Харитон даже не подозревал, какая беда ждет его. Жил сегодня, как и вчера, и позавчера, и все предыдущие дни.

Весна в этом году почему-то запаздывала.

В дни весенних каникул начал таять потемневший, слежавшийся за зиму снег, под теплым солнцем заструились звенящие ручьи, мутная вода торопливо скатывалась в набухшую, покрытую снегом и зеленоватым льдом Бузинку. Дороги и тропки за один день развезло, на огородах зачернели грядки, на грядках поднялся чеснок и вылезли бледно-зеленые лезвия петушков — цветов, которые чуть ли не первыми чуют весну.

Речушка Бузинка — из тех, что оживают лишь весной да осенью. На лето и зиму они замирают — летом пересыхают, зимой прячутся под лед. Речка разрезает село Бузинное пополам, словно художник смелым росчерком карандаша. Зимой село спит по обе стороны ледяной полосы, над которой отчетливо чернеет деревянный мостик; весной обе половины села пляшут над бурным потоком, летом спадают к зеленой цветущей ложбине, а осенью — к мутному грязному течению. И тогда только один деревянный мост соединяет правобережные Колумбасы и левобережную Гиревку в единое село Бузинное, притулившееся к широкой пойме Десны.

Харитон знал: когда в Бузинном зажурчат ручьи, поплывет желтая бурлящая муть и побежит прозрачно-зеленоватая, чистая, как слеза, ледяная вода — скоро вскроется и Десна. А ему давно уже хочется не пропустить этот неуловимый момент, когда река проснется, сонно потянется, разорвет ледяные оковы, станет высвобождаться от зимней тяжести и бурное течение понесет крутящиеся льдины.

Каждой весной можно наблюдать это удивительное зрелище, но Харитон хотя и живет на свете не первый год и учится уже в седьмом классе, а похвастать не может, что видел, как на Десне трогается лед. Иные на этот счет отчаянно завирались, будто видели, и не один раз. Харитон обманывать не умел и врунов не терпел.

Первый знак, что Десна скоро освободится от ледяных оков, подавала Бузинка. Речка прямо на глазах набухала, покрывалась наледью, вода напирала на Десну, будила ее ото сна. Второй проверенный признак — колхоз и кооперативная лавка спешили вывезти из райцентра на склады удобрения и товары первой необходимости.

Ночевал Харитон один, мать накануне уехала в район. Пока она там выпишет и соберет все необходимое, домой вернется разве что к вечеру. Поэтому чувствовал он себя независимым: мог идти в школу, мог оставаться дома, а мог и сбегать к Десне, посмотреть, скоро ли она забушует вешними водами.

Проснулся рано — не спалось. Не умывшись — матери не было, некому пристыдить, — умял краюху хлеба с куском колбасы, запил молоком. Пока завтракал, надумал: в школу идти не обязательно. Хотя бы потому, что Мария Петровна грозилась проверить сегодня задачи. А что она будет проверять, если Харитон не решил их? Забыл. Не отлучись мама в район, она бы напомнила, а так — пусть учительница извинит — некому у них в доме, кроме мамы, напомнить Харитону о его обязанностях…

Из хаты убежал не сразу. Некоторое время мучили угрызения совести: может, все же решить задачки по геометрии? Есть еще время, не обязательно же первым являться в школу. Однако колебался он недолго. У него есть причина не идти в школу. Ладно, как-нибудь выкрутится: матери объяснит, что он нарочно решил проучить Марию Петровну, которая к нему всегда придирается, а Марии Петровне скажет, что боялся оставить хату, поскольку мамы не было дома.

На улицу выбежал без сумки, а стало быть, без книг и тетрадей. С минуту колебался: а ведь неплохо бы первому прибежать в школу. Он всегда старался прийти пораньше. И не потому, что питал пристрастие к наукам, нет, просто любил поиграть вволю с такими же, как сам, сорванцами, расквасить кому-нибудь нос или насыпать девчонкам снега за ворот. Ох, как они визжат! Такого даже в кино не увидишь и не услышишь. Но, к сожалению, время пролетало быстро, звенел звонок, не полюбившийся Харитону еще с первого класса. Не остыв от игры, возбужденный и раскрасневшийся, он врывался в класс, устало падал на чье-то место, его гнали взашей, а он виснул у кого-нибудь на плечах, его пинали, толкали под бока, в спину. Он не сердился, сносил все молча, однако успевал при этом каждому дать сдачи. И только когда в класс входил учитель, Харитон наконец добирался до своего места, плюхался с облегчением и шумно выдыхал: «Ух-х-ху!»

Харитон с удовольствием вспомнил эти развлечения перед началом уроков, а вот на уроке начинались неприятности, потому что учитель, будто нарочно, именно его, Харитона, обычно первым вызывал к доске. Вот почему сегодня Харитон решил пожертвовать веселыми играми возле школы. Сегодня он совершит самостоятельную экскурсию, пускай Мария Петровна даже двойку влепит. Последняя четверть только начинается, успеет исправить отметку.

Харитон очень любил весну. Так любил, что задолго, еще в конце третьей четверти, ощущал ее приближение. Знал, что весна промчится быстро. Не успеешь оглянуться, а ледоход на Десне уже отшумел, наступило половодье, прилетели птицы; пока томишься в школе, учишь уроки — и нет весны. Время идет, он уже седьмой класс кончает, а прихода весны так и не подсмотрел ни разу. Ну, сегодня-то он не упустит случая, не станет сидеть в классе, склонять голову перед Марией Петровной, махнет на простор, открытыми глазами глянет на огромный и непостижимый мир!

Вскоре он очутился на берегу Бузинки. Ночью ударил морозец, но к утру ослаб, оставив кое-где слабый след — тоненькие осколки белых, будто сахар, льдинок. Они звонко потрескивают и разламываются под ногами; прячутся от глаза ручейки, что иссякли за ночь, сделались еле заметными. Над селом стояла тишина, но чуткое ухо Харитона улавливало приглушенные далекие звуки всего, чем жило по утрам Бузинное. Зоркий глаз подметил, чьи печи уже топились, а чьи нет; острое обоняние безошибочно определяло, кто что варил сегодня на завтрак.

Харитон еще не совсем проснулся, глаза слипались, ему сладко позевывалось, из головы не выходил сон, снившийся уже не раз. Перед глазами трепыхались здоровенные зеленые щуки, они разевали хищные пасти, усыпанные острыми иглами белых зубов. Откуда он приходил, этот обольстительный сон? Возможно, от сильного желания половить весной хищных щук, а может, от вчерашних разговоров с ребятами о приключениях на рыбалке? Кто-то рассказывал, будто на Лосевом озере, чтоб не задохнуться, рыба прогрызла большую полынью и, как скотина из загородки, высовывалась, широко разинув рот и растопырив бледно-розовые жабры, с жадностью хватала зимний воздух. Наткнешься на такую полынью и просто руками тягаешь огромнейших щук и язей, а они даже не трепыхнутся…

Харитон воочию представлял себе эту картину: беспощадные браконьеры запихивают закостеневшую на морозе рыбу в мешки, взваливают, будто дрова, на саночки и везут в село.

Харитон был из тех учеников, кого учителя всегда держат на примете, потому что считают лентяями, которые никогда ничего не учат, редко заглядывают в учебник, на уроках слушают невнимательно. Такого же мнения о Харитоне была и мама. Она не считала сына человеком серьезным.

«Уж такой лентяй, такое горе-злосчастье, хуже и не придумаешь! — жаловалась она соседям. — Без отца растет…»

«Ничего, — утешали соседи мать, — может, еще возьмется за ум…»

Мнение учителей, односельчан и матери было диаметрально противоположным тому, что́ думал о себе сам Харитон. В душе он посмеивался над невежеством и заблуждениями окружающих. Небезосновательно Харитон считал, что знает все необходимое и даже больше того, что следует знать школьнику. Ему известны некоторые такие вещи, о которых учителя и понятия не имеют. Вот хотя бы эти щуки. Ясно, что учительница природоведения безошибочно отличит щуку от карпа, знает, как щука живет и охотится на других рыб, какие у нее внутри органы, как она видит и двигается. Харитону ни к чему знать это. Поймав щуку, он не расспрашивает, как она плавает, завтракала ли сегодня, а немедля, быстро и безжалостно счищает с нее острым ножом чешую, вспарывает ей брюхо, выбрасывает внутренности, не рассматривая, как они там устроены. Тушку разрезает на куски, солит, обваливает в муке и аккуратно кладет рядками на сковородку. Минута, другая — и получается жаркое, какого учительница природоведения даже не нюхала. Ну, может, учительница и зажарит рыбку, зато никогда не додумается, где и на какую наживу ловят щук. Даже если зацепится ей за крючок какой-нибудь щуренок, вытащить это зубастое страшило из воды ей никогда не удастся. Так как же Харитон ничего не знает, если он все лето, как настоящий морской пират, таскает этих щук с утра до вечера и ни одна с крючка не сорвется! Потому что он, Харитон, весь в отца, а отец его был настоящим моряком, прошел все моря-океаны, выдержал все тайфуны и штормы, совершил великий подвиг и, как положено моряку, на дне моря обрел себе могилу…

Десна еще спала. Зимний сон ее был крепок, хотя Бузинка и старалась разбудить реку желтовато-грязными потоками вешней воды. К противоположному берегу пролегала прямая, наезженная за зиму санями дорога; этой дорогой бузиновцы переправлялись через Десну, затем через соседнее село Боровое, то самое, где жил Харитонов дедушка Андрей Иванович, добирались до райцентра — так выходило вдвое ближе, чем ехать кружным путем на мост.

Харитон остановился на круче, внимательно оглядел реку. Не было никаких признаков, что она скоро вскроется. В один миг Харитон сорвался с места, точно мячик скатился с кручи на лед. Стал прислушиваться: не потрескивает ли лед, не журчит ли угрожающе подо льдом вода? Тихо. Присмотрелся: не видать ли скрытой трещины, не пробила ли толстый лед очумелая рыба? Непохоже. Никаких признаков, что Десна скоро вскроется, Харитон не заметил и все-таки был убежден, что не сегодня-завтра она очнется.

Можно было возвращаться обратно, еще можно было успеть в школу. Но Харитон прогнал эту мысль. Его потянуло странствовать, позвала даль, чуть подернутая весенним туманом, манили лозы на песчаном берегу, украшенные серебристыми «котиками», пушистыми сережками, — они, словно живые, шевелились на ветках.

Он шел берегом туда, где темнел лес, зимой и летом наполненный вороньим гамом, сорочьим стрекотом, своей таинственной лесной жизнью. Тащился долго, пока не достиг опушки леса, где спорили со снежною белизной белокорые березы, а к ним жались кущи зеленоватых осин и золотистых вечнозеленых сосен. Не задумываясь, побрел лесом — знал, что уже недалеко лесникова хата, теплая и приветливая, в которой гостил он не раз. Его мама дружила с семьей лесника дядьки Евмена, а сам Харитон учился с их Яриськой в одном классе.

Лес жил по-весеннему. С дерева на дерево перепархивали суетливые синички, тенькали весело, радостно; дятлы старательно выстукивали клювами стволы сухих деревьев; тревожно стрекотала сорока, — видно, не нравилось ей, что Харитон подглядел, как она мастерила из сухих прутьев гнездо на стройной березе, похожее на косматую шапку. Под ногами лежал ноздреватый снег, на ветвях деревьев там и сям поблескивали ледяные сосульки, с которых падали тяжелые голубые капли. Вдруг показалось, будто средь древесных стволов мелькнула какая-то тень. Харитон вздрогнул, может, это дикая козочка или заяц, — но, сколько ни всматривался, ничего не разглядел. Только неожиданно попалась на глаза стеклянная банка из-под консервированных помидоров, видневшаяся из снеговой лунки возле березы. Подойдя, увидел: посудина полна такой прозрачной жидкостью, что если бы не переливалась через край, то ее и не заметил бы. Береза плакала чистыми весенними слезами; они сбегали в банку по деревянному желобку, вбитому под надрезанную кору.

Харитон даже подпрыгнул от радости, поняв, что ему уже давно хотелось пить, и именно этот весенний напиток, который, словно по заказу, встретился на пути. Уж очень любил он березовый сок, был он для него вкусней молока, лимонада и даже мороженого. Как же это он забыл, что настала пора березового сока?

Обеими руками подняв наполненную соком посудину, он ощутил сперва ладонями, потом во рту холод и подивился, потому что почему-то ожидал, что сок будет сладким, как мед, а он лишь чуть сладковатый и такой холодный, что зубы заломило. Пил жадно, старался как можно больше влить в себя целебной влаги.

Сквозь рваные облака блеснуло солнце, с веток со звоном и треском посыпались ледяные сосульки, в лесу заиграли, запели флейты, березы стали еще белее, а сосны зазолотились. Как будто весна вдруг заглянула сюда и преобразила все вокруг.

Харитон оторвался от посудины, смачно крякнул, зачарованно оглядел ожившую под солнцем лесную поляну, вслушался в вороний грай и подумал: еще попить или довольно? Решил еще. Поднес банку ко рту и тянул сквозь зубы, чтоб не так холодило.

— Пей на здоровье! — вдруг услышал над самым ухом громовой голос, и, хотя голос этот был хорошо знаком, хлопец выпустил из рук банку, и она упала в снег.

К счастью, не разбилась.

Дядька Евмен, лесник одного из объездов Боровского лесничества, проснулся в тот день на рассвете. Рассказывали, будто Евмен Горопаха вообще не спит. Люди этому верили. Об этом толковала и его жена, тетка Тонька, и все порубщики, расхитители лесных богатств, испытали это на себе. Только заберется кто-нибудь в лес днем или ночью, тюкнет топором, а лесник тут как тут. Не любил Евмен тех, кто в государственный лес по надобности или без надобности ходит. Нечего человеку без дела по лесу шляться, считал лесник. Находились и такие, которые удивлялись: какой лесу вред, если кто забредет в него? Евмен знал, какой: летом — пожар от случайно брошенной спички, зимой — всем лесным жителям тревога да беспокойство. Если же человек с пилою и топором пробрался в лес, то уж Евмену мерещилась гибель всему лесу!

Не любил лесник Евмен посторонних в лесу.

А в селе не любили дядьку Евмена. Жадиной называли. Косились на него, завидовали. Вот до чего ненасытный: все лесные поляны повыкосит, стога сена чуть ли не до неба взметнет, сухостой на дрова распилит да в штабелек сложит, скотина у него всегда сыта. Тонька печь натопит так, что чуть не растрескается. А что сидит Евмен с женою и малыми ребятишками в лесу, при керосиновой лампе, что отрезан от людей и всего мира, никто не учитывает. Завидуют леснику.

Завидовать-то, казалось бы, нечему — у лесника ни дня, ни ночи покойной, всё на ногах, прислушивается, приглядывается к следам на снегу, на траве, все озабочен, насторожен.

Вот и сегодня. Проснулся затемно, тихонько оделся, вышел во двор, долго слушал лесную тишину, всматривался в высокое весеннее небо. Хорошо дышалось морозцем, тянуло Евмена в лесные чащи. Услышал своим чутким ухом: лось где-то заревел, лисица залаяла. И опять тишина — ведь птахи еще спали, утренняя зорька только-только вставала. Налюбовавшись неповторимой ранью, Евмен открыл погреб, на ощупь достал несколько деревянных ящиков, пахнувших картошкой и погребной сыростью, откинул дверцу люка и осторожно начал спускаться по лесенке. Очутившись в узком проходе, нащупал в кармане спички, зажег свечку, стоявшую в положенном месте. Свечка горела нехотя, красным огоньком — ей не хватало воздуха.

Глаза Евмена постепенно привыкли к полумраку. Он обошел кадки и кадочки; приблизившись к закрому, стал набирать в ящики картошку. Вместе с картошкой попадались свекла, морковь, но Евмен не отбрасывал их. Когда ящики были наполнены, стал не спеша подыматься наверх.

На дворе тем временем рассвело, лес ожил; теперь он был полон утренним гомоном: налетел восточный резкий ветерок, пташки пробудились, синицы тенькали возле самой хаты, зернышек себе искали, дятел постукивал о сухой сосновый ствол. Евмен задул свечу, закрыл погреб, не спеша вымыл руки и, оглядев двор, остановил взгляд на больших санях-розвальнях, буркнул себе под нос «ага» и направился к хлеву. Отворил скрипучую дощатую дверь, навстречу заржал лесхозовский конь, пахнуло теплом стойла. Евмен втянул в себя воздух, он с детства любил ухаживать за скотом. За ночь конь соскучился по хозяину, потянулся мягкими губами к Евменовой руке, зная, что в ней найдется если не корка хлеба, то свекла либо еще что.

Гулко хрустнула на зубах Сивки картофелина; конь аппетитно хрупал, довольный угощением, охотно вышел за Евменом во двор.

Вскоре Сивка стоял запряженный, а Евмен таскал в сани ящики с корнеплодами. Поглядывал на крыльцо, не выйдет ли жена. Она не показывалась, возилась в хате у печи, собирая детей в школу. Ребята должны выйти пораньше — дорога в Бузинное не близкая.

Нагрузив сани, Евмен взялся за вожжи. Сивка сразу тронул воз. Повернул на дорогу, ведущую не в село, а на лесную поляну невдалеке от сторожки. Конь знал: поверх картошки и свеклы должно лечь и сено. Евмен и в самом деле правил к недобранному стожку и, когда сани остановились, взялся за вилы. Медленно обошел стожок, прикидывая про себя, не брал ли кто сена. Никто не трогал, только заячьи следы виднелись да козочка, наверное, подходила. Та самая, хроменькая, что ютится возле сторожки, не боится Евмена, берет еду прямо из рук. Довольный полнейшим порядком, Евмен начал бросать в сани сено пласт за пластом. Теперь совсем уже рассвело, солнце брызнуло первыми лучами, снова застрекотали сороки, кто-то их потревожил. Воткнув вилы в сено, Евмен огляделся и стал скручивать цигарку. Можно было ехать, но он никогда не спешил, чутко вслушивался в сорочий крик, убежденный, что кого-то в лес принесло. Вспомнил, что вчера неподалеку отсюда, вот за теми густыми елками, надсекли они с Яринкой и Митьком несколько берез, поставили стеклянную банку. Интересно, погнали ли березы свой сок, наполнилась ли посуда, не расколол ли ее утренний мороз.

Крадучись по-лисьи, неслышной походкою пробрался Евмен через лесок и застал на месте преступления Харитона.

На Харитона лесник не рассердился. Наоборот, Евмен всегда радостно встречал его и в лесу и в своей сторожке. Пожелал парнишке доброго здоровья, пригласил к саням, помог взобраться на сено и повез гостя к теплой хате.

Харитон лежал на сене, опершись на локоть, и сверху взирал на лесника, который шагал подле саней, держа в одной руке вожжи, а другой придерживал сено. Плотный, даже неуклюжий в своей рабочей одежде, дядька Евмен сверху казался совсем неповоротливым. На ногах — казенные сапоги, на голове — шапка, подобранная выше колен шинель с оторванным с одной стороны хлястиком, все выданное лесхозовской администрацией. Такая обмундировка очень шла к округлому скуластому лицу, густым, чуть подернутым рыжинкой бровям, из-под которых весело и добродушно посмеивались сливины живых глаз. Харитон поглядывал на дядьку Евмена и удивлялся, как этот человек мог быть отцом хрупкой, худющей его одноклассницы, девчонки, которую он, невзирая на все ее недостатки, уважал больше всех своих одноклассниц, считал ее чуть ли не родней, хотя Горопашка ни по каким линиям не принадлежала колумбасовскому роду. Яриська, правда, больше походила на мать, нежели на отца. Но Харитон тетку Тоньку не очень-то жаловал, даже недолюбливал, хотя для мамы лесничиха была лучшей подругой. Без совета тетки Тоньки мама не бралась ни за какое серьезное дело.

Пока Харитон над всем этим раздумывал, сани въехали во двор. Сивка, дойдя до места, остановился. Гость без приглашения спрыгнул вниз, поднял глаза и увидел на крыльце тетку Тоньку.

Она была полнейшей противоположностью дядьке Евмену. Высокая, худощавая, с молодым, довольно приятным лицом, которое могло быть даже красивым, если бы не было таким постным, а тонкие губы не сжимались так плотно, даже презрительно и если б в глазах было хоть сколько-нибудь доброты и ласки, а не одно неприкрытое зло и ехидство. Обута она в растоптанные валенки, на плечах какая-то меховая одежина с большущим воротником, не то лисьим, не то козьим. В руках она держала пустое ведро, хотя, видать, по воду идти не собиралась. И точно, когда Евмен приблизился к порогу, тетка Тонька сердито сказала:

— А ну, принеси воды!

Дядька Евмен покорно взял ведро и зашагал к колодцу, здесь же, во дворе, шагах в десяти от порога, а тетка Тонька бросила ему вслед:

— Сама не принесешь, ни один черт не вспомнит!..

Харитону такое отсутствие логики в словах и действиях тетки как раз и не нравилось: никогда она по воду не ходит, ждет, пока дядька Евмен принесет.

Задав мужу работу, тетка Тонька обратила свой ястребиный взгляд на Харитона. Он заметил: в серых, как у кошки, глазах тетки ожило что-то насмешливое, и понял — это касается именно его, Харитона.

— Ты смотри, — она ехидно хихикнула, — Харитоша-почтальон пожаловал! Что так рано?

Харитон терпеть не мог это прозвище, которое приклеила ему тетка Тонька, позаимствовав из какого-то старого фильма. Поэтому он только хмыкнул, не посчитав за нужное отвечать. Но тетка Тонька, видимо, и не рассчитывала на ответ. Она завела речь про другое.

— Ты глянь, у людей дети, — это адресовалось уже Евмену, который, посапывая, тащил большущее ведро с водою, — когда нет нужды бежать в школу, они и не бегут… А нашим дуракам день и ночь торчать бы в школе…

Харитон сразу понял, в чей огород летят камешки, — это его так ловко поддела лесничиха. Знает, что ему следует быть в школе, но не говорит прямо, а подъезжает исподтишка.

Евмен помалкивает. Тетка Тонька поинтересовалась, чем занята Харитонова мама. Играть в молчанку больше не годилось. Он ответил, что мать уехала в райцентр.

— Уж не за телевизором ли случайно? — встрепенулась тетка Тонька.

— Может, и за телевизором, — уже в хате не без хвастовства отвечал Харитон, безошибочно зная, что этим больно кольнет сердце ехидной тетки.

Тетка Тонька еще плотней сжала тонкие сухие губы. В глазах вспыхнуло нечто такое, отчего они из серых сделались оловянными.

— Видал! — Это уже относилось не к Харитону, а к дядьке Евмену. — Люди телевизоры покупают, машины стиральные, а мы здесь с волками глазами светим, в лесу кукуем. Ни электричества, ни телевизора…

— Зато радио без всяких помех слушаем, — заметил лесник, снимая свою форменную шинель и шапку.

Словно кипятком ошпарило лесничиху, даже зашипела от злости, метнула в мужа из глаз такие огненные стрелы, что, если б он заметил, сразу упал бы замертво.

— Ну как же, нам радио достаточно, телевизор да кино не про нас…

— Антонина, хватит, будет, перестань-ка ты кричать! — словами из знаменитой оперы проговорил Евмен. — Подавай поскорее на стол, что там состряпала, а то время не ждет…

Лесничиха зловеще сопела, но на стол подала беспрекословно: высокую стопку гречишных блинов, как раз таких, какие очень любил Харитон, сковороду жареного сала, от которого за уши его не оттащишь, кувшин молока и целый жбанок меда. Сладкую еду не поленилась сдобрить горечью:

— Вас таких на весь лесхоз только и осталось двое: Сивка да дурак Горопаха.

Дядьку Евмена этим не проймешь, слова хоть и обидные — он их пропустил мимо ушей, а за блины взялся энергично, тщательно обмакивал в жир на сковородке, добавляя к ним еще горячих шкварок, заговорщически подмигивал Харитону:

— Ешь, Харитон, тетку не слушай, потому как все равно не переслушаешь, она у нас программу ведет и за телевизор и за радио… Бери блинцы, макай в сало, больно полезная штука! Говорят, сало надо есть каждый день, оно от всех хвороб помогает, а хвороба для человека — все равно что хвост для зайца, с ним далеко не ускачешь…

Харитону всегда нравилось дядькино веселое балагурство, по вкусу ему были и гречневые блины с салом, ради них он очень любил наведываться в лесную сторожку, терпел ехидные колкости тетки Тоньки. Научился, подобно дядьке Евмену, пропускать их мимо ушей. Правда, сосредоточенно уминая теплые блинцы, он слышал: тетка говорит что-то едкое, неприятное, однако особенно не прислушивался: это относилось не к нему, а к необидчивому дядьке Евмену.

Весна властвует в поле и на лесных полянах. В глубь леса ей забираться пока что не хочется.

В сосняках лежат непроходимые снега, отутюженная полозьями дорога заледенела, блестит, когда на нее падают солнечные зайчики.

Харитон лежит на сене, смотрит по сторонам, дядька же Евмен тяжело ступает рядом с санями, а то и позади них — Сивка знает дорогу, ему не впервой бывать здесь, он сам и накатал ее.

У всех хорошо и мирно на душе. Евмену радостно, что выбрался в милую сердцу лесную тишь, не слышит ни укоров, ни поучений тетки Тоньки; Харитон позабыл обо всем на свете — школу, учительницу, обещавшую его «погонять» по всему учебнику, маму, которая уж точно не простит ему такого проступка — он сейчас жил красотой леса, жаждал увидеть в лесной чаще если не лося, то хотя бы какого-нибудь захудалого зайчишку; Сивка же был рад, что выбрался из темного, пропахшего прелым сеном и навозом хлева в полный озона лес. Шел размашисто, весело, громко пофыркивая, будто старался распугать всю лесную дичь или, может, хвастал своею силой, тем, что тащит тяжелые сани, и не с чем-нибудь, а с сеном, картофелем — лакомствами, которые так полюбились лесным обитателям.

Дядька Евмен говорит, потому что не может молчать, и кто знает, кому предназначается эта исповедь — Харитону или просто лесу, а может, Сивке:

— Есть же такие, что завидуют Евмену. Живет, дескать, на широкую ногу, картошкою объедается, кабаниной да олениной закусывает, сеном на ночь обкладывается, сам его жрет, потому ненасытный этот лесник Евмен…

Харитон отчетливо слышал каждое слово, понимал, о чем речь идет, но его совсем не трогала дядькина обида — в голове у него вертелись свои мысли, свои заботы-желания.

«Вот если бы на ту поляну олень рогатый выскочил или лось, вот насмотрелся бы! А потом всем в школе рассказывал, пусть позавидуют, самой Марии Петровне, чтобы не носилась со своей геометрией и не думала, будто без геометрии все живое на земле пропадет!..»

— А того не видят, как Евмен все лето напролет косу из рук не выпускает, косит да сушит, в валки стаскивает, в копны складывает. От них же, завистников, еще по ночам и сторожить должен, чтобы не растащили. Никто в толк не возьмет, что бедняга Тонька все лето тяпку из рук не выпускает. Хоть и языката, а сердцем добра…

«Что верно, то верно, каждый должен заниматься своим делом. Кому косой да тяпкой махать, а кому в школе над учебниками штаны протирать. Что верно, то верно, — невольно вздыхает Харитон. — Но ведь и школьника надо понять: нет у него свободного дня. Ему, хочешь не хочешь, каждый день надо бежать в школу. И домашние задания готовить, ведь учительница ничего понимать не желает: знаешь ты, не знаешь, спрашивает, стыдит при всех. Мало того, что стоишь, глазами хлопаешь, так еще двойку в журнал ставит…»

— …А того никому не известно, что у Евмена забот полон рот. Сколько ни заготавливаешь сена, а глядишь — и нехватка, сколько ни накопаешь картошки по осени, а кабанята за зиму всю подберут. А им и невдомек, что Евмену каждая зверушка дорога, будто она в твоей хате живет, потому у тебя за нее и душа болит, и на сердце неспокойно. Думают, Евмен всю эту лесную братию бережет, чтобы потом на сковородке поджарить. Не понимают люди, что дикого кабанчика так же жаль, как и своего собственного борова — этот в хлеву сидит, в тепле, накормлен, присмотрен, ему ни мороз, ни серый волк не страшны…

«Как бы поскорее вырасти да школу окончить, а то просто житья нет! Разные науки интересно изучать, природоведение, например. Марина Антоновна так хорошо про животных и растения рассказывает, и книжки читать разные интересно. Вот если б не геометрия да Мария Петровна со своими двойками… А как вырасту, стану лесником, чтобы не видеть ни геометрии, ни Марии Петровны… Буду с дядькой Евменом по лесу возить зверям сено да картошку, пусть едят, пусть знают Харитонову доброту…»

— …Принесло волчищ откуда-то. Не было, не было, как в раю — звери жили без страха, и я хлопот не ведал, а тут появились. Волк и волчица. Волк, правда, молодой, хоть и здоровенный вымахал, а еще глуп, видать. Волчица же коварна, хитра, что ведьма. Так и вынюхивает след, все молодняк ловит, а сама под выстрел не идет. Ежели и дальше так разбойничать будет, пожалуй, облаву придется устраивать, без этого не обойтись…

Харитоновы мысли побежали по новому руслу. Позабылась школа, всякие неприятности, он уже по кабаньим лежбищам да по козьим тропкам бежал, огромная волчья морда хищно уставилась на него желто-зелеными глазами, скалила острые зубы. Хотелось знать, как живут лесные обитатели. Видно, не просто так бегают звери по лесу. Они здесь как дома, рождаются, растут, играют, есть у них враги и друзья, свои горести, заботы и радости. Захотелось Харитону хоть на денек превратиться в зайчишку, а то в козочку. Нет, в зайчишку не стоит — он всех боится, от всех удирает, несется словно ошпаренный, пока лисе или волку в зубы не попадет. Козочкой тоже не с руки — на нее все охотятся, все зарятся, а у нее только и радости, что сенца поесть или травки пощипать. Может, лучше стать волком или медведем — те никого не боятся, наоборот, их все избегают. Да, пожалуй, лучше всего стать медведем, ходить по лесу, реветь хищно, а зимой в берлоге лежать да посасывать лапу…

Представив себе такую картину, Харитон чуть было вслух не рассмеялся. Но тут новая мысль пришла в голову: интересно, как встретили бы его, если бы он, медведь, появился вдруг в классе? Приоткрыл дверь, просунул медвежью морду — и: «Здравствуйте, Мария Петровна! Спросите сегодня по геометрии». Только представить себе, какими глазами глянула бы на него учительница, как застыли бы с перепугу за партами одноклассники! И он хихикнул себе под нос, бросив взгляд на дядьку Евмена — смешно ли тому?

Но тот чужих мыслей не читал, он о своем толковал:

— Теперь дураков и среди лесников нет. Только один Евмен и живет в лесной сторожке, а все другие давно лес покинули. Опустели лесные сторожки, к людям человек тянется. Если б и моя сторожка не рядом с селом, то разве ж я усидел бы в ней? Вон и ребятишек надо учить, и жена к культуре тянется, ей тоже, вишь, не с руки день и ночь одной в хате сидеть, томиться… Я бы никогда по селу не заскучал, привык к лесу, сызмальства в лесу живу, в нем и родился. Как бегать научился, так и стал отцу помогать в лесном деле, а другому вишь, не хочется лесную музыку слушать, дикого зверя оберегать. Им телевизоры подавай, электричество, магазины, буфеты, кружки разные, кинотеатры да танцы, веселой жизни хочется.

Наверное, они еще долго бы так ехали, — дядька Евмен изливал бы свою душу, а Харитон, лежа на сене, воображал бы себя то лесным жителем, то наблюдал бы за лесными зверюшками, — если бы не козья стайка.

Вышли на поляну рогатый козел, две длинноногие козочки и перелеток-козленок — уже не козленок, но еще и не коза. Ушами прядают, хотя и боятся, но не убегают. Видать, признали дядьку Евмена, проведали, что его бояться не следует, наоборот, поближе к нему надо. Он и накормит, и от хищного волка защитит.

— А, мое вам почтеньице, лакомки горемычные! — ласково окликнул их лесник, чем и обратил внимание Харитона на лесных обитателей. — Захотелось сенца душистого? Как же, оно всякому есть-то хочется, а только не всяк знает, где ухватить. Один косит да носит, а другой на готовенькое зарится…

Козья семейка и впрямь зарилась на готовенькое. Медленно, как бы неохотно, отступили козы в чащу — ждали щедрого угощения.

Дядька Евмен остановил Сивку, впервые за всю дорогу поднял взгляд на Харитона.

— Эй, Харитон, не задремал там? Ишь, пригрелся в санях… А ну скидай козам сенца! Пускай пожуют, дармоеды. С них хоть и пользы, что с козла молока, а жалко… сильно жалко, уж больно красивы.

Харитон поспешно сбрасывал с саней сено, а сам глаз не сводил с козочек. Козел с нетерпением бил копытом, — видать, сердился, что Харитон долго возится, никак не сбросит столько сена, сколько велит дядька Евмен, а козьему семейству так хочется есть.

— Завтракайте, лентяи, — разрешил Евмен и взялся за вожжи.

Сани поехали дальше, а Харитон снова разлегся на сене и глядел на коз. Они какое-то время стояли неподвижно, смотрели вслед саням, не спешили завтракать. И, только когда Евмен с Харитоном проехали поляну и углубились в лес, осторожно подступили к куче сена. Первым набросился на еду козленок, за ним козочки, а уж потом и козел. Он взял в рот клочок сена и, высоко подняв красивую голову, наблюдал по сторонам. Уж таков закон лесных жителей: ешь, да смотри, чтоб и тобой кто-нибудь не позавтракал.

И опять тихо ползли сани, и снова думал Харитон, и снова сам с собой говорил Евмен.

— Вон оно как: еда каждого манит, а голод и врагов сдружить может. Вот хотя бы и козы: летом забиваются в чащу, убегают за тридевять земель, а зимой возле сторожки так и трутся, знают, что сенца перепадет да и волк подальше ходит. Как-то зимой погнались волки за козами, а они прыг во двор, под поветь забились. Выскочил я из хаты, пальнул из ружья, волки испугались, удрали, а козочки до самого рассвета стояли, даже Рекса не побоялись. Он, правда, тоже как почуял волчий дух, так в конуру забился и голоса не подавал. Каждому, видать, смерть страшна…

Харитон вспомнил Яриську, дочь лесника, и что-то теплое шевельнулось возле сердца. Она в классе всем рассказывала: «Выхожу из дома, а на дворе полно коз». Ей никто тогда не поверил, даже он, Харитон, подняли на смех, она заплакала. Харитону стало жаль девочку, но все равно в ее россказни он не верил — уж не настолько глупы козы, чтобы по двору дядьки Евмена разгуливать, будто домашние. Теперь он отчего-то порадовался: молодец Яриська, значит, настоящая пионерка, говорит всегда только правду! Вспомнил Яриську, а перед глазами школа: придет завтра — будет о чем рассказать и ребятам и девчонкам. Вот только учителям что бы такое сказать, как все объяснить директору, когда вызовет на расправу?

Начал было раздумывать над тем, что ответить Павлу Максимовичу, но дядька Евмен снова остановил лошадь, завозился возле саней, стал выдергивать из-под сена мешок с картошкой и свеклой, оттащил его в сторону и высыпал овощи на утоптанный снег. Теперь и Харитон заметил, что снег утрамбован копытами так, что превратился в черную ледяную лепешку, которая даже весной не таяла. Догадался — это для диких кабанов угощение. Стал шарить глазами по кустам и обширному болоту, густо поросшему рыжею осокой. Зверей не было видно, и все же Харитон знал, что кабанчики здесь, что они ждут, не сводят с него и дядьки Евмена своих поросячьих глаз.

— Ну, идите, идите, не бойтесь! — приглашал лесник зверей на трапезу. — Жуйте на здоровье!

Сани снова, поскрипывая полозьями, двинулись дальше, а Харитон пристально всматривался в заросли. И увидел: из густой осоки выбежал сперва худющий длинноногий поросенок, постоял немного, втягивая воздух своим вытянутым острым рылом, а когда к нему приблизилась большущая, вся в щетине кабаниха, первым бросился к свекле и картошке. А потом выбежали один за другим подсвинки, одновременно и хищные, и какие-то жалкие, запуганные, взлохмаченные.

Харитон сказал дядьке, что их подарок не остался не замеченным. Евмен даже не оглянулся на свиней, он шагал за санями, продолжая философствовать:

— А что ж, на дармовщинку всякий кидается. Не только свинья, но и люди попадаются такие же падкие — палкой не отгонишь. Либо он дерево срубит, либо дрова утащит, а то сено крадет или зверя подстерегает. А прогони, так еще сердится, сплетни распускает: «Живет Евмен, ни в чем не знает нужды, ровно сыр в масле катается…» А лучше бы, чем завидовать, взял да пожил в глуши, посидел бы день и ночь, постерег бы общественное добро. Не хочет. Не желает жить волком, не хочет зверью послужить, смотрит, кабы шкуру с него содрать да мясо сожрать, вот какие есть люди!..

Дорога то петляла, то тянулась лентой по квартальной просеке, и тогда Харитон видел вдали сизое поле и низкие над ним тучи. Через каждый километр лесник останавливал лошадь, сбрасывал с саней оберемок сена или корзину картошки. Звери то появлялись сразу, то выжидали, покуда подвода удалится в глубь леса. Евмена это не трогало — он знал, что подарки его не останутся без внимания. И только в густом осиннике лесник, сбросив с саней остатки сена, долго топтался на месте, прислушивался и приглядывался к лесу, встревоженно бормоча:

— Видно, загнали серые разбойники горбоносую с ее малышом. И следов не видать, не слыхать старушки в лесу. Вот зверюги пакостные! Придется-таки за ружье браться либо охотников из района кликнуть. Беспорядок чинят в лесу серые охальники. Жаль телку, такая потешная лосичка росла. Все лето гуляла вон там по долинке, меня совсем не боялась, хлеб из рук брала, словно вовсе не дикая…

Долгонько они дожидались появления лосей — сено лежало копешкой, к нему никто не выходил. И не вышел. Так они и уехали, встревоженные и удрученные. Видно, с лосихой и ее теленком что-то приключилось.

Яриська возвратилась из школы, уже и домашние задания выполнила — не в ее правилах откладывать на потом — и только после этого вышла во двор и присоединилась к брату, второкласснику Митько. Этот, наоборот, все откладывал на поздний вечер или на раннее утро, отдавая предпочтение практической деятельности. Поскольку же учитель не требовал таковой от Митька, он с достойным удивления упорством и изобретательностью сам придумывал себе занятия. На сей раз он сооружал собачью упряжку — всю зиму о ней только и мечтал, а теперь, когда в лесу дотаивали последние сугробы снега, взялся запрягать Рекса и Тузика в старые санки.

Работа была нелегкой. Рекса, огромную кудлатую полукровку-овчарку, еще можно было уломать. Он давал надеть на себя шлею — ему это куда приятнее, чем изнывать на цепи, — а вот Тузик, этот вертлявый пес, черный с белою лысинкой на лбу, непривычен к насилию над собой. Он носился вокруг хаты, шарил по лесу, вынюхивал и гонял зайцев, считал себя во всех отношениях независимой личностью собачьего рода и никак не хотел становиться в упряжку даже рядом с таким важным и покорно-снисходительным Рексом.

Митько давно уже призывал на помощь сестру, но разве могла Яриська бросить спряжение глаголов, поступиться общественными обязанностями ради какого-то развлечения? Вот теперь дело другое: работа закончена, пожалуйста, она готова не то что собаку — кота в сани запрячь.

— Я этому Тузику ноги когда-нибудь перебью, — грозился Митько. — Уж больно умен!..

Хитрец Тузик слушал эти слова и понимал их — смеялся одними глазами, разрешал надевать на себя самодельную мягкую шлею, жался к боку кудлатого рыжего Рекса. Вместе с Яриськой, раскрасневшейся от удовольствия и восторга, Митько наконец составил упряжку и уже был готов выехать на заснеженную поляну за лесною сторожкой, туда, где росли взгонистые высокие березы, но тут псы навострили уши, почуяв приближение постороннего. Тузик сердито заворчал, Рекс гавкнул басом, и они дружно бросились со двора, потащив, на радость Митька, за собой санки, на которые он моментально шлепнулся. Еще и сестру кликнул:

— Яриська, скорее прыгай в сани, а то они меня понесут да еще расшибут о какой-нибудь пень!..

Яриська то ли не успела, то ли не захотела сесть. Она просто бежала вслед за лающей упряжкою, сразу же за двором убавившей свою прыть, так как из леса выехал лесник. Рядом с ним в санях восседал Харитон Колумбас, которому Яриська, как староста класса, должна была сегодня поставить в журнале самый обыкновенный прогул.

Заприметив прогульщика, Яриська пошла степенным шагом, а затем и вовсе остановилась, сурово сдвинув на переносье черные бровки, издали напоминавшие ласточкины крылья, что изогнулись над глазами, такими же, как у тетки Тоньки. Яриська осуждающе и вопросительно глядела на Харитона.

И тот невольно почувствовал, как предвечерний холодок пробежал у него по спине; сам того не замечая, он съежился и виновато шмыгнул носом. Сивко в свою очередь фыркал, видно обрадовавшись, что вернулся домой. Дядька Евмен довольно усмехнулся и помотал головой:

— Ну и анахвема же этот Митько, ну и сорвиголова! Собак запряг! Скоро, что твой чукча, по лесу на нарте станет гонять.

Рекс, а особенно Тузик, решив, что это не их дело — таскать чукотскую нарту, энергично высвобождались из веревочных шлей.

Дядька Евмен посмеивался себе под нос, велев Митьку выпустить собак, а сам принялся распрягать лошадь.

Пока отец с сыном занимались каждый своею упряжкой, к Харитону, успевшему слезть с саней и хмуро размышлявшему, что лучше — ждать, пока его прогонят со двора, или уйти самому, — подступила Яриська.

Харитон исподлобья посматривал на нее, выжидая, что она скажет, знал: ее слова будут для него малоутешительными. Ему хотелось разозлиться на Яриську, но никак не получалось. Она была единственной из всех девчонок в школе, кого он уважал и даже побаивался. Тонюсенькая, длинноногая, острая на язык и такая ясноглазая, что будто не глаза ее на тебя смотрят, а звезды сияют, и нет защиты от их сияния. Как глянет своими очами на Харитона — а у него и руки опустятся, и голос пропадет, и сердце оборвется. Других девчонок он и за косы мог подергать, и пинка под бок дать, а Яриське — ни за что! Если б узнал, что ее кто-то обидел, — не жить бы тому на свете.

Сейчас она жгла его своим взглядом, пренебрежительно скривив розовые губки, и молчала. Харитону стало не по себе, хотел отвести от нее глаза, но вместо этого выдохнул глухо:

— Ну, чего смотришь? Не видела?..

Яриська будто только и ждала такого вопроса.

— Конечно, не видела! И никто не видел. Ах да, вас, кажется, сегодня не было в классе?

Еще и бровью повела, точь-в-точь как это делала Мария Петровна.

У Харитона даже под ложечкой заныло. Скажи это кто-нибудь другой, он бы ни за что не сдержался, а на Яриську даже рассердиться не мог.

— Ну, не было, ну и что? Солнечное затмение сделалось в классе, что ли?

Теперь заморгала глазенками Яриська, растерялась; она не ждала такой отповеди. С удивлением и интересом смотрела девочка на Харитона, в глазах ее появилось нечто новое. Они теплели, в них появилось сочувствие и даже одобрение его словам.

Сказал он, собственно, не ахти какую мудрость, но независимый тон, рыцарское бесстрашие возвысили его в глазах девочки. Ей захотелось сказать ему что-нибудь приятное.

— Между прочим, мы тебя выгородили…

Теперь захлопал глазами Харитон, даже рот раскрыл, с удивлением и недоверием глядя на Яриську.

— Ну да!

— Вот тебе и «ну да». Федько, как всегда, ляпнул, что Колумбас отправился в путешествие, а я сказала, что у тебя зуб заболел, и мама повезла тебя в поликлинику…

Харитон поморщился. У него и впрямь сразу же заныл коренной зуб, тот самый, с дуплом. Зубная боль Харитону была ненавистна, но еще страшнее казалась бормашина — при одном воспоминании о ней холодело внутри.

Девочка тотчас поняла его состояние и сразу же сделалась прежней, беспощадно-насмешливой Яриськой, положившей его на обе лопатки:

— Но ты не думай, что все обойдется. Мария Петровна пообещала вечером зайти к матери.

Яриська знала, чем испортить Харитону настроение. Сник парнишка. Он не слышал, как дядька Евмен звал в хату, стоял посреди двора, смотрел под ноги, думал. Уже вечерело, солнце вот-вот спрячется, скоро наступят сумерки. Конечно, лучше бы с Митьком погонять по лесу собак, поболтать с Яриськой да и заночевать в лесниковой хате. Но тогда завтра пришлось бы вместе с Яриськой идти в школу, а главное — объяснять маме, где был, где пропадал. Самое разумное было сходить к Десне, проверить, не тронулся ли лед, дождаться вечера, прокрасться в хату, незаметно взобраться на теплую печь и заснуть. Так лучше всего хоть на какое-то время избежать неприятного объяснения с мамой. Но и с Яриськой не хотелось расставаться вот так сразу.

— Соку березового хочешь? — спросил он неожиданно.

Яриська сразу все поняла. Она уже шла напрямик со двора, она уже летела в березовую рощу, туда, где из белокорых деревьев струился в стеклянную посуду прохладный напиток. Она очень любила этот щедрый дар весны и сама себе удивлялась, как могла об этом забыть. К ним вскоре присоединился Митько, за ним увязались Рекс с Тузиком; они весело резвились, скакали по лесу, лаяли на белку, гоняли наперегонки. К вечеру примораживало, березовый сок медленно собирался на кончиках ледяных сосулек и капал в переполненную посудину. Первым схватил холодную зеленоватую банку Митько, пил, захлебываясь, не слушая Яриську:

— Ненормальный, глотаешь ледяное, опять горло заболит, потом кто виноват будет?

Митько косился на нее лукавым глазом, жадно глотал холодную жидкость. Она стекала по подбородку, капала зелеными каплями на пальто, на носки рыжих сапог, на утоптанный снег. Напившись, он передал банку сестре, небрежно бросив:

— На́, жадина, пей и не кричи! Воды ей жалко…

Яриська не стала препираться, не обиделась на дерзкие слова. Пила, запрокинув голову, щуря от удовольствия глаза. Митько некоторое время с любопытством смотрел на сестру, и в глазах у него вдруг запрыгали чертики. Резким движением руки он поддал банку, на грудь Яриськи пролился сок, он стекал на ноги, намочив чулки и ботинки. Митько, хохоча на весь лес, бросился наутек, потому что сестра не простит, поймает; хорошо, если за ворот нальет соку, а то и уши надерет. Но Яриська за ним не погналась, даже не рассердилась, рассмеялась и, вместо того чтобы наказать брата, плеснула недопитым соком на Харитона и, белкой шмыгнув за березы, смотрела оттуда озорными глазами. А Харитону так тепло, так хорошо на душе сделалось, он даже пожалел, что соку ничуть не осталось, он готов был выкупаться в нем, лишь бы видеть эти веселые, задорные глаза, сиявшие только для него.

Потом в одиночку возвратился в село. К Десне подошел, когда совсем стемнело. Лед крепко держался за берег, и Харитон подумал, что и нынче он напрасно поверил собственной интуиции, и отправился смотреть, как вскроется река. Десна, видать, еще не скоро тронется, потому как и морозец крепчает и воздух уж больно свеж, настоянный на березовых почках; небо такое чистое и высокое, словно молодой лед на озере, луна повисла над селом, круглая и огромная, золотистая то ли от солнца, то ли от земного тепла. Вокруг все так прозрачно, так празднично, что и домой возвращаться неохота, тем более что там ждали его одни неприятности. Мама уже вернулась, учительница успела ей наговорить такого, что она плачет и с нетерпением ожидает провинившегося. Ох, эти мамы! Лучше, если бы был отец, — он бы наказал так, без всяких укоров и слез. Как раз маминых слез и упреков больше всего не терпел и боялся Харитон. Чуть что — и начнется: такой-сякой, неблагодарный, бессердечный, матери не жалеешь, не уважаешь, был бы отец жив, он не позволил бы издеваться над беспомощной женщиной!.. А разве Харитон виноват в том, что у него нет отца? У всех ребят отцы домоседы, в селе живут, из дома никуда, а его отец без моря жить не мог, смелый был, настоящий морской волк, не боялся ни тайфунов, ни штормов, плавал и в Арктику, и в Антарктику, не раз тонул в море среди хищных акул. И погиб в шторм, когда иностранное судно спасали. Много людей спас матрос Колумбас, да только сам не уберегся…

Плелся берегом Десны, старался думать про отца, образ которого стерся в детской памяти, знал его Харитон только по фотографии, висевшей на стене, а из головы не выходила Яриська. Если бы отец не погиб, то и у Харитона, возможно, была бы такая сестричка. А теперь не будет, потому что мама сказала: другого папу не желает. Ну, а мама — с характером. Недаром она партизанская дочка.

Уж очень хотелось Харитону иметь сестричку, похожую на Яриську! Пусть бы насмехалась, пусть бы березовым соком или холодною водой его обливала — он все стерпел бы. Приятно становится у человека на сердце, когда на него тревожно и с живым интересом посматривают такие горящие и немыслимо красивые глаза, как у Яриськи. Человеку веселей жить, когда есть на свете такая добрая душа, которая даже перед учительницей за тебя готова постоять. Вон как весело Митьку Горопахе: у них в хате и утром и вечером звенит нежный Яриськин голосок. А у них дома тишина. Мама все время на работе — ее в сельпо продавщицей поставили. Если сама не идет на работу, бывает, что и ночью поднимают. Понадобится кому-то что-нибудь — барабанит в окно: «Открой лавку, Галина!» А Харитон должен один вечерами сидеть, изнывать над домашними заданиями. Телевизора-то у них еще нет, ну вот и ищет себе развлечений… Займется чем-нибудь, а маме это не нравится, сердится. Вот если бы у них Яриська жила, тогда другое дело. И Харитон был бы Харитоном. Вместе домашние задания выполняли бы, вместе в школу бегали, о разных интересных вещах говорили… Но нет у них Яриськи! И не будет… Придется, что ли, у Горопахов забрать, так ведь не отдадут, скажут — пусть подрастет, тогда… А как приведешь ее взрослую? Ведь засмеют же! Скажут: «Женился Харитон, окрутили Харитона!» А зачем ему эта женитьба? Жил столько лет не женатый и еще проживет. Не нужна ему никакая взрослая Яриська, ему бы такую, какая она сейчас…

За этими размышлениями не заметил, как дошел до села, ступил на улицу, что к Десне ведет. Село жило обычной своей жизнью: из печных труб высокими столбами валил к небу дым; то подымаясь, то опускаясь, скрипели колодезные журавли; лениво и протяжно лаяли собаки, верещал чей-то поросенок, и голос радио доносился из центра села — из той радиоточки, что висела на столбе возле маминого магазина. Был ранний вечер, только что стемнело, а на улице ни души. Харитон знал: в это время все сидят за столом, ужинают, один он плелся голодный по улице, и никому до него не было дела.

Он ускорил шаг — засосало под ложечкой. Вспомнил, что блины ел у тетки Тоньки давно, проголодался, странствуя по лесу. Мама тоже, наверное, в ожидании сына ничего не ела. А может, бегает по селу, разыскивает его — исчез куда-то бесследно… Ясное дело, была бы в доме своя Яриська, и он не бегал бы невесть где, а сидел в хате, так нет…

Наконец добрался до дома и невольно замедлил шаг — то спешил, а тут враз не хватило духу войти в хату. Но когда увидел темные окна, — значит, дома никого нет, — смело скользнул в калитку, разыскал в потайном месте ключ, отомкнул дверь, вдохнул знакомое тепло родной хаты и начал быстро раздеваться. Значит, мама и на сей раз задерживается в своей лавке, он спокойно поест чего-нибудь тепленького, ляжет в постель и уснет. А чуть свет проснется, незаметно выберется из дома — и опять к Десне: должен же он наконец увидеть, как вскроется река!

Удивило, что печка холодная, все стоит на тех же местах, как и утром. Харитон включил свет и убедился: мама домой еще не приходила. Отрезал ломоть хлеба и кусок сала, очистил луковицу — очень ему по вкусу такая еда, — ужинал и раздумывал, где же его мама.

Харитон вышел из хаты. На улице было темно, но спустя некоторое время он привык к темноте и смело шагнул к сараю, там лежали заготовленные еще с лета дрова. Надо протопить, а то в хате прохладно. Приедет мама — ей меньше будет забот. Вышел на огород и остолбенел — под старой развесистой яблоней стояло что-то страшное, черное, будто привидение… Оно тревожно и угрожающе фыркнуло. Не успел Харитон опомниться, как страшилище побежало в конец усадьбы и перепрыгнуло через невысокий тын; вслед за ним промелькнуло что-то поменьше, похожее на соседского двухлетка-теленка. Тут только, когда неожиданные гости исчезли и растаяли в ночной темноте, Харитон сообразил: да ведь это же лосиха с лосенком! Дядька Евмен высматривал их в лесу, сено возил, а они — подумать только! — в самое село забрались, у него в огороде оказались. Харитон сперва хотел броситься за ними, даже пробежал несколько шагов, но раздумал, остановился. Разве догнать быстроногих лосей, разве дадут они себя рассмотреть? Ему и так посчастливилось — ни к чьей хате не подходили лоси, а к Колумбасовой подошли. Завтра в школе расскажет — все лопнут от зависти. Никто не поверит, брехуном назовут, а он об заклад побьется, потом приведет не поверивших ко двору, следы покажет. За ночь следы не исчезнут, это ведь не собака, не кошка пробежала — лоси!

Так рассуждал Харитон, набрал охапку сухих поленьев, отнес в хату, растопил печку. Хоть бы мать поскорее вернулась — ей первой рассказал бы о том, какие гости побывали в огороде! Даже позабыл, что встреча с мамой не предвещала ничего хорошего.

Все думал про лосей. Старался представить себе, как жила в лесу с малым лосенком старая лосиха, почему она вдруг покинула лесные чащи и приблизилась к человеческому жилью…

Человеку не дано знать все секреты зверей. Кто бы ни вздумал изучить жизнь лесного обитателя, все равно не узнает ее до конца. Харитон не мог себе представить, откуда взялись в их сравнительно необширных и к тому же далеко не пустынных лесах великаны лоси, как они жили, где проводили ночи, кто для них был другом, а кто недругом. Безусловно, другом для них был щедрый дядька Евмен, а лютыми врагами — голодные волки. Теоретически, так сказать, Харитон мог это предположить, а вот как на самом деле жилось лосям, представить себе не мог, хотя и очень желал.

Пути зверей неисповедимы. Лосиха, нашедшая на какое-то время приют за Колумбасовым хлевом, была вовсе не старой. Ей всего четыре с чем-то года, лосенок был ее первой радостью. Явилась она в эти леса издалека. Прошлой весною покинула необъятные леса возле Днепра и прибежала через поля и перелески к самой Десне. Поначалу молча металась по лесам, затем стала тревожно и призывно реветь, а вскоре на ее зов явился красавец лось, молодой, вооруженный могучими рогами-мечами, бесстрашный и отважный.

Юная лосиха вскоре забыла о родной семье. У нее радостно и спокойно стало на сердце; не тревожась и ни о чем не думая, доверчиво брела она лесом нога в ногу, не отступая ни на шаг от своего храброго рыцаря, не имея недостатка в молодых побегах осины, не боясь хищников и людей.

Так прошло лето, наступила осень, осыпались с берез и осин листья. Лось повел ее в густые сосновые боры, где было уютно и тихо. Здесь они облюбовали для себя укромное место под густыми кронами деревьев, в непролазных чащах, где даже днем стоял мягкий полумрак. Выходили отсюда лишь для того, чтобы наесться побегов и погрызть коры в ближайшем осинничке, а остальное время лежали бок о бок.

Молодая лосиха чувствовала сквозь дремоту спокойное дыхание лося и прислушивалась к шуму в вершинах сосен.

Потом ударили морозы; они без пощады сковали землю, покрыли инеем постель лосей из сухой хвои и листвы, старались забраться под густую, как щетка, их серую шерсть. Но такие морозы не были им страшны, так же как и снег, который в ту зиму выпал обильно, укрыв толстым одеялом землю, тяжело повис на сосновых ветвях, пригнув их к самой земле. Теперь лоси приходили на свою стоянку, как в сарай, купались в снегу, грелись собственным теплом и все так же были веселы и счастливы.

Беда пришла перед самой весной, когда днем ярко и весело светило солнце, а ночью холодом обжигали морозы, когда время от времени, откуда ни возьмись, на несколько дней и ночей подымались поземки и метели. В одну из таких вьюжных ночей на них набрела волчья стая.

Волков было трое — матерая волчица и два молодых. Если бы не зимняя бескормица, если б у лося сила была та же, что летом, он бы мигом разметал волков. Но лось был истощен — зима зверям не на пользу. Волки тоже сильно исхудали — лохматые, ребра торчат, животы подтянуты к хребту, — они тоже не могли похвастать силой, но в глазах у них светилась голодная злость, они хотели есть и несколько дней упорно преследовали лосей.

Все чаще в глазах лосей появлялись тревога и страх. Лось поглядывал на лосиху так, что той становилось жутко; если б он умел говорить, то сказал бы: «Убегай, голубушка, пока не поздно, беги, милая, пока я сдерживаю этих голодных обжор!..»

Они позабыли о своем уютном жилье. Брели по глубокому снегу, проваливаясь по брюхо, за ними тащились длинные тени истощенных волков.

Наконец у лося терпение лопнуло. На одной просторной поляне, где снег осел и слежался до ледяной твердости, он задумал дать преследователям решительный бой.

Лосиха пошла, не дожидаясь конца поединка. Она спешила. Заслышав тревожно-властный рев лося, поняла — не волков пугал он этим ревом, а приказывал ей: «Беги, спасайся, милая, я за тебя постою, день и два буду биться, а на поругание не выдам…»

Она бежала, шла, брела, еле переставляла ноги, минуя леса и поляны, на ходу обгладывала кору с деревьев, потому что не хотела умереть с голоду. Так никогда она и не узнает, что случилось там, на далекой лесной поляне, разметал ли красавец лось волчью стаю, или волки перегрызли ему горло и оставили от него где-нибудь в кустах могучие рога да белые ребра. Возможно, лось вышел победителем, но он уже не догнал лосиху, блуждает один по лесам, а может, повстречал на пути другую подругу.

Но лосиха об этом не думала, потому что лоси, хотя и великаны, думать не умеют. Она просто шла в поисках пристанища в укромном местечке. Тем временем снег растаял, поля почернели, и она брела полями, от леска до леска, осмотрительно обходя села, полевые и большие дороги.

Не заметила, как зазеленела трава, как солнце сделалось по-весеннему ласковым и разбудило жаворонков. Они теперь целыми днями висели в небе и пели ей о чем-то приятном, неведомом.

И это неведомое случилось однажды ночью: вечером устраивалась на отдых одна, а утром уже бродила в густом сосняке вдвоем с маленьким головастым и сильно истощенным лосенком. Долгое путешествие и невзгоды неблагоприятно отразились на ее детеныше.

Весна дышала могучей грудью, быстро пробуждая к жизни леса и реки, поля и озера, буйно пошли в рост травы. Лосихе теперь еды хватало вдосталь, да еще такой вкусной, нежной, сытной, что она и не заметила, как выправились ее впалые бока, как лосенок стал наливаться силой и здоровьем, рос красивым, игривым и столько счастья принес матери, что она забыла все: и красавца лося, и лютую зиму, и волчью стаю, свое бегство и трудные скитания.

Незаметно, как чудный сон, прошла весна, минуло горячее лето. Лосиха жила со своим лосенком, не ведая горя: всюду — в лесу, на полянах, в осиновых зарослях — раскинулись богатые пастбища, тихие и безлюдные. Кроме одного человека, сюда никто не являлся. Только лесник Евмен наведывался в облюбованные лосихой заросли, но он ей никакого вреда не причинял, а, напротив, вел себя учтиво и дружелюбно, стараясь исчезнуть раньше, чем она начинала беспокоиться. И она постепенно к нему привыкла, звериным чутьем распознав в нем друга. Она перестала обращать на него внимание, воспринимая как часть своего ближайшего окружения, которая хоть и не совсем желательна, но без которой, видимо, не обойтись.

Минула дождливая осень, наступила снежная зима. Лесник стал время от времени появляться в лесу с существом, похожим на нее, лосиху, за которым тащилась на деревянных санях целая копна сена. Когда же оказалось, что это сено было предназначено не кому-то другому, а именно ей, лосихе, и ее лосенку, она совсем подружилась с Евменом.

Всю зиму лосиха чувствовала себя хорошо, была довольна своею маленькой послушной и ласковою дочкой, которая бегала вслед за нею, любовно ловя каждый вздох матери, доверчиво заглядывала ей в глаза.

Беда снова нагрянула неожиданно. Кругом уже все повеселело, уже можно было надеяться на беззаботные дни, на роскошную жизнь в зеленом море лесов, когда привязалась к ним старая волчица со своим неуклюжим лохматым волчонком. Кто знает, быть может, это была одна из тех, что в прошлую зиму встретилась в далеких лесах и разлучила ее с красавцем лосем, а может, и другая, — лосиха об этом не знала, для нее все волки были одинаковы.

С этого дня она потеряла покой, не могла ни спать, ни спокойно жить. Сама она волков не боялась, у нее имелись сильные ноги и острые копыта, в крайнем случае и зубы сослужили бы службу. Беспокоила судьба малышки, которая к весне порядком ослабела, стала не такой игривой, залохматилась, смотрела грустными глазами и частенько дремала, пригревшись у материнского бока. Именно на нее и вострили зубы волки, на нее-то и посматривали с хищной жадностью.

Лосиха покинула постоянную стоянку, бродила по лесу, приближалась к Евменовой сторожке, но ее каждый раз отпугивали собаки. Она выходила в поле, искала защиты на околицах людских селений, неохотно отступала, когда и здесь лаяли испуганные псы, потому что чувствовала, что они для нее менее враги, чем волки, без устали тащившиеся по следу.

Волки не нападали, но и не оставляли ее в покое. Преследовали, чтоб доконать маленького лосенка, лишить сна, держать постоянно в тревоге, а известно, что все это и животным не прибавляет здоровья, тем более такому слабенькому, истощенному за зиму лосенку. Волки рассчитывали, что рано или поздно он упадет и не встанет, вот тогда и наступит для них час пиршества.

Лосиха-мать, не понимая этого и беспокоясь за своего детеныша, сама вела его к гибели, не давая передохнуть, день и ночь бежала вперед, а куда — не знала сама. Так она завела свою дочь в густые кусты боярышника и калины, росшие по краю луга, подступавшего вплотную к Колумбасову огороду. Харитонова мать собак не любила, не было псов и у ближайших соседей, поэтому лосиха и нашла кратковременный отдых под развесистою яблоней за хлевом. Харитон, ничего не зная о том, не дал отдышаться и отдохнуть лосенку, вспугнул его и прогнал на луг, в кусты боярышника, — туда, где поблескивали глаза волков. Лосиха снова была вынуждена вести своего обессилевшего лосенка неведомо куда — навстречу спасению или гибели.

Ничего этого Харитон не знал. Он и не представлял, какое зло причинил животным, какой опасности подвергал лосенка. Он сидел возле топившейся печки, грелся и думал, как похвалится завтра Яриське, что видел на своем огороде лосей, тех самых, которым возили в лес сено. Вот если б знать, то и везти бы сено к их огороду, а не в лес…

Незаметно мысли перешли на другое — взглянул на стену, оттуда на него пристально смотрела мама. Она же ведь где-то в дороге, голодная, озябшая, приедет — горячего захочет поесть, а в хате пусто. Харитон достал из подпола корзину, кочергой отодвинул в сторону уголь и золу, положил картошку. Пусть испечется к возвращению мамы. То-то обрадуется, что у нее Харитон настоящий хозяин, заботливый сын!

Перевел взгляд на портрет отца. Ему улыбался молодой чубатый моряк, хитровато подмигнул чуть прищуренным глазом да так и застыл. Не помнит он своего отца, будто сквозь туман виднеется что-то знакомое и не может пробиться. Ничего определенного ему об отце не рассказывала и мама, неохотно вспоминает она своего моряка.

Дети очень мало знают о прошлом своих родителей. Только то, что они случайно обронят, да еще от людей кое-что услышат. Харитон знает, что его мама до замужества жила не здесь, а за Десной, в большом селе Боровое, где ее отец был директором школы.

Задумался Харитон и не заметил, как задремал, повалившись на узкий топчан возле печи, пригрелся и уже во сне видел свою хату, выгребал из золы горячую картошку и звал маму ужинать. Она уже раздевалась, стараясь сбросить с плеч заиндевевшее пальто, а оно никак не снималось, счастливо смеялась и что-то ласково говорила сыну, должно быть благодарила за внимание и заботу, а Харитон только щурился от удовольствия и смеялся над тем, что она никак не снимет тяжелое пальто.

Галина Колумбас как раз в это время гостила у отца.

Не раз проезжала она через Боровое, дорога в райцентр проходила вблизи от родного дома, но не решалась свернуть с наезженного пути.

В райцентре оказалось немало хлопот: надо товары «выбить» на базе, кроме того, должна была высидеть чуть не до вечера на нудном совещании. Председатель райпотребсоюза был не в духе, подчиненная ему организация вот уже который месяц не выполняла плана, на днях его здорово критиковали в области, и он теперь срывал зло на руководстве сельпо. Не погладил по головке и Галину Колумбас, хотя она была всего только продавщицей в бузиновской лавке. Она не очень-то обращала внимание на его слова, так как услышала на этом же совещании, что ее отец, Андрей Иванович Громовой-Булатов, лежит при смерти.

Это известие тяжелым камнем легло на сердце. Перед глазами все время стоял высокий, статный старик с седою шапкой волос и ласковыми глазами, смотревшими всегда вопросительно, проникавшими в самую душу; всегда деятельный, беспокойный и требовательный. Она не могла представить отца прикованным к постели. Ей стало не по себе, когда подумала о своем отношении в последние годы к этому чудесному и дорогому для нее человеку. Что из того, что не родным отцом для Галины Колумбас оказался Андрей Иванович?

Галина была ласковым, послушным ребенком. За годы войны, переезжая из одного детского дома в другой, она истосковалась по родителям. В военное лихолетье забыла, как они выглядят, и поэтому, когда ей однажды сказали, что за ней приехал отец, она зарыдала от счастья и, не задумываясь, кинулась на грудь Андрею Ивановичу, признав в нем отца. Мамой у маленькой Галины стала учительница Екатерина Федоровна, жена учителя Громового.

Ее перевезли в Боровое. Месяца два родители никак не могли накормить маленькую, худенькую Галину — так она изголодалась в пору войны. Не зная родительской ласки, девочка не задумывалась над тем, попала она к настоящим родным или ее призрели чужие люди.

Когда подросла и в уши ей впервые проникли, будто змеиное шипение, слова о том, что Андрей Иванович и Екатерина Федоровна для нее не родные, она этому не поверила. Галина не могла представить, что у нее были другие родители, и поэтому наедине с собой поначалу горько переживала недобрую весть, восприняв ее как самую большую обиду. Когда же кто-либо пытался убедить ее, что она чужая в семье директора школы, Галя набрасывалась на него дикой кошкой, царапалась и кусалась, за что ей не раз доставалось в школе и дома, но не раскаивалась, молча перенося наказание, никому не объясняя, почему ведет себя так.

Громовым ударом поразило ее признание самого Андрея Ивановича. Когда она окончила девятый класс и наступило время получения паспорта, отец позвал ее в комнатушку, в которой он всегда работал дома, усадил на стул и долго молча ходил по комнате. Видимо, колебался — сказать или не сказать?

— Галина, ты уже взрослая девушка, поэтому теперь должна знать всю правду. Мы с Екатериной Федоровной тебе не родные…

Словно окаменевшая, сидела перед Андреем Ивановичем Галя. Чувствовала, как холодеют у нее руки и ноги, как жжет в груди; ей казалось, что вот-вот не хватит воздуха. Молча склонила голову и, боясь пропустить хотя бы слово, слушала неторопливый рассказ.

Командовали Громовой и Булатов в годы войны партизанским отрядом. Булатов был командиром, а учитель Громовой — комиссаром.

В трудное время, накануне тяжелых боев, поклялись командир Булатов и комиссар Громовой биться с врагом, не щадя жизни. И еще поклялись: если кто из них погибнет, а другой останется жив, то возьмет фамилию друга, чтобы и дальше жить с ним одной жизнью.

В неравном бою был тяжело ранен командир Харитон Булатов. Еле живого несли его на самодельных носилках по лесным дебрям, укрывали в непроходимых болотах. Комиссар Громовой возглавил отряд, вывел, партизан из смертельного кольца.

Харитона Булатова отправили в столицу, за его жизнь много дней боролись лучшие врачи, но раны оказались смертельными, и даже могучий организм сибиряка Булатова не смог побороть смерть. Комиссар Громовой выполнил клятву, стал командиром отряда Громовым-Булатовым.

Нелегко было после войны разыскать следы семьи друга. Андрей Иванович знал, что Булатов был командиром-пограничником, а его жена — медиком, что была у них маленькая дочурка. Упорные розыски завершились успехом, но нашлась только дочка. Жена Булатова служила в действующей армии и на земле Венгрии сложила голову, вынося раненых с поля боя…

Теперь Гале предлагали выбор: значиться в паспорте Галиною Харитоновной Громовой-Булатовой или только Булатовой. Следовало решать — остаться ли верной памяти тех, кто родил ее, или тем, кто ее вырастил, стали для нее роднее родных.

Разум подсказывал — не отталкивай тех, кто вырастил тебя, иначе не будет у тебя никого близкого. Но в то же время в глубине души зарождалось отравляющее чувство — нет, в сердце уже никогда не будет того счастья, которое жило в ней.

Андрей Иванович ждал ответа, а она молчала, склонив голову, не смела глянуть ему в глаза. Учитель хорошо понимал душевное состояние названой дочери, потому что и сам переживал боль, смятение и тревогу. Он остановился перед нею, взял за мягкий округлый подбородок, поднял ее голову и с теплотой заглянул ей в глаза.

— Галинка, мне не стыдно смотреть тебе в глаза, смотри же и ты мне…

Галина лишь сверкнула исподлобья на него взглядом, но не увидела в прекрасных правдивых глазах того, что видела все предшествующие годы. Ей стало до боли жаль того счастья, которое она так неожиданно потеряла, и она залилась горючими слезами.

Паспорт ей выписали на имя Галины Харитоновны Громовой-Булатовой. Она исполнила завет своего отца, партизанского командира Харитона Булатова, признала свою принадлежность к священному союзу, скрепленному кровью людей, давших ей жизнь и счастье, и после недолгих терзаний и сомнений успокоилась. В глубине души она чтила погибших отца и мать, втайне гордилась ими, а в повседневной жизни продолжала, как и надлежит примерной дочери, уважать своих приемных родителей.

Но так продолжалось недолго. Она училась уже в десятом, считала себя взрослой, имела множество малых и более серьезных секретов, как и всякая десятиклассница, мечтала о светлом, прекрасном, особенно в будущем.

Самой задушевной и близкой подружкой Галинки была Тонька, та самая Тонька, которая впоследствии стала лесничихой Антониной Горопахой, женой дядьки Евмена. В то время Тоня была страшной непоседой, острой на язык насмешницей. От нее у Галины не было никаких тайн. Первой из посторонних, кто заглянул в паспорт Галины, была Тоня. Прочитав, насупилась, долго молчала, а потом сквозь зубы буркнула:

— Зря в Громовые записалась…

Галине было неприятно слышать это от ближайшей подружки. Сбивчиво и волнуясь, стала она доказывать, что иначе не могла отнестись к человеку, заменившему ей отца.

И тогда Тоня сказала такое, от чего у Галины перед глазами поплыли красные и желтые круги:

— Я ни за что на свете не назвала бы отцом того, кто убил моего родного отца, присвоил себе его фамилию и славу…

— Что ты мелешь, Тоня?!

— Не я — люди говорят…

— И ты веришь?

— Я там не была, так почему не верить? Верю тем, кто был и знает…

— Никто этого не знает! — крикнула в отчаянии Галина. — Никто!!

Тоня скривила губы:

— Знают…

— Замолчи! — прошептала Галина, — Замолчи, а то я тебя ударю!..

— Как тебе угодно. Но ведь не я начала разговор… — пожала плечами и отошла от подруги.

С того дня Галина не знала покоя. Она не хотела, больше того — старалась не верить подруге и вместе с тем не могла убедить себя, что это была неправда. Если уж об этом заговорила Тонька, если она утверждала, что об этом все знают, значит, не зря говорится: дыма без огня не бывает. И все же не могла поверить, что Андрей Иванович был причастен к гибели ее отца. Если б это было так, зачем же к своей собственной прибавлять фамилию друга?

Но эта мысль успокоила ненадолго. Поразмыслив, Галина пришла к выводу: а может, Громовой прибавил к своей фамилию Булатова для того, чтобы отвлечь от себя подозрение, остаться неразоблаченным?

После долгих мук и сомнений Галина снова заговорила с Тоней.

— Что я должна тебе сказать… Говори не говори — все равно не поверишь… Так пусть другие тебе расскажут, — ответила Тоня.

— Не другие — ты начала… Ну, и договаривай до конца. Кто об этом знает?..

— У партизан спроси. У тех, кто был вместе с Андреем Ивановичем. Может, они скажут…

— А ты от кого слышала?

— Это неважно…

— Нет, это очень важно. Говори!

— Все равно не поверишь. Громовому скажешь…

— Никому не скажу. Жаловаться не собираюсь. Мстить тоже. Просто хочу знать правду!

Тонькин дядя Данила, это всем известно, тоже был в партизанах, а сейчас служил в райфинотделе. На свидетельство такого человека можно положиться. И Галина поверила словам подруги. К партизану Даниле Галина не обратилась, но в душе поселились холод и даже молчаливое презрение к Андрею Ивановичу. В семье держала себя так, будто ничего не случилось, но сделалась молчаливой и замкнутой, вынашивая в сердце решимость при первом удобном случае покинуть этот дом.

Андрей Иванович внимательно присматривался к дочери, чувствуя интуитивно, что в душе девушки что-то творится. Галина стала не той Галиной, какой была прежде. Тревога не покидала его и тогда, когда к ним зачастил бывший питомец Андрея Ивановича Иван Колумбас из Бузинного. Не заметив каких-либо изменений в поведении дочери, он с радостью принимал морячка в своем доме.

Ивана Колумбаса словно магнитом притягивали строгие, грустные глаза Галины, хотя, казалось, девушка не обращала на него никакого внимания. Но как-то вечером, застав в комнате ее одну, Иван полусерьезно, полушутливо спросил:

— Галина, замуж не собираешься?

— Не за кого…

— За меня пойдешь?

— Если не шутишь, то хоть сейчас.

Морячок на минуту опешил — не сразу сообразил, что девушка говорит всерьез.

— Не шучу, — тихо произнес он, — не шучу, Галинка.

— Я пойду за тобой на край света… — устало произнесла она слова, которые где-то вычитала.

Когда в комнате появился Андрей Иванович, Галина стала собираться. Вопросительно глянула на моряка, тот одобрительно кивнул головой. Недолгой была беседа бывшего ученика с бывшим учителем, и оказалась она последней. Иван Колумбас ушел из Борового не один — в ту же ночь исчезла из села и Галина.

Андрей Иванович доживал седьмой десяток. Несмотря на то что уже в третий раз обманул неумолимую смерть, был моложав и бодр духом.

Он выздоравливал после третьего инфаркта. Уже не лежал бревном, а сидел в потертом кресле с лоснящимися подлокотниками, опершись на них костлявыми руками, заложив ногу за ногу, и умиротворенно смотрел в печку, в которой весело полыхал огонь. Бледное лицо со следами тяжелого недуга, белые как снег волосы, густоте которых мог позавидовать любой парень, грустные, усталые, чуть прищуренные глаза… Он думал. От него недавно вышли его бывшие ученики — теперешние хозяева села, у стола хлопотала соседка Мария, тоже его бывшая ученица. А он словно пребывал наедине с собой, точно какая-то незримая стена отгораживала его от людей, от всего окружающего мира. Острая боль в сердце и какая-то тревога, возникающая, когда человек чувствует, что сердце отказывает ему служить, отошли. Тело еще было тяжелое, но он чувствовал, что опасность миновала, смерть отступила. Он ушел в воспоминания о давно минувших днях, о тех, кого давно уже не существовало на свете, чьи голоса давно умолкли.

Андрей Иванович был сыном рыбака. Жил этот знаменитый рыбак, Иван Громовой, неподалеку от Борового, в селении, что когда-то считалось уездным центром, на самой окраине, над рекой, как и надлежит семье рыбака.

Едва маленький Андрейка стал на ноги, он больше знался с рекой, нежели с людьми. Остроперых судаков, головастых сомов и зубастых щук он считал хозяевами подводного мира, а отца своего — повелителем над ними. Андрейка не сразу уразумел, что, кроме рыболовства, существуют на свете и другие профессии: кто-то сеет на поле жито, а кто-то перемалывает его в муку, один пасет коров, а другой выдаивает молоко, один мастерит бочки, а другой заполняет их соленьями. Ему казалось, что его отец и другие рыбаки из их слободы своими уловами кормят весь род людской, а хлеб, картофель, масло и разные лакомства, например конфеты, растут где-то в таинственном сказочном краю, который именуется базаром.

Мать на базар частенько носила рыбу, а с базара приносила все необходимое для семьи.

Андрей, словно утка, вырос на воде. Первую сказку-легенду услышал от отца, и была та сказка о судьбе рыбака. Спрашивает потомственный хлебороб у рыбака: «Какой смертью помер твой дед?» Рыбак с гордостью отвечает: «Утонул мой дед». — «А отец?» — спрашивает хлебороб. «И отца постигла та же участь». Хлебороб ужаснулся: «Да как же ты после этого не боишься садиться в лодку?» Рыбак на это спросил: «А какой смертью твой дед с отцом померли?» Хлебороб гордо произнес: «Мои померли в постели». Тогда рыбак удивился: «Так отчего же ты, добрый человек, не боишься каждый вечер ложиться в постель?»

Рыбаки — народ бесстрашный. В погоду и непогодь, осенью и зимой, в половодье и в бурю они, словно водоплавающие птицы, полощутся в воде, добывая из нее свой хлеб. И хоть рыба ловилась хорошо, а все же ее не хватало, чтобы прокормить и одеть большую семью.

Пришлось маленькому Андрейке в свои пять-шесть лет приниматься за работу, ловить разную мелочь на удочку; как ни странно, его улов тоже шел в дело: мать жарила на завтрак или ужин и мелюзгу — пескарей и костлявых щурят.

Бывало и такое, что отправлялись рыбаки в ночь на ловлю, боролись с разбушевавшейся рекой, преодолевали холодные волны, возвращались же поутру с пустыми руками, а то и вовсе не возвращались. Тогда семьи подолгу терпеливо ждали, когда всплывет с илистого дна рыбак, бродили по берегу, разыскивали в плавнях да на обнаженных лугах, находили и с отчаянными воплями, жалобным плачем, под аккомпанемент поповской молитвы и неугомонного звона церковных колоколов относили вздувшееся, почерневшее, обезображенное тело, что называлось когда-то рыбаком, на кладбище. Маленький Андрейка не верил, что хоронили в землю знакомых ему сельчан. Никак не мог он взять в толк, куда делись эти лохматые, бородатые и усатые люди в сапогах с высокими голенищами и кожаных, будто у кузнецов, фартуках, старшие и младшие побратимы отца.

Со временем все эти четко отпечатавшиеся в детском воображении образы растаяли, растерялись на бесконечных житейских дорогах, казалось, навсегда ушли в небытие. Но, видимо, ничто в жизни не исчезает бесследно. Не канули в вечность и те немногословные суровые рыбаки, что навсегда улеглись на убогоньком местном погосте. Они в самый ответственный, самый критический момент жизни Андрея Ивановича, через много лет, снова встали на свои неутомимые ноги, обутые в сапоги с длинными голенищами, надели свои пропахшие рыбой фартуки, распушили по ветру седеющие усы и обступили со всех сторон кровать учителя, обступили тесною толпой так, что свет от него закрыли, воздуха не хватало, ни на минуту не отходили, молчаливо звали куда-то, глядели строго и выжидательно, будто на чужого, им не знакомого. Расступались и незаметно исчезали, когда в дом приходил доктор. После укола сердце билось ритмичней, спадала усталость, грудь начинала дышать ровнее, Андрей Иванович засыпал и спал бы спокойно, если б его снова не обступали со всех сторон давние знакомые, с серьезными лицами рыбаки, не смотрели бы выжидающе, не ждали терпеливо, пока он проснется, придет в себя, натянет сапоги с длинными голенищами и отправится с ними к лодкам.

Не мог Андрей Иванович спать спокойно, мучила мысль, что задерживает рыбаков — ведь пора отправляться на ловлю, а он валяется в кровати, драгоценное время уходит…

Когда ему сделалось немного легче, видения все исчезли. Но не покидали воспоминания, далекое детство все время стояло перед глазами, и главное — эти воспоминания не мучили, не изнуряли, а были приятны, даже сладостны. Они успокаивали сердце, и Андрей Иванович чувствовал, что оно билось в унисон с ними, набиралось силы.

Чаще всего вспоминал отца, Ивана Громового.

Ивану Громовому везло в рыбацком деле. Долгие годы ходил он в самые адские водовороты реки за рыбой и каждый раз возвращался хотя и усталый, но живой и здоровый. Да он и верил, что все обойдется, что водяной не поставит на него своих сетей.

Однажды Иван Громовой не вернулся домой. О нем никто не слыхал, его никто не видел, знали только, что собирался куда-то далеко за рыбой, может быть верст за двадцать, о чем, правда, не сказал никому. Отправился так далеко во время весеннего половодья только потому, что вода уже пошла на убыль, а вечер был тихий, по-летнему теплый и обещал богатый улов.

Ночью в небе собрались грозовые тучи, внезапно поднялся холодный северный ветер, взбурунил реку, и она закипела, точно вода в котле. Полоснул косой дождь, в небе зигзагами засверкали молнии, без умолку гремел гром. Ничего коварнее и страшнее не было для рыбаков, чем эта разгулявшаяся стихия.

Молча ломала руки Андреева мать, только стонала да кусала губы. Она уже предчувствовала, что придется ей кричать на похоронах не своим голосом, но все же надеялась. Хорошо зная своего Ивана, она не верила, что тот так легко покорится стихии. И не ошиблась. Трое бесконечных суток в доме Громовых никто не смыкал глаз, жило в нем тяжкое горе. А на четвертые пришла радость: рыбаки привезли отца. Измотанного, простуженного, но живого. А на костях мясо нарастет, в живых глазах засветится жизнь, на уста ляжет тихая улыбка, и вымолвится соленое словцо.

Буря перевернула Иванову лодку. Сколько его носило по бурной реке, сколько раз погружало и выбрасывало на поверхность лишь для того, чтобы не только воду хлебал, а и воздухом закусывал, Иван Громовой не помнил. И уже, когда больше не оставалось сил бороться, он вдруг ощутил под ногами дно. Долго потом он брел в ледяной воде, пока наконец не свалился полумертвый на мокрую, холодную пахоту.

С тех пор Иван Громовой больше не говорил сыну, что его будущее — рыбачество. Купил сыну букварь, начал учить грамоте. А однажды, когда был в хорошем расположении духа, разговорился:

— Надумал я, Настя, в люди нашего Андрея вывести. Пусть в реальное поступает или в гимназию. Из кожи вон вылезу, всю рыбу в Десне выловлю, а на ноги мальца поставлю. Пускай на попа или дьячка учится, а то на учителя…

Будто в воду смотрел рыбак Иван Громовой…

В том возрасте, когда человеку не жаль расставаться с миром, где он ходил долго и уверенно, ему очень хочется еще разок заглянуть в свое прошлое, вызвать к жизни людей, среди которых и сам стал человеком, взглянуть на них не столько глазами, сколько сердцем, до конца осмыслить, среди кого ты жил, откуда вышел, быть может лишь для того, чтобы решить, кто ты есть и кем ты был…

Наверно, если бы в дом заглянул сам отец, Андрей Иванович не так бы обрадовался, как он обрадовался Галине Колумбас, переступившей его порог. Она пришла, как раз когда он ее не ждал, даже не думал, что она придет.

На какой-то миг ему показалось, что видит ее во сне. Даже зажмурился и прикрыл рукой глаза. И тогда она исчезла. Но послышался такой родной голос:

— Добрый вечер, папа.

Галина глядела на похудевшее лицо отца и сразу позабыла обо всем, что ей наговорили про этого человека. И ей стало жаль и его, обойденного ее любовью, и саму себя — напрасно столько лет мучилась в тяжелых сомнениях. Галина всхлипнула, подбежала к отцу, упала перед ним на колени, осторожно взяла слабую, костлявую руку, припала к ней горячими губами.

Андрей Иванович ликовал. На краю жизни обрел наивысшую награду — к нему возвратилась дочь. Молча положил руку ей на голову, длинными худыми пальцами коснулся выпуклого холодного лба, произнес всего одно слово:

— Ласточка…

Галина Колумбас, женщина, которой повернуло уже на четвертый десяток, снова стала прежней Галинкой, любимою дочкой учителя Андрея Ивановича. Ей на миг показалось, что не было в ее жизни последних пятнадцати лет, что то был всего лишь сон. Едва заглянула в его глаза, смотревшие уже в иной мир, сразу поняла — она все эти годы жестоко ошибалась и, ошибаясь, обкрадывала себя. Разочарование и обида неведомо на кого и на что, запавшие ей в сознание, стали началом ее несчастья. Первая капля яда легко притянула к себе новую — она поверила болтовне подружки о таинственной гибели ее родного отца. Она замкнулась в себе, мир для нее стал чужим и постылым, сама создала для себя затхлую атмосферу бытия и не знала, как найти выход из этого заколдованного круга.

Именно тогда и подвернулся Иван Колумбас. Оба они поверили, что необходимы друг другу, — и оба ошиблись. И тогда Колумбас отправился в морские странствования, быть может втайне надеясь, что разлука сделает свое дело, расположит к нему Галино сердце.

Этого не случилось. Когда Иван приехал в отпуск, то застал дома маленького Харитона полноправным хозяином. Однако совсем немного понадобилось времени, чтобы стало ясно: вся любовь, внимание и доброта предназначались только одному человеку — маленькому Харитону, мальчику их рода Колумбасов, названному именем партизана Булатова. Для Ивана в Галином сердце по-прежнему не было даже самого крохотного уголочка, хотя она этого ничем не выказывала и ни единым словом не унизила человеческого достоинства храброго моряка.

Иван Колумбас, когда закончился его отпуск, снова ушел в море.

В следующий отпуск Иван Колумбас домой не явился, только прислал сыну дорогие подарки, а жене — деньги и коротенькое письмо, в котором сообщал, что обстоятельства, по-видимому, надолго привяжут его к морю. Спустя год он прибыл домой — не похожий на себя, бородатый и еще более чужой.

Иван Колумбас тянулся к сыну, а мальчишка сторонился отца, прятался за мать.

— Не привык он к мужчинам, — оправдывала его Галина.

— Подрастет — привыкнет, — оптимистически пророчествовал Иван и хотя в эти слова ничего скрытного, казалось, не вкладывал, но они звучали горьким упреком.

Иван Колумбас снова ушел в море, а вскоре почта принесла весть: погиб храбрый моряк, спасая в разбушевавшейся стихии иностранных моряков с горящего корабля.

Оставил Галине муж неизлечимую рану и чувство непреднамеренной вины, а малому сыну — фамилию, которая изобретательными школьниками была потом слегка переделана так, что Харитон из рода Колумбасов перекочевал в род великого мореплавателя и открывателя Христофора Колумба.

Пораженная известием о гибели Ивана, Галина ощутила себя как никогда одинокой, особенно когда слышала из чужих уст горькое слово — вдова. Вдовьим сыном называли теперь и Харитона. Если бы не этот вдовий сын да не близкая подруга Тонька Горопаха, кто знает, как бы жилось Галине…

С годами она примирилась со своим вдовством и еще больше сдружилась с Тонькой. Сдружилась только для того, чтобы после горько в ней разочароваться. Хотя они и оставались подругами, но уже в сердце Галины не было к ней того доверия и близости, которые подчас сильнее кровного родства. Произошло это, возможно, потому, что со временем изменился характер у Тоньки, а может, годы выветрили то хорошее, что было в ее характере, оставив лишь дурное.

Галине всегда были неприятны алчность и зависть. В семье Громовых-Булатовых не всегда имелось все необходимое, но и лишнего, такого, что оставалось без надобности, тоже не водилось. Когда же такая вещь появлялась, она немедленно, без всякого сожаления, передавалась тому, кто в ней очень нуждался.

Эту черту бескорыстия в характере Галины быстро подметили и оценили в Бузинном. После того как в потребительском обществе случилось несколько растрат, когда бузиновцы стали думать, кому доверить кооперативную торговлю, кто-то вспомнил Галину Колумбас. Она согласилась не сразу, так как работала в садово-огородной бригаде, и лишь после того, как на общем собрании членов потребобщества единогласно за нее проголосовали да настойчиво попросили, она взялась за незнакомое ей дело.

Со временем втянулась в эту работу, почувствовав, что делает для людей доброе дело, и, как ни удивительно, на таком будничном поприще завоевала авторитет и уважение односельчан. Не просто торговала тем, что завозили в лавку. Старательно записывала в тетрадь заказы покупателей и добивалась получения нужного товара. Ее фотография красовалась на районной доске Почета среди лучших работников, колхозников и прочих тружеников района.

Работа Галины в торговле как раз и выявила самые негативные черты Тонькиного характера. Лесничиха бесцеремонно засыпала ее такими заказами, которые вряд ли смог бы выполнить не только скромный бузиновский магазин, но даже весь облпотребсоюз.

Сначала Галина на это не обращала внимания — ну что ж, надо так надо, человек нуждается в этих вещах, дело работников торговли удовлетворять спрос. Но со временем, когда Тонька стала требовать, чтобы ей в первую очередь доставались дефицитные товары, да еще в долг, Галина возмутилась, запротестовала:

— Имей совесть, Антонина!

Тонька Горопаха притворно расхохоталась на всю хату:

— «Совесть, совесть!» Уж очень ты совестлива, Галина, вот и живешь вдовою. В твоих руках счастье, а ты играешь в честность. Попало тебе в руки добро, умей им распорядиться.

Галина с удивлением слушала подругу.

— Ты мне получше товар дай, а я тебе за него не такие денежки выручу. И тебе польза, и мне выгода.

Галина строго сжала губы:

— Не шути так, Тоня, — поссоримся.

Горопашиха знала Галинин характер и, поняв, что переборщила, все обратила в шутку:

— Шучу, шучу, Галка, знаю тебя, бессребреницу! Все равно — привези мне плюшевую жакетку, такую, как у председательши, а то лопну здесь в лесу от зависти или заем до смерти своего Евмена.

Она и в самом деле могла лопнуть от зависти. Завидовала Галиному вдовству, завидовала жене председателя колхоза, завидовала тем, кто живет в селе, но не могла оставить лес, потому что знала — тогда еще сильнее станет завидовать леснику который займет Евменово место.

Галина все реже наведывалась к подруге в гости, реже и Тонька заставала ее дома.

Всю свою любовь Галина сосредоточила на сыне. Харитон был ее радостью, солнцем. Днем она отдавалась работе, а возвратившись домой, жила сыном, его детскими интересами. Вместе с ним она ходила в первый класс; когда ему прикололи на грудь октябрятскую звездочку, то и она ощутила ее возле сердца, а когда сыну впервые повязали пионерский галстук, Галина прослезилась, будто к ней вернулось неповторимое детство.

До пятого класса между мамой и сыном сохранялись самые лучшие отношения. Харитон слушался беспрекословно, считался в школе образцовым учеником. Галина Колумбас приходила в школу с гордо поднятой головой, ей не стыдно было смотреть в глаза учителям и директору.

Перелом в характере сына произошел сразу, в один день. Как-то раз Харитон ее не послушался: она велела ему сидеть дома, готовить уроки, а он выкрикнул, что ему надоели всякие домашние задания, осточертело сидеть дома. Мать какое-то время смотрела на него, будто на чужого ребенка, не веря своим ушам.

— Что ты сказал, Почтальончик? — переспросила она.

— Не зови меня Почтальончик! Взяли привычку — дразниться. В школе дразнят, дома дразнят…

Хлопнул дверью и выбежал из хаты. Пулей вылетел за калитку и исчез на улице.

Галина была так удивлена и встревожена, что в первый момент не знала, как реагировать на такую выходку сына, даже не попыталась его остановить. Весь день она делала все невпопад, не могла дождаться вечера, а когда встретилась с Харитоном и попробовала все уладить добром, то из этого ничего не вышло — словно подменили ребенка.

С этого дня мать не могла найти общий язык с сыном. Он стал раздражительным и упрямым. К Колумбасам зачастили учителя, даже сам директор имел с Галиною Харитоновной нелицеприятный разговор. Но все это не давало никаких результатов. Харитон поступал по-своему, каждый день доводил мать до слез, будто умышленно все делал ей назло.

Трудно стало жить Галине Колумбас. Не было друзей, не было прошлого, не стало семьи: потеряла мужа и сын начал чуждаться, и никакого проблеска надежды на лучшее. Теперь только на работе она забывала обо всем. Да еще думы отвлекали ее. Думала вечерами, поджидая сына, думала ночью, прислушиваясь к его дыханию и беспокойному сну. Вспоминала свое детство, своих названых родителей.

Громовые-Булатовы, кроме нее, имели еще сына Вадима. Он был на несколько лет старше Галины, школу окончил, когда она училась в младших классах, поступил в Киевский политехнический институт и в родительский дом уже не вернулся. Он быстро рос на работе, трудился на большом металлургическом заводе. Родители по нему скучали, но мирились, понимая его занятость.

Бессонными ночами Галина старалась припомнить, проявлялась ли в поведении ее родителей хоть какая-нибудь фальшь, что-то такое, что могло бы бросить на них тень, подтвердить, что люди эти жили двойной жизнью. Про Екатерину Федоровну, слов нет, ничего подобного не скажешь, она была чиста, словно капля росы, а вот Андрей Иванович… Именно на него была брошена черная тень. Нет, она ничего не могла вспомнить такого, что разоблачало бы Андрея Ивановича как человека двоедушного, его слова не расходились с делом, он всегда творил только добро. Всем и везде, дома и в школе, близким людям и дальним. Она испугалась собственного открытия: как же неправильно она повела себя со своими назваными родителями! Не было у нее оснований винить Андрея Ивановича в смерти ее родного отца. Но если бы это было так, если бы Андрей Громовой погубил своего друга, то для чего же он взял его фамилию? Чтобы оправдаться перед собственной совестью?

Предположим, что так. Тогда зачем ему было разыскивать по всей стране детдом, в котором воспитывалась Галинка Булатова, разыскивать с единственной целью — растить ее, окружить любовью и вниманием, отдать часть своего тепла, своей души?

В юности Галина об этом не думала, такие вопросы перед ней не вставали. Так логично и всесторонне анализировать явления она стала только теперь, в зрелом возрасте, когда сама сделалась матерью и воспитывала сына в тяжких муках и терзаниях.

Сомнения, чувство вины перед Андреем Ивановичем, раскаяние в совершенном и привели ее к такому знакомому и до боли родному дому. Она не раз приближалась к нему, но раньше не имела сил переступить порог, потому что не знала, как повести себя, как ее встретит человек, у которого были все основания выставить ее за дверь.

Сегодня она, не колеблясь, вошла в дом; люди сказали, что отец ее тяжело болен и как знать, встанет ли на ноги. Переступив порог, она сразу обо всем забыла. Почувствовала себя прежнею школьницей, девочкой, которая, провинившись, вошла в дом, вопросительно ловит взгляд отца, покорно ожидая слов осуждения. Ждала упреков, а встретила большую человеческую радость в глазах, понимание и любовь, по которым она так соскучилась.

— Ласточка, — услышала она, и ей померещилось, что к ней снова вернулось детство.

Андрею Ивановичу казалось, что время остановилось как раз на том моменте, когда в их с Екатериной Федоровной доме появилась маленькая Галинка. Тогда она впервые доверчиво прижалась к его груди, а он, зажмурив глаза от счастья, положил ей на голову жаркую руку.

Теперь его слабая рука лежала на голове женщины средних лет, женщины, познавшей нелегкую жизнь, а ему казалось, будто его холодеющую руку согревает тепло крохотного существа. Плотно сомкнув веки, Андрей Иванович испытывал блаженство, чувствовал, что болезнь исчезает из его груди и она наполняется волнующе-щемящей радостью.

Галина тоже не смела шевельнуться; она подсознательно понимала, что иллюзия полного счастья длится, пока у нее на голове лежит рука отца, покуда в комнате царит молчание. Там, где жизнь, нет неподвижности.

Галина откинула назад голову, пристально, с сочувствием и мукой посмотрела в лицо Андрею Ивановичу, а он, прищурившись, ловил ее взгляд и улыбался.

— Ну что вы, ну как вы… папочка?

Это давно забытое, беспредельно дорогое «папочка» теплом разлилось в груди учителя, он кивнул головой:

— Воюем, Галинка…

Она не успела засыпать его вопросами, которых у нее было великое множество, как он сказал:

— Жаль, что вчера не заглянула, с Вадимом бы встретилась.

— Вадим был? — оживилась Галина.

— Телеграмму кто-то дал, а кто — не признались, вражьи дети. Оторвали человека от дел поважнее, чем моя персона. Он теперь у нас, — может, слышала? — большой человек. Таким заводом командует! Был я несколько лет назад у него на заводе — не поддается моему разумению это чудо… А он руководит… Директор!

— И что же он так быстро уехал? — спросила Галина.

— Да ведь дела у него, завод большой, ответственность какая, а тут я своей болезнью из колеи выбил. Неудобно мне было перед Вадимом. Он бы еще остался, да я, можно сказать, вытурил — в первую очередь дела государственные, а уж потом, при безвыходном положении, личные. Зачем было приезжать да сидеть возле отца? Еще, слава богу, я не помер… да не так уж и болен…

Галина любовалась отцом. Вот он, весь такой, каким был когда-то. Сперва общее, а уж потом свое, личное…

— Так что с вами, папа?

— Ничего особенного. Поприжало немножко. Ничего удивительного — пора уже и прижать нашего брата. Все обошлось, не впервой…

Он на какое-то время задумался: рассказать о предыдущих «разах» или промолчать? Промолчал, так как тот первый «звонок» прозвенел, когда она, Галинка, нарушила их семейный покой, а второй — когда Екатерина Федоровна осиротила его.

— Тот, кто выплыл из воды трижды, уже не утонет. Стало быть, на сей раз я получил продолжительный отпуск.

Галина немного успокоилась. Недавняя тревога, с какою она шла в этот дом, развеялась, теперь она побаивалась другого — о чем они станут говорить?

Андрей Иванович, все время следивший за выражением лица гостьи, повел речь о том, что сразу же направило мысли и чувства Галины совершенно в другую сторону.

— Как там наш Харитон свет Иванович, моряцкий сын, в науках плавает? Большой ли вырос?

— Ой, беда мне с Харитоном Ивановичем!..

Долго, с подробностями рассказывала о сыне, и жаловалась на него, и радовалась, что он у нее такой самостоятельный, и сокрушалась, что от рук отбился.

— Ничего удивительного, — рассуждал Андрей Иванович. — Моряк в нем проснулся, ему мужская рука нужна, наставник твердый. Общество матери ему хоть и приятно, да только недостаточно…

Галина доверчиво, со страхом бросила взгляд на отца — как он прочитал ее мысли? Она и сама догадывалась, что другой вожак нужен Харитону. Не ей, женщине, воевать с упрямым мальчишкой.

— Что же мне делать, папа?

— Что делать?.. Заколачивай окна в своей хате, бери Харитона и переходи ко мне. Пока жив, сына тебе поставлю на правильный путь. И не таких в люди выводили…

Галина невольно опустила глаза. Андрей Иванович заметил это, встревожился:

— Или, быть может, жизнь не раскрыла тебе глаза, может до сих пор носишь в сердце что-то против меня?

Склонила голову. Значит, не миновать разговора… Удивилась только — откуда он проведал, что́ у нее на сердце?

— Не знаю, Галина, что именно разрушило наши добрые отношения, но уверен — случайное, несущественное, а переступить через него трудно. Поразило известие, что я не родной?

Ясными глазами заглянула в глаза отцу. Теперь невозможно избежать объяснения, нельзя кривить душой…

Он молча ждал. И она не утаила того самого важного, самого опасного, что могло вызвать четвертый удар; возможно, последний. К счастью, Андрей Иванович этому не придал особого значения. Известие не было для него новостью. В одно время прошел среди людей слух, будто ветер прошелестел ветвями деревьев, что, мол, Громовой сжил со света своего самого большого друга только ради того, чтобы самому выйти на первую роль. Об этом у него даже официальный разговор состоялся с людьми, в обязанности которых входило выяснять подобного рода дела. Вскоре тот наговор погас, однако, оказывается, не прошла бесследно клевета, отвратила от него доверие и сердце человека, которого он любил, как родного.

— Кто сказал тебе это, дочка?

Галина колебалась — сказать или нет? Заглянула отцу в глаза, поняла: нельзя утаить ни слова.

— А ей кто сказал такое, Антонине?

— Ее дядька, что в партизанах был…

Андрей Иванович покачал головой:

— Вот оно что… дядька… А не сказала ли часом, что у нее был еще один дядька, брат того партизана? Сельский староста и партизанский связной… Одну полечку танцевал, только на две стороны. Оккупантам служил, покуда не разоблачили. Судить пришлось по закону. И твой отец Харитон Булатов судил. А обрушилось, вишь, на меня, хотя это не так страшно. Самое страшное — что ударило по тебе, Галинка, по Харитоновой дочери…

Пошел в другую комнату, порылся в ящике письменного стола. Позвал Галинку.

— Почитай, деточка. Это письмо твоего отца.

Дрожащими руками взяла пожелтевший конверт Галина Колумбас, осторожно извлекла из него письмо. Не сразу поняла, что письмо писано не мужскою рукой, а женской, скорее девичьим, мягким и ровным почерком, точь-в-точь таким Галина сама писала в девятом классе. Не обратила внимания, что не на обычной бумаге чья-то рука начертила послание Харитона Булатова к Андрею Громовому, а на глянцевой стороне топографической карты, той самой километровки, которой пользовались на фронте офицеры.

Галина не замечала и того, что ветхий листок мог легко распасться.

Галина не смогла дальше читать. Слезы набежали на глаза, горло сдавило.

Андрей Иванович ей не мешал. Оставил ее наедине с письмом, сам возвратился в гостиную.

Верным другом остался до последнего дыхания Харитон Булатов, ее отец, с гордостью и честью нес по жизни его славное имя учитель Андрей Иванович Громовой.

Галина долго не выходила из комнаты. Она успела успокоиться, поразмыслить, все взвесить, сделать единственно правильный вывод.

Когда она вошла в гостиную, на столе стояли стаканы янтарно-прозрачного, горячего, ароматного чая. Встретилась с сочувственно-вопросительным взглядом Андрея Ивановича. Ни словом не обмолвилась о письме. Только спросила так, будто вопрос давно был решен и, собственно, ради этого она и пришла сюда:

— Так когда мне лучше переехать, папа?

В глазах учителя вспыхнули такие знакомые с давних пор юношеские огоньки! Он деловито нахмурил брови, на высоком лбу собрались морщины, с минуту обдумывал этот сложный вопрос.

— Да когда ж… Думаю, что все ближайшие дни, начиная с завтрашнего, будут удобными.

Мирно, как в давние времена, чаевничали. Степенно переговаривались, не касаясь самого важного, самого заветного, понимая, что для этого впереди будет достаточно времени. Сегодня сказано было самое главное, выяснено самое существенное, и этого на первый раз вполне достаточно.

Андрей Иванович не хотел отпускать дочь среди ночи, но она категорически заявила:

— Харитон, разбойник, заждался.

— Ночь темная, опасно… — предупреждал отец.

— А я дважды партизанская дочь! — с затаенной гордостью возразила Галина, и впервые за все это время улыбка засветилась на ее похудевшем лице.

Было за полночь, когда она уехала в Бузинное.

За селом лосиха остановилась. Подождала, пока до нее доплетется лосенок, обнюхала его, будто придирчиво проверяла, не подменили ли на чужом огороде ее детеныша. Лосиха лизнула его языком в еще не успевшую стать горбоносой продолговатую мордочку, шевельнула ушами а снова замерла. Замер и лосенок: очевидно, сообразил, что должен стоять тихо, если мать тревожно всматривается и прислушивается.

Лосиха чуяла волков. Они были не близко, но не замедлили бы появиться, чтобы преследовать ее, как они делают это уже не первый день.

Совсем по-человечьи лосиха вздохнула. Она была встревожена судьбою малышки. Своим звериным чутьем понимала, что беда нависла над ее детенышем. Малышка прежде весело скакала вокруг матери, при самом быстром беге не отставала, а сейчас еле плелась, припадая на заднюю левую ногу, болевшую с тех пор, как к ее копыту приклеилось что-то издававшее такой незнакомый, дурной запах. Лосенок носил на ноге беду, и лосиха не могла не тревожиться. Она не умела заглядывать в завтра, не могла себе вообразить, что случится с малышкой, когда она останется одна, но инстинктивно чувствовала, что им нельзя расставаться.

Трагическое положение, в каком оказались лоси, безошибочно оценили старая волчица и ее взъерошенный, пока еще трусоватый сын-переярок. Волчица чувствовала, что не за горами время, когда они попируют, потому что всякий зверь, слабый на ноги, рано или поздно становится добычею волчьей стаи. И волки терпеливо шли за лосями, не давая им передышки.

Когда лоси на какое-то время укрылись в селе, волки тоже получили отдых. Они залегли в тальниках, вдали от человеческого жилья, чтобы их запах не тревожил собак. Молодой волк дремал, а старая волчица даже вздремнуть не могла — она издали чуяла запах лосенка, самою судьбой предназначенного ей на обед. Лежала на животе, грела оставшейся шерстью влажную землю, промытую талым снегом и обласканную первым весенним солнцем, жадно облизываясь — она почти зримо представляла, как ее зубы вопьются в теплую лосиную шею.

Волки чрезвычайно чутки. Стоило лосям покинуть укромный уголок в Колумбасовом огороде и очутиться за селом, как волчица уже знала, что можно продолжать охоту. Тихо взвизгнув, подняла на ноги ленивого сына и осторожно потащилась тальниками. И стоило только ей тронуться с места, как и лосиха почуяла, что волки опять угрожают ее лосенку. Путь к лесным дебрям, туда, ближе к лесниковой сторожке, был отрезан. Лоси должны были выходить либо на оголенные, вязкие от весенней влаги пашни и озимые посевы, что едва просыпались после зимней спячки, либо направляться к Десне, форсировать ее по старому, ноздреватому льду, который вот-вот должен был тронуться.

Лосиха направилась к реке. Шла нехотя, как идут обреченные, те, кого загоняют в безвыходный тупик. Вперед пропускала лосенка, горбоносою мордой время от времени подталкивала его, давая понять, что он должен идти впереди. Малышка тяжело припадала на ногу, хотя и не стонала, не жаловалась, потому что не умеют лоси ни стонать, ни жаловаться.

Волки на какое-то время потеряли лосиный след. Лосиха тоже, как ни принюхивалась, кроме резкого запаха талого льда и испарений лугов, ничего не чуяла и немного успокоилась. У зверей такой закон: помнить о другом звере до тех пор, пока терпкий угрожающий запах врага тревожит чуткое обоняние.

Лоси подошли к реке и остановились. Десна спала, но не зимним, а уже весенним, беспокойным сном. Где-то сбоку, там, где Бузинка впадает в Десну, хлопало и крякало — то первые дикие утки нашли для себя желанную полынью. Чуткое ухо лосихи улавливало едва слышное течение воды, почти беззвучно струившейся подо льдом. Лед на реке то поднимался, то оседал, готовясь к тому неуловимому моменту, когда вся устоявшаяся за зиму бело-зеленоватая неподвижность вдруг оживет, всколыхнется, затрещит и расколется, закружится в водовороте, раздробит все, что сковывалось лютыми морозами, в один миг превращая окрестный пейзаж в совершенно незнакомый и новый.

Лосиха пристально всматривалась за Десну, вдыхала запахи оживающих лугов; она стремилась туда, инстинктивно чувствуя, что именно там найдет спасение для своей малышки, избегнет преследователей. Но не решалась ступить на некрепкий лед, под которым ее чуткое ухо улавливало движение неведомых ей бурлящих сил, незримых и поэтому еще более опасных. И она растерянно брела берегом, мимоходом, чуть ли не у самой земли острыми зубами срезая набухшие горьким соком красные побеги лозы, без аппетита жевала, не забывая время от времени прислушиваться к окружающему. Уставший лосенок даже не тянулся к лозе. Он дремал, низко повесив голову и отставив больную ногу…

В селе громко залаяли собаки. Сперва одна, а там и все, сколько их было в Бузинном, заливисто, с каким-то непривычным подвыванием, будили ночную тишину. Лосиха сразу сообразила — волки в поисках лосиного следа, забыв осторожность, приблизились к селу.

Лосиха тревожно повела ушами, подтолкнула детеныша лобастой головою. Лосенок понял — надо идти вперед, к реке, ступать на скользкую твердь, прокладывать свою лосиную тропу.

У них и впрямь оставался единственный выход: пока волки, обеспокоенные собаками, настраивают свои чуткие уши-радары на другую волну, решительно преодолев ледяную препону, очутиться в задеснянских лугах, переселиться в другую зону, исчезнуть из опасного для них края.

С песчаного берега лоси ступили на лед, не побоявшись узенькой водной преграды между берегом и слежавшимся за зиму льдом. Негромко зацокали копытами, зачастили мелкими шажками, осторожно, но все ближе и ближе подходили к противоположному берегу.

Малышка послушно семенила впереди, мать часто останавливалась, принюхивалась, озиралась на покинутый берег. С некоторого времени ее начали беспокоить непонятные звуки на том берегу, куда она направлялась. Эти звуки были далеко, но лосиху они тревожили.

Черная подвижная тень выскочила на ледяной простор Десны неожиданно, лосиха даже замерла, пораженная этой внезапностью. Но она быстро успокоилась — ведь не раз видела такое в лесу и не боялась, потому что после приезда лесника Евмена лосиное семейство имело в достатке и вкусное сено, и сочные корнеплоды.

…Галина Колумбас только тогда опомнилась, когда старая послушная лошадка, имевшая немалые заслуги перед бузиновцами за доставку дефицитных и недефицитных товаров, решительно остановилась перед опасной преградой.

Если б не ночная темень, то, пожалуй, можно было бы заметить, как женщина помолодела за несколько последних часов, переполненных счастьем. Теперь, когда она снова слилась сердцем и помыслами с прошлым, с человеком, который был для нее всегда самым дорогим на свете, Галина опять возвратилась в счастливую юность, в те дни девичества, которые никогда не повторяются. Всю дорогу она обдумывала, как и когда вернется в Боровое, вернется не одна, а с Харитоном, своим непокорным сыном. Теперь, когда у него будет всеведущий и авторитетный дед, обязательно станет хорошим мальчишкой, таким, каким был он до пятого класса. Харитончик непременно будет таким, не может не стать, потому что в жизни все должно возвращаться на старые тропы, так же как добрая доля возвратила Галине тропу к родимому дому.

Если б не сын да не товары в санях, Галина уже сегодня не поехала бы в Бузинное, она должна отвезти все полученное на базе и передать новому продавцу. Пусть кто-нибудь другой торгует теперь вместо нее, а она забьет крест-накрест окна в Ивановой хате или сдаст ее кому-нибудь из учителей. Ей не жаль угла, в котором она прозябала столько лет, ей ничего не жаль, что оставалось позади. Вся жизнь ее впереди. Позади — ничего. Ей будто приснилось все это, вон как та темная полоска на горизонте, простирающаяся позади саней. Не принес ей счастья моряк Колумбас, не было удовлетворения и от работы, которую она выполняла в Бузинном. Сейчас она чувствовала, что призвана свершить нечто большее. И она это свершит. Будет учиться, непременно будет учиться! Посвятит себя Харитону, вырастит его настоящим человеком, а это немало для матери. Мать, воспитавшая хотя бы одного ребенка, нужного людям, способного на добрые дела, достойно выполнила свой великий долг перед обществом.

Эти раздумья согревали Галину, радовали сердце. Она спешила попасть домой, хотела скорее высказать свою радость сыну и уже сегодня ночью начать упаковывать все необходимое, что должна взять с собой. Нельзя терять ни одного дня! Тем более, что Десна не сегодня завтра вскроется и тогда придется ждать окончания ледохода или ехать в объезд, а это далеко. Об этом она подумала уже тогда, когда старая опытная кляча решительно остановилась перед глубокою трещиной во льду.

Галина знала, что в такое время переезжать реку опасно. Еще вчера ее предупреждали — не стоит ехать, подвергать себя риску. Андрей Иванович тоже просил — будь осторожна. И она не спешила на лед, а сперва осмотрела берег, вышла на санную дорогу, ударила несколько раз каблуками в толстый податливый лед. Снег, за зиму укатанный санями, был рыхлым, но еще прочным. Осмотрев след полозьев, Галина затем окинула взглядом дорогу и вдруг увидела, какое синее и звездное небо висит над головой, засмотрелась на одинокую яркую звезду над горизонтом, весело мерцавшую, переливавшуюся разными цветами, красивую, живую, — такую можно увидеть лишь по весне на чистом бездонном небе. Скользнула взглядом в одну сторону реки, в другую и заприметила гиганта зверя, что тревожно, вскинув кверху голову, к чему-то чутко прислушивался. Она узнала лося и обрадовалась: если лось переходит реку — значит, лед крепок, опасаться нечего. Лосиха не знала, что своей отчаянностью побудила неведомое ей существо из рода человеческого к решительному поступку. Она была озабочена другим — ей отчетливо слышался ненавистный запах волка, и поэтому она невольно тряхнула крупною головой.

