Кое-кто, наверное, будет удивлен, но ваш покорный слуга, будучи подвергнут известному тесту на бинарные оппозиции личных предпочтений («чай — кофе», «кошки — собаки», «Бетховен — Моцарт», и т. п.), в паре «детективы — фантастика» выберет детективы. Оттого, наверное, и привык читать фантастические романы по правилам детективных: уделяя должное внимание мелким и вроде бы необязательным деталям, раскидываемым авторами по тексту — ведь, возможно, именно благодаря им и сложится итоговая головоломка! И да — в работах Мастеров мелочей не бывает: рембрандтовское «Если я изменю цвет шарфа, мне придется переписать всю картину» именно об этом.

В рамках такого подхода важно не только то, что есть, но и чего нету: отсутствие в повествовании некоторых деталей, вполне ожидаемых по контексту, заслуживает не меньшего внимания. Как многократно (и вполне по делу!) цитировала одного классика детективного жанра одна популярная сетевая проповедница:

«— Ватсон, вы обратили внимание на странное поведение собаки в ночь преступления?

— Но Холмс, собака ничего не делала в ту ночь!

— Вот это и есть странное поведение».

Так вот: на описанной с множеством вкусных бытовых деталей Прекрасной Земле Будущего («Мир Полудня» Стругацких) полностью отсутствуют — pets, домашние питомцы; любые, вплоть до аквариумных рыбок. То есть генно-модифицированные зеброжирафы, которых можно даже и погладить (в режиме пет-терапии, надо полагать…), вполне себе наличествуют — однако всѐ это исключительно в общественном пространстве.

Но может у Братьев просто была какая-то застарелая личная идиосинкразия к домашним зверушкам? Ничуть не бывало: на их, современной нам, Земле дисциплинировано гадит в унитаз кот Калям и выпрашивает сахар-ррок попугайчик Фотон, ну а уж сенбернар Лель и вовсе дослужился до вполне полноценного персонажа второго плана. Более того, во всех гуманоидных мирах, с которыми соприкасается «Мир Полудня» в лице своих разведчиков, с этим делом полный порядок: «ополоумевшая кошка», с мявом шарахнувшаяся на черной лестнице из-под сапог гвардейца Мак Сима, «целое стадо кошек», лелеемых в своей берлоге Вагой Колесо — не говоря уж о тех бедолагах, на кого охотился мальцом, с беспросветной голодухи, будущий Бойцовый кот Гаг.

На Земле — еще того занятнее. Кошки (как биологический вид Felis catus Linnaeus, 1758) там, оказывается, тоже есть, они не то чтобы выкошены под ноль пандемией какой-нибудь инопланетной «кошачьей чумы» — просто на глаза не очень попадаются… А вот наблюдательный парень Гаг замечает рядом с загородной виллой (степным хутором…) Корнея, как «На песчаную дорожку из густой травы выбрался большой кот рыжей масти, в зубах у него трепыхалось что-то пернатое. Кот угрюмо повел дикими глазами вправо, влево и заструился к дому — должно быть, под крыльцо». В доме же тот рыжий кот не появляется никогда, а никому из жильцов и гостей в голову не приходит поставить для него блюдечко с молоком или почесать за ухом. Кот вернулся в свое естественное, неолитическое, состояние: комменсал человека, подъедающий всякую мелкую живность, что расплодилась вокруг жилья, и гуляющий сам по себе. Теперь это просто компонент местной степной фауны — такой же, как кузнечики «с зелеными капельками глаз» и утки на дальних прудах.

При этом заметьте: для коммунара Руматы те кошки Ваги — симптом того, что инопланетный главарь мафии всѐ же сохранил в глубинах своей пропащей души что-то человеческое. Отчего же тогда у них у самих-то, в ихней Коммунарии, по этой части такой голяк?..

…Вот я уже вижу, как дружно вскинули руки знатоки текстов Братьев: «Протест, ваша честь! А как же полуживой от старости эрдель Трофим, страшно напугавший своим лаем пришельца из до-коммунистического прошлого Саула?» Так вот, Трофим отличается от безымянных домашних питомцев тем, что он — не деталь тогдашнего быта, а исполнитель эпизодической, но крайне важной по сюжету роли: с гениальной лаконичностью, одним штрихом, показано, что человек, так реагирующий на собаку — лагерник. Для этого и введен в повествование дряхлый пес сторожевой породы со своим полторасталетним хозяином, нарочито неумело встраивающимся в Мир Полудня. Может, это вообще последняя собака на Земле, а может они такие же пришельцы из прошлого, как сам Саул — в «Попытке к бегству» с этим запросто… Так что — «Протест отклонен».

