репниным, этот последний, наряду с другими резкими поступками, совершил один, имевший совершенно особые последствия.

Среди негодяев, приложивших руки к несчастиям своей родины, был некто Пулавский, староста Варки. Адвокат, находившийся на службе у Чарторыйских, он покинул их в 1754 году, когда Август III лишил их своей благосклонности. Презираемый Чарторыйскими, Пулавский продолжал служить их противникам и принял активное участие в радомской конфедерации — точно так же, как и руководители этого объединения, он был обманут надеждами на свержение Станислава-Августа.

После ареста четверых депутатов сейма, Пулавский возомнил себя особой, упрёки которой смогут подействовать в этом деле на Репнина, и, оказавшись с князем наедине, заговорил с ним в таком тоне, что в ответ получил пинок ногой, заставивший Пулавского вылететь из комнаты.

Будучи депутатом, Пулавский не стерпел оскорбления. Он отправился на Подолию, объединился там с епископом каменецким Красинским — и стал одним из основных его агентов в деле создания в городке Баре новой конфедерации, о которой и пойдёт теперь речь.

Арест четверых членов сейма был событием столь заметным, и так ясно указывал на то, до каких пределов способна Россия распространить свою мощь, что французский посол счёл необходимым пробудить турок от летаргии и дал им понять, что чем прочнее русские утвердятся в Польше, тем больше у них будет возможностей угрожать Оттоманской империи. Порта в свою очередь заявила, что не останется более безразличной к происходящим в Польше событиям. В результате представитель России в Константинополе дал обещание, что русская армия покинет Польшу сразу же по окончании работы сейма.

Приказ об этом был действительно отдан, и часть русских отрядов была уже на марше, направляясь домой. Таким образом, если бы с созданием «барской конфедерации» повременили месяца два, во всей Польше не осталось бы ни единого русского солдата, никто не мог бы помешать её созданию — и конфедерация, мгновенно распространившись по всему королевству, могла бы с первых же своих шагов занять такое положение, какого она не достигла никогда.

Епископ каменецкий Красинский, один из тех поляков, которым французский двор доверял более всего, заявил после несчастного конца барской конфедерации, что его брат (как раз Пулавским и подстрекаемый) против его воли поторопился с созданием конфедерации, которая была основана в Баре, на Подолии, за несколько дней до закрытия сейма. Красинский, брат епископа, был человеком исключительно недалёким, но упрямым, не желавшим никого слушать; не располагая большими средствами и не пользуясь особенным уважением, он не вызывал желания стать под его знамёна. Великий кравчий Литвы, первым из всех Потоцких, сделал это всё же.

Узнав о том, что произошло в Баре, князь Репнин притворился, что не принимает новую конфедерацию всерьёз, а сам отдал приказ задержать движение русских войск на родину и потребовал, чтобы, по распоряжению военной комиссии немногие отряды республики, дислоцировавшиеся поблизости от Бара, выступили против нового объединения.

В тех краях находились в это время несколько подразделений польской кавалерии; они вначале поддержали нарождавшуюся конфедерацию, руководство которой, тем не менее, узнав о приближении русских войск, нашло прибежище по ту сторону Днестра — у турок.

Другой причиной поспешного отъезда конфедератов послужила миссия генерала Мокроновского, которая была предпринята согласно решению сенатского комитета, созванного по настоянию Репнина, располагавшего там большинством. На заседании комитета Чарторыйские уклонились от голосования по вопросу об участии русских войск в действиях против бунтовщиков (так они были названы) из Бара; правда, решение Чарторыйские всё же подписали — сделав это якобы под давлением большинства.

Генерал Мокроновский служил в юности во Франции и навсегда сохранил привязанность к этой стране. Он был одним из тайных корреспондентов, содержавшихся в разных странах французским королём Людовиком XV без ведома его министров, на попечении коих находился департамент иностранных дел.

Мокроновский хорошо знал, что Франция с тревогой наблюдает за происходящими в Варшаве событиями, но он знал также, благодаря своим связям при французском дворе, что, ободряя, при случае, деятелей барской конфедерации, двор этот не станет поддерживать их детища достаточно энергично для того, чтобы конфедерация преуспела, и что, таким образом, всё это предприятие — обречено.

Кроме того, Мокроновский был близко связан с гетманом Браницким, совсем недавно вновь получившим из рук России большую часть прерогатив, ему полагавшихся; да и почтенный возраст гетмана не позволял ему подвергать опасности своё здоровье, свои обширные имения, великолепный достаток, среди которого он жил — во имя предприятия, которое вполне могло сделать всё это мишенью для мести русских.

Ко всему, Мокроновский наладил частные связи со Станиславом-Августом, основанные, преимущественно, на сходстве их личных качеств и их характеров; после смерти Браницкого, король сделал Мокроновского, до конца его дней, своим преданным другом, оказавшимся весьма ему полезным.

Стечение всех этих обстоятельств и подвигло Мокроновского отправиться в Бар с тем, чтобы выяснить, нет ли возможности погасить этот пожар, прежде чем он принесёт всей стране в целом, и его устроителям в частности, печальные последствия, которые генерал предвидел. Он хотел, таким образом, избавить и короля от жестоких испытаний, неизбежных (учитывая наличие русских войск в самой Варшаве) при позиции Станислава-Августа — промежуточной между недавними обязательствами, принятыми сеймом заодно с Россией, с одной стороны, и опубликованным в Баре актом, с другой. Ведь мотивы барского движения были несомненно патриотическими — кем бы ни были те, кто этим движением руководил.

Заранее отвергая то, что Мокроновский предполагал им сообщить, и вынуждая генерала обратиться к ним письменно, эти люди и сделали вид, что страшно спешат к туркам — лишь бы генерал не смог до них добраться.

Затем они разослали во все стороны своих эмиссаров, создавших множество мелких, частных конфедераций в местах, поблизости от которых не было русских войск.

В руководство конфедерации, созданной в Литве, был избран некто Пак, староста Зёлева, занявший в Литве то же положение, что Красинский занимал в землях короны. Окружение Радзивилла подговорило князя дать денег на избрание Пака и поддержать его двумя или тремя тысячами солдат, находившихся на содержании Радзивилла.

Осаждённый вскоре русскими в Несвиже, своём опорном пункте, Радзивилл был вынужден в ноябре 1768 года капитулировать — за себя, за Пака, и за всех сторонников барской конфедерации в Литве.

Русские полагали, что с ними покончено, но Радзивилл не успокоился до тех пор, пока не бежал из страны вместе с Паком и большинством своей семьи и своего окружения, чтобы в Турции соединиться с Красинским.

Затем Пак остался с Красинским, а Радзивилл отправился путешествовать по всей Италии, вплоть до Франции, развлекая обитателей этой страны пестротой своего многочисленного кортежа, почти все члены которого, включая сестру Радзивилла, путешествовали верхами.

На материале их приключений, имевших место в действительности, а ещё более — выдуманных самим Радзивиллом после возвращения домой, написан комический роман.

Обер-егермейстер Ксаверий Браницкий, которому военная комиссия (согласно вышеупомянутого решения сенатского комитета) поручила, в качестве воинского начальника, привести к повиновению отряды республики, выведя их из-под влияния барского объединения, опубликовал в центральной части Польши циркулярные грамоты соответствовавшего содержания и предпринял всё возможное, чтобы достойно выполнить полученное им задание в кратчайший срок.

Будучи отвергнут руководством конфедерации, он вынужден был атаковать их сторонников в самом Баре, что и было предпринято 21 июня 1768 года. В своём распоряжении Браницкий имел лишь полк королевских улан, конную гвардию Литвы да несколько небольших подразделений из разных полков — в большинстве, кавалеристов, которым, однако, пришлось в этом случае выполнять задачи пехоты.

Накануне штурма Бара, Браницкий внезапно напал на расположенный неподалёку от этого городка лагерь конфедератов, улёгшихся спать безоружными и без охраны. Сообразуясь с приказом короля не проливать по возможности польской крови, Браницкий не сделал своим противникам ничего, но потребовал, чтобы они отреклись от подписанного в Баре акта. Они попросили отсрочки до утра следующего дня — и получили её.

В течение ночи, однако, к ним прибыло подкрепление, сделавшее их вдвое многочисленнее, чем отряд Браницкого. Конфедераты готовились атаковать его, но тут примчался Апраксин с несколькими сотнями русских.

Конфедератам удалось укрыться в городе, они были вскоре атакованы там, разбиты, захвачены в плен и почти сразу же отпущены. Предварительно с них было взято слово не идти на соединение с Красинским...

Остаток 1768 года прошёл в мелких стычках, в ходе которых сторонники конфедерации, действовавшие разрозненно, терпели почти повсеместно поражение от русских, невзирая на личную отвагу многих конфедератов. Не имея ни пехоты, ни пушек, не владея даже азами тактики, не будучи хоть сколько-нибудь дисциплинированы, они могли нанести ущерб только своей стране, которую они сами же беззастенчиво грабили, обвиняя в последствиях — русских.

Более всего конфедераты вредили королю, доходы которого они перехватывали где только могли, особенно после того, как им удалось захватить величские солеварни. Так что упомянутый выше уланский полк короля употреблялся, главным образом, для защиты королевских экономий; схватка в самом Баре была в том году единственным исключением.

Русские войска повсеместно проявляли себя защитниками и друзьями польского правительства; подтверждая законность того, что только что утвердил сейм, они называли бунтовщиками всех тех, кто выступал против этих решений.

Такое состояние страны сохранялось до тех пор, пока три страшных бича, соединившись, не обрушились почти одновременно на Польшу.

Чума, занесённая из Турции, крестьянский бунт и, наконец, вторжение на Подолию целой армии турок — эти три события требуют более подробного изложения.

Чума проникла вначале в Россию, и уже оттуда достигла границ Польши. Присутствие в республике русских войск и их постоянные сношения со своей страной, которым нельзя было помешать, делали невозможными обычные в подобных случаях предосторожности и препятствия, при помощи которых принято было в те времена бороться с этой бедой. Чума захватила всю южную Польшу — от Днепра до Буга.

Только на землях князя Чарторыйского, воеводы Руси, погибло от двадцати двух до двадцати трёх тысяч человек — без того, чтобы, год спустя, доходы магната существенно уменьшились; можно судить по этому об его богатстве.

Чума дала королю Пруссии дополнительный повод укрепить военные кордоны, всячески стеснявшие польскую торговлю; с их помощью пруссаки стали захватывать владения республики задолго до того, как присвоить их окончательно. Чума также облегчила королю Пруссии рекрутские наборы — он вербовал солдат в Польше чаще насильно, чем добровольно.

В то же время чума научила уму-разуму польских крестьян: когда в последующие годы зараза неоднократно приближалась к границам Польши, крестьяне, не дожидаясь правительственных приказов, баррикадировали свои деревни, предохраняя их от связей с внешним миром не хуже, чем это делала бы полиция.

Крестьянский бунт был повторением того, что однажды уже имело место столетие назад при правлении Яна-Казимира, и возник он по тем же причинам.

Польские магнаты, владевшие огромными поместьями в местах, называемых польской Украйной, сами жили там редко. Обычно они перепоручали свои имения притеснявшим крестьян управляющим, повсеместно называемым там комиссарами, и не контролировали их деятельность. Тем самым, эти люди, то и дело злоупотреблявшие оказанным им доверием, получали возможность удовлетворять самыми различными способами свою алчность и свою жестокость, что усиливало и увековечивало возникшую много лет назад — благодаря отличию церковных обрядов греческих от обрядов латинских — антипатию крестьян к своим господам, которым они противостояли в соотношении ста, и двухсот, и трёхсот против одного.

Ненависть крестьян к польскому имени возрастала и благодаря надувательству со стороны евреев — кабатчиков и арендаторов, обретавшихся на землях поляков; перечисление всех видов обманов евреями украинских крестьян потребовало бы многих страниц, их попросту невозможно здесь перечислить.

Источником этого бунта послужили также лживые идеи, заботливо распространяемые среди простого народа русскими попами, сектантами и бродягами, подвергнутыми изгнанию высшим духовенством своей страны. Эти дурные священнослужители, не имея более права жить дома, чаще всего пробирались на остров на Днепре, называемый Сечь, ставший столицей этой своего рода орды разбойников, прозванных гайдамаками, состоявшей исключительно из негодяев, бежавших из всех прилегающих областей, как русских, так и польских, а также из присоединявшихся к ним бандитов из весьма отдалённо расположенных наций.

Следы этого сборища разбойников можно найти в древнейших исторических трудах. От всех прочих подобных сборищ оно отличалось тем, что его члены не терпели среди себя женщин и, таким образом, их численность росла лишь по мере прибытия новых мерзавцев; в последнее время она достигала примерно сорока тысяч человек, занимавших, помимо Сечи, и другие острова на Днепре и даже кое-где берега этой реки.

Они существовали там в тем большей безопасности, что рядом находились знаменитые водопады, делавшие плавание по Днепру до самого моря возможным лишь в то время года, когда вода этой реки стоит исключительно высоко; в течение столетий это отвращало здесь и русских, и поляков от водного пути. Повсюду в Европе гайдамаки были известны под именем запорожцев — как раз потому, что они жили вблизи днепровских водопадов, называемых на местном наречии «порогами».

Гайдамаки почти ничего не сеяли, зерно и водку добывали грабежом, многочисленная скотина давала им молочные продукты. Многие из гайдамаков имели братьев и родственников в деревнях киевского и брацлавского воеводств; совершая почти каждый год набеги на эти провинции, гайдамаки сговаривались со своей роднёй и делились с нею частью своей добычи.

Но если обычно набеги совершались группами в тридцать, сорок и не более, чем в сто человек, то в этом году, под влиянием слухов о защите императрицей всех польских некатоликов, а также о поддержке, якобы обещанной русскими войсками, направленными с этой целью в Польшу, общее число участвовавших в набегах достигло нескольких тысяч.

Оно утраивалось и учетверялось за счёт крестьян, преимущественно крепостных, которым гайдамаки обещали свободу и землю, обрабатываемую этими людьми для своих господ — после того, как они этих господ убьют.

