Matthias Klingenberg

EIN KLEINES LEBEN

От деда осталось два фотоаппарата – «Кодак Инстаматик 100» и «Цейсс Икон Неттар 515/2». Задавшись целью больше узнать о жизни деда, я решил отправиться по его следам и заново снять места, где он бывал, его же камерой. Вообще-то, по ряду причин мне следовало выбрать «Цейсс». Он сопровождал Карла на войне. Снятые на него снимки сыграли бы важную роль в моём исследовании и написании книги. И потом, он явно лучше «Кодака», купленного уже в шестидесятые и больше похожего на игрушку. И всё же я отказался от «Цейсса» по двум простым причинам. Во-первых, я никудышный фотограф – камера была бы сильнее меня. А во-вторых, я никогда не видел, как дед снимал им, а вот «Инстаматик» в его руках я помню прекрасно.

К сожалению, подходящую плёнку в кассетах сняли с производства ещё в 2007 году, так что пришлось покупать просроченную в интернете. Но я подумал, что, странным образом, это вполне в логике моей затеи.

Мой дедушка Карл Крюгер умер 17 мая 1993 года. Незадолго до этого, в пятницу, кажется, 7 мая, я получил аттестат о среднем образовании. Родители были на отдыхе, где-то на юге Германии, и мы бессовестно воспользовались отсутствием законных представителей, чтобы устроить вечеринку. Бабушка и дедушка жили на том же участке, что и мы. Их старый фахверковый дом фасадом выходил на улицу, а наш, новый, – в большой сад. Я до сих пор отчётливо помню их частью добродушные, а частью скептические взгляды и комментарии насчёт вечеринки, которую они лицезрели в течение нескольких дней. В какой-то момент бабушка (её звали Тони, и в паспорте имя было записано именно так) поднялась по небольшой лестнице, ведущей из старого дома в новый, и с видом страдальческим и мрачным попыталась испортить нам настроение, жалуясь на шум и интересуясь, не пора ли моим друзьям и подругам, развалившимся на родительских ковре и диване, наконец, домой. Мне было неловко, что она отчитала меня перед ними.

В эти же выходные мы с Йоргом, моим одноклассником, решили выпить столько пива «Ханнен Альт», сколько потребуется, чтобы заставить пустыми бутылками пол на террасе. Когда мы, поглощённые процессом, сидели наверху, дедушка прошёл через террасу в сад, быстро взглянул наверх и спросил, не пора ли отнести пару бутылок в контейнер для стекла. Смысл нашей затеи оставался для него недоступным.

Вероятно, следует упомянуть и о протекавших на ковре в гостиной продолжительных, но не слишком удачных попытках сблизиться с Николь – девушкой, глубоко повлиявшей на мои вкусы, особенно в том, что касалось музыки, одежды, искусства и, конечно же, женщин. Мы учились в одной параллели, и я восхищался ею уже несколько лет. «Восхищался» – не то слово: я её боготворил. Она олицетворяла собой всё, что представлялось мне загадочным, неконвенциональным, эксцентричным. У неё были странные друзья, она всегда носила чёрное и слушала музыку, которую никто из моих знакомых не любил и уж тем более не знал. В один из таких вечеров, где-то между получением аттестатов и смертью деда, она принесла несколько пластинок. Мы открыли бутылку терпкого красного французского из отцовского погреба, лежали на ковре, курили и слушали. Это был Haus der Lüge, «Дом лжи» – вышедший в 1989-м альбом Einstürzende Neubauten[2]. Он привёл меня в полное замешательство. Я помню, как мы больше часа обсуждали строчку «Gott hat sich erschossen. Das Dachgeschoss wird ausgebaut» – «Бог застрелился – чердак перестроят». Здесь стоит заметить, что всё это происходило не в городе, а в маленькой деревушке в Нижней Саксонии. Вероятно, во всём районе нашлось бы не больше десятка семей, которые можно было хоть как-то причислить к образованному среднему классу, наши в это число определённо не входили и не были свободны от предрассудков.

Бог мёртв – прямота, с которой этот тезис звучал из родительских колонок «Блаупункт», тревожила нас ещё больше. Кстати, от альбома со стилизованным эякулирующим жеребцом на обложке годом ранее меня предостерегал пастор местной общины: аккурат в новогоднее утро 1992 года мой одноклассник С. покончил с собой, его родители и пастор обвинили в дурном влиянии пластинку. Деревенский священник сообщил мне, что на стене комнаты С. висел гастрольный плакат с этой обложкой и вообще С. любил «Нойбаутен». Меня «Дом лжи» до самоубийства не довёл до сих пор, хотя сформировал привычку покупать альбомы группы всякий раз после релиза.

17 мая 1993 года был прекрасный день, светило солнце и в воздухе разливалось предчувствие наступающего лета. Выходные прошли под знаком алкоголя, наша с Йоргом затея заполнить террасу бутылками альтбира[3] в конце концов разбилась об усталость и была отложена на потом. Планов на понедельник по-прежнему не было, но никогда не знаешь, что за спонтанные встречи и возлияния могут настигнуть вечером или ночью. Я не помню, где был мой брат, что младше меня на пять лет. Может быть, у друзей? Со скаутами из отряда? Или он сидел напротив, когда я посасывал бутылку оставшегося «Ханнен Альта» и слушал чересчур громкую музыку через открытые двери террасы? Надо бы спросить: его воспоминания могут дополнить картину. Карл, вернее Калле (мы называли его дедушкой Калле, и то, что на самом деле его полное имя – Карл, я сообразил много позже), пришёл в сад, принёс из гаража раскладной стул, уселся и начал разгадывать кроссворд. Потом к нему присоединилась Тони. Поглощённые раздумьями, они вписывали слова в кроссвордные клетки. В то воскресенье было непривычно тепло – я хочу подчеркнуть это, потому что в моих воспоминаниях этот факт занимает важное место. Дед был диабетиком, и, кроме того, после серьёзной операции на кишечнике (был ли это рак?) он ходил с пристёгнутым стомным мешком, отчего выглядел гораздо толще, чем был на самом деле. По этой причине ему было предписано воздерживаться от алкоголя, что он и делал: в течение многих лет пил только лёгкий «Йевер» (пиво фризской пивоварни с пониженным содержанием алкоголя), в какой-то момент бабушка присоединилась к нему в знак солидарности. Опустошение маленьких тонких бутылочек с зелёно-белой этикеткой превратилось для обоих в ежедневный ритуал. Мы с братом, как, впрочем, и родители, посмеивались над этой традицией, тем более что бабушка и дедушка не могли выговорить английское «лайт», поэтому в их исполнении напиток на немецкий манер назывался не «Йевер лайт», а «Йевер лихт».

Помимо диабета, у Карла были проблемы с давлением, он был инвалидом войны семидесяти с лишним лет. После операции на кишечнике даже при хорошем уходе ему давали самое большее пять лет. К 17 мая эти пять лет почти удвоились. И вот Карл Крюгер зовёт жену Тони, в браке с которой он уже почти 50 лет, и просит в виде исключения принести пшеничного пива из запасов моих родителей. Я помню, как бабушка разворачивается к нему и переспрашивает: «Ты уверен?». Он кивает – она идёт. Спустя четверть часа оба снова сидят на своих местах, Карл держит в руке большой стакан «Эрдингера» или «Франсисканера». Он делает глоток, встаёт и внезапно чувствует себя нехорошо.

Насколько я помню, остаток вечера проходит непримечательно. Последние дни дают о себе знать, и спать я отправляюсь довольно рано: скорее всего, смертельно уставший, забираюсь на кровать-чердак и минуту спустя блаженно засыпаю. Одно из трёх эркерных окон, выходящих на деревенскую улицу, приоткрыто. (Так я делаю до сих пор, иначе кажется, что вот-вот задохнусь.) Примерно в половине третьего я просыпаюсь от воя сирен. Звук такой громкий и близкий, что я вскакиваю и смотрю в окно. Там, внизу, на улице, стоит машина скорой помощи. Голубой свет отражается в оконном стекле. Сирену отключают: скорая добралась до места назначения.

Было абсолютно ясно: что-то случилось в доме дедушки и бабушки. О младшем брате, который спал в соседней комнате, я даже не подумал. Было ли у меня предчувствие? Предполагал ли я, что скорая могла приехать к бабушке? Или уже знал, что дедушка только что умер? Ретроспективно кажется, что знал, но правда ли это или время приукрасило воспоминания, теперь сказать невозможно.

Что я здесь делаю? Сижу за столом уже несколько недель, а то и месяцев, разглядывая старые чёрно-белые снимки, анализируя документы и записи, просматривая тенденциозные интернет-форумы и делая заметки в маленький красный молескин[4]. По воле случая я занимаюсь этим в столетнюю годовщину со дня рождения деда, которому и посвящено моё исследование. Правда, на круглую дату я обратил внимание лишь тогда, когда начал искать похожие темы, примеры и взгляды в работах послевоенного писателя Арно Шмидта. Он тоже родился в 1914-м. Не единственное, что их объединяет, но об этом позже.

Я хочу понять, где был мой дед Карл Крюгер во время Второй мировой войны, что он там делал, что делали с ним, но одновременно спрашиваю себя, почему хочу это знать. По сути, это вопросы первого послевоенного поколения, а вовсе не моего. Я родился в 1972 году. Допустим, это расплата за то, что подобных тем не касались родители, и мои поиски имеют догоняющий характер. Однако такая трактовка не кажется убедительной, ведь тогда получается, что я не сидел бы здесь, задай родители бабушке с дедушкой вопросы, вынудившие последних вступить в дискуссию. А может, и правда не сидел бы? И мой сегодняшний интерес к жизни деда был бы иным, случись в юности диалог, откровенный разговор трёх поколений о прошлом. Но диалога не случилось: родители не спросили, незаданные вопросы не получили ответа, тема осталась в пространстве умолчания.

Я встаю и утопаю в трясине воспоминаний

Стены комнаты увешаны стикерами моей памяти

Они шепчут: «Ностальгия приносит уют»

Их сверлящие взгляды сжимают мне горло

Вот бы бросить их в огромную коробку и спрятать в подвал

Но они так яростно защищаются, они кричат: «Не трогай нас! Оставь, где мы есть!»

Угрожают, что вырвутся и расскажут всю правду

Я оставлю их там, где нашёл, попытаюсь смотреть мимо и сквозь

Иногда я сажусь в другой комнате, чтобы скрыться от них

Но меня снова тянет обратно

Кабинет деда занимал около восьми квадратных метров. По правую руку стоял массивный тёмно-коричневый письменный стол тридцатых годов в стиле ар-деко – с дверцами по бокам, светлыми ящичками, запирающимися на английский замок внутри, и мощным выдвижным ящиком по центру – его выпуклая передняя панель нарушала общий стиль, выдаваясь вперёд. Справа от стола располагался угловой шкаф шестидесятых годов, в нём хранились папки и, если я правильно помню, альбомы с фотографиями. Над столом висели полки той же эпохи: две доски на тонких кронштейнах из чёрного металла. На полках стояли маленькие модели военных самолётов (внизу – истребитель Королевских ВВС «Хоукер Харрикейн»). Я помню, как Карл собирал их, сидя за столом. Мне было смешно или, скорее, странно видеть его, взрослого мужчину, сидящим вот так и собирающим пластиковые самолётики. Как-то я спросил его, почему он это делает, и, думаю, получил в ответ что-то вроде «Да так». У противоположной стены стояли ещё один стол и маленький диван. (Или кресло? Это я помню смутно.)

Военный отчёт Карла Крюгера состоит всего из двух с половиной машинописных страниц. Он открывается заголовком «Всё ещё известные мне номера полевых почт». В списке имена и адреса пяти боевых товарищей, а также «адреса военных квартир», записанные на полях от руки. Здесь не только военные, но люди и семьи, у которых он жил. Далее сжато, предложение за предложением, дата за датой описываются перемещения ефрейтора, а затем обер-ефрейтора Карла Крюгера. Отчёт завершается в середине третьей страницы словами: «Затем нас перебросили к предмостному плацдарму мы перешли на этот плацдарм по подвесному мосту[8]. Примерно через 14 дней началось дальнейшее продвижение». Последняя упомянутая дата – 10 мая 1942 года. Карл пишет, что в этот день 71-я пехотная дивизия вошла в Харьков, и лаконично отмечает: «71-я дивизия больше не участвовала в боях за Шарков[9]». При этом в заголовке отчёта указаны совсем другие даты – «27.08.1939 – 29.07.1945». Почему же он заканчивается уже на третьей странице, в мае 1942 года?

Помимо отчёта, набранного на машинке, в серой папке обнаружился листок из недельного календаря ганноверской фирмы «Гизеке» (до сих пор продающей парикмахерские принадлежности) за период с 26 января по 1 февраля. Год, к сожалению, не проставлен, но после некоторых изысканий его можно определить. В период с 1930 по 1993 год 26 января выпадало на воскресенье ровно десять раз. Если внимательно посмотреть на вырванный листок, можно обнаружить, что на не исписанной Карлом обратной стороне отмечены фазы Луны – 28 января и 4 февраля, растущая Луна и полнолуние. Сопоставив одно с другим, можно утверждать: листок был взят из календаря за 1958 год.

Были ли записи внесены в том же году или Карл воспользовался старым календарём позже, за неимением альтернатив или в приступе протестантской бережливости? Маловероятно, что он использовал актуальный календарь. Скорее старый, год или два спустя – это выглядит реалистичнее. Итак, 1959-й или 1960-й? Датировка порождает новые загадки. Как он мог запомнить все эти даты и адреса, учитывая, что с момента окончания войны (если взять самый ранний возможный год – 1958-й) прошло не меньше тринадцати лет. Всё это должно было быть записано раньше где-то ещё. На клочках бумаги? В военном дневнике? К сожалению, в его бумагах нет ни одной зацепки. Уничтожил ли Карл исходные записи, после того как перенёс их в календарь? Если да, то почему? Была ли информация перенесена выборочно, отфильтрована? Был ли период с мая 1942 года до окончания войны в 1945 году отражён в оригинальных записях в соответствии с заголовком машинописного отчёта?

Так или иначе, Карл взял один из этих календарей на пружине, рекламный подарок ганноверской фирмы, и перенёс в него свой военный отчёт (или его вторую версию?). В верхней части найденного в папке календарного листка перечёркнутое предложение, которое встречается и в печатной версии: «… началось дальнейшее продвижение». И сразу после: «В русском плену… Готтсвальден (или Готтсавальдерн)… вблизи Луккенвальде». Слово «Готтсвальден» небрежно обведено, в той же манере подчёркнуто название города «Луккенвальде». Следующие шесть дней не заполнены. К 1 февраля относится ещё одно место – «Ютербох (или Ютербок)». Скорее всего, имеется в виду находящийся неподалёку от Луккенвальде Ютербог. Края листа Карл (погружённый в свои мысли?) разметил короткими штрихами одного размера. Возможно, каждый такой штрих обозначает событие, которое планировалось включить в отчёт позже. Или так отмечены события, которые он намеренно опустил?

В поле «30 января» десять штрихов. Десять небрежных зарубок, выстроенных в ряд, как делают при перечислении. Но первые четыре не перечёркнуты пятой, значит, речь не идет о подсчётах? На странице есть ещё несколько подобных пометок – разрозненных, не связанных друг с другом, как будто случайных. Кажется очевидным, что при перепечатке рукописных страниц Карл таким образом помечал уже сделанное. Печатный отчёт тем самым появился много позже рукописного календаря, от которого остался единственный листок. Но я ещё помню календарь целиком. Помню, как Карл показывал его мне, зачитывал выдержки, объяснял. Вполне возможно, что именно мой интерес побудил Карла переписать отчёт набело, это случилось где-то в середине восьмидесятых. К тому времени он, пожалуй, и сам не помнил, что из первых рукописных заметок было опущено, а если помнил, то наверняка фрагментарно. Да и хотел ли он вообще помнить о трёх последних годах войны – с мая 1942-го по май 1945-го?

1958. В сентябре Карлу Крюгеру исполнилось 44 года. Подходящий момент, чтобы оглянуться назад, подвести итоги, обдумать прожитое? Переосмысление, лакировка, забвение. В моей голове роятся вопросы. Зачем писать отчёт о войне? (А потом ещё один, больше напоминающий маршрутный лист, почти полностью лишённый повествования.) Потому что каждый день сталкиваешься с её травмами заново? Для будущих поколений? Для собственных внуков? И опять же: почему отбрасывается «самое интересное» – наступление на Сталинград, поражение, тотальная война? Потому что писать об этом было бы слишком болезненно? Потому что невозможно взять ручку, поднести её к бумаге и выразить невыразимое? Почему? Что там произошло?

Я пытаюсь заглянуть в Карла Крюгера – человека, покопаться в нём. Чем глубже я погружаюсь, тем больше загадок мне открывается.

«С августа 1942 года 71-я пехотная дивизия переправилась через Дон, взяла Карповку и Россошку и наконец достигла Сталинграда. Здесь в январе – феврале 1943 года дивизия была разгромлена». Так заканчивается описание сражения, которое я нашёл в интернете.

А ведь всё так хорошо начиналось. Если проследить маршрут первых трёх лет, то отчёт (я включаю сюда и рассказы деда, адресованные мне как внуку) больше похож на путешествие 23-летнего парня, полное приключений. Призван в армию в августе 1938 года, направлен в подразделение снабжения, оттуда в Кайзерслаутерн, затем в Пирмазенс для охраны склада боеприпасов на Западном валу[10]. В конце года Карл отправился в Рушберг под Марнхаймом в земле Рейнланд-Пфальц, затем в Нидеркирхен, Грумбах и, наконец, ротным парикмахером (!) в Нидеркирхен-Дайдесхайм (к слову, прекрасный винодельческий регион). С 18.12.1939 по 01.01.1940 – отпуск с выездом на родину. Рождество дома, и это во время войны. Затем начинается Французская кампания. Карл пишет: «Через люксенбургскую границу 12.05.1940 в 6 утра / Через бельгийскую границу 14.05.1940». Читая и перечитывая эти строчки, я чувствую эйфорию молодого солдата, как будто слышу его возбуждённый голос, он звучит в полную силу здесь, в 2014-м: «Наконец-то что-то происходит! Наконец-то началось! Наступаем на Францию!!!!!» Пять восклицательных знаков. Пять – со всей силой вдавленных в бумагу, хотя они были набраны по меньшей мере спустя десять лет после окончания войны. Сегодня нам трудно представить, что значило для молодого немца, родившегося в 1914 году, вступить во Францию. Дитя своего времени, сформированный вездесущей пропагандой, он, должно быть, чувствовал себя причастным к историческому подвигу. Наконец-то Германия преодолела «позор Версаля», расквиталась с заклятым врагом. Простой солдат Карл Крюгер из Бирбергена, чей отец был всего-навсего рабочим, творил историю или по меньшей мере был свидетелем её творения. Неужели чувство гордости переполняло его и спустя время? Даже тогда, когда он перепечатывал календарь? Или восприятие и оценка событий, участником которых он был, стали другими? Я думаю, он разрывался между эйфорией юности и опытом взрослого человека, немца послевоенной эпохи.

Населённые пункты, взятые во время продвижения по Франции, отделяются друг от друга двумя косыми чертами – //. Почти по-модернистски, в экспрессионистском духе. Во всяком случае, скорость пяти восклицательных знаков не ослабевает: Музон // Стене // Верден // Сен-Миель // Нанси. С этим у меня ровно одна ассоциация: стаккато // шквальный огонь. Я чувствую мелкую дрожь. Среди документов Карла есть пожелтевшая картонная карточка формата А6 или вроде того, она подписана от руки: «Маршрут продвижения 71-й дивизии во Франции». Слева – карта региона между Люксембургом, Верденом и Нанси с проходящим по ней маршрутом, справа – текст, напечатанный типичной для того времени фрактурой. Он начинается с обращения «Солдаты!», а заканчивается фразой «Да здравствует фюрер!» за подписью командира дивизии Карла Вайсенбергера. Снова ощущается эйфория. «Вы штурмовали панцерверк[11] 505 и взяли 311-ю высоту. Вы стали первым немецким подразделением, прорвавшим саму линию Мажино». Дивизию окрестили «везучей», её символом был четырёхлистный клевер. Но не позднее Сталинграда везение закончилось. Если, конечно, можно назвать везением 90 убитых, 446 раненых и 17 пропавших без вести при штурме упомянутого панцерверка.

Далее Карл рассказывает о квартирах, на которых он жил. Впрочем, «рассказывает» звучит громко – он их перечисляет. Как человек, родившийся после войны, я понятия не имел, что солдат, отправляющихся, так сказать, в служебные поездки, нередко размещали частным порядком и подселяли в семьи – «расквартировали», как пишет Карл. Во всяком случае, на это указывают записи: «я жил у семьи Штоффель […] в Мамере, снова в Люксенбурге с 8 по 10.10.1940 и снова на частной квартире». Затем он проводит некоторое время в саксонском Лаусснице, у семьи Бергман, и это последняя квартира, внесённая в список. Общение с Бергманами, по всей видимости, оказалось довольно продолжительным. В наследстве Карла я нашёл переписку с ними, продолжавшуюся вплоть до конца шестидесятых.

После Саксонии и Бергманов Карл Крюгер отправляется в долгий путь на восток. Сначала поездом, затем пешком, время от времени грузовиками через южную Польшу в направлении сегодняшней границы с Украиной. Я ищу в Гугл-картах названия городов из отчёта и рассчитываю расстояния. Некоторых дорог тогда, по всей видимости, не существовало, несколько городов мне приходится исключить, поскольку я просто не могу их найти. Так или иначе, от Пульсница, последней точки на немецкой земле, до Киева около 1700 километров. Путь проходил через Вроцлав, Катовице, Краков, Жешув – здесь я запинаюсь, осознав, что Жешув расположен совсем рядом с Люблином, городом, где выросла мама моей дочери и где я сам неоднократно бывал. Оттуда, минуя Любачув, Карл двигался в сторону границы с тогдашним Советским Союзом. 18 июля 1941 года он достиг Житомира, расположенного в 120 километрах к западу от Киева. В этот же день в трёхсоттысячном городе свой штаб развернула печально известная айнзацгруппа «С». Айнзацгруппы полиции безопасности и СД[12] были идеологически подготовленными спецподразделениями, которые использовались для убийства евреев, коммунистов, рома и синти, людей с психическими расстройствами и других неугодных групп населения. Методы этих подразделений были настолько чудовищными, что офицер генерального штаба и действующего 51-го армейского корпуса Роберт Бернардис присоединился к операции «Валькирия». Он был казнён в Плётцензее в августе 1944-го за участие в покушении на Гитлера. Говорят, что три грузовика группы въехали в город вслед за танками вермахта. Вскоре после этого все житомирские евреи были убиты. Можно ли, будучи солдатом вермахта, войти в Житомир 18 июля и ничего не заметить? Можно ли прожить жизнь, открыть парикмахерскую, вырастить двух дочерей, быть хорошим дедом, ни словом не обмолвившись об этом? Или он говорил? С женой Тони? Вряд ли. Во всяком случае, мне он ничего не хотел рассказывать, вернее, почти ничего.

Войска вермахта. Наступление на Сталинград

Я сижу в центральном парке Гюмри, самого западного армянского города, расположенного прямо на закрытой границе с Турцией, и пишу в своём красном блокноте. С тех пор как я вернулся из Украины, прошло почти две недели. Там, в панельном здании гостиницы советских времён, мы с Еленой, моей коллегой, проводили семинар по устной истории и переосмыслению прошлого, а свободную субботу я использовал для собственных изысканий.

В 8:30 у двенадцатиэтажного панельного дома, где живёт Елена, мы встречаемся с Алексеем. Вообще-то, встречать нас должен был Павел. С обоими я познакомился на семинаре. Они историки-любители, занимаются историей оккупации Киева во время Второй мировой войны. К сожалению, занимаются довольно некритично: на экскурсии для участников семинара они произвели впечатление людей, интересующихся только военной стороной дела. Вместе мы осмотрели защитную стену, которую Советы возвели вокруг города в двадцатых годах, чтобы отразить возможное польское вторжение. Однако эти укрепления, состоящие из сотен бункеров (по-русски называемых дотами, или долговременными огневыми точками) на четырёх человек, впервые использовались в 1941-м против немцев. Кроме того, мы посетили могилу неизвестного советского солдата, которую Павел и его друзья нашли на обочине дороги на выезде из города.

Обычное захоронение постепенно превратилось в колоритный мемориал. Когда тело солдата обнаружили, заинтересованные происходящим, на место пришли жители расположенных через дорогу дач. Между ними и группой Павла случился диалог. После один из дачников окружил могилу каменным кольцом, другой поставил памятник, на нём появилась надпись, рядом – цветы и тенистые деревья, жители стали заботиться о могиле и заниматься историей найденного солдата.

Земля на западной окраине Киева до сих пор хранит бесчисленные останки ненайденных и неопознанных солдат как с немецкой, так и с советской стороны. Исследуя систему дотов, Павел и его группа почти каждый месяц находят новые останки. О немцах они сообщают в Союз по уходу за воинскими захоронениями, который перезахоранивает солдат на одном из крупных немецких кладбищ в окрестностях Киева. Иногда приезжают родственники, чтобы семьдесят лет спустя поприсутствовать на запоздалом погребении, но всё чаще не приходит никто. После могилы неизвестного солдата мы осматриваем ещё несколько дотов, наполовину утопленных в землю.

Четверо обстреливали приближающихся фашистов через узкие щели из пулемётов с водяным охлаждением. Пятый управлял перископом в центре бетонного куба площадью 20 квадратных метров. Целиться самим было невозможно, и наводчик (возможно, даже наводчица!) отдавал приказ, какой из четырёх пулемётов должен стрелять. Немцы захватывали доты через их единственное слабое место – отверстие для перископа. Они пробирались к доту, с немалыми потерями достигали крыши, срывали стальную крышку выдвижного перископа и бросали в отверстие гранату или две. Лишённый «зрения» дот штурмовали и захватывали. Перед одним из таких бункеров группа Павла установила информационные стенды из тентовой ткани. На них по-русски и по-украински описаны военно-технические особенности объекта и размещены фотографии немецких солдат, которые Павел или кто-то из его группы скачал из интернета. На одном из снимков изображены солдаты вермахта из 71-й пехотной дивизии: они позируют фотографу у дота, перед которым прямо сейчас стоит наша группа. Дот на снимке сильно повреждён с нескольких сторон, дверь вырвана, а в пяти метрах перед входом лежит распластанное тело красноармейца. Три немецких солдата улыбаются в камеру.

Сегодня дот находится на территории одного из пригородных посёлков хрущёвской эпохи в обрамлении десятка выстроенных по единому плану двухэтажных домов на несколько семей, теперь полуразрушенных. Совсем рядом детская площадка с горкой и качелями. На скамейке сидят местные старики и наблюдают за происходящим в доте и вокруг него. В конце экскурсии, которую Павел пересыпает многочисленными подробностями из военной истории, пожилой мужчина, вероятно, тоже из группы Павла, поёт под аккордеон песни советского прошлого и собственного сочинения.

Теперь я точно испытываю смешанные чувства относительно характера экскурсии. Я спрашиваю себя, каковы, в сущности, цели и убеждения этих историков-любителей – исторические постройки вроде дотов, ностальгические песни, технические данные об огневой мощи пулемётов и далее по списку? Но чего я, собственно, жду от такого сообщества здесь, в Киеве, городе, на въезде в который стоит стела с надписью «Город-герой»? С другой стороны, разве не были героями те мужчины и женщины, что служили в Красной армии и освобождали Европу от фашизма?

Участники группы ни в коем случае не говорят ничего плохого о немецких солдатах: совершённые зверства – Бабий Яр или резня в Житомире (и это если вспоминать только самые масштабные преступления немецких солдат под Киевом) – не упоминаются вовсе. Меня как представителя немецкой стороны (которым я, несомненно, являюсь, нравится мне это или нет) никто ни в чём не обвиняет. Совсем наоборот: люди, окружающие Павла, восхищаются солдатами Второй мировой войны. Восхищение распространяется не только на своих, но и на немцев, и это несмотря на то, что военнослужащие вермахта и члены спецподразделений самым жестоким образом уничтожили несколько сотен тысяч мирных жителей. Как мне кажется, в основе этого восхищения лежат представления о мужественности: были времена, когда мужчина ещё мог быть мужчиной, были вещи, ради которых стоило убивать и умирать. Сегодняшняя эпоха с её размытыми границами и двусмысленностями подавляет, они тоскуют по прежним временам, на их взгляд, более простым.

Мы едем дальше, к последнему доту нашей семинарской экскурсии. В лесу, примерно в километре от трассы, находится ещё один бункер – с длинным подземным коридором под искусственным холмом. Самодельный указатель на дот № 179 вандалы сбросили в канаву. Я фотографирую его: на одной стрелке написано «Дот № 179», на другой, указывающей в противоположном направлении, – «К линии фронта». Мы идём к поляне, и уже издали я замечаю людей в нетипичной одежде, стоящих перед входом в бункер. Мои подозрения подтверждаются, когда я подхожу ближе и вижу двух солдат – советского и немецкого – в оригинальной военной форме, с оружием тех времён. Они, смеясь, приветствуют нас и приглашают сделать групповое фото. Снимок на память предполагает рукопожатие, я протягиваю руку только человеку, одетому в советскую форму, и произношу: «Я не подаю руки фашистам», моё заявление остаётся без комментариев.

Теперь нужно пройти по подземному коридору. Павел объясняет нам, что они регулярно проводят такие экскурсии для школьников. Чтобы продемонстрировать, как невыносимо грохотало в бункере во время войны, делают несколько выстрелов холостыми патронами. Перед стрельбой мы получаем совет – держать рот открытым, чтобы ударная волна была менее опасна. Я объясняю, что и без того страдаю от шума в ушах (это чистая правда), и, поблагодарив, отказываюсь от этой части экскурсии. Однако быстро становится ясно, что такое поведение неприемлемо. Так что я следую за группой вглубь тёмного лабиринта туннелей, затыкая уши пальцами и слегка приседая. В какой-то момент человек в форме красноармейца стреляет. От взрывной волны моя рубашка трепещет, кто-то из группы кричит. «Что за бред», – думаю я, когда снова вдыхаю свежий лесной воздух.

Мне очень хочется как можно скорее покинуть территорию военных игр, я ссылаюсь на то, что время уже позднее, а завтра рано вставать. Напрасно: я единственный в группе, кто хочет уйти. Тем временем экскурсия, возглавляемая нацистом и красноармейцем, перемещается за искусственный холм. Реконструкторы выходного дня спаяли из найденных гильз разного калибра скульптуру, теперь этот неуклюжий, бесформенный объект, покрытый чёрным лаком, стоит на трассе. «Это искусство или можно выбросить?» – шепчу я Елене по-русски. Она не понимает моего юмора. Снова время петь, старик опять достает аккордеон, юная опрятная провинциальная красавица протягивает ему ноты и текст. Мои коллеги наслаждаются вечерним солнцем и ностальгическим пением. После можно сфотографироваться. Мне предлагают сделать это первым, я отказываюсь.

Алексей – коренастый мужчина лет 35 в тесноватой серой футболке поло, на его лбу проступает пот. Мы садимся в японский автомобиль среднего класса, выезжаем из двора Елены и сворачиваем на главную дорогу. Я оказываюсь на заднем сиденье, Елена впереди, что освобождает меня от необходимости вести с Алексеем утомительные разговоры на русском. В программе сегодняшней субботы два места, связанные с Карлом, – Ирпень, за это время ставший почти частью Киева, и Житомир, находящийся в 120 километрах к западу от украинской столицы.

«Позиционная война под Киевом (Дачи Ирпень) с 14.09 по 30.09.41. После – назад в Бердичев (50 к.м.) Там мы находились с 2.10.41 до 5.10.41», – пишет дед в своём военном отчёте. Одно-единственное предложение. Сегодня я хочу следовать ему.

Местом встречи в расположенном неподалёку от Киева Ирпене оказывается – могло ли быть иначе – дот. Мы приехали заранее и в ожидании живущего в Ирпене Константина, ещё одного участника семинара, спускаемся к реке. Сейчас май, и широкая сочно-зелёная пойма тянется до самого горизонта. Куда ни взгляни – плодородные заливные луга, местами, пожалуй, слишком заболоченные, местами отданные под земледелие. Сам Ирпень в этом месте неспешный, шириной метров десять. В 1941-м здесь, у взорванного железнодорожного моста, окопался 194-й пехотный полк, в котором служил Карл. Сегодня, спустя 73 года, под восстановленным мостом из глубоко проржавевшей стали стоим мы с Константином, 50-летним аллергиком с красным лицом. Он рассказывает мне, что немцы здесь почти не воевали – скорее, уютно устраивались на дачах неподалёку от берега. По нескольким импровизированным мостам мы перебираемся через реку и её разросшиеся луга. Константин хочет показать мне укрепления – речь снова заходит об этих маленьких бункерах. В юности он часто играл здесь, но теперь не может вспомнить, где именно находился дот.