Процитированный уже классик детектива учит нас: «Чем нелепее и грубее кажется вам какая-нибудь деталь, тем больше внимания она заслуживает. Те обстоятельства, которые на первый взгляд лишь усложняют дело, чаще всего приводят вас к разгадке». Что ж, давайте приглядимся, под соответствующим углом зрения, к самомУ «Миру Полудня», столь странно и тотально невзлюбившему кошариков.

Википедия сообщает: «Мир ПолУдня — литературный метамир, созданный советскими писателями братьями Стругацкими. Получил название от повести „Полдень, XXII век“ (1962, расширенное издание 1967). Реалии, персонажи и локации этого мира в той или иной степени используются ещѐ в девяти произведениях Стругацких […] „Мир Полудня“ продемонстрировал творческую лабораторию Стругацких как социальных теоретиков, откликнувшихся на социальный заказ „оттепельной“ эпохи: проектирование наиболее привлекательной и непротиворечивой картины коммунистического общества».

Насчет «привлекательной и непротиворечивой картины коммунистического общества» — тут не поспоришь. Но вот насчет «социального заказа „оттепельной“ эпохи» — позволю себе с Википедией не согласиться. По мне, так Мир Полудня был рожден не столько советской послесталинской Оттепелью, сколько вполне общемировыми «Славными Шестидесятыми, Glorious Sixties».

Возможно, это было вообще лучшее время в истории Человечества. Холодная война не то чтобы закончилась совсем, но повторила путь реально смертоносной еще недавно «испанки», переродившейся в сезонный грипп — тоже, конечно, не сахар, но… Советский союз перестал быть для Запада пугалом с ядерной дубиной, а сам открылся (ну, приоткрылся…) для остального мира. Человечество впервые ощутило себя по настоящему единым, впереди явственно маячила уже космическая экспансия при всеобщем Разоружении, так что в будущее оно глядело с неподдельным оптимизмом. Это мироощущение «рывка к звездам» по сию пору навевает ностальгию на заставших ту эпоху, хотя бы краешком (вот как аз, грешный).

Мир Полудня стоит на трех китах: космополитизм (глав-герою можно было, по странному требованию советской цензуры, поменять национальность с русского на немца, и в тексте от этого не изменилось вообще ничего), антимилитаризм (странновато сочетающийся при этом с пиететом к секретным службам) и непоколебимая, религиозная по сути, вера в Прогресс. Советский союз там (с Ленинградом и Свердловском) органично встроен в мировую цивилизацию и является ее лидером (но — «первым среди равных», а не гегемоном-Римом для варварской Ойкумены). Герои «Понедельника» и саймаковского «Заповедника гоблинов» могли бы, понимая друг дружку с полуслова, совместно изучать свежеоткрытый Висконсинский портал, ведущий в «мир Народа холмов». Тем более что тут ничего и придумывать заново не надо было — просто бери за образец довоенное братство ученых without politic, когда Капица работал у Резерфорда, а у Гейзенберга еще не завелись под черепушкой нацистские тараканы.

Чем поражает нынче этот Мир — так это своей труднообъяснимой жизнестойкостью: сконструированный в эпоху наивного оптимизма 60-х, он вполне успешно пережил в 80-е тотальное крушение взрастивших его, как считается, коммунистических идеалов, и по популярности среди новых поколений читателей «кроет как бык овцу» всю постсоветскую фантастику. Знакомые едва ли не наизусть и растащенные на раскавыченные цитаты тексты Братьев у множества людей (и у меня в том числе) занимают место на заветной «Полочке для книжек без которых плохо болеть».