Восстание стоило жизни более, чем пятнадцати тысячам людей благородных и более, чем тридцати тысячам евреев — мужчинам, женщинам, детям, зарезанным в их собственных домах или в городках, где они пытались укрыться. Самая изощрённая жестокость царила там, дело доходило до того, что восставшие крестьяне вооружали детей маленькими пиками — чтобы они пронзали ими детей своих господ и евреев. Огромное число колодцев были завалены обезображенными трупами — в частности, в Умани, принадлежавшей киевскому воеводе Потоцкому...

Во время большого набега на Польшу, гайдамаки вторглись также в Балту, турецкий город, расположенный на берегу маленькой речки Кодыми, по которой проходила граница между Польшей и Турцией. Порта пожаловалась России, ибо рассматривала запорожцев, как её подданных. Россия, не считая их таковыми, не пожелала нести ответственность за их вторжение на турецкую территорию.

Тогда Порта опубликовала 5 декабря 1768 года манифест, объявлявший войну России. В манифесте заявлялось также, что Порта отказывается признавать Станислава-Августа королём Польши, хотя ранее, получив через польского посланника Александровича известие об избрании Станислава-Августа, она прислала с тем же Александровичем письменное признание Станислава-Августа королём.

Приготовления турок к войне закончились лишь через пять месяцев, что дало русским возможность своевременно подтянуть поближе свои войска, тем более, что немалая их часть и без того находилась непосредственно за Днестром, то есть, прямо на турецкой границе.

Едва только появился турецкий манифест, князь Репнин попытался привлечь короля Польши к совместным с Россией действиям, предложив ему собрать по возможности больше польских войск, соединить их с русскими, принять звание генералиссимуса русской армии — и лично выступить в поход против турок.

— Вы станете нашим главнокомандующим, — закончил князь свою речь, — я — вашим адъютантом, и Польша сможет принять участие в наших победах.

Эти обещания князя были подкреплены всеми аргументами, на которые оказалось способным его красноречие.

А вот каков был дословный ответ короля:

— Для того, чтобы на законном основании присоединить польскую армию к вашей, потребовалось бы, чтобы специально по этому вопросу созванный сейм принял соответствующее постановление. Без декрета сейма, согласно всем старинным законам (исполнение которых, вашими заботами, князь, гарантировал ваш двор), королю Польши не разрешается ни двигать армию в поход, ни заключать какой-либо военный союз.

— А если бы и удалось собрать сейм сейчас, когда почти вся нация, худо-бедно, взялась за оружие против вас именно за то, что произошло на последнем сейме, вы сами прекрасно знаете, чего там потребуют прежде, чем хотя бы выслушать ваши предложения...

— Что же касается титула генералиссимуса, то мне вспоминается случай с Карлом VII Баварским, которому Людовик XV уделил подобное звание, сделав его начальником над ста тысячами французов, находившихся тогда в Германии. Карл VII согласился, но вместо того, чтобы ему повиновались, он сам был вынужден околачиваться в приёмной маршала Бёлль-Иля и выносить всё его высокомерие. Карлу VII тоже были обещаны победы, а кончил он тем, что лишился всех своих прав и состояния, и умер от нищеты и горя во Франкфуртском трактире.

— А кто ответит мне за то, что предпримет против Польши Фридрих II, когда я окажусь вместе с вами по ту сторону Днестра?.. Не станет ли он (хоть он и числится покамест вашим союзником) первым, кто использует внутренние раздоры в Польше, чтобы поддержать тех, кто заявляет, что Станислав-Август ещё более заслуживает лишения его трона, чем заслуживал когда-то Август II за то, что отправился без предварительного одобрения сейма осаждать совместно с Петром I Ригу. Хотя Август как раз основывался на статье закона, обязывающего короля возвращать земли, утраченные ранее Польшей, а Ливония принадлежала к их числу...

Другого ответа князь Репнин от короля не дождался.

Король так и не сообщил ему главную причину своего отказа, которая заключалась в том, что он рассматривал необходимость для русской армии организовывать защиту от турок, как единственную надежду, ниспосланную Польше Провидением — на то, чтобы сбросить ярмо, недавно надетое на неё Россией.

Изложи король всё это, он дал бы Репнину, а особенно императрице право заявить, что он намеревается нарушить договор, подписанный самым законным образом, и одного этого было бы достаточно, чтобы Россия окончательно отказалась поддерживать короля и выдала его с головой и барской конфедерации, и так называемой саксонской партии, и даже королю Пруссии, не скрывавшему, что он упрекает себя за то, что содействовал в своё время избранию Станислава-Августа на польский трон.

Сумма доводов, приведённых королём в его ответе Репнину, и те доводы, о которых он умолчал, зиждились несомненно на искреннем патриотизме короля — и лишний раз его патриотизм доказывали. Подвергнувшись нападкам турок в свой адрес, король отбросил осмотрительность и рискнул вызвать самые малоприятные для себя последствия исключительно из желания дождаться освобождения своей родины.

События, произошедшие после этого критического момента, могли заставить усомниться в том, правильно ли поступил король и не был ли его отказ принять предложение Репнина важнейшей и непоправимой ошибкой. Ведь то была единственная в своём роде ситуация — Россия видела себя ещё в положении, когда она нуждалась в короле и могла быть ему благодарной. По сути, со стороны Польши война была бы справедливой, ибо турки, признав единожды её короля, отказывались теперь от своего слова. Двигаясь к границам, король мог бы, пожалуй, увлечь за собой некоторую часть нации, которая, находясь рядом с русской армией, могла бы проникнуться воинским духом, стать более добропорядочной и лучше управляемой...

Сами итоги войны, столь благоприятные для России, заставляли задуматься над тем, что такой исход мог бы дать и Польше некоторые преимущества (хотя бы коммерческие) за счёт турок, а также подвигнуть Россию согласиться на увеличение численности польской армии и совершенствование форм правления в стране. Вероятно также, что королю удалось бы, в этом случае, раньше добиться освобождения четверых арестованных членов сейма 1767 года — а так ему пришлось ещё четыре года ходатайствовать об этом.

Несколько времени спустя после того, как Репнин сделал королю это предложение, тот самый Апраксин, о котором говорилось выше, подошёл во главе русских войск так близко к каменецкой крепости, что её комендант генерал Витт счёл необходимым дать предупредительный выстрел из заряженной ядром пушки — давая понять, что крепость не потерпит столь близкого соседства иностранных войск.

Князь Репнин немедленно явился к королю с требованием передать каменецкую крепость русской армии как бы в аренду. Он всячески подчёркивал при этом, что крепость совершенно необходима русской армии, как опорный пункт и плацдарм, без которых невозможно было, по словам посла, гарантировать защиту Подолии.

Король ответил отказом на это требование, как несовместимое с его долгом перед родиной и его честью.

Выходя в тот раз от короля, Репнин произнёс:

— Король говорил со мной, как король, но это — в последний раз...

Вот тогда-то Репнин и согласился на предложения, которые ему давно делал примас Подоски. Суть их заключалась в том, чтобы лишить короля трона, заменив его саксонским принцем. Сам Репнин не стал писать по этому поводу в Петербург; он ограничился тем, что разрешил примасу сделать формальное предложение русскому двору — в письме, которое было вручено некоему Красинскому, кальвинисту, никак с епископом Красинским не связанному.

Вероятно, после получения этого письма, граф Панин, в то время первый министр России, понял, что императрица категорически не желает лишать Станислава-Августа трона, ибо, с одной стороны, князь Репнин тут же сделал несколько предложений воеводе Руси, свидетельствовавших, хоть может быть и не совсем отчётливо, о возможностях послаблений в том, что касалось гарантий — но ни в коем случае не диссидентов. С другой стороны, Панин сам стал зондировать, косвенным путём, не согласятся ли князья Чарторыйские пойти на искреннее примирение с тем же Репниным.

Они отказались наотрез, и так энергично настаивали на общенациональной ненависти к личности Репнина и заявляли о невозможности вновь внушить полякам доброе расположение к России, пока они видят одетым в мундир посла этой страны человека, поправшего людские права столь возмутительным образом, что императрица решилась, наконец, заменить Репнина князем Волконским[67], известным уже в Польше в связи с выполнением им различных поручений в предшествовавшие годы, когда он был достаточно тесно с князьями Чарторыйскими связан.

Волконский прибыл в полной уверенности, что недовольство Чарторыйских Репниным сразу же уступит место их полной сердечности по отношению к нему самому, и что он без труда добьётся от князей, и с их помощью, всего, чего желала императрица.

Однако уже вскоре ему представился случай убедиться в ошибочности подобных предположений.

Через некоторое время после вручения им верительных грамот, турецкая армия перешла Днестр и начала с того, что сожгла городок Жванец и штук двадцать деревень вокруг.

Узнав об этом, Волконский явился к королю и обратился к нему с такими словами:

— Аннибал перед воротами!.. Турки только что опубликовали новый манифест от 21 июня 1769 года, в котором Польша обвиняется в нарушении карловицкого соглашения. Опираясь на ложные данные, сообщённые им, скорее всего, Красинским и Потоцким, турки утверждают в том же манифесте, что две трети нашей армии, начавшей осаду Хотина, состоит из поляков, в то время, как в действительности в её рядах находится, в лучшем случае, несколько запорожцев. Наконец, они заявляют, что не станут долее признавать вас королём, и приглашают поляков посадить на трон саксонского принца. Они захватывают владения республики — надобно их защищать. Я предлагаю вашему величеству создать конфедерацию, которая вооружила бы нацию, и идти всем вместе сражаться против турок.

В своём ответе король, не отказываясь прямо, дал понять, что если он в одиночку возьмётся за организацию конфедерации, то рискует так в единственном числе и остаться, и что начинание такого рода может только погубить его, не принеся реальной пользы России, и не защитив фактически его страну.

Волконский понял, что король мог действовать только в союзе со своими дядьями. Истинные намерения и Потоцких, и Радзивиллов были прекрасно доказаны в Радоме, а в настоящее время они снабжали сторонников барской конфедерации деньгами или предоставляли в их распоряжение свои личные войска. Конфедераты же старательно опускали имя короля во всех актах, а кое-где провозглашались даже недействительными все законы, принятые после смерти Августа III, в том числе, и само избрание Станислава-Августа.

И Волконский обратился к Чарторыйским. Их ответы содержали сплошные уловки. Они не говорили окончательно «нет», но подчёркивали, что ещё не время — и т. п.

Вскоре первые победы русских и по ту, и по сю сторону Днестра (там-то как раз и отличился князь Репнин) и сдача Хотина турками стали дополнительным аргументом в пользу того, чтобы заявить, что Аннибал не стоит более перед воротами, и формировать конфедерацию для защиты польских территорий, с которых турки были только что изгнаны, особой необходимости нет...

Но по мере того, как в войну с турками втягивалось всё большее количество русских частей, а успех уводил их всё дальше от польских границ, число русских войск, находившихся в самой Польше сокращалось — число же сторонников барской конфедерации возрастало, и анархия с каждым днём принимала всё более широкий размах.

С 1769 по 1775 год не было выборов ни депутатов, ни трибуналов. Комиссии по делам военным и финансовым вместо того, чтобы обновляться раз в два года, оставались в составе, утверждённом сеймом 1768 года. Правда авторитет военной комиссии не подвергался никаким испытаниям, ибо большинство армейских частей высказалось в пользу конфедерации; что же касается комиссии по финансам, она не располагала и половиной государственных доходов, частенько перехватываемых барскими конфедератами.

В сущности единственной ветвью исполнительной власти, функционировавшей нормально, была выдача королевских патентов на ставшие вакантными места, но и она была до крайности стеснена русскими рекомендациями, становившимися почти приказами благодаря настоятельности, с какой их давал русский двор, и без конца повторяемым его министрами аргументом — король, дескать, должен помнить, что если бы Россия его не поддерживала, он был бы свергнут конфедератами, и что этого довода вполне достаточно для того, чтобы при назначениях отдавать предпочтение русским кандидатам.

Следует признать, однако, что как раз Волконский был тем русским посланником — из всех, сменившихся за годы правления Станислава-Августа, — который реже других использовал преимущества своего положения, дабы стеснять короля при распределении милостей.

Волконский был человеком деликатным, неподкупным, перешагнувшим уже возраст страстей человеческих — следовательно, на него не влияли ни себялюбие, ни выгоды, ни женщины... Он издавна любил Чарторыйских и ему было не просто обособиться от них, но и он заметил, что пользуясь славой главных фаворитов России, которой они без конца похвалялись, князья Чарторыйские, едва только речь заходила о том, чтобы воспользоваться своими преимуществами для поддержки короля, оказывались никак не готовыми энергично выступить против конфедератов или даже тех, кто их поддерживал.

Всё то время, пока длились междоусобные потрясения, Чарторыйские не покидали Варшавы. Сильный русский гарнизон, постоянно там находившийся, надёжно защищал старцев от выходок конфедератов и их самоуправства. В то же время, постоянное пребывание в столице давало им основание заявлять русским послам:

— Какие же мы конфедераты — ведь мы всё время с вами!..

Конфедератам же они говорили, что не имеют возможности их поддерживать, ибо находятся, практически, в руках русских, не выпускающих их, якобы, из Варшавы... Благодаря их регулярным сношениям с конфедератами, отряды этих последних, шнырявшие по всей стране, щадили имения князей Чарторыйских...

В этом же 1769 году руководители барской конфедерации опубликовали два акта, особенно остро нацеленных против короля.

Первый из них был подписан Красинским, маршалом конфедерации для земель короны, в турецком лагере в Варне 9 апреля. В акте провозглашалось междуцарствие, а избрание Станислава-Августа королём объявлялось недействительным. Осуществить этот акт на практике поручалось Паку, маршалу конфедерации для Литвы, которому, поскольку он находился на польской земле, было легче распространить действие акта на всю страну.

В соответствии с этим актом Красинского, Пак подписал 9 августа в Конечной, маленькой польской деревушке на границе с Венгрией, второй акт, где не только вновь провозглашалось междуцарствие, но и звучал прямой призыв расправиться с королём — то ли в открытом бою, то ли путём убийства, — если он будет продолжать держаться за трон.

Говорили, что подписывая подобный акт, Пак не следовал собственным своим чувствам, а лишь повиновался большинству совета конфедерации, его окружавшего, особенно же давлению главного казначея Весселя — того самого, которого король, будучи ещё частным лицом, спас на сейме избрания от позора и наказания за то, как распоряжался он доходами Польши во времена Августа III...

