Вирту убили под ним. Она дико заржала и упала, прижав его своим боком. И тут же просвистела новая автоматная очередь.

Он лежал под Виртой, чувствуя тяжесть и последнюю теплоту ее. Бедняга, она приняла на себя все то, что предназначалось и на его долю. Уже убитая, Вирта снова спасла его, прикрыв собой.

– Иван, ты живой?

Он с трудом вызволил ногу из стремени, приподнялся на локтях и посмотрел в ту сторону, откуда послышался голос.

Венька Лагуцкий сидел на своем Белом и со скрежетом засовывал в ножны клинок.

– Кажется, отбились, – осмотрелся по сторонам Венька. – Да и с трофеями повезло.

Иван будто не слышал его. Он припал к Вирте. Куда-то далеко смотрел ее раскрытый глаз. И впервые заметил Иван, что ресницы у коня человеческие: длинные и густые.

Иван то выпрямлялся, то наклонялся над Виртой.

Венька спешился, подошел.

– Нужно идти, а то налетят еще…

Они вместе сняли с Вирты седло. Иван пошел за Венькой. Только теперь он увидел воз, загруженный какими-то мешками. По визгу и кудахтанью Иван понял, что в мехах поросята и куры. «Возглавлял» все это хозяйство немец, крепко связанный веревкой.

– Это наши трофеи, – сказал Венька. – Повезем в лагерь.

– Нет, свиней и кур отдадим людям, – преодолевая тупую боль души, сказал Иван. – Немец же у них брал.

– И то правда, – согласился Венька и вскочил на Белого.

Иван снова повернулся в ту сторону, где лежала Вирта, постоял немного, а потом решительно пошел к возу. Он ткнул немца в бок, освободил место среди мешков, положил туда седло и ловко уселся на нем. Потревоженные поросята и куры снова заорали на всю округу.

Иван дернул вожжи, и худой, присадистый коняга сдвинул воз.

– Ну и разведка, аж в Червени слышно, – попробовал шутить Венька.

Иван ничего не ответил.

Что и говорить – тяжело кавалеристу без коня. Эскадрон идет на задания. А он не может. У него только седло и уздечка.

Ярошенко, командир эскадрона, обещал:

– Будут кони, возьмешь себе.

Недавно партизаны пошли на операцию в тот гарнизон, где конная полиция. Со дня на день ждал эскадрон их возвращения. Хлопцы потом сами удивлялись, как удалось отбить такой табун лошадей и пригнать его. Почти на ура разгромили они на рассвете полицаев. Те, наверное, подумали, что на них напали сотни, а наших было всего пятнадцать. Но назад не вернулось четверо…

Иван выбрал себе коня. Гнедой, элегантный, стоял он перед ним, медленно пританцовывая.

– А ну, кого взял? – подошел Ярошенко к Ивану.

Ладонью прошелся по гриве коня, по спине, увидел, как она выгнулась, и упрекнул:

– Такую Вирту имел, а не разбираешься… Красивый коняга, но слабый. Куда же ты с ним?

Ярошенко прошелся с Иваном по конюшне, остановился возле понурого жеребца.

– Вот бери этого, жалеть не будешь. А если не понравится, поменяемся…

Иван недоверчиво осмотрел коня. Грязный, лопоухий, с репейником в хвосте. Вывел его на двор, потер скребком и не поверил глазам. Жеребец был цвета солнца, то ослепительно желтый, то медный, с белой звездой во лбу.

Иван прогнал его по лесу и еще раз удивился – на этот раз бегу коня, какому-то особенно горделивому и стремительному.

На правом заднем бедре и на копыте он заметил клеймо – 215. Когда подстриг гриву, увидел бирку. А на ней имя – Митяй.

…Одно счастье и одно несчастье было у Ивана и Митяя. Хозяин делил с конем свою пайку хлеба, ложился рядом с ним спать в лесных оврагах, привязывая к своей ноге. Их сдружили бои под Талькой и под Очижей. Митяй вынес с поля боя раненного в плечо хозяина, когда конная разведка нарвалась на засаду в Каменюках.

Митяй понимал любую команду. Стоило Ивану дотронуться носком ботинка до передней ноги коня, и Митяй тут же ложился. Он не шел к чужим. А если кто приближался к нему, кусался и бил копытами. Пускай вокруг тьма людей и лошадей, а как позовет Иван Митяя, тот бежит к нему, радостно, гибко выкидывая ноги. А потом ласкается, кладет свою белозвездную голову на хозяйское плечо.

Митяй заменил Ивану Вирту. Только звездными холодными ночами не раз снился Ивану один и тот же сон: как летят в Вирту пули, предназначенные в бою ему, Ивану.

Парни дремали в седлах.

– Песочное! – пронеслось в строю.

Иван вздрогнул. Так называлась и его деревня. Сколько их, этих Песочных, на Беларуси! А вот его села уже нет. Немцы сравняли деревню с землей. И семьи у Ивана нет. Ни отца, ни мамы, ни сестры. Их убили потому, что он Иван, пошел в партизаны.

Песочное, да не то… Навстречу им выходили женщины с детьми, старики. Смех и возгласы смешались.

– Родненькие, дождались.

– Заходите, заходите, здесь пятеро разместятся.

– За коней не бойтесь, сытые будут…

– Мне бы сейчас немножко покормить своего, – обратился Иван к девушке в длинном серебристом одеянии.

Она с готовностью повернулась к нему. Иван увидел зеленый свет глаз, маленький дрожащий рот. Тоненькая фигура тонула в нескладном, не по росту платье. Из-под косынки виднелись две белые длинные косы. Губы разбегались в улыбке.

Девушка также с интересом рассматривала Ивана, его чуб, который лохматил ветер, ухарские лампасы, саблю, портупею. Он почувствовал себя рядом с ней необыкновенно сильным. Ему захотелось взять эту девушку на руки, посадить на Митяя и умчаться в чистое, спокойное поле.

Потом он уже все время ловил блеск ее зеленых глаз.

– Настенька, попроси коня у этого хлопца бульбу побороновать, – проснувшись, услышал Иван голос хозяйки.

Он не стал ждать просьбы. Сам Митяя подвел к девушке.

Однако не захотел, видимо, Митяй делить приязнь хозяина с другими. Как застучал копытами, как покосился на Настю. А она стоит, не боится, руку к его гриве тянет.

Был до сего дня вольный Митяй. Был единственным любимчиком у хозяина. А теперь… запрягли. Ходит он с бороной по полю. Да не ходит, а скачет от обиды, бьет ногами в перекладину-ворчик. А глаза печальные, тоскливые.

Только не видит этого хозяин. Смотрит не наглядится он на девушку. Поет душа у Ивана. Но обрывает это пение голос командира.

– Коня загубить хочешь?

Освободил Ярошенко Митяя от упряжи, повел его. Только тот – нечистая сила! – вырвался и побежал к своему хозяину.

– Прости, дружок, – прошептал Иван. – Не думал, что не по тебе такая работа. Хотел людям добро сделать. Осенью бульба всем будет нужна.

Иван услышал тихий, жалостливый всхлип. Рядом стояла Настя и нежно поглаживала стертый бок Митяя.

Мчит Иван на своем Митяе. Катится солнце вслед за Иваном, горячий, огненный шар. И Митяй под Иваном, как солнце, горячий, огненный, стремительный. Мчится Иван к третьему своему солнцу, к Насте…

Долго, ой как долго не виделись они. С того времени, как перебрались в лагерь, в Гродянские леса.

С доброй вестью мчит к Насте Митяй. Командир разрешил взять ее в кавалерийскую группу. Найдется и ей там дело.

Вот-вот он увидит зеленые смешинки в глазах, знакомые натруженные руки. Сейчас проскочат Лесную, а там и Песочное. Вон уже виднеется Лесная. Пронзительный свист остановил его у хутора перед Лесной. Мальчик лет двенадцати подбежал к всаднику:

– Не надо ехать в деревню, дядечка. Немцы туда пошли.

– Мне в Песочное. Может, их там нет?

– В ту сторону и пошли. Вы здесь отдохните. И конь пусть воды напьется.

Митяй нетерпеливо стриг ушами. Иван не отпускал повод. Из калитки вышел старик, позвал.

– Не бойся, сынок, заходи. Люди у нас свои, непродажные. А немцев, слава богу, здесь нет, мимо прошли.

Еле дождался ночи Иван. А как темнота укрыла землю, понес его Митяй лесным, небитым путем на Песочное.

Почему не раскололись небо и земля в ту ночь? Почему такая тишина звенела над обгорелыми и пустыми хатами? Казалось, ветер спрятался куда-то от страха. Одна только бабка Романиха бегала по пепелищу и кричала.

– Настя где? – бросился к ней Иван.

– Погнали, погнали нелюди и детей, и баб, всех погнали.

…Слабые, дрожащие руки натягивают повод. Послушный Митяй торопливо выкидывает ноги. Скорее, скорее в отряд, рассказать своим, спасти…

Уже рассвело, когда возле озера он услышал какой-то гомон. «Не наши», – мелькнуло в мыслях. И вдруг увидел, что кто-то плывет по озеру.

– Хальт! – донеслось оттуда, и Митяй сиганул в кусты.

Наперерез ему выскочили солдаты. Стеганула автоматная очередь. И в ответ торопливо заспешил, заговорил Иванов автомат, пока что-то горячее не обожгло…

Митяй почувствовал, что хозяин как-то непривычно, всей тяжестью навалился на него, и пошел тихо, осторожно, трусцой. По тому, как хозяин натянул удила, он понял, что надо идти налево и выбежал на знакомую дорогу…

Иван все стремился подняться, но жгучая боль в спине еще больше прижимала его к Митяю. Проваливаясь куда-то, он только глубже втягивал ногу в стремя. Обнял коня за шею.

Придя в сознание, понял, что Митяй стоит.

Иван чуть повернул голову и, не веря самому себе, увидел, что конь остановился у Настиной хаты.

Митяй стоял долго, упрямо, будто ждал помощи. Хата пустыми окнами глядела на них…

Толя Гарнашко, который лечился в нашей санчасти, подарил мне свой пистолет ТТ и пилотку. (В пилотке я потом, после войны, ходила два студенческих года.) А пистолет… Его тут же забрал один из наших командиров. Я не спорила, хоть характер у меня обидчивый: пистолет ему был больше нужен, чем мне.

Здесь, возле раненых, мне было достаточно и карабина. Правда, горе это было, а не карабин. Он часто давал осечки, и я боялась, что когда-нибудь он пальнет не в немца, а в меня.

Вася Радюков привел в лагерь полицая. Ребята рассказывали, что полицай этот дослужился у немцев до Железного креста.

Случилось так, что послали меня его стеречь.

Ночью лес тревожный и жуткий. Боязлива я была чрезвычайно. Шишки с елок падают, а мне кажется – кто-то крадется. Конь с привязи сорвется, а я думаю – разведка немецкая прискакала.

Стою, топчусь, карабином комаров отгоняю.

А в землянке, слышу, полицай кряхтит, ворочается. Не спится ему.

Слышу:

– Девка, а девка! Выпусти по нужде…

Молчу, знаю: в карауле говорить нельзя. А полицай снова свое. Не выдерживаю:

– Не пущу! Не проси, гад!

Мгла начала редеть. Видно, солнышко проснулось.

И вдруг из землянки – песня, протяжная, слезная:

В отряд Колесникова меня переправлял Степка. В телогрейке и ватных штанах, он сосредоточенно гнал лодку. Кроме меня в лодке было двое «пленников» – так мы называли в то время военнопленных. Им удалось убежать из концлагеря, Степка их также вез в отряд.

Я все еще была под впечатлением пережитого и мыслями возвращалась к нашей поселковой больнице, к спрятанному в схроне оружию, к последним словам Лели:

– За нами следят… Сегодня отходим. Я в отряд Вережкова. Ты – к Колесникову.