Зоркий глаз животного на какой-то миг уловил хищный зеленоватый огонек — в волчьем глазу отразился теплый свет красавицы звезды и полетел в пространство холодным лучиком, вздыбив шерсть на лосихиной спине.

Лосенок уже добрался до берега. Он снова дремал, низко опустив голову и немного отставив покалеченную ногу. Лосиха решительно двинулась вперед, а в это время скрипнули, ударившись о лед, дубовые полозья, тревожно зафыркала лошадь. Галина Колумбас преодолевала Десну.

В жизни много случайностей, стечений обстоятельств, которые могут быть или счастливыми, или несчастливыми для тех, кто в них очутился. Уже несколько дней бузиновцы ждали вскрытия реки, одни пророчили, что лед вот-вот тронется, другие уверяли, что его и снарядом не пробьешь. Не случайно Харитон с самого утра безуспешно патрулировал у реки, а теперь, разочаровавшись в своих ожиданиях, спал крепким сном праведника.

Услышал ли кто в селе резкий, отчетливый треск, прокатившийся по реке сверху донизу, понял ли, что тот громоподобный грохот был моментом, когда сонная река в один миг сбросила с себя непосильную тяжесть, принялась рушить ненавистные оковы, рваться на свободу?

Лосиха даже присела на задние ноги. Она готовилась к саженному прыжку, но, когда увидела перед собой нечто похожее на ползущую змею, обмерла с перепугу и неожиданности. И, только когда четко означенная на льду трещина начала расходиться и перед зверем открылась широкая полынья, ошалевшая от ужаса и обреченности лосиха, напрягши до предела все свои мускулы, прыгнула вперед. Передними ногами она достала припаянной к берегу льдины, но задние ноги уже не ощутили тверди…

Галина Колумбас не сразу сообразила, откуда донесся этот необычный треск, встревоживший устойчивую тишину окрестности, и, только когда увидела, что старая лошадь начала как-то странно оседать на передние ноги, поняла все. Неведомая сила выбросила ее из саней, и выбросила своевременно — в следующий момент сани оказались на одной льдине, а она, Галина, стояла на коленях на другой. Она видела, как темные сани исчезли меж двух подвижных льдин, потянув за собою и лошадь.

Женщина порывисто вскочила на ноги. Ей некогда было ни пугаться, ни обдумывать пути спасения. Из груди вырвался чужой, хриплый крик, он означал, что человек звал на помощь, молил о спасении. А льдина уже раскалывалась пополам, стремительно разворачиваясь, спешила налететь на другую, сбоку надвигалась еще более крупная, а между ними чернели широкие и узкие разводья, сердито шумела вода, вокруг шуршало, двигалось, оживало…

Еще один хриплый крик вырвался из пересохшего горла женщины, прежде чем льдина, на которой она стояла, налетела на соседнюю, вздыбилась и распалась на мелкие куски. В какой-то миг обреченная почувствовала, как ноги заскользили, увлекая за собой все тело. Широко раскрытыми глазами Галина в отчаянии обвела все вокруг и увидела на воде тяжело покачивающуюся большую горбоносую голову лосихи, в глазу зверя вспыхнувшей искрой отразился свет красавицы звезды, изменчивый в своем непокое над беспредельным весенним горизонтом.

Для полного счастья Ляне не хватало только аистов.

Чуть ли не каждую ночь ей снились эти дивные, непостижимые ее пониманию птицы. Огромные, черно-белые, с желтыми клювами и умными, почти человеческими глазами. Ей так хотелось, чтобы возле дома, как и в селе у дедушки, жили эти важные птицы с длинными клювами и еще более длинными ногами!

В том краю донбасском, где жила Ляна, аисты гнездились неохотно, потому что здесь частенько дул ветер с востока и приносил такие заводские запахи и дымовые тучи, что этим птицам просто было бы невозможно содержать в чистоте свой белоснежный наряд. И все же не верилось Ляне, что аисты не смогут жить возле их дома. Поскольку в доме все ее желания считались бесспорными и выполнялись безоговорочно, то еще задолго до таяния снега в самом конце чахлого сада на старом, доживавшем свой век вязе появилась свежевыстроганная крестовина, на которую накидали сухого хвороста — вот и готово аистово гнездо. Осваивай, друг, поселяйся без всякого ордера и прописки, живи вольно, дружи с Ляной, пользуйся ее покровительством и будь спокоен за благополучие собственное и своих будущих аистят!

Ляна считалась образцового девочкой. Это было известно всем и всюду: дома, у соседей, в семьях обоих дедушек — сельского и городского, в школе, во Дворце пионеров, в балетной студии и даже среди заводской администрации. Видимо, этого не знали только аисты, потому что не желали селиться в Лянином саду.

Жила Ляна в сказочном краю. Тут было все: степь и лес, река и луга, город и поселок сельского типа, был гигантский завод, закрывавший с восточной стороны рабочего поселка весь горизонт, и колхозные поля, что белели зимой снегом, а летом золотились колосьями пшеницы и еще более золотым подсолнечником. Свой край Ляна считала самым красивым не потому, что не повидала света. В свои тринадцать с лишним лет она побывала и на севере, и на юге республики, знала Полесье и купалась в Азовском море, отдыхала в Артеке, плескалась в изумрудно-бархатных волнах возле Евпатории, побывала в Москве и даже на берегах Балтийского моря; однако когда ее спрашивали: «Где, Ляночка, лучше — в Крыму или в Донбассе?» — она отвечала не задумываясь, голосом, в котором слышался укор тому, кто не понимает простых истин: «Конечно, в Донбассе!»

С Ляной можно было согласиться. Во-первых, Донбасс действительно чудо. Это неповторимый край, только его нужно познать, познать, как самого близкого, родного человека. Где вы видели, чтобы при таком мягком южном климате, средь степей, что раскинулись на почти незаметном кряже, известном лишь из школьных учебников географии, среди долин и оврагов, прочерченных небольшими, но очень красивыми речками, среди прудов и озер, там, где произрастают рекордные урожаи пшеницы, вызревают арбузы и тугие кочаны капусты, набухают больше бычьего сердца красные помидоры, наливаются живительным соком персики и груши, — куда ни кинь глазом, виднеются остроконечные пирамиды терриконов, дымят заводы, а в ночи сияют безбрежным морем огни больших и малых промышленных городов? Это чудесный, неповторимый край, со своим воздухом, настоянным на степных просторах, с ароматом чабреца, приправленным резким запахом стальной окалины с сероводородными примесями, что образуются в едком дыму заводских труб.

Такая атмосфера по душе тому, кто к ней привык, как привыкает житель других широт к своей среде: она жизнетворна для тех, кто считает дым родного очага слаще и приятней всех дымов на свете.

Во-вторых, в это безусловно можно поверить хотя бы уже потому, что подобная истина подтверждается таким всезнающим человеком, таким высоким авторитетом, как семиклассница Ляна, знающая на память грибоедовский афоризм о сладости и приятности дыма отечества и вообще слывущая особой, для которой не существует никаких тайн.

Родилась и воспитывалась Ляна в интеллигентной, передовой семье, поэтому весьма рано поняла, что честь семьи и рода нужно беречь с самого малого возраста, и быстро усвоила закон: отставать от своих родителей, от требований времени — большое преступление. И она, на радость родным, особенно матери, на утеху всем своим близким и дальним родственникам, росла ребенком серьезным, круглой отличницей, активной общественницей и вообще личностью, на которую следовало равняться, и не только сверстникам, а и взрослым. Времени Ляна понапрасну не тратила, как это делали некоторые ее сверстницы и особенно сверстники.

Ляна и в самом деле много знала — мало кто из ее подруг мог представить себе, как она часами штудирует том за томом Большую советскую энциклопедию. Штудирует не бесцельно и бездумно, а запоминает, надежно откладывает прочитанное в клеточках своего юного мозга, с тем чтобы в критическую минуту удивить немыслимыми познаниями своих учителей и соучеников.

Ляна была любимицей мамы, инженера-воспитателя. Поскольку Лянина мама работала в Доме технического просвещения, отдавая все свои силы подъему производственно-технической культуры рабочих и инженерно-технических работников, и поскольку делать это было нелегко, то мама выработала драконовскую самодисциплину, составила себе такой распорядок рабочего дня, что просто диву даешься, как у нее еще оставалось время для воспитания дочери. Такими делами, как приготовление пищи, стирка белья, шитье одежды, мама не занималась, — к счастью, в их селении все эти вопросы давно разрешены работниками службы быта.

Ляна все перенимала от матери. Став школьницей, она тоже постепенно выработала жесткий режим и уже в пятом или шестом классе жила по этому режиму твердо и неотступно. Хотя и нет желания выдавать тайны Ляниной жизни, так как это ее личное дело, все же попытаемся проследить за этой школьницей на протяжении хотя бы одного дня.

Ляна просыпалась рано, однако не раньше родителей. Когда исчезал из дома отец, она и представления не имела, а мама, видно, уходила незадолго, так как на столике возле кровати дочери стоял уже не горячий, но и еще не остывший стакан кофе с молоком, крендель либо сдобная булочка. Подымал Ляну будильник со стрелкой, поставленной на семь тридцать.

День Ляна начинала по-разному. Иногда, вскочив с кровати, включала радио. Как раз в это время аккомпаниатор лихо наигрывал спортивную мелодию, а незримый физрук так уверенно командовал незримыми физкультурниками, будто все они находились перед его глазами. Ляна тоже начинала приседать и подпрыгивать, кружиться по полу, размахивать руками и перевешиваться через стул либо через кушетку.

Иногда, проснувшись, сразу бежала под душ, полусонными глазами отыскивала на щитке колесики, что крепко держали в трубах холодную и горячую воду; взвизгивая от холодного щекотания, решительно и бесстрашно обливалась ледяною водой, быстро растиралась мохнатым полотенцем и совсем прогоняла остатки сна. Наспех пила какао или кофе, зачастую без кренделя или булочки. И одновременно натягивала на себя одну одежку за другой, так что скоро была готова в школу. Тем временем стрелки часов приближались к восьми. Быстрыми пальцами пианистки Ляна перебирала в портфельчике учебники и тетради, старательно сверяя их с расписанием уроков, висевшим над ее кроватью.

Накидывала перед зеркалом пальтецо, по-взрослому прихорашивалась, точно так же, как это делала мама, большим пластмассовым гребнем расчесывала короткие, стриженные под мальчишку волосы, отчего они еще больше разлохмачивались и делали Ляну похожей на забияку-мальчишку. В глазах появлялось явное недовольство, она сердито показывала себе язык, отворачивалась от зеркала, видимо, для того, чтобы поскорее прекратить отношения с этой разбойницей Ляной и подружиться с другой — деловой, образцовой ученицей, которая бодро выстукивала каблучками по полусонным улицам и одной из первых появлялась в классе.

До звонка еще оставалось не менее получаса, поэтому можно понять, что столь пунктуальная особа, как Ляна, бежала так рано в школу вовсе не для того, чтобы бить баклуши. Дело в том, что она отвечала за успеваемость всех одноклассников. А коли так, то могла ли такая отличница-школьница, как Ляна, позволить классу подобную роскошь — иметь двоечников? Нет, этого не могло быть в классе, в котором училась Ляна! И она приходила каждое утро в класс почти всегда первая, а уж за ней, на ходу прогоняя сон, те, кто по каким-то причинам не успел выполнить домашние уроки или понять заданное учителями. Ляна быстро и толково разъясняла всем вместе, а то и каждому неудачнику отдельно их промахи. Должники очень быстро ликвидировали свои долги, отстающие — свои отставания, лодыри — свою лень, и Лянин класс вот уже много времени не знался с таким позором, как невыполнение домашних заданий. Но, к сожалению, от этого не прибавлялось знаний у некоторой части семиклассников, что ей доставляло немало огорчений.

Занятия в школе Ляне были всегда и интересными, и желанными, она не стеснялась подымать руку, когда учитель обращался к классу с вопросами, ей нравилось коллекционировать пятерки в классном журнале и в своем дневнике.

Завтракала и обедала Ляна в школьной столовой, затем бежала домой. Отведенное распорядком дня время расходовала на приготовление заданных на дом уроков и спешила во Дворец пионеров, где у нее было немало дел: самодеятельность, обмен книжек в библиотеке, пионерский сбор — ни одной минуты без дела.

Вечер у нее целиком был занят чтением — писатели и ученые столько написали книг, что Ляна смотрела на библиотечные полки со страхом и одновременно с жадностью голодного.

Только перед сном у нее выпадало полчасика для размышлений, воспоминаний и сладких мечтаний. Чаще всего приходило на память лето; оно располагало к раздумьям — как лучше и с пользой провести предстоящие летние каникулы. Осень Ляна не любила; как только она наступала, с тучами, слякотью, ветрами и холодами, девочка уже начинала мечтать о весне. Не о той весне, которая появится на мартовских листках календаря, а о той, что вбирает в себя майскую силу, ведь дожди ранней весны и ветры были ей ненавистны, как и осенние. Любила Ляна и зиму, особенно начало января, когда выпадает первый снежок, кристально чистый, ослепляющий своею белизной. Но в Донбассе снег из белого быстро превращался в бурый или серый, а то и вовсе сажеподобный, зима теряла свою первозданную красоту и становилась похожей не на праздничного белорубашечного отдыхающего, а на засаленного, перемазанного копотью кочегара. Все вокруг делалось будничным, рабочим и уже не волновало воображения юной школьницы.

И только лето, с самого начала и до конца золотой осени, оставалось летом, полным тепла и живой красоты, птичьего пения и могучего дыхания горячей земли. Лето не боялось ни сажи, ни копоти, ни мазута, ни дымовых завихрений, ни палящего солнца, ни горячих ветров. Лето было летом, даже когда донецкая степь рыжела от засухи, чернела от пыли, дымилась едкими дымами всех фабрик и заводов. Все казалось преходящим, а постоянным было только лето, время от времени умывавшееся дождями и ливнями, и тогда исчезали и пыль и копоть, оживала трава, веселели деревья, прозрачнее становилась вода в пруду и речке, что несмело кралась за селением в степь, спеша в объятия красавца Донца.

Любила Ляна все живое, унаследовав, наверное, от своего сельского дедушки любовь ко всему сущему на земле. Но ближе ее сердцу были почему-то аисты. Не то что смотреть, а даже вспомнить о них не могла она равнодушно. Эти экзотичные птицы, с давних времен подружившиеся с человеком, вызывали у Ляны особое чувство, настолько трепетное и глубокое, что она даже жмурилась, глядя на них, не в силах сдержать сладкое биение сердца и избавиться от желания привадить этих чудо-птиц к своему дому.

Всем счастлива была школьница Ляна, но для полного счастья ей не хватало белогрудых длинноногих аистов.

Судьба оказалась благосклонной к девочке: однажды ночью на гнездо, устроенное городским дедушкой, опустились аисты. Выскочив поутру на крыльцо, Ляна глянула на гнездо без надежды увидеть там что-либо и остолбенела — не могла поверить в такое счастье.

Первым желанием девочки было подбежать к гнезду, поздороваться с птицами, сказать им ласковое слово. Но Ляна оставалась Ляной. Поэтому рассудительность и на сей раз взяла верх над обуревающим чувством радости. Пока девочка добежала до середины огорода, разум успел ей подсказать, что не стоит без нужды вспугивать птиц, им нужен покой, пусть они здесь попривыкнут, устроятся, как дома. Не следует им надоедать. Долго она рассматривала диковинных гостей и, к величайшему своему удовольствию, убедилась, что это настоящие аисты, черно-белые, с длинными красными клювами и длиннющими, тоже красными ногами. Видно было, что это супружеская пара: один, черногуз, покрупнее и покрепче, стоял на обеих ногах и воинственно поглядывал на землю, а нежная черногузиха, поменьше, по-хозяйски сидела на еще не достроенном гнезде, отдыхая после дальней дороги.

В этот день Ляна впервые нарушила свой обычный распорядок — в школу явилась перед самым звонком и восторженно сообщила одноклассникам:

— А у меня аисты!

Ее подшефные, те, кто домашние задания привык делать перед началом уроков, встретили новость без энтузиазма, опоздание Ляны сочли за личную обиду и заворчали:

— А как же мы?

— Двойки не миновать.

— Тоже мне шеф!

— Не умеешь держать слово — не берись!..

Колкие реплики были прерваны приходом учителя. На уроке подтвердилось, что и отстающие ученики могут точно предвидеть: сегодня не одному из тех, кто привык к Ляниной помощи, досталась лихая двойка. А сколько таких двоек набралось на других уроках! Они легли тяжким камнем на совесть Ляны и на какое-то время заставили ее забыть о желанных новоселах.

Аисты тем временем оставались в чужом, не обжитом, не опробованном аистиным родом гнезде. Они вовсе не собирались здесь гнездиться, эти две уже немолодые, но еще довольно сильные птицы. У них был свой родной дом, свое раздолье, где летом они вдосталь имели прокорма, хватало и самим и растить себе здоровую смену. Остановились аисты здесь, на открытом всем ветрам и солнцу перекрестке, по несчастью, а сами будто наяву видели тихо плещущие воды Десны, село Бузинное с его зеленым бором, Колумбасов двор с древним дубом возле хаты. Половина ветвей на нем невесть когда высохла, образовав очень удобное гнездовье. Аистиха сильно тосковала, потому что занемогла в пути. Хорошо, что не над морем приключилась с нею беда, а над степью. Старый аист позволил ей опуститься на этот вяз, почуяв, что примут их здесь радушно, потому что всегда радушно встречают аистов те, кто заранее готовит для них на деревьях гнездовье.

Аист посматривал то на свою подругу, то вдаль. Жаль ему было аистиху, и грустил он по знакомым родным местам, по хозяевам знакомой хаты, особенно по забияке парнишке, верном в дружбе с аистами. И хоть рвалось сердце в придеснянский край, аист смирился с тем, что лето они проведут в краю донецком.

Неожиданности всегда вносят в жизнь что-то новое, меняют привычный порядок. Болезнь аистихи круто изменила намерения супружеской пары, а появление аистов на старом вязе нарушило ход жизни Ляны, будто она до сих пор и не жила по твердо установленному распорядку, не была аккуратной и дисциплинированной.

Если прежде Ляна сразу после занятий торопилась домой, готовила уроки, шла во Дворец пионеров или занималась другими делами, то теперь, прибежав из школы, она обо всем забывала. Оставив портфель на веранде, бросалась к старому вязу. Там по-прежнему сидели птицы. Аист грустно оглядывал окрестности, аистиха же, припав грудью к гнезду и погрузив клюв в хворост, чутко дремала.

Выбрав поудобней позицию на солнечной площадке возле полузасохшей яблони, Ляна устраивалась на сухом пне и начинала наблюдать: ловила каждое движение птиц, каждый поворот и наклон головы, каждый их взгляд, стараясь угадать намерения новоселов. Как-то в школе ее осенила счастливая мысль: она станет вести дневник орнитолога, где будет подробно записывать все увиденное. А уж если Ляна что задумала, то все другие дела сразу отступали на задний план. Ну какое значение могут иметь всякие там задания, решение задачек, выполнение упражнений, в какое сравнение с настоящей научной работой может идти чтение художественной литературы, думала девочка.

Ляна сожалела, что сегодня в руках у нее не оказалось ни карандаша, ни ручки, ни специального блокнота, чтобы записать исключительно важные наблюдения. Но она не бросилась за всем этим к портфелю. Настоящий ученый должен быть терпеливым, уметь выжидать, подмечая мельчайшие детали, чтобы потом изложить на бумаге, сделать серьезные выводы.

Аисты, видно, не собирались сразу же порадовать юную натуралистку чем-нибудь неожиданным и очень важным для человечества или, по крайней мере, хотя бы для учебника естествознания. Сидели неподвижно, и даже неопытному наблюдателю было видно, что чувствовали они себя здесь чужими, случайными. Если бы птицы ощущали себя старожилами, то искали бы пищу, таскали в гнездо сухие палки и устилали бы его дно мхом и тряпками. Они же просто тосковали, а о чем — откуда знать Ляне?

Возможно, и ночь застала бы девочку на наблюдательном пункте, если б не вернулась с работы мама. Она позвала дочку, но та зашикала на мать, предостерегающе замахала руками. Мать поняла этот жест, однако продолжала настойчиво звать Ляну.

Ляна неохотно подошла. Смотрела исподлобья — еще бы, какой исследователь обрадуется, если ему помешают вести такие интересные и нужные наблюдения!

— Ты что, мама, не видишь? У нас аисты…

— Вижу. Пусть живут.

Ляна усмехнулась: «пусть живут»! Как это понять: пусть живут постоянно, размножаются или просто погостят? Не понравилась дочери материнская реплика, раздосадовала ее. С укором глядела она на мать, не скрывая осуждения.

Матери Ляны уже под сорок, но выглядит она совсем молодой, несмотря на некоторую полноту, с которой — дочь знала — упорно борется с помощью овощной диеты и комплекса упражнений. У мамы красивое округлое лицо, большие синие глаза и черные густые брови, которые могли быть еще гуще, если б не существовало на свете блестящего пинцета. Ляна очень любила маму, стремилась во всем подражать ей: училась улыбаться и даже сердиться, как мама. И поскольку мама чаще всего сердилась на папу, видимо, только потому, что не было рядом никого другого, то и Ляна тоже срывала свой гнев на отце, а заодно и на матери. Так случилось и сейчас.

— Ты вообще не интересуешься моими делами!.. — Ляна обиженно поджала губки.

Мать высоко вскинула брови, не на шутку удивившись. Она не замечала за собой, чтобы бывала невнимательна к дочери.

— Ляна, а тебе не кажется, что ты разговариваешь со мной недозволенным тоном? — строго, напряженным голосом спросила она.

И дочь поняла, что должна отступить. Но отступить просто, как обычная девочка, она не могла хотя бы потому, что была изобретательная и умная. Она знала, что лучше всего отступить, не обнаружив собственного поражения, когда все обратишь в шутку, погасишь назревающий конфликт.

— Мамочка, ты у нас технократ. Где уж тебе понять человека, влюбленного в живую природу…

Такой поворот был для мамы и неожиданным и приятным. В доме, с легкой руки отца, ее, инженера по образованию, прозвали технократом. Это прозвище она воспринимала как должное, охотно на него отзывалась и втайне даже гордилась им.

— Технократ, дочка, не так уж плохо…

— Знаток природы в наше время тоже не последний человек, — в тон ей отвечала Ляна.

Мама, улыбнувшись, прижала к себе дочку.

— Так ты что, решила ночевать здесь, возле этих несчастных аистов?

Самолюбие исследователя, влюбленного в своих подопечных, было больно задето словами матери, в которых прозвучало пренебрежение к птицам, но Ляна решила не обострять конфликта.

— Если бы ты, мама, перелетела море, натрудила крылья и намучилась, как мои аистики, ты бы такого не говорила…

Теперь отступила мать. Она согласилась, что птицам нелегко лететь из теплых стран, однако это не причина, чтобы Ляна сидела возле них, будто медсестра у постели больного, забывая о том, что пора ужинать и заниматься другими делами.

Ляна вспомнила, что и правда не выполнила домашние уроки, репетицию хора во Дворце пионеров пропустила. Потупила глаза. Мать тотчас сообразила, чем смущена дочка, и повела наступление:

— Это совсем на тебя не похоже…

— Что не похоже? — Ляна бросила сердитый взгляд на мать.

— Начинаешь выбиваться из колеи…

— Я должна глубже изучить мир птиц. А уроки — это не проблема.

С домашними заданиями она справилась быстро и, сложив в портфель учебники и тетради, была готова к завтрашнему дню. Перед сном выбежала в огород, приблизилась к вязу, увидела на фоне синего весеннего неба сонных аистов и, сладко зевнув, вернулась в дом. Казалось, ничто не нарушилось в распорядке ее дня, разве только то, что, юркнув под одеяло, она дотянулась рукой до будильника и перевела стрелки на полчаса раньше — научные наблюдения надо проводить не только вечером, но и утром. Иначе — что это будет за наука?

Будильник, как всегда, сработал безотказно. В комнате раздался такой трезвон, что Ляна вскочила будто ошпаренная, еще не совсем проснувшись, прикрыла рукой часы, нажала кнопку. Счастливо засмеявшись, положила будильник на стул и порывисто встала с постели.

В окно заглядывало яркое, по-весеннему праздничное солнце, и в комнате все смеялось и радовалось. Совсем иными, новыми показались Ляне и шкаф, из которого она только что достала платье в синий горошек, и стулья, и стол, и даже перепачканные туфли — сегодня все играло и блестело в солнечных лучах.

Ляна спешила: забыла о радио, сегодня не до зарядки, о душе, плеснула в лицо водой, быстро натянула платье, сунула ноги в туфли. Не стала есть приготовленный мамою завтрак. Схватив портфель, Ляна выбежала из дома и счастливо прищурилась: в глаза брызнули такие яркие и ослепляющие лучи, таким по-летнему теплым и приветливым было солнце, что она даже засмеялась. Сразу бросилась в огород, взглянула на вершину вяза. Сердце сперва встрепенулось тревожно, а потом забилось от радости: аистиха сидела на гнезде, будто высиживала аистят, аиста не было. Сначала это напугало девочку, но тут же она обрадовалась: если аист улетел на охоту, то он здесь уже не гость, а хозяин.

Не успела Ляна достать из портфеля записную книжку, одну из тех, что дарил папа после разного рода совещаний и конференций, как из-за соседних зданий выплыл на распростертых крыльях аист. Он легко и грациозно спланировал над вязом, вытянув вперед длинные тонкие ноги, опустился на гнездо и вдруг, к радости Ляны, заклекотал сухо, запел свою дивную аистиную песню. Аистиха весело подняла голову в ответ, вытянула навстречу аисту клюв. Клювы их встретились. И Ляна замерла от неожиданности и счастья — аист кормил из своего клюва аистиху!

Дрожащими руками записывала Ляна то, что видела, а аист неторопливо, с короткими перерывами кормил свою подругу, будто малого ребенка.

Потом он снова заклекотал на всю округу, да так победно, будто оповещал всех о каком-то чрезвычайном событии. Взмахнул крыльями, поднялся в воздух, закружил над городом и полетел в степь, к озеру, туда, где всегда можно найти поживу Аистиха осталась дремать в уютном гнезде.

Ляна забыла о времени — все было до того интересным, что она не могла не записать происходящее со всеми деталями, боясь что-то пропустить.

Через некоторое время аист вернулся в гнездо — принес в клюве сухую хворостину. Ляна сразу занесла этот факт в блокнотик. Она была так увлечена, что не придала особого значения возникшему спору: аистиха даже на ноги встала, заклекотала возмущенно, с укором, а аист в ответ сердито щелкал клювом, голову запрокидывал, выходил из себя в своем птичьем гневе. Будь Ляна опытным орнитологом, она бы знала, что птицы по-настоящему ссорятся, как и люди. Аист, обследовав окрестности, убедился, что можно провести лето здесь, на старом вязе, и, чтобы не рисковать здоровьем супруги, решил достроить гнездо, обосноваться тут прочно. Аистиха же, хоть и больная, возмутилась, рассердилась на аиста. Не понравилось ей, что изменил он любимым деснянским просторам, променял родное гнездо на раскидистом дубе на это жалкое пристанище, забыл озорного Харитошу-почтальона ради незнакомой девчонки.

И аистиха решительно и настойчиво, как и всякая особа женского пола, запротестовала против единоличного решения самоуверенного аиста.

Ляна, не знавшая языка аистов, не могла разобраться в переливах и оттенках их голосов и поняла все по-своему. Она решила, что в гнезде аистов происходит радостная церемония новоселья.

Окончательно поверив, что аисты поселились здесь навсегда, девочка записала это в блокнот, украсив запись несколькими восклицательными знаками. Затем встревожилась: кому первому сообщить столь важную и радостную новость? Решила, что первым должен быть осчастливлен не кто иной, как ее славный дедушка Макар Ерофеевич Журавлев, который по Ляниной просьбе (вернее — требованию) и заложил на старом вязе основание для гнезда.

Макар Ерофеевич, отец матери, персональный пенсионер, жил на другом конце поселка, на улице, называвшейся улицей Журавлевых, и был отнюдь не обычным, а, как и надлежит деду такой особы, как Ляна, знатным дедом.

Ляна вбежала в дом, торопливо набрала номер дедовского телефона и, захлебываясь и сбиваясь, заговорила:

— Это персональный пенсионер товарищ Журавлев?

Уважаемый пенсионер солидно подтвердил, что он самый, и поинтересовался, уж не кандидат ли в двоечники и второгодники «товарищ Ляна» беспокоит представителя его величества рабочего класса.

«Товарищ Ляна» подтвердила, что тревожит его именно она, но не второгодник и не двоечник в перспективе, а будущий выдающийся природовед и ученый-орнитолог.

Дед не понял, что значит «орнитолог». Слышно было, как хмыкнул в усы.

— Теперь немало их развелось, разных «тологов» и «нитологов». Что у тебя там, внучка?

— Аисты, дедушка! Самые настоящие. На вязе, в гнезде, которое мы заложили (оказывается, уже и Ляна закладывала то гнездо), поселились аисты. Двое. Он и она…

Дед наконец сообразил, о каких аистах идет речь, поинтересовался:

— Что же они, ненормальные какие-нибудь?

— Почему? — обиделась Ляна. — Самые нормальные. Клекочут, и клювы красные. И красные лапы… «Ненормальные»!

— Ежели с крыльями и хвостами, то вроде нормальные. Но какой леший заставил их там селиться? В сталевары они записаться решили, что ли?

Ляна, поняв, что дед, как всегда, шутит и дразнит ее, поспешила закончить разговор:

— Приходи, дедушка, вечером, непременно. Только без напоминаний, а то я тебя знаю… Тогда обо всем и поговорим, а то я в школу спешу, будь здоров!

На урок она опоздала. Никто даже представить себе не мог подобное. Ляна — и вдруг опоздание?! Не сразу поняла это и сама Ляна. Шла по коридору, размахивала портфельчиком и жалела, что так рано явилась в школу. И вдруг уловила ту знакомую тишину, которая бывает лишь во время уроков, когда то из одного, то из другого класса вдруг донесется голос учителя или ученика, отвечающего у доски. Тяжелая догадка кольнула в сердце, а по спине пробежал холодок, который, добравшись до головы, ударил в виски теплом. Поравнявшись с кабинетом директора, Ляна испуганно взглянула на часы и с ужасом обнаружила, что занятия идут уже пятнадцать минут. От испуга и неожиданности она остановилась и выпустила из рук портфель. Он ударился об пол, и этот стук показался девочке раскатом грома. Из кабинета выглянула директор школы Нина Павловна, вопросительно посмотрела на школьницу, блеснула стеклами очков.

— Добрый день, — скорее механически, чем сознательно поздоровалась Ляна.

— Добрый день, — с ноткой иронии ответила ей Нина Павловна, не отводя взгляда от растерявшейся ученицы.

Ляна понимала, что она должна объясниться, развеять недоразумение. Все еще не верилось, что она очутится в списке опаздывающих. Спасительная мысль возникла неожиданно, и Ляна, поверив, что все именно так и есть, заметила:

— А школьные часы спешат…

— Ты в этом уверена, милая? — еще выше вскинула очки Нина Павловна, и в ее серых глазах как бы появились два больших вопросительных знака.

Директор знала Ляну как лучшую ученицу, знала и ее родителей, но сейчас назвала девочку обезличивающим словом «милая», с которым всегда обращалась к самым злостным нарушителям дисциплины, прогульщикам и всем другим, порочившим честь школы. Ляна поняла — оправдания ее проступку нет.

— Та-ак, — протянула директриса, выходя из кабинета в коридор. — Так, так, — повторила она.

Директорское «так, так» знали все, боялись его больше всяких громких тирад и многословных нравоучений.

— Иди, милая, попроси учителя: может быть, он пустит тебя в класс. А о часах побеседуем после…

Нина Павловна говорила незлобиво, как бы с материнским теплом в голосе, но именно этих материнских ноток и дружеских советов не хотелось слышать ученикам.

Сказала и снова исчезла в своем кабинете, еще и дверь за собой прикрыла плотно.

Какое-то время Ляна ловила ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Первым желанием было убежать домой, забраться в постель, закутаться с головой в одеяло и с досады и стыда вволю выплакаться. Но она этого не сделала, так как была дисциплинированной ученицей. Если Нина Павловна велела попросить разрешения войти в класс, значит, надо попросить. Хотя и знала, что это напрасно. Первым уроком была математика, а Олег Панкратович не из тех, кто разрешает входить в класс всяким соням.

Олег Панкратович только что начал объяснять новый материал, дверь несмело приоткрылась, и Ляна пробормотала:

— Олег Панкратович, разрешите?

Учитель остановился на полуслове, мигнул раз, другой. Класс загудел, но сразу замер. Олег Панкратович имел твердую точку зрения на опоздания: появился ученик сразу после переклички — впустить. Если же идет опрос или объясняется новое, можешь не проситься. Поэтому он удивленно смотрел на школьницу — разве она не знает порядка?

— Ляна, закрой дверь с той стороны, — наконец произнес Олег Панкратович под довольное гудение всего класса.

Многие одноклассники Ляны были на нее злы: и сегодня подвела, не явилась вовремя на помощь! Учитель, перед тем как приступить к объяснению нового материала, уже не одному поставил полновесную двойку.

Ляна покорно притворила дверь. Отошла к противоположной стене, сгорбилась возле окна, не в силах опомниться от удара, который так неожиданно обрушился на нее.

Во двор прибежал мальчишка. Растрепанный, неумытый, не парень — сущее недоразумение. Ляна знала его — один из тех, кого на каждом собрании, на всех линейках и педсоветах пробирают и за опоздания, и за прогулы, и за двойки, и за озорство.

Ляна с горечью поморщилась. Теперь он не один, подумала она, теперь их двое…

Это был, пожалуй, самый тяжелый день в ее жизни. Ляна, переживая свое, все время почему-то думала об отце — на его долю выпадало много жизненных невзгод. Уже по выражению его глаз она угадывала, что у отца какие-то неприятности… «Опять нагоняй, папа?» — сочувственно спрашивала она. Чаще всего отец печально кивал головой, доверчиво гладил ее по волосам, подмигивал: «Хуже, Ляна». «Служебные неприятности?» — «Они самые» Дочь старалась помочь отцу: «Так, может, позвонить министру?» Она, видите ли, с самим министром была, как говорится, на «ты». Отец отказывался от опеки, говорил, что неприятности небольшие, местного значения. Ляна успокаивалась таких она не признавала, резонно считая: сами возникли, сами и рассосутся. «Переживешь», — подбадривала она отца и принималась за свои дела.

Сегодня Ляна поняла, что неприятности «местного значения» ничуть не менее ощутимы, чем какие бы то ни было другие. С ней они приключились впервые, а бед и хлопот полон рот И главное, помощи ждать неоткуда: родителям об этом лучше не говорить, а учителя не заступятся, наоборот — спросят вдвое. Недаром сказано: малые проступки подлежат большим наказаниям.

По неопытности Ляна ошибалась, ожидая серьезной кары. Ей, правда, пришлось немного поморгать, довелось покраснеть, когда прозвенел звонок и в коридор высыпали ребята. К ней бросились подружки:

— Что случилось?

— Ляна, что с тобой?

— Ляна, это на тебя не похоже!

Сочувственные, дружеские слова сыпались со всех сторон. Она сразу почувствовала: класс ее не осуждает, а подруги убеждены, что такой серьезный человек, как Ляна, не способен просто так нарушить дисциплину.

— Часы, — выдавила Ляна лишь одно слово, и все поняли причину ее опоздания.

— Часики любят, чтобы их вовремя заводили, — едко заметили мальчишки, те, что ежедневно пользовались ее дружеской помощью.

Значительно неприятнее был разговор с классным руководителем. Слава Федоровна, сама казавшаяся десятиклассницей, преподавательница английского языка, работала у них в школе всего третий год, но уже зарекомендовала себя серьезным педагогом.

— Как это понимать, Ляна? — с раздражением спросила она. — Что это значит?

— Часы… — прошептала Ляна, словно она совсем разучилась говорить и из всей богатой лексики в ее распоряжении осталось одно лишь это слово.

— Часы, часы! На этот несчастный примитивный аппарат, явившийся гениальным изобретением в свое время, все привыкли валить вину за собственную лень и расхлябанность. Это не ответ, Ляна! А как жили люди, не имевшие часов?

Слава Федоровна всегда выражала свои мысли книжно, театрально, несколько иронически и довольно туманно. Ляна скромно молчала, рассматривая туфельки на ногах учительницы.

— Ляна, ты меня слышишь?

— Они жили по солнышку, — ответила Ляна, посмотрев прямо в глаза Славе Федоровне.

Та заморгала — не такого ответа она, видимо, ожидала.

— Кто жил по солнышку? При чем тут солнце?

— Ну, люди… Те, кто не имели часов.

Слава Федоровна какой-то момент обдумывала весь этот диалог, затем невольно рассмеялась и, предупредив, чтобы это было в первый и последний раз, оставила Ляну в покое.

Тем временем в учительской тоже шел разговор о злосчастном опоздании… Оно стало сенсацией, и все педагоги, собравшиеся на короткий отдых, окружили Олега Панкратовича.

— Да не может быть! — не поверила сообщению математика учительница природоведения. — Вы ошиблись, Олег Панкратович! Это кто-то другой опоздал.

Олег Панкратович на миг даже засомневался — может, действительно перепутал? Затем быстро раскрыл классный журнал, ткнул длинным, испачканным мелом пальцем в пометку «нб», которая жирно значилась против фамилии Ляны.

— Опоздала самым обыкновенным образом, — констатировал он.

— Ну и что? — нашлась учительница природоведения. — Ничего не вижу в этом особенного.

Другие учителя также не увидели в этом ничего особенного.

Нина Павловна ежедневно после первого урока интересовалась, как прошли занятия в классах.

— В седьмом одно опоздание, — краснея, призналась Слава Федоровна.

— Знаю, — бросила на нее недружелюбный взгляд директриса, не жаловавшая модниц, которые носили юбки выше «среднеучительского» уровня и красовались в модных туфлях.

— Я говорила с ней, — доложила учительница.

— Я тоже имела удовольствие, — сказала Нина Павловна. — Часы, безусловно, причина, но все-таки. Этой ученице можно поверить, но принять меры…

В разговор вмешался Олег Панкратович. Он не мог позволить кому бы то ни было, пусть даже в корректной форме, обижать молодых учителей, да еще таких, как Слава Федоровна.

— На вашем месте я выразил бы Ляне благодарность за некоторые существенные недочеты, выявленные в нашей школе.

Нина Павловна молча нацелила на него стеклышки в золотой оправе, ожидая пояснения.

— Я убедился, что за спиной Ляны вольготно живут безответственные балбесы, которые не выполняют домашних заданий, а бессовестно пользуются трудом отличницы…

Зазвенел звонок, в учительской все пришло в движение.

На большой перемене у Ляны был неприятный разговор со старшей пионервожатой. Галина Светозарова, или Несокрушимая Нюрочка, как ее за глаза звали все пионеры, терпеть не могла прогульщиков, разгильдяев и лодырей. Опоздание она также считала немалым грехом, небезосновательно усматривая в нем переходную или начальную ступень разгильдяйства.

— Не ожидала от тебя, Ляна, никак не ожидала! Иметь такую безупречную репутацию, считаться образцом для всех остальных — и так отличиться!.. Невероятно! Пока сама не увидела классный журнал, не поверила. Что случилось, Ляночка, скажи.

— Часы, — твердила Ляна, потому что была убеждена: именно они подвели ее.

— Да выкинь ты их! — деловито посоветовала Нюрочка.

Ляна растерянно заморгала:

— Но ведь это дедушкин подарок. И еще совсем новые…

Несокрушимая Нюрочка не настаивала на уничтожении дедушкиного подарка, но пообещала разобраться во всем на собрании класса, которое не стоит откладывать в долгий ящик, а необходимо устроить сразу после уроков.

На уроках Ляна забывала о нависшей над ее головой угрозе, но на переменах ее снова охватывала тревога.

Собрание действительно состоялось. Славу Федоровну больше, чем опоздание, интересовала шефская работа ученицы. Ляна объяснила все, как было: ей поручили подтягивать отстающих, вот она и подтягивала. Добросовестно, каждодневно, себе в ущерб. Ее подопечные аккуратно являлись перед уроками, внимательно слушали объяснение. То же самое сказали и те, кто пользовался помощью Ляны.

— Ляна умеет объяснять, — твердили они. — Не хуже учителя объясняет, а то и лучше! Почетную грамоту бы ей за это… Вот если б только дисциплину не нарушала. А то с дисциплиной у Ляны не все в порядке: и вчера и сегодня подвела весь класс, такое пятно теперь! Сколько двоек в классном журнале появилось, а все почему? Часы поленилась завести.

— Не по-пионерски поступила Ляна, — критиковали подружку девчата-отличницы. — Ей поручен такой важный участок, а она и вчера не пришла в школу своевременно, а сегодня и вовсе опоздала. Выговор нужно ей записать…

Слава Федоровна неожиданно сломала боевое настроение спорящих:

— А не следует ли дать выговор тем, кто не выполнил домашнего задания, ожидая чьих-то консультаций?

Даже Ляна подняла выше тяжкую от позора голову, вопросительно поглядывая то на учительницу, то на пионервожатую.

— Не кажется ли вам, что помощь Ляны не на пользу, а во вред некоторым лентяям?

Те, кто активно пользовался Ляниной помощью, сразу склонились над партами, внимательно разглядывая всевозможные надписи и узоры, а девчонки дружно потянули вверх руки.

— Никакой пользы тем, кто привык выполнять домашние задания под Лянину диктовку, не было, — зашумели в один голос девчата. — Как не стыдно мальчишкам бить баклуши!..

— Только мальчишкам? — раздался удивленный полубас с задней парты.

— Ну, и некоторым девчонкам, конечно…

— Так вот что, миленькие…

Ученики притихли, насторожились, поняли, что слово «миленькие» взято из лексикона Нины Павловны, а это означало: не от себя говорит Слава Федоровна, а от имени директора. Понимали: все сказанное будет приказом.

— Запомните, дорогие мальчики и девочки, что такого метода помощи, каким вы пользовались, больше не будет. И тебе, Ляна, на полчаса раньше не нужно бегать в школу. Пусть каждый сам готовит уроки, а уж кто как это сделает, учитель разберется…

— А как же шефская помощь? — снова полубас с задней парты.

В ответ засмеялись. Смеялись и отличники, и ударники, смеялись и Лянины подшефные.

На этом собрание закончилось. Никакого взыскания Ляна не получила, вышла из класса с облегченной душой. Сразу вспомнила про своих аистов. Теперь у нее будет достаточно времени и она по-настоящему займется исследовательской работой, по-иному распределит свой рабочий день, и уже не случится такого, как сегодня.

Окрыленная, побежала домой.

Дедушка Журавлев всю свою трудовую жизнь ходил на работу и возвращался домой пешком. Трудиться он начал еще тогда, когда автобусов, троллейбусов и мопедов не было и в помине, когда рабочий люд отправлялся на шахты и на заводы прямиком через овраги да балки. Лишь выйдя на пенсию, обзавелся «Москвичом», но и теперь, если приходилось куда-нибудь отправляться, забывал о машине, палку в руки — и в путь.

Жил дедушка Журавлев в стороне от завода, от внучки тоже не близко — в так называемом Старом поселке, в собственном «имении», отделенном от улицы каменной оградой, а с тыла обнесенном проволочной сеткой, чтобы не было со стороны степи доступа к саду.

До недавнего времени в этой части поселка улицы не имели названий, но несколько лет назад, когда поселок был присоединен к городской зоне, всем улицам и переулкам дали звучные, красивые имена. Ту, что вела прямо в Кривую балку, на дне которой по весне и осенью бурлил ручей, назвали улицей Журавлевых. Почему Журавлевых? Да потому, что отсюда по белу свету разбрелось столько Журавлевых, что если б их всех собрать, то они, пожалуй, не уместились бы в Старом поселке. Шли с этой улицы Журавлевы в шахтеры и в сталевары, в учителя и в инженеры, в летчики и в милиционеры. С десяток Журавлевых ушли отсюда на фронты Великой Отечественной войны. Только Макар Ерофеевич живым вернулся, а от остальных лишь боевые ордена да медали на память остались. Один из Журавлевых сгорел над Констанцей — ушел из жизни простым летчиком, а возвратился на родную улицу в звании Героя Советского Союза. Слава другого Журавлева еще до войны гремела на шахтах Донбасса. Ну, а Макар Ерофеевич стал известен уже после войны, когда возле их поселка вырос металлургический гигант и бывший солдат Журавлев у сталеплавильных печей вырос в непревзойденного мастера своего дела, Звезду Героя Социалистического Труда выплавил из тысяч тонн сверхпланового металла.

Дела семьи Журавлевых не забылись. Кто-то из руководителей поселкового Совета разумно заметил, что Журавлевы имеют право на собственную улицу; так она и была названа, после чего деда Ляны величали торжественно: «Журавлев с улицы Журавлевых» или «сталевар, что живет на собственной улице».

Макар Ерофеевич был человек скромный. Имел много орденов и медалей, но надевал их лишь по большим праздникам. И когда они сияли на обоих лацканах его праздничного костюма, к деду было боязно подступиться даже Ляне. В обычные дни дедовы награды лежали в металлической, искусно гравированной шкатулке с хитрым замком.

На пенсию дед уходил неохотно. Кто-то из руководителей завода решил, что дед падок на деньги. Посулив деду хорошую пенсию, намекнул, что на отдыхе дедусь сможет мастерить чудесные ножи, секретные замки, диковинные коробочки и портсигары из нержавеющей стали с выгравированными на них мудреными вензелями.

Не было у Макара Ерофеевича близкого друга, который не носил бы в кармане, не берег бы, как драгоценную реликвию, журавлевский сувенир. У Ляны тоже был ножичек, по которому вздыхали все ребята в классе да и во всех параллельных, старших и младших. Это был чудо-ножичек. Глянуть со стороны — обыкновенная металлическая колодочка: с двух боков блестящие стальные пластинки, вороненые, разрисованные такими веселыми узорами, что глаз не оторвешь. Кто не знает, повертит в руках, подумает — обыкновенная игрушка, а присмотришься повнимательней да нажмешь вороненую пластинку — откинется она в сторону, и сразу увидишь сверкающее лезвие. Повернешь пластинки, сведешь их — и в твоих руках ножик с острым, как бритва, лезвием: и карандаш заточить, и яблоню привить, и сало пластинками нарезать да есть с хлебом.

За такими ножами в поселке охотились. Пробовали их изготовлять и другие мастера, но таких, как у Журавлева, ни у кого не получалось — работа Макара Ерофеевича была видна издалека.

Все начальство, заводское, районное и городское, мечтало удостоиться внимания сталевара Журавлева, всем хотелось иметь такой подарок, но не каждому выпадала подобная честь. Немало друзей Макара Ерофеевича похвалялось драгоценными сувенирами. Именно на это и намекал тот деятель, поторапливая деда идти на пенсию.

Макар Ерофеевич посмотрел на него, словно на мальчишку-попрыгунчика, спросил:

— Молодой человек, вы что же, полагаете, что деньги — высшее устремление человека?

Как оказалось, молодой человек вовсе этого не полагал, но и шире он не думал тоже.

Макар Ерофеевич на пенсию все же пошел. Годы брали свое, пришлось распрощаться со сталеплавильными печами. Встали возле них люди помоложе. Старый мастер не забывал о них, пока они не становились опытными сталеварами. Однако Макар Ерофеевич и теперь частенько появлялся в цеху: он имел постоянный пропуск на завод. Подолгу наблюдал за плавкой, не отрывая глаз от раскаленного металла, и, словно помолодевший, взбодренный, шел в заводоуправление. Здесь у него находилось дел не меньше, чем когда-то в цеху.

Сегодня, сразу после телефонного разговора с Ляной, он тоже отправился на завод. Шел не спеша, любовался весенним небом, дышал теплом солнца, окидывал взглядом далекий горизонт, окутанный не то весенним туманом, не то поредевшим заводским дымом.

Весна пришла в Донбасс. Ночные дожди, что пролились неожиданно, выполоскали степь; на солнце грелась пушистая верба; пчелы звенели над цветущими кронами вишен, искали вишневого «клея»; в огородах зеленела рядками клубника, первые цветы выбрасывали свежие листочки. Все это после зимы радовало глаз, истосковавшийся по живому.

Журавлев шагал посреди улицы — автомашины здесь утрамбовали ровную колею, — шел молодецки; ему хоть и перевалило за семьдесят, однако на здоровье не жаловался. Грушевую палку с хитроумной резьбой держал под мышкой; не имея в ней нужды, носил ее просто так, «для порядка».

Он был высок, немного сутуловат, шаг держал твердый. При ходьбе становились заметней упругость мускулатуры и нестариковское проворство. На крупном продолговатом лице, обрамленном пучками негустых то ли русых, то ли с рыжинкой волос, строго щурились голубовато-серые глаза, немного вздернутый нос лоснился от пота, над губами топорщилась густая щетка седых усов. Бороду Макар Ерофеевич старательно брил ежедневно.

Молодо, словно на комсомольское собрание, прошествовал Макар Ерофеевич через весь Старый поселок, промаршировал весенними, подметенными работящим ветром улицами Нового поселка, очутился в районе заводских зданий, миновал проходную да еще задал немало работы ногам, прежде чем добрался до сталеплавильного. Тут уж ноги отдохнули — пока присматривался к булькавшему металлу, пока перебросился словом с мастерами, пока окинул взглядом соседние цеха, — можно было и к внучке в гости отправляться.

Только двинулся, набирая спортивный шаг, как его окликнули:

— Папа!

Журавлев узнал голос своей младшей дочери, того самого технократа в юбке, что занималась обучением всех инженеров завода и зовется уважительно: Клавдия Макаровна. Мать Ляны возвращалась с работы и обрадовалась отцу, словно маленькая.

— Здравствуй, папочка!

— Здорово, дочка!

Поздоровавшись, они всегда какое-то время молчали, будто обдумывали, какие вопросы необходимо обсудить.

— Как там наши? — наконец спросила дочка.

— Прыгают, — как всегда немногословно, ответил отец.

Дочь поняла: дома в семье все по-старому, дальше можно не спрашивать.

— Как твой?

Клавдия Макаровна знала, что этот вопрос отец задаст если не первым, то обязательно вторым — старик очень уважал зятя, гордился им.

— Может, сегодня откликнется…

Переговариваясь, они незаметно подошли к дому.

— Ляна утром звонила. Аисты у нее там появились, что ли?

— Сидят…

Макар Ерофеевич бросил удивленный взгляд на дочку. Та поняла — старик рад этому не меньше Ляны.

Они молча наблюдали за аистами, а думали каждый о своем. Затем отец с пристрастием осмотрел хозяйство дочери, нашел, что в огороде у нее порядок, довольно погладил усы.

— А смородина уже распускается, — отметил он. — И пахнет приятно. Чаем пахнет.

Кто знает, то ли Макар Ерофеевич намекал, — дескать, надо чайком побаловаться, — то ли случайно вырвались у него эти слова, но Клавдия Макаровна поняла: отца нужно поскорее пригласить в дом и угостить как подобает.

На газовой плите пел в кухне чайник, а в гостиной у стола важно сидел Макар Ерофеевич и вел разговор о зяте. О нем он всегда говорил уважительно, с любовью, и не потому, что тот приходился ему роднею, был мужем его любимой Клавочки. Такого человека, как зять, даже будь он ему чужим, Макар Ерофеевич уважал бы не меньше. Уважал бы за знания и твердость в делах и взглядах, за способность и действовать, и мыслить широко, настолько широко, что Макар Ерофеевич не всегда мог постигнуть.

«Что я? — говаривал при случае сталевар. — Мое дело — мелочь. В металле кумекаю, в цеху все вижу, я директор над собственными руками и головой. А он всеми цехами руководит, всем производством. Светлая голова у него, а главное — хватка рабочая!»

Гордился старый сталевар своим зятем, любил его и как сына и как товарища. И потому ревниво следил за каждым его шагом, печалился его неудачам, радовался успехам.

Беда позвала зятя в дорогу, и как раз об этом, удобно устроившись в мягком кресле, повел Макар Ерофеевич разговор с опечаленной дочерью.

Погруженная в задумчивость, возвращалась Ляна из школы. Не бежала вприпрыжку, не размахивала весело портфельчиком. Казалось, что за один день повзрослела на два класса, за один день утратила детскую непосредственность, из девчонки превратилась в девушку.

Шла, раздумывая над тем, что жизнь повернула ее совершенно на другую колею и тот старательно обдуманный и написанный распорядок дня, что висит над рабочим столом, надо немедленно переделать. Непонятна и неумолима жизнь! То, что сегодня считаешь самым главным, что составляет суть твоего бытия, может сразу, при одном неожиданном повороте событий, стать ненужным.

Наконец Ляна свернула в переулок, ведущий в тупик, что упирался в калитку директорского дома.

Когда увидела аистов на гнезде, все проблемы сразу улетучились из памяти, сама удивилась: как она могла забыть про свою радость? Тихонько прикрыла калитку, долго смотрела на птиц, по-домашнему расположившихся в чужом гнезде, но пока еще настороженных.

«Эх, аисты, аисты! — подумала она вздохнув. — И надо же, чтоб из-за вас такое стряслось».

Дверь на веранду была открыта — значит, мама дома. А может, не мама? Может, это папа, который так внезапно исчез и так же внезапно вернулся? У Ляны радостно засветились глаза, забыла об аистах и всем сердцем рванулась к дому. Бросилась было бегом, но вовремя опомнилась и крадущейся кошачьей походкой приблизилась к крыльцу.

Она не просто любила — поистине обожала отца. Ляна радовалась, что судьба дала ей самого лучшего отца, которого она любит больше всех, если не считать мамы. Иногда ей казалось, что папу она любит даже больше мамы. Потому что он особенный. Во всем, во всем не похожий на других! У него, как ни у кого другого, приятно пахнут волосы, всегда аккуратно причесанные; его руки отдают металлом, а глаза особенно тепло и проникновенно смотрят на дочь, в них есть что-то жизненно-вдохновляющее, и Ляна чувствует, как растет, набирается сил под его взглядом. Скупая, но такая выразительная улыбка папы всегда создавала у нее праздничное настроение, внушала спокойствие и уверенность, веру в то, что она сама не может быть хуже своего отца.

Она очень любила с ним беседовать. Беседовали они тоже особенно, выработав свой, известный лишь им двоим стиль. О серьезных вещах говорили всегда с нотками шутки, иронии, о вещах смешных, шуточных — вполне серьезно; иногда подолгу молчали, прислушиваясь к своим мыслям, а часто могли долго хохотать, до слез смеяться просто так, от полноты счастья, от того, что были физически здоровыми, от сознания силы и красоты своего существования.

В том, что Ляна хорошо училась, быстро ориентировалась в сложных вопросах, была его заслуга. Он умел заинтересовать дочку, умел объяснить самые сложные вещи так просто, что она их усваивала сразу и на всю жизнь.

«Папа, тебе нужно работать в школе, ты прирожденный Макаренко», — шутила Ляна. «Макаренко имел дело с озорниками, а ты у меня вундеркиндша, — отшучивался отец. — Ты такая проворная, что на лету все хватаешь».

Кто знает, чего в их отношениях было больше — родственной близости или родства духовного. Пожалуй, и то и другое; слившись воедино, это и создало большую дружбу дочери с отцом.

Ляна очень по нему тосковала. Еще больше тревожилась, потому что не знала подлинной причины отъезда отца. Не замыкаясь, подобно маме, в сосредоточенности на делах, Ляна детским сердцем чувствовала, что неожиданное исчезновение отца вызвано какой-то неприятностью. Зачем он поехал в Киев? Но ни по радио, ни в прессе об этом не сообщалось. Заседание коллегии или в Совете Министров?

Она знала по своему еще небольшому опыту, что чаще всего отец вот так же спешно и таинственно исчезал, когда на него «за чужие грехи шишки валились», как пояснял всезнающий дедушка Журавлев. Ляна догадывалась, что и на сей раз папа отправился за шишками, в чем усматривала вопиющую несправедливость, так как считала, что ее отец этого не заслуживает.

Неслышно прокравшись на веранду, на цыпочках приблизилась она к неплотно прикрытой двери и сразу услышала голоса. Мама грустно сказала: «Как бы там ни было, а ничего хорошего нет. И не звонит… на него не похоже». Ответных слов Ляна не разобрала, но сразу узнала дедушку Журавлева. Ага, прибыл по вызову! Очень обрадовалась этому, так как и деда любила сильно, ведь был он дедушка «на все сто». Первым желанием было — влететь вихрем в комнату, кинуться деду на шею. Но ее остановили мамины слова — она сообразила, что разговор касается отца, и сразу забеспокоилась. Стояла притаившись, ждала, что скажут дальше.

— Такова жизнь человеческая. Ничто в ней не постоянно. Заглянет к тебе радость — не очень-то радуйся, беда по пятам идет.

Ляна затаила дыхание. Странная какая-то у мамы речь, она технократ, подобного философствования не любила. Значит, либо дедушка принес какую-то неприятную весть, либо с папой беда приключилась.

— Человек он твердый и выдержанный. Если такой завод на плечах тащит, то и всякую беду переживет, но жаль мне очень… очень жаль!

В мамином голосе — слезы. Ляна окончательно убеждается, что с отцом случилась беда, и нарочно топочет ногами, чтобы предупредить о своем приходе, стучит кулачком в дверь.

— Кто там? Войдите! — слышится тревожный голос мамы.

Ляна врывается в комнату, бросает на диванчик портфель, разводит руки и устремляется к деду:

— Ага, дед журавель-Журавлишко, все же послушался! Ну, здравствуй, наш сизокрылый, дай я тебя поцелую раз сорок!

Ляна и с дедом умела разговаривать в шутливом тоне, по-взрослому. Деду, конечно, это нравилось.

— А, коза-дереза, наконец прискакала. А ну-ка давай я тебя заколю усами, бородой под печь замету!

В другой раз Ляна долгонько могла бы так состязаться с дедом, но сегодня ее интересовало совсем иное. Деловито расспрашивала про дедушкино здоровье, про его домашних — он жил с сыном и невесткой, — а сама не сводила глаз с мамы, наливавшей ароматный чай.

— Папа звонил?

На мамином лице появилось знакомое дочери выражение досады. Сразу стало ясно: мама тревожится и переживает.

— Позвонит, — ответил за маму дед.

Пили чай все вместе. Ляна с мамой выпили по чашке, и хватит. Дед же был, как он сам про себя говорил, водохлеб.

— Еще налить? — спросила мама.

— Наливай, мы, братцы брянцы, на чаю выросли!

Затем они вышли во двор. Дедушка внимательно рассматривал аистов на вязе, понимающе предсказал:

— Жить не будут…

— Это почему же? — допытывалась Ляна. — Плохо им здесь, что ли? Я их взяла под свою защиту.

— Защита хороша, а вяз не очень…

— Посмотрим! — смело настаивала Ляна. — Осенью подарю вам парочку аистят. На своей груше поселите.

Дед не отказывается, смеется, он согласен на все. А Ляна уже наступает снова:

— Дедушка, ты мне наделай ящиков — таких, с дверцами, вольеров, как в зоопарке. Хорошо, дедушка?

— Да тебе-то зачем?

— Я «живой уголок» устрою. Птиц, которые покалечены, зверюшек разных выхаживать буду. Разве плохо?

Клавдия Макаровна на эту затею дочери смотрела неодобрительно — только зверинца здесь и недоставало…

— Мама, я знаю, ты не любишь зверят; но это только потому, что ты родилась и живешь в городе. А я у дедушки в селе зверят видела и хочу, чтоб они у меня были…

— Хорошо, хорошо, смастерю тебе вольеры, только дай срок, не подгоняй деда.

Дед Журавлев любовно потрепал по щекам Ляну, переложил палку из левой руки в правую и направился к калитке.

Неизвестно, в шутку ли, вправду ли, но говорят, что самое дефицитное у всех министров — это время. Всего у них хватает — дел, посетителей, телефонных звонков, сведений и донесений, совещаний и отчетов, командировок и вызовов, одного нет — времени.

Не являлся исключением среди министров и тот, кому непосредственно подчинялся отец Ляны. Напротив, дел у этого министра было больше, чем у других, так как стоял он у большого и горячего дела. Металл — важнейшая проблема не только в нашей стране, но и во всем мире: у кого металл, у того и сила.

У министра не было свободного времени даже дома; когда всем полагалось отдыхать, в его кабинете не умолкал телефон.

В этот день министр устал, будто выстоял три смены у сталеплавильной печи. В Совете Министров рассматривался перспективный план на ближайшие годы. Вопрос как вопрос. В министерском портфеле лежали бумаги с точно продуманными итоговыми цифрами по каждому предприятию. С планами на будущее никогда не было никаких недоразумений, они получались четкими, впечатляющими, согревали сердце надеждой и поднимали дух. Министр успешно выступил на высоком ответственном заседании. Все прошло без запинки: план был утвержден с небольшими уточнениями, добавлениями и пожеланиями.

Казалось, уже все закончено. Министр закрывал свой портфель, когда председательствующий вдруг спросил:

— А как выполняется текущий план?

Министр на секунду задумался. По телу как бы пробежал слабый электрический ток. Хвастать было нечем — первый квартал не порадовал; надежды на то, что во втором квартале можно наверстать упущенное, не предвиделось.

Министр начал с Новотуржанского сталеплавильного комбината. Того самого, которым руководил Лянин отец. Комбинат был эталоном для всех предприятий металлургической промышленности. Ведь это новейший завод. Гордость не только самого министра всей страны.

Еще до войны, молодым инженером, прибыл он в степное селение Туржанское, что прижалось к тихой речушке Туржанке, умевшей в летнее время надежно укрыться под землю. Туржанцы жили тогда тихо — кто землю пахал и пшеницу сеял, а кто на полукустарном заводишке металл плавил, чугунки да сковороды для домашнего обихода отливал такие, что на всю округу славились.

Только развернули строительство нового завода — а тут война. Так и замерла стройплощадка — сотни гектаров изрытой земли; не разберешь, что здесь было: завод начали строить или траншеи да окопы выкопали для защиты от врага.

Теперешний министр на войне был офицером. На другой день после демобилизации получил назначение на Туржанское строительство. У него на глазах вырастал гигантский завод.

Родным и близким Новотуржанский гигант был министру. Вот он и воздал ему хвалу:

— Если б все заводы так плавили, план был бы.

— Почему же не плавят?

— Если б такое оснащение, как на Новотуржанском, — другой разговор.

— О каком оснащении может идти речь? — донимал председательствующий. — Чтоб оснастить заводы, нужен металл. А вы все планы срываете!

Сразу же после заседания министр навалился на телефоны: распекал на чем свет стоит директоров заводов со «слабым оснащением»; терпеливо выслушивал их объяснения и доводы, выслушивал только для того, чтобы приказать: план должен быть выполнен! Нужен металл и металл!

Секретарша осторожно заглянула в кабинет, полушепотом доложила, что в приемной сидит директор из Новотуржанска. Министр кивнул, секретарша весело крутанулась на высоких каблучках, дверь за собой не закрыла, и спустя минуту в просторный министерский кабинет вошел отец Ляны. Он кивком головы поздоровался с министром, присел у окна, терпеливо стал ждать, пока тот закончит телефонный разговор.

Министр молча слушал очередную исповедь, время от времени бросая взгляды на гостя. Любил он этого человека. Может быть, потому, что меньше всех с ним было мороки насчет планов, а может, и потому, что считал его своим учеником и воспитанником. Министр, в те годы начальник строительства, каким-то шестым чувством угадал в зеленом выпускнике Политехнического талант будущего металлурга и смело поручил ему ответственный участок.

Когда завод вступил в строй, отец Ляны возглавил один из цехов. Теперешний министр настолько с ним подружился, что, когда родилась Ляна, стал ей как бы крестным отцом. В тот год, когда он уехал на новую стройку, Вадим Андреевич сделался главным инженером Новотуржанского завода.

Закончив разговор по телефону, министр решительно положил трубку, что означало — на сегодня достаточно. Спросил гостя:

— Обедал?

— Собираюсь.

— Так принимаешь в компанию? Я тоже сегодня только на кофе… В Совете была, брат, такая плавка, что дорогу в буфет позабыл. С планом зарез.

Министр быстро взглянул на директора — у него неожиданно возникла мысль: а не увеличить ли нагрузку на Новотуржанский? Это идея! Хоть на какое-то время можно выползти из прорыва.

По дороге он расспрашивал о домашних делах, а сам думал; поймет ли, поддержит ли его идею директор?

Домой возвратился в приподнятом настроении: отвел душу за разговором с товарищем, который сразу угадал его замысел и загорелся не меньше своего бывшего наставника. За обедом неудобно говорить о делах, а времени тоже в обрез, потому что на самолет спешил новотуржанский директор. Но в основном договорились обо всем. Дома, на заводе, все станет виднее, все обстоятельства можно взвесить. На том и расстались.

Вернувшись домой, министр принялся за газеты. Читал внимательно, вдумываясь в каждую фразу. Но не дочитал — зазвонил телефон.

Из трубки донесся звонкий голос:

— Алло, алло! Товарищ министр? Добрый вечер, это ваша крестница…

Лишь на какой-то момент у министра сурово сошлись на лбу морщинки.

— Ты откуда это звонишь, голубка моя? — спросил министр.

— Из дома. Прошу извинить, но я уже очень соскучилась, вы что-то совсем забыли наши края…

— Спасибо, голубка, что вспомнила. Я тоже скучаю по некоторым отличницам и хотел бы поцеловать их в мудрый лобик, но дела, Ляна, дела!

— Извините, что побеспокоила. Да вот вспомнила о вас, и рука сама потянулась к трубке, хоть и нельзя…

— А мы сегодня тебя вспоминали, вот только-только, перед твоим звонком. Как говорится, легка на помине…

— С кем же это вы могли меня вспоминать?

— С твоим любимым папочкой…

— Вот молодцы! — воскликнула Ляна, не дослушав. — А где же он? Вы ему здорово всыпали? Что у него там? А то я волнуюсь, и мама, и дедушка наш…

— Все хорошо, не волнуйтесь. Папа домой полетел.

Ляне, собственно, только это и надо было. Вежливо поблагодарив за добрые вести, пригласила министра в гости и, довольная, положила трубку. Бросилась к матери, чтобы и ее порадовать приятной новостью, но на минуту остановилась у двери: как сказать маме о том, что побеспокоила министра? Может, лучше намекнуть, что не она ему, а он сам позвонил? Но только взялась за ручку двери, как раздался телефонный звонок, и она бросилась к столу.

Звонил папа. С аэродрома. Сказал, что через полчаса вылетает, что уже по радио объявили посадку на самолет.

— Прилетай скорее! — попросила Ляна. — У нас такая новость, ты себе не представляешь…

— Что за новости?

— Аисты!

— Что?

— Аисты!

— Что, что? Не понимаю!..

— Ну аисты! Аист… На вязе…

— Хорошо, хорошо! Спешу на самолет, дома объяснишь…

Так отец и не понял, о каком вязе, о каких аистах говорила дочь. В телефонной трубке трещало, над головой радиорепродуктор сообщал о посадке, вместо «аист» слышалось «а есть», а что есть, узнает дома.

Счастливая и умиротворенная укладывалась Ляна спать. Немного расстроилась, что отец не расслышал ее, но, подумав, решила: приедет папа, она выведет его утречком на крыльцо и спросит: «А ну-ка, угадай, что у нас новенького?»

Уже в одеяло завернулась, свет выключила, но, вспомнив об аистах, выпорхнула из постели. Припала лбом к оконному стеклу. В небе по-весеннему сияли звезды, луна катилась к небосклону, в темноте чуть различались силуэты деревьев. Вяз был виден. Он казался головастым великаном, но, как ни всматривалась Ляна, аистов не увидела. Еще бы, такая темень.

Она и не могла их увидеть. Ни ночью, ни днем. В то самое время, когда Ляна разговаривала с министром, ее аисты спорхнули с гнезда. Аистиха, отдохнув трое суток, почувствовала в себе достаточно сил для продолжения путешествия. Не подав аисту никакого знака, она решительно соскользнула с недостроенного гнезда, взмахнула крыльями, захлопала ими призывно, разогнала первый сон аиста и, увидев, что и он покинул гнездо, стала набирать высоту, держа направление на Полярную звезду. Аистов подхватило теплое воздушное течение — то самое, которое почти незаметно, но все же, как говорят синоптики, со скоростью нескольких метров в секунду катится с юга на север, — вынесло их в небесный простор, чуть ли не под самые звезды. Аистиха ощущала радость в полете, энергично взмахивала крыльями, ее силы множились, а воздушный поток тянул вперед, будто в гигантскую аэродинамическую трубу. Внизу, под розово-бледным светом месяца, поблескивали озера и вились ленты речек, в разноцветные гирлянды сливались электрические огни, полной грудью могуче дышали заводы, извергали из высоких труб клубы пламени и белые ярусы дыма, гудки паровозов будили сонную землю, рвались в звездное небо…

Они летели час, другой. Возвращаясь из теплых стран, птицы не ленятся лететь целыми сутками, лишь бы воздушные течения были попутными, да светили звезды, да знакомые очертания озер и речек указывали дорогу. Лишь бы крылья у них не болели да великая надежда вела в родные и дорогие птичьему сердцу края…

Иногда над аистами проносились самолеты. Помаргивали красными огоньками, предупреждая птиц и все живое, что могло быть в небе: дай дорогу! И аисты уступали дорогу. Невольно складывали крылья, опускались поближе к земле, пропускали стальных собратьев, признавая их преимущество, а затем снова взмывали в небо, снова полагались на волю воздушных течений, снова плыли вперед и вперед. Возможно, в одном из этих самолетов находился и отец Ляны, человек, который должен был утром познакомиться с аистами…

Летят аисты. Упруго, ритмично, слаженно свищут их крылья, и свист этот кажется помолодевшей аистихе наичудеснейшей музыкой. Путь их пролег над землей, над озерами, над золотой полосою Днепра, над широкими морями днепровскими. Путь на Десну.

И никто из людей не видит этого полета. Только Ляне, которая крепко спит, грезятся аисты, белокрылые, черноперые, с длинными клювами и шеями, с красными ногами, прижатыми к хвосту. Птицы, что летят и летят без передышки до тех пор, пока не развеется чудесный сон школьницы…

На стене, чуть ниже портрета морячка в сбитой набекрень бескозырке, прилепился солнечный зайчик. Он весело подмигивал, шевелил лапками, а главное — клекотал. Клекотал по-аистиному…

Харитон не сразу сообразил, что проснулся, что в доме день, а на улице солнце. А когда увидел, что никакого зайчика нет, понял: это аисты вернулись из теплых стран. Словно из пращи выкинуло его из кровати. Он схватил штаны, по-стариковски сопя и покашливая, начал натягивать их, распекая себя при этом: вот так поспал! Похвалялся проснуться до света, а спал, покуда не припекло солнце. Напялил на плечи рубаху, взялся за башмаки и только тут глянул на мамину кровать.

Кровать была аккуратно застелена, как всегда, сияла белоснежным бельем, разными оборками и взбитыми подушками. Харитон не видел, как мама разбирала постель ко сну, как просыпалась и убирала ее. Он перевел заспанные глаза на печь — похоже, что не топлена… На лавке сиротливо скучала не вымытая со вчерашнего дня посуда…

Тревожно ёкнуло сердце: неужели мама еще не вернулась? Похоже, что и дома не ночевала…

Он плеснул на лицо водой, потер ладонью щеки и нос, вытерся рушником, бросил его небрежно. Открыл заслонку в печи — ну так и есть, не топилась, ничего не варилось! Опять жуй, Харитон, хлеб да сало, колбасу магазинную, если она тебе по вкусу, либо вари картошку к селедке. Да нет уж, не будет он ни стряпать, ни жевать хлеб всухомятку! Коли так, он найдет, чего поесть: в школу не пойдет, а снова напьется березового сока в лесной сторожке, гречишных блинов с жареным салом поест у тетки Тоньки да и подастся в лес с дядькой Евменом…

Харитон выбежал из дому. На старом дубу в конце огорода на изрядно разоренном за зиму гнезде сидела усталая аистиха, отдыхала после трудного пути. Аист уже занимался работой — нес в клюве сухую ветку, похожую на гадюку. Как всякий заботливый хозяин, он сразу принялся за ремонт гнезда.

Харитон весело приветствовал аистов, улыбался им, словно родным, говорил что-то ласковое. Аисты ответили ему бодрым клекотом, смотрели на него круглыми глазами, радовались встрече.

Не успел Харитон наговориться с аистами, еще не расспросил, как им зимовалось, как перенесли длинную дорогу, а тут крик с улицы:

— Ле-о-од идет!

Словно вихрем сдуло Харитона со двора — забыл и про аистов, и про завтрак, и про школу, и про все на свете. Снова, как и ежегодно, пришла пора того величественного, могучего явления природы, начало которого он хоть однажды жаждал увидеть собственными глазами, пришла, когда он сладко посапывал в постели… Но незачем было горевать о том, чего не вернешь. Он должен сейчас же бежать к реке, взглянуть хотя бы на то, что осталось на его долю. Ледоход он видел не раз, это не новость, но подобное зрелище никогда не могло никому надоесть.

Улица пришла в движение. Спешили ребятишки. Видимо, сегодня многих не дозовется школьный звонок, не одна парта останется пустовать. И старшеклассники и малыши — больше, правда, шапки, платки мелькали редко, — все бежали, все спешили к Десне. Слышались возбужденные голоса, шарканье сапог и ботинок о подсохшую за ночь землю, чвякала грязь под ногами тех, кто не привык обходить лужи…

Десна жила, двигалась, шипела и терлась льдиной о льдину; бурлила в разводьях по-весеннему желто-солнечная вода, плыли в волнах мусор, старые бревна; вздрагивали берега и покачивалась под ногами земля. Так, по крайней мере, казалось Харитону, который, вырвавшись вперед, замер у самой реки, не в силах оторвать глаз от весенней стихии.

По реке, торопясь, обгоняли друг дружку зеленовато-желтые льдины. Они то плыли мирно рядом, то ни с того ни с сего начинали толкаться, словно заправские забияки, барахтались, переворачивались, терлись, оказывались одна под другой, еще большей льдиной, а когда успокаивались, то от них ничего, кроме мелких осколков, не оставалось. Кое-где проплывали огромные льдины со следами твердой, накатанной за зиму дороги, на которой лежали клочья жухлого снега, навоза и разный хлам. По льдине смело расхаживали поодиночке, парами, а то и стайкой вороны, рассматривали, что-то клевали, заводили свои вороньи ссоры. Встретив препятствие на пути, льдина раскалывалась надвое, потом еще и еще и вертелась в такой круговерти, что воронам было уже не до поживы, они дружно взлетали кверху и с тревожным, недовольным карканьем неслись к берегу.

Харитон с восторгом смотрел на все это, его возбуждало, вызывало любопытство всякое движение, а это, стихийное, тем более. Парнишка почти не прислушивался к разговорам на берегу. А тут было людно: и мелюзги набралось и взрослые прибежали. Ребятишки топтались поодаль, взрослые переговаривались:

— Скажи — так нежданно-негаданно…

— Почему негаданно? Аисты прилетели, чайки прилетели, утки прилетели — вот и считай.

— Ранняя нынче весна. Глядишь, к маю и отсеются!

— Ранняя? А позапрошлый год какая была?

О том, что скоро сев, полевые работы, напоминал гул моторов колхозного подворья. Уже который день спешно вывозили удобрения на поля.

— Ну и стреляло — будто из пушки…

— А я, правду сказать, и не слыхал. Жинка говорит: «Десна тронулась», а я не верю…

— В полночь лед взломало.

— Застукало кого-то. Видно, сгинула чья-то душа…

— Выдумки!

— Почему выдумки? Кричал кто-то.

— А слыхал кто?

— Кто-то вроде слыхал…

— Вот то-то и оно, что кто-то, а кто — неизвестно. Совы, может, перекликались.

— Может, и совы. Но все ж кого-то захватило…

У школьников свои разговоры, свои дела. Они подошли к самой воде, глядят на движущиеся льдины. Кое-кому охота уже прокатиться.

— А как в прошлом году Мишка Коробцов искупался, помните?

— Толкнуло его, дурака, на льдину. На берегу было тесно.

— Храбрый малый. Ты бы не полез!

— Куда ему, побоялся бы…

— Надо будет — и полезу! — изворачивался Харитон.

Он понимал, что его подначивают, подбивают прыгнуть на льдину. Но он не Мишка Коробцов, он не дурак, чтобы в такую прорву на подвижную льдину прыгать!

— Эх, Мишки нет… Вот кто отчаянный!

— Таких смельчаков поискать…

Хитро поглядывают на Харитона. Думают, если Харитон — вдовий сын, если в школе держит себя независимо, пропускает уроки, то уж такой недотепа, что и на льдину полезет. Хотя, по правде сказать, можно и полезть, в самое пекло броситься. А чего бояться? Плавал же Мишка Коробцов на бесновавшейся льдине. Правда, еле на берег выбрался, но выбрался сам, без всякой помощи. И Харитон мог бы так. Но он этого не сделает, не дождутся, не станет он потешать зевак на берегу Десны.

— А верно, кто из наших хлопцев мог бы оседлать льдину? Вот из наших — кто?

— А никто…

— Думаешь, наши хлопцы трусы?

— Не трусы, да и не больно храбрые.

— Если бы кто захотел, то и смог бы…

Харитон слышит эти разговоры, как сквозь стену. Он думает о своем. Конечно, если захотеть, то можно прокатиться и на льдине. Вороны-то катаются. Ничего трудного и опасного тут нет… Только вот если мама узнает, лупцовки не миновать. Пусть и не очень больно — разве у мамы кулаки? Мягкие подушечки.

Бьет, а сама боится сделать больно. Главное — не лупцовка. Мама может разволноваться, расплакаться, а потом у нее голова заболит, сердце заноет. Не стоит ее расстраивать.

— Говоришь, никто б не смог? Смогли бы…

— Ну кто? Скажи, кто?

— Харитон бы смог. Колумбы, они знаешь какие храбрые — моряки!

— Колумб Америку открыл.

— Так это тот… Были когда-то люди…

— А этот, думаешь, не смог бы, если б захотел?..

— А хоть и захотел, далеко куцему до зайца.

Харитон будто и не слышит подзуживания. А сам весь кипит. Над его моряцким происхождением издеваются! Мало им того, что отец погиб в океане, они и сына толкают в реку. Вот возьмет и докажет, что Колумбасы настоящие моряки — на воде выросли, и море им по колено! Высмотрит сейчас льдину, вот хотя бы ту, треугольную, что несется вперед самым острым углом, и прыгнет. Пусть только поближе к берегу подплывет: Харитон покажет этим болтунам, что не один Мишка Коробцов храбрый! Пусть только подплывет…

Харитон сходит на самый край берега, не спускает глаз со льдины. Она, как бы разгадав замысел смельчака, поворачивается боком, приближается к берегу, раздвигая ледяное крошево. За спиной Харитона толпятся ребята. Они поняли, что слова их попали в цель, что представление, без которого редко обходится ледоход, вот-вот начнется.

Но ничего не началось.

— Директор!..

Словно ветром сдуло с берега всех школьников: бросились врассыпную, птичьей стайкой понеслись берегом Десны в сторону, обратную той, откуда показалась коренастая фигура директора Бузиновской школы.

— Эй, эй, стойте, стойте! — насмешливо кричал им вслед Харитон. — Вон льдина у самого берега, кино бесплатное покажу, куда же вы?

Но где там!.. Только подошвы мелькают да пыхтение слышится. Не хотят бесплатного кино, бегут — кто в школу, кто подальше от нее, от глаз директорских. Один Харитон не тронулся с места. И на льдину прыгать не стал. Да она и не подошла близко, повернула опять на середину реки.

Харитон знал, что директор направляется к нему. Он уже различал его тяжелые шаги с припаданием на правую ногу, слышал астматическое дыхание. Не радовался, но и не боялся этой встречи.

— Колумбас, ты что тут делаешь?

Директор остановился. Он смотрел на реку, а обращался к Харитону.

Харитон Колумбас неохотно оглянулся, помолчал, сдернул с головы фуражку:

— Здравствуйте, Павел Максимович…

Спрятал лукавые смешинки в уголках глаз, вновь напялил фуражку.

— Здравствуй. Почему ты не в классе?

— Маму дожидаюсь.

— То есть как?

— Мама вчера за Десну поехала, за товаром. Сказала, чтобы встречал, да начался ледоход. Вот и высматриваю…

Павел Максимович — человек в летах, нездоровый. Он воспитал не одно поколение бузиновцев, каждого знал насквозь. Видел — юный Колумбас принимает его за простака, знает, что директору при его болезнях не до конфликтов и препирательств с учениками. Директору действительно не хотелось начинать серьезный разговор с непослушным мальчишкой, тем более здесь, перед лицом стихии, перед силой, рядом с которой все кажется таким мелким и будничным…

— Марш в школу, Харитон. Там поговорим!

— А о чем? — хитро исподлобья блеснул глазами Харитон. В нем сразу проснулось непокорство.

— Об опозданиях, прогулах…

— А почему об этом со мной надо говорить? Вы, Павел Максимович, вон с теми, что удирают, как воры, поговорите. Вот они-то настоящие прогульщики и лодыри, а я что? Я жду маму. Я не без дела…

— Придется с матерью разговаривать, — слабо наступал директор.

Река обезоружила его, ледоход пленил. «Быть может, и в самом деле в такие минуты не следует держать детей в классе, а лучше вывести к реке, к этой вечной стихии и сказать: «Смотрите, ребята, вот она, настоящая жизнь, суровая, неумолимая, в вечном движении, в вечном разрушении и творении. Учитесь разбираться в ней, учитесь побеждать».

Так размышлял директор, преподаватель математики, философ и практик в душе.

Харитон не возражал против беседы с мамой.

Павел Максимович любовался ледоходом. Он понимал: спорить сейчас с непокорным учеником — все равно что пытаться остановить движение льда на бушующей Десне. Почувствовал директор: что-то сложное, сразу непостижимое творится в душе Харитона. Просто так не подступиться к независимому мальчугану, не подчинить его своей воле.

— Так, значит, мама не возвратилась? — спросил Павел Максимович уже совсем миролюбиво и даже сочувственно.

— Нет…

— Хм… Отрезал, значит, ледоход. Теперь, считай, на несколько дней. У знакомых побудет. А тебе не следует торчать у воды. Иди в класс. Знаешь, Харитон, упустить многое в жизни легко, наверстать потом трудно.

Харитон молчал, обезоруженный доверительным тоном беседы. Понимал, что директор говорит правду, возразить было нечем.

Павел Максимович повернулся и, понурив голову, будто виноватый, направился к селу. Харитон в недоумении глядел ему вслед. Неужели так и уйдет, ничего больше не скажет? Нет, остановился, обернулся, крикнул:

— Не вздумай только на льдину лезть! Слышишь?

Что-то отечески теплое, заботливое слышалось в голосе учителя, и Харитон заверил:

— Не бойтесь, не полезу.

Долго еще стоял он возле Десны. Даже в глазах зарябило от круговерти, даже в ушах зашумело от шороха льда. Почувствовал — есть хочется. Тут уже не до катания на льдине. Отощаешь — не то что льдину, коня не оседлаешь. На берегу почти никого, все возвратились в село…

Все уроки Яриська просидела будто на иголках. Не могла сосредоточиться на том, что писала, что говорил учитель, — думала о своем. Ее не покидала мысль о Харитоне. Утром у них в сторожке состоялся неприятный разговор. Мать, подавая завтрак, покрикивала на детей, чтобы ели скорее да поторапливались в школу. Отец молчал, о чем-то сосредоточенно размышляя. Потом сказал:

— И что с него будет, с этого парня?

— Ты о ком? — уставилась на отца мать.

— Да про Галининого. Неплохой мальчонка, а того и гляди, собьется с пути.

Мать какое-то время смотрела на отца укоризненно и снисходительно, будто на маленького.

— За своими глядел бы получше — у тебя вон тоже дети! У него мать есть… — и сердито поджала губы.

Евмену тут бы смолчать, а он возьми да скажи:

— Да какая там мать! В магазине торчит да по базарам мотается, а дитё без присмотра…

Антонина — руки в боки:

— Что-нибудь одно! Или за сыном смотреть, или в лавке торговать! И хорошо делает, что не сидит дома, как клуша! За то ей честь и хвала. Не то что ты: загнал меня в лес, с волками день и ночь тут вою.

И разошлась. У Яриськиной матери целая программа по этому вопросу. Весь день может говорить не умолкая. Евмен пытался поспорить, сказать кое-что, да куда там.

— А я что говорю? Сама она в лавке, а парень от рук отбился.

— Пожалей его! Приголубь…

— А что! Пусть бы Яриська ему помогла, отличница ведь…

Мать гордилась, что Яриська считалась одной из лучших учениц. Хоть и ворчала часто, проклинала свою жизнь, но никогда не изменила бы установленного порядка, зная, что отразится это на учебе детей.

— Отличница не чужими заботами! Чтобы дети хорошо учились, родители должны поступиться своими прихотями да причудами.

— Харитон без отца растет…

— Никто не виноват! Сидел бы дома, работал в колхозе — и жив бы остался. Знал, куда шел.

— Ты так по-своему судишь…

— Да уж не по-твоему! Это ты весь бы свет пригрел, всех приголубил, а я о своей семье пекусь. В лесу, что барсучиха в норе, сижу, всего лишилась.

Яриська оставила ссорившихся родителей, а сама схватила портфельчик и побежала с братом в школу. Всю дорогу, весь день не выходила у нее из головы эта ссора. Она понимала отца, но не могла осуждать и мать. Ведь мама у нее хорошая, работает не покладая рук, заботится о Яриське да Митьке. А что любит сказать лишнее и осуждает всех, никого не щадя, особенно за глаза, так тут ничего такого нет. Только одного Яриська никак не может взять в толк: почему у мамы на уме одно, а на языке совсем другое? При встречах с теткой Галиной прямо в душу к ней с добрыми словами лезет, а чуть та из хаты — сразу шпильки вслед. Хотя бы сегодня: разве виновата тетка Галина, что должна по делам куда-то ездить, а Харитон у нее такой? Яриська не могла подобрать слово, которое бы точно обозначало сущность натуры Харитона. Как никто другой, она знала его, знала, что он добрый и сердечный, только очень уж беспокойный, самоуверенный, независимый. Его нельзя было ни запугать, ни подговорить. На все он имел собственный взгляд, несправедливости не терпел. А несправедливое отношение к нему ребят да и матери было очевидным, это Яриська чувствовала всем сердцем. Он сопротивлялся этому, отстаивал правду и чаще всего терпел за нее. Был у Харитона и недостаток — любил свободу и независимость, хотел жить так, как ему нравилось, а это трудно сочетать с обязанностями. Домашние задания он должен выполнять, и школу посещать аккуратно, и учителей слушаться. Интересы же Харитона не всегда совпадали с требованиями школы. И тогда возникал конфликт. Харитона пробирали учителя, прорабатывали ученики, за него бралась мать. Он сопротивлялся как мог, твердо отстаивал свои позиции, неизменно терпел в этой борьбе поражение и постепенно озлоблялся на всех, замыкался в себе…

Яриська безошибочно чувствовала, что она была единственным человеком в школе, которому Харитон целиком доверял и к которому относился дружелюбно. Это ее волновало, приводило в смущение, и она ему платила тем же. Но девочка не знала, чем и как помочь другу, чтобы он был таким, как и все… — нет, чтоб стал гораздо лучше других!

Размолвка родителей натолкнула ее на некоторые, пока неясные, мысли. Она доискивалась причины, почему Харитон никак не может ужиться в школе. И поняла: потому что он не в ладу со школьными порядками. Пусть только начнет делать все так, как подобает ученику, и к нему сразу изменится отношение и взрослых и товарищей.

Яриська была убеждена: помочь ему может только она одна. Он ее послушается, будет делать все так, как она скажет. Она считала это своим долгом. Ведь ее мама — она сама все время об этом твердит — могла бы жить и в селе и даже в городе, а осталась в лесной сторожке только ради детей. А разве она, Яриська, не способна пожертвовать своим временем, развлечениями, отдать частицу своей энергии Харитону, для того чтобы он ежедневно готовился к урокам, хорошо знал то, что положено знать ученику, и не навлекал на себя учительский гнев? Он ведь хороший мальчишка, пожалуй лучше всех. Так почему бы ему не помочь? Тем более, что и отец так рассуждает, а он все знает, человека добрее, чем отец, Яриська не встречала.

По дороге Яриська обдумала свой разговор с Харитоном. Нет, она не будет говорить о совместной подготовке домашних заданий. Маленькая женщина, она инстинктивно пользовалась таким оружием, как женская хитрость. Сказать прямо — значит обидеть человека, унизить. Предложить помощь — значит сразу же провалить свой план: какой же мальчишка признает над собой власть девчонки? Она должна натолкнуть его на мысль прийти на помощь ей, Яриське. Вот, например, задание по географии. Может ведь оно показаться Яриське слишком трудным, ну просто совсем непонятным? Разве Харитон, уважая ее больше всех остальных девчонок, откажет в помощи? Да никогда! А там и в математике могут возникнуть кое-какие затруднения — и опять она к Харитону… Так и приучит его делать домашние задания.

Додумавшись до этого, Яриська вспыхнула от стыда и волнения. Невпопад отвечала она братишке, гадая, придет сегодня Харитон в школу или снова прогуляет.

Харитон прогулял. Ничего в том не было удивительного: Десна вскрылась. Половина ребят была на берегу, даже некоторые девчонки оказались там же. Правда, почти все слишком интересующиеся стихийными явлениями природы, едва завидев директора, помчались в школу. Харитона среди них не было. Он не такой человек, чтобы отказываться от задуманного. Давно ждал этого события, и теперь его не оторвешь от реки.

Наконец уроки закончились. Можно идти домой. Митько не ждал ее, отправился в лес, а Яриська тому и рада. Она лихорадочно раздумывала, как увидеться с Харитоном. И придумала маленькую хитрость. Выбежав из школы, сразу же подзадорила подружек:

— Девчонки, айда к Десне! Что мы, хуже мальчишек?

Подружки поддержали:

— Кто сказал, что хуже?

— Мы лучше — мы уроков не пропускаем…

— Правильно! Уроки закончились — теперь на реку.

Шумной стайкой девчонки направились к Десне, подходили к реке чуть ли не на цыпочках, боясь весенней стихии. К их удивлению, берег оказался безлюдным. Лед уже прошел, только кое-где плыли одинокие льдинки да белое крошево. Чернели бревна, щепки и мусор кружились в веселом хороводе, вода пузырилась и весело шумела.

Весна хозяйкой пришла на Десну.

Девочки радовались солнцу, весенним запахам, реке в песчаных берегах, радовались той поре, которая в детской памяти запечатлевается на всю жизнь.

Когда возвращались в село, Яриська еще издали увидела: в Харитоновой хате топилась печь, из трубы вился дымок. Наверно, тетка Галина вернулась домой и готовит Харитону ужин. Радостное настроение у Яриськи будто рукой сняло. Неудобно было заходить, при тетке Галине ни о чем с Харитоном не договоришься. И она отстала от подруг, сказала, что пойдет домой прямиком, возле Десны.

Но взгляд ее не отрывался от трубы Харитоновой хаты: почему из нее среди дня валит дым? Может, тетка Галина что-нибудь вкусное из города привезла? Интересно бы узнать, что она раздобыла для лавки…

Эта мысль была как нельзя кстати. Разве Яриська могла явиться домой, не разузнав, что привезено в магазин? Да мама сразу же обидно назовет ее самой последней вороной!

Яриська проскользнула на Колумбасов двор, полюбовалась аистами, дружно трудившимися в гнезде, затем несмело шагнула в хату.

Здесь хозяйничал Харитон. Как и полагается, поздоровалась. Харитон ей ответил. Он засмущался, но и обрадовался Яриське. Это не осталось незамеченным, и она сразу же почувствовала себя нужной здесь.

— Раздевайся, Яриська, гостьей будешь! — сказал он словами матери. — Книжки клади сюда. Их никто не съест, мыши у нас книг не читают.

Харитон настраивался на шутливый тон, и это Яриське понравилось.

— Ну, как вы здесь поживаете? — заговорила она, тоже подражая матери. — Вижу, гостей не ждали, не надеялись…

— И в мыслях не держал! А кота у нас нет, чтобы на припечке сидел да гостей намывал.

— А где же ваш кот? — удивилась Яриська.

— Как весной в гульбу ударился, так, видать, где-то шкурку и потерял, — мамиными словами пояснил Харитон.

— А наша Мурка дома сидит. Побегает, побегает по лесу, мышку поймает — и домой. Боится, чтобы Митько не утопил котят…

Разговор завязался.

— А где же тетка Галина? — поинтересовалась Яриська.

— Еще не вернулась, — насупился Харитон.

— Да? А кто ж тебе печь топит, готовит?

Печь топилась. Возле горячих углей стояли два горшочка; в одном Харитон варил себе суп с сушеной рыбой, в другом — пшенную кашу.

— Не велика мудрость, — с видом безразличия произнес он. — Сам варю, раз хозяйки нет дома…

— Ой, да ты и варить умеешь? — всплеснула руками девочка. — Мужское ли дело — варить?

Тут Яриська чем-то напомнила тетку Тоньку.

— У тебя язык отвалился бы, если б меня позвал? Да я тебе что хочешь сготовлю: и борщ, и кашу, и вареники — все умею…

Девочка почувствовала себя в своей стихии. Хотя ей и не приходилось ничем подобным заниматься, но разве она не видела, как все это делает мать? Да что она — разве не женщина, которой сама судьба велела возиться у печи? А откуда он, письмоносец-Харитон, эту премудрость знает, что кухарничать взялся?

Харитон ничего на это не ответил, только с нескрываемым восхищением наблюдал, как Яриська, взявшись за ухваты, хлопочет возле печки. Она еще не выросла, поэтому поднималась на цыпочки, пыхтела и напрягалась, пока наконец не вытащила из печи горшок, в котором кипел суп. По хате распространился вкусный запах рыбы, от которого даже у Яриськи потекли слюнки.

— Ты солил?

— Два раза…

— Два! — недовольно передразнила Яриська. — Так и пересолить можно…

Она взяла деревянную ложку, зачерпнула из дымящегося горшка ухи, подула на нее, отхлебнула. И сразу же, сморщившись, выплюнула.

— Ну и повар! Да это же рассол!

— Не может быть! — не поверил Харитон.

Яриська молча утопила ложку в горшке и, зачерпнув, подала Харитону:

— Попробуй!

Харитон, набрав полон рот ухи, тут же выплюнул ее в ведро. Яриська торжествовала, а он оправдывался:

— Видать, рыба сама по себе солона, а я еще подсолил…

— То-то же, не брался бы не за свое… Куда этот суп?

— Да никуда… Кашу есть будем.

Яриська отставила горшок с супом в сторону и принялась доставать кашу. Еще не вытащив ее из печки, ошарашила парня:

— Наелся, Харитон, и каши. Да она ведь у тебя через верх полезла! Сколько ты воды налил, сколько пшена засыпал?

Харитон молчал. Он не помнил, какой придерживался пропорции.

А Яриська еще и принюхивалась к каше придирчиво.

— К тому же и пригорела! — торжествующе заявила она.

Харитон повесил голову. Что голодным остался, не беда, а вот опозорился перед девчонкой… Эта противная девчонка не вытерпит, обязательно разболтает. Ребята проходу не дадут ни в школе, ни на улице. Бросил взгляд на нее:

— Ну пригорела… А тебе что? Жалко?

Яриська с испугом смотрела на Харитона. Она не могла понять, в чем перед ним провинилась. Ничем его не обидела — не у нее каша подгорела. Харитон сам виноват, что, не умея, взялся за дело. Однако она не возмутилась. Знала, что мужчины всегда сердятся на других, когда сами наделают глупостей. И в таких случаях надо им уступить, развеселить, а не злить еще больше.

— А ты думаешь, у меня никогда ничего не пригорало? — округлила глаза Яриська. — Ого! Сколько раз! Когда первый раз варишь что-нибудь, обязательно пригорит… Потом знай: пшенную кашу вообще варить трудно, это не манную или гречневую.

Харитон сразу растаял. Ну, уж если у самой Яриськи не раз пригорало, если пшенная пригорает почти у каждого, то можно не беспокоиться. И Яриська не разболтает, и, оказывается, ничего в этом особенного нет. Яриська, заметив, что ей удалось разогнать тучи, повела разговор так, что совсем развеселила Харитона:

— Как-то я первый раз варила тыквенную кашу, так смеху было на всю сторожку! Насыпала пшена в чугунок больше чем до половины, долила водой — оно как поперло из чугунка, так я подбирала-подбирала, полное корыто каши насобирала!..

Харитон, представив, как из чугуна лезла каша, как перекладывали ее в корыто, рассмеялся. Хорошо, что ему не понадобилось корыто.

— Да ну ее к бесу, эту кашу! Давай лучше, Яриська, поедим сала с хлебом!

Тут девочка смело перешла в наступление:

— Пойдем лучше к нам. У нас сегодня дома вкуснотища — крупянка[1]. Мама жарила, кому-то же надо есть?

У Харитона аж засосало под ложечкой. Крупянку он любил. Но ему не очень-то хотелось попадаться на глаза тетке Тоньке. Яриська мигом поняла причину его колебаний, поэтому опять схитрила:

— Мамы, кажется, нет дома; они с отцом, наверное, в лес уехали. Весна, работы много, а обед в печи стынет…

Харитон решился. Тем более, что представил себе приятную прогулку с Яриськой по березовой роще. Соку березового попить.

— Только пойдем прямиком, — поставил он условие.

Яриська безошибочно угадала, чего боится Харитон: увидит кто-нибудь из школьников их вместе, дразнить начнут. Она с радостью согласилась:

— Только прямиком!

— И ледоход посмотрим.

— Лед уже не идет.

— Кто тебе сказал?

— Сама видела…

— Плохо смотрела.

— Вот еще!

— Ну, все-таки глянем!

Вскоре они вышли к Десне. По реке, крошась и разламываясь, скрежеща и шелестя, густо плыли льдины. На изгибе реки раньше образовался где-то затор, а теперь его прорвало и лед шел в полную силу.

— Ну, что я тебе говорил? — торжествовал Харитон.

— Честное слово, не было!

— Это вы так смотрите, — не уступал Харитон. — Не разберетесь как следует, а потом людей путаете…

Яриська не обижалась. Действительно, получилось так, как чаще всего бывало с самим Харитоном: не виноват, а вина валится на его голову. Знала Яриська: в таких случаях лучше помолчать. Харитон скоро оставил ее в покое, только посматривал свысока, будто на ребенка, от которого можно ждать всяких промахов и которому все надо прощать.

Яриськины предположения не оправдались. Мама была дома, а крупянкой в сторожке даже не пахло. Только и всего, что тетка Тонька встретила их ласково и приветливо. Она как раз доставала из погреба картошку на семена и рассыпала ее по веранде на солнышке — пусть прогревается.

— А, приплелись, помощнички! — выпрямившись, улыбнулась она. — Как раз вовремя, а то у меня уже спину ломит…

— Мамочка, ты нам дай хоть что-нибудь перекусить — мы тебе потом всю картошку мигом перетаскаем! — щебетала Яриська.

Антонина не сразу принялась накрывать на стол. Сперва поинтересовалась:

— Разве тетка Галина вас не накормила?

— Да ее до сих пор нет.

— Это как же так — нет? Когда же она уехала?

— Да вот уже третий день… — пояснил Харитон.

— Так что, с товарами задержка или как? — самое себя спрашивала тетка Тонька, а на лбу у нее собирались морщины и в глазах как бы промелькнула некая догадка.

— Десна разлилась, лед идет, вот она и запоздала, — щебетала Яриська.

— Десна-то Десна, — рассуждала тетка Тонька, — да только… И какие ж товары она получила? Не знаешь, Харитон?

Харитон, конечно, не знал. Тетка Тонька пожала плечами, забеспокоилась:

— Чудно, право… Ну, ледоход путь перекрыл… Да ведь мост есть, за три дня объехать бы можно…

— Какие сейчас мосты? — возразила Яриська. — Тот, что возле райцентра, — разводной, в ледоход не работает. А тот, что в Черепове, — не близкий путь!

Тетка Тонька пошла к колодцу мыть руки. Никак не могла успокоиться:

— Удивительное дело… И как она могла задержаться, да еще с товарами? Небось что-нибудь дефицитное получила; может, ткань какую, или платки, или одеяла… Где столько времени пропадать с товарами?

Ели постный борщ с грибами, молочную кашу. У Евмена корова давно уже отелилась, молока хватало. Пили компот грушевый.

— Мама, а крупянка? — разочарованно протянула Яриська.

— Завтра…

— А где папа?

— Где ж ему быть — по лесу шатается.

— А Митько?

— Дело известное — отцу помогает.

Мать отвечала машинально, была озабочена другим: Галина из головы не шла.

— И никаких вестей от матери не было? — допытывалась она у Харитона. — Никто не видел ее?

— За Десной ведь никто не был…

Ребята ели с большим аппетитом. Одноклассники, они не стеснялись друг друга: ели, соревнуясь, из одной миски. Когда дело дошло до компота, Яриська вдруг вспомнила:

— Говорят, когда начался ледоход, на реке кто-то кричал…

— Кричал? — Тетка Тонька тревожно заморгала ресницами, будто ее током ударило. — А кто слышал? Кто видел?

— Никто не слышал, никто не видел. Люди говорят…

Тетка Тонька вздохнула свободнее.

— Как же так — не слыхали, не видали, а говорят?

— Людей не знаете? — подражая матери, заметила Яриська.

— Да, уж чего только люди не выдумают… — задумчиво произнесла мать, убирая посуду.

После обеда все занимались картошкой. Тетка Тонька насыпала корзины и подавала их из погреба, Харитон носил на веранду, а Яриська рассыпала по полу ровным слоем. Работа шла быстро. За какой-то час все было кончено. Тетка Тонька осталась довольна:

— Вот что значит всем вместе взяться! Одна таскала-таскала, а работы не видно. А как артелью — сразу закончили.

Ребята также вздохнули облегченно. Теперь можно и за домашние задания браться.

— Харитон! — просит Яриська. — На завтра такие задачи задали — ну никак не решить. Помоги, пожалуйста!

При других обстоятельствах Харитон, конечно, не взялся бы за них. Сейчас же был вынужден из-за одного того, что просили его так вежливо, обращались к нему с таким доверием, будто он мастер решать задачи. Самое же важное заключалось в том, что не кто-то просил его помощи, а сама Яриська, для которой у него не существовало отказа.

Они уселись за стол. Солнце уже клонилось к горизонту, красные блики пробивались сквозь вершины деревьев. На землю ложились вечерние тени. В хате еще было светло. Солнечные лучи играли на белоснежных стенах, розовела клетчатая чистая клеенка. Задачи были не такими уж трудными. Харитон в них разобрался хотя и не сразу, но все же лучше Яриськи. На этот раз она оказалась совсем непонятливой, долго ей пришлось вдалбливать, пока наконец дошло. А еще отличница! Верно говорят о девчонках, что они не умом одолевают науку, а терпением. Сидят подолгу за книжками — вот у них и знания. А Харитон долго сидеть не может. Нужно, чтобы его кто-то заставил, тогда он за полчаса со всеми уроками справится.

Хитрющая все же эта Яриська! Наверно, у матери научилась! Такой незнайкой прикинулась перед Харитоном, что тот расцвел, гордясь собою. За какой предмет ни возьмутся — плавает Яриська. Харитон ей и так рассказывает, и этак доказывает — никак до нее не доходит. Уже самому все ясно и понятно, вот тогда-то поймет и Яриська, похвалит восторженно:

— Ну и голова у тебя, Харитон! Как у самого учителя. Все на ходу ловишь, а я пока додумаюсь… Если бы так каждый день помогал, горя б не знала.

В хате совсем стемнело, солнце закатилось за горизонт, а они все сидели за столом. Уже дядька Евмен вернулся; Митько, разгоряченный и возбужденный, пропахший сосною и талым снегом, в хату влетел. Долго сновал по комнате, поглядывал на Харитона и Яриську, фыркал да улыбался, а когда вошли родители, выпалил:

— Жених с невестой за стол уселись!

Яриська вспыхнула, рассердилась:

— Митько, сейчас схлопочешь!

— Молодой с молодою! — подпрыгивал на одной ноге Митько у порога.

— Вот сейчас дам! Скажите ему, мама!

Отозвался Евмен. Мягко, с затаенным смешком в голосе:

— А ты что сердишься, глупенькая? Не старые же, молодые оба…

Дядька Евмен тоже расспрашивал Харитона о матери, покашливал да ходил по хате, а когда парнишка стал собираться домой, пригласил остаться ночевать — ведь уже ночь на дворе.

— А если мама вернется? — заколебался Харитон.

— Лед еще с неделю идти будет…

— Может, она через мост?

Его провожали все, только Митька не было. Он носился по лесу с собаками, которые, слышно было, лаяли где-то далеко. На дворе уже совсем стемнело, на небе высыпали звезды, над Боровым всходила луна.

— А снега в лесу дотаивают, только в чаще слежались в лед, — говорил Евмен. — Может, остался б, парень, а то еще волки напугают…

— Так я их и испугался! — с гордостью глянул Харитон на притихшую Яриську.

— Ну, как знаешь…

— Спокойной ночи!

— Будь здоров!

— Привет маме передай! — пропела тетка Тонька.

— Хорошо.

— Да в школу завтра не опаздывай! — пропищала вдогонку Яриська.

— Не опоздаю…

Яриська была довольна. Харитон даже не заподозрил, что она заставила его выполнить те самые задания, о которых он не желал и слышать. Теперь она его крепко приберет к рукам и выведет в люди!

Между родителями шел свой разговор.

— Что-то мне не нравится Галинина поездка, — начал Евмен.

— И я говорю, — согласилась на сей раз жена с мужем. — Тут что-то неладно. Может, товары какие дефицитные получила да в чужие села подалась? Знаешь ведь, какой барыш можно иметь? Лишняя копейка никому не мешает…

— Галина не такая, на это не пойдет.

— Ой, ой, ну и сказал! — сразу вскипела жена. — Будто кто себе враг! Лед пройдет, и она явится. Вот увидишь! Только уже без товара… А я так ждала, думала, может, на наволочки чего привезет или одеяло…

— Ежели получила, то привезет. Галина не такая, — стоял на своем Евмен.

Уже собирались войти в хату, а тут Тонька снова забеспокоилась:

— Ты ничего не слыхал? Болтают, будто кто-то на реке кричал, в ледоход будто попал…

Евмен остановился как вкопанный:

— Что ты несешь? Где, кто кричал?

— Да никто не слыхал, а все говорят. Спроси у Яриськи.

Недоброе предчувствие овладело Евменом. Он молчал, не двигаясь с места, думал.

— Ну, чего стоишь? Иди ужинать…

— Ох, что-то мне нехорошо, Тоня, что-то недоброе случилось…

— Ты о чем?

— Не нравится мне эта история с Галиной.

— Ну, завел! Ничего с ней не случилось. Она баба деловая. Вот увидишь, как на дефиците заработает…

Харитон тем временем шел домой. Пробирался подсохшей дорогой в село. За вчерашний и сегодняшний дни земля жадно выпила воду, деревья наливались соком, терпко пахли еще не раскрывшиеся почки. Из лесу повеяло прохладой, но Харитон ее не почувствовал — он был в плену своих мыслей. Временами косился на темную чащу леса — все же побаивался волков. Ходили слухи, что они подходят к самым домам.

Он думал о Яриське. Славная девчонка, жаль, что не сестра ему. С такой не стыдно и по улице пройти, домашние задания выполнять. Тогда б не стали дразниться, а так, раз она чужая, хоть и дядьки Евмена дочка, даже Митько разные глупости сочиняет: «Молодой, молодая»!..

Впрочем, Харитон не сердился на Митька. Ему понравились слова дядьки Евмена насчет «молодых». Тогда почему не быть молодым Харитону? А уж если говорить про невесту, то кто может быть лучше Яриськи?

Что-то теплое и ласковое разливалось в груди парнишки. Ему уже сейчас хотелось быть не школьником, а хотя бы лет на пять, а то и десять постарше. Стать женихом, одним словом. И Яриська пусть бы была молодою. В белом-пребелом платье, с такой красивой наколкой на голове.

Харитон вздохнул. Видение рассеялось. Пока он учился всего лишь в седьмом классе. Да и то вот уж который день не был в школе. А для того чтобы стать когда-нибудь «молодым», нужно учиться. Яриська это знает — недаром предупредила: не опаздывай.

И Харитон решил не опаздывать. Сразу как-то спокойнее стало на сердце.

«Кооператорша утонула…»

Кто первый в Бузинном произнес эти слова, по сей день тайна. Сколько ни докапывались потом, так и не узнали. Никто их первым не произносил. Так же как никто не слышал и не видел трагедии, что разыгралась в ту злополучную ночь на Десне. Вот не говорил этих слов никто в селе, и всё тут, а они, будто полая вода, проникали всюду, не минули ни одной хаты, ни единого человека.

Односельчане ужасались, не хотели этому верить, но все уже знали, что их кооператорши нет и никогда не будет. Горевали, печалились; женщины, кто пожалостливсе, роняли слезу. И все-таки надеялись: может, это и неправда, дурной слух; вдруг мать Харитона возьмет да и вернется, отомкнет ржавый замок на дверях лавки, широко распахнет двери, и пойдет торговля…

Но на дверях сельской лавки неподвижно висел большущий замок, витрины были надежно закрыты деревянными ставнями на крепких болтах.

О гибели сельской кооператорши говорили на улице, по хатам, в бригадах, на ферме, в поле. Говорили в школе учителя и ученики. В село пришло горе, люди ходили подавленные, в трауре — Галину Колумбас в Бузинном любили. Бузиновцы горевали о Харитоне. Председатель в сельсовете советовался с людьми.

— Ну, что будем делать с мальчонкой? Надо бы присмотреть, воспитать, а кто возьмется?

В правлении колхоза толковали об этом же, охали, ахали.

— Вот беда-то какая! Парнишка покуда ни о чем не догадывается, а что будет, когда узнает?

Яриська узнала об этом сразу, как только подошла к школе. Ей навстречу выбежали подружки.

— Ты слышала?

— Что? — насторожилась Яриська, не без оснований связывая тревожный вопрос с Харитоном.

— Так ты ничего не знаешь?!

— А что я могу знать? — У Яриськи замерло сердце.

— Да наша кооператорша…

— Харитонова мама…

— Да, да, мать Харитона утонула!

Яриська не верила своим ушам. Обводила взглядом толпу девчонок, смотрела в глаза то одной, то другой, стараясь уловить в них искорки смеха, обнаружить неумную и жестокую шутку, но видела — ее не обманывают. Вспомнила — мать говорила, что тетка Галина повезла дефицитные товары в дальние села. Тогда не поверила, а теперь ей так хотелось верить этому!

— Выдумка… — произнесла она наконец. — Тетка Галина, наверно, торгует в других селах.

Девочки с сожалением, как на ребенка, посмотрели на Яриську.

— Сказано, утонула — значит, утонула.

— А кто видел?

— Никто не видел…

— А кто слышал?

— Никто не слышал…

Да, в Бузинном никто этого не видел, не слышал, но знали все.

Только Харитон Колумбас не знал ничего. Он проснулся рано, позавтракал — съел ломоть хлеба да кусок сала с луковицей. Полюбовался аистами. Они старательно трудились. Хотя ночью холодный ветер нагнал с севера тучи, моросил дождик, аисты таскали разные тряпки, палки, старательно ремонтировали порядком разрушенное за зиму гнездо. От них не отставали воробьи. С веселым чириканьем они носили в клювиках соломинки, перышки, примащивались под аистиным гнездом, считая, что закон о неприкосновенности жилья этих птиц автоматически перейдет и на их жилище. Иногда воробьи, нахохлившись, затевали ссору, потом так же быстро мирились и принимались за работу. С интересом, улыбаясь, Харитон наблюдал за всем этим и лениво жевал хлеб.

Подкрепившись, некоторое время раздумывал, как быть: пойти в школу или на Десну? Пошел бы, пожалуй, на реку, да погода плохая. В школу идти тоже не решался — Мария Петровна ему все припомнит, да и директор, вероятно, на сегодня отложил вчерашний разговор. Он пропустил бы уроки, если б не вспомнил, что вечером обещал Яриське непременно быть в классе. Вздохнул, насупился. Случается такое с человеком: пообещал кому-нибудь что-то сделать, а придет срок — нелегко исполнить. Нехорошо такой девчонке, как Яриська, идти наперекор, а хорошо ли перед всем классом выслушивать нотации Марии Петровны?

Сегодня-то он имел право не ходить в школу. Мамы не было до сих пор. И что она себе думает? Уехала в город, запаслась товарами, а теперь месяц там будет сидеть, что ли, пока лед пройдет?..

Скоро ледоход должен кончиться. Но пока наведут переправу, пока паром наладят, чего доброго, и к вечеру не попадет домой. Времени бить баклуши оставалось достаточно. Мама будет ругать? А у него оговорка: ждал ее, не мог бросить дом без присмотра. Главное — придерживаться твердо одного, и тогда никто ничего не сделает, не подкопаются ни дома, ни в школе.

Харитон, хоть и неохотно, все-таки стал собираться в школу. Слишком большим авторитетом для него была Яриська. Просто невозможно идти против воли этой девчонки!

И еще одна причина заставляла пойти на урок. Он знал, что за прогулы придется отвечать. Его за это как следует накажут, будут при всех ругать. Как ни странно, это его не пугало. Наоборот, он жаждал скрестить шпаги с учителями, с самим директором. Пусть узнает Яриська, что он не трус, не тюфяк, а человек, который умеет постоять за себя.