Продолжая возникшую во первЫх строках тему «бинарных оппозиций»: в канонической для фантастики паре «Лем — Стругацкие» я лично выбираю Стругацких — по чисто литературным их достоинствам. Рыжий кот, который заструился сквозь траву, мутные гофрированные сосульки толщиной в руку, свисающие с крыши отеля «У погибшего альпиниста» — вот это вот всѐ…

Ладно, это всѐ — лирика, а вот что там с социологией-то? И вот тут с удивлением осознаѐшь, что при огромном, казалось бы, объеме сведений о Мире Полудня, в этом аспекте мы узнали о нем на удивление мало. Ну, если сравнивать с другими достаточно проработанными научно-фантастическими мирами — с тем же, к примеру, буджолдовским миром Майлза Форкосигана.

То есть манифестировано всѐ это как настоящий, кондовый, коммунизм, будто прямиком из «Третьей программы Партии» от 1961-го года. Товарно-денежных отношений там нет, а стоимость изделий измеряют в «человеко-часах квалифицированного труда» — попросту говоря, в колхозных трудоднях. Кстати, никаких даже приусадебных участков в том колхозе не предусмотрено, а единственный работодатель там — государство. Да-да, мы в курсе, что при коммунизме государство намеревалось отмереть, но как-то вот, похоже, раздумало: на Союз Свободных Самоуправляемых Общин, милый сердцу анархо коммунистов, это всѐ не похоже ни капельки. Да и вообще никакого самоуправления, ни на каких уровнях, там совершенно не просматривается.

Управляет же всем этим некий «Мировой Совет». А что есть Совет, товарищи бойцы? — правильно: это есть «Орган прямого народовластия», безо всяких этих буржуазных штучек-дрючек с разделением властей. Да и откуда бы тому Разделению взяться, если, к примеру, никаких следов Судебной власти, как и вообще судов (с присущей оным жадной сворой законников-крючкотворов), там опять же не просматривается. Равно как и полиции, с прочими правоохранительно-правоприменительными органами (расследовать серию убийств на курортном острове Матуку начинают почему-то не копы, чьей это должно быть прямой работой, а сразу Люди в черном).

Позвольте, так выходит и преступности у них там тоже нет, вот прям совсем, ни на каких краях гауссианы?.. Ах, ну да: «Высокая теория воспитания» — это, конечно, всѐ объясняет, ей даже гауссиана нипочем… Кстати: полиции-то нет, а вот спецслужбы имеются — в полный рост, да еще и не в единственном числе; нет, ну это-то, последнее, как раз очень разумно — а иначе «Кто будет сторожить сторожей?» То есть в этой, отдельно взятой, области какая-никакая система сдержек и противовесов всѐ же сформировалась…

А как работает этот самый Мировой совет? Оставим пока в стороне способы его формирования: нам сейчас довольно того, что это несомненная меритократия, безо всяких там глупостей типа бесцензового «один человек — один голос» (неизбежно порождающих интриганство-политиканство, популистскую демагогию и прочие гримасы буржуазной демократии). В общем, реализовали они там у себя вековечную мечту человечества, начиная с античных философов: «власть достойнейших»; как — не спрашивайте меня (и авторов тоже…), но как-то вот — сумели. По крайней мере, социальные лифты у них там работают исправно — а это важный симптом.

Члены тамошнего меритократического общества жестко ранжированы по так называемому «индексу социальной значимости» (он же — «уровень социальной ответственности»). Разницу между ответственным работником Корнеем и инопланетным баламутом Гагом растолковывает последнему робот Драмба:

«— Корней старше, господин. Индекс социальной значимости у него гораздо выше.

— Что еще за индекс?

— На нем больше ответственности перед обществом.

— А ты откуда знаешь?

— Уровень информированности у него значительно выше.

— Ну и что же?

— Чем выше уровень информированности, тем больше ответственности.»

«Не придерешься», — соглашается про себя Гаг. Придраться, конечно, можно (ранг в иерархии зависит от степени информированности, а информированность, в свой черед, от ранга — циркулярная аргументация, circulus in probando), но нам сейчас важнее другое. Членам Мирового Совета несомненно присвоен наивысший Индекс из возможных, и они, по идее, должны быть самыми информированными людьми на Земле… Но так ли это в тамошней реальности?