В поле работают женщины с заколотыми волосами, они пропалывают сорняки, быстро прорастающие в чёрной как смола плодородной земле. Их позы, наряды и картина в целом напоминают сборщиц риса, которых я видел однажды в далёком Лаосе. Мы несколько беспорядочно блуждаем в подлеске, снимаем с лица паутину, топчем улиток вместе с их раковинами и, наконец, сдаёмся: Константин просто не может найти это место.

Я фотографирую попеременно на мобильный телефон и «Инстаматик» деда. Интересно, получатся ли эти снимки? Плёнку я купил в интернете, если верить штампу на упаковке, срок годности истёк в сентябре 1992 года.

Мы возвращаемся и вскоре уже едем вдоль железнодорожных путей в центр Ирпеня. Это буйная смесь полуразрушенных советских предприятий, частично отремонтированных, а частично брошенных на произвол судьбы панельных домов и архитектурных экспериментов по самовыражению конца девяностых. Центральная площадь Ирпеня квадратная. В центре площади неизбежный военный мемориал, рядом мэрия, простое трёхэтажное здание, фасад которого приобрёл черты классицизма уже после распада Советского Союза. На другой стороне площади краеведческий музей, который Константин хочет мне показать, однако музей – и я думаю, это совсем не плохо – сегодня закрыт. Мы едем дальше по щербатым улицам и останавливаемся у парка, обнесённого стеной, с ржавым турникетом и сторожкой. Здесь, как и прежде, находится дом писателей: на площади около гектара в пышной зелени заброшенного парка вольготно расположились небольшие, похожие на виллы домики, ожидающие своего, кажется, не такого уж далёкого конца. Это сценарий постсоветского одичания кажется мне невероятно романтичным и притягательным, по крайней мере на первый взгляд. Необузданная мощная зелень обхватывает, обнимает здания ушедшей эпохи и, кажется, в итоге их поглотит.

Константин рассказывает, что до войны эти места выглядели примерно так же. Что тогда здесь был санаторий. Что в 1941-м немцы использовали дома и саму территорию как базу для захвата центральной части Киева. И что, вполне вероятно, мой дедушка лежал здесь (мы входим в очень старый фахверковый домик с двумя острыми башенками), в этой комнате, и даже кровати могли бы точно так же стоять в дальнем углу. Здесь я готов согласиться с Константином: три кровати с металлическим каркасом действительно выглядят так, как будто им не меньше 70 лет. C веранды, деревянные перила которой покрыты сильно облупившейся коричневой краской, открывался живописный вид на долину Ирпеня. Почему Константин с такой радостью и таким чувством удовлетворения показывает мне всё это? Что он чувствует, стоя здесь, рядом со мной? Какие мысли приходят ему в голову? Я не решаюсь спросить.

Дальше мы подходим к очевидно более новому зданию: в тёмном зале с тяжёлыми пурпурными шторами стоит запах распада. Здесь же выстроились девять ящиков из органического стекла с украинским гербом. Завтра, в воскресенье, в стране пройдут президентские выборы. Около месяца назад киевлянки и киевляне заняли Майдан, центральную площадь города, выступая за подписание соглашения с Европейским союзом. Больше ста из них заплатили за это своей жизнью. Вестибюль избирательного участка украшает почти квадратное зеркало с золотой рамой в человеческий рост. Я фотографирую в нём нас четверых.

Поездка продолжается уже без Константина, который остается в Ирпене, мы направляемся в Житомир. Пейзажи напоминают север Нижней Саксонии – равнинные, плодородные, с редкими лесами. Въезд в город обозначен бетонной стелой – сужающейся кверху и облицованной тёмно-коричневой плиткой с семью белыми буквами: Житомир. Справа указан год: 884. Готовя «Инстаматик» к съёмке, я думаю о том, что чем моложе и аисторичнее выглядят места, тем навязчивее попытки связать их возникновение с как можно более ранней датой.

Дорога прекрасная. Прежде чем свернуть в центр, Алексей останавливается у придорожного кафе «Петроград». Мы сидим на веранде под деревянным навесом и заказываем четыре порции украинских дерунов со сметаной и компот. Алексей проглатывает две и покрывается потом. Кажется, он несколько раздражён тем, что вынужден жертвовать своей субботой, чтобы возить по окрестностям какого-то немца. Но отказать заболевшему другу (или точнее товарищу) он не мог, а я за годы жизни в Восточной Европе и Центральной Азии привык принимать предложения местных совершенно беззастенчиво.

Опасаясь высокого содержания сахара и пуринов и снова переживая за своё здоровье, я едва пробую слишком сладкий компот из размоченных сухофруктов – сомнительный местный деликатес. Тем временем Алексей, потея, поедает десятый дерун и, кажется, снова приходит в бодрое расположение духа.

Сегодня в Житомире около 300 тысяч жителей. Когда дед был здесь, айнзацгруппы СС уничтожили почти всех евреев в городе и окрестностях. В своём альбоме Карл оставил только одну фотографию, которую можно однозначно определить как житомирскую. Алексей показывает её хозяину кафе и спрашивает, не знает ли он, где мог быть сделан этот снимок. Хозяин, мужчина сорока с лишним лет, с пивным животом и щетиной, сразу узнаёт белое двухэтажное здание: «Похоже, это улица Михайловская».

Мы сворачиваем с трассы, напоминающей автобан, на большой проспект и добираемся до нужной нам Михайловской. На снимке Карла участок улицы с двумя белёными зданиями. Пространство кадра разрезают трамвайные рельсы, слева въезжает тяжёлый военный грузовик с большой звездой «мерседес-бенц» на радиаторе. Он забит уставшими солдатами вермахта, развалившимися в кузове. Рядом с грузовиком вниз по улице бегут около двадцати советских военнопленных в узнаваемой форме. С балкона одного из домов за всем этим наблюдает солдат, чью форму я не могу разглядеть. Он заложил руки за спину, взгляд кажется пустым, застывшим, отсутствующим. Второй сидит позади, на стуле, почти полностью скрытый балюстрадой. На обочине дороги в нескольких метрах друг от друга растут молодые деревья. Железная решётка защищает их стволы от повреждений. Вся улица выглядит только что отстроенной или по меньшей мере свежеотремонтированной. Фотограф – скорее всего, мой дед – снял эту сцену, стоя на тротуаре через дорогу.

Один солдат из колонны нагибается и, видимо, что-то поднимает. Нет, теперь я вижу, что остальные держат в руках посуду, а его чашка с металлической ручкой, видимо, выскользнула из рук на немощёную улицу, и содержимое – был это суп или просто вода? – выплеснулось на землю. В его движении попытка предотвратить несчастье. Кое-кто из товарищей развернулся в его сторону и молча наблюдает за происходящим. Что означает это событие для предельно истощённого солдата? Отдал ли ему позже кто-то из своих часть своего пайка? Куда вообще направлялась эта колонна? В организованный лагерь для военнопленных или на верную смерть? Донесения об обращении вермахта и других нацистских служб с советскими военнопленными не сулят ничего хорошего.

Вместе с Еленой и Алексеем я иду по той самой улице, где стоял Карл. За все эти годы, а их было как-никак 73, она почти не изменилась. Лишь два дома не устояли перед советским послевоенным строительным бумом (или перед бомбардировками Второй мировой?). Деревья – судя по листьям, это липы – теперь выше домов и в жаркие дни вроде сегодняшнего дарят спасительную тень, приглашая на прогулку. Нижние этажи заняли салоны сотовой связи, канцелярские магазины, кафе, рестораны и другой мелкий бизнес, ставший сегодня привычным. На месте отсутствующих домов появилась довольно уродливая площадь с ржавым фонтаном и грязно-бирюзовой чашей, разрушающая общее впечатление почти музейного места.

Амбиции Алексея – разыскать точное место, откуда дед сделал фотографию Михайловской улицы. Для меня это не так уж и важно, я хочу проникнуться атмосферой места, пропитанного общей и частной историей, побродить и сделать несколько снимков повседневной жизни сегодняшнего Житомира. И всё-таки я включился в игру: мы стоим на обочине, склонившись над планшетом и анализируя единственную фотографию Карла. Прохожие приостанавливаются, оглядываются на нас, перешёптываются и идут дальше, унося с собой пакеты с покупками. Полуденная жара в конце мая 2014-го неумолима.

«Чуть-чуть дальше. Нет, нет! Это не может быть здесь: окна на фото полукруглые, а эти совсем прямые. Но посмотри на балкон, там, наверху, разве у него не такие же переплетённые перила? Да, точно! Здесь! Именно здесь он и должен был стоять!»

Теперь и Алексей совершенно расслаблен и счастлив, особенно когда я говорю, что никогда бы не нашёл точного места без него. Мы доходим до конца Михайловской, а потом бредём (я и Елена со стаканчиками ванильного мороженого) назад к машине.

Меня накрывает странная пустота. Я только что побывал там, где 73 года назад мой дед снял на камеру советских военнопленных. Я стою (возможно!) ровно на том клочке земли, где стоял он. Я, в общем-то, получил то, что хотел, связал абстрактную реальность фотографии, которую нашёл в дедовских документах, с конкретным настоящим запечатлённого на ней места. Но в чём смысл? Что мне это даёт?

Я вновь глубоко сомневаюсь в правильности выбранного подхода. Мне что, мало своих проблем? В моём времени? В моей жизни? Настолько, что я занялся жизнью деда и его поколения? Затихший и погружённый в себя, я сижу на заднем сиденье Алексеевой «тойоты», пока мы выбираемся из Житомира, ориентируясь по трамвайным путям. Мы почти покинули город, за окном похожие на дачи пригородные посёлки с маленькими, любовно ухоженными садами, но вдруг слева от нас мелькает звезда Давида на входе на житомирское еврейское кладбище. Не попросить ли Алексея остановиться? Обязательно ли еврейское кладбище к посещению здесь, в городе, где немецкие оккупанты уничтожили почти всех евреев?! Мне не по себе: в моём сознании политически верное чувство ответственности ведёт неустанную борьбу с ностальгической инерцией жаркого майского дня. Да и, с другой стороны, могу ли я снова просить Алексея остановиться? В конце концов, у него семья и он хочет быть дома вовремя. Следует ли мне, в самом деле, и дальше нагружать Алексея и Елену нашими немецкими травмами? Пока я мучаюсь, кладбище исчезает из зеркала заднего вида. Я увильнул от посещения еврейского кладбища в Житомире.

Два следующих пункта нашей программы – идея Алексея. Посещение бункера Гиммлера и немецкого военного кладбища. Они оба были частью гитлеровского комплекса «Вервольф», строительство которого началось осенью 1941-го, то есть после пребывания здесь Карла. Из Житомира мы отправляемся в сторону Винницы, она расположена южнее, за Бердичевом. Несколько раз нам приходится спрашивать, где находится бункер Гиммлера, фюрера СС и ответственного за Холокост: указателей нет. Мы проезжаем тёмные высокие ели и берёзы и сворачиваем в смешанный лес – Хегевальд, как называли его немецкие оккупанты. По дороге сюда в маленьком посёлке нам рассказали, что бункер стоит на бывшем советском аэродроме: «Метров через сто, за небольшой берёзовой рощей, резко сверните направо, на грунтовую дорогу, там и увидите бункер», – сообщает парень в чёрной майке с золотым крестом, намывающий свою тюнингованную «Ладу-Самару» с задним спойлером.

С третьей попытки мы вроде бы оказываемся на верном пути: в окружении густого леса и самостроенных деревянных бараков в центре небольшой площади стоит некогда внушительное административное здание (времён аэродрома или это всё же нацистская постройка?). Но отыскать бункер никак не удаётся. Мужчина лет пятидесяти с трёхдневной щетиной, одетый в винно-красный спортивный костюм, красит металлическую дверь красной антикоррозийной краской. Он снова и снова обмакивает лохматую кисть в обрезанную пластиковую бутылку. Парень лет двадцати – по всей видимости, его сын – стоит рядом и явно хочет найти применение своим скудным знаниям английского: «Hello! Where are you from?» – «I’m from Germany» – «Ah, Germany, interesting»[13]. Алексей спрашивает, то ли это место, и если да, где же знаменитый бункер, «ставка Гиммлера». Человек с кисточкой поднимает руку (краска при этом капает на пыльную землю и ему на куртку) и указывает на неприметный барак: «Там!» Теперь мы замечаем поросший мхом бетонный куб метра четыре в высоту и, может быть, пять в ширину. Местные строители воспользовались его прочной внешней стеной и облепили бункер постройками из дерева, гофрированного железа и строительного мусора, сделав его почти полностью невидимым. Симпатичный способ дематериализации «несокрушимых» бетонных стен почти метровой толщины. С обратной стороны бункера, в метре от земли, расположен бирюзовый люк с запорным колесом, напоминающий люки из фильмов о подводных лодках. От человека в спортивном костюме мы узнаём, что административное здание, стоящее на поляне, тоже было частью немецкого квартала. Попытка обследовать территорию дальше (за бункером находится ещё одно большое здание с остроконечной крышей) заканчивается тем, что нас прогоняет целая стая полудиких собак со свалявшейся шерстью. «Они опасны?» – спрашиваю я у человека с кисточкой. «Без понятия», – лаконично отвечает тот, стоя по другую сторону площади.

Польза от путешествия к бункеру Гиммлера кажется мне весьма ограниченной. На обратном пути, не доезжая до моста через реку Гуйва, мы сворачиваем налево и останавливаемся перед кладбищем площадью около половины гектара. Оно огорожено стеной не выше колена. Девять гранитных стел в человеческий рост с обеих сторон плотно исписаны именами погибших немецкого происхождения. По моим осторожным оценкам, это тысячи имён. Немного в стороне, под деревом, отдыхают две молодые женщины. Рядом стоят газонокосилка и прислонённые к стволу садовые инструменты. Женщины улыбаются, оживлённо болтают, доставая из пакета вареники, – поздний обед.

Мы не задерживаемся. Мне не по себе среди этих братских могил. Не потому, что меня шокирует присутствие тысяч мёртвых, точнее их останков, но потому, что я никак не могу избавиться от гнетущего чувства, которое одолевает меня здесь: тысячи преимущественно молодых мужчин погибли за преступный режим. Тысячи молодых немецких мужчин, несмотря на свой возраст, успели принести столько горя. Мне стыдно за своё происхождение – здесь, на этом аккуратном, ухоженном немецком кладбище в украинском Житомире.

Мы молча едем по хорошей дороге – назад в город-герой. Я прощаюсь с Еленой и Алексеем, передаю Павлу пожелания скорейшего выздоровления и беру такси в аэропорт Борисполь.

Несколько дней спустя в почте обнаруживается письмо от Константина из Ирпеня. Я переслал ему фотографии деда – по крайней мере, те, что, на мой взгляд, могли быть сняты во время «русской кампании» – и попросил ещё раз посмотреть, не узнает ли он что-нибудь. И Константин действительно узнал – монастырь Кармелитов Босых в Бердичеве. К письму он прикрепил вордовский документ с фотографиями разных десятилетий прошлого века, а также русскоязычный текст об истории монастыря. На фотографии Карла – это становится ясно, когда я сравниваю её с присланными довоенными изображениями – видны разрушения: главная башня лишилась стропил, боковая, меньшего размера, наполовину разрушена. В приложенном тексте содержатся пояснения: во время Второй мировой войны Мариинский костёл сильно пострадал, в 1941 году пожар уничтожил икону Пресвятой Девы Марии и монастырские постройки. Я горячо благодарю Константина за отправленные материалы и одновременно выражаю сожаление, что этот значимый монастырь – согласно тексту, главная достопримечательность города – был уничтожен моими предками.

Два дня спустя Константин отвечает: «Дорогой Маттиас, я хотел бы добавить, что монастырь был разрушен пожаром, который случился до начала войны. Эту информацию я нашёл в интернете. Но всё равно очень жаль…»

Читая письмо Константина, поначалу я, конечно, испытываю облегчение, но потом у меня возникают сомнения: я раздумываю, не следует ли ещё раз проверить, что это был за пожар. Я гуглю, просматриваю украинские и русские сайты, читаю страницу за страницей, но не нахожу никакой дополнительной информации о пожаре – ничего, что бы подтвердило или опровергло версию Константина.

Что ж, пусть будет так, мне следует верить Константину. Но я не могу избавиться от ощущения, что он мог написать это только для того, чтобы успокоить меня.

По дороге в Житомир

Киев

Железнодорожный мост в Ирпене

Посетители экскурсии выходят из дота

лежит в тисках у полей

пожравшая ландшафт сельхозпустыня, свекольная степь, пшеничномонотонность

красный кирпич, клинкер, фахверк

колдобины, ямы!

наша-деревня-должна-стать-прекрасней[14]

безлюдье и запустенье

огромные тачки-членомерки

шальные подростки на остановке

пивные банки опустошены

на входе в клуб мопеды и чопперы, лисьи хвосты на рулях

мясная лавка закрыта, асфальт в облупившейся краске

стрелковый союз, пожарная команда и вечная память героям в граните

поднятие флага и «у нас был товарищ»[15]

переулок у школы, здесь жила моя первая,

а метров через сто – моя бабушка

киоск – пьянчуги у прилавка, кюммерлинг с пивом

я ворую сладости – копеечный «салино» – из круглых пластиковых банок «харибо»[16]

пластмассовые лейки на кладбище стоят весенне-зелёные

здесь лежит урна с прахом Анны, а рядом – все прочие

Тбилиси, 18 января. В этот день 100 лет назад родился Арно Шмидт. Шмидт бежал от мира, искал уединения – и нашёл его в Люнебургской пустоши, в небольшой, на 150 жителей, деревушке Баргфельд. Поселившись в маленьком деревянном доме на окраине, он первым делом огородил свой участок и установил деревянные ворота, сделанные по его эскизам. Но обзаводиться звонком не стал. Позже он обсадил забор растениями, чтобы защититься от взглядов чужаков. «У хорошего писателя не должно быть ни друзей, ни религии, ни родины», – говорит Шмидт в одном из интервью. Баргфельд расположен ровно в 60 километрах к северу от деревни, где находится парикмахерская моего деда. В фильме, посвящённом столетию писателя, стремление Арно Шмидта к уединению и поиски собственного убежища представлены как следствие изъянов его характера и работы, постепенно поглотившей творца. Я утверждаю, однако, что есть ещё одно обстоятельство, которое может послужить объяснением.

На фотографии мужчина и пять женщин. Старшая бойко развернулась к камере и гордо выпятила грудь. Остальные стоят спиной к окну и улыбаются. Мужчина в белом халате с ручкой в кармане, как будто слегка оттеснённый, одобрительно смотрит на бойкую. На женщинах парикмахерские фартуки, юбки ниже колен, плотные нейлоновые чулки телесного цвета и открытые туфли. Слева умывальник, на стене над ним висит прейскурант в рамке. На фотографии салон Карла Крюгера, согласно надписи на обороте, снимок сделан в 1960 году. Кем? По какому поводу? Возможно, это фото на память закончившему практику стажёру?

В салоне деда был большой прямоугольный дамский зал и квадратный мужской, вполовину меньше. К ним примыкала небольшая каморка, где работницы и стажёры переодевались и отдыхали во время перерывов. Все называли её камбузом. Расчёты велись в небольшой прихожей с плиточном полом в чёрно-белую шахматку. Слева от входа виднелась задняя сторона уличной витрины, а справа стоял старый прилавок из массива дерева с кассовым аппаратом. К прилавку примыкала современная, обитая белым шпоном витрина со стеклянными полками и пёстрым ассортиментом кремов, гигиенических принадлежностей, косметики и даже перевязочных средств – рудимент средневекового представления о цирюльнике, который в те времена был ещё и врачевателем. За витриной высились доходящие до самого потолка шкафы с раздвижными стеклянными дверцами, в них тоже хранились товары. На снимке, который я рассматриваю, видны стеллажи с зубной пастой, тюбиками с кремом для бритья, средствами для укладки и жидкостью для снятия лака. Слева от шкафов вход в мужской зал (я не помню, чтобы там была дверь). Справа, у стены напротив входа в женский зал, ещё несколько шкафов тёмного дерева. В нем хранились инструменты, запчасти и средства для мужской стрижки и бритья. В центре, перед огромным зеркалом с консолью, стояло парикмахерское кресло.

Когда за работу принимался дед, он усаживался на вращающийся металлический табурет с винно-красным сиденьем из искусственной кожи или на гораздо более старый – деревянный, круглый, с тёмно-зелёной обивкой. До последнего в деревне находились мужчины, которые не отказывали себе в удовольствии побриться у него. В основном это были старики с увядшей кожей и седой щетиной, их внешность несла отпечаток работы в сельском хозяйстве или на ближайшей фабрике. Карл брал кожаный точильный ремень и сверху вниз размашистыми движениями проходился по нему бритвенным ножом. Один конец ремня он держал в левой руке, а другой зажимал между плечом и подбородком. Затем, чтобы заточить вторую сторону лезвия, он проделывал то же самое в другом направлении, снизу вверх. После пяти-шести таких взмахов он пробовал лезвие пальцем. Когда оно становилось достаточно острым, откладывал бритву в сторону, брал мыльницу, кисть и вспенивал мыло. При этом Карл не забывал удерживать зрительный контакт, расспрашивал о самочувствии, уважаемой супруге и детях, доставляя удовольствие клиенту, который чаще всего приходил не только и не столько для того, чтобы избавиться от надоедливой растительности на лице, но для того, чтобы посплетничать. Затем Карл брал визави за подбородок, подтягивал голову к себе, чтобы она упиралась в подголовник кресла, обматывал бумажную ленту вокруг шеи, накидывал пеньюар, закреплял его сзади и отгибал оставшийся снаружи воротничок. Теперь кисточка покрывала пеной седую щетину, а острое лезвие принималось её скоблить. В соседнем зале жена Карла в лиловом парикмахерском халате обслуживала дам, ей помогали два или три стажёра и одна штатная сотрудница. В правой части женского зала располагалась зона ожидания с красными, обтянутыми искусственной кожей креслами, рядом с ними стоял столик с журналами «Круга чтения»[17] – «Дас нойе Блатт», «Ди Бунте», «Фрау им Шпигель», «Дер Штерн» и самый низкопробный – иллюстрированный «Гала», который освещал почти исключительно жизнь высшего света, королевских семей, звёзд радио и телевидения. Ожидающие своей очереди клиентки тем не менее читали журналы с большим удовольствием. Каждые две недели «Круг чтения» забирал прочитанные журналы и заменял их на новые…

Слева от прохода, ведущего к кассе и мужском салону, были оборудованы ещё два рабочих места: настенные умывальники, круглые зеркала в белых пластиковых рамах (одно из этих зеркал висит сегодня в моей спальне здесь, в Тбилиси). Ещё пять точно таких же мест располагались на противоположной стороне. Одно из них, со свободно стоящей или реверсивной мойкой, предназначалось для процедур посложнее, вроде перманентной завивки или окрашивания. Два или три сушильных колпака свисали с потолка на длинных выдвижных кронштейнах. В женском зале дела шли очень хорошо, я не помню, чтобы зона ожидания когда-то пустовала. Именно здесь зарабатывались настоящие деньги. Из прейскуранта, оставшегося мне в наследство от деда-парикмахера, известно, что 1 апреля 1981 года «химическая завивка = био = долговременная укладка с “Голдвелл” = перформ» стоила 40 дойчмарок, бритьё – 2,5 дойчмарки, детская стрижка – от 6,5.

Несмотря на то что парикмахерская (уступка традициям того времени и сельскому укладу) называлась «Салоном Карла Крюгера», фактически супруги были равноправными партнёрами. Пусть бабушка не получила парикмахерского образования, но дело принадлежало её семье и было открыто ещё в 1906 году, так что Карл был пришлым, чужаком, породнившимся с семьёй человеком, новым и в деревне, и в салоне. Невзирая на это, для внешнего мира собственником был он: хозяином должен быть мужчина, так заведено.

1 сентября 1945 года, за четыре дня до своего 31-го дня рождения, Карл подписал договор об аренде парикмахерской и совместном использовании прилегающей к ней квартиры. Хозяйкой была тёща, которой он был вынужден выдать договорное заверение: «Вещи, находящиеся в арендуемом помещении и принадлежащие арендодательнице, остаются в её собственности». Далее говорится о том, что «изменения и дополнения к настоящему договору действительны только в том случае, если они оформлены в письменном виде и подписаны обеими сторонами». До чего же формально подобные вопросы решались между членами семьи. Арендованы были: «Комната и мужской и женский залы, предназначенные для осуществления парикмахерской деятельности. Годовая арендная плата составляет 840,00 рейхсмарок […] Кроме того, совокупная плата за гостиную, спальню, кухню […] составляет 120,00 рейхсмарок». Итого, 960 рейхсмарок в год, что сегодня соответствует примерно 3 360 евро или 280 евро в месяц за парикмахерскую и совместное пользование квартирой. Вопреки формальной стилистике договора, сделка весьма выгодная. Тесть Карла умер в августе 1944-го, так что парикмахерская стояла без хозяина уже целый год. Для Карла это был шанс войти в дело. Сам он, тяжело раненный, только в июле того же года освободился из госпиталя для военнопленных в Ютербоге, откуда, согласно семейной легенде, пешком вернулся в деревню.

Мне трудно понять, откуда после стольких лет войны, Восточного фронта, тяжёлых ранений и советского лагеря у Карла оставались силы, которые он сумел применить в новых условиях. Было что-то компенсаторное в том, как в 31 год он ринулся реализовывать себя и создавать свой маленький мир – салон Крюгера. Вся невостребованная в дни войны созидательная энергия теперь находила выход: в воздухе витал дух оптимизма – быть самому себе хозяином, больше не подчиняться приказам, жить без навязанного распорядка дня… я не думаю, что моё поколение способно представить, каким освобождающим было это чувство. Создаваемый им отдельный космос был довольно ограниченным, изолированным: уход в приватное, попытка отделить свой маленький мир от большого внешнего. Но об этом мы уже говорили.

Самое стойкое воспоминание о парикмахерской – резкий, пьянящий запах лака для волос в женском зале. А ещё то красное коктейльное кресло в уголке для ожидания и, конечно, фрау Криг – постоянная клиентка, что брала меня на колени, и мы вместе разглядывали яркие картинки в женских модных журналах от «Круга чтения»: «Посмотри-ка сюда, какие же у неё прекрасные волосы! Вот на такой женщине ты когда-нибудь женишься». Ещё я помню блестящие чёрные волосы фрау Шерфельд, которую записывали на повторный приём, потому что в её случае окрашивание и завивка занимали слишком много времени. Щипцы нагревались на спиртовой горелке, и, когда желанные локоны были почти готовы, пахло подпалёнными волосами. В детстве этот запах и невероятно длинная иссиня-чёрная копна будили во мне мрачные фантазии, будто фрау Шерфельд явилась из фильма про вампиров. Запах подпалённых волос и по сей день вызывает у меня ассоциации с фрау Шерфельд. Красота подразумевает опасность.

Дорогие причёски позволяли себе не только женщины. Человек с необычным именем Магнус еженедельно посещал Карла, чтобы уложить волосы в стиле декадентских двадцатых годов. Он никогда не приходил в обычные часы работы: это было неловко, ведь «холодную волну» делали только в женском зале и приспособлениями для дамских причёсок, а ни один «нормальный» деревенский житель туда бы не пошёл. Женский зал был миром женщин, даже мальчиков стригли исключительно в мужском. Но когда женщины уходили, приходил Магнус. Карл завивал и обильно напомаживал его необычайно длинные волосы. Магнус прилагал большие усилия, чтобы выглядеть особенным и не стать одним из этих крестьян. По сути, он был просто павлином. Но дедушка, как правило, принимал своих клиентов такими, какими они были, и всегда обслуживал Магнуса отдельно и с особым почтением. Он не допускал, чтобы в парикмахерской о клиентах прозвучало хоть одно дурное слово (перед телевизором после работы – другое дело). Профессиональная этика, рыночный интерес и базовые принципы? В некотором смысле. Пожалуй, это сродни его лояльности СвДП – Свободной демократической партии. Он без сомнений отдавал свой голос либерал-демократам: на то он и предприниматель, чтобы голосовать за партию предпринимателей. А для владельца парикмахерской клиент всегда прав. В то же время базовый принцип незатейливого либерализма СвДП совпадал с личными убеждениями Карла: «Каждый волен быть счастливым на свой манер». Эту фразу, приписываемую Фридриху Великому, он охотно и регулярно цитировал. Отгородиться, а другим позволить быть другими – всё это хорошо вписывается в общую логику. Освобождающий образ мыслей – предоставить свободу другим, чтобы тебя самого оставили в покое.

Я разглядываю уличную витрину салона, держа в руках фотографию начала шестидесятых. Снимок можно датировать благодаря выставленным в витрине товарам для ухода за волосами. Центральное окно обрамлено двумя панелями, покрытыми эмалью, стилизованные женские головки, над ними игривая, пожалуй, даже слишком, беспокойная надпись «Велла», а внизу странный неуклюжий слоган: «Модные прически – “Колестон” – косметика для окрашивания – “Колестрол” – уход за волосами. Салон Крюгера». Слева от витрины и вывески стоял неприметный серый автомат по продаже презервативов фирмы «Фроммс»: «Скажет девушка “Пойдём” – не забудь с собою “Фромм”» – таким был слоган лидера рынка пятидесятых. Презервативы можно было купить и за прилавком, точнее сказать, из-под прилавка. «Что-нибудь ещё для джентльмена?» – заботливо осведомлялся Карл, рассчитываясь с мужской частью своей клиентуры. Об этом мне рассказывает мама. Я изумлён, потому что считал деда гораздо более чопорным.

«2 октября парикмахерская Карла Крюгера отметила свое 50-летие. После реконструкций и расширений последних лет салон состоит из большого женского зала, в котором работает владелица Тони Крюгер с четырьмя помощницами, и зала для мужчин. Помещения отвечают самым современным требованиям и, помимо прочего, оснащены современной системой вентиляции, благодаря чему производят впечатление почти городское», – пишет местная газета 4 октября 1956 года.

За день до этого в помещении местной закусочной проходил показ мод. Кто знает, возможно, Крюгеры приурочили его к своему юбилею. Карл делал причёски моделям, которые на самом деле моделями не были, в том числе моей шестилетней маме: она вышла на подиум девочкой-цветочницей. На одном из снимков, сияя от счастья, она улыбается своей маме, которая сидит прямо на подиуме. У маленькой мамы модная стрижка бубикопф, чёрные лаковые туфли, белое платье, в руках она держит корзинку, полную цветочных лепестков. На другом снимке она в той же одежде, но в компании пары молодожёнов. Рядом с ней идёт ещё одна цветочница, чуть постарше. Мама едва не кричит от радости, а её бабушка, вся в чёрном, с собранными в пучок седыми волосами, с удивлением смотрит на внучку. Лишь от немногих фотографий из архива деда исходит такая радость жизни. Они пропитаны оптимизмом пятидесятых.

Карл в тёмном костюме в тонкую светлую полоску сидит на стуле в левой части снимка. На лацкан он приколол круглую эмблему Имперского союза инвалидов и участников войны. Галстук завязан неровно. Он гордо смотрит в объектив, взгляд направлен немного вверх. За его спиной стоит жена, нарядная, в чёрном вечернем платье, а рядом, на полу и на маленьком табурете, лежат бесчисленные букеты цветов, из одного торчит картонный лавровый венок, обрамляющий юбилейную дату. Есть и ещё одна фотография с тем же сюжетом, но там всё наоборот: море цветов – слева, юбиляры – справа. Значит, один из снимков был отзеркален. Моя бабушка стоит позади мужа прямая как свечка, с серьёзным лицом, её гордость тоже вполне очевидна. В 1956 году кое-что уже было достигнуто, худшее осталось позади, дела в салоне шли хорошо, наступила новая эпоха, реальность Федеративной Республики. У власти находился второй кабинет Аденауэра, фаза консолидации, экономическое чудо. Два квадратных чёрно-белых снимка воплощают идею успешной модернизации. Они будто взяты из рекламного каталога парикмахерского бизнеса. Всё до мельчайших деталей соответствует дизайну поздних пятидесятых. Журналист был прав в своих оценках: салон и правда выглядел «почти городским». Сюда были вложены большие деньги, и, кажется, бизнес действительно процветал. В каталоге, изданном к выставке достижений и показу мод в 1950 году, упомянуты ещё три местных парикмахерских, но десять лет спустя у Тони и Карла уже не было серьёзных конкурентов. Клиенты приезжали к ним из соседних деревень, да что там – со всего района. Салон Крюгера приобрел известность благодаря высокому качеству и современной атмосфере, а Карл достиг своих профессиональных целей.