Леля была медицинской сестрой. Не знаю, что бы случилось со мной, если бы в беженцах я не прибилась к ней. Леля научила меня всему: делать перевязки, уколы, накладывать шины, чистить оружие и даже… улыбаться немцам.

В ушах все еще звучали «Розамунда» и «Лили Марлен», а также торжественная фуга Баха, которую с таким удовольствием слушал комендант Вальтер в своем кабинете – после удачной акции. Комендатура находилась напротив больницы, и как раз в то время, когда я попрощалась с Лелей и сиганула в обрыв, через форточку неслись ко мне все эти звуки. Видимо, у коменданта и его приближенных было хорошее настроение…

Лодка летела стремительно, придерживаясь крутого, правого берега. Сверху к нам тянулись сухие ветки кустарника, холодный ветер освежал лицо.

Я постепенно успокаивалась, начала присматриваться к соседям. Один из них навалился на другого, младшего, и, казалось, спал. Младший, замученный, с покусанными губами, с тревогой осматривался по сторонам.

Степка время от времени вытирал пот со лба, налегал на весла. Мне хотелось поговорить, и я спросила, быстро ли мы доберемся. Степка молча кивнул. Я предложила ему помощь, но он отказался.

Удивительным было то, что лицо у Степки оставалось с легким румянцем, с нежной кожей – несмотря на суровую партизанскую жизнь.

Он строго глянул на меня синими, как озера, глазами и сказал тихо и страшно:

– Я сегодня смерть видел…

Мы уже много чего насмотрелись за время войны, но от Степкиных слов стало холодно.

– Ночевал я в Чижах. А утром немцы через деревню проехали. Зашли как раз в ту хату, где я на печи спрятался. В доме только дед и мальчик лет десяти. Немцы шнапс просят, а дед глухой, не слышит. Тогда один из них разозлился, и бац в мальчика.

Степка шмыгнул носом и долго греб молча.

– А мальчик… из желудей человечков делал… Немцы за двери, а я – к мальчику. Плачу…

Тут Степка запнулся и закашлялся. Потом снова греб молча.

Один из «пленников» протянул ему самокрутку.

– Не курю, – как-то по-девичьи сконфузился он.

– А пистолеты ты нам отличные дал. Трофейные, видимо?

– Ага, под Сеницей мы тех немцев взяли. Один «обер», а другой «унтер». Привели в отряд, а командир говорит: «Поговори с ними, Степка».

– А ты по-немецки умеешь? – с уважением спросил тот, который предлагал самокрутку.

– Ага, немного… Ну, я все спрашиваю, перевожу. А потом командир приказывает: «Спроси, сколько они наших девчат изнасиловали?» Только я этот приказ не выполнил. Про все спрашивал, а про это… – и он передернул плечами.

Я подумала: сколько ему лет? Наверное, самое большее – семнадцать. Из-под ушанки выбилась прядь светлых волос и развевалась на ветру.

– А ты отсюда? – спросила я.

– Нет, из города, – уклончиво ответил он.

– А здесь как оказался?

– К бабушке в гости приехал, – улыбнулся впервые.

Улыбка его была обаятельная. Я даже засмотрелась на Степку. И очень захотелось сесть с ним рядом.

– А командир ваш добрый?

– Почему «ваш»? Теперь он и твой будет.

– Ну, а какой же он все-таки?

Степка будто обнял глазами округу:

– Отчаянный!

Вдруг внимательно посмотрел на меня и спросил:

– А вы замужняя?

– Н-нет, – даже растерялась я.

Степка ничего не ответил и налег на весла.

Наконец мы пристали к берегу. Озираясь, спрятали в камышах лодку. Степка управлялся со всем довольно проворно, но быстро устал. Щеки его зарумянились еще больше, он посмотрел на свои ладони с красными волдырями от работы с веслами, начал по-детски на них дуть.

Потом повел нас по извилистой болотной тропинке. Впереди виден был лес. Мы дошли до сожженного хутора. В усадьбе сохранились остатки пчельника. Степка вскоре остановился и вскрикнул. Мы увидели разворошенные улья и пчел, которые еле двигались по холодной земле.

Он закинул несколько пчел в улей и печально сказал:

– Жалко… Пчелы замерзнут…

В лес мы успели до темноты. Из кустов услышали:

– Кто идет? Пароль!

Степка ответил коротко:

– Мушка!

Из лагеря Степка исчез неожиданно, не попрощавшись. У меня была тьма работы, я бросалась от одного раненого к другому. С тревогой думала о Леле. Что с ней? Вышла ли она к своим?

Почему-то мне было тоскливо еще и оттого, что я больше не видела Степку, не сказала ему на прощание добрых теплых слов.

В отряде лишних вопросов не задают. Но я уже знала, что это как раз был тот легендарный разведчик и связной, про которого слышала еще от Лели. Говорили, что это по его, Степковым, донесениям колесниковцы побили полицаев в Чижах и захватили склад с оружием; что Степка привел партизан на автобазу, где парни насыпали в баки машин песка.

Да разве только это!

Имя Степки вызывало в отряде теплую, загадочную улыбку. Я уже и не надеялась встретиться с ним. Но как-то меня вызвал к себе командир. Я вошла в землянку и увидела Степку. Он казался мне усталым и расслабленным.

Командир протянул письмо. Я не верила своим глазам: письмо было от моей Лели, от Лели Устинович.

Колесников кивнул на парня.

– Он принес…

Я с благодарностью обернулась к Степке. Но остановилась, поняв, что он не видит меня. Степка как-то тревожно, долгим взглядом смотрел на командира.

Я вышла из землянки, развернула треугольник и, забыв обо всем на свете, читала Лелино письмо.

Командиру становилось все хуже. Его привезли после боя с ранением в груди. Мы послали за врачом в соседнюю бригаду и с нетерпением ждали его.

Колесников то приходил в себя, то бредил. Как-то, придя в сознание, прошептал:

– Пошлите за Степкой. Он близко, в Осиновке…

Мы не отходили от своего командира. Я сидела подле него. Вдруг под нарами увидела листок бумаги. Наверное, он выпал из гимнастерки, когда мы разрывали ее, чтобы сделать перевязку. Я развернула листок и прочитала удивительные строки:

«У нас с тобой никогда не было ночи. Той ночи, когда от ласковости замирают звезды и затихает ветер… У нас с тобой никогда не было утра. Того утра, что поблескивает росой и обещает тихий солнечный день…»

Поняв, что делаю нечто недозволенное, я прекратила читать. Я догадалась, кто написал командиру это письмо. От неожиданного необыкновенного и доброго навернулись слезы.

Пулю вынули. Командир спал спокойно, только постанывал во сне.

Цоканье копыт возле землянки разбудило его. Колесников, не отрываясь, смотрел на двери.

Наконец они открылись, и мы увидели Степку. Она бросилась к командиру и припала к его рукам.

Мы услышали тихий, ласковый голос Колесникова:

– Пойдешь за меня замуж, Степка?.. Если живой буду…

Серая, в яблоках, Лаура смотрела на Киру бесконечно печальными глазами. «Что вы хотите? – будто говорила она. – Я везу ваш фургон по самым опасным дорогам. Не прошу ни есть, ни пить. Что вам надо еще?»

Кира подлащивалась к ней, разбирала гриву. Но Лаура уже не обращала внимания на хитрость девушки. Она знала, сейчас на спину ей взвалят седло, потом в седло впрыгнет девушка. Натертое место заноет, и лечить его можно будет только собственным шершавым языком.

– Ничего не сделаешь, милая, приказ! – как могла, успокаивала Кира Лауру. – Будешь ты сегодня снова кавалерийской кобылкой, а я джигитом. И помни: нам с тобой нужно отличиться. Экзамен принимает он, да… и она там будет. Не подведи.

Он (Лаура должна была это понять) – командир Андрей Петрович. Она – самая приметная девушка в отряде, машинистка Антонина.

Рядом с Лаурой хрустит сеном красавец Яшка, конь командира. Кира и его морду погладила:

– Передай привет, слышишь?

Яшка соглашается, прикрывает веками глаза. Ах, Яшка, ты добрый и благодарный дружище. Да что с того – не умеешь ты говорить и привет, известно, не передашь.

– Эй, девчо, ноги у тебя еще не окривели? – Кира узнала голос Юрки. – Может, скамейку принести? Иначе тебе на эту Лауру не влезть…

Услышав свое имя, Лаура искоса посмотрела на парня, повела ухом.

Кира надулась, даже не повернулась к Юрке. Смотри, и он туда же! Следом за дядькой Полуяном.

Это отрядный конюх Полуян, добрый, однако же злоязыкий ворчун, придумал, что у девчат от езды верхом ноги становятся кривыми. Кира одно время тревожилась и, возвращаясь после конного рейса, придирчиво рассматривала свои ноги. Потом перестала – дядькино предсказание не сбывалось. Но это же старый Полуян, ему можно, он вон и Лауру Лаврой называет. А ты москвич, Лермонтова по памяти читаешь…

Впрочем, Юрке и самому стало неудобно.

– Не злись, амазонка, я же по-доброму.

Да Кира уже и не злится. Кире смешно. Интересно, почему так всегда получается – стоит ей подумать про Андрея Петровича, и сразу же откуда-то высовывается Юрка?

– Приказ командира не обсуждают, – весело говорит она Лауре и выводит ее из конюшни.

Верховая езда Кире нравится. Очень хорошо, что по приказу командира все в отряде должны заниматься джигитовкой. Женщины – тоже. Правда, первый раз, когда залезала на коня, Кира осрамилась – полезла с правой стороны.

Командир тогда вскипел:

– Ты же гордость кавалерийскую оскорбляешь. С левой нужно, с левой, да ловчей!

И не так давно это было, а многому успела научиться. В стремя становилась легко, в седле чувствовала себя уверенно. Только бы сегодня Лаура не подвела. Не та кобылица, на которой можно джигитовать!

А на поляне уже собралась вся женская часть отряда. Пришла даже старая Забориха, хоть ее командир и освободил от джигитовки.

– По коням! – послышалась команда.

Команду язвительно подхватил Полуян:

– По коням, по кобылам!

Пошли одна за другой. Только топот, только пыль, только конское ржанье.

– Лаура, родненькая, держись! – щекочет Кира проплешинку на шее кобылы.

И вдруг чувствует, как слабеют руки, загорелись щеки. На поляну выехала Антонина. Выехала царицей, королевой: командир дал ей своего Яшку! Уверенная, полногрудая, она окидывает всех горделивым взглядом. Глаза влажные, губы яркие, вся фигура так и говорит: «Что, нравлюсь? Я это и сама знаю!»

Да командир не дал ей долго красоваться.

– Сошникова-а! – почему-то более строгим, чем к другим, голосом крикнул он. Гляди, и ему не нравится, что машинистка так хвастается.

Антонина пошла. Хорошо пошла. Конечно, на таком коне, как Яшка, да не показать класс!

Только что это? Яшка стал на дыбы. Антонина натянула повод, дергает во все стороны, но Яшка и не думает опускать передние ноги.

– Андрей Петрович! – бешено кричит Антонина. – Спасите, упаду!

– Шенкеля! – люто, неумолимо кричит командир.

– Не будет у вас машинистки! Смилуйтесь!

Вся поляна хохочет, а Кире стало даже жалко Антонину. И правда же, сейчас упадет. Вот тебе и выехала королевой, вот тебе и выделилась.

А где-то в глубине сердца затрепетала тайная радость: если командир так кричит на Антонину, значит, не нравится ему первая отрядная красавица.

Так и не послушался Яшка Антонину. Еле удержали парни коня. Антонина ушла понурая, поникшая. И совсем, как увидела Кира, не красивая.

А тем временем командир вызвал ее. Кира встрепенулась, шепнула Лауре:

– Смотри же…

Кобыла сразу начала нервничать. Довелось несколько раз прогнать ее по кругу. Но Лауру это не успокоило. Брать барьер ей явно не хотелось. А между тем уже самые облезлые кобылки взяли последнее препятствие и ушли с поляны.