Вот чекист Каммерер, выполняя устное личное распоряжение (никак не оформленное и, как выяснится в итоге, ни с кем не согласованное) Комиссара госбезопасности 2-го ранга Сикорски-Экселенца, проводит оперативно-разыскные мероприятия по поискам беглого сотрудника соседней Конторы Абалкина. По ходу дела он запрашивает, официальным порядком, некую информацию и, получив отказ, привычным движением предъявляет корочки — после чего убеждается, в превеликом изумлении, что на том уровне Допуска, куда его занесло, корочки те — не козыряют…

Дальше там вообще отверзаются бездны — походя поминается, например, некая операция «Зеркало»: «Так были названы глобальные строго засекреченные маневры по отражению возможной агрессии извне (предположительно — вторжения Странников), проведенные четыре десятка лет назад. Об этой операции знали буквально единицы, и миллионы людей, принимавших в ней участие, даже не подозревали об этом. Несмотря на все меры предосторожности, как это почти всегда бывает в делах глобального масштаба, несколько человек погибли. Одним из руководителей операции и ответственным за сохранение секретности был Экселенц». Позвольте! — то есть члены Мирового Совета, со всеми своими заоблачными Индексами, были тогда не то что задним числом поставлены перед фактом, а вообще оставлены в неведении?..

Ладно, оставим в стороне и «Зеркало», и трагическую историю Льва Абалкина: «Не надо, знаете ли, обобщать!..» — кейсы те и вправду уникальные-нештатные. Собственно, «Жук в муравейнике» как раз об этом: да, и ныне, и присно, и во веки веков будут возникать ситуации жесткого личного выбора, когда, как сказали бы математики, «задача в общем виде нерешаема». Куда назидательнее в этом плане вся история с планетой Саракш, куда случайно угодил не служивший еще в ту пору в Органах и свято верящий во всѐ хорошее комсомолец-осоавиахимовец Максим Каммерер (настоящая фамилия — Ростиславский).

Итак. «Юноша, обдумывающий житье» Максим Каммерер записывается в Группу Свободного Поиска (волонтѐрская по сути организация, члены которой методом тыка ищут по Космосу обитаемые миры) и — как уж водится «на новенького»! — натыкается на искомое. Цивилизация вполне человеческая, но местная хунта зомбирует подвластные народные массы при помощи излучателей некого поля неясной природы. Далее по ходу дела выясняется, что на планете давным-давно уже работают земные разведчики нелегалы, внедренные в том числе и в саму Хунту… Стоп-стоп-стоп!

Обитаемых миров в обследованной части космоса — не бесконечное множество, а уж гуманоидных — считанные штуки. Все они, разумеется, внесены (с соответствующими предостережениями для праздношатающихся туристов) в Звездные Каталоги, которыми и руководствуются в своих странствиях энтузиасты из ГСП. Отсутствие в тех Каталогах давно открытого и активно изучаемого Саракша может иметь единственное объяснение: само существование этой планеты НАГЛУХО ЗАСЕКРЕЧЕНО — вроде как та операция «Зеркало». С чего бы это, а?..

Уровень и социального, и технологического развития цивилизации Саракша — несомненная середина земного XX века: ядерное оружие соседствует с арифмометрами, на которых считают в главном научном центре державы. Дистанционное промывание мозгов при помощи «башен ПБЗ», равно как графическое «ментоскопирование» их содержимого, просто-таки вытарчивают из тамошнего технологического ландшафта, будто сверкающие небоскребы даунтауна из окружающего их бидонвиля. Ясно, что «Неизвестные Отцы» заполучили все эти плюшки в готовом виде из рук более продвинутой цивилизации. Тут можно конечно попробовать перевести стрелки на вездесущих Странников (те и вправду чего только и где только не понаоставляли после себя), но товарищ Оккам, задумчиво поигрывая своим именным оружием, рекомендует начать те поиски где-нибудь поближе…

Но помилуйте! — это же «светлая и теплая» Земля XXII века, где ценность человеческой личности возведена в абсолют, и к этому относятся столь трепетно, что иной раз «Мы здесь слишком много думаем о тринадцати еще не родившихся сопляках и слишком мало думаем о потенциальной опасности, которую они могут представлять для древней Земли». Неужели там могут быть известны такие отвратительные, с какой стороны ни глянь, инструменты внешнего контроля над человеческим сознанием (сверхмощный гибрид «дрожки» и «слега» из Страны Дураков)? Увы! — они не только известны, но и вполне отработаны.