Харитон достал из угла залежавшийся там портфель, сложил нужные книжки и тетради и отправился в школу. Правда, не сразу пошел, а сделал круг — побывал на берегу Десны, убедился, что лед прошел, полюбовался, как стремительно несет река желтую вспененную воду и все больше выходит из берегов. Значит, мама будет торопиться, подумал Харитон, чтобы паводок не отрезал ее от своего села.

Не спеша хорошо утоптанной тропкой побрел к школе. И с удовольствием отметил, что все встречавшиеся с ним как-то особенно приветливо, подчеркнуто-вежливо отвечают на его «здравствуйте», даже останавливаются и внимательно смотрят: Харитон это или не Харитон? Расспрашивают про маму: так и не вернулась? Скажи ты, какая беда, заперла себе лавку, уехала и до сих пор нет! Задает хлопот эта Десна каждую весну, не одно, так другое…

Школьники встретили Харитона сдержанно: не бросились к нему навстречу шумной гурьбой, не спрашивали, почему прогулял, не подсмеивались. Харитон забеспокоился: не пустил ли этот Митько среди них слушок насчет жениха с невестой? Митька́ не было видно, а Яриська стояла в толпе девчонок, смотрела на него ясными глазами. Что значит свой, близкий человек!

Харитон опасался, что на него накинутся учителя, подготовился огрызаться, но учителей пока не было видно. Из-за угла показался директор, поздоровался с учениками, глянул как-то странно на Харитона и ушел.

Харитон бодрился, скрывая свою неловкость и вину.

— Живы? — подмигнул он вместо обычного приветствия ребятам. — Чего вылупились? — бросил девчонкам.

На него смотрели молча. Трудно было понять, что светилось в десятках глаз: сочувствие, любопытство? Ему даже стало немного не по себе: наверно, весь класс, вся школа возьмутся его прорабатывать.

Не успел ничего сказать, и ему никто ни слова. Зазвенел звонок. В Бузиновской школе он еще не электрический. Уже несколько лет прошло, как село электрифицировали, а техничка все ручным звенит.

Когда звенит звонок, уже не до разговоров. Школьники толпятся в коридоре, расходятся по классам, кричат, а для чего — никто не скажет и не знает.

В этой сутолоке к Харитону пробилась Яриська.

Заглянул ей в глаза и весь расцвел. Чтобы Яриську увидеть, разве ради одного этого не стоило идти в школу!

— Ну, молодец, что не опоздал! — похвалила она.

Не успели усесться за парты, книги разложить, как в класс вошла учительница. Первый урок — математика, поэтому это была Мария Петровна, та самая, которая обещала как следует «погонять» Харитона. Но он ее ничуть не испугался. Вчера с Яриськой выполнили все задания, он помнил задачи, как таблицу умножения, наизусть. Ему даже хотелось, чтобы учительница первым спросила его: тогда он всем покажет, а в первую очередь Яриське, что Харитон — не такой уж слабак.

Настороженно, исподлобья смотрел он на Марию Петровну, а она была будто сама не своя, то и дело вытирала нос платочком, видно, в ледоход простудилась. Учительница она молодая, всего пятый или шестой год работала, но характером отличалась твердым, была требовательна, никому не давала потачки, даже Харитону, несмотря на то что дружила с его мамой. Харитон уважал и любил учительницу за то, что она никогда по всякой мелочи матери не жаловалась, а если и поднимала в их семье бучу, то уж не зря.

Мария Петровна почему-то наклонила голову. Класс затих в ожидании, а она не спешила начать урок, прошлась по рядам, остановилась возле окна и смотрела во двор.

Затем учительница провела перекличку. Когда дошла очередь до фамилии Харитона, на какой-то миг остановилась, наверное, хотела упрекнуть за прогулы, но, раздумав, продолжала называть фамилии дальше. Харитон с нетерпением ждал, что Мария Петровна вот-вот примется за него, а она прошлась перед классом и начала урок.

— Кто хочет рассказать, как он решил первую задачу? — спросила она.

Ученики переглядывались, перешептывались, никто не вызвался. Да оно и не удивительно: кому охота добровольно подставлять свою голову? Харитон эту задачу хорошо помнил. В другой раз он тоже молчал бы — ждал, пока вызовут, потому что выскочек школьники не любят, — но сегодня он решительно поднял руку. В некоторой степени это было вызовом учительнице. Так и поняли семиклассники, одобрительно загудели. Только Мария Петровна ничего подобного не подумала, с удивлением взглянула на добровольца:

— Колумбас? Ну хорошо, отвечай, Харитон. Расскажи, как ты решил задачу.

Харитон бодро вышел к доске, взял мел, принялся молча писать цифры, делить и множить, складывать и вычитать. Яриська внимательно следила за каждым действием. Остальные — кто сочувственно, кто равнодушно, скорее наблюдали за самим Харитоном, чем интересовались задачей. Учительница тоже смотрела на доску, но чисто механически улавливала суть задачи. У нее перед глазами все время стояла мать этого мальчика, который так проворно, с подчеркнутой смелостью писал цифру за цифрой, видимо желая реабилитировать себя в глазах учительницы. Мария Петровна была уверена: Харитон еще не знает того, что известно всем. Ей было жаль паренька. Она, как и все, не представляла, как повести себя с ним, что ему сказать, чем утешить, как смягчить горькую весть, которую он, безусловно, скоро услышит. Учительница думала не только о задаче, которую правильно и уверенно решал мальчик, но и о своих учениках. Нет, это уже не те дети, с которыми она встретилась несколько лет назад. Это уже сознательные, взрослые люди, которые умеют в трудный момент держаться достойно. И все же она побаивалась, что кто-нибудь вдруг проговорится, нанесет рану в самое сердце Харитона. А ведь еще точно неизвестно, что именно случилось с Галиной. Возможно, она просто где-нибудь задержалась, ее разыскивают, выясняют. Не может же человек так неожиданно, так нелепо погибнуть…

Мария Петровна тешила себя этой мыслью, хотя и мало верила в то, что думала. Она тоже родилась в придеснянских местах, выросла возле реки и прекрасно знала, как коварна и беспощадна река во время ледохода и паводка. Не было весны без человеческих жертв. Но ей очень хотелось, чтобы все обошлось, и тогда бы она искренне порадовалась за подругу и ни за что не простила бы этому неслуху и прогульщику…

Харитон скоро совсем освоился, забыл о том, что должен отвечать за свои проступки. Заметив особенное внимание товарищей к себе и не получив от учителей замечаний по поводу своих выходок, он стал чувствовать себя совсем уверенно, как и надлежит герою дня. От него ни на минуту не отходили девчонки, ему все время улыбались глаза Яриськи. И он решил, что больше прогуливать не будет, наверстает упущенное и станет учиться так, чтобы мама и учителя были им довольны. Когда уроки закончились, — а они сегодня для Харитона совсем не тянулись, — и когда Яриська пригласила его к себе в гости, он охотно согласился проводить ее до лесной сторожки. Только выторговал право идти дорогой, что шла мимо лавки и его дома; хотел еще раз проверить, не вернулась ли мама.

Матери не было. И они с Яриськой отправились напрямую, знакомой тропинкой по берегу Десны, через густо усаженные пушистыми котиками тальники к березовой роще.

Весна боролась с зимою. Ночью с севера налетал холодный ветер, иногда в воздухе крутилась снежная белая крупа, по утрам из оврагов и заводей подымался густой туман, а уже к завтраку выглядывало солнце, земля начинала парить, луговые озерца незаметно наливались и сияли небесною синевой.

Снега сошли. В полях чисто, приветливо, только купались в воде низинки, но это не мешало весенним работам. Вышли в поле колхозники, загудели моторы. Где пахали, а где подкармливали озимые. Уже и овес готовились сеять, помня, что если его «кинешь в грязь, то будешь князь».

На придеснянских лугах было безлюдно. Сюда возвращались птицы. На обнаженные берега озер, где зазеленели бледные побеги аира и камыша, в ложбинки, где уже выпустил первые бутоны желтоцвет, по вечерам и утрам, парами и поодиночке падали селезни и чирята; кигикали и стонали над лугом чайки, посвистывали кулички; сороки на вершинах деревьев старательно присматривали за похожими на косматые папахи горцев гнездами, добывали свою аистиную поживу аисты.

На пригорке вблизи Борового в зарослях лозняка нашел для себя приют лосенок. Всего на каких-то два-три шага отступил он от реки в тот момент, когда вскрылась она и с шумом понесла на своей могучей спине взломанный лед. Лосенок испуганно озирался, забыл о колющей боли в ноге, ждал свою маму — лосиху. Она почему-то мешкала, стояла поодаль на льдине, видимо стараясь сообразить, какая еще напасть поджидает их на том берегу. Так и не понял лосенок, что произошло с его мамой, куда она девалась. Он испугался треска и шума, прокатившихся над рекой, и, позабыв про больную ногу, бросился наутек. Пробежал он совсем немного, потому что ногу свела такая резкая боль, что он даже не мог ступить на нее. А еще больше испугался того, что позади не слышно было матери. Остановился лосенок, оглянулся и ничего не увидел, кроме какого-то неведомого хаоса, дикой и страшной, непонятной ему разбушевавшейся стихии. Ведь он не знал, что река зимой живет подо льдом, а весной с силой высвобождается из-под него. Лосенку казалось, что сама земля зашевелилась, разламывается на куски и это разрушение настигнет и поглотит его. Не дожидаясь матери, он поковылял дальше.

Малыш плелся в поисках безопасного места, такого, куда бы не доносился этот неприятный, угрожающий шум, это незнакомое ему дыхание реки, воспринимавшееся им как громадная опасность, грозящая смертью. И лосенок, превозмогая боль в ноге, хромая, удалялся от Десны через луга, туда, где пойма переходила в плодородные колхозные поля. Он все время озирался и прислушивался; ему не верилось, что кто-то страшный и неизвестный отобрал у него маму, его верную и сильную защитницу.

До самого рассвета, пощипывая веточки, плелся лосенок все дальше от угрожающего шума, от той злой силы, с которой, наверно, до сих пор борется его мать — лосиха. На день он спрятался в густом лозняке, там, где начиналось поле, пересеченное оврагами, по которым густо лепились кусты боярышника, тянулись кверху молодые березки и так вкусно и аппетитно пахли заросли осинника. Пожевав молодых лозняковых побегов, лосенок облюбовал полянку, покрытую рыжей, под масть его шерсти, осокою, и улегся отдохнуть.

Но спать он не мог. Нога ныла от тягучей боли, словно хищный волк вцепился в нее зубами и грыз без пощады, а кроме того, он неустанно прислушивался ко всем звукам и шорохам, чтобы не пропустить появление матери.

Лосиха не появлялась. Ни на следующий день, ни на следующую ночь, ни позже. Лосенок заскучал. Нога болела все сильней и сильней. Лежал в осоке, ко всему безразличный… Чувствовал, что он беззащитен. Стоит на него наткнуться не только двоим, а хотя бы одному волку — и он погиб. Единственной защитой была осока. Обгрыз вокруг себя лозу, старые стебли осоки, тупой мордочкой рыл влажную землю — хотелось пить. Ему грезились густо-зеленые рощи, высокие сочные травы и горьковатые, терпкие побеги осин. Его не раз пугали трепетом сильных крыльев кряквы, сорока долго не давала покоя, громко скликая всех на расправу с лосенком.

Сам того не понимая, лосенок ждал своей гибели. И погиб бы, если б не любознательность и непоседливость некоторых учеников Боровской средней школы.

Есть такие ребята, которым не сидится ни в школе, ни дома, ни в селе, когда по земле шествует весна. Их тянет, словно магнитом, в далекие походы — в лес, на луга, к реке, в поле. Им хочется все видеть, все знать. Что, уже прилетели утки и положили в гнезда яйца? Ждут сороки сорочат? Ползут ли в лугах по высоко скошенной траве полосатые вьюны? Уже пророс в озерах рогоз, молодые стебельки которого вкуснее любого лакомства? Интересно ребятам и увидеть, и попользоваться, если выпадет случай, всей этой благодатью. И спешат юные следопыты, никем не ведо́мые, никем не поощряемые, куда им заблагорассудится, узнаю́т первыми все, все первыми открывают и рассказывают другим.

В этот день пятеро восьмиклассников решили прогуляться за Боровое, побродить по местам, где поле граничит с лугом. Взяли ножи — без ножа что за путешественники? — обмотались веревками — без веревки в дальнюю дорогу не выходи! — запаслись хлебом и салом — на природе есть хочется как нигде! Оделись легко — случалось десятки километров преодолевать в таких походах. Никому ничего не сказав — что за поход, когда о нем все знают? — отправились в путь.

Шли весело, любовались делами чародейки-весны, оживленно переговаривались. Потом заспорили: куда лучше направиться, какими тропами? Не придя к общему мнению, все же быстро продвигались вперед. Их приветствовали ожившие поля, зеленые озими, овражки, в которых еще бурлила вешняя вода, озерки в низинках, не избавившиеся пока от ледяных «плотов», плававших от одного берега к другому.

Вспугивали зайцев. Худющие после зимовки, с невылинявшей шерстью, они в испуге неслись куда попало, а ребята бежали за ними, весело покрикивая. Если бы зайцы разбирались в намерениях людей, им не стоило бы вот так, сломя голову, удирать — наши путешественники вовсе не собирались на них охотиться или причинять им вред. Интересно было напугать длинноухого труса, вот и пугали.

Поднимали на крыло диких уток; после ночной кормежки они спали на кочках, отдыхали в ожидании тьмы, не рассчитывая на появление незваных гостей. Уткам вслед не кричали, даже не размахивали руками, только подолгу следили за их полетом над озерами, стараясь заприметить, где сядут, и вели меж собой разговор:

— В этом году есть утка…

— Парами летают…

— Будут выводки.

— Все равно охотники перебьют!

Тревожили сорок. Те неустанно стерегли свои гнезда, каждого непрошеного замечали издалека, стрекотали сердито, созывали всех соседей, кружили поблизости, перелетали с дерева на дерево, отводя нападающего.

— Уже, гляди, птенцов высидели…

— Какой шустрый! Попробуй сам посиди!

— Много ты знаешь! Сорока кладет яички, еще когда снег.

— Ну и пусть, тоже мне промысловая птица…

— Тебе лишь бы промысел…

Остановились на холме. В поле урчали моторы — здесь, на возвышенности, снег сошел рано, земля просохла, можно пахать. Внизу, на лугах, блестели озера, в них устремилась вода из Десны. Во многих местах она разливалась чуть заметною пленкой, катилась по стерне, пробиралась в каждую ложбинку.

— Рыба, наверно, пошла на свежую воду…

— Вьюн первым полезет из болотец.

— Карась тоже любит паводок…

Рассматривали все вокруг, опять спорили: куда идти? Одни говорили — вперед, другие тянули на пойменный луг, а кто-то советовал завернуть к трактористам, посмотреть, как идет в поле работа.

Решили пробраться на луга, к озерам, взглянуть, не идет ли там очумевшая за зиму рыба. Один за другим пробирались овражками, путаясь в густом лозняке, покрытом пушистыми сережками, полном звона оживших пчел.

Лосенок почуял ребят издали, замер, зная, что приближается опасность, согнал тяжелую сонливость, замотал крупною головой, прислушивался к чужим голосам, не ведая, как ему быть. Понял малыш, что пришли люди, те, которых не боялась старая лосиха. Они привозили в лес сено и охапки вкусных веток. Он и боялся людей, и в то же время хотел их видеть. А люди, перекликаясь, пробирались густым кустарником, приближались. Лосенок тревожно подергивался, стараясь подняться на ноги, чтобы убежать.

Собрав все свои силы, он все-таки встал. На передние встал легко, но задние, особенно левая, отказывались повиноваться. Было так больно, что лосенок даже присел, потом заковылял в сторону, уступая людям дорогу.

Так бы незаметно для людского глаза он и исчез, если б один из ребят не набрел на его лежбище. Он сразу поднял тревогу. Спустя минуту следопыты окружили свежеутоптанное место лежки, заспорили:

— Глядите, волчище здесь отлеживался!..

— Ну да, волчище! Вот сказанул! Коза дикая.

— Коза? Разве она так вытопчет?

— А по-твоему, волк жрет лозу?

— Стойте, хлопцы! Это, наверное, лось…

— Тоже мне сказал — лось! Лось бы пол-леса вытоптал.

— Но ведь и не зайчик!

Наконец кто-то заметил следы лосиных копыт, и спор сразу прекратился.

— Корова небольшая или теленок.

— Ага, и она одичала…

— Да лось же, ей-богу, лось! Молодой только…

— А может, и правда лось!

На том согласились и двинулись по следу. Смотрели внимательно: след был чуть заметен, на лугу вмятин от копыт почти не видно.

— Вроде и на конский след смахивает.

— Тебе скоро и верблюжий привидится!

Так, перекидываясь словами, шли боровские школьники скорей не по следу, а на авось, однако в ту сторону, куда удалился лосенок. Почуяв опасность, он ковылял, не останавливаясь, но силы иссякали, расстояние между ним и ребятами сокращалось, и наконец позади раздались воинственно-восторженные голоса:

— Вот он, вот он!

— Лосенок!

— А я что говорил?

— Тихо! Спугнете!

— Он больной, хромает.

— Окружайте его!

Ребята рассыпались полукругом, начали брать животное в кольцо, а перепуганный лосенок, напрягая последние силы, бежал с луга на взгорок, к Боровому, что и нужно было его преследователям.

Он наконец совсем обессилел. У него, голодного, измученного, нестерпимо болела нога. Преодолевая ров, отделявший луг от полей, споткнулся, упал на передние ноги и, пропахав борозду, свалился у густых зарослей лозы. Попытался встать, но сил на это уже недостало. Осторожно, опасаясь какой-нибудь неожиданности со стороны животного, ребята обступили его.

Молча, внимательно рассматривали они маленького лося. Ни разу не приходилось им видеть настоящего живого лосенка. Смотрели на него и глазам не верили — на картинках он выглядел величаво, воинственно, к такому и подступиться-то боязно… А тут перед ними лежало беспомощное существо, лохматое, костлявое, неуклюжее, одни мослаки торчат из-под шкуры. Да еще головастое, горбоносое… Лосенок смотрел на ребят жалобно, грустно и обреченно.

Школьники не сразу заговорили, так они были поражены и сбиты с толку своей находкой. Сперва глядели молча, боялись пошевельнуться, а затем, поняв, что лосенок совсем ослабел, приблизились к нему и стали рассматривать вплотную.

— А что, если лосиха появится? — первым сказал кто-то из тех, что побоязливей.

— На куски разнесет!

— Видно, отбился от матери, потому и отощал.

— Может, и отбился…

— А может, лосиху убили. Разве так не бывает?

— Голодный, видать, заморенный…

— Бедненький!..

Ребята были обеспокоены судьбой лосенка. Понимали, что, если ему не помочь, он погибнет.

— Позвать бы ветеринара…

— Так он и пошел! Надо в село гнать…

— А как его погонишь?

— Попробуем…

Вооружившись хворостинками, ребята дружно подступили к лосенку. Он понял, что эти люди далеко не мирно настроены, вытянул шею, пытаясь встать. Что-то звякнуло, и мальчишки увидели, что копыто левой ноги защемило железный обруч. На обруче болтался обрывок цепи.

— Смотрите, смотрите! Что это?

— Капкан!

Да, это был обыкновенный капкан, железный, прочный. Такие обычно ставят на волков. Волк обошел, а лосенок случайно попал в него. Но тогда он был сильным, резким ударом сумел разогнуть одно из звеньев цепи, и она оборвалась. Однако сам капкан впился в ногу и с каждым днем впивался все сильней и сильней, причиняя нестерпимую боль.

— Надо спасать, — решили ребята, — иначе он погибнет.

Андрей Иванович в последние дни почувствовал себя лучше. Улучшение, конечно, было относительным. Он уже не помнил, когда был по-настоящему здоровым. Но после того как в гостях у него побывала Галина, когда развеялось тяжкое недоразумение, которое столько лет отравляло им обоим жизнь, он заметно ожил, даже боли, с которыми свыкся, стали слабее. Или, может, он просто перестал обращать на них внимание… Человеку немного надо для счастья, а еще меньше — для хорошего настроения. Развеялись сомнения, наладились отношения с дорогим для него человеком, и старый учитель почувствовал прилив новых сил. Теперь он и засыпал, и просыпался с единственной мыслью: не сегодня-завтра в его доме раздастся голос дочери.

На следующий день после Галининого отъезда Андрей Иванович проснулся рано, выпил стакан крепкого чаю и, чуть развиднелось, вышел из дому.

Село уже просыпалось. Из труб вился дым; слышались приглушенные голоса, бойкое петушиное «кукареку», гудели моторы на колхозном дворе, а в небе чуть слышно курлыкали журавли — не останавливаясь на деснянской пойме, они проплывали в утреннем тумане на север, в бескрайние белорусские леса, на болота и озера. Андрей Иванович полной грудью вдохнул утренний воздух.

Жил он неподалеку от школы, ближе к пойме реки, на самом краю села, — еще б немного, и двор заливало бы весеннее половодье. Во время сильных паводков, правда, бывало, что деснянский разлив подступал к воротам, а то и прямо во двор. В эту весну воды пока было немного.

Андрей Иванович смотрел в сторону Бузинного, стараясь разглядеть далекий берег, белые хаты, которые отчетливо виднелись сейчас, пока их не успела скрыть от взора густая зелень. Над лугами плыл утренний туман, не густой, но застилавший весь горизонт. Слышался, будто из-под земли, шорох и глухой шум. Но Андрей Иванович, который уже не мог похвалиться хорошим слухом, этого не замечал и даже не подумал, что Десна вскрылась, что она уже бушует, шумит, беснуется. Перед глазами стояла Галина. Он размышлял все время об одном — о ее откровенном признании, о причине разлада. Есть же на свете такие злые, бессердечные люди, которые, преследуя свои эгоистичные интересы, готовы поссорить близких людей, доставить им столько неприятностей, столько боли… Он вспоминал жену — она умерла, так и не узнав, почему их Галя, которую они так крепко любили, вдруг отошла от них, сделалась к ним равнодушной…

Андрей Иванович направился за село, ближе к песчаным холмам, где густо рос краснотал и приземистые ветвистые сосенки. По пути встретился с кузнецом Марком Черпаком, мужем той самой Марии, что присматривала за Андреем Ивановичем, будто за родным отцом. Как и все боровские жители, Марк был когда-то его учеником и воспитанником.

Всех своих учеников, давних и недавних, Андрей Иванович знал, как самого себя. Марию любил и уважал за добросердечность и прямоту. Ее Марко запомнил всезнающим и способным хлопцем, но таким пронырой и плутом, каких поискать. Из Марко вышел добрый мастер, кузнец высокого класса, однако авторитетом у односельчан и у старого учителя он не пользовался.

Как и всегда, Черпак пробирался домой по загуменью и поэтому растерялся, повстречав в сосенках Андрея Ивановича. В округе Марко был известен как браконьер. Не признавая законов охоты — рыбу истреблял варварски, птицу и зверя тоже. И сейчас шел домой, пряча под полой сложенное вдвое ружье и пару уток. Жил он почти на самом краю села и рассчитывал добраться до хаты незамеченным. Увидев учителя, он даже остановился от неожиданности, потянулся к шапке, по школьной привычке.

— Доброе утро, Андрей Иванович! Вы уже на ногах? Это хорошо…

— Здравствуй, здравствуй, Марко! Вижу, и ты уже на ногах, промышляешь…

Марко покраснел, прятал глаза, не мог смотреть на Андрея Ивановича.

— Грешен. Не вытерпел. Двух селезней…

— Не доведет тебя, Марко, до добра алчность…

У Марко недобрым огоньком вспыхнули глаза, он бросил исподлобья насмешливый взгляд на учителя:

— Простите, Андрей Иванович, но… вам же хотел угодить…

Старик высоко вскинул седые брови.

— Мария все сокрушается — чего бы такого вкусненького отнести больному, а я себе думаю: что может быть лучше жареного селезня?

Учитель хорошо знал характер Марко, не поверил ни единому его слову.

— Благодарю, Марко, за заботу, но ты ведь прекрасно знаешь, что я дичью в такую пору себя не балую.

Черпак воровато покосился по сторонам, видно, не хотел еще кого-нибудь повстречать.

— Извините, спешу, уже время раздувать кузнечное кадило. До свидания, Андрей Иванович!

— Будь здоров, раздувай… — иронически попрощался он с Черпаком.

Расстались, недовольные друг другом.

Пройдя немного, Марко вдруг что-то вспомнил, а может, хотел смягчить впечатление от встречи, обернулся и крикнул учителю:

— А Десна вскрылась! Ломает, крушит…

Андрей Иванович на это ничего не ответил. Подумал только: река вскрылась, значит, пришла настоящая весна, теперь и природа и люди заживут по-иному, забот прибавится. И вдруг заныло под сердцем, какая-то непонятная тревога защемила в груди, всего охватило смутное беспокойство, а отчего, никак не мог понять. Значит, Десна вскрылась. Он хотел было спросить у Марко, когда точно взломало лед, обернулся, но того и след простыл. Андрей Иванович подумал, что река вскрылась скорее всего на рассвете, потому что, если б это произошло с вечера, Галинка возвратилась бы назад.

Теперь Андрей Иванович каждое утро ходил за село, бродил по окрестностям, вслушивался в курлыканье журавлей, наслаждался кигиканьем чаек — жалобные крики этих чубатых птиц особенно волновали и радовали его. Луга оживали на глазах. На пригорках зеленела трава, щавель выпускал листочки-лопаточки, на болотах буйно цвел желтоцвет, по берегам озер лезли вверх лезвия камыша и аира. Пение птиц, кряканье, посвист и стенания раздавались повсюду. Луга превратились в птичьи базары, не умолкавшие с утра до позднего вечера.

Любил Андрей Иванович природу. С детства любил.

Еще с тех пор, когда отец начал брать его с собой на озера и старательно открывал перед сыном тайны живого мира. И про рыбу рассказывал — как она живет в воде, вел беседы о птицах и зверях, их особенностях и повадках; о травах и деревьях говорил, будто о живых существах. Любовь к природе и определила дальнейший жизненный путь Андрея: в техникуме, а затем и в институте он изучал естественные науки, агрономию, преподавал естествознание и химию в школе.

Жил Андрей Иванович в просторном домике, обнесенном зеленым штакетником. Усадьба была разделена пополам: на одной половине шумел сад, на другой, большей, разместился живой уголок, или, как его называли в Боровом, школьный зоопарк.

Живой уголок был творением Андрея Ивановича. Началось все с того, что учитель с учениками стали подбирать раненых птиц и зверят и селить их в специально построенные вольеры. Ну, а потом не только подранков, но выпавших из гнезда птенцов и даже детенышей разных зверюшек тащили дети и взрослые на учительский двор. Так и получилось, что в больших и малых вольерах поселились и птицы, и звери, и земноводные, и грызуны.

Живой уголок сохранился и после того, как Андрей Иванович вышел на пенсию. Именно сюда и вели ребята из Борового случайно найденного ими покалеченного лосенка.

Андрей Иванович повстречался с ними сразу же за селом. Увидев старого учителя, школьники закричали, замахали фуражками. Он неторопливо направился к ним, догадываясь, что зовут не зря. Подойдя вплотную, увидел на песке обессилевшего лосенка. Путешественники наперебой рассказывали, а Андрей Иванович тщательно, как настоящий ветеринар, осматривал больное животное. Отметил: лосенок здоров, только нога его измучила, и, если ее не высвободить из железных клещей, малыш погибнет. Велел ребятам сбегать в кузню и позвать кузнеца с инструментом.

— Его счастье, что мы нашли, а то погиб бы, — в который уже раз повторяли школьники.

Лосенок и впрямь был еле живой. Он так ослаб, что ежеминутно останавливался, и мальчишки подталкивали его сзади, помогая передвигаться. Возле села он упал.

Помощь не заставила себя ждать. Вернулся посланец, а с ним и Марко Черпак. Следом бежала толпа любопытных — в Боровом такое диво, как лось, появилось впервые…

Андрей Иванович безошибочно угадал, что кузнеца привело сюда не желание как можно скорее помочь животному, а чисто охотничье любопытство. Осмотрев малыша, Марко прищелкнул языком, прищурил глаза:

— Вот это дичь!

Тесным кружком обступили любопытные лосенка, а он припал головой к земле, настороженно следил за людьми, иногда закрывая глаза то ли от испуга, то ли от боли.

Андрей Иванович командовал, советовал, как снять капкан, а Черпак — нужно отдать ему справедливость — мастерски выполнил операцию. Разъединил клещами ржавую скобу, перекусил кусачками тонкую стальную пружину, и капкан ослаб, мог бы даже совсем упасть, если бы не слишком глубоко впился в туловище. Пришлось применить силу. Лосенок от боли дергался, а когда наконец высвободился, то сразу встал на ноги. Рана кровоточила. Кто-то предложил свой платок, разорвали на куски чей-то мешок и бережно придерживали малыша, пока Андрей Иванович бинтовал ему ногу.

Кузнец Черпак словно бы ласково дотронулся ладонью до спины лосенка. Взгляд его хитрых желтоватых глаз, глубоко спрятанных за припухшими веками, выразил разочарование. Андрей Иванович быстро сообразил, что означало это прикосновение. Саркастически прищурив глаза, посмотрел на Марка:

— Что?

Марк понял, что учителю ясны его мысли, и не стал маскироваться.

— Мяса с него… Одни мослы!

Черпак медленно отошел, собрал инструмент, окликнул подручных, сказав, что в кузне работа не ждет, и тяжело зашагал по песку. У него пропал всякий интерес к животному.

Ребята с Андреем Ивановичем повели лосенка в веселый, плотно заселенный школьный зоопарк. Сначала лосенок шел неохотно, но потом стал смелее наступать на поврежденную ногу, и вскоре шумная толпа ступила на сельскую улицу. Из хат выходили люди, бежала детвора — все уже знали о находке, всем хотелось взглянуть на лесное чудо, которое будет теперь украшением живого уголка.

Среди жителей оказался и приезжий из района. Он, правда, был из местных: тут родился, учился в здешней школе, а уж потом перебрался в райцентр. Андрей Иванович его знал, позабыл только, кем тот работает. Поздоровавшись с учителем, гость спросил:

— Простите, Андрей Иванович, я к вам по делу. Давно у вас была Галина Колумбас?

Старого учителя будто током ударило в сердце. Взглянул вопросительно.

— Я следователь, Андрей Иванович…

— Следователь? — машинально переспросил учитель, тут же вспомнив, что его бывший ученик действительно учился на юридическом факультете.

— Она бесследно исчезла. Мне поручено вести следствие.

Андрей Иванович забыл о лосенке, о живом уголке, обо всех и обо всем. Молча поплелся к своему дому. Он мгновенно понял, что случилось страшное, что еще один безжалостный удар обрушился на его голову.

Харитону начинала нравиться самостоятельная жизнь. Днем — школа, а после занятий — лесная сторожка. В лесу было чудесно: пение птиц, аромат, солнце. Тетка Тонька встречала радостно, никогда раньше она не бывала такой приветливой. Спросит только, не вернулась ли мама, утешит парнишку и опять к печной заслонке. Оттуда запахнет так аппетитно, что Харитону сразу захочется есть, — кажется, никогда не был он так голоден, никогда не едал таких вкусных борщей и каш. Все чаще он беспокоился о матери, винил ее в невнимании к нему, подбирал слова, какими выразит ей свое неудовольствие. О том, что с мамой могло случиться несчастье, не подумал ни разу.

По-настоящему Харитон встревожился и взволновался, только когда увидел в лавке чужих людей. Шел в школу — лавка была закрыта, на дверях висел замок, а когда возвращался, глянул в ту сторону и встрепенулся — ставни распахнуты, замок снят. Рванулся, побежал, чтобы скорее увидеть маму…

В лавке хозяйничали чужие люди. Дверь заперта изнутри, через окно видно, как незнакомцы выполняли обычную, очень медленную работу, которая называлась переучетом.

Харитон забарабанил в окно. На него сперва не обращали внимания, потом кто-то подошел, недружелюбно спросил, чего, мол, ему нужно.

— Позовите маму, — попросил Харитон, думая, что она в подсобке.

— Какую маму? — спросил мужчина. Но тут же, видимо, и опомнился, сообразил, о ком идет речь. — А ты чей, мальчик? Галины Харитоновны?

Харитон возмутился, не стал объяснять, чей он сын, а просто потребовал, чтобы позвали Галину Харитоновну.

Ему объяснили, что она еще не вернулась, а на вопрос, когда вернется, ответили как-то неопределенно.

Ошарашенный неожиданностью, возмущенный, Харитон не знал, что и подумать. Он был не в силах понять то, что происходило: в магазине ревизия, а никто не может сказать, когда возвратится его мать. Он, пожалуй, так и стоял бы столбом возле магазина, если б его не увидела Яриська.

— Что ты здесь торчишь, Харитон?

Узнав, что его не впустили в магазин, предположила:

— А может, Галина Харитоновна дома?

— Говорят, она не вернулась… — ответил ей Харитон.

— Да мало ли что могло случиться? Может, заболела, может, заехала к кому-нибудь, разве так не бывает?

— А почему эти… копаются тут? — враждебно кивнул в сторону ревизоров Харитон.

— Кто знает! Может, их Галина Харитоновна попросила, а может, так полагается. Вот что! Пойдем-ка лучше к нам, расскажем отцу с матерью. Наверное, им что-нибудь известно…

Яриська щебетала, а Харитон успокаивался и снова думал, что лучше ее нет человека на свете.

Дорогой неприятности позабылись, все стало на свои места.

Обитатели лесной сторожки были дома. Дядька Евмен что-то мастерил. Тетка Тонька полоскала и развешивала белье.

— Тетка Галина еще не вернулась, а в лавке ревизию делают, — сообщила Яриська, едва они ступили во двор.

Харитон стоял насупившись, исподлобья поглядывая на Яриськиных родителей и стараясь уловить, как они воспримут эту новость.

Дядька Евмен и тетка Тонька переглянулись, помолчали.

— Так чего же они в лавке копаются, если тетки Галины нет? — наконец отозвался Евмен таким тоном, будто упрекал кого-то за бестактность.

— А мы почем знаем? — пожала плечами Яриська.

— Что бы это значило? — пряча глаза, промолвила тетка Тонька.

Глянув с сочувствием на парнишку, дядька Евмен оставил работу и принялся вслух размышлять над тем, что могло случиться с его мамой.

— Значит, вроде ревизию делают, так, что ль? Переучитывают без нее? Тут что-то неладно. Может, кто жалобу написал, что, мол, товара такого-то не хватает, растрата какая или еще что. Вот и проверяют…

— А почему без продавца? — удивлялась тетка Тонька.

Харитону стало не по себе. Только теперь он всерьез подумал, что с матерью, верно, случилась большая неприятность. Ведь переучет ведется без нее неспроста…

— Хм!.. — озабоченно поблескивал глазами Евмен. — Возможно, что арестовали ее… В милиции держат… кто знает?

Тетка Тонька не зря считалась мастером всякого рода предсказаний. Она сразу поддержала такое предположение:

— Вот то-то и оно! Я тебе сразу сказала, что виноват во всем дефицит.

— При чем тут дефицит?

— А при том! Получила что-нибудь ходовое, увидела, что нет переправы, ну и подалась в чужие села. Продала иль не продала, заработала или нет, а глядишь, где-нибудь и влипла. Люди теперь такие, донесут сразу. Вот и могли прикрыть…

Харитон сразу представил себе подобную ситуацию, и внутри у него похолодело. Он с надеждой посматривал на дядьку Евмена, ожидая, что тот решительно отвергнет подобное предположение. Дядька Евмен и впрямь рассмеялся от таких слов:

— Вот уж выдумала! Чего это она вдруг станет возиться с каким-то там дефицитом? Ошибка тут какая-то. Скоро вернется, все и выяснится. А пока что корми детей, из школы прибежали, небось проголодались…

После обеда ребята дружно выполнили все заданное на дом. За работой Харитон немного рассеялся, стал самим собой, но, когда выбежали во двор, чтобы поиграть в лесу, тревога снова подступила к сердцу. Затосковал без мамы, подумал: наверное, теперь-то уж вернулась, не могла же она чужим людям позволить хозяйничать в лавке. И Харитон заспешил домой. Яриська не отговаривала, только посматривала на него сочувственно. Видать, ей не хотелось оставаться одной, а Митько был не очень подходящим собеседником.

— До завтра, — произнес Харитон, прощаясь.

— До завтра, — ответила Яриська, желая, чтобы это завтра наступило уже сегодня.

На следующий день Харитон не явился в школу. Как ни оберегали его односельчане, ужасная весть дошла и до него. Известие о гибели матери принесла районная газета, которую выписывала мама, а почтальон аккуратно опускал в почтовый ящик, сколоченный Харитоном.

Утром, как всегда, Харитон спешил в школу и уже было прошел мимо ящика, но, подумав, что в нем может оказаться письмо, открыл дверцу. Вынул газету. Развернул ее. В глаза бросилась собственная фамилия в черной рамке. Райпотребсоюз с прискорбием извещал о трагической гибели одного из лучших работников торговой сети района Галины Харитоновны Колумбас и выражал семье (то есть ему, Харитону) свое глубочайшее соболезнование…

Газета выпала из рук Харитона, что-то острое перехватило горло, он задохнулся — не хватало воздуха. Бросив портфель возле почтового ящика, Харитон добрался до завалинки, обессиленно сел на сырую землю, обхватил обеими руками голову. Ничего не мог сообразить, не хотел верить в то, о чем черным по белому писалось в газете… В голове стучало, кровь пульсировала в висках. Харитону вдруг захотелось спать. Поскорее добраться до кровати, лечь и заснуть! Непременно заснуть, иначе с ним случится что-то непоправимое! Ему почему-то казалось, что засни он, и все само собой уляжется, все станет на свои места. Мама вернется, должна вернуться как раз тогда, когда он начнет засыпать. Представилось, что он уже стелет постель, чувствует приятный запах чистого белья — мать так старательно стирала его, гладила, складывала в холодном чулане, и, когда приносила в дом, белье пахло зимою и снегом. Прохладная простыня касалась подбородка, к пылающим щекам ласково притрагивались мамины пальцы, ее ладонь гладила его непокорный ежик. Мама велела закрыть глаза и спать, спать! Непременно уснуть, потому что, если он не уснет, случится что-то непоправимое, страшное…

Он не помнил, как поднялся на ноги, отыскал спрятанный ключ, отпер дверь, как, не раздеваясь, упал на кровать, вдохнул пахучий холодок простыни и снова ощутил нежное прикосновение материнской руки к горячим щекам. Закрыл глаза и медленно стал проваливаться куда-то, словно исчез под водой, не задумываясь, выплывет ли когда-нибудь на поверхность.

Тяжелое известие потрясло Харитона, затемнило сознание, ввергло в какой-то нереальный мир. Он забылся непробудным сном.

В Харитоновой хате хозяйничала тетка Тонька. Дети отправились в школу, а она принялась наводить порядок в опустевшем доме. Ко всеобщему удивлению, Харитон быстро пришел в себя — то ли успокоился, то ли примирился с горем, но держался твердо, правда больше молчал. Многие опасались, что он станет плакать, убиваться, а он вел себя как настоящий мужчина. Внимательно прислушивался к теткиным советам. А тетка Тонька не зря десять классов окончила, не забыла, что отличные оценки получала за сочинения на свободную тему. Умела поразмыслить, предвидеть, порассуждать. Убеждала Харитона, что не всему написанному можно верить. Взяли, вишь, и написали в газете, а разве кто видел, как все случилось? Никто не видел! Поэтому нужно терпеливо ждать, — может, и вправду поехала куда-нибудь в дальние села; может, где захворала, слегла да и отлеживается у добрых людей, все может статься… Негоже сразу верить пересудам. Не может такого быть, чтобы человек исчез бесследно.

Харитону и не хотелось верить. Он не представлял себе, как это может человек вот так взять и погибнуть. Мама жива, она непременно вернется! И Харитон отправлялся в школу. Яриська как бы незримо вела его. Утешала и рассуждала так же, как ее мать:

— А разве такого не бывало? Вон в книгах пишется о случаях в годы Отечественной войны. Пришлют кому-нибудь извещение, что их сын пал смертью храбрых, а он, глядь, через полгода — год заявляется домой: «Здравствуйте, вот и я, жив-здоров…» Что, скажешь, не бывало так?

Такое бывало. Кто-кто, а Харитон знал об этом, он любил читать книжки о войне да и в кино видел. И он не соглашался с газетным сообщением, гнал его прочь из своего сознания.

Тетка Тонька топила печь, варила обед и старательно разбиралась в хозяйстве Галины Колумбас. Перерыла, как говорится, все мышиные норы, не переставая удивляться. Чтобы так бедно жил человек, да еще кооператорша, перед которой открывались все склады! У нее ведь весь дефицит в руках был! Антонина Горопаха до этого дня считала Галину скрытной, неискренней. Не могла поверить, что у той ничего нет за душой про черный день. Частенько допытывалась: «Ну, что у тебя из одежи лишнего, много ль в запасе продуктов?» Галина только посмеивалась: «А зачем они мне, запасы?»

Не верила ей Антонина Горопаха. Сетовала Евмену: «Вишь вот, какие на свете люди. Ты к ним всей душой, а они тебе кукиш в кармане прячут…» Евмен, правда, всегда держал Галинину сторону: «А может, и так. Может, ничего не имеет женщина, одинокая ведь…»

Перерыла тетка Тонька все закоулки, обшарила полки, печурки и все уголки на печи и под печью. Нашла только самое необходимое, что есть в каждом доме: пачку соли, связку луковиц на жердочке, картошку в углу, немного пшена, макарон две пачки, полпачки «Геркулеса», горшок смальца, бутылку масла да еще кое-что из приправ — перец, лавровый лист, корицу. И все. Да если бы у нее, Тоньки, была такая бедность, она бы загрызла Евмена!

Может, в кладовке скрывала свое добро Галина? Но и в кладовке оказалось пусто. Только муки немного нашлось в деревянной кадке да гречневой крупы килограмма два, мешочек фасоли, сала в бочке килограммов десять — зимой Галина кабанчика заколола. Не густо было и в чулане, мышам, как говорят, и то нечем поживиться. Однако любопытство все равно мучило тетку Тоньку, и она, позабыв, что в печи кипит и жарится, полезла в подпол. И здесь увидала только картошку в закроме, кучку свеклы и моркови, несколько кочанов капусты, почерневших сверху, да еще заприметила кадку, в которой плавали соленые огурцы.

«Те-те-те! — про себя приговаривала Антонина. — Вот так богачи, вот так заботливые хозяева!..»

Разочарована была тетка Тонька. Даже обижена. Надо же быть такой беззаботной, как Галина! Тьфу, тьфу, пусть уж простит покойница, что так про нее подумалось! Да если б она, Антонина Горопаха, стояла у прилавка, то у нее чулан не пустовал бы, ветер не гулял бы по полкам. Все, все, что получше, лежало бы вот здесь. Висели б рядком и копченые колбасы, и окорока, а банки и баночки выстроились бы в ряд. Мед бы золотился, крупы разные красовались, варенья да соленья. Нет, не думала Антонина, что живут на свете такие бестолковые люди, такие простаки.

Пересмотрев запасы продуктов, принялась она за одежду. Может, если покойница о харчах не заботилась, то хоть одежонкой подзапаслась? Пальто и шубы, туфли и модельные импортные сапожки, отрезы на платья и прочий товар — все, все в руках было.

Затаив дыхание, Антонина отперла шкаф. И дух захватило — набит, полнешенек! Принялась перебирать платья, костюмы, но все это она не раз видела — старенькое, ношеное, что еще от Андрея Ивановича Громового-Булатова принесла Галина. Флотский костюм, пропахший нафталином, выцветший — одежда мужа, сложившего голову где-то в море.

Харитонова одежонка в основном такая, из которой он вырос. Большой ведь уже парень. Белья, правда, хватает, но тоже не новое, стираное-перестиранное. Похоже было, что за последние годы Галина Колумбас ничего не покупала себе из одежды.

Отставив подальше от огня чугунки и горшки с борщом и кашей, чтобы не выкипели, Антонина принялась осматривать всю Колумбасову усадьбу. Осматривала с тщательностью самого придирчивого ревизора. В кладовке все перевернула — те же старые кожухи да стопка постельного белья; видать, любила покойница чистое, душистое белье. Не оказалось ничего ценного ни в погребице, ни в хлеве. Тонька разволновалась не на шутку. Обидно ей сделалось за подружку, что так бедствовала, жить не умела. Забыла про печь, про борщ с кашей, сидела на лавке и думала: неужели правда мог так существовать человек?

Но недолго она сидела сложа руки. Подумалось ей вдруг: «Уж не такая, наверно, Галина была простофиля, чтобы, работая на прибыльной должности, собирать всякое барахло. Видно, держала весь этот утиль просто для отвода глаз…»

И тетка Тонька еще придирчивее взялась перекапывать все мышиные норки в жилище подруги. Теперь она ничуть не сомневалась, что все свои сбережения Галина предусмотрительно перевела в золото и другие ценности, а может, денежки копила. Еще и еще раз обнюхивала все щели на печи и на полках, в шкафчиках и за ними. Наконец напала на то, что искала. В самом углу нижнего ящика шкафа лежала заваленная всякой всячиной небольшая красивая шкатулка. Тяжелая, она была заперта на ключ, и когда тетка Тонька ее встряхнула, то у нее сердце замерло от сладкого предчувствия. Внутри шкатулки что-то едва слышно тоненько звякнуло. Так вот ради чего стоит человеку жить всю жизнь и без круп и без импортных сапожек и туфелек!

Лихорадочно искала Антонина ключ и никак не находила. Догадалась: наверно, в кармане каком-нибудь спрятан. Тщательно проверяла все карманы, а сама злорадствовала: «Вот так и верь людям! Думаешь, они так же к тебе, как ты к ним, с открытым сердцем и душою, а они тебя за последнего дурака принимают… А уж какой искренней и откровенной казалась покойница! Будто ничего и не таила. А оно, вишь, как хитро люди живут — в золото, в бриллианты все свои накопления, а потом в такую маленькую шкатулку складывают… А я, дура, — в свиней, в сало, в кожухи…»

Ход теткиных мыслей был прерван неожиданной находкой — в одном из карманов оказалась книжечка. Обыкновенная серая книжечка вкладчика сберкассы. Даже в лихорадку бросило тетку Тоньку. Вон как живут люди!

Книжка оказалась на имя Харитона Колумбаса — сумма небольшая, но вклад давний. Внесен еще при жизни моряка Колумбаса. Прикинув по времени, тетка Тонька догадалась, что это отец положил деньги на имя сына, когда вернулся из плавания.

Вздохнув, положила книжку на место, повесила голову. «Ну и скрытный же человек Галина! Имела вклад на сына и не похвалилась…»

Уже солнце поднялось к зениту, уже скоро из школы ребята должны явиться, борщ и каша упрели в печи, а она все искала заветный ключик. И не услышала, как на дворе раздались шаги. Словно воровка, заметалась по хате, спрятала в сумке найденную шкатулку, глянула в окно…

По двору медленно брел Андрей Иванович Громовой-Булатов.

«Только тебя здесь и не хватало!» — со злостью подумала Антонина Горопаха, бывшая ученица и воспитанница директора Боровской школы.

С тяжелым чувством шел Андрей Иванович в дом Галины. В последние годы он иногда наведывался сюда, делая вид, что не замечает безразличия и даже враждебности дочери. Внимательно расспрашивал, как Галине живется, интересовался успехами Харитона. Дочь отвечала, что живет она хорошо, ни в чем не нуждается, что сын у нее лучше всех сыновей на свете, и Андрей Иванович, изображая счастливого дедушку и отца, грустно покидал их дом. Теперь, когда камень, угнетавший их обоих много лет, был снят, пришло новое, непоправимое горе.

Что помогло ему выдержать этот удар? Может быть, капли и чудодейственные порошки, привезенные из столицы сыном? Или забота об искалеченном лосенке отвлекла от тяжелых дум? Или, может, мысль о Харитоне?

Услышав рассказ следователя, Андрей Иванович потерял покой. Не находил себе места в доме, бродил по двору, не замечал никого, кроме лосенка. Подкладывал ему душистого сена, молодые побеги осины. Менял воду в корытце. Лосенок, забившись в темный уголок хлева, наблюдал за ним, переставлял с места на место больную ногу.

Учитель глядел на одинокого, больного, покинутого матерью лосенка, а перед глазами у него стоял Харитон. Вот так же и он, дитя человеческое, сиротою остался на белом свете. Был у него отец, хоть и не совсем надежный, хоть и непоседливый, а все же отец — не стало его у мальчишки. Была мать, любящая, заботливая, для которой не существовало большей на свете радости, чем сын, — нет теперь у него и матери. Родственников не осталось у моряка Колумбаса, нет их и у Галины. Только он, Андрей Иванович Громовой-Булатов, самый близкий Харитону человек.

Андрей Иванович смотрел на больного лосенка, а сердцем рвался в Бузинное, в дом Галины, к внуку. Что с ним, знает ли он о свалившейся на него беде? Утешает ли его кто или сидит он один-одинешенек в нетопленой хате, беспомощный, как вот этот лосенок?

Надломленному горем Андрею Ивановичу забота о Харитоне не позволила слечь в постель. За свою жизнь он привык к тяжелым потерям. Каждую из них было нелегко перенести. Но учитель знал, что такое жизнь, знал, что пройти по ней не так-то просто, не миновать утрат, пока наконец и сам не станешь такой утратой для друзей и близких. Андрей Иванович страдал, тяжело переживал несчастье, но становился еще крепче духом, не поддаваясь лихому натиску судьбы.

Сопротивлялся он и этому удару. Знал — Галину, завершившую так преждевременно и неожиданно свой жизненный путь, не вернешь, не поставишь в ряды живых. Судьба отмерила ей короткую жизнь, но для ее сына она должна быть длинной и славной. И ему, народному учителю, сейчас нельзя биться подстреленной чайкой, нельзя посыпать голову пеплом. Он должен прийти на помощь ребенку, взять его к себе в дом, из последних сил воспитать внука, чтобы вырос парень достойным, настоящим человеком.

Не спалось в ту ночь Андрею Ивановичу. Перед глазами прошло минувшее, всех вспомнил, все передумал. Перед ним как живая стояла Галинка. Не та, уже взрослая, немного чужая, а такая, какую разыскал он когда-то в детском доме за Волгой, щебетунья, выросшая в их доме.

Порошки от бессонницы не помогали, уснул перед самым рассветом. Еще с вечера договорился, что его переправят через Десну на моторке. Моторист, тоже бывший ученик, уже поджидал Андрея Ивановича возле его дома, не одну сигарету успел выкурить.

Неподалеку дремало широкое озеро, связанное с рекой целой системой речушек и проток, через которые можно было выбраться на Десну, а там рукой подать и до Бузинного. За последние дни вода прибыла. Она унесла лед с Десны, очистила и озера, сделала водный путь свободным. Через какой-нибудь час Андрей Иванович уже шагал по улицам Бузинного, направляясь к дому Галины.

Окинув хозяйским глазом двор, увидел, что здесь давно ни к чему не прикасалась рука человека; на огороде тоже было голо и уныло. Только на дубу переступали в гнезде с ноги на ногу аисты, приветствовавшие учителя веселым клекотом. Андрей Иванович зажмурил глаза, как от боли. И прежде, когда он приходил в гости к дочери, его никто не встречал во дворе, не бросался на шею. Но тогда он заставал в хате хозяйку. Она то ли вспыхивала от радости, то ли терялась от неожиданности, и на щеках у нее появлялся румянец. Теперь его никто не встречал на дворе, никто не встретит и в хате.

На пороге появилась Антонина, бывшая его ученица.

— Добрый день, Андрей Иванович! — первой поздоровалась она, по школьной привычке. — Проходите, пожалуйста, проходите!

«Только ее здесь и не хватало!» — с неприязнью подумал Андрей Иванович, пытаясь вспомнить девичью фамилию Антонины.

«И принесет же не вовремя!» — думала Антонина Горопаха, приглашая учителя войти в дом и горестно приговаривая:

— Заходите, Андрей Иванович, погорюем вместе, поплачем — уж такая беда…

Андрей Иванович тяжело переступил порог.

Некоторое время они не знали, с чего начать разговор. У Андрея Ивановича комок застрял в горле. Он осматривал хату, будто оказался здесь впервые. Над кроватью Харитона увидел портрет моряка Колумбаса — чтобы сын помнил отца и рос героем. Учитель опустил глаза — обманул его тогда морячок, не так повел себя, как положено порядочному человеку. Долго смотрел на фотографию Галины еще тех времен, когда жила она в доме Андрея Ивановича. Сосредоточенное, с горькой улыбкой лицо, большие булатовские глаза. Платьице ситцевое, обнаженные до плеч руки, худощавые руки подростка. Показалось, что Галина улыбается живой улыбкой, хочет сказать что-то приветливое.

Повлажнели глаза у учителя. Боялся он, что хлынут слезы, боялся расчувствоваться в присутствии Антонины, человека, которого он почти забыл. И вот неожиданно снова встретил. Теперь-то он знал, что это она, оказывается, взбаламутила спокойствие Гали, лишила учителей Громовых-Булатовых счастья.

Растерялся было Андрей Иванович, встретив в хате дочери чужого ему человека, коварную Тоньку. Решил не подавать виду, что Галина рассказала ему обо всем, что долго носила в сердце, — ведь все равно ничего не вернуть и не поправить. Ему неприятно было видеть эту женщину, разговаривать с ней.

Антонину Горопаху тоже не обрадовала столь неожиданная встреча. Но ее тревожило не то, что учитель может упрекнуть за сказанные когда-то злые слова. Она была раздосадована тем, что ей помешали увидеть содержимое таинственной шкатулки… Антонина терялась и чувствовала себя неловко еще и потому, что хоть и была зрелой женщиной, матерью двух школьников, но все еще побаивалась бывшего учителя.

Молчание затянулось. Кому-то следовало нарушить его, но ни учитель, ни бывшая ученица не находили нужных слов. Антонина бросилась к печи, где упревали борщ и каша, а Громовой-Булатов придирчиво отыскивал следы пребывания здесь своей любимицы, будто они могли заменить ее самое. Заметив слезы в глазах учителя, Антонина и сама так расчувствовалась, что забыла о находке, все время не дававшей ей покоя, всхлипнула открыто, по-женски:

— Разве ж кто ждал? Пусть бы от болезни или от горя какого, а то на́ тебе — словно из рук вырвали, так неожиданно, так быстро… А ведь этого могло и не случиться.

«Да, да, могло и не случиться…» — с болью думал учитель. Он вдруг остро ощутил собственную вину за то, что отпустил из дома Галину. Нужно было преградить ей дорогу, не отпускать среди ночи. Обвинив себя в самом тяжком грехе, он, как и каждый человек, тут же начал искать оправдание: а мог ли он ее остановить? Разве она не сильнее и телом и духом, разве не рвалась она, как и всякая мать, к ребенку? И могло ли ему прийти в голову, что именно в тот момент, когда она ступит на лед, Десну взломает, пойдет круговерть и река, тихая река, сделает свое черное, страшное дело?

— Да куда ж мы смотрели, да что думали, позволили улететь голубоньке нашей! — голосила, причитая, как причитают над покойником, тетка Тонька. — Да если б я знала, да если б ведала, что такое горюшко нас постигнет, да я бы поперек дороги легла, да я бы ей путь заступила, не пустила б ее, а сама в гроб легла б за нее!

Андрея Ивановича всегда раздражали эти бабьи причитания, тем более что и в словах, и в голосе Антонины чувствовалась глубоко скрытая фальшь. Лучше б раньше ты, добрая женщина, не говорила глупостей, не ссорила хороших людей, не оскорбляла лучшие человеческие чувства, тогда бы всего этого, может быть, и не случилось. Не бросилась бы ночью ехать Галинка, а то ведь от обретенного счастья полетела, ребенка хотела обрадовать, скорее собраться к отцу…

Антонина как начала внезапно голосить, так же внезапно и оборвала причитания. Видно, решила, что необходимый этикет соблюден, а убиваться сверх меры — это лишнее, да и всем ясно, что не от глубины души и не от чистого сердца.

— А вы-то как поживаете, Андрей Иванович? Как ваше здоровьице? Давненько, дюже давненько не виделись…

Андрей Иванович, хоть и не показывал виду, не любил, когда его расспрашивали о здоровье. Какое там здоровье у человека его возраста. Кроме того, понимал, что бывшая ученица лишь ради приличия расспрашивает его. Пропустил вопрос мимо ушей, а на замечание о том, что давненько не виделись, тихо, с иронией произнес:

— Как видишь, Антонина, только гора с горой не сходится. А может, это и лучше, что горы не встречаются?

Вскоре разговор перешел на Харитона. Антонина принялась рассказывать, правда не столько о переживаниях мальчишки, сколько о своей к нему доброте: все дела, видите ли, бросила, не оставляет парнишку одного — утром в школу отправит, поесть приготовит, вот и сейчас поджидает бедного сиротинку из школы.

Андрей Иванович собрался уходить.

— Да куда же это вы так быстро? Может, борща отведаете? А?

— Спасибо, хочу повидать Харитона. Галина накануне гибели была у меня. К сыну спешила, ночевать у меня не осталась. Договорились, что ко мне переедет, а случилось такое… Заберу к себе внука!

У Антонины Горопахи отнялась речь. Она поняла, что ход событий круто изменит нечто важное в ее намерениях.

— Как это заберете, Андрей Иванович? — переспросила она, и учитель почувствовал в этом вопросе не только любопытство, но и протест.

— Воспитал Галину, выведу в люди и внука.

Антонина поняла: этот седовласый человек заберет у нее то, что она уже считала своей собственностью.

— Почему же это вы его должны взять? Разве вы, старый, немощный человек, обеспечите его всем, что необходимо ребенку? Или, может, не найдется достойных людей, чтобы поставить хлопца на ноги?

— Кто же это его на ноги поставит? — произнес он с горечью в голосе.

— Мы с Евменом вырастим. И воспитание дадим…

Старый учитель внимательно посмотрел на лесничиху. Ничего, абсолютно ничего не осталось в ней от той молчаливой Тоньки, стыдливо прятавшейся когда-то за чужие спины. Только какая-то неуловимая тень той девчонки угадывалась в этой дебелой, хорошо развитой физическим трудом молодой женщине с колючим и упрямым взглядом. Вздохнув, Андрей Иванович проговорил:

— Как раз больше всего мне и не хочется, чтобы ты, Антонина, воспитывала моего внука.

Антонина подбоченилась, будто перед нею не бывший учитель, а лесник Евмен.

— Да какой он вам внук?! Покойница одинаково нам с вами родственница, только мне подругой была верной, а вам — уж не знаю кем…

Старый учитель на какой-то миг заколебался — стоит ли раскрывать душу перед человеком, который этого не достоин, — и все же решился:

— Галина мне сама тогда… в тот вечер рассказала… Все рассказала… Поверить трудно, что ты, Антонина, спасая родственника-предателя, возвела поклеп на меня, своего бывшего учителя, и так бессовестно обманула Галину…

У Антонины Горопахи язык прилип к гортани. Она вспомнила, как настраивала Галину против отца, вспомнила, что не только она, — весь род ее говорил то же самое. Но сейчас и глазом не моргнула. Наоборот, в душе у нее с новой силой вспыхнула злоба и ненависть к учителю, которая с годами как бы притупилась. Сперва Антонина хотела весь свой гнев, все то, что таилось в душе, выплеснуть учителю прямо в глаза. Но, удержавшись в первый момент, успела одуматься, сообразить, что не стоит сейчас защищать дядьку-изменника, которого она даже и в глаза-то никогда не видела. Успела сообразить: никто сейчас, когда нет в живых Галины, не докажет, что такой разговор когда-либо был между ними. И Антонина, вместо того чтобы взорваться гневом, заговорила с видом оскорбленного человека:

— Вот тебе и на́! Что еще выдумаете? Никому ничего я о вас не говорила, даже и не собиралась. А что люди болтали — мне какое дело, люди чего только не наговорят…

Андрей Иванович, хотя и чувствовал неискренность этих слов, возражать Тоньке не стал. Только еще больше утвердился в мысли, что Харитона никак нельзя оставлять на воспитание Антонине. Поэтому примирительно произнес:

— Люди, они, конечно, говорят… Хотя не всегда их слова бывают справедливыми. Однако тебе, очевидно, лучше всех известно, кем была для меня Галина и кем доводится мне ее сын.

Антонина уже не была молчаливой, забитой ученицей, прятавшейся от учительских глаз на задней парте. Она, взрослая женщина, имевшая жизненный опыт, знала, как повести себя, как действовать, чтобы взять верх. Она не стала спорить с учителем и равнодушно произнесла:

— Да уж вам, Андрей Иванович, виднее. Прибежит Харитон, спросим: где захочет, там и жить будет. Может, у вас, может, здесь останется. Он ведь уже не маленький…

Андрей Иванович на это ничего не ответил. Решил зайти в школу, поговорить с Харитоном и с директором.

— Куда ж вы? Вон уж и хлопец бежит…

Во дворе клацнула щеколда, хлопнула калитка — так ее всегда закрывал Харитон. Топая сапогами, в хату спешили Харитон и Яриська.

Кто знает, как бы жил Харитон, если б не Яриська… Она не отступала от него ни на шаг. И главное, в школе никто этому не удивлялся, никто, даже из самых заядлых насмешников, не скривил рта в хитрой улыбке. Ни ребята, ни девчата ни о чем Харитона не расспрашивали, делали вид, что все так, как было и раньше. Однако отношение к нему изменилось. Чуткие, напряженные нервы тонко реагировали на все, и Харитон сразу же уловил суть этой перемены: его жалели. Снисходительно относились к нему и учителя. Никто из них не напомнил о недавних прогулах, не вызывал к доске. Они как бы не замечали Харитона, будто его и в классе не было. Но Харитона это ничуть не обижало. Все смягчало присутствие Яриськи — она была рядом, доверчиво и понимающе заглядывала в глаза, и ему начинало казаться, что с ним мама и потому незачем волноваться и отчаиваться.

Однако он никак не мог сосредоточить внимание на чем-либо, и это было тем единственным, что выдавало в нем чрезвычайное напряжение от крайне обостренного ощущения непоправимого горя. Он не мог уловить логическую связь в том, что говорили учителя; слышал слова, фразы, а что они означали, не понимал. Находясь среди людей, он в то же время был одинок, ощущал лишь одно — присутствие Яриськи, как бы заменявшей ему мать. Время от времени он поглядывал на нее только ради того, чтоб убедиться: она здесь! Уловив же ответный взгляд, всем своим видом молил: не оставляй меня!

Кто знает, каким чутьем — чутьем ребенка или, быть может, женщины, жившей в ней подсознательно, — Яриська безошибочно читала в глазах Харитона каждое его желание, одним взглядом успокаивала: не бойся, Харитон, я здесь, я с тобой!

На переменке Харитона окружали ребята. Каждый старался рассказать что-нибудь интересное: кто-то видел ночью волков, а кто-то поймал на удочку такую щуку, что еле донес. Другие диких гусей спугнули с болота. А были и такие, что кабанов прогоняли с поля. Знали, с чем подойти к Харитону: его хлебом не корми, а только расскажи какую-нибудь небылицу про рыбу, птицу, зверя. Харитон внимательно слушал, а думал свое, испуганным взглядом искал Яриську, держался за нее, словно малыш за руку матери среди чужих людей.

В учительской тихо переговаривались учителя. Как быть с Харитоном? Кто присмотрит за ним, кто возьмет над ним опекунство? Директор сказал, что говорил об этом в правлении колхоза, и там тоже думают, как устроить парнишку. Уже не одна семья колхозников изъявила желание усыновить сироту. Одно лишь неясно: как об этом сказать Харитону, как подойти к нему, чтобы не ранить.

Мария Петровна, преподавательница математики, одинокая женщина, пережившая некогда семейную драму, сказала, что охотно взяла бы Колумбаса на воспитание. Учителя промолчали — не то одобряли такой ее шаг, не то, напротив, сомневались, удастся ли ей укротить своенравного вольнолюбца.

— Все постепенно утрясется, — сказал директор, который никогда не решал наспех ни одного вопроса. — Какой-то выход найдется, — уточнил он, твердо убежденный, что время его подскажет.

— Он к семье лесника тянется, — напомнил кто-то из учителей. — С Яриськой дружит. Быть может, пока побудет у лесника?

Директор тоже склонился к этой мысли. И когда окончились уроки, когда Яриська с Харитоном направились к его хате, никто из учеников не хихикнул им вслед, а учителя проводили их спокойными взглядами.

— У Колумбасов в доме лесничиха хозяйничает, — сказал директор. — И Громовой-Булатов, говорят, уже там.

Упоминание об Андрее Ивановиче, которого уважали все учителя района, сразу успокоило педагогов Бузиновской школы. Если сам Громовой-Булатов явился, можно не тревожиться за судьбу паренька — он что-то надумал, он внука не бросит на произвол судьбы.

Подходя к дому, Харитон заволновался. Его все-таки не покидала надежда: откроет дверь, а мама хозяйничает в хате… Вместо мамы он увидел деда Андрея. И сразу бросился к нему, уткнувшись лицом в полы его пиджака, по щекам потекли слезы. Он только теперь понял: случилось то, чего не должно было случиться. Если в дом явился дедушка, сам дедушка Андрей, которого он очень любил, которым гордился — ведь таким дедом может гордиться каждый, — то его появление могло означать только одно: горе, в которое Харитон еще не верил, его не минуло.

Он тихо плакал, прижавшись к деду, а Андрей Иванович ласково гладил сухой старческой рукой волосы внука, глядел куда-то вдаль, видя там свое, далекое, невозвратное. Застыла у порога Яриська, стояла растерянная и подавленная, сразу утратив ту магическую силу, что держала Харитона в равновесии.

Плакала, стоя у печки, тетка Тонька, которая, как и всякая женщина, не могла без слез смотреть на такие сцены.

Не скоро Харитон оторвался от деда. Молча, отвернувшись, вытирал рукавом глаза.

— Харитончик, умойся, милый, холодной водицей, — сказала тетка Тонька.

Эти простые слова были сказаны ласково, и опять будто все стало на свое место, будто и не было той тяжелой немой сцены.

Харитон умывался, а Андрей Иванович думал трудную думу. Он, старый и опытный педагог, сейчас не мог найти слова, которые точно попали бы в цель. Антонина, хоть и не была педагогом, не разбиралась в тонкостях чужой души, безошибочно поняла, что учителю нелегко будет найти путь к сердцу внука. Она решила, что промолчит, так как в подобном случае молчание убедительней всяких слов. Молча наливала в тарелки борщ, украдкой поглядывая на Андрея Ивановича. А ему и впрямь, как он понял позднее, не стоило сегодня начинать этот разговор. Нужно было отложить переговоры с внуком, нрав которого он знал лишь с чужих слов, до более подходящего времени. Но, сам угнетенный трагической гибелью Галины, жалея осиротевшего паренька, он, побуждаемый благороднейшими чувствами, пошел напрямик.

— Зашел я к тебе, внучек… — начал он и тут же запнулся, заметив короткий, будто выстрел, взгляд Антонины, в котором уловил злорадное торжество: лесничиха была заранее уверена в провале затеи учителя. — Лосенка наши юные натуралисты поймали, стоит в хлеву. Больно забавный лосенок…

Андрей Иванович сообразил, что нельзя прямо говорить с Харитоном о своих намерениях. Нужно подойти к нему со стороны, заинтересовать чем-то таким, что может увлечь пытливый ум ребенка.

Харитон, который уже умылся, навострил уши. Даже Яриська, поливавшая ему одной рукой из алюминиевой кружки, а другой торжественно державшая белоснежный рушник так же, как это делала мать, когда принимала самых почетных гостей — Евменовых начальников из лесничества, — стрельнула любопытными глазами в деда.

Антонина, почувствовав, что торжествовала преждевременно, что Андрей Иванович не перестал быть педагогом, хоть и ушел на пенсию, поспешно бросилась спасать положение:

— Ну вот, потом и поговорите, а сейчас садитесь к столу. Борщик горячий, дети проголодались, да и вы с дороги пообедайте с нами!

Старый учитель не обманулся, сообразив, что это шахматный ход, ход коварный, и на него не просто было ответить. От борща он отказался, но Харитону с Яриськой подкрепиться советовал. И они сели за стол. Тетка Тонька металась от печи к столу, а Андрей Иванович сидел и размышлял. И только хотел было начать рассказ о школьном живом уголке, как его опередила лесничиха:

— Ешь, Харитончик, наедайся, да в Боровое пойдешь. Вон дедушка хочет забрать тебя к себе жить.

Харитон на полпути задержал ложку. Яриськина ложка упала в миску с борщом. Этой елейно-доброжелательной фразой Антонина уничтожила Андрея Ивановича, нанесла, возможно, непоправимый удар по его плану. Подумал: почему Антонина так заинтересована судьбой Харитона? Из-за любви к подружке или у нее другие расчеты?

Чтобы исправить дело, сказал:

— Место жительства всяк выбирает себе сам, по собственному желанию, а погостить у деда, пока все уладится, Харитону не помешает.

«А школа?» — прочитал учитель вопрос в глазах Харитона.

— Школа в Боровом хорошая. Средняя. После восьмого класса учиться в ней все равно придется.

Видно, совсем состарился Андрей Иванович, потому что не мог контролировать каждое свое слово, и оттолкнул Харитона от соблазнительной перспективы побывать у деда. Сам того не подозревая, дед подтвердил слух о смерти мамы.

Харитон со страхом взглянул на Яриську. Прочитал в глазах у девочки испуг, перемежавшийся с надеждой и мольбой. Нет, как ни интересно ему было бы пожить у деда, но он не оставит Яриську. Никогда теперь ее не оставит! Ведь она одна-единственная у него во всем белом свете…

— Так что же, Харитончик, к деду пойдешь или с нами будешь? — сладко пропела тетка Тонька, уже предвкушая свою победу. — Скажи дедушке, ответь, не стесняйся. Ведь он уже старенький, ему нелегко такую дорогу мерить.

Андрей Иванович видел, что он, опытный педагог, проиграл еще молодой, но хитрой бабе битву за юную детскую душу. И потому не удивился, когда услышал:

— Никуда я из дома не пойду, вот еще!

Задвигалась в Яриськиных руках ложка, заблестели глубокой благодарностью глаза девочки.

Андрей Иванович растерянно перекладывал с колена на колено руки, которые сразу сделались какими-то лишними, а тетка Тонька старательно наполняла тарелки горячей кашей.

Зима отступала, уже бессильная перед весной, но еще сопротивлялась. Днем она не могла противостоять солнцу, а ночью, призвав на помощь заморозки, выбеливала землю заново. Бывало, что и вода в лужах к утру покрывалась тоненькой светлой корочкой льда. Но все равно зима уже не могла удержаться, с каждым днем все больше выбивалась из сил.

Хороши были весенние дни. С самого утра, выпутавшись из нежных тенет тумана, вдруг выпрыгивало солнце, начинало веселое путешествие по небу — и радовалось ему все живое. Заморозки словно корова языком слизывала, ледок таял, с треском ломался, вода в Десне веселилась, пузырилась возле берега, гнала вниз мусор и старые прутья.

Начинались полевые работы.

Бузиновский колхоз «Звезда» торжественно встречал каждую весну. День массового выхода техники на поля превращался в подлинный праздник. Зачастую приходился он на воскресенье, выходной день становился рабочим, но от этого не пропадала праздничная торжественность. Напротив, всем представлялся случай выйти на сельскую площадь, собраться вместе.

Еще с вечера механизаторы выводили на площадь возле правления колхоза и сельсовета всю технику: тракторы, сеялки, разбрасыватели навоза и минеральных удобрений, грузовики. Авторитетная комиссия во главе с председателем колхоза и агрономом придирчиво осматривала каждый агрегат, от их глаз не могла укрыться ни одна недоделка.

Всю ночь потом горел свет в кузне, освещая Бузинное. Грохотали молоты, звенели наковальни, урчали моторы, перекликались люди, подчас не хватало времени, чтобы управиться до рассвета. И все же доделывали. Уже после завтрака инвентарь, механизаторы, вспомогательная сила были на местах — все было готово к бою за новый урожай.

На площадь сходились не только взрослые. Все школьники и даже дошколята приходили на праздник. Учителя, классные руководители предупреждали: на торжествах обязательно быть всем! Они могли бы этого и не делать — все равно никто без особых на то причин не упускал случая побывать на площади: начало полевых работ случалось раз в году и в такую пору, которая тоже бывает только раз в году.

Возможно, дети не бежали бы на колхозный праздник, если б когда-то, вскоре после войны, кому-то из сельских руководителей не пришло в голову поручать именно школьнику награждать в этот день лучшего механизатора-передовика снопиком пшеницы или ржи, тем самым снопиком, который в прошлом году вязали последним на поле и, рапортуя об окончании уборки хлебов, торжественно везли в правление колхоза как символ гордости хлебороба. Всю зиму сноп стоял в колхозной конторе, на самом видном и почетном месте.

Весной, когда старые и малые собирались на колхозную площадь, чтобы торжественно благословить начало массовых полевых работ, нарядно одетые девочки-школьницы в венках, с сияющими глазенками на виду у всех выносили его из конторы и ставили на импровизированной трибуне. Традиционный сноп золотился на солнце, клонил книзу тяжелые колосья, будто он и не зимовал в доме, а только что привезен с поля. И в этом было что-то волнующее, такое родное и дорогое сердцу хлебороба, что все, кто был здесь, не могли оторвать глаз от снопа, этого живого символа нового урожая, этой надежды на будущий большой хлеб.

В прошлом году этот сноп привезла передовая бригада, та, что первой закончила уборку хлеба и собрала наибольший урожай. Сегодня сноп вручали механизатору, который быстрее и лучше других подготовил свой трактор к полевым работам.

Харитон стоял в толпе семиклассников и смотрел на золотой сноп. А может, и на Яриську. Ей выпала великая честь: она была отличницей, и классная руководительница велела ей надеть новое шерстяное платьице, чтоб не замерзла, и белый фартучек, убрать голову барвинком и цветами, принять серьезный вид и вместе с восьмиклассницей Валентиной торжественно держать сноп на виду у всех. Везет же Яриське! Харитон одновременно и завидовал ей и радовался. Ему тоже хотелось оказаться перед праздничной толпой, ощущать в руках это золото, но ничего не поделаешь… Правда, каждый раз кому-нибудь из хлопцев поручали держать сноп, стоя на тракторе, когда тот шел из села в поле, но Харитону этого не доверят — есть отличники и активисты, ему до них далеко.

Харитон и не подозревал, что на сей раз именно ему выпадет честь стоять со снопом в руках рядом с лучшим трактористом на тракторе, идущем впереди всей колонны. Когда председатель колхоза спросил: «А кто же сопровождает сноп на тракторе?», директор школы ответил: «Харитон Колумбас».

Никто не удивился, никто не допытывался, как это он удостоился такого почета. Разве он отличник или активист? Юный следопыт или заядлый натуралист? Никто не спросил об этом. Знали одно: Харитон остался круглым сиротой. У Харитона острая боль в сердце, а чем ее лечить? Все согласились, что лучшей кандидатуры директор предложить не мог.

Когда окончился короткий митинг, когда над притихшей площадью отзвучали пламенные слова ораторов, горячо приветствовавших в столь знаменательный день тех, кто должен за лето слова надежд претворить в дело, вырастить щедрый урожай, председатель колхоза сказал:

— А теперь попросим ученика Харитона Колумбаса украсить трактор почетным снопом.

Харитон сначала не поверил, что это его имя было названо, что ему такая честь. За что? Он переминался с ноги на ногу, тревожно поглядывая на товарищей, а они его настойчиво подталкивали в спину:

— Иди, Харитон!

— Иди, тебя назвали!

Он бросил взгляд на Яриську. Она сияла от радости, была больше довольна за Харитона, чем за себя.

Он поверил в счастье и, сутулясь и краснея, сквозь живой строй пробрался к трибуне. Ему ободряюще улыбались руководители села, кто-то одобрительно похлопал по плечу, кто-то легонько подтолкнул в спину — не стесняйся, мол, не задерживай церемонии! Тогда Харитон решительно подошел к девочкам.

Нарядные и торжественные, они не мигая смотрели ему в глаза и с большой осторожностью, бережно передали сноп. Харитон взял его обеими руками — запомнил, как в прошлом году это сделал другой счастливец, — высоко поднял над головой, повернулся кругом и сошел с помоста.

— Кто же за ним присматривает? — спросил председатель сельсовета председателя колхоза, кивнув вслед Харитону.

— Лесничиха взяла шефство, — отвечал тот.

Харитон не слышал этого разговора. Он вообще ничего не слышал и не видел, кроме узенькой щели в толпе людей, расступавшихся перед ним, освобождая путь к трактору, на котором сидел взволнованный тракторист, уже немолодой дядька Иван, ближайший сосед Колумбасов. Ласковыми глазами смотрел он на Харитона, позабыв, что всего лишь прошлым летом этот самый хлопец хозяйничал у него на усадьбе, там, где дозревали на солнце полосатые арбузы. Дядьке не так было жаль арбузов, как того, что этот пакостный мальчишка не дал им дозреть. Так и не узнал механизатор, выспевают в Бузинном арбузы южного сорта или нет.

Харитон хорошо помнил инцидент с дядькиными арбузами и, хотя осуществлял «арбузную операцию» не по собственной инициативе, а выполнял волю своих товарищей, охочих до арбузов, все же чувствовал себя перед дядькой Иваном неловко, смотрел не на него, а на трактор и под ноги, опасаясь, что не словом привета, а ехидным вопросом встретит его тракторист. Сердце стучало тревожно, однако Харитон понял, что сейчас не тот момент, когда вспоминают и высказывают давнишние обиды, к тому же и арбузы-то оказались совершенно зелеными и непригодными к употреблению.

Харитон смело подошел к трактору, стал ногой на выступ, дядька Иван заботливо подал ему руку, пропустил к себе в кабину. Харитон устроился так, чтобы удобно было и самому и золотой сноп был виден всем. Не сразу сообразил, почему его потряхивает и млеют ноги, и, только когда трактор тронулся с места, понял, что это от работы двигателя.

Трактор медленно шел широкой улицей Бузинного. Тракторист Иван внимательно следил за дорогой, Харитон держал сноп, стараясь поднять его как можно выше, а шумная детвора — Харитоновы школьные приятели — бежала рядом, боясь попасть под огромные колеса.

Лишь Антонину не интересовало то, что происходило на колхозной площади. Хватает своих забот! К тому, что должна была делать в лесной сторожке, прибавилась работа и в Харитоновом доме. Уже и в своей семье она была редкой гостьей. Евмен и скот убирал, и в хате порядок успевал навести, а жена хозяйничала на чужом дворе. Даже посторонние люди заметили это, хвалили Антонину Горопаху, говорили, что редко теперь кто-нибудь проявляет такую заботу о ближнем. И никому в голову не пришло, что тетка Тонька неспроста все перемывала и выбеливала в чужой хате, наводя порядок и в амбаре и в хлеву, копалась в огороде…

Она все же умудрилась открыть таинственную шкатулку. Ключа не нашла, поэтому пришлось всунуть лезвие ножа между створок. С силой нажала, замок щелкнул, и шкатулка открылась. Даже сердце зашлось у женщины — надеялась увидеть золото, драгоценности и прежде всего часики, которые моряк подарил когда-то Галине. Эти часики, ей, Тоньке, всю жизнь не давали покоя.

Часиков в шкатулке не оказалось, так же как бриллиантов и каких бы то ни было золотых украшений. Там лежали разные вещицы, известные Тоньке со школьных времен, что дарили на праздники покойная Екатерина Федоровна или Андрей Иванович. Очень красивое красного, будто спелая смородина, цвета ожерелье с крупными посредине, уменьшающимися к краям бусинами, Екатерина Федоровна подарила это ожерелье дочке в день ее совершеннолетия. Она и сама получила его когда-то в подарок от матери. Галина тогда нарадоваться ему не могла, Тонька просто умирала от зависти, а сейчас равнодушно перекинула с ладони на ладонь — грош цена этому старомодному украшению…

Еще что-то позвякивало в шкатулке, какие-то брошки, дешевые перстеньки, браслет из причудливых ракушек — подарок мужа-моряка, несколько юбилейных монет. Не ахти какие сокровища оказались у Галины Колумбас…

Пересмотрев все это, Антонина только вздохнула.

Но снова вспомнила о самой большой Галинкиной драгоценности, которую не раз видела, — о часиках, и даже по лбу себя хлопнула. Тетеря! Так она и поверила, что все сокровища покойницы хранятся в этой несчастной шкатулке. Где-нибудь в потайном месте спрятаны драгоценные вещи и вместе с ними, конечно, чудесные золотые часики. О том, что именно эти часики отсчитали последние минуты жизни подруги, Антонина Горопаха мысли не допускала. С трепетной дрожью, с усиленной тщательностью принялась она заново обследовать все укромные уголки.

Антонина взялась подбеливать печь и трубу, а затем освежила всю хату — ведь наступали первомайские праздники. Было бы неудобно, если б хата ее подруги осталась не побелена. Трудилась она в поте лица. Не раз впрягала Евмена: он помогал выносить из хаты мебель. Тонька все мыла и перетирала, а сама присматривалась к каждой щелке, выстукивала и выскребывала ножом каждую полочку, каждую ножку от стола. Ведь и в кино видела, и по радио не раз слышала, как умелые люди ухитряются прятать свои драгоценности.

В мебели, во всех печурках, в стенах не обнаружилось подходящего места, где бы можно было спрятать сокровища. Тогда принялась она за пол. Вымыла его, проверила каждую доску и, заметив при этом, что одна из них шатается, заперлась в хате, взяла топор и давай ковырять. Доска поддалась легко; больше того, даже переломилась — сгнила или, может, грибок поселился уже в Колумбасовой хате. Тонька осмотрела все углы — никаких признаков того, что в подполе что-нибудь спрятано, не было.

Еще никогда не бывало такого порядка в хлеву — уже давно в нем не хрюкали свиньи, не мычали коровы и телята. Только и живности у кооператорши — с десяток кур да ленивый кот, прозванный Харитоном на морской лад Боем, который все отсыпался на чердаке возле теплого дымохода! Поиски не давали результатов, а тетка Тонька все не успокаивалась. Наведя порядок в хате и пристройках, она принялась за огород. На собственном огороде паровала земля, ждала посева, а Горопашиха, не разгибаясь, трудилась на чужом. Копала глубоко, особенно старательно окапывала деревья и с замиранием сердца ждала: вот-вот заступ скребнет о что-то твердое, металлическое, на свет появится то заветное, что не давало ей спать по ночам…

Хмурая и глубоко обиженная, тетка Тонька вернулась домой. Мало того, что ничего не нашла, так еще и надрывалась на чужом, будто ненормальная… Хоть и прикидывалась убитой горем из-за гибели подруги, но даже Харитон заметил, что в глубине теткиных глаз поселилось что-то чужое, даже враждебное.

Колумбасова хата стояла прихорошившаяся, вымытая, вычищенная, ждала гостей. Гости не шли. Даже Харитон и тот не бывал дома, разве что забежит на минутку. Словно нитка за иголкой, тянулся он за Яриськой в лесную сторожку. Только ночевать возвращался домой.

За последнее время Харитон заметно изменился — вытянулся, похудел, щеки провалились, выступили скулы, круглое лицо сделалось продолговатым. В подростке обозначился будущий юноша, мужчина. Похожие на крылья ласточки брови все чаще собирались на переносице, из-под крутого надбровья на окружающий мир смотрели настороженно-недоверчивые, а то и растерянно-испуганные глаза. И все чаще люди говорили: новый моряк Колумбас растет. А главное, неузнаваемо изменилось поведение хлопца — стал он аккуратным и послушным, вежливым с учителями, никогда теперь не возникало конфликтов у него и с учениками. Ежедневно выполнял домашние задания — под влиянием и нажимом Яриськи, конечно, — тихо сидел на уроках, а когда вызывали к доске, шел охотно, отвечал четко и уверенно. В школе облегченно вздохнули.

— Вот что значит осиротеть! — посочувствовала парнишке старейшая из учительниц.

Горе и в самом деле изменило характер Харитона. Он все еще не верил в то, что случилось, все ждал чуда, подсознательно понимая, что его не будет, и все-таки жил неясной надеждой. Нет, не могло так статься, чтобы мама ушла из дома, ушла, как всегда, по делам, задержалась, не вернулась и теперь никогда не вернется… Этого «никогда» Харитон никак не мог ни постигнуть, ни тем более с ним примириться. Как это понимать — никогда не вернется? А он, Харитон, как жить будет, так и останется один? Ну, пусть отец погиб, не вернулся с моря. Харитон его совсем не помнил, но чтобы мама… Она же ходила по земле… Единственным утешением Харитону была теперь Яриська. Когда она оказывалась рядом, он чувствовал себя спокойней; когда его охватывало тяжелое раздумье, когда боль отчаяния сжимала сердце, он заглядывал Яриське в глаза, находя там не просто поддержку — спасение.

И все же, как и всех мужчин на свете, его не покидало влечение к свободе, к независимости. Иной раз ему хотелось вырваться из-под Яриськиного влияния, махнуть в лес, в поле, проплыть в челне-долбунце по Бузинке, выбраться на Десну, закинуть в тихой заводи удочки, ловить судаков и лещей, варить уху и подставлять весеннему солнцу свое худое ребристое тело.

Бывало, он отрывался от Яриськи, бежал с товарищами в поле к механизаторам, но делал это не по своей воле — пионерский отряд посылал их, ребят покрепче, помогать колхозникам. Помощь была посильной: разносили газеты, журналы, в обеденный перерыв выступали с самодеятельностью. Поскольку Харитон не пел и не танцевал, его вскоре оставили в покое.

В этот день он решил непременно порыбачить. Яриське об этом не хотел говорить и, когда она стала звать его в лесную сторожку, краснея и запинаясь, принялся толковать, что, дескать, надо присмотреть по хозяйству — кур покормить и в огороде поработать. Яриська почувствовала: Харитон ее обманывает. Не выказав подозрения, ответила, что он может делать все что угодно, но она, к сожалению, сегодня помочь не может, велено, мол, после уроков сразу идти домой. Харитон не заметил ничего особенного в этих словах и облегченно вздохнул. Это не ускользнуло от Яриськи — расстались они холодно: девочка понуро зашагала своей дорогой, а Харитон чуть ли не вприпрыжку побежал домой.

В прибранной хате пахло пустотой. Харитону стало даже не по себе — ночью он этого не замечал. Внутренне вздрагивая и ежась, наскоро привел в порядок самую удачливую свою удочку, накопал под старым дубом червей, поговорил с аистами, которые уже давно обжили гнездо и высиживали в нем аистят.

Через каких-нибудь десять — двенадцать минут Харитон был на Десне. Дрожащими руками разматывал удочку, прислушиваясь к знакомым звукам: кигикали чайки, посвистывали кулички, вода чуть слышно струилась, мошкара в молодой травке звенела, перекликалась. Чудесно было на берегу реки, так чудесно, что и не выразить! Просто удивительно, что все так быстро меняется в природе: давно ли на реке взломало лед, сейчас такая красота, не за горами дождливые, холодные дни, а там и зимние вьюги.

Мудрствовать и философствовать было некогда. Червячок уже извивался-крутился на крючке, нужно скорее забрасывать в воду на приманку рыбе. Плюнул на него раз, и другой, и третий — на рыбацкое счастье, — без этого, говорят, рыба наживку берет неохотно.

Настоящий рыбак, если он рыбак по призванию, если он спортсмен, а не просто рвач, не стремится выхватить во что бы то ни стало из речки рыбину и съесть ее, даже не посолив. Настоящий рыбак уж коли закинет удочку, то ни о чем больше не думает. Ему хочется одного: ощутить, как живое неведомое существо, таинственно плывущее где-то там, в водной стихии, вдруг подкрадется к наживке и осторожно так тронет ее — именно тронет, для пробы. И это прикосновение, почти не ощутимое, незаметное, электрическим током пробежит по удилищу, достигнет рыбацкой ладони, пронзит нервы, щекочущей радостью стукнет в сердце, разбудит его, взвеселит теплом охотничьего азарта, ради которого и стоит сиднем сидеть на берегу, жариться на солнце, изнывать без еды. Да, да, настоящему рыбаку достаточно того, что рыбка примеривается к наживке, нежно касается ее своим круглым ртом, лаская рыбацкое сердце, а уж поймается или не поймается — не в этом суть. Рыбаку главное — почувствовать, что в воде есть рыба и она интересуется его червячком. К таким настоящим рыбакам принадлежал и Харитон. Поэтому, высидев приличное время на берегу, забрасывая удочку в разных местах, где когда-то рыба клевала, и нигде не дождавшись прикосновения к наживке, он постепенно утратил интерес к рыбалке. «Еще не время», — сказал он себе и смотал удочку.

Возвратился домой довольный, потому что настоящий рыбак никогда не испытывает огорчения от неудачи. Для настоящего рыбака главное — не улов, а сам процесс ужения. Харитон всласть позакидывал удочку, досыта нагляделся на воду. Она до сих пор стояла у него перед глазами, текла куда-то вдаль. Спрятав удочку в надежное место и не осмотрев подворья, побежал с него, будто с пожарища. Его властно тянуло к лесной сторожке, его звали глаза Яриськи.

В усадьбе дядьки Евмена не оказалось никого. Он обошел вокруг дома, побежал по огороду, заглянул в окно и под навес — ни души. Сперва загрустил и даже растерялся, а потом вспомнил, что сейчас время такое, когда люди не сидят дома. Но куда подевалась Яриська?

Делать нечего, он взялся за книжки. На завтра было кое-что задано да нужно и пройденное повторить. Ведь скоро конец учебного года, перед тем как перевести в восьмой, спросят, и еще как!

Каждый день они с Яриськой учили уроки в хате за широким удобным столом. Харитон не стал искать ключ, вспомнил, что маленький Митько устроил себе «кабинет» на чердаке хлева. Не раздумывая, взобрался туда по лестнице, осмотрелся и остался доволен: хитрец этот Митько, оборудовал себе такое удобное помещение, лучше, чем в хате. Сперва ему показалось, что здесь стоит полумрак, но вскоре глаза привыкли. Света было достаточно, и ничто не отвлекало внимания. На чердаке с зимы осталось порядком слежавшегося сена, в котором Митько устроил себе постель. Притащил сюда старое одеяло и спал, когда захочется. Неподалеку стояла большая круглая кадка — тетка Тонька хлеб не пекла, — она-то и служила Митьку партой.

Налюбовавшись «кабинетом» Митька, Харитон достал из портфеля учебники, разложил на кадке, поудобней уселся и приступил к работе. Оказалось, что учителя не задали ничего сложного, надо было лишь кое-что перечитывать и делать некоторые пометки. Поэтому с уроками Харитон управился быстро и принялся за интересную книжку. Читал — не читал; здесь, в приятном полумраке, в мягком тепле, под аккомпанемент щебета ласточек, воробьиного чириканья, Харитона стало клонить ко сну. Положив голову на слежавшееся сено, он укрылся одеялом и сладко заснул.

Долго ли, мало ли спал — проснулся сразу. Разбудил его басовитый дядькин голос. Незлобиво ворчал Евмен на Сивку, заводя его в хлев.

Надо было слезать, а так не хотелось! Сон и лень крепко взяли хлопца в объятия, и он, разомлевший, блаженно лежал на чердаке и слушал, как дядька Евмен разговаривал с конем, будто бы тот мог все уразуметь и посочувствовать леснику.

А тут, слышно, и тетка Тонька явилась.

— С кем ты там болтаешь, Евмен? — спросила.

— А ни с кем…

Дядька Евмен, слышно по голосу, смутился. Неудобно — застала жена, с конем разговаривает.

— Я-то слыхала…

— Ты все слышишь… Коня вон в хлев ставил… А ты где была? Ждал, что придешь, уже допахал…

— Да что у меня, ходьбы мало? Думаешь, жена у тебя лежебока, спит целыми днями или в лесу цветы собирает? Вот там, за поляной, картошки-скороспелки малость посадила, пускай будет ранняя…

Харитон хотел было спуститься, да неловко. Дядька с теткою ссорятся, а он вроде подслушивает. Нехорошо получилось, рассердятся, если узнают.

Дядька Евмен закатил под поветь телегу, сел, наверное, на оглоблю, закурил — табачным дымом кверху потянуло.

— Ладный клочок землицы вспахал. Думаю, можно овса кинуть, добрый овес вырастет.

Тетка Тонька, видно, еще не наговорилась вдоволь, все распекала мужа:

— Есть буду, что ль, твой овес?.. Опять коню стравишь, да начальство из лесничества заберет… Лучше бы проса посеял, все-таки каша!..

— Можно и проса, — покорно соглашался Евмен.

С минуту молчали.

— А дети где? — спросил дядька.

— Я, что ль, пастух им? — рассердилась тетка. — Яриську с коровой послала, а Митька́ заставляла, заставляла, да разве его заставишь? «Не погоню!» и все. Небось в лес подался разорять сорочьи гнезда.

— Птиц нельзя обижать, — сокрушенно отозвался Евмен. — А Харитон где?

— Что я, пасу твоего Харитона? — еще сердитее ответила тетка. — Кто его знает, куда его занесло. Может, и он, как батька, головы не сносит…

Чем-то нехорошим пахнуло на Харитона от этих слов, недружелюбным, даже враждебным. Может быть, его поведение и заслуживает осуждения; может, и плохим кажется со стороны, но желать ему лишиться головы…

Будто окаменевший лежал он на сене. Его охватило жаром. Евмен, видно, тоже был озадачен тоном жены и, чтобы смягчить сказанное, заговорил, раздумывая:

— Оно известно, не близкий свет хлопцу сюда бегать. Может, устал, а может, наскучило…

— Я никого на цепи не держу…

Нет, не иначе овод укусил сегодня тетку Тоньку или на дядьку Евмена за что-нибудь зла, а на Харитоне злость срывает.

— Пахал я, а в голову думки разные лезли. Ну, вот и надумал: а не переселиться ли нам в село?

— О-о, никак, в нашем лесу медведь издох! — Голос у тетки Тоньки сделался насмешливо-слащавым. — И как же ты додумался до этого?

— Ты не смейся, — тихо попросил Евмен. — Я подумал, не стоит ли тебе с детьми перейти в Колумбасову хату, а я и один уж тут… в сторожке… чтобы работу, значит, не потерять.

Наверное, тетке Тоньке это до сих пор не приходило в голову. Слова мужа ошарашили ее, она должна была все обдумать и взвесить. А Евмен, увидя, что бросил семя в благодатную почву, продолжал:

— Хата, вишь, пустует. Хлопец больше у нас, чем дома. Ну, допустим, весной и летом домой бегает, а осенью да зимой не отпустишь ведь в темень да непогоду. Глядишь, еще кто-нибудь спалит хату…

Тетка Тонька нетерпеливо кашлянула. Ей понравилась эта заманчивая перспектива, но она покуда молчала.

— Я вот что думаю, нашей должна бы стать хата, как ни кинь, Тоня… Галина, покойница, ни с кем, как с нами, не была дружна, а главное… Главное то, что и дети растут, как голубята… Яриська, сама видишь, к парню все тянется…

У Харитона сердце так застучало, что ему показалось, будто чердак заходил ходуном и сейчас обрушится, накроет телегу, придавит дядьку Евмена, а сам Харитон выкатится из сена во двор, прямо под ноги тетке Тоньке, и умрет от стыда и… счастья. То, что в нем жило подсознательно, чего он желал и о чем в то же время не смел подумать, было высказано дядькой Евменом. А разве он неправду сказал?

— Уже в восьмой переходят, еще три-четыре года — и взрослые. Годы летят незаметно…

Действительно, годы летят, как птицы. Весна, лето, осень, зима — вот тебе и год. Еще несколько лет, и они с Яриськой взрослые.

— Ну и чудак ты, Евмен! — отозвалась наконец смягчившаяся тетка Тонька и рассмеялась. — Уж если что скажешь… Яриська еще ребенок, у нее не то в голове…

— Чего там… Может, и то… Мы ведь с тобой с пятого класса дружили вон… а потом…

— Вспомнил! — вдруг снова вскинулась тетка Тонька. — Ну, и что хорошего? Загубила я с тобой свое счастье. Учиться не пошла дальше… Сижу, как гриб в лесу…

— Живем же… — мягко возразил Евмен.

— Да живем уж… — ехидно повторила тетка Тонька.

— А только я так думаю, — продолжал свое Евмен, — что и хлопца до ума довести надо, и Яриську пристроить…

«Ох, какой же молодец дядька Евмен!» — радовался Харитон и любил его в эту минуту, будто родного отца.

В голосе тетки Тоньки зазвучали металлические нотки.

— Оставь глупые разговоры! Так я и отдала дочь за любого. Что у меня, десять дочек, что ли? Учить буду Яриську, в большие люди выводить. Не в Бузинном ей место — в Киеве жить станет и пару себе, не ровню колумбасовскому беспризорнику, найдет. На хату он рот разинул! Да эту хату я и так могу занять, а о Харитоне и слышать не желаю! Не пара он Яриське!

Харитона будто ледяной водой обдали, а потом сунули в кипяток.

Как обухом по голове стукнули. Не мог поверить в то, что услышал.

— Ну, это ты уже лишнее говоришь, — возражал дядька Евмен. — Хлопчик он хороший, способный и… чего там говорить… может и парою стать…

Теперь тетка Тонька рассердилась не на шутку:

— Умом ты тронулся или вовсе ослеп? Что ты мелешь? Или забыл, каков у него отец?

— А мать?

— И мать такая же! Век прожила — копейки за душой не осталось. Гола, как бубен, — стены в хате да ветер в амбаре. Нет, нет, муженек! Иди лучше в хату да займись делом, а об этом молчи, не трави мне душу!..

— Ну, как хочешь… — только и сказал дядька Евмен. И хотя слышался в этом глухой протест и неудовольствие, но они были так слабы, что тетка Тонька на это не обратила никакого внимания.

Непослушными ногами Харитон спустился с чердака на землю. Нырнул за хлев, огородом выбрался в лес и, не оглядываясь, пошел прочь от сторожки. В голове стучало, лицо пылало от стыда и гнева. Вот оно, значит, как!..

Безучастно брел он лесом, не слышал пения птиц, шелеста деревьев. Не знал, чего ищет, от чего бежит. И не заметил, как натолкнулся на лесникову корову с годовалым теленком, услышал звонкий Яриськин голос.

Первым желанием Харитона было бежать. Даже отпрянул в сторону, но наткнулся на ствол березы, больно ударился о него плечом, упал на землю и от боли и обиды горько заплакал. Плакал и, плача, успокаивался и думал, думал… И пришел к выводу: воля тетки Тоньки — еще не все. Он хочет знать, что скажет сама Яриська.

Успокоившись, вытерся рукавом и пошел на голос. Вскоре увидел и Яриську. Она набрала лесных цветов, сплела венок, нарядилась, будто под венец, и раскачивалась на согнутой березке.

Обрадовалась Харитону, как родному обрадовалась. Щебечет, расспрашивает, где был, как ее нашел, а он стоял насупившись.

— Ну, что с тобой, Харитон-почтальон? — допытывалась она, стараясь развеселить его, точь-в-точь как когда-то делала мама.

Глядя в землю, он глухо спросил:

— А ты, Яриська, когда вырастешь…

Она потупилась и тоже смотрела в землю, будто искала глазами то, что там видел Харитон, и ждала конца вопроса.

— …когда вырастешь… замуж пойдешь?

Она изумленно взглянула на него, зарделась, шутливо толкнула кулачком в спину:

— Скажешь такое…

— Нет, я серьезно.

И она поняла, что хлопец не шутит. Подумав, ответила:

— Все выходят…

— За кого пойдешь? Ну, скажи, за кого? Ага! Не говоришь…

Яриська виновато и вместе с тем стыдливо склонила голову:

— За кого мама велит…

Словно в грудь ударили Харитона. Ничего не сказав, смерил ее уничтожающим взглядом, медленно повернулся и пошел.

— Харитон! Постой! Куда ты?..

Но он только рукой махнул, пробормотал что-то и, не оглядываясь, зашагал лесом.

Растерянная и подавленная, Яриська обиженно моргала глазами и ничего не могла понять.

— Вот шальной!.. — прошептала она с обидой, сорвала с головы венок, сердито бросила его вслед Харитону и залилась горькими, уже не детскими слезами.

А началось все с белочки-рыжехвостки.

Галинка заканчивала третий класс и в один день стала самой счастливою девчонкой на свете. Это случилось раннею весной, когда старшеклассники принесли из леса крохотного бельчонка и подарили ей с условием, что она их не выдаст.

— Ой, ребята, спасибо! Всю жизнь мечтала о такой белочке! — приговаривала Галинка, прижимая к щеке беззащитное существо.

Домашние не сразу узнали о бельчонке: Галинка спрятала рыжехвостку в старую рукавицу и потихоньку кормила молоком из пипетки. Когда Екатерина Федоровна обнаружила нового домочадца, она не стала настаивать на его выселении, а попросила Андрея Ивановича смастерить для белочки клетку.

Так было положено начало живому уголку, который постепенно превратился в школьный зоопарк.

Белочка росла, резвилась, потешно выпрашивала у Галинки лакомства, а тем временем рядом с ее жилищем появилась клетка горлицы, нежной и грациозной щеголихи.

Ну а дальше все пошло своим чередом. Найдут ли школьники подбитую галку — несут директорской дочке; сорочата выпадут из гнезда — и тех тащат к Галинке; диких утят поймают — тоже к ней.

Когда же стараниями Галинки в доме появилось столько клеток, что людям стало тесно, Андрей Иванович, который незаметно для себя самого увлекся затеей дочери, решил создать нечто похожее на примитивный зоопарк.

И вот во дворе директорского дома появились удобные вольеры. И если в беличьем жилище не переставало вертеться колесо, на котором резвилась неутомимая рыжехвостка, то дикие утки плескались в настоящем пруду, а сова переселилась из тесной клетки в дупло большого пня. Теперь уже не одна Галинка, а целая группа юных натуралистов ухаживала за своими питомцами.

До девятого класса Галинка была увлечена зоопарком. А потом вдруг сделалась безразличной, забросила своих питомцев. Выросла Галинка, и кончились детские увлечения. Забыла о рыжехвостках, забросила и кружок юных натуралистов — другое занимало ее теперь.

Зоопарк, к счастью, не только не захирел, а даже расширился и пополнился. Многие ученики Боровской школы и Андрей Иванович, теперь уже пенсионер, продолжали заботиться о нем.

Как-то воскресным днем в зоопарке появились ребята из Бузинного. В Боровое приплыли на баркасе, без учителя. Привел их сюда Харитон. Не только хотел он увидеть недавно появившегося здесь лосенка, но втайне надеялся встретиться с Андреем Ивановичем.

Стражи зоопарка были непреклонны. Долго объясняли они нежданным посетителям, почему нельзя беспокоить животных и птиц. Убедить же никак не могли: гости резонно доказывали, что если звери и птицы не боятся их, боровчан, то почему они насмерть перепугаются бузиновцев? Похоже было, что переправа бузиновцев через Десну оборачивалась делом напрасным. Это их обижало. И они продолжали настойчиво просить, чтобы им показали хотя бы лося, того самого, о котором они столько слышали. Им отвечали, что лось не такое простое животное, что нельзя показывать его в любое время всяким бузиновцам. Да и к тому же лосенок еще не совсем оправился после тяжелой раны.

Переговоры постепенно переходили в ссору, чем дальше, тем более острую, потому что экскурсанты поняли, что их не впустят. Как раз в это время на улицу вышел Андрей Иванович. Он уже давно прислушивался к шуму под окнами. И, только узнав Харитона, сразу вышел из дома.

Бузиновские ребята вежливые: как один, шапки долой — Андрея Ивановича они хорошо знали.

— Здравствуйте! — хором.

Андрей Иванович ответил на приветствие и, взглянув на Харитона, поинтересовался, с какой целью ребята форсировали Десну.

— Лося бы посмотреть…

— И вообще…

Старый учитель кинул взгляд в сторону настороженно притихших юннатов.

— Думаю, что гостей следует принимать более вежливо. Почему бы и не показать? Лосенок-то ведь не краденый.

Слово учителя — закон. Широко распахнулась калитка. Смущенно улыбаются стражники:

— Входите, водохлебы!

Бузиновцев издавна почему-то так прозвали, они к этому привыкли и не обижались.

— Вот так бы сразу, гречкосеи…

Боровские — давние «гречкосеи», они на это также не в обиде.

— Харитон! — окликнул Андрей Иванович. — Когда посмотришь и нагуляешься, зайди…

Харитон с готовностью кивнул головой. Учитель направился в дом, а экскурсанты — к калитке зоопарка.

Боровские знали, что и в каком порядке показывать. Покажешь главное, а на остальное и смотреть не захотят. Увидят лосенка, а воробьям — никакого внимания. Потому и повели бузиновцев сперва в тот угол, где весело чирикали воробьи. Даже в вольере они оставались резвыми: прыгали возле корытец с водой и пищей, дрались друг с другом. Увидели посетителей — притихли. А ребят развеселила надпись над вольером: «Горобцы[2] — добры молодцы». Весело переговариваясь, гости смеялись, да и боровчане расплывались в улыбках, гордясь удачной выдумкой.

Остроумные надписи красовались на каждом вольере. О синицах написано было, что каждая из них «В бору росла — хомутом трясла». Над клеткой дятлов значилось: «Начальник телеграфа Дятел». К какой клетке ни подходили бузиновские ребята, всюду их встречали неожиданности.

Домашние птицы были представлены так. Вот стайка совсем крохотных курочек, смешных и суетливых. Они бегали за петушком, которого природа тоже не наделила ростом. В другой половине вольера жило семейство красных галаганов: наседки крупные, а петухи — настоящий гвардейский корнет. Надпись гласила: «Куры-мини и куры-макси». Были здесь и полевые курочки, пара рябчиков, целая стайка дроздов и прочей мелкой живности, которой кишмя кишат придеснянские леса. В террариуме, погруженные в спячку, замерли ужи, черепахи, ящерицы.

Возбужденные и раскрасневшиеся, перешли они в следующий отдел. Здесь были собраны обитатели нашего пояса, каждый — в сказочном теремке: мышка-норушка, лягушка-квакушка, зайчик-побегайчик, лисичка-сестричка. Не было, правда, братца волка и медведя — не потому, что юные натуралисты боялись, как бы они не разорили теремок, а из-за невозможности добыть этих зверей в придеснянских краях.

Наконец-то приблизились к главному — к хлеву, где обитал лосенок. На двери красовался плакат: «И такое повелось — в этой хате живет ЛОСЬ».

Хозяева зоопарка с какими-то особенными предосторожностями, с таинственным выражением на лицах медленно приоткрыли дверь. Сперва заглянули в хлев сами, а уж потом, отступив, пригласили гостей.

— Смотрите не сглазьте! — предупредили шутя.

— У нас глаз хороший.

— А кто вас знает…

Разговоры сразу утихли. Бузиновцы рассматривали лесное чудо.

Лосенок уже освоился, вел себя спокойно. Видимо, чувствовал он себя здесь неплохо. В кормушке полно сена и осиновых веток, тут же куски хлеба и кочан капусты. Сразу было видно, что лосенку отдавалось во всем преимущество. Может быть, потому, что его считали больным и хотели, чтобы он скорее поправился. Рана на ноге затянулась черным струпом, уже, наверное, не очень болела, и лосенок хоть и прихрамывал, но ходил по хлеву и даже пытался выскочить на волю. Чтобы этого не случилось, юннаты приладили деревянную загородку.

Припав к загородке, Харитон не сводил глаз с животного. Он видел лосей в кино, на картинках. Как-то раз они забрались в огород Горопахов, но разглядеть их тогда было трудно, а здесь — вот он, живой лосенок! Он был не похож на того рогатого красавца, которого Харитон видел на картинках. Тот — богатырь. Голова большущая, горбоносая, уши длинные прижаты, волнистая борода чуть ли не до колен, на спине массивный горб, а ноги длинные, мощные — с таким лучше в поединок не вступать, не испытывать силу раскинутых в стороны ветвистых крепких рогов.

Да, взрослый лось — это силища!

В боровском живом уголке жил пока что не лось, а лосенок, чем-то схожий с двухгодовалым теленком, но и отличающийся от него. У него такая же, как и у взрослого лося, большая, продолговатая, горбоносая голова, длинные уши и круглые глаза, горб на спине еще мало заметен, но все же горб… Рогов нет, но ноги довольно сильные, копыта острые, под такие лучше не попадать…

— Что вы собираетесь с ним дальше делать? — спросил Харитон, налюбовавшись животным.

— В супе сварим, — отшучивались ребята.

— Нет, серьезно!

— А ты как думаешь?

— Пусть растет. Чтоб рога были…

— Будут. Кормим до отвала, и ветеринар консультирует.

Харитон это молча одобрил. Правильно, нужен и ветеринар и корм хороший! Но тут же забеспокоился:

— А когда подрастет да хлев разломает?

Юннаты ответили не сразу, стали тревожно переговариваться. А гости решительно поддержали Харитона:

— Ясно — раскидает…

— Ого! Что ему хлев, лось — это ж гора.

— Говорят, еще слон такой сильный…

— Ты бы с танком сравнил…

— При чем тут танк?

— Эти боровчане как скажут…

— А бузиновцы как сморозят!..

Незлобивая перепалка вскоре погасла.

Дверь хлева закрылась.

— Пусть отдыхает! Он ведь еще не совсем поправился.

Гости не обиделись — насмотрелись. Стояли посреди двора — что бы такое еще поглядеть? Больше ничего не было — ведь не государственный зоопарк, а школьный живой уголок. Бузиновцы хотя и были довольны увиденным, все же кольнули:

— И это все?

Обиделись хозяева зоопарка:

— Если мало, поезжайте в Киев!

— Или в Москву!..

Упрямые бузиновцы дерзко заявили:

— И поедем!

— Скатертью дорога!

— А к нам больше — только суньтесь!

— Подумаешь, знатоки фауны!

— Вот болтуны!

Боровчане хоть и сердились, но помалкивали — не по собственной воле впустили, Андрей Иванович велел. Бузиновцы втайне завидовали, потому и злились: такая же школа, такое же село, такие же учителя и ученики, а тут — лось, зоопарк, в Бузинном же — только старый Бровко стережет возле школьной сараюшки дрова.

За гостями захлопнулась калитка. С минуту они потоптались возле нее, сожалея, что напрасно поссорились с хорошими ребятами, но делать нечего — направились к баркасу.

Харитон попросил:

— Подождите меня немножко, к дедушке загляну.

Сам не свой от волнения, он только в последнюю минуту решил, что зайдет, а то все колебался: идти или не стоит? Было стыдно, что так невежливо обошелся он с дедушкой, когда тот приезжал в Бузинное.

Бузиновские «мореходы» вернулись к баркасу, на всякий случай привязанному прочной цепью к раките, осмотрели посудину, вычерпали воду, просочившуюся через днище, приладили в уключинах весла, развернули газету с пирогом, стали подкрепляться.

— Колумбасу не оставим. Он там, наверное, чаи гоняет с учителем.

— А если нет? Отощает наш Колумбас…

— Ну, так оставь тот подгорелый кусок. Съест, ничего с ним не сделается…

— А почему бы тебе не взять горелый? Видали такого друга?

Харитон долго не задержался. Минут через десять не спеша подошел к товарищам, остановился на берегу:

— Так что езжайте, хлопцы…

Бузиновские школьники, Харитоновы одноклассники, его товарищи, те, с которыми он не раз ссорился, а то и за грудки хватался, с которыми столько играно, столько шучено, какое-то время оцепенело молчали, глядя на Харитона. Шутит он или всерьез говорит? Пошутить-то он мастер…

Харитона пробрала непонятная дрожь, печально стиснуло сердце. Пока не были сказаны эти слова — «езжайте, хлопцы», — не подумал он, что в его жизни наступает такая большая нежданная перемена. Семь лет пробегал в Бузиновскую школу, ссорился и дружил с этими ребятами, сидел рядом с Яриськой, и все это должно было остаться в прошлом. Больше не побегает он вместе со всеми возле школы во время перемены, не услышит голосов друзей, не увидит Яриськи…

На глаза навернулись слезы. Харитон испугался — вдруг сейчас расплачется при всех.

Ребята поняли, что их товарищ не шутит.

Но все же кто-то из них хмуро спросил:

— Ты правда, Колумб, остаешься?

Харитон не спешил подтвердить сказанное. Еще есть время. Еще можно прыгнуть в баркас, взяться за весло, взмахнуть им в полную силу, засмеяться, сказать ребятам, что он пошутил, переплыть Десну, завтра пойти в школу, встретить Яриську, услышать от нее ласковое слово, убедиться, что это она подшутила над ним… Но сразу вспомнил, что ни Яриська, ни ее мать не шутили: он им чужой. Если и есть кто-то у него, так это дедушка Андрей Иванович.

— Остаюсь… — вздохнув, произнес он.

Ребята выпрыгнули из баркаса, окружили друга:

— Колумб, ты насовсем?

— Харитон, как же так?

— Ты нас не забывай…

У Харитона из глаз бежали слезы, а он их не замечал. Сразу посерьезнели его одноклассники.

— Ну ладно, Харитон… Видно, иначе нельзя…

— Андрей Иванович хороший. Каждому бы такого деда!..

— Будь счастлив!

— Не забывай!..

По-взрослому жали ему руку, а он заглядывал каждому в глаза, что-то обещал, о чем-то просил, сам толком не понимая, чего ему хочется.

Вскоре баркас отчалил, зашумела вода на быстрине, разлетелись от весел брызги.

Харитон стоял на берегу и смотрел им вслед. На душе было пусто. Как у того, кто навсегда утратил что-то дорогое, не получив взамен пока ничего — ни хорошего, ни плохого…

Перед Харитоном открывалась новая, не прочитанная еще страница жизни. Книга прожитого, минувшего с каждым взмахом весел, с каждым метром, пройденным баркасом, медленно закрывалась.