Кира к Лауре и сердито, и с терпеливой лаской. Но та доскачет до барьера, упрется, потопчется и назад.

В какое-то мгновение девушка увидела сзади напряженное лицо командира, взволнованный взгляд Юрки. И от безнадеги приняла решение: в момент, когда Лаура тупо остановилась у барьера, опустила голову, Кира стала на седло и, оттолкнувшись, перескочила через барьер. И начала звать Лауру.

Кобыла взяла барьер.

– Ну и отчаянная! – подбежал к Кире Андрей Петрович.

– Отчаянная! А ногу не сломала? – это Юрка.

– Не сломала, ходить могу. – Кира со злостью посмотрела на Юрку. Снова он тут как тут…

– Помогите, помогите ей, Дроздов. А потом зайдите в штаб.

Кире показалось, что командир сказал это раздраженно, резко. И недобро посмотрел на Юрку.

Теперь в санчасти пришлось полежать ей самой. Небольшой вывих, но все-таки… Проведать заходили многие. И Полуян. Хотя, конечно, без насмешек он не обошелся:

– Тебе не в санчасти, на конюшне лежать нужно. Придумала – вместо коня скакать…

Кира молчала. Да и что скажешь? Известно, было бы больше пользы, если б она сейчас сама хлопотала в санчасти возле настоящих больных. А то ходи по землянке, подскакивая, или тяни ногу. Да и немного стыдно. Самой себе боялась Кира признаться, почему так сделала. Юрку обманула. Убедила, что нужно было подзадорить Лауру, показать ей пример… Слушая, Юрка кивал, но в глаза почему-то не смотрел.

…Спрятала голову в подушку, подумала: «Просто хотелось обратить на себя внимание. Хотелось выделиться, чтобы Андрей Петрович заметил».

И конечно, как подумала про Андрея Петровича, сразу Юрка тут как тут. Склонился над ней, дотронулся до плеча:

– Кира, слышишь, я прощаться пришел. Уезжаю. Приказ оттуда, из-за линии фронта…

Юрки нет в отряде, а Кира почему-то часто-часто вспоминает, как они познакомились. Он тогда здорово напугал всех – завалился в землянку в немецкой форме! Маруся закрыла собой раненого Водопьяна. А сама Кира одеревенела, уткнулась в стену. Бинт, который подготовили к перевязке, покатился по полу.

Услышав русский, нормальный, привет, все очнулись, засмеялись. Парень в немецкой форме кивнул на свою руку, попросил:

– Перевяжи, колобок!

Кира и сама знала, что она невысокая и толстая. Очень из-за этого переживала.

– А вам что за печаль? Вы бы еще в черта переоделись! Герой нашелся – царапины испугался…

Парень в немецкой форме поднял бинт, на ходу замотал руку и вышел из санчасти.

– Ну и дурочка! Это же, наверное, радист с Большой земли. Их троих сбросили к нам на парашютах, – сказал Ибрагимка Бочаев, который уже месяц был в санчасти с раненой ногой.

Лежать тоскливо, вот он и совал нос куда не надо. Все ему прощалось – только бы поправился.

Она выбежала тогда за «немцем», но он исчез.

…Десантники надолго остановились в отряде.

Юрка, так звали «немца», стал часто приходить в санчасть. То пилюли просил от живота, а она готова была дать и от головы. То нужны были ему нитки, чтобы пришить пуговицы к рубашке, а она рада была распороть ее всю и перешить наново. Однажды он сказал ей слова, от которых замерла душа.

Она виновато опустила тогда голову:

– Я люблю другого…

Больше он никогда тех слов не повторял. Только иногда смотрел на нее долго, удивленно, будто сам боялся того, что в нем происходило.

Дурочка! Дурочка! Как же не хватает ей сейчас Юрки, его удивительного отношения к ней.

На глазах у всех в землянке он обнял Киру на прощанье и положил на стол сверток:

– Извини, цветов зимой нет…

И пошел. А Кире еще долго слышался топот конских копыт и отчаянный Юркин голос:

– Аллюр, три креста!

В пакете она нашла легкий парашютный шелк. Шелк его парашюта. Она поняла, почему он это сделал. Из парашютного шелка можно было нашить блузок, чтобы не ходить с «очками» на груди, как называли парни заплатки.

Она покраснела – это был первый подарок, который сделал ей мужчина. Подарок с неба.

Назавтра, после очередной операции, привезли много раненых, и весь шелк пошел на бинты…

Да, она любила другого. И, сколько не отговаривали ее, она все равно любила… Ей говорили, что где-то у него есть жена – ну и что? Кира все равно любила.

Какая она была счастливая, когда командир после тяжелой и опасной операции позвал ее к себе в землянку и попросил:

– Почитай, девушка, стихи.

Понятно, она начала с письма Татьяны Онегину: «Я к вам пишу – чего же боле?»

А как она была счастлива, когда Андрей Петрович посадил на гауптвахту Федю Сергеева за то, что Федька, подвыпив, лез к ней целоваться. Сделал бы так командир, если бы не любил? Ничего, что он никогда не говорит ей слова, которые сказал однажды Юрка!

…Лагерь спит. Одна Кира, может, не спит – она стоит на посту у штаба, она бережет сон своего любимого. Ах, как ей от этого хорошо! Ах, какой волнительный стих складывается в голове! Строка к строке, строка к строке – как ручейки в бурную реку…

Зашелестел кустарник, хрустнули ветки.

– Стой! Кто идет? – вскинула Кира карабин.

И опустила – увидела Антонину. Боже, какая она красивая при свете месяца в своем белом платье!

– Не узнала, что ли? – как-то гулко засмеялась Антонина.

И, снисходительно погладивши Киру по плечу, вошла в землянку.

Будто резанули Киру по сердцу! Слезы, горькие, соленые, потекли по лицу.

…Утром дядька Полуян позвал Киру на конюшню к Яшке и Лауре.

Она доверчиво прошептала ему:

– Не любит меня Андрей Петрович. Ночью ему Антонина стихи читает… А меня не зовет…

Дядька Полуян, видимо, предобрейший человек в мире. Протягивая Кире мешок с сеном, говорит:

– А может, и любит, если не зовет…

Алеша! Я иду к тебе, спешу, лечу! У меня в руках твой адрес. Север, далекий Север. Только что это? Я иду не туда, совсем не туда! А на восток, на восток, на восток. Где когда-то встретила тебя впервые.

…Я бегу, бегу. Ноги мои одеревенели от холода, вот-вот упаду. За мной уже никто не гонится, но я бегу, бегу. Вон уже видна деревня. Может, это Русаковичи?..

– Тетенька! Погреться у вас можно?

– Можно, заходи. Только откуда ты?

– А… издалека. Из Великих Лук…

Это неправда. И она видит, что неправда. Вздыхает тяжело, глубоко.

– Скажите, а наши здесь бывают?

– Наши? – голос ее удивленный, приглушенный. Но я с такой мукой повторяю свой вопрос, что она мне отвечает: – Добирайся до Коссовского леса. Вон туда. Иди по разбитой дороге, а потом левее, левее. Оттуда они приезжают.

Я иду по разбитой дороге. А потом левее, левее. Оттуда они приезжают…

И я бегу.

Вперед.

Сзади смерть. Я до сих пор не понимаю, как удалось мне вырваться из ее когтей. Когда эсэсовцы стали расстреливать нас, я бросилась на землю. Потом они прошли рядом, выругались – мороз! – и уехали в сторону города.

Из всей колонны я одна осталась в живых.

До Русаковичей (раньше мне доводилось слышать от связного, что там бывают партизаны) добиралась два дня.

Сколько можно бежать? Лес не отвечает на этот вопрос. Он стоит холодный, заснеженный, молчаливый. И вдруг, как привидение, передо мной конники. А впереди ты, в кубанке с красной лентой наискосок.

Сквозь слезы я уже не вижу вас. И тут же рассказываю все.

Ты молча подталкиваешь меня к коню, я не отваживаюсь подойти к нему.

– Не бойся!.. – с горькой, больной улыбкой говоришь ты мне и взваливаешь на коня.

Сам садишься впереди:

– Держись! Поедем в лагерь.

Я работаю на кухне. Кухня – это хозяйственный взвод. Я чищу картошку. Передо мной большой котел. Интересно, где это партизаны взяли котлы? Спрашиваю у девчат. Оказывается, когда «разбомбили» полицейский гарнизон, парни захватили все вражеское хозяйство.

Бабы на кухне подсмеиваются надо мной. Я не злюсь: пускай. Картошку чистить действительно не умею. Из их рук она выходит кругленькая, чистенькая, а у меня какая-то вымученная, грязная, квадратная. Очистки у них тоненькие, стройные, а у меня толстые, некрасивые. Что сделаешь… Я чищу картошку, сотни картофелинок, больших и мелких. Потом буду тереть ее. Вместе с поварихой Дашей мы сделаем драники, миллион драников…

Скорей бы ты вернулся из разведки! Я бегу к тебе, бегу! Останавливаюсь у самых твоих глаз и губ. Только почему-то не обнимаю тебя. А говорю растерянно и тихо:

– Алеша, драники готовы. Вкусные, свежие. Идите есть…

Помнишь, в отряде не было соли? Решили поехать по деревням, попросить у сельчан. Ты взял меня на эту хозяйственную операцию. Мы наскребли мало, но радовались и этому. В одной из деревень жил батюшка. Говорили, что у него есть приличные запасы соли.

– К попу пойдешь ты, – приказали мне хлопцы. – Поговоришь с ним интеллигентно, может, и раскошелится. А не даст по-хорошему – сами возьмем.

Я очень готовилась к этому разговору. А когда вошла в хату, смутилась. Передо мной стоял не толстый батюшка в рясе, как я себе представляла его, а человек в обычной, крестьянской, одежде.

– Товарищ поп, – обратилась я и услышала, что сзади все грохнули со смеху.

Смеялся и батюшка. Не переставая хохотать, принес нам торбу соли. Это была победа.

С того времени парни обращались ко мне: «Товарищ попадья». Но ты называл меня иначе…

Я снова бегу к тебе! Какая тишина, какой аромат на нашей поляне! Ты собираешь землянику и кладешь мне на ладонь. Твои руки, такие сильные, касаются моих. Твоей ласки хватило бы на нескольких. Но я счастливая – она вся принадлежит мне.

Ты рассматриваешь мое лицо и говоришь:

– Девушка, ты вся из звезд… На твоих щеках семь родинок. Это семь звезд. И разместились они созвездием, Большой Медведицей…

Ты проводишь ладонью по моему лицу и продолжаешь:

– Вот ручка, а вот ковш…

Я смеюсь:

– Выдумщик! Никто раньше не видел этого. Даже мама…

– А я вижу, – перебиваешь ты. – И знаешь: созвездие это мне будет всегда светить… Я не заблужусь и не погибну с ним.

Мы прощаемся:

– Прощай, Созвездие мое…

Тогда мы еще не знали, что эта встреча будет последней.

С того задания ты не вернулся. Ночью в лесу вы нарвались на засаду. Бойцы искали тебя и не нашли. Все семеро отводили от меня глаза.

Партизаны второго отряда подобрали тебя, когда ты, придя в сознание, пробился в свою бригаду. Тяжело раненного, тебя отправили за линию фронта. А мне передали письмо. Думали, что это шифр: «Большая Медведица спасла меня. Я полз к своим, ориентируясь на нее. Спасибо тебе, Созвездие!»

Теперь ты живешь на Севере. Так получилось в жизни, что женой тебе стала другая женщина, не я…

Я изредка получаю от тебя письма. И тогда снова иду к тебе, спешу, лечу…

Осенняя ночь окутала деревню. Тифозную деревню. Все четыре хаты заполнены больными. Здесь партизаны нашей и лемеховской бригад, кое-кто из деревенских.

В доме, где я сегодня дежурю, семеро больных.