Ещё несколько альбомных страниц – и фотографии становятся цветными: семидесятые. Мама в голубом трикотажном пуловере с короткими рукавами подстригает огненно-рыжие волосы мальчишке лет четырёх. Должно быть, это я. А вот бабушка накручивает на влажные волосы клиентки бигуди для химической завивки, в зеркале видно деда и вспышку его «Инстаматика». На третьей фотографии мы – одна из сотрудниц, бабушка и я – сидим в зоне ожидания женского салона, все трое в хорошем настроении. Фотография, должно быть, сделана во время карнавала. Бабушка с окладистой бородой и в парике с лысиной держит в руке бокал шампанского. Я в образе индейца с повязкой на голове и настоящим фазаньим пером.

В доме бабушки и дедушки стояла коробка, полная париков и фальшивых бород, которые, вероятно, были сделаны для театральных представлений. Или это были пробные экземпляры, изготовленные стажёрами, которые обучались в салоне постижёрскому мастерству? Время от времени к нам приходил охотник и продавал подстреленного фазана, отсюда и перо. Помню, как за воскресным поглощением птицы нас регулярно предостерегали от проглатывания дроби, которая порой всё ещё застревала в мясе.

В 1968-м и 1969-м на свет появились первые внуки, в 1972-м и 1978-м ещё двое. Успешные предприниматели стали бабушкой и дедушкой. Порой из-за болезни дочери и в силу того, что младшие внуки жили в том же доме, им приходилось брать на себя заботу о них. Постепенно новая роль стала не менее важной, чем собственное дело.

Главе гильдии парикмахеров Пайне

Георгу Роде

Кантштрассе, 29

315 Пайне

Уведомляю Вас, что с 27 марта 1982 года я прекращаю парикмахерскую деятельность, а с 31 марта 1982 года хотел бы выйти из состава гильдии парикмахеров Пайне и окрестностей.

Прошу принять к сведению.

С наилучшими пожеланиями, Ваш коллега Карл Крюгер

В общем-то, это был конец традиционного семейного предприятия. Никто из членов семьи не возглавил салон, а арендаторам не удалось удержать прежний уровень. Оглядываясь назад, я удивляюсь, что ни я, ни мой брат даже не думали о том, чтобы стать парикмахерами. Мы оба охотно учились, а ремесло нас не интересовало. Преемницей видели мою мать, но в силу уже упомянутых проблем со здоровьем до этого так и не дошло. Вероятно, Карлу было тяжело принять тот факт, что план так и не сработал.

В папке с письмом в гильдию парикмахеров сохранилась записка, в которой Карл перечислил все организации, которые намеревался покинуть в связи с закрытием дела. Помимо фонда страхования от огня, гильдии парикмахеров, районного объединения ремесленников, общины, профессионального союза, электроэнергетической компании «Хастра» и ремесленной палаты, упомянуты самые разные объединения и союзы – общество поддержки народных праздников, союз птицеводов, пожарная охрана, спортивный клуб и хоровые общества «Гармония» и «Радость пения». Крюгеры были деловыми людьми и состояли в обоих хоровых обществах – Тони в одном, а Карл в другом. И не потому, что любили петь. Нет, всё это было средством достижения цели – лояльности клиентов. Рядом с названием каждой организации Карл сделал пометку, когда именно он послал заявление о выходе. Всё было готово к официальному закрытию в марте 1982 года. Ни одного лишнего дня членства или, что ещё хуже, оплаты взносов.

Салон Карла Крюгера

«Карл Крюгер. 7.11.1987» – выведено на крышке ведёрка со стиральным порошком. И на черенке метлы, и на банке кукурузы, и на картонной упаковке с шестью бутылками светлого «Йевера». Всюду стоят имя владельца и дата приобретения. Синяя ручка, крючковатый почерк. Продукты аккуратно расставлены на белых металлических полках в маленькой кладовке и на деревянных полках погреба. Запасы. Мало ли что. Мы потешаемся над этой чудаковатой привычкой – подписывать всё подряд. Это тем более смешно, когда хозяйство общее. Как в коммуналке, где один сосед боится, что другой, скажем так, по ошибке воспользуется его пеной для бритья. Мания Карла вызывала раздражение – прежде всего, у моих родителей, которые считали его поведение знаком недоверия. Очевидно, привычку к складированию и маркировке Карл приобрёл в частях снабжения 71-й пехотной дивизии. По-видимому, регистрация поступающего продовольствия, размещение на складах и учёт входили в его обязанности. Тот, кто однажды испытал, что значит не иметь достаточного количества еды, получать паёк, тающий с каждым днём, голодать, как это было, например, в русскую зиму, тот до конца жизни не сможет спокойно относиться к продуктам. Послевоенное поколение, выросшее в изобилии времён экономического чуда, вряд ли способно это понять. Моё поколение – упитанное и сытое – может разве что усмехнуться.

Я разглядываю коробки. Точнее, их фотографии, сделанные отцом и присланные мне в далёкий Тбилиси. Всего на снимках тринадцать коробок – семь сигарных из тонкого дерева, четыре картонных (они побольше и, кажется, все из одной архивной системы), бежевая с крышкой и прозрачная пластиковая. Почти все подписаны, иногда надписи выведены прямо на передней стенке или крышке, иногда – на бумажных этикетках.

Четыре большие коробки снабжены металлическими ручками, наверное, чтобы доставать из специального шкафа. На трёх из них розовые этикетки, ещё на одной – жёлтая. Надписи такие: «Водопровод», «Лампочки», «Гвозди», «Хозяйство». На ящиках из-под сигар читаю: «Запчасти (машинки для стрижки)», «Ножницы заточенные», «Инструменты на заточку» и просто «Расчёски». Меня озадачивает прозрачная пластиковая коробочка: напоминает упаковку «Ферреро Роше», но на крышке гравировка с изображение паутины и её создателя. Ниже надпись «С пауком», помещённая в круг, скорее всего, логотип какой-то фирмы. Поиск в интернете ничего не даёт, если не считать альбома неизвестной мне готической группы из Нижней Баварии. Всё проясняет телефонный разговор с мамой: «Это сетки для волос – хорошие, тонкие сетки-паутинки, бабушка их постоянно носила». Что ж, снова парикмахерские принадлежности.

Я спрашиваю вдогонку: «Откуда у дедушки ящики из-под сигар, разве он их курил?» Сам я этого не помню. «Нет, – говорит мама, – он продавал сигары в салоне, в основном короткие, недорогие. Продавал крестьянам, которые приходили бриться. Сам-то он курил только сигареты». На сигарных ящиках сохранились этикетки: «Сигары № 51 Фельфарбен 40 пфеннигов за штуку», «Шпарзин Фельфарбен», «Лебенсштерн» и (эти, вероятно, были куплены ради названия) «Сигары Крюгер 50 штук». Дорогих здесь нет, в основном дешёвые, с покровным листом неровного цвета, что многое говорит о тогдашних курильщиках. Жители деревни – давным-давно обосновавшиеся здесь крестьяне, семьи ремесленников и (всё чаще) рабочие, которые постепенно съезжались поближе к доменному производству. Ни старожилы, ни приезжие богачами не были.

Бежевую коробку, не имеющую отношения ни к сигарам, ни к архивам, фотограф запечатлел трижды как нечто особенное. «Элида Лаванда. Интенсивный аромат. Лавандовое мыло, наполненное благоухающей свежестью» – рекламный слоган на внутренней стороне картонной крышки более или менее искусно обрамляет иллюстрацию пятидесятых годов, помещённую в центр композиции: розовый дамский веер, голубой конверт (с печатью в виде розового сердечка!), зелёный ридикюль (не то косметичка, не то сумочка), пара синих перчаток с длинными пальцами, медальон в золотисто-жёлтой рамке с чёрным силуэтом аристократа и букет лаванды, перевязанный жёлтой лентой. Что за времена! В наши дни подобными картинками покупательниц не прельстить.

Некоторые коробки всё ещё хранят то, что обещано. В «Инструментах для заточки» лежат старые проржавевшие ножницы, три пары для стрижки и одни для филировки. По соседству, в коробке для уже заточенных, ещё четверо ножниц и всевозможные запчасти, в том числе металлические и пластмассовые насадки от машинок для стрижки волос и другие мелочи для ремонта и обслуживания последних. В сигарной коробке «Атлантик 25» хранятся три больших прямоугольных куска хозяйственного мыла фирмы «Лунс». На лицевой стороне выдавлена надпись: «ЛУНС ИДЕАЛЬНОЕ МЫЛО», а на обратной – «ГАРАНТИРОВАНО БЕЗ ВРЕДНЫХ КОМПОНЕНТОВ». «Вот как, должно быть, выглядело мыло, которые нацисты делали из костей убитых узников концлагерей» – спонтанная мысль, за которую мне тут же становится стыдно, и я гоню её, но при взгляде на мыло чувствую, что она снова одолевает меня. Впрочем, эти куски могли быть изготовлены на фабрике в Вуппертале ещё раньше: «Между мировыми войнами потребление хозяйственного мыла достигло рекордных показателей. В ванных комнатах чистоту обеспечивали торговые марки “Тевтония”, “Идеал”, “Бармения”, “Рейнская русалка”, “Эльбская русалка” и “Купальщица”», – сообщается на сайте компании.

Но вернёмся к пластиковой коробке с пауком. В ней хранятся инструменты и нитки для изготовления париков – два держателя крючков для тамбуровки, две иглы для накалывания волос, напёрсток (полый металлический цилиндр с сужающимся концом, который вполне можно использовать как гитарный слайдер), по две катушки ниток для тресс и обычных швейных.

Парики и шиньоны изготавливали для пожилых женщин, чьи волосы редели с возрастом, а также для всех, кто страдал от выпадения. Большим успехом пользовались шиньоны: их заплетали, завивали, скручивали и крепили к собственным волосам, часто в виде пучков и узлов на затылке. Кроме того, Карл – единственный человек в салоне, овладевший искусством создания париков, – делал их для показов мод и украшения собственной витрины.

В бежевой коробке из-под лавандового мыла тоже оказались парикмахерские принадлежности – две ручные машинки и набор из шести насадок для стрижек разной длины. Дочь Карла, моя мама, успевшая поработать в салоне, говорит, что ручные машинки не пользовались особым успехом. Если зубчики на насадке не были идеально отшлифованы, они так цепляли волосы, что дело доходило до крика. Кроме прочего, в коробке нашлась кисточка из натуральной щетины с деревянной ручкой, логотипом «Шварцкопф» и надписью «Кисть для фиксации». Строго говоря, в этой коробке ей не место: такие кисточки – часть инструментария химической завивки, ими наносили фиксирующий раствор после накручивания волос на бигуди. Кисточка изрядно потрёпана и давным-давно отслужила свой срок. Думаю, Карл использовал её, чтобы содержать в чистоте насадки для машинок.

В коробке с надписью «Лампочки» хранятся инструменты для ремонта велосипедов. Покрытый ржавчиной чёрный насос, гаечные ключи всех размеров и типов, всевозможные плоскогубцы, тюбик со смазкой для цепи, отвёртки и ножницы для разделки птицы, густо покрытые патиной (понятия не имею, как они сюда попали). Этот ящик мне хорошо знаком, ведь он был нашим, общим, здесь хранились инструменты, которыми мы, Карл и я, пользовались вместе. Ремонт велосипедов – одно из занятий, сблизивших нас. Добиваясь идеальной регулировки боковых колёс, он возился ещё с моим 24-дюймовым детским велосипедом. Позже я начал таскать домой покорёженные велики с местной свалки. Мы садились – Карл на низкую деревянную скамейку, а я на траву – и начинали собирать новое, рабочее транспортное средство из трех-четырёх развалин. Всё, что могло пригодиться, мы либо использовали для сборки нового, либо отправляли в подвал, на наш импровизированный склад запчастей. Фары, динамо-машины, звонки, обода, втулки, подшипники, задние фонари, сиденья, рули, крылья – всё аккуратно откручивалось и использовалось повторно. По мере взросления (половое созревание наступило быстрее, чем хотелось бы деду) велопотребление только возрастало. Велосипеды из металлолома стали моим фирменным знаком: пока одноклассники получали на свои дни рождения дорогие гоночные модели известных фирм с 24 скоростями или и того больше, я сопротивлялся мейнстриму и неизменно ездил на велосипедах пятидесятых, сороковых и тридцатых (в основном на тех, что собирали неподалёку, на заводе «Пантер» в Брауншвейге, у них были удивительно красивые крылья). Я предпочитал покрывать их простой красной краской из баллончика, что отвечало моему беззаботному юношескому духу. Обычно велосипеды долго не служили, в основном потому, что я, к большому сожалению деда, обращался с ними небрежно. Один из тех красных был распилен на двадцать частей и разбросан по всей деревне – месть кого-то из сверстников за уже не помню какие мои безобразия. Как подтягивать конус, ухаживать за подшипниками скольжения, регулировать колесо – всему, что умею, я научился у Карла, а любовь к велосипедам сохранил до сих пор. Позже, когда учился в Брауншвейге, я разъезжал по окрестностям, работая велокурьером (вместо того чтобы изучать германистику и историю).

На фотографиях, присланных отцом, не хватает одной коробки – с запчастями, клеем и инструментами кукольного доктора (ещё одна дедова ипостась). Коробка как сквозь землю провалилась, в родительском подвале её уже не найти. Возможно, она стала жертвой маниакального стремления бабушки к воплощению идеи чистого листа. Перебирая содержимое чемодана с немногими оставшимися от них вещами, я, по крайней мере, нахожу руководство по ремонту кукол фабрики «Шильдкрёт».

На второй странице небольшого буклета «Кукольный доктор» синим по белому написано: «Инструкция содержит исчерпывающую информацию в словах и картинках о самом простом и практичном способе ремонта повреждённых КУКОЛ “ШИЛДЬДКРЁТ” с помощью соответствующих инструментов», и далее: «НАБОР ДЛЯ РЕМОНТА “ШИЛЬДКРЁТ” содержит инструменты и материалы, удобно разложенные в практично организованных отсеках, а также подробную инструкцию, что создаёт все условия для безупречного выполнения ремонтных работ». Итак, руководство было частью аптечки кукольного доктора. Но даже после просмотра иллюстрации на странице четыре я не могу вспомнить тот деревянный чемоданчик. Возможно, это было задолго до моего рождения.

В деревне Карл был известен тем, что чинил кукол местных девчонок. В пятидесятые и шестидесятые эти куклы делали не из неубиваемого барби-пластика, а из целлулоида: «Внимание! Будьте осторожны с целлулоидом = связующей массой, при попадании капель на голову или тело куклы возникают деформации. Используйте целлулоид = связующую массу экономно», – предупреждает инструкция из ремонтного набора.

При слишком грубом, небрежном обращении с целлулоидной куклой на её лице и теле появлялись повреждения, похожие на сколы на фарфоре. Сколы и трещины заделывали с помощью жидкого целлулоида, а чтобы он лучше растекался, его разбавляли ацетоном. С помощью жидкого целлулоида вставляли обратно и выпавшие глаза. Процедура требовала сноровки и терпения: «Вся поверхность выпавшего глаза покрывается прозрачным целлулоидом = связующей массой. После высыхания первого слоя (около четырёх часов) глаз покрывается целлулоидом = связующей массой повторно, но только с лицевой стороны. Затем глаз вставляется в глазницу изнутри, через отверстие в голове (на месте крепления шеи), с помощью инструмента для вставки глаз. Необходимо обеспечить выравнивание, чтобы получить естественный взгляд благодаря правильному расположению глаза». Текст проиллюстрирован кукольной головой, разрезанной в демонстрационных целях, с помощью «глазоустановителя» в неё крепится глаз. Всё это выглядит довольно анатомично и, честно говоря, жутковато.

Кроме прочего, матово-глянцевые целлулоидные куклы напоминают мне о фильме «Это случилось при свете дня», снятом по Дюрренматту в поздние пятидесятые. Девочка Гритли Мозер становится жертвой жестокого маньяка, сыгранного Гертом Фрёбе: он перерезает ей горло опасной бритвой. Гритли Мозер там выглядит ровно так, как целлулоидные куклы, которых ремонтировал дедушка.

Впервые я посмотрел фильм вместе с ним и помню, как от этого сходства с куклами по спине пробежали мурашки. В коричневом военном альбоме Карла есть фотография девочки лет шести с такой вот целлулоидной куклой в руке. Она стоит в саду у дома и улыбается фотографу (дедушке?!). Старик из фильма и старик в кресле в гостиной… Несмотря на привязанность и близость, между мной и Карлом тогда возникла дистанция, а в моём отношении к нему – неясный страх. Я испытывал чувство или, скорее, смутное ощущение, что как преступник из фильма входил в доверие и обманывал своих жертв, увлекая их в тёмный лес шоколадом и любезной улыбкой, так и у моего любимого деда могла быть другая сторона – тёмная, замешанная в массовых убийствах и истреблении людей. Сторона, которую он теперь хотел скрыть за образом милого дедушки. Я быстро отбросил эти мысли. Я буквально стыдился их. Но от фонового ощущения, связанного с ними, так и не отделался.

Он

Поднят воротник

Тёмно-серой куртки

Во времена перекрашивания старых велосипедов в красный мне в голову пришла странная идея – одеваться в длинные пальто. На эту мысль меня натолкнул упитанный одноклассник, метко прозванный Фетцо. Хотя его тяжёлое кожаное пальто уж очень напоминало одежду киношных офицеров СС, стиль всё равно казался мне крутым. Думаю, помимо Фетцо, меня впечатляли образы солиста «Айнштюрценде Нойбаутен», который тоже заигрывал с околофашистским стилем. Я знал, что в дедовском шкафу висят точно такие же пальто и что он больше их не носит. Попросить одно из них было проще простого. Мы с дедом поднялись на второй этаж их фахверкового дома, в маленькую комнату с узкой лестницей, ведущей на чердак. В красновато-коричневом ольховом шкафу хранились отправленные в отставку вещи.

Пальто было два. Чуть помедлив, Карл достал одно из них и предложил померить. Оно было великовато, к тому же мне гораздо больше нравилось другое, висевшее рядом на деревянных плечиках. На вопрос, могу ли я взять его, Карл ответил, что это особенная вещь и ему будет трудно с ней расстаться. Мы замолчали. Поколебавшись ещё немного, он снял с вешалки двубортное пальто (Карл называл его «йоппен») из плотного лодена с массивными бакелитовыми пуговицами, карманы были с клапанами, подкладка переливалась зеленовато-антрацитовым. Усевшись на комод для приданого, стоявший у шкафа, Карл положил йоппен на колени и рассказал, что в тридцатые он специально ездил в расположенный неподалёку районный центр, чтобы сшить пальто на заказ. Галантерейный магазин находился на Розенталлерштрассе, и молодой Карл дважды приезжал туда на примерку, поэтому пальто стало для него особенным. Большой роскошный универмаг принадлежал еврейской семье.

История пальто заинтересовала меня. Я спросил Карла, как же выглядел магазин, но главное, что случилось с его еврейскими владельцами – они были депортированы и убиты? Карл на мгновение задумался, поправил очки и ответил: «В какой-то момент они пропали, и во главе бизнеса оказался кто-то другой». Я не отступал и продолжал задавать вопросы, мне необходимо было узнать, спрашивали ли он себя тогда, почему они вынуждены были отказаться от своего бизнеса. Сундук потонул в молчании. Карл взял пальто, вернул его на вешалку, закрыл скрипящую дверцу шкафа и закончил разговор тем, что я получу йоппен позже, когда подрасту.

Спустя несколько лет я и вправду стал его обладателем. Правда, к тому моменту пальто мне разонравилось: ткань тяжёлая и слишком неудобная, теперь крутыми казались лёгкие пиджаки в стиле «Полиции Майами»[19]. Может быть, потому оно и сохранилось: я обнаружил йоппен во время работы над книгой на том же месте, в платяном шкафу у чердачной лестницы. Мне хотелось больше узнать о магазине и его еврейских владельцах, но, увы, фирменная этикетка не сохранилась. Да и Карл в разговоре упомянул только улицу.

Я возвращаюсь в зимний Тбилиси и уже оттуда пытаюсь разузнать побольше. В районном центре Пайне было два еврейских магазина – «Брунсвига» и «Модный дом Шпигельберга», оба по адресу: Розенталлерштрассе, 14. На eBay продаются старые открытки с «Брунсвигой», это магазин с двумя большими витринами, респектабельным входом и вывеской: в центре большими буквами выведено название, слева и справа скромно, без всяких украшательств – «Фиксированные цены». Дешёвый универмаг тридцатых годов. Рядом стоит тяжело гружёная повозка, велосипедисты разглядывают витрины, скучающий полицейский прислонился к газовому фонарю. Изображений другого магазина – универмага Шпигельберга – я, увы, не нахожу.

Наконец, по электронной почте мне удаётся связаться с руководителем городского архива, я спрашиваю его, не сохранилось ли фотографий универмага, прейскурантов, рекламных объявлений или ещё чего-нибудь. В ответ он присылает материалы по истории евреев Пайне. Универмаг был назван в честь его основателя Самуэля Шпигельберга и находился на первом этаже трёхэтажного здания XIX века. Юлиус Шпигельберг, отец Самуэля, был известным предпринимателем, в 1857 году неподалёку от города он основал первую в Германии джутовую фабрику. Впоследствии на месте фабрики был построен филиал концентрационного лагеря Нойенгамме (сегодня о фабрике напоминает только полуразрушенная арка!). В 1921 году универмаг перешёл во владение другой еврейской семьи – Зостманов. Берту Зостман, чей муж скончался в 1931 году, нацисты постепенно довели до разорения. Вводя всевозможные налоги и сборы, фашистское государство систематически грабило граждан еврейского происхождения, прежде чем начать их истреблять: «налог на побег из Рейха»[20], «налог на еврейскую собственность»[21] и так далее и тому подобное. В 1939 году финансовое положение Берты Зостман стало столь драматичным, что она была вынуждена продать и дом, и бизнес.

Историк Йенс Биннер, приложивший немало усилий, чтобы пролить свет на эту мрачную главу локальной и региональной истории, пишет: «Подошёл срок выплаты третьего взноса налога на еврейскую собственность, за себя и дочь она должна была внести 9 400 рейхсмарок. Она подала заявление с просьбой позволить ей продать ценные бумаги, поскольку после уплаты всех налогов и сборов на счету осталась “лишь та сумма, в которой я нуждаюсь для поддержания жизни прямо сейчас”. Между тем Берте Зостман удалось продать дом на Розенталлерштрассе Петеру Винкельману по кадастровой стоимости 1935 года – за 68 400 рейхсмарок, однако выплата этой суммы была задержана, так что деньги не могли быть использованы для уплаты налога».

Я спрашиваю у городского архивариуса, что он думает о приобретении Винкельманом этой собственности, ведь, с одной стороны, Винкельман заплатил за то, что получил, но, как мне кажется, это дело с душком. Архивариус довольно уклончиво отвечает, что продажа выглядит не совсем добровольной, и присылает отрывок, который я частично процитировал выше. Меня это не успокаивает – я пишу автору отрывка, Йенсу Биннеру; тот подтверждает, что действия Винкельмана пахнут по-настоящему дурно, ведь при покупке по рыночной цене он заплатил бы за дом много больше; то есть, зная о бедственном положении Зостман, он просто бессовестно им воспользовался. Таким было и моё впечатление.

В этом контексте мне кажется интересным, что и городской архивариус, и отец, которого я также попросил оценить ситуацию, реагируют сдержанно. Когда я высказываюсь в том духе, что Винкельман, похоже, нажился на несчастье семьи еврейских предпринимателей Зостманов, отец отвечает, что факт продажи по заниженной цене вовсе не очевиден. Таким образом, он склонен защищать уважаемую семью, в чей магазин люди десятилетиями приходили за покупками. Можно бы отдать должное его доброжелательности и верности принципу «сомнения толкуются в пользу обвиняемого», но не это ли мешает всем нам глубже понять произошедшее между 1933 и 1945 годами? По-моему, на подобной доброжелательности далеко не уедешь. Иногда кажется, что здесь, на родине, царит локальнопатриотический дух товарищества. Никто не хочет очернять родные пенаты, хотя с тех времён они и так не отличаются чистотой. Что делает нас столь невосприимчивыми к несправедливости и преступлениям в нашем ближайшем окружении? Невежество? Страх заглянуть в тёмные глубины человеческой души? Страх перед самими собой?

В мае 1944 года Берта Зостман была убита в Терезиенштадте, её дочь Грете – в Аушвице. Магазин модной одежды Петера Винкельмана просуществовал до середины девяностых, хотя и находился в другом месте. Я помню, что на цокольном этаже был мужской отдел: унылые, вязаные из хлопка жилеты – коричневые, серые, чёрные. Наверху – мода для домохозяек. Мама говорила, что бабушка охотно ходила туда за покупками.

Может быть, следующей зимой мне всё же стоит начать носить пальто Карла.

В Берлине июль, солнце палит нещадно. На взятой напрокат машине я еду по автобану № 13, ведущему прямо на юг. Места малозаселённые, съездов мало. Долгий путь по равнине мимо сосновых лесов, трасса хорошая и почти пустая. С автобана я съезжаю в направлении Барут/Марк и поворачиваю налево, на Ютербог/Луккенвальде. Название города Ютербог славянского происхождение и предположительно переводится как «утренний бог». Ландшафт Флемингской пустоши напоминает мне нижнесаксонскую родину: так, должно быть, выглядели места между Брауншвейгом и Хильдесхаймом, пока не были заселены, распаханы и индустриализированы: хвойные леса сменяются бесконечными лугами, лишь изредка нетронутый пейзаж нарушают пшеничные поля с тяжёлыми колосьями. Деревни, которые я проезжаю, совсем маленькие, их названия – Пектус, Вербиг или Зернов – звучат как будто по-славянски, хотя есть и другие – Мерцдорф, Вальсдорф или крошечный Штайнрайх. Сам Ютербог – маленький городок и, как сообщает Википедия, входит в объединение «городов с историческим центром».

Я сфотографировал знак на въезде в город на «Инстаматик» и раздумываю, что делать дальше. Карл оставил мне две зацепки, которыми я мог бы воспользоваться: во-первых, текст справки, процитированный выше, во-вторых, листок календаря – фрагмент первой версии военного отчёта, где крючковатым почерком записаны названия мест: «Готтсвальден рядом с Луккенвальде» и «Ютербог». Во время поисков в интернете становится ясно, что предмет моего интереса – «гарнизонный госпиталь Нойес Лагер». Благодаря обилию современных и исторических снимков я могу представить, как выглядело это здание или, точнее, комплекс зданий раньше, но, увы, ни один из сайтов не сообщает о том, где именно он находился. Так что я бесцельно катаюсь по городу и невольно осматриваю центр. По крайней мере, теперь я могу подтвердить, что Ютербог по праву является членом упомянутого объединения городов. В какой-то момент я вижу указатель «Альтес Лагер» (Старый лагерь) и следую ему в надежде на то, что новый (Нойес Лагер) находится недалеко от старого.

Повсюду заброшенные промышленные объекты и административные здания времён ГДР, они ещё больше усложняют поиски: может быть, это госпиталь? Хм, нет. Всего лишь разрушенные цеха бывшего сельскохозяйственного кооператива. И так раз десять или пятнадцать, не меньше. Только порядочно отъехав от Ютербога и уже приближаясь к местечку Альтес Лагер, я замечаю слева от дороги кладбище, огороженное стеной из обожжённого кирпича. Это не совсем то, что я ищу, но, возможно, место, так сильно похожее на воинское захоронение, как-то поможет мне в поисках гарнизонного госпиталя. За оградой ухоженная лужайка пятьдесят на пятьдесят метров и несколько очень высоких сосен. Две или три группы довольно громоздких крестов заполняют пространство между деревьями. Планировка и простор напоминают о немецком военном кладбище под Житомиром. Вероятно, комплекс находится в ведении всё того же Союза по уходу за воинскими захоронениями, который выработал общие стандарты обустройства. В глаза бросается вкопанная в землю бронзовая табличка, где крупными буквами написано: «Кладбище гарнизона Ютербог. Здесь с 1935 года проходят похороны жителей зоны 2 Ютербога и поселений Альтес Лагер и Нойес Лагер, а также немецких солдат, скончавшихся во время несения службы. Также в отдельных могилах покоятся 244 немецких солдата, умерших в резервном госпитале или принявших смерть в боях за город. Точное расположение могил после реконструкции 1999 года, к сожалению, определить невозможно». Значит, я на верном пути. Если уж нашлось кладбище, госпиталь должен быть где-то неподалёку. Оглядываюсь: ничего, кроме леса.

На следующем перекрёстке я сворачиваю и обращаюсь к пожилому господину на велосипеде – по виду типичному восточногерманскому пенсионеру (бежевая куртка, коричневые брюки, бежевые носки в коричневых сандалиях из искусственной кожи и, главное, светло-зелёная и почти без полей шляпа в стиле Хонеккера[22]). Фраза «Вы, должно быть, хорошо здесь ориентируетесь и точно можете сказать, где…» действует безотказно. Меня отправляют назад, к воинскому захоронению, откуда следует свернуть в противоположную сторону. «Когда вы почувствуете, что едете по очень, очень плохой дороге и начнёте беспокоиться за вашу машину, вы на месте», – добавил старик. Так и оказалось: дорогу едва удаётся обнаружить, разбитые бетонные плиты сменяются раскрошенным асфальтом и поросшими травой выбоинами.

Я еду до самого конца и, только приглядевшись, замечаю, что в зарослях за забором стоит большое кирпичное здание. Пластиковая табличка с красной окантовкой предостерегает: «Внимание! Проезд и проход запрещены! Бывший военный объект! Территория объекта представляет угрозу жизни и здоровью! Особенно опасны: строения, подземные сооружения, боеприпасы и фрагменты боеприпасов». Такое предупреждение не столько пугает, сколько вызывает любопытство. Упоминание подземных сооружений и вовсе будит жажду приключений. Я решаю обойти кругом и найти подходящую дырку в проволочном заборе, который прикрывает заднюю часть госпиталя. Уже через пару минут обнаруживается большая и удобная дыра, намекающая на то, что я не одинок: в траве бутылки из-под пива и коктейлей, похоже, туда-сюда шныряет деревенская молодёжь. По обветшалой деревянной лестнице с отслаивающейся краской я пробираюсь в операционную в здании главного корпуса: прогрессирующий распад, в центре комнаты гниёт процедурный стол, обтянутый зелёным дерматином, со стен одна за другой отваливаются голубые плитки и, лёжа на поросшем мхом полу, обнажают свою матово-белую изнанку. Большую часть мебели, вероятно, уже вывезли другие посетители, осталось только массивное и несдвигаемое – кровати, шкафы и стулья. Почти в каждой комнате стены раскрашены советскими пропагандистскими рисунками (советские войска занимали больницу до их вывода в 1990 году). В холле можно полюбоваться космонавтами в стиле поп-арт, а в детском отделении – персонажами советских мультфильмов. Лишь немногие несокрушимые рудименты прошлого (вроде похожего на сейф шкафа с надписью «Стерилизатор высокого давления для перевязочного материала») остались со времён национал-социализма.

Конечно, я не нашёл здесь ничего, что имело бы прямое отношение к Карлу. Но когда я пробираюсь через переходы главного корпуса, меня охватывает чувство, будто я совсем близко к нему и его истории. Я не испытываю сомнений, которые так часто одолевают меня в других поездках, связанных с этой книгой. Здесь то, что я давно знаю и применяю в процессе обучения взрослых и проектах по переосмыслению истории, подтверждается очень личным опытом: история оживает в тех местах, где она произошла.

По дороге к дырке в проволочном заборе я нахожу белый эмалированный мерный стакан с надписью «2000 мл», наполовину вросший в землю. Я беру его с собой, хотя, не успев поднять, уже задаюсь вопросами: почему и зачем.