Вот средневековый гуманист доктор Будах предлагает гипотетическому «богу»-Румате:

«— Есть еще одна возможность. Сделай так, чтобы больше всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!

Да, это мы тоже намеревались попробовать [выделено мною, КЕ], подумал Румата. Массовая гипноиндукция, позитивная реморализация. Гипноизлучатели на трех экваториальных спутниках…»

Любопытно: откуда коммунар Румата (сотрудник «Института экспериментальной истории», сиречь — Службы внешней разведки) знает не только о принципиальной осуществимости «позитивной реморализации» путем «массовой гипноиндукции», но и о том, что для этого хватит «трех экваториальных спутников»? Ладно бы еще речь шла о простой перлюстрации содержимого чужих мозгов при помощи «ментоскопа» (там можно обойтись лабораторными опытами на добровольцах); но такие реморализаторы космического базирования точно должны были уже пройти полевые испытания, нес па?

На самОй Земле, понятное дело, с такого рода экспериментами не разгуляешься. Там, помимо всего прочего, есть такая штука как общественное мнение — Совету еще придется с ним столкнуться, острием против острия, в истории с тамошними антипрививочниками («Волны гасят ветер»). Как оно отреагирует на поползновения покопаться чьими-то чистыми руками в коллективных мозгах Человечества — догадаться нетрудно, тут даже вредный старикашка Бромберг с его подсказками не понадобится…

Какой же выход, товарищи бойцы? Правильно! — отыскать где-нибудь на стороне «планету, которой не жалко» и превратить ее в Сверхсекретный Полигон. Чтоб, стало быть, поберечь душевный покой жителей Метрополии: «Меньше знаешь — крепче спишь». А то разведут, понимаешь, всякие либерально-демократические причитания про «тоталитаризм», и поди втолкуй им, что режим «Неизвестных Отцов» — это просто меньшее из зол, по сравнению с бандитской анархией ядерного постапокалипсиса; realpolitik, будь она неладна…

Возникает, правда, вопрос: а ну как вершители сего Проекта, отработав на кроликах — обитателях «планеты, которой не жалко» — соответствующие технологии брандспойтной мозгопромывки, перенесли по-тихому свою деятельность обратно в Метрополию — из самых благородных побуждений, разумеется? Кто может поручиться, что те «три экваториальных спутника с гипноизлучателями» не висят уже на околоземной орбите, будучи просто засекречены, на манер того «Зеркала»? Оттого, кстати, и преступности нету: поголовная и неукоснительная «позитивная реморализация», вкупе с «глубоким ментоскопированием» (богатое слово…) — это понадежнее будет, чем «Высокая теория воспитания»…

…Ну и как вам сей мысленный эксперимент с переносом постсоветского «обратного карго-культа» в Мир Полудня, понравилось? — вот и мне почему-то нет. Товарищ Оккам выводы те конечно одобрит, привычным для себя способом, но мы отразим взмах его бритвы щитом, выкованным английским же математиком и философом Альфредом Уайтхедом: «Ищите простоты, но не доверяйте ей — Seek simplicity and distrust it». Ибо палеозойская тероморфная рептилия, вздумавшая рассуждать, в привычных для себя понятиях, о внутреннем мире дельфина или шимпанзе выглядит довольно смешно.

Расставим сразу точки над Ё: такого рода игры с «переосмыслением» миров Стругацких, сделавшиеся дежурным блюдом постсоветской фантастики начиная с приснопамятного «Времени учеников» (Википедия сообщает о примерно полутора сотнях сиквелов, приквелов и вбоквелов), мне лично глубоко чужды.

Да, там случались иной раз отдельные остроумные ходы (у Мих. Харитонова профессор Выбегалло — это успевший сховаться в Соловце от большевистской власти профессор Преображенский: он тех большевиков ненавидит, водит за нос и жырно троллит, с французским диалектом же у него, как у любого из бывших, полный порядок); ну а преядовитейшую щепетневскую «Позолоченную рыбку» (деконструкцию «Страны багровых туч») Борис Натанович, в должной мере наделенный иронией и самоиронией, самолично увенчал «Бронзовой улиткой». Но всматриваться в этот коллективный каминг аут «Выдави по капле из себя Стругацких» — увольте…

Чем же Братья так досадили постсоветской фантастике и «серьезной» литературной критике? Рискну предположить, что многократно разоблаченная бдительными товарищами «пропаганда коммунистического тоталитаризма» и прочие смертные идеологические грехи Мира Полудня, равно как и его «очевидная литературная несостоятельность», тут совершенно ни при чем. А при чем — никуда не девающаяся, хоть ты тресни, читательская любовь, отлитая в недосягаемое для самих критиков «НКЧТ»; ну и — «Абыдно, панымаэш!»