Двое – наш пэтээровец Леня Юшка и немец Штефан, который в прошлом году сам пришел в отряд, – в тяжелом состоянии. Вася Снежков и Витя Семейко слабые, но поднимаются уже. Они друзья, хотя все время грызутся.

Три дня назад стало лучше тому, что из лемеховской бригады. А думали, не выкачается. Кто он там, я не знаю. Одно знаю – по фамилии Третьяков. Глаза серые, запавшие, лицо смуглое. Совсем не старый, а виски почти седые. Смотрит хорошо, то ли с дружелюбием, то ли с благодарностью. Левая рука согнута – анкилоз. Шрам от плеча до ключицы.

Зинке он нравится:

– Не знаю, то ли потому, что он в гостях у нас, то ли действительно такой человек, весьма деликатный.

Милая, смешная Зинка! Днем она здесь намучилась. Печь натопила, белье прокипятила, накормила всех.

Да кому сейчас легко! Наша докторша Раиса Адамовна которые сутки на ногах!

Спокойнее нам теперь уже и за дедушку – местного. Как же его скрутило беднягу!

Тиф… Это уже однажды было в моей жизни. Тот тоже умирал от тифа, но погиб от пули…

Я спрашиваю у деда, не нужно ли ему чего.

– Нет, – отрицательно мотает он и молчит. А говорили – болтун еще тот!

Вот Виктор и Василий – действительно болтуны, не успокоить. Виктор чуть старше, коренастее, а Василию, наверное, только семнадцать. А после тифа – совсем как дитя.

Я подкидываю в печь, прислушиваюсь к их разговору.

– А у меня пять рублей есть, – говорит Василий. – Советские, я их спрятал. Наши придут, пойду в магазин и на всю пятерку булок накуплю, тепленьких…

– Гы, булок ему захотелось! А хрена не хочешь?

Я вижу, как Василий обиженно отвернулся к стене.

– Витя, какой ты грубый! Зачем?

– Грубый. Да от всего этого зверюгой станешь! Хлопцы на немцев охотятся, а здесь лежи, как мешок. Или шпектакль смотри. Вон, снова…

Так, начинается. Леня Юшка бредит. Да не только бредит. Он вскочил на подушку, схватил ее за углы, как коня за гриву, и ну кричать:

– Руби их, братки, руби!

– Снова в атаку поскакал, – замечает Виктор.

Он сползает с кровати и помогает мне успокоить Юшку. Я делаю Лене укол камфоры. Хорошо, что это есть у нас для поддержки сердца.

– Днем тоже такое было, – продолжает Виктор. – Зинке досталось. И еще антифашист этот как подскочил к дедушке, думали, капец. И все кричал: «Гитлер швайн, Гитлер швайн!»

Виктор лег. Но, видимо, его мучает то, что он обидел товарища:

– Васька, чего ты морду воротишь, балбес! Обиделся!

Васька внезапно всхлипывает. Потом плачет громче и громче. Я понимаю: это не от обиды на друга. От слабости, от беспомощности, от жалости к себе, к Витьке, к Леньке, ко всему тому, что происходит. Я успокаиваю Ваську. А слезы текут и текут по его исхудавшим щекам, по губам, и он слизывает их горечь и соль побелевшим языком. Ему становится легче, он будто стыдится своих слез и говорит, обращаясь ко мне:

– Расскажи еще про ту девку, Консуэлу. Здорово у тебя получается.

И я в который раз начинаю рассказ, который никак не могу закончить. Вскоре чувствую, что путаюсь, что слипаются глаза, и вдруг слышу свой голос:

– Айвенго приоткрыл двери и зашел к ней…

– Какой Айвенго? – возвращает меня в реальность Васька. – К ней же этот ходил, Андзолетто. А это уже новый?

В правом углу хаты – тихий, добрый смех. Смеется тот, из лемеховской бригады. Я, счастливая, подхожу к нему. Если больной смеется, значит – самое страшное уходит.

– С выздоровлением вас, товарищ, – говорю, подбивая подушку.

– Благодарю, очень благодарю, – и во взгляде снова дружелюбие и теплота.

Я уже собираюсь отойти, но он останавливает меня:

– В моей шинели – бумага и карандаш. Если можно, принесите их.

Его шинель! Он не знает, как горела и трещала она на костре!

Я подаю ему ученическую тетрадь и карандаш. Но он шепчет:

– Нет, вы пишите… «В такую ночь, в такую тьму…» Подождите немного, сейчас. Так, готово, пишите…

Привал был всего на час, до сумерек. Спали мы вповалку, друг к другу, на самом краю обрыва. Петя Печурка держал меня за руку. Боялся, наверное, чтобы я спросонья не полетела в обрыв. Во сне я, слава богу, не полетела. А вот когда раздалась команда «Подъем!», я как-то неудачно повернулась… и покатилась вниз.

– Слышали? Скатилась… – долетел до меня Печуркин голос, и тут я ударилась о что-то твердое.

Потом возле меня оказался Печурка. Обрыв был неглубокий, однако мы долго возились, пока выбрались из него.

Уже кончалось построение. Мы хотели занять свои места в строю, но отряд двинул вперед. Печурка изо всех сил тянул меня за собой. Он не успокоился, пока мы не оказались рядом с пулеметчиком Гришей Походько. Сначала я шла легко, совсем не отставала. А потом заныли, запекли волдыри на ноге.

Мы шли уже ночью, темной-темной. И хорошо, что никто, даже Печурка, не заметил, как я стала хромать да от обиды слезами душиться. Но самое неприятное началось в лесу. То за корень зацеплюсь, то на дерево наткнусь, то еще какая-нибудь напасть.

– Что мне, за косички тебя привязать к себе, что ли? – говорит Печурка.

А потом я почему-то перестала отличать, человек впереди или дерево. Все поплыло перед глазами, стало зябко. И я совсем отстала.

– Зинка, – услышала рядом, – что с тобой?

– Не могу я, Петечка, ночью по лесу ходить…

– Эх ты, лесной солдат…

Подтянул он меня к повозке пулеметчиков и говорит: «Садись!» И парни место освободили. Только я не села. Стыд какой! Да и Бахила здесь где-то недалеко, потом болтать будет.

Как раз в это время приказали нам в боковое охранение идти. Вытянулись мы цепью и побежали. Я все бегом, бегом за Печуркой. Кто-то сзади в спину толкает, видимо, мешаю кому-то, но держусь изо всех сил, хоть и чувствую, что ничего перед собой не вижу.

– Петя, не вижу я ничего в темноте, хоть бы месяц взошел…

– Нет, месяц теперь наш враг. Чего ты колотишься? Может, заболела?

– Может… Что ж это будет тогда?

– Потерпи, Зинка. Нам бы только через железную дорогу проскочить. Она за этим лесом недалеко…

– Хорошо, потерплю.

– Слушай, Зинка, может, у тебя что-нибудь белое есть? Платок или какая тряпка? Давай сюда!

Я вытянула из мешка платок. Печурка быстро обвязал им свою ногу:

– Ты следом за мной беги да на платок смотри, виден он тебе?

Славный, добрый Печурка! Пусть он только когда-нибудь скажет выйти замуж за него, обязательно выйду.

Так я и бегала за этим платком, пока мы из леса не выбрались.

Наконец остановились. Железная дорога, наверное, была близко, и я обрадовалась. Только чего радоваться? Послышалась стрельба. Где-то неподалеку шел бой. Что-то со стоном летело и разрывалось. А меня, как услышу этот стон, тошнить начинает.

– Горе мне с тобой, – шепчет Печурка.

Тут к нам докатился приказ командира: переправиться через железную дорогу и бежать влево, через поле, к роще. Я уже немного передохнула и решила: этот приказ выполню на пятерку!

И откуда только силы взялись! Я переползла через рельсы, скатилась под откос и побежала. А как засвистели пули над головой, так помчалась, что не заметила, как оказалась впереди, совсем у рощи. Стрельбы уже не было. Кто-то рядом сказал, что это стреляла охрана железной дороги, что парни «сняли» ее.

Небо начало светлеть.

– Хорошо… Успели до рассвета, – услышала над собой голос командира и только теперь увидела, что стою возле его коня.

Ну, думаю, сейчас мне командир благодарность вынесет за отличное исполнение задания. А он, всмотревшись, говорит:

– Где это ты, комарик, крылья взяла?

– Не путайте, товарищ командир. Моя фамилия не Комарик, а Соколик.

– Так это у Соколика крылья такие? Ты же весь эскадрон обогнала, про пехоту я уже не говорю. Может, ты это со страху, а?

Вот тебе и благодарность! И так мне обидно, так обидно, что хоть плачь. А командир уже забыл про меня. Отдает приказы: построиться, пересчитаться, проверить, всех ли раненых и убитых подобрали, не оставили кого на поле.

Не дождалась я, когда мне особое поручение дадут. Покуда парни строились и считались, поползла по полю. Раненых и убитых не нашла, а вот ящик какой-то зеленый, тяжелый, подобрала. Что в нем, не знаю, открывать не было когда. Дай, думаю, возьму с собой, в хозяйстве все понадобится. Назад поползла с ящиком. Дотянула до повозки и отдала парням.

Тут на меня Печурка накинулся:

– Где тебя, Зинка, нечистая носит? Я уже сам не свой!

– Раненых искала!

– А тебя кто посылал? Там без тебя хлопцев целый взвод!

– Видела! Но я раньше них поползла!

– Ну и кого нашла?

– Никого! Ящик какой-то… А они нашли?

Печурка ответил тихо-тихо:

– Митю Саевича… убитого… и радиста Федю с Большой земли… раненого.

Откуда не возьмись – Бахила! Не язык у него, а жало змеиное. Хлопнул Бахила Печурку по плечу и как гаркнет:

– Смотрите, парни, доберемся до деревни, свадьбу сыграем! Первую партизанскую свадьбу! А Зинка наша даром что новенькая, оказывается, во всем первая! Сегодня даже командира перегнала! Говорят… от страха!

Значит, пошел слух уже! У Бахилы на языке не задержится, всем растреплет. Что же это такое! Хочешь сделать хорошее, а оно против тебя оборачивается.

Печурка сразу заметил, как я скисла. Да и холодно мне что-то стало, трясти начало. Тронулись мы с места, а я снова еле тянусь. На этот раз уже не перечила Печурке, когда он укладывал меня на подводу пэтээровцев. Заснула и проснулась, когда мы были уже в деревне.

Как только разместились по хатам, Печурка меня в санчасть повел. Дали мне там градусник. Подержала я его, вынула и смотрю: тридцать девять градусов! Подошла ко мне медсестра, взяла градусник, дотронулась до лба и говорит:

– Быть не может!

Стрясла и в подмышку сунула. А когда достала, на градуснике было только тридцать семь и пять. Посмотрела она на меня недобрыми глазами:

– Температуру набиваете! Плохо, новенькая, жизнь свою партизанскую начинаете!

– Зачем вы так, Зоя? – подошла к нам старшая женщина, врач. – Может, вы сами градусник не проверили, у радиста было тридцать девять…

Как я бежала из санчасти, как бежала! А когда оказалась в хате, волю слезам дала. Девушки меня успокаивали, а я долго уняться не могла. Медсестра мне сама чужую температуру подсунула и обвинила еще!

Утром следующего дня командир созвал отряд. Нашла я в строю Печурку, стала рядом с ним и успокоилась: пусть будет что будет.

Командир говорил про операцию – и про хорошее, и про неудачи, что были во время перехода. Потом выносились благодарности отдельным командирам и бойцам. Вдруг я ушам своим не поверила:

– Бойцу партизанского отряда номер сто шестнадцать Зинаиде Михайловне Соколик объявляется благодарность за спасение рации.

– Какая рация? Что за рация? Я ее в глаза не видела и ничего не спасала, – сказала я Печурке и испугалась, что снова произошло какое-то недоразумение.