В машине я первым делом снимаю абсолютно мокрую футболку и вытираю с лица паутину. В этот июльский вторник на улице + 35. Я завожу двигатель, включаю кондиционер на максимум и раздумываю, что делать дальше. Ясное дело, мне хочется в Луккенвальде. Некоторое время назад я написал бургомистру Готтсдорфа (очень маленького поселения неподалеку от Луккенвальде) и спросил, не сможет ли она помочь мне с Готтсвальденом. Дело в том, что в Сети мне не удалось найти ни само это место, ни хоть какую-то информацию, связанную с ним; зато обнаружился Готтсдорф. Бургомистр обещала расспросить старожилов. Две недели спустя один из жителей, деревенский слесарь, связался со мной и рассказал, что речь может идти только о шталаге III-A[23], фашистском лагере для военнопленных, который после освобождения использовали советские войска.

Итак, я проезжаю несколько километров до районного центра Луккенвальде. Поскольку я плохо подготовился к поездке, мобильный только что разрядился, интернет пропал, а я задаюсь вопросом, как теперь искать этот шталаг. Решаю положиться на систему городской навигации, наверняка прекрасную. Но, сделав несколько кругов и так и не увидев ни одного указателя, я останавливаюсь у квадратной рыночной площади и решаю сначала перекусить. Где, собственно, можно поесть в этом душном восточногерманском городе? От старой доброй луккенвальдской кухни и особенно посетителей подобных заведений хочется держаться подальше. Как-то раз, незадолго до так называемых Перемен[24], мы с тогдашней подругой оказались в Кведлинбурге. Кведлинбург – небольшой городок в Восточной Германии, похожий на Луккенвальде, с хорошо сохранившимся средневековым старым центром и, как выяснилось, высокой плотностью нацистов. Сначала мы переходили улицу, и меня чуть не сбили двое (один при этом крикнул вслед: «В следующий раз тебе конец, ты, клещ[25]!»), а в популярном у туристов ресторане на рыночной площади нас обслуживал молодой официант с набитыми на плечах рунами СС. С тех пор в небольших городках на востоке страны меня одолевают сложные чувства. Я оглядываю центральную площадь и (слава Богу!) вижу маленькую азиатскую закусочную рядом с двумя буржуазными заведениями. На входе в крошечное помещение (два пластиковых стола, тарахтящий холодильник с колой, на стене картинки с вьетнамским пляжем) меня скептически рассматривают два пузатых луккенвальдца. Гостеприимство выглядит иначе, тем более что город, если верить презентациям в Сети, с недавних пор намерен жить за счёт туризма. Я забираю свой жирный рис и усаживаюсь за уличный столик. Наслаждаясь пустынностью Луккенвальде в жаркий летний день (на площади ни души), я вдруг замечаю в паре домов от меня красно-белую туристическую «i». Не то что мне хочется общаться с кем-то из этого города лично: своё представление о Луккенвальде я уже составил, и его трудно назвать приятным. И всё же я иду в туристический центр, который неожиданным образом производит впечатление светлого и современного места. Даже дама за стойкой весьма приветлива и готова помочь. О, ей так жаль, что я приехал как раз в понедельник, когда краеведческий музей, где есть целая комната, посвящённая лагерю, к сожалению, закрыт. Она берёт карту города и отмечает территорию бывшего лагеря. Да, сегодня на этом месте, к сожалению, находится Центр биотехнологий. Но лагерное кладбище ещё сохранилось. На прощание я сердечно благодарю её – не только за информацию, но и за возможность узнать Луккенвальде и его жителей с лучшей стороны. Она не в курсе предыстории, поэтому заметно удивляется моему преувеличенному дружелюбию.

Биотехнологический парк Луккенвальде (таково его официальное название) – один из тех безвкусных и безликих квадратных блочных комплексов, исторгнутых в ландшафт и уродующих наши пригороды по всей Германии. Три стелы из дешёвого пластика образуют единый ансамбль и демонстрируют посетителям функционал зданий: здесь можно увидеть Центры технологий и стартапов (I, II и III) и Коммуникационный центр. Сверху красуется логотип из зелёных, жёлтых и чёрных линий, которые, объединяясь, складываются в ничем не мотивированный треугольник. Под большим логотипом ЕС надпись: «Объект построен при софинансировании Европейского союза. Проект ООО “Общество структурной и экономической поддержки” района Тельтов-Флеминг». Тоска, куда ни взглянешь.

Чтобы добраться до лагерного кладбища, нужно помучиться в уличных лабиринтах биотехнологического центра, спроектированного в приступе чрезмерной муниципальной активности. За кольцевой развязкой появляется узкая асфальтированная дорога, чуть шире велосипедной, ведущая к месту захоронений и мемориалу. «Территория кладбища занимает около 7500 квадратных метров и делится на четыре участка: 1. Итальянское захоронение [,] 2. Французская часть [,] 3. Югославская часть. 4. Советское захоронение». Я откладываю буклет краеведческого музея Луккенвальде, который мне вручили в туристическом центре, и открываю кладбищенские ворота. При входе белая табличка на нескольких языках рассказывает историю лагеря для военнопленных и кладбища. Текст тот же, что и в моём буклете. «Смертность советских заключённых была невероятно высокой, особенно в сравнении с другими национальностями». Мемориальный камень в советской части кладбища выполнен из чёрного мрамора с посвящением: «Вечная память советским гражданам, до смерти замученным в фашистской неволе в 1941–1945 годах». Каждая из четырёх частей кладбища имеет собственную структуру и индивидуальную мемориальную символику. Французы установили большое распятие, о погибших итальянцах напоминает надпись: «Non loquendo sed moriendo confessi sund – Consortes Posure»[26].

Впечатлённый и несколько растерянный, я стою среди могил и в итоге решаюсь на ещё одну прогулку по территории бывшего лагеря. Идеальная для выращивания спаржи песчаная почва, сосны с красно-коричневой корой, засохшая трава, дорожки, усеянные хвоей и шишками. В этом, по существу, плоском ландшафте лесная подстилка слева и справа от петляющей дорожки кажется чересчур холмистой. Может быть, когда-то и здесь были могилы? Я схожу с протоптанной тропы и бреду через лес, подхожу к одной, по всей видимости, искусственной яме, замечаю другую, по бетонным остаткам вижу, что здесь когда-то был дом, иду по направлению к необычному холму. Проходит какое-то время, прежде чем я понимаю, что потерял всякую ориентацию: где тропинка? Так, она вон там, надо просто идти, не сворачивая, рано или поздно тропинка найдётся. Но она не находится. Вместо этого я всё глубже забредаю в лес. Угодив в какую-то яму, я упираюсь ногой в обломки костей – разумеется, это кости дикого животного или погибшей собаки, правда, эта тазовая кость выглядит несколько иначе. Мне очень хочется поскорее убраться отсюда. В принципе, я понимаю, насколько абсурдна и даже нелепа эта ситуация. Но вдруг на меня обрушивается поток визуальных образов – концентрационные лагеря, массовые захоронения, груды тел. Я бегу всё быстрее и быстрее, пока не упираюсь в зелёный забор из сетки-рабицы – это задняя часть кладбища. Сквозь проволоку я смотрю на тыльную сторону французского креста. А десять минут спустя уже сижу в «безопасной» арендованной машине и смеюсь над собой.

Организованное отступление, узкая просёлочная дорога, кольцевая развязка, через центр биотехнологий я пробираюсь назад, к федеральной трассе. Остаётся найти зловещий «Готтсвальден» из календарного листка Карла. До Готтсдорфа ещё семь километров, дорога идёт от биоцентра прямо через сердце бывшего лагеря. Луккенвальде застроил всю его территорию, по крайней мере слева от федеральной трассы, и проложил по ней асфальтированные дороги. Вероятно, в надежде на то, что здесь появятся новые предприятия, а с ними и новые рабочие места, но пока, если вынести за скобки биотехнопарк, ожидания не оправдались. Трава высокая, кое-где она вытесняет новый асфальт. Бесхозный участок как минимум в три раза больше территории парка. В Сети я прочитал, что в 2010 году два оставшихся здания (в них находилась комендатура лагеря) должны были уступить место биотехнопарку, то есть промзоне. Меня злит, что последнее, что осталось от этого исторического места, исчезло ради заросшего травой никому не нужного пустыря.

Позже я напишу электронное письмо директору краеведческого музея Луккенвальде и спрошу, протестовал ли кто-нибудь против сноса. Он ответит: «Зачем сохранять казармы преступников? Большинство бараков, где содержались военнопленные, были снесены русскими, вместо них построили новые бетонные здания. Последние бараки для военнопленных были разрушены сразу после Перемен и мирной революции (без уведомления специалистов по охране памятников), вскоре на их месте был построен биопарк. Мы рады, что кладбище сохранилось и там возведён достойный мемориальный комплекс. Также в краеведческом музее Луккенвальде работает музейная комната, посвящённая шталагу III-A, с большим количеством фильмов, фотографий и экспонатов. Буду рад ответить на любые ваши вопросы».

По этой логике следует уничтожить всё, что построено нацистскими преступниками, чтобы поколения, живущие после, не могли составить представление об их жизни. В письме чувствуется явное раздражение. Ещё я спросил, что ему известно о том периоде, когда после освобождения Советский Союз использовал лагерь для содержания немецких военнопленных: «Военнопленные из вермахта здесь не содержались (ни в какое время)». Может быть, предположение, что Карл попал сюда, ошибочно? Пожалуй, следует тщательнее изучить документы, связанные с его пребыванием в плену.

На сайте Готтсдорфа я нахожу такое вполне правдоподобное самоописание: «Эта небольшая деревня с 139 жителями расположилась среди полей, лесов и лугов в верховьях Пфефферфлиса» (притом что Пфефферфлис – небольшой ручей). Однако, учитывая высокую безработицу, кризис сельского хозяйства и сокращение населения в регионе, я бы усомнился, насколько маркетинговый слоган «У нашей деревни есть будущее»[27] можно назвать подходящим. Вокруг Готтсдорфа достаточно лесов, и он вполне заслуживает того, чтобы называться «Готтсвальден»[28]. Но, поскольку о Готтсвальдене никто ничего не знает, остаётся неясным, действительно ли использованное Карлом слово имеет какое-то отношение к этому клочку земли в бранденбургском Марке. После небольшой экскурсии по грунтовым деревенским улицам, занесённым песком, я возвращаюсь на автобан и еду в Берлин.

Рыночная площадь Луккенвальде

Больцберг – небольшой лес на северной окраине деревни. До строительства федеральной трассы в середине шестидесятых лишь просёлочная дорога отделяла одну его часть от другой, в обиходе их называли «Больцберг» и «Ин-дер-Мозе» – первый рядом с деревней, другой через дорогу.

В районе плодородной Хильдесхаймской равнины настоящий лес – редкость. Вместе с бассейном под открытым небом он и сегодня остаётся главным деревенским аттракционом. Поколениями дети катались на санях по «смертельной трассе» в Больцберге, карабкались по стенам известкового карьера, играли в прятки в зарослях.

Деревенские парочки приходили (и, вероятно, всё ещё приходят) в Больцберг в поисках укромных уголков, отцы семейств выгуливали собак, а мы с одноклассниками брали молотки и зубила и отправлялись в карьер, который называли каменным каньоном, чтобы с большим трудом добыть якобы ценный кварц из известкового песчаника. Переливающийся розовый камень, который мы принимали за кварц, скорее всего, был дешёвым кальцитом. Помню, как однажды мы пришли к местному часовому мастеру, господину Баеру, с большой хлопковой сумкой, полной собственноручно добытых камней, чтобы как можно скорее продать ему такой нужный минерал. «Ведь кварцевые часы делают из кварца – вот вам целый мешок». Конечно, мы не получили ничего, кроме раскатистого смеха. Но это не помешало нам продолжать своё дело и пробивать в скале подобие штолен.

Как и любой лес, Больцберг был окружён мифами, легендами и историями. Одна из них касалась уже упоминавшегося участка «Ин-дер-Мозе» по другую сторону дороги. Там, как нам рассказывали, похоронены русские. Конечно, я задавался вопросом, что это за русские и почему они похоронены здесь, в нашем крошечном лесу. Но тогда эта история не показалась мне настолько захватывающей, чтобы пытаться разузнать больше: когда я впервые её услышал – возможно, от отца или одного из дедов, – мне было 10 или 11. Позже, через год или два, о могилах заговорили снова – так, между прочим. Речь шла о том, что в шестидесятые, во время строительства федеральной трассы, мёртвых перезахоронили. На этот раз сказанное произвело на меня иное впечатление, возможно, потому что я стал старше и начал интересоваться Второй мировой. Или же мой интерес к «тайне» пробудил аудиоспектакль «Три знака вопроса»[29], который я слушал тогда почти каждый день? В общем, я сел на велосипед и поехал по улице, мимо магазина электротоваров «Брунс», по просёлочной дороге поднялся к федеральной трассе, пересёк её, спустился и проехал ещё метров 500 до небольшого участка леса. Некоторое время я блуждал между буками, дубами и редкими хвойными деревьями. Дорожек в этой части леса не было. Выйдя на поляну, я увидел пустые могилы и могильные укрепления, там же лежало надгробие, перевёрнутое и наполовину заросшее. Кажется, из чёрного базальта. Была ли на нём надпись? На кириллице? Или моё воображение просто дорисовало камень?

Сегодня, спустя примерно 30 лет, я снова стою на поляне. На этот раз найти её было ещё сложнее: утро Страстной пятницы, всю ночь напролёт лил дождь. Вместе с дочерью я приехал к родителям. Мы хотим отпраздновать Пасху с бабушкой и дедушкой. Я иду по тропе через Больцберг, мимо того самого «каменного каньона», засунув руки в растянутые карманы слишком тонкой зелёной спортивной куртки. Мне холодно, а новые высокотехнологичные трекинговые ботинки (дышащая ткань и всё такое) не оправдывают ожиданий: в лесу, поросшем травой и кустарниками, они начинают промокать. Как и в тот раз, я пересекаю трассу и иду вниз по склону, по направлению к так называемым русским могилам. Сегодня лес выглядит куда более запущенным, чем тогда, тропинок по-прежнему нет, я не могу найти поляну и брожу в высокой траве и кустарниках в насквозь промокших ботинках. После часа бесплодных поисков я решаю оставить всё это, в том числе потому, что затея в очередной раз кажется мне абсолютно бессмысленной. Для чего приходить сюда снова? Мёртвые перезахоронены и лежат на солдатском кладбище в Клаусталь-Целлерфельде, расположенном неподалёку, в горах Гарц. И вообще, какое отношение они имеют ко мне и моей истории? Всё это полный бред, лучше бы я позавтракал с дочерью, а не оставлял её одну с бабушкой и дедушкой. Я разворачиваюсь и делаю последний крюк через маленькую берёзовую рощу – эта часть «Ин-дер-Мозе» как будто восстановлена недавно. Переступая через поваленные деревья, лужи и разросшийся подлесок, я внезапно запинаюсь о камень. Под ветками и спутавшейся травой – трёхъярусная тумба из серого бетона. Прямоугольные блоки высотой около 15 сантиметров, поставленные один на другой от большего к меньшему, образуют сужающийся постамент. На верхней ступеньке хорошо видно углубление примерно сорок на сорок сантиметров: здесь явно что-то было. Скорее всего, мемориальный камень, вмурованный в бетонный постамент до перезахоронения и напоминавший о погибших. Здесь, посреди леса, где его невозможно было увидеть, потому что к кладбищу не вело ни одной тропинки. Возможно, раньше всё было иначе и место предали забвению только после того, как погибших перевезли, а следы дорожек и могил постепенно стёрлись. Семнадцать советских военнопленных (не только русских, как считают жители деревни, но людей разного этнического происхождения, по крайней мере, на это указывают их фамилии) лежали здесь до тех пор, пока им не пришлось освободить место для (якобы) экономического чуда и ведущих к этому чуду дорог.

Была ли новая дорога единственной причиной перезахоронения? Ведь она явно не проходит по территории кладбища, иначе я не смог бы ничего найти – ни тогда, ни сейчас, к тому же от неё до упомянутого постамента довольно далеко. Кому-то показалось, что в идее проложить трассу на таком расстоянии от могил недостаточно пиетета? Или перезахоронения хотели оставшиеся в живых родственники, какая-нибудь ассоциация жертв войны? Или – этого я бы тоже не стал исключать – строительство было использовано как предлог для того, чтобы избавиться от могил? Ведь у дороги можно было сделать небольшую парковку, поставить указатель и тем самым открыть доступ к кладбищу. Странно.

В интернете я нахожу ключ к разгадке, проясняющий цель переноса останков под Клаусталь-Целлерфельд. «Русское кладбище» (и снова типичное искажение) расположено на трассе B241, по направлению к Браунлаге. Там «покоятся останки многочисленных русских цвангсарбайтеров[30]. На двух стелах выбиты имена и даты. Здесь захоронено не менее 135 жертв». Восприятие всего населения Советского Союза как русских свидетельствует об изрядном невежестве. Печально, что все погибшие белорусы, украинцы, таджики, узбеки, латыши и многие другие даже в смерти не могут обрести должного уважения.

Но вернёмся к горам Гарц: странным образом новое кладбище опять расположено на федеральной трассе (!), так что вряд ли это было причиной перезахоронения. На сайте представлены многочисленные фотографии. Насколько я понимаю, документация была частью биосенсорного топографического исследования какого-то института, и эти снимки не имеют отношения к переосмыслению истории. На изображении 11а можно увидеть поросший мхом и наполовину утонувший в земле камень с надписью на кириллице. Комментарий под фотографией гласит: «Прежний памятный знак с именами, предположительно из Гаденштедта». Старый обелиск, вероятно, тот самый, что исчез с постамента в лесу «Ин-дер-Мозе», бессмысленно валяется где-то среди воинских захоронений в Гарце. Бессмысленно, потому что его роль выполняют две большие стелы, на которых, судя по снимку, перечислены имена похороненных в Гаденштедте – на латинице и кириллице. К сожалению, в процессе гравировщик допустил досадную ошибку в написанном по-русски слове «жертвы», которое здесь начинается не с «ж», а с «н». Если вы решаете высечь что-то в камне навечно, не стоит ли попросить тех, кто знает язык, хоть раз прочитать текст? Я считаю это симптомом сложных отношений с наследием войны: все эти ритуалы мнимого поминовения и сочувствия навязаны извне. Глубоко внутри у людей только пустота. В результате здесь написано «Вечная Слава Вам, Жертвы Фашизма», а не так, как должно было быть[31].

Вдруг в голову мне приходит идея: а что, если под покровом ночи взять и привезти камень обратно, замесить цемент и просто поставить его на то место, где он стоял когда-то? Ведь его присутствие там, в горах Гарц, где он медленно разрушается, теперь бессмысленно, зато здесь, в деревне, у дороги, его очень не хватает: больше ничто не напоминает о том, что семнадцать советских подневольных рабочих погибли на расположенном неподалёку от деревни металлургическом заводе, а было бы правильно, если бы в коллективной памяти этого маленького местечка и его окрестностей оставалась гибель Алексея Марчука и его шестнадцати товарищей по несчастью. Алексей Марчук, военнопленный, номер 78 534, умер 29 сентября 1942 года, ему было 36 лет. В деревенском музее выставлена табличка с его могилы – из крашеного чёрного дерева с белой надписью, прикреплённая к палке; вероятно, она была врыта в землю у изголовья могильного холма вместо надгробья. Но как Алексей погиб? Во время воздушного налёта, случайно попав под бомбы союзников (полагаю, для некоторых здесь это было бы наиболее удобным объяснением)? Из-за недолеченной болезни? От переработок в сочетании с плохим питанием и постоянными издевательствами? Я не знаю.

В каком-то смысле вместе с военнопленными в сравнительно благополучный мир маленькой деревни проникла сама война. В то время как большинство годных к военной службе мужчин были давно призваны в армию и всё реже приезжали в отпуск, война вернулась в деревню в образе цвангсарбайтеров: «Таким образом, иностранцы стали повседневным явлением в жизни всего немецкого населения. Разминуться с ними было невозможно. Их видели на улицах, в магазинах, на небольших ремесленных производствах, в квартирах соседей, некоторые немцы зарабатывали, сдавая им жильё», – пишет историк Йенс Биннер. Сегодня мы помним почти исключительно остарбайтеров, живших в бараках и работавших на металлургических заводах. Но о том, что в более поздние военные годы во всех этих деревнях принудительный труд стал частью повседневной жизни (в одной из соседних деревень в разное время количество подневольных рабочих доходило до 70 человек!), что фермы, мастерские и даже самые обыкновенные домашние хозяйства были местом работы этих людей и что ответственность за эту часть войны ложится на деревенскую общину, об этом сегодня вспоминают неохотно. А если и вспоминают, то в виде позитивных историй о «том сербе», который, живя на родительской ферме, сделался хорошим другом, или об «украинце», с которым семья ещё долгое время сохраняла связь по переписке. В нашей деревне польские военнопленные, занятые принудительным сельскохозяйственным трудом, временно размещались в зале церковной общины, другие пользовались помещениями местного трактира: вряд ли кто-то из деревенских жителей был более заметен, чем они. Использование труда подневольных рабочих в парикмахерской, которую Карл получил от тестя и тёщи, вернувшись с войны, не доказано, но и не исключено.

C момента написания этих строк прошло около полугода. За это время история погибших военнопленных из Больцберга начала жить своей жизнью. В изыскания, связанные с забытыми солдатами, их перезахоронением и бывшим кладбищем, я всё больше вовлекал отца, постепенно он заинтересовался этой частью деревенского прошлого. Вместе с известным в нашем районе историком Йенсом Биннером, внёсшим большой вклад в работу по переосмыслению локальной истории, мы создали рабочую группу, опубликовали несколько статей в местных медиа и начали реконструировать истории подневольных рабочих и кладбища. Прежде всего, нас интересовали два вопроса: кто были эти люди, похороненные недалеко от деревни, и почему их перезахоронили в Клаустале, точнее, кто инициировал ликвидацию кладбища в нашей родной деревне?

Совпадение, судьба или что-то подсознательное, но в июне того же года я отправился в командировку в Киев, чтобы провести семинар по переосмыслению истории. Заодно, а именно в ближайшие выходные, я побывал в двух местах неподалёку от Киева (моя украинская коллега Елена помогала мне в этом), где во время Второй мировой войны дислоцировалось подразделение моего деда. Тогда я и познакомился с Алексеем и Павлом, двумя историками-любителями, всерьёз интересующимися военным делом и сражениями Второй мировой войны (об этом я подробно рассказывал в одной из предыдущих глав). Мы отправили им список семнадцати имён советских граждан, похороненных в Гаденштедте, с надеждой больше узнать о том, кем были эти люди, каково их происхождение. И вскоре получили ответ:

Dear Matthias.

Please find attached the archive with all information I found. If you have any question Iʼm ready to answer it. With best regards. Alexej[32]

В прикреплённом зип-архиве содержалась обширная документация о военнопленных. Прежде всего, лагерные карточки. Филипп Маркин, номер 124604, родился 06.05.1906 в Старом Маркинском Ростовской области. Звание: солдат. В графе «Национальность» неуклюжими латинскими буквами написано: «Russe Kosak» (русский казак). Крестьянин Маркин попал в плен 11 марта 1942 года в местечке Кромоторов. Немецкий лагерный врач при поступлении удостоверяет: общее состояние здоровья хорошее. 17 января 1943 года, меньше чем через год, Маркин умирает. На обратной стороне карточки от руки приписано: «УМЕР – В КДО». КДО – коммандо, имеется в виду «арбайтскомандос», трудовые отряды – подразделения военнопленных, занятых принудительным трудом. То есть он умер во время работы на металлургическом заводе, после того как 19 декабря был перемещён туда из шталага XI-B в Фаллингбостеле. С чёрно-белой фотографии, наклеенной на лагерную карточку, Маркин смотрит прямо на меня глубокими чёрными глазами. Взгляд пронизывающий. Маркин одет в толстую шинель с широким воротником. Двумя пальцами он держит табличку с номером. На его лице намёк на отчаяние, но более очевидны решительность, самодисциплина и внутренняя сила. Рядом со снимком широкая, с силой вдавленная в бумагу графа «Отпечаток правого указательного пальца». Из личных карточек выясняется, что примерно половина погибших – русские, остальные – украинцы. Солдат Михаил Горенко, украинец, взят в плен 20 мая 1942 года в Керчи, в Крыму. Его жена Меланья тщетно ждала Михаила за 4000 километров, в Кустанае (теперь Костанай, Казахстан). С сентября по декабрь 1942 года из 17 советских граждан умерли 13, самому младшему из них, Ивану Мальцеву, когда он был закопан в лесу «Ин-дер-Мозе», едва исполнилось 20 лет.

Столкновение с судьбами советских солдат глубоко тронуло нас и дало дополнительный импульс к более тщательному расследованию. Мы написали во все архивы, которые стоило принять во внимание, – деревенский, районный, земельный, поговорили с оставшимся в живых современниками тех событий и попросили о помощи местных жителей. В конце концов, нам помог сотрудник министерства внутренних дел и спорта Нижней Саксонии, который переслал документы о перезахоронении. 3 января 1965 года директор района Пайне пишет председателю окружного совета Хильдесхайма:

В результате сделки по продаже земельного участка в Гаденштедте в 1961 году районом Пайне был приобретён Больцберг в Гаденштедте. На территории находятся 17 могил русских военнопленных. Военнопленные погибли в 1942 и 1943 годах. Они привлекались к принудительному труду на территории акционерного общества «Ильзедер хютте»[33] в гр. I.

По информации, полученной от «Ильзедер хютте», уже невозможно установить, на основании каких распоряжений эти военнопленные были захоронены в Больцберге. Никаких документов об этом не сохранилось. В наличии имеется заявление, согласно которому 1 августа 1946 года «Ильзедер хютте» в присутствии офицера связи советской военной миссии по вопросам репатриации при 5-й британской пехотной дивизии взяла на себя обязательство позаботиться о месте захоронения военнопленных. Ксерокопия этого письменного обязательства прилагается.

В ходе общего перезахоронения погибших на войне прошу принять решение, позволяющее перенос останков военнопленных на место централизованного захоронения.

Две недели спустя от председателя окружного совета Хильдесхайма пришёл короткий, но однозначный ответ:

Общее перезахоронение русских военнопленных, по крайней мере в административном округе Хильдесхайм, не предусмотрено. Более того, оснований для предполагаемого перезахоронения в Вашей справке не приводится.

Это первое, что пришло мне в голову, когда я читал письмо из района: они хотят избавиться от надоевших «русских могил», «всеобщее перезахоронение» – выдумка, просто предлог. Однако район не сдаётся и теперь пытается заручиться поддержкой Народного Союза Германии по уходу за воинскими захоронениями, последний 18 января 1962 года направляет письмо председателю окружного совета:

Региональное отделение Союза придерживается той точки зрения, что в целях регулярного ухода небольшие объекты желательно ликвидировать. Отделение поддерживает предложение района Пайне.

Ответа председателя совета на эту атаку в документах нет. Может, его не было вовсе? 26 января район Пайне переходит к другой тактике: речь уже не о «всеобщем перезахоронении», а о строительстве новой федеральной дороги, в связи с чем кладбище должно исчезнуть:

Согласно прилагаемым планам, между Гросс Ильзеде и Гросс Лаферде будет проложена федеральная дорога 444, ранее – дорога местного значения I, приказ № 472. Планируется, что дорога пройдёт в обход деревни Гаденштедт. Процедура согласования проекта уже начата. Объездная дорога пройдёт в непосредственной близости от могил. Следует ожидать, что покой и достоинство, которых заслуживает место захоронения, в значительной степени будут нарушены проезжающим транспортом.

И это ещё не всё:

Также следует учесть, что после строительства дороги территория леса будет всё больше служить населению в качестве места отдыха и пеших прогулок. В таких условиях надлежащий уход и присмотр остаются под вопросом.

…и далее:

…также поблизости планируется строительство купального комплекса.

До купального комплекса больше километра, визуально и акустически он отгорожен от кладбища лесом и находится на другой стороне Больцберга. Каждому, кто знает эти места, ясно, что такое обоснование – просто невиданная наглость. И потом, лес никогда не был местом для прогулок, а с появлением федеральной трассы тем более: дорога разделила его на две части – ту, где расположены могилы, и остальной лес, – и перерезала тропинки. С тех пор здесь, должно быть, не встретишь и десятка человек за целый год. И, в конце концов, посещение кладбища во время прогулки было бы даже желательно – как напоминание об историческом контексте. Однако желание непременно избавиться от кладбища и связанных с ним неприятных воспоминаний было таким сильным, что для этого годились любые аргументы, в том числе притянутые за уши. В этом смысле особенно неловко, что новое место захоронения в Клаусталь-Целлерфельде, как уже упоминалось, находится прямо на федеральной трассе.

К несчастью, председатель окружного совета отступает и выносит предписание перезахоронить погибших на «русском военном кладбище «Ан-ден-Пфауентайхен». Следующий документ в деле – предварительная смета расходов местного похоронного бюро. Кажется, всё идёт своим чередом.

Но стоп: вот что мы узнаём из записки председателя от 28 мая 1962 года:

В рамках командировки старший инспектор Нордруфт и секретарь совета Хайнеман 21 мая 1962 года посетили место захоронения 17 русских военнопленных в Больцберге близ Гаденштедта […] Могилы располагаются в лесистой местности, в непосредственной близости от окраины леса. Маршрут планируемой объездной дороги пройдёт по кромке леса, однако могилы затронуты не будут.

Затем, 1 июня, эта информация включается в письмо, адресованное району:

Даже принимая во внимание запланированное строительство объездной дороги, которая пройдёт неподалёку от места захоронения, не считаю перезахоронение 17 погибших военнопленных необходимым и соответствующим государственным интересам. Место захоронения изолировано, уход ему обеспечен. Особых причин, обосновывающих перезахоронение, не представлено.

Интересно, что, несмотря на это, он меняет тон и добавляет:

Однако в случае, если «Ильзедер хютте» заинтересовано в перезахоронении с целью освобождения от обязательств по уходу за кладбищем, я не стал бы категорически возражать. […] При этом расходы по эксгумации и перенесению останков из Гаденштедта в Кл. – Целлерфельд не могут быть покрыты из государственных средств.

Несмотря на то что, согласно договору, «Ильзедер хютте» оплачивает эксгумацию, транспортировку, перезахоронение и установку мемориального камня, компания освобождается от дальнейших (в том числе финансовых!) обязательств перед погибшими, Советским Союзом и собственной историей:

После успешного перезахоронения могилы будет содержаться за счёт средств города Клаусталь- Целлерфельд.

Полная победа района и тяжёлой промышленности по всем фронтам!

Но прежде чем что-то предпринять, необходимо получить согласие «Посольства Союза Советских Социалистических Республик – Консульского отдела – в Роландсверте под Бонном». Письмо в посольство датировано 5 ноября 1962 года. Вероятно, из-за того, что посольство не ответило на него, в марте 1963 года в Министерство иностранных дел поступила просьба дать оценку действиям посольства. В ответ на это (в мае) МИД составил вербальную ноту и при этом сообщил:

В соответствии с опытом, накопленным Министерством иностранных дел, не следует ожидать, что посольство Союза Советских Социалистических Республик выскажется относительно вербальной ноты.

Далее МИД рекомендует приступать к делу, не ожидая ответа со стороны посольства. И 24 октября 1963 года район уведомляет председателя окружного совета:

17 русских военнопленных, похороненных в 1942/43 годах на кладбище в Больцберге (Гаденштедт) […], 16 октября 1963 года были перезахоронены на русском кладбище «Ан ден Пфаунтайхен» в Клаусталь-Целлерфельде. Настоящим вручаю поданное муниципалитетом Гаденштедта уведомление о внесении изменений от 22.10.1963 (второй экземпляр).

Уведомление, согласно которому 17 погибших «вынесены» из списка военных захоронений района, – последний документ в папке. Вот теперь от них (наконец-то!) отделались.

Итак, нам удалось узнать, как произошла ликвидация кладбища в Больцберге, кем были основные акторы, и, кроме того, у нас появилось как минимум одно хорошо обоснованное подозрение относительно движущих мотивов их действий. Теперь перед нашей небольшой рабочей группой встал вопрос, как правильно отреагировать на это положение вещей, и мы вернулись к идее установить старый мемориальный камень на прежнее место. Воспользовавшись единственной подсказкой, найденной в Сети, мы написали профессору, проводившему биосенсорное исследование на кладбище в Клаустале. И не зря. Вскоре он ответил и прислал изображение камня, уже поднятого, уложенного на паллеты и ожидающего дальнейшей участи на частной стройплощадке.