Что же касается самого Пака, то он по рекомендации короля получил, в своё время, место в военной комиссии Литвы — при её организации. То был человек, выделявшийся своей образованностью на фоне обычного тогда для Польши среднего уровня. Он несомненно обладал более светлой головой, чем его соратник Красинский — к сожалению, величайшее тщеславие и гордость затемняли этот свет. Пак воображал себя глубоким политиком, но на многих встречах проявил себя скорее педантом, чем деятелем поистине искусным.

В остальном он имел глупость, наряду с другими, приписывать королю несправедливости, чинимые Россией, и страдания польской нации — как их следствия; он надеялся также на гораздо более действенную поддержку со стороны Франции и Австрии, чем та, что Франция могла, а Австрия хотела оказать барской конфедерации.

Капитулировав в Несвиже вместе с Карлом Радзивиллом, Пак дал слово не выступать более против русских, затем нарушил его и, предвидя, каковы могут быть последствия, если он будет пленён вторично, держался всё время поблизости от границы с Венгрией, куда и скрывался, как только к месту, где он находился, приближались русские войска. Многие акты и приказы Пака помечены названиями поселений, расположенных на венгерской территории.

Венский двор потакал этой игре. В первые годы русско-турецкой войны Австрия радовалась, казалось, наблюдая за тем, какие сложности доставляет России барская конфедерация. По сути, венский двор весьма ревниво следил за тем, как Польша, мало-помалу, превращается в русскую провинцию. Австрия даже поддерживала в турках надежду на то, что она присоединит свою армию к турецкой, чтобы возместить ущерб, нанесённый русскими победами. Она дошла до того, что пообещала это туркам письменно — и турки заплатили за этот договор миллион секинов золотом...

Вскоре, однако, мы увидим, что Вена резко изменила свой политический курс.

Прежде чем перейти к этой новой эпохе, необходимо дать читателю возможность составить себе точное представление о ситуации, в которой находились король и нация в 1770 году.

Ничто не сможет выполнить эту задачу более точно и с большей достоверностью, чем копии многочисленных депеш короля, адресованных как раз в это время Псарскому, его представителю в Петербурге, а ещё того лучше — копии писем короля императрице...

Копия письма короля императрице от 21 февраля 1770. «Государыня, сестра моя!

Настоящее моё письмо посвящено теперь уже не бедствиям всей Польши и каждого её жителя — детали этой картины должны быть вашему императорскому величеству известны по многочисленным памятным запискам и нотам, вручавшимся, одна за другой, вашим министрам в Петербурге и в Варшаве.

Разумеется, я умоляю ваше величество принять их во внимание и как можно скорее помочь нашим бедам всеми возможными на нынешний день лекарствами и самыми строгими приказами вашим генералам. Разумеется, крайности, до которых доведён я сам, доходят до того, что, спасая последние остатки своего состояния, я вынужден был распустить часть моей гвардии, которую я содержу на собственные средства, поскольку государственная казна истощена... Всё это так. И всё же не этим заняты в настоящий момент все мои мысли, а делом более важным и значительным.

Посол вашего величества сказал мне: единственный способ покончить с вашими бедами — это засвидетельствовать моей государыне, что вы стремитесь быть заодно с ней в советах, в поступках, в средствах, во всём и всегда. Нет ничего, что лучше совпадало бы с моими желаниями, к чему я приступил бы охотнее — и мне показалось наиболее естественным адресоваться непосредственно к вам, Мадам, с надеждой, что всё это станет осуществляться постоянно.

На свете нет никого, кому бы я был обязан больше, чем вашему императорскому величеству, а также никого, кому бы я предпочёл быть обязанным. Никто не умеет так внимать правде, как вы, и никто лучше вас не осведомлён о свойственной мне правдивости.

Вот почему я предполагаю, что, изложив вам совершенно откровенно свои пожелания и представив вам вещи так же ясно и просто, как они видятся мне, я могу надеяться, что вы всегда будете мне только благодарны за это.

Я хотел бы, чтобы в Польше уже вскоре воцарились мир и стабильность. А этого не случится, пока нация недовольна. Довольной же нация может быть только тогда, когда она получит возможность всё решать сообща — и по законам.

Чтобы достичь этого, необходимо созвать сейм, предварённый сеймиками; проведение же сеймиков окажется невозможным, если не будет благоприятного расположения к этому среди большинства нации.

А подобное расположение может проистекать лишь из надежды получить то, чего нация желает более всего, и если её надежда при этом основана исключительно на вещах достоверных, а таковыми она считает только то, что ваше величество заявляет лично сама.

Можно сколько угодно, снова и снова, твердить нации слова вашего посла, вспоминая примеры из недавнего прошлого, она, судя по всему, доверится впредь лишь вашему императорскому величеству лично.

Я скрыл бы истину и, следовательно, обманул бы ожидания вашего величества, если бы утаил от вас тот факт, что недоверие здесь слишком велико и стало слишком всеобщим для того, чтобы нацию удалось приручить иначе, чем выразив благосклонно и достоверно то, что ваше величество предполагает предпринять, чтобы утешить нас, согласно с нашими пожеланиями. Без этого не следует надеяться, что видя себя мишенью вашего гнева, нация когда-либо захочет сформировать депутатский корпус — мирно и с мирными задачами, — в полном согласии с требованиями вашего величества.

Ничто так основательно не доказывает, что это не в моей власти и не во власти кого-либо ещё, как письма, прибывающие в эту столицу из всех наших провинций, а также другие отклики на слух о том, что предполагается создание конфедерации — или королём, или даже без его участия, но без ожидаемых всеми предварительных мер.

Даже люди, пользовавшиеся здесь раньше всеобщим расположением, те, кто в прошлом добивались вещей самых существенных, каких только можно добиться в свободной стране благодаря личному влиянию, богатству, словом, благодаря доверию, какое им бывало оказано — даже эти люди были предупреждены доброжелателями, что если они рискнут объявить себя руководителями или соучастниками подобного предприятия, их безусловно ожидает неудача, позорная и даже опасная.

Чтобы я или кто-нибудь другой могли преуспеть в деле созыва конфедерации, необходимо иметь возможность сказать тем, кого я стану приглашать к сотрудничеству: вот совершенно точно то, что я могу вам пообещать, вот на чём зиждется моя уверенность в том, что речь пойдёт именно о таком-то пути а ни о каком другом, вот чем нам всем предстоит довольствоваться.

А так как сейчас в Польше никто не соглашается больше верить ничему, кроме того, что ваше величество сказали лично, я, разумеется, не решусь пообещать за вас того, что и сами вы не сочли ещё своевременным высказать.

Я не осмелился бы торопить ваше величество с подобными высказываниями, если бы чрезмерность нашей нищеты не побуждала меня воззвать к вашему состраданию.

Голод, да, Мадам, голод (здесь нет никакого преувеличения) грозится нас прикончить. Треть наших полей в самых плодородных провинциях не засеяны, ибо всё зерно дочиста было отобрано, и потому ещё, что годные для обработки земли животные тоже были конфискованы, или съедены войсками, или погибли при бесконечных перевозках складов за тридцать, пятьдесят и семьдесят немецких миль. Даже за десятую часть всего этого не было уплачено... Наши последние ведомости обстоятельно зафиксировали все подобные факты — и ваши генералы не могли отрицать их.

Я не упоминаю здесь о сокращении (уже чувствительном) численности населения: одни погибли от оружия, очень многие другие сделали попытку избежать нищеты, покинув свою многострадальную родину.

Вам скажут, быть может, что все эти факторы должны ускорить выражение поляками покорности и что если они станут упорствовать, принуждение пойдёт им только на пользу... Я обязан сообщить вашему императорскому величеству: всеобщее настроение таково, что поляки предпочтут продолжать страдать и угасать, но не свяжут себя чем-либо до того, как ваше величество милостиво объявит, каким образом предполагаете вы снизойти до их страданий.

Ваше величество помнит, вероятно, что даже при поддержке многими видными представителями этой страны конфедерации 1767 года, — их друзья во всех провинциях призывали присоединяться к ней, — понадобилось всё же немало войск, чтобы побудить жителей подписывать манифест конфедерации, да и то, несмотря на войска, было немало отказывавшихся сделать это, ибо люди не знали, чем всё это закончится. И что ещё больше силы и принуждения потребовалось, чтобы довершить создание конфедераций в Радоме и в Варшаве.

Нынче потребуется намного больше войск — и во всех районах. Ведь речь идёт о деле, для которого невозможно будет найти ни руководителей, ни местных добровольцев — без самого грубого насилия, несомненно весьма далёкого от намерений вашего величества. Кроме того, само принуждение людей силой даст им в будущем новые аргументы для протеста против того, что не было создано по их доброй воле.

Я — друг вашего императорского величества, всю свою жизнь я горжусь этим, и всё же правила искренности, которые я принял на себя в своих отношениях к вам, вынуждают меня и придают мне смелости сказать вам ещё: как только нация поймёт, что она получила мир и спокойствие без содействия католических держав, она станет всегда рассматривать этот мир (независимо от любых других причин), как насильственный акт. С помощью упомянутых держав нация надеется получить значительно больше, и с того момента, как ваши войска будут отозваны, я стану первым, кому нация отомстит за всё, к чему её принуждали.

Вот в чём я абсолютно убеждён, и что даёт мне дополнительное право просить вас самым настоятельным образом согласиться на участие католических держав в процессе умиротворения в нашей стране, ибо без этого мне будет угрожать несомненная гибель, а стране — новый пожар.

Я вижу в вашем величестве ту, чья рука сумеет вылечить нас. Но и самый искусный врач не может успешно оперировать пациента, не имея точной информации о его состоянии. Моим долгом — и как короля Польши, и как вашего друга, — является сообщить вам самые достоверные сведения.

Будь я менее искренен, не желай я навсегда остаться вашим другом, не связывай я собственное своё благополучие и благополучие республики с дружбой, верной и длительной, между Россией и Польшей, я сказал бы «да» чему угодно сейчас — с тем, чтобы изменить впоследствии своё слово в случае необходимости.

Следуя за истиной, я исполняю свой долг и говорю вам правду. Вы её любите. Вы — на вершине славы, и можете быть только великодушной.

Я присовокупляю надежду на это к чувству самой прочной и неизменной привязанности к вам...»

Копия письма короля императрице от 21 декабря 1770. «Государыня, сестра моя!

Невзирая на то, что меня огорчает молчание, которое вашему императорскому величеству угодно хранить по поводу моих последних писем, невзирая также на то, как поражён я был, когда ваш посол, во время нашего последнего с ним разговора, заявил мне в резких выражениях, что судьба четверых моих министров, двое из которых являются моими близкими родственниками, может стать такой же, как судьба краковского епископа Солтыка, а то и того хуже, я не могу всё же не верить, что обращаясь непосредственно к вашему величеству (к той, кому я стольким обязан) для того, чтобы сообщить вам самую достоверную истину, чтобы вынести всё на ваш суд, чтобы довериться вашей поддержке и вашему великодушию, — я не могу не верить, что обращаясь именно так к Екатерине II, я буду выслушан ею иначе, чем благосклонно.

Вашему императорскому величеству известно, что с моей точки зрения означенные министры выразили самым несомненным образом своё стремление трудиться действенно и безотлагательно над умиротворением Польши — в полном согласии с вашим величеством и пользуясь вашей поддержкой. Их намерения ничуть не изменились. Таким образом, они вовсе не противники ваши, и по справедливости никак не заслуживают подобной репутации — а когда кто бы то ни было рассчитывает на справедливое употребление, которое ваше стремление к добру делает обычно из вашего могущества, его ожидания, я уверен, не должны быть обмануты.

Ваше императорское величество знает также, что законы моей страны не разрешают мне лишить человека звания, единожды ему присвоенного, и что если канцлеры пожелают подать в отставку не во время работы сейма, я не могу этой отставки принять, ибо только во время сейма я могу назначить новых канцлеров — большая же часть королевских назначений на должности без одобрения канцлеров вступить в силу не может.

В конце беседы я спросил посла вашего величества, не следует ли мне в целях умиротворения наших волнений и чтобы осуществить волю вашего величества, попытаться прикрыть пеленой забвения всё, что было предпринято или написано против моего достоинства — и даже с угрозами моей жизни — теми польскими гражданами, которые подняли теперь оружие против вашего величества?

На этот вопрос он сумел ответить мне лишь:

— Да...

Тогда я сказал ему:

— Если всеобщая амнистия неизбежна, неужели я один, верный друг императрицы, тот, кого ей было угодно возвести в наивысшее звание, должен испытать при этом всю горечь, которую только способна впитать чувствительная и верная чести душа человека, сознающего обязанности и права, даваемые занимаемым им местом?.. Не могу поверить, чтобы императрица могла желать именно этого, обсуждая вопрос об амнистии, если она поняла, какой жестокой окажется для меня эта мера и как противоречит она моим интересам.

Ваше величество желает, чтобы Польша получила мир, как благодеяние, из ваших рук. Но мир не может быть достигнут иначе, как посредством добровольного стремления значительной части польских граждан к согласию, которое и должно, наконец, собрать воедино всю нацию.

Если же это новое детище не будет рождено свободным решением, оно может подвергнуться таким же упрёкам и перенести такие же превратности судьбы, что и конфедерация 1767 года. Здание мира и доброты, предназначенное для того, чтобы залечить все раны государства, не может быть построено на фундаменте, обозначенном несправедливостью, незаконными действиями и гнётом со стороны как раз тех самых людей, чьи страсти и действовали, быть может, особенно решительно против личностей, о которых идёт речь; такая непоследовательность, своего рода, будет выглядеть на сей раз не более новой, чем повсюду.

Но не одними рассуждениями хотел бы я быть обязанным успеху моей мольбы — а мольбе самой, и вашему великодушному сердцу, способному сострадать и далёкому по природе своей от всего, что может заставить страдать других, тем более, лучших ваших друзей. Я обращаю эту мольбу к вашему величеству, чтобы получить то, что честь, долг, всеобщий интерес моей страны и интерес мой лично, предписывают мне просить.

Да будет угодно вашему императорскому величеству приказать, чтобы подобных предложений по поводу моих министров мне больше не делали, и чтобы приказ о конфискации их земель был отменён.