Баркас повернул за песчаный выступ, туда, где виднелся зеленый куст тальника, затем исчез из виду. Харитон вздохнул, тщательно вытер слезы и медленно поплелся к своему новому дому.

Когда Андрей Иванович, услышав на улице шум, выглянул в окно и узнал среди бузиновских школьников Харитона, он сразу понял, что произошло именно то, чего он так терпеливо ждал.

Подавленным вернулся тогда из Бузинного старый учитель. Тяжело ему было примириться с мыслью, что хата, в которой жила Галина, навсегда опустела. Еще тяжелее сделалось, когда он увидал Харитона, осунувшегося, отчужденного, в том состоянии, о котором говорят: «Человек не в себе». А когда внук отказался перейти к нему, совсем опечалился. Андрей Иванович, человек умный и наблюдательный, не мог не понять причины отказа — все это подстроила лесничиха, чтобы привлечь к себе сердце сироты. У старого учителя сложилось определенное мнение об Антонине. Он редко ошибался, но одного лишь не мог понять: с какой целью взяла на себя роль воспитательницы эта женщина, сама недостаточно воспитанная.

Позже, на обратном пути, немного успокоившись на досуге, Андрей Иванович понял, что Харитон все равно не приживется в семье лесника. Рано или поздно раскусит благодетельницу лесничиху. Он уже не ребенок, в нем формируется юноша. Что будет именно так, Андрей Иванович не сомневался и даже немного успокоился, посчитав, что подобная «школа» полезна будет Харитону, научит разбираться в людях. Одного, правда, не предвидел учитель — что Харитон так быстро разберется во всем.

Как оказалось, внук приехал не к деду, а в уголок живой природы. Человек тактичный, Андрей Иванович не стал торопить события, надоедать Харитону, тянуть его в дом насильно. Заботливый дедушка и гостеприимный хозяин, он пригласил Харитона в дом так, будто и предлагал и не предлагал ему это: поступай, мол, как тебе подскажет сердце.

Ни на минуту не отошел он от окна. Затаив дыхание, тревожно прислушивался к детским голосам, угадывал, что там идет веселая перепалка, слышал, как гости смеялись, старался различить в общем гаме голос Харитона.

Андрею Ивановичу очень хотелось, чтобы внук жил у него. Причин этому было немало. Прежде всего — долг перед погибшей дочерью. Кому, как не ему, воспитывать ребенка Галины? Хотелось вырастить из этого хлопца настоящего человека. Ну, а потом — и это, пожалуй, самое главное — мечтал одинокий учитель иметь возле себя родную живую душу.

Всю жизнь он был в гуще людей. В детстве — большая семья рыбака Громового; в юности — комсомол и студенческая среда; позднее, перед войной, — ученики, учителя, односельчане; в войну — партизанская боевая семья; после войны — снова в самом водовороте народной жизни. И все время рядом с ним шла верная подруга Екатерина Федоровна, сын Вадик, а затем и Галинка. Казалось, так будет всегда. Первым, словно яблоко от ветки, оторвался сын. Окончил институт, направили парня на работу. И теперь разве что иногда прочитает в газете либо по радио услышит старик сыновье имя да иной раз получит письмо. Неожиданно покинула семью Галина, тяжкой болью отозвалось это в сердцах родных. Ну, а потом скончалась Екатерина Федоровна…

Единственным утешением его стариковской жизни, полной раздумий, воспоминаний и болезней, остались односельчане, те, кого он воспитал за многие годы учительства, да еще великая вера, что эти люди никогда уже не будут знать ни нужды, ни страшных бедствий войны…

С нетерпением ждал Андрей Иванович конца экскурсии. Зайдет Харитон или пройдет мимо?

Он вошел в дом без стука. Харитон знал, что к учителю без стука входить нельзя, но решил, что раз Андрей Иванович ему доводится дедушкой, то можно входить как к своему человеку. И Харитон не ошибся — этим он очень обрадовал Андрея Ивановича, который именно так и понял поведение внука.

Какое-то время дед и внук разглядывали друг друга, будто виделись впервые, будто один старался прочесть мысли другого. И каждый заметил в другом что-то новое, ранее неизвестное, даже не подозреваемое.

Андрей Иванович внимательно вгляделся в мальчика, несмело остановившегося у порога и теребившего в руках кепку. Это был Харитон и не Харитон. Тот, прежний, был подростком, круглолицым, не похожим ни на отца, ни на мать, крутоплечим, плотным, с независимым и по-детски беззаботным взглядом. Этот, теперешний, уже выходил из подросткового возраста, стал стройнее, удлинившееся лицо заметно похудело и сделалось в чем-то неуловимо похожим на лицо Галины; скорее всего глазами, ясными, задумчивыми, походил Харитон на мать. Но не только Галину напоминал Харитон. Он был похож на кого-то другого, так хорошо знакомого Андрею Ивановичу. Какое-то время учитель мучительно напрягал память: на кого же ты так похож, мальчик? И наконец понял: на деда своего Харитона Булатова.

Харитон заметил, как дед постарел, как годы и многолетний труд согнули его плечи. Помнил он Андрея Ивановича с тех пор, как и самого себя. Дедушка когда-то казался ему богатырем, высоким, очень красивым и, насколько он помнил, белоголовым. Еще с войны Андрей Иванович сделался сед как лунь, хотя годами был не стар.

Пока дед и внук изучали друг друга, оба поняли, как необходимы один другому. И хотя не было произнесено ни единого слова, они уже знали, что эта встреча для них обоих не случайна.

Оторвав взгляд от дедушки, Харитон быстро оглядел комнату. Это была давно знакомая гостиная. Всякий раз, когда они с мамой заходили к родным, их встречали именно здесь. Тогда еще была жива бабушка Катя. Теперь ее нет, но в комнате все оставалось так же, как и при ней: посредине стол, стулья, над столом — простенькая люстра, в простенке между окнами, выходившими на улицу, — старенький диван, а вдоль стен — шкафы с книгами. Только на стене рядом с портретами Галины и дяди Вадима появился портрет бабушки Кати.

В дедушкином доме не было ничего лишнего. Больше всего в нем было книг. Андрей Иванович, как и бабушка Катя, считал, что человек может обойтись без чего угодно, но не без книг.

Хотя Харитон за свою жизнь прочитал их не так уж много, мечтал он о том, что когда-нибудь прочитает все книги, которые существуют на свете. «А может быть, и настало то время, когда надо начинать их читать?» — подумал Харитон, и в его груди тепло и тревожно шевельнулось.

— Раздевайся, Харитон, — услышал он дедушкины слова.

«Раздевайся? Так сразу остаться у дедушки и больше не показаться в Бузинном? А как же Яриська?»

Вспомнив Яриську, он сразу же согласился с тем, что ему следует остаться тут насовсем, ведь именно с надеждой на это он и приплыл из Борового.

— Надо ребятам сказать… ждут они.

— Тогда выйди и попрощайся.

Харитон взялся за ручку двери, но вдруг заколебался:

— А как же школа?.. Уроки?.. В восьмой надо переходить… — Он вопросительно посмотрел на дедушку.

Тот ответил:

— Это я сам улажу.

Какое-то время Харитон вникал в суть сказанного и понял по-своему: не гибель мамы, а коварство лесничихи и ее дочки заставляют его переселиться.

— Ага, я так им и скажу…

— Не задерживайся только, будем обедать.

Харитон вернулся скоро. Он шел к дому взволнованный, а переступил порог — и вмиг забыл обо всем. Теперь он будет здесь жить, это его дом.

Он быстро разделся и, пройдя через комнату, заглянул в дедушкин кабинет. Андрей Иванович что-то убирал со стола, книжки раскладывал на подоконнике, бумаги переносил в шкаф.

— Харитон, здесь будет твое рабочее место…

Мальчуган стоял на пороге кабинета, небольшой уютной комнатки, полной книг, рассматривал фотографии на стенах. В углу прилепилась узенькая, но удобная тахта, на которой, он знал, любил отдыхать дедушка. Ему стало и радостно, что так сразу, нежданно, он сделался хозяином этой комнаты, и жаль было дедушку — где же тот будет писать и отдыхать?

— Да я где-нибудь… — произнес он, краснея. — Вам самим надо…

Андрей Иванович махнул рукой:

— Я свое, Харитончик, отработал!

И сказано это было так искренне, что Харитон почувствовал, сколько горечи и тоски по невозвратному таилось в словах деда. Он не знал, чем и как утешить дедушку, поэтому только вздохнул. Но и осваивать кабинет не торопился — раньше-то ведь обходился без кабинетов.

— А здесь будешь спать…

Андрей Иванович вышел в другую комнату, взглядом приглашая туда парнишку.

— Это мамина… — приглушенно сказал дедушка.

Ноги стали как ватные. Харитон направился к двери.

— Все как было.

Со стены улыбалась юная мама. Отовсюду она смотрела на сына. Смотрела ласково, по-матерински, хотя на некоторых фотографиях сама была чуть-чуть старше Харитона. На большинстве же совсем маленькая, октябренок, в пионерском галстуке. И везде улыбалась — ведь она была тогда очень счастлива.

Сердце у Харитона заныло — так живо представил он маму. Но удержался — не заплакал, не раскис, ни о чем не спросил у дедушки. Переходил от фотографии к фотографии, всматривался в глаза мамы, осторожно прикасался к ее вещам, столику, металлической кровати, застеленной серым солдатским одеялом, к наволочке, украшенной пестрою вышивкой.

— Мама вышивала…

Андрею Ивановичу хотелось рассказать, как в тот последний раз, когда заезжала, спеша навстречу своей гибели, она вошла в эту комнатку, растроганно прижала руки к груди, воскликнула: «А здесь все как было! — припала лицом к подушке, обняла ее, засмеялась сквозь слезы. — «Теперь я снова буду здесь жить», — сказала и сияющая пошла к двери. Но он решил не говорить об этом, чтобы не растравлять Харитонову рану.

Пришла Мария, соседка, одна из многих любимых учениц Андрея Ивановича, но единственная на всю жизнь оставшаяся по-детски благодарной учителю.

Хотя Мария и сама имела семью, и работы в колхозе было немало, всегда как-то успевала забежать к Андрею Ивановичу, похлопотать по дому. Андрей Иванович относился к ней как к дочери, а она чувствовала себя у него в доме настоящей хозяйкой.

Прикрыла за собой дверь, тихонько поздоровалась:

— Здравствуй, Харитончик!

Харитон вежливо ответил на приветствие, и, хотя он и не знал Марию, она ему сразу понравилась.

— Ну, Марийка, ты будто издали чуяла — есть такая наука телепатия, она эти явления изучает, — что пополнение у нас в семье, пришла вовремя. Давай-ка поскорее накормим нашего Харитона. Он, должно быть, проголодался.

Мария радостно всплеснула руками:

— Так, значит, внучек насовсем к деду? Вот хорошо-то! Молодец, Харитончик, теперь не будет скучать дедушка!

Сразу же бросилась к печи, заглянула в холодильник. Словно по мановению волшебной палочки, на столе появилась еда, а Харитон прилип взглядом к телевизору, на который вначале не обратил внимания, потому что он был накрыт светло-кремовой салфеткой.

— Работает? — бросил он вопрошающий взгляд на деда.

Андрей Иванович понимающе усмехнулся, повернул рычажок. Спустя минуту раздался голос диктора, вспыхнул экран и появилось изображение.

Харитон не слышал, что его приглашают к столу. Он чувствовал себя спокойным и даже счастливым.

Если у взрослых крутые жизненные повороты нередки, то дети не так часто познаю́т их. Взять, к примеру, учеников Бузиновской школы. Все они с малых, лет живут по установленному, будто заведенные часы, распорядку, зная сегодня, что будет и завтра и послезавтра. Сначала беззаботное детство — мама за руку водит, предупреждает, остерегает, а дальше — школа. Теперь у какого-нибудь Харитона или Яриськи больше свободы: сами отправляются в школу, самостоятельно возвращаются. Маме хлопот, правда, прибавилось — нужно следить, чтобы уроки выучил, не опоздал в школу, не гонял собак по селу…

Со взрослым жизнь вытворяла всякое, оборачивалась к нему разными сторонами. Обычно после окончания школы парни и девушки уходили в большой мир. Хочешь — не хочешь, а приходилось родителям расставаться с детьми. Поступали дети в техникумы, институты или уезжали куда-нибудь работать. Одни оседали в Киеве, Чернигове, другие оказывались аж где-то за Уралом. По-разному складывались человеческие судьбы, но это никого не удивляло — взрослый человек не застрахован от крутых поворотов судьбы.

Со школьниками судьба шутила редко, а уж если шутила, то жестоко. Именно так немилосердно она обошлась с Харитоном. В Бузинном долгое время только и говорили о Харитоне. Переживали несчастье с Галиной, жалели ее осиротевшего сына. Всех беспокоило, что прибился он к лесниковой семье. Лесника Евмена все-таки уважали, хоть и считали бесхарактерным человеком, которого крепко держит под каблуком жена, а лесничиху не любили открыто. А почему, спрашивается? Ничего плохого она никому не сделала, жила себе в лесу, ни с кем не враждовала, работала не меньше, если не больше других, но все равно тетку Тоньку считали бабой себе на уме, хитрой, такой, от которой лучше держаться подальше.

— Лесничиха уже что-то надумала, — говорили на вечерних посиделках.

— Что верно, то верно, лесничиха ничего без корысти не сделает…

Удивительно, как это сельские жители умеют разгадать намерения друг друга, хоть каждый свои помыслы и прячет за десятью замками.

Когда Харитон поселился у деда, в Бузинном обрадовались многие.

— К Андрею Ивановичу переселился мальчонка!

— Да ну? Сам дед пригласил или как?

— Так ведь он и раньше хотел забрать хлопца, да тот, вишь, уперся. А теперь сам сбежал от лесничихи.

— Ну и слава богу!

— Да уж куда лучше!

— Человеком вырастет парень, дед на путь наставит.

— Это уж точно…

В Бузинном успокоились. Поняли люди, что дело с Галининым ребенком обернулось разумно и справедливо. Уж если не миновало мальчишку несчастье, то хорошо, что попал он в надежные руки.

В Боровом тоже обрадовались Харитону. Здесь помнили Галину, любили ее, сочувствовали Андрею Ивановичу, когда она неожиданно переметнулась в Бузинное. Никто не знал причины ее непостижимого поступка и обвиняли во всем шалопутного моряка Колумбаса. Когда же узнали о гибели Галины, то хоть и жалели ее, но почему-то считали, что так непутево и должно было все закончиться, как непутево началось. Больше жалели Харитона, чем его мать, которая словно нарочно искала погибели, и, когда узнали, что Андрей Иванович взял на воспитание внука, все как один сказали:

— Теперь из парня толк выйдет!

О том, что Харитон семиклассник, а Андрею Ивановичу за семьдесят, как-то никто не думал. Видно, считали учителя вечным, бессмертным.

Андрей Иванович взялся за воспитание внука с такой энергией, будто не доживал свой век, а только начинал его. Все мастерство и опыт педагога, все то, чего когда-то хватало на целые классы, на сотни детей, теперь отдавалось одному Харитону. Парнишка постоянно чувствовал эту необычную, ненавязчивую, любовную заботу.

Прежде Харитон никогда не утруждал себя соблюдением каких бы то ни было правил, жил, как хотелось: бежал и школу, после занятий спешил, если была охота, домой, а нет — так и мимо дома. Домашние задания иногда выполнял, а чаще всего забывал: и без них находилось много дел поважнее.

Андрей Иванович не составлял для него распорядка дня. Но как-то само собой получилось, что Харитону не хотелось бежать куда глаза глядят, искать мальчишеских приключений. После занятий тянуло домой, к деду. И не потому, что его плохо встретили в Боровской школе, что у него не появилось здесь друзей. Как только Андрей Иванович отвел Харитона в класс, все — и учителя и ученики — проявили к новенькому дружеское внимание. Любовь к старому учителю перешла на его осиротевшего внука.

Харитон с первого дня показал себя учеником не последним. Старательная подготовка к урокам вместе с Яриськой не пропала даром. Парнишка постепенно привыкал к новой школе и к своим одноклассникам. Все чаще он поднимал руку, а когда вызывали, отвечал не спеша, подумав. Первым руки не тянул, а выступал с дополнением лишь тогда, когда уже никто не поднимал руки. Это сразу оценили — увидели, что в классе появился способный ученик, не выскочка, но стали дразнить и осуждать за старательность.

После школы Харитон сразу бежал домой, знал, что дед ждет его.

Андрей Иванович действительно ждал Харитона. С приходом в дом внука к старому учителю словно вернулась молодость, иногда ему казалось, что жизнь начинается сначала. Он пристально наблюдал за внуком, старался проникнуть в его душу, понять, каков он, юный Колумбас. Чувствовал, что паренек не пустопорожний. Замечал, что внук тянется к нему сердцем, ловит каждое слово, каждый взгляд и оценивает все по-своему.

Хотя Андрей Иванович и видел, как бежит-спешит домой запыхавшийся Харитон, однако делал вид, что появление его неожиданно.

— А, Харитон! Раньше отпустили сегодня?

— Как всегда, дедушка! — радостно отзывался внук.

— Смотри-ка, наверно, мои часы закапризничали…

— И часы идут правильно!

Дед пожимал плечами, делал виноватый вид:

— Вот наваждение какое! Зачитался, старый, не заметил, как и время прошло, а обед не готов.

Андрей Иванович искусно играет роль забывчивого старика. Все для обеда уже подготовлено. Сам бы мог и сварить его, да нарочно поджидает появления Харитона. И приятно ему бывает слышать:

— Сейчас сварим!

— Вот и прекрасно! Если ты не устал, принеси ведерко воды, а я суп на огонь поставлю.

Харитон надевал домашний костюм, старые ботинки, хватал ведро и бежал к колодцу. Он был счастлив помочь деду. Бывало, что обед им готовила тетка Мария, но чаще этим занимался сам Андрей Иванович. Делать это было не трудно: в доме плита и баллон с газом, продуктов хватало, а стряпать Андрей Иванович умел, как и всякий партизан, не хуже любого повара.

Когда Харитон входил в дом с полным ведром, суп уже кипел на плите.

— Такая мне подмога на старости лет нежданно-негаданно, вот спасибо! — хвалил внука дед. — Дольем водичкою суп, скоро сварится. Не очень проголодался?

— Так ведь недавно завтракали!

— Ну, тогда погоди, пусть аппетит разыграется. Я тебя сегодня такой партизанской ухой угощу!

Харитон млел от радости. Андрей Иванович разговаривает с ним, как с равным. А сколько он знает важного и интересного, такого, что неизвестно не только бузиновским его одноклассникам, но и ученикам Боровской средней школы! Ведь они, что ни говори, чужие Андрею Ивановичу, а Харитон свой, внук. Тех Андрей Иванович только учил и воспитывал, а с ним, с Харитоном, живет душа в душу.

— Дедушка, вы мне сегодня про партизан расскажете?

— Да как же! Вот переделаем дела, дождемся вечера, растопим печку, сядем возле огня и отправимся с тобой в прошлое. Прошлое — оно поучительно, о нем молодым людям знать надо.

Харитон даже рот раскрыл, ждет, что дедушка начнет рассказывать какую-нибудь занятную историю, а дед вдруг круто меняет разговор:

— Так что там ты должен сделать на завтра? Пока уха сварится, может, заглянем в твои тетради?

Что ж, можно и заглянуть. Харитон не зря сидел на уроках, а на завтра как будто ничего такого и не задали, велели только повторить пройденное.

— Если что-нибудь непонятно, не скрывай от деда. Я, правда, уже постарел, забыл многое, но, думаю, вместе разберемся…

Дедушкины глаза смеются. Харитон тоже улыбается, понимающе смотрит на деда: ну и шутник, так уж и позабыл сразу то, чему учил всю жизнь!

— Да уж как-нибудь, может, и разберемся, — в тон деду отвечает Харитон.

Раскрывает свои книжки, начинает читать вслух; прочитав, объясняет, как он это понял, затем интересуется:

— Если так буду отвечать, учитель не рассердится?

— Думаю, что нет.

Тем временем суп начинает кипеть, чайник свистит, по кухне плывет такой аромат, что Харитон глотает слюну и откладывает в сторону книги.

— Пахнет так вкусно, что все науки из головы вышибает, — говорит он и смотрит на деда: как тот реагирует?

Андрею Ивановичу нравится, как Харитон шутит.

— Это так! Если дело человеку поесть мешает, то лучше его отложить в долгий ящик.

Они понимающе переглядываются. Оба довольны, даже счастливы.

В тарелки наливает дед, на стол подает внук. Обоим работа есть, и оба довольны.

Партизанскую уху дед Андрей готовит мастерски: соли кладет в меру, картошка чуть-чуть дошла и вкус имеет особый, а рыба так аппетитно пахнет! От такого блюда за уши не оттащишь. Харитон ест степенно, подражая деду: не спеша отламывает кусочек хлеба, терпеливо помешивает дымящуюся в тарелке уху, чтоб скорее остыла. Зачерпнет пол-ложки, подует, а уж потом отправляет в рот.

Харитон заметил, что дедушка не любит разговоров за обедом. Едят молча. Не то что у Горопахов. У них за столом настоящий базар: тетка Тонька покрикивает на дядьку, дядька Евмен замахивается ложкой на Митька, чтоб не болтал под столом ногами и ложкою в миске не возил, а Яриська громко жалуется матери, что братишка толкается. Вспомнив все это, Харитон вздохнул.

Андрей Иванович, заметив перемену в настроении внука, встревожился:

— Не нравится партизанская уха?

Харитон отогнал мысли о Яриське, покраснел, будто провинившийся:

— Нет, почему же…

Старался не думать о Горопахах. Но мысли о них все равно лезли в голову. И он даже сердился на себя: нужны они ему! Ведь Яриську рано или поздно выдадут за какого-нибудь «принца», Харитон им, вишь, не по нраву…

После обеда речь снова зашла об учебе. Андрей Иванович посочувствовал внуку: трудно набираться знаний. Если б это было не так интересно, мало кто выдержал бы такую тяжесть. А если вдуматься — до чего ж все интересно! Да! И дед начал по-своему пересказывать то, о чем Харитон уже читал в учебнике, да так увлекательно, что парнишка как-то иначе увидел предмет, который прежде вызывал недовольство и скуку; а главное — становилось понятным: вот для чего люди изучают математику, вот для чего она нужна!

Не заметил Харитон, как пролетел час, другой, и вдруг сообразил, что к завтрашнему дню ему и учить-то нечего, все повторено незаметно, в живой, занимательной беседе, в которой и он не молчал, а показал дедушке: он разбирается в том, что написано в учебниках. Закончив беседу, отправились на огород. Дедушка еще накануне собирался вскопать грядку, посеять редиску и другие овощи.

Харитон копал охотно, лопата казалась ему легкой, а земля мягкой. Дедушка разравнивал вскопанное граблями. Потом прибежала тетка Мария, спросила, обедали они или нет, посетовала, что не могла пособить им с обедом, взялась сеять овощи, то и дело приговаривая:

— Уж такой у вас, Андрей Иванович, внук, такой помощник, каждый позавидует! А у меня-то растет вон какой лентяй, уж не маленький, а помочь не допросишься, не заставишь…

Харитон понимал, что в ее похвале содержалась доля лести, но все равно было приятно.

К вечеру в зоопарк пришли юннаты, принесли корм животным. Лосенку досталась большая охапка ивовых и осиновых побегов.

Харитон присоединился к ребятам. Уже который день жил у деда, а все удивлялся, что у них на дворе столько зверей и птиц, подолгу простаивал возле лосенка, наблюдая за каждым его движением.

Только когда на село спустился прохладный весенний вечер, Харитон, пробежав берегом заливчика и вспугнув диких селезней, что старались прибиться к домашним уткам, вспомнил, что его ждет дедушка, давно готовый рассказывать житейские были-небылицы, и заспешил домой.

Начинались вечерние беседы.

Харитон невольно забывал, что он Харитон Колумбас, что живет на свете всего лишь второй десяток лет. Казалось ему — он взрослый, вся жизнь которого шла рядом с жизнью Андрея Ивановича. Сейчас они будто один человек: у них одни мысли, одни желания, одни заботы, одни радости и горе одно. И еще шагает с ними некто третий — Харитон Булатов, сильный и добрый, открытый, красивый человек. Только Харитон никак не может рассмотреть его лицо, увидеть его глаза, не может представить его живым. Даже после того, как Андрей Иванович показал фотокарточку того, кто приходится ему, Колумбасу, самым настоящим дедом. С фотографии смотрел на него юный пограничник в военной фуражке, в гимнастерке, в больших сапогах и узких штанах. Был тот Харитон Булатов сильно похож на Андрея Ивановича, тоже юного и тоже в военной фуражке. И Харитону, когда он заслушивался рассказами деда, иногда казалось, будто никакого Харитона Булатова никогда не существовало, что Андрей Иванович Громовой-Булатов и есть не кто иной, как Громовой и в то же время Булатов, поэтому и фамилия у него такая необычная, двойная.

Чудилось, что они вместе, все трое — Андрей Громовой, Харитон Булатов и Харитон Колумбас, — служили на границе, сидели в секретах, патрулировали приграничные тропы, на досуге вели задушевные разговоры, думали о будущем.

Служба закончилась. Грустно было расставаться Андрею Громовому с Харитоном Булатовым. Ведь они так полюбили друг друга, побратались на всю жизнь! А теперь их пути расходились, расходились навсегда: Андрей Громовой, сельский учитель, возвращался в свою школу, а Харитон Булатов решил стать пограничником. Так и разъехались они в разные концы — один в село Боровое, другой в военное училище.

Они аккуратно переписывались, радовались успехам друг друга. А успехи были: Андрей Иванович стал опытным учителем, а Харитон Булатов — командиром, хорошо усвоившим военную науку.

Как-то Харитон Булатов, возвращаясь из отпуска, заехал в Боровое к товарищу, да не один, а с молодою женой, мамой Галины.

Харитон слушал этот рассказ и все не мог представить себе, как получилось, что его мама, у которой были родители, стала еще и дочерью деда Андрея. Он не перебивал рассказчика, не задавал вопросов, старался во всем разобраться сам.

Потом вспыхнула война. Харитон читал про войну в книгах, слышал о ней рассказы старших, видел своими глазами в кино и представлял ее так ярко, будто сам воевал.

Андрея Ивановича в армию не призвали. Он пользовался авторитетом, и ему предложили остаться на оккупированной территории, чтобы организовать партизанский отряд. И он с несколькими друзьями и учениками ушел в лес.

Харитон не сводил глаз с деда, все никак не мог представить его молодым, жалел: ведь нелегко жилось партизанам в лесах, в холоде и под дождем, в ежедневных боях с врагом. И казалось мальчишке, что сидел он с партизанами у жаркого костра, слушал их беседы, вместе с ними мерз и голодал, ходил в трудные походы, атаковал врага. Вместе с Андреем Ивановичем обнимал в один из холодных осенних дней командира-пограничника Харитона Булатова, который с несколькими бойцами пробился из окружения к партизанскому отряду.

Интересно рассказывал дед. Завидно стало Харитону. Страстно захотелось ему быть взрослым, крепко держать в руках винтовку, чтобы вместе со всеми бить врага. Он чуть не заплакал от досады, что родился так поздно. Андрей Иванович заметил это, прервал рассказ, забеспокоился:

— Что вы, дедушка! Это я так… Просто жаль стало, что меня тогда не было с вами…

— Чего захотел! — усмехнулся дед. — Если бы ты тогда был с нами, то не внуком бы мне доводился, а товарищем по оружию…

Харитон хотел ответить Андрею Ивановичу, что быть партизаном куда интереснее, чем просто внуком, но промолчал, потому что понимал: скажи он такое, то выставил бы себя перед дедушкой вовсе ребенком. А ему так хотелось быть взрослым!

— Рассказывайте, дедушка, рассказывайте, не обращайте на меня внимания, это мне так, подумалось…

— Я уверен, Харитон, что если б ты тогда жил на свете, то обязательно оказался бы в партизанах. У нас много было молодежи, даже детей. Все мои лучшие ученики пришли в отряд.

Андрей Иванович снова погрузился в воспоминания, заново переживая прошлое, передавая его внуку, как эстафету. Харитон и прежде знал, что его дедушка партизанил, имел за это высокие награды, но что пережил такие события, этого не ведал.

И мама никогда об этом не говорила: то ли не знала, то ли не хотела рассказывать. А лесничиха как-то раз, когда зашла речь о партизанах, высказалась о них неодобрительно: тоже, мол, вояки, болтались по лесам, прятались от фрицев да еще отбирали у людей последнее. Мама тогда возмутилась, даже не разговаривала с теткой Тонькой, пока та не попросила прощения. Но с тех пор мама ничего не говорила Харитону о партизанах. А может, дедушка ей и не рассказал всего?

…Фашистам не раз удавалось рассеивать отряд Булатова. Да это и не удивительно. Отряд малочисленный, зима наступила рано, трудные создались условия. Фашистская армия тогда была сильной, не хотелось оккупантам мириться с тем, что у них в тылу хозяйничают партизаны. Бросали и артиллерию, и танки, гнали на них целые полки. Тяжко приходилось партизанам, и они, нанеся очередной ощутимый удар врагу, отходили. Маневрировать по лесам и пущам — такая была у них тактика. И если б не она, то отряд Булатова был бы уничтожен в первую же тяжелую военную зиму. Благодаря постоянным переходам с места на место отряд сберегли, хотя и потеряли многих людей. Именно в ту зиму и поклялись Булатов с Громовым: и живыми и мертвыми останутся братьями.

Харитон слушал этот рассказ как легенду, живую сказку, и старался понять: почему им обоим пришла такая, на первый взгляд, детская мысль? Ведь для того, кто пал в бою, все равно, носит ли его фамилию друг, помнит его или забыл. Дедушка рассказывал о тех бедах и невзгодах, что довелось пережить партизанам в канун весны сорок второго года, а Харитон все думал о клятве Булатова и Громового. Ему, еще ребенку, клятва эта казалась просто игрой. Он даже плохо слушал рассказ деда.

Увлекшись, Андрей Иванович не замечал, что Харитон слушает его невнимательно, думает о чем-то своем. За долгие годы работы в школе он так изучил детскую душу, что по глазам определял состояние ребенка. Глянув на внука, сразу сообразил, что тот занят своими мыслями.

— Замучил я тебя, Харитон. Поговорим лучше завтра, а сегодня отдохнем.

— Нет, нет, дедушка! Я не устал, слушаю, это я думаю только… воображаю себе… Хочу понять… А так я все слышу…

И все же он не мог полностью сосредоточиться на рассказе. Дедушка о боях с фашистами говорит, о том, как они с Харитоном Булатовым на врага внезапно напали и изрядно потрепали его, а Харитон Колумбас все силится представить себе, каким же он был, дедушка Харитон Булатов: молодым или старым, или же таким вот, как сейчас Андрей Иванович? А может, совсем другим? Во что был одет, какой у него был голос, как он смеялся, как ходил, как стрелял по врагу…

Трудный бой с карателями был последним боем Харитона Булатова. Он поднял в атаку партизан, вырвался вперед и был тяжело ранен — упал на поляне, недоступной ни фашистам, ни партизанам. Завязалась ожесточенная перестрелка, пули свистели над потерявшем сознание командиром. Когда об этом доложили Громовому, он двинул весь резерв на правый фланг врага, заставив его откатиться назад, а пластуны вытащили раненого из опасной зоны.

Харитона Булатова несли на самодельных носилках. Несли по очереди, но чаще за носилки брался комиссар Громовой.

«Как чувствуешь себя, Харитон?»

«Если не помру, то жить буду…»

На бескровных губах командира едва обозначалась улыбка.

«Держись, друг, держись! Доберемся до соседей, в Москву тебя, в партизанский госпиталь, отправим…»

Харитону Колумбасу теперь уже не казалось, что взрослые люди, партизанские командиры, забавлялись детскими играми. Он почувствовал в этой «игре» большой смысл, увидел в ней святое братство двух людей, такую дружбу, которую и смерть не разрушит. Но ничем он не показал своего понимания, и Андрей Иванович забеспокоился: понял внук великую суть дружбы дедов или вся эта история показалась ему обычной и неинтересной?

И он прямо спросил внука:

— Понял ли ты, Харитон, о чем я тебе рассказал?

Харитон быстро взглянул на дедушку, и во взгляде этом мелькнуло: разве я маленький, чтобы не понять такого?

— Твой дедушка, Харитон Булатов, русский, а стал мне, украинцу, родным братом, самым родным человеком, будто мы с ним родились в одной хате, будто росли вместе в большой семье рыбака Громового.

Харитон Колумбас смотрел на деда Андрея удивленно. То, что побратались русский и украинец, для него не было чем-то необычным, поэтому он никогда и не задумывался над вопросом: а кто он такой? Всегда знал, что он — советский…

Хотя внук и не высказал своих мыслей, Андрей Иванович прочитал их у него в глазах и глубоко задумался. А может, это и хорошо, что ребенок не задается такими вопросами?

— Ну ладно, Харитон! Заговорились мы с тобой, спать пора, ведь завтра в школу.

Весенняя ночь жила за окном. В огромной черной бурке, украшенной пуговицами-звездами, она тихо шла по земле; мохнатыми черными руками гладила она землю, и земля вздыхала сонно-радостно, согревалась от этого ласкового прикосновения, выталкивала на поверхность бледно-сизые, красноватые, белые побеги, которые к утру становились сморщенными листочками, хрупкими, нежными, слабенькими, но живыми, которые днем расправлялись листьями, той первой весенней зеленью, так радующей глаз ребенка и сердце взрослого. От легкого дыхания весны чуть заметно покачивались деревья, шелестели ветвями с набухавшими на них душистыми почками. Эти почки под теплым дуновением росли, превращались в первые сережки, в легонькую бледную паутину того летнего зеленого убранства, без которого не могут жить могучие деревья.

Все жило, двигалось, росло и ублаготворенно вздыхало за окном.

Харитону не нужно было напрягать слух, чтобы ощутить это движение, эту приметную жизнь за стеной…

Он замер, затаив дыхание, потому что ему послышались легкие шаги, шаги человека. Это были женские шаги, не просто женские, а материнские: так легко, так неслышно, так по-родному могла ступать по земле только его мама. У Харитона радостно зашлось сердце, зашлось тревогой, испугом и жалостью, потому что он ждал — вот-вот материнская рука осторожно коснется оконного стекла и тихий, такой родной голос окликнет его. Он ждал чуда и вместе с тем боялся, что его не будет, и, боясь, сокрушался тяжело, до слез.

Нет, никто не постучался в окошко, хотя кто-то ходил там, за окном, легко ступал по огороду, гладил огромной мохнатой рукой вершины деревьев, и они от радости покачивались и опять подставляли свои кудлатые головы под ту невидимую ласковую руку. Никто не постучался в окно, только весенняя ночь дышала на стекла, и на них появлялись чуть заметные пузырьки, они собирались вместе, наливались слезой и поблескивали, как поблескивают малооблачной ночью в разрывах облаков далекие звезды, катились вниз тоненькими, еле заметными ручейками.

Весенняя ночь ходила за окном, водила за руку еще юную, несмелую весну, показывала ей ее владения. А Харитон не спал, лежал и думал о маме, которая однажды явилась на свет, как весна, вызрела в теплое, ласковое лето, стала его матерью и нежданно ушла навсегда.

Он лежал и думал о маме, понимал, что она в самом деле покинула его навсегда, — ведь не могла же она оставаться где-то так долго. Но никак не мог он поверить в то, что она уже никогда не придет. Не может быть, чтобы не пришла! То была бы величайшая в мире несправедливость. Пройдет какое-то время, промелькнут незаметно дни — и мама появится. Главное — надо ждать, верить в то, что она вернется. Делать все так, как хотелось ей. Он так и поступает, как мечталось маме. Она хотела, чтобы сын каждый день аккуратно посещал школу, — Харитон сейчас и не думает пропускать уроки. Она мечтала, чтобы мальчик ее хорошо учился, и каждую пятерку в его дневнике считала для себя наивысшей наградой, — он теперь только так и учится. Его хвалят учителя, ставят в пример другим. Теперь Харитону легко стало учиться. Он бы и всегда так учился, если б возле него был дедушка Андрей Иванович, дедушка, который все знает, хочет ему только добра и умеет прийти на помощь как раз тогда, когда это необходимо. И ничего, что этот дедушка не совсем родной, что у него был еще другой дедушка. А разве Андрей Иванович не тоже Булатов? Разве он не герой? Только он еще и Громовой, его все любят и уважают в селе, даже такие, как Марко Черпак, человек своевольный и насмешливый. Чудно́, как на такой доброй и ласковой женщине, как тетка Мария, ему удалось жениться?

Ходила за окном неугомонная весенняя ночь, пугала в живом уголке зверей: тонко взвизгивала лисичка; барсучок, недавно проснувшийся от зимней спячки, тревожно пофыркивал; даже лосенок подал голос — наверно, скучал без мамы, может, во сне ее видел или просто пригрезился теплый материнский бок, и малыш, тоскуя, ждал чуда, как ждут те, кто никогда уже его не дождется.

Харитон тихонько спустился с кровати, нащупал рукой выключатель и, боясь громкого щелчка, нажал на него. В комнате вспыхнул свет. Харитон прислушался — не разбудил ли деда? А потом, стараясь не шуметь, сел к столу и, вздохнув, погрузился в чтение. Вздохнул потому, что на миг вспомнилась Яриська, как они вдвоем садились за книгу, — она первая и приохотила его к чтению. Но это лишь на миг. На память пришло другое — обида, которую нанесли ему Яриська с матерью. Сердито нахмурился, заставил себя не думать о неприятном, поймал взглядом строку в книжке, сначала показавшуюся ему непонятной, ненужной и оттого чем-то даже враждебной. Затем, когда пробежал еще несколько строк, все прояснилось, будто рассвело, стало доступным и сразу взяло в плен.

Теплая весенняя ночь бродила за окном, будила землю, будоражила зверей, а в доме, отделенном от всего большого мира крепкими стенами и заплаканным темным окном, сидел Харитон Колумбас и штурмовал науку: он не хотел срамиться в школе, позорить своего дедушку.

Весенняя ночь тревожила и Андрея Ивановича. Если Харитона ночь уложила в постель, правда не без помощи дедушки, то сам Андрей Иванович и не собирался ложиться спать. Известно, каков он, старческий сон. Не спалось, да и боялся сна старый учитель. Пока на ногах, пока двигается, думает, чем-то горит — чувствует себя человеком: сердце стучит ровнее, мысли плывут, будто облака в небе, а только прилег — и начинаются ночные метания. Все сделалось для Андрея Ивановича не таким, каким было когда-то: постель твердая и скрипучая, подушка — словно глиняная глыба, одеяло — жесткое и скользкое, воздух в комнате — густой и затхлый, ночная тьма непроницаема, точно каменная стена. На какой бок ни повернется старик, — не лежится. Ляжет на спину — в груди мехи гудят, скрипки поют, кашель срывается; перевернется на правый бок — сердце заходится, на левый — тоже сердце тревожит…

А сон от него бежит. Зимой носится наперегонки с холодным ветром, играет с метелицей, осенью плещется с дождевыми каплями, сеется надоедливой мглой, летом витает под тихими зорями, а весеннею порой прислушивается к крадущимся шагам оживающей природы. Старый учитель крутится, вертится в постели, дожидается его, бессовестного, думает-вспоминает события и тех людей, которые давно уж покинули этот, как говорят мудрые люди, лучший из миров.

Когда же наконец сон-гуляка незаметно проскользнет в темную комнату и скует Андрея Ивановича в одной из самых неестественных поз, возьмет его в свои таинственные, неведомые владения, и тогда старик не чувствует себя спокойно. Он живет и во сне, живет, по-разному: то неповторимо чудесной жизнью, тихой и прекрасной, то энергично действует, чаще всего воюет — наступает или отходит с боем, — но всегда он движется, движется стремительно, напрягая последние силы, чувствуя, что еще чуть-чуть — и у него не хватит силы победить. Сон внезапно прерывается, и Андрей Иванович не знает, спал он или только задремал. Старый учитель не чувствует себя отдохнувшим. Он пробует, не открывая глаз, заснуть снова, но быстро убеждается, что это напрасно, что должен скорее подняться, начать двигаться, потому что только движение, только деятельность возвращают его к тому нормальному состоянию, в котором живут здоровые люди.

Не любил Андрей Иванович ночи. Пока была жива Екатерина Федоровна, чувствовал себя лучше, не так одиноко, а когда осиротел, ненавистными стали для него ночи.

Боясь разбудить внука, Андрей Иванович осторожно ступал по мягкому ковру и думал, думал. Думал о Харитоне, о его будущем. Как бы хорошо было, если б его, старого учителя Громового, хотя бы годика три не беспокоило сердце, если б сон от него не бежал и постель стала помягче! Тогда он успел бы поставить внука на верный путь, выполнил бы до конца свой долг перед Харитоном Булатовым, перед жизнью и собственной совестью. Его пугало не то, что хлопец окажется бездомным. Найдутся люди, приютят. Неучем тоже не останется — школу закончит, профессию приобретет. Андрей Иванович думал о другом — каким вырастет Харитон: мыслящей развитой личностью или бездумным исполнителем тех или иных обязанностей.

Человек начинается в семье, в маленькой ячейке; из нее он приходит в общество. Старый учитель считал, что только тот человек, кто является примером в своем коллективе, хотя бы небольшом, будет отвечать высоким требованиям всего государства, будет достойным своей великой многонациональной родины. Если человек — будь то колхозник, рабочий или служащий — уважаем людьми, среди которых он живет и работает, если для него не существует национальных или иных предрассудков, если он умеет глубоко уважать другого, бороться за него, этот человек — полноценный член многонациональной семьи народов. Воспитывать такого человека обязаны семья, учитель, школа, весь наш советский образ жизни.

Андрей Иванович всегда считал, что воспитывать детей и молодежь нужно на примере жизни и деятельности выдающихся людей, лучших, передовых членов общества. Растить надо с детства патриотов, верных делу социализма и коммунизма, интернационалистов.

Не хотелось ложиться старому учителю: знал он, что мысли не дадут забыться хоть ненадолго беспокойным, нездоровым сном. Его интересовали впечатления Харитона от его рассказа. Старику показалось, что суть истории священной дружбы не проникла в душу паренька, что воспринял он лишь внешнюю сторону дела и дружбу двух мужчин, готовых отдать жизнь друг за друга, Харитон понял как нечто обычное, будничное, такая дружба могла возникнуть между любыми людьми — соседями, односельчанами. Дружат и люди, и целые народы, потому что живем мы не только в своих селах, городах, в своих республиках, но и в великом многонациональном союзе народов. Это, как показалось учителю, Харитон еще глубоко не осознал. А воспитывать эти чувства необходимо именно в детстве, именно в семье.

В раздумье Андрей Иванович вышел в сад. Золотая полоса света пролегала от Харитонова окна к черной грядке. Андрей Иванович удивился и встревожился: почему свет? Неужто внук до сих пор не спит?

Осторожно вдоль стены подошел к окну, заглянул. Харитон сидел за столом и, подпирая голову рукой, прилежно читал, по-взрослому морща лоб.

Первым побуждением было зайти к внуку и отругать. Но спустя минуту это желание вытеснили радость и удовлетворение. Хорошо, что мальчишку не тянет ко сну. Старый учитель никогда не любил людей, живущих по принципу: мало живем на свете, так хоть выспимся. Человек формируется в труде; если он хочет много знать и быть образованным, то должен постоянно учиться. Тот, кто дружит с книгой, кто жаждет знаний, вырастет настоящим человеком!

Харитон услышал шаги за окном, безошибочно понял: нет, это не ночь весенняя бродит по саду. А вдруг мама… его родная мама?

Стремительно подбежал он к окну, припал к стеклу, всматриваясь в темноту. Там притаился мрак. Только побеленный ствол яблоньки склонился — точь-в-точь женщина в безутешной скорби. Боль стиснула сердце. Харитон раскрыл окно, тихо позвал:

— Мама!

Клонится белокорая яблонька, светлая и печальная, точно мать. Была яблонька молчаливой подругой его мамы: росла она под окном Галиной комнаты. Теперь осталась яблонька одна…

Андрей Иванович действительно был человеком необыкновенным. Когда бы Харитон ни явился домой, дедушка не сидел без дела. Если не читал, то писал что-нибудь, или в огороде работал, или возле клеток в живом уголке возился. Когда бы ни проснулся внук, а дед уже на ногах. Не замечал Харитон, когда он и в постель укладывался, все чем-то занят, все топчется, ищет себе дело. И Харитон, не догадываясь, что дедушка в труде спасается от разных недугов, считал Андрея Ивановича неутомимым и крепким, словно дуб.

Старый учитель был нужен не только внуку — к нему тянулись многие. Не было дня, чтобы посетители не являлись в учительский дом. Одни по делу — кому что-то написать, кому посоветоваться, другие просто так повидаться. Заходили и те, что приезжали к родне или в отпуск. Многих, кого когда-то учил Андрей Иванович, разметало по всему Союзу, и легко представить, как желанны были эти гости старому педагогу.

В часы прихода гостей Харитону предоставлялась свобода.

— Погуляй, Харитон, отдохни, — ласково говорил дед.

Харитон складывал учебники и выбегал из дому.

— Будь осторожен, но не трусь, — напутствовал Андрей Иванович. — Помни партизанский закон: прежде чем что-то сделать — подумай, что из этого выйдет; прежде чем куда-то войти — прикинь, как оттуда выйти.

Харитон бежал к Соловьятку, своему новому другу, чтобы вместе с ним отправиться за кормом для лося.

Соловьятко — шестиклассник, сын тетки Марии и дядьки Марко. Настоящее его имя Степан Черпак, но мать, без памяти любившая сына, прозвала Соловьятком за то, что маленьким он любил петь, заливался соловьем. Мать заведет песню, и он подтягивает, покраснеет от натуги, а поет.

Теперь Степан даже на уроках пения не подает голоса, молчалив сделался, застенчив. Мать говорит, что в нее вышел, потому как она тоже была тихоней. Уже давно не пел младший Черпак, а мать все равно: Соловьятко да Соловьятко, Соловьюнчик да Соловьюшечка…

Когда они вдвоем, Степан молчит, а когда при людях — краснеет, чуть ли не плачет:

«Ма-а-мо!»

Тут тетка Мария спохватывается:

«Прости, Соловьятечко, прости, мой Степанчик, буду называть, как тебе хочется!»

Очень по душе был Харитону этот Степан — Соловьятко. Покладистый, не озорной, верный в дружбе. Главное, он не из тех, кто любит верховодить. Хочешь дружить — дружи, но на равных. Если же начнешь помыкать Соловьятком, он тебе спину покажет: сам с собою дружи и развлекайся, коли такой умный!

Они со Степаном усаживаются в окованный железом баркас — небольшой, аккуратный, закрепленный у вербы золотистой от ржавчины цепью с таким замком, гордостью кузнеца Марко Черпака, что ни один вор не откроет. Берутся за весла. Харитон табанит, а Соловьятко на корме, правит — он знает, куда направлять баркас. Харитон взмахивает веслами, бурунит воду, гонит баркас вперед, как и подобает гребцу, чувствующему себя в силе.

Они плывут в луга, в разлив, на большую воду. Боровое все отдаляется, и Харитону начинает казаться, что это не они плывут, а село купается, покачивается на волнах, все в зелени, красивое, от реки побежавшее в гору, потом в поле, рассыпавшееся, словно отара овец на отдыхе. Еще недавно, когда плыли на челне из Бузинного, село выглядело голым, будто к каменной глыбе лепилось, а теперь глянь — прошло несколько недель, и уже весь берег окутала зелень, уже хаты едва белеют в садах. Неузнаваемым сделалось Боровое.

Харитон старается изо всех сил, отрывисто вскидывает весла, погружает их в воду и дергает на себя. Баркас тоже дергается, набирает скорость, а Харитону хочется, чтобы он летел, словно самолет, чтобы всем на берегу было видно — богатырской силы человек сидит на веслах…

— Не гнал бы уж так, — краснея, обращается к нему Соловьятко, — а то не накатаемся.

Харитон тоже любит кататься на лодке. Это увлечение ребят, что живут по берегам больших рек. С малых лет они чувствуют себя моряками и особенно радуются, когда начинается весеннее половодье.

Харитон сбавляет ход, оглядывается. Действительно, не стоит спешить, когда такая красота вокруг. В одном месте вода крутит и бурлит, а в другом уже земля показывается, щавель листья лопатками кверху тянет, в щи зеленые просится. Вон там, под кустами вербы, пара уток диких на волнах покачивается, пристально следит за баркасом; не дожидаясь приближения неизвестных, утки срываются на крыло, несутся над водой, все дальше и дальше, туда, к Бузинному, на самую ширь Десны.

Так, вспугивая чаек и диких уток, они приближаются к Засыпи — песчаной косе, что отделяет Десну от лугов, туда, где сплетается ежевичник, цепляясь за куст лозы, где стремительно вверх вытянулись осины, побегами которых так любит лакомиться лосенок. Сейчас это были не побеги, а зеленые ветки — ведь весенняя вода щедро напоила песчаную почву, и осина пошла в рост, выбрасывала нежно-розоватые листья, набиралась красоты и силы.

Ребята, пристав к берегу и набегавшись по песчаному пляжу, углубляются в заросли и молча, старательно режут складными ножами побеги, вяжут их в оберемки, чтобы удобней и легче было носить в баркас. Наконец, определив, что корму лосенку хватит не на один день, сопя и пыхтя, переносят и укладывают на дно баркаса, отчего он оседает чуть не вполовину.

— Теперь греби осторожно, — наставляет Соловьятко Харитона, — а то и перевернуться недолго.

Харитон на это ничего не отвечает, только хмыкает: учи, мол, ученого, будто Колумбас не знает, что к чему.

Возвращаются не спеша, баркас по воде чуть движется, время от времени поблескивают на солнце весла.

Теперь, когда они возвращались в Боровое, вперед смотрел Соловьятко, а взгляд Харитона направлен на Десну, на тот лес, к которому подступало Бузинное. Перед глазами стояла родная хата, дуб-богатырь, на котором гнездились аисты. Их он забрал бы к себе, хотя возле дома Андрея Ивановича на старом вязе тоже жили черногузы. Они как раз высиживали аистят и, так же как и бузиновские, по утрам будили Харитона своим клекотом. Ему иногда казалось, что это те самые аисты, что жили в Бузинном.

Харитон не оглядывался, он не знал, далеко ли плыть или уже скоро покажется бузиновский берег. Но вдруг рулевой встревожился, заинтересовался чем-то.

— Глянь, глянь! — указал глазами Степок.

Харитон быстро оглянулся. Ничего особенного не увидел — в какой-нибудь сотне метров берег, а возле него стайка домашних уток полощется.

— Селезень! — таинственно прошептал Степок.

— Где, который?

— Вон, среди домашних. Дикий пристроился.

Теперь Харитон заметил, что чуть поодаль стайки настороженно замер дикий селезень. Он был красив и смел, этот самец, — всего в каких-то пятидесяти метрах от него проплывал баркас, а он вел себя словно домашний.

Соловьятко отвернул баркас, направил его подальше от стаи, прямо к берегу. И чуть только пристали, Соловьятко сразу выпрыгнул из баркаса, на ходу бросив:

— Сиди, не вертись!

Огородами направился к кузне.

Харитон сидел в баркасе, караулил дикого селезня. Тот, быстро освоившись, закружил вокруг уток. Домашний селезень угрожал ему клювом, воинственно вытягивал шею, бросался в атаку, но дикий ловко увертывался и подступался уже с другой стороны. Харитон рассматривал дикую птицу, любовался ею и вскоре забыл про Степка. Он даже вздрогнул, когда услышал позади осторожные шаги. Так и есть — дядька Марко. Невысокий, плотный, в широком кожаном фартуке, который позабыл скинуть, он крался, будто охотничий пес, высоко подымая ступни ног, боясь наступить на ломкую ветку или еще чем-нибудь спугнуть дикого селезня. В большущих черных руках держал ружье, уже наготове, со взведенными курками.

Лицо у него широкое, измазанное кузнечной копотью, а взгляд маленьких круглых веселых глаз сейчас был направлен в одну точку. Толстые губы вытянулись, рыжеватые, припорошенные угольной пылью волосы развевались на ветру. Во всей его стати, в каждом движении, в напряженности и внимании виден был заядлый охотник.

Большую оплошность допустил селезень. Застыв на месте, стеклянными глазами смотрел он на человека, медленно переставлявшего ноги, будто бы и не собиравшегося беспокоить птиц. Взлетать или не взлетать? В это время в его сторону повернулась странная палица, из нее пахнуло ненавистно знакомым пороховым дымом. Селезень в отчаянии взмахнул крыльями, но в это время хлопнул выстрел, похожий на удар кнута по воде. Крылья птицы судорожно затрепыхали и сразу как бы сломались; она, обессиленная, упала во взбудораженную, словно дождем, горячей дробью воду, неестественно распростершись, а из-под серо-зелено-коричневого убора выглянули распушенные белые перышки.

Марко победно хохотнул, затем тревожно, а может, виновато оглянулся на село. На почти безбровом, перемазанном угольной пылью лице мелькнула улыбка. Он подошел к воде, наклонился, плеснул себе в лицо пригоршню, махнул рукой Соловьятку:

— Достань селезня, отнеси матери.

Соловьятко бегом поспешил к баркасу, а Харитон сидел притихший, словно боялся, что сейчас и в него выстрелят.

Дядька Марко, видно, только теперь заметил парнишку и даже присвистнул:

— Ты-и, Харитон, в баркасе?

И, уже отойдя на некоторое расстояние, словно о чем-то вспомнив, расцветая в непостижимой улыбке, крикнул:

— Деду скажи… Пусть на утятину вечером приходит.

Блеснув сталью крепких зубов, зашагал дальше. А Соловьятко отчалил от берега — нужно было подобрать убитую птицу, что безжизненно покачивалась на волнах…

Андрей Иванович уже плохо слышал. Если говорят рядом, еще ничего, а ежели далеко, то и крика мог не услыхать. Не услыхал он и выстрела Марка, хотя и был неподалеку, в огороде возле пчел.

Андрей Иванович держал только три улья. И хлопотал возле них не для себя, сам он меда не любил, а вот деткам медок полезен — говорил, надо, чтоб им было вдосталь.

Каждый вечер учитель, избегая резких и лишних движений, не спеша, с дымарем, что попыхивал душистым дымком, ходил возле ульев. Пчелы знали этот дымок и, почуяв его, сразу бросались в улей оберегать свое богатство: мед, ведь без меду пчелиная семья — не семья. Подолгу учитель наблюдал за поведением рабочих пчелок, стражи, молодняка, примечая, чем и как живет семья, в чем ее сила и слабость, выяснял, какая помощь кому требуется.

Обо всем на свете забывал Андрей Иванович возле пчел. Будто сам превращался в рабочую пчелу, которая знает одно — заботу о родном улье. Трудился Андрей Иванович и думал. И все более прекрасной представала перед ним жизнь, вырисовывалась во всей красе, величии и неповторимости, во взаимосвязи явлений, в непрерывном движении. Улавливал краем уха птичье пение в самой гуще калины и раздумывал: совьет в этот год птичка снова себе здесь гнездо или побоится? Прошлым летом поселилась, вывела птенцов, а кот-разбойник гнездо разорил.

Он разглядывал соты, любовался работой пчел и размышлял о Харитоне. Зря отпустил. Думал, полчасика-часок побегает и вернется, а тот пропал надолго. Что ни говори, а все они, ребята, одинаковы. Был бы сейчас здесь рядом, показал бы ему пчелиную семью, рассказал бы о ее жизни. Смотришь, и наполнилось бы ребячье сердце любовью к этим неутомимым насекомым, может, интерес бы появился, ну, а потом — чего не бывает — стал бы внук пчеловодом.

Андрей Иванович принадлежал к тем педагогам, которые не только учат своему предмету, но и думают о будущем учеников, приучают их с первых шагов к труду и помогают еще в юные годы определить призвание.

Возможно, так было потому, что сам он начал трудиться рано. Ему шел десятый год, когда разразилась империалистическая война, оторвавшая отца от многодетной семьи. Тогда с печи сполз древний, сморщенный, точно сушеный гриб, дед Андрей. Старый рыбак Андрей Громовой посадил на весла малосильного внука да и двинул на деснянские озера. Кое-что попадало в сеть, что-то запутывалось в мереже, — значит, перепадало семье, которая с каждым годом все уменьшалась: умирал ребенок, а то двое сразу, от дифтерии, от простуды или еще какой болезни.

Года через три ушел из жизни и дедушка Андрей. Умер тихо, будто уснул. Наловили с внуком рыбки, сварили уху, дедушка поел, припал грудью к охапке сена, задремал на солнышке. Андрейка по лугам бегал, а когда вернулся к лодке, дедушка еще спал. Не хотелось будить его. Оттолкнулся от берега, подался вентеря подымать, ведь уж не маленький. Словно знал, что с этого дня ему одному придется рыбачить, всю семью кормить.

Словно легкий дымок, вьются, плывут думы-воспоминания в голове Андрея Ивановича. И свое вспоминается, и Харитонова судьба тревожит. Как-то сложится его жизнь? Парнишка способный. Может, из него ученый в свое время получится, а может, учитель? Но что бы ни делал в будущем парень, одно беспокоило деда: хотелось научить внука уважать труд, делать хорошо и малое и большое, делать работу трудную и… Да разве работа бывает легкой? Всякая работа тяжела и черна. Может, она и славна своей чернотою, как черная земля.

Андрей Иванович, улыбаясь, наблюдал за работой пчелиной семьи. Пахнуло дымом — все как одна спешат убрать со «склада» мед, с пожарами ведь не шутят. Теперь же, когда дым не тревожил, пчелы снова складывали медок в восковые закрома. До последней капельки — вот какая честность! Непременно надо рассказать об этом Харитону!

Вот окончит мальчишка седьмой класс, отдохнет малость, наберется сил, и поведет его Андрей Иванович в люди. Все ему покажет: колхозные поля и машины, работу комбайнеров и трактористов, на животноводческие фермы сходят — везде интересно, всюду работают его ученики и всюду с радостью примут своего учителя. Пусть выбирает Харитон профессию по нраву, пусть приучается помогать взрослым, пусть трудится, как пчела…

Андрей Иванович не спеша подошел к улью, пыхнул дымокуром в лётку — поднял тревогу — и только после того, как пчелы приковались к своим сокровищам, поднял крышку — ему сегодня хотелось проверить все ульи.

Тем временем Харитон с Соловьятком принесли тетке Марии селезня. Ждали, что она похвалит их и мужа, а тетка рассердилась:

— Думаю, какой леший стрельбу поднял? А это вот он, душегуб!

Она не кинулась ощипывать и потрошить птицу, постояла, пошумела и ушла в хату. Потом Харитон и Соловьятко подогнали баркас к дедову дому, перенесли траву и ветки в зоопарк. Здесь уже суетились дежурные юннаты.

Лосенок сразу навострил длинные ушки, его большие глаза засветились — запахло любимым кормом. Подошел к корытцу, начал грызть побеги.

Харитон молча наблюдал за лосенком. Он вызывал в нем странное чувство: неужели это и вправду дикий зверь, существо, которое не часто доводится видеть людям — ведь живет оно в лесной глуши и не хочет попадаться на глаза.

Уже вечерело. Юннаты напомнили, что обитателям зоопарка пора кормиться, поэтому их следует оставить в покое. Харитон не стал перечить, хотя он в этом зоопарке мог бы дневать и ночевать. Только тут он вспомнил, что дедушка, наверно, уже тревожится, ждет не дождется. Правда, Андрей Иванович никогда не пенял Харитону, но в глазах деда всегда был виден укор или одобрение.

Андрей Иванович обернулся на стук калитки:

— Харитон, поди-ка сюда!

Харитон не спешил на зов — знал, чем могут кончиться наблюдения за пчелами. Остановившись шагах в десяти, он ждал, что скажет дедушка.

— Дедушка, а дядька Марко… — начал было Харитон, но, услышав, что возле уха зазвенела пчела, не договорил.

— Что дядька Марко? — переспросил Андрей Иванович.

— …селезня дикого подстрелил.

У деда сердито вытянулись белые пушистые брови, возле рта глубже прорезалась морщинка, и весь он сразу сделался каким-то вялым.

Он медленно вставил в улей рамку. Пропала охота показывать и рассказывать внуку о пчелах — хотел говорить о жизни, а Харитон принес весть о смерти…

Внук безошибочно почувствовал перемену в настроении дедушки и понял, что поступок, который он, Харитон, встретил восторженно — кому из ребят не хочется стать охотником! — дед нисколько не одобрял, больше того, он вызвал у него возмущение. Вспомнил, что дядька Марко приглашал на утятину, но не посмел передать приглашение. Сообразил, что предложение это не искренне, что Марко лишь посмеивается над дедушкой.

— Где же он его? — уже отойдя от пасеки, поинтересовался Андрей Иванович.

Харитон рассказал все, как было.

— Что ж… — в раздумье произнес дед. — Таким Маркам вложи в руки ружье, они все живое перестреляют.

Для Харитона сразу все прояснилось: ведь это и в самом деле варварство. Весной, когда птицы прилетели из теплых стран, за тысячи километров, избежали стольких опасностей, чтобы счастливо провести лето, вывести птенцов и вырастить их, — и вдруг погибнуть. Так, ни с того ни с сего.

Будто виновный в том, что случилась такая беда, Харитон поплелся в хату, сел к столу, раскрыл книгу.

Солнце опустилось за горизонт, облака на западе порозовели, небо стало ясным. Оно было прекрасным, синим-синим, хотя его красоту Андрей Иванович больше помнил, нежели видел подслеповатыми, обиженно мигающими глазами. Он залюбовался красотой вечера, прислушивался к ней, додумывал и дофантазировал то, чего не видел, радовался и грустил одновременно. Как удивительно это нерукотворное чудо природы, как неповторимо! Как его надо оберегать и лелеять, чтобы его достало на все поколения, какие будут, чтобы они радовались этому чуду так же, как и неисчислимые поколения тех, кто свое уже отжил. Человек должен знать, что вся эта красота дана ему не для уничтожения, а ради сохранения и приумножения. Нет, видно, он, старый учитель, не все сделал на земле, не всех научил тому, чему должен был научить. Откуда у его ученика Марко такой подход к жизни?

В сад заползли первые сумерки, под кустами смородины серебрились острые лезвия зеленых побегов. Из сумерек прокрадывался еще зимний холод, забирался под короткий выношенный кожушок, хватал за плечи старого учителя.

Зябко вздрогнув, Андрей Иванович двинулся стежкой, вышел за ворота, приблизился к воде. Луга купались в половодье. То там, то сям по разводью сновали челны и баркасы, откуда-то донеслась песня и полетела все дальше и дальше, рассыпалась, точь-в-точь как бывало в детстве и юности, как бывало всю жизнь.

А может, и впрямь жизнь еще не до конца прожита? Может, и вправду ей нет конца? Как бы ему хотелось еще немного потоптать землю, поглядеть и на тихие зори, что едва зарождаются в небе, и на спокойные воды, что жадно ловят в свои объятия молодые зори, как бы хотелось сделать все то, чего не доделал, что собирался совершить!

Спускался тихий весенний вечер. Сельский вечер. Такой, как всегда. Собаки где-то лаяли, стрекотали моторы, ревела скотина, и самолет в небе гудел, песня замирала где-то далеко на воде, и вторил ей в чьей-то хате телевизор, вторил по-новому, доносил до Борового мелодии, дотоле не слыханные, непривычные для уха крестьянина.

Постоял-постоял Андрей Иванович у воды, вспомнил, как рыбачил в юности, горько улыбнулся и не спеша побрел к хате.

Громовой-Булатов делил своих односельчан на тех, кто начинает читать газету с первой страницы, и на тех, кто сразу приступает к четвертой. Об этих, вторых, учитель был мнения невысокого, называл их про себя упрямыми тугодумами. Председатель боровского колхоза «Прогресс» Гаврило Адамович Семистрок принадлежал к первой категории: газету начинал читать с передовой.

Гаврило Семистрок — мужчина в расцвете сил. Ученик и воспитанник Андрея Ивановича, он получил специальность агронома, тоже, конечно, не без влияния учителя, в сельскохозяйственной академии. Учиться его посылал колхоз, и работать выпускник вернулся в родное село.

Дела в колхозе шли хорошо. Гаврило Семистрок был уважаемым человеком и в районе и в области, уже и орден имел, и в газетах его не раз добрым словом поминали, а боровчане выбрали его депутатом областного Совета. Знающим и инициативным был председатель колхоза «Прогресс». За словом в карман не лез, да и знаний ему не занимать стать.

Но перед Андреем Ивановичем он по-прежнему чувствовал себя учеником. Прислушивался к каждому его слову, потому что слова эти были особенными. Вроде бы о самых обыкновенных вещах говорил старый учитель, о том, что́ хорошо было известно Семистроку, а выходило так, что Гаврило только глазами хлопал и думал: «Откуда он это берет, наш дорогой Андрей Иванович, откуда это ему известно? Ведь не в Академии наук сидит человек, а, как и мы, грешные, не отрывается от Борового всю жизнь».

Харитон любил слушать беседы-споры деда и его знатного ученика. Его не выпроваживали, на него не обращали внимания, а он, чтобы оставаться незаметным и не мешать беседе, притихнет где-нибудь в уголочке, листает книжку, а сам боится пропустить хоть одно слово.

Гаврило Семистрок наведывался к учителю частенько. Заходил словно просто так, проведать о здоровье Андрея Ивановича да не нуждается ли в чем, а на самом деле, как уже успел сообразить Харитон, чтобы посоветоваться по какому-нибудь вопросу, а то и выслушать одобрение или возражение.

Приближалось Первое мая. Поля уже засеяли яровыми, сажали картофель, ждали тепла, чтобы сеять кукурузу.

Дни стояли погожие, на полях зеленели дружные всходы, сады обильно цвели, редко бывало, чтобы уже на первомайские праздники приходила на землю такая красота.

Гаврило Адамович беседовал об этом с учителем, тревожась, чтобы не набросился на зелень какой-нибудь вредитель.

— Ты, Гаврош, ДДТ подсыпай не жалея, — сводит на переносице мохнатые брови Андрей Иванович, а глаза добродушно смеются.

Бывшего ученика учитель называет почтительно Гаврилой Адамовичем, но в минуты, когда нужно в чем-то упрекнуть или дружески подшутить, пользуется именем, которым наградили его сверстники еще в школе. Когда учитель называет его этим давнишним именем, председатель колхоза, уже достаточно располневший и суровый на вид, становится похожим на подростка.

— Правильно говорите, Андрей Иванович, с химикалиями переборщили, передали кутье меду…

Разговор учителя с учеником переходит на науку, и Харитону трудно становится понять его смысл, потому что такие слова, как «биосфера», «биогеоценоз», «популяция», «экология», пока еще недоступны его пониманию, хотя самую суть он все же улавливает, и ему очень хочется постигнуть все то, что знают эти двое хороших людей.

Харитон понимает: речь идет о природе, о ее извечных законах, о том, что нельзя безрассудно эти законы нарушать, что разумный и дальновидный человек должен действовать так, чтобы не зависеть от милостей природы, но помогать ей развиваться по ее собственным законам. Только когда человек будет действовать сообща с природой, а не наперекор ей, деятельность его на земле будет и полезна и целесообразна.

Парнишка правильно понимал смысл научной дискуссии. Ведь, пользуясь словами вроде «экология» и «биогеоценоз» — кстати, это слово Харитон почти правильно расшифровал: «био» — жизнь, «гео» — земля, правда, что за «ценоз», аллах знает, — собеседники часто ссылались на хозяйственную практику в «Прогрессе» и на другие примеры из боровской жизни.

— Вот хотя бы твой предшественник, «приседатель» Назар Сук. Будто и правильной линии держался. Хвастал: «Разведу столько скота, что земле будет тяжко». Каждый хвост, каждая голова брались на учет, входили в зиму, хотя кормов и для половины не хватало. Кур на ферме развел тысячи, даже петухов не позволял продавать, для цифры ему были нужны. А чем кончилось?

— Да бывало еще и не такое…

Гаврило Адамович виновато склонял голову, понимал, что это только так говорил Андрей Иванович — «мы делаем», а имел в виду — «ты делаешь».

Учитель продолжал:

— Люди должны думать о природе. Скоро на наших полях не то что фазанчика или дикого козленка, а и зайчишку не увидишь. Уж не говорю про уток. Когда-то, в мои молодые годы, над придеснянскими лугами дикие утки тучами летали, не было такого озерца, чтобы не жировали утиные выводки. А сейчас? Где-то пара или тройка чирят покажется, да и тех, если вовремя не спрячутся, браконьеры пристрелят.

Андрей Иванович презрительно хмыкнул, тряхнул седым чубом, остро зыркнул на Семистрока:

— Уж бедная дичь и так и сяк маскируется, даже к домашним утиным стадам дикие селезни пристают — ничего не помогает. Вон на днях один селезень, видно, не найдя себе пары, к домашним пристроился, так и то долго не наплавал. Марко с ружьем тут как тут, от него не спрячешься…

— Да, это верно, — вздыхает Семистрок. — А что поделаешь?

— Что поделаешь?! Разве не знаешь? Ты же народный депутат, ты голова в коллективном хозяйстве. Вот и наводи порядок! По-моему, вся дичь — в поле, в лугах, в воде и на небе — не браконьерам, не случайным любителям пострелять должна принадлежать, а тому, на чьей земле она гуляет и кормится.

Гаврило Адамович с этим согласен. Он тоже может научно доказать, почему в полях и лугах должна жить всякая дичь, почему рыбы должно быть полно в озерах — все в природе взаимосвязано, все должно быть на своем месте. Изведем комаров — рыба лишится корма. Не будет рыбы — наплодится столько комаров, что глаза выедят.

Беседа снова становится непонятной для Харитона, однако он не пропускает ни слова — пусть не все понятно, но ведь как интересно!

— Верно говорите, Андрей Иванович, угроза огромнейшая. И если мы не станем на защиту природы, то кто знает, чем это все кончится. Леса надо беречь, реки, дичь и мошкару всякую.

Наконец Гаврило Адамович вспомнил, какое дело его привело к учителю. Было бы хорошо, если б Андрей Иванович выступил на первомайском митинге.

— Нет, нет, я уже свое сказал, вы помоложе, вы теперь за все на свете отвечаете, вот и выступайте. А я послушаю…

— Ну уж как знаете, а второго мая просим пожаловать.

Гаврило Адамович не только мастер говорить о природе, но и на практике знает, как что делается.

— Хотим всем колхозом выйти на Яр и посадить дубы и сосны. Десять тысяч саженцев в лесхозе берем. Пусть лес растет, кислород вырабатывает — потребителей предостаточно!

— Правильно делаешь, Гаврило Адамович…

Харитон догадывается, что мысль о посадке леса на Ярах возникла только сейчас, во время беседы с Андреем Ивановичем. Но это неважно. Главное — очень хорошая мысль родилась в голове дядьки Семистрока!

— Вот на такое дело придем, — улыбается дедушка. — С Харитоном придем. Посажу на добрую память с десяток дубов — пусть растут! А может…

Андрей Иванович не договорил, не выдал секрета. Он только ласково щурился и смотрел куда-то вдаль, куда не мог проникнуть ничей взгляд.

— Дело, по-моему, заслуживает внимания…

Властвует май. Идет по земле. Ведет в золотых поводьях крепко взнузданное солнце. Оно пылает, брызжет теплом и радостью, плывет и парит в неведомой высоте, в такой лазурной синеве, какая бывает только весной и только в начале мая.

Сады вокруг белопенятся. Все в розовом и красном, белом и зеленом. Село так нарядилось, в такой красоте, какую не увидишь ни в какую другую пору. Омолодилась земля, украсилась, справляет великий праздник; свою победу. Всё радуется: аисты на гнездах, воронье в небесной выси, утки на воде, уже спавшей с лугов, уступившей место зеленым островам. Моторы и те ревут празднично.

Люди суетятся. Возле школы собираются ребята. Комсомольцы заводят песню. Колхозники степенно, с лопатами на плече за село идут.

Харитону хотелось бы и к школе махнуть — там весь класс собрался, — и с дедушкой побыть охота. Теперь он не отходил от дедушки.

Сегодня на Яры он пойдет не с ребятами, а с дедушкой. За это его ни школьники, ни учителя не упрекнут. Наоборот, они будут довольны, что Харитон присматривает за дедушкой — лопату несет, каждое желание дедово исполняет.

Они идут берегом затона. Мимо Маркова двора, в конец улицы. Легкий ветерок пробегает по цветам, полощет флажки на воротах, ласково треплет дедушкины волосы, выбившиеся из-под шляпы. Дедушка впереди, а Харитон чуть сбоку и позади, будто оруженосец, несет легонькую лопату. Они с дедом сегодня не одно деревцо посадят.

Андрей Иванович думает свое. Перед старым учителем один за другим проплывают прожитые годы, и воспоминания — то радостные, то грустные — переполняют седую голову. Ему кажется, что не старый и немощный он шагает на доброе дело, а молодой и юный; не с внуком Харитоном, а с другом своим, соседским пареньком Силкою спешит на рыбалку.

…Идут дед с внуком. Два разных полюса человеческой жизни — и как бы одно целое. А над ними роща шумит молодой листвой, птахи поют. Отозвалась в чаще кукушка. Первый раз в нынешнюю весну. Умолкла было, а потом раскуковалась. Легко, вольно, голосисто.

— Один, два, три, четыре… десять… — вслух считал Харитон.

Не себе считал годы — дедушке. Ему казалось, что сам он бессмертен, неуязвим, а вот дедушке лета необходимы. И сколько раз кукушка прокукует, столько дедушке напророчит лет.

— Дедушка, это вам. Уже сколько насчитал, а она не умолкает. Будете жить, дедушка, долго!

Андрей Иванович задумчиво, ласково улыбается:

— Это она тебе, Харитон, вещает долгие годы…

В лесной сторожке со дня ухода Харитона, как взрыв бомбы, оглушивший обитателей, воцарилась гнетущая тишина, затаилась тревога. Все, кроме Митька, восприняли его уход по-своему, посчитали изменой, замкнулись каждый в себе, затаив в сердце укор и обиду. Какое-то время даже имя Харитона в хате не упоминалось. Казалось, о нем все позабыли, словно не было в жизни этих людей — Галины Колумбас и ее непокорного Харитоши-почтальона.

Каждый по-своему оценивал причину такой неблагодарности и вероломства. Каждый не только обвинял Харитона в измене, но и подозревал, что кто-то из членов семьи явился причиной его бегства.

Ближе всех к истине оказался дядька Евмен. Он хоть и рассердился на парня, но догадывался: его верная Тонька подстроила это, так сильно чем-то обидела мальчугана, что он даже не попрощался с людьми, которые были с ним ласковы и старались сделать ему добро.

Тетка Антонина в своем семействе никого не винила, будто кто-то из них не угодил Харитону. Ни Евмен, ни тем более Яриська или Митько не причинили ему никакой обиды — они просто не способны на это. Всему виною Громовой; это он сумел подкатиться к парнишке так ловко. Подумать только — даже ее, Антонину, не поблагодарил за то, что из хаты и двора выгребла всю грязь, навела порядок! Теперь, вишь, в том доме живут бузиновские учителя, а ей за тяжкий труд никто даже спасибо не сказал…

Что же касается Яриськи, то она ни отца, ни мать ни в чем не винила. Она ругала себя, ей было до слез обидно, что так глупо повела себя с Харитоном Колумбасом. Он к ней с чистым сердцем, а она ему — «шальной». Правда, он мог бы с ней быть и повежливее, не спрашивать о таких вещах, о которых не принято задавать вопросы. Но что он такое сказал? Ну, спросил, пойдет ли… Разве это такой уж грех? Ведь девчата, когда вырастают, все равно выходят… А она сразу — «шальной»…

Только с Митька как с гуся вода: он и не заметил, что Харитон исчез со двора и перестал заходить к ним; знал свое дело — носился по лесу с Тузиком и Рексом. Дождался тепла и приволья — разве ему было до того, что кто-то не заходит в сторожку? Еще в школе он услышал от кого-то, что Харитон отбыл в иные края, учится в Боровской школе и живет при самом зоопарке у деда Андрея. Больше всего Митька поразило, что Харитон имеет доступ в настоящий зоопарк, и он не мог тому не позавидовать. Дома похвалился:

— А Колумбас уже в Боровом. Лосенка, говорят, пасет. Вот здорово!

Домашние только переглянулись. Яриська низко наклонила голову над учебником. Евмен что-то буркнул — и вон из хаты, а мать напустилась на сына, велела сейчас же садиться за уроки и не болтать лишнего.

Митько только пожал плечами и, улучив момент, шмыгнул из хаты, подался в березовую рощу.

Дядька Евмен потерял покой. Где бы он ни был, что бы ни делал, Харитон не выходил из головы. Неладно с ним вышло. Сиротой хлопец остался. Не чужой, Галинин сын, а Галину они всегда уважали и любили, и поэтому именно они должны бы присмотреть за парнишкой, уму-разуму научить. А теперь этим будет заниматься старый, больной человек. Хоть Андрей Иванович и учитель, человек добрый и умный, но под силу ли ему и одеть, и накормить, и присмотреть за хлопцем? Да еще за непоседой таким… Вот и непоседа, и сорванец, а нравился он Евмену, будто родное дитя, в сердце вошел, не давал ему покоя ни днем, ни ночью.

И Евмен не вытерпел. Как-то завел разговор с Антониной:

— Тоня, а Тоня! Ты, часом, ему ничего не сказала? Ну, такого… не того, что следует, ты иногда можешь…

У Антонины округлились и загорелись зелеными огоньками серые глаза.

— Ты о ком это?

— О Харитоне. Чудно́ мне, вдруг взял и сбежал…

Серые глаза Антонины блеснули яростью.

— Приплети мне еще что-нибудь! Обвини еще в том, что и мамашу его утопила!..

Руки в боки — и в наступление на Евмена:

— Даже слышать о нем не желаю! Ишь, Харитон его волнует! О своих беспокойся, у тебя тоже дети растут. Нужен он мне, твой Харитон, обижать его! Отец его был шалопут и мать недотепа, таков и сынок удался. Мы-то заботились о нем. А он что, руки-ноги мои пожалел? Все перемыла-выскоблила у них в хате. Так он что, спасибо мне сказал? Старый Громовой, видать, посулил ему конфет, так он и побежал, как вепрь на мерзлую картошку…

Евмен молча смотрел на жену, пришибленный потоком ее слов. Он был тугодум, до него не сразу доходил смысл сказанного, ему надо было обдумать и определить, где в ее словах правда, где пустая болтовня, а они летели, будто из мешка мякина.

Тетка Тонька, видя, что совсем обезоружила мужа и убедила его в правильности своих мыслей, малость поостыла, не исходила злобой и тарахтела с обидой в голосе:

— И что ему надо, этому Громовому? Одной ногой в могиле, а тут пришла блажь возиться да нянчиться с озорником. Да разве ж это ребенок? Да это упырь какой-то! Не знаю, как у тебя язык повернулся сказать такое про Яриську нашу… Вот и хорошо, что ушел! Пускай! Баба с воза — коню легче! Думала, в память Галины, какая уж там она ни была, приглядим, от своих детей оторву да покормлю, а он, вить, на конфетки-обещанки клюнул!.. Ну что ж, пусть поживет у Громового! Что ни говори, не кто-нибудь, учитель: и не таким, как этот дубина, голову заморочит.

Евмен слушал и сам себе удивлялся: как это он мог жить, да еще в согласии, с таким человеком, как его Тонька? Она продолжала говорить, а он уже понял, что в ее словах не было нисколечко правды.

Понурившись, вышел из хаты, отправился в лес еще больше встревоженный. Думал: кто ж из его семьи виноват в том, что хлопец покинул родную хату и ушел к старому деду, которому и верно нелегко с ним справиться?

Закралась мысль: может, Яриська чем его обидела? Бывает, что и девчонка может ранить мальчишке сердце. Хотя она как будто скромная, часто и сама пускает слезу то в школе, то от Митька. В него, Евмена, выдалась, не в мать, но чего не бывает на свете!

Как-то он спросил у Яриськи:

— Дочка, а ты не знаешь, с чего это Харитон, как дурной, сбежал?

Яриська испуганно стрельнула в отца глазами, но не прочитал в них Евмен ни вины, ни затаенности.

— Не знаю, папа… — и опустила глаза.

— Может, ты сказала ему что обидное?

На какой-то момент у Яриськи перехватило дыхание. Так вот она где, правда-то! Оказывается, и отец догадался, из-за кого Харитон отправился к Громовому! К счастью, Яриська смотрела в землю, и отец не заметил смятения в ее душе.

— Ничего ему не говорила…

— Ничего, значит…

Евмен еще больше помрачнел и с того дня ходил по лесу сам не свой. Его точил червь беспокойства. Понимал Евмен — случилось что-то недоброе и непоправимое, но почему, как в этом разобраться, не знал. А тут еще в лесу стало твориться нечто непостижимое, непорядок такой, что Евмен, передовой лесник и неподкупный егерь, не мог с этим примириться.

Долгое время дядька Евмен разыскивал следы лосихи с лосенком, да так и не нашел. Исчезла и волчья пара, тишина и покой наступили в обходе. Евмен решил, что это лоси, убегая, повели за собой волков в другие леса, возможно за Десну. И хотя ему было жалко лосиху с малышом — ведь их всего двое оставалось в лесу, — но то, что хищников бес унес, утешило лесника. Теперь и козочки ходили спокойно в пуще, щипали молодую травку, кабаны с поросятами валялись в грязи по болотинам, зайчишки прыгали. Евменово сердце тешилось этим. Всех лесных жителей — зверей, птиц — он знал и заприметил, кто где поселился. Птахи на яички сели, уже птенцы кой-где пищали, звери на солнце грелись — образцовый порядок был у Евмена в лесу.

И вдруг стало твориться что-то неладное. На одной поляне лесник неожиданно заметил следы зверя. Приглядевшись внимательней, Евмен определил: волки проложили след. Один или, может, двое гнались за каким-то зверем, взрыли и поцарапали когтями землю, будто прошелся кто-то плугом. Вскоре и шерсть кабанью на дереве Евмен заприметил, следы поросячьи. Видно, кабанчика отбившегося волки повстречали да и закрутили на поляне. Интересно, удалось ему в болото забраться и к стаду прибиться или, быть может, старые вепри пришли на подмогу?

Так ничего определенного Евмен и не выяснил, но встревожился не на шутку — в обходе снова появились волки. И он теперь домой почти не возвращался — днем и ночью с ружьем бродил по лесу.

Вскоре набрел на следы лесной трагедии. Так вот она где, хроменькая козочка, что всю зиму вблизи сторожки жила! Зиму перезимовала — в волчьи клыки не угодила; весны дождалась, только бы жить да солнышку радоваться, а от нее одни рожки остались. Съели волки. Доконали козочку…

Совсем извелся дядька Евмен. Если и дальше так поведется, эти наглецы весь лес опустошат, все живое передушат, а какой же это лес без дичи и что это за лесник, когда у него под боком хищник разбойничает? Не сидел дома дядька Евмен, в самые дальние лесные углы отправился, даже вон туда, к Долгому болоту, в чащобу, где растут старые дубы среди ольшаника да сосняки и песчаные взгорки возле болот притаились. Ходил, присматривался, доискивался — ни единого следочка в девственном лесу. Именно в этом и заподозрил опытный Евмен волчью хитрость. Похоже на то, что ощенилась волчица, забравшись куда-нибудь в дебри, и теперь здесь она следа не оставляет, разбойничает в сторонке от логова. А что это волчица, он убедился. Выходил вечером на Долгое болото, сидел неподвижно всю ночь, выл по-волчьи. Этому еще отец его научил. Сложит ладони, приставит ко рту да как завоет, аж у самого волосы на голове шевелятся. Страшно воют волки. И если есть хоть один где поблизости, то обязательно на этот вой откликнется. Только волчица, отец говорил, не подает голоса, когда волчат выращивает. Тогда она не к стае льнет, а, наоборот, уединяется, от стаи прячется. Потому и молчит. Если б это был волк, то отозвался бы на Евменов зов. Значит, волчица. Молодняк выращивает. Если ее сейчас не уничтожить — жди беды, всех в лесу передушит.

Предположения Евмена вскоре подтвердились: пришли к леснику с жалобой из Бузинного, с животноводческой фермы. В колхозное стадо волк повадился, однажды ягненка схватил, а потом и на переярка напал. Еле отбил пастух.

Тут уж было не до шуток. Если на колхозный скот зверь нападает, надо действовать. И никому другому, а ему, Евмену, потому что на него, лесника, смотрят как на главного виновника ущерба. Евмен крепко призадумался: как быть? Позвать охотников-волчатников? Смеяться станут, скажут: «А ты-то сам чего стоишь, одной волчицы не упасешь в своем хозяйстве?» Устроить облаву? Но летом, в такой чаще, зряшное дело гнать волка под выстрел. Единственный выход — хитрость, охотничья хитрость.

И Евмен упорно раздумывал, как ему перехитрить волчицу. В заботах даже забыл о Харитоне, вернее, просто недосуг ему стало о нем думать. С женой о нем больше разговор не заводил: было о чем другом с ней грызться, покою не давала. Вишь ты, у человека дела нет, повесил ружье за плечи да день и ночь, словно оборотень какой, по лесу бродит. Дом хоть сгори, воры пускай все углы обшарят, а ему хоть бы что, в лесу какую-то волчицу пасет. Да есть ли где еще на свете такая работа, за которую платят меньше некуда, а ишачить приходится круглые сутки? Видно, только бестолковому Евмену этим и заниматься — сутками по лесу бродить, коз да зайцев подсчитывать, волков пугать. А есть ли она там, эта волчица? Мало ли кто мог задрать козочку, а то, может, спросонья пригрезилось бузиновскому пастуху? Может, сам задумал овцу сожрать, а свалил на волчицу…

Антонину только послушать. Ну и баба! Не дурак сказал, что и с ней нельзя, и без нее не обойдешься. Лучше подальше от греха, подальше от жинки, от ее жарких речей! Неси что хочешь про волчицу, а Евмен знает свое: не выдумка это, не сказка. Есть волчица в лесу! Шкодит повсюду, ловит всю живность, тащит волчатам, вскармливает на его, лесникову, голову целый волчий выводок.

Вот бы ему сейчас помощника такого, как Харитон! Митько еще маловат. Тонька с Яриськой не помощники. Вот если бы Харитон…

И Евмен тяжко вздыхал. Не было с ним Харитона.

Дядька Евмен случайно наткнулся на волчье логово.

Он не спускал глаз с дальнего леса за Долгим болотом, целыми днями бродил в нем, присматривался к каждому следу, ко всякой примятой травиночке, сломанной веточке. Да, видно, забыли сюда тропку и свиньи и козы, зайцы тоже не появлялись. Это лишний раз подтверждало его догадку: именно из-за волчицы в этом краю леса такой образцовый «порядок».

Евмен присматривался к каждому дереву, заглядывал под каждый куст. Но не было и намека на то, что где-то рядом живет волчья семья. Цвели ландыши — они уже выгнали зеленые листья, выкинули бесчисленное множество стрелочек с беленькими шариками, которые вот-вот распустятся, наполнят ароматом весь лес. Видать, полюбились волчице душистые цветы и густые травы, красота и тишина. А тишина здесь стояла полная, пташки и те сторонились этого лесного уголка. Дядьку Евмена даже сомнение брало: может, в самом деле здесь так запустело, что и волчица побоялась поселиться? Но он гнал от себя такие мысли; неслышно пробираясь лесом, наблюдал за каждым просветом в кустах — не покажется ли часом волчья спина?

Случайно наткнулся в котловине на кучу дров. Даже удивился — давно тут заготавливали дрова, уж и вывезли бог весть когда, а эти почему-то остались. Древесина уже стала трухлявой, в землю осела, полуистлевшие чурки заплела ежевика и стебли лесных трав.

Екнуло сердце у Евмена. Уж не здесь ли? Обошел осторожно вокруг дров, вокруг дуба, возле которого они сложены, — ничего подозрительного. Все, как и должно быть в лесу: земля не тронута, покрыта полуистлевшими дубовыми листьями, что прошиты травяными иголками. Хотел идти дальше, да вдруг заметил сухую дубовую ветку, переломленную пополам. Поднял, разглядывал и никак не мог взять в толк: не то сам наступил и переломил, обходя дуб, не то другой кто-то.

А перелом был совсем свежий. Евмен наклонился, внимательней пригляделся к лиственному покрову. Ему показалось, что листья здесь, между дубом и дровами, притоптаны плотней, чем в других местах. Взял палку, разгреб кучу лежалого хвороста и сразу заметил волчий лаз. Да, сомнений не было. Он обнаружил волчье логово. Хитрая волчица, выходя на охоту, осторожно прикрывала вход в нору сухим хворостом, умело маскируя свое жилье. На краях узкого прохода Евмен заметил несколько серых шерстинок — так, значит, логово найдено!

Взволнованный, присел он на обломок ветки дуба, тревожно и пристально огляделся. Думал, как быть, что делать дальше. Дядька Евмен не сразу находил правильные решения, поэтому не спешил. Он рассуждал так: забрать тут же волчат нетрудно, но тогда жди беды — если зверь сейчас набрасывается на овец, то потом в отместку за детенышей изведет все живое. А это не входило в планы лесника, он стремился обезвредить волчицу.

Идти в село, звать на помощь? Пока будет ходить, волчица, которая уже, наверное, следит за каждым его движением, сразу же кинется к логову и перетащит волчат в другое место, так спрячет их, что и не найдешь. Нельзя отходить от логова! Засесть в чаще, взять его на прицел и ждать появления волчицы? Но она, почуяв присутствие человека, сюда не вернется. Можно и день, и два сидеть, а у него со вчерашнего дня во рту крошки не было…

В безвыходном положении оказался дядька Евмен. Как в той сказке с медведем: и сам не идет, и поймавшего не пускает. Чесал-чесал он затылок да и надумал: а если взобраться на дуб, засесть в ветвях? Может, волчица сейчас далеко, а вернувшись, опасности не заметит? Люди говорят, будто зверь человека не чует, если тот заберется на высоту. Дядька Евмен не знал, так это или не так. Другого выхода нет — надо лезть на дуб.

Дуб ветвистый. Став на кучу дров, взобраться на него нетрудно. Спустя какую-нибудь минуту Евмен удобно устроился на нем, словно в седле, на высоте в пять-шесть метров над землей. Огляделся вокруг. Листвой дубы одеваются позже других деревьев; в эту пору на ветвях дуба только что высыпали мелкие бледно-розовые листочки, которые не застили света, видно было далеко. Евмен остался доволен — позицию выбрал такую, что лучше и не придумаешь.

Стал поджидать.

Кто охотился на волка, тот знает, что дело это непростое. Осторожный, предусмотрительный и хитрый зверь волк. Говорят, почуяв смертельную угрозу, волчица даже бросает волчат, убегает.

Обо всем этом передумал дядька Евмен, сидя на дубе. А сидеть неподвижно было неудобно и жестко, потрескавшаяся дубовая кора так и впивалась в тело. К тому же голод и жажда мучили. Что взял с собой в кармане, сжевал еще ночью, а про воду и забыл. Да еще проклятые комары так и вились, так и жужжали, жаждали напиться человеческой крови. Они, правда, сон отгоняли. Он, пакостник, сильно одолевал лесника. Смотрит дядька Евмен в чащу, наблюдает за каждым кустом, сторожит, не крадется ли волчица, а веки так и норовят слипнуться, ведь не спал уже не одну ночь. Время тянется, вроде прошел уже целый век, а в лесу — ни шелеста, ни треска. Не идет к своим малышам волчица. Они тоже есть захотели, слышно — попискивают, ну точно щенята в будке… Наверно, она, проклятая, была где-нибудь близко, заприметила Евмена, теперь хоть год сиди — не подойдет…

День был пасмурный, солнца не видно, но и дождя нет — не холодно и не жарко. В такую погоду травы просто на глазах растут, хлеба кверху тянутся, листья на деревьях зеленью наливаются. Сейчас бы хозяйством заниматься, а лесник все домашние дела запустил, с волчицей в жмурки играет.

Но что поделаешь? Все чаще ученые утверждают, что волк полезен и его надо беречь, потому что в лесу он самый большой благодетель, вроде «тренера», который любую косулю и кабана в спортивной форме держит, не дает никому из лесных жителей зажиреть или заболеть, а заболевшего быстро «вылечивает». Кто знает, может, где-то в тайге или тундре волк действительно благодетель? Там, где волков мало, оленей и других крупных травоядных множество… А тут, на Полесье, особенно в Евменовом обходе, где живут несколько зайцев, табунок коз и стадо кабанов, таких «тренеров», как волчица, надо уничтожать, иначе никакой живности не останется.

Обо всем передумал Евмен. И детство свое вспомнил и юность. Ему впервые приходилось иметь дело с волками. В войну они почти перевелись в лесах, из которых поубегали и козы, и кабаны, и лоси, и волки. Партизаны занимали здешние леса, бои шли такие — где там зверю удержаться…

Поначалу Евмену показалось, что это сон. Он задремал. Может, и захрапел бы на дубу, да комар в ухо заполз, разбудил. Открыл он глаза, глянул в чащу, а там что-то серое движется. Не сразу сообразил — волчица, высоко подымая лапы, к дубу подбирается, зайчишку-неудачника держа в зубах.

Евмен схватил ружье. И, видать, это движение инстинктивно почувствовала волчица, потому что остановилась как вкопанная, смотрит по сторонам, даже добычу из зубов выпустила, принюхивается, не на шутку переполошилась. Евмен понял: миг — и она прыгнет в сторону, скроется в зарослях.

И она-таки прыгнула, но в это время раздался выстрел, прокатился эхом по чаще, разнесся по лесу, возвещая птицам и зверям, что свершился суд правый над серой разбойницей и теперь можно вздохнуть посвободней.

Как раз в это время кончила Яриська готовиться к предстоящему экзамену, а Митько, наигравшись вдоволь в березовой рощице, направлялся домой. Тузик с Рексом вдруг такой лай подняли, что ребята даже испугались — что там случилось? Это возвращался домой отец. Псы кинулись было навстречу Евмену, но, учуяв волчий дух, поджали хвосты, заскулили, ощетинились, стали похожи на диких кабанов и бросились искать укрытия под амбаром.

Дети подбежали к отцу, с любопытством разглядывали мешок, который он бросил посреди двора. Мешок шевелился.

— А где мать?

— Ушла куда-то…

Евмен облегченно вздохнул. Значит, достаточно времени, чтобы обдумать предстоящую встречу с женой, и хотя у него готов был ответ на каждый ее вопрос, однако лучше, если б их разговор состоялся не теперь, а немного погодя.

— Папа, ну что там? — канючил Митько.

Хитровато улыбаясь, молча развязал Евмен веревку и вытряхнул волчат на траву.

— Щенки! — заплясал Митько.

Волчата — их было двое, черно-бурых, густошерстых, мешковатых, уже зрячих — действительно доходили на маленьких овчарок. Хищно сверкнув иссиня-желтыми глазами, они поначалу бросились в стороны, затем, припав грудью к земле, затаились — что значит дикари!

— Волчата? — догадалась Яриська.

— Ага, — солидно ответил отец. — Теперь на собак будем их перевоспитывать.

Митько даже рот разинул, не поверил:

— Ей-богу, волчата? А не обманываешь?

Евмен рассказывал про свою охоту, обдумывая, куда их поселить.

Разыскали глубокий ящик, положили в него сено. Собрались поместить туда волчат. А они, даром что маленькие, а царапаются, убегают, не даются в руки. Евмен брал их за загривки, они взвизгивали, как обыкновенные щенята, в сено зарывались сразу с головой, только поблескивали оттуда глазками.

— Молока им принесите, — велел отец.

Дети будто не слыхали. Митько считал это Яриськиным делом, а Яриська ждала, что брат проявит инициативу: мальчишке сподручней заниматься воспитанием волков. В конце концов пришлось ей раздобывать молоко — как-никак хозяйка, — а Митько взялся кормить волчат. Только они и близко к черепку не подходили, боялись.

Дядька Евмен тем временем переоделся, умылся, сел на колоду и с аппетитом уминал хлеб с молоком. Его небритые, в черной, словно сажа, щетине челюсти двигались проворно. Он задумчиво смотрел на лес, за которым уже скрылось солнце, только розово-красное зарево стояло над горизонтом. В лесу состязались кукушки; где-то за хатой в кустах пробовал голос соловей; иволги кричали, перелетая с дерева на дерево; аист вернулся к аистихе в гнездо и, кланяясь, все что-то клекотал, вроде бы извинялся перед ней за какую-то провинность. Евмену подумалось, что одинаково ведется как у людей, так и у птиц. Вот аист извиняется перед своей подругой, а скоро и ему предстоит оправдываться перед Антониной. Только есть разница — аистиха молчит, видно, в молчании таит свой укор, а Тонька молчать не станет, у нее на каждое Евменово слово своих десяток приготовлено, вылетают, будто из соломорезки солома, не переговоришь ее и не остановишь.

Не успел поесть — жена показалась на стежке. Сильно была озабочена, а как увидела мужа, такой вид приняла, будто еще целая груда дел ей на голову обрушилась.

— Мама! — бросился ей навстречу Митько. — А у нас волчата! Пара!..

Антонина молчала. Ничего не отразилось на ее постном, обиженном лице. Евмен отложил хлеб, отодвинул подальше крынку.

Яриська, научившаяся без слов угадывать желания родителей, убрала посуду.

Какое-то время Антонина молча ходила по двору.

— Мама, гляньте, — прозвучал снова голос Митька, — они будто и не волчата — на щенят смахивают!

— Как же, есть у меня время на волков любоваться! Есть у меня хоть бы час просвета в этом пекле? Вон отец пусть любуется, ежели наловил, у него такая профессия — волков пугать. А у меня дел и без того по горло!

Митько понял, что не вовремя пристал к матери с волчатами, замолчал, настойчиво подталкивал их к миске с молоком — ведь отец сказал, что они голодные.

Яриська направилась в хату. Она, как старшая, понимала, что детям не следует прислушиваться к родительским распрям.

Евмен рассматривал алую полоску на западе, деловито поглаживал подбородок, явно давая понять: больше всего на свете он озабочен тем, как бы скорее избавиться от черной, густой, словно щетка, щетины.

— Тебе что, делать нечего? Так и будешь сидеть сложа руки? — вновь накинулась на мужа тетка Тонька.

Евмен помалкивал, продолжая сидеть.

— Может, снова в лес побежишь, не всех волков переловил?

— Да вроде всех…

Это стало сигналом к атаке. Антонина только и ждала, чтобы Евмен раскрыл рот, подтвердил — он слышит ее речь и способен реагировать на ее слова. Сладко так, будто ласково, повела:

— Слава тебе господи! Все зверье переловил! Что же мы теперь с этого будем иметь? Может, премию какую лесхоз и Союз охотников выдадут, или телевизор преподнесут, или в должности повысят, из этой барсучьей норы вытащат?

Дядька Евмен загадочно улыбался, молчал, зная, что ни премии, ни повышения по службе за свои старания он не получит. Знала это хорошо и тетка Тонька, она просто зеленела от злости.

— Еще и смеется, бессовестный, зубы скалит! А знаешь ли ты, безмозглый, сколько времени напрасно потратил, по лесам слоняясь, ища ветра в поле? Знаешь ли ты, сколько можно было посеять да посадить, сколько полезного сделать? А ему волки покоя не дают, охота на уме…

Наконец тетка Тонька в своих упреках достигла вершины и перешла к практическим выводам:

— Нет, так дальше жить невозможно. Либо волки, либо жена! Либо дети, либо лес!

Дядька Евмен хоть и был тугодум, но скрывал в себе неплохого дипломата. Умел он терпеливо выслушивать свою жену, пока она, высказав все, обессилев, не становилась податливей и уже не столь агрессивной. Вот тогда и он начинал излагать свое, да так умело и твердо, что, глядишь, по его и выходило.

— Все верно, — раздумчиво начал Евмен, после того как Тонька немного угомонилась. — Ты права — до каких пор нам в лесу сидеть? Выбираться отсюда надо, вон уже все лесники по селам и даже в городах живут. Почитай, мы одни такие остались… Хотя, если подумать, напрасно они из лесу бегут. Что ни говори, а лесник есть лесник. Да и лес — не городская копоть и грохот. Теперь вон, кто поумнее, из города в лес перебирается. Скоро и лесникам места не хватит. Насчет того, что не посеяно да не посажено, тут ты права — можно бы и еще сеять, да уж и так все по плану засеяно и посевного материала нет. А сажать — так еще посадим и капусту, и бураки, и морковки кинем, все это понадобится.

Дядька Евмен говорил так рассудительно, что тетку Тоньку, ослабевшую от собственных пылких речей, начинало клонить в дремоту. Но пока что она слушала или делала вид, что слушает.

— Что долго по лесу пришлось бродить, ты и тут права. Поводила меня волчица проклятая, словно дурня какого…

Тетка Тонька многозначительно усмехнулась, губы ее пренебрежительно скривились, однако, видать, покуда еще лень было ей включаться в разговор.

— Ну, я все же ее перехитрил, уложил серую! Может, барана получим в колхозе как поощрение. А что двоих волчат принес, так это тоже готовые денежки, жинка. Говорят, в Киеве в зоопарке за каждого такого волчонка по триста рублей дают…

Бросил лукавый взгляд на жену — клюнуло?

— Смотри, кабы не по тысяче…

— Да пусть хотя бы по сотне! Мы ведь от этого не в накладе. Две сотни получу — и то в хозяйстве подспорье. Может, что детям или, к примеру, тебе купим…

— Ты мне напокупал…

— Да купим, чего там! И пусть даже не в цене они, эти щенки, — тоже не беда. Не будет волчья порода уничтожать лесную дичь.

Сердце Тоньки постепенно смягчалось. Все же, что ни говори, а ее Евмен человек с головой. Коль уж что делает, так знает, для чего. Может, и вправду овечка в хозяйство прибудет, а то и копейка лишняя…

— Мама! Папа! — приглушенно позвал, подбежав к родителям и таинственно подмигнув, Митько.

— Что там такое?

— Едят…

— Кто?

— Да волчата! Так молоко хлещут, аж за ушами трещит…

Евмен и Антонина подошли к ящику. Волчата, забыв об опасности, о том, что они лесные зверята, отталкивая друг друга, лакали из черепка молоко. Горопахи, отец и мать, а за ними и Яриська, которая незаметно, словно тень, приблизилась, изумленно смотрели на зверенышей.

— Ничего, значит, жить будут… — рассудительно произнес Евмен.

— А то как же! — бодро подтвердил Митько.

Старательно прикрыли ящик досками и только тогда один за другим через двор, застланный весенними, ясными сумерками, отправились в хату.

Яриська не могла забыть Харитона.

Поначалу сердилась на него. Считала, что Харитон ее обидел, а не она его. Пристал как ненормальный со своими вопросами, да еще с такими, о которых ученику седьмого класса и думать не полагается. Видали, ответь ему — за кого пойдешь замуж? Когда еще это будет! А потом, разве Яриська думала о таком? Ну пусть бы уж спросил, когда станет взрослой. Конечно, только за Харитона, ни за кого другого не вышла бы, если уж такова девичья доля, если без этого нельзя. Неужели он этого не понимает? Так нет, ответь ему… Да разве она знала, как ответить? А потом, ничего такого она и не сказала. Сказала, что поступит, как велит мама, а что — разве не верно? Ведь маму нужно слушаться во всем, и к тому же само собой понятно — мама и сама велела бы выйти за Харитона…

А он еще и рассердился. Мама отцу и не такое говорит, а он ведь не дуется. Наоборот, всегда в шутку все обернет, смотришь, оба веселые…

Сначала Яриське просто было досадно, что Харитон так нехорошо себя повел. Она обиделась и даже была довольна, что именно так себя с ним держала: пусть знает, что Яриська не только плакать умеет, но и сердиться тоже. Ждала, что после выходного, в понедельник, встретившись в школе, они снова помирятся — ведь не такая уж серьезная, между ними ссора произошла.

В понедельник Харитон в школу не явился. Ребята сказали, что он уже в Боровом, там теперь и жить будет. Яриська сперва этому не поверила, думала — он хочет ее проучить, и потому еще больше разозлилась. Постой же, если ты так, то не думай, что по тебе плакать буду, побегу за тобой! Дня три в школу не походишь, а там прибежишь…

Во вторник в Бузиновской школе побывал Андрей Иванович. Сказали, что забрал документы Харитона. И этому не совсем поверила Яриська. Но когда после уроков увидела, что учительница Мария Степановна переселяется в Харитонову хату, когда убедилась, что Харитона нет дома, то по пути в свою лесную сторожку горько заплакала. Она не могла представить себе, как это он будет жить в чужом селе, у чужих людей. Была уверена, что упрямый Харитон сделал это наперекор ей. А раз так, то и плакать не стоит…

Словно о каком-то пустяке, сообщила матери:

— Так что ваш Харитошка-почтальон уже в Боровом, у деда, и Мария Степановна в ихнюю хату переселилась.

Мать на какое-то время лишилась речи. Она смотрела так, будто дочь умом тронулась, и шевелила губами, силилась что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Как — в Боровом? Как — поселилась? Кто ж ей позволил?!

— Не знаю, — пожала плечами Яриська.

Весть, принесенную дочкой, подтвердил и Евмен.

— А чего же еще было ждать от этого кодла? — зло произнесла Антонина.

Какое-то время Яриська, подхлестываемая злостью, чувствовала себя спокойно, старалась не думать о Харитоне, да и редко его имя упоминалось теперь в лесной сторожке. Только после того как отец спросил у нее, не обидела ли она чем-нибудь хлопца, Яриська задумалась. В самом деле, не мог Харитон без причины так перемениться и бежать из села. Наверное, его кто-то оскорбил. И теперь она была убеждена — во всем виновата мать. Отец не мог этого сделать, он добрый, он вообще никому не причиняет зла. Тем более — детям. А мать все может. Особенно словом умеет и любит уколоть человека. Да, это она сказала что-нибудь Харитону, а тот разобиделся и, вспомнив приглашение деда, отправился в Боровое…

Девочка рассуждала логично и пришла к правильному и безошибочному выводу. Но что она могла изменить? Слово что воробей: вылетит — не поймаешь. Мать сказала не то, а Харитон рассердился на всех Горопах и теперь никогда на глаза не покажется.

Яриська потихоньку плакала. В школе жадно ловила каждое слово о Харитоне. Но говорили о нем мало и, чем больше проходило дней, тем реже вспоминали Колумбаса. Тогда девочка поняла, что в жизни так и бывает — исчезает человек, и память о нем постепенно развеивается. Пройдет сколько-то лет, и о том, что есть на свете Харитон Колумбас, никто в Бузинном не вспомнит. И ей было больно до слез — как это можно забыть живого человека?

В это утро в школе снова заговорили о Харитоне. Митько раззвонил на всю школу, что его отец поймал в лесу волчат. Зная его склонность к вранью, не поверили, бросились с вопросами к Яриське:

— Горопашка, это правда?

— Что правда? — Сердце девочки сжала тревога.

— Да про волчат. Правда, что отец поймал?

Вон они о чем! Будто волчата какое-то чудо. А оказывается, чудо, потому что чуть не сорвали в школе уроки, когда кто-то из ребят предложил:

— Айда волчат смотреть!

— Айда!..

Заводилу дружно поддержали, даже девчонки начали быстро складывать книжки — какие там уроки, если живых волчат можно поглядеть в лесной сторожке!

Не удалось бузиновским школьникам осуществить свой замысел — в дверях появилась учительница, велела сесть за парты. И не о волчатах рассказывала им целый урок, а заставляла повторять пройденное.

Договорились после занятий пойти к Яриське, но так, чтобы об этом не узнали другие классы, не то к дядьке Евмену нагрянет вся школа.

— Отец не прогонит? — допытывались у Яриськи.

— Почему он должен прогнать?

— А мать не отругает?

— Не знаю. Наверно, капусту сажать будет.

Долго, очень долго тянулись в этот день уроки, казалось, конца им не будет. Никому в голову не лезли премудрости из учебника, всем мерещились волчата, они показывали розовые язычки, оскаливали острые хищные зубки.

— А какие они, волчата? — спрашивали на следующей перемене.

Яриська пожимала плечами:

— Обыкновенные.

— Так уж и обыкновенные! Волчата — и обыкновенные. Скажет тоже!..

Яриське не верили. Не могут волчата быть обыкновенными! Это она, наверно, просто их не разглядела.

— А во рту у них черно?

— Почему черно?

— Потому что хищники!

— Они еще маленькие…

— Все равно должно быть черно.

И осуждающе смотрели на девочку. Надо же — иметь живых волчат и не заглянуть им в рот! Только девчонки на такое способны.

Когда наконец уроки закончились, семиклассники не бросились с криком и шумом из класса. Сделали вид, что у них какое-то важное собрание, сидели тихо за партами, а дозорные пристально смотрели в окно — расходятся ли другие классы?

Стояла чудесная весенняя погода.

Сирень пахла на все село. Во дворе школы зеленел подорожник, красота кругом — и школьники не спешили уходить. А семиклассники понимающе переглядывались, самые нетерпеливые ворчали:

— Уже кто-то разболтал… Не торопятся… Ждут…

Но их никто не ждал. Толпа школьников на дворе постепенно таяла, поодиночке и группами разбредались ребята по домам. Семиклассники облегченно вздохнули, захлопали крышками парт, вскинули на плечи сумки, уставились на Яриську.

— Ну, веди, Горопашка!

Яриська сразу очутилась в центре внимания, каждый проявлял к ней подчеркнутое уважение — ведь как-никак к ней шли в гости, а с хозяйкой нужно быть вежливыми.

Чуть ли не в десятый раз переспрашивали, как охотятся на волков, что волчата едят, перестал ли выть с перепугу под амбаром Тузик. На вопросы Яриська отвечала сдержанно, и ребята стали наперебой рассказывать всевозможные истории о волках. Тут же кто-то вспомнил о Харитоне. Вот бы кому не мешало поймать волка или хотя бы волчонка! Теперь он у того учителя, что прежде был директором школы и зоопарк организовал… Ребята видели этот зоопарк. Даже лосенок в нем живет, а волка там нет.

Чуть погодя принялись лясы точить насчет Харитона.

— Наверное, Колумбас тоже сидит там в клетке, роль шимпанзе исполняет.

Это сказал Федька, худющий, длинношеий двоечник, который не молчал только тогда, когда школа далеко и учителя не слышно. Но уж если заговорит, то как ядом обольет. Самый ехидный двоечник в классе!

— Тебя, может, и посадили б в клетку вместо обезьяны, — встал на защиту Харитона его лучший друг Антосик. — А Харитону хорошо живется. Андрей Иванович, говорит, очень добрый и дедом ему приходится.

— А что ему оставалось делать, раз без матери остался? Про тетку Галину до сих пор ничего не слыхать. В лавке вон уже другая торгует.

— Так, может, Колумбас там зоопарком заведует, не слыхали?

— Да какой это зоопарк без волка? Кабы туда слона да льва с тигром, вот тогда был бы зоопарк, а то черепаху в клетку посадили, пару скворцов — вот тебе и всё.

— Раздобудут и волка. Дело не хитрое. Только б не поленились…

— Им в зоопарк всякую тварь несут.

— Вот бы нам такое…

— Пхи, сказал! У нас был живой уголок. Завели ежа да ворону. Ежик с голоду сдох, а ворона улетела.

В спорах и шутках путь прошли незаметно, вот и лесная сторожка показалась. Ни Тузик, ни Рекс не встретили их: до сих пор не могли привыкнуть к волчьему духу на дворе и поэтому держались огорода или бегали с Митьком по лесу.

Яриська показала волчат. Рассматривали с пристрастием, многие не поверили, что это хищники, а Федька-двоечник заподозрил обман, бубнил недовольно:

— Тоже мне волки! Щенят овчарки дядька Евмен завел, а Яриська нам волками голову морочит.

Антон клялся, что это самые настоящие волчата, но ему кто верил, а кто и нет. Яриська помалкивала, ей не хотелось никого убеждать. Стояла и улыбалась собственным мыслям.

Вечером сказала отцу:

— Говорят, при Боровской школе есть зоопарк.

— Да, будто Громовой давно там всякую живность собирает.

— Интересно… — сощурилась мечтательно Яриська.

— Да чего ж… Если кто не видел зверя в глаза, тому интересно.

— Только волков у них нету.

Дядька Евмен промолчал. Кто знает, что он подумал. Может, гордился, что в его хозяйстве появились живые волки, а может, раздумывал над тем, бывает ли зоопарк без настоящего волка.

Как бы между прочим, Яриська прибавила:

— Говорят, Харитон в том зоопарке за старшего.

Дядька Евмен думал о чем-то своем, потом довольно хмыкнул, хотел что-то сказать дочке, но, когда обернулся, той уже и след простыл.

Харитон Колумбас пока не был за старшего в зоопарке Боровской школы. Он и не вступил еще в кружок юннатов, однако вместе с Соловьятком лучше всех присматривал за животными, особое внимание уделяя лосенку. Бывало, откроет дверь в хлев и не сводит глаз с лосенка, а он — с Харитона.

С недавних пор малышка начала проявлять непокорный лосиный характер. Не сиделось ей в хлеву, не пряталась она в темный угол, выходила во двор и смотрела на дальний свободный мир. Поначалу только голову, бывало, высунет из ворот, настороженно прядает длинными коричневыми ушами, смотрит, прислушивается, ко всему принюхивается — хочет знать, где она, кто по соседству живет. Все ее интересовало. Выйдя из хлева, как бы с ленцой бродила по двору, заглядывая в вольеры. На лисицу даже сердилась потешно. Стоит-стоит, прядает-прядает ушками, чмыхает-чмыхает, а потом так воинственно топнет, ударит копытцем о землю: погоди, мол, лисичка-сестричка, знаем мы тебя, волчью родню!.. На котов-браконьеров смотрела подолгу, наверное, не могла понять, что это за пушистые звери неподвижно сидят, уставившись на нее зелеными глазами. На птиц и прочую мелочь не обращала внимания, а вот с дикой козочкой не против была и дружбу завести, чаще всего подходила к ней. Прижмет уши, головой покачивает, словно приглашает лесную подружку к себе. Пугливая козочка забивалась в угол, замирала там и не мигая смотрела на незваную гостью.