Восстановить – да, но где? С нашей точки зрения, существовало только три адекватных места. 1. (Как уже говорилось) на прежнем пьедестале в лесу «Ин-дер-Мозе». 2. На бывшей территории завода – месте работы и смерти тех семнадцати. 3. У так называемого «Мемориала немцам, павшим в обеих войнах» перед деревенской церковью – в логике контрапункта. Мы выбрали последний вариант, чтобы поставить памятник в центре деревни. Был и ещё один аргумент: только здесь деревенская история времён национал-социализма будет помещена в критический контекст.

При поддержке всё того же Народного союза по уходу за воинскими захоронениями нам удалось убедить строительное управление союза общин Оберхарц передать камень для повторной установки. Одновременно мы обдумывали образовательную концепцию. С нашей точки зрения, не имело никакого смысла просто установить (или восстановить) камень, не рассказав при этом его историю и истории людей, о которых он должен напоминать. Не считая школьных семинаров, публичных лекций и проектных недель, мы сразу подумали о стенде. С его помощью можно было бы коротко и ясно рассказать заинтересованным прохожим самое главное о семнадцати подневольных рабочих. Возможно, одна или две личные карточки, присланные Алексеем и Павлом, плюс текст о принудительном труде на заводе и судьбах погибших. Конечно, не помешала бы и фотография места захоронения, чтобы показать, как заросшая поляна в Больцберге выглядела когда-то. У нас самих фотографии не было, но мы думали, что найти её будет не так уж и сложно. Как бы не так!

Не вдаваясь в подробности – ничего не вышло. Даже открытый призыв и прицельная раздача листовок жителям не принесли результата. Не стоило ожидать от местных большого интереса к «русскому кладбищу». К сожалению, это вполне логично.

По дороге к бывшему военному госпиталю

9 мая 2015 года. Сегодня семидесятая годовщина окончания войны. Сегодня или вчера – в зависимости от того, какой из актов о капитуляции считать более важным, символичным или просто более близким к собственному жизненному и культурному пространству. Во многих странах, прежде бывших частью Советского Союза, 9 мая всё ещё остаётся одной из важнейших дат и отмечается как всенародный праздник. Он напоминает о капитуляции нацистской Германии в берлинском Карлсхорсте.

В четверг вечером, 7 мая, я приземлился в Ганновере. Меня встречают родители. В маленьком аэропорту было бы совсем пусто, если бы не наш стамбульский рейс. Когда я выхожу с паспортного контроля, чемодан уже ждёт. До деревни мы доезжаем примерно за три четверти часа. Мне любопытно, как выглядит наш мемориал, так что я прошу отца ненадолго остановиться у деревенской церкви, где заново установлена «гаденштедтская стела» – так мы теперь называем бетонный монумент между собой. Церковь XII века ассоциируется у меня с важнейшей частью юности и взросления здесь, в Гаденштедте. С ней связано бесчисленное множество хороших воспоминаний, но негативных ещё больше. Когда-то я был активным членом христианских скаутов, участвовал в политической жизни Церкви Святого Андреаса, не ладил то с одними, то с другими и вскоре после окончания школы покинул деревню. Из машины отца я выхожу со смешанными чувствами, боязливо поглядывая по сторонам: нет ли поблизости кого-то, кто может меня знать… К счастью, путь свободен. Впрочем, не совсем: внезапно член местного краеведческого общества, которого мы «завербовали» для участия в нашей акции, подходит сзади, хлопает меня по плечу и спрашивает отца: «Эт прям он? Который из Тбилиси?» – «Эт прям он», – отвечаю я сухо. И радуюсь, когда мы снова садимся в машину и уезжаем с церковного двора. Интересно, как я вообще собираюсь дожить до конца мероприятия? Невозможно участвовать в организации публичной поминальной службы, не подвергаясь риску встретить каких-нибудь знакомых. Я должен изменить стратегию, действовать агрессивно-позитивно – «проактивно», как это теперь называется, должен сам подходить к людям и отбросить скептицизм, иначе ничего не выйдет. Я решаю действовать именно так. Но ясно одно: как только наступит утро воскресенья, я выйду из группы «Гаденштедтцы», куда несколько недель назад вступил для пиара нашего мероприятия.

Итак, сегодня суббота и 9 мая. «День Победы», как его называют в бывшем Советском Союзе. Раздаётся звонок, и дочь, ещё вчера прилетевшая из Берлина, в предвкушении бежит открывать. Мы рассказали ей, что пригласили на торжественное открытие стелы кузена её бабушки, и она рассчитывает, что в доме появится кто-то интересный.

Связь с ним была полностью разорвана много лет назад: в семье – по крайней мере, в той её части, что жила в деревне – его не особенно любили. Называли «кое-кем получше», завидовали профессиональным успехам в далеком Гамбурге, отзывались откровенно пренебрежительно и вообще избегали любых контактов с ним, его женой и детьми. И вот родители встречают его на дне рождения (семидесятом дне рождения другого кузена моей матери) и после стольких лет решают зарыть топор войны, пригласив на 9 мая на родину, в старый добрый Гаденштедт. Сам кузен, по-видимому, приехал сюда не столько ради «гаденштедтской стелы», сколько для того, чтобы восстановить семейные связи: ему уже к восьмидесяти, а поездка на машине из Гамбурга в деревню заняла не меньше двух часов. Итак, дочь открыла дверь, и на пороге стоял он – высокий, широкоплечий, в твидовом пиджаке, с животом, утянутым ремнём, и с изрядно поношенной кожаной сумкой. Его волосы были такими же белоснежными, как кожа, а любопытные лазурные глаза, прямо смотревшие в такие же голубые глаза моей дочери, на мгновение заставили забыть о почти семидесятилетней разнице в возрасте.

И вот мы приглашаем кузена в гостиную моих родителей. Время обеда, мама накрывает на стол – сыр, колбаса, лосось и всяческая снедь в стеклянных баночках из магазина экопродуктов. Кузен ограничивается поглощением крупнозернистой ганноверской копченой колбасы. Я предлагаю ему кофе, который он после долгой поездки с благодарностью принимает.

Светская беседа, продвижение ощупью по когда-то заминированному полю: «Как твоя жена?», «Чем занимаются дети?», «Куда собираетесь в отпуск этим летом?» Я сижу во главе стола и поначалу просто слушаю. Когда кофе выпит и все плотно поели, наконец-то появляется возможность поговорить наедине. Я начинаю с более или менее нейтральных вопросов о юности, прошедшей здесь, в деревне, и о деде. Кузен родился в Гаденштедте в 1937 году, его мать Эльзе – сестра моей бабушки Тони. Когда дед вернулся с войны, кузену было уже восемь лет. Я спрашиваю, каким был Карл, как к нему относились, нравился ли он ему. Несколько уклончиво кузен рассказывает о родителях Тони: её матери было нелегко, муж не щадил её и обходился с ней очень грубо. Мы смотрим на старую фотографию: перед фахверковым домом, который впоследствии ненадолго станет и моим, в ожидании съёмок выстроилась вся семья. Смотрим и молчим. Кузен замечает, что фотография нетипичная, потому что на ней мать Тони, его бабушка, с непокрытой головой, хотя она всегда носила туго завязанный платок. Она работала сутками, «руки непременно были чем-то заняты». А муж – кузен показывает пальцем на худого сурового человека в центре фотографии – и в самом деле был тираном, в деревне его уважали как ловкого и успешного дельца, но в семейной жизни он был невыносим. Везде и всюду носил на лацкане пиджака значок НСДАП. Я спрашиваю, как он описал бы политические убеждения Карла. Кузен надолго задумывается, его голубые глаза разглядывают яркую картину корейской художницы, висящую напротив, доминанту комнаты. Наконец, он говорит, что Карл, вероятно, не был сторонником нацистов, и тут же добавляет: «Но и социал-демократом он тоже не был». Я вставляю, что, насколько мне известно, после он в основном голосовал за СвДП. «Да, пожалуй, это самое подходящее», – кивает кузен. И тут я задумываюсь, что, собственно, связывает с СвДП его самого, работавшего на партию в Гамбурге в течение многих лет. Судя по выражению лица, от СвДП он не в восторге. Я тоже – в этом вопросе наши взгляды полностью совпадают. И всё-таки я рад, что он не считает Карла нацистом. На мгновение между нами возникает близость, похожая на ту, что была у нас с дедом: старший, перебирающий свои воспоминания, и младший, любопытный и нетерпеливый. Диалог двух поколений, хорошее чувство.

Воодушевлённый почти интимной атмосферой, я наконец решаюсь задать вопрос: «Почему на самом деле отношения между твоей матерью и Карлом были настолько плохими?» Поначалу кузен снова молчит, положив руки на стол и нервно сжимая сцепленные пальцы. «То, что я скажу тебе здесь и сейчас, не должно выйти за пределы комнаты, это должно остаться между нами», – произносит он, понижая голос. Я киваю в знак согласия, прекрасно понимая, что определённо не сумею выполнить это обещание. «Я могу рассказать тебе очень много. Например, что написал мемуары. Книга называется “В дороге”, в ней не хватает нескольких страниц, потому что я всё ещё пребываю среди живых». Когда он говорит это, на его морщинистом лице проскальзывает усмешка. «В книге есть довольно длинная и подробная глава о деревне. В начале я знакомлю читателей с геологией и географией места и его окрестностями. Больше ничего хорошего о Гаденштедте в мемуарах не найти». Глядя ему в глаза, я в нескольких словах описываю собственные малоприятные воспоминания о нашей родной деревне и её жителях. В ответ он кивает и говорит, что испытывал нечто подобное и очень хорошо меня понимает. «К сожалению», – покорно добавляет он после паузы.

«Что касается моего отношения к твоему дедушке… позволь мне рассказать одну маленькую историю. Это было, наверное, в 1942-м. Карл приехал в отпуск с фронта. Перед этим я получил от тёти Тони – его жены и твоей бабушки – маленький кошелёчек, расшитый жемчугом, и очень этому обрадовался, ведь шла война, почти ничего не было. Как только Карл увидел этот кошелёчек, он отобрал его у меня, а взамен дал простую чёрную коробочку из пластика, сердито высказав жене, что этого более чем достаточно. Меня, шестилетнего или около того, произошедшее ошарашило и очень расстроило. Я до сих пор помню всё так, будто это было вчера. Потом я отомстил, нарочно состроив противную гримасу на официальной свадебной фотографии Карла и Тони». В планшете я нахожу фотографию, о которой идёт речь: маленький мальчик сидит на коленях прабабушки и корчит страшную рожицу.

Его биологический отец погиб на западном фронте, где-то на Рейне, в последние дни войны. Спустя несколько лет Эльзе познакомилась с другим мужчиной, из райцентра неподалёку. Поначалу она жила с ним «в сожительстве, чтобы не потерять вдовью пенсию», а позже – как законная жена. По словам кузена, семья, прежде всего Карл, так ей этого и не простили, такое поведение не соответствовало царившим тогда «дремучим представлениям». От Эльзе ожидалось, что она до конца своих дней останется вдовой, не снимет траур и будет сидеть дома в одиночестве. То, что молодая женщина с маленьким ребенком на руках ищет нового мужа и кормильца, не вписывалось в деревенскую картину мира и уже тем более в картину мира Карла. Вернувшийся с фронта солдат, он воспринимал новый брак как предательство «павшего за Родину» первого мужа. «Они постоянно делали вид, что не замечают моего приёмного отца, и обращались с ним как с изгоем. Это наверняка поспособствовало тому, что через несколько лет, мучаясь от депрессии, он покончил с собой», – продолжает кузен, которому явно нелегко говорить на эту тему. Я смущённо молчу. Он тоже. Затем оглядывает столешницу, собирается с мыслями, выпивает глоток холодного кофе с молоком и молча выходит из комнаты, завершая разговор.

Пора выходить. В три часа дня в церкви должно состояться торжественное освящение стелы. В зале церковной общины мы с отцом сделали небольшую импровизированную выставку о подневольных рабочих: на картонных стендах документы и фотографии с историями советских военнопленных и рассказ о захоронении в Больцберге. Во время подготовки я настаивал на привлечении как можно большего числа местных объединений, чтобы новое место памяти прочно закрепилось в деревенском сообществе. Пусть они воспринимают идею как свою – главное, что наконец-то зверства в местной сталелитейной промышленности будут переосмыслены. Так что я приуменьшаю свою роль и намеренно держусь в тени.

За полчаса до начала церемонии приезжают двое сотрудников российского генерального консульства в Гамбурге. Из багажника чёрной «ауди» появляется большой венок с широкими лентами цвета российского флага. Сотрудники стремительно направляются к бетонной стеле с именами погибших и, прежде чем возложить венок и расправить ленты, на мгновение торжественно замирают перед мемориалом. «Профи», – думаю я. На этом фоне наш небольшой букет выглядит довольно жалко.

Представители российского консульства заметно растроганы. Пришло гораздо больше людей, чем я мог предположить, – около сотни (!). Деревенский пастор, представители различных объединений, ландрат и бургомистр[34] произносят речи. Йенс, наш историк, поясняет исторический контекст. Кузен тоже здесь – общается со старыми знакомыми, фотографирует и выглядит счастливым. Деревенский бургомистр оказывается на волосок от скандала, уделяя внимание не столько новой стеле в память о подневольных рабочих, сколько стоящему рядом памятнику, установленному в честь немецких воинов, павших во время Второй мировой. Даже пастор общины, бывший в молодости сторонником движения в защиту мира, использует в своей речи эту возвеличивающую формулу «в честь». Ещё подростком я не раз критиковал эту терминологию, но, как видно, безуспешно. Какая может быть честь в том, чтобы бессмысленно отдать свою жизнь преступной системе? В своём выступлении Йенс подчёркивает, что именно вермахт отвечал за военнопленных. Именно на нём лежит ответственность за то, что с пленными из СССР обходились гораздо хуже, чем с пленными с Запада. Но легенда о том, что вермахт был почтенной институцией – и это читается на лицах присутствующих, – живее всех живых. Перенося записи об этом дне из молескина в компьютер, я вспоминаю историю, случившуюся со мной после читки в Лейпциге.

Серия брошюр, издаваемых Имперским союзом противовоздушной обороны. Во втором выпуске за 1944 год – изображение американского самолёта (его легко узнать по звезде и красной точке), сбрасывающего бомбы. Бомбы падают из брюха самолёта тонкими штрихами, что превращает их в элемент дизайна обложки. Ниже приведён список: «Стержневые зажигательные бомбы, фосфорные зажигательные бомбы, маркеры целей, аэростаты с зажигательными бомбами, бутылки с зажигательной смесью, зажигательные мешки + фугасные бомбы». И справа ободряющая надпись: «Мы справимся!»

На видовой открытке с тёмно-зеленой маркой «Гинденбург» номиналом шесть пфеннигов и надписью «Немецкий рейх» стоит штемпель Кёнигсбрюка от 27 марта 1941 года. Днём позже, 28 марта, 71-я дивизия Карла выдвинулась в оккупированную Польшу. На открытке изображены туристы, пьющие пиво на явно искусственно отсыпанном холме. Если присмотреться, можно увидеть, что за четырьмя из восьми столов сидят солдаты. Подпись: «Грюнметцмюле».

Мама, недолго думая, решила ехать со мной. По расписанию она должна прибыть на Центральный вокзал Берлина примерно в половине шестого. Разумеется, поезд опаздывает и процесс затягивается. На следующее утро мы садимся в маленькую чёрную машину, взятую напрокат, и выезжаем из Берлина в южном направлении. И снова А13. Правда, на этот раз поездка займёт больше времени: наш пункт назначения – Кёнигсбрюк – находится почти у самого Дрездена. Эта местность, как и Луккенвальде во Флеминге, для меня совершенная терра инкогнита. Можно объехать весь мир и почти не знать собственную страну.

Кёнигсбрюк иногда называют воротами в Вестлаузиц[37]: в северной части города расположен бывший военный полигон, превратившийся в заповедник «Кёнигсбрюкская пустошь». Википедия сообщает, что заповедник занимает почти 7000 гектаров, и это единственная официально признанная зона дикой природы Германии, говорят, здесь водятся даже волки. Хорошая альтернатива полигону. Мы проезжаем через маленькие деревушки с извилистыми улицами и понатыканными повсюду камерами. Боюсь, эта поездка окажется дорогим удовольствием.

Исторический центр Кёнигсбрюка образуют квадратная рыночная площадь, очень похожая на площади в Ютербоге и Луккенвальде, и две улицы, обрамляющие сердце города. Кофе в местном итальянском кафе на уровне, дружелюбие официантов – не то что бы. Мы приехали слишком рано. Хотя кафе открывается только в половине двенадцатого, нас всё равно обслужили, правда, не слишком приветливо. Наша первая зацепка – адрес из военного отчёта: «Отто Бергман, Гинденбургштрассе 77 К б, Кёнигсбрюк, 8291 Лауссниц». В интернете я нашёл открытку, на которой изображена рыночная площадь, прежде носившая имя Адольфа Гитлера, пивная «Zum Schwarzen Adler» («У чёрного орла») и примыкающая к площади Гинденбургштрассе. «Чёрный орёл» всего в двух домах от нашего итальянского местечка с террасой. На входе в здание висит большой баннер: «Здесь будет построен реабилитационный центр с квартирами для людей с ограниченными возможностями и пожилых». «Жильцы уже ждут», – сообщает местная газета. Это соответствует общему сонному впечатлению, которое производит на нас Кёнигсбрюк: красивый, но мёртвый. У «Чёрного орла» мы сворачиваем направо и ищем дом № 77 по Гинденбургштрассе, которая теперь именуется Карл-Тауш-штрассе, в честь местного скульптора. Но, во-первых, дома под номером 77 мы не находим, а во-вторых, здания, наползающие друг на друга, совсем не похожи на отдельно стоящий двухэтажный серый дом с фотографии Карла – вытянутый, оштукатуренный, с изгородью и садом.

«Это не здесь», – резонно замечает мама. Мы обращаемся к молодой сотруднице отеля. «Я даже не в курсе, кто такой Карл Тауш, а то, что здесь была Гинденбургштрассе, вообще впервые слышу». Язвительный комментарий о том, что, вероятно, она не в курсе и кто такой Гинденбург, оставляю при себе. На другой стороне улицы у входной двери беседуют двое людей в возрасте, и снова бежево-телесные. Судя по всему, типичный облик восточногерманских пенсионеров. Ужасно. С другой стороны, этой категории можно доверять. Я подхожу к ним с вопросом о Гинденбургштрассе, но нет. Они кое-что помнят о самой улице, но не знают, где она находилась. В конце концов, нам предлагают обратиться в городское информационное бюро – так в Кёнигсбрюке называется туристический центр. И снова современный офис с отзывчивой сотрудницей. Ей около пятидесяти, она в джинсах и блузе, с перманентной завивкой и красными волосами. Мы получаем брошюру в зелёных тонах «На велосипеде по Хайдебогену, между Эльбой и Шпрее» и сразу спрашиваем о Гинденбургштрассе. Нас приглашают в соседнюю комнату. Ещё одна сотрудница, ответственная за маленькую городскую библиотеку, а также сидящий за столом чуть поодаль от стойки молчаливый мужчина, поглощённый не то документом, не то книгой. Глядя на серые металлические полки, я вспоминаю справочную библиотеку Исторического семинара в Гейдельберге: по всей видимости, государственные учреждения Германии закупаются в одних и тех же мебельных. На задней стороне монитора виднеется инвентаризационный номер. «Эльке, ты можешь мне помочь? Эти двое ищут Гинденбургштрассе в Кёнигсбрюке». Я протягиваю листок с адресом и спрашиваю у женщины по имени Эльке:

– И что значит «К» рядом с номером дома?

– Это не номер дома, это нумерация пожарного реестра.

– Ага…

– Да, но такого номера в реестре Кёнигсбрюка никогда не было. У меня есть реестр улиц за 1935 год. Наверняка тут есть и Гинденбургштрассе – сегодня она называется Карл-Тауш-штрассе. Но 77 К – нет, такого номера точно не было.

– Может быть, это в Лаусснице, – отзываюсь я.

– А вот старого реестра улиц Лауссница у меня нет, – признается Эльке.

– Но Гинденбургштрассе там тоже была, – молчун подаёт голос и поворачивается к нам. Он одет в красно-белую клетчатую рубашку, шорты и сандалии, на вид ему около шестидесяти. – И Бергманы там тоже были. Я думаю, Отто Бергман был слесарем. Гляньте-ка в реестре жителей: очень может быть, кто-то из Бергманов до сих пор там живёт.

И вот мы стоим в кабинете женщины с завивкой. Я поражаюсь тому, как всё просто. В смысле узнать чей-то адрес… например, чтобы… убить. И откуда у меня эти абсурдные мысли.

На открытке ухоженная цветочная клумба, держащиеся за руки пешеходы и здание с плоской крышей, вероятно, курортная лечебница. Штемпель Эстергома, города на севере Венгрии. К сожалению, марка, а вместе с ней часть штемпеля с датой отправки сорваны. В качестве страны назначения Гизела Бергман указала ФДР (sic!). Она родилась в 1937 году. Когда Карл был в Кёнигсбрюке, ей не было и четырёх. Среди документов Карла сохранилась фотография с её конфирмации, снимок подписан характерным крючковатым почерком: «Гизела Бергман прошла обряд конфирмации 18 марта 1951». На большинстве фотографий Гизела держит в руках целлулоидную куклу. С такими Карл будет иметь дело впоследствии, когда станет известным на всю деревню кукольным доктором. «Боевые части были размещены в основном на полигоне, войска снабжения рассеяны по окрестным городам и деревням», – говорится в отчёте ветеранов 71-й дивизии. Карл служил в первом взводе роты снабжения и был расквартирован в доме семьи Бергман.

Между тем в информационном бюро Кёнигсбрюк мы разузнали, что в Лаусснице по адресу: Шульштрассе, 33, живёт некий Зигфрид Бергман. Поблагодарив, мы возвращаемся к арендованной машине. Здесь, как и в туристическом центре Луккенвальде, нас встретили дружелюбно и с готовностью помочь. Мне следует пересмотреть свой каталог предрассудков.

Едем в Лауссниц. Всего две тысячи жителей – и при этом собственный вокзал. Правда, здание, похоже, больше не используется: деревянная постройка времён расцвета ГДР кажется совсем ветхой. Найти Шульштрассе не составляет труда. Лауссниц маленький, а описание сотрудниц кёнигсбрюксого городского центра однозначное: «Сразу за вокзалом через рельсы поверните налево, когда по левую руку увидите школу – вы на Шульштрассе». Ближе к окраине мы находим номер 33. Это серый оштукатуренный двухэтажный жилой дом, по моим оценкам, тридцатых годов. К длинному дому примыкает хозяйственный флигель. Через открытую дверь я вижу прачечную и старую стиральную машинку с вертикальной загрузкой. Стены выложены голубой плиткой. Напротив ещё один длинный сарай, между ним и флигелем проход в большой огород.

На входной двери кнопки звонка из пожелтевшего с годами пластика. На выбор предлагаются «И. Бергман» и «З. Бергман». Дважды нажимаю на нижнюю кнопку, с «И», – из дома не доносится ни звука. Пробую верхнюю. «Ну, давай ещё раз, может, он не слышит», – говорит мама. Я жму снова. Над нами раздается стук пластиковых жалюзи, потом открывается окно с двойным стеклопакетом. Седой мужчина с голым торсом, кряхтя, произносит:

– Да-а-а?!

– Здравствуйте, мы занимаемся семейной историей и ищем семью Бергман…

Молчание… Затем: «Хм-м… минутку, раз так, я, пожалуй, лучше спущусь». Через некоторое время дверь открывается: «Заходите, что-то на улице слишком жарко».

Мы стоим в коридоре. Перед нами невысокий, довольно пожилой человек. Он уже успел надеть футболку. Мы рассказываем свою историю – о Карле, который жил в квартире Бергманов, о фотографиях и письмах, оставшихся после него, о Гизеле Бергман, отправившей открытку.

– Да, вы пришли по адресу. Я Зигрифид, брат Гизелы. Гизела, к сожалению, умерла два года назад.

Неловкая пауза.

– Вы не могли бы рассказать нам что-нибудь о той дружбе?

Зигрифид не слишком разговорчив.

– Да, Карл, я хорошо его помню. Да, он был здесь, это была зима сорокового – сорок первого. Мы все хорошо ладили, потом завязалась дружба. С родителями и с Гизелой, когда она стала постарше.

– У Гизелы были дети?

– Да, дочь.

– И она до сих пор живет в Лаусснице?

– Нет, она переехала. Живёт где-то в районе Фрайбурга. Я точно не знаю. Гизела и я… мы с ней не общались уже много лет. После смерти родителей мы поссорились из-за дома…

– Наследственные споры. Да, к сожалению, они есть почти в каждой семье.

– А у вас есть ещё фотографии или письма того времени? – Мы с мамой по очереди донимаем его вопросами. Чтобы Зигфрид мог разобрать, нужно говорить по-настоящему громко.

– Нет, всё было там, в родительском доме, не знаю, куда всё это делось после смерти Гизелы.

– А дом-то ещё стоит?

– Да, да. Дом продали, но ещё стоит. – Зигфрид объясняет нам, как найти бывшую Гинденбургштрассе. – Это третий дом по левой стороне. Не пропустите.

Нам хочется поговорить с ним как следует, узнать подробности. Спросить, каким Карл был тогда. Испытывал ли он страх перед предстоящими боями на Востоке. Верил ли в победу и Гитлера. Была ли у него здесь подружка. Внезапно в голову приходят десятки вопросов, которые хочется задать Зигфриду, но невербально он даёт понять, что не готов продолжать. Не то что бы он недружелюбен, вовсе нет, но закрыт. Возможно, он боится, что разговор с нами может оживить его собственные неприятные воспоминания.

– А сколько вам лет?

– О, уже восемьдесят четыре, – по его лицу проскальзывает лёгкая улыбка, но взгляд тут же упирается в пол. Мы благодарим его, желаем всего доброго и молча возвращаемся к машине, припаркованной на траве по другую сторону улицы.

– Он был не очень-то разговорчив, – замечает мама. Мы не слишком довольны беседой.

Дом мы находим сразу. Останавливаемся посреди узкой улицы: тротуаров и обочин здесь нет. Я включаю аварийку и ищу в планшете фотографию Карла. Снимок сделан с улицы, взгляд фотографа обращён на угол дома, стоящего вдоль дороги. На втором этаже три маленьких квадратных окошка, на первом – входная дверь и ещё одно небольшое окно. Через всю фотографию тянется забор из разномастных штакетин. Одна створка ворот открыта. Фотографу (с высокой вероятностью это был Карл) позируют трое – женщина и двое мужчин. Судя по возрасту, мужчины вполне могут быть отцом и сыном, а женщина – женой младшего. Отец и сын почти полностью скрыты другой, закрытой, створкой ворот. На женщине платье в цветочек и босоножки, волосы убраны назад, скорее всего, собраны в пучок. У мужчины постарше седая борода и лысина, молодой одет в грубую рабочую куртку. Все они улыбаются в камеру. На углу виднеется овальная эмалированная табличка с номером из пожарного реестра – 77К. Я отрываюсь от планшета и вспоминаю Украину. Пару месяцев назад мы с Алексеем стояли на улице Михайловской в Житомире, и я точно так же сверял фотографию Карла с современной улицей. Это была идея Алексея, мне процесс казался довольно бессмысленным. И вот я стою в Лаусснице и сравниваю снимок Карла с реальным домом 2014 года. Если бы кто-то спросил меня, к чему всё это, я бы, пожалуй, удивился.

Шариковой ручкой Карл нарисовал крестик под первым окном второго этажа. Сделанная зюттерлином[38] на обороте надпись гласит, что это окно его комнаты. Он жил там один? Или вместе с ним у Бергманов были расквартированы другие солдаты? Из дома выходит коротко стриженный здоровяк в чёрных шортах и чёрной футболке и угрюмо произносит, что мы неправильно свернули на одностороннюю улицу и, кроме того, перекрыли всё движение.

«О, да, большое спасибо за подсказку», – отвечаю я без энтузиазма. Какое ещё движение? С тех пор как мы здесь остановились, я не видел ни одной машины. Не торопясь, я делаю ещё несколько снимков «Инстаматиком», и мы едем по улице / не в ту сторону / до самого конца.

Зигфрид рассказал, что урна с прахом его сестры покоится на кладбище: «Сзади, в последнем ряду, на зелёном лугу». По крайней мере, он бывал там, иначе не смог бы так точно указать, где находится могила.

Мы останавливаемся у местного цветочного магазина, покупаем растение в горшке и спрашиваем дорогу до кладбища. Простая плита из розового гранита с именем, датами рождения и смерти. Мы ставим на плиту розовый цветок и пытаемся понять, что нам следует чувствовать. Мы не знали фрау Бергман. При её жизни не имели с ней никаких отношений. А теперь стоим здесь, у её могилы, и всё-таки что-то испытываем. Думаем и гадаем, какой была её жизнь. Странно.

На парковке у кладбища нас ждёт открытие. Прямо перед нашей машиной мы видим мемориал, он кажется мне знакомым. Я достаю из багажника планшет, и подозрения подтверждаются: тот же камень, что и на снимке Карла. В чёрно-белой фотографии из альбома есть что-то воинственное и мрачное. Мемориал (как, вероятно, тогда говорили, в честь павших солдат) стоит между двух высоких деревьев, кажется, дубов, обнесённый стеной из мощных необработанных камней по грудь высотой. Виден вход на каменную площадку, к самому мемориалу ведут ещё две ступени. Слева и справа от входа стоят вооружённые солдаты вермахта с серьёзным лицами. У памятника лежат венки. На лентах видны свастики. Здесь воздают почести павшим в Первой мировой войне. Обе даты – 1914 и 1918 – обрамляет железный крест, ниже надпись: «Они погибли за Родину» и список павших.

Рассматривая фотографию, я задаюсь вопросом, почему Карл её сделал. Он знал одного из солдат, стоящих в карауле? Мемориал был одной из немногих достопримечательностей Лауссница, которая стоила того, чтобы её запечатлеть? Карла одолевали мысли о смерти на войне? Он думал о том, что вскоре и сам может стать лишь именем на камне? Отправка на Восток была уже неминуема.

До 2014 года сохранился только камень. Даже место, на котором он находится теперь, выглядит иначе: вероятно, памятник перенесли. Старый снимок подтверждает это предположение: на нём монумент стоит в деревне, среди жилых домов, возможно, на небольшой площадке, напоминающей парк. Теперешнее место – на окраине, по соседству с относительно новой спортивной площадкой – действует обесценивающе: камень переместился дальше, он ближе к мёртвым на кладбище, чем к живым в деревне. К тому же развёрнут к кладбищенской часовне, так что со стороны спортплощадки надписи не прочесть. А жаль, учитывая лаконичный текст на табличке, прикреплённой позже: «Мёртвые предостерегают. Первая мировая война 1914–1918. Из 1132 жителей Лауссница погибли 56. Вторая мировая война 1939–1945. Из 1704 жителей погибли 127». Без громких слов, патетики и лишних эмоций. Эта надпись производит на меня невероятно сильное впечатление. На некотором расстоянии находятся ещё две недавно установленные стелы с именами всех погибших и пропавших без вести во время Второй мировой войны.

«Затем с 02.01.1941 по 28.01.1941 я был расквартирован прямо на военном полигоне Кёнигсбрюк в бывшей мельнице (Грюнметцмюле)», – пишет дед в военном отчёте. Итак, мы покидаем Лауссниц и отправляемся на поиски полигона, и прежде всего, места под названием Грюнмецмюле.

Ещё в информационном центре Кёнигсбрюка нам попробовали объяснить, где находился уже не существующий Грюнметцмюле. Загородный ресторанчик с прудом и гондолами закрылся ещё в семидесятые, во времена ГДР. Просто перестал окупаться. Я пытаюсь разузнать об этой таинственной мельнице, и, конечно, меня занимает пруд с гондолами, однако моя собеседница упорно пропускает расспросы мимо ушей и продолжает свою проповедь. Обычное дело, когда местная всезнайка беседует с приезжим незнайкой. Она никак не может понять, что я не имею ни малейшего представления о месте, которое ищу.