Сам я терпеть не могу снобистское: «Писатель читателю ничего не должен». По мне, так он должен, sine qua non, одну простую вещь: читатель, откладывая книгу, должен пребывать в состоянии духа лучшем, чем когда он брал ее в руки (что, кстати, вовсе не подразумевает голливудского хеппи-энда). «Как мысли чѐрные к тебе придут, Откупори шампанского бутылку Иль перечти „Женитьбу Фигаро“» — или, скажем, «Понедельник начинается в субботу»…

А теперь попробуем сформулировать: в чем секрет этого непреходящего очарования Мира Полудня, при всех его кажущихся и реальных багах? Давайте перестанем домысливать за авторов «подводные части айсберга» и займемся тем, что ими самими описано напрямую, русским по белому. И важную подсказку нам здесь дают как раз те самые кошарики, с которых мы начали свое расследование.

Итак, вопрос: почему их нет в Мире Полудня?

Ответ: ровно потому же, почему в том Мире нет детей. (Подростков-то сколько угодно, а вот из детей — только разве что «космический Маугли» Малыш.) И тут опять, в точности как с кошариками: в не-Полуденных, так сказать, мирах Стругацких детские персонажи вполне обычны — от Лэна из Страны Дураков до маляновского Бобки, взятого в заложники «Гомеопатическим Мирозданием».

При том, что факт существования детей на Земле XXII века сомнений как-то не вызывает (а на Радуге они даже предъявлены — издали, панорамой).

Очевидный вывод: Братья вовсе не стремятся к всестороннему описанию этого своего Мира (да и нет перед ними такой задачи). Они, раз за разом, имеют дело с одной единственной социальной группой: это те, кто погружен с головой в «интересную работу» (введено как термин в «Стажерах») — в сАмом широком ее диапазоне, от гастрОнома-дегустатора до безопасника-контрпрогрессора.

«— Вы, кажется, структуральный лингвист?

— Да.

— Интересная работа?

А разве бывает неинтересная работа?»

Группа эта в принципе не может быть слишком обширной (на все 20 тогдашних миллиардов такой, штучной, работы точно не напасешься); у группы довольно специфические социальные установки и модели поведения — не подразумевающие, как видно, детишек и домашних питомцев (это всѐ им просто неинтересно). А дети, пытаясь спасти которых героически жертвуют собой коммунары с Радуги — это ЧЬИ-ТО ЧУЖИЕ дети; «чужие» — в смысле как те варшавские сироты для Януша Корчака, на чью историю отсылка в эпизоде с «ловлей Шерхана» дана — прямей некуда. В том-то и суть.

«Стажеры» формально не входят в Десятикнижие о Мире Полудня (авторы в своей прогностике слишком уж сильно промахнулись с конкретными датами), но это-то как раз точный и несомненный Полдень in statu nascendi. В том тексте многое сформулировано в лоб, с публицистической прямотой — чем и ценно.

Вот списанный из космоса по здоровью ветеран-планетолог Григорий Дауге:

«— Жизнь дает человеку три радости, тезка. Друга, любовь и работу. Каждая из этих радостей отдельно уже стоит многого. Но как редко они собираются вместе!

— Без любви, конечно, обойтись можно, — вдумчиво сказал Гриша.

Дауге мельком взглянул на него.

— Да, можно, — согласился он. — Но это значит, что одной радостью будет меньше, а их всего три.»

Красивая триада: «Друг, любовь и работа»… Дети, как мы видим, в этот шорт-лист не попали. Как выразится позднее один малолетний прото-люден: «Именно то, что наиболее естественно менее всего подобает человеку». (Не отсюда ли, кстати, этот буквально режущий глаз гендерный дисбаланс в мирах Братьев?)