Недавно Харитон придумал интересную игру. Поплывет на баркасе с Соловьятком к лугам, наломает молодых ивовых веток, таких ароматных, что лосенок, завидев их, сразу бросался к Харитону. Прямо из рук вырывал еду. Смешно захватывал прутики белыми зубами, аппетитно похрустывал. Козочка подходила к самой дверце, и в ее больших добрых глазах была мольба. Соловьятко начинал кормить козочку, протягивая ей, словно милостыню, по одной веточке. Харитон забавлялся с лосенком: бегал по двору, а лосенок, прижав длинные уши, галопом носился за ним, выхватывал из рук прутики и, казалось, был очень доволен этой игрой. О Харитоне и говорить нечего — он был на седьмом небе, радовался такой доверчивости.

Почти каждый день Харитон с Соловьятком бывали в лугах. Там все цвело, утопало в зелени. Вода вошла в берега, осталась лишь в озерцах да впадинах; трава лезла из земли сквозь воду, разрасталась, убиралась цветами. Над озерами низко склонялись отяжелевшие ветки верб. Ребята старательно состригали их, складывали в охапки.

Тем временем юннаты наводили в зоопарке порядок. Они чистили и мыли вольеры, меняли подстилку. Обитатели зоопарка к таким санитарным процедурам привыкли, тем более что за каждую клетку отвечал определенный человек. Поэтому даже лосенок знал своего шефа, не боялся его.

В одно из воскресений, радостные, в приподнятом настроении, заглянули к своим питомцам ребята, чтобы сделать очередную уборку. Когда Харитон с Соловьятком принесли с лугов свежего корма, они заканчивали работу. Лосенок сразу бросился к Харитону, жадно раздувая ноздри, тянулся к еде, а козочка нетерпеливо топала тоненькой ножкой, словно укоряла Соловьятка за его медлительность.

Вдруг лосенок и козочка встревожились, перестали жевать. Держа в зубах зеленые ветки, боязливо поворачивали головы, всхрапывали. В глазах у лосенка светился самый неподдельный испуг, точь-в-точь как у человека. Козочка тоже отступила в глубину загона, забилась в угол и дрожала мелкой дрожью.

С удивлением смотрели юннаты на животных, недоумевая, что с ними происходит. В это время хлопнула калитка, и во двор вошел дядька Евмен с мешком за плечами. Харитон сразу узнал его и чуть не вскрикнул от удивления и радости. Лосенка в один миг будто ветром сдуло, он галопом пронесся по двору и скрылся в хлеву.

— Здравствуйте вам! — поздоровался дядька Евмен, обводя взглядом ребят. — Здорово, Харитон! — радостно приветствовал он хлопчика, даже руку подал. — Укореняешься на новом месте?

Дядька Евмен сбросил с плеч мешок, который сразу зашевелился, и сказал:

— Я вам волков принес. Говорят, таких зверей у вас еще нет.

Не поверили — где же волкам в мешке поместиться? А когда на землю выкатилось два потешных, симпатичных, еще совсем беспомощных звереныша, что испуганно кинулись прятаться людям под ноги, ребята только ахнули. Наконец-то их мечта осуществилась — теперь у них будет самый взаправдашний зоопарк, и клетка с надписью «Братец Волк» пустовать не будет! Расхватали волчат по рукам, а те угрожающе скалили зубы, царапались — не любили, чтобы их брали на руки.

Дядька Евмен, большой, кряжистый и неуклюжий в своем лесниковом одеянии, удовлетворенно щурился, скинув с круглой головы фуражку и вытирая со лба пот. Доволен был, что волчат принес, порадовал ребятишек, а пуще всего Харитона, сиявшего от удовольствия так, будто ему подарили самую лучшую обнову.

Натешившись новыми поселенцами; юннаты заспорили, где лучше поместить новичков — прямо под небом на всеобщее обозрение или смастерить для них будку. Одни доказывали, что волчата должны жить у всех на глазах, другие советовали построить для них уютное жилье. Наконец, не придя к единому мнению, вспомнили про дядьку Евмена и спросили его совета.

Евмен Горопаха чесал в затылке не потому, что затруднялся с ответом. Такая уж привычка была у человека: прежде чем ответить на вопрос, должен в затылке поскрести.

— Да оно ежели с научной стороны подойти, то, пожалуй, в будке для них было б лучше. Ведь подумайте, в лесу они жили в логове, сам леший туда не доберется — значит, привыкли к затишку, чужой глаз им без надобности. А потом, и то нужно понять, что они еще малосильны, а ночью и холодно может быть, застудятся, кашлять станут, волчицы-то возле них нет, чтобы грела своим телом, должны сами греться. Думаю так, точно не знаю. Я с волками не жил…

Юннаты оценили остроумие дядьки Евмена, посмеялись и решили поселить волчат в будке. А пока что пустили в вольер. Волчата и впрямь чувствовали себя в нем неуютно, катались клубочками, то сбегались вместе, то разбегались, хвостики у них мелко дрожали, а глаза, маленькие и хищные, злобно поблескивали на людей.

Новоселов оставили в покое. Каждому нашлась работа — одни отправились за инструментом, другие за материалом для будки, кто-то за молоком побежал, а остальные обступили дядьку Евмена. Председатель юннатского кружка восьмиклассник Игорь вытащил из кармана ручку, раскрыл зоопарковский журнал и учинил дядьке Евмену настоящий допрос: записал его фамилию и краткую биографию, расспросил, когда и при каких обстоятельствах пойманы им волчата, которые теперь должны стать главным экспонатом школьного живого уголка.

Евмен Горопаха отвечал на вопросы не спеша, подолгу размышляя, так что даже Харитон не выдержал, стал ему помогать, за что и удостоился благодарности лесника. На все вопросы он отвечал откровенно, а когда дело дошло до волчат, то после некоторого колебания пояснил:

— Так вот и поймал. По правде говоря, раздобыть их не всякий сможет. Но наш-то брат лесник живет в лесу, можно сказать, с волками запанибрата, видит, где они ходят и что делают, как выводятся и растут. А ежели так, то трудно ли нам, лесникам, таких щенят за загривок — да в мешок? Волчица на охоту отправилась, а я подобрался да и позаимствовал у нее парочку. Еще и ей осталось, чтоб не скучала…

Дядька Евмен был не педагог и не психолог, а просто добрый от природы человек и интуитивно почувствовал, что правды, жестокой правды о волчице и щенках, детям говорить не следует. Для них эти будущие лютые хищники, от острых зубов которых полегло бы немало лесного зверья и колхозной скотины, сейчас невинные, достойные сочувствия маленькие существа, лишенные материнской заботы и ласки.

— И что же, волчица до сих пор живет с волчатами? А где?

Снова схитрил дядька Евмен:

— Ну, теперь она сбежала за тридевять земель! Смекнула, что дело неладное, что и последних волчат у нее могут отнять. Она их в зубы — и понесла невесть куда. Волки на это дело ушлые…

Записав все необходимое в журнал, Игорь продолжал спрашивать дядьку Евмена, чем и как волчат кормить, будто тот был не лесником, а работником специальной зверофермы и занимался всю жизнь откормом волков.

Дядька Евмен развел руками:

— Да чем их кормить? Оно известно, что нарочно для них блюд и разных деликатесов придумывать, пожалуй, не стоит. Что сами едите, тем и кормите. Молоко охотно пьют. Митько мой борщ давал и кашу, все; что в домашнем обиходе, — не отказываются. А что им? Всё едят, лишь бы подкармливали, не забывали…

— А мясо? — допытывался Игорь.

— Мясо — его всякий дурак любит, его всякий день каждый бы ел, ну, а волк тем более, на воле ему мясо только подавай, а не дашь — сам найдет. Того и гляди, тут зайца, там козу раздерет, только рожки оставит. Кабана недорослого застукает — и тому каюк. Так что про мясо тут говорить не приходится…

Игорь все это записывал себе в тетрадь, присутствующие тоже одобряли сказанное: в советах Евмена чувствовали знатока жизни волков.

Поговорив с лесником, юннаты дружно принялись за устройство жилья для новоселов.

Евмен вздохнул свободней, ему, видно, в тягость была роль инструктора по волчьим делам. Он подозвал к себе Харитона.

— Ну, как тут живешь, Харитон?

Харитон ответил, что живет нормально, не жалуется. С минуту молчали. Затем Евмен решился сказать:

— Не по-доброму как-то ты от нас ушел. Будто обиделся. А мы к тебе с чистым сердцем, Харитон; и у меня и у тетки Антонины душа за тебя изныла. И Яриська с Митьком скучают…

Харитон опустил голову. Ему было стыдно перед дядькой Евменом, он верил в искренность его слов: знал дядькин добрый нрав да и слышал собственными ушами, как тот защищал его.

Евмен уловил в смущенном взгляде парнишки что-то затаенное, что вымолвить тяжело. Подумал: «Кто-то из моих — либо Тонька, либо Яриська — насолили хлопцу». Понимал: вытягивать не стоит, все равно Харитон не скажет.

— Ты уж не маленький, можешь поступать, как тебе нравится. Хотел я тебе сказать только, что ты нам не чужой, мы тебя не забыли, и, ежели когда-нибудь станет тебе трудно или помощь какая понадобится, не забывай дядьку Евмена, моя хата для тебя всегда открыта. Позабочусь уж как сумею, по-отцовски…

К горлу Харитона подкатил теплый комок. Он верил, что дядька Евмен говорит правду, и горячо его поблагодарил.

— Ну, а как дедушка? Ладите?

— Да ведь дедушка у меня необыкновенный, дядька Евмен! — оживился Харитон, радуясь, что тема разговора переменилась.

— Это все знают. А здоровьем он как? Все еще топчется?

Харитон схватил Евмена за руку:

— Зайдите к нам, дедушка будет рад! Сейчас читает…

Евмен было заколебался. Перед этим «читает» лесник всегда преклонялся, полагая сей труд самым тяжким из всех людских деяний, и поэтому не решался беспокоить старого учителя.

Но Харитон все же потянул гостя в дом.

Андрей Иванович трудился с таким же увлечением, как когда-то, в добрые времена своей молодости. С появлением в доме Харитона старик снова почувствовал себя учителем, его опять интересовало все, что касалось воспитания.

Каждый день просматривал он свою библиотеку. И хотя она была не слишком велика, но вдруг, на удивление себе, он находил в ней такие книжки, о которых давно забыл и не мог объяснить, как они у него оказались и почему до сих пор не прочитаны. Это, вероятно, жена их запрятала, а может быть, сын. Брал каждую в руки и подолгу листал, прочитывал отдельные абзацы, отмечая достоинства книги, погружаясь в воспоминания.

Внимательно перебирая библиотеку, Андрей Иванович откладывал книги для Харитона. На рабочий стол ложились те, что следует прочесть самому. Ведь у него каждый день велись серьезные разговоры с внуком, из которых, по замыслу деда, паренек должен был черпать и знания и жизненный опыт. По старой учительской привычке, Андрей Иванович старательно записывал собственные мысли, так как на память уже не надеялся, планировал, чем они с Харитоном займутся летом.

Старый учитель думал, вспоминал, мечтал. Напрасно он преждевременно почувствовал себя неустроенным и одиноким на белом свете. Нет, он здесь не лишний, если к нему идут за советами его бывшие ученики, если у него есть Харитон, которому необходимы его внимание и забота!

Дед был доволен внуком. Видел, что парнишка всем интересуется, прислушивается к каждому его слову. Боязнь, что после пережитого он замкнется в себе, разочаруется, станет ко всему безразличным или озлобленным, оказалась напрасной — Харитон выдержал жизненное испытание, как и надлежит мужчине.

Евмен, стыдясь и краснея, переступил порог учительского дома, не знал, куда деть свою форменную фуражку, а главное — большущие ноги в растоптанных и поэтому удобных для работы в лесу сапожищах.

— Добрый день вам, Андрей Иванович! — поздоровался он.

Андрей Иванович сдвинул на лоб очки — он блаженствовал в новеньких очках, подобранных опытным окулистом и присланных недавно сыном, — щурясь, присматривался к гостю; на расстоянии он видел неплохо.

— А, Евмен! Здравствуй, здравствуй, лесовик!

Оба были рады встрече. Андрей Иванович тепло улыбался, а Евмен переступал с ноги на ногу, радуясь этой встрече.

— Узнали, спасибо… А я думал… когда это было…

— Не так уж давно, Евмен Степанович, не так уж давно!

— Ого! У меня уже вон дочка такая, как я тогда, когда до восьмого добрался…

Евмен никак не мог забыть о своих сапогах, топтался у порога, то поблескивая глазами на учителя, то виновато поглядывая на сапоги.

— Уж такие вот у меня сапоги…

Андрей Иванович не обращал внимания на его сапоги. Он окунулся в воспоминания, заговорил о прошлом:

— Отчего же не помнить? Помню, и как в школу пришел, и как бросил…

— Отец тогда с войны без руки вернулся, весь искалеченный. Сказал, чтоб я учиться шел, хотел, чтобы десятилетку окончил, а смерть все переменила. Помер отец, пришлось мне с восьмого школу оставить. Лесникую теперь, как отец когда-то.

— Не только по школе, но и по партизанскому отряду помню тебя, Евмен…

А тот и вовсе сконфузился, крякнул глухо, махнул рукой:

— Какой там из меня партизан, Андрей Иванович! Меньше Харитона тогда был, беда, можно сказать, загнала. Ведь это как получилось…

Евмен постепенно освоился, подошел к окну, положил фуражку на стул. Харитон как бы по-новому увидел дядьку Евмена, потому что узнал о нем такое, о чем раньше и не догадывался.

— Забрали отца в солдаты, воевать пошел прямо с первого дня войны, а дед мой лесником стал. Ну, и я, известно, ему в помощь — интересно же… А когда вы с партизанами к нам в сторожку тропку проложили, тогда и я с хлопцами подружился. Не знаю, как бы оно вышло, если б деда и сторожку немцы не сожгли. Некуда мне было податься, вот я и прибился к партизанам. Есть хотелось…

— Не скромничай, Евмен. А в разведку кто ходил?

— Какие уж там из нас были разведчики…

Евмен даже покраснел. Ему и приятны были эти воспоминания, и смущали немного, поэтому он спешил свернуть на другое.

— Как вы, Андрей Иванович, поживаете? Слыхал, что со здоровьем неважно.

— Да живем, — уклончиво ответил учитель.

— Понятно, жить как-то надо… — согласился Евмен.

Только теперь Харитон решил напомнить о себе:

— Дядька Евмен волчат в зоопарк принес.

— Правда?

— Наше дело такое — в лесу всякого зверя встретишь, вот и пара волчат попалась глупых.

Андрей Иванович тоже по-новому видел своего бывшего ученика и партизана. Помнил его худющим, молчаливым, застенчивым парнишкой. Теперь от прежнего Евмена Горопахи остались только глаза, все остальное было другим: плотная, кряжистая фигура, крупная всклокоченная голова с круглым, плохо выбритым и оттого будто вымазанным в мазуте подбородком. Учитель знал цену таким людям — доброта и верность, честность и чувство ответственности у них на первом месте. На таких можно и опереться, и положиться во всем.

— Прослышал вот, что у вас здесь зоопарк, ну и говорю своей Антонине: отнесу, мол, волчат детям, пускай смотрят, а то где они еще живого волка увидят?

Харитону было приятно, что его знакомый дядька Евмен, лесник из Бузинного, оказался таким понятливым и душевным. Почувствовав, что Андрей Иванович с уважением относится к Горопахе, про себя подумал: чем бы услужить дядьке Евмену?

Дедушка, словно уловив его мысли, обратился к внуку:

— Не пора ли нам, Харитон, об обеде позаботиться, тем более гость такой…

— Да что вы, Андрей Иванович! Спасибо, я не голодный да и привычный… В нашем деле, бывает, сутками безо всяких харчей. Но мы не жалуемся, лесовики ведь…

Харитон все понял, бросил на деда понимающий взгляд, сказал, что скоро вернется, и вышел из дома. По воскресеньям готовила Мария, значит, нужно ее попросить поторопиться с обедом, ведь у них дорогой гость из Бузинного…

Евмен, к своему удивлению, почувствовал себя свободнее, когда Харитон вышел. Собственно, из-за него он и явился в Боровое. Волчата — только повод, не они его сюда привели.

— Пришел вот… — неуверенно начал Евмен. — Оно, правду сказать, надо было навестить: и вас давно не видал, а главное, Харитон все покою не давал. Антонина — она у меня хотя и языкатая, правды не скроешь, а тоже ведь живой человек, тревожится… — для чего-то покривил душой Евмен. — Все грызет и грызет: сходи да сходи… Да и мне неспокойно — как тут живется хлопцу?

Андрей Иванович слушал молча.

— Оно вот и с Галиной такое случилось… Даже поверить трудно. Не зря говорится: как в воду канула. Жалко ее нам всем. Галина-то как своя у нас была, уважали мы ее и любили. Я, правда, мало ее знал, а Тоня моя с ней дружила, жить друг без друга не могли. Можно сказать, что и я со своей сошелся из-за того, что она с Галиной в дружбе была. Когда Колумбас привел Галину в село, я у него был самым близким другом. Тут и моя в гости заявилась, познакомились ближе да, можно сказать, и сошлись. А так бы откуда, сидя в лесу, мне Антонину узнать?..

Старый учитель помнил судьбы большинства своих учеников, но о том, как Антонина повстречалась с Евменом, не знал. Только сейчас открылись подробности, которые удивили. Вон как оно бывает: встретились двое, можно сказать, случайно, а сошлись, поженились, совсем разные люди — и живут…

Внимательным молчанием он как бы поощрял Евмена рассказывать дальше.

— Думалось, что прибьется к нам Харитон. Оно, правда, в лесу не мед, глушь, далеко от культуры. Но живем, сыты, одеты-обуты, трудимся, обижаться нечего. А тут слышим — к вам паренек пристроился. Я, грешным делом, сразу подумал: правильно, вы ему человек самый близкий, вы его и на путь наставите, и уму-разуму научите. Совсем было успокоился, да Антонина моя говорит…

Дядька Евмен опять покривил душой, не передал, что говорила Антонина про своего учителя, а повернул так, будто это она его надоумила поинтересоваться судьбой Харитона.

— …Может, говорит, там у Андрея Ивановича в чем-то недостаток, нужда какая. Так наведайся, говорит, Евмен, узнай, как там Харитон с дедом живут, да спроси, коли чего нужно, так мы с открытой душой…

У старого учителя так хорошо, так тепло сделалось на сердце. Он понял, что сказано это не ради красного словца, что такой человек, как Евмен, слов на ветер не бросает. Попроси у него эти единственные сапоги — снимет и отдаст. Пойдет домой босиком, а рад будет, что помог человеку! Хорошо, что и в Антонине ошибся; стыдно, что при встрече в Бузинном подумал о ней плохо. Андрей Иванович сдержанно, так, чтобы не обидеть отказом и не придать обещаниям особого значения, сказал:

— Спасибо, сердечное спасибо за заботу! Я это очень ценю. А живем мы нормально. Пенсия ведь!

Евмен выслушал внимательно, некоторое время, как это ему было присуще, подумал, мысленно повторил все сказанное, но ничего неискреннего в словах учителя не нашел.

— Оно ведь и пенсия, поди, не велика…

— Уж какая есть. Хватит.

— Так-то оно так! Это уж дело ясное, кому сколько назначено, столько и платят. Тут дело такое… Может, дров надо, или досок, или шелевки какой на ремонт? А то сена или картошки? Вот вижу, всякая живность у вас во дворе имеется, ее тоже кормить надо, на все копейка нужна. Говорите, не стесняйтесь, я подкину! Лошадка у меня есть, можно сказать, тоже транспорт. Хлопцу-то, наверное, из одежи на зиму что требуется? Известное дело, у нас не казна, но кое-что есть, не пожалею. Одним словом — не забывайте меня, имейте в виду Евмена.

Лесник даже покраснел от волнения и напряжения — редко когда приходилось ему выступать в подобной роли и так долго говорить, к тому же с таким человеком, как боровский учитель.

Андрей Иванович тем временем ходил по комнате, слушал его и думал: «Не знаем, очень часто не знаем, с кем рядом живем, кто из наших близких и дальних на что способен». Где-то, когда-то промелькнул в жизни учителя маленький партизан-разведчик, недоучившийся школьник, который потом затерялся в потоке жизни. И вот совсем неожиданно появился уже зрелым человеком. Чистый сердцем, добрый душой и благородный в поступках. Что ж, учитель Громовой-Булатов, быть может, попала когда-то добрая искорка в его душу, разгорелась. А может, и не от тебя, а от той школы, которой ты тоже отдал всю жизнь. Так можешь гордиться, учитель, можешь быть спокоен — ты и в старости не одинок, не забыт!

Андрей Иванович еще раз поблагодарил Евмена и пообещал, что, если возникнет в чем-либо нужда, он непременно воспользуется помощью лесника. Тот обрадовался, хотел еще что-то сказать, но не нашел нужных слов. В это время вернулся Харитон, следом за ним появилась тетка Мария.

Ляна, очутившись в своем переулке, наконец оказалась совсем одна. Затих веселый говор подружек, не слышно стало ломких баритонов и басков одноклассников. Сегодня директор школы объявила оценки и торжественно сообщила, что все ученики седьмого, в котором занималась Ляна, перешли в восьмой класс. Для дружного коллектива это событие не будничное, поэтому оно было встречено радостным «ура» и рукоплесканиями.

Разбежались все сразу, хотя в такое время и хотелось быть вместе, позабыв распри и конфликты, возникавшие в течение учебного года. В такой день можно было до самого вечера гулять по поселку, побежать в степь, махнуть к большому пруду или к реке, а то и к дубраве, весело смеяться и радоваться, болтать обо всем, только не о школьных делах, оставшихся далеко позади.

И все же никто не бродил по улицам, не отправился в степь. Каждый спешил домой — хотел порадовать родителей.

Оказавшись в одиночестве, Ляна впервые за всю весну, как-то незаметно перешедшую в лето, увидела, как красиво вокруг.

По обе стороны переулка, огороженные невысоким штакетником, стояли одноэтажные зеленые домики заводской администрации, за которыми, источая медвяный запах, цвели в полную силу низкорослые акации. Через щели заборов были видны огненно-красные пионы, горящие желтым ирисы и много других весенних цветов, что радовались жизни, улыбались солнцу.

Вдали за зданиями обозначалась величественная панорама завода, над высокими металлическими трубами которого лениво кудрявился желто-серый дым, сливаясь на горизонте с небом, чуть подернутым облаками. В этой туманной дымке стушевывались резкие контуры заводских корпусов, отчего казались они как бы не реальными, не монументально-величественными, тяжелыми, а легкими, сказочными. Дым заводских труб тянулся кверху, там преломлялся, поворачивал в сторону, противоположную поселку, и потому, как ни старалась Ляна ощутить знакомые горьковато-кислые запахи завода, не могла их уловить. Дышалось чистым воздухом, что был нагрет солнцем, настоян на аромате садовых цветов.

Надо всем, что росло в директорском саду, и над самим домиком возвышался вяз, на котором недолгое время жили аисты. Они так и не возвращались к Ляне. Дерево распустилось, зазеленело, спрятало в своей кроне гнездо. Ляна не забыла о нем. Каждый день, выходя из дому или возвращаясь, она смотрела на вяз, убеждалась, что гнездо пусто, и тяжело вздыхала. Сегодня она вздохнула с облегчением: знала, что скоро опять повстречается с аистами, так как не сегодня-завтра отправится к деду в Боровое.

В душе Ляны запели незримые скрипки, как бы заиграл оркестр, слаженный и тихий, какого ни по радио, ни в концертах не услышишь. Казалось, что пели цветы, хором и поодиночке, и деревья, и здания — каждой веткой и каждым окном. Величественную симфонию творила сама жизнь. Ляна слушала тэу музыку, шла, напевая и пританцовывая, переполненная счастьем.

И музыке этой, и песне не было бы конца, если б улица не кончалась. Но Ляна жила в маленьком переулочке, который и пел-то лишь в ее воображении.

Дойдя до калитки, она ударила по ней носком туфли, нажала на горячую задвижку — калитка отворилась. Ляна впорхнула во двор, поросший подорожником и травой, источавшими такой приятный аромат, выстилавшими все так красиво и мягко, что Ляна, не выдержав, погасила в себе сладкую музыку незримого оркестра, повалилась на траву и покатилась по ней. Она гладила подорожник ладонями, прижималась лицом к траве, смеялась оттого, что была счастлива как никогда.

Потом ею овладела усталость, сразу как бы опустела голова, тело отяжелело. В бессилии прижалась она к земле упругим телом, и ей захотелось уснуть, спать долго-долго, передать земле всю усталость, накопленную за длинную школьную зиму. Она так лежала минуту, а может, и две, пока ее юное тельце не освободилось от пут утомления. Вспомнив что-то веселое, Ляна рассмеялась звонко по-детски, правда уже не совсем по-детски — нечто девичье, игриво-дурашливое появилось в этом смехе, — и вскочила на ноги.

В такую пору дома никого не было — все работали.

Комната была залита солнечным светом, каждая вещь здесь жила своей немой, но выразительной жизнью. Золотились картины и фотографии на стенах; стол ослепляюще поблескивал полировкой; стулья, сбившиеся у стола, как будто советовались о чем-то. Сверкала посуда в шкафу — тарелки и бокалы, графины, чайники, чашки. Все вместе и каждая вещь в отдельности как бы приветствовали Ляну и радовались ее появлению. Она окинула все это доброжелательным и дружеским взглядом, будто поздоровалась.

Хотя в глазах у нее и прыгали лукавые чертики, к телефону подошла сосредоточенная и деловито-уравновешенная — как же, телефонный разговор следует вести степенно и солидно — и сразу набрала номер: две цифры. Легонький звон, миг ожидания… Там, на другом конце провода, сняли трубку.

— Привет уважаемому товарищу директору! — деланно-серьезно начала Ляна. Под влиянием родительских разговоров со знакомыми и шутливо-витиеватых телефонных переговоров отца с матерью она также выработала специфический телефонный жаргон, обрушив на отца лавину слов. — Тысяча и одно извинение за то, что своими пустяками нарушаю спокойствие вашего кабинета или, быть может, мешаю многолюдному производственному совещанию! Однако прошу учесть, что я все же не постороннее лицо, а, по вашим собственным утверждениям, единственная дочь, и, если верить тем же заверениям, дочь любимая. Хотя, возможно, несколько настырна и надоедлива, но ничего не поделаешь — сами такую воспитали, другой не захотели. Поэтому теперь должны терпеть и слушать, особенно в такой исторически важный момент, когда я перешла из седьмого в восьмой класс и к тому же, если верить табелю как официальному государственному документу советского школьника, даже с отличными отметками при образцовом поведении, что дает право мне, достойной дочке-болтунье, прервать тишь вашего кабинета и даже самое важнейшее совещание в присутствии самого министра…

— Ляна, довольно, слышу, поздравляю! — слово за словом бросал в трубку директор, но это не доходило до слуха его дочери. Ведь она не говорила, а пела, как поет соловей, пела вдохновенно и откровенно наигранно, не слыша ничего, кроме собственного голоса.

В кабинете директора и в самом деле происходил важный и довольно неприятный разговор. Присутствовавшие здесь инженеры и начальники участков, цехов, мастера и экономисты сидели сосредоточенные, растерянные и усталые. Сидели уже не один час, забыли и о перерыве, и обо всем на свете, а конца совещанию не было видно. На заводе, да еще на таком гиганте, выпускающем необходимейшую продукцию — пусть он выполняет и перевыполняет планы, — всегда находятся проблемы, неразрешенные вопросы и возникают те или иные мысли и подходы к разрешению этих проблем. Поэтому на совещаниях не миновать споров, конфликтов, недовольства. Так было и сейчас. Атмосфера накалилась до той степени, когда разговоры должны наконец вылиться во что-то конкретное. А тут — звонок…

Пока директор слушал щебет дочери, не смея положить трубку, участники совещания успели немного прийти в себя. Сперва думали, что директору звонят сверху, и поэтому насторожились, искали что-то в своих записях, лежавших перед каждым. Навострили уши, чтобы не пропустить что-нибудь важное в телефонном разговоре, а когда поняли, что его ведет директорская дочка, сразу оттаяли сердцами, облегченно зашевелились, заулыбались, ловя взгляды друг друга, забыли недавние взаимные претензии и успокоились.

Наконец Ляна выговорилась и ждала ответа товарища директора. Дочь хотела услышать отцовскую похвалу и сообщение, что для нее уже приобретен билет на самолет, поскольку новоиспеченная восьмиклассница не собиралась сидеть дома не то что лишний день, даже час — она должна немедленно вылететь в гости к дедушке, который, наверное, ее ждет и скучает.

Товарищ директор поздравил дочку, а по поводу путешествия велел обратиться в соответствующие инстанции, то есть к мамочке Клаве, которая должна разрешить все дочкины проблемы и выполнить все ее желания.

— Спасибо на добром слове, спасибо за дружеский совет, товарищ директор! Желаю успешно разрешить и сгладить все острые углы на производстве! Остаюсь благодарной и тому подобное, верной и послушной и так далее. Сердечно благодарю за внимание, горячий привет всем присутствующим в твоем тихом кабинете!

Ляна бросила трубку на телефонный рычаг, а директор прикрыл смеющиеся глаза ресницами, погасил улыбку; понял, что сегодня загонял, словно рабочих лошадей, своих подчиненных, и, расщедрившись, объявил пятнадцатиминутный перерыв, приказав принести каждому из участников по чашке крепкого кофе. И присутствующие мысленно поблагодарили Ляну сердечно и искренне.

А тем временем Ляна призывала к телефону свою любимую мамочку. С мамой у нее был иной стиль разговора:

— Мама, а мам, это я, Ляна! Твое золотко, если поверить на слово и не докапываться до сути, потому что у моей милой лисички частенько слова расходятся с делом, хотя дочь у нее и умница и отличница, успешно переходит из класса в класс, не требует за это никакого вознаграждения и благодарности. Мама, а мам, можешь поздравить, а можешь и не поздравлять; твоя дочка не гордая и не самолюбивая, но интересуется, как там с билетом на самолет, тем более что товарищ директор сослался именно на тебя как на первого своего заместителя.

Клавдии Макаровне подобный тон в разговоре дочери не казался наигранным. Она воспринимала его как остроумный и серьезный. Мать не замечала того, как сама подделывается под дочкину манеру. А может, эту манеру Ляна переняла от мамы.

— Ляночка, солнышко, я тебя поздравляю, ты у меня действительно умница; я рада, что ты уже в восьмом, что ты почти взрослая, верю, что и дальше будешь учиться еще лучше…

— Лучше, мам, уже невозможно, если не веришь, то попробуй сама, я отдаю все силы и способности, поскольку сознаю, насколько важно блюсти честь нашего рода. Но меня интересует в первую очередь…

— Ляночка, все в порядке! Завтра утром вылетаешь, как хотела! Никто тебя не сопровождает, хотя душа у меня уже сейчас не на месте.

— Ой, мама, как тебе не стыдно! Только что говорила — твоя дочь уже взрослая, а тут такое недоверие, такая мелочная опека! Можно и обидеться, но я не обижаюсь, а за билет и доверие спасибо; теперь я спокойна и сейчас буду обедать, потому что голодна, как тигр. До свидания, мама!

Но Ляна не набросилась на еду. Подумав, она снова набрала цифровой код — звонила дедушке на улицу Журавлевых. На звонок никто не ответил, и новоявленная восьмиклассница, напевая маршевый мотив, бросилась к холодильнику. Еда, холодная, правда, но оттого не менее аппетитная, ждала ее с самого утра, и Ляна принялась за нее. Ела и обдумывала предстоящий разговор с дедушкой Макаром, вспомнила какое-то смешное приключение, хихикнула и сама себе заулыбалась.

Не скоро она дождалась у телефона деда Макара, который был в саду.

— Алло-алло, прошу к прямому проводу Макара Ерофеевича Журавлева, заслуженного рационализатора и сталевара!

Она старалась изменить голос, но дедушка Макар распознал с первого слова, с кем имеет дело, однако прикинулся, будто не узнает:

— Макар Ерофеевич слушает. Кому это понадобилось беспокоить его?

— Беспокоит одна юная рационализаторша и изобретательница.

— Что у нее там?

— Изобретение. Изнывая от безделья, изобрела я, дорогой Макар Ерофеевич, такой инструмент, без которого в наше время не обойтись.

— О, это интересно, я слушаю вас, уважаемая рационализаторша!

— Изобрела я такой агрегат, которым в одно и то же время можно хлебать борщ и есть салат, уминать котлеты и пить компот, лизать мороженое и тянуть пиво и даже то, что вы, уважаемый Макар Ерофеевич, называете Адамовыми слезками.

— Открытие, достойное Архимеда и Ньютона, вместе взятых! — воскликнул на другом конце провода дед Макар, и Ляна рассмеялась весело и звонко.

Дальше зашла речь на уже знакомую тему о школе и о предстоящем первом самостоятельном путешествии.

— Понимаете, дедушка, бояться я не боюсь, хотя лечу впервые. Но когда подумаю, что одна-одинешенька и ни единой знакомой души рядом — не то чтобы страшно, а как-то чудно становится. Но все равно ничего не изменю, потому что в дороге знаете о чем думать буду?.. Вот и не угадали! Мороженое здесь ни при чем. Стану думать о вас, дедушка, о том, что как раз в это время вы будете беспокоиться о внучке. Мне будет смешно, что вы так волнуетесь, и поэтому совсем не страшно!

Дедушка пытался ей что-то сказать, но Ляна не давала ему даже рта раскрыть, заявив, что они непременно должны встретиться лично, так как ей необходимо посоветоваться, какой подарок отвезти дедушке в село. Надо, чтобы он остался доволен, но и не подумал, будто Ляна к нему слишком подлизывается и зарабатывает дешевый авторитет. Поспорив немного, кто к кому должен прийти, Ляна доказала, что дедушка — к ней: ведь внучка укладывает вещи в дорогу; дедушка же сослался на то, что заслуженному рационализатору негоже ходить с визитом к рационализаторам, которые еще неизвестно, получат ли патент на свои изобретения; кроме того, он сомневался, не придется ли упаковывать заново все собранное Ляной. Дед победил в этом споре. Подумав, Ляна отодвинула в сторону чемодан, предоставила маме Клаве право складывать вещи в дорогу и, подпрыгивая и напевая что-то веселое, отправилась на свидание с дедом Макаром.

Следующим утром машина везла Ляну в Донецкий аэропорт, на самолет, вылетавший в семь часов на Киев.

Харитон впервые задумался над таким важным и серьезным вопросом. Именно сегодня до его сознания дошло, что он уже не ребенок, а поэтому должен жить иначе, думать не только о сегодняшнем, но и о завтрашнем дне.

Действительно, до сих пор жил Харитон одним днем. Бывало, что и заглядывал в завтра или послезавтра, но только когда дело касалось уроков, не больше. Некогда было размышлять о серьезном за повседневными ученическими делами и ребячьими развлечениями. Теперь, когда он успешно окончил седьмой класс и перешел в восьмой, оказалось, что нужно думать и о будущем.

На собрании восьмиклассников директор школы Иван Панасович сказал так: «Вы уже не дети, а почти взрослые люди. Не о развлечениях должны думать, о дальнейшем жизненном пути». Говорил и о том, что они, юноши и девушки, обязаны включиться в трудовую жизнь колхоза и своей семьи. Восьмиклассникам было приятно это слушать, особенно то, что они уже юноши и девушки.

Харитон сидел на задней парте, пригибаясь, насколько позволяла парта, и украдкой следил за директором. Иван Панасович, один из бывших учеников Андрея Ивановича, еще молод. Дедушка гордился своим воспитанником. Умным и рассудительным показался Харитону директор школы. Этот знает, чего требовать от каждого ученика. В Бузинном не было слышно, чтобы на лето школьникам давалось какое-нибудь задание. Там все проще. Окончились занятия — будь здоров, прощай, школа! Пусть зарастет бурьяном весь двор, пусть запылятся все окна, отдыхай, школа, до самой осени! Ученики разбегались по домам, а учителя разъезжались кто куда.

Иван Панасович не хотел, чтобы ребята летом забывали школу, приглашал заходить просто так или за советом: кто-то из учителей всегда в ней дежурил. Предлагал подумать о выборе будущей профессии. Ведь каждому придется браться за дело, так не стоит ли присмотреться, как работают взрослые, попробовать свои силы? Глядишь, и полюбится какое-то ремесло на всю жизнь — трактор или кузница, ферма или поле — где кукуруза или лен, в саду, на пасеке…

Иван Панасович ни от кого не требовал немедленного ответа на поставленные вопросы. Не навязывал ничего. Не учитель ищет ученику дело — сам ученик должен его себе выбрать. Директор советовал к родным обратиться, с ними потолковать, приглядеться, чем они занимаются, помочь им. Главное не гнушаться дела — ни поля, ни луга, ни фермы, ни колхозной мастерской.

Расходились с собрания встревоженные, но и сосредоточенные, задумавшиеся. Вчерашние семиклассники становились совсем иными людьми. Еще не знали, чем займутся, как будут работать, но уже понимали — они должны приносить пользу, беззаботное детство миновало.

Стояла жара, и Андрей Иванович расположился в холодке за домом. По весне они с Харитоном вкопали под раскидистой грушей столбики, прибили сверху доски, и получился удобный для работы и чаевничанья столик с двумя скамейками по сторонам. Со всех сторон его окружали цветы и кусты смородины. Дедушка любил сидеть здесь часами, да и Харитон частенько занимался за этим столом.

Здесь и застал он деда, вернувшись со школьного собрания. Тот сидел и читал по-английски книгу, которая, хоть и очень интересовала Харитона, пока была ему недоступна.

Харитон сел на скамейку, положил локти на стол, задумался.

Дедушка сразу заметил перемену в настроении внука, а может, и знал, что после сегодняшнего дня такой перелом должен был наступить. Ждал Харитон: спросит дедушка, о чем он думает, или нет? Дед не спрашивал. Будто не замечал, что внук чем-то озабочен. Говорил о погоде, о том, что нынешнее лето будет жарче прошлогоднего и кто знает, как это отразится на урожае. Хлеб нужен, да еще как нужен! Для людей, чтобы жили в достатке. Для скота и птицы, чтоб было к хлебу все необходимое. И Харитону было приятно, что и в школе и дома с ним говорили, как со взрослым, как с человеком, тоже заинтересованным, чтобы настало благоприятное для урожая лето.

И он гордился сам собой — ведь впервые с таким вниманием слушает он о таких вещах, какие прежде ему были неинтересны и недоступны.

Дедушка смотрел куда-то вдаль, где под голубой дымкой летнего неба тихо плескалась Десна, успокоившаяся в песчаных берегах, окаймленная лугами, раскидистыми вербами и осокорями, убаюканная горячим солнцем.

— Книгу вот читаю, английский ученый написал. Беспокоится человек, как будут жить люди в начале двадцать первого века. Хватит ли им хлеба, мяса, молока, воздуха, не оскудеет ли к тому времени планета, будет ли достаточно воды, топлива, прохлады под кронами деревьев да и останутся ли вообще зеленые деревья над полноводными реками…

Харитон чуть было не рассмеялся. Есть же такие чудаки на свете, а еще учеными называются! Счастье наше, что они живут за границей. В нашей стране, слава богу, о таких мудрецах не слыхать. Выдумает же — воды людям не хватит! Да вон ее в одной Десне столько, хоть тысячу лет пей все сразу или поодиночке — все равно не выпьешь…

Но рассуждения дедушки не позволили ему рассмеяться.

— Преувеличивает, безусловно, англичанин, в панику впадает, но не без оснований. Более трех миллиардов людей живет на земле. Разве было когда-нибудь столько? В давние времена их то чума, то холера будто косой выкашивали или войны в землю укладывали, уполовинивался род людской. А сегодня он торжествует, цветет. К концу двадцатого века человечество, предполагают, удвоится.

— Все равно воды хватит на всех, — заметил Харитон.

Дедушка взглянул на него и рассматривал долго, будто видел впервые.

— А ты, Харитон, и впрямь подрос, что ли?

Харитон покраснел от удовольствия, опустил глаза. А дедушка вернулся к прежней теме:

— Кто знает, кто знает, как будет с водой… В Англии, в Европе уже ощутили ее недостаток. Развитие индустрии требует столько воды, что трудно представить, а ведь потребности еще возрастут. Во всем мире возрастать будут. Так что с природой надо обращаться осторожно, разумно, экономно.

Харитон с тревогой подумал: действительно, разве есть в природе что-нибудь неисчерпаемое? Если уж дедушка об этом заговорил, то сомневаться не приходится. Но не это беспокоило и даже пугало Харитона. Подумал он вот о чем: если все на свете пошло на убыль, начала высыхать вода, исчезают леса и животные, то может ли человек остановить этот процесс, воспрепятствовать ему?

Неуютно и даже одиноко сделалось ему в прохладе под раскидистою грушей, под внимательным, ласковым взглядом деда. Сжался, сидел напуганный громадностью тех проблем, к которым только сегодня, в первый день своего юношества, прикоснулся. Что ни говори, лучше быть ребенком, свободным от всяких забот и хлопот, от проблем и мыслей, которыми живут взрослые! Харитон понял, что теперь он не избежит того главного, большого и серьезного, ради чего и появляется человек на свет, к чему идет через детство, к чему зовет его общество…

Дедушка отложил книгу в сторону:

— Так что вам сказал на прощанье Иван Панасович?

Если б еще вчера он спросил об этом Харитона, тот бы ответил не задумываясь: «Да сказал, чтобы выбирали себе работу по душе и чтоб трудились… и чтоб…»

Сегодня ответить так он не мог. Вчера он не придал бы значения тому, как спросил его дедушка, не заметил бы того, что светится в его глазах. Сегодня же по голосу, по выражению его лица он безошибочно понял, что Андрей Иванович хорошо знает, о чем говорилось в школе, что не слова директора его интересуют, а то, как отнесся к этим словам он, Харитон.

И он не спешил с ответом. А дедушка не торопил: понимал состояние внука; ждал, к какому решению пришел Харитон после наставлений директора.

— Не знаю, может, мне пойти в кузницу… — тяжело вздохнул Харитон. — Или, может, с пчелами… Только бы не кусались…

Андрей Иванович грустно и ласково улыбнулся:

— Поначалу всё кусается…

Харитон правильно понял деда: ко всякому делу надо привыкнуть, ко всему приноровиться. И сразу стало весело и легко на сердце.

— Не знаю, дедушка, чем мне заняться. Иван Панасович говорит — профессию выбирайте, а что мне выбрать? О чем ни подумаю, вроде и то и не то…

— Главное — не бить баклуши, — серьезно проговорил дед. — Главное — не чураться какого бы то ни было дела. Начинать с малого, а там видно будет.

— Да разве ж я что?

— Вот это и главное! А работа нам с тобой найдется. Только не ленись…

Харитон еще вчера дал клятву, что лениться не будет. Сегодня он был другим и поэтому промолчал. Это было б совсем по-детски, если б он поддакнул: «Буду трудиться изо всех сил!» Понимал, что сегодня ждут от него не красивых слов, а хотя бы маленького, хоть неприметного, но настоящего дела.

Дедушка вернулся к прежней теме, снова заговорил о больших проблемах:

— Ученые правильно поступают, что бьют тревогу, заботятся о будущем. Ведь именно от людей, от всех вместе и от каждого в отдельности, зависит, каким оно будет.

Так они разговаривали, будто равные, хотя тон беседы задавал старший, а младший слушал и вбирал в себя каждую мысль, словно губка воду. И кто знает, сколько бы они так беседовали и мечтали, если б не раздался резкий сигнал машины.

Харитон сразу определил, что машина не из их колхоза. Голоса не только всех автомашин и мотоциклов Борового, но даже районных легковушек были ему хорошо знакомы. Сигналили не по-здешнему, звали нетерпеливо и, конечно, не кого-то другого, а именно их с дедушкой, может и его одного, Харитона.

Птицей встрепенулось сердце, когда он услышал сигнал. Подсознательно он все время ждал чего-то необычного, похожего на этот мелодичный, неведомый для здешних мест звук. Ему часто снилось, будто пароход подал голос и с парохода сходит на берег мама; или самолет с ревом приземляется за селом и по трапу, покрытому красным ковром, сходит улыбающаяся, необыкновенно красивая и веселая мама…

Сейчас тоже подумалось — это она! Наконец распуталась со своими необычными приключениями, вспомнила о нем с дедушкой, раздобыла где-то легковушку и примчалась, прилетела, привезла ему радость, вернула детство; напомнила прошлое… Быстро вскочил на ноги, но не решился броситься первым на зов, ждал Андрея Ивановича. Они выйдут вместе, потому что и для деда появление мамы Галины не меньшая радость, чем для Харитона…

— Кто это к нам? — У деда поднялись кустистые брови, а глаза засветились. Дедушка тоже обрадовался, и Харитону от этого сделалось еще приятнее.

Утоптанной тропкой, между стройных мальв, красных и белых пионов, пригибаясь под кустами сирени, они поспешили на улицу.

Дедушка отставал, Харитон шел впереди, поэтому он первым и увидел чудо, появившееся возле их дома.

Харитону показалось, что он очутился в каком-то ином мире, потому что на земле вряд ли можно было встретить столь прелестное создание, направлявшееся к их калитке. Это была девочка, одетая не по-здешнему, во что-то легкое, воздушное, как одеваются только Снегурочки и добрые феи в цветных кинофильмах. Одного он не мог взять в толк: почему именно возле их дома появилось это сказочное, нереальное существо?

А сказочная фея, увидев Харитона, на миг растерялась, сверкнула большими зеленоватыми глазами и вдруг, раскинув прикрытые легкой пелеринкой руки, полетела навстречу. Харитон никак не мог сообразить, почему она к нему бежит и что ей от него нужно. И только когда чудо-девочка вскрикнула: «Дедушка!» — и, минуя Харитона, оказалась около Андрея Ивановича, он понял, кто это.

Да, это была Ляна, восьмиклассница из Донбасса, дочь директора металлургического завода Вадима Андреевича Громового, сына Андрея Ивановича. Она таки не испугалась путешествия, прилетела утром на Бориспольский аэродром. Здесь ее ждала машина, потому что Ляна перед тем разговаривала с самим товарищем министром. Нигде не останавливаясь, машина доставила нежданную, — а вернее, долгожданную — гостью к дедушкиному дому.

Повиснув на шее у Андрея Ивановича, внучка целовала его в лицо, волосы, нос. Харитону даже сделалось неловко. Он недовольно насупился и, чтобы не выказать своего неуважения к новоприбывшей, решил внимательно осмотреть звонкоголосое диво, которое привезло дедову внучку.

Водитель торопился. У калитки уже стояли в ряд чемоданы и туго набитые авоськи. И Харитон успел увидеть лишь багажник черного блестящего лимузина, сверкнувший никелем и темно-красными фонарями.

Странное чувство охватило душу Харитона. Ему интересно было познакомиться с дедовой внучкой, о которой он был наслышан и которую даже видел на фотографии, но не представлял себе до сегодняшнего дня как действительно существующую. Он не подозревал, что Ляна может так неожиданно, как снег на голову, появиться здесь. Считал себя единственным властителем дедова сердца и ума, а тут на́ тебе: явилось нечто удивительное, разряженное, как в театре, и теперь кто знает, останется ли в сердце деда местечко для него, Харитона…

Эта мысль неприятно поразила его, заставила призадуматься и даже загоревать. Немигающим взглядом смотрел он вдаль, за луга, где темно-зеленою полосой застыл далекий берег, где в летнем зное притаилось его Бузинное. Где-то там и лесная сторожка, лужок, на котором растут белокорые березки, их вкусный и холодный сок он пил недавно. В роще Рекс с Тузиком как сумасшедшие бегали наперегонки с Митьком, а Яриська… А что Яриська? Разве она хоть капельку похожа на это чудо, прикатившее на блестящей черной машине? Яриська, конечно, самая обыкновенная, как все школьницы. Она по свету не путешествует. Она, как всякая восьмиклассница, думает о будущей профессии. А пока что пасет коров — у тетки Тоньки не погуляешь, она быстро ей профессию найдет… Нет, заказана Харитону дорожка в Бузинное! В его хате живут учителя, усадьба стала чужой, неуютной. Только аисты на дубу были своими. Они, наверно, приняли бы Харитона к себе, но он ведь не аист…

Стоял Харитон и не решался войти в дом. Там Ляна тараторит, рассказывает что-то дедушке. Андрею Ивановичу сейчас не до внука. И чувство ревности словно клещами сдавило мальчишечье сердце. Куда ему теперь податься, куда?

Вспомнил о лосенке. Он тоже одинокий, скучает в хлеву, сгоняет мух, ждет свежей травки. Ждет Харитона, ведь привык к нему, любит, доверяет… Отлегло немного от сердца. Есть на земле существо, которому и он, Харитон, не безразличен. Значит, ничего плохого не случилось, значит, все в порядке…

Харитон не спеша направился к зоопарку.

Уже после, когда Ляна так же неожиданно исчезла из Борового, как появилась, Харитон, вспоминая ее, в первую очередь представлял себе что-то белоснежное, лукаво улыбающееся, а уж потом видел девочку — мастерицу быстро и метко давать всякие прозвища.

В тот день, когда дедушка, наговорившись с внучкой, вспомнил о Харитоне и позвал его в дом, чтобы познакомить с Ляной, Колумбас получил неслыханное ни в Бузинном, ни в Боровом имя.

— Познакомься, Ульяна, — приветливо поднял свои седые брови дед. — Это твой ближайший родственник, двоюродный брат Харитон Колумбас, тоже восьмиклассник и очень симпатичный парень.

Ляна, склонив белокурую головку, смешно выпятив пухлые губки, молча, с интересом рассматривала Харитона, который, неловко переступая с ноги на ногу, исподлобья глядел на свою неожиданно появившуюся сестру.

— А это, Харитон, наша Ляна, Красная Шапочка, образцовая внучка и круглая отличница. Так что дружите себе на здоровье, дружите всю жизнь, вы ведь самые родные!

Харитон понял, что эта девочка, хочет он того или нет, близка ему, что он всю жизнь будет связан с ней родственными узами. Возможно, еще вчера, семиклассником, он и не подумал бы так об этом, но сегодня был уже вполне готов к восприятию подобных отношений. И ему показалось, что эта девочка ничем не похожа на других девчонок из Борового и Бузинного именно потому, что она ему сестра и самая близкая в жизни. Следовало бы сказать ей это, объяснить, что он не такой уж балбес и отлично все понимает. Но одно дело понимать, а другое — произнести вслух…

И он промолчал. Только глаза его потеплели. Теперь он не смотрел угрюмо из-под бровей, что-то похожее на дружескую улыбку родилось в уголках его губ.

Ляна для каждой ситуации имела про запас бесчисленное множество слов, правда не своих, а вычитанных или услышанных, умела их по-своему сложить в нарочито пышные речения. Истинное содержание ее речи каждый мог бы истолковывать по своему разумению. Манерно подала Харитону ручку, еще и присела в реверансе. Все это можно было понять и как проявление воспитанности, и как нарочитую игру с неотесанным братишкой, выросшим возле Десны и никогда не видевшим ничего подобного.

— Очень рада столь неожиданному знакомству с дорогим братиком, о котором имела очень неясное представление!

Взяв его обмякшую руку, заглянула в глаза и насмешливо спросила:

— Харитон? Что за имя? Не слышала. У папы есть заместитель, но он Харитонов. Так это фамилия, но Харитон… Агафон, Софрон, Электрон… Ну и имечком же тебя наградили!

Харитон не рассердился — не мог же он сердиться на такую шутницу. Ему и самому смешно стало, что его так зовут — Харитон… Электрон… Здорово!

— Знаешь что, братик? Я тебя буду звать Тон! Или лучше Тони! Коротко, содержательно и красиво. Согласен?

Харитон помотал головой. Не по нраву ему были и Тон и Тони. И то и другое на иностранный манер, ребята смеяться станут. Но разве он мог ей возразить? И все же сказал:

— Лучше пусть будет Камертон. Музыкально очень…

В глазах у него запрыгали чертики, а сам он так заулыбался, что Ляна даже захлопала в ладоши:

— Дедушка! Да он же чудо-парень! Шутки понимает. Теперешние ребята не понимают шуток. В нашем классе есть один экземпляр, Львом зовут, а фамилия Заяц, так я его Тигром прозвала — думаешь, согласился? Как бы не так…

Харитон, представив того Льва Зайца, засмеялся.

— Смотри, дедушка, он еще и смеется! Так пусть будет Камертон!

Встретившись с Соловьятком, спросила:

— Прошлый раз как я тебя назвала? Будь Спок?

— Ну, Спок, — покраснел Соловьятко с головы до пят.

— На этот раз будь только Спок.

— Пускай… — махнул рукой Степан. Он знал: от Ляниных прозвищ не отделаешься.

Зато лосенку она придумала чудесную кличку. Такую, что всем пришлась по вкусу и быстро прижилась. До сих пор малышку звали кто Машей, кто Гнедою, а Харитон — просто Лосичкой.

Когда девочка узнала, что в зоопарке живет лосенок, она даже позабыла об аистах, с которыми поздоровалась, едва ступив на порог дедушкиного дома, а об остальных обитателях живого уголка и слушать не захотела.

— Показывайте! — велела она.

Ляна не расставалась с коробкой белоснежного зефира. Вероятно, она очень любила его, потому что, как заметил Харитон, привезла с собой коробок десять. Правда, девочка не поскупилась, подарила по коробке дедушке и Харитону, но остальные оставила себе, заявив, что других сладостей не ест, безразлична к шоколаду и карамелям, а зефир — это единственное лакомство, от которого не толстеют. Наверное, оттого и сама была такой белоснежной и розовощекой, что охотно уплетала его.

Харитон, как и полагается вежливому и воспитанному молодому человеку да еще брату такой дорогой и уважаемой гостьи, поспешил распахнуть перед ней ворота хлева. Привыкая к темноте, Ляна широко раскрытыми глазами смотрела в угол, где лежал лосенок. Когда Харитон и Ляна вошли в хлев, малышка вскочила, доверчиво потянулась длинной мордочкой к руке Харитона, лениво пошевелила ушами, посмотрела на незнакомую девочку.

— Она уже не боится, — счел нужным сказать Харитон.

Ляна с изумлением смотрела на чудесное животное, видимо, что-то намеревалась сказать, но слова застряли в горле. Ей захотелось подойти поближе, погладить, но руки были заняты зефиром.

Увидев, что в руках у Харитона ничего нет, малышка шагнула к Ляне. Как бы защищаясь, Ляна протянула ей круглую зефирину. Шумно вздохнув, малышка понюхала лакомство, затем лизнула розовым языком, пробуя на вкус. Ляна радостно щурилась, дрожащею рукой угощая животное, и смеялась от удовольствия.

Лакомство пришлось по вкусу. Малышка аппетитно жевала, благодарно поглядывая на Ляну. Харитон смотрел на это покровительственно, еще не решив, осуждать или похвалить сестру.

Ляна протянула еще одну зефирину, потом еще и еще. Малышка не отказывалась, она подступала все ближе к девочке; жарко дыша на нее, доверчиво брала лакомство у нее из рук и была так же довольна, как и Ляна.

— Харик, как ее зовут? — взглянула Ляна на брата.

Харитона ошарашило такое обращение, но он смолчал, решил, что обижаться не сто́ит — пусть называет как хочет.

— Да никак, — солидным тоном ответил он. — Еще не придумали ей имени.

— Назовем ее… назовем Земфира!

Харитон усмехнулся:

— Почему Земфира? Потому что зефир очень любит? Так уж лучше не Земфира, а Зефира.

— И вовсе не потому, что любит зефир. Пушкина читать надо! Помнишь имя главной героини из поэмы «Цыганы»? Земфира ее звали, очень красивое имя! «Бахчисарайский фонтан» помнишь? Так там уже не Земфира, а Зарема. Тоже красиво. Но фонтан хан велел устроить в честь Марии. Он и сейчас в Бахчисарае журчит, я видела.

Харитон слушал и удивлялся, что Ляна так много знает. Он тоже читал Пушкина, но мало. А эта девчонка, оказывается, помнила и Земфиру и Зарему. И в Бахчисарае побывала. Еще поинтересовалась, бывал ли там Харитон. Чтобы не срамиться, он этот вопрос пропустил мимо ушей, пробормотал несмело, что такое имя лосенку, пожалуй, не подойдет.

— Вот еще! — пропела Ляна. — Да такое имя кому хочешь подойдет. Разве не музыкально, не звучно? Просто удивительно, что сейчас его не услышишь. И разве плохо было бы, если б девчонок называли Земфирами или Заремами? «Вставай, Земфира, солнце всходит…»

Харитон не выдержал, рассмеялся, подумав, что таких девчонок, как Ляна, лучше бы называть Зефирами, раз они к белоснежным пампушкам неравнодушны. На его смех Ляна не обратила внимания. Она была поглощена Земфирой, которая в благодарность то ли за угощение, то ли за звучное имя привязалась к Ляне и, когда та вышла во двор, побежала следом.

В тот же день на воротах хлева появилась надпись: «Земфира». Малышку сразу же стали называть по имени все юные натуралисты: то ли оно действительно пришлось им по вкусу, то ли потому, что его придумала такая славная девочка.

Земфира быстро сдружилась с Ляной и все время ходила за ней, словно на поводке. Куда Ляна, туда и Земфира. Ляна была очень довольна и горда этим. Девочка подходила то к одной звериной клетке, то к другой, здоровалась с давними знакомыми, долго осматривала волчье жилище. Волчата уже освоились с обстановкой, но очень пугались людей, время от времени выбирались из будки, рассматривали посетителей почти с таким же любопытством, с каким те разглядывали их. Ляна не верила, что это волчата, уж очень они походили на обычных щенят.

— Назовем их Лям и Ням, — авторитетно предложила она — Уж больно хороши имена.

С аистами Ляна тоже беседовала часто. Она была уверена, что это те самые птицы, которые отдыхали весной в Донбассе на вязе.

— Я их сразу узнала, и они меня тоже. Аист даже застеснялся. Стыдно, что подвели, как воришки удрали…

Андрей Иванович сказал, что, наверное, то были другие аисты. Ведь распознать их трудно — они все похожи друг на друга.

— Нет, дедушка! Так же как нет на свете похожих друг на друга людей, так нет и одинаковых аистов.

У дедушки даже брови на лоб полезли, он удивленно хмыкнул, а Харитон терпеливо ждал, что он ответит внучке.

— Это верно, — к изумлению Харитона, согласился дедушка. — В мире нет и не было двух абсолютно похожих друг на друга людей. Также и аистов — не было и не будет. Даже воробьи, да что там воробьи, мошки — и те разные. Но откуда ты-то знаешь такие премудрости, Ульяна Вадимовна?

— Я все знаю, дедушка! — без тени сомнения ответила Ляна. — Читаю, слушаю радио, смотрю телевизор. Из одного журнала «Наука и жизнь» можно столько почерпнуть, что на всю жизнь хватит.

Бросила красноречивый взгляд на Харитона. Он так и не понял: не то рисовалась перед ним Ляна, не то поощряла читать больше. Во всяком случае, в ее присутствии хлопец чувствовал себя далеко не так спокойно и уверенно, как всегда. До ее приезда казалось, что и он кое-что смыслит, что и он на уровне времени, а сейчас видел: рядом с этой Белоснежкой, знающей все на свете, он обыкновенный незнайка.

Дедушка и Ляна говорили как будто о знакомых Харитону вещах, но суть разговора он часто никак не мог понять. С удивлением, даже с каким-то почтением глядел он на Ляну и думал: нет, эта девчонка хоть и восьмиклассница, а знает больше не только всех боровских восьмиклассниц, но и десятиклассниц, вместе взятых. Даже дедушка, уж на что образованный, и тот удивлялся: откуда все это известно его внучке?

Незаметно речь перешла на вопросы, которые так волновали Харитона.

Для Ляны этих проблем, оказывается, не существовало.

— Кем быть? Инженером буду, дедушка. Ведь в нашей семье все инженеры.

Андрей Иванович напомнил, что не только инженеры есть в Лянином роду, но и учителя, рыбаки…

— Ой, нет, только не учительницей! — категорически запротестовала Ляна. — Это такая каторжная работа!

Дедушка на какой-то момент даже потерял дар речи. Ждал разъяснения этого категорического вывода, но Ляна, видимо, и не думала объясняться.

— Почему такое презрение к труду педагогов?

Ляна безапелляционно заявила:

— Разве сейчас ученики? Теперешние дети невыносимы, сейчас учителю трудно работать. Я ведь вижу; попробуй руководить классом, когда в нем сидят такие эгоисты, как наш Лев Заяц! Молчун, поглядеть со стороны — ангел, а что вытворяет!

Помолчав, она продолжала:

— Думаете, мой братец, этот тихоня Харик, такой безвредный, каким прикидывается? Уверена, что и от него плачут учительницы. Что, разве неправда?

Андрей Иванович усмехнулся, дружески подмигнул Харитону, стал на его защиту:

— Харитон у нас человек сознательный.

Ляна весело засмеялась.

Она успевала повсюду. И в доме раздавался ее голосок, сыпались, как из рога изобилия, остроты да шутки; в саду она летала мотыльком, предусмотрительно обходя пасеку. Хотя и понимала значение пчеловодства, но ближе знакомиться с полезными насекомыми не решалась. Зато в зоопарк бегала, когда надо и не надо, добегалась до того, что забыла затворить калитку, выскочила, словно легкий ветерок, за ворота, а за нею следом и Земфира.

Харитон обомлел. В его обязанности входило стеречь лосенка, а он не устерег! Бросился загонять, но Земфира оказалась не такой уж простушкой — взбрыкнула задними ногами да и понеслась вприпрыжку к берегу речушки Гастюши, которая теперь уж не была такой широкой и глубокой, как весной, в половодье, на какой-то миг остановилась перед водной преградой, удивленно взглянула на круглые широкие листья белых и желтых лилий, прислушиваясь к веселому визгу Ляны и тревожным призывам Харитона, а затем вошла в воду, погрузилась по шею, потянулась губами к зеленым листьям и направилась к противоположному берегу, туда, где никла лоза, где ивы склоняли над рекой свои ветви.

Накупавшись вдосталь, Земфира, не обращая внимания на ласковый голос Харитона, выбралась из воды, отряхнулась, нырнула в чащу, а затем и вовсе скрылась из виду.

Ляна от удовольствия прыгала и визжала, а Харитон чуть не плакал, сердился, но не решался упрекать девочку — она ведь гостья, притом желанная, ей все позволено. И пусть она всезнайка, но что с нее возьмешь: не знает, как вести себя в селе. Живет в городе, думает, что и здесь все ее будут слушаться, исполнять ее прихоти, как там. Ей смех и шутки, а зоопарк лишился самого ценного экспоната — Земфиры. Ну какой это зоопарк без лосенка?

Ох, эта Ляна, ох, эта дедова внучка! Словно комета, нежданно ворвалась в боровское спокойствие, взбаламутила его, внесла сумятицу в Харитоновы будни, посеяла в сердце тревогу и недовольство собой…

На берегу Гастюши, возле верб и кустов, поднялась настоящая кутерьма, шум, крик — все звали ушастую беглянку. Собрались юннаты, сам руководитель кружка прибежал, даже учитель естествознания появился, вздохнул недовольно, ничего не сказал, ушел к дому Андрея Ивановича, сел за столик под грушей, начал спокойную и рассудительную беседу со старшим коллегой, будто его совершенно не обеспокоило происшествие.

— Лось! Лось! Лось! — звали одни.

— Машка! Машка! — кричали во все горло другие. Только Ляна время от времени взывала голосисто:

— Зе-е-емфи-и-ира-а!

Земфира будто сквозь землю провалилась, забралась в кусты. А за Гастюшей каждое лето разрасталась такая зеленая чаща — не то что разыскать, а и пролезть без топора невозможно. Вся надежда была на то, что совесть проснется у одомашненной дикарки. Но, похоже, лоси не очень-то приручаются. Земфира ничем не обнаруживала своего присутствия. Она, быть может, за это время успела добежать до самой Десны. Ведь на ноге у нее не осталось даже следов от ржавого капкана.

Юннаты косо посматривали на Ляну. Из-за нее такая потеря в зоопарке! Это она упустила самый драгоценный экспонат, без которого вряд ли сохранится авторитет зоопарка Боровской школы, приобретенный благодаря появлению в нем лосенка и настоящих волчат… В последнее время просто отбоя не стало от посетителей из ближних и дальних школ. Шли пешком, ехали на автомашинах ученики и дошколята, даже взрослые заходили — и все дивились и восторгались тем, что здесь видели, говорили, что скоро в Боровом зоопарк будет словно в Киеве. Все это вдохновляло боровских юннатов на новшество, которое вот-вот должно было осуществиться. А теперь кто знает, стоит ли этим заниматься. Дело в том, что руководитель кружка юннатов, поддержанный учителем естествознания, решил не только записывать ежедневно наблюдения, но и завести книгу отзывов и пожеланий посетителей. Книга была уже готова, на следующей неделе собирались выдавать ее посетителям, и вот пожалуйста, лучший экспонат исчез бесследно где-то за Гастюшей.

И во всем виновата Ляна. Приезжают тут разные девчонки, не знакомые с природой! Думают, что лоси — все равно что обыкновенные телята, открывают перед ними ворота! Того и гляди, дверцу в волчьей конуре, чего доброго, распахнут, и поутру не застанешь в зоопарке ни одного зверя, всех выпустят… Глядели на Белоснежку с укором и осуждением, сердились, но молчали. Каждый мало-мальски догадливый легко мог бы сделать вывод, а Ляне хоть бы что. Как будто это не она выпустила лосенка. Еще и Земфирой назвала, будто на смех. А почему Земфирой? Попробуй разгадай этих девчонок. Думает, если она внучка Андрея Ивановича, то ей позволено чинить всякие пакости, вредить школьному зоопарку…

На Харитона тоже посматривали косо. Наплевать на то, что он громче всех кричал: «Лось! Лось! Лось!» Вот тебе и «лось-лось», надо было смотреть, не хлопать ушами, не слушать сказочки про Земфир и Зарем с бахчисарайскими фонтанами, а теперь — «лось-лось»!.. Жди, вернется она в хлев, когда кругом такая красота и свобода…

Подавленны, недовольны были юные натуралисты. А Ляна своим появлением еще больше портила им настроение. Она, будто ничего не случилось, шмыгала среди боровчан с независимым и даже веселым видом, мурлыкала песенку, советовала: «Кричите громче», и совет этот звучал издевкой.

Солнце село за горизонт, розовые облака стали серо-зеленоватыми, ночь не спешила вступать в свои права, будто и она ждала появления непокорной Земфиры. Летом темень наступает постепенно, вечера ясные, тихие — красивые вечера. Уже и звезды густо высыпали в голубовато-зеленом небе, и сумерки спустились на луга, ветлы и купы деревьев смотрелись как высокие горы, а ночи не было, стоял ясный, погожий вечер. Перекликались перепела и дергачи, ухали совы в дубраве, кигикали чайки и кулички, лягушки в болотинах квакали так, что в ушах звенело, гудели комары, донимала мошкара. Именно из-за комаров и мошкары такие вечера теряли всю красоту и прелесть. Лучшее средство против них — разжечь костер, напустить дыму на берег Гастюши, однако дым развеял бы вечернюю красоту, нарушил бы всю ее неповторимость.

Юннаты, усталые и расстроенные, расходились по домам, только кое-кто из них все еще возился в зоопарке. Ляна, возбужденная, восхищенная красотой сельского вечера, прыгала возле дома, яростно истребляя комаров и мошкару, смеялась и подтрунивала над кем-то, напевала песенку о «птичке божьей», которая «не знает ни заботы, ни труда», вызывая досаду у боровских юных натуралистов, воспринимавших каждое слово гостьи как насмешку.

Никто не заметил, когда свершилось то, чего все так ждали. То ли услышав голос Ляны, то ли гонимая комарами и мошками, Земфира выбежала из чащи, ломая кусты, топча траву и громко фыркая, с разгона бултыхнулась в воду, переплыла речку и рысью устремилась к воротам.

Ляна онемела от радости, не могла двинуться с места, но все же, оценив обстановку правильно, крикнула ребятам:

— Эй, монтеры-вахтеры, открывайте калитку! Земфира идет!

Юннаты услышали ее. Даже не успев обидеться за «монтеров-вахтеров», они быстро открыли не только калитку — ворота, расступились, а Земфира пулей влетела во двор, опасливо фыркнула на волчат и, дрожа, остановилась возле хлева, ожидая, пока отопрут дверь.

Восторгам и удивлению ребят не было границ. Да и как не удивляться, как не гордиться — ведь сумели приручить лосенка, воспитать привязанность к зоопарку, даже на воле жить не захотел сам, добровольно пришел! Лянина неосмотрительность привела к непредвиденному результату, и теперь уж никто не собирался ее упрекать, как, впрочем, и хвалить за неожиданно проведенный эксперимент с лосенком. Вернулась беглянка домой, и хорошо! Пусть стоит в своем стойле с надписью «Земфира», пусть радует доверчивых и любопытных посетителей! Это хорошо, что проложила в луга тропинку, теперь можно не носить ей корма, пусть сама себе выбирает по вкусу… Неизвестно, так или не так думали юннаты, но вывод впоследствии сделали именно такой.

Ляну с того вечера приняли в свою компанию. Хоть и остра на язык, хоть и донимает прозвищами и насмешками, но терпели, ничего не поделаешь — дедова внучка.

Чтобы окончательно закрепить победу над лосенком, Ляна побежала в дом и вернулась с коробкой бело-розового зефира.

— Открывайте дверь, бессовестные! Бедное животное как в тюрьму посадили…

Ребята отперли дверь.

Земфира не заставила себя ждать, сразу вышла из хлева. После купания в Гастюше она выглядела какой-то худой, неуклюжей, а горбоносая голова на длинной шее казалась еще крупней и тяжелее. Посапывая от удовольствия, смешно шевелила толстыми губами, ловко захватывала лакомство. Ела с аппетитом. Зрители же глотали слюнки и удивлялись, что Земфира так привычно поедает рыхлый зефир, будто всю свою жизнь только им и питалась.

— Вот так с животными следует обращаться! — поучала юннатов Ляна. — Надо — как великий дрессировщик Дуров: ласково, гуманно, пробуждая в них все лучшее, разумное. А вы что? Кричите, словно папуасы времен Миклухо-Маклая, и думаете, что нежная лосиная душа откликнется на ваши дикие вопли. Нежно, человечно надо. Правда, Земфирушка? Правда, умница?..

Они тоже слышали о знаменитых дрессировщиках Дуровых, видели по телевизору и в кино разные цирковые номера. Но Ляна знала другое — как подойти к животному, будто у самих Дуровых консультировалась.

…На землю незаметно спустилась ночь. Небо поднялось, звезды снизились. Тьма поселилась в садах и залегла под тынами, у хлевов и домов. Уснули в лугах перепела и дергачи, только лягушки никак не могли угомониться. Усыпила ночь и всех обитателей зоопарка, разогнала по домам юных натуралистов…

Андрей Иванович позвал внучат в дом, усадил за стол. Тетка Мария принесла кувшин со свежим молоком, свежеиспеченный пирог с ягодами, еще кое-что — как-никак у Андрея Ивановича Ляночка гостит, чтобы не голодала.

Все приготовленное теткой Марией очень вкусно. Это Ляна знала еще с прошлых приездов — любила и теткины пироги с ягодами, и парное молоко прямо из-под коровы, и куриные крылышки, а больше всего вареники с творогом.

— Ешь, Ляночка! Ешь, негоже у деда быть голодной, — потчевала тетка.

Тетка Мария ушла быстро. Всегда так — появится неожиданно и, надолго не задерживаясь, уходит.

— Побудьте с нами, Мария Игнатовна! — просит, бывало, Ляна.

— Ох, некогда мне, моя ласточка! — улыбалась тетка Мария. — Некогда, голубушка…

У нее все были «соловушками», «ласточками» да «голубушками». Для каждого тетка имела в запасе доброе слово и ласковую улыбку.

— К нам забегай, Ляночка! Не забывай тетку Марию.

Андрей Иванович с приездом внучки заметно помолодел, повеселел, бодрее передвигался в доме, все искал для себя какого-нибудь дела. Он то начинал о чем-нибудь говорить, то расспрашивал Ляну, боясь в то же время уделять все внимание внучке и обидеть этим внука.

Вечером Харитон и Ляна сидели у телевизора. Передавали что-то очень скучное. Харитону нравилось, как и все, что показывалось на экране, а Ляна то и дело принималась критиковать создателей передачи.

— Опять развели, никак не умеют сделать интересно! Снова получасовые разговоры, об этом ведь все газеты пишут…

Харитон газет не читал, некогда. Слушал и смотрел по телевизору готовенькое. Ляне не возражал — если говорит, значит, знает. Ведь она вообще знает все.

— Выключай, Тончик, пусть не бубнит, давайте лучше поговорим о чем-нибудь интересном. Ведь я у вас гость не частый.

— Что не частый, это верно, — соглашался Андрей Иванович, — но желанный и дорогой.

Дедушке хотелось сказать внучке ласковое слово.

— Мы с Харитоном очень рады, что не забыла нас.

Ляна ни с того ни с сего спросила:

— Дедушка, вы в комсомоле были?

— Приходилось…

— Так это же просто чудесно! — сразу загорелась девочка. И Харитону: — Да выключи ты эту машину! Я тебе своими словами расскажу все, если ты такой любопытный.

Харитон послушно щелкнул выключателем.

— Дедушка, расскажите, ведь нам с Тоном в комсомол пришло время вступать… Или ты, может, уже вступил?

Харитон отрицательно мотнул головой, а сам подумал: «Это проныра какая-то, а не девка! Обо всем она беспокоится, все знает. А я об этом и не подумал…»

— Очень вас, дедушка, просим, расскажите, как вас принимали!

— Теперь, детки, в комсомол вступают по-другому. Я в свое время не вступал, а организовывал его. Но это длинная история, долго рассказывать.

— А вы расскажите!

Весь вечер рассказывал дедушка внукам про свою юность. О том, как в гражданскую, еще мальчишкой, попал в партизаны, стал разведчиком, как его поймали деникинцы и едва не расстреляли. Из подвала его чуть живого товарищи спасли, разбив врага. Долго деду Андрею пришлось залечивать следы страшных побоев, а когда вылечился, сразу взялся за комсомольские дела. В это время в районе как раз комсомол организовывался, вставал на ноги.

— Дедушка! — прошептала, благоговейно глядя на Андрея Ивановича, Ляна, — так ведь ты настоящий Павка Корчагин! А молчишь, скромненький ты у нас… Какая у вас, дедушка, жизнь была интересная! А нам и делать-то теперь нечего… Идем в комсомол, а дел героических для нас никто не придумал. Учись, и только…

Дедушка улыбнулся:

— Дел героических более чем достаточно, дети. Но сегодняшний героизм иной. Учиться на «отлично» разве не героизм?

Внуки задумались. Учиться на «отлично» — героизм? Ляна училась на «отлично», а что в этом героического? Харитон, правда, собирался стать отличником, но разве, борясь за это, они рисковали жизнью? Не похоже это на настоящий героизм. И вместе с тем оба понимали — дедушка их не обманывает. Именно в науке, всесторонней, настоящей, сегодняшней, и заложена основа для их жизненного подвига.

— Требования сегодняшней жизни, дорогие мои, так велики, — пояснял дедушка, — что только тот может мечтать о свершении чего-то величественного, заметного, если хотите — героического, кто готовится к этому с самого детства, кто свой путь в большую жизнь начинает сызмальства.

Поздно в тот вечер дед с внуками улеглись спать. Кстати, так же как и во все последующие вечера. У них всегда находилась тема для интересного разговора.

Как приехала Ляна неожиданно, так и уехала.

Не успела ничего доделать до конца — по лугам не набегалась, с дедушкой не наговорилась, Земфирой не натешилась, в Гастюше не накупалась, с воровскими однолетками не наигралась. Только и успела весь зефир извести на Земфиру, так ее к себе приручить, что та, словно тень, бродила за девочкой.

Теперь лосенка ежедневно выпускали не только из хлева, но и со двора. Земфира медленно, будто была не лесной дикаркой, а обыкновенным домашним животным, выходила за ворота, лениво направлялась к Гастюше, останавливалась, высоко подымала ушастую голову, отчего на спине вздыбливался круглый, точно булка, горб, осматривалась и только тогда входила в воду. Войдя по колено, припадала губами к живому серебру и, звонко чмокнув, начинала жадно пить. Запивала Лянин зефир. Перебравшись в луга, скрывалась в густом кустарнике, откуда поначалу был слышен треск и шорох. Затем все стихало. И уже никто не мог обнаружить Земфиру — то ли она паслась, то ли, улегшись в холодке, отдыхала.

На придеснянских лугах в эту июньскую пору было необыкновенно красиво, особенно в вечерние и утренние часы. Все утопало в зелени, цвело. Откуда что взялось? Каждая травинка тянулась кверху и похвалялась цветком — красным, розовым, голубым, синим, белым, бледно-розовым, розово-голубым, пурпуровым, желтым, ярко-огненным… Все сплелось пестрым кружевом. Мягкий ковер шелковистых трав выстилал землю. А над всем этим неугомонно мелькали веероподобные крылышки — красные и белые, синие и розовые, с черными и белыми прожилками, с бархатистым отливом, с радужным трепыханием… Мелодичный гул висел над лугами — пчелы жужжали, гудели шмели, звенела мошкара. Казалось, густой травяной покров шелестел и шевелился. Птицы, большие, поменьше и совсем крошечные, такие, что и разглядеть трудно, трепеща крылышками, взлетали из травы, трещали, свистели. Камыши грациозно сгибались над водой, в густых зарослях прятались озера и озерца, а на самих озерцах, больших и маленьких, чистых и поросших осокой и аиром, поблескивали плесы серебристо-синей воды, на плесах покачивались и нежились белые и желтые лилии.

Время от времени из-под берега срывалась пара чирят или крякв, жалобно стонали чайки да утята с дикими воплями чуть ли не падали на голову. Ляна, попав в луга, забывала обо всем, смотрела на окружающий мир широко раскрытыми глазами. Здесь она не чувствовала себя всезнайкой.

— Дедушка, а дедушка! Почему не построили наш завод здесь, возле Десны? Смотрите, как было б удобно! Завод, а вокруг такая красота. После работы все в реке бы купались…

Харитон смотрел на Боровое, представлял на горизонте гигантские трубы и снисходительно улыбался. В рассуждениях Ляны он видел проявление бурной фантазии, однако соглашался с тем, что крупного завода здесь не хватало.

Дедушка отвечал:

— Только завода здесь и недостает. На каком сырье он бы работал? Здешние травы да кусты лозы можно превратить в мясо, но не в стальные болванки.

Харитон усмехался, понимал, что всезнающая Ляна на сей раз опростоволосилась. Завод, да еще металлургический, где попало не построишь, хотя, возможно, деснянские луга и оказались бы удобными для тех, кто на нем стал бы работать.

Ляна тут же забыла о своем предложении. Заинтересовавшись каким-либо растением, она подробно расспрашивала дедушку, как оно называется, какие имеет целебные или иные свойства, и потом категорично заявляла: годится для гербария. Восхищенная красотой бледно-розового соцветия, звала:

— Соловьятко, эй, где ты, Соловьятко! Сорви эти цветы, они мой гербарий украсят!..

Соловьятко брел среди трав, обремененный тяжелым снопом цветов, собранных Ляной.

Он был счастлив, что его взяли на прогулку, а точнее в научную экспедицию, что именно ему, а не кому-то другому Ляна доверила нести собранные сокровища.

Позади всех шествовала Земфира, привыкшая к людям. На нее теперь не обращали внимания, знали, что не отстанет.

Андрей Иванович шел впереди, седоголовый, одетый во все белое, с посохом, собственноручно выструганным из твердого боярышника. Ему было радостно слышать веселые ребячьи голоса, топот легких ног, интересно было спорить и отвечать на вопросы, что сыпались как из рога изобилия. Коротко, но исчерпывающе отвечал он на каждый вопрос, интересовавший его спутников, подробнее останавливался на том, на что следовало обратить внимание ребят.

Все свое время Андрей Иванович отдавал внукам. Харитон, правда, частенько исчезал из дому — у него было множество дел на стороне, — Ляна же оставалась с дедом. Он не уставал слушать и ее по-взрослому серьезные рассуждения, и детски наивное щебетание, охотно отвечал на каждый вопрос. Говорил то серьезно, то полушутливо, то иронически, то намеком, в зависимости от темы и тона разговора. Ляна расцветала — ей так нравилась дедушкина манера беседовать! За разговорами засиживались допоздна, пока Ляна не вспоминала, что дедушке необходим отдых.

Быстрей всех засыпала Ляна, чем она, кстати, очень гордилась. Спала спокойно, глубоким сном, думая, что и дедушка с Харитоном следуют ее примеру. Хвасталась Харитону, что давно уже тренируется по программе космонавтов, потому что мечтает повторить подвиг Валентины Терешковой.

Харитон убедился, что совсем не способен быть космонавтом. Каждый вечер он подолгу лежал с открытыми глазами — его одолевали разные мысли.

Дедушка тоже не годился в космонавты. Непонятно, когда он спал и спал ли вообще. Когда бы Харитон ни проснулся, дедушка был уже на ногах. Не спешил укладываться в постель и после того, как ложились внуки. Харитон слышал, как дедушка подходил к Ляниной кровати, садился на стул, слушал ровное дыхание девочки и сидел неведомо сколько.

Не было у Андрея Ивановича в эти дни более важной заботы, чем оберегать сон внучки. Старческие глаза едва различали черты любимого личика. Думы, стариковские думы одолевали, но были они не грустными, а светлыми, утешительными. Андрей Иванович знал: жизнь его пролетела, промелькнула, как молния на небосклоне. Будто и не жил, если окинуть взглядом минувшее. И вместе с тем столько пережил, столько перевидел и столько перечувствовал, наконец, столько сделал.

Уже перед рассветом, когда на горизонте загоралась яркая утренняя заря, когда горлица несмело начинала ворковать на гигантской груше-дичке, росшей в самом конце сада, измученный бессонницей Андрей Иванович, переполненный нежностью к внукам, проверял, не раскрылась ли Ляна, не замерз ли в своей комнате Харитон, и шел на веранду. Здесь стоял скрипучий топчан, на котором летом любил спать Вадим, отец Ляны, когда еще жил дома. Окна веранды и днем и ночью были открыты, только плотно затянуты марлей от комаров и мошкары. Долго примащивался Андрей Иванович, чтобы уснуть. Просыпался, когда на веранде было светло, в саду заливались птицы, обитатели зоопарка терпеливо ждали завтрака, ветви деревьев купались в ярких лучах солнца.

В это утро Андрея Ивановича разбудил резкий гудок машины. Он проснулся, раздумывая, почудилось ли ему это или действительно кто-то сигналил возле дома.

Затем услышал — хлопнула дверца, скрипнула калитка, раздались неторопливые шаги. Андрей Иванович выглянул в окно. По двору шел водитель автомашины, той самой, что привезла ему на радость. Ляну.

Не спешил выйти навстречу водителю. Знал — тот станет бродить по двору, терпеливо ждать, покуда проснутся в доме. Потом решил — надо все же будить Ляночку, ведь если так рано прибыла министерская «Волга», значит, внучке надо успеть к самолету.

Андрей Иванович вышел во двор.

— Доброе утро! — поздоровался водитель.

— Что так рано, Степаныч? — ответив на приветствие, поинтересовался хозяин.

— Самолет, Андрей Иванович, турбины разогревает, Ляну ждет.

Ничего на это не ответил Андрей Иванович, только сердце заныло, почувствовал, как в душу заползает тоска разлуки. Пошел будить внучку:

— Ляночка, Харитон, вставайте!

Харитон тут же зашлепал голыми пятками по полу, а Ляна даже не шевельнулась.

— Что случилось, дедушка? На луг идем?

— Буди Ляну.

Ляна долго не могла проснуться, пока наконец не поняла, что за ней пришла машина, а в Борисполе готов к отправке самолет.

— Ой, как хорошо! — заговорила она весело, но, взглянув на посеревшее, грустное лицо дедушки, спохватилась: — Как хорошо, что хоть гербарий упаковала. Я так и чувствовала, что машина свалится, будто снег на голову, а мне, дедушка, так не хочется от вас уезжать! Земфирочка одна останется, скучать по мне будет. Я тоже все время и о ней и о вас, дедушка, думать буду. Но что поделаешь, если надо ехать в «Артек». Врачи все твердили о гландах, а их без моря не вылечишь… Дедушка, я же ненадолго, на будущий год непременно опять приеду и все лето буду с вами. У вас тут так хорошо, как нигде на свете!..

Трудно было Андрею Ивановичу расставаться с внучкой. Только вошла в его душу как нечто неотделимое и дорогое, а тут раз — и все сломалось, развеялось счастье, исчезло спокойствие! Старательно собирал он Ляну в дорогу. Харитон следовал за ним по пятам, готовый выполнить каждое его распоряжение, он тоже хотел угодить Ляне, оставить у нее добрую память о себе. Дед наставлял внучку перед дорогой, а сам силился что-то припомнить, о чем-то спросить.

Ляна повертелась в зоопарке, попрощалась с Земфирой, которая осталась равнодушной, потому что в руках у Ляны не было зефира; нашлись у девочки нежные слова и для волчат и для лисички.

Заплакала, прощаясь с дедом, сунула руку Харитону и, всхлипывая, села в машину.

Машина исчезла за поворотом, а дедушка с Харитоном, опечаленные, осиротевшие, стояли у ворот, будто ждали какого-то чуда. Чуда не случилось, машина не вернулась. Они поплелись в дом, где стало скучно и неуютно.

— Так неожиданно… — бубнил Андрей Иванович.

Земфире часто снилась Ляна, вся бело-розовая, веселая, с полной коробкой зефира в руках.

Лосенок просыпался, тревожно вострил уши, озирался в темноте. Жадно втягивал воздух, узнавая знакомый запах хлева. Успокоившись, сразу забывал и сон, и Ляну, и сладкий зефир.

Живя в зоопарке, Земфира стала совсем иной, чем была на воле. Уже не дикарка, она привыкла к людям, уверилась, что не все живое враждебно лосям и угрожает им гибелью.

Когда она бродила по лесу вместе с матерью, вокруг были одни лишь деревья да травы, рои насекомых летом, снега и трескучие морозы зимой. Малышка всегда старалась держаться поближе к матери. Она ощущала ее даже во сне, бросалась к ней при всяком необычном шуме, при приближении любого постороннего существа. Любила ли она мать? Скорее всего любовь была ей неизвестна, но чувство близости к старой лосихе родилось вместе с ней, она ощущала себя неотделимой от матери. Инстинктивно повторяла те же движения, что и мать, срывалась на бег, когда та бежала, останавливалась, прислушиваясь к лесу, если настораживалась старая лосиха. Даже не слыша ничего подозрительного, малышка знала, что опасность где-то поблизости, если неспокойна мать. Всем существом своим ощущала одно: в бесконечном мире, зеленом летом, черном осенью, белом зимой, они существуют только вдвоем и приближение кого бы то ни было третьего нарушает их спокойствие, угрожает гибелью.

Первые дни малышка лежала в хлеву ни жива ни мертва. Она скучала по матери, хотя уже начинала забывать ее. Вернее, даже не скучала, а томилась необычностью окружающего, дрожала от нестерпимого одиночества. Она не понимала, что холодные, молчаливые стены надежнее укрывают ее от хищных глаз, чем могла это сделать мать. Ей казалось, что лежит она у всех на виду, открытая всему враждебному, всем опасностям, какие только существуют на свете. Она и не подозревала, что есть у нее друзья и защитники, и, когда приходили юннаты, старалась забиться в угол, лежать неподвижно, инстинктивно прячась от всего живого. А ей так хотелось вскочить, броситься к выходу, шмыгнуть в квадратный просвет двери… Но чрезмерным напряжением всех мускулов заставляла она себя быть неподвижной, казаться незаметной.

Со временем голод заставил ее общаться с этими непонятными существами, враждебными ее дикому естеству. Она потянулась скорее не к людям, навязывавшим ей свою дружбу, а к пище в их руках, привлекавшей аппетитным запахом. И раз эти существа не причиняли ей никакого вреда, а, наоборот, угощали вкусными ветками лозы и осины, она, сама того не желая, машинально брала пищу и с жадностью ела, утоляя невыносимый голод.

Она переступила порог новой, пока непонятной для нее жизни, постепенно забывала о той, в которой существовала прежде, почувствовала — именно эти прочные и неподвижные стены надежно защищают ее от всяких опасностей. Сначала ее беспокоил и раздражал этот непривычный, далекий от леса, полный неизвестности мир, который она постепенно познавала. Чуткие ноздри улавливали запах лисы и зайца, барсучка и ежей, птиц. Это были уже знакомые запахи, она не раз слышала их и в лесу, но там каждый из них воспринимался отдельно, а тут все они слились воедино. Затем неожиданно появился волчий дух, особенно для нее ненавистный, напоминавший те времена, когда она убегала, несмотря на нестерпимую боль в ноге, именно от него.

Там, на свободе, среди лесного приволья, они с матерью в таких случаях бросались в чащу, и чужие запахи развеивались, исчезали. Здесь, в хлевушке, от них никуда нельзя было скрыться, к ним следовало привыкать. И, убедившись, что они не таят смертельной опасности, малышка с ними смирилась.

Появление Ляны еще больше приблизило животное к неведомому, когда-то чужому и даже враждебному окружению. Девочка со звонким, мелодичным голоском внесла в ее жизнь что-то светлое и очень приятное, такое, чего малышка никогда не ощущала.

Девочка неожиданно исчезла, и Земфира забеспокоилась, заскучала. Рвалась за ворота, а ее не выпускали. Тревожно кружила по двору, чутко прислушивалась, различала далекие призывы, произносимые приятным голоском: «Земфира!»

Уныло сделалось во дворе. Будто сонные, бродили в вольерах лисички и барсук, птицы сидели нахохлившись, волчата дремали в своей пропахшей волчьим духом клетке. Словно каменные изваяния на древнеегипетских гробницах, застыли ко всему безразличные коты-браконьеры.

Грустно поникли ветвями отягощенные зелеными плодами яблони и груши; огород, в котором поднималась к солнцу, словно опара в деже, буйной листвой зелень, внезапно тоже как-то изменился: осела и приникла к земле вялая листва. Все ждало чего-то, все томилось и млело, объятое предчувствием перемен. Даже солнце и то было не таким, как во все предыдущие дни: укуталось в горячее марево, не светило, а как бы растапливалось и плавилось, словно воск горящей свечи, рождая вокруг такую духоту, от которой и в тени не было никакого спасения. Все живое искало себе надежной защиты. Пташки, раскрыв клювики, млели от истомы; куры, вялые и осоловевшие, купались в песке; скот, искусанный оводами, бежал в село, чтобы укрыться в хлевах.

Положив кое-какую еду зайцам, козочке, не забыв и хищников, юннаты не задерживались в зоопарке. Харитон заглянул к Земфире, подкинул ей в кормушку немного привядшей, пропаренной солнцем травы и убежал со двора. Земфира бросилась было за ним, но, немного поколебавшись, выходить ей из хлева или нет, решила остаться в тенечке. Харитон хлопнул калиткой, и спустя минуту голоса его и Соловьятки слышались уже возле Гастюши; оттуда долетали звуки барахтанья в воде, и Земфира сразу уловила запах речной влаги.

Не показывался во дворе и старый учитель. Андрей Иванович, хотя и любил солнце, сейчас не выносил жары, особенно в те дни, когда парило, когда стояла густая духота. Сердце учителя тогда гулко стучало, его охватывала тревога, он вынужден был принимать лекарства и искать прохладного убежища, укладываться в постель или устраиваться в кресло, отвлекая внимание от тревожных симптомов книгами и журналами.

В этот день читать не хотелось. Он вспоминал внучку, походы и прогулки, которые удалось совершить вместе. Чувствовал, что думы о Ляне, беседы с ней, оставшиеся в памяти, — самые лучшие лекарства в такую пору. Мысли о внучке придавали силы, успокаивали. Ляна уехала, а ему представлялось, будто она здесь, рядом, будто смотрит на него, согревает теплом своих глаз. Уж очень он любил ее! Ему так хотелось, чтобы и она, и Харитон, и Соловьятко, и все-все дети, сколько их есть на свете, были счастливы и никогда не знали того, что познал он, что познали все те, кто пережил ужасы войны. С тех пор прошли десятки лет. Родилось и выросло новое поколение, которое даже не представляет, что такое война, какие она несет страдания людям. Он был готов еще раз пройти через прежние муки, лишь бы их никогда не испытала Ляна и другие дети. Мечтал о том, что и Ляна, и Харитон вырастут в мире и счастье, верил в это. Становилось легче на сердце, когда думал, что скоро и Ляночка, и Харитон станут взрослыми, уважаемыми и почитаемыми людьми встретят двадцать первый век.

Каким он будет, этот век? Что подарит человечеству? Размышляя об этом, Андрей Иванович грустно улыбался. Удивительна все же человеческая мечта, удивителен и сам человек! Когда он, Андрей Громовой, ждал в сыром подвале пули деникинца, то, забившись в угол, думал: дожить бы до дня победы, а уж потом и умереть можно… В партизанском отряде в самые трудные времена, когда смерть подстерегала его, он мечтал: дожить бы до победы над фашизмом, а там и смерть не страшна. Сейчас, старый и немощный, с сердцем больным и своенравным, он, размышляя о судьбе своих внуков, желал одного: дожить до полной победы светлого разума над тьмою, убедиться, что в мире не случится беды, а потом умереть…

Предвечернее тревожное настроение в природе, среди птиц и зверей, среди людей и даже безмолвных деревьев достигло апогея. Дышать стало нечем. Иссохшие листья висели на ветках измятыми тряпками. Солнце так раскалилось, что, казалось, вот-вот из него хлынет, как из доменной печи, огненная лава на истомившуюся, разомлевшую землю…

Но надвинулась тяжелая туча, незаметно накопившая силы где-то за деснянскими лесами и дубравами, исподтишка навалилась на землю, завернула черным одеялом солнце, закрыла небо, до предела насторожив на земле все живое, принесла с собой неимоверную тишину и вдруг разбудила все окрест разбойничьими громами с перекрещивающимися ослепительно белыми молниями, пролилась таким обильным и теплым дождем, что все враз и ожило, и обрадовалось, напилось вдоволь и вольно вздохнуло полной грудью.

Земфира, как и всякое животное, напуганная громом и молниями, инстинктивно забилась в темное укрытие, притаилась в углу, прижавшись к горячей стене в ожидании неминуемого. Но, услыхав плеск живительных дождевых потоков, не удержалась, вышла под ливень, ощутила всем своим естеством то наслаждение, какое после изнуряющей жары приносит всему живому долгожданный проливной дождь.

Ливень быстро налетел, как разухабистое веселье, и так же быстро, просверкав, прогремев, исчез за селом, понес облегчение и радость соседним селениям, изнывающим от жажды полям и лесам, долинам и лощинкам. По селу горланили ожившие петухи, ворковали горлицы на старой-престарой груше. Играли в будке волчата, тонко скулила, сама того пугаясь, лисичка-сестричка, белочки кружились в клетке — ожили все обитатели зоопарка, принялись за свои обычные занятия. В гнезде неуклюже вытанцовывали аисты, стряхивали с крыльев капли дождя.

Земфира кружила по двору. Ее привлекала калитка, она нетерпеливо ждала, когда ее откроют. За воротами шумело приволье; Гастюша манила свежими запахами воды, мокрыми листьями верб и лоз; стлались лесные тропинки. Земфире хотелось после такой очищающей грозы порезвиться на воле. И она дождалась.

Соловьятко, пересидев ливень в хате, выскочил за ворота, засучил выше колен штанины, прошлепав по лужам, прибежал к Андрею Ивановичу: мама, мол, спрашивает — принести что поесть или, может, дедушка с Харитоном придут сами, Мария такую ароматную окрошку приготовила на березовом квасе со свежими огурцами да с вяленой рыбкой, что у Соловьятка даже слюнки потекли. Прежде чем открыть калитку во двор учителя, Соловьятко решил заглянуть в зоопарк, убедиться, что все там живы-здоровы, поглядеть, не оглушило ли кого громом, не залило ли водой. Отворил Соловьятко настежь калитку, а навстречу ему молнией метнулась Земфира, махнула к Гастюше, в один миг погрузилась в парившую воду. Соловьятко понял, что получилось нехорошо, быстро захлопнул калитку. Даже не взглянув на остальных зверей, он побежал к Андрею Ивановичу, быстренько пересказал ему все, что велела мама, и, перепрыгнув через тын, задами направился к отцу в кузню.

Кузнец Марко идти домой не захотел, велел, чтобы ему сюда принесли окрошку. Соловьятко пообещал выполнить желание отца. Похвастался, какой сообразительной стала Земфира: не хочет больше сидеть в хлеву, уже в Гастюше купается.

— Пусть купается! — засмеялся отец. — Нагуляла жирку на дармовых харчах, так, может, и докупается…

Соловьятку стало жутко от отцовских слов. Он не любил в такие минуты отца, понимал, что не должен говорить такое взрослый человек. Молча вышел парнишка из кузни.

До самого вечера Земфира разгуливала в лугах. Школьницы бродили по лугам, собирали щавель, и Земфира смело подошла к ним. Тянулась к рукам. Очевидно, искала Ляну с зефиром.

В надвечерье Земфира переплыла Гастюшу, но в зоопарк не попросилась, побрела по улице. Забрела в кузницу. Кузнецы залюбовались ею, а Марко даже рот раскрыл от удивления.

— Ты смотри, как раздобрела, словно телушка с фермы!

На ночь Земфира вернулась в свое стойло. Все следующие дни умудрялась вырываться на волю, бродила по лугам, заходила на поля, доверчиво приближалась к людям, тянулась к рукам и, не найдя белоснежного шарика, шумно вздыхала и отходила прочь.

В один из вечеров она запропастилась, домой ночевать не вернулась. Наверно, далеко ушла от села. Утро и несколько следующих ночей провела в своем хлеву. А потом неожиданно исчезла, будто в воду канула.

Юные натуралисты тревожились, разыскивали Земфиру повсюду, расспрашивали. Выяснилось, что разгуливала она по лугам и полям, но в последние два-три дня ее никто не встречал и не видел.

Загоревали юннаты. Встревожился Андрей Иванович. Места себе не находил Харитон. Выцвело, расплылось от дождя на двери хлева слово «Земфира». Без лосенка и зоопарк не зоопарк, посетители уходили из него разочарованными…

В Боровом царило настоящее, в самом разгаре, лето.

Это была пора, когда все живое на земле достигает расцвета.

Пустующий зимами и веснами небольшой огород учителя, затененный переплетающимися ветками старых деревьев, в летнюю пору полнился зеленью, которая тянулась кверху, напирала на изгородь, переползала через тын. Тетка Мария, не советуясь с хозяином, от собственной щедрости понатыкала между бороздами и фасоли, и подсолнухов, и тыквы, и маку, и кукурузы, и все это сейчас цвело, сплеталось, заползало на деревья, завязывало длинные зеленые стручки, удивленно смотрело на мир, переползало стежки, превращало огород в джунгли.

Как страж этого безудержного пышного роста, на самой меже возле дороги высилось узловатое дерево в тяжелой, роскошной шубе из листьев, на вершине которого чернело, все в белых потеках, большое и нескладное гнездо аистов, едва вмещавшее большую птичью семью. Старые аисты выглядели сытыми и здоровыми, их перья лоснились. Молодые тоже успели опериться и уже совсем почти не отличались от взрослых, разве что клювы были не такие красивые. Усевшись в гнезде, семья аистов заняла его целиком. Даже удивительно, как это столько черно-белых птиц могло уместиться на таком мизерном островке.

Луга полны трав; куртины густо-зеленых кустов оплетены горошком, ежевикой и хмелем. Странным казалось, что, после того как тут совсем недавно блестели водные плесы, все так буйно заросло зеленью. В ее гуще исчезли круглые и продолговатые луговые озера и озерца, надежно замаскировались в зеленом половодье. Десна спокойно и неприметно текла меж песчаных берегов, думая свою вековечную думу, творя свое вековечное дело.

В полях желтела рожь, бронзовела пшеница, молочной пеной закипала гречиха, под синим небом шелестели травы, одурманивающий запах источал картофель — не поля это были, а живой, драгоценнейший, искуснейший ковер, та самая скатерть-самобранка, что и впрямь давала людям все необходимое для довольства и достатка.

Тетка Мария принесла вечером горшок молодой жареной картошки с мясом, угощала и вела разговор о щедрости земли:

— И откуда оно все берется? Ну так все разрослось, всю землю укрыло! У меня в огороде тыквы такие вымахали, что и вдвоем не поднять. Еще бы немного, и земля б не выдержала…

Харитон уплетал жаркое и мысленно посмеивался над теткой Марией. Десятилетку женщина окончила, физику, химию изучала, а закона Ломоносова не запомнила: из ничего ничего и не получается, материя лишь меняет форму, а масса ее постоянна. Пусть тыквы у тетки какими угодно крупными растут, земля выдержит!

Он был очень доволен своей рассудительностью и в душе гордился собою. Но, как и всякий умный человек, не высказывал этого вслух, ел и помалкивал.

Андрей Иванович тоже ничего не сказал на это — может быть, не расслышал. Стал он немного туговат на ухо, хотя и не признавался в этом. Разлука с внучкой печалила его, угнетала. Он или сидел, погруженный в собственные мысли, или же, удрученный, ходил по саду, не оставляя свою одному ему известную думу. Мария потому и начала разговор о щедрости земли, что хотела отвлечь учителя от невеселых мыслей. Она-то знала — он всегда беспокоится о том, чтобы земля уродила, радуется, если весна и лето предвещают обильный урожай.

Врача Андрей Иванович не вызывал, считал себя здоровым, но доктор — тоже один из учеников Андрея Ивановича — частенько навещал его сам. Подолгу расспрашивал о самочувствии, давал советы, оставлял пилюли и пузырьки с лекарствами. Обычно старик ни к чему этому не прикасался, а если и прикасался, то очень редко.

Чаще всего врач появлялся в предвечернюю пору, после приема больных. О чем они говорили с дедом, Харитон не слышал, своих дел хватало. Он редко в такое время оказывался дома — возился в зоопарке, а теперь еще и размышлял над тем, где искать Земфиру.

Летняя пора для школьников — рай. Ни тебе домашних заданий, ни ранних вставаний, ни боязни опоздать на уроки или быть вызванным к доске, когда не знаешь, что отвечать.

Гуляй все лето, расти, набирайся сил, загорай, чтобы тело стало шоколадным, наслаждайся красотой, одним словом, делай что хочешь! Купайся в Гастюше. Лови на крючок или любым другим допотопным способом в озерках рыбу. Отыскивай в лесу вкусные ягоды. Вышаривать в прошлогодней пожухлой листве и мху грибы — тоже немалое удовольствие. А потом — орехи в лещинниках. Не успеешь оглянуться — яблоки и груши в садах, а там арбузы и дыни на баштанах поспели. Можно устраивать туристские походы на лоно природы — в леса и дубравы, к рекам и озерам. Можно экскурсии — в музеи, по дорогам бойцов и партизан…

Боровским школьникам все это было доступно. Сама мысль, что они могут делать все им угодное, тешила их. И все-таки они больше говорили и мечтали о летних удовольствиях, чем пользовались ими. Могли посещать музеи, плыть туристами по Десне от Бузинного до самого Киева, а то и еще дальше по Днепру — все могли, но для этого не хватало времени. Откладывали до следующего лета, ждали момента поудобнее, жили мечтами о необычных путешествиях и волнующих приключениях. Думали: почувствует себя лучше Андрей Иванович — в поход партизанскими тропами поведет, не одно лето водил он так своих питомцев. Вернутся из отпуска учителя — вспомнят о своих воспитанниках, повезут в Киев, покажут сокровища «Золотой палаты». Говорят, открылась такая в музейном городке Лавры. Все будет!

А пока что всех мучило одно: куда делась Земфира? Без нее и без Ляны стало тихо и грустно в школьном зоопарке. Не только юннаты — обитатели живого уголка тосковали.

— Может, ее волки загрызли?

— А может, чего-нибудь испугалась и куда-то убежала?

Это предположение принималось всеми, рождало надежду, заставляло ежедневно организовывать дальние походы, неутомимо искать.

Лето — благодатное время для отдыха и развлечений, если б ребята не имели воспитателей более бдительных и придирчивых, чем учителя. С последним звонком в школе учителя исчезали: этот уезжал в отпуск, тот отправлялся в путешествие, кто-то брался за науку. Родители же оставались дома и пристально следили за детьми, не упуская ни малейшей возможности занять дочь или сына не развлечениями, но домашней, а то и колхозной работой. Работы такой отыскивалось немало. В огороде и в саду, возле дома хватало всяких занятий; скотину надо было пасти или траву для нее рвать. Полевые работы в колхозе также не минули ребят. Многие родители вполне резонно считали, что ребенка полезно с детства приучать к труду. Неплохо опять же, если он и несколько трудодней к отцовским добавит…

Даже Харитон, человек, можно сказать, независимый, лишенный родительской опеки, и тот все время выполнял определенные обязанности. Дедушка ни к каким работам его не принуждал, но время от времени устраивал аврал в саду или в огороде: то прополоть что-нибудь надо, то яблоки-падалицы подобрать, то подмести дорожки или подгрести во дворе мусор. Дед никогда не заставлял. Он просто-напросто сам принимался за работу. Но разве Харитон не был восьмиклассником, значит, почти взрослым человеком? Разве он не понимал, что если дед взял тяпку или грабли, корзину или лопату, то надо немедленно забрать их в свои руки, строго сказав при этом: «Дедушка, сядьте и отдохните. Я ведь не маленький, чтобы смотреть, как вы гнете спину». А ведь известно, что если делаешь что-либо под теплым, ласковым взглядом, то стараешься выполнить работу так, чтобы заслужить похвалу. Да и самому приятно, когда занимаешься чем-то нужным и полезным.

Харитон хорошо понимал, для чего дед заводил с ним разговор о колхозных профессиях, о машинах, на которых работают комбайнеры и трактористы, шоферы и мотористы. Харитон знал, что наше время — это время техники и каждый более или менее культурный человек должен овладеть моторами. Заговаривал дедушка и о кузнечном ремесле, ремесле почетном. Ведь тот, кто в наш век железа и стали владеет тайнами металла, полезен людям и в селе и в городе, чувствует себя уверенно в нашем беспокойном мире.

Харитон все больше задумывался над тем, что ему следовало бы поменьше рыбачить и купаться, хоть это и приятно, а больше заниматься полезными делами. С некоторых пор он зачастил в кузницу. Соловьятко водил его туда, как к себе домой. Колхозные кузнецы, и прежде всего дядька Марко, хотя он и был мало приятен Харитону — бывает же такое: насколько он уважал тетку Марию, настолько не любил дядьку Марка! — встречали ребят радушно. Харитон не замечал в их советах ни насмешки, ни пренебрежения. Позже догадался: всякий мастер относится уважительно к тому, кто интересуется его профессией.

Соловьятко в кузнице был своим человеком — еще бы, отцовский наследник! А что и Харитон присматривался к их ремеслу, это кузнецам тоже нравилось:

— А, будущая смена! Ну, давайте, давайте, ребята, ежели не шутите. Это ты, Степан, сагитировал друга?

— Приглядывайся, Харитон, — не то серьезно, не то в шутку отзывался Черпак, лицо которого было так измазано копотью, что стало неузнаваемым. — Усваивай наше ремесло. Хлеб кузнеца хоть и труден, но сытен. Тут, голубчик, так: молотком стукнул — копейка, посильнее ударил — рубль.

Харитон внимательно присматривался к чудесам, творившимся на неуклюжей наковальне, возле горна. Не отрываясь следил за работой кузнецов, восхищался их мастерством. В одном сомневался: сумеет ли когда-нибудь сам вот так легко и ловко выхватить железными клещами из раскаленных углей металл и в один миг бесформенный кусок превратить во что-то нужное и полезное людям?

Вечером увлеченно делился своими впечатлениями с дедом, а тот одобряюще кивал головой, хвалил усердие внука, рассказывал что-нибудь о металлах, их удивительных свойствах, да так, что Харитон заслушивался, а утром снова поскорее бежал в кузню, чтобы проверить все это на практике.

Посещения кузницы прекратились, лишь когда исчезла Земфира. Харитон и Соловьятко взялись за розыски пропавшей. Розыски не дали результатов, лосенка нигде не было. Ребят расспрашивали, но они ничего утешительного сказать не могли.

— Жаль, жаль, красивый был зверь!

— Не найдут! — металлическим голосом сказал дядька Марко. — Ежели не волки съели, то кто-нибудь подстрелил. Откормленная была, сытая, а на жирный кусок немало охочих…

Харитону стало не по себе, и он не задержался в кузне надолго. Вернулся домой, повозился в живом уголке, ждал, покуда вернутся отправившиеся на поиски и какие вести они принесут.

Искавшие вскоре вернулись и принесли черную весть.

— Нет больше Земфиры, — сказал председатель юннатского кружка.

У Харитона перехватило дыхание — его ошеломила эта новость. Представить, что случилось с Земфирой, он не мог, но понял: ее нет и никогда не будет…

Утерев кулаком слезы, председатель пояснил:

— Голову нашли за Долгим и шкуру. Какой-то негодяй убил Земфиру…

Не заметили, как наступил вечер, как сгустились сумерки, высыпали звезды, пала на землю живительная прохлада. Потрясенные, сидели на бревне юннаты. По одному разошлись кто куда.

Последним поплелся домой Харитон.

К Андрею Ивановичу в тот вечер заглянул Семистрок. Захотелось побеседовать о том, что завтра в колхозе начинается важная и ответственная работа — покос.

В придеснянских колхозах, как и во всех других, уборка сена — событие. Будет сено — ты настоящий хозяин: корм для скотины — главное. Сегодня корм заготавливается всюду, где это возможно: и силос, и сенаж, и кукурузная сечка, разные концентраты и отходы пищевой промышленности — все идет в дело. Но самый драгоценный корм — луговое сено. И поэтому в колхозах, имеющих заливные луга, сенокос не только важная и тяжелая работа, но и праздник.

Сенокос — дело сезонное. Все заняты на нем, на него бросают всю рабочую силу. Об этом председатель колхоза и говорил со старым учителем, хотя тому и было все хорошо известно. Но существует на свете много такого, о чем слушать и говорить приятно. Так и о покосе. Молодо загорелись глаза у Андрея Ивановича, с лица исчезло выражение усталости и старческого безразличия. Он вновь стал тем Андреем Ивановичем, каким когда-то давно его знали боровчане.

— Непременно приду на луга! — пообещал учитель.

— Да что вы, отдыхайте!

— Належался я и наотдыхался. Косы не потяну, а беседу в час отдыха проведу. Возле озера у Мельничных пересыпов.

— Соберемся. Приходите!

Уже совсем стемнело, когда председатель вышел из дома учителя. На тропинке встретил понурившегося Харитона, сказал ему что-то ласковое, но тот даже головы не поднял. Вошел, стал у порога, не мог смотреть в глаза дедушке. Тот даже испугался, увидев внука:

— Что случилось?

Харитон всхлипнул:

— Земфиру… убили…

Андрей Иванович почувствовал, как что-то словно оборвалось у него в груди. Молча, глядел на мальчишку, шевелил губами, но не мог вымолвить ни слова.

— Я знаю, кто это сделал, — твердо сказал Харитон.

Дед не стал расспрашивать. Он тоже знал, кто мог поднять руку на беззащитное существо.

Боровое проснулось рано. Его разбудил раздававшийся в каждом дворе звон старательно отбиваемых кос. Во время покоса в ход шла вся техника: косилки, конные грабли, ну и, конечно, не забывали о старых дедовских косах и граблях. Небо над деснянскими лугами было безоблачно, горячее солнце быстро высушивало траву, и председатель колхоза стремился как можно быстрее завершить одну из самых трудоемких работ.

Раненько встал и Марко Черпак. На покос он мог и не идти — кузнецам и в кузнице дел хватает. Но не таков был Марко, чтобы прозевать десятую копну, обещанную каждому, кто выполнит норму на уборке сена.

Он старательно отбивал и без того острую, будто бритва, косу, а Мария укладывала в торбу еду и робко у него допытывалась:

— Сам будешь сено сгребать или мне пособить?

— Не велика барыня, не переломишься, если какую копну нагребешь.

— Лен у нас заглушило, пропалываем…

— Не уйдет твой лен!

— Лен, сам знаешь, культура…

— Не талдычь! Сказал — значит, делай.

Мария умолкла — кто знает, обиделась на мужа или нет.

Сердиться на хозяина ей запрещалось. Марко в семье был строг, приходилось молчать. Во всяком случае, она прямо не высказывала того, что думала, что хотела, а если и пыталась, то только намеками.

Отзвенела на Черпаковом дворе коса, положили ее вместе с косовищем и точильными принадлежностями. Мешок с харчами был приготовлен на завалинке. Марко переоделся в белую полотняную рубаху, расстегнутую на груди, в парусиновые штаны, приобретенные вскоре после женитьбы и залежавшиеся до того, что их можно было носить разве что на работу. Надвинул на коротко остриженный ежик соломенную шляпу.

— По прежним временам запряг бы конягу в телегу, положил бы все это да и ехал бы словно пан. А теперь на горбу должен переть…

— Так не ходил бы, — несмело отозвалась Мария, — не ворчал бы понапрасну…

— Не талдычь!