Я неповинен, как вы знаете, в несчастиях четверых заключённых в 1767 году; тем не менее, меня обвиняют в причастности к их аресту многие люди, надеющиеся этой ложью обосновать свою ненависть ко мне — и всё это невзирая на просьбы об их освобождении, которые я не перестаю адресовать вам, Мадам... Что же будет, если ещё один подобный случай будет связан с фактом образования новой конфедерации?.. Её же станут рассматривать, как покрытую печатями мученичества тех, кто стал жертвой своего патриотизма.

Но ведь не для того же, чтобы меня ненавидели, пожелали вы сделать меня королём?! Не для того же, чтобы Польша была расчленена при моём правлении, угодно было вам, чтобы я носил корону?! Не для того же вы с такой славой вели войну против Оттоманской империи, чтобы Подолия стала провинцией, которой они присвоили себе право распоряжаться?!..

Ваши триумфы не будут омрачены принятием неправедных даров. Напротив, ваше величество пожелает и сделает так, чтобы Польша была привлечена к заключению мира, как одна из подписывающих договор сторон, и получила по этому договору все права и все границы, какие ей положены.

Вот чего я с доверием прошу у той, которой я желал бы и в будущем быть обязанным решительно всем.

Я буду счастлив пожертвовать жизнью, чтобы доказать ей свою благодарность и чувства самые нежные, самые подлинные, самые неизгладимые, какие я не перестану испытывать к ней никогда».

В течение всего этого года, пока король безрезультатно пытался добиться чего-либо, Ксаверий Браницкий во главе небольшого отряда, специально для этой цели созданного, метался по стране, защищая королевские экономии, когда то одной, то другой из них угрожал визит конфедератов; он разбивал противника во многих достаточно яростных схватках, хотя конфедераты бывали, как правило, значительно более многочисленны, чем его отряд.

Помимо опасностей, связанных с любой военной экспедицией, Браницкий подвергался при этом и опасности куда более значительной, ибо конфедераты заочно, на случай, если бы им удалось его захватить, присудили Браницкого к позорной смерти. Он проявлял в этой сложной обстановке незаурядные военные способности, а двойной риск, которому он подвергался чтобы спасти для короля остатки его доходов, давал ему ещё большее право на королевскую благодарность.

Обнаружив, что после того, как послом был назначен Волконский, русские войска стали помогать ему не так активно, как ему бы того хотелось, Браницкий, ранее близко связанный с Репниным, особенно жалел о том, что его заменили флегматичным старцем. И ему пришло в голову, что если он сам отправится в Петербург, то сумеет там добиться возвращения Репнина или, по крайней мере, отозвания Волконского.

Главным же образом Браницкий надеялся обеспечить себе лично внимание и фавор русского двора — ведь он был единственным, кто открыто сражался за дело, которое Россия называла своим.

Он рассчитывал на благоприятный приём у графа Панина, дяди и покровителя Репнина, а также на поддержку Салдерна, с которым он успел немного сблизиться во время первого пребывания Салдерна в Варшаве.

Таковы были мотивы, побудившие Браницкого предпринять это путешествие. Король дал своё согласие на его поездку, имея в виду прежде всего то, что Браницкому удастся, быть может, договориться с русскими министерскими и военными кругами о более соответствующих планам короля и интересам их родины действиях.

И действительно, хоть визит Браницкого и не носил официального характера, он многого достиг в Петербурге — государыня вспомнила обстоятельства, при которых состоялось их знакомство в 1758 году...

Салдерну было несложно убедить Панина в том, что Волконский — не на своём месте в Варшаве, и что назначить послом следует его самого.

Браницкий возвратился вместе с Салдерном в самом начале 1771 года.

Заменив Волконского, которого он совершенно несправедливо считал пустомелей, Салдерн решил, что сможет разом со всем покончить. Прежде всего он не сомневался в том, что ему удастся побудить Чарторыйских создать конфедерацию, противостоящую той, что была созвана в Баре — для этого, как полагал Салдерн, достаточно будет уничтожить так называемый патриотический совет, сформированный Волконским.

С этой целью Салдерн стал третировать самого примаса Подоского, причём так неприкрыто, что тот, напугавшись и почувствовав отвращение ко всему происходящему, покинул Варшаву, уехал сперва в Данциг, а оттуда, спустя некоторое время, направился со своей любовницей в Марсель, где оба они скоропостижно скончались от несварения желудка, случившегося после обильного ужина — они испугались полицейского офицера, явившегося сообщить им приказ правительства, связанный с одним незначительным, но грязным делом, в которое они оба были вовлечены...

Салдерн употреблял также столь угрожающие выражения по адресу виленского епископа Массальского, враждовавшего тогда с Чарторыйскими, что этот тоже решил эмигрировать. Он жил некоторое время в Париже, поместив свою племянницу в монастырь, откуда она вскоре вышла замуж за сына принца де Линя...

Суровые меры, предпринимаемые Салдерном по отношению к людям, не нравившимся Чарторыйским, не подвигнули, однако, этих последних на то, чего Салдерн от них добивался, — и что он самонадеянно пообещал в Петербурге, демонстрируя там уверенность в том, что уж ему-то удастся побудить Чарторыйских на дело, на которое ни энергия Репнина, ни бестолковость Волконского подвигнуть их не смогли.

Раздражённый неуспехом, Салдерн предался прямо-таки неистовым выходкам. Многие из них, совершённые под воздействием самой натуральной ярости, можно было отнести за счёт бесстыдных претензий его любовницы, женщины низкого происхождения; Салдерн привёз её с собой, и в Варшаве попытался обеспечить ей чуть ли не такое же положение, какое занимали первые дамы Польши и, в частности, сестры короля. Но, случалось, он разыгрывал ярость и специально — надеясь вызвать робость тех, с кем имел дело.

Одним из таких людей был Глер, секретарь короля, швейцарец по рождению, остававшийся в Петербурге поверенным в делах после отъезда Ржевуского. Однажды, беседуя с Глером, Салдерн, после того, как он достаточно долго поносил короля и всю его семью, стащил с головы собственный парик, швырнул его оземь и стал топтать ногами... Не смутившись подобным неистовством, Глер упорно хранил молчание и не сделал при этом ни малейшего движения — Салдерну пришлось самому подобрать парик, и он тут же смягчил свои речи.

Несколько раз Салдерн столь же истерически беседовал с Браницким, требовавшим для решительных действий королевских улан значительно больше денег, чем Салдерн предполагал ему дать.

— Чтобы договориться с Браницким, — говаривал Салдерн, — надобно всегда иметь на столе заряженные пистолеты...

Свои отношения с королём Салдерн начал с очень долгой беседы, во время которой он без конца прибегал к угрозам и вместо того, чтобы оставаться сидеть напротив короля, перед его столом, приближался то и дело, под разными предлогами, к окну — чтобы (как он объяснил потом) иметь возможность читать в глазах короля.

А после этой встречи он имел наглость незамедлительно отправить длинную незашифрованную депешу, в которой, оболгав всех на свете, он заверял, что «завладел» королём... Депеша была перехвачена барскими конфедератами и термин «завладел» ещё пуще разжёг их ненависть к королю.

На деле же король, беседуя с послом, повторял примерно то же самое, что писал ранее в Петербург. Единственное, чего Салдерн от короля в тот день добился, был приказ Браницкому выступить с небольшим отрядом королевских улан в краковское воеводство, чтобы вновь приступить там к защите экономий, солеварен и другого имущества короля, действуя согласованно с Суворовым и прочими русскими командирами, находившимися в этой части Польши.

Справедливо отдать здесь должное добросовестности господина Суворова; из всех русских командиров его менее всего можно было упрекнуть в чём-либо, похожем на жадность или жестокость.

Чарторыйские тем временем продолжали отвечать Салдерну то же, примерно, что они отвечали Волконскому, и Салдерн был доведён до того, что вынужден был предупредить князей: столь долгое бездействие польских властей в отношении барской конфедерации, вполне может привести, в конце концов, к расчленению Польши.

Чарторыйские сочли подобную угрозу пустым лукавством. Они продолжали придерживаться той точки зрения, что раздел Польши полностью противоречит интересам России, и она никогда ни на что похожее не согласится.

Тщетно король обращал их внимание на то, сколько донесений из различных столиц Европы и из самого Петербурга свидетельствуют о том, что такая возможность обсуждается. Чарторыйские так и не пожелали никогда поверить в это, насмехаясь над авторами подобных донесений, а заодно и над теми, кто придаёт им значение.

Следует, вероятно, указать здесь на источник первого расчленения Польши.

В те времена Дания была представлена в Петербурге посланником по имени граф Ассебург, который, будучи подкуплен королём Пруссии, на самом деле служил ему куда более верно и усердно, чем королю Дании.

Ассебург видел, сколь досаждают русскому двору польские дела. Как и вся Европа, Ассебург был осведомлён также о слепом предпочтении, оказываемом графом Паниным королю Пруссии — тот в свою очередь доводил свою лесть до того, что писал графу, будто старается править лишь согласно его советам. Помимо этого Ассебург знал и о личной ненависти братьев Чернышёвых, Захара и Ивана, к королю Польши (о примитивной причине коей говорится в начальной части мемуаров) — с самого начала царствования Екатерины II.

Суммировав все эти сведения, Ассебург заключил, что стоит, пожалуй, попробовать, не одобрит ли императрица проект раздела Польши...

Свой план он послал вначале королю Пруссии. Этот монарх отверг сперва проект, — следует это признать, — как химеру, даже пытаться реализовать которую нет смысла.

Ассебурга это не смутило. Он подождал немного и, зная, что слабые успехи Салдерна постоянно усиливают недовольство Польшей со стороны императрицы, через некоторое время вновь вернулся к своему плану, причём на сей раз, весьма весомой поддержкой аргументам Ассебурга послужил столь же несправедливый, сколь и недобрый демарш, неожиданно предпринятый Марией-Терезией.

Дело было в том, что эта государыня, дав убедить себя в правах Австрии на старостат Новытарг, расположенный в краковском воеводстве, неподалёку от границы с Венгрией, заняла Новытарг своими войсками — для того, якобы, чтобы обезопасить его от урона, какой могли нанести ему русские войска или барские конфедераты.

Заняла как бы предварительно, лишь до тех пор, пока не завершатся потрясения и конфликты — и венский двор получит возможность основательно доказать Польше справедливость своих претензий.

На сей раз Ассебург получил от короля Пруссии разрешение начать действовать в Петербурге, причём ему поручалось не только прозондировать почву у императрицы, но и добиться того, чтобы план от её имени был предложен остальным участникам предстоящей делёжки.

Много раз, и весьма настойчиво пришлось повторять Ассебургу, что Россия ничем другим не сможет вознаградить себя за то, что стоила ей война с турками, как только за счёт Польши; что Берлин и Вена примирятся с проникновением России в Польшу лишь в том случае, если обе эти державы и сами получат возможность свершить что-либо подобное; что предложив Австрии значительный кусок Польши, можно полностью отвратить её и от турок, и от барских конфедератов, хотя первым Австрия обещала постоянную поддержку, а вторым оказывает её тайно — и что Австрию это устроит тем более, что она осуществила уже узурпацию, которая, будучи крошечной по сравнению с аппетитами России, юридически обоснована никак не более обстоятельно...

Ко всему этому Ассебург добавил в свой план договора статью, льстившую одновременно и амбициям императрицы, и самолюбию Панина.

Екатерина II хотела господствовать в Польше. Ассебург передал ей через Чернышёва, что самый верный путь к господству — лишать короля Польши права распределять назначения и милости, определяя новых кандидатов на должности путём голосования, контролируемого Россией. Панин, выезжавший за пределы России только в Швецию и пробывший долгое время посланником в этой стране, стал приверженцем шведских форм правления, и очень не прочь был прививать эти формы в Польше; зная об этом, Ассебург не упустил случая обратить внимание министра на свой проект, заявив ему, при этом:

— Если вы станете союзниками с дворами Берлина и Вены, сделав их соучастниками раздела, вы лишите короля Польши и его нацию всех возможностей сопротивляться вашим планам предпочтительного влияния в этой стране, и сможете создать там такую форму правления, какая вас устроит, и разом сделаете законными все преимущества диссидентов-иноверцев, прославив императрицу. В то же время Россия приобретёт огромную территорию, которая принесёт ей колоссальные доходы и даст полную возможность щедро отблагодарить всех своих слуг — штатских и военных...

Всё это, вместе взятое, и заставило императрицу решиться наконец. Согласно её приказанию начинать всё дело должен был король Пруссии, сделавший вид, что идея эта совершенно для него нова. Он не преминул намекнуть, что следовало бы не только пригласить Австрию, но и принудить её принять в дележе равное участие. Он хорошо знал при этом, что подобный ход — во вкусе императрицы.

Мария-Терезия пришла в ужас от невероятной, вопиющей несправедливости, к участию в которой её притягивали, и долго сопротивлялась этому проекту, терзаясь угрызениями совести. Она собрала специальный совет из трёх теологов, один из которых был её духовником, чтобы обсудить с ними этот вопрос. Совещание затянулось, ибо двое из консультантов склонялись к необходимости отклонить предложение дворов России и Пруссии. Тогда Йозеф II[68], уже император, но всё ещё предполагаемый наследник австрийского престола, ворвался в комнату, где заседал совет, и убедил теологов голосовать за то, чтобы предложение было принято.

Считалось, что князь Кауниц не подаст голоса против Польши... Сама Мария-Терезия, дав, наконец, согласие на раздел, тысячу раз впоследствии, вплоть до последних дней своей жизни испытывала самые жестокие мучения в связи с этой узурпацией, ставшей единственным пятном несправедливости, запятнавшим сорок лет её поистине прекрасного правления.

Король Пруссии много раз заявлял в последующие годы:

— Европа полагает, что это я был автором идеи раздела Польши, а ведь проект этот зародился в России...

Помимо прочих он сказал это однажды епископу Красицкому.

Все обстоятельства, связанные с манёврами Ассебурга, были сообщены королю его поверенным в делах, находившимся в то время в Петербурге, а тот в свою очередь был проинформирован устно послом графом Штакельбергом.