По узкой дороге мы выезжаем из города на север, наш ориентир – смотровая башня на территории заповедника: говорят, с неё открывается прекрасный вид на Кёнигсбрюкскую пустошь, а Грюнметцмюле расположен где-то неподалёку. Через некоторое время по типичным для ГДР полузаросшим бетонным плитам мы доезжаем до автостоянки, останавливаемся и решаем продолжить поиски пешком. Прямо за стоянкой мы обнаруживаем трёхэтажный дом с фахверковыми фронтонами; кажется, он вот-вот рухнет. Пожелтевшие газеты советских времён и надпись: «Внимание! Прохода нет!» недвусмысленно указывают на то, что это один из военных объектов полигона, использовавшегося советской армией. Мы идём к смотровой башне по туристической тропе. Она проложена через красивый берёзовый лес с вкраплением дубов; деревья дарят успокаивающую полутень, особенно приятную в жару вроде сегодняшней. В какой-то момент возникает развилка. Пешеходная тропа уходит направо, левая дорожка метров через 50 упирается в забор из сетки-рабицы. По обеим сторонам от въезда на территорию стоят два пункта охраны, очевидно из разных эпох. Один похож на одноместный бункер, построенный нацистами, а может, ещё раньше. Другая постройка – будка из гофрированного металла, выкрашенная в камуфляжные цвета, – более поздняя, вероятно, установлена Красной армией. В будке висит стенд с историей этого места.

Советские атомные ракеты на военном полигоне Кёнигсбрюк

[…] Военный полигон Кёнигсбрюк был создан в 1907 году. Немецкие военные использовали его в 1930-е годы, в том числе для экспериментов с баллистическими ракетами дальнего действия. В 1934 году под руководством Вальтера Дорнбергера здесь были испытаны пусковые установки для пороховых ракет. После 1945 года Кёнигсбрюк стал важным военным районом для советских войск в ГДР. С конца 1950-х годов группа советских войск в Германии была оснащена оперативно-тактическими ракетами Р-11М «Эльбрус» […] Эти ракеты были способны доставить ядерную боеголовку мощностью 50 килотонн в тротиловом эквиваленте на расстояние 180 километров.

Эти места помнят четыре армии: немецкие кайзеровские войска, рейхсвер Веймарской республики, фашистский вермахт и советскую армию. Сквозь проволочный забор я смотрю на площадь, заваленную хламом, за ней видны восемь опор в виде ворот, вкопанных в лесную почву и окрашенных в камуфляжные цвета. На опорах потрёпанные знаки радиации, комбинации цифр и кириллических букв. Удушающая атмосфера. Но мысль о том, что здесь хранилось оружие массового уничтожения, всё равно кажется нереальной. Сегодня, в 2014 году, это место выглядит так примитивно: плохие сварные швы на стальных балках ворот, обыкновенная сетка-рабица, непримечательные бытовки охраны. Выросший на фильмах о Джеймсе Бонде, я представлял себе ракетную часть Красной армии несколько иначе. И теперь едва ли не разочарован.

Свой поход к башне мы прервали из-за жары, но ещё и потому что проголодались. На обратном пути, проезжая по шатающимся бетонным плитам, мы встретили пожилого мужчину в рабочей одежде с тачкой. Опустив стекло, мы спрашиваем про Грюнметцмюле. К нашему удивлению, он отвечает: «Да, это там, впереди. Идёмте, я покажу».

Он по-настоящему древний, потемневшая кожа будто натянута на кости. Рабочие ботинки так изношены, что их стальные носы блестят на солнце, а брюки держатся только за счёт тяжёлого кожаного ремня. Он бодро шагает вперёд, так что мы едва поспеваем за ним, несмотря на нашу относительную молодость. Дойдя до развилки, на которой мы свернули направо, в сторону смотровой башни, он поворачивает налево и произносит: «Грюнметцмюле был здесь. На той стороне пекарня. А вон там воды Пульсница попадали в запруду, и получалось небольшое озеро с лодками, его называли прудом для гондол». Несколько преувеличенная отсылка к Венеции. Напротив зелёно-белого указателя с незатейливой надписью «Грюнметцмюле» сохранился обветшавший стенд с историей не существующего больше туристического объекта. Журналистка местной газеты Аня Рост пишет:

«Упомянутый пруд для гондол был введён в эксплуатацию семьёй Шлерет в 1933 году, чему поспособствовали три старые вёсельные лодки дрезденского пруда Ам Цвингертайх. В последующие годы благодаря большой энергии и невероятным усилиям место было превращено в парковую территорию. Посетителей, особенно детей, привлекал вольер с экзотическими животными. […] Однако разногласия с властями ГДР по поводу организации питания в конце концов привели к прекращению работы. Так история Грюнметцмюле подошла к концу».

Вместе с нашим загорелым гидом мы посещаем сохранившуюся плотину. Он рассказывает, что из-за близости к полигону сюда в основном приходили солдаты со своими подружками. На обратном пути, по дороге к его дому и нашей машине, я спрашиваю о ядерных ракетах.

– Вы знали, что там хранились ядерные боеголовки?

– Нет, хотя мы постоянно видели здесь тяжёлые грузовики, нам и в голову не могло прийти, что здесь есть SS-20[39].

Мы вконец проголодались, так что прощание происходит быстро. За неимением заманчивых альтернатив 15 минут спустя мы снова сидим в итальянском кафе и миримся с холодным обаянием утренней официантки. На этот раз она пеняет нам на то, что мы посмели вынести меню из ресторана на террасу без разрешения. Но что прикажете делать, если у вас есть кое-какие планы, а обслужить вас некому?

Лауссниц, Гинденбургштрассе, 77К

«Спирпойнт» были вторыми по величине учениями НАТО. В общей сложности в них были задействованы 100 000 солдат, 18 000 единиц колёсной и 3 643 единицы гусеничной техники, 350 вертолётов. 24 сентября 1980 года газета британских вооружённых сил в Германии Sixth Sense («Шестое чувство») писала: «Как ни посмотри, учения “Крусейдер-Спирпойнт”[40] стали… ПОИСТИНЕ ИСТОРИЧЕСКИМ СОБЫТИЕМ. Два года подготовки – две недели манёвров».

На карте, которую я нашёл в интернете, обозначена территория учений. Она простирается от Оснабрюка на западе до Брауншвейга на востоке. В центре военных действий – Ганновер, Хильдесхайм и Зальцгиттер. Британский картограф пометил двумя крестами примерно те места, где находится родная деревня Карла (и моя тоже). Слева к крестам приближаются синие стрелки, справа – красные. Подпись под крестами: «ключевое сражение». Легенда карты разъясняет предполагаемый ход битвы:

Нетрудно догадаться, какие силы обозначены синим и красным. По логике Холодной войны места, откуда я родом, были главным полем сражений с войсками стран Варшавского договора. Иначе говоря, мы жили на территории, где почти каждый год проводились учения различных союзных войск или НАТО. Однажды (сколько же мне тогда было, 11 или 12?) в соседнем лесу окопались американцы. Мы бегали к солдатам каждый день, получали от них натовские пайки в зелёных пакетах с твёрдым как камень печеньем и сухофруктами, собирали гильзы от патронов всех калибров. В том году нам разрешили проехаться на танке. Причём позвавший нас американский солдат был чёрным. Тогда цвет его кожи произвёл на меня неизгладимое впечатление. Мы прокатились на танке прямо по полю, скосили свежепосаженные в заповеднике ели (вот это развлечение!), и, преисполненный гордости, я отправился домой. Моего английского хватало, я понимал более-менее всё. И… я разговаривал с настоящим чёрным! Отношение к учениям у меня было сугубо положительным: наконец-то в деревне что-то происходит. Настоящие танки и настоящие солдаты. Для тогдашнего мальчишки эмоции понятные и, пожалуй, простительные. Совсем иначе к учениям относились жители деревни: гусеничная техника из года в год уничтожала поля и урожаи. Дороги, бордюры и тротуары тоже страдали, не говоря уже о шуме и грязи. Помимо очевидных неудобств, было ещё и глубокое отвращение к ситуации, мало чем отличавшейся от оккупации иностранными войсками.

Однажды утром в сентябре 1980 года, задолго до того, как наступило время вставать, нас разбудил невообразимый грохот: несколько зелёных грузовиков и танк заняли стоянку для клиентов у нашей парикмахерской. Люди в камуфляжных куртках, некоторые в касках, другие в чёрных беретах вышли из машин и начали разбивать лагерь. Из окна детской я видел первых прибывших солдат, они разогревали еду из банок и пакетов, громко говорили на английском и возились с техникой. Гаечные ключи колоссальных размеров грохотали, двигатель танка то заводился, то снова глох, дорога перед парковкой была перекрыта, шла лихорадочная работа. Я был в восторге.

За завтраком выяснилось, что родители не разделяли моего энтузиазма: «Будем надеяться, они скоро уедут», «Будем надеяться, они не разнесут всю парковку», «Они так шумят, что глаз не сомкнуть». Бабушка и особенно Карл были глубоко шокированы.

В редакционной колонке упомянутая газета Six Sense писала: «It is easy to see what NATO is about when you’re doing something like this. The villagers have made us feel as if we belong here»[41].

Я бы поспорил с этими пропагандистскими репликами: большинство жителей деревни, особенно пожилые, испытывали беспримесный ужас при виде вооружённых солдат и всей этой военной техники. Дед был просто парализован: бледный, лишившийся дара речи, он переживал дни «оккупации». Атмосфера в парикмахерской была напряжённой. Я же понятия не имел, что происходит, и был доволен. Рассказывал о солдатах и танке всем своим друзьям, пытался войти в контакт с англичанами, мне казалось, что это по-настоящему здорово. Сегодня я понимаю, что в тот день в Карле всколыхнулось всё пережитое на Восточном фронте – ранения, ежедневный ужас войны и, возможно, вина. А ещё он, кажется, боялся, что его, как бывшего солдата вермахта, и более того, человека, служившего в войсках СС, могут обвинить, разоблачить, схватить и увезти. Страх был написан у него на лице. Потребовалось несколько недель, чтобы он снова стал прежним, общительным и дружелюбным.

Раньше колёса поезда стучали, скорость можно было услышать и ощутить. Теперь экспресс «Берлин – Варшава» беззвучно скользит в рождественских сумерках. В вагоне-ресторане WARS[42] в пластиковые стаканчики наливают растворимый кофе. Сразу после моста через Одер за столики усаживаются туристы. Они заказывают польский борщ и живецкое пиво, наслаждаясь умеренными ценами в злотых и долгожданной местной кухней. Мы делаем пересадку на станции «Варшава Центральна» и около часа проводим на главном вокзале польской столицы, точнее в «Старбаксе», который везде и всюду выглядит одинаково. Сегодня 24 декабря, и все столики заняты вездесущими семьями, которые заставили и без того узкие проходы своим громоздким багажом. Отцы проводят первый рождественский выходной то утешая, то ругая кричащих детей. Матери пробираются сквозь толпу, держа в руках подносы с горячими напитками. За соседним столом девушку-подростка вырвало; сложив ладони ковшиком и не обращая внимания на происходящее вокруг, она стоически дожидается отца, который побежал в туалет за бумажными салфетками. Я путешествую с дочерью и её мамой. Мы едем в гости к польским бабушке и дедушке, они живут в Люблине, в паре часов от Варшавы на юго-восток.

В Люблине я уже был. Девять лет назад в спальном районе Майдан Татарски, построенном во времена Польской Народной Республики, мы крестили нашу дочь в польско-католической церкви. Я отлично помню предшествующий обряду разговор со священником местного прихода, он был шокирован трижды. Шок первый: отец – немец и протестант. Шок второй: родители не женаты и не планируют. Шок третий: второе имя дочери – мусульманское. Щедрое пожертвование тогда сотворило чудо, и, несмотря на первоначальные затруднения, службу провели аж на двух языках. Типичная Польша, думаю я, сжимая в руках пустой стаканчик из «Старбакса».

Наступает первый день Рождества. После вчерашнего застолья хочется немного размяться, так что я использую утро для прогулки. С семьёй мы договорились встретиться у церкви в половине двенадцатого, чтобы занять места на рождественской службе, которая начинается в полдень. Пока я одеваюсь (шарф, перчатки, шапка: ночью шёл снег и сильно похолодало), цель прогулки окончательно проясняется. До мемориального комплекса Майданек от съёмной квартиры в историческом центре расстояние порядочное.

Майданек – первый концентрационный лагерь в оккупированной Польше. Он был создан осенью 1941-го сначала как «лагерь для военнопленных под управлением войск СС», а с 1943-го стал концентрационным лагерем Люблина. В июле 1944 года он был освобождён советской армией. Также Майданек известен как лагерь смерти: в зависимости от источника количество жертв варьируется от 80 тысяч до 1,7 миллиона человек, большинство заключённых еврейского происхождения. Среди жертв были и люблинские евреи. До немецкой оккупации в городе проживали 42 тысячи евреев, из них выжили не больше 200–300 человек. Территория бывшего лагеря находится у скоростной трассы № 17, ведущей в Замосць, и всего в нескольких сотнях метров от церкви и квартиры наших бабушки и дедушки. На юге лагерь граничит с городским кладбищем. Из-за разделяющей их бетонной стены видны большие кресты – стальные, деревянные, каменные. Это только усиливает и без того гнетущую атмосферу. В западной части, сразу за колючей проволокой, выросли дома для молодых семей с пластиковыми горками и песочницами. Да и на севере нормальная жизнь начинается сразу за лагерным забором. Большая часть территории сегодня пустует: там, где прежде стояли бараки, теперь зелёные лужайки. Входная группа мемориального комплекса очевидно относится к социалистическим временам: на одной оси расположены монумент у главного входа и мавзолей, напоминающий летающую тарелку. Монумент представляет собой бетонную массу неправильной формы на двух опорах – это ворота в Майданек. Говорят, если вглядеться в бетонное нечто, можно различить две даты. Я пытаюсь, но ничего не выходит. Впервые я был здесь девять лет назад, с тех пор на территории построили маленький музей и центр для посетителей. Ближе к последнему перенесли и главный вход, так что старый монумент выглядит совершенно потерявшимся, лишённым своего исходного значения.

К сожалению, сегодня у меня не так много времени: я уже потратил на дорогу сюда больше часа, а через пятьдесят минут должен встретиться с остальными у церкви. Поэтому я огибаю новое здание справа от центрального входа, оставляю без внимания недавно установленные информационные стенды и прохожу под бетонной глыбой монумента в сторону мавзолея. Путь туда кажется намного короче, чем есть на самом деле. Иллюзию близости создаёт огромная, почти незастроенная территория. Справа от меня друг за другом стоят два забора высотой около двух с половиной метров с колючей проволокой, за ними (и это легко понять по остаткам фундамента) когда-то стояли бараки. Между заборами протянуты провода, которые, судя по фарфоровым изоляторам и питающим кабелям, находились под напряжением. Спустя двадцать минут на морозе и пронизывающем ветре я добираюсь до круглого мавзолея. Здесь покоятся останки – прах с фрагментами костей десятков, а может быть, сотен тысяч заключённых. Братскую могилу накрывает купол. Кто-то оставил на краю ограждения красную лампаду. Рядом с мавзолеем – крематорий. Внутрь я заглядываю лишь мельком: похожие печи я видел в лагере Миттельбау-Дора в горах Гарц. На фоне серых стен и потускневшего красноватого кирпича кремационных печей выделяется явно установленная недавно красная табличка «Свечи запрещены!». Кажется, я припоминаю новость 2010 года: тогда пожар уничтожил значительную часть мемориала, и, видимо, после этого появились красные запретительные знаки. Но можно ли вообще запретить зажигать свечи в таком месте?! Какими бы рациональными и целесообразными ни были мотивы, таблички всё равно выглядят неуместно. Я иду дальше, по большой дуге, через сохранившиеся, точнее, реконструированные бараки. Радует, что повсюду что-то ремонтируют.

Как долго будет существовать этот мемориал? Наступит ли время, появится ли общество, режим, другой мировой порядок, в которых больше не будут помнить о Холокосте? Этот и подобные вопросы проносятся в моей голове, пока я слишком бегло разглядываю новые стенды. На одном из них напечатан приказ Генриха Гиммлера, адресованный населению района и города Пшемысль в 1941 году:

В рамках операции «Рейнхард» польские евреи были депортированы и отправлены в лагеря смерти, приказ Гиммлера положил начало масштабному преступлению. Меня злит, что я не могу уделить этому месту должного внимания, поскольку мне нужно торопиться на семейную службу.

27 декабря, 10 утра. В местном турагентстве с многообещающим названием «Радуга-тур» мы с дочерью ждём представителя фирмы по прокату автомобилей «Еврокар», который использует расположенное в центре Люблина агентство как место встречи и альтернативу собственному офису. Он почти пунктуален. Мы берём чёрный «Опель Астра», заезжаем к бабушке и дедушке за детским креслом и забытой прошлым вечером перчаткой и отправляемся на юг, в сторону польско-украинской границы. Километров 20, до Пяски, мы едем по трассе S12, похожей на автобан, а затем съезжаем на обычную дорогу. Земля здесь плоская, забранная под сельское хозяйство, но густой снег превращает всё вокруг в романтический зимний пейзаж. Водитель и пассажирка в восторге.

«В Замше (Польша) с 08.06.1941 по 26.06.1941», – пишет Карл в военном отчёте. Сегодня в Замосце живут 65 тысяч человек, старый город включён в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Во время Второй мировой войны Генрих Гиммлер попытался германизировать город, объявив его первым ареалом расселения немцев. Живущих там людей он предполагал частично переселить, частично уничтожить. Аналогичный план он разработал и в отношении территории вокруг своей штаб-квартиры в так называемом Хегевальде под Житомиром, куда меня занесло в другой, более ранней поездке этого года.

Кроме упомянутой строчки, у меня нет никаких зацепок. Собственно, этот город вовсе не входил в мой маршрут, свой рождественский отпуск в Польше я планировал использовать для того, чтобы разобраться с надписью на обороте одного из снимков. Надпись указывает на Янув-Любельски, до которого ещё 65 километров. Однако вчера вечером, просматривая фотографии и документы на планшете, я заметил в дневнике Карла «Замш» и сообразил, что это, скорее всего, неправильное написание польского названия Замосць.

Мы петляем по окраинам, застроенным панельными кварталами, и никак не можем найти исторический центр: в «опеле», увы, отсутствует навигатор. Полностью сохранившееся здание гарнизона из красного кирпича помогает найти дорогу. Переезжаем городской ров и паркуемся возле большой белёной церкви без башни. Узкие улочки, снег хрустит под ногами, в воздухе стоит запах топливных брикетов. Квадратная рыночная площадь окружена ярко раскрашенными трёхэтажными домами. Здания относятся к эпохе позднего Возрождения, основатель города Ян Замойски передал их армянскому населению, и по сей день эти выстроенные в ряд дома известны как Uliza Ormiańska (Армянская улица). Мемориальная доска на одной из соседних улиц сообщает, что самая знаменитая дочь города – Роза Люксембург. И тут моя собственная дочь дёргает меня за рукав пальто и спрашивает: «А где именно родился дзядек?» Я совсем забыл, что с Замосцем связана ещё одна семейная история, и для моей десятилетней дочери она гораздо важнее, чем краткое пребывание здесь неизвестного ей прадеда. Приходится признать, что я не имею ни малейшего представления о том, в каком районе или на какой улице родился дедушка. И обещаю, что мы спросим его об этом, вернувшись в Люблин. Ресторан на рыночной площади с wolne pokoje (бесплатными комнатами для гостей) приглашает посетителей на каток. По разложенным резиновым матам можно пробраться внутрь, не снимая коньков. По лестнице я поднимаюсь на ратушу и теперь вижу полностью сохранившийся старый город Замосця во всём его великолепии. Хорошо, что нацисты не разбомбили хотя бы это место.

Дочь уже проголодалась. Я делаю ещё один снимок «Инстаматиком», и мы идём через площадь в кавярню. Со времён народной республики здесь ничего не изменилось. Пыль прошедших тридцати лет окрасила гардины на окнах сначала в серый, а затем в блёкло-коричневый. Из посетителей – двое пожилых мужчин, каждый за своим столиком. Мы выбираем место у окна с видом на площадь, где катающиеся на коньках рисуют узоры на заснеженном льду. Официантка лет двадцати обслуживает старика, сидящего напротив меня: тот заказал польский борщ с ушками с собой и попросил налить его в кастрюлю, а теперь жалуется, что заказаны и оплачены две с половиной порции, а в кастрюле – максимум полторы. Второй мужчина, слева от нас, пьёт пиво и наблюдает за происходящим. Он тоже ждёт свой заказ, чтобы отнести его домой. Оба, по всей видимости, холостяки, потому и запасаются ресторанной едой. Мы заказываем польский борщ, в котором, в отличие от знакомого мне русского, нет гущи, это просто жидкость. Поскольку остальную часть меню я не понимаю, а дочь, которая вообще-то говорит по-польски, не знает предлагаемых блюд, вдобавок к водяному супу мы заказываем две порции картошки фри. Голодные и промёрзшие, мы едим с большим аппетитом, всё кажется невероятно вкусным. Попросить счёт на языке принимающей страны я ещё могу, а вот прочитать написанное в нём уже нет. На помощь приходит дочь: 35 злотых. Попытки заговорить на английском, немецком или русском остаются без ответа. И хотя в европейской Польше и правда есть проблемы со знанием иностранных языков, вполне может быть, что в случае с немецким и русским я не получаю ответа по другой причине. Мы возвращаемся к засыпанной снегом машине и едем в Янов. Или Янув-Любельски – так он называется по-польски.

Существует бесчисленное множество польских, украинских и российских поселений, в названии которых есть «Янув», «Янiв» или «Янов». Потому написанное на обороте «Россия, 1941, Янов-ам-Зее» вызывает у меня сомнения. То ли это место? Янув-Любельски никогда не принадлежал России, он не находился в той части Польши, что была занята Советским Союзом по пакту Молотова – Риббентропа. С другой стороны, я не нашёл иного места, которое могло бы называться «Янов-ам-Зее», места, в непосредственной близости от которого было бы пригодное для купания озеро, как на фотографии Карла. По маршруту продвижения 71-й пехотной дивизии в сегодняшнем воеводстве Люблина есть только один Янув. Упоминание в дневнике Замосця, расположенного в 65 километрах, только усиливает ощущение, что моё предположение верно. И вот мы едем на запад. За окном белый зимний пейзаж. Уже на въезде в небольшой городок дочь замечает рекламу отеля: «Weekend Spa Nad Jeziorem» («Спа. Выходные у озера»).

На развязке нужно выбрать третий съезд, ведущий на юго-запад. Мы следуем указателям отеля «Дуо Спа». Дорога идёт через заснеженный сосновый лес, становится всё у́же и ухабистей и, наконец, упирается в парковку. Слева угадывается отель, прямо – озеро.

Карл в тёмных плавательных шортах опирается на весло, стоя на носу металлического каноэ. Позади, в каноэ, сидят двое мужчин (боевые товарищи?), они радостно улыбаются в камеру. Снимок сделан на берегу озера. Весло, опора Карла, воткнуто в землю. Фотограф, если судить по перспективе и пропорциям, стоит на пляже неподалёку. Слева на заднем плане – другие лодки с гребцами и пловцами, здесь только мужчины. Справа серая гладь воды сливается с горизонтом, и трудно сказать, где кончается озеро и начинается небо. У Карла аккуратная короткая стрижка с пробором. В отличие от более поздних снимков, он весьма упитан. Незадолго до кровопролитной кампании против Советского Союза, незадолго до холода, голода и ежедневно разрастающегося ужаса Карл выглядит молодым искателем приключений с Западного фронта: солдатская жизнь ещё кажется почти развлечением, а военный поход – почти прогулкой. На следующем снимке изображена группа купальщиков – семеро мужчин, один из них Карл, непринуждённо положивший руки на плечи товарищей. Они стоят по пояс в воде, трое обнажены. Все смеются, на рёбрах у них жирок.

В это время всего в 80 километрах, в лагере Майданек, происходят систематические массовые убийства.

Мы с дочерью вышли с парковки и идём по берегу озера. Я захвачен идеей найти место, где стоял фотограф, дочь – желанием устроить с отцом одну, а лучше несколько снежковых битв. Для того чтобы найти то самое место, мне хочется обойти озеро кругом, но у неё такого желания нет. Тогда мы заключаем сделку: она идёт со мной, в обмен я играю с ней в быстрые снежки каждые 200 метров. Так, медленно и всё больше белея от снега, мы движемся вокруг озера.

В самой западной точке озера виден дачный посёлок, вплотную подступающий к берегу. Всё это напоминает мне ещё один снимок из коричневого альбома: Карл в униформе вермахта стоит на деревянном причале, на голову выше других, он снова обнимает стоящих по бокам товарищей. На заднем плане видны полоска воды и ряд домов. Это маленькие одноэтажные деревянные бараки, к некоторым пристроены сараи. Картина, удивительно похожая на то, что я вижу здесь, на озере, прямо сейчас. Вполне вероятно, некоторые из этих дач есть и на фотографии 1941 года. Даже причал на месте, только теперь он сделан из металла и закрывает трубу, через которую что-то сбрасывается в озеро. Стоя на металлической конструкции и подыскивая подходящий ракурс для снимка «Инстаматиком», я слышу под собой шум воды. Должно быть, именно здесь Карл стоял со своими товарищами летом 1941-го.

Несколько фотографий и снежковых боёв спустя, замерзшие и побелевшие от снега, мы снова сидим в машине. Смеркается. До ужина у бабушки с дедушкой в Люблине ещё довольно далеко. Пора в путь. Мы проносимся по улицам Янува, оставляющего не слишком приятное впечатление: сплошь уродливые новостройки. Неудивительно. Позже я прочитаю, что в начале Второй мировой войны Янув-Любельски подвергался бомбардировкам люфтваффе и был разрушен на 85 %.

Возвращаемся в Люблин через Красник, по отличной трассе № 19. Вечером я пробую объяснить польскому дедушке дочери, ради чего потратил круглую сумму на аренду машины. Он слушает внимательно. И всё же наше общение складывается непросто. Я говорю на странной смеси из полуправильных польских фраз с вкраплениями немецкого и русского. Зайдя в тупик, использую русские выражения, в надежде на то, что так будет яснее. К сожалению, это мало помогает. Он в свою очередь говорит по-польски и дополняет то, что я, как ему кажется, не понимаю, немецкими описаниями. Жаль, что его немецкий не лучше моего польского, так что мы не можем говорить нормально, многое теряется. «Трудности перевода», – думаю я. На самом деле у нас как будто есть общий язык. Мы оба достаточно хорошо владеем русским, чтобы общаться без проблем, и несколько лет назад даже делали это. Но потом кое-что произошло, и русский перестал быть приемлемой опцией даже здесь, за семейным столом в Люблине.

В полевом лагере. Наступление на Сталинград

Праздники. В нашей семье они всегда проходили в соответствии с устоявшимися ритуалами. Власть последних немного ослабла только после смерти дедушки и бабушки. Однако теперь, будучи отцами маленьких детей, именно мы с братом настаиваем на соблюдении ритуалов, оставленных нам в наследство.

Возьмём, к примеру, Рождество: после не вполне добровольного посещения одной из трёх рождественских служб, проходивших в местной церкви, мы усаживались за ужин в празднично украшенной родительской столовой. Каждый год на столе непременно было свиное филе с кубинским соусом:

(позже, когда я стал вегетарианцем, мама дописала в рецепте синей ручкой: «Чтобы блюдо было вегетарианским, добавить больше овощей!»)

С 1929 по 1999 год компания «Хастра»[44] снабжала регион электроэнергией. Листок с подсчётами я обнаружил в папке из чёрной свиной кожи. Тиснёное золотыми буквами слово «Документы» и застёжка с замком, тоже позолоченные, производят впечатление в высшей степени официальное. Дополнительно содержимое папки защищено потрёпанной коричневой молнией. Судя по всему, Карл хранил здесь самые важные письма и документы. Я долго думал, стоит ли вообще обрабатывать эти бумаги, ведь они раскрывают его не с лучшей стороны. Приведённый выше счёт был направлен арендаторам парикмахерской. В 1982 году Карл вышел на пенсию, и пристроенный к дому салон был сдан в аренду бывшему ученику. Это был трудный шаг, Карл всё ещё надеялся, что его младшая дочь, моя мать, однажды возьмёт бизнес в свои руки. Отношения с новыми арендаторами, по всей видимости, были непростыми. Об этом свидетельствует отрывок из письма, написанного 10 апреля 1982 года – месяц спустя после отправки счетов за электричество:

Предпосылкой этого письма послужила передача арендаторам всего ассортимента товаров и мебели. Не похоже, что их отношения можно назвать доверительными. Но действительно ли Карл боялся быть обманутым новым управляющим салона? Пусть перевод занял бы ещё 10 дней, разве проблема была такой уж серьёзной? Но серьёзность подтверждается написанным дальше:

Сомнительно. «Взять банковский кредит на невыплаченную сумму на ваше имя» – это совершенно невозможно. Бессодержательная угроза. Ерунда.

В других ситуациях Карл также культивировал этот стиль, полный глубокого недоверия. 15 октября 1954 года он пишет письмо адвокату Шлагману в расположенный неподалёку районный центр. Предмет письма – договор о передаче прав собственности на салон и соответствующие выплаты:

«Пусть всё идёт своим чередом» и «С деньгами дружбе конец» – две поговорки, часто звучавшие в доме бабушки и дедушки. Можно добавить: не только дружбе, но и семье. Неужели он не боялся окончательно испортить отношения с родственниками, постоянно полемизируя с сёстрами жены через адвоката? Посещало ли его неприятное чувство, когда он писал адвокату подобные письма? В конце концов, его жена (а он извлекал из этого прямую выгоду) унаследовала полностью оборудованную парикмахерскую вместе с клиентурой. 12 тысяч марок в равных долях, которые он должен был выплатить за это четырём свояченицам, кажутся суммой почти смешной. Знала ли его жена об этом письме и почему он просил адвоката позаботиться о том, чтобы свояченицы не писали ни ему, ни Тони напрямую? Или у бабушки действительно было настолько слабое сердце? Не думаю.

Теперь мне становится ясно, почему отношения с бабушкиными сёстрами были такими прохладными. Мне так толком и не удалось установить контакт с тремя из них. Герда жила в ближайшем райцентре, Магдалене – в далеком Оснабрюке, и только Эльзе и Анна – в той же деревне, что и мы. О том, что тётю из Оснабрюка звали Магдалене, я узнал только сегодня. Муж Эльзе, как уже упоминалось, покончил с собой, о причинах и обстоятельствах самоубийства в семье было принято хранить молчание. С тех пор тётя жила замкнуто, одна в большом доме. Раз в год мы приезжали к ней собирать урожай с высокой яблони сорта «боскоп». Я сновал вокруг тёти в надежде получить пять марок или вроде того. Карл всегда относился к этим визитам сугубо отрицательно.

Анна жила в одном квартале от нас, она тоже рано овдовела. Я почти не помню её мужа Альфреда, профсоюзного работника с местного металлургического завода: он умер ещё в начале восьмидесятых. Когда я думаю о нём, сразу вспоминаю искалеченную руку, так пугавшую меня в детстве. В уведомлении о размере назначаемой пенсии Северо-Западного металлургического общества страхователей за 1937 год коротко сказано: «Пальцы 2–5 правой руки потеряли подвижность и остались в скрюченном положении».

Суть отношений Анны и бабушки с дедушкой трудно понять. На протяжении многих лет она помогала по хозяйству – готовила, стирала, ухаживала за большим садом. Без неё они не смогли бы целыми днями находиться в парикмахерской. В качестве благодарности она получала от деда придирки и унижения. Если он подвозил её, то высчитывал долю за бензин до последнего пфеннига. Если Анны не было рядом, о ней неприкрыто сплетничали даже в присутствии внуков. Вероятно, отношения между убеждённым социал-демократом Альфредом и голосующим за СвДП владельцем парикмахерской Карлом подливали масла в огонь. Я думаю, дед презирал Альфреда как рабочего и ставил себя гораздо выше. Насколько любящим и заботливым Карл был со мной, собственным внуком, настолько невыносимо и грубо мог обходиться с другими. Он не был знаком с музыкантом Фрэнком Заппой, но следовал девизу, который тот высказал в одном из интервью: «Каждый – засранец. До тех пор, пока не докажет обратного». Сам Карл формулировал это так: «В каждом человеке ты должен видеть жулика».

Конец военного отчёта Карла Крюгера. Дальше следуют домыслы, поскольку достоверная информация о периоде между последней записью в отчёте и освобождением Карла из лагеря для военнопленных весьма скудна. Небольшой подмогой оказываются сведения из солдатской книжки Карла (которые, кстати, подтверждаются Немецкой службой по оповещению ближайших родственников павших солдат бывшего немецкого вермахта):

… и частично набранный на машинке, а частично написанный от руки обходной лист госпиталя в Ютербоге. В нём зафиксирована история болезни обер-ефрейтора Карла Крюгера:

24 июля 1945 года – выписка из госпиталя и освобождение из советского плена в Ютербоге.