— Да на что оно нам, это сено? Вон еще позапрошлогоднее на чердаке лежит.

— Не помешает! Коли есть возможность урвать копну-другую, то рви…

Мария сокрушенно вздохнула.

Марко, почувствовав полную победу над женой, становится мягче, бросает снисходительный взгляд на нее: что ни говори, а хорошая у него жена — красивая, ласковая, послушная, покладистая, рассудительная, слова поперек не молвит.

Со вздохом Марко снова вспоминает времена, когда на покос ездил с отцом в телеге, не тащил на плечах тяжелый мешок и косу.

— Ежели хорошенько пригреет да высушит, после обеда возьмешь грабли, прибежишь на часок, поворошишь сено. Я попробую рекорд поставить. Договорился с завхозом, что один косить буду, отхвачу гектарчика два. Не желаю, чтоб кто-нибудь под ногами путался, ведь теперешние косари слабаки…

— Не отрывался бы, Марко, от людей…

— Опять заталдычила! — недовольно буркнул Марко, хотя в душе зла на жену не имел, наоборот — даже расчувствовался, что она так о нем заботится. — Сама знаешь, какие теперь косари. Тот стар, тот мал, не дорос. Смотри, еще и Громовой-Булатов за косу возьмется, вчера заходил к нему председатель…

— Не до косьбы Андрею Ивановичу.

— Да. Сидел бы уж в холодке, так не сидится…

Так, бормоча себе под нос, Марко вышел за ворота и, словно наколдовав, тут же на стежке повстречал Андрея Ивановича.

Громовой-Булатов тоже проснулся на рассвете. Его разбудил дружный звон отбиваемых кос, клекот аистов и воробьиный гам за окном. Лежал, полузакрыв глаза, в душу вливалось что-то приятное, почти забытое. Покос он любил с детства.

На лугах раздавался знакомый шум косилок, приглушенный гомон людских голосов, доносился перезвон стальных кос. Андрей Иванович загляделся на тихую гладь Гастюши с синеватой дымкой над нею, улыбался белым лилиям, что выныривали на поверхность, боясь пропустить восход солнца…

И вот лицом к лицу столкнулся с кузнецом Марком Черпаком.

Первым, как и положено младшему, поздоровался Марко:

— Доброе утро, Андрей Иванович!

Украдкой насмешливо взглянул на учителя — сколько живут здесь, не было между ними доверительных отношений. Хоть и нельзя сказать, что Марко не любил своего учителя, однако относился к нему с той непонятной задиристостью, которую можно оправдать только у ребенка. Андрей Иванович тоже смотрел на Марко иначе, чем на других своих питомцев, будто не замечая, что тот уже не мальчишка, а мужчина в расцвете сил.

— А, здравствуйте, Марк Степанович!

Марко неожиданно для самого себя растерялся. Его сбило с толку, что учитель обратился к нему так почтительно.

— Что это вы… Недостоин я такого величания…

Марко Черпак ошибся. Сказал не то, что должен был сказать. Редко кто называл его по отчеству, и он просто растерялся.

— Да неужто? — сразу ухватился за эти его слова Андрей Иванович, словно за конец ниточки. — Это почему же недостоин?

Черпак почувствовал, что допустил оплошку, в невыгодном свете предстал перед учителем, но, стараясь выкрутиться, опять сказал не то, что следовало:

— Мы, знаете, люди темные…

— Пора бы и просветиться. Не в джунглях живем, меж людьми крутимся. Газеты читаем, телевизионный шест торчит над крышей…

Все это прозвучало как откровенная насмешка, и Марко Черпак сразу опомнился, растерянность с него будто рукой сняло.

— Ежели кого с малолетства неправильно учили, то ему и взрослому ни радио, ни телевизор не помогут…

Андрей Иванович сразу понял, в чей адрес это было сказано. Пристально посмотрел на Марка, стараясь поймать его взгляд.

— Думаешь, жеребята родятся без лысины? Напрасно так считаешь. Лысина у коня — это одно, а что в черепной коробке у человека остается — это уже дело другого рода. Человек потому и называется человеком, что всю жизнь обогащается духовно, совершенствуется, достигает вершин…

— Вы, Андрей Иванович, такую науку тут развели, что моей темной голове и не постигнуть…

— Жаль, что не постигнуть. А надо бы!

Глянуть со стороны — идут по-над Гастюшей двое лучших друзей, обожаемый учитель и любимый ученик. Один несет на плече косу, спешит на работу, а другой прогуливается, дышит утренним воздухом, провожает на луг товарища. Невозможно было со стороны заметить, что шли двое людей, которые ни единой клеточкой своего «я» не принимали друг друга.

Над лугами кружили аисты. Это молодняк вставал на крыло, учился летать. Летали радуясь, быстро уставали и после короткой передышки снова взмывали в небо. В небесной голубизне размеренно и привычно гудел самолет. Здесь проходила трасса из Киева на Москву, и воздушные лайнеры беспрерывно шли на такой высоте, что на них и внимания не обращали.

Некоторое время учитель и его бывший ученик молчали, каждый думал о своем. Андрей Иванович на какое-то мгновение даже забыл, что рядом с ним идет Марко Черпак. Ему вспомнились давние, забытые времена, когда он, еще молодой учитель, горячо агитировал боровчан за новую жизнь, доказывал, что придет время, когда в небе и на земле, на воде и под водой будут трудиться машины, когда жизнь станет разумной и прекрасной. Маленькие его питомцы в это верили, взрослые недоверчиво улыбались. А он знал свое, убеждал — доживем до поры, когда всего будет вдоволь: и хлеба, и к хлебу, и одежды, и тканей, а главное — не будет недостатка в знаниях, в светлых головах.

Андрей Иванович верил всегда, что все зависит от самих людей. Он был убежден: человек, если захочет, может творить чудеса, а может и сам себе причинить вред. И сейчас, в конце жизненного пути, он верил, что добрые дела только начинаются, что скоро люди на земле заживут, словно в сказке, и сказка та будет не фантазией, а живой действительностью, и сотворение этой действительности зависит от самих людей.

Марко тоже думал, но мысль его не была такой крылатой, как у учителя. Была она куцая и трусливая, словно заяц. Прикидывал про себя: знает Андрей Иванович, что именно он, Марко Черпак, съел мясо лосенка или нет? Известно ли старому учителю, что и сам он отведал этого мяса, или неизвестно? Будто бес подзуживал сказать Громовому, что и он ел лосятину, ел и не умер; доказать, что на свете существуют два разных понятия: слово и дело; одно — на словах заботиться о природных богатствах и ресурсах, а совсем другое — прикладываться к этим ресурсам, отрывать для себя некоторую их долю.

— Да, говорят, будто урон в вашем хозяйстве получился, Андрей Иванович? — хитро блеснул он глазами в сторону учителя.

— А? Что? — очнулся Андрей Иванович от своих дум. — Урон, говоришь?

— Да лосенок будто пропал…

Андрей Иванович тут же интуитивно сообразил, к чему этот вопрос, и упорно посмотрел на Марка:

— Не рисуйся, Марко, нечем тут рисоваться. Браконьерство остается браконьерством, независимо от того, поймали виновного или ему посчастливилось выкрутиться.

— Не понимаю, к чему клоните, Андрей Иванович…

— Что же тут понимать? Разве это секрет, что лосенком поживился Марко Черпак? Это ми для кого не тайна…

— Вы уверены? — как-то испуганно спросил Марко, бросив злобный взгляд на учителя.

Громовой-Булатов был спокоен и сдержан, как всегда, разве стал чуть бледнее обычного. Марко видел — Андрей Иванович все знает, он докопался до правды, он учитель, от него не спрячешься. И его взяла злость — пусть он был учителем в те давнишние времена, пусть тогда нельзя было спрятаться от Андрея Ивановича, но какое право он имеет сейчас?..

— На словах мы все праведники, все законники! А на деле — каждому подай мясца. Вы, Андрей Иванович, тоже лосятинкой лакомились, ей-ей, лакомились. Не отпирайтесь, ей-богу правда!

Черпак захлебнулся беззвучным смехом. Он был доволен собой, был убежден, что Громовой-Булатов не сообщит никому о его браконьерстве, поэтому не придется отвечать перед законом за этого никчемного лосенка. Да, наконец, если б и пришлось отвечать, он согласен штраф уплатить, даже денег не пожалеет на то, чтобы хоть раз в жизни увидеть этого праведника и правдолюбца вот таким растерянным и уничтоженным!..

— Вот видите, Андрей Иванович, как оно получается! Совсем не так на деле, как на словах. На словах все мы святые да божьи, а коснись дела — каждому свежатинки охота…

Учитель будто не слышал этого наглого хихиканья. Только на лице его еще глубже прорезались суровые морщины. Не взглянув на Черпака, он глухо спросил:

— Мария об этом знала?

Черпак перестал смеяться. Подсознательно понял, что в этом поединке он проиграл, что выглядит сейчас жалким и ничтожным человеком. Испуганно зыркнул на строго сведенные брови учителя, внутренне вздрогнул. Много бы он сейчас дал за то, чтобы слова, сказанные им по глупости минуту назад, не были произнесены.

— Ничего она не знает… Она…

Черпаку не хватало слов. В один миг дошло до сознания, насколько он ничтожен в сравнении с женой, а в особенности рядом с Андреем Ивановичем, к которому его всю жизнь тянуло словно магнитом и из-под могучей власти которого он так хотел высвободиться.

— Оно известно, хоть и лосенок… — начал было он виновато, надеясь, что все как-нибудь уладится. — Зверь, одним словом, не мы, так другой кто… Не бывает же такого, чтобы дичина своей смертью умирала…

Понурив голову, оскорбленный до глубины души, безразличный ко всему, шел Андрей Иванович. Обида сдавила горло, сжимала грудь. Нет, не на Марко, не на какого-то определенного человека гневался он. Он и сам не мог понять, что его угнетает, колет в сердце. Никого не хотелось ни видеть, ни слышать. Перед глазами стоял лосенок, доверчивое существо, случайно спасенное человеком, та самая Земфира, поверившая в людскую доброту, доверившая свою жизнь людям и так жестоко обманутая ими. На миг представил себе тот момент, когда Земфира доверчиво подошла к Марко, к его рукам, учуяв, что они пахнут хлебом. Не угощение она получила — над ее головой блеснула молния…

Андрей Иванович даже зажмурился, представив это, почувствовал, как что-то тяжелое подкатило к горлу, сдавило грудь. Но он шел, сосредоточенно глядя перед собой на тропу.

Марко виновато плелся позади. Коса сделалась тяжелой, какой-то горячей. Теперь он понял: не столько из-за своего поступка, сколько из-за того, что так цинично повел о нем разговор, он навсегда утратил уважение своего учителя, которому всю жизнь хотел подрезать крылья, но в то же время никак не мог выйти из-под его влияния, хотел во что бы то ни стало принизить его, скомпрометировать и вместе с тем не мог избавиться от невольного чувства уважения к нему и даже любви, жившей тайно на самом дне его существа. Марко не боялся, что учитель сообщит о его преступлении, знал — этого не случится. Ему было бы легче, если б это произошло; больше того, это бы стало спасением для Черпака, моральной основой для самооправдания. Учитель на него не пожалуется. Он просто вычеркнет, он уже вычеркнул его из своей жизни, не считает больше Марко Черпака за человека.

— Она же дикая, ничейная, одним словом! Не я, так кто-нибудь другой…

Марко походил на пройдоху-школьника, который нашкодил, а теперь сам не знает, как оправдаться, как снова завоевать уважение и доверие.

— Они хотя и лоси… Писали, что дать им волю, то недалеко и до беды… Они ведь такие, что…

Андрей Иванович шел, не прислушиваясь к этому комариному писку, шел, низко склонив голову, молчал. И его красноречивое молчание сильнее каких бы то ни было слов не то что терзало — изничтожало Черпака. Случилось то, что нередко происходит с людьми. Бывает — живет, живет человек, не замечает чего-то, не видит и только в какой-то момент, в какую-то необычную минуту поймет то, что следовало понять давно. Марко Черпак как-то вдруг сразу увидел всю низость своего поступка. Он только сейчас осознал, на что поднял руку. Произошло чудесное, когда ломаются установленные, привычные нормы существования, когда рождается нечто новое, неизведанное. К детям, к людям потянулось доверчивым и добрым сердцем вольнолюбивое существо, завязалась непостижимая и величественная дружба между человеком и зверем, возникло такое, что никому разрушать не дозволено.

А колхозный кузнец, человек, почитаемый и признанный всеми в селе, и не только в своем, — Марко Степанович, как назвал его сегодня учитель, — поднял на это руку, подрубил под корень то, что уничтожать не имеет права ни один человек, если он только человек.

Марко почувствовал во рту горечь.

— Не думайте, Андрей Иванович, я могу и штраф… и что угодно…

Учитель не остановился, не оглянулся. Будто не слышал этих запоздалых слов раскаяния.

Марко какое-то время топтался на месте, раздумывая, идти ему на покос или догонять учителя, который то ли не слыхал его слов, то ли не хотел слышать. Сегодня Марко не способен был делать что-либо. И он, постояв, подумав, вздохнул и повернул обратно домой. Коса, лежавшая у него на плече, показалась такой тяжелой, что он еле донес ее до двора.

Кто сказал, что летом у школьника нет дел? Такое мог сказать только тот, кто либо сам никогда не учился в школе, либо позабыл все на свете, даже то, что он был когда-то ребенком.

У школьника, если говорить откровенно, если он, безусловно, настоящий школьник, в летнюю пору дел не меньше, а то и больше, чем у взрослого.

Вот хотя бы тот же Соловьятко. Родители еще спят, а он на ногах. Сам бы, может, и не проснулся, но Харитон через открытое окно так пощекотал пятку, что Степан вскочил как помешанный. До восхода солнца еще далеко, лишь восток заалел, аисты только что пробудились и заклекотали в гнезде, а Соловьятко, сладко позевывая и протирая кулаком заспанные глаза, уже шел, крепко держал банку с дождевыми червями. На них, извивающихся и красных, рыба замечательно идет.

Держал Соловьятко в посиневшей руке банку и думал горькую думу об участи школьника. Все, вишь, спят, а он, Соловьятко, мамочкин сыночек, должен копать червяков, плестись ни свет ни заря в луга, изнывать у озера, ждать — клюнет или не клюнет? Потом надо спешить домой, застать маму лишь для того, чтобы получить задание: весь день присматривать за свиньями, курами, утками и другой живностью. А еще ведь необходимо забежать в школьный зоопарк, и побывать на покосе, и от ребят, что на выгоне в футбол гоняют, не отстать, корову вечером загнать, мать и отца, когда вернутся с работы, встретить, кинофильм в клубе не прозевать, по селу после этого побегать… Да тут, если перечислять все, что за долгий летний день должен переделать Степок, то и дня не хватит, надо кусок ночи прихватить, хотя длиной летняя ночь — с заячий хвост.

У Харитона работы и ответственности было вроде бы меньше, чем у Соловьятка, однако так казалось только на первый взгляд. Он, правда, не кормил свиней и не встречал вечером корову, но это еще ничего не значило. В дедовом саду жили пчелы, и, хотя склонностей пасечника Харитон не имел, улья обходил за сотни шагов, все же время от времени эти пакостные насекомые, видно, за что-то невзлюбившие хлопца, умудрялись причинять ему много неприятностей, так и норовили ужалить. Харитон этого очень боялся. Да и кому понравится нестерпимая боль и такой вид после пчелиного укуса, что хоть на улицу не показывайся? Не побежишь же на люди, если тебе губу разнесет или бровь вздует до того, что глаз совсем заплывет. Самому в зеркало смотреть на себя противно, а что говорить о посторонних?

Было у Харитона немало и других хлопот. Как-то так получилось, что именно он, Харитон Колумбас, сделался главным смотрителем школьного зоопарка. Юннаты жили далеко, приходили только в свободное время, а он — рядом, животные все время находились у него на глазах, мог ли он оставаться к ним безразличным?

Ни свет ни заря Харитон уже спешит на рыбалку. Ведь коты-браконьеры, хоть и сидят тихо-смирно, равнодушно посвечивая зелеными глазами, вовсе уж не так безразличны к своей судьбе. Браконьерствовать им запрещено, а мясца, рыбки хочется. Видели б вы, как они оживают, почуяв запах свежей рыбы! Становятся на задние лапы, широко раскрывают глаза, хвосты задирают, мяукают нежно, спины выгибают покорно, трутся о стенку вольера, ждут не дождутся, чтобы им рыбку бросили…

Сегодня рыба клевала плохо. Харитону удалось выманить со дна озера две или три рыбешки, а Соловьятке совсем не везло: не брала, и всё тут. Со слезой в голосе Степан жаловался на невезение, на черную рыбью неблагодарность, а когда Харитон на него прикрикнул, чтобы не распугивал рыбу, замолчал и только обиженно шмыгал носом, сердился неведомо на кого — то ли на Харитона, то ли на рыбу.

Уже к позднему завтраку, не столько усталые, сколько разочарованные, приплелись рыбаки домой. Харитон подался на двор дразнить котов окунями, а Соловьятко, молчаливый и опечаленный, понес домой удочки.

Завтрак, по обыкновению, ждал Харитона. На столе под чистеньким рушником — кувшин молока, пышные оладьи, стакан со сметаной. Харитон проголодался, даже живот подвело. Ел с той же жадностью, с какой коты-браконьеры только что истребили убогий улов. После завтрака он обычно беседовал с дедом.

Сегодня дедушки дома не было. Харитон вспомнил, что вчера вечером к ним наведывался председатель колхоза. Догадался, что дед на покосе, и сам поспешил туда.

Солнце поднялось высоко, когда он выбрался за Гастюшу, очутился в лугах, где кипела работа. В Боровом, где он жил не так давно, Харитон знал всех школьников, со взрослыми же был знаком еще мало. Но его притягивал коллектив, общая работа, ему скорее хотелось попасть к косарям. Для того чтобы до конца влиться в людскую массу, ощутить себя здесь не лишним, следовало разыскать дедушку. С дедушкой он где угодно чувствовал себя своим человеком. Ведь он был его внуком, а это значило, что для каждого из боровчан становился своим, необходимым.

Андрея Ивановича оказалось нелегко разыскать. Это не беспокоило Харитона. Нужно только спросить, и люди подскажут, где дедушка. Он, конечно, не косит и не сгребает сена, но где-то здесь, среди людей.

Наконец Харитон увидел журавлиный клин косарей. Ритмично, слаженно взмахивая косами, они укладывали траву в высокие ряды. Тревожить их было нельзя, пусть работают. Можно было постоять, полюбоваться, дождаться, когда закончится прокос, когда медленно пойдут косари в обратную сторону, чтобы стать снова друг за другом. Харитона завораживал слаженный, энергичный трудовой ритм. В такие минуты он забывал обо всем, наблюдая, как красиво и величаво трудятся люди.

Поодаль, за долиной, кто-то косил, отделившись от остальных. То был кузнец Марко, и Харитон направился к нему.

Марко Черпак косил в одиночку. Работал вдохновенно, в полную силу, валил траву в высоченный ряд, делая такой широкий прокос, будто тут не косарь прошел, а некий неизвестный в сельском хозяйстве агрегат. Одетый во все белое, он был похож на пришельца с другой планеты, разве что косу обычную в руках держал да хекал по-обычному, хотя и натужно, будто не косил, а бил в кузне тяжелым молотом.

Дома он не остался. Когда вернулся ко двору, Мария уже ушла на работу. Крикнул Степка, но и того куда-то унесло. Хата была пуста, во дворе никого. Впервые в жизни он почувствовал себя одиноким, забытым и никому не нужным.

«Подвернулся же под руку мне этот старый чудак! — досадовал он. — Развел с ним тары-бары про лосенка, будь он проклят. Началось с шутки, а смотри, куда повернуло, даже не думал, что так получится. Нет, голубчик, коль ты кузнец, то лучше молча бей своим молотом, а не встревай в разговоры с учителями, да еще с такими, как Андрей Иванович…»

Он сновал по двору, бродил в огороде, в огурцы почему-то залез, не насобирал, а ботву вытоптал, будет теперь ему от Марии. Ушел с огорода. На душе творилось что-то невероятное. «И дернуло же дурака за язык про лосенка сболтнуть, молчал бы лучше! Да и нужен он больно, лосенок тот, можно было и без него обойтись».

Вытянул из колодца ведро холодной воды, вылил в корыто — куры сбежались, поросенок подошел, стали пить. Оголился до пояса, ополоснулся ледяной водой. Полегчало малость. Забылась на время неприятная стычка с учителем. Вспомнил, что шел на луга сенца покосить.

Косари уже успели наработаться. Марко не стал косить вместе со всеми. Люди сразу разгадали его задумку — избегает Марко компании, вздумал тройную норму выполнить за один день, накосить столько, чтоб на всю зиму хватило.

Марко махал косой с такою силой, как другим и не снилось. Пока они проходили один прокос, Черпак успевал сделать два. И не потому, что ставил перед собой такую цель. Просто не мог отогнать неприятные, болезненные мысли. Захваченный ими, работал, как трактор, неутомимо, без устали.

— Добрый день, дядька Марко! — поздоровался Харитон.

— А? — как бы очнулся Марко. — Что ты сказал?

— Дедушку не видели?

— Кого?

— Дедушку…

— Нет, нет, не видел, — отмахнулся Марко и снова занес над травой косу, снова погрузился в свои думы, тут же забыв и о Харитоне, и его вопросе.

Дедушку Харитон нашел уже в обеденную пору. Андрей Иванович, обойдя луга, пришел в дубовую рощу, где косари оставили котомки с едой и куда они собирались сейчас.

Уставшие, они бросились купаться, и Харитон тоже бултыхнулся в озеро, плавал, нырял, пытаясь достать руками песчаное дно. Появился председатель колхоза, перекинулся словом с Андреем Ивановичем, стал созывать колхозников.

— Эй-эй, косари-гребцы, давайте сюда! Пока обед привезут, Андрей Иванович расскажет что-нибудь интересное…

Все, кто был на лугу, еще в школе слушали Андрея Ивановича, любили своего учителя. Харитону хотелось знать, что скажет косарям дедушка. Ему было приятно видеть, как уважительно прислушиваются люди к каждому его слову.

Он оделся, вытер лицо, волосы оставил мокрыми — пусть сохнут на горячем летнем ветру, подошел к дедушке, собираясь о чем-то спросить, но увидел, что тот задремал, привалившись к травяному валку. Харитона удивила бледность его лица, полуприкрытого соломенной шляпой. Внук сел поодаль, решил не беспокоить деда.

Подошел Гаврило Адамович, начал было о чем-то говорить, но тут же остановился, с тревогой посмотрел на учителя.

— Задремал дедушка? — и подмигнул Харитону.

— Не знаю…

В дубраве бурлил людской водоворот, слышался смех, гомон, как бывает всегда, когда соберется в одном месте много народу. Кто-то уже допытывался, почему не начинается беседа, и Гаврило Адамович обратился к учителю:

— Андрей Иванович, вы не спите?

Учитель молчал.

Председатель колхоза склонился над ним, заглянул в лицо.

Учитель был бледен, глаза закрыты, рот плотно сжат.

Громовой-Булатов шевельнулся, не открывая глаз, глухо простонал. Харитон знал, что с дедом случается такое, когда ему очень плохо. Знал это и председатель, он тревожно крикнул в толпу:

— Врача здесь нет?

Врача не было. Первым спохватился Харитон. Не раздумывая, он вскочил, бросился в село. Бежал, натыкаясь на пни, путаясь в траве, бежал, не ощущая усталости. Задыхался, но не замедлил бега, наоборот, бежал все быстрей; верил, что успеет, и доктор, который уже не раз вовремя оказывал дедушке помощь, поможет ему и сейчас.

Харитон был еще очень юн и так верил в медицину, что считал ее способной побеждать самое смерть.

Всего мог ждать Харитон, только не этих слов:

— Собирай вещи, завтра вылетаем.

Так сказал дядя Вадим, Вадим Андреевич, сын Андрея Ивановича, Лянин отец.

О Вадиме Андреевиче Харитон слышал не раз, видел его на фотографии, Ляна ему уши прожужжала о своем любимом папочке, но встретился с ним Харитон впервые, когда директор Новотуржанского завода с женой Клавдией Макаровной приехал на похороны отца. И хотя Харитон был потрясен внезапной смертью дедушки, он все-таки с каким-то особенным интересом ждал приезда дяди. Тот представлялся ему человеком необыкновенным, молчаливым и строгим исполином, недоступным, загадочным, способным творить такое, чего не могут другие, обычные люди.

Вадим Андреевич оказался самым обыкновенным, очень похожим на дедушку Андрея. Он был еще молод, вернее, выглядел моложе своих зрелых лет. А что был молчалив, так это точно. Но эту молчаливость, как потом решил Харитон, вызвали сами обстоятельства. Не предполагал Вадим Андреевич, что отец так скоро и так внезапно умрет… Жить бы да жить Андрею Ивановичу, а он взял да умер.

Люди потом рассказывали, что видели старого учителя на лугах возле Десны. Бродил он по тропкам давнего детства, словно прощаясь со всем, что окружало его.

Обо всем этом соседи и односельчане вместе и в одиночку по нескольку раз в день наперебой рассказывали сыну. И чем больше рассказывали, тем более легкой представлялась отцовская смерть, такая выпадает одному из миллионов. Вадим Андреевич терпеливо выслушивал все эти рассказы. В глазах его, больших и лучистых, поселилась глубокая грусть, в уголках губ застыла болезненная улыбка, высокий лоб прорезали три глубокие морщины, и все это как-то сразу, в один день состарило человека.

Вадим Андреевич не плакал, не убивался. Харитону сперва показалось, что он и вовсе не был огорчен смертью отца. Это вызвало скрытое негодование в душе Харитона. Он не мог понять, как это родной сын не переживает смерти отца, в то время как для него, Харитона, померк белый свет. Ему больше понравилась Клавдия Макаровна, женщина видная, чем-то похожая на Ляну, мягкосердечная, душевная, ходившая все время с красными от слез глазами.

Но Харитон быстро переменил свое мнение о дяде Вадиме. Он увидел, что наедине с собой Вадим Андреевич места себе не находит, ночи напролет бродит, будто тень, в саду, ни на минуту не смыкает глаз… И Харитон впервые задумался над тем, что человек, не способный плакать и раскисать, гораздо труднее переживает горе.

При первом знакомстве дядя Вадим не сказал Харитону ни слова, будто и не заметил его, не признал за родного. Однако оказалось, что он, хоть и видел племянника впервые, знал о нем, считал родным и близким. Харитон ощутил это, когда Вадим Андреевич окинул его пристальным взглядом, и взгляд этот сразу потеплел, сделался сочувственным. Дядя Вадим положил ему на голову свою руку, и Харитон весь как-то сжался, потому что никогда не касалась его такая добрая мужская рука. Сперва он чуть было не увернулся от этого прикосновения, но почувствовал и понял, что его приголубила родная рука, тепла и ласки которой не нужно чураться. И Харитон, сам не зная, как это случилось, припал лицом к груди Вадима Андреевича. Припал всего на минутку, а почувствовал, что ему теперь на всю жизнь хватит этой опоры и защиты. Дядя легко взъерошил ему волосы, тихо произнес:

— Ничего, Харитон, как-нибудь проживем…

До сегодняшнего дня Вадим Андреевич не обмолвился с Харитоном ни единым словом, но пареньку вполне было достаточно этого «как-нибудь проживем».

Хлопец понимал, что перед несчастьем, перед лицом безвозвратной утраты Вадим так же беззащитен, как и сам он, Харитон. У обоих тяжелое горе, которое не высказать, не облегчить ничем. В такое время не нужны слова, а потому и сам он молчал, бродил с окаменевшим лицом и плотно сжатыми губами. Он не мог ни говорить, ни плакать, ни есть, ни пить. К нему обращались люди, произносили слова сочувствия, а он почти ничего не слышал; если же и слышал, то никак не мог сообразить, зачем все это говорится, для чего. Интуитивно чувствовал, что среди всех людей, окружавших его в эти дни, самым понятным и близким был дядя Вадим. Потому что он тоже молчал. И Харитон, сам того не замечая, тянулся к дяде; эта близость поддерживала его. Он был уверен, хоть о том и не думал, что только рядом с дядей у него достанет силы перенести случившееся.

Дедушка уже не побывал в родном доме. Прямо с луга его отвезли в больницу, снарядили в последний путь. Уложили в гроб, обитый красным сатином, поставили в сельском Доме культуры, украсили венками. Боровчане и жители соседних сел тихо проходили мимо, скорбно глядели на старого учителя, запоминая каждую черточку его лица, такого знакомого, ко теперь неподвижного, отчужденного.

Харитон стал рядом с дядей Вадимом. Спокойствие дяди передалось и ему, дядину боль он чувствовал в своем сердце. Стоял и думал о том, как удивительна жизнь, как много в ней необычного. Не мог понять, зачем существует смерть. Жил на свете мудрый и добрый учитель Андрей Иванович Громовой-Булатов, учил детей, а когда настало для отчизны лихое время, воевал за нее. Вырастил детей, дождался внуков. Разве они с Ляной не любили деда? Разве люди в селе не уважали своего учителя? Или, быть может, врачи не все сделали, чтобы защитить его от коварной болезни? Все делалось, чтобы дедушка жил и радовался жизни, а он… Лежит в траурном зале, отдыхает после многих трудов, а потом отнесут его на кладбище. И уже никогда-никогда не будет на земле учителя Громового-Булатова Андрея Ивановича, никогда не будет у Харитона такого славного дедушки…

Харитон еще не задумывался над тем, как будет жить дальше, не до раздумий было, но подсознательно чувствовал, что попал в безвыходное положение, в такой тупик, из которого нет выхода. Один-одинешенек остался на свете.

Харитон не думал о своем будущем. Он был подавлен невыносимой тяжестью внезапного горя и все же интуитивно ощущал, что он теперь неотделим от дяди Вадима, который стал для него тем, кем совсем недавно был дедушка.

Все, что свершилось после, проплыло, будто в тягостном сне. Он, подобно любому из сельских ребят, бывал на похоронах, видел, как из той или иной бузиновской хаты всем селом выносили гроб, что плыл потом к высокому белопесчаному холму, чтобы исчезнуть в нем навсегда. С болезненным любопытством смотрел он на это, стараясь пробраться к самой яме, но все это быстро забывалось, хотя и жутко становилось, как вспомнишь. Тогда он присутствовал на похоронах хотя и знакомых, но чужих для него людей. В этот раз хоронили дедушку Андрея. На сельском кладбище, у самой дороги, неподалеку от большой липы, его могила. Ее сразу не стало видно из-за выросшей на ней горы венков и цветов. Пожалуй, не было в селе человека, который не принес бы цветы своему учителю. Долго не расходились люди, до самого вечера. Приходили одни, уходили другие, а они трое — дядя Вадим, тетя Клава и он, Харитон, — стояли возле этой горы из цветов неподвижные, словно бессменные часовые.

Уже когда совсем смеркалось, Вадим Андреевич снова положил руку на голову Харитона и, поддерживая под локоть жену, повел их с кладбища. Именно в этот момент, когда они, усталые и молчаливые, возвращались к дедову дому, Харитон понял, что он, подобно ветви дерева, принадлежит к семье Громовых, что никакая сила не отторгнет от нее, разве что сами они о нем забудут.

Они о нем не забыли. «Собирайся, поедем с нами». Услышать такое приглашение было огромным счастьем, и он готовился ответить на него.

Времени для раздумья у него оставалось два дня. Дядя с тетей не выходили из дома, старательно просматривали дедушкин архив, привлекли к этому делу и Харитона. Внимательно разглядывали каждую фотографию. Их у Андрея Ивановича оказалось очень много; несколько ящиков в рабочем столе были заполнены фотокарточками разных лет. Просмотрели и перечитали все бумаги, подшитые в папках, и те, что лежали стопками в книжных шкафах. Некоторые фотографии и письма Вадим Андреевич откладывал, связывал в отдельные пачки. Только когда вся эта кропотливая работа была завершена, Харитон узнал, для чего все это делается. Оказывается, руководители колхоза решили здесь, в доме Андрея Ивановича, устроить музей, над которым брала шефство Боровская средняя школа. Материалы, сохранившиеся в архиве учителя, должны были стать основой музейной экспозиции. Вадим Андреевич отбирал лишь фотографии и семейные письма; все остальное, имевшее какое-то общественное значение, передавалось будущему музею.

В отдельную папку Харитон сложил все фотографии мамы — те, что были в его комнатке, и те, что сохранились в бумагах деда. Их набралось немало. Но до последнего часа он не знал, на что решиться ему самому. Вернуться в Бузинное, на родное пепелище, к аистам, каждое лето жившим на дубу? Но он не был уверен, живут ли они там — ведь в эту пору молодняк подымался на крыло и семейство аистов, покинув гнездо, могло отлететь на луга. В маминой хате жила учительская семья. А может, податься к дядьке Евмену Горопахе?

При воспоминании о Яриське у него запылали щеки. Быть может, действительно зря он рассердился на девчонку, пристал к ней с тем вопросом? Разве легко отвечать на такие вопросы? Нет, он, пожалуй, поступил опрометчиво. Яриська относилась к нему как настоящий друг, а он…

Харитон только вздохнул тяжело. Да, неумно все получилось, но раскаиваться теперь поздно. Яриська давно убедилась, что он дуралей, и, конечно же, говорить с ним теперь не пожелает. Если б захотела, то наведалась бы в Боровое. Ведь многие из бузиновцев приходили в их школьный зоопарк, а она носа не показала. Значит, так тому и быть. К дядьке Евмену дорога ему заказана…

Думал, думал Харитон и решил, что лучше всего пойти куда глаза глядят: отправиться в Киев, попробовать учиться, а то и на работу устроиться. Свет велик, найдется и ему место. Главное — чтобы никому не мешать, никому не мозолить глаза. Он догадывался, что Вадим Андреевич может пригласить к себе. Так обычай велит. Но зачем он, Харитон, ему нужен? У них есть своя Ляночка, послушная доченька, отличница, зачем еще и он их семье? Разве он будет таким скромным и примерным, как Ляна? Он не был уверен, что рано или поздно дядя Вадим или тетя Клава не попросят его убраться подальше от их дома. Поэтому он не примет их приглашения, а гордо откажется, не объясняя причин.

И вот как раз, когда он решил это, услышал короткое: «Собирай вещи, завтра вылетаем».

Заранее обдуманное и принятое решение сразу разбилось, разлетелось на мелкие осколки от одного слова «вылетаем». Если бы Вадим Андреевич сказал «выезжаем», то Харитон степенно поблагодарил бы за внимание и сухо ответил, что никуда он не поедет, останется здесь. А тут вдруг — «вылетаем»!

Полететь на самолете было самой заветной мечтой не только Харитона, а всех бузиновских и боровских ребят. Над Десной простерся безрельсовый путь, по нему ежедневно шли самолеты из Москвы на Киев, из Киева на Москву, а возможно, еще и дальше, Харитон точно не знал. Самолеты гудели и летом, и зимой, проплывали высоко в чистом синем небе, летели невидимые в густых туманах, за высокими облаками. И не раз Харитон и его дружки, купаясь в Десне или в придеснянских озерах, подолгу, лежа на спине, всматривались в небо, провожали взглядом самолет, пока он не затихал, скрывшись за горизонтом, и вздыхали: «Вот бы полетать!..»

Харитон промолчал, ничего не ответил дяде Вадиму. Только внимательней к нему присмотрелся. И неожиданно во всей фигуре его, в движениях, в манере перелистывать книгу и щуриться увидел покойного дедушку. И от этого дядя Вадим сразу стал родным, таким своим, близким… Перевел взгляд на Клавдию Макаровну, долго и пристально тайком ее рассматривал. В ней он тоже открыл что-то новое, невольно сравнил с теткой Тонькой и, не колеблясь, целиком отдал предпочтение тете Клаве. Ему нравилось, что Лянина мама спокойна, уравновешенна, не бросается понапрасну словами, смотрит на Харитона открытым проникновенным взглядом, в котором он безошибочно улавливает не безразличие, а невысказанное сочувствие.

Харитон решился — он летит. Уж хотя бы потому, что давно мечтал об этом. Кто знает, чем закончится его пребывание в дядиной семье, но полет останется с ним, а если и придется вскоре вернуться в родные края, то, во всяком случае, после полета на настоящем самолете, на высоте трех, а то, говорят, и пяти тысяч метров. Он ничего не ответил дяде. Знал — молчание означает согласие. Другой на его месте от такой перспективы пустился бы в пляс, но он плясать не станет, не маленький.

Под вечер вышел из дома. Его шатало из стороны в сторону — то ли от долгого сиденья, то ли от голода, но есть не хотелось, сам не знал, что с ним творится. Зашел в сад, с грустью взглянул на яблони, на груши, обильно увешанные плодами. Не придется поесть фруктов из этого сада…

В зоопарке хозяйничали юные натуралисты, тихо, почти безмолвно, видимо боясь нарушить покой приезжих. Харитона встретили сочувственными взглядами, сообщили, что лисичка захандрила, не берет еду. Харитон подошел к ее вольеру, долго смотрел. За ним тоже пристально следили две золотые пуговки. Не похоже на то, что лиса заболела. Видно, просто не была голодна. Осмотрев всех обитателей зоопарка, Харитон почувствовал безразличие к ним. Что они для него? Дело прошлое… Удивился и тому, что так легко может распрощаться с ребятами и девчонками. Вздохнув, произнес:

— А мы завтра улетаем.

На него смотрели молча, благоговейно, будто на некое заморское чудо. Поверили сразу. Знали, что дядя Вадим Андреевич всегда прилетал к отцу на самолете, что у них так заведено. Даже Ляна, девчонка, не парень, и та летает. Так почему же не верить Харитону? Ведь он принадлежал к роду Громовых-Булатовых, и кому же тогда летать, если не ему?

— Везет людям… — вздохнула какая-то из девчонок.

На нее глянули осуждающе, а кто-то из ребят, цыркнув сквозь зубы, процедил:

— Дуреха…

— Чего ругаешься? Что я такого сказала? — покраснела как рак девчонка.

— Тут дед умер, а она — «везет»… Понимать надо!..

Всем стало неловко. Девчонка поняла ошибку. Юннаты разбрелись по двору, а Харитон вышел на улицу. Ноги понесли за село, к кладбищу. Он шел к дедушке, словно к живому, хотел сообщить — завтра летит в неведомое будущее…

Возле могилы возился Марко Черпак. Старательно приспосабливал к металлическим трубам, вкопанным в землю, узорчатые стенки ограды. Харитон остановился и молча наблюдал за работой. Не сразу его заметил сосредоточенный и сегодня какой-то другой, будто незнакомый, кузнец Марко. А когда увидел, выпрямился, рукавом вытер вспотевший лоб и не то самому себе, не то Харитону сказал сокрушенно:

— Недоглядели мы Андрея Ивановича…

Знакомая машина и на этот раз появилась неожиданно. Харитон еще дремал, обласканный утренней прохладой, как раздался мелодичный гудок, и в доме все пришло в движение. Харитон поспешно натягивал брюки, рубашку, позабыв о том, что сначала лучше было б умыться и расчесать непокорные вихры.

Но, наверное, уж так повелось, что от неожиданности не только дети, но и взрослые забывают умыться. Когда он вышел из комнаты, то увидел Вадима Андреевича и тетю Клаву, одетых уже по-дорожному. Дядя Вадим искал полотенце, а тетя Клава велела раскрыть один из чемоданов, еще с вечера набитых вещами.

Не спеша вышли из дома, уже чужого, где теперь станут хозяйничать другие люди, все в нем по-своему переставлять. Уложили в машину вещи, нашлось место и для чемодана, в который Харитон собрал все свое нехитрое имущество. Привязал было к чемодану и зимнее пальто и обувь, но Вадим Андреевич, окинув все это критическим взглядом, велел оставить их в Боровом. На новом месте, сказал он, найдутся и новые вещи. «Посмотрим», — с сомнением подумал Харитон и выбросил старенькое пальтишко, стоптанные ботинки и изношенные валенки. Только книги забрал все — как память о дедушкиной мудрости и щедрости.

Из-за горизонта выкатывалось большущее красное солнце, когда они все трое на минуту остановились у дедушкиной могилы. Цветы уже успели завять и засохнуть, но тем резче выступал портрет Андрея Ивановича, где он выглядел совсем не таким, каким знал его Харитон: не немощным и в морщинах, а в полном расцвете сил, в полувоенной форме, в орденах и медалях, с ясным взглядом и чуть приметной улыбкой победителя. Да, врага, фашизм он победил, а собственную старость не дано победить никому…

От металлической ограды, старательно установленной Марко́м, пахло свежей краской, от цветов веяло теплом. После минутного молчания Вадим Андреевич низко поклонился отцовской могиле, взял под руку жену. Тетя Клава всхлипнула, приложила к глазам носовой платок, низко склонила голову, и так они пошли с кладбища. Харитон, как и полагалось, шел позади. Он притворил скрипучие ворота, еще раз оглянулся и вздохнул. Голова сама повернулась в сторону Десны. Затуманенным взглядом искал он куртину деревьев на песчаном берегу. Там стояло Бузинное. Поодаль — березовая роща, возле рощи — хата дядьки Евмена, а на пороге лесной сторожки — Яриська…

Представил ее с письмом в руках. С тем самым, которое вчера, тайком от всех, бросил в почтовый ящик. После долгих колебаний решил написать подруге своего детства коротенькое письмо. Ведь получилось бы совершенно по-свински, если б он бесследно исчез, будто поссорившись с человеком, которого — он теперь был убежден в этом — уважал больше всех жителей Бузинного. Так думал Харитон, оправдывая свое решение. В действительности же ему очень хотелось похвастаться перед этой зазнайкой Яриськой, что он жив, что судьба его круто меняется и еще кто знает, на какую орбиту она его выведет. Еще может случиться такое, что Яриська не раз услышит о Харитоне, еще, может, и пожалеет, что так отнеслась к нему…

Харитон и сам не знал и даже представить не мог, что с ним будет в том далеком краю. Ему хотелось как можно сильнее поразить Яриську, вызвать в ее представлении что-то необычное, и поэтому он сам не заметил, как написал в последней строке:

Письмо не подписал, так как не знал, что надо подписывать. Счел достаточным упоминание своего имени в первой строке.

Теперь он представил Яриську, ту самую Яриську, с которой никогда не думал разлучаться, с этим письмом в руках, перепуганную и пришибленную неожиданностью, огорченную и крайне удивленную. Пусть знает, что Харитон не какая-нибудь мямля, а если захочет, то все моря на свете объедет, а то не побоится и в космос податься!

Довольный картиною, созданной в собственном воображении, он догнал Вадима Андреевича и Клавдию Макаровну, зашагал рядом, как равный.

Площадь возле дедушкиного дома была полна народу, даже черной машины не видать. Здесь были и председатель колхоза, и Марко с семьей; Соловьятко, словно чужой, не то раздосадованно, не то с обидой посматривал на Харитона; тетка Мария, как всегда, держала перед собой в руках узелок — она не могла допустить, чтобы гости уехали с пустыми руками; пришли учителя, много колхозников, особенно тех, кто жил по соседству.

Вадим Андреевич сразу же начал со всеми прощаться, объясняя, что самолет ждать не будет. Благодарил каждого в отдельности и всех сразу; люди в ответ говорили и ему что-то теплое, хорошее, просили не забывать отцовского края; он обещал наведываться, просил присматривать за самым дорогим для него на свете — за могилой. Тетка Мария плакала, не сдержалась и тетя Клава. Соловьятко тоже расчувствовался, подошел к Харитону, который уже собирался сесть в машину, дернул за рукав:

— Ты, Харитон… это… не забывай… Пиши! Прямо пиши на мой адрес — Степану Черпаку.

Харитон забыл, что пора садиться в машину, долго тряс руку Соловьятко, говорил:

— Ты присматривай за зверями. Воды не забывай им наливать. Козочка отаву очень любит…

Черная машина вместила всех. Вадим Андреевич и Клавдия Макаровна устроились на заднем сиденье, а рядом с шофером посадили Харитона, чем он очень загордился, махнул рукой обступившим машину со всех сторон и очень жалел, что не видит его сейчас Яриська.

За оконцем проплывали тыны, пробегали боровские хаты и хлевы, разматывались улицы. Вскоре село осталось позади. В машине молчали. Мотор работал ритмично, колеса вертелись и кузов покачивался, но Харитон всего этого не замечал. К горлу подкатил соленый клубок. Ничего не было жаль Харитону: ни села, ни Десны, ни лугов придеснянских; он понимал, что все это осталось теперь позади, будто какая-то бывшая частица его самого. Знал, что открывает новую, неведомую страницу собственной жизни. Очень жаль ему было только дедушку.

За этими грустными думами, что взбудоражили все его существо и слезой затуманили глаза, Харитон не заметил, как прокатили знакомой полевой дорогой мимо ржи, буйно колосившейся и уже начинавшей желтеть, мимо бело-розовых гречишных озер, мимо березовых рощиц и сосновых посадок, как промелькнули одно за другим соседние села. Неожиданно выехали на прямую, как струна, ровную шоссейную дорогу и взяли курс на Киев. Мотор машины работал ровно, тихо, кузов уже не покачивался и не переваливался, позади не тянулся шлейф густой пыли. Встречные машины проносились на бешеной скорости, с шумом выдыхая ядовитые газы.

За всю дорогу до самого Киева, а затем и до Бориспольского аэропорта никто не произнес ни единого слова. Харитон этому не удивлялся. Он понимал, что так и должно быть, что говорить в подобном положении не следует. Молчание и только молчание да еще тихая скорбь должны сопровождать их в сегодняшнем путешествии.

Харитон был не из тех, кто, кроме своего Бузинного, ничего не видел. В прошлом году директор школы и классная руководительница возили их на экскурсию в Киев. На быстроходной «Ракете» от пристани в соседнем селе они плыли до самой столицы. Насмотрелся тогда Харитон на белый свет. В Киеве сперва боялся, что где-нибудь затеряется, но через час-другой освоился, заметил, что и здесь можно ориентироваться, даже просил учителей, чтобы отпустили в самостоятельный поход по большому городу.

Потом Киев снился ему. Иногда, проснувшись ночью, он начинал обдумывать, перебирать в уме все виденное и только вздыхал — ему и снова хотелось попасть в этот город, и в то же время он побаивался его.

На этот раз они быстро миновали лишь одну из окраин столицы. Харитон распознал в солнечном мареве на днепровском берегу златоверхую Лавру, телевизионную вышку, разглядел высоченные здания и еще какие-то сооружения. Не успел оглянуться, как машина уже въехала в лесной массив, оказалась за городом. Время от времени шоферу приходилось притормаживать: дорожники то там, то тут выставляли полосатые штакетники, а то и просто красные флажки, отводили в сторону поток машин, чтобы не мешали их работе.

Здание аэропорта ошеломило Харитона. Он неподвижно стоял у машины, смотрел на огромные окна и стеклянные двери, не уверенный, что в них можно заходить. В аэропорт потоком плыли люди, другие устремлялись им навстречу. Молчаливый шофер выставил на асфальт чемоданы и, не успел Харитон оглянуться, рысцой направился с ними в зал, чуть сбоку от главного входа, куда почти никто не входил. Харитон взял чемодан со своими пожитками и пошел вслед за водителем. За ним двинулись Вадим Андреевич с Клавдией Макаровной.

Вещи у них вскоре забрали, положили на металлическую тележку. Харитон даже забеспокоился, удастся ли им все это разыскать потом, но увидел, что шофер передал дяде Вадиму какие-то кусочки картона, оторванные от бирок, прицепленных к их чемоданам. Водитель, прощаясь, козырнул, Вадим Андреевич подал ему руку. Водитель приветливо пожал руку Клавдии Макаровне и даже Харитону, пожелав всем счастливого пути.

Осмотревшись, Харитон догадался, что беспрерывный грохот, то нараставший, то затихавший, не что иное, как грохот моторов, возможно того самого самолета, на котором ему предстоит лететь. Сердце на миг замерло, упало куда-то вниз, но он старался не показывать виду, что ему не по себе, только опустил голову и придирчиво рассматривал пол в зале ожидания.

Вадим Андреевич предложил выйти на смотровую площадку, но сделать это они не успели. Сквозь широкое окно Харитон увидел, как к аэропорту подкатили две черные, очень похожие на ту, в которой они приехали, машины. Из них быстро вышли солидные люди и направились в их зал.

Вадим Андреевич что-то тихо сказал жене. Они двинулись навстречу вновь прибывшим и спустя минуту уже здоровались с ними.

Харитон с любопытством наблюдал, как степенные, важные люди почтительно приветствовали его дядю и тетю, с печальным выражением на лицах выражали им сочувствие. Они, оказывается, знали о смерти дедушки.

— Спасибо, спасибо… — тихо отвечал им Вадим Андреевич, пожимая руки, а тетя Клава молчала; видно, слова застряли у нее в горле.

Захрипел громкоговоритель, резкий голос сообщил, что пассажиров, отлетающих в Донецк, приглашают на посадку.

— Это нам, — сказал Вадим Андреевич.

И только тут вспомнил про Харитона:

— Харитон, ты здесь?

Харитон был здесь, он стоял возле широкой, облицованной цветными кафельными плитками колонны. Его отрекомендовали вновь прибывшим.

— Племянник мой, Харитон, — сказал Вадим Андреевич.

Имена тех, с кем знакомили Харитона, не были названы. Мужчины сочувственно посмотрели на парнишку, а один из них, видимо старший по положению и возрасту, положил руку Харитону на плечо, мягко спросил:

— В каком учишься, Харитон?

Позже Харитон узнал, что это был сам министр, главный начальник дяди Вадима и большой приятель Ляны.

На обширной площади аэропорта, открывшейся взору Харитона, стояли в ряд огромные воздушные лайнеры, свистели и гремели, создавая такой невероятный шум, что, засмотревшись на них, Харитон уже ничего не видел и не слышал. Он не заметил, когда исчез министр и его спутники, как он сам оказался в крошечном, словно игрушечном, автопоезде, повезшем его по асфальтовому полю к громыхавшим воздушным гигантам.

Самолет тронулся с места незаметно. Харитон даже не сразу ощутил, что он медленно катится, так как моторы молчали, машину не качало, и движение можно было заметить, только глянув на аэропортные строения. Аэровокзал уплывал назад, и некая незримая сила тащила самолет на стартовую полосу. Уже позже Харитон узнал, что специальные автомашины отводят самолет от аэровокзала, потому что если бы двигатели всех машин, отправляющихся в рейсы, начинали работать вблизи зданий, то недолго было бы и оглохнуть от рева.

Самолет замер перед широкой асфальтовой полосой. Загорелось табло: «Не курить, пристегнуть ремни», одновременно сбоку, в одном из моторов, зазвенело, зашумело. Так продолжалось до тех пор, пока не взревел реактивный двигатель, и самолет задрожал нервно и мелко. У Харитона замерло сердце. Он не заметил, когда вздрогнул и заработал второй двигатель, так как лихорадочно размышлял: может, выскочить из этого чудища, покуда не поздно? Уж очень сильные сомнения одолевали его, особенно насчет того, как самолет будет приземляться, завершив рейс. Внимательно следил он за поведением пассажиров, в первую очередь за дядей Вадимом. Тот не спешил привязывать себя ремнем к сиденью — возможно, не прочитал предупреждения, — о чем-то переговаривался с тетей Клавой, будто они сидели не в самолете, а в тесной кухоньке дедовой хаты. А может, Вадим Андреевич советовался с женой — лететь или лучше тоже выскочить из этого подозрительного помещения, длинного, будто поставленная на колеса рига? И только когда появилась девушка в синем костюме и красивой пилотке с лётной эмблемой и попросила всех пристегнуться, дядя и тетя, а также остальные пассажиры взялись за матерчатые ремни с блестящими бляхами.

В микрофон сообщили, откуда и куда они полетят, на какой высоте, какая температура воздуха будет за бортом и кто пилотирует их корабль. Тем временем самолет, весело покачивая длинными крыльями, катился по бетонной дорожке. Харитон, услыхав о высоте, о двадцати с лишним градусах мороза за бортом, вконец разочаровался в путешествии. Чуть не заплакал — дернуло же его полететь, вот влип в оказию! Лучше б гулял где-нибудь возле Десны, лежал в траве да смотрел бы в небо, следил, как проносятся там серебристые самолеты…

Возможно, он и сорвался бы с места, бросился бы к двери, если б не появилась та самая девушка, уже с подносом, полным конфет в золотых и серебряных обертках. Конфеты Харитон очень любил. Всякие сомнения тут же оставили его. Не отрываясь следил он за подносом, прикидывая, сколько конфет можно взять: горстку или больше.

Пассажиры лениво брали по конфетке, неторопливо разворачивали бумажку, клали в рот. Харитон был так разочарован этим, что даже не заметил, как самолет, ловко развернувшись, замер перед длинной и ровной, точно расстеленный бесконечный холст, взлетной полосой. Он все же захватил в горсть с полдесятка маленьких конфеток, так привлекательно выглядевших издали и совсем не таких соблазнительных вблизи, развернул одну, бросил в рот, тут же отметив, что они мятные, а такие он не любил. Делать нечего, он лениво гонял во рту леденец. Но он тут же забыл о конфетах и обо всем на свете, потому что вдруг увидел в окно, как мимо на бешеной скорости проносятся столбики с фонарями, как мелькают строения, как все плывет куда-то вниз, исчезает, только небо с клочьями туч несется навстречу. Моторы натужно гудели. Потом произошло нечто невероятное — от неожиданности и испуга Харитон проглотил конфету, а руками с такой силой вцепился в сиденье, что даже пальцы посинели. Еще бы не вцепиться, если самолет крутануло в сторону так, что вверху засинело небо, а внизу зачернела земля. Она оказалась на таком опасно близком расстоянии, что Харитон решил — зацепится самолет за бугор крылом и упадет на поле. Но самолет моментально выровнялся, еще веселей взревел могучими двигателями и полез вверх, ближе к солнцу, туда, где плыли белые громады облаков, где двадцать с лишним градусов мороза. Однако вместо ледяных узоров на стеклах иллюминаторов появились дрожащие и пузырящиеся дождевые подтеки. Харитон удивился: кругом ясно, а на окнах — дождевые полосы. Откуда?

Весь страх с него будто рукой сняло. Он подумал про себя, что если бы здесь людей подстерегала опасность, то их в самолет ни на какой веревке было б не затащить. А тут смотри — ни одного свободного места в салоне, да еще вроде и не всем удалось улететь. И он уже смело осматривался, тайком наблюдал за пассажирами. А они вели себя по-разному. Женщины расслабленно откидывали на спинки сидений головы — дремали или делали вид, что хотят вздремнуть. Мужчины держались независимо: кое-кто сразу же отстегнулся, а один уже сновал в узком проходе, намереваясь куда-то попасть, хотя, видно, и сам не знал, куда ему надобно.

Харитон взглянул на дядю Вадима. Тот сидел, ни на что не обращая внимания, тоскливо смотрел в окно, в глазах его застыла задумчивость, смешанная с печалью. Харитон понял, что Вадим Андреевич совершенно не думает о том, где находится, что для него такая обстановка привычна, и от этого хлопец почувствовал себя спокойнее и увереннее. Только и всего, что в ушах непривычно звенит. Беспокоил рев двигателей, но Харитон понимал, что с минуты на минуту все это наладится, исчезнет болтанка, похожая на ту, какую он испытывал, плывя в лодке или качаясь на качелях.

Харитон постепенно освоился, был доволен собой, считая, что сделал уже первый шаг к космическим полетам. Решительно и смело придвинулся он к круглому иллюминатору и посмотрел на землю. До этого ему казалось, что если с такой высоты глянуть вниз, то сразу закружится голова. Ничего подобного не произошло. Сначала он увидел какую-то ватно-седую завесу, не сразу поняв, что это туча закрыла землю. А когда туча исчезла, земля оказалась на такой глубине, что даже поверить трудно. Она была в разноцветную клетку, исчерчена белыми линиями, с блестящими пятнами. И главное, Харитону было совсем не страшно, ничто его не пугало, а, наоборот, развлекало и тешило… «Ты смотри, какое диво! — раздумывал он. — Пока земля близко, было страшно, а теперь земля вон где, а мне ничуть не боязно». И еще подумалось: как хорошо, что у человека не спрашивают, сядешь в самолет или не сядешь, а просто посадят, привяжут к сиденью, конфету в зубы — и лети, катайся себе на здоровье… Чувства страха, опасности будто и не существовало, только радостно было оттого, что овладел такой высотой безо всяких усилий, стал как бы новым, совершенно другим человеком, словно повзрослел на несколько лет. «Так вот откуда такая смелость у взрослых и у Ляны! — подумал Харитон. — Вот почему она такая храбрая и изобретательная! Наверное, потому, что с малолетства катается на самолетах…»

Харитон ощутил, что голова у него стала ясной, переполненной мыслями и воспоминаниями, сменявшими друг друга. Не успеет подумать об одном, а уже грезится другое. Смотрел в окно на поля и пруды, на Днепр, извивавшийся на горизонте серебряной стежкой. Не заметил, как светящееся табло погасло, люди развязали ремни, заговорили, задвигались.

— Харитон, как ты себя чувствуешь?

Это Клавдия Макаровна обратилась к Харитону. Он не успел ответить — Вадим Андреевич опередил:

— Из Харитона настоящий пилот вырастет. Первый раз в жизни летит, а смотри, как держится!

В глазах дяди не было прежней печали и грусти. Они светились молодо, казались немного насмешливыми и так были похожи на дедушкины! Но Харитон не сразу обратил на это внимание, взволнованный такой похвалой.

Чтобы подтвердить дядины слова и порисоваться перед тетушкой — делалось это скорей полусознательно, нежели умышленно, — Харитон решительно выпутался из ремней, встал и пошел по салонам. Если уж преодолел в себе страх, если стал настоящим воздушным навигатором и попал в заправдашний самолет, то, как человек всем интересующийся и пытливый, хотел рассмотреть, познать эту машину, чтобы при случае доподлинно рассказать ребятам из Бузинного или Борового о том, что это за штуковина — самолет.

Сперва осмотрел первый отсек, в котором разместилось с десяток людей. Здесь было тесновато, все оборудовано так же, как и в среднем отсеке, где сидел он: такие же иллюминаторы, такие же кнопочки для вентиляции и вызова бортпроводницы, такие же занавески. Отсюда можно было попасть и за борт, где господствовала температура минус двадцать градусов, и к пилотам, что вели самолет. Двери в их кабину полуприкрыты, и Харитон сразу, как это сделал бы всякий уважающий себя школьник, очутился возле летчиков да еще прислонился к стенке, рассматривая все щиты и щитки с бесчисленным количеством кнопок и сигнальных огоньков, мигавших и зеленым, и красным, и синим, так что даже в глазах зарябило. Сквозь широкое окно было видно далеко вперед, открывалась такая необычная и величественная панорама, что не оторвать глаз. У Харитона дыхание сперло. Такая радость его обуяла, какой он прежде не испытывал. И вместе с тем что-то его беспокоило, а что — и сам понять не мог. Успокоился, только когда увидел под рукой пилота черный пластмассовый предмет, в котором легко распознал штурвал, эту главнейшую в машине деталь, дающую ей силу и направление. Не будь ее, еще неизвестно, взлетела бы такая махина в воздух, шла бы так ровно и уверенно, а главное — сумела бы опуститься на землю.

У Харитона даже ладони зачесались — потрогать бы чуть-чуть этот штурвал, не крутить, а только б дотронуться, чтобы потом и в Бузинном и в Боровом похвастаться: а я за штурвал самолета держался!..

Не пришлось ему подержаться за штурвал. Больше того, его с позором выставили из кабины: один из пилотов, что сидел в черных наушниках боком по ходу самолета, обернулся и, заметив любопытную физиономию Харитона, нахмурился, потом привстал, протянул руку, легко — кабина пилотов невелика — захлопнул перед самым носом досужего пассажира дверь. Харитон не обиделся. Он остался доволен: успел разглядеть многое. Вполне резонно утешил себя тем, что и этого мог бы не увидеть. Вернувшись в салон, он столкнулся с девушкой-стюардессой, разносившей на сей раз не конфеты, а маленькие стаканчики с водой и лимонадом. Харитон тут же нацелился на лимонад, но, пока собирался, все стаканчики разобрали, остался пустой поднос. Вероятно, на его лице отразилась такая досада, что стюардесса улыбнулась ему и сказала:

— Сейчас, мальчик, принесу тебе двойную порцию.

Потом Харитон обследовал хвостовую часть самолета, открыв и здесь интересные и необходимые службы. Вернулся на место тогда, когда настолько изучил самолет, что, чего доброго, и сам мог бы повести в небе этот гигант.

Стюардесса, напоив всех водой, прохаживалась по салону, спрашивая пассажиров:

— Может, кому-нибудь шахматы, газеты, журналы?

У дяди Вадима азартно блеснули насмешливые глаза.

— Если не трудно, то дайте, пожалуйста, шахматы!

Харитон думал, что Вадим Андреевич начнет шахматное сражение с тетей Клавой.

— Сыграем, Харитон?

— Да я не умею, — откровенно сознался тот.

Вадим Андреевич некоторое время смотрел на него не то с сожалением, не то с удивлением.

— В век гроссмейстерских баталий не играть в шахматы? Так нельзя!

Харитон виновато заморгал глазами, а Вадим Андреевич, не откладывая дела в долгий ящик, тут же принялся учить его шахматной премудрости.

— Какая фигура?

— Пешка.

— Ну, так есть же у человека хоть какие-то знания. А это?

— Ферзь…

— Это?

— Король.

— Ну, голубчик, я вижу, не такой уж ты профан в этом деле.

— Знаю и как ходить. Конь — буквой «г»…

— Знаешь, а вводишь в обман.

— Не умею только играть. Не приходилось…

— Так попробуем?

— А что ж…

Развернуть шахматную баталию, а тем более до конца усвоить всю премудрость игры не довелось.

— Граждане пассажиры, пристегните ремни!..

На светлом табло вспыхнуло на родном и иноземном языке предупреждение, и Харитон втиснулся в свое кресло. Самолет стало водить из стороны в сторону, покачивать. И только теперь Харитон понял, что́ именно его беспокоило в полете — лететь не страшно, хорошо, даже приятно, а вот как такая махина приземлится?

Недоброе предчувствие сжало Харитоново сердце, непонятная истома появилась в груди. Он тревожно огляделся, заметил, что и тетя Клава плотно слепила веки, сжала губы… «Может быть, и не стоит идти в пилоты, — подумал Харитон. — Видно, не каждому эта профессия по плечу. Лучше уж чем-нибудь на земле заниматься…»

Стюардесса, снова приветливо улыбаясь накрашенными губками, поднесла Харитону конфеты. Он и на этот раз не совсем вежливо запустил в них руку и захватил конфет больше, нежели это предусмотрено инструкцией Аэрофлота. Однако ему никто ничего не сказал, а стюардесса даже осталась довольна проявлением такого внимания к своему подносу. Харитон похрустывал кисловато-прохладными конфетами, изготовленными по заказу администрации Аэрофлота. «Пристроюсь, — думал Харитон, не зная еще, где и как он пристроится, — и непременно напишу письмо Соловьятку. Чтобы знал, как в небе летается! А то живет он дома, в Гастюше купается, задирает голову, заслышав гул самолетов в небе, и думает, что они и на самом деле такие маленькие, какими кажутся снизу. А они вон какие…»

Так и не заприметил Харитон, как самолет снизился до самой земли, зашел на посадку и легкой птицей опустился на полосу, специально для этого предназначенную.

Харитон попал в незнакомый и необычный для него мир. И хотя он не переставал удивляться и восторгаться, его не покидала непонятная тревога, будто заноза в сердце не давала покоя.

Поначалу он не мог надивиться тому, что видел вокруг. Донецкий край оказался совсем-совсем не похожим на придеснянские просторы. Ни Десны, ни лесов, ни лугов, ни лесочков — сплошная степь да терриконы, которые Харитон принял за горы. Куда ни глянь — города, поселки, небо, исчерченное проводами. И повсюду машины. В небе — самолеты, на шоссе — трудяги-грузовики, на рельсах — эшелоны, на полях — комбайны с тракторами. Как показалось Харитону, здесь из-за машин и повернуться негде. И города не такие, как Киев, какие-то необычные, бесконечные — один не окончился, а уже начался другой. В одной стороне завод дышит, будто разбушевавшийся вулкан, а в противоположной — вагонетки из шахты на самую вершину террикона что-то вываливают, и оно там курится, дымит…

Харитон, словно маленький, вертелся в машине, смотрел то направо, то налево и все дергал за рукав дядю Вадима:

— Вон, посмотрите! Гляньте, гляньте! Вот чудо!

Когда же заприметил на дядином лице покровительственно-добродушную улыбку, понял, что дядино внимание обращать на это не стоит, все ему тут давно знакомо, а может быть, и приелось. Харитон настойчиво допытывался:

— А это что такое? Шахта? Домна или завод?

Наконец они выбрались за город, в бескрайнюю донецкую степь. Степь поразила Харитона величием и простором, полями пшеницы, что волновалась по сторонам дороги, словно море-океан. Убаюкала мальчишку хлеборобская бескрайняя степь, где всюду колосилась низкорослая пшеница, достаивавшая последние дни и уже просившаяся в закрома.

Над степью летали самолеты, плавали коршуны. Издали трудно было распознать, какая из этих птиц стальная, настолько они были большими, эти орлы-чернокрыльцы. Воздушные течения над донецкой степью были такими мощными, что птицы могли часами парить, не взмахивая крыльями.

Степь незаметно менялась, спускаясь в долины. В долинах клубились тучей дымы, и снова заводы, огромные и поменьше, преграждали людям путь, привлекали к себе внимание.

Вскоре Харитону, ошеломленному всем увиденным, начало казаться, что попал он в лесной край, в котором вместо деревьев тянутся в небо заводские трубы.

Словно острая колючка впилась ему в грудь, какая-то тревога сжимала сердце. Он подумал: неужели никогда больше не увидит Десны, не услышит голоса Соловьятка, не поиграет в прятки с Яриськой в зеленой роще возле лесной сторожки дядьки Евмена? Ему было здесь непривычно, странно и даже страшно, как и всякому неожиданно сменившему обстановку, особенно если это случается в детстве. Подумать только — утром Харитон прощался с Гастюшей и берегами Десны, в обед поднялся по широкому трапу в самолет, в Донецке, в уютном кафе, подкреплялись после перелета, и еще не пришло время полдничать, а они уже подъезжали к Новотуржанску! Харитону не терпелось поскорее попасть в дядин дом.

— Еще далеко? — все спрашивал он.

— Вон, вон, за тем холмом…

Холмы менялись, степь была безбрежна. Дядя Вадим загадочно улыбался; Харитону уже стало неловко спрашивать, за каким именно холмом они остановятся, а Новотуржанска все не было видно.

На горизонте возникло наконец большое селение. Харитон принял его за цель своего путешествия, но дядя Вадим и на сей раз его разочаровал:

— Это степной хутор…

— Но ведь терриконы… шахты…

— Здесь шахты на каждом шагу. На то и Донбасс.

Когда наконец показался Новотуржанск, Харитон не поверил, что это он. Уж очень маленьким показались ему заводские трубы, выстроившиеся ровным строем, словно зубцы гребешка Вероятно, они воспринимались так потому, что над ними не было обычных кос густого дыма, что поселок грудью припал к степи, замаскировался в тени ровного, округлого плато, раскинувшегося на много километров и уходившего куда-то за низкий донецкий горизонт.

— Вот это и есть твой Новотуржанск.

— Да ну?.. — только и смог недоверчиво произнести Харитон.

Его никто не переубеждал, дядя Вадим лукаво щурился, а тетя Клава, сидевшая на переднем сиденье рядом с водителем, казалось, и вовсе не прислушивалась к разговорам сзади.

Через несколько минут обогнули подошву возвышенности, и перед ними выросли высоченные трубы. Их было много, над ними вился такой нежный дымок, что Харитон, если б его не предупредили, сразу бы решил: такие трубы могли украшать именно Новотуржанский завод, директором которого был его дядя Вадим Андреевич. Ему теперь припомнились рассказы Ляны о своем поселке, из которых вполне можно было понять, и что такое Новотуржанск, и что там за завод, на котором работают ее родители.

По сторонам дороги плясали густые кущи акаций, не похожих на ту, что ранней весной цвела в Бузинном. Здешняя акация посажена с важной целью — задерживать снег и пыль, защищать на крутом косогоре шоссейную дорогу.

Аллея из акаций показалась бесконечной. Харитон не скоро заприметил просветы, сквозь которые виднелись ровные ряды вишен и яблонь, еще молодых, но уже обильно плодоносящих, увешанных красными и желтыми плодами. Сразу за садом показались дома, так не похожие на те, в которых проживают бузиновцы и боровчане. И не поймешь, что это за дома: то ли сельские, то ли пригородные.

Селение возникло так же неожиданно, как и все, что Харитону встречалось на пути. Он вертел головой, удивленно смотрел то в одну, то в другую сторону, стараясь понять: это он, Новотуржанск, о котором Ляна прожужжала ему уши, или другой город? Приглядевшись, догадался, что это обыкновенное степное селение, от которого во все стороны уходили совхозные поля. Новотуржанские улицы пролегли дальше, за холмом, скрывавшим до сих пор от Харитона могучие трубы завода-богатыря.

Ровное шоссе вывело машину на холм, взору открылся Новотуржанск. Тут уж и не хотел бы верить, а все равно сказал бы решительно и безапелляционно: это он! Трубы, казавшиеся издалека игрушечными, теперь закрывали полнеба, а возле них, по равнине, раскинулись правильными четырехугольниками заводские корпуса. Так густо нагромоздились, что, казалось, простерлись они до самого края земли, за ними и места свободного нет. Только теперь Харитон убедился, что Ляна говорила правду, когда так восторженно рассказывала о заводе: «Новотуржанск — это Новотуржанск! Это не ваше Боровое. Это вам индустрия!»

Новотуржанский гигант дышал спокойно, уверенно, даже сонно. Издали, из машины, еще не разглядев деталей, Харитон почувствовал его неимоверную силу.

— Вот тебе и Новотуржанск, — усмехнулся Вадим Андреевич.

Харитон на сказанное не отреагировал. Он увидел щит, на котором металлическими буквами было обозначено название. Его поразила необычная красота Новотуржанска, ничем не похожего на Киев, единственный город, который он видел в жизни и с которым теперь сравнивал все другие города.

Новотуржанск, молодой, донецкий, рабочий, родился и рос по другим законам, и ему незачем равняться на Киев. Еще совсем недавно там, где теперь шумел город, были разбросаны степные села и хутора. Когда же на склоне холма, словно в сказке, вырос гигант завод, они, эти селения, эти донецкие слободы, постепенно слились воедино, взялись за руки и закружились в веселом хороводе вокруг могучего богатыря, что, будто сказочный герой, дышал огнем, но был кроток, ласков и невероятно щедр.

Харитон рассчитывал, что одно- и полутораэтажные коттеджи незаметно перейдут в обычную городскую улицу с многоэтажными зданиями, а машина тем временем свернула и покатилась узкой дорогой, обсаженной кленами и низкорослой акацией, свернула за один угол, потом за другой, поплыла в тени высоких осокорей и вязов, пока не уперлась в самый обыкновенный тупик, остановившись перед глухими воротами.

— Ну, вот мы и дома, — сообщил Вадим Андреевич.

Харитон неохотно соскользнул с мягкого сиденья, выбрался на траву. Переступал с ноги на ногу, ждал — вдруг распахнется калитка и со двора с криком и смехом выбежит Ляна, хотя и знал, что ее нет дома. Харитон несмело, будто чужой, вошел во двор, придирчиво осмотрел все то, что Ляна здесь видела ежедневно. Ему сразу понравились большой директорский дом, увитый настоящей виноградной лозой, окруженный кустами сирени и жасмина, молодой сад за домом, вяз. На нем он разглядел устройство, с помощью которого Ляна с дедом Макаром перехватывали пролетных аистов.

— Харитон, заходи в дом, — пригласил дядя Вадим.

Харитону пока что и на дворе было интересно. Он, как и всякий новичок, старался сперва познакомиться с тем, что его окружало, а уж потом постепенно осваивать и само жилище.

С любопытством осматриваясь и чувствуя, как что-то неприятное посасывает под сердцем, Харитон не замечал, как Вадим Андреевич и Клавдия Макаровна вносили чемоданы на просторную застекленную веранду.

Их никто не встретил, хотя было заметно, что дом не пустовал. Вероятно, тот, кто присматривал за домом, перед их приездом куда-то вышел.

Харитона изнуряла необычная жара. Он сразу почувствовал, что донбасское лето — не полесское, понял, что если степь больше бывает желтой, чем зеленой, то и это не случайно. Не сразу догадался, почему у него так зачесалась спина, а потом и все тело, отчего весь покрылся липким потом.

— Беги в холодок, — посоветовал дядя. — Не стой на солнце, оно у нас кусачее…

Харитон наконец сообразил, что попал на благодатный юг, туда, где летом, в горячую пору, все стремится в тень.

Несмело вошел в дом. На застекленной веранде было душно, может быть еще более душно, чем во дворе. Зато в комнатах, затененных и просторных, царила благодатная прохлада, и Харитон облегченно вздохнул.

Вадим Андреевич, едва переступив порог и поставив чемоданы, направился в соседнюю комнату. Через приоткрытую дверь Харитон увидел, как он взял что-то в руку, услышал тонкое дзинканье. Дядя одним пальцем быстро вертел диск телефона.

— Алло! Петр Артемьевич? Привет!

Видимо, голос на противоположном конце провода не то удивился, не то обрадовался этому звонку, так как Вадим Андреевич небрежно бросил:

— Только-только…

Собеседник говорил, наверное, что-то важное, потому что дядя Вадим слушал, хотя у него нетерпеливо и даже строго подергивались брови. Несколько раз он пытался прервать красноречие незримого собеседника, наконец печально произнес:

— Ничего не поделаешь, закон бытия…

И тут же перешел в наступление:

— Ну, что там у нас?

Собеседник, очевидно, только и ждал этого вопроса, потому что снова надолго завладел инициативой. Вадим Андреевич внимательно слушал, время от времени бросая незнакомые Харитону слова или фразы: «А литейщики что?», «В шлифовальном как?», «А плановики куда смотрели?», но Харитон все же догадывался, что Вадим Андреевич чем-то недоволен, встревожен. Неизвестно, сколько времени допрашивал бы Вадим Андреевич невидимого Петра Артемьевича, если б в комнату не вошла Клавдия Макаровна.

Харитон успел отметить, что жена директора не исключение среди женщин. Она действовала теми же методами, что и все женщины на свете; была категоричной и требовательной.

— Уже у телефона? Не дашь ему отдохнуть. Успеешь, Вадим, наговоришься. Белье для вас с Харитоном в душевой, идите мойтесь с дороги.

Вадим Андреевич тоже не являлся исключением среди мужей. Он сразу как-то присмирел, виновато оглянулся, пообещал позвонить позднее и, не дослушав, положил трубку.

Душевая не похожа была на те, что строятся в городах. Она почти не отличалась от сельских, обычных, напоминающих будки, снабженные сверху объемистыми проржавленными бачками, наполненными водой. Разница состояла лишь в том, что воду в сельских душевых нагревало солнце, а в бачок душевой новотуржанского директора она поступала из заводской котельной.

Харитон любил воду. Летом он, как утка, плескался в деснянской воде, в Боровом привык к Гастюше, в жару чувствовал себя в воде уверенней, чем на суше. Поэтому, попав под струю холодной воды, что крутилась и шипела, будто газированная, и так приятно щекотала, он почувствовал себя на седьмом небе. Довольно покряхтывая, Харитон улыбался, а затем громко рассмеялся, забыв, где он и как попал сюда, отступили и подсознательная тревога перед неизвестностью, и недомогание из-за резкой перемены климата и утомительного путешествия. Снова почувствовал он себя сильным, спокойным, забыл о постигшем его горе и своей беззащитности. Как и все юное, растущее, не ощущал ничего, кроме радости, здоровья и того, что было рядом. А рядом была вода — не холодная и не горячая, а вот такая бархатистая, исцеляющая, смывающая не только липкий пот, но и освобождающая от всяких неприятных ощущений…

Из душевой Харитон вышел обновленным и, главное, почти привыкшим к новой обстановке. Ему сразу понравился и душ по-новотуржански, и вся здешняя атмосфера. Он чувствовал, что попал домой и жить ему здесь будет не так уж плохо.

И верно, не успел он вырядиться в чистые штаны и белоснежную майку, а Клавдия Макаровна уже воркотливо звала:

— Хлопцы, а ну скорее к столу, время подкрепиться с дороги.

Харитону показалось, что это мама Галина его зовет. Она тоже, бывало, так: «А ну, хлопче, скорей к столу…»

Не болью в сердце отозвалось это воспоминание, а тихим успокоением. И Харитон послушно двинулся на зов.

— Как-то там наша Ляночка? — уже за столом вздохнула Клавдия Макаровна.

Но никто ей не ответил.

Со временем Харитон понял, что колючка, не дававшая покоя его сердцу, — неуверенность в своем положении. Уехал на край света, попал в новую семью, в незнакомую среду, а сумеет ли в ней удержаться, примут ли его здесь и приспособится ли он сам к новому месту?

Все его внимание было сосредоточено на Вадиме Андреевиче. Стал он для него человеком-загадкой, и чем больше присматривался Харитон к дяде, тем непостижимее тот становился.

Еще в Боровом у Харитона сложилось свое представление о Лянином отце. Вадим Андреевич тогда был более понятен, хотя Харитон с ним ни разу не виделся, знал его только по фотографиям и рассказам Ляны. Андрей Иванович частенько с веселой улыбкой вспоминал сына:

«Тихий он у нас, как погожее лето. Как он там на заводе командует, когда дома и голоса его не было слышно, не замечалось в нем административных ноток».

Даже Ляна и та характеризовала своего папочку далеко не в его пользу. Поссорится из-за чего-нибудь с Харитоном, упрется он, как бычок на веревке, начнет возражать, а Ляна упрекает:

«И что ты за человек? Вон мой папа — не тебе чета, директор завода, не кто-нибудь, а маму слушает».

Оказывается, существует правило, по которому все мужчины должны быть покладистыми и послушными с женским полом. И поскольку Ляна принадлежала к этой половине человеческого рода, она тоже требовала от Харитона полной покорности.

Харитон был воспитан на других примерах. Он хотя и не помнил своего отца, не мог знать, слушался он мать или нет, но догадывался, что не очень-то внимал ее советам — не сидел в Бузинном, а бороздил моря и океаны.

Не слишком подчинялись бузиновские и боровские мужчины своим женам. Марко Черпак пропускал мимо ушей слова тетки Марии. Даже дядька Евмен, уж на что имел в хате неугомонного наставника в лице тетки Тоньки, а и тот хотя и молчал, но все равно все делал по-своему, а не так, как хотелось жене.

И вдруг дядя Вадим, директор завода, слушается свою жену, как ребенок! Тут было что-то не так: либо завод был не больше их зоопарка, либо директор его никуда не годился, либо жена его такая, что лучше ей молча покориться, чтоб было тихо-мирно.

Среди многих портретов в доме Андрея Ивановича почетное место принадлежало портрету Вадима. Много его фотокарточек хранилось в папках. На них он был изображен в разные годы: совсем маленьким, чуть побольше, октябренком, пионером, юным футболистом, студентом, инженером и, наконец, директором завода. И всюду был красивым, веселоглазым.

В действительности Вадим Андреевич оказался мало похожим на того, кто доверчиво, чуть весело смотрел на них с фотографий. На фото он выглядел хрупким, высоким, а на самом деле был плотным и, хоть и выше среднего роста, все же не дотянул до отца. Чернявый и черноглазый на фотографиях, в жизни оказался почти блондином с выразительными серыми, поблескивавшими синевой глазами. Умные, пытливые, они привлекали к себе, и нелегко было освободиться из-под власти их взгляда.

Это Харитон обнаружил гораздо позднее. Такие люди, как Вадим Андреевич, сразу не раскрываются, видимо, потому, что не так просты и обычны, как это может показаться вначале. Совсем иным Харитон представлял дядю Вадима по рассказам и портретам, а приехал в Боровое обыкновенный человек в сером костюме, с усталым лицом. Ни на кого не взглянув, прошел в сельский Дом культуры, туда, где стоял гроб, приблизился к нему несмело, будто со страхом, смотрел на покойного, и ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна слезинка не показалась на глазах.

Неожиданно опустился перед отцом на колени, склонил голову, постоял так какое-то время, затем коснулся холодной руки, опустил веки и замер. Харитон, не сводивший глаз с дяди, не мог определить, тяжело дядя переживает смерть отца или совсем безразличен. А может, просто не знает, как выразить свою боль, как вести себя в таких обстоятельствах?

Тетя Клава интересовала его меньше. Женщина как женщина, что-то было у нее общее с Ляной, а Ляну Харитон изучил предостаточно, значит — что нового он мог открыть в ее маме? Как и всякая женщина, тетя Клава не скрывала слез, она сразу закусила губу, поднесла платок к глазам, низко склонилась рядом с мужем. Наверное, так повела бы себя и Ляна, если б приехала с ними.

И в Боровом, и в Новотуржанске Харитон не спускал глаз с дяди. Прислушивался к каждому его слову, подмечал выражение лица, улавливал все, чтобы создать о нем верное представление. Еще в Боровом Харитон заподозрил, что дядя Вадим не так прост, как показался сначала. Что Вадим Андреевич был непритязательным, кое в чем скрытным, чуть ли не до стыдливости скромным человеком, это Харитон сообразил быстро. Такие люди ему нравились, но удивляло одно: среди людей подобного типа он не встречал занимающих высокие должности. В дядином характере было что-то схожее с характером Евмена, а, как известно, должность лесника невысокая и, как утверждала тетка Тонька, Евмен никогда выше и не подымется. И Харитон заподозрил, что ежели и доверили там, в Донбассе, дяде Вадиму завод, то разве что какой-нибудь никудышный. Однако в этом он не был уверен. Завод мог быть никудышным, но почему же сам министр и другие высокие начальники знают и уважают дядю Вадима? Рассказы Ляны о знакомстве с министром Харитон воспринимал как девчоночью выдумку, но то, что он сам видел в Борисполе на аэродроме, его совсем сбило с толку. Может, те дяденьки были, конечно, и не министрами, но все равно, это даже Харитону ясно — большим начальством. Кроме того, самолет… Верно, в самолетах, как имел случай убедиться Харитон, летает разный люд, даже такие сорванцы, как он, а то и значительно младше встречаются пассажиры, вплоть до грудных младенцев, но разве попал бы Харитон в самолет, не имея такого дядюшку?

Круто изменилось мнение Харитона о дяде и тете Клаве тогда, когда он увидел Новотуржанский завод. И дядя как-то сразу переменился, его лицо приобрело совершенно другое выражение, сосредоточилось, не серыми, а как бы металлическими стали глаза. И губы сомкнулись плотно и решительно, как смыкаются только у большого начальства.

— Вот и наш завод, — сказал дядя.

— Вы здесь директором? — захотел убедиться Харитон, не сумев скрыть сомнения.

— Пока что, — улыбнулся тот одними глазами.

И именно потому, что он ответил так, Харитон не уловил в его словах ни иронии, ни сомнения, а убедился, что его дядя сильный и волевой человек.

По-настоящему характер дяди начал раскрываться Харитону, лишь когда они вошли в дом и Вадим Андреевич взялся за телефон.

В голосе его звучали спокойные, но такие твердые и требовательные ноты, которые должны были действовать на окружающих значительно сильнее, весомей, нежели властный окрик и начальническая самоуверенность.

Весь вечер Харитон наблюдал за дядей, прислушивался к каждому его слову и понял — здесь, дома, в Новотуржанске, Вадим Андреевич такой, какой он есть на самом деле. И в Боровом, и в пути он был совсем иным человеком.

Вадим Андреевич прислушивался к каждому слову тети Клавы. Но это была не та покорность, с которой раньше встречался Харитон. Дело в том, что тетя Клава ничего не приказывала. При необходимости она обращалась к нему за советом, как поступить. Он не спешил высказать свою точку зрения, а всегда интересовался, что думает по этому поводу супруга.

— Где же нам лучше поселить Харитончика? — забеспокоилась после ужина тетя Клава.

Дядя Вадим не решил этого вопроса одним махом. Прищурив глаза, отчего они сразу повеселели и потемнели, неуверенно произнес:

— Надо прикинуть, определить наши возможности.

— Может, пока в Ляниной комнате?

— Что ж, это дело. А может, в моем кабинете?

— Неудобно ущемлять директора, — усмехнулась тетя Клава. — Лучше уж мы поселимся с Ляночкой в моей комнате.

— Ведь и наверху есть место…

Харитон в разговор не вмешивался, чувствовал себя немного неловко — столько хлопот доставил людям. Однако ему очень нравилось то, как дядя и тетя решали сложный бытовой вопрос. На следующий день, обследуя дом, Харитон обнаружил наверху уютную и удобную комнатку, о которой можно было только мечтать. За обедом намекнул, что именно там хотел бы жить.

— Что ж, — усмехнулся одними глазами дядя. — Только учти: летом там нестерпимая жара, а зимой холод, как на полюсе.

Харитон решительно занял комнату, чувствуя себя в ней, особенно в ночную пору, словно в раю. Даже та колючка, что было застряла в груди, исчезла. Хотелось одного — чтоб Соловьятко или Яриська посмотрели, где он живет и какой индустриальный пейзаж перед его глазами.

Вечером к директорскому дому шли люди. Первым прибыл тот самый Петр Артемьевич, с которым Вадим Андреевич разговаривал по телефону, совсем не старый, даже моложе дяди Вадима, хотя уже и с заметным животиком и с плешинкой на полголовы. Он оказался главным инженером завода.

Явились и еще какие-то люди. Они работали вместе с дядей и тетей, но их должностей и имен Харитон покуда не знал. Приходили с грустными лицами, с печалью в глазах, а женщины даже со слезами. Каждый выражал соболезнование, но Вадим Андреевич никому не позволял расчувствоваться, потому, наверно, что, так же как и Харитон, улавливал в поведении гостей нарочитость. Он здоровался с гостем за руку, усаживал, успокаивал:

— Закон бытия, закономерная неумолимость…

Гости начинали разговор о смерти и бессмертии, а Петр Артемьевич, поглаживая вспотевшую лысину, бодро подытоживал:

— Умереть не страшно, страшно после себя ничего не оставить потомству.

Как раз при этих словах явился еще один гость — сухощавый и именно из-за этой сухощавости стройный и крепкий, будто юноша, старик с Золотою Звездой Героя Социалистического Труда. Харитон не знал, что это дедушка Журавлев, но с первого взгляда, а вернее, с первой фразы, которую тот произнес в ответ на слова главного инженера, он понравился Харитону.

— Правильно, Петр Артемьевич, оставить надобно много, но не все переиначивать, а то что же тогда будут делать те, что придут после нас?

Дедушку Журавлева охотно поддержали, и разговор сразу перешел на то, что́ должны в будущем делать неопытные потомки. Высказывались сомнения, так ли успешно, как и предыдущие поколения, выполнят они свои задачи.

— Выполнят! — уверенно произнес дедушка Журавлев.

Гости, разбившись на группы, беседовали, а тетя Клава и еще какая-то женщина выставляли все, что нашлось, на стол. Трапеза оказалась более чем скромной. Гости подходили к столу со строгими лицами, снова предавались воспоминаниям, всячески старались если не словом, то видом своим выказать сочувствие хозяевам в их горе.

Первым взял слово дедушка Журавлев.

— Подымем по нашему славянскому обычаю бокалы в память усопшего свата моего Андрея, человека великой и чистой, будто капля этого вина, души. И пусть земля ему будет пухом, и пусть простит меня, что не смог его в последний путь проводить. Пусть не скучает там, скоро увидимся…

Гости пригубили бокалы. Харитон, забившись в угол, раздумывал над словами дедушки Журавлева. Они раскрыли ему что-то доселе неизвестное, то, о чем он никогда и не думал. Вон как оно выходило! Где Боровое, а где Донбасс, сколько меж ними речек, полей и лесов. Это только самолет смог так быстро перебросить человека из одного места в другое. В давнюю пору, когда на волах ездили, все лето пришлось бы преодолевать это расстояние. И вот, несмотря на то что так далеко Боровое от Новотуржанска, и здесь знают дедушку Андрея, вспоминают о нем как о родном. А может, и в самом деле смерти не существует? Может, и в самом деле это, как говорит дядя Вадим, жизненная неизбежность, закон бытия? Если человек исчезает, то добрая память о нем сберегается в сердцах живых, а дела, совершенные им, никогда не забываются, как не забывается все хорошее.

Харитон невольно следил за дядей Вадимом. Он и здесь был молчаливым — если и обронит слово, то изредка. Но, как заметил мальчуган, это было слово весомое, к которому внимательно прислушивались. И еще заметил Харитон, что дядя Вадим был авторитетом, старшим, человеком, который и не должен попусту бросаться словами.

Гости не засиделись; очевидно, понимали, что их присутствие — лишняя забота для хозяев. Прощаясь, еще раз посочувствовали их горю и отправились по домам.

Остался один Макар Ерофеевич.

— Неожиданно… так неожиданно, — вздохнул он.

— Что поделаешь? — пожал плечами Вадим Андреевич.

— До обидного рано и нежданно-негаданно помираем, — возбужденно говорил, шагая по комнате, старый металлург.

Ему не возражали. Дочка и зять с ним были согласны, а Харитон в разговор не вмешивался. Он внимательно присматривался к дедушке Журавлеву. Макар Ерофеевич ему нравился. Ляна не раз рассказывала, какой у нее особенный и заслуженный дедушка, как он умело отливал сталь, чем выделялся среди других сталеваров и как его уважают в Новотуржанске. Запомнилось Харитону, как тепло светились глаза у дедушки Андрея, когда он сказал:

«Макар Ерофеич — человек особой закваски, он и сам будто отлит из стали. Да только ведь кто знает, придется ли еще повидаться…»

Дедушка Андрей печально вздыхал, будто предчувствуя, что никогда больше не свидится с дедом Макаром.

Дед Макар, будто и впрямь выплавленный из металла, был спокоен и уверен в себе.

Заметив Харитона, остановился перед ним, внимательно поглядел, согревая теплом ласковых глаз:

— А это чей же орел к нам прилетел?

— Харитон, племянник мой, — ответил Вадим.

— Ага, это Галинин сынок! — сказал дед Макар.

Подошел ближе, положил руку на худое плечо Харитона:

— Так чего же ты в угол забился? Выходи, парень, на люди, ты тут свой человек! Чувствуй себя как дома…

Харитон догадался, что дед Макар знает о нем все и поэтому так приветлив с ним. Он чем-то напоминал ему дедушку Андрея. Невольно защемило под сердцем, и этот незнакомый дед стал ему роднее и ближе.

— Это хорошо, что к нам приехал, к родне. Хотя в нашей стране ни один человек не обижен, но лучше, конечно, для каждого, если он родную руку и родное слово чувствует, тогда силы у него прибавляется и живется увереннее.

Эти слова, сказанные как бы вскользь, Харитон запомнил и осознал их животворную силу. Ведь и верно, на свете живет много людей, но эти для него — самые дорогие, самые близкие. Дядю Вадима он увидел всего несколько дней назад, но, зная, что он дедушкин сын, что рос под одной крышей с его мамой, Харитон потянулся к нему всем сердцем, а через него полюбил и тетю Клаву, и даже этого жилистого деда Макара.

— Ну что ж, Харитон, давай дружить. Мы с тобой, можно сказать, на одинаковом положении: ты еще мал, а я уже стар, ты своего еще ждешь, а я со своим прощаюсь. Ежели подружимся — наверное, друг другу пригодимся, не так ли?

Харитон был с этим согласен, но не сказал ни слова. Что он мог сказать? Дед Макар его молчание, видимо, расценил по-своему, крикнув дочке:

— Клава, укладывай мальчонку спать, а то за день устал, совсем уж клюет носом!

И так ласково, с такой доброжелательностью это было сказано, с такой заботой и искренностью, что Харитон сразу почувствовал — и спать ему хочется, и утомился он, а главное он не одинок, не забыт, его окружают заботливые люди, у него есть родня. Нет, Харитону везет в жизни, не такой уж он неудачник…

Похоже было, что самые худшие предположения Харитона должны были оправдаться.

Вечером его уложили в постель Ляны, и почувствовал он себя в ней как нельзя хуже. Да и кому могло быть хорошо в этаком гнездышке, мягком, рыхлом, горячем и плывущем из-под тебя, если привык человек к спартанской обстановке? В Бузинном Харитон спал на топчане, сработанном топором, на досках, застеленных плотным, ковриком и байковым одеялом, покрывался расцвеченным красными и синими пятнами шерстяным одеялом, под голову подкладывал кулак, потому что подушка каждую ночь оказывалась на полу. Мама говорила, что он с раннего детства спал беспокойно, во сне вертелся, как вьюн. Может, и вертелся, Харитон этого не знал. У деда Андрея тоже не понежился на пуховиках, потому что дедушка требовал, чтобы внук спал на твердой постели.

Поэтому можно себе представить, как чувствовал себя Харитон, утонув в Ляниной постели. А все потому, что характер не выработал, мягкосердным и податливым уродился. Привела тетя Клава в Лянину комнату, велела ложиться в этакое птичье гнездышко, он и подчинился. Всю ночь обливался по́том, крутился, будто рыба на сковородке, раскидал все подушки и подушечки, но все равно мягко было слишком.

Да и не только поэтому не спалось Харитону. И мягкость досаждала, и думы обуревали — сомнения тревожили хлопца. Это хорошо, что на самолете летел и Донбасс видел; хорошо, что смелость и решительность проявил, как настоящий мужчина. Одно было неясно: что он здесь будет делать, а главное — что эти добрые люди с ним делать будут? Если б хоть Ляна была дома, может позаботилась бы о Харитоне — она любила верховодить и подчинять себе податливых, пусть бы уж так было. Может, она город бы ему показала, а то еще и на завод бы свела, ведь хвасталась, что бегает туда, словно домой. Ляны не было, она где-то в море купается, днями должна вернуться. Но эти дни как раз и могли оказаться решающими в судьбе Харитона.

Он не представлял себе, чем займется на следующее утро. Слышал, что тетя Клава рано уйдет на работу. Знал, что и Вадим Андреевич не засидится дома. Его еще с вечера Петр Артемьевич предупреждал, что предстоящий день будет горячим. У всех найдется определенное дело, только ему придется изнывать в одиночестве, вспоминать сельское приволье, скучать…

Если человек ложится спать чем-то обеспокоенный, то и утром встанет встревоженным, хотя в народе и говорят, что утро вечера мудренее. Харитон этого не подтвердил бы — лег неспокойный и проснулся неспокойный. Правда, в комнатке не было так душно, как с вечера, — прохлада плыла в окно вместе с розовым утром, можно бы спать, но его разбудили воробьи. Они и здесь, в Новотуржанске, были такими же шумными и настырными, лезли чуть ли не в окно и наперебой чирикали. Самим не спалось и другим не давали.

Проснувшись, Харитон сначала подумал, что он в Боровом. Там тоже его по утрам будили воробьи. Блаженно потянулся — подсознательно мелькнула мысль, что дедушкина смерть — не что иное, как ночной кошмар, а шумливые воробьи предвещают такой же, как и вчера, как и все предыдущие, день.

Но спустя какой-то момент он почувствовал, что в кровати лежать ему неудобно, заметил на стене незнакомую фотографию, глянул на потолок — и потолок оказался чужим. Встревожился, не понимая, куда он попал, но тут же вспомнил, в чьей кровати лежит, и суровая действительность снова предстала вперед ним. Даже беспрестанное воробьиное чириканье показалось неприятным шумом в голове.

Еще миг — и он порывисто поднялся. И сразу же стал собою, тем Харитоном, который знал и понимал, что жизнь не проста, что надо держаться мужественно, как всадник на коне, — прочно держаться, а не выбирать местечко, куда бы шлепнуться.

Надев сандалеты, на цыпочках вышел из комнаты, проскользнул через столовую в коридор, выбрался на веранду и, пользуясь тем, что двери не заперты, очутился во дворе.

В летней кухне звучали голоса. Тетя Клава и дядя Вадим разговаривали вполголоса. В утреннюю пору отчетливо слышится каждое слово, и Харитон сразу понял, что речь идет о нем. Стало как-то неприятно — всегда он нарывается на разговоры, касающиеся его персоны. Но заткнуть уши он не мог и поэтому, хотя и отрывочно, услышал, что говорилось.

— …парнишка заскучает.

— А чего ему скучать? — ответил дядин голос.

— Я на работу, ты на работу, а он как?

Вот оно, то самое, о чем думал Харитон! Его беспокоило не то, что он, семиклассник, который уже, слава богу, и в восьмой перешел, умрет от скуки, не найдя себе дела. Его тревожило другое: сколько он доставляет хлопот доброжелательно относящимся к нему людям! Стало неприятно, что догадка его подтвердилась, что они и впрямь не знают, куда деть неожиданного гостя.

То, что он услышал дальше, его заинтересовало:

— Возьму с собой, покажу завод. Может, здесь его судьба, его будущее?

Про будущее и судьбу Харитон пропустил мимо ушей, но перспектива увидеть завод его захватила. Многое видел в жизни Харитон: поля, леса, зверей, работу колхозных кузнецов, а вот настоящий завод только в кино и по телевизору показывали. И ему стало веселее, правда не потому, что побывает на заводе, а оттого, что в дядиной семье его не считали лишним.

Неслышно направился мимо кухоньки в глубь сада.

— Славный парнишка Харитон. Думается мне, он у нас приживется.

Слова тети звучали доброжелательно, мягким и ласковым был сам голос, и теплое, благодарное чувство разлилось в груди Харитона.

— Приживется, — согласился дядя Вадим. — Роднее нас у него никого нет на свете.

Харитон проскользнул в беседку, полутемную от вьющегося вокруг нее винограда, присел на скамейку и затаился. Что-то новое, досель незнакомое, поселилось в его душе. Он по-новому осознал и определил свое положение. Да, он остался в огромном мире один-одинешенек. Ни отца, ни матери, ни дедушки, ни Яриськи. Только дядя Вадим. Да тетя Клава. Ну, еще Ляна, но…

Он не был уверен, что Ляна станет для него второй Яриськой, внесет в его душу спокойствие и равновесие. Ему почему-то казалось, что с такой, как Ляна, можно примириться только на время, жить же с ней в семье невозможно. Во всяком случае, хотя Ляна пока отсутствовала, она его больше всех волновала и беспокоила.

Однако теперь Харитон уже твердо знал, что в дядиной семье он не временно, что он полноправный ее член, им не пренебрегают, о нем позаботятся, как о своем, что тут ему придется пережить и радости и невзгоды. От таких мыслей он улыбнулся — нравился ему дядя Вадим.

В этих раздумьях время бежало быстро. Харитон не заметил, как совсем рассвело, и чуть не задремал в уютной беседке. Ход его мыслей нарушили солнечные лучи, чьи-то шаги и встревоженный голос:

— Харитон!..

Это дядя Вадим, обнаружив, наверно, пустую постель, отправился на поиски племянника.

Завтракали молча, как и положено в серьезной, работящей семье, где всякий знает свое дело и не имеет времени на лишние разговоры и сборы. Время не стоит на месте, работа не ждет, проснулся — собирайся, спеши к важному, интересному делу.

Завтрак неприхотливый — кофе, хлеб с маслом, кусочек колбасы. Харитону не хотелось есть, и он насильно вливал в себя ароматную жидкость, к которой в Боровом не был приучен.

Возле дома глухо вздохнул мотор, слышно было, как хлопнула дверца.

Харитон не обратил на это внимания, не догадался, что за директором пришла машина. Считал, что директора на работу ходят пешком.

— Машина, — взглянула на дядю Вадима тетя Клава.

Вадим Андреевич решительным жестом поставил на стол стакан, глянул на Харитона:

— Ну что, Харитоша, может, на завод съездим? Хочешь посмотреть?

Харитон не нашелся, что ответить, и его молчание дядя счел за согласие.

— Тогда собирайся скорее.

В доме надрывался телефон. Клавдия Макаровна поспешила к нему, а спустя минуту позвала Харитона:

— Харитон, это тебя.

Удивишься, если тебя вот так сразу в неизвестном тебе городе неведомо кто зовет к телефону. Но Харитон решительно направился к аппарату, даже не поинтересовался, кому это захотелось с ним поговорить; пошел потому, что было любопытно: ведь впервые в жизни его кто-то звал не на луг, не к реке, а к телефону.

Взял трубку, приложил к уху и чужим, незнакомым голосом спросил:

— Кто просит?

Издалека раздался отчетливый голос, как будто знакомый, но Харитон никак не мог сообразить, кому он принадлежит.

— Проснулся? Молодец! Как спалось на новом месте?

— А это кто?

— Дед Макар. Мы вчера с тобой познакомились.

— Здравствуйте.

— Здорово, парень. Как дела? Родня там работой не загрузила?

Харитон никак не понимал, чего от него хотел Лянин дедушка.

— Чего?

— Спрашиваю, чем сегодня заниматься будешь? Ежели нет ничего неотложного, то отправляйся к деду Макару, вдвоем дело найдем.

Харитон наконец понял, куда клонит дед. Понял и то, что дед у Ляны человек хороший, отзывчивый, раз не забыл об одиночестве Харитона, проявляет заботу о нем. Ему хотелось пойти к деду Макару, но вспомнил об обещании дяде.

— Так мне на завод… Вадим Андреевич сказал…

Трубка на какой-то момент замолчала. Харитону даже показалось, что телефон выключился. Но это, наверное, дед Макар просто раздумывал, а потом отозвался:

— Ну что ж, это тоже дело. Осмотри наш завод, пригодится. А потом к деду, идет?

— Идет. Обязательно, дедушка, — пообещал Харитон, оставшийся весьма довольным этой беседой. Понял, что напрасно так боялся одиночества.

Дядя Вадим уже оделся: темно-серый костюм красиво облегал его плечи, белоснежная рубашка оттеняла загорелую кожу, все ему было к лицу, а тетя Клава еще критически осматривала, поправляла, одергивала. Сама она была одета в платье-костюм темного цвета, выглядела сосредоточенной, деловитой и строгой. Оставив в покое дядю Вадима, принялась за Харитона.

— С дядей поедешь или к дедушке Макару пойдешь? — спросила она.

— С дядей…

— Тогда надевай вот этот костюмчик.

Харитон быстро надел рубашку, натянул узенькие штаны — джинсы, подаренные вчера тетей, подпоясался модным кожаным ремнем, сунул ноги в удобные сандалеты.

— А на голову что?

— А ничего…

— Надень-ка вон ту фуражечку.

И Харитон надел ее. Не потому, что привык носить летом фуражку или хотел угодить тетке, а просто, увидев красивую фуражку с твердым козырьком из парусины да еще с рисунком, не мог упустить случая покрасоваться в такой обнове.

Они ехали знакомой улицей. Харитон снова сидел на переднем сиденье, дядя и тетя — на заднем. Ему было приятно прокатиться на машине, хотя в глубине души он осуждал такую роскошь, считая, что если у человека работа, что называется, под боком, то он должен ходить пешком, а не гонять машину.

Дядя Вадим ездил на машине не потому, что не любил ходить: от дома до конторы завода оказалось не так уж близко. Миновали тихие улочки и оживленные площади, где суетился рабочий люд; проехали мимо школы, и тетя сказала, что ему, Харитону, нужно будет отнести сюда документы.

Рабочий поселок закончился. Дорога шла через молодой парк, пересекла широкий бульвар с высокими городскими зданиями по сторонам и неожиданно вывела к площади, вокруг которой стояли такие строения, что даже Харитон понял — это не жилые дома, они предназначены для работы. Возле одного из таких зданий машина остановилась, и тетя Клава, помахав на прощанье, вышла, а дядя Вадим с Харитоном проехали дальше и остановились возле красивого, отделанного розово-коричневыми плитками здания заводоуправления.

Встречные почтительно здоровались с директором завода — кто за руку, кто кивком головы, кто легким поклоном, а кто и прикладывая руку к фуражке, но Харитон отметил, что все относились с уважением к Вадиму Андреевичу и радовались встрече с ним.

Украдкой поглядывал он на дядю и не узнавал его. Вадим Андреевич шел уверенно, как человек, знающий цену себе и всему, что его окружает. Однако ни самоуверенности, ни следов какого-либо высокомерия не замечалось ни в позе, ни в единой черточке его лица. Просто он прибыл туда, где привык находиться, где его присутствие было естественно и необходимо.

Поднялись на второй этаж, прошли коридором, по которому сновали женщины, девушки, мужчины разного возраста. И здесь здоровались по-деловому, быстро, с подчеркнуто выраженной почтительностью и уважением, но без всякого заискивания. Подошли к двери, на которой Харитон успел прочесть одно слово: «Приемная». В приемной оказалось еще две двери, одна — с надписью «Директор», другая — «Главный инженер». Дверь в кабинет директора была полуоткрыта, и Вадим Андреевич, поздоровавшись с секретарем, уже немолодой женщиной в массивных очках, направился к себе, на ходу бросив:

— Пригласите главного и начальников отделов.

— Слушаю, Вадим Андреевич.

По тому, как было сказано это «слушаю», как секретарша тут же взялась за телефонную трубку, какой бросила взгляд на Вадима Андреевича, Харитон увидел и понял, что все здесь, в этом кабинете и здании, подчинено воле дяди, его авторитету.

С благоговением и даже с опаской вошел Харитон в кабинет. Действительно, здесь было чему удивляться. Это был не просто кабинет, как представлял Харитон, а большой светлый зал. Три больших окна распахнуты настежь, на каждом — присобранная бледно-розовая занавеска, возле стены — длинный полированный темно-коричневый стол, окруженный стульями, обитыми черным дерматином, под белыми чехлами. В углу, но так, чтобы все же быть в поле зрения, стоял массивный директорский стол, возле которого на столике и белели, и краснели, и серели, и чернели телефонные аппараты. На столе же — только книжки, блокноты, бумага для записей, ваза с целым лесом разноцветных карандашей и ручек, перекидной календарь и что-то блестящее, никогда не виданное Харитоном, отчего он даже зажмурился.

Не успел Харитон прийти в себя и освоиться, как в кабинет начали собираться люди, на которых дядя Вадим не обращал никакого внимания, так как его уже приковал к себе черным шнуром один из телефонов с удивительно чистым и мелодичным звонком.

— Вернулся, вернулся, — убеждал кого-то дядя Вадим. — Ну как же не помню?.. Разберусь… ничего удивительного… все будет в порядке… До свидания!

Еще не положил трубку, а уже секретарша приоткрыла дверь:

— Секретарь горкома просит соединить.

— Сейчас, сейчас…

Вошел Петр Артемьевич, за ним другие. Вадим Андреевич здоровался кивком головы, указывал на стулья, просил садиться. Вспомнил о Харитоне, подтолкнул его к низенькой двери в нише. Здесь оказалась еще одна комната, обставленная не казенно, а по-домашнему, со столиком, заваленным газетами, со стульями и узеньким диванчиком, с графином воды, бутылками боржома, с книжным шкафом и вешалкой для одежды. Харитон догадался, что тут дядя отдыхает и что ему следует побыть здесь, просмотреть газеты, журналы.

Дядя не притворил дверь, и Харитон видел, как вокруг стола собирались люди. Они сидели сосредоточенные, тихо перебрасывались словами. Видимо, им было не до громких разговоров, а когда к ним подошел Вадим Андреевич, и вовсе замолчали, глядя на него тревожно и уважительно.

Вадим Андреевич уселся во главе стола, и в кабинете все сразу стихло. Только слышно было, как на окнах трепыхались занавески да где-то глухо ревели моторы. Все как бы сразу покорилось воле директора, замерло в ожидании его слов. Харитон тоже замер, у него даже холодок пробежал по спине, когда разобрался, что за человек Вадим Андреевич.

— Петр Артемьевич, докладывайте, только коротко, основное. Через час мы должны быть в цехах.

Голос у Вадима Андреевича тихий, спокойный, но твердый, как сталь, которую отливают на заводе, где директором дядя Харитона.

Через час Харитон с дядей и Петром Артемьевичем были в цеху.

Случилось так, что Харитон не только интересный журнал, но даже газеты не успел просмотреть. Парнишка старался вникнуть в суть того, о чем говорил его дядя со своими товарищами. Почти все слова, даже выражения для него были понятны. Речь шла о выплавке металла, о литье, шлифовке, об изготовлении каких-то металлических изделий, но представить себе предмет разговора в целом Харитон не мог. Все присутствующие говорили на родном ему языке, а казалось, что он слышит абсолютно незнакомую речь — ни одной фразы не мог понять до конца.

Так вот какой у него дядя, Вадим Андреевич! Сперва показался совершенно обычным, каким-то застенчивым, тихим — это в глазах Харитона было не в дядину пользу, — а на самом деле настолько умен и глубок, что недоступен пониманию Харитона. Только теперь вспомнились слова Андрея Ивановича о сыне: «О, у моего Вадима голова государственная. Он не то что заводом, а целой министерией управлять сможет. Удивительный талант!» Тогда Харитон воспринял сказанное как шутку, не представлял себе, чтобы обыкновенный человек, — а по его разумению обыкновенными, рядовыми людьми были все, кто его окружал, — мог оказаться совсем необычным.

Сейчас, если бы даже никто не говорил раньше, что его дядя человек исключительный, он увидел это сам, услышал в его словах, которым внимали присутствующие. Иногда ему пытались что-то доказать, в чем-то оправдаться и не могли.

— Вы сами до этого не могли додуматься? — глыбой навис над кем-то вопрос, стал физически ощутимым даже для Харитона, а что уж там говорить о неудачнике, который не смог додуматься до чего-то такого, что Харитон и представить себе не мог…

Харитон, рассматривая комнату, наткнулся взглядом на большой лист ватмана и, хотя не вчитался в слова, пояснявшие чертеж, догадался, что это план завода, которым руководит дядя Вадим. План умещался на одном листе, правда большом, но столько всего было изображено на нем, что Харитон понял — завод огромный, вовсе не такой, каким он его себе представлял, увидев вчера со взгорка и узнав по ряду стройных заводских труб.

Как непонятно начался для Харитона разговор за столом, так и закончился. До чего договорились присутствующие, какие решения приняли, осталось для него неведомым. Под конец Вадим Андреевич твердым голосом произнес, что к середине дня ждет какой-то фронтальной информации. Что это означало, Харитон не понял.

Все быстро разошлись, остался только Петр Артемьевич, в чем-то оправдывавшийся. Дядя Вадим хмурился. Заглянула секретарша, сказала, что с ним хотят поговорить. Дядя ответил, что его нет, что он уже на территории.

О Харитоне Вадим Андреевич чуть не забыл. Уже из приемной вернулся, позвал. Развернутый журнал так и остался на столе, а Харитон, предвидя, что сейчас попадет в необычный мир, о котором можно говорить лишь на непонятном языке, только что услышанном им, со страхом и возрастающим любопытством пошел за дядей.

У подъезда их ждала знакомая машина. Шофер собирался открыть дверцу. Вадим Андреевич сказал ему что-то, и тот сразу уселся за руль, неслышно тронул, поехал плавно, а Харитон с Вадимом Андреевичем пошли пешком. Спустя минуту остановились у проходной. Вошли и очутились перед вахтером, одетым в форму, какой Харитон еще никогда не видел, и про себя парнишка отметил, что поставлен вахтер тут для того, чтобы на завод пропускать только тех, кого нужно.

Харитон ждал, что вахтер расплывется перед директором в улыбке, приветливо уступит дорогу, но тот с суровым, непроницаемым лицом протянул руку, и Вадим Андреевич подал ему красную книжечку. Скользнув по ней взглядом, вахтер смягчился, пропустил к турникету:

— Пожалуйста, товарищ директор.

— Со мной, — сказал Вадим Андреевич, взяв Харитона за плечи.

Вахтер улыбнулся парнишке, будто желая узнать, кем же приходится он директору, но ничего не спросил, из-за чего и утратил уважение Харитона.

Шагая рядом с дядей по территории завода, Харитон придирчиво рассматривал вереницу приземистых, уже отмеченных временем кирпичных и железобетонных коробок без окон и думал: сколько же тут работает людей, если вахтеры даже директора в глаза не знают, без красной книжечки не пропускают?

На дворе безлюдно, лишь пробежит кто-нибудь то тут, то там. Было слышно, как приглушенно шипело и хлюпало за стенами. И Харитону почудилось, что они не на заводе, что настоящий завод, о котором говорили непонятными словами и фразами за столом у директора, еще впереди, за этими зданиями. Но тогда какой же это завод, где ему конец и где начало?

Вадим Андреевич был погружен в свои мысли, навеянные совещанием, глядел под ноги, хмурился и, казалось, забыл, что рядом с ним племянник. Только попав на заводскую территорию, вспомнил о Харитоне, вопросительно взглянул на него, скупо улыбнулся:

— Бывал, Харитон, на заводах?

— Не-ет…

— Ну вот, я тебе кое-что покажу. Не все сразу, потому что времени нет, а заводик у нас не из маленьких…

И это «заводик» как бы сразу открыло Харитону глаза на то, что попал он на «заводик» первой величины. Вспомнил слышанные где-то слова: большое вблизи не видится.

— Завод наш большой, — рассказывал дядя. — Если смотреть с одного края — другого не увидишь.

У Харитона от удивления чуть волосы на голове не зашевелились. Ого! Без конца-краю завод! Сколько же Боровых и Бузинных на такой территории уместится!

— А людей на заводе много работает?

— Да сколько ж?.. — будто столкнувшись с каким-то препятствием, прищурил глаза директор и спросил: — А как ты думаешь?

— Ну, может, человек пятьсот, а то и больше…

В глазах директора отразилась целая гамма чувств, но по ним Харитон никак не мог определить, преувеличил он цифру или не дотянул.