Год спустя после того, как раздел Польши был завершён, барон Ревицкий, посланник венского двора в Варшаве, дал королю прочесть депешу, в которой дворы России и Пруссии официально заявляли Марии-Терезии, что в случае, если она откажется принять участие в разделе Польши — они объявят Австрии войну.

Императрица России, предписывая королю Пруссии предложить этот проект, предполагала, что не только города Торн и Данциг, и территории, к ним примыкающие, будут исключены из части, достающейся на долю Пруссии, но исключён будет также и порт Данциг, и полностью восстановлен морской иммунитет этого города. Эти две статьи были, однако, забыты Паниным, или его сумели провести в этом вопросе при составлении договора о разделе. Известно, что такая оплошность стоила ему упрёков его госпожи, но всё было уже подписано — и менять что-либо было поздно.

Что касается самого Ассебурга, то, завершив сей неправедный труд и собрав урожай, он покинул датскую службу и приобрёл весьма солидное имение в Германской империи, куда и удалился...

Здесь собраны все основные обстоятельства, связанные с этим событием, чтобы представить их читателю в сумме, вместе, хотя тем стадиям, которыми процесс расчленения Польши прошёл в своём движении к финалу, предшествовало множество отдельных событий и фактов, цепь которых будет сейчас продолжена.

Одним из многих неудачных демаршей Салдерна был приказ командующему русскими войсками в Вильне — арестовать литовский трибунал. Приказ был исполнен в мае 1772 года, и вынудил короля написать императрице нижеследующее письмо.

Копия письма короля императрице от 17 мая 1772.

«Государыня, сестра моя!

Если бы я имел возможность соотносить свои поступки лишь со своими ощущениями, меня не слишком бы ободрило то, как ваше императорское величество встречает мои представления и просьбы, заставляя вновь и вновь повторять их в случаях, когда очередное скопление наших бед необходимо бывает хоть как-то смягчить. Поскольку, однако, моей обязанностью является настойчивость, вытерпите, Мадам, ещё одну мою жалобу — на случившееся только что в Вильне.

Уже пятнадцать дней заседал там трибунал Литвы, мирно исполняя свои обязанности, как вдруг, по приказу посла вашего императорского величества, генерал Салтыков, командующий войсками в Вильне, объявил маршалу трибунала и всем его членам, что они должны прекратить свои заседания. Когда же все они единодушно заявили, что присяга и долг не позволяют им так поступить, тот же генерал приказал окружить войсками здание суда, где работал трибунал, и запретил его членам в это здание входить.

Не знаю, Мадам, чем оправдывает ваш посол своё поведение в данном случае. Что же касается меня, то мой долг повелевает мне сообщить об этом случае вашему величеству, как об оскорблении, нанесённом моему званию и моим правам, ибо этот суверенный суд функционирует под эгидой моего авторитета и моего имени.

Сложившиеся ныне обстоятельства делают возможные последствия нанесённого мне оскорбления вдвойне опасными. Терпеть его мне тем более невозможно, что случившееся способно ввергнуть всю Литву в страшнейшую анархию; пробудив к жизни идеи междуцарствия, своеволия и безнаказанности, анархия эта лишит узды злодеев и подвергнет людей порядочных опасностям притеснений и разбоя.

Мне представляется, что ваш посол действовал в этом случае слишком опрометчиво, чтобы учесть всё то зло, которое непременно вызовет его демарш, зло бесполезное и, уже благодаря одному этому, особенно глубоко ранящее — причём без промаха! — вашу гуманность.

Разрешите, Мадам, чтобы после того, как я наскоро восстановил перед вашим взором различные соображения, которые ваша величайшая проницательность, конечно же, охватит во всём их объёме, разрешите мне попросить вас самым настоятельным образом отыскать для того, чтобы покончить с затруднениями, которые вам были только что изложены, самые быстродействующие и самые эффективные средства. Прошу вас об этом во имя моей искренней и неизменной привязанности к вам...»

Как уже было отмечено выше, маршалы барских конфедератов Красинский и Пак, каждый со своей стороны, объявили польский трон вакантным, а последний подписал также приказ об убийстве короля.

Но Красинский перемещался вслед за лагерями турок, а Пак вместе с так называемым высшим советом конфедерации, находился почти постоянно в Венгрии, а на польскую территорию — всегда вблизи венгерской границы, — его нога ступала лишь когда надо было издать какой-либо важный приказ, адресованный тем, кто по всей Польше поддерживал конфедератов из Бара.

Эти люди продолжали воевать против «русских, но без заметного успеха. Не удовлетворённый размахом их боевых усилий, слишком робких, чтобы действенно помочь туркам против русских, французский двор обратился к гетману Литвы Огинскому. Тот воодушевился идеей стать спасителем отечества, не рассчитав необходимых для этого средств. Он забыл, что русские сражались в 1764 году против Радзивилла, чтобы спасти принадлежавший Огинскому Слоним. Он забыл и то, что его супруга была двоюродной кузиной короля.

Не уставая заверять русских в своей дружбе, Огинский собрал в октябре литовские войска на своих землях, расположенных в округе Пинска, под предлогом избавить их от преследований барских конфедератов и обеспечить, их боеспособность. Когда в лагере под Бездзичем собралось от четырёх до пяти тысяч человек, туда явился русский офицер и от имени Салдерна потребовал откровенных объяснений.

И Огинский сбросил маску. Он напал на небольшой русский отряд, расположенный неподалёку от его лагеря, и опубликовал свой акт о присоединении к барской конфедерации, а также о том, что отныне он подчиняется приказам конфедерации — одним из главных пунктов которых было, как мы знаем, убийство короля.

Из Бездзича Огинский направился в Столовичи новогрудского воеводства, где его войска были остановлены и наголову разбиты Суворовым, который, чтобы нанести этот удар, мгновенно перебросил свой отряд из краковского воеводства — в Литву.

Половина солдат Огинского была убита, остальные были рассеяны, весь обоз захвачен. Огинский и ещё двое спаслись, добрались до Данцига, где французский консул снабдил беглеца бельём, одеждой, и дал ему и его спутникам денег на дорогу до Франции...

Когда лагерь Огинского и его обоз были захвачены, один из его людей спрятал шкатулку, содержавшую двенадцать тысяч дукатов, в месте, известном только духовнику Огинского и его шуту. Шут выдержал и угрозы, и побои, а духовник, желая избежать ударов, выдал местонахождение шкатулки, выговорив себе за это двести дукатов. Когда шкатулка была обнаружена, двухсот дукатов он не получил, но получил зато двести полновесных ударов палкою.

Короткая и несчастная кампания Огинского дала Салдерну новое основание выступить с критикой инертности польского правительства и до такой степени ожесточила его нрав, что не только поляки, но и русские, так или иначе связанные с его миссией, ощущали на себе выходки посла, причём в формах, послуживших впоследствии одной из причин немилости, в которую Салдерн впал.

Вместе с тем экспедиция Огинского дала аргументом больше Ассебургу, и сделала бессмысленным всё то, что канцлеры Польши и король писали в течение целого года русскому двору, посланнику Псарскому и самой императрице — с целью предупредить одобрение зловещего проекта раздела их страны.

В воскресенье 3 ноября 1771 года король нанёс вечером визит своему дяде Чарторыйскому, канцлеру Литвы, который был нездоров.

Обычно немногочисленная свита короля была в этот вечер ещё более скромной, чем всегда. Дежурные камергеры были отпущены, уланы отосланы, перед каретой короля скакало лишь два человека с факелами в руках, два вестовых офицера, двое дворян и один младший конюший. Адъютант находился вместе с королём в карете, два пажа верхами — у её дверец. Два гайдука скакали позади, два лакея стояли на запятках.

Ночь была на редкость тёмная.

Едва король отъехал метров двести от дома дяди, расположенного на улице Капуцинов, как те, кто ехал впереди кареты, были внезапно оттеснены от неё группой всадников, выскочивших из Козьего переулка.

Свита короля приняла этих людей за казачий патруль, ибо они, окружая кортеж, делали вид, что говорят между собой по-русски. Конюший предупредил их, всё же, что им следует удалиться.

Как только верховые из этой первой группы объехали карету в достаточном числе, чтобы окружить её, вторая группа всадников, дожидавшаяся в засаде на маленькой улочке, соединяющей улицы Капуцинов и Подвальную, устремилась во весь опор к первой паре лошадей упряжки, и один из них, приставив пистолет к груди форейтора, вынудил его остановить лошадей в то время, как другие стреляли в кучера.

Остальные бросились к дверцам кареты, открывая огонь по любому, кто попадался им под руку. Бютцков, один из гайдуков, пытавшийся защищаться, пал от двух пуль, выпущенных Кузмой; другой гайдук, Микульский, был сражён ударом сабли по голове. Одного из пажей ссадили, забрав его коня. Лошадь конюшего упала, раненая пистолетной пулей. Карету пронзили более, чем двадцать пуль, большинство из которых запуталось в плаще короля, не задев его самого.

Стрелявшие не переставали выкрикивать по адресу короля различные оскорбления и самые жестокие угрозы. Его называли врагом религии и родины — что и дало королю понять, с кем он имеет дело.

Адъютант короля выскочил из кареты, и его тут же ударили саблей плашмя по голове, причём так сильно, что он потерял сознание.

Король выпрыгнул в другую дверцу, полагая, что сможет укрыться в доме своего дяди, но дверь дома была уже крепко заперта...

Убийцы преследовали короля по пятам. Один из них, догнав короля, выстрелил в него сзади из пистолета, прямо с лошади. Пуля оцарапала королю макушку.

В момент выстрела король ощутил лишь исходивший от пистолета жар, пуля же была, очевидно, с шипами. Сама форма раны и многочисленные осколки, выходившие потом из неё, указывали на то, что причиной раны была, скорее, эта пуля, хотя впоследствии рану короля приписывали сабельному удару, нанесённому, согласно протокола допроса, неким Волынским.

Как бы там ни было, короля окружили, отобрали у него шпагу, затем схватили справа и слева за воротник, зажали между двумя лошадьми и принялись их нахлёстывать, протащив таким образом короля шагов четыреста или пятьсот — до поворота улицы Капуцинов как раз напротив дворца Красинских.

Отрезок времени, пока короля так тащили, был самым опасным и самым мучительным для него, ибо он терял дыхание; если бы этот галоп продолжился ещё хоть минуту, король, скорее всего, задохнулся бы.

Хотя составлявшие в этот вечер кортеж короля несколько человек, отрезанные от него неожиданной атакой, и бросились сообщать о похищении в замок, и повсюду, те, кто примчался на это место, обнаружили там лишь окровавленную шляпу короля и его сетку для волос...

Всего покушавшихся было тридцать шесть человек. Они вскоре оторвались от преследователей так далеко, что могли не бояться вышедшей из замка пешей гвардии.

Остановившись на минутку в Долгой улице, похитители посадили короля на лошадь — в белых чулках и с непокрытой головой...

Затем, пока пробирались через центр города, те, кто находился к лошади короля ближе других, нанесли более двадцати сабельных ударов по его плащу, превратив плащ в лохмотья — их можно увидеть ещё и сегодня.

Поскольку, однако, плащ окутывал туловище короля свободно, не прилегая к спине, ни один из ударов саблями не достиг тела.

Король сказал им:

— Перестаньте, это же бессмысленно. Я и так в ваших руках, и вы получите гораздо больше, если доставите меня к вашим начальникам живым.

Тогда они спросили у Кузмы, руководившего всеми, настало ли время убивать. Тот ответил, что ещё не настало. Вопрос и ответ повторялись неоднократно.

Добравшись до окружающих город рвов, убийцы заставили короля форсировать их вместе с ними, но те, кто из предосторожности держал поводья лошади короля, помешали королю и его коню набрать нужный разбег. Лошадь упала во рву, сломав ногу, а король, долго барахтавшийся в тине, лишь с превеликим трудом вскарабкался на противоположный откос, потеряв в этой сумятице свою шубу, которая так и осталась валяться на самом краю рва.

Здесь убийцы принялись обирать короля. Они завладели его орденскими лентами, часами, кошельком, словом, всем, что на нём было, за исключением записной книжки, — она уцелела, ибо была помещена в двойной карман, — и его носового платка, который король потребовал у них обратно, заметив:

— Он вам не очень-то нужен, а остальное я отдаю вам, как трофеи...

Затем двадцать девять человек из тридцати шести уехали прочь, вероятно, чтобы отдать отчёт в успехе предприятия своему начальству, а то и попросту потеряв голову... Семеро остались возле короля.

Могут спросить: как удалось королю тёмной ночью, среди всех этих передряг, так точно пересчитывать похитителей?.. Их точное число было выявлено в ходе имевшего место впоследствии разбирательства.

Некоторое время короля вновь тащили куда-то пешком, так, что он потерял в глине один башмак. Затем заставили взобраться на другую лошадь.

Было так темно, что они лишь с трудом различали друг друга. Не следуя по какой-либо определённой дороге, всадники скакали наугад, через покрытые грязью поля, где кони вязли на каждом шагу.

Наконец, они задержались на минуту, и король, воспользовавшись передышкой, сказал им:

— Если вы хотите доставить меня к вашим начальникам живым, не держите меня всё время за руки, да ещё так, что я вынужден всё время пригибаться к шее лошади через это дурацкое высокое седло, на которое вы меня усадили... Поглядите: слишком короткие стремена не дают двинуться моим ногам, и они все в крови от ножен ваших сабель и прикладов ваших ружей... И хоть бы сапог дали — для моей разутой ноги...

Вняв этой просьбе, они разули одного из своих, и левая нога короля оказалась в сапоге.

Двинулись наугад дальше. Король понял уже, что эти люди понятия не имеют, куда им следует теперь направиться — и тут он обратил внимание на то, что они приближаются к деревне по названию Бураки.

Тогда король сказал им:

— Не продвигайтесь в эту сторону — там русские.

Король дал им этот совет по двум причинам. Он предположил, что при первой же встрече с русскими войсками, эти люди прежде всего продырявят ему голову, чтобы освободившись от него, им самим легче было спастись. Он думал, кроме того, что такое предупреждение способно смягчить их отношение к нему и обеспечить ему менее суровый приём у руководителей конфедератов — король заранее обдумывал роль, которую ему следовало сыграть, оказавшись там, среди них...