– Молчи, дура. Ящик тот – рация, – Печурка сильно сжал мою руку.

Он был наказан одиночеством. Сам знал, что это случилось по его вине, из-за характера, когда-то жесткого и властолюбивого. Глядя на его лицо, всегда будто растерянное, желтоватое, на слабую согнутую фигуру, трудно было представить, что когда-то он выгнал из дома дочку. Выгнал напрочь, потому что она связала жизнь с сыном неприятного ему человека.

Старый Грахольский занимал узкую, с теневой стороны комнату в шумной коммунальной квартире. Лепные украшения под потолком и большая печка с амурами и психеями делали это жилище похожим на музей. И, как в плохом музее, здесь царили холод и тишина. Только шарканье старческих ног и шуршанье кота Мура, падкого на хозяйскую валерьянку, свидетельствовали, что в этой комнате живут.

На кухне старика видели нечасто. В углу, под столом, стоял его примус, изъеденный ржавчиной, и хлопотливые хозяйки, по очереди моя пол, стирали с него пыль.

Питался Грахольский в институтской столовой, а утром и вечером на электрической плитке готовил чай.

Соседи заходили к Грахольскому только одолжить спичек или соли. Иной раз просили «напрокат» Мура.

Единственной гостьей, которая часто заглядывала в комнату, была шестилетняя Люция. Добрая, слегка беспомощная улыбка появлялась на лице старика, когда к нему заходила маленькая девочка с глазами цвета спелой вишни. Слабыми руками в синих венах он прижимал девочку к себе и, кто знает, о чем при этом думал, – может, о том, что мог вынянчить на своем веку не одного внука и что единственная непоправимая ошибка изувечила всю его жизнь.

Люсянё, как называл старик девочку, росла без отца. Мать ее, Фаина Германовна, работала медсестрой в больнице и часто дежурила по ночам. Как-то, когда Фаина Германовна оставила Люсянё ночевать одной, девочка попросилась к старику. С того времени она часто перебиралась к нему. И Грахольский внимательно следил, чтобы ночью с нее не съехало одеяло.

– Люсянё, – шептал он тихо. – Люсянё. – И, улыбаясь, добавлял: – Революция!

Такое громкое имя стояло у девочки в метрике.

Был в году один день, когда комната Грахольского превращалась в самый шумный угол коммунальной квартиры. Соседи знали: старик пригласил своих студентов отметить защиту дипломов. Тогда Мур бродил по коридорам, недовольный и хмурый, как будто боялся, что от разговоров и шума разбегутся все квартирные мыши.

Старика же было не узнать. Он выпрямлялся, его глаза становились по-мальчишески озорными.

– Георгий Иванович! – гремело на всю квартиру. – Почему мне тройку поставили? Я же такой проект отгрохал. Сельская больница на двести мест!

– Слишком много больных хотите, за это и тройку получили…

– Нет, вы только подумайте! Лида Савина защитила проект на пятерку!

– Что удивительного! Красавица родила красавца!..

И так до ночи.

Праздник по случаю защиты студенческих дипломов! Каждый год старик ждал его с нетерпением.

И в тот год тоже ждал…

Около двенадцати Грахольский угощал Люсянё чаем с рафинадом и вареной колбасой-фаширкой. А несколько часов спустя они были уже в убежище. Двое суток старик ни на шаг не отпускал от себя Люсянё, все ждал, что приедет мать и решит: уходить из города или нет. Но на третьи сутки прибежала соседка и сказала: город горит. Старик схватил Люсянё и побежал домой.

Дом еще не тронуло пламя. Грахольский лихорадочно открыл двери, накинул на девочку свой пиджак и потом растерянно присел, не зная, что хватать.

…Они еле выбрались на шоссе и с сотнями других беженцев потянулись на восток. Измученная и перепуганная, Люсянё еле топала за стариком.

– Мама назвала тебя Революцией, – подбадривал ее Грахольский. – Ты должна быть мужественной девочкой!.. Будешь?

Они тянулись от деревни к деревне. Женщины приглашали их в хаты. Отдохнув, старик с девочкой плелся с беженцами дальше. Вместе с ними шел на восток белобрысый парень лет девятнадцати. Когда старику было невмоготу тянуть Люсянё, парень садил девочку себе на плечи. Вообще, это не очень нравилось парню. Но он не бросал спутников. Только изредка раздраженно говорил старику:

– Да брось ты свой чемодан! Что в нем, золото?!

Грахольский не отвечал.

Время от времени слышался гул самолетов. Тогда люди разбегались, ложились на обочины, прижимались к земле. Стрекотали пулеметы… Когда самолеты исчезали, с земли поднимались не все. Один раз не поднялся Грахольский, хоть Люсянё кричала, дергала его за рукав…

Белобрысый взял девочку за руки, подхватил чемодан Грахольского и двинул вперед.

Где-то под вечер они присели отдохнуть. Белобрысый открыл чемодан. Думал, может, там найдется какая еда. Но в чемодане были только пара рубашек и чертежи. Удивленно, недоуменно белобрысый начал читать:

– Аркадий Савченко. Дипломная работа. «Проект детского кинотеатра „Красные дьяволята“». Маргарита Макарова: «Проект жилого дома по улице Советской». Константин Орехво – …жилой дом… Осип Магидов – …школа.

Аркадий Савченко – мой отец. Он так и не защитил свой диплом. Точнее, защитил, построив в армии свой первый мост и погибнув на нем под обстрелом.

Рита Макарова тоже защитила свой диплом. В бою под Переволоками. Там, в партизанском лесу, ее могила.

А диплом отца теперь у меня. Его прислала моей матери женщина из Кургана – Людмила Николаевна Вересаева, бывшая Люсянё-Революция. Через десятки лет отыскала она нашу семью и передала единственное, что осталось от отца и отцова учителя. Она же и рассказала в письме часть этой истории…

Я смотрю на проект отца, на эскизы рельефов. Каждый из них – это кадр любимого им с малых лет кинофильма «Красные дьяволята». Во дворе, обсаженном деревцами, перед входом в кинотеатр скульптуры дьяволят – мальчиков в шинелях и буденовках. На обложке проекта пометка старого Грахольского: «Поздравляю, мечтатель! Отлично!»

Мать говорит: отец мечтал построить свой кинотеатр в родных Шатилках, чтобы вся детвора в округе здесь собиралась.

Мне очень жаль: я не архитектор. Я только могу рассказать о незаметной и тоскливой жизни учителя моего отца, который в свои последние дни думал не о себе.

А вот архитекторов очень прошу: постройте в Шатилках юношескую мечту моего отца – детский кинотеатр «Красные дьяволята».

Мы встречались почти каждый день в театре на утренних спектаклях. Меня проводила соседка-билетер, а Нилу – ее двоюродный брат, который работал здесь художником-декоратором. Мы всегда сидели на галерке, неподалеку от ложи осветителей. Наше знакомство ограничивалось этими встречами в театре, но оно уже стало глубокой и сердечной привязанностью. На некоторые спектакли мы ходили по нескольку раз и, хотя хорошо знали их содержание, отдельные мизансцены и реплики, всегда волновались, ждали чего-то нового.

После спектакля временами прогуливались у театра. Перебивая друг друга, читали на память монолог Незнамова из пьесы «Без вины виноватые», повторяли реплики мольеровского Гарпагона, пробовали копировать неповторимые жесты и интонации портного из «Очной ставки» и, понятно, удивительную походку и движения Дианы из «Глупая для других, умная для себя».

В то время в нашем сознании актеры сливались с ролями. Если, например, актриса исполняла роль тети Кати в «Хто смяецца апошнім», нам хотелось улыбнуться ей при встрече. Но когда мы вспоминали, что она же пани Вашемирская в «Соловье», улыбка исчезала с лица.

В начале лета театр поехал на гастроли. Мы даже не договаривались с Нилой о встрече после его возвращения. Это понималось само собой…

Но нам довелось встретиться не скоро, только в тяжелую зиму сорок второго года…

…Облава была неожиданной. Я успела спрятаться в склепе. По мне стреляли, но – повезло – промахнулись.

Вырвавшись из облавы, я добежала до минской окраины – Ляховки. И там, у реки, увидела Нилу. Мы бросились друг к другу, прислонились к стене дома и, торопясь, заговорили. Я узнала, что Нила с родителями уезжает куда-то в деревню.

Помню, как после освобождения нашего города я впервые пришла в театр. Все было родным и знакомым: вестибюль, лестницы, зрительный зал, галерка. Шла пьеса про подпольщиков, про убийство гауляйтера. Давно любимый актер играл заместителя фюрера. Играл так, что, несмотря на внешнюю непохожесть, был именно тем палачом, которого я своими глазами видела в войну.

В тот момент, когда должна была состояться казнь гауляйтера, я невольно наклонилась влево и приткнулась к плечу соседки, как некогда к плечу Нилы. И в то же мгновение встретилась с удивленным взглядом незнакомой женщины. Я остро почувствовала, как не хватает мне Нилы.

…Я уже знала ту невероятную, хотя и естественную для времен войны историю, происшедшую с ней.

Как только театр вернулся в город, я зашла в дирекцию и спросила про двоюродного брата Нилы.

– Он погиб под Белградом, – сказали мне. – Может, вам дать адрес его матери?

Я долго не шла на ту Кожевенную улицу. Когда же, наконец, отважилась постучать в двери, меня встретила невысокая седая женщина.

С тяжелым чувством зашла я в комнату. Это чувство исчезло не скоро. Наверное, после того, как женщина, наплакавшись, сказала, что очень благодарна мне за это посещение. Она говорила про сына, которого я никогда не видела, показывала фотокарточки, которые собрала по знакомым. А потом я услышала про Нилу…

Деревня, куда переехала семья Нилы, была небольшой. Все знали друг друга. И приезд людей из города, в голодуху, никого не удивил. Отец Нилы, Федор Павлович, жил здесь у своего брата, занимался хозяйством. Нила помогала ему. Временами она отлучалась из деревни менять картошку на вещи.

На самом деле Нила шла на связь с отрядом.

Мать Нилы, которая до войны была учительницей рисования, часто собирала у себя детей. Те уроки были светлым лучом в жизни деревенской детворы. Единственное, о чем просила мать Нилы, – не писать войну. И дети рисовали деревенскую улицу, поле, лес, делали смешные автопортреты. Особенно любила она Витю Осаенко и не раз говорила, что у мальчика потрясающие способности.

…Это случилось перед самым отходом семьи Нилы в партизаны. Каратели ранили брата Вити Осаенко, который возвращался из разведки в отряд. Он так и умер в полиции, никого не выдав на допросе. Каратели сделали обыск в хате Осаенко. Ничего, кроме Витиных рисунков, не нашли. Но именно рисунки навели на след. Потому что среди них был портрет человека в кубанке с красной лентой. Лицо человека напоминало лицо Федора Павловича…

Полицаи схватили Витю и отца Нилы. Мальчик, захлебываясь слезами, кричал, что схожесть случайная. Федор Павлович успокаивал его. Он говорил, что недоразумение выяснится, что детский рисунок – не основание для расправы. Но, видимо, у карателей были другие доводы…

Нила бежала за отцом и мальчиком до самого леса. Она умоляла карателей, чтобы отпустили, но ее оттолкнули.

Люди похоронили Федора Павловича и Витю. А Нилу – ни живую, ни убитую – так и не нашли.

Прошли десятилетия. Как-то художница нашей детской редакции, в которой я работала, подала на увольнение. Вместо себя она порекомендовала женщину, которая уже была на пенсии, но согласилась поработать месяца два.

Лицо Марии Карловны, новой художницы, было нервным, нездоровым, со сжатыми губами, и мы удивлялись, когда неожиданно оно делалось открытым и ясным. Мы не знали, есть ли у Марии Карловны близкие, – она никогда не говорила о них. Однажды наша сотрудница рассказала, как мило произносит первые слова ее внук. Мария Карловна легко, открыто засмеялась.