— Ты думаешь, если я директор, то точно знаю, сколько нас здесь трудится? Все, кто живет в Новотуржанске, работают либо у нас на заводе, либо на наш завод. Других у нас почти нет. Поживешь немного, и тебя наш красавец захватит в свою орбиту, и если полюбишь по-настоящему дело, то уж и сам не захочешь с этой орбиты сходить. Понял, дружище?

Они завернули за угол, хотя до конца ряда строений не дошли. Видно было, как куда-то вдаль потянулась высокая каменная стена, отгораживавшая заводские корпуса от внешнего мира. И, обернувшись, не увидел Харитон конца этой стены. Они вышли на широкий проход, пересекавший заводскую площадь. Где-то там, вдалеке, виднелся ряд знакомых труб. И Харитон, не удержавшись, спросил:

— Вон те трубы другого завода?

— Наши. Они чуть в стороне от цехов.

Харитон с удивлением и даже со страхом посмотрел на дядю:

— А как вы… как вы все это знаете? Ведь это такая махина!

Вадим Андреевич не сразу сообразил, чему удивляется племянник, а поняв, тепло улыбнулся и пояснил:

— Как? Обыкновенно. Ты в своем огороде во всем разбирался? Знал, где огурцы, а где капуста? Где пчелы и на каком дереве какой сорт яблок? Знал ведь?

— Знал… чего же! Так то огород.

— У каждого свой огород. Мой огород — вот этот гигант.

Харитон любил шутки, любил людей, которые ценят шутки и умеют шутить. Но он видел, что шутка дяди Вадима особенная, в ней заложен глубокий смысл. В самом деле, подумал он, такие гиганты заводы существуют не сами по себе. Их создали люди, знавшие что создают, поэтому и есть на свете мастера, для которых нет тайн в самом сложном. И Вадим Андреевич из этих людей. Он долго и хорошо учился, вот досконально и овладел тайной «своего огорода». И захотелось Харитону познать хоть какую-то часть того, что, как свои пять пальцев, знает дядя Вадим. Подумал и тут же забыл об этой заманчивой мысли — на него неожиданно налетел такой непостижимый шквал, что он только мотал головой, испуганно озирался, пытался рассмотреть и все равно не мог ничего понять.

Завод-богатырь, едва только они вошли в цех, дохнул на Харитона настоящей жизнью. Он вздыхал, чихал, кашлял, сердился, бушевал, а люди, казавшиеся маленькими, суетливыми, переговаривались, что-то делали, приказывали друг другу, стучали, гремели, выполняли каждый свое дело.

Харитон плелся следом за дядей и, если бы и вздумал что-нибудь у него спросить, все равно ответа не услышал бы, потому что проходили они, как потом он узнал, по механическому цеху. Здесь клепали детальки, для каждой из которых требовался мощный кран. Тут глухо стучало, бренчало, звенело и шипело. И боровскому школьнику, привыкшему только к воробьиному чириканью да мычанию и меканью возвращающегося стада, все это казалось сверхъестественным. Он и представить себе не мог, что подобные шум и грохот могут быть постоянными.

Переходили из цеха в цех. Вадим Андреевич чуть заметным движением головы здоровался с рабочими. Они знали директора, улыбаясь, отвечали, иногда в приветствии подымали руку, а затем еще энергичнее принимались за дело. К директору подошел один из старших в синей сатиновой спецовке, быстро пожал руку, крикнул что-то на ухо.

Харитон заметил, что по заводской территории снуют туда и сюда автопоезда, похожие на те, что в аэропорту подвозят пассажиров к самолетам. Но здесь они перевозили не только людей, но и разные грузы. Этим транспортом можно бы было воспользоваться, но дядя Вадим или совершенно забыл о нем, или не нужна была ему эта техника. Он намеревался пройти пешком по этим длинным, будто хлева или птичники на колхозных фермах, только во много раз выше, железобетонным корпусам, заполненным двигающимися машинами, горами металлических балок, рельсов, болванок, ползущими кранами, что тащили на своих красноватых, — наверное, от ржавчины — крюках различные грузы.

Харитон ни на шаг не отставал от дяди Вадима. Ему казалось, что он идет по раскаленной сковородке. Приходилось смотреть на земляной пол с широкими масляными разводами, грязновато-липкий и неровный, сплошь утыканный на первый взгляд никому не нужными металлическими шишками и штырями; нужно было следить, чтобы не подставить голову под плывший в воздухе тяжелый кусок металла, поддерживаемый большими крюками на толстых цепях.

Так они переходили из цеха в цех, из одной суеты в другую, пока не очутились в литейном. Что это был он, Харитон мигом догадался — именно о нем Ляна чаще всего рассказывала Харитону и дедушке.

Цех громадный. Глянешь — чуть виднеется в клубах пара и дыма противоположный конец. Высоченный этот цех — застекленные металлические черные переплетения перекрытий видятся как в тумане. И, однако, цех этот чище и светлее других. Не удивительно, что он такой. Ведь именно здесь, как Харитон узнал позже, рождается то, без чего не существовал бы весь этот металлургический гигант. Здесь рождается сталь.

А в самом просторном из цехов, к удивлению Харитона, было почти безлюдно. Возможно, объяснялось это тем, что человек в таком огромном цеху казался маленьким-маленьким. Все здесь было гигантское, циклопически огромное, и только человек смотрелся крошечным, как воробей.

Под высокой крышей медленно двигался мощный кран. Осторожно-расчетливо, деловито катился по крепким рельсам, колеса его еле двигались, в воздухе плыл огромный, какой-то бесформенный кусок металла — для чего такой мог понадобиться? Краном управляла девушка, маленькая, будто синичка, сидевшая под самой крышей в игрушечной, похожей на птичью клетке.

На ватных ногах следовал Харитон за дядей и заметно приотстал, так как Вадим Андреевич, попав в свою стихию, забыл обо всем — о кранах, плывущих над головой, о шуме и свисте, даже о родном племяннике. Он сразу направился к ряду огнедышащих мартенов, а Харитон, вдохнув горячий, кислый, колючий воздух, все медленней и медленней переставлял ноги. Теперь, приблизившись к пышущим огнем чудовищам, в которых он сразу признал печи, Харитон увидел сталеваров. Нет, не мелкими букашками суетились они у дышащих пламенем агрегатов. Показались они Харитону великанами, космонавтами, одетыми в жесткие просоленные робы.

Шаг за шагом приближался Харитон к ряду печей, полыхавших белым огнем, брызжущих из полуоткрытых дверок золотыми искрами. Все вокруг сотрясалось, дышало жаром. Харитон даже вспотел. Он невольно остановился. Вадим Андреевич, неведомо где раздобыв очки и накинув поверх костюма робу, уже стоял возле сталеваров, кричавших ему на ухо. Он тоже что-то выкрикивал, но слов было не разобрать. Харитону только б посмеяться над таким разговором, но какой уж тут смех…

Он стоял поодаль, покачивал головой и думал: вот это печь! Почему-то прежде считал, что она должна хоть чем-то походить на домашнюю печку, ту самую, в которой мать варила кашу. Ничего подобного! Ни тебе петушков на трубе, ни самой трубы, ни припечка. На такой не погреешься, хлеб в такой не испечешь.

Закрываясь рукавицами, — Харитону даже смешно стало: такая жара, а они в рукавицах, словно в зимнюю стужу, — сталевары в чем-то энергично убеждали директора, заглядывали в самое пламя, а вокруг них, будто пчелы на дедовой пасеке, так и вились, так и брызгали горячие искры.

О Харитоне забыли. Он спрятался за круглой болванкой холодного металла, довольный, что его никто не тревожит, и наблюдал за тем, что делается возле печей.

Один из рабочих схватил длинный металлический лом, смело, будто дрессировщик на льва, двинулся к белой раскаленной печи. Харитон зажмурил глаза, но все же увидел, как сразу сверкнуло, из печи полился белый поток, брызнул целый каскад искр, сыпануло горячим градом так, что Харитону показалось, будто этот неудержимый поток достигнет его укрытия, зальет, затопит весь цех. И он не выдержал, отскочил от болванки и, словно резвый заяц, перепрыгивая через кучи металла, бросился прочь, в другой конец цеха, подальше от этой адской струи.

Тут, в дальнем конце, было прохладнее, откуда-то тянуло чистым воздухом. Исчезло ощущение ужаса, который только что пережил Харитон. Его уже не обливало жарким потом, не обжигали белые горячие стены печей, зато обожгло внезапное чувство стыда: перепугался, удрал!.. А еще думал: а что, если б… Соловьятко… Яриська… все бузиновские, все боровские ребята и девчонки увидели? Какой стыд, какой позор!

Стоял, понурившись, не зная, как ему поступить. И все-таки решился — направился к печам. Даже поторопился, чтобы его трусости не заметил дядя Вадим. Небрежно накинув на плечи сталеварскую робу, директор стоял, как и раньше, немного в стороне от печи, извергавшей расплавленную сталь, и сквозь темные очки наблюдал, как льется металл. Затем, вспомнив о Харитоне, он обернулся, двинулся ему навстречу, сбросив на ходу заскорузлую хламиду, и затем снял очки.

— Ну как, Харитон? — улыбнулся одними глазами. — Сила?

— Сила… — беззвучно проговорил Харитон.

Через минуту они вышли из цеха, сели на автопоезд и быстро очутились у проходной.

Шли дни. Харитон все больше приживался в Новотуржанске, а в семье дяди стал уже своим человеком. В тот день, когда должна была вернуться Ляна, после небольшого семейного совещания решили: Ляну встретит Харитон.

Более приятного поручения придумать было невозможно. Харитон с нетерпением ждал возвращения Ляны, знал, что именно она направит ход его жизни совсем по другому руслу.

В аэропорт его вез Александр Исидорович — шофер не любил, когда его называли Сидоровичем, упорно подчеркивал, что он Исидорович, — человек, твердо уверенный в том, что шофер, взявшись за руль, не имеет права не только слова произнести, но и усмехнуться.

Тетя Клава, вручив Харитону красивый букет — цветы сажала Ляна, — сказала:

— Ляночке ни слова о дедушке! Дома постепенно подготовим… Она у нас очень впечатлительная…

Харитон уже был не тем, что прежде, он привык к новой обстановке и окружению. Ни бескрайняя донецкая степь, ни копры не удивляли его.

Сам не заметил, когда и как успел освоиться на заводе. Его теперь не пугал ни шум, ни грохот. В каждом цеху он начал ощущать железный порядок, полную целесообразность того, что делалось. Сталеплавильный же ему снился, он бредил мощью и таинственно-величественной силой огня, способной творить непостижимое. Часто, увидев сон, в котором все громыхало и кипело, будто в сталеплавильном, он долго не мог заснуть, все думал, стремился представить себя на месте чародеев литейщиков, подружившихся со стальною стихией, взявших над ней власть, накинувших на адский огонь надежную узду.

Несколько дней просидел в комнатке наверху, смотрел через окно на заводские цеха, на трубы, лениво выдыхавшие бледно-розовый пар, не похожий на дым, припоминал все, что видел в цехах, и писал письмо Соловьятку.

Соловьятко, прощаясь с Харитоном и расчувствовавшись, просил писать ему письма. И непременно с такими марками, которые попадали в Боровое лишь на конвертах, приходивших издалека: Соловьятка, имевшего много достоинств и недостатков, одолевал еще и филателистический зуд. Харитона же мало волновало, какую марку прилепить на конверт. А вот о заводе, о том, как на нем плавят сталь, как отливают детальки, что по триста тонн весят, рассказать хотелось. Соловьятко, должно быть, не поверит ни одному слову, но этому удивляться не стоит — ведь и сам Харитон не верил Ляне, когда она рассказывала о заводе.

Письмо у Харитона никак не получалось. В той части, где он описывал полет, донецкую степь и природу, кое-что вышло, а когда доходило до Новотуржанского завода, Харитону недоставало слов.

Харитон понимал, что по такому описанию невозможно представить себе сталеплавильный процесс, но особенно не печалился, знал — особенность этого производства не всякому и не сразу раскрывается, делается понятной. Пообещал Соловьятку написать яснее, когда сам разберется в этом деле, а вдобавок намекнул, что вообще было б лучше, если бы Степанко Черпак не поленился и приехал к Харитону в гости, повидал бы все собственными глазами.

Письмо старательно заклеил, еще и черточки в местах склейки прочертил, чтобы видно было, если кто надумает поинтересоваться их с Соловьятком секретами. Повез это письмо в аэропорт, потому что конверт ему дала тетя Клава такой, что только самолетами перевозят.

В аэропорту Харитон чувствовал себя человеком искушенным. Почтовый ящик заметил еще издалека, не кинулся бегом к нему, а подошел важно, письмо опустил чинно — пусть летит в Боровое и попадет в руки самому Соловьятку. Вот обрадуется-то молодой Черпак! Неделю с письмом по селу носиться будет. Может, и до Бузинного весть о письме от Харитона дойдет, может, про то и Яриська услышит…

По радио сообщили, что самолет, на котором должна прибыть Ляна, приземлился, и Харитон с Александром Исидоровичем подошли к металлическому ограждению, стали ждать ее. О цветах, выращенных самой Ляною, они забыли.

Ляна шла впереди группы пассажиров, еще издали узнала шофера:

— Александр Исидорович, вот я!

Харитона не замечала, очевидно, не ожидала его здесь увидеть. Но, увидев, смешно округлила глаза, обрадовалась:

— Ой, здравствуй, Харик! Ты как здесь оказался, что поделываешь?

— Тебя встречаю, — краснея, сообщил Харитон.

Александр Исидорович забрал у Ляны чемодан, и она целиком завладела Харитоном, засыпала его вопросами, не давая возможности отвечать.

— Как же это ты надумал к нам заявиться? Один или с дедушкой? Ну скажи на милость — Харитон у нас!.. И давно? А как там Земфира? Выросла, наверно?

Харитон и радовался, что встретился с этой неугомонной Ляной, и уже начинал уставать от ее болтовни. Он посматривал на людей: не смеются ли над ними, ведь стыда не оберешься с такой бесцеремонно-говорливой сестричкой…

Слова не произнес, пока шли к машине, а Ляна, видать, и не ждала от него слов, потому что сразу накинулась на шофера:

— Александр Сидорович…

— Исидорович, — поправил тот.

— Александр Исидорович, а почему мама не приехала? Опять занята… А папа дома или в командировке? А что там у нас новенького? Как дедушка Журавлев поживает?

Александр Исидорович не стал отвечать на все эти вопросы, а, как всегда, сел за руль, буркнул «поехали» и запустил мотор.

Впереди сидела Ляна, Харитон сзади. Он заметил увядший букет, поморщился, вызеленил об него новенькие джинсы. Помешкав, произнес:

— Это тебе мама…

Ляна обрадовалась и вялым цветам:

— Ой, мамусенька, ой, мамусенька моя золотая! Не забыла свою непослушную дочку, цветы прислала! Я тоже везла ей такие чудесные розы, но они завяли, стюардесса выбросила в корзинку…

Быстро перешла на другое:

— Слушай, Хор, а цветы, что я у дедушки посадила, растут?

Харитон, услышав о цветах в дедушкином палисаднике, помрачнел:

— Нету там никаких…

Ляна встрепенулась, даже привскочила на сиденье:

— Ну и люди! Я трудилась, я старалась, а они не могли присмотреть за ними…

— Да присматривали… А только когда все цветы срывали, то и твои тоже…

— Варвары! Цветы уничтожать!

— А если надо? Знаешь, сколько цветов тогда было? Со всего села принесли. Дедушки за ними было не видать…

Александр Исидорович счел необходимым предупредить Харитона:

— Харитон! О чем было договорено?

— А о чем? Ну-ка, говорите, не молчите! Александр Исидорович! Секрет? А ну выкладывайте, больше всего на свете люблю секреты!

Александр Исидорович молчал, а Харитон, поняв, что чуть было не проговорился, буркнул:

— Да никаких секретов. Клавдия Макаровна велела сразу тебе преподнести, а я уже в машине…

— Кавалер! — пошутила над ним Ляна, но тут же забыла о цветах. Ее уже интересовало другое: — Как же это ты, Харик, надумал к нам пожаловать? Да еще в такое время? Там, наверное, все в Десне по шейку сидят, а ты в наш благодатный край на солнышко? Что в Боровом нового? Как там Соловьятко, не скучает по мне?

Вопрос за вопросом. Ляну интересовало все, кроме одного: ответов на все эти вопросы или хотя бы на один из них. Но наконец спросила о таком, на что требовалось отвечать, тем более что Харитон и сам все ловил момент, чтобы сообщить об этом.

— Как там моя Земфира взбрыкивает? Наверно, соскучилась, лентяйка, по зефиру?

— Не соскучилась, — хмуро проговорил Харитон и вздохнул.

Ему до сих пор было жаль лосенка — слова о трагической гибели уже были на языке, но Ляна не давала ему рта раскрыть.

— Это почему же? — Девочка снова резко повернулась на сиденье и уставилась на Харитона.

Он посмотрел ей в глаза. И не сразу ответил, как бы удивлялся, будто только сейчас рассмотрел Ляну.

В Боровом девочка была совсем другой — бледнолицей, истощенной, как и всякая школьница в конце учебного года. Теперь Ляна загорела, разрумянилась, пополнела… И такой сделалась нетерпеливой, просто ужас.

— Ну не тяни, говори — почему не соскучилась?

— Потому что нет…

— Я так и знала, что без Ляны никто бедному животному не раздобудет даже зефиринки…

— Да не зефира, а Земфиры нет, — разозлившись, сказал Харитон, ожидая, как это подействует на девочку.

— Как то есть… нет? — У Ляны округлились глаза. — Как нет? А где же она?!

— Убили! — жестко бросил Харитон.

Ляна мгновенно побледнела, глубоко вздохнула. Она не могла понять до конца то, что сказал Харитон.

— Кто убил? За что?

— На мясо… Проклятые браконьеры…

Ляна закусила губку. На глазах у нее заблестели слезы. Она представила Земфиру мертвой, и ей стало невыносимо жаль лосичку. Едва не разрыдалась вслух. И разрыдалась бы, если б гнев не сжал сердце.

— И вы их впустили в зоопарк? Тоже мне юннаты!

Харитон обстоятельно рассказал историю гибели Земфиры. Ляна выслушала молча. Решила, что иначе и не могло быть, потому что эти самые браконьеры, которые только и смотрят, как бы поживиться, не могли упустить подобный случай.

— Эх вы! Надо было не выпускать ее со двора, — сказала с укором, когда Харитон кончил рассказ.

— Но ведь ты же приучила Земфиру убегать со двора, носиться по пастбищу и бродить где-то ночами. Она же дикая…

На сей раз Ляна не нашла весомого аргумента в свое оправдание. Сама чувствовала — в какой-то мере ее действия способствовали гибели Земфиры. Грустно произнесла:

— Бедненькая Земфира! Она, наверное, очень мучилась…

Харитон не был таким сентиментальным, не стал вдаваться в размышления:

— Как бы там ни было, а лосенка нет…

Почти до Новотуржанска в машине царило угнетающее молчание. Ляна переживала, думала. Харитон смотрел на бескрайние донецкие просторы, сравнивая их с придеснянскими далями, скучал по родным лугам и озерам, по зверям, что жили в школьном зоопарке, по яблокам и грушам, уже, пожалуй, созревшим в саду, даже по дедушкиным пчелам, которые теперь, наверно, на колхозной пасеке, потому что дядя Вадим велел передать их туда.

Дома Ляна оживилась, завертелась белкой, оглядела все. Показала Харитону вяз и колесо на нем, рассказала об аистах, высказала надежду, что будущей весной они непременно здесь поселятся — ведь она, Ляна, просто представить себе не может этого колеса без аистов. Потом сварила кофе. Вопреки скептическому предположению Харитона кофе у нее получился прекрасный: черный, ароматный, сладкий и такой вкусный, что Харитон тут же решил — если его каждый день станут угощать таким, он никак возражать не станет. Познакомила Ляна со своим ученическим хозяйством, пообещала, что, когда он будет возвращаться домой, нагрузит его и книгами и журналами с красивыми картинками, а общих тетрадей накупит столько, что всех Соловьяток и юннатов одарить сможет.

— А я в Боровое не поеду, — сказал Харитон только потому, что хотел видеть, как это воспримет Ляна.

— Ну, так живи у нас! — сразу же согласилась девочка. — Места хватит. Ты, верно, шутишь, Харитон?

Напрасно тревожились домашние, напрасно раздумывали отец с матерью, как лучше подойти к впечатлительной дочери, как подготовить ее и сообщить о дедушкиной смерти. Еще до того, как они возвратились домой, Ляна взялась перебирать кучу газет и журналов на отцовском столе, о которых родители в эти дни позабыли, и наткнулась на заводскую ежедневку — ее она почитала больше всех прочих изданий, так как встречала здесь имена и события, которые зачастую ей бывали известны раньше, нежели появлялись на страницах прессы.

Небрежно перебирая страницы «Новотуржанского рабочего», она вдруг увидела черную рамку. Сердце ее тревожно дрогнуло — умер кто-то из тружеников завода. И совсем оборвалось, когда увидела имя папы. А дальше было написано, что ему выражают сочувствие в тяжелом горе — смерти Андрея Ивановича…

Ляна вчитывалась в каждое слово, понимала, о чем идет речь, и все же никак не могла сообразить: для чего это написано?

Неузнаваемым голосом крикнула:

— Харитон, где мой дедушка?!

Харитон от неожиданности онемел. Виновато, с испугом смотрел он на Ляну. И она поняла страшную правду. Поняла, почему у них в доме очутился Харитон, но еще не могла воспринять эту печальную весть так, как ее воспринимают все люди: она не поверила в написанное.

— Харитон! Скажи правду: дедушка умер?

Харитон склонил голову.

— Харитон, посмотри мне в глаза!

— Умер…

Ляне что-то сдавило горло. Она не могла представить себе дедушку Андрея мертвым. Он как будто смотрел на нее немного ласково, немного печально, как в то утро, когда она видела его в последний раз.

Ляна никого не собиралась упрекать в том, что от нее скрыли смерть дедушки. Все это было мелким в сравнении с происшедшим. Она уткнулась лицом в подушку, плечи ее мелко дрожали.

Харитон, хотя и сам не мог сдержать слезы, понимал, что нужно утешить сестренку, а как это сделать, не знал. Вспомнил, что в таких случаях подают воду. Наполнив стакан, приблизился к Ляне, тронул ее за плечо.

Ляна свернулась клубочком, будто испугалась его прикосновения, затем подняла голову, красными от слез глазами взглянула на Харитона:

— Что тебе?

— На́ вот… выпей.

Немного поколебавшись, дрожащей рукой взяла стакан — зубы стучали о стекло. Спустя минуту немного успокоилась. Харитон, поверив в магическую силу воды, и сам утешился, даже почувствовал уверенность, что научился обходиться с людьми, попавшими в беду. Ляна кулачком вытирала глаза.

— Лучше бы я никуда не ездила… — всхлипнула она горестно. — Это дедушка по мне горевал…

Харитон на это ничего не возразил, но засомневался — не мог дедушка Андрей умереть от переживаний, вызванных разлукой с Ляной.

Вскоре, уже совсем придя в себя, Ляна вздохнула:

— Я никогда не забуду нашего дедушку…

Потом, взглянув на Харитона, заявила торжественно:

— И тебя, Харитон, никому в обиду не дам! Я тебе заменю дедушку во всем, во всем… Хочешь?

Харитон и против этого возражать не стал.

Ляна принадлежала к тем людям, у которых слова не расходятся с делом. Харитон почувствовал это, еще когда гостила она в Боровом, а сейчас окончательно убедился в этом. Она сразу же занялась устройством братишки.

— Ты будешь жить в моей комнате, — заявила она.

— А как же ты?

— Найдется место. Переселюсь наверх, там такая комнатка…

— А я в ней уже поселился.

Ляна проверила истинность сказанного. Харитон на самом деле устроился неплохо, даже, можно сказать, хорошо. Каждый его ровесник — подросткам всегда нравится жить самостоятельно — мог ему позавидовать. Ляне эта комнатка тоже была по душе, и она, пользуясь тем, что должна проявить гостеприимство по отношению к Харитону, начала было отстаивать право жить наверху.

Дело перешло в конфликт, который разрешили только родители, вернувшиеся одновременно с работы. По дороге они долго советовались, как повести речь с Ляной о смерти дедушки, но так ни до чего и не договорились.

Ляна встретила их упреком:

— Эх вы, дипломаты! Думаете, я сама не узнаю того, что от меня столь тщательно скрывают! Похоронили дедушку, а Ляне ни слова. Очень хорошо…

Родители переглянулись, бросив осуждающий взгляд на Харитона.

— Не коситесь на Харитона. Он не лучше вас, тоже морочил мне голову. Если бы не газета, то от такой родни правды не дождешься.

Недовольство поведением родителей приглушило печаль по деду, и Ляна, быстро успокоившись, бросилась к маме, принялась ее целовать, затем к отцу. Чмокнула его в щеку, пробормотав:

— У, колючий, хуже ежа!

Сообщила, что поселится наверху, потому что в ее комнате должен жить гость. Клавдия Макаровна развела руками, взглянула на мужа.

— По-моему, Харитон там облюбовал место?

Харитон несмело вступился за собственные права:

— Мне там удобно. А Ляна — девочка…

Тогда Вадим Андреевич повел себя по-директорски:

— Вот что, Ляна, не выдумывай лишнего. Я тебя знаю — наверху ей захотелось. А если мыши?

У Ляны побежали мурашки по коже, она даже содрогнулась — бр-р!.. — но отступила не сразу.

— В таком случае, давай, директор, деньги. Наличными.

— Это зачем же?

— На телефонизацию.

С минуту стояло молчание. Родители переглянулись, а Харитон хмыкнул.

— Какую еще телефонизацию?

— Необходимо наверх провести телефон. Иначе как же будить Харитона?

Вадим Андреевич, улыбаясь, прищурился.

— Что верно, то верно, — согласился он. — Без телефона нельзя. Хорошо, пришлю мастера. Пусть протянет провод и поставит одну из «коробок», что столпились у меня на столе, а то их слишком много.

Ляна категорически возразила:

— Никакого специального телефона! Я куплю игрушечный — не смотри с недоверием, есть такой телефон, — проведем наверх и будем в случае надобности переговариваться. Ты, Харитон, не возражаешь?

Харитону было все равно.

— Ну вот, он согласен. Считаем вопрос решенным.

На следующий день жилищный и телефонный вопросы в доме директора были успешно решены. Ляна с Харитоном побывали в магазине, купили игрушечный телефон, очень похожий на настоящий. Один аппарат установили в комнате Ляны, другой — у Харитона, соединили их проводом в эластичной оболочке, подключили к батарейке и начали первый разговор.

— Алло, алло, вы меня слышите? — спрашивала Ляна.

Харитон слышал хорошо.

— Да, да, я вас слышу. Слушаю вас.

— Вы Харитон Колумбас?

— Он самый, что подтверждается метрикой и табелем.

— С вами говорит ваша сестра и патронесса Ульяна Громовая, но вы меня можете называть просто Ляночка. Возражений нет?

Возражений не было.

На этом разговор не закончился. Если у Харитона слов не находилось, то неисчерпаемый запас их был у Ляны, а поскольку игра в телефон ей поначалу очень понравилась, то и продолжалась не менее часа. Словом, если бы эта телефонная линия соединяла еще и другие точки, то дело могло бы закончиться неприятностями. А так, наговорившись вдоволь, Ляна велела Харитону Колумбасу спускаться вниз, где его минут через десять будет поджидать яичница или горячие сосиски.

Во время еды Ляна впервые за время их знакомства осторожно поинтересовалась успехами Харитона в школе. Харитон, скромно опустив глаза, честно признался, что он звезд с неба не хватает, но и с тройками тоже не знается.

— А какой твой любимый предмет? — допытывалась Ляна.

— Да так, чтобы какой-нибудь особенно… Чтобы слишком мне нравился… вроде все одинаково.

— А какой дается труднее?

Тут уж Харитону раздумывать не пришлось. Вздохнув, он признался:

— Английский замучил… навыдумывают…

Ляна даже запрыгала на стуле. Казалось, что ничего радостнее она никогда не слышала.

— Сэр! Да я ведь английский назубок знаю! Меня абсолютной чемпионкой зовут в классе. Это очень хорошо, что ты отстаешь с инглиш. Теперь я за тебя возьмусь. Ты у меня станешь настоящим спикером.

Харитона подобное обещание не очень обрадовало. Он уже успел убедиться — опека Ляны нелегка. Попытался выторговать право заниматься английским в учебном году, но Ляна и слышать не захотела. Лопотала что-то по-английски, да так быстро, красиво, что ни в Бузиновской, ни в Боровской школах даже учителя так не умели. Харитону от этого радости было мало. Он уже видел, что влип. Пришлось сразу же садиться к столу, браться за книжку, доказывать, что в английском он разбирается не лучше, чем в каком-то другом языке, к примеру французском или немецком.

— Ужас! — вытаращила глаза Ляна. — И чему вас там учат? И как учат?

Харитон виновато опустил голову, стыдился на свет белый смотреть, убедившись, что он и впрямь страшный должник перед обществом, безнадежно отставший в знании того языка, который ему был нужен так же, как игрушечный телефон или опека сестренки.

Только и радовало, что Ляна не принадлежала к категории очень усидчивых девчонок. Помуштровав с часок Харитона, заставив его выучить несколько слов, а главное, добившись их четкого произношения, отправила его наверх.

Не успел он отдышаться и плюхнуться на кушетку, как мягко дзинькнул телефон.

— Я слушаю.

— Мистер Колумбас?

— Я-а…

— Хау ду ю ду, мистер Колумбас?

— Гав-гав…

Ляна лопотала по-английски, и сердилась, и выговаривала «мистеру», а Харитон безнадежно молчал, не понимая в ее речи ни единого слова. Быстро переключившись с английского на родной язык, она приказала:

— А теперь, мистер, надевайте камзол и спускайтесь вниз, пойдем в город. Наконец я вас, дорогой кузен, имею возможность показать свету.

Что такое «камзол», Харитон не знал, но, подумав, решил: это не что иное, как узенькие штаны — джинсы с кармашками позади, которые ему полюбились. Наспех одевшись и сообщив по телефону о готовности, спустился со своей верхотуры.

Ляночка тоже принарядилась, будто на танцы, надела белоснежное платьице с пышными оборками.

— Ну, как он смотрится со стороны, товарищ Колумбас? — стала она вертеть во все стороны Харитона. — Не стыдно будет показаться на люди?

Покорный Харитон краснел и шмыгал носом. Хоть и не по нутру был ему этот осмотр, однако вынужден был подчиниться — ничего не поделаешь, коль попал под опеку такой особы, как Ляна.

Солидно шествовали они улицами Новотуржанска, теми улицами, которых пока не знал еще Харитон, и Ляна охотно и увлеченно рассказывала ему, где и что находится и почему именно здесь, а не в другом месте. Показала ему школу, где учится, где теперь и Харитон станет набираться знаний. Однако надолго возле школы они не задержались, так как Ляна вполне резонно пояснила:

— За зиму налюбуешься, обойдешь все классы и коридоры. Тем более, я знаю, не очень-то вас, мальчишек, школа привлекает…

И откуда ей знать это, удивляется Харитон, — не девчонка, а какая-то пройдоха, все она знает, все понимает, такую в себе силу имеет, что даже он, непокорный Харитон, ей подчиняется.

Новотуржанск не из тех городов, где с рассвета до полуночи по улицам снуют люди. Новотуржанцы народ деловой, каждый занят. У них нет времени торчать на улице или слоняться от нечего делать. Ляна с Харитоном были чуть ли не единственными прохожими. Они упорно держались затененной стороны улицы — ведь на солнце недолго вытерпишь.

И все же Ляна повстречала нескольких знакомых. Первой появилась из палисадника худощавая школьница в пестрой «размахайке» и с белой шляпкой на голове. Она смотрела из-под руки на прохожих, ее интересовал молодой человек, на Ляну она даже не глянула. Убедившись, что молодой человек ей незнаком, она направилась в дом. Ляна окликнула ее:

— Сурмачева! Почему улепетываешь?

Сурмачева радостно пошла ей навстречу:

— Лянка, я тебя совсем не узнала!

— Милочка моя, ты, я знаю, рядом с хлопцами девчат никогда не видишь.

Сурмачева вспыхнула, словно георгин, но ни возражать, ни обижаться не стала.

— Вернулась?

— Как видишь…

— У тебя дедушка…

Ляна грустно склонила голову:

— У нас большое горе…

— И наша бабуся хворает. Я так боюсь…

Некоторое время девочки стояли опечаленные. Харитон смотрел под ноги, не зная, как себя вести в таких случаях.

Первой опомнилась Ляна. Отогнав грусть, переключилась на Харитона:

— Познакомься, Люба. Это мой братишка. Он теперь будет жить у нас и учиться в нашей школе. Смотри не обижай моего Харитона, он такой, что обиды не потерпит.

Люба исподлобья зыркнула на Харитона. Он тоже посмотрел на нее, отметив, что она могла бы быть даже красивой, если бы не такая худоба и хоть немного согнала бы с носу эти рыжие веснушки. Не понял Харитон, что именно веснушки делали ее личико симпатичным и милым.

Расстались быстро, потому что и говорить-то, собственно, было не о чем. Знакомство состоялось, а теперь — у каждого свои дела: Люба осталась у калитки, Ляна повела Харитона дальше.

Харитон шел неохотно, чувствуя себя как бы на поводу у Ляны, будто шел он не по собственной воле, а кто-то тянул его на веревке. Ляна бойко поглядывала по сторонам. Харитону это не нравилось. Подозревал: она его водит нарочно, хочет похвастаться, что заимела подвластного себе человека, о котором должна заботиться и которого должна опекать.

Из-за угла показался парнишка в старенькой, неопределенного цвета майке и таких штанах, что просто удивительно, как он их натянул. Ляна очень обрадовалась ему:

— Эй, Чупринский! Салют, старина!

— Салют! — прошепелявил, поморщившись, «старина» и смерил Харитона взглядом с головы до ног.

— Чего смотришь-то? Знакомьтесь! Это мой брат Харитон, будет теперь учиться в нашем классе.

— Не возражаю.

Ляна насмешливо фыркнула и сочла необходимым предупредить:

— Ты мне смотри, не задирайся с ним! У него кулаки крепкие, он у себя в селе спортом занимался.

Чупринский еще раз бросил критический взгляд на Харитона, сплюнул сквозь зубы и произнес:

— И то дело.

Ляна спросила, открыт ли магазин культтоваров.

— Не интересовался, — коротко отозвался Чупринский.

— Ох, Чупринский, равнодушие не доведет тебя до добра! Скоро занятия, а его культмаг не интересует. Или ты уже достал все учебники?

— Достанешь, а потом учи…

Чупринский, чуть мешковатый, чуть чудаковатый, не лишен был чувства юмора, но выдавал его скупыми, совсем крохотными дозами.

— Ну, будь здоров, Чуприк! Встретимся еще на школьных меридианах!

— Хочешь не хочешь, а придется… — пожал плечами Чупринский.

В магазине встретили еще нескольких учеников, среди них двух или трех восьмиклассников. Ляна и с ними знакомила Харитона, предупреждала, что в обиду брата не даст и будет защищать его всеми дозволенными и недозволенными способами. Восьмиклассники снисходительно улыбались, бесцеремонно рассматривали Харитона, ни о чем не расспрашивали, не выказывая ни дружелюбия, ни враждебности. Учебников, интересовавших Ляну, в магазине не оказалось, и она кружными улицами повела брата домой. Пообещала завтра свести на завод и показать ему все по-своему, потому что у папы времени нет, чтобы как следует ознакомить гостей со своим хозяйством.

Ляна взялась следить за одеждой Харитона, чтобы ходил опрятным и одет был по-человечески. Велела подать ей штаны и рубашку, налила в таз воды, выстирала как умела и повесила на веревке в саду под яблоней — пусть сохнут. Смотрел на ее работу Харитон и не знал, радоваться или горевать от такой опеки.

На следующее утро Ляна позвонила ему рано, но Харитон уже не спал. Сидел у окна, смотрел в туманную даль, едва различал чуть заметный ряд заводских труб. В мыслях же был далеко, у Десны. Бродил по лугам, заглядывал в клетки зверей. Вздыхал сокрушенно — все чудесное, дорогое осталось там, за высокими холмами, до него Харитону уже не дойти, не долететь. Здесь его новый дом, здесь его родня…

Услышав звонок, вздрогнул — он и ждал его и побаивался. Ляна ему нравилась. Трогали ее заботы о нем, но в то же время она связывала его по рукам и ногам и — он чувствовал это — неумолимо и решительно подчиняла собственной воле.

— Хау ду ю ду, мистер Колумбас, гуд монинг! — пропело в трубке.

Харитон обрадовался: понял все дословно, значит, разбирается в английском не хуже других. От радости у него отнялась речь, и Ляна крикнула просто, по-русски:

— Спускайся, Харик, с неба. Позавтракаем и побежим на завод! Товарищ директор подошлет транспорт.

Завтрак устроила за семейным столом, как всегда деловито, на скорую руку — ведь все постоянно куда-то спешили. Харитону, привыкшему есть на ходу, это было по нраву. Но настроение испортила Ляна, которая теперь неотступно следила за ним, замечала каждое движение и, если он делал что-нибудь не так, как ей хотелось, бесцеремонно заявляла:

— Милый кузен, вы неправильно держите нож и вилку. С королевского бала вас турнули бы в шею.

Харитон, расправлявшийся с куском жаркого и макаронами, не сразу сообразил, что это именно его могли бы прогнать с бала, о котором он не имел ни малейшего понятия. Но Ляна никогда не останавливалась на полпути. Решительно обратила его внимание на то, как надо правильно держать нож и вилку.

— Вилку возьми в левую руку, а нож держи в правой. Вот так, смотри сюда… правильно, правильно! А теперь, придерживая вилкой край бифштекса, отрезай кусок — вот, правильно — и клади в рот. Хорошо, только не надо широко рот раскрывать, ясно?

Харитон, ученик способный, сразу усвоил урок: работал умело, хотя и не совсем ловко, работал и правой и левой. Но бифштекс для него утратил всякий вкус, а когда закончил завтрак, показалось, что вышел из бани, до того раскраснелся и распарился. Нет, думал он про себя, если так дело пойдет и дальше, то придется от этой науки бежать куда глаза глядят; лучше остаться неучем, чем добывать знания такой ценой. Еще хорошо, что дядя Вадим и тетя Клава всего этого не слышат, а то хоть сквозь землю провались.

На этот раз экскурсоводом Харитона была Ляна. Едва вошли на территорию завода, Харитон позабыл обо всех неприятностях; за завтраком он забыл, что Ляна ровесница и одноклассница, — теперь она стала его руководительницей.

Ляна знала все как свои пять пальцев. Харитон не отставал от нее ни на шаг. Не боясь упасть в ее глазах, расспрашивал обо всем, словно школяр-первоклассник. А она и сама не упускала случая рассказать, что именно делается в данном цеху, для чего это нужно и какое место занимает он в общем производстве. Перебегали из цеха в цех, иногда пользовались заводским грузовым транспортом. Ляну тут знали все. Она тоже всех знала и смело обращалась к каждому, расспрашивала о здоровье, о делах, но временем не злоупотребляла — хорошо понимала, что каждый занят делом.

Пристальное внимание Харитона снова привлек сталеплавильный цех, бессемеры, в которых кипела сталь, где клокотало и пузырилось, откуда брызгало и дышало жаром. На этот раз парнишку обрядили в брезентовую робу, дали защитные очки, и он уже стоял совсем близко у печи, смотрел на белое кипение, наблюдал за работой сталеваров.

Сегодня подъемный кран поднял вверх трехсоттонную деталь из земляной формы, медленно понес ее в другой конец цеха, на шлифовочный стан. Именно здесь и задержались Харитон с Ляной, не в силах оторвать взгляд от необычной картины. Могучий красавец, похожий на обычную гигантскую раму, с которой спускались толстые цепи с крюками, легко, словно игрушку, нес тяжелую глыбу. Она была продолговатой, на первый взгляд ни к чему не пригодной, необработанной, перепачканной землей, с шипами и выступами. Но, как говорила Ляна, без такой вот глыбы сейчас невозможно построить ни одной мощной электростанции. Харитон верил, хотя и не мог представить, где и как можно использовать эту несуразную махину.

Кран двигался почти незаметно, глыба плыла по цеху, перемещаясь куда следовало. Ляна и Харитон молча шли поодаль, смотрели широко раскрытыми глазами, боясь, что эта громада вот-вот сорвется и грохнется на пол. Ничего подобного не случилось. Деталь доплыла до конца цеха, кран осторожно опустил ее на землю, откатился в сторону. Вместо него подъехал другой, не менее мощный, захватил «детальку» своими крюками и, подняв, поволок в соседний цех.

Пока стальное чудовище подтаскивали к могучему станку, Харитон и Ляна уже на другом станке разглядели такую же стальную глыбу, почти отшлифованную, блестящую и красивую.

Ляна охотно объясняла, что из нескольких таких деталей, собранных вместе, на электростанции устроят удобное гнездо для турбины, в котором начнет она вращаться неуловимо для глаза и станет вырабатывать электроэнергию. И чем больше таких деталей отольют металлурги, тем больше построят энергетики мощных электростанций.

Харитону постепенно становилось яснее все то, что он видел, переставало быть непонятным, по-новому входило в его сознание. Он вырастал в собственных глазах: вот куда прибыл Харитон Колумбас, вот к чему присматривается. Да если бы в Боровом об этом узнали, ни за что не поверили бы!

Домой возвращались усталые, притихшие и счастливые. Харитон задумался. Ему почему-то показалось, что не Ляна шагает с ним рядом, а тихо ступает Яриська. Он удивлялся:

— И как это они удерживают в печах такое страшилище? Оно будто и не железное, когда жидкое. А ну если печь развалится, если выплеснется все это да разольется, как паводок? Чудеса…

Ляна смотрела-смотрела на него, щурилась-щурилась и все же высказалась вслух:

— Какой же ты, Харик… темный! Паводком… Что тут тебе, Десна, что ль?

Он не сразу вошел в жизнь Харитона. После Андрея Ивановича трудно было кому-либо завладеть его сердцем. Такого дедушку, как Андрей Иванович, на всем белом свете не найдешь, нигде не встретишь.

Поэтому Макар Ерофеевич не сразу заинтересовал Харитона. Жил-был дед Макар, Ляна души в нем не чаяла. Наверное, интересным человеком он был, этот высокий, худощавый, словно высушенный у сталеплавильных печей дед. Заслуженный Лянин дедушка имел Золотую Звезду, но ее не носил, может быть, потому, что одевался легко и просто: штаны вроде лубяных и серая рубаха — по-домашнему обряжался Макар Ерофеевич, даже когда усаживался за руль своего «Москвича».

То, что дедушка был владельцем самой настоящей машины, что сам ею управлял, больше всего и заинтересовало Харитона. Все его внимание сосредоточилось на «Москвиче», не на деде. Дедушка оказался вроде придатка к машине. Харитон был немало удивлен, когда узнал, что «Москвич» — собственность деда. Ни в Бузинном, ни в Боровом обладателей собственных машин не было.

Вскоре после возвращения Ляны с юга к директорскому дому подкатил запыленный, кофейного цвета «Москвич», за рулем которого сидел дедушка Макар. Машина была тесновата для высокого, костистого старика — что поделаешь, приходилось немного сгибать ноги. Неторопливо, как делал всякое дело, крутил он баранку.

Степенно вышел дед из кабины, осторожно прикрыл дверцу, деловито обошел вокруг, заглянул под кузов, поднял капот, осмотрел мотор, закрыл машину и только тогда взялся за щеколду калитки.

Харитон видел все это со своей верхотуры, но сначала не узнал дедушку Ляны, не поверил, что он мог сидеть за рулем.

Макар Ерофеевич медленно прошел двориком, заглянул в огород, внимательно оглядел деревья, грядки, на которых тетя Клава посадила огурцы и помидоры.

Ляна хозяйничала в столовой. Не видя дедушку, тоненько напевала, а когда он ее окликнул, вскрикнула чайкой, выскочила во двор, залилась звонким смехом, залепетала, ласкаясь к деду. Потом подняла шум:

— Эй, Харитон! Слезай со своего чердака, дедушка Макар приехал, кататься поедем!

Только тут Харитон смекнул, что «Москвич» может стать для него доступным. Сердце его радостно встрепенулось, и он не сошел, а слетел вниз подобно матросам, что перелетают на корабле с палубы на палубу, и вмиг очутился во дворе.

Макар Ерофеевич улыбнулся. Веселые, молодые глаза его хитро поблескивали, а морщины так густо бороздили загорелое лицо, что, казалось, кроме них, больше ничего на нем и не было. Впервые заметил Харитон, что лицо у дедушки ласковое и что морщинки не такой уж большой недостаток, напротив — эти симпатичные морщинки придают его лицу какую-то особую привлекательность.

Дед Макар торжественно провозгласил:

— Так что, молодые люди, ежели вам не противопоказана компания деда Макара, ежели вам с ним не будет скучно и устраивает такой транспорт, как дедов драндулет, то имеется, как говорят в народе, такое предложение — прокатиться до Донца и проверить, не появились ли там первые грибки, маслята например. Ну как?

Ляна, услышав это, запрыгала посреди двора, захлопала в ладоши, поглядывала то на деда, то на Харитона, выкрикивала:

— Едем, едем, едем!

— А Харитон? — полюбопытствовал дедушка.

— Харик не какой-нибудь истукан, он только и мечтает о путешествиях. Верно ведь, Харик? Ну, не молчи!

Харитон, может, и не молчал бы, да ведь разве вставишь слово, когда говорит Ляна?

Она все за него решала, уверенная, что, подобно волшебнику, на расстоянии читает и угадывает его мысли, желания.

— Только, Харитон, надень тапочки, брюки и рубашку с рукавами, а то в лесу полно боярышника, барбариса и других колючек, весь обдерешься. Беги скорее, а вы, дедуся, подождите. Я быстренько, надо же с собой чего-нибудь прихватить… Огурцов свежих, помидорчиков. Я этого Харитона знаю — не успеем до реки доехать, а он уже есть захочет. Все они, мужчины, одинаковы… А для вас, дедуля, взять кофе в термосе? Пива вам нельзя за рулем, а кофе или чаю прихвачу…

Макар Ерофеевич усмехался, не перебивал ее, потому что он, как и все деды на свете, без памяти любил внучку, и каждое ее слово, даже такое, которое Харитон считал большой глупостью, ему казалось остроумным, значительным.

Ляна расположилась на переднем сиденье, рядом с дедушкой. Харитон на это место не претендовал, сожалея, конечно, что не сидит впереди — оттуда виднее, а ему не хотелось ничего пропустить.

Дедушка Макар мастерски управлял машиной: она как бы сама катилась, мягко, плавно. Не любил Макар Ерофеевич быстрой езды, это Харитон понял сразу. Вскоре они выбрались из поселка, выехали в степь, покатили шоссейной дорогой, ведущей куда-то в степную даль. Мимо, навстречу им неслись тяжело нагруженные грузовики, летели «Волги» и такие же, как у них, «Москвичи». Впереди покачивались бесконечной чередой машины, за ними тянулся длинный подвижный хвост.

Дед Макар и Ляна на это не обращали внимания, а для, Харитона все было новым, необычным и как будто не настоящим. Ему было понятно, что бежали рядом грузовики и легковушки, управляемые профессиональными шоферами, ведь иначе и не могло быть. Но вот чтобы так старик катил, да еще на собственном «Москвиче» — подобного Харитон себе представить не мог. Он сидел на заднем сиденье, подсчитывал встречные машины, старался охватить взглядом степные дали и одним ухом прислушивался к разглагольствованиям Ляны.

— Дедушка, а вы нас с Харитоном научите рулить? Вы знаете, дедушка, мне так хочется водить машину, так хочется, что даже во сне снится! И Харитон, я знаю, тоже не прочь пошоферить, хотя и не говорит об этом. А я по глазам вижу. Он только такой скромный, что не попросит, а сам хочет. Все ребята мечтают быть шоферами, но кто им доверит машину? Они сумасшедшие, они сразу лихачат, а мы, девочки, совершенно другие, делаем все серьезно. Хотя, правда, и Харик наш молодец, не зарывается. Ну, а если только попробует — сразу поставлю на место…

Говорилось не совсем приятное для Харитона, но все окружающее, вся гамма чувств, живших в его сердце, заглушала Лянину болтовню, он ее слышал как бы сквозь сон, даже согласен был с Ляной, что ему и в самом деле больше всего хотелось бы самому водить машину. Не вникая в стрекотню Ляны, он представлял, как бы оно выглядело, если бы он, Харитон, сидя за рулем, вот на таком «Москвиче» прикатил бы песчаной улицей, волоча за собой хвост пыли, в Боровое… или лучше в Бузинное. В Бузинном долго бы не задержался, свернул бы на дорогу, что ведет к лесной хате, подкатил бы к сторожке, оглушив ревом сирены Тузика и Рекса; они сразу, подобрав хвосты, спрятались бы под сарай, а на веранду бы выскочила Яриська, за ней Митько, узнали бы Харитона, подбежали к машине; Яриська стояла бы ни жива ни мертва, сцепив руки, а Митько сразу же попросился б в машину. Харитон великодушно распахнул бы перед ними дверцы, сказал: «Садитесь, чего уж там…» Покатили бы лесными дорогами, распугали бы лесных обитателей, полюбовались лесными полянами, побродили б в лесных чащах. Да, неплохо бы научиться водить «Москвич», а еще лучше прикатить на нем в далекие придеснянские края…

Харитон вздохнул, прогнал от себя прекрасные видения, посмотрел туда, где простиралась ровная лента шоссе, где на горизонте вдруг появилось нечто похожее на дождевую тучу. И тут же догадался, что это не туча, а та самая дубрава, о которой говорила Ляна.

Дед Макар следил за дорогой, цепко держась за руль. Харитон видел дедову морщинистую шею, загорелую до черноты, седые, зеленоватые волосы и про себя удивлялся — такой старый с виду и так молодо держится. А Ляна тарахтела о том, что, когда они с Харитоном вырастут, техника достигнет уровня, при котором человек ничего, делать не будет без помощи механизмов и собственная автомашина станет такой же необходимостью, как обычная самописка или расческа. Харитон, слушая эту фантастику, пренебрежительно фыркал — ведь на подобное фантазирование способны только такие несерьезные люди, как Ляна, но не перечил, потому что ему нравились Лянины рассуждения. Его снова обуревали мечты, он представлял себя за рулем, дороги вновь вели его к далекой лесной сторожке. Только на этот раз он был уже взрослым и встречала его тоже взрослая Яриська. Она стояла перед ним, виновато потупившись, не зная, как оправдаться в том, что когда-то столь сильно обидела Харитона.

Преодолев высокий холм, машина сначала бежала по косогору, потом спустилась в котловину. Харитон так и не заметил, когда на дне котловины вдруг возник сказочный лес, блеснула кривая полоска реки. Только теперь понял — то, что он раньше принимал за черту леса, — продолжение той же бескрайней степи, а то, что дедушка называл дубравой, оказалось зеленой полосой в пойме реки, того самого Донца, о котором он слышал, живя на Десне, читал в учебниках.

Дед Макар подтвердил Харитонову догадку:

— Вон он, наш Донец, Харитон. Не Днипро, а тоже река…

Харитон промолчал, хотя полностью был согласен с дедушкой.

— Ой, дедуся, разве можно Донец равнять с Днепром. Днепр — это чудо, краса и величие, а Донец узенький. Вот если бы вы повидали Десну…

К удивлению Харитона, дедусь ответил:

— Почему не видал? Мы, Журавлевы, тоже с Десны. На Десне, внучка, родились, а то где ж?

Харитон собственным ушам не поверил, думал, морочит голову Лянин дедушка. Привык к тому, что старшие почему-то любят привирать младшим.

Машина тем временем достигла реки, проскочила мост. Харитон залюбовался не широким, но таким тихим и красивым Донцом, что у него даже под сердцем заныло — будто на Десну попал. За Донцом дед Макар сбавил скорость и, крутнув руль, свернул в сторону, выехал на полевую дорогу. Вскоре нырнули в лесную сень, попетляли узенькой дорожкой, укатанной многими колесами. Ехали долго, пока не очутились на просторной поляне, на краю которой виднелся густой зеленый камыш, а, за ним синел Донец, приветливый, ласковый.

Здесь стояло, замаскировавшись в кустах, несколько легковушек. Людей не было видно, только в камыше маячила чья-то соломенная шляпа да взвивалось не то ореховое, не то бамбуковое удилище. Дедушка выбрал местечко поукромней, поставил «Москвич» в холодок, скомандовал:

— Вот и приехали, вытряхивайтесь, воробьята!

— Вытряхиваемся! — крикнула Ляна и первой очутилась на поляне.

Они сидели в примятой траве, недалеко от воды, и слушали рассказ дедушки.

— Мы, Журавлевы, с Десны, — подтвердил прежнее, неожиданное даже для Ляны сообщение дедушка. — Не всегда Журавлевы жили в Донбассе.

Харитон молча слушал и представлял себе великую и необъятную землю. Десна, Бузинное, Боровое — это лишь точки, мало заметные, невероятно красивые, такие родные, неприметные уголки нашей земли.

Десна течет в Днепр с севера через леса и неоглядные просторы за пределами Украины, из глуби России.

Есть в глубине великой России, где-то на Брянщине, в лесных чащах, в зеленой деснянской пойме, село Журавли. Вот где в начале века родился Макар Ерофеевич Журавлев. У них там почти все Журавлевы. И все малоземельные. Немного там земельных угодий, да к тому же их еще и богачи захватили. У деда Ерофея Журавлева земли было мало, а сыновей много. Негде им было приложить руки, шли внаем, потому что если не заработаешь, то за долгую зиму помрешь в своих Журавлях. Меньшие отправлялись на заработки куда-нибудь поближе, а старший брат Макара пошел с людьми невесть куда — в Донбасс: ходили слухи, что там кузнецы хорошо зарабатывают, а Журавлевы в своем родном селе слыли кузнецами-умельцами. Ковали Журавлевы, а если бы не ковали, то не прокормились бы на земле, хоть и рыбкой из Десны и зверем лесным промышляли.

— Уже через год, то ли два старший брат с заработков вернулся. Не узнали в Журавлях нашего Демьяна. Одет по-городскому, в сапогах, с деньгами в кармане, с гармонью — на золотую жилу напал. Рассказал родителям, что́ и как: в том Донбассе столько работы, что трудовому человеку, ежели он мастеровой да не ленив, озолотиться можно. Не думая долго, наш родитель велел собираться всему семейству, повел нас в незнакомый край Донбасс. Так что мне будто во сне привиделась Десна, остались в памяти синие озера и непроходимые грибные леса. Мне было лет десять — двенадцать, когда меня вывезли из Журавлей. Стоят они над Десной, не опустели, ведь другие Журавлевы остались там, а мы ушли в свет. Мы, Журавлевы, цепкие, вроде дерева. Где ни осядем, там и укоренимся, потому как руки у нас не ленивые, ко всякому делу привычные и до всего хваткие. Долго наш родитель бродил по Донбассу, всякой работы испробовал, не озолотились мы тут, но живы остались, пока не осели в той долине, где и сейчас живем, на нашей улице Журавлевых. Хорошо тут, как на Десне: Донец поблизости протекает, а главное — дело всю жизнь рукам было, да еще какое! Если б не старость, не видать бы ему конца, а так ничего не поделаешь — отработал свое, теперь ваша очередь, дорогие внучата мои…

Харитон слушал дедов рассказ, будто сказку, улавливая в нем что-то общее со своею судьбой, и чувствовал, что этот малознакомый морщинистый дед, так не похожий на Андрея Ивановича, оказывается, тоже близок ему по судьбе, по местам, где рос, по мыслям. Деда Макара подростком оторвали от Десны, жизнь оторвала, сам он никогда не покинул бы тех зеленых чащ, грибных лесов и голубых озер в деснянской пойме. Ни за что не покинул бы по собственной воле всего того родного, знакомого и Харитон. Но жизнь так сложна, так неожиданна в своих поворотах, что человек иногда должен оставить родной угол и искать другой. Харитон частенько думал: а может, зря он оставил Десну? Может, не стоило сопротивляться той тяге, что иногда, неожиданно всколыхнувши сердце, так влекла его в родные места? Разве ему не нашлось бы там дела, не нашлось бы добрых людей, которые приголубили бы его, пристроили?

К какому же делу он мог там прилепиться? Даже Харитон в свои неполные пятнадцать лет понимал, что в Бузинном и в Боровом ему, как и многим его ровесникам, настоящего дела не найдется. Жизнь прожить — не поле перейти. Жизнь прожить — это получить какую-то профессию, трудом своим людей удивить. Это он твердо усвоил от деда Андрея. Помнил, что дедушкин сын, дядя Вадим, хоть и родился в селе, а настоящее дело нашел в городе, в Донбассе. Дедушка Андрей мечтал о том, что и Харитон, окончив школу, пойдет в люди за высокой наукой. Оборвалась мечта…

Что-то общее, близкое, оказалось у Харитона и деда Макара. Что-то родное. Присмотрелся к нему — не такой уж он и худой, и морщинки на лице не так глубоки, а глаза ласковые и добрые, красивые у деда глаза, а главное — умные, доброжелательные.

Ляна носилась по берегу, словно белка, раз пять прыгала в воду — никак накупаться не могла, а Харитон ни на шаг не отходил от деда, внимательно слушал его. Макар Ерофеевич, видя, что рассказ увлек Харитона, говорил от души, с чуть заметной улыбкой, с той сердечной нежностью, с какой только старые люди умеют вспоминать свое давно минувшее детство.

— Ты, Харитон, держись нас. Журавлевы люди мастеровые, серьезные, с ними не заскучаешь, не пропадешь. Где бы мы ни были, где бы ни гибли — под землей, в воде, в небе, в танках горели, — а вот живем, разрастаемся, наш род с корнем не вырвешь. Род наш могучий, здоровый…

Вроде бы книжно выражал свои мысли дедушка Макар, но Харитон сердцем чувствовал — правду говорит дед. Именно на таких, как он, держится все на свете. А разве дедушка Андрей исчез совсем? Его нет, но есть Харитон, есть Ляна, есть дядя Вадим, а значит, существует тот чудесный мир, живший в душе дедушки Андрея, и он сам навсегда остался среди людей.

Ничего не сказал Харитон, но решил, что твердо будет держаться деда Макара — ведь с ним ему и хорошо и спокойно на сердце.

Везло Харитону на хороших дедов.

С того дня, как они впервые совершили прогулку на «Москвиче», Харитон стал частым гостем у деда Макара. Даже комнатка в доме директора завода не привлекала его так, как усадьба Журавлевых, особенно — приземистая хатка, в которой зимой сберегался весь огородный и садовый инвентарь, а в летнюю пору жил Макар Ерофеевич.

Дед Макар взрастил чудесный сад, один из тех садов, что почти не видны с улицы, но роскошный и богатый, если войти в него. Просторный кирпичный дом, построенный лет через десять после войны, красовался на месте прежней полуземлянки. В войну фашисты как раз по улице Журавлевых держали линию обороны, поэтому здесь не осталось не то что какой-нибудь хатки, а даже деревца. Когда захватчиков выбили из укреплений и погнали на запад, вернулась на родное пепелище семья Макара Ерофеевича. Вырыли в овражке землянку и стали ждать возвращения хозяина.

Макар Ерофеевич на фронте не был. Он не разлучался со своим заводом, который в первые месяцы войны эвакуировали в глубь страны, под Магнитогорск. На новом месте Макар Ерофеевич сразу взялся за сталеплавильное дело — фронт требовал металла. Так и лил всю войну сталь донецкий рабочий Макар Журавлев. Домашние не успели эвакуироваться, поэтому так и жил возле печи, и всего радостей, что верные друзья его, подручные сталевары Иван Иванович Копытко да Кузьма Степанович Степанов, были рядом.

Как только освободили от врага Донбасс, вернулся домой Макар Ерофеевич, а с ним Иван Иванович и Кузьма Степанович. Поселились рядом — семья Ерофеевича на старом месте, а Копытко со Степановым заняли участки тут же, заровняли окопы, вырыли тесные землянки.

Копытко был не только сталеваром-умельцем, но и отцовскую влюбленность в сады сберег — переселился во время революции в Донбасс с Полтавщины, из урожайного пшенично-садового края. На Полтавщине безземельный Копытко мечтал о саде, а перед войной в Донбассе не успел заняться любимым делом. Поэтому, вернувшись с Урала, все свободное время отдавал садоводству. На склоне холма, изрезанного канавами от талых вешних вод, заложил Иван Иванович сад. Каких только яблонь и груш, вишен и черешен, слив и абрикосов не насажал в нем! Деревья сажал густо, метрах в двух друг от друга. Боялся, что не все приживутся и сад будет редким, а они укоренились, в рост пошли под благодатным донбасским солнцем да под теплыми руками Копытко, и лет через пять сад так разросся, что даже прореживать пришлось, «ремонтировать», как выражался Копытко.

Макар Ерофеевич сперва добродушно посмеивался над увлечением друга, а Кузьма Степанович какие только доводы не отыскивал, чтобы опорочить это занятие, — ничего не вышло.

В одну весну, когда зацвел сад Копытко, распустился под весенним солнцем, распространяя аромат яблоневого цветенья, все люди, сколько их жило на улице Журавлевых, вечерами и утрами собирались возле дома садовника, зачарованно любовались этим цветением, вдыхали неповторимые запахи, многозначительно повторяли: «Вот это да!»

На следующую весну занялся садоводством и сталевар Макар Журавлев. За лето удобрил за домом землю, заровнял канавы, а осенью с помощью Копытко посадил деревца.

Сад рос, как говорится, не по дням, а по часам. Поначалу был неприметный: кустились неказистые яблоньки, тянулись, как прутья, вверх груши, правда, черешни закучерявились быстро, через год-два. Потом сад укоренился, вошел в силу, и спустя каких-нибудь три-четыре года погнало его в рост, потянулся он к горячему солнцу, пил в летнюю жару живительную влагу, щедро поставляемую хозяином.

Кузьма Степанович упорно не признавал садоводство. Степанов — выходец из Чувашии, а чуваши никогда садоводству внимания не уделяли. Зато прекрасно растут там малина, смородина, крыжовник и всякие другие ягоды. Вот ими и увлекся Степанов.

Шло время. На месте землянок встали просторные и удобные кирпичные дома, выровнялась на околице поселка широкая улица, назвали ее улицей Журавлевых, потому что жили здесь Журавлевы, те самые, что не только мастерски варили сталь, но и героически защищали родную землю.

Сады разрастались, ягодники плодоносили, солнце светило, зимы сменялись веснами, все на свете казалось устоявшимся, прочным, разве что на лице сталевара Макара Ерофеевича и его друзей Ивана Ивановича и Кузьмы Степановича с каждым годом появлялось все больше морщинок и становились они все глубже. Время неприметно, но неуклонно старило неразлучных друзей, привело их к тому дню, когда хочешь не хочешь, а пришлось идти на заслуженный отдых. Передали свои рабочие места молодым сталеварам, а сами как начали вместе, так вместе и вышли на пенсию, потому что иначе не могли: работали вместе и на отдых тоже сообща.

Подружившись с дедом Макаром, Харитон вскоре познакомился и с Иваном Ивановичем и с Кузьмой Степановичем. Трудно было определить возраст Ивана Ивановича. Маленький, круглый, как арбуз, круглолицый и круглоголовый, был он смешлив, не разучился удивляться, излучал доброту и душевность, и кто знает, сколько лет носил по земле свое не очень подвижное тело.

— Ну, ты, Ванько, — его только так называли друзья, — молодец! — потешался немногословный чуваш, любовно глядя на круглого, как мяч, Копытко. — Это только тут, на юге, на мягких булках да на грушах-гнилушках, могут вырастать такие люди, как ты.

— А что ж, растем, всяко растем, — щурил круглые ясные глаза Копытко. — Наш брат — что садовое дерево: только его посади, воды вволю дай, солнца, слово хорошее молви, он и растет. Человек, он главным образом тогда раскрывается, когда ему хорошо, когда ему солнце светит. Вон, гляди, Кузьма, какова жизнь настала. Кабы не старость — живи да радуйся!

Макар Ерофеевич — тот философски на жизнь смотрел.

— Много захотели, хлопцы, — жить бесконечно и радоваться. Такого не бывает. В жизни, как и на заводе, свой четкий порядок. Пожил свое, оттрудился — другому уступи место, пусть и другие поживут. Вот таким, как Харитон, скоро время придет себя показать, а с вас хватит.

Каждый вечер деды собирались у садовой хибары Макара Ерофеевича. Тут, в тени большой груши, притулился деревянный столик, вокруг него вкопаны в землю скамейки. На треноге неизменно висел черный прокопченный котел, под ним каждое предвечерье пылал огонь. Старики по очереди готовили ужин, к которому приглашались Харитон с Ляной, если они появлялись в саду.

Харитон быстро изучил и порядки, заведенные в доме деда, и характер дедовых друзей. Полюбил он не только Макара Ерофеевича, а и его чудаковатых побратимов.

Иван Иванович был полон доброты и сочувствия к людям. Сразу заметил Харитон — не может дед Иван жить без того, чтобы не сделать кому-нибудь хорошее. Хоть слово доброе человеку сказать, но должен.

Запомнилось первое знакомство. Попали Харитон с Ляной на глаза смешному головастому деду. Залучился весь, засиял, приветствуя Ляну.

— Ульянка, деточка! — изумился он искренне. — Да как же ты выросла! Как расцвела! Столько времени тебя не видел, ты уже совсем невеста. Красавица, необыкновенная красавица вырастет, Макар, из твоей внучки…

Ляна расцвела от счастья. Эти слова, как заметил Харитон, были для нее самым щедрым подарком, иного она и не желала. Так обрадовалась и заважничала, что и слов не нашла в ответ, хотя на что уж была языкастая. Только зарделась таким ярким румянцем, что и в самом деле стала писаной красавицей.

— А это чей же орел? Хоть убей, не узнаю! Ты гляди, Макар, как парубки вверх тянутся, как быстро растут. Просто не успеваешь за ними следить: глядишь, день-другой не видал его — и уже не узнать.

Дознавшись от Ляны, кто такой Харитон, дед Иван посерьезнел, даже опечалился.

Потом взял Харитона за руку, произнес:

— Пойдем, внучек, на минутку в мой садик, пойдем…

И повел в сад — он был рядом, штакетником отгорожен, а в заборе калитка, чтоб прямее ходить к деду Макару. Чудо увидел в дедовом саду Харитон: что яблоки и груши, что сливы и абрикосы, а цветов в нем было, словно в оранжерее: какие только есть на свете — все росли в саду Ивана Ивановича.

Иван Иванович перебегал от дерева к дереву, высматривал самые крупные, самые спелые и краснобокие плоды, срывал их и набивал карманы Харитона, а когда они наполнились, стал класть в подол рубашки. Харитон отказывался, но дед угощал так искренне, так горячо упрашивал: вот эту грушку да эти вот сливки! — что отказаться было невозможно.

Тогда-то Харитон узнал, каким щедрым и добрым был дед Иван. Яблоками и грушами он, как и дед Макар, не торговал, все лишнее раздавал добрым людям.

Когда в саду созревали плоды, Иван Иванович, словно часовой на посту, сидел на отполированной до блеска скамеечке и, завидев кого-либо из школьников, приветливо окликал:

«Ого, Толя из школы идет? А это Наталочка? Смотри-ка, давно ль тебя видел, а уже вон как подросла, совсем взрослая девушка. Ну, детки, вот и занятия кончились, из школы бежите! Проголодались, чай, устали? Как же, как же, по себе знаю. Я тоже когда-то целых два месяца в церковно-приходской учился, не раз голыми коленками на гречке стоял, а поп косматый так за ухо дергал, чуть вовсе не порвал. Видите, вон оно и сейчас, будто луковица, распухшее. Еле приросло, ровно лопух, а все из-за попа сделалось».

Рассказывая ребятишкам о своих злоключениях, он незаметно заманивал их в сад, щедро одаривал яблоками и грушами, сливами и абрикосами, а девчонкам еще и цветов нарвет по охапке. Деда Ивана вспоминали, когда являлась необходимость в цветах. Какой-нибудь торжественный вечер или учителя нужно чествовать — сразу же отряжалась пионерская делегация к старику Копытко:

«Дедуся, нашей учительнице сегодня пятьдесят. Дайте, пожалуйста, немного цветов, мы хотим сделать ей приятное!»

Иван Иванович срезал самые лучшие цветы, расспрашивал, какой такой учительнице уже пятьдесят стукнуло, дергает ли она своих питомцев за уши. Узнав, что учительница подобные методы не применяет, к букету добавлял еще добрый десяток «путинок» либо «золотого ранета», приветливо провожал гостей, приглашая и впредь не обходить его хату.

Как-то у вечернего костерка дед Иван рассказывал:

«Угощать детей для меня большая радость. И откуда, думаете, это пошло? С самого детства. Наш двор бедняцкий, отец покойный о саде только мечтал, не было ни единого деревца. А бывало, так хотелось яблочка, во сне снилось. Ну, и заберешься к соседу. А он у нас скаредный был, не только соседских ребятишек не угостит, даже своим редко перепадало, все вез на базар. А если поймает кого-нибудь из ребятишек близко от сада, уши оборвет, отлупит, будто скотину какую. Вот такой зверь был. А на другом конце села жил дед Карпо, я до сих пор его помню. Чудо, а не дед был. Деревьев у него в саду кот наплакал, плоды неказистые, маленькие, но, если мимо идешь, он тебя не пропустит, остановит. Чей ты да откудова расспросит, яблочком угостит. Душевный был старик! Я еще тогда себе слово дал: вырасту — разведу сад и вот так же детей яблочками и фруктами разными угощать стану, потому как по себе знаю: нет ничего ребенку приятней и слаще, когда его приголубят… Ведь и не надобно ему яблоко или груша, он их, может, и не съест, а ты угости, порадуй его. Он тогда и расти станет лучше, и здоровее будет, а главное — душой не зачерствеет, не озлобится».

И начинал дед Копытко длинный рассказ о том, как дети по-разному относятся к старикам скупым и добрым:

«К деду Карпо никто в сад не лазал. Ни днем, ни ночью. Если б и осмелился кто, его бы отколотили. А скупому и злому не давали часу покоя. Каждый так и норовил вред причинить. Яблоки еще зелеными обрывали. Груши, бывало, еще в цвету ощипывали. Как ни бесился скряга, как ни кидался на людей, ничего не добился. Все село озлобилось против него, за человека перестали принимать. Так и окочурился в одиночестве, даже на похороны не пришел никто. Вон оно как бывает со скупердяями!»

Харитон вскоре убедился, что у деда Копытко разговор о человеческой доброте и борьбе против зла всегда был главным. О чем бы ни начинал, о чем бы ни рассказывал дед, а всегда подводил к одному: человек должен спешить людям добро творить, не то поздно будет…

У деда Степанова — тема другая. Этот любил читать, отыскивать в книгах необычное, сенсационное и с тем приходить к друзьям. Бывало, когда Кузьма Степанович запаздывал и не вовремя являлся к вечерней каше в огород деда Макара, дед Копытко начинал язвить:

«Видно, Кузьма сегодня не вычитал ничего новенького. Он у нас что рыбак-удильщик. Тот закинет удочку и ждет: день-деньской ждать будет, покуда одну-единственную рыбешку не выловит. А этот, покуда не вычитает чего-нибудь этакого, на люди не заявится».

Дед Кузьма действительно являлся с плохо замаскированным таинственным выражением на лице. С виду он был мужчина не старый, сухощавый, загоревший до черноты, как и все жители этой местности, подвижный и непоседливый. Поблескивал черными, будто ягоды терна, глазами, смотрел на мир весело, с надеждой.

И как ни перегружен был дед Кузьма сенсационными открытиями, раздобытыми из разного рода книг, он никогда, как говорится, с бухты-барахты не начинал о них сообщать. Терпеливо ждал случая, момента, когда можно к месту вставить словечко.

Под черным, будто ночь, громадным котлом весело пылало пламя. Оно пожирало сухие сучья, обрезанные весной с садовых деревьев, старательно нарубленные и связанные в пучки, сухие стебли малины, смородины — все, что весной считалось излишним в саду; ведь другое топливо для костра в Донбассе используется редко, а каменный уголь для варки каши на чистом воздухе непригоден. В котле бурлило, шипело, там варилась либо пшенная каша, либо уха из свежей или сушеной рыбы.

Изрядно опоздав на вечернее кашеварение, дед Кузьма виновато сутулился, прятал глаза, старательно ворошил палкой костер, а дед Копытко допытывался:

— Что новенького вычитал? Или сегодня не заглядывал в книжки?

Дед Кузьма, как и надлежит чувашу, не спешил с ответом, сперва обдумывал, что бы такое сказать. Он уловил насмешку в голосе друга, а поэтому счел за нужное заметить:

— Новенькое — каждое слово в книжке, кто читает да интересуется.

Дед Копытко приумолк, сраженный хитроумным высказыванием Кузьмы-книжника, старательно ловил взгляд деда Макара, спрашивал глазами: слыхал, дескать, что отчебучил наш Кузьма?

А Кузьма тем временем, собравшись с духом, брал ложку, помешивал кашу, зачерпывал пол-ложки варева, дул на него и спрашивал:

— Солили?

— Пробуй…

Дед Кузьма пробовал. Недовольно морщился. Пересолили кашевары, старый чуваш соленого не любил.

— Зачем пересаливать? — не то удивлялся, не то укорял он. — В человеческом организме и так соли с избытком.

И, хитро блеснув черными глазами, наконец выкладывал то, что сегодня, видимо, вычитал:

— Подумать только, братцы! Миллионы лет прошло с тех пор, как человек выполз из океана, оторвался от морской среды, а кровь и по сей день остается соленой. Вот, братцы, какая новость, вот какая сила в природе!

— Сегодня вычитал? — добродушно щурился дед Копытко.

— Мудрость открывается не сразу. Жаль, что не знал таких вещей раньше, — вздыхал Кузьма. — Если б услышал такое в детстве, не сталеваром проторчал бы всю жизнь возле печи, а, глядишь, академиком стал или кандидатом каким…

У деда Кузьмы вспыхнули насмешкой глаза. Харитон знал: эти деды, такие неодинаковые, такие разные по характеру, схожи в одном — любят смех и смело шагают по жизни.

Харитон не успел оглянуться, как новотуржанские деды стали его ближайшими друзьями, особенно после того, как начался учебный год и он с головой погрузился в новую школьную жизнь.

Новотуржанские ребята в школу собирались так же, как и в Боровом, и в Бузинном, да, пожалуй, и во всех концах огромного Советского Союза. Просыпались ни свет ни заря, волновались — кто молча, кто шумно. Тот собирал книжки и тетрадки, а у этого они были еще с вечера сложены. Но все ждали минуты, когда семья благословит ученика на новые успехи.

Не дала Ляна на рассвете досмотреть Харитону очень интересный сон. Снилось что-то хорошее и веселое, Харитон даже во сне заливался смехом, будто это и не во сне, а наяву. А Ляна, едва посветлело за окном, уже накручивала игрушечный телефон и в веселую ткань сновидения вплела нетерпеливое бренчанье. Харитон не сообразил, что это телефонный звонок, наслаждался приятным сном, но Ляна не вытерпела, положила трубку, взобралась к нему наверх, бесцеремонно забарабанила в дверь. Когда же Харитон спросонья отозвался, категорически потребовала:

— Гражданин, возьмите телефонную трубку! Вам звонят, не задерживайте и не нервируйте абонентов!

Харитон не сразу опомнился — какие абоненты, какая трубка? — но, когда Ляна позвонила опять, поднес к уху трубку и глухо спросил:

— Ну, чего надо?

Ляна велела собираться в школу. Она не привыкла опаздывать и другим не позволит, хотя бы они, эти другие, и любили поспать и понежиться.

Харитон молча положил трубку.

Делать нечего — он натянул джинсы, вздыхал и сопел, как все школьники, когда им не хочется рано вставать и складывать не приготовленные с вечера учебные принадлежности. Харитон торопливо собирался, чтобы впервые засвидетельствовать свое почтение новотуржанской школе и познакомиться с восьмиклассниками. Последнее не являлось вершиной его мечтаний, напротив — от этого знакомства он не ждал ничего утешительного.

Однако он ошибался. Когда за четверть часа до звонка они с Ляной появились возле школы, на них никто не обратил ни малейшего внимания. Харитону это показалось удивительным и несколько обидным. Ляна так вырядилась, такое платьице, такие туфельки да еще с такими шнурочками надела, так косички на голове уложила, такими лентами их увязала, в такой портфельчик книжки и тетрадки сложила — и никакого внимания. Сколько цветов в то утро в саду сорвала тетя Клава! Две охапки было связано из чудеснейших, покрытых росой георгинов, сальвий, астр, гладиолусов, роз и гвоздик! Ляне был вручен букет поменьше, а Харитон еле дотащил до школы свой букет — и хотя бы кто-нибудь ойкнул от удивления…

Возле новотуржанской школы номер один, так же как и возле Боровской или Бузиновской, как и возле каждой школы, в этот день все кипело, кишело, бурлило, цвело — цветами, новенькими школьными платьицами, белыми рубашками, красными галстуками, а главное — радостными улыбками до самых ушей и веселыми глазенками.

Классные руководители распределяли учеников по классам, стоял невероятный гам, потому что со всех сторон раздавалось: «Васька, сюда!», «Нина, к нам!», «Славка, мы здесь!», «Пятиклассники, стройся!» Галдели главным образом младшие классы, известное дело — мелюзга. Старшеклассники молча разыскивали своих, весело переговаривались, кое-кто пробовал силу — схватившись, радостно вскрикивали и удивлялись, что так подросли за лето.

Ляна, будто маленького, подвела Харитона за руку к своим одноклассникам, задиристо поздоровалась:

— Эй, желторотые, примете в компанию? А то, может, стали восьмиклассниками и зазнались так, что и не подступишься?

— Давай, малявка, пристраивайся, а то без тебя никого из нас в восьмой не пустят…

— То-то же, птенчики! Но я не одна — знакомьтесь: мой брат… — и, выждав с минуту, чтобы привлечь внимание всех, представила: — Харитон Колумбас собственной персоной пожаловал в наш славный восьмой!

Кое-кто из любопытных сразу:

— Как, как? Колумбас? Может, Колумб?

— Как вам угодно, он согласен и на Колумба.

— А с какой целью в наш класс прибыл Колумб?

— Что значит — с какой? Или прославить, или пустить ко дну.

Харитон краснел, потел. Он понимал и любил шутки, и ему даже понравилось такое знакомство, а в характере Ляны для него открывались всё новые и новые черты. Кроме того, он обнаружил, что его сестренка пользуется авторитетом среди одноклассников.

— Неужели такой отстающий? — округлила глаза одна из девчонок.

— Боюсь, что среди наших «мужчин» и отличник сядет на мель…

— Оригинальная фамилия, — сказал историк.

— Характерная фамилия, — отметил преподаватель литературы.

Те, кто не делал переклички, а сразу же начинал урок, вскоре наталкивались взглядом на симпатичного чубатого незнакомца, запоминали его, а учитель географии, прервав свой рассказ, даже поинтересовался:

— Новенький?

— Мой брат! — гордо сообщила Ляна.

В классе прошелестел доброжелательный смешок, весело засветились глаза у географа, а за Харитоном с тех пор так и утвердилось: «мой брат».

В первый день Харитон чувствовал себя неспокойно, боялся, что вызовут «новенького», поинтересуются, что ему запомнилось из прошлогодних программ. Дрожал, боясь осрамиться перед классом, а сам думал: «Как это чудно́ получается? Читаешь книгу, слушаешь учителя — все ясно как на ладони, все знаешь, а вызовет учитель — и у тебя из головы все вылетело, стоишь пень пнем, сердишься и на учителя и на себя, молчишь… И самое противное — велит учитель садиться, сядешь, а у тебя в голове готовый ответ, да уж поздно…»

На переменах ребята старались втянуть Харитона в свою компанию, держались с ним, будто не сегодня познакомились, а давно уже неразлучные друзья, расспрашивали его: откуда, почему переехал, надолго ли?

О том, как учился, какие оценки в табеле, у школьников интересоваться не принято. В Бузиновской школе хорошо знали возможности Харитона, в Боровской никто не интересовался его способностями, не лезли с подобного рода вопросами и здесь. Школьники — народ смышленый, битый, знают: всяк учится так, как умеет или как хочет. Лишь староста класса спросил:

— А хобби у тебя есть?

Харитон слыхал это чужеземное слово, но что оно означает, забыл, поэтому, виновато понурившись, замигал. Его выручили ребята:

— В футбол играешь? Или хоккеем увлекаешься?

Харитон вспомнил, что «хобби» — это не что иное, как увлечение, и поэтому вполне серьезно ответил, что больше всего любит природу. И рассказал, как в придеснянских лесах подкармливал с дядькой Евменом зверей, как ухаживал за животными в зоопарке Боровской школы.

— У нас там даже лосиха жила.

Тут не только ребята окружили Харитона, но и девчонки. Уж очень их удивило, что где-то в далеких лесах на Десне, где раньше жил и учился «мой брат», до сих пор бродят лоси и дикие кабаны, что их можно видеть, кормить из рук и даже погладить.

Ляна все это подтвердила, рассказала, как угощала лосенка зефиром, но не успела довести свой рассказ до конца — голосистый звонок снова позвал в класс.

Из школы Харитон возвратился с таким чувством, будто уже не один день в ней проучился. Ребята отнеслись к нему с уважением и доверием, он оценил это и, сказав себе: «Хорошие ребята», легко вошел в их живой, непоседливый коллектив. Его, правда, немного беспокоили и стесняли пытливые, настороженные взгляды девчонок, но он безошибочно чувствовал, что в них не было ни насмешки, ни тем более пренебрежения. Ему просто было стыдно сразу подружиться с девчонками — ведь он уже не первоклассник, а почти парень, у которого вот-вот под носом пробьются усы.

В конце уроков к нему подошел староста класса, в очках — то ли для того, чтобы казаться солидным, то ли потому, что он действительно плохо видел, — поинтересовался:

— Колумб, подумай, в каком кружке проявишь свои способности.

Харитон не придал этому особого значения. Школьная доска объявлений призывала восьмиклассников вступать в разного рода кружки, преимущественно технические. Харитон приехал сюда из края хлеборобов, техника ему была мало знакома, интересовала и отпугивала одновременно, как все неведомое и таинственное. Поэтому он сказал старосте, что его хобби природа и что ему хотелось бы приложить силы к улучшению работы школьного живого уголка.

Сквозь выпуклые стекольца очков на него и удивленно, и даже сочувственно смотрели, словно мышата, глаза. Староста не стал отговаривать Харитона, только заявил, что живая природа — это дело девчонок, они увлекаются цветоводством и растениеводством.

— А зоопарк? — вырвалось у Харитона.

— В нашем городе зоопарка нет.

— А надо, чтоб был, — буркнул Харитон, показав этим старосте, что у него, Колумбаса, упрямый и беспокойный нрав.

Домой возвращались, как и положено, веселой и шумной гурьбой, которая постепенно рассеивалась, потому что на каждой улице от нее отделялось по одному, по два школьника, пока не разошлись все. Когда подошли к директорскому дому, их осталось всего двое. Ляна поинтересовалась:

— Как тебе наши гангстеры?

— Это кто же? — не понял Харитон.

— Ребята наши, кто же еще.

— Так себе…

— Не «так себе», а ничего! Разные они. Одни способные хлопцы, на все сто, а есть и хитрецы…

— Ничего, воспитаются…

— Золотые слова и правильный подход к делу! А девчонки наши разве не золото?

— Не все то золото, что блестит…

— Злюка! Девчат надо уважать. А может, среди них твоя будущая зазноба, а?

Харитон только глаза вытаращил и вспыхнул так, что уши сделались багровыми. И ничего не ответил. Он не мог понять этих девчонок: еще молоко на губах не обсохло, а уже думают о таком… А он если и думает о будущей «зазнобе», то только о Яриське. Но Яриська далеко, для нее он чужой, и поэтому не о чем говорить…

Ляна сразу же позабыла, о чем спрашивала. Быть может, она и сама толком не знала, к чему завела этот разговор. Стрекотала уже о другом.

— Договоримся, Харик, раз и навсегда: уроки будем готовить порознь, но по строгому распорядку, а потом сверим, что у кого получилось. Запомни — мне помощь не нужна, сама справлюсь. Тебе тоже помогать не стану — учи сам. Я уже помогала таким и имела одни неприятности. А вот консультация — другое дело. Если чего не знаешь, объясню. Я знаю все, — беззастенчиво похвалялась она. — Не смотри так, не думай, что хвастаю! У товарища директора стоят в кабинете разные энциклопедии. Надо только не лениться, в них на любой вопрос найдешь ответ.

Такая постановка дела вполне устраивала Харитона. Он стремился готовить уроки сам, комнатка наверху благоприятствовала размышлениям и самостоятельным занятиям. Вот если бы еще телефон как-нибудь испортить…

Но телефон действовал. После обеда, только Харитон примостился на диванчике часок отдохнуть, — звонок:

— Алло, мой брат Харик?

— Ну что?

— Не разлеживайся, берись за книжки. Задание Олег Панкратьевич отвалил не из простеньких.

Харитон молча положил трубку. Думал, этим спасется от Ляниной опеки. Сидел и размышлял: браться за уроки или полежать часок на диване? Тем временем осторожно заскрипели ступеньки, дверь тихонько приоткрылась, в комнату заглянула хитрющая Ляна.

— Трудишься? Ну молодец, старайся, это я так, между прочим…

Харитон неприязненно глянул на сестренку, вздохнул и подумал: «Нет, эта покровительница доконает своей заботой и вниманием. Волком взвоешь, жизни будешь не рад!»

С подобным явлением Харитон повстречался впервые.

Он и прежде догадывался, что такое женское внимание и забота. Его мама была очень внимательной, неустанно пеклась о нем как умела. Эти заботы были приятны, естественны, они не сердили Харитона и не наскучивали ему. Бывало, мама укоряла не только словами, требуя чего-то, по его мнению, невозможного, но и за уши драла. Но это не обижало. Он понимал, что заслужил наказание и что иначе поступить с ним нельзя.

Так то была мама…

Видел, как муштровала Митька и Яриську тетка Тонька. Особенно забавляло его, как дрессировала она непонятливого дядьку Евмена. Смешно было Харитону, ох, как смешно, а оно, оказывается, не стоило потешаться над чужим горем, — чего доброго, и сам то же испытаешь.

Харитон встречал женщин с характером, совершенно противоположным тому, что у тетки Антонины. Вот хотя бы Соловьяткина мама. Она словно тихое лето. Ни мужу, ни сыну ни в чем не перечила, знай делала свое дело, даже жалко было ее Харитону. Глубокое уважение у него вызывала и Лянина мама, Клавдия Макаровна. С таким человеком можно тысячу лет прожить, плохого слова от нее не услышишь. Никому она не досаждала — ни дяде Вадиму, ни Ляне не делала замечаний, хотя и было за что, а тем более ему, Харитону. Даже какой-нибудь глупостью, сделанной ненароком, невозможно было вывести из равновесия тетю Клаву.

Словом, все женщины были люди как люди, а откуда взялась на Харитонову голову эта Ляна, он никак не мог взять в толк. Нет, не подумайте, что Ляна плохо относилась к Харитону. Наоборот! Если бы можно было собрать воедино заботливость многих женщин, это было бы мелочью в сравнении с тем вниманием, какое уделяла своему брату Ляна.

Плохо было Харитону. Он понимал, что попал в западню, из которой нет выхода. Наверное, так не чувствовал себя барсучок в клетке боровского зоопарка. Тот при людях забивался в угол и сидел тихо, а когда те расходились, выбирался из своего укрытия, шарил повсюду, искал выход. Не сиделось барсучку в конуре, хотелось на волю, людские заботы были ему горьки и ненужны.

Вот так же и Харитон. Сидел, словно барсучок, в своей каморке наверху, делая вид, что старательно читает, учит назубок правила, а сам думал, как бы улизнуть отсюда, как бы вырваться из-под опеки сестренки в широкий мир, на волю.

Не каждая мать так печется о своем ребенке, как Ляна опекала Харитона. И если Ляна любила во всем аккуратность, сама жила и действовала по твердо заведенному распорядку, то и Харитону приходилось поступать так же. Едва начинало сереть за окном, едва солнечные лучи золотили краешек неба, как уже звенел игрушечный телефон. Хороша игрушка, что дерет, словно рашпилем, по сердцу, будит своим трезвоном.

— Харитончик! Хеллоу, Харик! Подъем, голубчик, подъем, бездельник! Хватит храпеть, на зарядку становись!..

Ничего не поделаешь! Должен вскакивать будто ошпаренный, стремглав лететь с верхнего этажа во двор, потому что Ляна уже там, ждет начала зарядки. Пробовал — не думайте, что так легко сдался, принес себя в жертву Харитон! — пробовал не обращать внимания на телефон и строгие приказы. Где там! Тигрицей тогда врывалась к нему в комнату Ляна, и не то что сбегать — клубком должен был катиться вниз Харитон; в одних трусиках скакать по двору, бегать и приседать, размахивать руками и обливаться холодной водой, потому что именно такую физзарядку придумала сестричка и твердо и решительно требовала порядок соблюдать.

Харитон постепенно втянулся, привык к этой каторжной зарядке, просыпался за минуту до телефонного звонка. Потом зарядка ему даже стала нравиться, но… не только ею досаждали ему каждодневно. После зарядки, холодного душа и энергичного растирания мохнатым полотенцем начинались сборы в школу.

— Харик! Книжки сложил? Тетради в порядке? Карандаши в пенале?

Харитон научился укладывать все это своевременно, еще с вечера, чтобы поспокойнее чувствовать себя утром, однако всевозможные вопросы, будто удары кнута, настигали его и на верхотуре:

— Харик, завтракать! Дети! Творите скорее молитву, овсяный кисель на столе!

Откуда она выкопала это старомодное стихотворение про кисель и молитву, можно было только гадать. На столе обычно источал пар не овсяный кисель — тетя Клава не ленилась наготовить всего вкусного вдосталь. Желтый, точно масло, картофель, золотистые ароматные сырники или такие блинчики, что сами во рту таяли, — кто знает, когда тетя Клава успевала все это приготовить…

Но и за завтраком Ляна оставалась Ляной. Пододвинув поближе к себе тарелку, как бы случайно бросив взгляд в сторону Харитона, тут же всплескивала руками:

— Ваше благородие! Да кто же в солидном и культурном обществе так себя ведет?! Нагрузил целую гору картошки, приткнул сбоку котлету, а наверх еще и огурец посадил. Ну и культура!

Наученный горьким опытом, Харитон в следующий раз клал ложку-другую макарон и мялся, скромно поглядывая на сосиски, не зная, как с ними поступить. Ляна и здесь не пропускала случая прицепиться:

— Гляньте, до чего мы культурны и робки! Кто же так мало кладет в тарелку! Словно коту! Кладешь, так клади столько, сколько съешь, чтобы не осталось и не тянуться за добавкой. Понимать ведь надо!

Тетя Клава урезонивала дочь:

— Дай ты покой человеку!..

Ляна возмущалась:

— Так кто же его учить будет? Он считает, что здесь Боровое, а у нас город, промышленный центр, и будьте любезны, усваивайте культуру!

Брал под защиту Харитона и сам Вадим Андреевич:

— Ляна, ты перегибаешь палку. Не обращай внимания, Харитон.

Ляна бросала удивленный взгляд на отца.

— Не узнаю вас, товарищ директор! Вместо здоровой требовательности — такой либерализм. Неужели вы и со своими подчиненными такой добренький?

Вадим Андреевич, смеясь, щурил глаза:

— Придираться, Ляна, за столом к своим близким некультурно.

Ляна удивлялась, даже переставала есть:

— Вот как? А когда же воспитывать человека, если не за работой? Пусть правильно вилку и нож держит — слова не скажу.

Мать начинала сердиться:

— Ляна, не мели глупостей!

— Глупостей? А если человек вырастет, не научившись культурно есть, а его возьмут и вызовут, допустим, на какой-нибудь дипломатический обед? Или за границу пошлют — всякое может случиться, — а он начнет из супа креветок руками вылавливать?

Вадим Андреевич не выдержал — рассмеялся. Клавдия Макаровна прыснула. А Харитон, представив себе, как он где-то вдали от дома, за рубежом, выуживает из супа красных рачков, тоже рассмеялся. Не смеялась только Ляна, потому что относилась к таким вещам серьезно.

— Смейтесь, смейтесь!..

Харитон, хоть и норовил не прислушиваться к Ляниным советам, все же невольно присматривался к тому, как ведет себя за столом дядя Вадим, как он пользуется приборами. Вадим Андреевич вилку держал в левой руке, умело действовал вооруженной ножом правой. Его не стыдно было бы пригласить на званый обед в Кремль. И парень постепенно проникся сознанием того, что и впрямь во всем должен соблюдаться порядок, даже в том, как человек держит себя за столом. Постепенно и сам он начинал успешно орудовать и правой и левой руками, чем вызывал законный восторг Ляны.

— Молодец, Колумб! — торжествовала она и все же не упускала случая поучить: — Только не чавкай, когда ешь. Это не делает чести ни одному дипломату да и вообще любому культурному человеку…

Не забывала Ляна проверить готовность брата к ответам по самым трудным дисциплинам. Сперва Харитон упирался, не хотел отвечать, отговаривался, что он все знает, но, после того как раз-другой потерпел на уроках неудачу, Ляна ему не верила, требовала:

— Не крути, отвечай!

Харитон напрягал память, отыскивал ответ, который зачастую не удовлетворял сестричку, и та начинала его «гонять», не отставала до тех пор, покуда он не усваивал всю премудрость. Это давало заметные результаты на уроках. Харитон не «плавал», получал пятерки, и тогда Ляна была на седьмом небе, будто это не он, а она сама получила высший балл, хвасталась в классе:

— Ну, как мой брат? Растет? Гений!

И все же, хотя Харитону было приятно, что о нем так заботятся, что эти заботы дают зримые результаты и он становится другим человеком, он никак не мог примириться с тем, что кто-то посторонний все время навязывает ему свою волю. Он жаждал независимости, хотел быть самим собой, хоть и понимал, что сам по себе не станет дисциплинированным и аккуратным. Старался, делал все так, как велела Ляна, потому что побаивался ее острого язычка, но втайне мечтал о побеге, о прежней воле и свободе.

Бежать было некуда. Разве что в самого себя. Он привязался к тете Клаве и особенно к дяде Вадиму, стали они ему самыми близкими и родными людьми. Даже Ляна была для него дорогим человеком, хотя именно ее-то и хотел он видеть как можно реже.

Харитон, наверное, примирился бы с Ляниным воспитанием, если б она хоть чуть-чуть ослабила свою опеку. Ведь известно, что кто-кто, а уж человек способен приноровиться к самым нестерпимым условиям. Однако Ляна не была бы Ляной, если б ее изобретательности и требовательности когда-нибудь пришел конец.

Как-то, имея в запасе свободное время, они не спеша шли в школу. Осеннее утро оказалось по-летнему теплым. Вдруг девочка встревожилась.

— Харитошка! — и как вкопанная остановилась посреди улицы. Смотрела на него широко раскрытыми и ясными, будто летнее утро, глазами, назвала его ласково, Харитон обрадовался и встревожился: сейчас скажет, наверное, что-то особенное.

И она действительно поинтересовалась таким, о чем он не только никогда не задумывался, но и задуматься не мог.

— Харитошка! — повторила она. — А что бы ты делал, если бы вдруг на меня напали разбойники?

Харитон с опаской заглянул в полные испуга и тревоги глаза Ляны и так растерялся, что поначалу не знал, что сказать.

— Ну, говори, что бы ты делал? — не отступалась Ляна.

Наконец Харитон лениво пожал плечами:

— Почему это они должны на тебя нападать?

И тут Ляну словно прорвало. Испуг и тревога исчезли, глаза сделались веселыми и насмешливыми, даже упрямыми. Харитон сразу сообразил, что она выдумала какое-то очередное развлечение и хочет посмеяться над ним. Но Харитон был Харитоном, он уже привык к Ляниным выходкам, смело и решительно начинал давать им отпор.

— Ой, какой же ты, Харик, наивный! Будто и книг интересных не читал, и фильмов не видел! Неужели так редки случаи, когда на девушек нападают всякие разбойники или хотя бы обычные хулиганы, а то просто нахальные балбесы, особенно если девушка идет с парнем. Им, видишь ли, интересно, как парень поведет себя. Девушке они могут зла и не-причинить, напугать только, а парню, бывает, и бока намнут или физиономию набьют, тут уж как повернется. Что, не так говорю?

— Да на что мы с тобой нужны каким-то разбойникам или хулиганам? Где ты их видела в нашем городе? Их сразу дружинники прибрали бы к рукам…

— Ну, я так и знала, — пренебрежительно надула губки Ляна. — Так и знала, что сразу же к дружинникам за помощью бросишься! Все теперь на дружинников надеются. А сам бы ты что делал? Ведь ты тоже дружинником мог бы быть?

Последним вопросом Ляна и вовсе запутала Харитона. Он пробормотал ей в ответ, что если б ему пришлось быть дружинником, то не отказал бы в помощи.

Ляне, оказалось, только это и требовалось.

— То-то и оно! — победоносно продолжала она. — Значит, ты все-таки стал бы на мою защиту, если б напали разбойники?

— Ну, стал бы…

Ляна весьма была этим довольна:

— Стал бы. Молодец! Настоящий кавалер, даже галантный кавалер…

Похоже было на то, что Ляна расхваливала своего «братика», была им довольна, однако Харитон по ее интонации, по незнакомому слову «галантный» уже понял, что все это было лишь подступом к какой-то новой хитрости.

— Молодец, Харик! Верю, что ты как лев, а скорее как тигр бросился бы меня защищать. Спасибо тебе за это! Но учти, Харитончик… — И она дальше развивала свою мысль таким медоточивым, насмешливо-язвительным тоном, что Харитону просто не по себе стало. — Учти, Харитончик, — повторила Ляна, — что ты один рядом со мною, а их двое или трое. В твоих руках только портфель с книжками, а у них… все может быть… Как бы ты поступил в таком случае? Кинулся б драться или испугался, сдался на их милость?

Ляна победно, насмешливо смотрела на Харитона, а он не смел глаз на нее поднять. Ясно представил себе ту ситуацию, прикинул и так и сяк и решил, что Ляна говорит правду — пришлось бы подымать лапки кверху. А ведь это стыдно…

— Ага! То-то же! А ты расхвастался: как лев, как тигр бросился бы за вас, сестричка, защитил бы…

В душе Харитона вспыхнула злоба, он решительно взмахнул портфелем, пробормотал: «А ну тебя!» — и зашагал вперед. Ляна поняла, что хватила лишку, притихла, направилась вслед за ним. Какое-то время шли молча, так, как всегда ходят те, кто поссорился.

Первой заговорила Ляна:

— Вот что… какой же ты, Харитончик! Я ведь не шучу. Ну, подумай как следует. Ты ведь передовой ученик. А если б и в самом деле разбойники? Или, допустим, хулиганы?.. А ты что? Разве знаешь приемы самбо? Или, быть может, дзюдо, не говоря уж о джиу-джитсу?.. Неужто не слышал о них?

Харитон шумно вздохнул. Он слышал о самбо и дзюдо, но не представлял себе, что это такое, и сразу проникся любопытством. А ведь любопытство всегда ослабляет и даже вовсе рассеивает самую сильную злобу у человека. Он уже почти не сердился, только молчал. Ляна безошибочно определила этот перелом в состоянии Харитона и заговорщически пообещала:

— Не горюй, Харик! Я твоей беде помогу. Ты станешь у нас неуязвимым, один против десяти хулиганов устоишь и всех победишь, вот увидишь!

На уроке и на перемене Ляна будто не замечала Харитона. Пользуясь тем, что учитель литературы, объясняя новый материал, никогда не смотрел на учеников, а знай маршировал у доски, изучая что-то на полу, она вела активную переписку со Львом Зайцем, вероятно не успев завершить с ним секретные переговоры во время перерыва. Харитон не подозревал, что и переговоры и переписка касались его персоны и, к радости Ляны, закончились полным успехом.

Лев Заяц в восьмом был личностью малозаметной, но довольно-таки независимой. Невысокого роста, приземистый, круглолицый и колючеглазый, он не подпускал к себе никого, сидел одиноко на задней парте, свернувшись, словно ежик, стремясь не привлекать внимания учителей. И достигал своей цели — его очень редко вызывали к доске, вспоминая о нем разве в конце четверти, да и то лишь для того, чтобы подтвердить троечные с большим минусом знания. Несмотря на то что Лев Заяц учился никудышно, был самым низкорослым и незаметным в классе, носил такие имя и фамилию, которые сами просились на язык разным шутникам и насмешникам, несмотря на это, не только восьмиклассники, но даже десятиклассники вынуждены были считаться со Львом Зайцем, обходили его за семь верст.

Дело в том, что у Льва Зайца была сестра, муж которой служил в милиции и считался чемпионом по самбо, одни говорили — города, другие утверждали, что всей области.

Но не подумайте, что слава родственника-самбиста сделала Льва таким авторитетом среди школьников. Нет. Лев Заяц удосужился перенять у своего шурина приемы этого необычного вида спорта и пользовался ими очень умело, когда в том возникала крайняя необходимость. Применять приемы самбо ему теперь приходилось не часто. До того, как он овладел этим способом самозащиты, ему ни в школе, ни на улице не давали прохода даже первоклашки — всем хотелось потешиться над парнем. После того как Лев Заяц одному-другому показал, что не потерпит каких-либо насмешек, все постепенно убедились: ничего смешного ни в имени, ни в фамилии Льва Зайца нет.

Ляна дружила со Львом. Он был одним из тех, кто повседневно и аккуратно пользовался в прошлом ее помощью; одним из первых он перестал сердиться на девочку после того, как такой метод «взаимопомощи» был осужден и запрещен учителями. Однако Лев Заяц украдкой заглядывал в Лянины тетради, успешно переписывая перед уроками то, чего он сам никогда не успевал сделать.

Несмотря на дружеские отношения, Ляне было нелегко договориться с норовистым Львом. Хотя он сам и владел свободно всеми приемами самбо, но никогда этим не хвастался и не намеревался передавать эти тайны даже ближайшим друзьям. И когда Ляна обратилась к нему с просьбой, то Лев Заяц завертелся, словно угорь на сковородке: с одной стороны, ему не хотелось портить добрые отношения с нею, а с другой — не собирался он делиться с кем бы то ни было тем, что так счастливо досталось ему от удачливого шурина. Долго упирался и отнекивался Лев Заяц, но Ляна была Ляной: она умела настоять на своем. На последней перемене Лев Заяц сдался:

— Ну ладно, покажу, но с условием — не пускать в ход руки, когда надо и не надо!

Ляна обещала, что именно так и будет, словно не Харитон должен был бы перенять все хитроумные приемы, а она сама.

Лев Заяц напоминал ежа, вставшего на задние лапки, когда он шествовал вслед за Ляной. Коротконогий, приземистый, в штанишках до колен и в каком-то мешковатом импортном пиджачке, с портфелем, набитым книжками и тетрадями, он хитровато поблескивал глубоко посаженными глазками. Давно не стриженные волосы торчали во все стороны, будто иголки на ежике, и весь он был какой-то колючий, неприступный, этот низкорослый головастик, независимый в своем поведении, как всякий, кто знает цену своей силе и решимости.

Вскоре все восьмиклассники разошлись кто куда. Каждый свернул на свою улицу, и только Ляна с Харитоном в сопровождении Зайца, изредка переговариваясь, быстро шагали к дому.

Харитон удивлялся, отчего Лев Заяц идет с ними, но помалкивал. Наверное, Ляне так захотелось, вот он их и сопровождает.

Ляна была особенно разговорчива, ласкова, старательно развлекала Льва Зайца.

— Смотрите, мальчики, какая чудесная погода, прямо лето стоит! А что, если и в самом деле повернет на лето? Вот было бы хорошо, если б хоть раз так случилось, чтобы вместо осени и зимы после лета настала весна, верно ведь? А, Зайчик, скажи, ведь правда?

Лев Заяц только ухмылялся и смешно поблескивал исподлобья колючими глазками. Он и не возражал, и не соглашался, давая тем самым Ляне возможность решить этот вопрос по собственному усмотрению.

Выговорившись, Ляна сказала рассудительно:

— Выходит, нельзя повернуть Землю на другую орбиту. Летит, и всё, а ты осенью мокни, мерзни зимой. А я так люблю весну, а особенно лето!

И тут же перескочила на другое:

— А в парке сейчас, наверно, чудесно! А, мальчики? Листьев насыпалось, шуршат под ногами. Зайдем, мальчики? Лева, Харитон, вы меня слышите?

Мальчики ее слышали. Харитону не очень хотелось сворачивать под сень еще молодого городского парка, а Лев ничем не выказывал ни своего одобрения, ни возражения. Ему было все равно, куда идти: в парк так в парк, домой так домой.

Городской парк встретил их безлюдьем, лишь кое-где на дорожках мелькали среди полуголых деревьев человеческие фигуры. На детской площадке копошились трое дошколят. Дорожки, видимо, недавно подметали, ветер еще не успел заровнять следы метлы на песке, а по сторонам, там, где росли деревья, лежали почерневшие, желтые, коричневатые и даже красные листья. Они так и манили к себе, так и просились под ноги. И Ляна не выдержала — радостно вскрикнув, кинулась к деревьям, приминая лиственный покров, бойко размахивала портфельчиком, подзадоривала ребят:

— Ловите меня, хлопцы!

Лев Заяц молча катился по дорожке. Он был человеком весьма независимым и самостоятельным, не из тех, кто, угождая девчонкам, не то что листья толочь станет, а и на голове пойдет. Он топал вперед, смешно поглядывая то на Ляну, то на Харитона, будто ждал: а что сделает Колумбас, проявит независимость или стремглав бросится за девчонкой?

Харитон не имел желания носиться по парку, шелест опавших листьев не особенно привлекал его, а главное — не хотелось показать однокласснику, что он зависит от прихотей и воли своей сестрички. Поэтому он также с независимым и безразличным видом шагал рядом со Львом, хотя Лев этот был ему вроде и ни к чему. Сам не знал, зачем он сюда потащился, в то время как мог бы, не делая этого ненужного крюка, идти домой, забраться на свою верхотуру и отдохнуть…

Ляна пересекла парк напрямик и звала их в уголок, где деревьев побольше, и ребята, явно недовольные тем, что́ делают, шли на ее голос. Говорить им было не о чем: Заяц не имел привычки заговаривать с кем бы то ни было, а Харитон, считая его зазнайкой, не хотел ломать перед ним шапку. Так молча и пошли к Ляне. А та уже сбросила плащ, положила на него портфель и, усевшись на изрядно отполированную за лето скамейку, подставила лицо ласковому солнцу. Ребята, подойдя к ней, тоже положили на кучу листьев портфели, скинули куртки, сели, один справа, другой слева от Ляны.

— Красота-то какая, мальчики! — радовалась солнышку Ляна.

Мальчики не сочли нужным согласиться или возразить.

Она не позволила солнцу долго жечь ей личико, видимо вовремя вспомнила, что не затем позвала ребят в этот укромный уголок парка. Какое-то время ловила взгляд Зайца, поймав же и не обнаружив в нем ничего, что могло бы ее встревожить, повела речь о необходимости для каждого парня овладеть таинственной премудростью самбо.

— Харик, сейчас Лева расскажет и покажет тебе, что такое самбо, и тогда ты станешь непобедимым. Разве можно современному хлопцу не знать приемов самбо? Вот Лева умеет пользоваться ими, и видишь, он никого и ничего не боится. И ты, Харик, тоже никого не будешь бояться. Верно, Лева?

Только теперь Харитон раскусил, почему Ляна весь день обхаживала Зайца и с какой целью затащила их обоих сюда. Ему льстило, что он освоит эту самую борьбу, о которой многое слышал, льстила забота Ляны. Но в то же время было неприятно, что не сам до этого додумался, а должен принять эту милость из рук сестрички. Не хотелось ему ни перед кем и ни в чем быть в долгу. Знал: долги никогда до добра не доводят.

Стоял и молчал, ждал, что будет дальше. Лев Заяц тоже молчал, сплевывая сквозь зубы и глядя в землю, будто видел там нечто особенное.

— Ну, Зайчик, чего же ты не начинаешь? — встревожилась Ляна.

Лев Заяц согнул ноги, принял воинственный вид, выставил голову вперед, впился взглядом в Харитона и, чуть заикаясь, спросил:

— Принципы самбо тебе знакомы?

— Н-нет, — смутился Харитон.

— Нич-чего, — сказал Лев, — узнаешь.

Отступив от скамейки на полянку, оглядевшись и не заметив поблизости посторонних, он остался доволен. Принял небрежно-настороженную позу, прижал к бокам руки, весь напрягся, сжался, заговорщически подмигнул Харитону и то ли серьезно, то ли насмешливо приказал:

— А ну вдарь!

Харитон заморгал глазами. Это как же ударить? По-настоящему или в шутку? И что это за «самбо», если он ни за что ни про что должен бить человека?

Заметив на лице Харитона растерянность и замешательство, Лев Заяц довольно улыбнулся, его полные губы растянулись чуть ли не до ушей, а глазки совсем скрылись в глубоких глазницах.

— Ну, бей, не жалей, я приказываю. Как следует! Изо всей силы…

Харитон бросил осуждающий взгляд на Ляну. А она прямо расцвела от счастья, радовалась, что наконец добилась своего — научит братишку высокой премудрости самбо.

— Ну бей же! Если Лев велит, бей смело, он знает…

У Харитона не было ни малейшего желания кого-нибудь бить, понарошку или взаправду. Этого еще недоставало — учинить драку, чтобы завтра к Нине Павловне в кабинет вызывали. Кроме того, он заподозрил какой-то подвох: наверное, решили над ним посмеяться, проверить, насколько он послушный и бездумный простофиля.

— Да ну вас!.. — рассердился Харитон и направился к своему портфелю.

Лев Заяц смущенно фыркнул, а Ляна так и взвилась:

— Харитончик! Не дури, Харитон! Пойми, ведь только тебя одного Лев взялся научить самбо. И больше никого абсолютно! Знаешь, какой он, этот Лев? Он очень принципиальный, это он только по моей большой просьбе… Правда же, Лева?

Лев Заяц наконец счел уместным обидеться:

— Не хочет — не надо… Подумаешь! Баба с воза — коню легче.

И тоже потянулся к своей импортной куртке.

Перед ним выросла Ляна:

— Левочка! Ну погоди! Ну мальчики, послушайте, разве так можно?.. Чуть что — сразу в амбицию… Сознательные ребята так не делают.

Лев Заяц долго сердиться не умел. Растаяв от просьб Ляны, он снова был готов принять любой удар Харитона. Харитон же застеснялся своей поспешности, остановился, но бить ни с того ни с сего товарища не решался.

Вывела их из этого затруднительного положения опять-таки Ляна, которая вдруг поинтересовалась:

— Левушка! А в самом деле, почему это он тебя должен бить? Ты согласился научить его самбо, добро ему делаешь, а он вдруг должен бить тебя. Левочка, где же логика?

Лев Заяц задумался. Его сбило с толку слово «логика», истинного смысла которого он не знал, а потому и вынужден был отступить перед неизвестным. Какое-то время он, наморщив лоб, думал, а потом, сразу просветлев, сказал:

— Тогда пусть даст правую или левую руку.

Подать человеку руку значительно легче, чем поднять ее на человека. Подавая руку, выказывают тем самым миролюбие и доброжелательность. В этом никто никогда не видел ничего недостойного и плохого. И Харитон, не задумываясь, подал Льву свою правую руку. А то, что произошло дальше, показалось дурным сном. Подал руку — и мгновенно взлетел вверх ногами, а потом распластался лягушкой на земле, ткнувшись в нее носом. Даже не заметил, как это случилось, не успел почувствовать ни боль, ни обиду. Лютая ярость завладела сердцем, охватила все его существо, словно какая-то пружина развернулась в нем. В один миг Харитон оказался на ногах. И хотя Лев — маленькие глазки его светились лукавой победной улыбкой — больше не просил его бить, Харитон бросился на него тигром, занеся над головой крепко сжатые кулаки.

Это, видно, был тот самый удар, которого требовал Лев Заяц в самом начале. Но удар не достиг цели, потому что рука Харитона, мгновенно вывернутая, оказалась за его же плечами, а сам Харитон, резко крутанувшись на месте, вновь распластался на земле, вновь вспахал ее носом и уже не пытался быстро подняться. Поняв, что его ни за что ни про что избили, поиздевались над ним, он уткнулся лицом в ладони и заплакал от бессилия и обиды.

— Так я и знал, — раздался над ним разочарованный голос Льва Зайца. — Просят научить, а когда отведают, понюхают, что такое самбо, — сразу хныкать…

Возле Харитона металась растерянная, сбитая с толку Ляна.

— Харитон! Ну что ты! Неужели так больно? Ты же мужчина! Должен быть сильным, должен понять, что самбо — это не шутка!

Даже слезы слышались в ее голосе, а Харитону чудилась насмешка, причины которой он никак не мог уловить. Всего мог ждать от Ляны, но такого надругательства, такой обиды не ожидал… Ей было мало того, что сама каждый день донимала его чем могла, так она еще и Зайца натравила, чтобы тот бил и сшибал с ног на землю. И все это для того, чтобы завтра в школе осмеять Харитона перед ребятами.

Растерянные, виновато стояли над распростертым на земле Харитоном оба учителя самбо. Они уже сообразили, что их метод обучения оказался негодным. Харитон же постепенно успокаивался, черствел сердцем, преисполнялся решимости и гнева. И как раз в тот момент, когда Лев Заяц натягивал на плечи свою лоснящуюся курточку и брался за портфель, поднялся Харитон. Молча вытер кулаком глаза, собрал свои вещи и, не взглянув на «учителей», пошатываясь, пошел из парка. Вслед ему с укором и пренебрежением смотрел Лев Заяц — не думал он, что его первый ученик окажется таким неблагодарным. А Ляна просто не знала, как ей быть, — мальчишки направились в разные стороны, а она бросалась то за одним, то за другим и уговаривала:

— Ну мальчики, да что же это такое? Разве так можно? Ну, вышло немножко не так, ведь не все же получается с первой попытки! Так зачем же обижаться?