Эти несколько слов, действительно, изменили всё поведение убийц. До сих пор, говоря о короле, они употребляли лишь оскорбления, а тут в первый раз назвали его «государь» и, заявив, — «ваш совет хорош, государь, надо изменить направление», — взяли круто вправо, через поле, увлекая короля на берег Вистулы, как раз ко въезду в Белянский лес.

По пути туда они проехали так близко от русской заставы, что были слышны голоса.

То ли именно это обстоятельство, то ли что-либо другое — побудило ещё четверых отделиться; и они тоже больше уже не появились.

Добравшись до маленького Белянского моста, Кузма остановился, приказал своим спутникам и королю спешиться.

Он прошептал своим дружкам что-то на ухо, после чего и эти удалились, уводя с собой лошадь Кузмы и ту, на которой ехал король.

Король попросил Кузму дать ему передышку. Кузма поднял саблю и, указывая ею вверх, сказал:

— Надо взобраться повыше.

Но вместо того, чтобы подниматься в гору по дороге, он схватил короля за правую руку и дотащил его, почти на четвереньках, до самых стен монастыря.

Король свалился на землю, от усталости и невыносимой боли в ногах.

Кузма уселся рядом.

Король. — Давайте останемся здесь до утра, когда можно будет укрыться в монастыре. Перестаньте преследовать меня — и ваше состояние будет обеспечено.

Кузма. — Не могу, я поклялся.

Король. — В чём?

Кузма. — Выполнить приказание Пулавского, моего начальника...

Казимир Пулавский был одним из самых активных конфедератов. После описываемых событий, стало широко известно, что Пулавский, влюбившись в супругу принца Карла Саксонского, того самого, что так мечтал о польском престоле, поклялся ей, что в день святого Карла, когда её муж был именинником, он похитит или убьёт короля...

Король. — А что это за приказ?

Кузма. — Доставить вас к нему — живым или мёртвым... Меня ожидает большое вознаграждение... Поднимайтесь-ка, пошли дальше...

Король. — Куда?

Кузма. — Скоро увидите. По ту сторону леса мы найдём присланную за нами карету.

Говоря это, он помог королю — вернее, заставил его — подняться, держа всё время остриё своей сабли приставленным к шее короля.

Они пересекли Белянский лес и вышли к маленькой мельнице. Тут ноги вторично отказали королю. Он упал, а Кузма вновь присел с ним рядом.

После нескольких минут молчания Кузма, словно выходя из транса или сновидения, сказал глубокомысленно:

— Всё-таки, вы — мой король...

— Да, — подхватил король, — и хороший король, никогда не причинявший вам зла.

— Как можете вы так говорить! — воскликнул Кузма. — Мы же столько натерпелись от русских!..

— Но вы не знаете, что как раз сегодня утром я получил текст приказа генерала Бибикова, командующего здесь всеми русскими войсками. Приказ запрещает разорять и вообще как-либо преследовать тех из вас, кто воевал против русских, — с того момента, как человек возвратился в свою деревню.

— Возможно ли это?!

— Вся Польша узнает об этом завтра, как только приказ будет отпечатан и опубликован... Но, кроме того: знаете ли вы, что все военные действия русские ведут в Польше вопреки моему желанию и моим настоятельным представлениям?.. А вот начальники, возглавляющие сегодня конфедератов, заварили кашу в Радоме, призвали русских, а теперь обманывают вас, заставляя верить, что причина ваших страданий — я... И вы даёте уговорить себя — убить меня...

— Вот и я связан клятвой или убить вас, или доставить по начальству...

— Где же эта карета — или, может быть, скорее, двуколка, — которая, по вашим словам, должна была ждать нас по эту сторону леса?

Тут Кузма заметно перепугался и стал проклинать свою судьбу. Из того, что весь отряд исчез, говорил он, исчез и не возвратился, совершенно ясно, что всё пропало... Пропало и его состояние, и его кавалерийский отряд, и его экипаж... Но каждый раз, причитая таким образом, он возвращался к тому, что связан своей клятвой...

Король разъяснил ему, что подобная клятва сама по себе преступна — по всем существующим законам, и, мало-помалу, Кузма стал сдавать, особенно когда король обратил его внимание на явное покровительство Небес, оградивших короля от стольких пуль и ударов, ему адресованных.

Под конец король сказал Кузме:

— Вы несомненно слышите, хоть и в отдаленье, топот копыт впереди и позади нас. Это не может быть никто иной, как люди из Варшавы, которые нас разыскивают. Если вас найдут рядом со мной, вы погибли... Спасайтесь, пока не поздно, а меня оставьте здесь... С наступлением дня я доберусь до какого-нибудь жилища, тут, по соседству, или те, кто меня ищут, найдут меня... Ведь я же вижу, что этот воображаемый экипаж так и не появится — или вы мне сказки про него рассказывали, или он ищет нас далеко от этого места... Итак, ещё раз: спасайтесь и оставьте меня...

Кузма. — Но куда же я пойду? Я боюсь наткнуться на русских — они наверняка ищут и преследуют меня...

Король. — Если вы пойдёте направо, то, когда меня здесь найдут, я скажу, что вы ушли налево. Если пойдёте налево, я скажу, что вы пошли направо — и собью ваших преследователей со следа...

Едва король произнёс эти слова, как Кузма упал перед ним на колени, поцеловал ему ноги и сказал:

— О, я не покину вас больше!.. Я хочу всегда служить вам, будь что будет... Располагайте мною!..

Тогда король дал Кузме слово в том, что ему не сделают ничего плохого, и сказал:

— Хорошо. Начните свою службу с того, что сходите на эту мельницу, вон там, и попросите, чтобы нас обоих приютили до рассвета.

Кузма отправился к мельнице, но сколько бы он ни стучал, ни звал, ему так никто и не открыл. Он вернулся к королю, и король сказал ему:

— Помогите мне встать и поддерживайте меня, с тем, чтобы я смог добраться до окошка, а если нас не услышат, вы разобьёте стекло.

Но голос короля, очевидно, прозвучал для мельника чем-то вроде тимпанов, ибо до короля отчётливо донеслось, как мельник сказал жене:

— Пойди, взгляни, в чём там дело...

Когда мельничиха подошла к окну, король прокричал ей:

— Нас двое... Мы — несчастные странники, ограбленные и израненные казаками... Холод пробрал нас до костей... Разрешите нам, во имя Господа, обогреться немного у вашего очага до рассвета... А там мы, как сумеем, двинемся дальше... В Варшаву...

Пока женщина ходила советоваться с мужем, король внезапно ощутил боль в голове. Поднеся к ней руку, он только теперь, по окровавленным пальцам, и узнал, что ранен.

Наконец дверь отворилась. Король попросил у мельника позволения отправить его батрака с запиской к полковнику гвардии Коккеи. Писать было не на чём, и король воспользовался так удачно оставленной ему убийцами записной книжкой, вырвав оттуда страничку.

Король написал Коккеи:

«Я чудом избавился от моих убийц. Я ранен, но, кажется, не опасно. Пришлите мне экипаж и человек сорок солдат, чтобы меня доставили в город».

Отправив эту депешу, король услышал от мельничихи, что она разрешает ему отдохнуть немного на своём ложе. Она видела, что король дрожит от холода, и покрыла его своей подбитой мехом накидкой.

Король уснул, в то время как Кузма, сидя на колченогом стуле с обнажённой саблей в руке, исполнял у дверей роль охраны.

Может показаться странным, что король решился уснуть, видя что у Кузмы в руке — обнажённая сабля. Но король всегда считал, что доведённая до крайности жестокость требует стольких усилий, что период её действия длится лишь определённое время, после чего даже души низменные чувствуют себя словно отравленными. А всё, что произошло за последние полчаса, утверждало короля во мнении, что Кузма не станет вновь проявлять дурных намерений.

Кроме того, сон был необходим королю — он освежил его немного после страшной усталости, терзавшей короля шесть часов подряд.

Коккеи прибыл примерно через час.

Одним прыжком он преодолел расстояние от дверей до ложа, и бросился королю в ноги, всхлипывая от радости и нежности, равно, как и сопровождавшие его солдаты.

Тут только люди на мельнице узнали, кого они приютили — и их изумлённые голоса и восторги присоединились к восторгам военных.

Первым делом король спросил, кто из его людей погиб? Радость спасения омрачило известие о смерти одного из гайдуков и ранении, полученном другим.

Коккеи отдал королю свою шляпу и шубу, и они уселись в экипаж.

Как только в городе узнали о похищении короля, многие вскочили на коней и кинулись преследовать похитителей, руководствуясь указаниями жителей, обитавших на улицах, где слышен был конский топот. Добравшись до рва, искавшие короля обнаружили его окровавленный плащ, и многие решили, что король погиб.

Князь Адам Чарторыйский и кое-кто ещё хотели продолжать преследование, но обер-камергер, брат короля, остановил их, заметив:

— Если король ещё жив, похитители, заслышав погоню, первым делом прикончат его, чтобы им самим удалось легче скрыться...

Эти слова остановили почти всех. Лишь трое или четверо поскакали наудачу в район Белян — это на топот их коней, отчётливо слышавшийся в ночной тиши, обратил король внимание Кузмы...

Но как только Коккеи сообщил в городе о полученной от короля записке, тысячи людей разного положения и пола, в экипажах, пешком, верхом кинулись королю навстречу. Сотни факелов, бесчисленные крики радости придавали возвращению короля видимость триумфа.

Около пяти утра король вступил в замок, и с трудом пробился сквозь толпу к своему кабинету, где нашёл великого маршала и всех членов своей семьи.

Его первой заботой было приказать, чтобы все обращались как можно ласковее с Кузмой, добровольно сопровождавшим короля от мельницы до замка.

И Кузма действительно был во всех отношениях хорошо устроен, решительно ни в чём не нуждался, а по окончании суда над цареубийцами, был отправлен в Италию, где он благополучно живёт до сих пор на регулярно получаемую от короля пенсию.

Сообщив затем великому маршалу и всем присутствовавшим то, о чём вы только что прочли, и что было немедленно записано, король пригласил к себе врача и хирургов.

Пришлось разрезать обувь короля — до такой степени распухли его ноги. Несколько дней полного покоя потребовалось для того, чтобы зажили все шрамы. Залечивание же раны на голове заняло несколько недель, особенно долгим и мучительным делом было извлечение осколков из черепа.

Первый выход короля состоялся лишь два месяца спустя — 5 января 1772 года.

Давая свои первые показания, Кузма назвался дворянином по имени Косинский. Впоследствии он признал, однако, что его происхождение не было благородным, и что Кузма — это его настоящее имя.

Выяснилось, что он был лакеем, дурно вёл себя и был вынужден исчезнуть из Варшавы. Примкнув затем, чтобы хоть немного стать на ноги, к конфедератам, Кузма был сделан офицером в отряде Пулавского, который к тому времени заставил уже присягнуть в ченстоховском костёле некоего Стравинского, главного исполнителя задуманного Пулавским предприятия. За год перед тем этот самый Стравинский получил от короля десять дукатов вспомоществования, что было подтверждено предъявленной на суде квитанцией.

Затем Стравинский привёл к присяге Лукавского, и они вдвоём уже потребовали, чтобы присягнул и Кузма. После чего все трое заставили присягнуть остальных — их было тридцать три человека.

Собравшись вместе, они бродили по окрестностям Варшавы вплоть до 2 ноября, когда, переодевшись крестьянами, пробрались в город.

Их лошади были запряжены в телеги, гружёные одни — сеном, другие — мешками зерна; под грузом они спрятали своё платье, оружие и сёдла.

Поселили их в новом городе, в доме, принадлежащем доминиканскому монастырю.

Кузма присовокупил к своим показаниям, что с этого момента похитители были точно информированы обо всём, что делал король, и что в воскресенье 3 ноября они были предупреждены о точном часе, когда должна была быть заложена карета короля и о визите к дяде, который он предполагал нанести. Лишь благодаря этим сообщениям, полученным ими заблаговременно, заговорщики смогли составить точный план действий на эту ночь, расположив своих людей во всех переулках, ведущих к улице Капуцинов.

Показания Кузмы были подтверждены несколько дней спустя письмом Пулавского — Лукавскому, найденным в платье этого последнего: будучи обнаружен за десяток миль от Варшавы, он бежал в одной рубашке...

Из письма следовало, что Пулавский рекомендовал Лукавскому действовать согласованно с теми, кто был придан ему для доверенного Лукавскому дела. Пулавский писал также, что не может пока послать Лукавскому обещанный тому патент полковника, но что как только дело будет сделано, он будет направлен к верховному руководству конфедерации, где ему и вручат патент — в благодарность за успешно проведённую им операцию.

Стравинский и Лукавский, бывшие среди нападавших, удалились, как только король оказался вне кареты, они получили уже к тому времени кое-какие деньги от Пулавского, а за окончательным вознаграждением он адресовал своих подручных в совет конфедерации.

И Стравинский, и Пулавский опубликовали каждый по манифесту, где утверждали, что их намерением было лишь похитить короля, но никак не убивать его. Пулавский не хотел даже откровенно признать, что это он отдал приказ о похищении. Стравинский писал обо всём более откровенно.

Нет сомнения в том, что в основе всего, что было связано с этим похищением, лежал акт барской конфедерации от 9 августа 1770 года, подписанный Паком и Богушем, и скреплённый двумя их печатями.

Тот же документ вызвал к жизни и другие подобные акции, предпринятые конфедератами, — 18 ноября 1771 года, 12 декабря 1771 года, 24 января 1772 года, и в другие дни.

Король льстил себя надеждой на то, что это происшествие внушит, быть может, императрице новый интерес к его персоне — ведь попытка убить его в основе своей отражала позицию тех, кто не сомневался в его связях с Россией. Со скорбью увидел он, напротив, что из всех коронованных особ, которых он известил о том, что с ним случилось, Екатерина II откликнулась последней, и ответ её был самым холодным.

Копия письма короля императрице от 4 ноября 1771.

«Государыня, сестра моя!

Если Провидение, словно чудом, спасло меня от смерти, на которую я был обречён убийцами. Оно желало, очевидно, чтобы я продолжал свою деятельность на благо моей родины.