Я спросила:

– У вас тоже есть внуки?

– Дочка, – ответила Мария Карловна и, повернувшись к окну, начала поправлять рисунок.

Она поработала у нас, как и договаривалась, ровно два месяца. На прощание оставила свой адрес и с некоторой неловкостью пригласила заходить.

Приближалось очередное празднование Дня Победы. На летучке у нас долго обсуждался план номера. На первой странице решили поместить романтический рисунок. Редактор предложил мне обратиться к Марии Карловне.

…Комната как комната. Стол с кистями и красками. Стеллаж с книгами, никелированная кровать, застланная бело-голубым покрывалом. И все же что-то встревожило меня, как только я зашла сюда. Постепенно я осмыслила причину этого беспокойства. На стенах – портреты. Одно и то же женское лицо, только в разных возрастах. Я сидела за столом рядом с Марией Карловной, рассказывала ей о редакционной задумке, а сама время от времени поднимала взгляд на портреты.

Вот девушка с разбросанными по плечам кудряшками. Вот она же двадцати двух лет…

И вдруг я рванулась с места и будто остолбенела у небольшой картины, которая висела слева. Длинная каштановая коса, тонкие руки, что заплетают ее, почти детское лицо с глазами цвета незабудок.

– Нила! Она ваша дочка? Живая?

Я умоляюще посмотрела на Марию Карловну.

Побелевшее лицо, тихий и твердый ответ:

– В сентябре ей будет сорок.

Телефонный звонок разбудил ее. Она вздрогнула, спустила ноги с кровати, долго надевала тапочки. Звонок не умолкал. Нетвердыми шагами подошла к аппарату:

– Слушаю…

– Раиса Адамовна! Привет! Слышите нас?

Голос был низкий, слегка сипящий. Очень знакомый.

Раиса Адамовна напряглась, но вспомнить, чей это голос, не могла.

– Не узнаете? Это я, Виктор… Со Слободы приехал. Мы здесь собрались… Праздник отмечать…

Было слышно – там, на другом конце провода, шумели, пели.

– Виктор? Когда приехал? Где вы собрались? У кого? Видишь – не узнала тебя…

– Мы вас поздравляем. Всем отрядом, всем обществом. Вот послушайте.

В трубке наперебой зазвучали голоса:

– Раиса Адамовна! Поздравляем!

– Спасибо, спасибо… Подождите, не все вместе… Виктор? Витечка!

Больше всего ей хотелось поговорить с ним. Затуманенная память проснулась, возбудилась. Это уже тридцать третье лето, как нет Наташи, как похоронили ее, обессиленную от ран. Она – дочку, он, командир, – жену.

– Витя, родненький, как живешь?

– Я? Ничего… Хотел заглянуть к вам, но не получилось… А как вы, здоровы ли?

Ответа не дослушал.

– Здесь все рвут трубку…

Ей не хотелось прощаться с ним. Но у него таки выхватили трубку.

– Доктор, миленькая, поздравляю!

– Спасибо… И вас поздравляю. А кто же это?

– Не узнали? А ногу мою, наверное, узнали бы…

– Рацевич? Алеша? Ты?

– Ага, я!

Несколько лет назад, в то счастливое время, когда она могла ездить на эти ни с чем не сравнимые встречи, Раиса Адамовна не узнала в лицо своего бывшего пациента. Тогда – он оттянул штанину и показал ногу. Увидев шрам от залеченной раны, она воскликнула: «Это же Алеша! Вот те на: по ноге узнала, по лицу – нет!»

– Как твои дела, Алеша? Как Маша?

Вспомнилась партизанская свадьба Рацевичей.

– Маша тоже здесь. Топает у телефона. Хочет с вами поговорить, но не дает москвичка одна – хватает трубку.

Ворвался звонкий женский голос:

– Раиса Адамовна! Это я, Дина!

– Диночка! Вы что, из Москвы? А, из Могилева… И Казачок с вами?

Почему она подумала, что Дина и Казачок приехали из Москвы? Она же знает, что они живут в Могилеве. Это Рацевич запутал. Сказал: «Москвичка…» А! Может, потому, что Дину, когда-то беременную, отправляли на Большую землю, в Москву. Как еще заботилась тогда о ней Зинка Соколик!

Следующий голос Раиса Адамовна узнала сразу. До смерти его не забудет. Да и вообще человек этот часто звонит ей, напоминает о себе, ею интересуются. Слепой Петро… Навсегда благодарный ей слепой Петро… И еще… он когда-то любил Наташу. У нее перехватило дыхание. Тихонько заплакала. На той стороне провода смолкли. Потом Петро сказал:

– Не надо, Раиса Адамовна. Такой праздник… Тридцать лет свободы.

Голос задрожал, умолк.

– Раиса Адамовна! Это я, Зинаида… Целую вас, обнимаю, поздравляю!

Показалось, что в комнату пробились, обняли хозяйку солнечные лучи. Тысячи теплых нежных лучей.

– Боже мой, Зинка! Смотри ты, Зинаида… Как Наташка твоя? Как Печурка?

Раиса Адамовна знала, что свою дочку Зинка Соколик назвала Наташкой в память о ее Наташе.

Зинка затрещала:

– Наташка сына родила. Сегодня вечером из роддома заберем. А Печурка толстый, как и полагается председателю райисполкома… А вы как? Получили от нас письмо? Наш автобус через час отходит, а то мы к вам заехали бы…

Да, да, Зинка заехала бы. Она обязательно заехала бы, если бы не спешка. В прошлом году она сидела вот здесь, в этом кресле, щебетуха такая, веселая, розовенькая. Милая, забавная Зинка, которая всегда попадала в самые смешные обстоятельства!

Кто-то снова приветствовал ее по телефону. Называл свои имя, фамилию, говорил, с чем лежал в санчасти. Но вспомнить его Раиса Адамовна не могла.

– Так чего вы там выстроились у телефона? Взяли бы, собрались да зашли, – с надеждой сказала она. – И позовите еще Витю.

– Обязательно зайдем, Раиса Адамовна! Как-нибудь зайдем… Вот слышите, все здесь с вами хотят поговорить, хватают трубку.

На том конце провода действительно была канитель.

И неожиданно – короткие гудки. Раиса Адамовна почувствовала страшную усталость. Будто за десять минут разговора вновь пережила те три года своей жизни. Три – из семидесяти шести…

Да, может когда-нибудь и в самом деле соберутся, приедут. Только когда?..

Она подождала – а вдруг еще позвонят… Телефон молчал. В доме звенела тишина. Почему она так звенит, тишина?

Нужно включить телевизор…

Мать вошла в дом, помолодевшим взглядом осмотрела комнату, подошла к стене и сказала:

– Вот здесь мы поставим пианино…

В сорок четвертом мы жили в полуразрушенном доме. Крыша вздрагивала при сильных порывах ветра и протекала от дождя и снега. В комнате еще не было кроватей. Мы ложились спать на матрасе, устроенном на козлах, и видели на нем все еще чуткие, дрожащие военные сны.

Я бежала в институт в дубленом партизанском кожушке, в пилотке, подаренной раненым десантником, в сношенных ботинках, которые мне когда-то сшил отрядный сапожник дед Макар.

На матери тоже болталась гимнастерка, которую она туго стягивала ремнем. На работе в больнице ее спасал белый медицинский халат, который придавал вид, полный достоинства и притягательности.

И вдруг… пианино. Мать купила его, отдала многострадальный почетный заработок, деньги, которые она получила за годы партизанской службы, где возглавляла партизанский госпиталь. К ним она приложила первые сбережения – от зарплат в больнице.

Старое, цвета ореха, пианино с полусохранившимися золотистыми канделябрами, со стертыми буквами, по которым раньше можно было узнать, какой оно фирмы, – это пианино вошло в наш дом не как предмет роскоши, а как знак новой жизни, надежд и ожиданий.

С замиранием подняла я крышку инструмента, но долго не решалась дотронуться до клавишей. Не только из-за боязни, что разучилась играть. Нет! Больше из-за того, что сознательно и даже одержимо выбирала мелодию, которая первая прозвучит в доме. Казалось, содержание и настроение выбранной вещи должны были определить всю судьбу нашей дальнейшей жизни.

И вскоре я начала играть штраусовскую «Сказку Венского леса». Сначала тихо, несмело, почти деревянными пальцами, а потом громче, увереннее, счастливо, радостно, вдохновенно.

Нахлынули воспоминания недавнего мирного детства, околдованного фильмом «Большой вальс». Вспомнилась печальная горемычная «сказка» партизанских лесов с тревожными соловьиными рассветами и тихим пением друзей в землянках.

А может… Душа так стремилась, так неслась к чему-то светлому, легкому, возвышенному…

Мама всхлипнула, вздрогнула. Я знала, что она не умела плакать, что этот всхлип и был ее плачем. Но сейчас она вздрогнула от счастья, хотя до него было ой как далеко!

Наш город был освобожден, он просыпался после долгой нестерпимой ночи. Но на западе все еще гремели пушки, и в ящике стола лежал узенький стандартный листок, на который мать смотрела то с отчаянием, то с надеждой: «Пропал без вести…»

Я не вытирала своих слез. Я продолжала играть, но уже то устало, то надрывно.

Вдруг в окно постучали. Я глянула и отшатнулась. У окна стоял немец…

Что он говорит?

«Вир бауэн… Вир бауэн…» – «Мы строим… Мы строим…» Я перевела. И по его взгляду, по драной шинели, по закутанной шарфом шее догадалась, что он из пленных.

«Вир бауэн… Вир бауэн…» – неотступно стучало в висках. Это же было одно из первых предложений, которые мы хором повторяли в пятом классе на уроке немецкого языка. «Вир бауэн машинен» – «Мы строим машины»…

Он приподнял штанину, и мы увидели, что нога у него в крови. Теперь мы поняли, откуда он. Совсем рядом пленные немцы работали на стройке. Наверное, произошел несчастный случай, и конвоир разрешил немцу зайти в ближайший дом, чтобы скорее сделать перевязку.

Мать сразу же бросилась к аптечке. Я с удивлением посмотрела на нее. Но вдруг поймала себя на мысли, что не чувствую к пленному ничего, кроме жалости.

Его колотило. Мать поставила градусник. Видимо, он промерз, заболел, потому что температура была высокая. Попросил пить.

Мы дали ему чая с сахаром. Он проглотил его сразу. Потом взгляд его остановился на нашем старом пианино…

– Кароший дом. Штраус. Нихт война…

– Будьте вы прокляты! – закричала я. – Бабушку расстреляли в Тучинке. Отец пошел на фронт и пропал без вести. А ты говоришь, что нет войны!

Будто все поняв, немец опустил голову. Сам он встать не мог. Мать помогла ему. Он оперся на нее, и она повела его на стройку. Убедила конвоира, что пленный болен и что его нужно немедленно направить в госпиталь.

– У вас первая группа крови, – сказал доктор.

– Значит, самая лучшая? – радостно спросила я.

Доктор улыбнулся:

– Отличная!

А Люська рядом плакала. В ее вены никак не могли попасть иголкой. А она тоже мечтала стать донором.

«Кому же на фронте поможет моя кровь? Вот бы интересно узнать», – думала я по дороге домой. Шла неторопливо, потому что чувствовала слабость в ногах. Но была такая гордая и счастливая.

Мыслей в голове уйма. Во-первых, вспомнила Бахилу. Он вчера приходил к нам в гости. Я дала ему целый концерт. А когда кончила играть, услышала вопрос:

– А сколько стоит эта штука?

Он постучал по пианино.

Я ответила.

– Ого! Так за эти деньги можно корову купить!

Ах, Бахила, Бахила, каким был, таким ты и остался. Хорошо, что хоть выдержал, не перебивал, когда играла.