А вот его антагонист-собеседник, Маша Юрковская:

«— Сумасшедший мир. Дурацкое время, — сказала она устало. — Люди совершенно разучились жить. Работа, работа, работа… Весь смысл жизни в работе. […] Ты знаешь, недавно я познакомилась с одним школьным учителем. Он учит детей страшным вещам. Он учит их, что работать гораздо интереснее, чем развлекаться [выделено мною — КЕ]. И они верят ему. Ты понимаешь? Ведь это же страшно! Я говорила с его учениками. Мне показалось, что они презирают меня. За что? За то, что я хочу прожить свою единственную жизнь так, как мне хочется?»

Да, презирают: дети, как всем известно, существа жестокие и бестактные. А помянутые выше малолетние прото-людены брезгливо просуммируют жизненные устремления всех обычных взрослых как «Выпивать и закусывать квантум сатис».

И да, Братья не любили обывателей (вроде как Михаил Афанасьевич, устами профессора Преображенского, не любил пролетариата): стоило им затронуть эту тему, как сразу выходила злобная карикатура («Хищные вещи века», «Второе нашествие марсиан»). А диагностический признак, определяющий человека как «обывателя», выглядит очень простым и функциональным: если тебе развлекаться интереснее, чем работать.

Само название «Понедельник начинается в субботу» (текст тоже формально не входит в Десятикнижие, но являет собою ярчайшую проекцию Мира Полудня на Славные Шестидесятые) — это совсем уж дословно про то, что работать интереснее, чем развлекаться.

«„От добра добра не ищут“, — сказал я. „Столичный город и приличная зарплата“ — сказал бородатый негромко, но я услышал. „Не надо, — сказал я. — Не надо мерять на деньги“. — „Да нет, я пошутил“, — сказал бородатый. „Это он так шутит, — сказал горбоносый. — Интереснее, чем у нас, вам нигде не будет“ [выделено мною — КЕ]».

Вот так оно и выглядит — «предложение, от которого невозможно отказаться»! Это, разумеется, отсылка к чеканному определению то ли Ландау, то ли Арцимовича: «Наука — это способ удовлетворения собственного любопытства за казенный счет»; что же до помянутого там вскользь «Счастья человеческого» (в смысле — Человечества), то оно проистекает из этого занятия само собою, как побочный продукт: «Нет ничего практичнее хорошей теории» (опять-таки — то ли Больцман, то ли Кирхгоф).

«„Нам нужен не всякий программист, — сказал горбоносый. — Программисты народ дефицитный, избаловались, а нам нужен небалованный“. — „Да, это сложнее“, — сказал я. Горбоносый стал загибать пальцы: „Нам нужен программист: а — небалованный, бэ — доброволец, цэ — чтобы согласился жить в общежитии…“ — „Дэ, — подхватил бородатый, — на сто двадцать рублей“. — „А как насчет крылышек? — спросил я. — Или, скажем, сияния вокруг головы? Один на тысячу!“ — „А нам всего-то один и нужен“, — сказал горбоносый. „А если их всего девятьсот?“ — „Согласны на девять десятых“».

То есть вы поняли, да? Человеку не предлагают РАБОТУ, соблазняя его КАРЬЕРОЙ. Человека ПРИЗЫВАЮТ К СЛУЖЕНИЮ.

Потому что те, кому работать интереснее, чем развлекаться — это классический МОНАШЕСКИЙ ОРДЕН, с весьма жестким уставом, нарушения которого караются беспощадно: уши обрастают шерстью. А вокруг, во множестве, — миряне, которые знай себе «выпивают и закусывают квантум сатис», и им при этом — заметьте! — никакая шерсть на ушах совершенно не грозит. Но Братьям те миряне — с их семейными радостями, котиками-канарейками и много еще чем — просто неинтересны.

(Чур-чура! — неинтересно им всѐ это только и исключительно в рамках Мира Полудня; в нашем здешнем же Мире у альтер эго авторов, писателя Феликса Сорокина, по части тех простых человеческих радостей и семейных привязанностей — «Всѐ как при Бабушке».)

Труднее всего замечать очевидное, лежащее на самом виду. Например то, что Мир Полудня — это никакой не коммунизм, и вообще не про будущее.