Итак, я стану исполнять свой долг и далее, и, невзирая на то, что преступление кучки негодяев могло, естественно, ожесточить вас против всей польской нации, я самым настоятельным образом прошу ваше императорское величество не только продолжать предписывать вашему послу смягчающие обстановку меры, но чтобы вам также было угодно осуществить на практике самые благоприятные для поляков замыслы, знакомые мне предварительно в основных своих пунктах.

С вами говорит сейчас нежный, верный и искренний друг вашего величества, и говорит в момент, когда истина открывается ему полнее, быть может, чем когда-либо — самая всеобъемлющая уверенность вдохновляет меня.

Исполните мою просьбу и, я уверен, что удар, который должен был отнять у меня жизнь, откроет новую, более счастливую эпоху.

Извините, Мадам, что на сей раз я пользуюсь для письма вам чужой рукой, но когда она осуществляет начертания заверений в моей самой нежной, самой неколебимой дружбе, ею водят мой ум и моё сердце.

Варшава, 4 ноября, С. — А. к.»

Копия письма императрицы королю от 19/30 ноября 1771.

«Государь, брат мой.

С самым глубоким сочувствием, которое только возможно, узнала я тягостную новость о попытке убийства, направленной против особы вашего величества. Будучи в первые минуты ошеломлена безмерной гнусностью подобного покушения, я ограничиваюсь пока тем, что свидетельствую вашему величеству искреннюю радость по поводу того, что Провидение спасло ваши дни столь неожиданным и чудесным образом.

Но я никак не могу удержаться от того, чтобы не попенять Вам и не рекомендовать самым настойчивым образом удвоить предосторожности и заботы о безопасности вашей особы. Вам необходимо гарантировать себя от последствий заговоров, могущих привести к столь жестоким злодеяниям, помня, что удар, отведённый в последнюю минуту, послужит лишь тому, чтобы ожесточить заговорщиков и ещё более вдохновить их.

Охрана вашей резиденции должна быть первейшей вашей заботой. Следует принять все меры к тому, чтобы вас охраняли с соблюдением существующих норм, достаточно бдительно, но и строго в то же время. Сегодня же я отдаю связанные с этим приказы и распоряжения моему послу и командующему моими войсками, и я обязываю их отнестись к этому самым внимательным образом.

С самой подлинной дружбой и т.д.

Петербург, 19/30 ноября. Екатерина».

Эти письма помещены здесь потому, что ответ императрицы, в котором ни слова не говорится о просьбе короля быть благосклонной к его нации, даёт возможность понять причину, позволившую, по всей вероятности, Салдерну так резко воспротивиться плану короля — опубликовать обращение к конфедератам из Бара с предложением возвратиться под знамёна короля и с обещанием простить решительно все направленные против короля распоряжения, как только что отданные, так и осуществлённые уже на практике.

Салдерн заявил, что подобного рода всепрощением король оскорбит императрицу, желающую самым наглядным и решительным образом отомстить конфедератам за покушение на короля, а они ускользнут от мести, если смогут по-прежнему располагать совершенно свободно и гарантированно и своими имениями, и должностями...

Столь категорическую оппозицию со стороны посла, доставившую королю немало дополнительных огорчений, можно отчасти объяснить, вероятно, и качествами характера самого Салдерна. Не исключено, что он был выведен из равновесия отказом Чарторыйских (даже после попытки убить короля) выступить публично против барской конфедерации.

Не исключено, однако, и то, что, зная уже о договорённости трёх держав расчленить Польшу, Салдерн полагал, что воссоединение конфедератов с королём могло породить дополнительные препятствия, весьма нежелательные для участников раздела при осуществлении их планов.

Дискуссия об амнистии послужила причиной целой дюжины визитов Салдерна королю. В ходе переговоров он так терзал каждый раз короля, по несколько часов подряд, что врачи и хирурги считали своей обязанностью несколько раз прерывать эти малоприятные встречи, захватывавшие время перевязок; да и возбуждённое состояние, в какое они приводили короля, отодвигало его выздоровление.

Когда с Салдерном завели разговор о необходимости созвать сенатский комитет, он заявил, что прикажет окружить замок русскими войсками, дабы помешать сенаторам войти туда.

Внимание посла обратили на то, что в соответствии с решением последнего сенатского комитета, собиравшегося ещё в эру Волконского, венский двор был предупреждён о направлении в Вену польской миссии, что Мария-Терезия тогда же проявила готовность эту миссию принять, и теперь ждёт её уже больше года, так что не послать миссию совсем означало бы оскорбить Марию-Терезию... Для того же, чтобы отправить миссию, необходимо выделить из казны необходимые средства, а по закону это может совершить только сенатский комитет. Так что его необходимо созвать хотя бы только по этой причине, ну, и чтобы, попутно, комитет выделил содержание Квиледкому, старосте Фрауштадта, утверждённого на последнем комитете для поездки в Берлин...

Но, по словам Салдерна, как раз решения последнего сенатского комитета и послужили причиной того, что в полученные им, как послом, инструкции был включён пункт, обязывавший его препятствовать любым совещаниям такого рода...

Тем не менее, приведённые выше доводы побудили Салдерна разрешить всё же, чтобы небольшая часть сенаторов и министров, — те, кто находился тогда в Варшаве, — собрались 23 декабря в комнате больного короля. При этом, посол лично убедился в том, что на этом собрании не было принято никакого другого решения, кроме выделения из казны денег для миссий в Берлин и в Вену, и что инструкция будущему представителю Польши в Вене была составлена из самых малозначительных пожеланий.

Словом забот у короля было предостаточно — и не только такого рода. Его доходы, систематически разворовываемые барскими конфедератами, так сильно сократились, что Карас, интендант королевского двора с момента избрания Станислава-Августа, был вынужден однажды явиться к королю с докладом о том, что у них не осталось наличных денег, а поставщики королевского стола, его конюшен, поставщики дров и т. д. — находятся на грани разорения и не имеют возможности поставлять впредь что-либо в долг...

И вот, пока король и Карас совещались, не зная, где изыскать ресурсы, совершенно неожиданно поступило сразу два предложения.

Один старый полковник пешей гвардии по имени Сотер, которого король уже много лет не видел по причине болезни старого вояки, принёс королю, со слезами на глазах, свои сбережения — тысячу дукатов.

А пани Быстра, супруга кастеляна Бжешчи, в тот же день принесла королю две тысячи дукатов, и не пожелала даже взять с него расписку. Цену её поддержки увеличивало ещё и то, что она только-только потеряла своего друга и благодетеля графа Флемминга, великого казначея Литвы, скончавшегося 10 ноября от апоплексического удара. Все считали, что смерть графа была вызвана страшно взволновавшими его грубыми выпадами в его адрес со стороны Салдерна, пригрозившего графу тем, что он станет обращаться с Флеммингом, как с врагом России — хотя посол прекрасно знал, что граф более сорока лет принадлежал к русской партий.

Ксаверий Браницкий, узнав о случившихся 3 ноября событиях, поспешил в Варшаву. Король сказал ему при встрече:

— Раз уж вы знали, что опасность миновала, вам, пожалуй, не следовало покидать отряд — вот увидите, ваше отсутствие послужит причиной какого-нибудь несчастья...

Так оно и случилось. Пока Браницкий терял время на то, чтобы переругиваться с Салдерном, Дюкло, французский офицер, вместе с поляком Васовичем завладели 1 февраля 1772 года краковским замком, войдя туда через старый сток, и Ле Шуази, офицер, посланный к барским конфедератам французским двором, вошёл в Краков 3 февраля.

Браницкому и Суворову совместными усилиями удалось отбить замок лишь 26 апреля...

Прибывший в Вену в том же феврале Огинский, возглавивший польскую миссию, был принят венским двором достаточно хорошо, но затем дал убаюкать себя различными двусмысленными речами. Ему никак не удавалось получить точные данные о проекте расчленения Польши до тех пор, пока герцог де Роган, епископ Страсбургский, посол Франции в Вене, которому надоели уклончивые ответы австрийского министерства, не запросил князя Кауница официально, от имени короля Франции — существует договор о разделе, или нет?

Кауниц ответил:

— Вам прекрасно известно, герцог, что когда хорошего ответа нет, его вообще избегают давать...

Салдерн, в свою очередь, не имея возможности скрывать дольше эту столь печальную для Польши истину, принял решение подать в отставку, заявив, что не желает стать инструментом политического преступления, как он выразился. На самом деле, отставка его была результатом убеждённости императрицы в том, что Салдерн утратил способность с пользой для дела возглавлять её посольство.

Назначая вместо Салдерна графа Штакельберга, императрица сказала ему:

— Я посылаю вас сменить Салдерна — он сошёл с ума...

Прощаясь с королём 24 сентября 1772 года, Салдерн плакал холодными слезами. Этот грубый, неровный, яростный человек выглядел кающимся грешником. Может быть, конечно, он оплакивал лишь немилость, которую предчувствовал, и которой действительно подвергся, попытавшись выйти из повиновения графу Панину, своему благодетелю.

Получив приказ покинуть двор и пределы русской империи, Салдерн удалился в своё поместье в Голштинии, приобретённое им, как он утверждал, благодаря щедрости датского двора — в своё время, Салдерн способствовал уступке голштинского герцогства Дании...

Что касается Штакельберга, нового посла России, то он родился в Ливонии, в дворянской семье, другая ветвь которой живёт в Швеции, и получил отличное воспитание. На протяжении многих лет, он был послом России в Испании, пользовался там всеобщим признанием, и отнюдь не был перегружен делами.

Отправляясь в Испанию и возвращаясь оттуда, Штакельберг всякий раз подолгу задерживался во Франции — и его склад ума, и словесное выражение его личности словно бы принадлежали французскому придворному. Он хорошо и легко писал, и вообще был искусен во многом — до определённых пределов.

Выдержанный тон Штакельберга, в противовес выходкам Салдерна, делал его на первых порах тем более приятным. Прекрасно владея салонным жаргоном, он уже вскоре имел успех у женщин, на котором нередко основывал проекты новых побед; когда же проекты эти не удавались, он считал себя вправе ненавидеть и мстить.

Влияние того же кокетливого духа сказывалось и на общении Штакельберга с мужчинами, вплоть до отношений сугубо деловых. Стремясь повсюду первенствовать — и как человек светский, и как ловкий политик, — он занял в Польше положение, льстившее его самолюбию.

Он говорил от имени двора, чьи войска заполняли Польшу, и чьи армии, побеждавшие на суше и на море, делали этот двор едва ли не арбитром всего, происходившего в Европе, так что послы всех держав и, прежде всего, Австрии и Пруссии, были, можно сказать, всегда к его услугам.

В этом смысле роль Штакельберга была ещё более блестящей и более лёгкой, чем роль Репнина пять лет назад.

В остальном Штакельберг заботился о том, чтобы как можно чаще проявлять принципы и чувства, дававшие основание предположить, что он сам огорчён тем, что должность посла вынуждает его делать в эту столь несчастливую и для Польши, и для короля эпоху. Благодаря этому ему удалось внушить чуть ли не любовь к себе со стороны тех, кому он причинял зло.

Преимущества и утехи, доставляемые положением Штакельберга, постепенно испортили его, — как это будет видно из дальнейшего...

Было бы излишним излагать здесь подробно и последовательно все политические и военные демарши, предпринимавшиеся дворами Санкт-Петербурга, Берлина и Вены с целью осуществить первый раздел Польши. Материал этот общеизвестен.

Достаточно, пожалуй, будет заметить, что после многих официальных нот, направленных Марией-Терезией Екатерине II, в которых Мария-Терезия выражала готовность отказаться от доли Австрии при ограблении Польши, если только король Пруссии откажется от своей, она согласилась, наконец, принять предложенную ей часть, продолжая проявлять сожаления об этом — до конца своих дней.

В результате самых основательных исследований этого вопроса можно заключить, что это публицисты убедили Марию-Терезию в том, что она обладает правами на Новытарг и может на законном основании отобрать Зипс, не выплачивая Польше суммы, за которую император Сигизмунд приобрёл для Польши Зипс у Люксембургского дома.

Этот поспешно осуществлённый демарш и послужил для короля Пруссии и для императрицы достаточным аргументом для того, чтобы получить основание для оккупации польской Пруссии и Белоруссии, и чтобы успешно бороться с угрызениями совести Марии-Терезии, которая прикрывалась ими, не желая занимать земли, названные впоследствии Галицией.

Несколько месяцев спустя после того, как раздел Польши был завершён, король в беседе с бароном Ревицким, посланником Австрии, сообщил ему, как огорчён лично он несправедливостью Марии-Терезии по отношению к Польше — король всегда считал её образцом добродетели и справедливости для всех монархов, и полагал, кроме того, что имеет некоторое право на благодарность Марии-Терезии за услуги, которые он оказывал ей во время своего пребывания в Петербурге, а также за то, как ревностно служил Австрии его брат, умерший молодым от одиннадцати ранений, полученных им за время семилетней войны в рядах австрийской армии.

Король напомнил барону также, что его дядя, князь Чарторыйский, воевода Руси, служил императору Карлу VI, приняв участие в сражении под Белградом в 1718 году и во взятии этого города, а отец короля, будучи капитаном кавалерии, верно служил императору Леопольду, в частности, в битве под Зентой...

В ответ на это Ревицкий, попросив о сохранении тайны, показал королю копию официальной ноты, вручённой Марии-Терезии от имени Екатерины II и Фридриха II, в которой эти два монарха угрожали Марии-Терезии открытой войной в случае, если она откажется разделить вместе с ними, и в соотношении, ей предложенном, польские земли...

Как бы там ни было, венский двор, долгое время закрывавший глаза на то, что барские конфедераты раздобывали оружие и припасы в австрийских землях и даже разрешавший совету конфедерации едва ли не постоянно находиться в Венгрии, стал несомненно лишать конфедератов своего покровительства.

Он резко выразил своё недовольство актом, которым конфедераты признавали польский трон вакантным.

Он отказал в убежище Пулавскому после покушения на короля 3 ноября 1771 года, а также вынудил руководство конфедератов дезавуировать или, скорее, уничтожить акт, осуждавший короля на смерть.

Затем венский двор отобрал у конфедератов рекрутов, завербованных в австрийских землях, и кончил тем, что приказал конфедератам очистить австрийскую территорию — как преступникам...