Вспомнился и сегодняшний институтский день. Холодная аудитория, где мы, не раздеваясь, жались друг к другу. Студенты у нас – кто с фронта пришел, кто из партизан, кто из эвакуации вернулся. И по виду, по одежде, мы разные. Кто в деревенской плюшевой куртке, кто в кожухе, кто в зипуне с чужого плеча. На лекциях все сидели с жадными глазами, глотая каждое слово преподавателей. Наш декан, немолодой человек, которого мы по-настоящему успели полюбить, говорил, что никогда не видел такой аудитории.

– Они готовы плакать над каждым существительным, – рассказывал он как-то в деканате. – Вот, бедолаги, соскучились по учебе…

А сегодня к нам пришел новенький. Наконец определился со своим призванием, перевелся из технического вуза. Когда он появился, замерли даже те, кто видел уже всякое на своем веку. На новеньком – шинель, а на ней – портупея с кобурой. Был в кобуре наган или нет, не знал никто, но стало не по себе.

– Это вы – товарищ Шутько? – спросил декан.

– Ага, я.

– Так вот что, миленький… Очень прошу вас, снимите эту штуку. А то здесь все или обстрелянные, или испуганные… Если же у вас там что есть, – декан показал на кобуру, – так отдайте это государству…

Шутько смущенно оглядел нас, снял кобуру и засунул ее в карман.

Аудитория хохотала.

Вот и мама посмеется. И я представила, как потеплеет ее лицо, как она обязательно начнет мне рассказывать о своих делах в больнице.

Что это? Я услышала свист. И тут заметила, что подошла к стройке, где работали пленные немцы. Свист был не простой. Кто-то высвистывал «Сказку Венского леса».

Я увидела, что к конвоиру подбежал немец. Я узнала его. Тот самый пленный, которому мама перевязывала ногу. Немец показывал в мою сторону. Наверное, просил разрешения подойти ко мне. Скоро он оказался рядом.

– Медхен, спасибо, нога… Спасибо Штраус. А это мутер, спасибо.

Немец протянул мне какую-то вещь в футляре. Я локтем оттолкнула его…

Он появился у нас еще раз. Из его объяснений мы поняли, что ему разрешили зайти, что он пришел попрощаться, потому что его отпускают домой, в Лейпциг.

– Это вам, гуте фрау. Дас ист нихт филь, абер фон герцен, от сердца, – сказал он и, раскрыв футляр, поставил на стол часы. – Надо мастер. Контузия, – он показал на себя и на часы. – Будет мастер, будет тик-так. Я Вилли Деппе. Помни, я вам спасибо.

Мать отрицательно покачала головой. Она закрыла футляр и протянула часы немцу. Но была в глазах пленного такая тоска, глаза молили, что она, подумав, сказала:

– Хорошо. Только знайте, что я их у вас купила.

Она завернула пленному в газету буханку хлеба, кусочек сала и банку консервов.

Немец не уходил. Мы не понимали, что ему еще нужно.

– Я могу играй? – спросил он, показывая на пианино.

Мы кивнули. Он несмело, правой рукой сыграл «Сказку Венского леса»…

Когда немец ушел, я долго рассматривала часы. Маленький будильник с красивым, бронзового цвета циферблатом. Коричневый кожаный футляр. Старинная вещь. Наверное, семейная реликвия…

Часы стоят в моем доме, на шкафу. Я как-то уже и не замечаю этого будильника. Он не работает. «Контузия» оказалась очень уж тяжелой. Не знаю, как для Вилли Деппе…

Бывает, вытирая пыль или переставляя вещи, я дотрагиваюсь до будильника, и он начинает звенеть заливисто, тоненько, долго. И будто взрывом пушки или мины отзывается в сердце этот звоночек.

И пробуждаются, встают в памяти воспоминания – невзорванные мины, как сказал один хороший поэт.

Боль от того, что ее нет в живых, не оставляет меня ни на день. Который год живу с камнем на сердце. С того черного майского утра, когда истребованный мною и сыном врач скорой помощи (бригада все-таки приехала, хоть от принимавшей вызов диспетчерши я услышал недовольное: «Ну зачем нам ехать? Были у вас уже ночью, ничем помочь ведь не сможем!»), присев возле умиравшей, произнес содрогнувшее меня: «Всё». И однако же, бывают моменты, в которые боль особенно остра.

Через десять недель после того чернопамятного мне утра траурно-торжественно открывался в Минске мемориал на печально известной в городе «Яме». Обелиск, поставленный здесь еврейской общиной по окончании войны, дополнился выразительной скульптурной композицией. Там, влившись в собравшееся многолюдье, я почувствовал, что не справляюсь с подступившим к горлу комком.

На проводившиеся у обелиска митинги в День Победы, в годовщины освобождения от оккупантов Минска, сборы бывших невольников гетто по случаю мрачных дат из летописи трехгодичного существования этого обиталища смерти мы всегда приходили прежде вместе. И к ней, моей жене Анне Краснопёрко, бросались десятки знакомых, полузнакомых, совсем незнакомых. Сама пережившая в юности геттовский ад, написавшая о пережитом пронзительную книгу «Пісьмы маёй памяці», что принесла ей широкую известность, контактная, обаятельная, по-женски привлекательная, она, как правило, вообще оказывалась в центре внимания общества, в котором появлялась, а уж тем более среди собиравшихся здесь.

Ясное дело, будь она и в этот раз со мной, то стала бы одной из первоочередно причастных к происходящему. Спустилась бы в группке немногих, кому посчастливилось некогда вырваться из смертных когтей гетто, на свободную в тот высокий час от другого люда площадку между обелиском и вставшими у ступеней спуска бронзовыми изваяниями (собравшееся многолюдье окружило пространство мемориала сверху). Наверняка, как здесь часто случалось ранее, кто-либо из телерепортеров попросил бы ее сказать слово перед видеокамерой. В царившей атмосфере разволновалась бы, у нее подскочило бы подводившее в последние годы кровяное давление. Но было бы это хорошее, возвышающее чувства волнение.

Придя же без нее, я ощутил неприкаянность. И хоть, увидев меня, Михаил Трейстер, глава ассоциации бывших узников гетто, и Михаил Бурштейн, председатель объединения евреев-участников Отечественной войны, сказали, чтобы я присоединился к спускавшимся на площадку во впадине мемориала – ты, мол, в глазах всех наших уже и сам как из геттовского братства, – я отмахнулся. Не было в моей жизни кошмара гетто, не было по возрасту участия в Отечественной.

В не лучшем настроении натолкнулся в людском столпотворении на Павла Якубовича, главного редактора «Советской Белоруссии». Знакомы мы давно. Якубович выразил мне соболезнование. Сказал:

– Напишите нам об Анне Давыдовне.

Я ответил, что, по-видимому, не ко мне с этим надо обращаться. Удобно ли мужу писать в печати о жене?

– Почему? – пожал Якубович плечами. – Не вижу для вас неудобного.

Отрывая в последнем месяце 2000 года очередной листок календаря, увидел число 6 декабря. И защемило сердце. Была бы она жива, отметили бы в этот день пятидесятилетие жизни вместе. 6 декабря полувеком ранее она приехала в Минск из Барановичей, где после окончания университета работала в редакции областной газеты (Барановичи тогда были областным центром), и мы в загсе на Интернациональной зарегистрировали брак. В пролетевшие без семи месяцев пятьдесят лет не обходилось без того, чтобы не возникали легкие претензии друг к другу. Но по знаменитой строке Есенина, на расстоянии видится большое. В остающемся все дальше прошлом мелкое в памяти размывается, исчезает. Видится большое: дарованное мне долгое счастье совместной дороги по жизни с достойнейшим человеком, о котором решил обязательно написать.

К пятидесятилетней этой дороге нужно добавить предварявшие ее пять лет нашей неразрывной дружбы до того, как поженились. Началось все в 1946-м. Аня училась на втором курсе отделения журналистики БГУ, я был первокурсником и одновременно работал в редакции газеты «Лiтаратура i мастацтва». Был в непосредственном подчинении у заведующего отделом информации Григория Смоляра – личности (тогда я этого не знал) удивительной судьбы, в частности, организатора действовавшего в Минском гетто антифашистского подполья. И Смоляр дал как-то мне задание переговорить в университете с такой студенткой – Анной Краснопёрко. Она, сказал, активистка родившегося при ЦК комсомола объединения начинающих литераторов, избрана в бюро объединения, так надо поинтересоваться, функционирует ли оно, работает ли. Или, как чаще бывает, продекларировало свое появление и на том существование прекратило. По не очень распространенному тогда еще определению, я должен был взять у этой Краснопёрко интервью.

Мог ли я предвидеть, что интервьюировать друг друга нам с ней предстоит в последующем каждодневно на протяжении пятидесяти пяти лет!

И еще. Смоляр в те дни писал книгу «Мстители гетто» – первое повествование о трагедии и героике созданного гитлеровцами в Минске лагеря уничтожения евреев. Девушке же, к которой он меня направил, предначертано было вырасти в талантливую журналистку и в ту пору, когда «Мстители гетто» будут у нас запрещены, написать «Пiсьмы маёй памяцi» – после долгого замалчивания этой темы вторую по очередности из появившихся в Советском Союзе книгу о Холокосте в Минске. Как бы подхватить из рук автора «Мстителей гетто» эстафету. Очерненному, оклеветанному у нас, жившему в Израиле Смоляру, как нам рассказывали, «Пiсьмы…» попали, и он по-доброму о книге отзывался.

Но раньше книги о гетто у Ани вышел небольшой сборник партизанских рассказов. Гетто и партизанство были главами ее жизни, к которым обращалась память с одинаковым трепетом. Всякий раз 9 мая и 3 июля – в праздник Победы и в праздник освобождения Минска от оккупантов, когда надо было решить, куда идти – на площадь Победы, где по таким дням традиционно встречалось бывшее партизанское побратимство, или к обелиску в «Яме», где собирались породненные пережитым в гетто, у нее начинались сердечные метания. Как можно не постоять в общей скорби с теми, с кем объединена воспоминаниями о геттовской преисподней? Однако как можно в часы святого торжества не повидаться с людьми, вернувшими ее после преисподней к свету?

Немало послевоенных лет – и до того, как мы поженились, и когда были уже семьей, – к Аниной маме и к ней любил забрести в гости Владимир Андреевич Тихомиров, Герой Советского Союза, бывший командир партизанской бригады, которая приняла их, убежавших в морозные дни самого конца 1942-го из гетто, и поставила в боевой строй. (Позднее они узнали: Тихомиров прослышал, что по лесу бродят беглянки-еврейки – женщина-врач с двумя дочерьми. Врач бригаде был нужен, и комбриг послал разведку разыскать их.)

Старшая Краснопёрко, Рахиль Ароновна, организовала в бригаде медчасть. Невропатолог по узкой специальности, она в лесных землянках и оперировала как хирург (не имея ни инструментария, ни анестезирующих средств, ни бинтов), и боролась как эпидемиолог с распространением тифа, и становилась при надобности терапевтом, педиатром, кем требовалось. Семнадцатилетняя же Аня, дитя интеллигентных родителей, учившаяся девочкой кроме общеобразовательной еще и в музыкальной школе, мечтательница-книжница, стала в мамином лазарете санитаркой, не боящейся никакой тяжелой работы по уходу за ранеными и больными.

Завела дневник боевых действий бригады. На популярнейшую в предвоенные годы мелодию «Каховки» Дунаевского сочинила текст бригадной песни. К двадцатидвухлетнему Тихомирову воспылала романтическим девчоночьим чувством, от всех, разумеется, скрываемым. Чертами рыцарей без страха и упрека наделила в полном благодарности воображении партизанское воинство. И зрелой уже женщиной, матерью двух сыновей, газетчиком с добрым профессиональным именем (возвратившись в 1951-м из Барановичей в Минск, начала работать в редакции детской газеты «Пiянер Беларусi» и проработала там тридцать лет) опубликовала в журнале «Маладосць» и других изданиях серию сложивших потом книгу новеллок, навеянных партизанской памятью. Сохранила в них свежей когдатошнюю свою романтичность восприятия новой после гетто яви. Яви суровой, опасной, но какой же в сравнении с оставшимся позади замечательной.