Для реконструкции событий также могут быть использованы ордена и знаки отличия, полученные в этот период. 28 августа 1942 года Карл был награждён Железным крестом 2-го класса. Ранение 3 сентября 1942 года (Сталинград) было отмечено чёрным нагрудным знаком «За ранение», 5 ноября 1942 года Карл получил серебряный штурмовой пехотный знак, а за ещё одно ранение (повреждение сетчатки) в июне 1943-го был награждён серебряным нагрудным знаком «За ранение», свидетельство выдано обер-фельдарцтом и главным врачом резервного госпиталя в Брауншвейге.

Во время наступления на Сталинград Карл, должно быть, участвовал в значимых боях, о чём свидетельствуют Железный крест и штурмовой пехотный знак. Википедия описывает критерии награждения последним следующим образом:

Серебряным штурмовым пехотным знаком награждались офицеры, унтер-офицеры и рядовые стрелковых рот немоторизированных пехотных дивизий и горнострелковых рот, участвовавшие после 1 января 1940 года в трёх штурмовых атаках в три разных боевых дня с оружием в руках.

Успешная вооружённая разведка, а также «контрудары» и «контратаки» приравнивались к «штурмовым атакам», если приводили к ближнему бою с противником. Выведение из строя боевых бронированных машин одиночными бойцами также оценивалось как штурмовые действия. Награждённому вручалось удостоверение.

Из вымышленного дневника Карла от 1, 2 и 3 сентября 1942 года:

Вторник, 1 сентября

Дождь льёт с воскресенья. И без того невыносимая грязь, в которой застревает всё: сапоги, копыта лошадей, шины машин повышенной проходимости и даже гусеницы танков – превращается в стремительный поток и скоро нас поглотит. Я сижу в блиндаже, мы перебрались сюда после того, как вчера переправились через Дон и прошли дальше в сторону Сталинграда, мистического города, который назвали в честь вождя наших врагов. Блиндаж – звучит хорошо, но это просто дыра в земле, сарай на скорую руку, вода всё время по щиколотку, но хотя бы не холодно. Снабжение всё хуже и хуже. Сегодня только четвертина хлеба, банка тушёнки и полчашки кофе.

Марш-бросок, который вообще-то должен был начаться ещё вчера, до сих пор не начался, говорят, из-за непогоды. Меня это устраивает, я рад любой короткой передышке после боёв за Калач, где мы одержали победу благодаря большому везению, но, к несчастью, снова с большими потерями. Нас хотят убедить, что к Рождеству мы снова будем дома, а кампания завершится победой. Моим товарищам и мне тоже хочется в это верить, за что ещё нам тут держаться. Но русские сопротивляются сильнее, а организованы и оснащены лучше, чем нам бы хотелось. Несколько дней назад я был на волосок от смерти: прямо передо мной разорвалась противотанковая граната. Чистая случайность, что она попала не в меня, а в двух моих товарищей. Унтер-офицер Шлегер сказал, что я получу за свою службу Железный крест, хотя я бы предпочёл отпуск. Но, конечно, награде я тоже рад.

Среда, 2 сентября

Приказ наступать пришёл на рассвете. Наш полк должен выдвинуться к железнодорожной линии, которая соединяет Калач и Сталинград. Над нами свистят снаряды сталинского оркестра, через пару часов у меня пропадает слух: сначала я почти ничего не слышу, а потом всё заглушает ужасный свист. У меня это не в первый раз, но так плохо не было уже давно. После сопротивления в самом начале мы продвигаемся, кажется, русские отступают на безопасные позиции. К вечеру становится более-менее тихо, слава богу, в моём взводе обошлось без больших потерь. Я делюсь с товарищами, и прежде всего с Хенцелем, парой трофейных русских сигарет, которые заполучил в Калаче. Это не «Беломорканал» – на вкус как жжёная солома, а «Прима» в красных пачках с белой надписью – её курят высшие чины. Я так дрожу, что карандаш постоянно ломается, кажется, грифель снова сломался.

Четверг, 3 сентября (записано 14.9 в полевом госпитале 3/111, Питомник)

После нескольких спокойных ночных часов бой возобновляется рано утром около четырёх. Русские обстреливают нас из артиллерии со своих позиций над высотой 155,0. Прилетели эти новые одномоторные истребители, они проносятся над нами, обстреливают из авиационных пулемётов и ракетами. У нас большие потери. Я пристреливаю нескольких хороших лошадей, в них попали осколки снарядов, они катались по земле и бились в агонии. У техники небольшие повреждения, труба полевой кухни как решето. Около полудня добираемся до Россошки. Деревня опустела. Мёртвые красноармейцы на обочине, несколько мирных жителей и наши солдаты. Жуткое зрелище. Надеюсь, кто-то потом похоронит их как положено. Бродим по почти разрушенным глинобитным домам в поисках еды. Я нахожу мясные консервы и полбуханки – русский формовой хлеб с кориандром. Мы с жадностью поглощаем то, что нашли. Потом выступление в сторону Гумрака. По узкому коридору, который создала наша танковая дивизия, мы двигаемся дальше. Земля ровная, уже не так вязко, небольшие овраги, как трещины на ороговевшей коже, дают нам защиту от русских самолётов. Быстро продвигаемся вперёд. Когда рано вечером мы видим очертания деревни и здание станции Гумрак, нам кажется, что мы у цели. Но скоро ситуация меняется. На горизонте прямо между первыми избами вдруг появляются танки Т-34, они сразу открывают огонь. Мы прячемся в овраге. Сообщаем о ситуации на командный пункт и запрашиваем подкрепление с воздуха. Так и сидим в нашем маленьком овраге – в окружении и под непрекращающимся обстрелом, ждём дальнейших указаний. Ближе к вечеру в небе появляются наши «штуки»[45]. От боевого огня дрожит земля. Мы получаем приказ идти на штурм. До укреплённой окраины деревни ещё метров 500. Два Т-34 уже горят, экипажу одного из них удаётся спрыгнуть на землю, но наш пулемёт добивает их. Рядом со мной падает пулемётчик Вальтер, всё это время мы бежали рядом, и вдруг он молча валится на землю: ранение в голову, ничего нельзя сделать. Я бегу дальше в какой-то двор и под сильным пулемётным огнём добираюсь до спасительного сарая. Прямо через улицу у русских два пулемётных гнезда – одно за стеной, огибающей административное здание, другое позади сгоревшей «катюши». Стреляют без остановки. В полевой бинокль я вижу, как несколько русских ползком доставляют боеприпасы для пулемёта. Это безнадёжно. Мы уже застрелили двух их товарищей, но они снова и снова пытаются прорваться. Часов в десять вечера поступает приказ взять штурмом оба гнезда и нейтрализовать их. Мы бросаем дымовые гранаты и бежим. Почти ничего не видно, вокруг жуткий шум. Вскоре меня отбрасывает назад, я падаю, и дикая боль в левом плече не даёт подняться. Последнее, что помню, как два товарища оттаскивают меня назад, потом я, кажется, потерял сознание.

Он теперь герой – Карл Крюгер? Мой дед – герой? Крутой парень, выживший в Сталинграде? Или жалкая свинья? Или преступник? Виновный? Несмотря на чтение источников, не нарисовал ли я Карла таким, каким хотел его видеть? Или выдуманные мной записи до некоторой степени достоверны? Всё-таки я дал себе труд прочитать сотни страниц настоящих дневников, чтобы суметь сколько-нибудь убедительно воспроизвести их стилистику.

Я только что вернулся из похода. Мы с другом ходим в горы каждую субботу, если ничто не нарушает наших планов. Полюбившийся ритуал. По дороге обсуждаем то, что нас волнует. Я рассказал ему об уже написанных страницах из вымышленного дневника, но его это не убеждает. Он считает, что мне стоит оставить всё как есть и не пытаться заполнить фантазиями пробел между маем 1942-го и июлем 1945-го. Что гораздо лучше было бы указать на присутствие этого пробела в отчёте Карла и задаться вопросом о причинах. Но ведь я делал это не раз: предполагал, что часть военного отчёта могла быть намеренно уничтожена или что события мая 1942-го и далее были настолько чудовищны, что Карл решил о них не писать. Я объясняю, что почему-то мне хочется сделать эти ужасные события (и кое-что указывает на то, что они действительно произошли) доступными для понимания. Кажется, они имели решающее влияние на всю дальнейшую жизнь Карла. Друг отвечает, что приблизиться к деду и его травматическому опыту можно, начав с себя, с собственного опыта насилия. Пока мы поднимаемся от тбилисского Черепашьего озера по скользким горным тропинкам, усыпанным обломками горных пород, я раздумываю, что в моей жизни можно сравнить с опытом Карла, а после, тяжело дыша и упершись руками в бёдра, говорю, что, вообще-то, у меня не было опыта настоящего насилия. Изумлённо глядя на меня, он напоминает, что я же сам рассказывал об этом во время одной из наших прогулок. Я озадаченно спрашиваю, что он имеет в виду. «Ну, например, та история про демонстрацию в Горлебене или как в Уганде вас под дулом пистолета вывели из автобуса и ограбили какие-то террористы».

Мы стоим друг напротив друга, и мне приходится признать, что я вовсе не думал об этих событиях в таком контексте. Конечно, было очень страшно, когда в середине девяностых полицейские избивали нас, гоняя по полям Вендланда, а из мощных тёмно-зелёных вертолётов на бреющем полёте выпрыгивали вооружённые бойцы GSG-9[46]. Как и многие, кто был там тогда, я часто говорил, что горлебенские протесты[47] напоминали гражданскую войну, и, конечно, был прав – по крайней мере, в отношении некоторых операций. И всё-таки даже там, в полях, убегая от людей в масках, я не верил, что они на самом деле будут в меня стрелять. Да, я был напуган, но в итоге всё это не вышло за пределы своеобразной игры. Ситуация в Уганде – мы ехали из Найроби в Кампалу на видавшем виды междугороднем автобусе – была более опасной. Я до сих пор не знаю, кто остановил наш автобус – были это боевики Господней армии сопротивления или мародёрствующие проправительственные солдаты. Пассажиров заставили выйти из автобуса, приказали построиться в шеренгу, держа руки над головой, и ограбили. Мы – я и ехавшая со мной подруга – к тому времени уже поиздержались, так что у нас ничего не украли, не смогли украсть. (В ретроспективе следует признать, что вероятность быть похищенными или убитыми была достаточно высокой. В апреле 1995 года Господня армия сопротивления жестоко убила 200 жителей Атиака на севере Уганды, а годом позже похитила 139 девочек в Абоке, в центральной части страны.)

Но тот факт, что и в Уганде, как и в Горлебене, насилие было пассивным, делает его непригодным для сравнения. Я был не преступником, а жертвой (да и в какое сравнение идёт этот опыт?!), а сам насильственных действий не совершал – если не считать вырванного из брусчатки камня на антинацистской демонстрации. С Карлом совсем другая история. Я не думаю, что опыт насилия моего поколения и поколения моих родителей – конечно, среди них есть конкретные люди, которые столкнулись с подобным, иногда даже худшим – хоть отдалённо сопоставим с тем, через что прошли наши дедушки и бабушки. Когда мы говорим о насилии, мы говорим об ушибленных рёбрах, травмах, возможно, сломанном носе, но не о простреленных плечах, осколках снарядов, внезапно взрывающихся головах, вывалившихся кишках, изнасилованиях, массовых расстрелах, «Циклоне Б»[48] и прочем, и прочем. Я имею в виду, что большинство из нас, включая меня, не имеют (не могут иметь) ни малейшего представления о том, что пережили и совершили наши деды. И потому влияние пережитого ими на послевоенное общество (или общества) недооценено. Трудно представить, что люди с подобным опытом войны и насилия могли быть совершенно нормальными (да и что это значит?!) отцами. Когда мама рассказывает о своих детстве и юности, это предположение получает печальное подтверждение.

В редакцию «Дас нойе Блатт» 20.01.1993

2000 Гамбург 100

Примерно год назад или даже чуть раньше вы опубликовали в своём иллюстрированном журнале «Дас нойе Блатт» заметку с адресом врача, который лечит боли и живёт неподалёку от меня.

Эту заметку я вырезал и так хорошо спрятал, что теперь не могу найти.

Мне необходим этот адрес, потому что врачи, к которым я обращался со своими жалобами (боли в ногах), не могут мне помочь.

[…] Пожалуйста, пришлите мне этот адрес, я буду сердечно вам благодарен. Подписанный конверт прилагаю.

С наилуч. пожеланиями Карл Крюгер

Это письмо в иллюстрированный глянцевый журнал «Дас нойе Блатт», чьи номера скрашивали ожидание клиентов парикмахерской, Карл написал за четыре месяца до смерти. Была ли боль последствием участия в войне? Будучи солдатом вермахта, Карл, должно быть, прошагал сотни, если не тысячи километров с тяжёлым снаряжением. Боли в ногах, по всей видимости, его действительно очень мучили: в архиве (в папке со счетами) сохранилась заявка на покупку специальных стелек фирмы «Фуссгольд» за 1988 год: «Одна пара, амортизация вибрации / комфортное покрытие». Всего он перевёл компании «Фуссгольд» 159 дойчмарок и 10 пфеннигов – весьма приличная трата в мире Карла Крюгера.

В феврале 1992 года Карл написал письмо в службу социального обеспечения Брауншвейга, в нём в качестве основания для тяжёлой формы инвалидности он указывает «слепоту левого глаза», а в качестве причины – «военную травму». Показательно, что ни я, ни мои родители не знали о том, что Карл был слеп на один глаз. Когда я показал им документы, в том числе из резервного военного госпиталя в Ютербоге, они были совершенно ошеломлены. Он никогда не говорил об этом.

Война оставила свои шрамы – как физические, так и психические. И хотя по сравнению с другими получившими ранения он ещё довольно легко отделался, война преследовала его до конца жизни.

Уже 20 октября 1942 года, спустя всего полтора месяца после тяжелого ранения, Карл был выписан из резервного госпиталя 3/111, признан годным к службе и вернулся на Восточный фронт – на этот раз в Донецк, в составе гренадерского полка.

Читайте и передавайте товарищам!

ПЕКАРИ ЗДЕСЬ – ПОБЕДА НЕ ЗА ГОРАМИ!

СОЛДАТЫ!

Линия обороны на Миусе, которую вы строили почти два года, потеряна. Оборонявшие её дивизии разгромлены.

Советские войска заняли Таганрог и продвинулись на 65 километров к западу, вдоль побережья Азовского моря. Они окружили и уничтожили 17-ю, 11-ю, 294-ю П.Д. [пехотные дивизии – прим. авт.], 15-ю авиаполевую дивизию и часть 13-й танковой дивизии.

35 000 НЕМЕЦКИХ СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ ПОГИБЛИ. ТОЛЬКО 510 °CОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ СПАСЛИ СЕБЯ ОТ СМЕРТИ: ОНИ СДАЛИСЬ В РУССКИЙ ПЛЕН.

Остальные дивизии несут огромные потери: от 336-й П.Д. осталось только 1000 человек, 301-я и 304-я дивизии потеряли от 60 до 70 % состава.

ВЫ ИСТЕКАЕТЕ КРОВЬЮ И НЕ В СОСТОЯНИИ ДЕРЖАТЬ ФРОНТ.

Основные силы и резервы немецкой армии полностью обескровлены под Брянском и Харьковом, сейчас их громят в боях под Полтавой и Смоленском.

У вашего командования больше нет резервов, и теперь оно бросает в бой подразделения из тыловых районов. В последние дни к вам на «помощь» пришли:

1. Рота, сформированная из тыловых подразделений 336-й дивизии

2. 7-й трофейный батальон

3. Маршевая рота выздоравливающих

4. Охранные подразделения, привлекавшиеся к охране шахт, и т. д.

Пекари, старьёвщики, охранники с трясущимися от старости коленками – вот ваша последняя «опора»! Теперь вы можете быть спокойны: пекари с их печными крюками и старьёвщики с их мешками – вот кто «покончит» с русскими! Пока вы надеетесь непонятно на что, они уже действуют, и поумнее, чем вы: 186 СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ 8-ГО МОСТОСТРОИТЕЛЬНОГО БАТАЛЬОНА ВО ГЛАВЕ С КОМАНДИРОМ БАТАЛЬОНА КАПИТАНОМ ДИТРИХОМ СДАЛИСЬ В ПЛЕН В РАЙОНЕ КАЛИНОВКИ. В РАЙОНЕ ДОНЕЦКО-АМВРОСИЕВКИ ИХ ПРИМЕРУ ПОСЛЕДОВАЛИ 47 СОЛДАТ ИЗ РАЗЛИЧНЫХ ХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПОДРАЗДЕЛЕНИЙ. Они даже не были задействованы в боях! 34 СОЛДАТА из 7-ГО МОСТОСТРОИТЕЛЬНОГО БАТАЛЬОНА ПЕРЕБЕЖАЛИ К НАМ в первую же ночь, когда их бросили в окопы К ЗАПАДУ ОТ УСПЕНСКОЙ.

ЧЕГО ЖЕ ВЫ ЖДЁТЕ?

Что сами попадёте в котёл? Что вас всех уничтожат?

В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ В ПЛЕН НА МИУСЕ СДАЛИСЬ 6986 СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ. ОНИ ПОНЯЛИ, ЧТО ГИТЛЕР ПРОИГРАЛ ВОЙНУ И ДАЛЬНЕЙШАЯ БОРЬБА БЕССМЫСЛЕННА.

Русский плен – лучший способ сохранить свою жизнь и вернуться домой после войны.

Кто не сложит оружие и не сдастся в плен, будет беспощадно уничтожен.

ЭТОТ ЛИСТОК ДЕЙСТВУЕТ КАК ПРОПУСК ДЛЯ НЕМЕЦКИХ СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ, СДАЮЩИХСЯ В ПЛЕН КРАСНОЙ АРМИИ.

Листовка была найдена в приложении к журналу боевых действий 336-й пехотной дивизии. Подобные военные дневники велись с XVII века, их называли парольными книгами и использовали для фиксации ежедневных приказов. С 1850 года в частях прусской армии были введены Kriegstagebücher (KTB) – журналы военных действий. Таким образом, в журналах вермахта содержались все письменные материалы соответствующего подразделения. Тот, кто вёл журнал 336-й дивизии, включил в него в качестве приложения № 24 и этот советский пропагандистский листок, о чём свидетельствует запись в правом верхнем углу. Неизвестно, был ли это тот же человек, что твёрдо перечеркнул обе страницы и сделал на первой карандашную пометку: «Русская пропаганда». На пятой странице журнала ещё одна запись на тему: «Вражеская пропаганда: в отчётном месяце противник снова сбрасывал листовки в большом количестве, по-прежнему подчёркивая успехи зимних боевых действий». Сами успехи Красной армии зимой 1942/43 года при этом не оспариваются. На этом участке фронта вермахт уже отступал.

К сожалению, запись за 22 февраля 1943 года в журнале отсутствует, поэтому мне приходится составлять впечатление о ситуации на участке фронта в день самого тяжёлого ранения Карла по более поздним записям. Отчёт о боевых действиях за март 1943 года начинается с оценки «положения противника»:

В начале месяца противник продолжил атаковать высоты 2,0 и 3,0 к югу от Русского. Атаки были отбиты, и под эффективным артиллерийским огнём враг вынужден был отступить. 2.3: более сильные атаки противника велись с востока и севера на Петрополье. 3.3: после неоднократных атак на левый фланг на участке 686-го гр. полка в районе высот 2,0 и 3,0, а также севернее, противнику удалось вновь занять высоту 3,0.

Именно в составе 686-го гренадерского полка Карл был тяжело ранен в голову осколками снаряда. Это случилось 22 февраля в Петрополье, небольшом хуторе на реке Миус в 70 километрах к северу от стоящего на Азовском море Таганрога. Я хорошо помню эти осколки. Однажды, рассказывая о случившемся, Карл предложил мне потрогать его голову: там, под кожей, действительно были какие-то неровности… Я пришёл в ужас, когда прикоснулся к ним, и спросил, шевелятся ли они и не больно ли ему. Он ответил, что нет, и рассмеялся. Тогда мне было 12 или 13, я не задумывался о том, что это может значить для Карла. Конечно, с годами привыкаешь, что в тебе засело что-то чужеродное, стараешься вытеснить воспоминания, но совсем забыть не выходит. Всё возвращается каждый раз, когда проводишь расчёской по редеющим волосам. Или я всё-таки преувеличиваю?

Насчёт 22 февраля в письме Немецкой службы оповещения родственников две записи – об уже упомянутом ранении в голову осколками снаряда и о повреждении сетчатки в результате контузии, которое обнаружили в полевом госпитале Амвросиевки, небольшого городка в 25 километрах к западу от Петрополья. Я думаю, что эти ранения Карл получил в одном бою, но заметили проблему с глазом только в Амвросиевке. Так или иначе, для эвакуации санитарным поездом в резервный военный госпиталь в Киеве двух вместе взятых ранений, по-видимому, оказалось достаточно.

Мои дорогие,

сегодня я хочу сообщить Вам, что снова получил ранение. Я был ранен 18 числа, вечером около пяти. Там где я находился, было большое танковое сражение и я участвовал в бою как танковый гренадер. Никогда не забуду, какое поражение мы там потерпели. Как-нибудь расскажу вам всё, если повезёт вернуться домой. Я ранен в правый локоть. Осколками гранаты. Кость немного повреждена. Пока меня перевели в Киев. Вообще-то, я хотел бы в Гинденбург, да только не знаю, как это сделать.

С наилучшими пожеланиями, Рудольф

Пусть мама прочтёт эту открытку.

В графе «от кого» указано: «гренадер Р. Финк, Военный госпиталь Киевская крепость». На открытке штемпель полевой почты от 28 марта 1943 года, в это время Карл тоже находился в госпитале в Киеве. Открытка попала ко мне случайно: я купил её на онлайн-аукционе eBay. К сожалению, ни одного письма от Карла, отправленного полевой почтой, не сохранилось. Если я правильно помню, где-то в конце восьмидесятых бабушка взяла и бросила связку писем в кухонную печь. Иногда я думаю, как же жаль, что она уже не поймёт, как глупо поступила, ведь теперь память о ней померкнет гораздо быстрее, но, может быть, именно этого она и хотела.

Каждое ранение было шансом спастись от ужаса войны. В размещённом в интернете дневнике ещё один тяжело раненый на Восточном фронте солдат пишет, как каждый день молится и притворяется, что болен сильнее, чем на самом деле, лишь бы только его перевели в другой госпиталь, как можно дальше на запад. Автор открытки хочет из Киева в Гинденбург (сегодня – город Забже в Верхней Силезии) – почти на тысячу километров западнее, на территорию рейха. В этом смысле Карлу повезло: после Киева санитарным поездом он был перевезён в Линц. Резервный госпиталь А находился в самом центре, на Рюдигерштрассе, 11 (улица названа в честь знаменитого епископа, основавшего Новый собор в прекрасном городе на берегу Дуная). Сегодня там расположена больница ордена Братьев Милосердия, на её сайте я узнаю, что в 1940 году здание было конфисковано властями. Думаю, конфискация потребовалась, чтобы организовать госпиталь для раненых вермахта.

После полутора месяцев в Линце Карл вернулся на родину, в Брауншвейг. Судя по длительности госпитализации, ранения были очень серьёзные. В конце июня 1943 года его выписали из брауншвейгского госпиталя на Машштрассе, причём только как «годного для гарнизонной службы». Вред здоровью был таким, что «нормальная» служба на фронте теперь была немыслима. Я полагаю, что это должно было улучшить его настроение, ведь шансы пережить войну определённо возросли.

Согласно солдатской книжке, после выписки настал период отпусков – отпуск в честь Троицы, отпуск по выздоровлению и очередной отпуск, что отложило возвращение на службу почти на месяц. Ещё полмесяца Карл провёл в гарнизоне Баутцен в составе запасного батальона, после чего был переведён на последнее место службы, в нынешнюю Чехию.

Улица Михайловская в Житомире

По дороге в чешский Мост мы совершенно нелепо заблудились, причём дважды. Сначала проехали нужный съезд и только 70 километров спустя поняли, что едем не туда. Я почувствовал неладное, лишь когда перед глазами возник указатель «Последний съезд перед государственной границей», а потом ещё один – на Вроцлав/Бреслау. Так мы, сами того не осознавая, сменили трассу и вместо Дрездена поехали на восток, в сторону Польши, так что до города Фрауэнкирхе[49] добрались с некоторым опозданием. Вскоре после Дрездена это случилось снова: на развязке автобана мы выбрали не то направление. Оплошность стоила нам почти целого часа.

Мы с мамой сидим в её старенькой «Шкоде Фабиа». Я за рулём, поэтому отдал маме папку с распечатками о городе Мост, тамошней системе лагерей, Судетской топливной компании и попросил почитать вслух в качестве подготовки к нашей поездке на выходные. В основном это статьи из Википедии об истории мест, которые мы намереваемся посетить. За чтением вождение и навигация отошли на второй план, вероятно, это и стало причиной путаницы. Объяснение простое, логичное и справедливое. Но, конечно, всегда есть пространство для интерпретаций. Например, можно предположить, что какая-то сила хотела удержать нас от поездки в Чехию, а можно поразмышлять о том, как это характеризует всё наше предприятие.

Как бы то ни было, чуть позже мы всё же нашли нужный съезд с федерального автобана № 17 и по однополосным петляющим дорогам добрались до немецко-чешской границы в районе Чески-Йиржетина. Местечко расположено среди холмов в регионе с величественным названием Рудные горы. Сразу за пограничным знаком с государственным гербом три магазина в видавших виды деревянных хибарках предлагают всевозможные сувениры и безделушки, преимущественно «Made in China». Мы обсуждаем, в ходу ли в Чехии евро, и тут же ужасаемся своему невежеству относительно соседней страны.

Небольшая горная дорога, идущая от границы, усеяна женщинами в неоновых шортах и безвкусных майках из дискаунтера за углом. Они стоят на обочине через каждые 200–300 метров и напряжённо смотрят в противоположную от нас сторону. У их ног на асфальте стоят контейнеры (синие, с белыми крышками), в них пластиковые бутылки для воды с неразборчивой рекламой. Кажется, женщины чего-то ждут. За поворотом становится ясно, чего именно – велогонку «Джиро Литвинова» (судя по надписям на велошортах, она называется именно так). Слева от нас возникает идиллическое тёмно-синее лесное озеро. Молодые люди в красных спортивных костюмах установили вдоль дороги помост и поливают проезжающих мимо велосипедисток и велосипедистов из пожарного шланга. Сегодня запредельная жара, и, хотя у нашей маленькой «шкоды» нет индикатора температуры, по ощущению (и по потению) сейчас 45 градусов в тени. Кондиционер включён на полную мощность, но капли пота всё равно падают на руль. Город начинает мелькать между елями. Пока мы спускаемся с горы и выезжаем из леса, панельные многоэтажки, дома на несколько семей с черепичными крышами и дымящие промышленные трубы заслоняют горизонт. Когда мы достигаем подножия, я прошу маму, которая теперь за рулем, ненадолго остановиться: хочу снять на «Инстаматик» знак на въезде в город, как уже делал это в других местах. На этот раз чёрными буквами на белом фоне написано «ЛИТВИНОВ».

До окончания Второй мировой войны на этом месте находились деревни Оберлёйтенсдорф, Нидерлёйтенсдорф и Мальтхойерн. В октябре 1938 года в результате Мюнхенского сговора регион отошёл нацистской Германии и стал частью района Брюкс (немецкое название современного Моста). После капитуляции подавляющее большинство этнических немцев были изгнаны из Судетов, в некоторых случаях с применением насилия. Территории, отошедшие Германии по Мюнхенскому соглашению, вновь стали частью Чехословакии.

Итак, с «Инстаматиком» в руках я стою на полосе для аварийной остановки и пытаюсь выбрать правильный ракурс съёмки. Стоя на другой стороне дороги, пожилая женщина в оранжевом жилете кричит мне что-то непонятное. Я ненадолго оборачиваюсь, пожимаю плечами и снова возвращаюсь к своему объекту. И тут меня едва не сбивает группа велосипедисток, спускающихся с горы на огромной скорости. Я в ужасе, дама в жилете со смиренным выражением лица произносит по-чешски фразу, которая может означать что-то вроде: «Я же предупреждала, мой дорогой!»

Я возвращаюсь в машину, и мы обсуждаем, что делать дальше. Уже половина двенадцатого, на два часа у нас назначена встреча с историком из Моста. В качестве места встречи я предложил отель «Капитоль», где мы забронировали два номера. Итак, у нас есть два с половиной часа, включая дорогу от Литвинова до Моста, правда, если верить карте, последний находится всего в десяти километрах. Перед встречей нам хотелось бы посмотреть всё, что покажется интересным в Оберлёйтенсдорфе и Нидерлёйтенсдорфе, к тому же после длинной дороги мы успели проголодаться. Так что мы направляемся в центр, проезжаем кварталы с панельными домами разных стилей и десятилетий социалистической застройки и чувствуем себя почти как в одной из стран бывшего СССР. Больше всего меня удивляет, что здания находятся в плохом состоянии, несмотря на членство в ЕС и тот факт, что социализм закончился 25 лет назад. Из-за широких улиц в сочетании с большими пустыми пространствами между домами город выглядит покинутым. То тут, то там заметны попытки компенсировать уныние разноцветьем фасадов. Многие магазины с панорамными витринами давно закрыты, так что оценить степень упадка можно даже из окна машины. По дороге нам встречаются немногочисленные местные жители, глядя на них, можно предположить, что жизнь в сегодняшнем Литвинове не слишком сладкая. Мы едва не проезжаем мимо небольшого исторического центра Оберлёйтенсдорфа (сегодня он называется Náměstí Míru – Площадь мира) – настолько незаметен он среди панельных кварталов. Остановившись на парковке для посетителей – с информационными стендами, всевозможными городскими картами и парковочными автоматами – мы оглядываемся в поисках возможности быстро перекусить.

Ясно, что кулинарных изысков здесь ожидать не приходится. Между закрытым главпочтамтом и ратушей расположена Cukrárna U Radnice – «Кондитерская у ратуши»; мы решаем сесть на открытой террасе а-ля биргартен: столы и стулья здесь стоят не на тротуаре, а на деревянном помосте с ограждениями в старонемецком или старочешском стиле. Кроме нас, в эту субботу сюда забрели лишь несколько пенсионеров, внешне они ничем не отличаются от своих восточногерманских сверстников. Активно жестикулируя, я пытаюсь объяснить двадцатилетней официантке с обесцвеченными волосами, в ярких кроссовках и с таким же ярким маникюром, что мы хотели бы два капучино, воду и что-нибудь поесть. К сожалению, ни один из известных мне языков не помогает понять, что может предложить «Кондитерская у ратуши», – в итоге я указываю на ломтики белого хлеба с яичницей на соседнем столике. Зато стоящее на столе меню подсказывает нам, что в Чешской Республике в ходу кроны, а не евро. Мой хлеб с яйцом напоминает еду в пришедших в упадок санаториях постсоветского пространства: вкус почти отсутствует. Я достаю папку с распечатками и просматриваю их, пытаюсь понять, что может заинтересовать нас в Литвинове в контексте пребывания здесь Карла. К сожалению, фотографий, сделанных в этих местах, не сохранилось. У нас нет никаких зацепок, за исключением записи в солдатской книжке, указывающей на то, что он отвечал за охрану военнопленных в 379-м батальоне охран тыла. Из статьи в Википедии, посвящённой Оберлёйтенсдорфу, я узнаю о «немецком посёлке», основанном нацистами: «Жилой квартал Осада был построен строительным бюро “Римпль” по заказу концерна “Рейхсверке Герман Геринг” и согласно планам Гюнтера Маршалла в период немецкой оккупации. Квартал представляет собой интересный с архитектурной точки зрения ансамбль этого периода». Кроме того, на одном из интернет-форумов о Второй мировой войне я нашёл информацию о том, что там же были расквартированы военнослужащие упомянутого батальона. Что ж, есть шанс, что это место связано с Карлом. К сожалению, я не нахожу в сети никакой информации о том, как найти Осаду в современном Литвинове. Однако благодаря Гугл-картам можно посмотреть на расположение домов, и оно намекает, что Осада может находиться к северо-востоку от старой рыночной площади: тупиковые улицы с рядами домов отходят от широкой подковообразной центральной улицы. В центре подковы угадывается парк с небольшим ручьём, её концы замыкает магистраль, соединяющая посёлок с исторический центром и пригородами. В плане всё это очень напоминает жилой поселок Хуфайзен, построенный в 1920-е годы в берлинском районе Нойкёльн. Помимо органичного расположения улиц, жилых домов, парков и зелёных зон, от остальных кварталов Литвинова – по крайней мере, если смотреть с высоты птичьего полета – посёлок отличает, прежде всего, концепция рядовой застройки: однотипные дома выстроены в ряд и делят друг с другом боковые стены. Впрочем, уверенности в предположении нет. На туристических картах, найденных на парковке, место обозначено как Horní Litvínov – Хорни-Литвинов. Осада не упоминается вовсе, а чешские названия не позволяют сделать каких-либо выводов. Сначала по-английски, потом по-немецки я спрашиваю бежевых пенсионерок, сидящих с латте за соседним столиком, не знают ли они, как найти посёлок, но только когда нацарапываю на салфетке «O-S-A-D-A», их лица светлеют и они указывают нам дорогу. На вопрос, с чем связан мой интерес, я не нахожу короткого ответа и говорю почти односложно: «Просто так».