Опуская очень и очень многие события этих лет, достаточно хорошо знакомые, замечу, что всё, творившееся в те годы в Польше и вокруг неё, — в том числе, и благодаря заботам извне — и не только сбои в работе политической машины, причиной коих явился сейм 1775 года, а результаты сказывались на деятельности Постоянного совета, созданного тогда же королём (не имевшим возможности помочь работе совета — по недостатку власти), но также и состояние скорбного томления, в котором после стольких тяжелейших переживаний пребывал король, — всё это, вместе взятое, так сильно подействовало на короля, что в октябре того же 1775 года он серьёзно заболел.

Жестокие головные боли в соединении с нервической горячкой заставляли его так страдать, что предполагаемая угроза его жизни пробудила расчёты людей честолюбивых и жадных.

Ещё со времён барской конфедерации король Пруссии соблазнял идеей сделаться королём Польши ландграфа земли Гессен; офицер гессенских войск по имени Шлиссен предпринял даже как-то, под благовидным предлогом, путешествие по Польше, желая позондировать почву...

И тогда, и много раз позднее можно было расслышать глухо звучавшие голоса, призывавшие на польский трон графа д’Артуа, брата Людовика XVI, хотя в глазах французского двора эта идея никогда не выглядела достаточно серьёзно...

Многие поляки, имевшие владения в Галиции, роняли походя несколько слов в пользу кандидатуры того или иного австрийского эрцгерцога...

Кое-кто полагал, что один из саксонских принцев мог бы занять место, принадлежавшее некогда их предкам...

Были и такие, что мечтали о принце Генрихе Прусском, хоть и знали, что король Пруссии — против...

Что же касается поляков, претендовавших на корону для самих себя, то в открытую об этом заявляли лишь двое. Давно мечтал о троне Август Сулковский. Маршал литовского двора Туровский уже предлагал себя Салдерну в ночь с 3 на 4 ноября 1771 года — теперь он сообщил о подобной же идее в Петербург, заверяя попутно в своей величайшей приверженности к России, но Потёмкин не предпринял в его пользу ничего, о чём стало бы известно.

Браницкий не заикался пока о королевской мантии для себя лично, ничего похожего и в помине не было, но именно в это время он сделал шаг к тому, чтобы приумножить своё могущество, попытавшись прибрать к рукам два полка лёгкой кавалерии, которые король содержал на свои средства. Браницкий командовал этими полками в дни схваток с барскими конфедератами — они более всего способствовали его военным успехам и репутации. Теперь он претендовал на то, что продолжает оставаться их начальником, и, опираясь лишь на свой авторитет, предполагал поставить во главе этих полков некоего Курдкановского, своего родственника, очень Браницкому преданного.

Как ни болен был король, он положил конец этим претензиям, доверив начальство над полками своему племяннику Станиславу Понятовскому, сыну своего старшего брата. Браницкий и его окружение поговаривали некоторое время о том, что с точки зрения юриспруденции, Браницкий может, дескать, подать жалобу на короля, но, убедившись вскоре в том, что общественное мнение не разделяет подобной позиции, дальше разговоров так и не пошли.

Болезнь короля длилась долго, врачи зашли в тупик... Но вот однажды, движимый своего рода инстинктом, король надумал пригласить к себе нескольких музыкантов и попросил их играть самые грустные мелодии, какие только придут им в голову. Их музыка вызвала кризис, король почувствовал, как его глаза наполняются слезами — и они текли потом почти час, хотя король сам не мог бы объяснить причины их появления.

Сразу же вслед за тем он ощутил огромное облегчение, голова перестала болеть — началось выздоровление. Болезнь короля, носившая неопределённый характер и тем сбивавшая с толку врачей, перешла в перемежающуюся лихорадку, продолжавшуюся ещё несколько недель, причём длительность её приступов постепенно сокращалась, пока король полностью не выздоровел. Это произошло в ноябре...

Во время болезни короля в Варшаву прибыл господин Дюран, возвращавшийся после завершения своей миссии в России. Король, хорошо знавший Дюрана в бытность его французским резидентом в Польше при Августе III, пожелал увидеть его — и Дюран весьма настойчиво подтвердил ему то, что сообщило ранее французское министерство: в интересах короля лично, как и в интересах всей Польши, поддерживать возможно более полное взаимопонимание с Россией.

Мы отметили уже, что посол Штакельберг был весьма склонен ко всему французскому. Он мечтал о сближении своего двора с версальским, но политические симпатии его государыни были так далеки от позиции Франции, что он не решался ни предпринимать в этом направлении каких-либо демаршей, ни делать публичных заявлений.

Он не был пруссофилом, но боялся задеть слишком хорошо известную любовь Панина к королю Пруссии. Он ясно видел в то же время, что, если его двор хочет удержать предпочтительное влияние России в Польше, ему необходимо продемонстрировать стремление и готовность защищать Польшу от захватов со стороны её соседей.

Он полагал, к тому же, весьма полезным для себя побывать при дворе, чтобы рассеять неблагоприятное впечатление о себе, которое мог, как он предполагал, создать там в последнее время Браницкий.

Все эти мотивы подталкивали Штакельберга на столь настойчивые просьбы об отпуске на несколько месяцев, что он, наконец, такой отпуск получил, и отправился в Петербург в январе 1776 года. Невзирая на всю его горячность и хитроумность его доводов, ему лишь с большим трудом удалось добиться от двора приказаний, исполнение которых и привело к тому, что произошло на сейме 1776 года.

Едва же Штакельберг успел покинуть Петербург, как Игнаций Потоцкий отважился представить туда формальный донос на него. Он обвинял Штакельберга в явно пристрастной поддержке короля, притягивавшего к Польше, как говорилось в доносе, многие умы, которые, не будь его влияния, примкнули бы к России. Игнаций Потоцкий уже получил от короля и звание нотариуса Литвы, и ордена, и разного рода преимущества, но он считал себя вправе вредить королю, ибо не стал ещё министром. Его донос содержал и различные рекомендации, позволявшие сделать вывод, что Штакельберг — не самый подходящий человек, способный отстаивать интересы России в Польше.

Этот донос, сделать который Потоцкого побудил Браницкий, произвёл, однако, лишь тот эффект, что Штакельберг стал осмотрителен, медлителен и чуть ли не робок при исполнении своих проектов.

В то же время донос послужил Штакельбергу предлогом всячески стеснять короля и препятствовать ему во всём, что касалось новых назначений и повышений. Каждый раз, как место сенатора или министра оказывалось вакантным, Штакельберг выказывал недовольство королём, если тот не согласовывал с ним, каким образом следует добиваться большинства голосов в Постоянном совете, необходимого, согласно новым установлениям, чтобы выдвинуть троих кандидатов на данный пост, выбирать из которых, по закону, имел право король — но Штакельберг считал это право своим...

Суть же споров по этому вопросу, то и дело возникавших между королём и послом, заключалась вот в чём. Король отдавал предпочтение кандидату, в патриотизме и деловых возможностях которого не сомневался, и знал к тому же, что этот человек пользуется наибольшим доверием в той провинции, сенатором от которой или министром которой он должен был стать. Штакельберг же почти никогда не соглашался назвать ни подлинным патриотом, ни человеком добродетельным, ни соответствующим вакантному месту кого-либо, кто не был предан ему без остатка — даже в тех случаях, когда долг этого человека перед законом, перед его родиной и его согражданами должен был внушать ему необходимость соблюдать известную самостоятельность суждений.

Королю пришлось заявить Штакельбергу однажды:

— И я сам, и каждый добропорядочный польский гражданин, именно из патриотизма являемся друзьями России, наш долг — предпочитать Россию всем иным соседям Польши, ибо мы убеждены, что подлинные интересы России в том и состоят, чтобы не приносить нам больше зла, и препятствовать другим нашим соседям делать это.

— А чтобы поставить преграду злу реально, необходимо усовершенствовать нашу конституцию, укрепить нашу армию и сделать доходы Польши более солидными — и чем меньше при этом будет в Польше того, что в свободных странах называют «оппозицией», тем легче будет выполнить эти поистине великие задачи.

— Для того же, чтобы сократилась оппозиция, необходимо, чтобы возросли любовь и доверие большинства нации своему королю, а это, в свою очередь, может произойти только тогда, когда нация увидит, что места министров, судей, сенаторов и всех других высокопоставленных лиц заняты людьми, качества и таланты которых всем широко известны.

— Иначе может произойти обратное: увидев, что все эти места заняты людьми с запятнанной или даже просто сомнительной репутацией, добропорядочная часть нации непременно скажет себе: «как можно поддерживать короля, который, очевидно, не заботится о благе государства или вообще не знает, что это такое — раз он делает такой скверный выбор... И следует ли нам, как добрым патриотам, держать сторону России, которая несомненно не желает нам добра, раз выдвигает на ответственные должности людей развращённых...»

— И имейте ещё в виду: эти самые развращённые люди, которым вы покровительствуете, повернутся к вам спиной в ту самую минуту, как другие державы решат перекупить их у вас.

Пожелай Штакельберг принять во внимание справедливость этих доводов и действовать соответственно, на стороне России была бы вся нация — так, что лет через десять или двенадцать все остальные державы, вместе взятые, не нашли бы и тридцати человек во всём королевстве, пожелавших быть с ними заодно — и против России.

От Штакельберга зависело представить своему двору вещи в их подлинном свете — он хорошо этим ему послужил бы, и Польша не была бы потеряна...

К сожалению Штакельберг придерживался иных принципов. Он почти всегда предпочитал людей, готовых ему продаться. А короля он убеждал в том, что ему не следует придавать никакого значения мнению большинства нации и что надежду сохранить своё положение он должен основывать исключительно на благорасположении императрицы, которого королю ни за что не добиться, если он, Штакельберг, не обрисует его перед государыней наилучшим образом — а он станет делать это лишь в соответствии с тем, будет ли король снисходителен решительно ко всему, что Штакельберг станет от него требовать.

Нередко он добавлял ещё, что лично от него, от Штакельберга, зависит приблизить или отдалить полный раздел Польши — ведь он может или посоветовать императрице склониться к тому, на чём настаивают Австрия и Пруссия, или, напротив, отсоветовать ей это, сказав, что она поступит дурно...

Штакельберг доходил до того, что пытался контролировать короля при выборе им его собственных служащих, при оказании милостей иностранцам всех рангов, вплоть до заезжих артистов... А так как он обладал бесконечными претензиями — и как баловень судьбы, и как литератор, и как знаток всего на свете, — иначе говоря, желал первенствовать повсюду и во всём, и пользоваться репутацией и самого любезного, и самого могущественного одновременно, королю стало исключительно сложно и тягостно потакать самолюбию, воспроизводимому в стольких измерениях, и соответствовать многократным сменам ссор и примирений, которые Штакельберг вынуждал его переносить...

Следует признать, однако, что Штакельберг оказал королю и несколько значительных услуг, в частности, на сеймах 1776, 1782, 1784 и 1786 годов. Каковы бы ни были сопутствующие мотивы, эти услуги определявшие, они были реально оказаны — и король ценил это.

Возвратившись в Варшаву из Петербурга в апреле 1776 года, Штакельберг вручил королю письмо императрицы, которое заслуживает того, чтобы быть помещённым здесь целиком.

Копия письма императрицы королю от 3 марта 1776.

«Государь, брат мой!

Мой посол, возвратившись ко двору вашего величества, засвидетельствует вам моё удовлетворение письмом, которое он привёз мне от вас, и вновь выскажет вам самые положительные заверения в моей неизменной дружбе к вашему величеству, а также в столь часто выражаемой мною склонности и желании добиваться процветания вашего государства — и обеспечивать его покой.

Ваше величество убеждено, конечно же, и вся нация, вероятно, вместе с вами, что для достижения этого покоя нет способа более действенного, чем всячески поддерживать правительство, которое вашему величеству и нации удалось сформировать при содействии моих добрых слуг и слуг моих союзников. Но вам известно не менее хорошо, что всё вновь учреждённое, каким бы необходимым и полезным оно ни было, вынуждено при своём рождении вести постоянную борьбу против интересов и мнений, связанных с определившимся уже порядком вещей, а также против злоупотреблений, имевших место ещё до его создания.

Так что нет ничего менее удивительного, чем сопротивление, оказываемое пытающемуся завоевать авторитет Постоянному совету, созданному для того, чтобы поддерживать авторитет государства в периоды между сеймами. Нет, следовательно, ничего удивительного и в сложностях, которые возникли и которые могут продолжиться некоторое время, способное ослабить доверие и надежду, возлагаемые вашим величеством и всей нацией на формирование, с которым все связывают свой покой и своё благоденствие в будущем.

Мой посол возвращается в Варшаву вооружённый самыми подробными приказами оказывать нации всевозможное содействие во всём, что способно её укрепить. Я считаю своим долгом предупредить об этом ваше величество, дабы заранее исключить возможность всякого иного толкования моих намерений, могущего возникнуть, и чтобы никакие спекуляции или инсинуации, обвиняющие или могущие обвинить меня в иных намерениях, чем поддержка того, что создано и обещано мною и моими слугами в Польше, не обеспокоили ни ваш ум, ни умы всей нации — от кого бы эти инсинуации не исходили.

Прошу вас верить: дело здесь не в том, что я избегаю отказываться от раз высказанного мнения, во имя славы и достоинства государства заставляющих меня твёрдо держаться принятых мною решений. Дело в моём убеждении в том, что Польша не может быть счастлива иначе, чем имея во главе существующее ныне руководство, активность которого пробудится — и тогда оно станет пользоваться подобающим уважением и влиянием.

Выразив столь недвусмысленно свои пожелания и намерения, я жду, что вы, ваше величество, станете постоянно проявлять доверие к моему послу, единственному, кому я отдаю приказы, и, соответственно, единственному, кто имеет право говорить от моего имени — доверие, необходимое ему для того, чтобы он смог быть столь полезен делу, сколь я того желаю.

Только действуя подобным образом, ваше величество даст мне возможность доказать вам, вам лично, то уважение и ту подлинную дружбу, с какими я остаюсь — и т. д...»

Штакельберг сообщил содержание этого письма многим особам различного ранга. Оно помогло подготовить умы к тому, что должно было произойти несколько месяцев спустя...