Мир Полудня анонсирован как идеал, Золотой век Человечества. А где положено дислоцироваться Золотому веку, товарищи бойцы? — правильно, в прошлом! И можно даже ткнуть пальцем — что именно взято за образец: империя, воспетая Киплингом.

— и вот это мироощущение «растущей вширь карты» (теперь уже космической) составляет самую основу Мира Полудня.

И это не просто «империя», а ТА САМАЯ, чиста-конкретная, викторианско эдвардианская: мир профессора Челенджера и лорда Рокстона (которые, кстати, детьми и кошариками тоже не больно-то интересовались). Империя, продвинувшаяся в направлении меритократии дальше, чем кто-либо за всю историю Человечества.

Миру Полудня вполне демонстративно приданы некоторые в высшей степени узнаваемые черты той Империи. Джентльменам там не западло служить Родине на столь презираемом в большинстве культур поприще, как шпионство, внешнее и внутреннее, а детей массово сдают на ответственное хранение в интернаты — чтоб те не отвлекали родителей от «несения бремени белых» на всяких Саракшах-Гигандах. Сюда же — абсолютно дико смотрящиеся сафари на тахоргов: який же эсквайр без трофейного черепа над камином! (Вообще-то убивать для развлечения реликтовых зверей в заповеднике не есть хорошо, и чтоб дойти до этой несложной мысли вроде бы не требуются века целенаправленной природоохранной пропаганды).

Информация к размышлению. Именно с описания интерната начинается знакомство читателя с Миром Полудня («Полдень, XXII век»: «Глава 2. Злоумышленники»). А история в Аньюдинской школе, во многом задающая тон всего последующего повествования, является вольным пересказом соответствующего эпизода из «Stalky & Co.». Лишь некоторое время спустя Братья спохватились, что шарада вышла сложноватой для советских читателей (ваш покорный слуга, например, ее разгадал лишь с посторонней помощью): оно конешно, Киплинг — Великий русский поэт и почти что Наше Всѐ, но эту его автобиографическую повесть в Советском Союзе не издавали. Вот и пришлось им потом, в «Хромой судьбе», давать прямую уже подсказку:

 «— Видю тя! Видю тя! — взревел Кроличьи Яйца, обнаружив видимого противника… И новый выстрел из тьмы наверху…» А-а-а, это же я из Киплинга переводил, «Сталки и компания». Тысяча девятьсот пятьдесят третий год. Камчатка. Я сижу в штабе и перевожу Киплинга, потому что за отсутствием видимого противника переводчику делать больше нечего.

Тут нам придется вставить свои пять копеек в застарелую-заскорузлую дискуссию о тех интернатах. Некоторым, особо буйным, критикам мерещится будто детей при коммунизме добровольно-принудительно изымают из семьи, дабы вдали от теплых материнских рук отформатировать им мозги тоталитарной «Высокой теорией воспитания», и на горизонте вырисовываются образы если и не совсем уж карагандинских спец-лагерей для детей расстрелянных врагов народа, то как минимум суворовских училищ для будущих янычар… Дурачьѐ! — речь-то идет об элитном воспитании образовании, куда еще поди встройся, и которое в гипотетическом XXII веке сумели-таки сделать доступным для более широких слоев населения, чем в веке XIX, ради улучшения социальных лифтов.

Задачи тех интернатов, кстати, заметно различаются, в соответствии с требованиями эпохи. В Мире Полудня нужно прежде всего выявлять у детей редкие и необычные способности — ибо невозможно предвидеть, что вдруг понадобится нашей цивилизации завтра-послезавтра. В той реальной Империи же, взятой за образец, требовалось как раз обстругивать под стандарт поступающий человеческий материал. Мало кто из прошедших те казармы вспоминает о них с теплотой, а уж современный кинематограф от них просто рвет желчью (от «If…» до «Общества мертвых поэтов»), и вполне по делу… Всѐ так, но однако же — задачу-то свою по воспроизводству элиты они век за веком выполняли вполне исправно; тут, знаете ли, как с той, черчиллевской, демократией — «Наихудший способ правления, если не считать всех остальных». И конечный продукт получался там весьма качественный:

В общем, «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

Мало кому это удавалось, но вот Братья — сумели.

И эту их «Сказку для научных работников младшего возраста» (равно как и старшего — кто сумел сохранить уши необросшими) адресаты вполне заценили. Квантум сатис.