Но они не слушали ее.

Над городом навис белый, густо-молочный туман. Вначале Харитон этого даже и не заметил. В осеннюю пору иной раз и лунный свет окрашивает так ночную тьму. Да и вообще ему было не до того, чтобы присматриваться к туманам: голова горем затуманена.

Весь вечер в доме стояла тишина — дядя Вадим в Москве, тетя Клава вернулась домой поздно, у нее было какое-то важное собрание. Ляна понимала, что не следует беспокоить братишку, — поняла это сразу, как только пришла домой. Харитон появился раньше и успел забаррикадироваться на своей верхотуре. Не отвечал на настойчивое бренчание домашнего телефона, не реагировал на стук в дверь, словом, не откликался ни на извинения, ни на уговоры, ни на обращения к его трезвому разуму. Сестрица тараторила, что, мол, не нарочно его обидела, думала доставить ему большое удовольствие, оснастить таким могучим оружием самозащиты, как самбо, и вовсе не ее вина, если так нехорошо получилось. Виноват во всем Лев Заяц, который освоив этот метод, вместо того чтобы передать его друзьям, начал носом этих доверчивых друзей вспахивать в парке клумбы…

Харитон не прислушивался к оправданиям и объяснениям. Он вспоминал неприглядное поведение Ляны начиная с того момента, когда она предательски выпустила в луга Земфиру, совершила поступок, последствия которого и привели к гибели лосенка. Вспоминал всю муштру, главенство над ним, так больно бившие по его самолюбию и унижавшие его мужское достоинство. История с самбо была той каплей, которая выплеснулась через край и положила конец терпению. Нет, напрасно оправдывается Ляна, он не верит ни одному ее слову. Ему надоели и приемы самбо, и приемы обращения вилкой и ножом, и едкие, обидные замечания насчет чавкания и хлюпания, и телефонные приказания, и утренние зарядки, и ежедневные обливания под душем… Жил он без этого в Бузинном, в Боровом. Дедушка Андрей — а он уж на что знаток всяких правил! — и тот не принуждал терзать себя в угоду никому не нужной моде. Значит, и дальше будет он, Харитон, жить по своим, а не по чужим законам и никому не позволит издеваться над собой.

Чтобы избавиться от всего этого, нужно бежать из Новотуржанска. И он убежит. Несмотря на то что ему здесь многое нравится, что так полюбился дядя Вадим, что ласкова, добра и заботлива тетя Клава. Они очень хорошие и самые родные для него люди! Все было бы хорошо, если б не Ляна, вернее не ее выходки.

Лежал и обдумывал план побега, а Ляна под дверью была взволнована другим — уж не захворал ли ее братик? Опекала, не понимая того, какую боль причиняет Харитону, — ведь ее искренние заботы он воспринимал не иначе, как глубоко замаскированное издевательство и изощренную насмешку. Ляна предлагала ему градусник, носилась с какими-то порошками, микстурой. Ох, эти девчонки, ох, эти коварные существа! И, главное, все они одинаковы. Уж на что Яриська была откровенна и дружелюбна, а в решающую минуту тоже стала на сторону своей мамочки, обидела Харитона.

Поэтому всю жизнь он будет обходить девчонок за десять верст, не попадется на их удочку!

Одно беспокоило Харитона: куда ему отправиться из Новотуржанска. В Бузинное? Там у него своя хата. В ней, правда, живут чужие люди, но как-нибудь и он бы к ним присоседился, если б не Яриська… Не хотелось ему попадать из огня да в полымя. А может быть, в Боровое? К Соловьятку? Тетка Мария такая славная женщина. Вот если бы только не дядька Марко… Не представлял себе Харитон своего будущего, бросался в него очертя голову, будто в омут, но вынужден был сделать это, потому что терпеть дольше не было сил…

Поздно вечером в дверь постучала тетя Клава. Тихо, чуть слышно позвала Харитона. Не отозвался, хотя и очень хотелось. Ничего плохого ему тетя Клава не сделала и просто невежливо было себя так с ней вести, но он слышал за ее спиной дыхание Ляны и не в силах был откликнуться. Его оставили в покое.

А когда все уснули, он потихонечку встал, накинул на плечи куртку, захватил портфель — с книгами расставаться не хотел, потому что знал: при любых жизненных перипетиях он должен учиться — и отворил окно в ночь. Прохладный влажный воздух обдал его, потек в уютную теплую комнату. Очутившись на крыше, Харитон старательно прикрыл за собой оконную раму — пусть не стынет комната, пусть тепло сохранится как можно дольше.

Дорога дальше была знакома. Харитон освоил ее еще в благополучные дни своей жизни. Не раз, выбравшись через окно на крышу, он торопливо добирался до тяжелой деревянной лестницы, ведущей вниз, на землю. И сейчас он также быстро очутился в саду за домом, крадучись пробрался во двор, открыл калитку и, не задумываясь, вышел на улицу. Только тут увидел, что нырнул в молочную реку — непроглядный седой туман окутал город. Туман, мрак и больше ничего, даже огни электрических фонарей казались лишь светлыми пятнами.

На какой-то момент остановился в нерешительности. А может, вернуться, пока не поздно, домой, очутиться в уютной комнате, зарыться с головой в теплую, мягкую постель? Но всего лишь какую-то минуту колебался Харитон, даже не колебался, а навсегда прощался с тихим переулочком, с вязом, на котором чернело гнездо, с домом, ставшим ему родным, с дядей и тетей, приютившими его как сына. Большая обида, урок этого проклятого самбо, придуманный легкомысленной Ляной, заглушил все родственные чувства, и ноги сами понесли его вперед, в неизвестность.

Шел долго. Пронизывающий влажный холод уже успел вытеснить из-под его одежды домашнее тепло. Никак не мог надумать, куда же ему пойти. Сначала почему-то решил отправиться на железнодорожный вокзал, хотя и не подумал о том, что не знает, не ведает, где он находится и в каком направлении курсируют поезда. Считал, что по пути разузнает у прохожих, где железнодорожная станция. Но прохожие не попадались, да и кто будет блуждать в этом молочном мраке?

Подумалось, что лучше, быть может, податься на автовокзал. Говорили, он где-то в самом центре города и оттуда идут автобусы во все концы Донбасса. И только теперь вспомнил о главном: на какие же деньги он купит билет? Ведь у него нет ни копейки. Живя у дяди на всем готовеньком, он даже забыл, что существуют деньги, эти чудо-бумажки, открывающие человеку путь куда угодно. Вспомнил и остановился. Стоял ссутулившись, а влажная тьма охватывала тело, затекала холодом под рубашку. На сердце было тоскливо, безвыходность сковала мысли. Самым логичным было немедленно повернуть к дому, забыть о глупости, совершенной в порыве гнева. Ведь давно известно, что зачастую, сделав один неверный шаг, человек начинает творить другие глупости, еще более нелепые, ничем не оправданные. Харитон повел себя именно так. Вместо того чтобы вернуться обратно, он, подув на ладони, двинулся дальше, не зная, что его ждет впереди. В голову пришла мысль о том, что, выбравшись на автостраду, он попросится на любую попутную машинку — мир не без добрых людей — и его увезут куда-нибудь, лишь бы подальше от Ляны…

Шел, и слышались ему автомобильные гудки, рев моторов, шелест колес по асфальту. Хорошо бы попасть в кабину какого-нибудь ЛАЗа или МАЗа, а еще лучше, если б посадили в «Волгу» или хотя бы в «Москвич». Вспомнил о «Москвиче», и сразу вокруг сделалось будто светлее, туман поднялся вверх, тьма развеялась, в воображении возник дед Макар со своим безотказным транспортом. И Харитон повеселел — его осенила спасительная мысль: нужно идти к деду, упросить его, чтобы отвез в аэропорт к самолету или к поезду на своем «Москвиче»!

Внимательно осмотревшись, отметил, что шел он именно той дорогой, что вела на улицу Журавлевых.

Сон со стариками не в дружбе, поэтому в усадьбе деда Макара, к радости Харитона, еще не ложились спать. Возле садовой избушки скупо светил огонек и слышались знакомые голоса. Под шиферным навесом у деда Журавлева все лето сушились и пересушивались мелко нарубленные сучья и ветки, обрезанные весной. Сушь эта даже в сырую погоду горела, как факел. В осеннюю пору загодя припасенные дрова были просто находкой. У веселого костра можно было коротать длинные вечера, пролетавшие за разговорами незаметно. Разговоры эти затягивались иной раз далеко за полночь.

В тот вечер, когда Харитон боролся с собой и борьба эта закончилась твердым решением бежать из Новотуржанска, деды Макар, Иван и Кузьма долго, уже в который раз, вспоминали до мелочей свою жизнь и планировали действия на день предстоящий. Прожитая жизнь была долгой, а день завтрашний, как и все осенние дни, будет короток, быть может, неприветлив, дождлив, поэтому и говорили о нем недолго. Только когда дед Иван спросил у товарищей: «А что же, хлопцы, будем делать завтра?» — дед Макар напомнил: «Надо бы наших мальцов свести к печи».

Ни дед Иван, ни дед Кузьма не возражали. Наоборот, оба подтвердили, что пора уже вести их к печи. Дров в костер не подбрасывали. Он угасал: малиново тлели угольки, иногда вспыхивали пламенем не догоревшие головешки. Расплывчатые тени стариковских фигур падали на стену избушки. Неуютно и скучно стало в саду. Как раз в то время, когда Харитон тихонько отворил калитку, деды стали прощаться со своим другом. Харитон слышал, как они прощались, и не спешил показываться на тропке. Ему, как говорится, было на руку, что старики уже расходились, и он, прислонившись к стволу старой груши, ждал. Деды разошлись не сразу. Еще что-то там осталось невыясненным у деда Ивана, а дед Кузьма тоже не мог покинуть компанию, пока не все было сказано и решено. Не таков дед Кузьма, чтобы покидать друзей преждевременно.

Наконец старики, тихо переговариваясь, направились к своим усадьбам. Дед Макар остался один, громко откашливался — то ли от едкого тумана, то ли от долгой беседы. Кто знает, сколько бы он кашлял, если б ему не помешал Харитон. Увидев хлопца, дед так удивился, что кашель пропал сам собой.

— Харитон?! Каким ветром тебя занесло?

Харитон, хотя и ждал такого вопроса, хотя у него и был приготовлен ответ, растерялся:

— Да так…

— В такой час? Что случилось, сынок?

В голосе деда тревога и беспокойство, поэтому Харитон поспешил уверить его, что ничего плохого не произошло, что ему просто не спится в такую туманную и темную ночь и он решил наведаться к дедову костерку.

— А почему ты с вещами?

Тут уж Харитону деваться было некуда. Ему вдруг все стало безразлично, и он начал спокойно, уверенно объяснять, будто речь шла о чем-то обычном и естественном:

— Да вот надумал съездить домой, посмотреть, как там: все ли убрали с полей. Хату свою проведаю, а то, может, ее и не утеплили или крыша протекает, потолок прохудился…

Словно взрослый, рассуждал Харитон о сугубо хозяйственных делах, а дед Журавлев глядел на него и никак не мог в толк взять, что с хлопцем творится.

— Ну, а с Вадимом Андреевичем ты говорил?

— Так он же в Москве…

— А тетя Клава знает?

— Она на каком-то собрании, что ли…

Дед Журавлев с досадой почесал за ухом:

— С Ляной поссорился, может?

Харитон молчал.

Почувствовав, что попал в цель, дед Макар тоже помолчал, металлической палкой пошевелил жар. Угольки закраснелись, вспыхнули язычки синеватого пламени, в темноте блеснули виноватые глаза Харитона, тревожно смотревшие на озабоченного деда.

— Женщины, одним словом… — рассуждал сам с собой дед. — Им только поддайся. О-о, они, дай им бог здоровья, хоть кого из равновесия выведут!

Дед насмешливо подмигнул подавленному Харитону, голос его зазвучал тверже, доверительней:

— А ты не поддавайся! Не поддавайся, говорю, на бабьи насмешечки, старайся не замечать ее выходок. Она тебе свое, а ты свое. Разве женщина может понять мужскую натуру?

У Харитона сразу отлегло от сердца. Правильно говорил дед, говорил то, что мог бы сказать и сам Харитон, если бы хорошенько подумал. Даже самому себя стало жалко: из-за прихотей какой-то девчонки должен бежать из дома, к которому уже успел привыкнуть.

— Так что же она, чем тебя обидела? — допытывался дед.

Харитон молчал. Что скажешь? Все обиды, что нанесла ему Ляна, вдруг показались мелкими — ведь причиняла их неразумная девчонка, на действия которой настоящий мужчина не должен обращать внимания. А он, Харитон, воспринял все это так болезненно, что среди ночи, будто вор, выскользнул из дома и отправился в неизвестность. Стало и стыдно и неприятно, но что тут поделаешь? Совершил глупость, отступать теперь некуда.

Не дождавшись от Харитона ответа, дед Макар поинтересовался:

— Так чем же я могу помочь в твоем деле?

— Если б отвезли меня на аэродром…

Теперь дед на какое-то время потерял дар речи.

— Решил все-таки бежать?

— Да, хата, может, протекает…

Дед Журавлев не стал его переубеждать, больше ни до чего не допытывался, сказал только:

— Жаль, жаль, а я думал завтра тебе показать кое-что необыкновенное…

Харитон навострил уши: если собрался что-то показать дед Журавлев, то посмотреть стоило. Что попало дед не покажет. Ждал — дед Макар объяснит, с чем именно он хотел бы познакомить Харитона. Но Макар Ерофеевич, вздохнув о том, что так и не сможет осуществить свое намерение, обеспокоился другим:

— Ну что ж, хлопец, уже поздно. Думаю, на аэродром сейчас спешить незачем, в таком тумане какой угодно самолет с курса собьется, поэтому пошли спать, подождем утра. А утро, как говорят умные люди, вечера мудренее…

Харитону нечего было возразить на эти слова, тем более что его клонило ко сну. И он покорно поплелся за дедом.

На рассвете вместо телефона или будильника Харитона разбудил дед Макар:

— Ну, путешественник, вставай! День уже на дворе, давай подумаем, как нам быть. Самолеты и сегодня не полетят: туман что молоко. И на поезд тоже сейчас не могу тебя везти: во-первых, киевский пойдет только вечером, а во-вторых, «Москвич» мой что-то забарахлил, подшипник менять надо…

Дед говорил не торопясь, деловито, а Харитон сопел, одеваясь, и не очень досадовал на эти слова. Ему что-то уже и не хотелось попадать на какие бы то ни было колеса. Он лучше поспал бы еще, если б не все эти передряги.

— А может, мы сделаем так: быстренько завтракай, бери портфель и беги в школу, чтобы зря занятий не пропускать. Я тем временем машину налажу, потом зайду в школу, в цех заскочим, покажу тебе одно диво, а к вечеру и решим, куда сподручней: на самолет иль на поезд…

Слова деда убедили Харитона. В самом деле, в путешествие лучше отправиться вечером, к тому же интересно узнать, что за диво хотел показать дед Макар. Если б не предложение немедленно идти в школу, можно было бы и не задумываться. В школу можно идти, не страшно, что вчера за книжки не брался, — на сегодня домашних заданий не было. Он бы и пошел, если б не Ляна и Лев Заяц, с которыми ему больше всего не хотелось встречаться. Ведь они уже разболтали о самбо и Харитоновом позоре в новотуржанском парке. Однако он не стал возражать деду, а, напротив, покорно сел к столу. Тетка Ганна, невестка деда, подала завтрак, потчевала так душевно и ласково, что Харитон не мог отказаться. Ел аккуратно, умело пользуясь ножом и вилкой, за что и заслужил похвалу хозяйки.

— Какой воспитанный мальчик! — говорила в другой комнате тетка Ганна мужу. — Так аккуратно ест — залюбуешься. И где он этому научился? Видать, теперь культурно живут в селе…

После завтрака Харитону можно было заняться лишь одним делом — пойти в школу. И он без напоминаний, а тем более понуканий деда перекинул через плечо портфель и, еще не зная куда, отправился со двора.

— Ты никуда не отлучайся, — напомнил дед. — Жди меня, непременно зайду после уроков, тогда и поедем…

Это «поедем» заинтриговало Харитона. Он шел и раздумывал, куда это хотел повезти его дед. А ноги сами несли в школу. Не заметил, как его нагнала Ляна:

— Харик! Ты? Какая тебя муха укусила, как ты нас с мамой напугал! Мы стучали-стучали, звали-звали, пока я не догадалась по лестнице на крышу взобраться и в окно заглянуть. Ну и разбойник! Не позавтракал, через лазейку первым убежал, бессовестный!

У Харитона отлегло от сердца. Ему даже смешной показалась вся эта история, незначительными и мелкими представились все злоключения, какие он сам себе придумал.

— И-и, радуется, еще и улыбается! Погоди, папа Вадим за такие проделки по головке не погладит…

Возле школы их окружили ребята. Лев Заяц загадочно молчал, поблескивая глазами на Харитона, дружелюбно поинтересовался:

— Ну как, ничего?

Харитону сразу же показалось, что ничего неприятного не произошло, что ему приснилось это приключение с самбо. Вместе со всеми он вошел в класс, привычно плюхнулся на свое место.

Уроки, школьная кутерьма затянули Харитона. Никто над ним не смеялся, не вспоминал о вчерашних досадных недоразумениях. Он и сам об этом скоро перестал думать, уже на третьей перемене даже не сердился на Ляну — правда, обходил стороной молчаливого ежиковатого Льва Зайца, — а к концу уроков вообще позабыл обо всех обидах и даже о том, что дед Макар обещал его разыскать здесь. Только уходя из школы, вспомнил свои ночные скитания, приготовления к побегу и заколебался — куда же ему идти?

Тут как раз он увидел, что дед Макар, дед Иван и дед Кузьма торжественно шествуют к школе, нарядные, словно в праздник, при всех орденах и медалях, этих убедительных знаках почета и уважения государства и народа за трудовые и боевые подвиги. Харитон даже засомневался: те ли это деды или совсем другие?

— А, наш Харитон! — обрадовался ему дед Копытко. — Ты смотри, как они быстро растут, эти хлопцы, будто на дрожжах их подымает. Уже настоящий парубок.

Дедов окружила толпа старшеклассников, школьники здоровались со знатными металлургами как равные, а дед Макар Ерофеевич поинтересовался:

— Все собрались или кого не хватает?

— Все здесь!

— Тогда не будем терять время. Пошли, ребята.

Позже Харитон узнал, что это были кружковцы, те, кого интересовала работа металлурга и кто готовился в будущем лить сталь для Родины. А пока что он шагал рядом с дедом Макаром.

Кто-то из кружковцев, обратив на него внимание, спросил:

— А этот чего пришвартовался?

Харитону даже зябко стало под недоброжелательными взглядами старшеклассников. Захотелось вернуться. Умоляюще глянул на деда Макара, ожидая его спасительного слова. И дед Макар сказал:

— Кто пришвартовался? Этот орел? Да это, ребята, наш Харитон, будущий металлург. А вы его не опознали?..

Ребята тут же «опознали» Харитона, заулыбались ему тепло и понимающе, приняли в свой круг. И ему сделалось легко и радостно.

Дед Макар тем временем заговорил о другом:

— Были времена, когда люди не знали металла. Каменными орудиями пользовались. Трудно жилось тогда человеку. Только металл облегчил ему жизнь, жестокую борьбу за кусок хлеба. Поэтому нужно ценить металл, а особенно тех людей, что его добывают!

Окинув уважительным взглядом своих друзей, дед кивнул в их сторону:

— Видите, сколько наград у этих дедов? Это все народная благодарность металлургам…

Будто чудесную сказку слушал Харитон, хотя и не знал еще, к чему ведет дед, не догадывался, с какой целью они направляются к заводской проходной.

— Овладеете профессией металлурга, закончите профтехучилище при заводе, тогда вам никакая беда не страшна. Вы — рабочие, люди крепкой закалки. Рабочий с образованием — всему голова…

Харитон затаил дыхание. Ему приходилось слышать о заводских профтехучилищах. Неужели это возможно, чтобы и он… Шел с дедом Макаром и вырастал в собственных глазах.

Когда вечером вернулся из горячего цеха, который сегодня ничуть не испугал Харитона, а напротив, заколдовал, дед Макар вспомнил:

— Как же нам быть, Харитон, с аэродромом? «Москвич» мой еще не на ходу. Может, оставим эту затею?

Харитон сделал вид, что не слышал вопроса. После того, что увидел сегодня, что вошло в его сердце, выкинул из головы мысль о побеге. Сегодня он почувствовал себя будущим властелином огненной стихии, понял, что другой цели в его жизни теперь и не будет: он должен подчинить себе это белопенное клокотание, должен научиться плавить сталь, овладеть благороднейшей и самой романтической из профессий — профессией сталевара.

Харитон остался в Новотуржанске. Только поселился теперь в хате деда Макара.

Время летело над Новотуржанском.

Горячее лето сменилось ранней осенью. На каштанах и акациях незаметно, свернулись листья, попадали на землю будто отполированные, окрашенные в чудесный коричневый цвет плоды каштанов, веселые школьники растащили их. Постепенно с деревьев осыпались все до последнего листочка, разнеслись, развеялись по полям. Не осталось ни одного листочка на новотуржанских улицах — их подгребли граблями, подмели метлами. Уныло, неприветливо сделалось в городе. В одну из ночей полил дождь, лил день и другой. Тучи тяжелыми валами низко проплывали над городом, заволакивали вершины заводских труб, и они в те дни не курились; промозглая сырость поглощала горячие испарения, несла их прочь.

Таковы уж признаки осени: печалится, неустанно плачет то тишком, то навзрыд, голосит порывистыми ветрами, промочит до костей, продует насквозь, принуждает печалиться все на земле. Уныло оголено поле, чернеют вспаханные нивы. Озимые зеленеют, но не радостно. Промокшие, прибитые холодной росой, они припали к земле, все в черноземе и глине, не до веселья им.

Моросящая осень постепенно переходит в осень ледяную. Белая изморозь покрывает ночами озимые, оголенные деревья, изгороди, крыши зданий. На рассвете она покрывает все, а днем, серебрясь и смеясь под скупым осенним солнцем, тает, исчезает.

В такие дни на фоне низкого донецкого неба особенно четко выделялись трубы новотуржанского гиганта. Казались они в несколько раз выше, чем были на самом деле, потому что дым подымался ровными столбами, становясь как бы продолжением труб.

Все чаще стали срываться первые зимние бураны. Незаметно зародившись, эти вихри с каждым часом все более шалели, так шумели и свистели, что даже в теплом доме делалось тоскливо и неприветливо. Они вырывали из труб желтоватые дымы, гнали их с такой силой, что удивительно было, как это трубы оставались на месте, не улетали вслед за дымом… Уносило этот горьковато-терпкий дымок завода в степи. Осатанелая вьюга не различала в такую пору, где степь, а где горняцкий город, закручивала все на свете, не разбирала, что где срывать, что подхватить и куда нести.

На землю ложился первый снег, падал плавно, спокойно, был необыкновенно красив и мягок. Больше всех радовались ему школьники. Случалось, что снег не ложился, а мчался впереди ветра. Голыми становились тогда степи, а овраги доверху бывали засыпаны снегом. Заваливало селения, наметало высокие бугры у заводских стен, залепляло стеклянные крыши. Даже в цехе через неприметные щели проникала снежная пыль. В такие дни в цехах целыми днями горел свет — дни были похожи на вечерние сумерки.

Постепенно зима установилась. Белели поля, и на этой белизне отчетливей выделялся металлургический гигант. Подошел Новый год, но он оказался бесснежным. Дунули с юга теплые ветры, растопили снега, расквасили донецкую землю. Однако вскоре морозы вновь отогнали тепло, сковали льдом дороги, связали руки водителям машин, прибавили хлопот тем, кто следит за порядком на дорогах. Это повторялось не раз: то навалит снега, то развезет и превратит его в грязь; то повернет на зиму, то дохнет весной — и так до тех пор, пока солнце не стало все выше и выше кружить по небу, настойчиво призывая в донецкий край желанную весну.

У Харитона было столько дел и школьных хлопот, что он и не заметил, как промчалась осень, пролетела зима, пахнуло весною. Будто во сне промелькнуло все это, некогда было ни полюбоваться красотой зимы, ни как следует отругать непогоду.

Позавтракав, он тщательно проверял содержимое своего портфеля — там ли все необходимое для сегодняшних уроков, — быстренько одевался и выходил из дому. Если на улице было хорошо и тепло, он не замечал этого; если лил дождь или вьюжило, проклинал ненастье, глубже напяливал на уши шапку, подымал ворот и, смело штурмуя грязь или лед, вовремя являлся в школу. Возле школы или в коридоре его поджидала Ляна, щурилась с хитринкой:

— Не проспал?

Харитон на такие вопросы не отвечал, а Ляна хвалила:

— Молодец, гладиатор!

На удивление себе, Харитон уже в первой четверти вышел в число передовиков. Его хвалили на классных сборах. Нина Павловна отметила его в докладе на общешкольном собрании. Словом, жилось Харитону в Новотуржанске неплохо. Все реже и реже вспоминал он и Десну и Яриську. Казалось ему, что всю жизнь здесь прожил, разве что иногда во сне приходила к нему мама, являлся дедушка Андрей, шелестела в лугах трава и бесшумно несла свои воды Десна.

Харитона полюбили в классе. Девчонки же были от него в восторге, подлизывались к Ляне:

— Твой брат — сокровище, и только!

— Моя школа! — гордилась Ляна.

И в кружке юных металлургов Харитон был первым. Ему не верилось, что из него, придеснянского мальчугана, может выйти когда-нибудь настоящий мастер плавки, повелитель огня, как любили кружковцы горделиво называть себя. Ему хотелось знать, как творится самый твердый в мире металл; будто магнитом, тянуло его в литейный цех, он не мог глаз отвести от того священнодействия, в котором рождалось великое чудо.

Наедине с дедом Макаром только и разговоров у них было, что о стали, об удивительной огненной дедовой профессии. Вот тебе и обычное дело — изо дня в день стоять у печи, варить золотое варево, творить сталь! Будто бы ничего особенного, все вроде буднично, а выходит, что далеко не так. Для Макара Ерофеевича каждая плавка была особенной, памятной, отличалась от других. О многих случаях из своей трудовой практики он рассказывал так увлекательно и просто, что даже Харитону, далекому пока от литейного дела, было очень интересно, а главное, все понятно.

Как-то в ту пору, когда началась весна, да и то не в природе, а только по календарю, дед Макар в приподнятом настроении, помолодевший вернулся с заседания городского партийного актива:

— Так что будет стоять и в нашем Новотуржанске памятник Ленину. Настоящий, в полный рост и на гранитном постаменте! В столице прислушались к нашей просьбе, разрешили. Бронзу выделили из государственных фондов. Вон, братцы, как рабочему классу идут навстречу!

Дед Макар явно скрывал что-то важное, возбужденно ходил по комнате, потирал ладонью затылок, бормотал про себя:

— Такие-то, братцы, дела! И о нас, стариках, выходит, не позабыли, выходит…

— А что вам там хорошего сказали? — допытывалась тетка Ганна. — Уж не орден ли новый дают или, может, медаль?

— Да медаль, ежели постараешься, и тебе дадут — есть такая высокая награда передовикам. А вот нас в путешествие посылают.

— Кого посылают? — загорелась любопытством невестка.

— Ну, не одного же, целую делегацию — секретарь горкома будет за старшего, многих с завода и нас со старым Копытко не позабыли. Посылают в Ульяновск, на родину Ленина. И в Красноярске, а может, и в Шушенском побываем. Теперь это недалеко…

Харитон даже рот разинул от удивления, не верил, что такое может статься, а тетка Ганна никак не могла уяснить:

— Вас, что ль, посылают? Зачем? Что вы там делать будете? Это же даль такая! А потом, там снега, морозы…

— Морозами нас не запугаешь.

И верно, ни расстояние, ни снега, ни морозы — ничто не испугало деда Макара. Быстренько собрался, взял чемодан, положил в него валенки, натянул на уши теплую зимнюю шапку, свитер надел шерстяной, что Клавдия Макаровна ему связала, распрощался и отправился в путь.

Скучно стало Харитону в дедовом доме, перебрался опять к дяде Вадиму. Ляна встретила его так, будто он из космоса только что вернулся, обрадовалась, не знала, где посадить. И Харитон невольно забыл о том, как его заставляли делать зарядку, как дрессировали за столом, был и сам безмерно рад.

В дядином доме ему теперь жилось легче. Его уже не будил игрушечный телефон, а порой он и сам его накручивал, заставал врасплох невыспавшуюся сестренку:

— Эге-гей, алло! Колумб на прямом проводе. С кем имею честь говорить? А, это вы, фея горького кофе, наша достопочтенная одноклассница? Привет, Ляна! Протирай скорее глаза, натягивай тренировочный костюм да становись на зарядку!

Ляна, уличенная в том, что задавала храпака, отчаянно выкручивалась, наступала:

— Какой прыткий! Думаешь, спала? Не имею таких привычек, как у некоторых. Просто не хотела затемно беспокоить. Разве я не знаю, какой ты соня? Вот погоди, завтра тебя в полночь подниму!

— В полночь не годится, а просыпаться вовремя советую каждому школьнику и каждой школьнице.

— Не болтай лишнего! Уже и правда пора делать зарядку, скоро в школу.

За столом Харитон держался правильно, как и надлежит воспитанному человеку. Ляна никогда не напоминала ему о прежних промахах, но находила что-нибудь новое.

— Кто же так ест? Разве так едят металлурги, рабочий класс? Кто так жует сосиски? Чтоб плавить сталь, надо быть физически сильным, значит, есть полагается как следует, а ты лижешь, будто котенок.

Харитона донять было нелегко.

— Равняюсь на некоторых одноклассниц…

— А если им нужно сохранять фигуру?

Харитон не знал, как на это ответить сестричке, не был уверен в том, что имеет право решительно восстать против новейшей моды.

Тогда вступал в разговор дядя Вадим:

— Если бы некоторых «фигуристок» посадить на послевоенный паек, они не мудрствовали бы.

— Мы дети иной эпохи, товарищ директор.

— Эпохи, товарищ школьница, не так быстро меняются, как вам кажется. Много соли надо съесть не одному поколению, чтобы настала новая эпоха.

— Мы не можем так одеваться, как одевались вы. Вкусы у нас другие.

— Не другие! Просто у вас глаза разбегаются: ткани есть на любой вкус, есть из чего сшить платьице. Но то, что сегодня носят длинные, а завтра короткие, еще не означает новую эпоху. Скорее свидетельствует, что дурни не переводятся.

Ляна не знала, что возразить отцу — он довольно-таки резко и решительно восставал против Ляниной «эпохи». Тут вмешалась мама:

— Заканчивайте завтрак, пора в школу. А что не доели, в портфель положите. Есть захотите — мода забудется.

— Мудрые слова, — наигранно вздыхала Ляна, вставая.

Счастливым чувствовал себя Харитон в дядиной семье, а все-таки скучал, с нетерпением ждал возвращения дедов из интересной поездки. Поехали они втроем, потому что и Кузьма Степанович к ним присоединился, захотелось и ему в Ульяновске побывать, а оттуда заглянуть в Чебоксары, родные места поглядеть, знакомых навестить. Близких родственников у него там не было, а друзья юности еще оставались.

Шел день за днем. Весна в донецком краю дает себя знать раньше, чем на Десне. Кабы не сердитые, неспокойные ветры, то и совсем бы можно себя чувствовать по-весеннему.

И только когда Харитону стало казаться, что дед Макар исчез так же, как и мама, как дед Андрей, когда он, проснувшись поутру, не мог сразу вспомнить, был ли в его жизни старый металлург или ему это только приснилось, неожиданно вернулся неугомонный путешественник.

Только что поужинали, сидели у телевизора, смотрели интересную передачу, даже товарищ директор вышел из кабинета и внимательно следил за происходящим на экране, пока его не позвал телефонный звонок. И никто не услышал и не заметил, как в комнате появился дед Макар.

— Здоровеньки булы! — мастерски передразнил он Тарапуньку. — Добрый вечер, люди добрые! — добавил он.

— Ой, дедушка! — кинулась на шею старику Ляна.

— Здравствуйте! — весело сказал Харитон.

— Вернулись, папа? — обрадовалась тетя Клава.

Дед Макар рассказал обо всем, что видел и слышал. На столе появился крепкий, душистый чай — обязательное угощение в семье директора по случаю появления деда Макара. Но сегодня чай остывал нетронутым, так как Макар Ерофеевич рассказывал о таких вещах, которые Харитону и не снились.

Дед Макар, помолодевший, загорелый, по-праздничному необычный, не спеша рассказывал, с каким чувством ходил в том доме на берегу Волги, где протекло детство вождя:

— Вот кажется мне, что он тут, где-то за дверями, что услышу его голос. И сколько людей туда ни заходит — все словно в другой век переносятся, забывают, кто они. Каждому мнится, что становится он совершенно иным человеком, другими глазами все видит.

Дед Макар на минуту умолк, пошарил в кармане просторного пиджака, достал два буклета и торжественно вручил один Ляне, а другой Харитону. Ляна, раскрасневшись от радости, чмокнула дедушку в морщинистую щеку, застыла, рассматривая цветные снимки с изображением ленинских мест Ульяновска.

— А это из Шушенского.

Внуки с интересом рассматривали фотографии, а дедушка продолжал рассказывать, как из Ульяновска они поехали в Казань, побывали в университете, где учился юный Ленин. Оттуда улетели в Красноярск.

Рассказывал дедушка о Шушенском, о минусинских степях, похожих на те, что лежат между Донцом и Новотуржанском, о величественных Саянах с белоснежной вершиной Борус, о широком Енисее. А Харитон представлял себе все это и мечтал тоже побывать когда-нибудь в Сибири, поглядеть на те места, где был в ссылке Ильич и где сейчас, как говорит дед Макар, все переиначилось, все ожило, все живет и развивается по ленинским планам.

— Разные памятники сооружены в тех местах. И созданы они с великой любовью. Как живой стоит Ильич и на городских площадях, и там, где отбывал ссылку, где мечтал о счастье людей, — закончил свой рассказ дед Макар. — Скоро и мы в своем Новотуржанске увидим чудесный памятник Ильичу, непременно увидим! — сказал с надеждой.

В жизни часто случается не так, как задумано.

На следующий день собрались вместе все три деда: Макар, Иван и Кузьма, заглянули к ним Харитон с Ляной, даже Лянины родители собирались к Журавлевым в гости, поскольку был выходной, но в последний момент их намерение не осуществилось, так как у директора завода частенько выходные дни превращаются в рабочие.

Дед Копытко очень обрадовался школьникам. Будто год с ними не виделся.

— Ляночка, голубушка, ты прямо не по дням, а по часам растешь и расцветаешь, уже похожа на студентку, а не на школьницу!

Ляна улыбнулась и в свою очередь не осталась в долгу:

— А вы, дедушка, вроде помолодели с дороги, жених, да и все!

— Ну а как же! Хоть и в годах, а жених. Жена вон подвела, одного оставила старика, вынужден ходить в женихах.

И Харитону перепало теплое слово:

— А Харитон тоже тянется в гвардейцы.

Кузьма Степанович помалкивал и, только когда Ляна, удивленная его молчанием, спросила, что он видел на родине, сказал:

— Не узнать Чувашии. Чебоксары — городишко был так себе, по оврагу над Волгой разбросан. А теперь четверть миллиона в Чебоксарах. На гору взлетели просторные улицы, здания возведены такие же, как в Москве. А неподалеку город-спутник появился, Новочебоксарск. Лучшие в мире краски здесь производят. Школы, институты, университет — да, это не прежняя убогая Чувашия! Сердце радуется, когда на все это смотришь, недаром мы жили на свете…

Выдался чудесный весенний день. Даже надоедливый ветер, какой бывает в эту пору в донецком краю, заснул где-то в буераке. Светило солнце, грело по-летнему, растапливало остатки снега и ледяных глыб в тени. Деревья в дедовом саду уже чувствовали весну, набухали округлыми темными почками, и благоухали эти почки самыми лучшими ароматами. На освободившихся от снега грядках прямо на глазах лезли из земли бледно-зеленые петушки, коричнево-серые побеги пионов, а смородина успела выпустить зеленые бутоны и так вкусно пахла, что уже привлекала к себе первых пчелок, неведомо откуда в это время явившихся.

— А не сварить ли нам косарскую кашу, люди добрые? — как всегда, проявил инициативу дед Копытко.

— А может, пройдемся в город, взглянем, что там на площади делается? — подал голос дед Макар.

Эта мысль пришлась всем по душе — в Новотуржанске только и разговоров было о том, что на городской площади начались подготовительные работы по сооружению памятника Владимиру Ильичу Ленину.

Собрались быстро. Три деда, двое внуков да еще тетка Ганна — вшестером вышли со двора Журавлевых и улицей Журавлевых прошли пешком на Первомайскую. По пути к ним присоединилось еще несколько соседей, за Ляной и Харитоном потянулись школьники, так и шли толпой посреди улицы — здесь было суше. Машины в выходной не сновали без дела — водителям, как и всем людям, нужен отдых.

Чем ближе подходили к центру старого города, называвшегося просто Туржанском, тем больше встречалось людей. В такой день никому не хотелось сидеть по домам, и каждого, старого и малого, тянуло на весеннее солнышко.

Во всем чувствовался праздник: в улыбках детей, в разглаженных морщинках стариков, в нарядной одежде, даже в шуме самолетов, шедших в небе по воздушным путям, в голосах девчат и в звуках гитар и гармошек, в весеннем наряде деревьев и в свежей окраске стен заметно помолодевших зданий.

Харитон чувствовал себя так, будто шел на какое-то величественное, невиданное зрелище, у него было хорошо и спокойно на душе, потому что он сердцем прирос уже к этому городу и к этим людям. Он не отставал от дедов, а они шагали не спеша, торжественно, так, как и прожили жизнь в этом большом и прекрасном мире. Переговаривались, что-то вспоминали, чему-то удивлялись, радовались, чувствовали себя полноправными хозяевами земли.

В старом Туржанске, к которому прилепился Новотуржанск, расположились все районные учреждения, универмаги и гастрономы, магазины, кафе и рестораны, школы, а посреди всего этого нагромождения зданий разной высоты и конфигурации раскинулась обширная городская площадь, возле которой высился Дом культуры, называвшийся в народе весомым словом — театр. Правда, название это было довольно условным — ведь театр только тогда театр, когда он имеет пригодную для постановок сцену. В туржанском же Доме культуры с его высокими, массивными колоннами, с большими фойе и залом, где при необходимости могло вместиться до тысячи зрителей, была очень неудобная и в сравнении со всем остальным миниатюрная сцена. Однако тут уже невозможно было ничем помочь, грубую архитектурную ошибку можно было лишь смягчить таким вот названием здания — не клуб, а театр, все-таки приятнее.

Сегодня никто не обращал внимания на Дом культуры, на то, что́ в нем происходило сейчас и что́ должно было состояться вечером. Внимание всех было приковано к городской площади. Деды даже приостановились от удивления и неожиданности, переглянулись и, довольные, подмигнули друг другу. Пока они путешествовали, покуда присматривались, что и как делается в других городах и краях, в их собственный город пришел праздник. Мощные тракторы и экскаваторы изрыли широкую площадь, выкорчевали старые, хилые, росшие где попало деревья, выровняли, как по линейке, аллеи, некоторые из них уже заасфальтировали. Были вырыты ямы для молодых деревьев, а несколько пяти-шестилетних каштанов и кленов уже прижились.

Главные работы развернулись на противоположном Дому культуры краю площади, ближе к новотуржанской стороне. Здесь каменщики выкладывали из ровных, гладко отполированных мраморных плит площадку, на которой должен был вырасти высокий постамент под бронзовую скульптуру. Пока еще тут все было разбросано и разворочено, царил полнейший хаос. Но такие бывалые и знающие мастера, как старики металлурги, понимали, что на рабочей площадке наступила пора именно той обязательной неразберихи, без которой нет ни одной стройки, не возводится ни одного сооружения. На площадке мирно отдыхали измазанные грунтом и глиной машины, экскаваторы и катки с тяжелыми барабанами, лежали горы мраморных плит и дикого камня, тяжелые глыбы, из которых должны сложить прочный, массивный постамент для памятника.

Ни одного работающего человека. Выходной — для всех выходной. Однако около городской площади в этот первый по-настоящему весенний день все гудело и бурлило, подходили поодиночке и группами люди, переговаривались, расспрашивали, радовались тому, что в канун Первого мая, в столетнюю годовщину со дня рождения Владимира Ильича, их город украсится прекрасным памятником.

Деды Макар, Иван и Кузьма в окружении родни и знакомых долго стояли у места будущего памятника, оживленно обсуждали вопрос, на какой из известных памятников будет он похож. Потом торжественно обошли широкую площадь и снова направили свои стопы улицами Туржанска туда, где старый город незаметно переходил в Новотуржанск. Снова вышли на улицу Первомайскую, а с нее — на улицу Журавлевых…

Хорошее настроение никого не покидало до самого вечера, когда возник было небольшой конфликт. Весна еще была ранняя, вечер на донецкой земле наступал неожиданно. Ляна загулялась до темноты, ночевать у деда или одна бежать домой не хотела, Харитону же взбрело в голову остаться в обществе деда Макара.

— Хитрый ты, Харик, очень хитрый и проворный тоже! Я-то — в огонь и в воду за брата, а когда сестренке туго пришлось, одна ночью боится домой идти, то братик в кусты. Премного благодарна, вечно буду помнить вашу доброту, товарищ Колумб!

Пришлось Харитону во тьме тащиться с улицы Журавлевых к директорскому дому, занимать Ляну разговорами. А она, почувствовав свою победу, не могла скрыть радость, была ласкова, в смешливо-приподнятом настроении. Харитон уже и не жалел, что пошел с ней.

Все было прекрасно и на другой день. В школе заканчивались занятия, скоро должны были наступить желанные весенние каникулы. Харитон шел к ним спокойно и уверенно. В школьном журнале по всем предметам стояли пятерки.

…Тревога охватила семью директора, да, наверное, и всех новотуржанцев в понедельник под вечер. В директорский дом ее принес дед Макар Ерофеевич.

Явился дед вскоре после прихода Вадима Андреевича. Не поздоровавшись, накинулся на зятя:

— Слыхал, Андреич, новость?

— Какую, Макар Ерофеевич?

— Насчет памятника-то.

— Еще бы не услыхал…

Харитон и Ляна, дружно оставившие свои дела, чтобы встретить деда, остолбенели от неожиданности, встревожились, безошибочно почувствовав — произошло что-то неладное.

— Что случилось, папа? — заволновалась на кухне тетя Клава.

— А то случилось, что надо кому-то мозги вправить и шею намылить! Получается, что не будет памятника Ленину в Новотуржанске.

Вадим Андреевич попытался как-то сгладить впечатление от сообщения деда Макара, которым он ошарашил всех.

— Почему ж, будет, но… попозже…

— Хорошенькое попозже, ежели через полтора года обещают!

Харитон не сразу уловил суть дела. И только когда дядя Вадим объяснил подробнее, понял, что и впрямь экскаваторы зря выравнивают площадь возле Дома культуры, напрасно устанавливают постамент для памятника. Оказывается, для того чтобы отлить бронзовую фигуру, нужно было заранее — за год, а то и за два — отправить заказ в какие-то там художественные мастерские, а так как туда обратились с опозданием, то в мастерских должны сначала сделать памятники для тех городов и сел, чьи заказы оформлены своевременно. Поэтому новотуржанцы и вынуждены ждать своей очереди, а она подойдет не ранее чем через год после празднования столетия со дня рождения Ленина.

Огорчительно, но что поделаешь? Харитон еще восьмиклассник, но жизнь уже научила его понимать, что человеку не все дается тогда, когда ему того захочется, что существует на свете невозможное, что надо уметь ждать, ведь даже самые серьезные переживания или гнев бессильны помочь там, где нельзя ничего сделать.

Макар Ерофеевич смотрел на это по-иному. Сначала он всякими словами поносил кого-то неведомого, кто не побеспокоился о том, чтобы заказ был оформлен своевременно, а затем долго расспрашивал Вадима Андреевича, действительно ли уж так безнадежно дело и неужели руководители тех мастерских никак не прислушиваются к голосу рабочего класса, к металлургам?

Вадим Андреевич, как показалось Харитону, чувствовал себя в чем-то виноватым. Он явно был подавлен тем, что так все получилось, но, вероятно, не видел какого-либо реального выхода из создавшегося положения:

— Ничего здесь не поделаешь. Мастерские эти особенные, в стране их немного — им одним известен секрет художественного литья. Для них все одинаковы — металлурги ли, шахтеры ли, свекловоды или текстильщики, а обращаются туда и рабочие и колхозники. Заместитель председателя горсовета по вопросам культуры прошляпил, а весь город страдает…

— Вот бюрократ, вот растяпа!

— Теперь с него как с гуся вода. Вытурили с работы, но ведь от этого не легче.

Дед Макар долго возмущался безответственностью тех, кто должен четко и аккуратно работать. Харитон целиком был согласен с дедом — обидно, разумеется, за свой город…

Как раз в тот момент, когда возмущение деда Макара достигло наивысшей точки, в разговор вмешалась Ляна.

— Разве это уж такое сложное дело — отлить из бронзы памятник? Бронза ведь не сталь. Сталь льют, а бронзы испугались…

Сначала отец, а за ним и дед с удивлением глянули на нее, даже не удостоив ответом эту пустую болтовню, которая могла сорваться с языка разве что девчонки, да еще такой трещотки, как Ляна.

— Возьмите да в литейном цеху и отлейте! Бронза есть, что еще вам нужно?

Вадим Андреевич бросил насмешливый взгляд на тестя, а Макар Ерофеевич молчал, что-то взвешивая и прикидывая.

— Ляна, ведь надо разбираться в подобных делах. Речь идет не об обычной плавке, а о художественном литье. Люди этому учились, мастера своего дела…

— А вы разве не мастера? Макар Ерофеевич вздохнул:

— Если б мы, внученька, были мастерами по этому делу… Ночей бы не спали, а не допустили б, чтобы в таком городе да к такой дате памятника Ленину не поставить!

Лянино предложение не было принято. Узнав, как отливаются художественные произведения из бронзы, меди и других цветных металлов, Ляна больше не настаивала на том, чтобы дед с отцом брались за незнакомое им дело.

Весь вечер в доме тихо грустили. Даже традиционный чай не порадовал деда Макара. Несколько раз принимался рассказывать он о поездке по ленинским местам, едва речь заходила о каком-либо памятнике — о том ли, что стоит в Красноярске, где жил перед отъездом в Шушенское Владимир Ильич, или о том, что в Шушенском возвышается на берегу речушки Шуши у домика Владимира Ильича и Надежды Константиновны, — рассказ прерывался, дед Макар снова начинал сетовать, что так глупо разладилось дело с памятником в Новотуржанске.

Явно опечалился Вадим Андреевич. Несколько раз выходил из комнаты, слышно было, как набирал чей-то номер телефона, говорил только о памятнике, кого-то убеждал, кого-то просил, но каждый раз возвращался к столу молчаливый, на вопросительный взгляд деда Макара пожимал плечами, отвечал:

— Не получается…

Макар Ерофеевич решительно отодвинул свою любимую чашку с красными розами, встал и, перед тем как уйти домой, сказал:

— И все-таки должно выйти! Стыдно будет, на весь свет срам, ежели узнают, что город сталеваров без памятника остался. Разыщи мне, Вадим, ту книжку, в которой про художественное литье пишется.

Вадим Андреевич развел руками:

— Уже смотрел. О нашем литье — целая библиотека, а о художественном — абсолютно ничего.

Макар Ерофеевич глянул на зятя укоризненно, а тот в оправдание:

— Завтра-послезавтра найду такую книжку, посмотрим.

С тем Макар Ерофеевич и направился к двери, а Харитон, прихватив портфель, за ним.

— Провожу дедушку, — сказал он Ляне.

Ляна не возражала. Напротив, была благодарна Харитону, что тот повел себя рыцарски, надумал проводить старика, плохо видевшего в темноте.

За воротами сразу окунулись в весеннюю ночь. Их обступили едва уловимые, но такие неповторимые запахи — пахло вишневыми и смородинными почками, любистком, мятой. Крупные яркие звезды висели над головой, привлекали, манили к себе. Тишина стояла необычная. Где-то далеко-далеко звучала музыка транзистора, их шаги шелестели по мягкой влажной земле. Шли молча, чувствуя близость и тепло друг друга. Обоим было так хорошо и так покойно.

— Красота… — произнес вполголоса дед.

— Весна… — отозвался внук.

Цепочка электрических огней протянулась в далекую улицу. На горизонте, где затаились заводские трубы, цвела гирлянда красных огоньков, сигналя пилотам, ведущим через Новотуржанск воздушные корабли.

Послышалось курлыканье журавлей. Журавли держали курс на север, оповещая, что они летят, и летят высоко. Весна подарила всему живому теплые дни, а журавлям — погожие ночи. И Харитону невольно вспомнилась Десна и те места на лугах, где во время весенних перелетов останавливаются передохнуть журавлиные стаи. Представилось, как Яриська встречает журавлиные клины, как подымает глаза к небу, щурится и расспрашивает птиц, не встречали ли где в далеком Донбассе беглеца Харитона.

И что-то щекочущее, трепетное сжимало Харитоново сердце, тревожило душу, куда-то звало, влекло…

— Теплая будет весна, — пророчествовал дед Макар. — Высоко идет птица. Аисты на Лянином вязе еще не поселились?

— Нет, не видать…

Недавно Харитон по-своему укрепил на вязе аистиное гнездо. Ляна каждое утро с надеждой посматривала на вершину дерева, ждала аистов.

— Редко они у нас селятся, на север все рвутся…

Харитон с этим был полностью согласен. Он понимал аистов. С наступлением весны и его сердце время от времени заходилось от непонятного трепета, и Харитон понимал — на север тянуло, туда, где синела Десна, где ясные Яриськины очи.

Подошли каникулы, а с ними и настоящая весна. Правда, дед Макар, дед Копытко и даже дед Кузьма еще не рисковали одеваться по-весеннему, еще носили пальто, а на ноги обували ботинки или сапоги. Каждый день они копошились в огородах, обрезали деревья, вскапывали грядки.

— Что значит молодой, горячая кровь! — воскликнул дед Копытко, увидев Харитона в вельветовом пиджачке, джинсах и летних тапочках. — Вот так и я красовался, бывало. Только снег сгонит с земли, а я уже босиком. Все уходит, все в прошлом…

— А у нас в Чувашии, поди, еще до сей поры снег лежит, — отзывался дед Кузьма. — К нам весна не спешит. Бывает, перед маем столько снегу навалит, что туннели в нем прокладывать приходится.

Дед Макар в подобные разговоры не вмешивался, думая о своем. В свободное время сидел над книгой, в которой рассказывалось о художественном литье, но ничего определенного отыскать не мог. Сердился, что авторы скрывают свои секреты, пишут только о том, что им удалось сделать.

Каждый день старики наведывались в литейный цех. И Харитона брали с собой. Харитон ходил с ними охотно — он любил наблюдать за работой литейщиков, а еще ему по вкусу пришлась солоноватая минеральная вода, которую можно было пить в каждом горячем цеху сколько угодно. Других членов кружка юных металлургов с собой не приглашали, потому что старики все время вели какие-то полусекретные переговоры с мастерами литейного дела. Харитон знал: советуются и прикидывают, как самим отлить в заводском цеху фигуру Ленина.

Домой каждый раз возвращались задумчивые, понурив голову, скупо перебрасываясь словами.

— Ты подумай, — удивлялся дед Копытко, — можно сказать, жизнь прожил, а не знал, что есть такие вещи, которые не под силу настоящему сталевару. А выходит, есть…

Дед Степанов извлекал из своей памяти, в которой хранилось бесчисленное множество диковинных сведений, вычитанных из книг, подходящий пример:

— Пишут, что есть такой в океане остров, Пасхой называется, что ли. Так там неведомые мастера такие из камня фигуры вырубили, что сейчас никто не может докопаться, как это их сделали. А мастера, что их создали, как будто исчезли невесть куда, перепугавшись того, что сотворили.

Макар Ерофеевич не вступил в разговор. Будто ничего не слышал. Досадно ему было, что он, такой мастер, герой-сталевар, бессилен что-либо сделать в подобной ситуации.

Когда вышли на Первомайскую, дед Макар чуть замедлил шаг.

— Вот что, Харитон, иди скорее домой. А мы заглянем в горком партии, к секретарю, потолкуем с ним. Идея одна мне пришла в голову.

— Ну, ну, рассказывай, — ожил дед Копытко.

— Там и расскажу.

Харитон покорно направился домой, а старики подались в противоположную сторону, на площадь, куда выходило большое светлое здание горкома партии.

Харитон не обиделся. Дед частенько ходил в горком, и парнишка знал, что туда любого не пустят. Он шагал по Первомайской и радовался, что старики пошли именно туда. Уверен был: если деду пришла в голову какая-то идея, то из нее получится толк.

А в небе снова клином проплывали журавли. Несли весеннюю радость и томительную тоску, летели на север, туда, где под ярким солнцем блистала Десна, где осталось Харитоново детство, где жила Яриська, которая этой весной тоже оканчивала восьмой класс.

Как-то раз спросонок Харитону почудилось, что Яриська давно о нем забыла, никогда его не вспоминает и вспоминать не хочет. И одолела хлопца навязчивая мысль — напомнить о своем существовании. В наше время сделать это нетрудно, и Харитон после некоторых колебаний купил конверт с синими и красными полосками и пометкой «авиа», взял да и отправил Яриське Горопахе в село Бузинное письмо. Пусть поудивляется девчонка, получив письмо с ясного неба.

Опустив его в почтовый ящик, он пристальным взглядом провожал теперь каждый самолет, державший курс на север: не этот ли повез письмо Яриське? Ему казалось что если конверт — с пометкой «авиа», то его обязательно должны доставить прямо в Бузинное самолетом. Представлял себе, какой это произведет там переполох, как самолет сядет возле села на поле, у самого леса, как к этому невиданному чуду сбегутся колхозники, школьники, а из кабины высунется пилот и крикнет:

«А кто из вас тут Яриська Горопаха? Получай, чернобровая, письмо от Харитона Колумбаса!»

Он свернул на улицу Журавлевых, когда в вышине с тяжелым гулом проплыл очередной самолет. Видать, немало накидали в него писем с красно-синими полосами, с пометкой «авиа». Быть может, этот самый и понес на могучих крыльях Харитоново письмо на Десну, к далекой, но незабываемой Яриське?

Самолет и в самом деле принес Яриське радость, только не так, как это воображалось Харитону. Он не приземлялся возле Бузинного, а оставил почту в аэропорту Борисполь. Оттуда ее повезли в автофургоне на Главпочтамт, затем добиралось это письмо разными способами до Бузинного, а в Бузинном попало в кожаную сумку письмоносца, инвалида Отечественной войны дядьки Сидора, попало не сразу, а после того, как дядька Сидор осмотрел его со всех сторон: очень уж красивый конверт попался — белый, как снег, а с двух сторон красно-синяя полоса.

«Ага, — сказал себе дядька Сидор. — Значит, жив-здоров еще Колумбасов хлопец, ежели Горопахиной девке пишет! Хотя и далековато, но надо как-то вручить».

Каникулы уже заканчивались. Яриська в село не наведывалась, потому что каникулы, как известно, даются ученикам для того, чтобы отдыхать и набираться сил для штурма предстоящей школьной четверти.

И Яриська отдыхала.

Уже минул год, как Харитон не видел ее. И сейчас нужно было хорошенько к ней приглядеться, чтобы узнать ее. Она, как Харитон, как Ляна, за этот год вытянулась, выглядела уже не худенькой девчонкой, а юной девушкой, похорошела и выровнялась, не распускала нюни, когда надо и не надо, была задумчивой и сосредоточенной. Но не о Харитоне грустила она, нет, не о нем. Он уже стал забываться, хотя иной раз и всплывал в памяти образ норовистого и непокорного Харитона, который для нее был роднее родного брата и который так непочтительно обошелся с ней неведомо по какой причине.

Без Харитона Яриська могла жить беззаботной жизнью, а грустила она оттого, что заканчивала восьмой в Бузиновской школе и возникла необходимость срочно решать жизненно важный вопрос. Она была особой серьезной и все чаще задумывалась над своей судьбой, которая представлялась ей не такой уж легкой и ясной. Чем заняться дальше? В лесу с отцом зайчишек гонять? Но это занятие не для нее. Матери помогать выращивать в огороде свеклу и капусту? И этим не хотелось бы заниматься девушке. Поступить в девятый класс Боровской школы? Если бы Харитон там учился, так, может, и ей бы не было страшно оторваться от дома, а так — боязно очутиться с глазу на глаз с неизвестностью.

Уже отжурчал березовый сок в ведерки, уже появились первые лесные колокольчики, уже птицы в березовой роще заливались по-весеннему. В Яриськиной душе поселилось непонятное беспокойство. Не хотелось сидеть в хате, и она отправлялась в рощу, бродила среди деревьев; встретившись с дикими козочками, приманивала их, а они, одичавшие по весне, настороженно прядали ушами, старались быстрее скрыться с глаз.

Скучновато жилось Яриське в лесной сторожке. Нежданно-негаданно через кого-то из бузиновцев, явившегося по делу к дядьке Евмену, пришел от Сидора-письмоносца приказ:

«Пускай ваша девка явится, тут ее депеша ждет».

Услышала это Яриська — вспыхнула вся, а сердце так и затрепетало от радости. Сразу подумала, что депеша та не иначе, как от Харитона. Никому другому не было дела до Яриськи, никто другой не мог послать ей письмо…

Не шла, а бежала в село, бежала то дорогой, то напрямик, лесом, спешила, не терпелось ей взять в руки желанное письмо. Дядька Сидор был дома, он не любил ходить по хатам, больше был склонен к тому, чтобы сами бузиновцы к нему являлись. Каждому, кто приходил за письмом или за газетой, он очень радовался, извинялся, что не принес сам, жаловался на разболевшиеся ноги, просил присаживаться, раскрывал почтовую сумку, долго, водрузив на нос проржавевшие очки, рылся в ней, пока наконец не извлекал нужную корреспонденцию и торжественно вручал адресату:

«Читай на здоровье! Пускай пишут почаще, а наша почта доставит в целости и сохранности».

Сидора благодарили за радость, а он прямо-таки сиял оттого, что был причастен к доброму делу.

Яриська терпеливо ждала, только в лице сменялась, пока дядька Сидор копался в сумке. Увидев у него в руках чудо-письмо с красно-синими полосками по краям, не сразу поверила, что это и есть то самое, из-за чего ее звал письмоносец, и, только когда письмо очутилось у нее в руках, кинулась к двери. Уже на пороге вспомнила, что нужно поблагодарить, а дядька Сидор бросил вдогонку:

— Читай, детка, на здоровье! Пусть пишут, а почта доставит вовремя, в целости и сохранности!

Наверное, люди растут не постепенно, как кажется, а неравномерно: в одно время их гонит вверх, в другое — быть может, и вовсе не растут. Наверное, растут люди в минуты радости. Яриську охватила такая радость, что она за несколько коротких минут подросла на глазах. Стала бойкой, подвижной, раскраснелась, даже лицо округлилось, а глаза сделались такими синими и глубокими, что с самим небом могли поспорить.

Снова заспешила от села к родному лесу, прижимая к груди дорогое письмо, будто боялась, что его у нее кто-то отнимет. Время от времени поглядывала на адрес: ей, конечно, Яриське Горопахе, оно адресовано. И было оно не от кого-то, а именно от Харитона Колумбаса, от того неблагодарного сорвиголовы, которого она едва не выбросила навсегда из своей памяти.

О чем он ей писал? В ней боролись два чувства: хотелось поскорей прочитать, узнать, что написано, и вместе с тем боялась: а ну как недоброе. Что, если в письме накинется на нее Харитоша-письмоносец так же, как ни с того ни с сего накинулся в березовой роще?

Утешалась надеждой, хотела верить, что письмо дружеское — вон в каком красивом конверте пришло: в белом-белом, с красно-синими полосками и с громкой надписью «авиа». Если бы письмо было неприятным, то оказалось бы в обычном сером конверте, плохое ни к чему посылать в красивом…

Остановилась только тогда, когда очутилась в березовой роще. Любила Яриська эту рощу. Здесь было так легко, так хорошо мечталось. Услышала, как дятел выстукивает по дереву. Прислушалась — а это сердце в груди испуганно бьется. Почудилось, будто скрипки вдали нежно заиграли. А это в ушах так приятно и мелодично звенело, так необычно, так по-весеннему…

Оглянулась кругом, всмотрелась в лесную чащу, нет ли поблизости Митька, не подсматривает ли проказник братишка. Никого не было. Только стайка синиц тенькала среди веток, только солнце пускало сквозь гущу золотые зайчики.

Осторожно достала письмо. Еще раз осмотрела со всех сторон, надорвала конверт с одного края, где было заклеено, и в руках у Яриськи затрепетал белый листок, а на нем — чуть покосившиеся строчки, написанные рукой Харитона.

Яриська нервно засмеялась и, не заметив, как повлажнели глаза от счастья, подумала: «Вот же глупенький, вот баламут, мог такое подумать, написать! Почему я забыла, почему должна забыть?»

Продолжала читать:

Яриська прямо разомлела от счастья — так ей понравилось письмо Харитона. А больше всего то, что она ему снилась.

Яриське вдруг показалось, что это пишет не Харитон, а кто-то другой, взрослый. Но она сразу же отогнала от себя эти мысли — ведь Харитон уже вырос, стал таким рассудительным и серьезным, что она, пожалуй, его теперь при встрече и не узнает…

Яриська еще раз перечитывала написанное. Ей показалось, что Харитон подслушал ее мысли, как-то дознался о ее заботах и вовремя протягивает дружескую руку. Но как последовать его совету? Кто знает, где этот Новотуржанск, разве она отыщет туда дорогу? Колебалась, а сердцем верила — поедет летом к Харитону, будет с ним рядом искать свое место в жизни.

Дальше Харитон описывал дядину семью, о деде Макаре и дедах Копытко и Степанове не забыл. Сообщал о том, что у них с дедом большие заботы, потому что никак не двигается дело с установкой памятника, а всем новотуржанцам очень хочется видеть у себя на площади памятник Владимиру Ильичу.

Яриська перечитывала письмо и раз, и два, и смеялась сама с собой, вытирая украдкой предательские слезы. Не замечала того, что солнце уже клонилось к горизонту, скрывалось за лесом, в березовую рощу подкрались сумерки, из чащи пробиралась вечерняя прохлада.

Она бродила по роще, доверчиво прислоняясь к березам. То прятала письмо за пазуху, то снова доставала его, пока от лесной сторожки не донеслось Митьково:

— Яриська-а! Уу-у-у, Яриська! Иди домой, а то мама березовой каши всыплет!

Яриська вспомнила, что она совсем еще не взрослая и не самостоятельная, всего-навсего восьмиклассница, сразу сникла, сделалась как бы меньше и перестала расти. Неохотно пошла на голос брата. Ничего не поделаешь, никому не хочется ни с того ни с сего отведать березовой каши…

У всякого свои радости и печали.

Ляна снова радовалась и расцветала. Только разбудила телефонным звонком Харитона, велела бежать на зарядку, только выскочила на утреннее солнышко, вскинула кверху руки, вздохнула полную грудь чистого воздуха, подняла глаза, широко раскрыла их и увидела — сидят!

Вернее сказать, аистиха сидела, аист же стоял на одной ноге, грустно наклонив голову, снова встревоженный тем, что его подруга в пути натрудила крылья и, чуть живая, опустилась на случайно попавшееся гнездо.

По правде говоря, на сей раз Ляна не так обрадовалась появлению аистов, как в прошлом году. Ей сразу пришло на ум: это не означает, что они поселятся здесь навсегда. Тем не менее она не стала делать зарядку, бросилась в дом, столкнулась в дверях нос к носу с Харитоном и шепотом, боясь вспугнуть новых поселенцев, сообщила:

— Сидят…

Харитон, сладко, как и каждое утро, позевывая, не сразу откликнулся на сообщение.

— Кто? — зевнул он.

— Аисты, вот кто!

Харитон бросил взгляд в сторону безверхого дерева, и с него мигом слетела сонливость, ему стало весело. Не потому, что аисты для него были такой диковинкой, просто понял, что настала взаправдашняя весна и никуда теперь не уйдет.

Молча, на цыпочках пробрались в огород, боясь спугнуть птиц. Аисты не только не испугались, но даже не обратили внимания на любопытных, сидели в необжитом гнезде, думая свою думу. Харитон, прищурив глаза, потому что солнечные лучи били прямо в лицо, разглядывал новоприбывших. Уж очень знакомыми показались ему аисты, точь-в-точь такие, что жили у него за хатой на старом дубе в далеком селе Бузинном на Десне.

— Эге! — окликнул их Харитон. — Как вы сюда забрались?

Аист, будто поняв вопрос, опустил ногу, оперся сразу на обе, наклонил длинноклювую голову, с интересом взглянул на Харитона, как бы обрадовавшись, что встретил знакомого.

— Вот честное комсомольское, — сказал Харитон Ляне, — это наш бузиновский аист! Наверно, узнал: смотри, радуется…

Ляна раскрыла было рот, чтобы категорически возразить, так как подумала, что если этот аист бузиновский, то он снова поведет аистиху в Бузинное. Но тут другая мысль осенила ее: если аист бузиновский, то, увидев здесь Харитона, он непременно останется на месте, решив, что опустился на бузиновское гнездо.

— Может быть, — согласилась Ляна. — Это он тебя разыскал. Ведь говорят, что птицы привыкают к людям сильней, чем кошки. Кошки привыкают к месту, а не к человеку…

В то утро Харитон с Ляной не делали зарядки. Они любовались аистами, рассуждали, останутся они жить здесь или улетят за Десну. В это время Лянина мама позвала:

— Эй, ребята, пора завтракать, опоздаете в школу!

Харитон снова жил в доме дяди — дед Макар неожиданно куда-то отправился, прихватив с собой и деда Копытко. Сторожить улицу Журавлевых остался дед Кузьма — его не взяли, он простудился.

После долгих совещаний и споров в горкоме партии новотуржанцы пришли к выводу, что им не к лицу ждать у моря погоды, пока в мастерских художественного литья всем другим отольют памятники, а потом надумают осчастливить металлургов. Не к лицу тем, кто плавит металл, зависеть от других. Дед Макар убедил: не может того быть, чтоб настоящий мастер огня, которому покоряется самый твердый в мире металл — сталь, не смог справиться с какой-то легкоплавкой бронзой. Вся суть, мол, тут не в том, что выполнить это невозможно. Вся соль в том, что надо знать, как это делается. И дед Макар предложил откомандировать нескольких опытнейших сталеваров в сам Киев, в мастерские художественного литья: пусть хорошенько присмотрятся, как это делается, и определят, можно что-нибудь предпринять в местных условиях или действительно дело безнадежное.

Поехали старики Журавлев и Копытко, а с ними лучший заводской мастер-сталеплавильщик. В Новотуржанске на них возлагали большие надежды — если уж эти не смогут, то другие ничего не сделают.

Скучно стало на улице Журавлевых. Опустел сад, только тетка Ганна копалась на грядках да дед Кузьма наведывался, чтобы покашлять. Не варилась вечерами знаменитая косарская каша. Заскучал и Харитон, перебрался под дядину крышу, где с Ляной было намного веселее.

В школе началась последняя четверть, ответственнейшее время, нельзя было ослаблять внимание к учебе, чтобы на «отлично» закончить восьмилетку, чтобы в профтехучилище представить отличнейший аттестат и хорошую характеристику. Ляна твердо решила кончать среднюю школу, а Харитону снилась прекраснейшая из профессий, какую он только мог себе представить.

В школе он чувствовал себя непринужденно и легко. За зиму восьмиклассники незаметно подросли, возмужали, уже кое у кого из ребят и усы над губой зачернели. У Харитона тоже протянулась от одного угла рта к другому узенькая, чуть заметная полоска. А уж известно — если у человека пробиваются усы, то и мысли другие появляются, меняются интересы. Уже не к семи- и шестиклассникам тянуло восьмиклассников — влекло их к старшим, не замечали младших, становились солиднее и степеннее, не таскали на перемене друг друга за волосы, а все чаще, словно скворцы под осень, собирались в кружки, не избегая и общества девочек, и говорили о чем-то серьезно, о жизненно важном, а ежели и смеялись, то уже по-иному и по другим поводам.

Заметно переменились и восьмиклассницы. И в поведении и внешне. Не ленточки в косички вплетали, а сооружали модные прически, отрастили такие роскошные и длинные косы, что нехотя засмотришься. И глаза у девчонок блестели по-новому. Раньше смех да озорство жили в девичьих глазах, а теперь, по весне, совсем иначе блестели их очи. Задумчиво, тревожно, синим-синим или карим-карим, так привлекающе, что уж и урока не слышал тот, на ком ненароком останавливался этот взгляд.

Харитон с надеждой и спокойно думал о будущем. Когда рядом с тобой такие люди, как дядя Вадим, как дед Макар, можно чувствовать себя уверенным в жизни. Он старался смотреть только вперед, только в завтрашний день. Если б еще Яриська надумала приехать в Новотуржанск, если бы и она здесь училась, тогда бы вообще у Харитона не стало никаких забот, был бы он спокоен и счастлив.

О прошлом старался не думать. Самые дорогие люди, с которыми он прошел свое детство, остались в его памяти, в глубоком тайнике его души. Там жили мама, дедушка Андрей. Отца он не помнил, даже забыл, что у него, как и у всех, был отец. Будто его вовсе и не существовало. А маму и деда Андрея вспоминал часто. Они являлись к нему то во сне, то на уроках, то дома. На какое-то время он отрывался от дел, здоровался с ними и сразу же, тяжело вздохнув, прятал в том самом потайном уголочке души, заставляя их оставаться там, пока снова не позовет. И они покорно исчезали, а Харитон спокойно занимался своими повседневными делами.

Время залечивает и раны земли и раны людские. Оно постепенно успокаивает человеческое сердце и убаюкивает душу.

После уроков Харитон оставался в школе — Слава Федоровна просила убрать территорию возле здания, подгрести осенние листья и стебли прошлогодней травы. Ребята выполняли задание не очень охотно, но мусор все же постепенно собирался в кучи, и над городом плыл пахучий сизо-белый дым.

Никто не заметил, когда возле школы остановилась черная директорская машина и на школьный участок неторопливо прошел знакомый Харитону немногословный шофер:

— Поехали, шеф зовет.

— Какой шеф? — удивился Харитон.

— Мой шеф. Скажи своему — и катай.

Шофер повернулся и так же не спеша направился к машине, а Харитон, постояв немного, пошел следом.

Молча подъехали к конторе завода. У парадного входа шофер предупредительно распахнул перед Харитоном дверцу машины, сказал:

— Валяй к Вадиму Андреевичу, ждет.

Харитон не знал, что подумать. Не бывало такого, чтобы дядя Вадим вызывал его к себе да еще присылал машину. Наверное, что-то случилось. Может, дедушка Макар возвратился, привез хорошую новость и сегодня начнут отливать памятник?

От этих предположений тревожно и сладко билось сердце, но Харитон не был уверен, что именно поэтому его пригласили, и шел к директорскому кабинету на ватных ногах, интуитивно чувствуя, что не ради приятного сообщения он позван.

Секретарша дружелюбно улыбнулась ему, как знакомому, кивнула на дверь — заходи, мол.

Вадим Андреевич был не один. Напротив него за столом сидел совершенно незнакомый человек. Незнакомец, едва вошел Харитон, устремил на него взгляд, но хлопец не обратил внимания на мужчину. Он вопросительно смотрел на дядю, стараясь по выражению его лица угадать, по радостному или неприятному делу его сюда позвали.

— Ну, вот и Харитон… — произнес Вадим Андреевич, и Харитон почувствовал, что в его голосе прозвучали и неуверенность, и какая-то растерянность.

Харитон остановился возле стола и только теперь взглянул на того, кто сидел перед дядей. Незнакомец расположился спиной к окну, на его лицо падали тени. В глаза пареньку бросились как будто знакомые черты, но это ощущение сразу исчезло. Неизвестный, с виду уже в летах, потупился и скорее с жалостью, чем с любопытством, оцепенело-неподвижным взглядом смотрел на Харитона. Тому сделалось не по себе под этим пристальным взглядом, и он вопросительно посмотрел на дядю.

— Не узнаешь? — скупо улыбнулся Вадим Андреевич.

Харитон пожал плечами. Подумалось: верно, его, Харитона, приняли за кого-то другого, за какого-то озорника, а то, может, и за воришку и пришли к дяде жаловаться. И он отчужденно, даже враждебно еще раз взглянул на незнакомца. Глаза того потемнели, заморгали часто-часто и так виновато, что Харитон даже растерялся, понял: моргая вот так, человек жаловаться не может. И что-то знакомое снова промелькнуло в них. Но человека с такими крупными, большими руками, мозолями на них, с таким загаром и глубокими морщинами возле носа и на подбородке, с такой грустью в полузакрытых глазах ему не приходилось видеть.

— Ну хорошо, — произнес, вставая, дядя. — Пройдите сюда. Сейчас вам подадут чаю, поговорите на досуге…

Вадим Андреевич провел Харитона с незнакомцем в комнатку за своим кабинетом, ту самую, в которой Харитон уже не раз обедал или полдничал в обществе помощников дяди. Не успели они усесться, как дядя вышел, плотно притворив за собой дверь. Харитон беспомощным взглядом проводил его, с затаенной тревогой и любопытством взглянул на незнакомца. И снова что-то знакомое промелькнуло в его памяти, но тут же исчезло.

— Ну, Харитон, не узнаешь? — наконец проговорил мужчина хриплым, простуженным голосом.

Харитон помотал головой.

— Я твой отец, родной отец.

Если бы вдруг ударил гром среди ясного неба или закачался пол под ногами от десятибалльного землетрясения, и тогда бы Харитон так не удивился и не испугался бы.

В страхе и оцепенении смотрел он на незнакомца, помимо воли убеждаясь, что сказанное им правда: глаза неизвестного были очень похожи на глаза того человека, который каждый день смотрел на него с портрета в Бузинном и которого он, не задумываясь, называл папой.

— Вот так-то, сын. Не надеялся ты повидать родного отца. И я тоже… Думалось, никогда в жизни не встретимся, а оно вишь как… На жизненном пути — как на долгой ниве…

Харитон хмуро молчал.

— Поверь, сын, что не моя вина в этом… Вернее, не во всем моя вина. Так сложилось… Такова жизнь.

Старший Колумбас, бравый морячок Колумбас, в фигуре которого не осталось ничего моряцкого, виновато сутулился перед сыном, почти взрослым сыном, мял в пальцах сигарету, не находя слов оправдания.

— Тебя убедили, что я погиб. Это так, это верно. Для твоей покойной мамы я действительно погиб… Так сложилось… Жизнь, сынок, это сложная вещь. В ней бывают такие неожиданные повороты, разыгрываются такие штормы и тайфуны, что… Видишь ли, сынок, в молодости все видится иначе, все не так… Думалось нам с твоей мамой, что жить будем счастливо, да не суждено было… Не созданы мы были для счастья. Меня тянуло море, а твоя мама этого не понимала, вот и разошлись наши пути.

Харитон сидел оторопев, равнодушно слушая поразительные слова и в то же время как бы не слыша их.

— Тогда мы договорились… по-хорошему, без всякого зла, по обоюдному согласию. Оставил я твоей маме все движимое и недвижимое; денежной помощи она не пожелала, только попросила бумагу прислать… Ну, такую, чтобы перед людьми не было стыдно. Будто погиб я… Трагедия, одним словом. И чтоб никогда не являлся…

Для Харитона постепенно прояснялся смысл драмы, разыгравшейся между его родителями. Он был уже не маленький. От жалости у него заныло сердце, когда откуда-то, из глубокого тайника, вышла мама, склонила голову, тихо заплакала. Ему хотелось, чтобы эта жалость распространилась и на человека, называвшего себя его отцом, но жалость не появлялась — ему был безразличен тот, кто, виновато согнувшись, сидел перед ним.

— Так бы оно и было, хотя я никогда не забывал о тебе, знал, что растешь, существуешь на свете. Но я строго выполнял мамино требование, поселился далеко на севере, у самого Ледовитого океана, не наведывался в родные края. И только случайно появился один односельчанин, разговорились, он и рассказал о маме… о такой беде… И тогда я немедля приехал…

Отец несмело глянул на сына, с минуту ждал, что тот скажет. Но Харитон молчал, только с интересом, вопросительно смотрел на отца.

— Собирайся, сынок, поедем… Не пропадешь! Морскому или какому другому делу научу… прокормлю. Как положено, жить будешь. У меня, правда, есть семья, детей двое, родные они тебе… полюбишь их. Как же, ведь не чужие…

Что-то незнакомое, теплое и в то же время обидное шевельнулось в душе Харитона, но он быстро отогнал это. Ему стало даже любопытно. Вон как оно выходит: думал, остался один-одинешенек, совсем безродный, а у него где-то на холодном севере растет родня… Интересно — братья или сестры? Отец не сказал, а спросить язык не поворачивался.

— Все же с отцом лучше, чем у чужих людей.

У Харитона прорезался голос. Обидел его отец такими словами. Как он посмел сказать, подумать, что его сын живет у чужих людей?!

— Не чужие они. Свои… родные!

Колумбас-отец в удивлении широко раскрыл глаза, помолчал — понял, что сказал не то. Покраснел то ли от стыда, то ли от досады: в самом деле, разве мог его сын до пятнадцати лет жить среди чужих?

— Безусловно, свои, хоть далекая, а родня… Но все не отец… Один я теперь у тебя…

На глазах у отца задрожали слезы, он жалобно смотрел на сына, не ведая, как к нему подступиться. Потому что хотя и знал, что Харитон ему сын, но должен был выпестовать в себе отцовские чувства, ведь еще вчера, даже сегодня утром не представлял себе Харитона, мог кого угодно из восьмиклассников, встретив на улице, принять за своего сына.

Слезы не растрогали Харитона. Наоборот, ему стало неприятно видеть этого расчувствовавшегося человека, называвшегося отцом. Он заподозрил, что слезы заискрились у него в глазах с единственной целью — разжалобить сына. Отвел в сторону взгляд, посмотрел на дверь. Хоть бы дядя Вадим вошел и выпустил на волю, не хотелось больше вести разговор с этим странным незнакомцем!

Вадим Андреевич, словно почувствовав беззащитность Харитона, вошел в комнату.

— Ну как, товарищи Колумбасы? — бодро спросил он наигранным голосом. — Поговорили? Достигли взаимопонимания?

— Как будто так… — неуверенно буркнул отец.

— Как решаешь свою судьбу, Харитон? — вопросительно глянул Громовой на Харитона. — С отцом едешь или у нас останешься?

— Никуда я не поеду! — Харитон покраснел как рак.

— Не хочет сынок ехать с отцом… не хочет. — Колумбас-старший заспешил, встал, обиженно склонил голову. — Такие-то теперь детки… самостоятельные!.. Да и то сказать — откуда ему знать отца?

— Это верно, — согласился директор.

— Так что не знаю, как и быть, — еще ниже повесил голову старший Колумбас. — Заработки у меня обыкновенные, рабочие, а семья ведь… Буду высылать что смогу…

Харитон, поняв, в чем дело, покраснел.

— Ничего высылать не нужно, — сказал Вадим Андреевич. — Не чужой нам Харитон. Жил с нами до сих пор, будет жить и дальше, пока не встанет на ноги…

— Ну, как хотите… Спасибо, что пригрели, не бросили…

— Не за что благодарить.

— Все же…

Чтобы не терзаться, Харитон бросил взгляд на дядю:

— Меня там ждут… в школе.

Вадим Андреевич промолчал, не зная, как себя вести. Первым опомнился отец.

— Так что ж… беги, сынок. Дело — в первую очередь.

— До свидания, — хмуро вымолвил Харитон, несмело направляясь к двери.

— Прощай, сынок! Не забывай отца… Ежели что, помни — не брошу.

Харитон, не сказав ни слова, исчез за дверью.

— Вот так-то, Вадим Андреевич, бывает на свете. Никто не в силах предвидеть свою судьбу, не знаешь, где тебя встретит радость, а где печаль…

Это верно, у каждого свои радости и свои печали.

Словно в воду опущенный ходил все эти дни Харитон.

Ляна оставила его в покое, иногда даже не будила на зарядку. Едва открыв глаза, она выбегала из дому и, сдерживая тревожное биение сердца, обращалась взглядом к вязу. В гнезде мирно дремали аисты. Позабыв обо всем на свете, даже о том, что утром надо делать зарядку, не сводила глаз с аистов, ловила каждое их движение. Она жила какой-то ей самой не понятной жизнью, не вспоминая о школе, о деде, о Харитоне, даже о маме.

Сначала Харитон облегченно вздохнул, а затем почувствовал себя обиженным, стал возмущаться таким непостоянством в характере сестры: то она надоедала своими вниманием и заботой, то совсем забросила, будто Харитон для нее больше не существовал.

С нетерпением ждал он письма от Яриськи. Думалось, что весточка от давнишней подруги прилетит немедленно, с первым самолетом, но дни шли, а самолеты не приносили ни одного слова.

Харитон вздыхал, хотя и понимал, что в Бузинном самолеты не приземляются, поэтому следовало ждать не авиаписьма, а самого обыкновенного.

Письмо задерживалось не по вине Яриськи. Она написала его сразу, на другой же день опустила в почтовый ящик, не подозревая, что этого делать не стоило. Надо было еще раз наведаться к дядьке Сидору и положить письмо в его кирзовую сумку. Тогда оно скорее отправилось бы в путешествие, а так пришлось ему несколько дней пролежать в обществе таких же писем в почтовом ящике, о котором дядька Сидор вспоминал не часто.

Встревожил душу Харитона отцовский визит. Вроде бы спокойно и равнодушно встретил он весть, что отец не погиб геройской смертью в пучине океана, а был жив и здоров, но, расставшись с человеком, назвавшимся родным отцом, никак не мог прийти в себя, всю ночь до утра провел без сна. Терзался тем, что так непочтительно повел себя с ним. Ведь что ни говорите, а был он Харитону родным. Однако когда на другой день отец ненароком повстречался ему возле школы, у Харитона не повернулся язык сказать ему приветливое слово, не послушались ноги, чтобы подойти к отцу.

— Здравствуй, сын, — первым поздоровался отец, и в голосе его — боль и вина, унижение и надежда.

— Здравствуйте, — сухо ответил Харитон, проходя на непослушных ногах мимо отца.

Колумбас-старший последовал за сыном, и Харитон перепугался. Ему показалось, что сейчас все школьники догадаются, с какой целью этот человек шагает за ним. Не хотелось, чтобы одноклассники узнали о его странном отце. Было бы очень стыдно, если б все стало известно людям. Отец словно почувствовал настроение сына. Пройдя несколько шагов, остановился, бросил вслед:

— Ежели что, сынок, то я живу в Мурманске. Третья Морская… Найти нетрудно, справочное бюро сразу скажет… Не брошу…

Харитон на это — ни слова, но остановился, понурив голову, ждал, что скажет отец на прощание.

— Будь здоров, сынок… Не обижайся…

— До свидания, — по-школярски распрощался Харитон с отцом и, недовольный собою, отцом и всем на свете, устало поплелся по улице.

Харитон за эти дни как бы повзрослел, убедился, что жизнь значительно сложнее, нежели казалась ему. Он набросился на книжки, читал запоем и с тревогой ждал деда Макара — ему почему-то казалось, что только сталевар Журавлев вернет ему уверенность и душевный покой.

Вскоре вернулся Макар Ерофеевич.

— Не боги горшки обжигают, — были его первые слова, которые он повторял, как успел заметить Харитон, при всяком удобном случае.

Парень понял, что именно они определяли характер знатного мастера, его суть.

— Попробуем, — отвечал дед на вопрос Вадима Андреевича, сумеют ли металлурги добиться успеха в художественном литье.

В сердце Харитона с возвращением деда действительно влилось спокойствие, он почувствовал себя бодрым и уверенным.

Макар Ерофеевич и дед Копытко о своей поездке рассказывали скупо. Больше говорили о Киеве, чем о том, что видели и делали в художественных мастерских.

— Днепро — красавец! — восторгался дед Макар.

— А метро какое? Едешь, едешь, потом подымаешься наверх, и даже страшно становится: а вдруг что, — не выберешься. Глубина! — более многословно высказывал свои впечатления дед Копытко.

Кузьма Степанович, которому не посчастливилось повидать Киева, несмело вставлял и свое слово:

— Если уж Чебоксары выросли, то что говорить о Киеве.

— Конца-краю ему нет, — хватался за голову дед Копытко. — И как только люди в нем нужное место находят, до сих пор не скумекаю…

Когда заходила речь о том, как в художественных мастерских памятники отливают, деды опускали глаза.

— Отливают… Не боги горшки обжигают.

Деды на весь день исчезали из дому, втайне готовились к важному делу.

А в городе только и разговоров было, что о памятнике. В Новотуржанске, хоть он и многолюден был и разбросан, жили дружно, сплоченно. Всех объединял завод — не было семьи, представителя которой не встретишь на металлургическом гиганте.

Юные новотуржанцы ежедневно собирались в школе. И хотя в городе была не одна школа, но уж как-то так получилось, что новости из одной школы быстро переносились в соседнюю, оттуда в другую, и школьники жили жизнью своего города, интересами взрослых.

— Говорят, Макар Ерофеевич уже памятник отливает? — приставали с вопросами к Ляне.

Ляна, хотя и любила сенсации, на сей раз в разговор вступала неохотно.

— А ты спроси его самого.

— Да не получается у них ничего, — встревал в разговор кто-нибудь из всезнаек. — Не получится у них никакого памятника!

— Это почему же? — Ляна вздергивала носик.

— Потому что не простое это дело. Это тебе не стальные чурки, а художественное литье.

— А ты знаешь, что это такое? Ты с борщом его ел?

— Знаю, не знаю, а немного представляю…

— Ограниченное твое представление. Смотришь с высоты куриного полета.

— Только ты и видишь…

— В таком случае, не болтай лишнего. Знаток!

Школьники разделились на группы. В каждой — разговор об одном и том же. И всюду споры; одни убеждены, что новотуржанские металлурги, способные выплавить наивысшей марки сталь, с какой-то там бронзой справятся легко; другие доказывают, что вовек им не освоить того искусства, к которому у человека должен быть еще и врожденный талант.

Школьные споры являлись продолжением споров домашних, потому что не было, пожалуй, такого дома, где бы не обсуждали этот вопрос. Спорили, встречаясь на улицах, идя на работу, перед началом и в конце рабочего дня. Взрослые также разделились на оптимистов и скептиков; одни верили в металлургов, другие же и слышать не хотели, что человек может сделать то, чему его никогда не учили.

А деды тем временем, уединившись в укромном уголке вместе с мастером и первейшим умельцем изготавливать формы, знай себе мудрствовали, спорили, что-то растапливали, отливали, но держали все это в строгой тайне. Так длилось несколько дней, пока однажды деды не явились вечером на чай к директору и, как бы между прочим, уже в конце чаепития, не заявили:

— Так, значит, завтра начинаем, Вадим Андреевич.

— Надеетесь?

— Пробовали…

— Ну что же, давайте. Помощь нужна?

— Покуда все имеем…

Утром по пути в школу повстречал Харитон письмоносца. Тот нес в директорский дом кучу газет и журналов.

— Писем нет? — машинально спросил Харитон.

— Есть и письма.

— На имя Колумбаса нет, не заметили?

— Есть и на его имя…

Харитон сразу узнал Яриськин почерк, и сердце его зашлось от радости. Схватил письмо и как сумасшедший понесся по улице, боясь, что его настигнет Ляна. Она совсем заморочила себе голову этими аистами и, вместо того чтобы бежать в школу, до сих пор стояла у вяза, пялила глаза на гнездо, в котором уже уверенно хозяйничали поселенцы.

Выбежав на широкую улицу и увидев, что здесь безлюдно, Харитон замедлил шаг, вскрыл конверт.

«При чем тут Бузинное и столько приветов и пожеланий, если я никому не передавал своих и не просил Яриську раззванивать о том, что пишу ей письма? Начнут теперь болтать, знаю этих бузиновцев!..»

«Вот еще глупая девка! Она на самом деле какая-то чудная, эта Яриська! Будто не знает, что в Боровом мой след уже простыл, а она о Боровом что-то плетет, вместо того чтобы писать о дельном…»

«Сравнила картошку с металлом! Металл — это все, а без картошки обойтись можно. Хотя, если подумать, новотуржанцы всегда радуются, когда по городу пройдет слух, что в магазин полесскую картошку привезли. Однако нашла о чем писать…»

«Пусть ждут. Так им в лес и потянут провода, и поставят телевизор! Говорю, чтобы ехала в Новотуржанск в профтехучилище, а она про свой лес завела, никак с ним расстаться не может…»

Харитон облегченно вздохнул:

«Наконец-то заговорила по-человечески! Ясно, что возможно. Если бы не возможно, то разве стал бы я понапрасну бумагу изводить и письмо писать?»

«А вот это уж мне неинтересно: пусть другого директора назначают, пусть старого оставляют, я в Бузинное возвращаться не собираюсь».

Как раз когда дочитывал письмо, позади послышался стук чьих-то башмаков. Это Ляна наверстывала потерянное время, скакала козочкой, боясь опоздать в школу. А их и впрямь уже звал школьный звонок, еще за углом улицы было слышно.

Они едва успели вбежать в класс перед приходом учителя.

Весна роскошествовала.

Ублаготворенные лежали за городом степи, дыша полною грудью. Над ними стояла полурозовая прозрачная дымка, незаметно сливавшаяся с небом, высоким и таким синим, каким оно может быть в апреле только на юге Украины. Среди этих зелено-каштановых и черно-сизых безбрежных степей затерялся, припав к высокому холму, город Новотуржанск. И если бы не прямые, высокие трубы, похожие на ряд зубьев гребня, то его издали, пожалуй, и разглядеть было бы трудно. Трубы эти лениво дымили, и дым их походил на ту дымку, что лежала над степью. Где-то в стороне, неподалеку за городом, все эти дымовые шлейфы, что извергались из труб, соединялись в одно огромное покрывало, тянувшееся вдаль, сливавшееся там с испарениями нагретой весенним солнцем земли и исчезавшее из поля зрения, будто оно и не было выпущено на волю новотуржанским гигантом.

Новотуржанск праздновал весну. В центре, ближе к Туржанску и в нем самом, гордо белели и розовели многоэтажные здания со сплошными рядами оконных проемов. На балконах домов уже зеленел закрепощенный городскими жителями виноград, в деревянных ящиках появились на белый свет первые цветы. На крышах поднялись деревянные перекладины, сплелись ушками металлических отводов — новотуржанцы уже не могли жить без телевизоров, ловили интересные и неинтересные передачи.

Новотуржанск, как все молодые да и старые города, застраивался неровно, на первый взгляд без системы и планировки, так как рядом с многоэтажными громадами еще ютились самые обыкновенные одноэтажные, в несколько комнат, а иногда и однокомнатные халупы, слепленные сразу же после того, как отгремели бои. В них поселились солдатские вдовы и те, кто подымал из руин новотуржанский гигант. Но это только казалось, что город застраивался бессистемно. В горисполкоме висел генеральный план Новотуржанска во всю стену, на котором рукой архитекторов были нанесены все будущие здания, все улицы и проспекты, все скверы и садики, все культурные и бытовые сооружения. И выглядело это очень красиво. На месте улицы Журавлевых, окраинной, расположенной вблизи оврагов и воронок, в будущем должен был появиться городской парк с диковинными устройствами для развлечений детей и взрослых.

Деда Макара это ничуть не тревожило:

— Пока дойдет очередь до улицы Журавлевых, старый Макар ничего этого не увидит. Оттуда, куда он отправится, не видно будет, как его старое гнездо экскаваторами сносить станут.

Так бодро, оптимистично предвещал дед Макар конец своему дому, своему саду и халупе в саду. Однако Харитон безошибочно различал в дедовом голосе тоску по прошедшему, минувшему; понимал, что дед с величайшим удовольствием остался бы здесь, на земле; не хотелось ему отправляться ни в какие дали и оттуда смотреть на то, что невозможно увидеть.

Дед Копытко еще оптимистичнее смотрел на будущее своего сада.

— Это хорошо, что тут место для развлечений планируют. Значит, найдется местечко и для моего садика. Ведь жаль с корнями вырывать такие яблони, такие груши, сливы и абрикосы. Сорта у меня особенные, сами знаете. Ни у кого не подымется на них рука. Пусть растут себе в парке! Детки малые будут бегать, плоды собирать — полакомятся яблочком или сливкой, порадуются, расти будут. А как же, оно хоть и хорошо в будущем станет людям житься, а на садик, когда он цветет, всякому полюбоваться захочется, так-то!

— А мою малину выкорчуют, — тоскливо смотрел в землю дед Кузьма. — Ягоды вкусные, а сама колючая, не пожалеют…

Помолчав, деды отгоняли от себя картины будущего, поглядывали в котел, где закипала пшенная каша, возвращались к действительности, снова и снова обсуждали вопрос: получится или не получится?

В тот день должны были разрешиться все сомнения. Встревожены и возбуждены в этот день в Новотуржанске были все: руководители горкома партии и горисполкома, директор завода и его сотрудники, начальник литейного цеха и все мастера огня и литья.

Как раз в то время, когда Ляна и Харитон старательно повторяли в классе формулы и теоремы, так как программа по всем предметам в основном была пройдена и теперь занимались только подготовкой к выпускным экзаменам, в литейном цеху Новотуржанского завода начиналось ответственнейшее и самое важное, ради чего так старались знакомые всем школьникам старики, над чем столько думали секретари горкома и директор завода, чего с таким волнением, верой и неверием ждали новотуржанцы.

Школьники занимались спокойно, ничего не подозревая. Им специально не сказали, что событие совершится сегодня. И правильно сделали, так как, вероятно, ни один ученик, а особенно из тех, кто состоял в кружке юных металлургов, ничего не услышал бы, что́ говорилось в классе.

Отставные металлурги явились в этот день в литейный цех так, будто снова нанялись на работу. Оделись по-прежнему, в униформу людей, стоящих близко к огню. К этому весеннему чудесному дню сталевары пришли не случайно. Ему предшествовала большая и напряженная работа: во-первых, была сделана не одна проба отливки художественных деталей из бронзы, во-вторых, к этому дню были подготовлены и все технические средства, чтобы осуществить процесс: построена специальная печь для плавки нужного количества металла, мастера-формовщики создали сложнейшие формы для отливки деталей будущего памятника.

Школьникам, и то не всем, а лишь юным металлургам, велели остаться после уроков, сказали, что будет внеочередное занятие кружка. Олег Панкратьевич, чем-то взволнованный и какой-то необычный, долго знакомил ребят с новой статьей известного академика-металлурга, расхаживая по классу, и тревожно поглядывал на часы. Кружковцы внимательно слушали, волновались тоже: им передалось беспокойство учителя.

Потом им разрешили пойти домой, подкрепиться, а к вечеру всем собраться у проходной.

— А зачем? — не вытерпев, спросил кто-то.

— Увидите…

Учитель был суров, не сказал больше ни слова, но и говорить ничего не стоило — кружковцы догадались сами: именно сегодня должно произойти то, чего они с таким нетерпением ждали.

У ворот завода в назначенное время собрались все. Тихо переговариваясь, терпеливо ждали Олега Панкратьевича, человека весьма пунктуального. Школьники собрались за полчаса до назначенного срока, а учитель пришел минута в минуту — ценил человек время. Не медля, двинулись к проходной. Здесь их уже знали, была на них и соответствующая бумага у вахтера. Торжественно, сосредоточенно один за другим, словно настоящие рабочие, пройдя через металлическую вертушку, очутились на заводском дворе. Старательно обходя мазутные пятна, многотонные металлические болванки, ловко разминулись с подвижными мотовозами, направились к литейному.

На заводском дворе, в цехах чувствовалось праздничное настроение или, быть может, просто так показалось Харитону. Люди двигались в этот день как-то иначе, будто нервничая, да и было их значительно больше, чем в обычные дни. А в сталеплавильном и вообще многолюдно, празднично, но в чем состояла эта праздничность, сразу распознать было трудно. Только потом Харитон заметил, что в просторном, самом большом из цехов сегодня было подметено, пол вымыт, огромные, до самого потолка, окна протерты. Поэтому и солнце светило сюда так радостно, его золотые лучи купались в испарениях газа, поблескивали на побеленных стенах, играли зайчиками на полу.

В углу, рядом со сталеплавильными агрегатами, колдовали ветераны-деды и несколько мастеров и подмастерьев из сталеплавильного цеха. Доступ к ним был для всех закрыт, специальная веревка с нацепленными на ней красными лоскутками останавливала каждого, кто пытался пройти туда, где творилось таинство художественной отливки. Даже директор завода в окружении своих помощников и заместителей стоял поодаль.

Вадим Андреевич будто вообще не интересовался тем, что происходит за ограждением, весело говорил с людьми, рассказывал, видимо, что-то интересное. Когда юные металлурги приблизились к толпе, то среди присутствующих увидели секретаря горкома партии. Харитон его знал хорошо, он частенько, особенно в последние дни, заезжал к Макару Ерофеевичу домой, подолгу беседовал со стариками, подбадривал, убеждал, что не стоит волноваться, так как все должно обойтись наилучшим образом.

Ребята остановились возле группы инженеров — технических и руководящих работников завода, украдкой посматривая на них и прислушиваясь к тому, что говорил Олег Панкратьевич. Уже в который раз объяснял он, что бронза — это сплав меди с оловом и некоторыми другими элементами. Можно сплавить медь с цинком и получить латунь, медь с никелем превратилась бы в мельхиор. Ученики обозначали бронзу буквами «Бр», а к этому «Бр» добавляли буквенные названия примесей и их процентное содержание. Учитель рассказывал монотонно и немного скучно о том, какие бывают бронзовые сплавы. Разные, оказывается, бывают. Оловянистые, характерным признаком которых является примесь фосфора; алюминиевые, имеющие высокие литейные и антикоррозийные качества; кремниевые, самые дешевые среди других, хотя они и могут с успехом заменить оловянистые; бериллиевые, отличающиеся высокой прочностью и упругостью; свинцовые, выдерживающие высокую рабочую температуру и поэтому используемые для турбин, дизельных и других механизмов; кадмиевые, из которых изготовляют телефонные и телеграфные провода; германиевые, которые отличаются очень высокой антикоррозийной стойкостью; циркониевые, известные своей высокой электропроводностью; титановые, что с течением времени становятся все прочнее.

Харитон слушал внимательно, стараясь запомнить каждую из формул большого разнообразия бронз, и чувствовал, что все они, эти бронзы, расплываются и смешиваются в его представлении, как медь с разного рода добавками. Увидев, что некоторые из сообразительных кружковцев записывают объяснение учителя, пожалел, что сам этого не сделал, но тут же успокоился, придя к выводу, что если кто-нибудь записал эти сухие, но мудрые объяснения, то они вскоре станут достоянием всех. Слушал, а сам следил за тем, что делали там, в углу, металлурги, и ничего понять не мог.

Тем временем учитель объяснял, что многие пластические и декоративные свойства, а также сравнительно легкое изготовление и обработка бронзы обусловили широкое применение этого благородного сплава в монументальной станковой пластике и декоративном искусстве. Для изготовления художественных изделий бронза применялась еще до новой эры.

Особенного развития бронзовая монументальная скульптура достигла в советское время — это и многочисленные памятники в городах и селениях, и украшения для метрополитенов, дворцов и выставок…

С этим Харитон вполне соглашался, так как сам в Киеве видел не один чудесный памятник. Да что там готовые памятники, когда вот здесь, на глазах у всех, славные деды Макар, Иван и Кузьма отливали из бронзы памятник Владимиру Ильичу Ленину! Поддавалась им бронза, превращалась в жидкость, лилась, будто молоко, приобретала ту форму, какой добивались неугомонные старые мастера.

Выходит, на свете нет ничего такого, что было бы недоступно человеку или чего человек не умел бы. Олег Панкратьевич на память, не заглядывая ни в записную книжку, ни в учебник, перечисляет все названия бронзовых сплавов, так и сыплет химическими формулами, а старики, мастера своего дела, льют расплавленную бронзу, словно обыкновенную воду, в формы, изготовленные формовщиками.

И Харитон уже не слушал разговоры в цеху. Он думал над тем, какая правда заключена в словах деда Макара: не боги горшки обжигают. Получалось, что и он, Харитон, в свое время тоже «горшки обжигать» будет из чего вздумает и какие захочет.

Он смотрел на сталеваров, отделенных от всех веревкой с красными лоскутками, и представлял себя на их месте.

А время летело, на землю спустились сумерки, за широкими окнами тускло синело небо. Сталевары давно уже залили в формы расплавленную бронзу, вышли из-за веревочного ограждения, смешались с присутствующими: дед Макар разговаривал с секретарем горкома и Вадимом Андреевичем, улыбался, но от Харитона не укрылось, что он волнуется, руки его мелко дрожали. Весело что-то твердил окружившим его со всех сторон рабочим дед Копытко. Кузьма Степанович не отступал от форм, заполненных сплавом, ходил озабоченный, задумчивый.

Теперь оставалось ждать. Можно было и домой идти, но никто не покидал цеха. Наоборот, с каждой минутой прибывали всё новые люди. Все ждали чуда — ждали руководители завода, руководители города, юные металлурги. Но больше всех его ждали и больше всех волновались, конечно, сталевары.

Дед Журавлев и Копытко, перешагнув через веревку, снова топтались возле форм, возможно, определяли, достаточно ли застыла бронза, можно ли явить миру то, что отлито. Это нужно бы сделать тихо, без лишних свидетелей, но попробуй-ка, если весь завод, весь Новотуржанск в эти дни волновался не меньше мастеров.

Харитон, пробравшись к самой веревке, молча следил за каждым движением деда Макара. Он считал, что именно от дедовых рук, от дедушкиного умения и уверенности зависит успех дела, и ему так хотелось, чтобы старикам повезло, вышло так, как они задумали!

Медленно, очень медленно плыл огромный кран, так, как все сейчас медленно двигалось в цеху, потому что все здесь нетерпеливо ждали и словно застыли в этом нетерпении. Большой крюк подцепил форму, такую маленькую, необычно миниатюрную в сравнении с теми деталями, какие отливались здесь, поднял ее, перевернул, поставил на большую металлическую плиту. И незаметно, медленно отплыл, замер, сделав свое дело.

Мастера быстро отделили боковые запоны формы, те отвалились. Затем постепенно начала отпадать и осыпаться серо-белыми кусками масса, из которой была вылеплена форма. Вдруг что-то блеснуло, засияло, и люди не успели опомниться, как перед их глазами возник бюст Ленина. Мастера обступили со всех сторон скульптуру, определяли, все ли удалось. Но и без их осмотра всем собравшимся, а особенно тем, кто стоял ближе, было видно — дерзновенный опыт новотуржанских мастеров литья и огня завершился успехом.

Цех сперва ахнул, потом замер. Мертвая тишина стояла минуту-другую. Вдруг раздался чей-то глуховатый, но такой отчетливый голос. Он взлетел над головами людей, поднялся под перекрытия просторного цеха:

В едином порыве запевалу поддержали все, кто был в цеху:

Могуче, торжественно взметнулся над людской толпой горячий, будто расплавленный металл, твердый, как сталь, пролетарский гимн. Пели все, пели торжественно, в разных регистрах и тембрах, но все это сливалось в один мощный звуковой сплав. И те, кто пел, тоже образовали могучий людской монолит, всесильный, непобедимый.

Харитон тоже пел. Он почувствовал себя неотъемлемой частицей этого крепкого людского сплава, живым атомом в живом теле, называвшемся человеческим коллективом. И думал о себе в этот момент Харитон Колумбас: с таким коллективом, в этом живом сплаве он бессмертен; потому что если бы его, маленького атома, и не было в этом огромном человеческом мире, жизнь все равно существовала бы, человечество все равно жило бы так же, как и до Харитона, как будет жить после того, как Харитон отживет свое, отработает свой славный человеческий век.

И еще почувствовал Харитон: никакая сила, никакая беда, никакие тайфуны и штормы не вырвут его из этой жизни, не оторвут от этого объединения людей, от заводского коллектива.

Рабочие пели «Интернационал». И на них смотрел Ленин.

Отшумел Первомай. Для каждого традиционные майские дни — радость, а школьникам — в первую очередь. Не спится им в эти дни, не сидится за книжками. На люди бегут, собираются с одногодками, тянет их на улицы, в парки, к речкам, на приволье, где веселье и смех.

На следующий день после первомайских торжеств к директорскому дому подкатил «Москвич», неслышно остановился у самых ворот. Хлопнула дверца, и дед Макар вошел во двор.

Харитон и Ляна шумели возле умывальника. Харитон, голый до пояса, бегал среди деревьев и кустов, увертывался, а Ляна, набрав в пригоршни воды, гонялась за ним, стараясь во что бы то ни стало облить.

Макар Ерофеевич, не прерывая веселой ребячьей забавы, пристально и удивленно разглядывал гнездо аистов. Птицы по-свойски расположились на крестовине. Гнездо напоминало мохнатую шапку, в которой уже успели устроить свои жилища две парочки счастливых воробьев.

Аисты, построив для себя жилье во дворе Ляны, успокоили ее непомерное самолюбие, выполнили желание девочки. Аистиха уже насиживала яйца, аист неутомимо летал за город на охоту и возвращался довольный и счастливый, кормил супругу, а потом подолгу клекотал на всю округу или дремал, стоя на одной ноге.

Ляна с Харитоном не замечали деда и продолжали носиться по огороду, пока старику это не надоело. Он решил унять их, хорошо зная, как это сделать.

— Ляна! — окликнул дед. — Разве можно так беспокоить птиц, когда они высиживают птенцов?

Ляна тут же угомонилась — игривость с нее словно рукой сняло, — выплеснула из ладошек остатки воды.

— Здравствуйте, дедушка, простите, что не заметила…

— Стариков замечать не обязательно, а вот птиц уважать стоит. Сама знаешь, как нелегко они приживаются на новом месте. А ты носишься по саду, кричишь, пугаешь их…

Дед говорил тихо, растягивая слова, ласково и по-стариковски поучительно, а Ляне хотелось, чтобы он накричал на нее, пригрозил, тогда бы ей не так стыдно было.

— Да это Харитон… — как всегда это делают некоторые девчонки, попыталась она свалить вину на другого.

— Что Харитон? — встал на его защиту дед. — Харитон вынужден убегать, когда за ним с холодной водой гоняются.

— Это мы играли… — спохватилась Ляна.

— Вижу, что не камни ворочали. Поэтому и говорю: вам игра, а ведь аистам птенцов высиживать надобно.

— Я об этом не подумала, — виновато опустила глаза внучка.

— Надо думать, чай, не маленькие…

Дед говорил так, будто винил обоих — и Ляну и Харитона. Но они, в самом деле уже не маленькие, понимали, что дедовы укоры касаются только Ляны и дед говорит так затем, чтобы его замечания не были столь чувствительны и точней попадали в цель.

Приуныла было Ляна, расстроилась. Чтобы закончить неприятный разговор, дед перешел на другой тон:

— Собирайтесь, воробьята, к Донцу поедем, на маевку. Деды Иван и Кузьма уже подались туда, таганки для каши готовят. И мы за ними вдогонку.

И они отправились на маевку. У товарища директора и в праздники была куча дел, он пообещал, что приедет с Клавдией Макаровной позднее, а Ляна и Харитон, словно птахи, впорхнули в дедов «Москвич».

Не успел Макар Ерофеевич включить скорость, как уже проскочили Первомайскую, свернули на проспект. Едва полюбовался Харитон акациями и каштанами с молодой листвой, а машина уже выбежала на городскую площадь. И сразу сбавила ход, потому что навстречу им словно бы вышел Ленин.

Новотуржанцы в день столетия Ленина торжественно открыли памятник вождю.

Никогда не забудет Харитон того дня. С утра небо хмурилось, даже дождик теплый накрапывал, тихий, веселый, прибил пыль, разогнал дым заводских труб. После завтрака солнце стало пробиваться сквозь облака, развеселило землю, молодая травка и листья деревьев на глазах росли, радовали сердце.

Вышли на площадь рабочие и служащие, школьники и комсомольцы, из ближних сел прибыли колхозники. Легонький ветерок покачивал белое полотнище, под которым угадывалась скульптура…

Харитон через стекло «Москвича» смотрел на памятник, а перед глазами вставал тот апрельский день, на всю жизнь запомнившийся новотуржанцам, старым и совсем юным.

Дед Макар тоже какое-то время любовался творением рук своих, был взволнован, будто впервые видел монумент. Потом, медленно тронув с места машину, повел ее через площадь, обогнул Дом культуры, свернул на главную городскую магистраль и направил «Москвич» за город, туда, где в зеленой низине протекал Донец.

Город вскоре остался позади, ощущение праздничности развеялось, завязался разговор. Как всегда, его начала Ляна, и, как всегда, чрезвычайным сообщением.

— Дедушка, — щебетала она, — а у нашего Харитона есть что-то такое, чего вы никогда не угадаете!

— Новая удочка?

— Нет. Не то. Предмет одушевленный.

— Это как же — одушевленный?

— Ну, живой, значит. Отвечает на вопрос «кто».

Дед Макар не моргая смотрел вперед, только брови, седые, даже слегка желтоватые, изгибались то вопросительно, то с удивлением.

— Может, воробушек какой-нибудь?

— Вот и не угадали! — торжествовала Ляна. — Невеста есть у него, вот кто!

Харитон не ожидал ничего подобного, весь вспыхнул, но тут же почувствовал, что вовсе не стыдится этих слов, а наоборот, они теплом разлились в сердце.

Дело в том, что накануне праздников Харитон получил телеграмму. В ней сообщалось коротко и ясно: «Поздравляю великим праздником тчк Никогда тебя не забываю зпт обязательно приеду тчк Хочу учиться вместе тчк Ярися». Телеграмма, прежде чем попасть адресату, побывала в руках Ляны. Она тогда ни единым словом не уколола брата, даже не спросила, от кого телеграмма и кто такая Ярися. А тут на́ тебе — выдала деду.

Харитон видел в зеркальце глаза деда. При словах внучки они сузились, но не насмешку и осуждение прочитал в них Харитон, а уловил нечто теплое и хорошее, такое, что успокаивает.

— Невеста, говоришь? Ну и что ж? Это хорошо, что у хлопца невеста есть. Не маленький. А у тебя, Ляна, есть на примете какой-нибудь лоботряс?

Ляна, видимо, не ждала такого поворота. Думала — подвернулся очередной случай загнать Харитона, как говорится, в угол да потешиться, а тут сама попалась. Харитон остался в стороне, а она покраснела и стала доказывать дедушке:

— Чтобы я думала про какого-нибудь задаваку?! Да все они, эти ребята, дедушка, хвастуны и отсталые люди! Только и слышишь: «я», «я», а что «я» — и сам не знает. Да я никогда в жизни ни с одним из них не свяжусь! Нужны они мне!..

— Все так говорят.

— Не брошу маму и папу! И вас не брошу, дедушка!

Ляна ластилась к дедушке. Харитону даже неприятно стало: смотри какая — все ребята ей хвастуны и отсталые люди, а сама кто?

Дорога привела к цели. Машина нырнула в ложбину, на горизонте сразу же зазеленела рощица, засинели озерца, запетлял в зеленой пойме красавец Донец. Ляна захлопала в ладоши, закричала «ура». Это «ура» подхватил Харитон, и с гамом и криком въехали они на мост, пересекли реку, достигли поворота и соскользнули на знакомую лесную дорогу.

Дед Копытко уже приспосабливал казанок, а дед Кузьма сидел с удочкой и нещадно бил на своем крутом лбу мошкару и комаров.

Лес в эту пору был неповторимо прекрасным, каким он бывает в донецкой стороне лишь в начале мая. Деревья покрылись молодою листвой, даже еще не каждое из них гордилось весенним нарядом; трава стояла густая, зеленая; первые цветы, желтые и синие, голубые и темно-пурпуровые, светились на полянках.

Подкатили к деду Копытко.

— А, дорогая молодежь, смена наша! Ляночка, голубушка, да ты растешь не по дням, а по часам! Невеста, да и только!

Дед Копытко всплеснул руками, а Ляна так и замерла от радости, смутилась, но быстро отвела от себя удар:

— И вовсе не я невеста! Это у Харитона невеста.

Дед Копытко с усмешкой глянул на Харитона:

— А что ж? Такой хлопец, такой орел, такой красавец, — как ему не иметь невесты!

Снова не удался Ляне коварный маневр, не высмеивали деды Харитона, и всё тут.

Подошел дед Макар. Хозяйственно огляделся, приказал:

— А ну, юнцы, бегом по дрова!

Они бродили в чаще, отыскивая сухие сучки. А вверху, в кронах деревьев, распевали птицы. Каких трелей только не выводили!

Неожиданно закуковала вблизи кукушка. Прокуковала и раз и другой. Потом — дальше больше. Так же, как прошлой весной в Боровом.

Харитон считал вслух. Долго считал, сбился со счета, а она всё куковала. И он подошел к деду Макару, чтобы сказать ему приятное слово. Но, взглянув на его белую голову, на густые морщины, услышал затрудненное дедово дыхание, промолчал. Вспомнил: напророчили деду Андрею щедрые кукушки…

Кукушка смолкла.

Отозвался дед Макар. Он, оказывается, тоже слыхал кукушкины пророчества:

— Это вам… Тебе, Ляна, и тебе, Харитон. Долгие годы сулит кукушка на радость и счастье.

Харитон с благодарностью глянул на деда.

Куковали кукушки…