Напротив стоит абсолютно седой мужчина лет 65 в тёмно-зеленой куртке «Барбур». Возмущённый, он подошёл к моему столику и требует, чтобы я его выслушал. Я только что закончил читать вслух «Город-герой» – главу о поездке в Киев, Ирпень и Житомир из этой книги. Держа в руке наполовину полный бокал вина, я разворачиваюсь к нему и смотрю в глаза. После дерзкого наступления он теряет былую уверенность, чуть медлит и, наконец, произносит: «Мой отец не был фашистом!» Теперь я в замешательстве. Поворачиваюсь к сидящим за нашим столом, пытаюсь получить поддержку и затем спрашиваю, о чём он говорит и какое отношение это имеет к прочитанному. «Ну, там, где про солдата вермахта и красноармейца перед входом в бункер». Я озадачен, до меня всё ещё не доходит. «Вы же утверждаете, что все солдаты вермахта были фашистами. А я не согласен. Мой отец служил в вермахте, и он точно не был наци!» – «А, понятно, у нас тут дискуссия о репрезентации вермахта или как? – не сдерживаюсь я и тут же пытаюсь сгладить ситуацию: – Я вовсе не собирался утверждать, что все солдаты вермахта – фашисты». – «Тогда вы должны выражаться по-другому, потому что ваши слова оставляют именно такое впечатление!» Он круто разворачивается и выходит вон из сводчатого подвала лейпцигского ресторана «Морицбастай». Порыв сквозняка от стеклянной двери, на которой он, уходя, вымещает злость, я ещё несколько секунд чувствую шеей. Какое-то время мы смотрим ему вслед, а потом сидящий напротив меня режиссёр коротко замечает: «Но ведь это хорошо, что людям вообще есть до этого дело, это уж точно лучше, чем отсутствие всякой реакции». У меня нет уверенности в том, как следует оценивать этот эпизод. Обличать всех солдат вермахта как фашистов в мои планы не входило, но и фраза «Мой отец не был фашистом!» мне неприятна. Откуда он это знает? Провёл расследование? Или это, скорее, рефлекторная реакция в том смысле, что о своём отце я так думать не позволю. Лично я совершенно не уверен, как бы ответил на подобный вопрос, если бы речь шла о Карле. Нет, фашистом он, конечно, не был, но заявлять об этом громогласно, тем более во всеуслышание, я бы не стал. Будь я принуждён говорить, выбрал бы взвешенные формулировки – как и всегда с тех пор, как занялся этой темой. После ещё одного или двух бокалов красного вина я плетусь в свой маленький отель мимо концертного зала «Гевандхаус» и центрального почтамта. Вообще-то, я выпил слишком много: утром мне предстоит очень долгий путь – стоило остановиться раньше. «Слишком глупо, типичный Маттиас», – думаю я, шагая по Лейпцигу сквозь чертовски холодную январскую ночь.

31.8

приехали в 11

отель «Эрика» морской окунь 30 ДМ

туманно и мрачно

марасящий[65] дождь

Перед смертью, прежде чем навсегда покинуть свой дом и отправиться в дом престарелых, бабушка уничтожила множество вещей. Именно такое впечатление складывается у меня, когда я смотрю на весьма скромное наследство обоих супругов: все их личные вещи помещаются в небольшом чемодане. Не говоря о том, что задолго до этого дед, очевидно, избавился от вещей, которые могли бы пролить свет на то, что он делал в период с мая 1942 года до конца войны.

Почему люди уничтожают вещи, которые могли бы помочь потомкам сохранить память о них?

Это похоже на брак, который трещит по швам, на отношения, терпящие фиаско. Расставание с вещами, которые напоминают о другом, словно часть горевания и символическое начало новой жизни. Люди рвут фотографии, сжигают любовные письма, чтобы начать с чистого листа. Наверное, подобную логику можно применить к странным, на мой взгляд, действиям дедушки и бабушки. Избавление от старого, подготовка к новому, к тому, что должно настать после этого мира. Они и правда были настолько религиозны? Сомневаюсь.

Феномен намеренного уничтожения свидетельств собственной жизни и эго-документов характерен не только для Карла и его жены – вчера я убедился в этом ещё раз. Исследуя места пребывания деда и события его жизни, я обратился к его братьям, точнее, к оставшимся в живых родственникам Густава и Отто. Я надеялся на то, что у внуков могли сохраниться письма или открытки, которые Карл отправлял полевой почтой кому-то из братьев. Те же номера полевой почты могли пролить свет на перемещения Карла во время войны. Но не тут-то было.

Братья не были близки, а отношения Карла и Отто окончательно разладились после вышеупомянутых споров по поводу ухода за старой матерью. Хотя все трое жили неподалёку и у всех были машины, они редко навещали друг друга, с возрастом визиты окончательно сошли на нет. Я не могу сказать, как выглядит «нормальное» братское общение. Но то, как Карл, Густав и Отто обходились друг с другом, в любом случае нормой не назовёшь. Пока я пишу это, мне приходит в голову, что подобные отношения (точнее сказать, отсутствие отношений) складываются или, точнее, сложились и по отцовской линии в поколении моего отца. Здесь тоже не возникло никакого семейного единения: они узнали о смерти брата, покупая пиво в местном киоске и расспрашивая о случившемся жену покойного. Не слишком здорово.

Связаться с родственниками Карла было затруднительно хотя бы потому, что ни я, ни мои родители не знали их точного места жительства и семейного статуса. «Разве она не была замужем?», «Разве её сейчас зовут не так-то и так-то?», «Нет, мне кажется, он умер в прошлом году». Поиски в интернете и большая удача позволили нам восстановить связь с дочерью брата Густава: она всё так же живёт в родительском доме, и ей самой уже за семьдесят. На вопрос, остались ли от её отца какие-то вещи, что-то, что может быть полезно в связи с моими поисками, она ответила обещанием ещё раз заглянуть на чердак и в подвал и перезвонить через неделю. Честно говоря, я не рассчитывал, на этот звонок. Хранящая молчание мамина кузина полностью соответствует моим представлениям об этой семье, склонной скорее молчать, чем говорить. Но я заблуждался. Она позвонила, долго разговаривала с мамой, заметно взволнованная тем, что услышала её через столько лет, и лишь в конце рассказала о том, что неожиданно вспомнила: перед смертью её родители сожгли всё, что напоминало о них, – фотографии, письма, вообще всё личное. Какое совпадение. И они тоже.

Воскресным днём я сижу в кабинете своего тбилисского дома и переписываюсь по скайпу с живущей на родине подругой. Каким-то образом мы выходим именно на эту тему, и я спрашиваю её – заранее предупредив, что прошу о спонтанном ответе – почему некоторые люди перед смертью сжигают все свои личные вещи? Не проходит и минуты, как окно чата начинает мигать оранжевым: «Я бы тоже не хотела, чтобы люди рылись в моих вещах… Ещё человек, который так поступает, в смысле сжигает всё, считает, что эти вещи уже никому не нужны. Он просто не хочет никого обременять после собственной смерти». В ответ на моё возражение, что сохранить память об этом человеке и его жизни будет затруднительно, если вообще возможно, она пишет: «Я бы не хотела оказаться (неверно) понятой, после того как мою жизнь проанализируют люди, которые меня даже не знали». То есть речь идёт о защите частной жизни после смерти. Интроверсия, охватывающая бесконечность. Однако больше, чем спонтанный ответ подруги, меня удивляет то, что мне самому это и в голову не пришло. Я объяснял сожжение виной – в смысле заметания следов, а также искуплением, своего рода актом очищения перед последним переходом. Почему я придал этому такое значение?

Последние недели я провёл у окна своего тбилисского кабинета, ежедневно занимаясь книгой, фоном играла одна и та же музыка. Иногда тихо, лишь мягко аккомпанируя потоку письма, иногда – в вязких паузах – громче. По воле случая первый трек альбома Dust – «Пыль» – Питера Мёрфи посвящён памяти и способности помнить – по крайней мере, таково моё первое впечатление. Когда-то Питер Мёрфи был фронтменом дарквейв-группы Bauhaus, но вот уже несколько лет живёт в Стамбуле и пишет мистические тексты и музыку о фундаментальных вопросах того и этого света, его композиции отмечены интенсивной погружённостью в принятый им ислам. В Things to remember – «Что нужно помнить» – том самом первом треке альбома, есть строчка: «And the other thing is the ability to be remembered» – «И ещё одна вещь – это способность запоминаться». В этом тексте Мёрфи объясняет, как, по его мнению, следует писать хорошую лирику: «Лирика обретает силу в способности бросить вызов логике», – пишет он, приводя в качестве примера строчку «Скажи, что твой любовник – рай». Вряд ли мы в это поверим, говорит Мёрфи, но в этом нелогичном высказывании всё равно можно увидеть смысл. Кроме этого качества важна способность запоминаться. «The ability to be remembered». Это не выходит у меня из головы, и, читая нагугленный текст целиком, я несколько разочаровываюсь тем, что фраза Питера Мёрфи лишь о поэзии.

И всё же этот аспект кажется мне важным в связи с исходным вопросом: почему человек уничтожает практически всё, что напоминает о нём? Кроме прочего, потому что не способен оставаться в памяти. Есть уничтожение как очищение (например, от вины) и как сохранение приватности (связано с интровертной базовой психологической установкой), но я бы добавил к ним уничтожение как отсутствие способности запоминаться или вспоминаться. Так проявляется отсутствующее, возможно, потерянное или даже подавленное осознание той части себя, что выходит за пределы жизни. Утраченное чувство более широкого контекста.

Это звучит несколько надуманно и становится ещё более спекулятивным, если я настаиваю на том, что жизненный опыт таких людей, как Карл, стал причиной утраты этой способности. Речь идёт об опыте всё разрушающей войны, аннулирующей в своей тотальности любые ценностные структуры. Быть частью этого конца времён, помогать создавать этот ад означало утратить способность оставаться в памяти, она была полностью стёрта. Нежелание, чтобы тебя помнили, – осознаваемая часть этого феномена, а вытекающая из неё потеря способности запоминать себя – бессознательная часть. И дело не только в том, что случилось непосредственно на войне, но также в послевоенной культуре, которая, вероятно, усугубила положение.

Я по-прежнему уверен, что одним из мотивов такого обращения с собственной историей стал обыкновенный стыд. Оба деда не хотели говорить о своём военном опыте в принципе, а к концу жизни они, по-видимому, пришли к убеждению, что лучше бы все позабыли о них самих – по крайней мере, в контексте военного периода. Сегодня нам кажется очевидным, что они не только не смогли избавиться от сомнений, но, напротив, лишь подогревали их. Мы почти задаёмся вопросом, правда ли деды верили, что всё это так легко сойдёт им с рук. Но, видимо, у военного поколения не было других средств, кроме замалчивания, подавления и уничтожения свидетельств. Вопросы 1968 года были в первую очередь возмущёнными обвинениями, но не способом понять. В этом отношении, несмотря на весь позитивный опыт, особенно 1970–1980-х, в большинстве семей – на нижнем уровне – переосмысление прошлого не удалось. По большей части деды унесли в могилу свои воспоминания, травмы и способы объяснения, если они у них были.

Свадьба Карла и Тони Крюгер, 10 октября 1943

Карл Крюгер и его жена Тони во время загородной поездки, 1960

Водительское удостоверение Карла Крюгера, 1970-е

– пишет газета «Пайнер Цайтунг» 5 сентября 1914 года.

Деревня, в которой Карл появился на этот воинственный свет ровно сто лет назад, расположена в южной части района, всего в восьми километрах от места, где он впоследствии жил. Местечко носит имя Бирберген, и, как можно узнать из послевоенного школьного атласа Дирке, относится к категории «деревень с беспорядочной планировкой». Сегодня здесь около 900 жителей, основные работодатели – расположенный поблизости сахарный завод и угольная электростанция. В те времена почти всё население было занято в сельском хозяйстве. Год постройки родного дома Карла выгравирован на балке над входной дверью – 1774. До наших дней сохранилась лишь сама балка. В 1992 году наследники прежних владельцев снесли дом без лишних колебаний: видимо, содержание обветшавшей усадьбы стало для них слишком затратным.

Ханна – соседка. Несмотря на свои 82, она хорошо помнит Крюгеров. Ханна находит старую коричневатую открытку с родовым домом Карла, ниже надпись: «С приветом из Бирбергена». Это двухэтажный фахверковый дом с высокой четырёхскатной крышей, под которой наверняка был обустроен сеновал. Архитектурно дом отдалённо напоминает нижнесаксонский халленхаус, объединяющий под одной крышей жилые помещения, хлев и место для хранения урожая. От улицы дом отделяет простой дощатый забор. Во двор ведёт грунтовая дорога, рядом с входной дверью видны лесенка для куриц и круглая деревянная бочка для дождевой воды. Отец Карла переселился на Хильдесхаймскую равнину из померанского местечка Цамцов (теперь Зимско, Польша). Когда и почему – неизвестно. В свидетельстве о рождении Карла указана профессия отца – «рабочий».

В Бирбергене семья жила в доме фермера, отец помогал возделывать поля и ухаживать за скотиной, его жена Вельгимине Доротее Эльфриде помогала по хозяйству. За это они, должно быть, получали стол, дом и небольшое жалованье.

Карл родился дома. Хотя на излёте империи роды в больницах становились всё более популярными, до сельских районов юга Нижней Саксонии эта мода ещё не добралась. В каждой крупной деревне была своя повитуха, она занимала важное место в деревенской иерархии и имела вознаграждение: «За каждые роды повитуха получает фиксированный доход в размере 10 марок, за рождение двойни – 15 марок. Она должна посещать роженицу ежедневно в течение девяти дней после родов».

Карл – младший из трёх братьев. На семейной фотографии, сделанной в хильдесхаймском ателье «Самсон и Ко» (по-видимому, речь идёт о сети ателье, чьи филиалы работали и в других городах рейха), изображена Эльфриде с тремя сыновьями. Отца Карла на снимке нет. Судя по возрасту младшего, фотография датируется 1917 годом. Тогда Эльфриде было 30 лет.

Возможно, снимок был сделан для отправки мужу на фронт? Что называется, весточка из дома. Это кажется мне весьма вероятным, ведь посещение фотоателье требовало больших усилий и немалых расходов. Сначала добраться до ближайшей станции районной железной дороги, что в соседней деревне, и эти три с половиной километра, конечно, шли пешком: велосипедов не имели. Затем купить билеты. 16 километров, расстояние до Хильдесхайма, поезд районной железной дороги Хильдесхайм – Пайне преодолевал за 55 минут. Затем затраты на съёмку и отпечатки – деньги, сэкономленные из скудной зарплаты рабочего на ферме. При всём желании я не могу найти причины, по которой маленькая семья решилась бы на такое предприятие, кроме желания послать весточку отцу / в далёкие места / на большую войну.

Карл одет в типичный для кайзеровской эпохи матросский костюмчик с широким белым воротником. Его братья – в костюмы из лодена с двубортными пиджаками. Мать Карла смотрит в камеру, и в её взгляде чувствуется тоска. Сам Карл, судя по виду, совсем не понимает, что происходит. Его упитанное, толстощёкое личико не излучает особенной радости: непривычная атмосфера фотоателье / выходной одежды / большого города.

Ханна – старая женщина, её морщинистые руки помнят долгие годы тяжёлой работы в поле. Она тщательно роется в коробке из-под обуви, достаёт фотографию, коротко комментирует и кладёт обратно. Ханна пока не нашла того, что ищет. Здесь много фотографий семейных праздников, прогулок, свадеб, крестин. С каждой связаны воспоминания, некоторые настолько яркие, что Ханна узнает события сразу, другие требуют времени. На деревянном столе с промасленной скатертью уже лежит небольшая стопка очень старых снимков, легко узнаваемых по толстому фотокартону. Теперь она улыбается, нет, сияет: в её руке фотография Карла. Должно быть, снимок был сделан в тот же день в ателье «Самсон и Ко» в Хильдесхайме. Карл стоит рядом с табуретом, на котором лежит раскрытая книжка с картинками. Одной рукой Карл держит книгу, другой указывает на смутно различимую картинку. Он смотрит на Ханну широко раскрытыми глазами. Обратная сторона фотографии оформлена как почтовая открытка. Ханна берёт ручку, лежащую на раскрытом кроссворде, и пишет: «Парикмахер Карл Крюгер, Гаденштедт, прежде Бирберген, Бургштрассе 2А, приятный человек».

Карл Крюгер, ателье «Самсон и Ко». Хильдесхайм, 1917

Надпись на обороте фотографии с маленьким Карлом: «Парикмахер Карл Крюгер, Гаденштедт, прежде Бирберген, Бургштрассе 2А, приятный человек»

Из рекламы фотоаппарата «Инстаматик» фирмы «Кодак», 1960-е годы (прим. авт.).

«Айнштюрценде Нойбаутен», или «Разрушающиеся новостройки» (нем.) (здесь и далее – прим. переводчика).

Альтбир (нем. Altbier – старое пиво) – тёмное пиво верхового брожения, традиционно его варят в низовьях Рейна и Дюссельдорфе. Старым пиво стали называть с распространением технологии низового брожения. «Ханнен Альт» – одна из наиболее известных марок альтбира.

Молескин (итал. Moleskine) – марка блокнотов, запущенных в производство в 1997 году. Молескины стали популярны благодаря минималистичному дизайну и легенде о том, что они наследуют блокнотам французской мануфактуры, которыми пользовались знаменитые художники и писатели, например Винсент Ван Гог и Эрнест Хемингуэй.

Беседы со свидетелями, участниками и современниками событий – ключевой метод устной истории. И хотя многие люди, дававшие интервью, не были современниками геноцида армян, автор называет их свидетелями, указывая на то, что они остаются носителями транспоколенческой травмы и в определённом смысле продолжают переживать эту трагедию.

Западногерманское студенческое движение 1968 года – протестное политическое движение преимущественно левого толка. Как и аналогичные движения в других странах, оно выдвигало требования демократизации, равноправия, сексуальных свобод, прекращения войны во Вьетнаме. Особенностью движения в ФРГ была борьба с замалчиванием преступлений национал-социализма и утверждение последовательного антифашизма. В частности, участники движения настаивали на исключении национал-социалистов из органов власти, судебной системы, полиции и университетов.

Аллюзия на трагедию «Фауст» Иоганна Вольфганга фон Гёте: «Тебе знакомо лишь одно стремленье, / Другое знать – несчастье для людей. / Ах, две души живут в больной груди моей, / Друг другу чуждые, – и жаждут разделенья!» (пер. Николай Холодковский)

Здесь и далее при цитировании особенности написания оригинала (орфография, пунктуация, лексика и др.) по возможности сохраняются.

В отчёте Карл Крюгер обозначает Харьков как «Scharkow» (Шарков).

Западный вал, чаще называемый Линией Зигфрида (нем. Westwall, Siegfriedlinie), – сеть фортификационных сооружений протяжённостью более 600 километров, возведённая в 1936–1940 годах на западных рубежах Германии. Она проходила вблизи границ с Нидерландами, Бельгией, Люксембургом и Францией и предназначалась для отражения наступления с запада.

Панцерверк (нем. Panzerwerk) – немецкое название фортификационного сооружения с основным вооружением, установленным в бронеколпаках или бронебашнях.

Полиция безопасности (нем. Sicherheitspolizei, сокр. зипо) – объединённая структура, созданная в 1936 году, включавшая тайную государственную полицию (Geheime Staatspolizei, или гестапо) и уголовную полицию (Kriminalpolizei, или крипо).

Служба безопасности (нем. Sicherheitsdienst, сокр. СД) – разведывательное и контрразведывательное подразделение нацистской партии (НСДАП), среди прочего занималось выявлением «врагов режима». Вместе с гестапо СД составляла основу нацистского аппарата репрессий как в самой Германии, так и на оккупированных территориях.

(англ.) «Здравствуйте! Откуда вы?» – «Я из Германии». – «О, Германия, интересно».

«Unser Dorf soll schöner werden» (нем. «Наша деревня должна стать прекраснее») – ежегодный конкурс по благоустройству немецких деревень, призванный сократить отток сельского населения в города, впервые проведён в 1961 году.

«Ich hatt einen Kameraden» (нем. «Был у меня один товарищ») – первая строчка немецкой солдатской песни, написанной в XIX веке. Песня широко известна, часто используется как поминальная. Здесь она упоминается в контексте ежегодной акции чествования немецких солдат, в первую очередь солдат вермахта, проводимой крайне правыми.

Салино (нем. Salino) – название лакричного мармелада немецкой кондитерской фабрики Haribo.

«Круг чтения» – форма подписки, при которой подборки из выбранных журналов сдаются клиентам, например гостиницам или кафе, в аренду.

дтв Лексикон (нем. dtv Lexicon) – словарь немецкого языка в 20 томах, изданный в Мюнхене в 1966 году издательством «Немецкий карманный словарь» (Deutscher Taschenbuch-Verlag).

«Полиция Майами: отдел нравов» – популярный американский телевизионный сериал, выходивший в 1984–1990 годах. Два главных героя работали под прикрытием и появлялись на экранах не в форме, а в лёгких пиджаках поверх футболок.

«Налог на побег из рейха» (нем. Reichsfluchtsteuer) был введён ещё в 1931 году, во время Мирового экономического кризиса, в ответ на отток капитала из Германии. Изначально ставка составляла 25 %, а налогом облагались активы свыше 200 тысяч рейхсмарок или годовой доход более 20 тысяч рейхсмарок. После прихода нацистов к власти налог использовался как инструмент политического преследования, в первую очередь евреев. Уплата налога не означала возможности беспрепятственно вывести оставшиеся средства, а уже в 1934 году была принята поправка, позволявшая взыскивать налог при подозрении на эмиграцию. Закрытые счета, сильно заниженные курсы обмена валют и другие формы давления могли привести и к невозможности отъезда. С 1941 года евреи могли покинуть Германию только с личного разрешения Гиммлера.

«Налог на еврейскую собственность» (нем. Judenvermögensabgabe) – принудительный платёж, введённый нацистскими властями в ноябре 1938 года под видом «искупительного взноса». Евреи с имуществом свыше 5000 рейхсмарок были обязаны выплатить 20 % его стоимости в четыре этапа до августа 1939 года. Как и другие подобные меры, налог был нацелен на вытеснение евреев из экономики и конфискацию их собственности. Повод – убийство польским евреем немецкого дипломата в Париже и организованные национал-социалистами еврейские погромы по всей Германии. Ответственность за них также была возложена на евреев.

Эрих Эрнст Пауль Хонеккер возглавлял ГДР в должности генерального секретаря Центрального комитета Социалистической единой партии Германии с 1971 по 1989 год. Один из организаторов строительства Берлинской стены.

Шталаг (нем. Stalag, сокр. от Stammlager – основной лагерь) – базовый стационарный лагерь для военнопленных, в основном рядового и сержантского состава. Для офицеров предназначались офлаги (нем. Offizierslager), но, учитывая большое количество военнопленных, это разделение могло нарушаться. Римская цифра – номер военного округа, к которому относится лагерь, латинская буква указывает на очерёдность его возведения.

Перемены и мирная революция (нем. Wende und friedliche Revolution) – социально-политические события 1989–1990 годов в ГДР, включая демонстрации и выборы, которые способствовали окончанию правления Социалистической единой партии Германии, падению Берлинской стены и включению ГДР в состав ФРГ.

Оскорбление «клещ» или «паразит» (нем. Zecke) используется ультраправыми, метафора недвусмысленно указывает на отношение к «иным» (например, мигрантам или левым) как к врагам немецкой нации и культуры и отсылает к аналогичным формулам, распространённым во времена нацистской Германии.

(лат.) «Не словами, но смертью подтвердили они свою веру – установлено товарищами».

«У нашей деревни есть будущее» (нем. «Unser Dorf hat Zukunft») – используемое с 2007 года название конкурса «Наша деревня станет прекраснее», упомянутого в стихотворной главе «#деревня».

С немецкого Wald, или «вальд», переводится как «лес».

«Три знака вопроса» (нем. «Die drei???» или «Die drei Fragezeichen») – немецкое название серии детских детективов, а также аудиоспектаклей, получивших большую популярность в Германии. Автор идеи и первых книг – американский писатель Роберт Артур. Главные герои – три детектива-подростка. Книги (всего 43) публиковались в период 1969 по 1987 год, а немецкие аудиоспектакли выпускаются с 1979 года и до сих пор.

Цвангсарбайтеры (нем. Zwangsarbeiter) – подневольные рабочие, как гражданские, так и военнопленные. В отличие от остарбайтеров (восточных рабочих), цвангсарбайтерами называли людей, депортированных не только из СССР, но и других стран.

В надписи на стеле есть ещё одна неточность: поскольку речь идёт о жертвах, более уместной была бы формулировка «вечная память».

Дорогой Маттиас.

Прилагаю архив со всей информацией, которую мне удалось найти. Если у тебя остались какие-то вопросы, я готов на них ответить. С наилучшими пожеланиями. Алексей.

(нем.) Ilseder Hütte AG.

Ландрат – глава района. Избирается жителями и представляет их интересы, но в ряде вопросов действует как чиновник и подчиняется правительству Нижней Саксонии. До административной реформы 1990-х годов в этом регионе руководство было двойным: наряду с ландратом действовал старший директор района (упоминался в предыдущей главе). Это назначаемый профессиональный руководитель районной администрации, отвечавший за текущее управление и исполнение решений. Бургомистр – глава местной общины (например, деревни или города), входящей в состав района.

(англ.) «Было принято решение, что основной целью ваших операций должно стать моральное состояние гражданского населения противника и, в особенности, рабочих, занятых в производстве».

Фольксштурм (нем. Volkssturm) – отряды народного ополчения, созданные в Германии в 1944 году для борьбы с наступающими союзными войсками.

Вестлаузиц (Западный Лаузиц, или Западная Лужица) – часть исторического региона Лаузиц, расположенного на территории нынешней Германии (Саксония и Бранденбург) и Польши (Нижнесилезское воеводство). Как особый культурный и туристический регион Вестлаузиц конструируется после Второй мировой войны.

Шрифт Зюттерлина – школьный вариант старого немецкого курсивного письма, отличается угловатыми, вытянутыми буквами и сильным наклоном. Людвиг Зюттерлин разработал его в 1911 году специально для школьного обучения. Сначала его ввели в Пруссии, с 1935 года по всей Германии. В 1941 году шрифт был запрещён как «неарийский». После войны школы перешли на шрифт с округлыми удобочитаемыми буквами, к «Зюттерлину» больше не возвращались. По-видимому, Карл учился писать именно этим шрифтом.

В классификации НАТО так обозначался советский подвижной грунтовый ракетный комплекс «Пионер», разработанный для скрытного размещения и манёвренного пуска баллистических ракет средней дальности.

«Крусейдер 80» (англ. crusader – крестоносец) – крупномасштабные учения НАТО 1980 года, состоявшие из двух частей. Первая – «Джог Трог» (англ. jog trog – бег трусцой) – мобилизация и переброска частей британской армии в Западную Германию в рамках учений в августе. Вторая – «Спирпойнт» (англ. spearpoint – наконечник) – полевые учения по отработке взаимодействий британских войск с союзниками по блоку (в первую очередь с США в сентябре) в ответ на нападение СССР и стран Варшавского договора.

«Нетрудно понять, что такое НАТО, когда участвуешь в подобных учениях. Деревенские жители дали нам возможность почувствовать себя как дома».

(пол.) WARS (Wagony Restauracyjne i Sypialne), или «ВАРС» – польская компания, основанная в 1948 году, организующая питание в поездах, в том числе в вагонах-ресторанах.

Римская кастрюля (нем. Röhmertopf) – овальная глиняная форма для запекания с высокой глиняной крышкой. Впервые представленная на Ганноверской ярмарке в 1967 году фирмой Eduard Bay GmbH, она была особенно популярна в Германии в 1970-е.

(нем.) Hastra – Hannover-Braunschweigische Stromversorgungs-AG, или акционерное общество «Энергетическая компания Ганнновера- Брауншвейга».

«Штука» (нем. Sturzkampfflugzeug, «пикирующий бомбардировщик») – обиходное название немецкого самолёта Junkers Ju 87.

GSG 9 (нем. Grenzschutzgruppe 9, «9-я пограничная группа») – специализированное подразделение федеральной полиции Германии, сформированное в ответ на теракт, произошедший во время Олимпийских игр 1972 года в Мюнхене. Тогда радикалы из палестинской организации «Чёрный сентябрь» убили двух членов израильской сборной и взяли в заложники ещё девятерых. Провал немецкой спасательной операции, проведённой без должной подготовки, привёл к гибели всех захваченных спортсменов и одного полицейского.

Горлебен – город в Нижней Саксонии. В 1977 году было принято решение использовать его соляные копи для складирования, переработки и хранения радиоактивных отходов с немецких атомных станций. Многократные и многочисленные акции протеста начались ещё в 1970-х. С 1995 по 2010 год проходили протесты против транспортировки отходов (сидячие забастовки, баррикадирование железнодорожных путей и т. д.).

«Циклон Б» – пестицид, разработанный в Германии в 1920-х годах для борьбы с вредителями. Во время Холокоста применялся для массовых убийств людей в газовых камерах.

Фрауэнкирхе (нем. Frauenkirche) – лютеранская церковь в стиле барокко. Была построена XVIII веке, полностью разрушена во время бомбардировок Дрездена в феврале 1945 года и восстановлена по историческим чертежам после объединения Германии, во многом благодаря гражданскому движению за её восстановление.

Так компания названа в оригинальном тексте. При этом в целом ряде источников используется ещё одна версия названия – Sudetenländische Treibstoffwerke.

(чеш.) «Немецкий историк приезжает в Мост, чтобы больше узнать о судьбе своего деда, немецкого солдата».

(фр.) «Я забронировал номер…»

(англ.) «Мы можем говорить по-английски, мистер Клингенберг. Пожалуйста, подпишите здесь. Спасибо. Вот ваш ключ. Добро пожаловать в Нанси!»

(англ.) «Мы живём в очень странном мире, сэр!»

Автор использует термины «бронеколпак» (нем. Panzerglocke) и «бронекупол»(нем. Panzerkuppel) как синонимы, что не совсем верно. Фактически речь идёт о бронебашне (нем. Panzerdrehturm), которая, в отличие от неподвижного колпака, вращается по горизонтали.

Выдвижная башня с двумя противотанковыми пушками калибра 2,5 см, каждая со спаренным пулемётом.

Маас – река, берущая начало во Франции и протекающая через территорию Бельгии и Нидерландов. Маас – нидерландская версия названия, в валлонских регионах Бельгии и Франции используется французская версия – Мёз.

Ломтик трески в зелёной корочке на подушке из перловки с соусом песто из рукколы и кусочками старого сыра пармезан.

Департаментальная дорога (фр. Route Départementale) – категория автодорог во Франции. Обозначается буквой D, допускает движение со скоростью до 90 км/ч. Также существуют автомагистрали (код A, до 130 км/ч), национальные (код N, до 90–110 км/ч) и муниципальные дороги (код C, до 30 км/ч в населённых пунктах).

(фр.) ЛЕЛОНГ Жюль Эжен 1223 П. П. [пехотный полк]. Погиб за Францию 03.08.1916.

Солдатам-мусульманам, погибшим за Францию.

(сокр.) 1-го батальона 211-го пехотного полка.

МГ (нем. MG, или Maschienengewähr) – пулемёт. Вероятно, речь идёт о MG 34 – основном пулемёте вермахта до 1942 года (принят на вооружение в 1934 году).

(англ.) Я видела старика, идущего вниз по улице, вон там. Может быть, это он?

В тексте сохранена орфография автора.