…В апреле 1993 года в составе группы, делегированной Союзом еврейских общественных организаций и общин Беларуси, мы побывали в Варшаве в дни, когда мир отмечал пятидесятую годовщину героического восстания Варшавского гетто. Написал потом большое эссе «Варшавой всколыхнутое». Оно напечатано в журнале «Полымя», и откликом пришло мне доброе письмо из Гомеля от Григория Львовича Каплана, во время войны редактора газеты полесских партизан. Делясь размышлениями, вызванными прочитанным эссе, он также вспомнил эпизодик из своей военной давности. Поскольку в эссе встретил несколько слов об Ане, рассказал, что 17 мая 1944 года улетал самолетом, прибывшим к партизанам, на Большую землю. При посадке в самолет пилот зачитал для сверки список отправлявшихся с ним в обратный рейс. Среди других назвал фамилию Краснопёрко. Отозвалась девушка. Достаточно редкая фамилия Каплану запомнилась, и он спросил в письме, не та ли самая девушка стала моей женой.

Да, то была Аня. Она сопровождала раненых из тихомировской бригады, переправляемых для госпитального лечения за линию фронта. Конечно, ей хватало с сопровождаемыми забот. Но предстояло прилететь в Москву, а советские войска уже гнали фашистов из Беларуси. И только что на глаза попался гитлеровец, плененный партизанами. Совсем не бравый у него был вид, не такой, с каким его одноратники заявлялись в Минске в гетто. И по-весеннему пьяняще пахли сосны вокруг расчищенной в лесном массиве посадочной площадки для самолетов. И ей шел девятнадцатый год. Как было не чувствовать себя счастливой!

Среди писем, полученных мною, когда ее не стало, было письмо из Израиля от Давида Таубкина, мальчиком спрятанного в Минске благородными людьми в негеттовском детском доме. С измененным, естественно, именем и фальшивой метрикой. В том письме есть строки: «Я помню Аню девушкой в 1944 году, в пионерском лагере на ст. Чкаловская под Москвой, куда меня поместили после освобождения Минска. Сколько ей пришлось пережить, перестрадать, а помню ее задорной, веселой вожатой, которую все любили».

И – про горестное совпадение. В лесном лазарете Ане долго довелось ухаживать за Костей Сушкевичем, тяжело искалеченным юношей-подрывником. Когда он колдовал в расположении бригады над найденным снарядом, извлекая взрывчатку для готовившейся диверсии, снаряд разорвался. Костя лишился глаз. Вдобавок вскоре началась гангрена. Спасая его от сепсиса, и, значит, смерти, Рахиль Ароновна прокипяченной слесарной пилкой ампутировала ему раздробленную кисть руки. Аня не отходила от него днями и ночами. С Костей, с годами ставшим Константином Антоновичем, остались навсегда они друзьями. Так, в день, когда она скончалась, на верставшиеся региональные белорусские страницы московской газеты «Труд» ставился очерк о мужестве и достоинстве, сохраненными этим человеком в драматической судьбе. В очерке упоминалась и смотревшая за ним, лежавшим, понимающая, каких усилий стоит ему не стонать, не жаловаться, Аня. Узнав скорбную весть, журналисты «Труда» подверстали к очерку проникновенное сообщение, что бывшей санитарки Анечки, журналистки и писательницы Анны Давыдовны Краснопёрко, накануне не стало.

Еще одно совпадение: Аня скончалась в День Холокоста. В отмечаемый во всем мире день памяти жертв невиданного в истории человечества геноцида. Будто выждала это число, 2 мая, чтобы кончиной присоединиться к миллионам поминаемых. К миллионам, выпавшее которым полувеком ранее не разделила. Кому скромным, но достойным памятником стала и ее книга «Пісьмы маёй памяці».

Была она написана по-белорусски, издана в 1984 году. Через четыре года в сокращенном виде появилась в переводе на идиш (перевел Григорий Релес) в журнале «Советиш Геймланд». А еще через год в сокращенном варианте с предисловием прославленного белорусского писателя Василя Быкова напечатана была на русском языке (перевела Галина Куренева) в московском журнале «Дружба народов», выходившем тогда более чем миллионным тиражом.

Теперь, когда еврейская тема для печати свободна, равноправна со всякой другой (впрочем, антисемитская тоже), кому-то из читающих то, что вспоминаю, я должен объяснить причину тогдашней сенсационности появления Аниной книги. Старшее поколение знает: с послевоенного времени по годы горбачевской перестройки эта тема оставалась не то чтобы запрещенной, но очень уж нежелательной, вызывающей острую настороженность. От близкой к погромам атмосферы антисемитских страстей периода последних лет жизни Сталина страна, безусловно, отошла. Но особое (не в лучшем смысле слова) отношение государства к евреям продолжало, как говорится, иметь место. И как следствие – отношение к писавшемуся о евреях вообще, о Холокосте, о том, что он собой представлял на оккупированных гитлеровской Германией территориях СССР, в частности. Если в сталинские времена не разрешена была к выпуску собранная Ильей Эренбургом и Василием Гроссманом, набранная уже в типографии «Черная книга» – собрание свидетельств о содеянном гитлеровцами с евреями в захваченных советских местностях, то и во времена хрущевские и брежневские подобного куда как хватало. У того же Эренбурга из-за эпизодов с «акцентом на еврейском вопросе» (так это формулировалось в бумагах партийного олимпа) раз за разом возникали сложности при публикации мемуаров «Люди, годы, жизнь». Тот же Гроссман не смог при жизни опубликовать свой пронзительный очерк об Армении «Добро вам!», так как цензура требовала изъятия из текста возникающих по ходу повествования рассуждений о схожести перенесенного на путях истории армянами и евреями. А что до «Бабьего Яра» Евгения Евтушенко, то вскипевшая вокруг этого замечательного декларативного стихотворения буря была не литературной дискуссией, а схваткой человеческой высоты и чистоты с поддерживаемым государством остервенелым черносотенством.

Трезво сознавая положение, я считал маловероятным, что упорно пишущаяся Аней с конца 1970-х вещь (она, работая, не знала, как обозначит ее жанрово: определение «непридуманная повесть» было найдено нами вместе позднее) имеет перспективу увидеть свет. Последнюю точку в рукописи она поставила осенью, уже точно не помню, то ли 1979-го, то ли даже 1980-го в Трускавце, куда мы приехали лечиться. Прочитав «горячую» еще рукопись, я ей так и сказал: вряд ли написанное будет напечатано. Но что такая рукопись родилась – благодаря богу. В доме будет храниться для внуков-правнуков бабушкин-прабабушкин рассказ о том, что должны обязательно знать и они, потомки.

Пессимистом относительно перспективы превращения этой рукописи в книгу был не только я. Буквально назавтра после того, как Аня отнесла ее в издательство «Мастацкая лiтаратура», нам позвонил редактор издательства, давний наш приятель, ко всему еврей. Телефонную трубку снял я, и между нами состоялся такой примерно разговор.

Он: Володя, я всю ночь не спал. За вчерашний вечер проглотил Анину рукопись. Какая она молодчина, Аня! Читал – думал сердце разорвется. Но ведь ты прекрасно понимаешь, издано это быть не может.

Я (действительно великолепно его понимая, но притворяясь наивным): Почему? Какие идеологические претензии могут быть к книге предъявлены? Она патриотична. Страшное видится глазами юной девушки с пионерским воспитанием, вчерашней красногалстучной советской школьницы.

Он: Да что ты говоришь, ей-богу! У меня в повести два небольших абзаца были: описание расправы полицаев с местечковыми евреями. Так мне сказали, что я за эмиграцию в Израиль агитирую. Беспрекословно заставили вычеркнуть.

Я: Тем не менее пусть все идет как положено. Зарегистрируйте поступление рукописи, отдайте на внутреннюю рецензию. Словом, не хороните заведомо, на корню.

Это было обещано.

Однако месяц пошел за месяцем, изрядно за год, по-моему, перевалило, а рукопись неподвижно лежала в издательстве в столе. В нарушение существовавшего порядка. Ставить вопрос о какой-нибудь работе с ней представлялось приятелю-редактору делом безнадежным, и он, похоже, не решался запускать рукопись в предварявшую выход или невыход книги издательскую круговерть. Сказать о том Ане стеснялся тоже, и она изводилась в терпеливом, но стоившем, конечно, нервов ожидании: да? нет?

Не торопилась с ясным ответом – берут к печати, не берут – и редакция журнала «Маладосць», куда также был занесен экземпляр рукописи. Следуя установленному тогда указанию верхов литературным изданиям – представлять принимаемые документальные и мемуарные произведения тематики прошедшей войны на предварительную цензуру в институт истории партии, да и попросту перестраховываясь, редакция отдала рукопись туда. Из института поступила положительная рецензия, замечания были мелкие, касались отдельных формулировок. И все-таки слывший смелым, принципиальным главный редактор «Маладосцi» так и не отважился «Пісьмы маёй памяці» напечатать, хоть потом, когда книга вызвала широкий резонанс, не раз говорил Ане и мне, что сожалеет об этом.

Всякая неопределенность когда-нибудь заканчивается, изменилась и ситуация в издательстве. После того, как Аня не выдержала, настойчиво попросила не играть с ней в кошки-мышки, а дать, как полагается, ответ с изложением претензий к произведению, издательство передало, наконец, рукопись на требуемое заключение рецензенту. Разумеется, блюдя издательскую тайну, не назвав Ане имени того, от чьего мнения зависело (пусть на первом этапе) быть ли ее творению изданным.

И через какое-то время нам опять позвонил редактор-пессимист, наш приятель. Только радостный и несколько растерянный.

– Аня, сколько лет здесь работаю, а не помню такой рецензии.

Рецензентом, получившим на отзыв залежавшуюся рукопись, оказался прозаик и критик Евгений Лецко. Считавшийся литератором с обостренным белорусским национальным чувством, на языке недоброжелателей – белорусским националистом, он охарактеризовал прочитанное как потрясающий художественный документ о голгофе минского еврейства. Не помню всего на страницах рецензии сказанного – Аней она читалась-перечитывалась, но резюме было четкое: книгу следует издать обязательно, издательство совершит преступление, если откажется.

По речению, ставшему позднее распространенным, процесс пошел: включение в планы, редактирование, внесение исправлений по списку замечаний издательского главка. Рукопись на стадии редактирования запрашивалась и туда, тема заявленной в планах книги продолжала пугать чиновников руководящих инстанций. И наступил, в конце концов, день, когда одетые в черную обложку с выразительным фотоизображением «Пісьмы маёй памяці» поступили в продажу. И сметенные в магазинах с полок в два-три дня сделали автора, не боюсь этого слова, знаменитой в Минске и во всей Беларуси.

Правда, амплитуда оттенков у поднявшегося вокруг книги ажиотажа была широкой – от доброго до злобного чувства к автору. Никогда я Ане о том не рассказывал, не хотел расстраивать, но как-то в те дни дошло до меня, что муссируется некоторыми мерзавцами по поводу книги слушок, скажем так, «определенного свойства». Ехал я куда-то в поезде и встретил знакомого фотокорреспондента. Совершенно серьезно он спросил меня, правда ли, что за выпуск «Пісем маёй памяці» издательству уплачена некоей американской сионистской организацией солидная сумма. «О времена, о нравы!» – воскликнул некогда в древнем Риме Цицерон. Впору было воскликнуть то же про время, в которое происходил разговор.

…На весть об Аниной кончине с печалью откликнулось немало газет. В Беларуси, Германии, США. И в одном из некрологов наткнулся я на ранее не встречавшееся относительно нее определение: общественный деятель, что поначалу чуть озадачило. Такое определение привычно в отношении персон, нечто возглавляющих, постоянно, как модно теперь говорить, тусующихся на презентациях-демонстрациях, выступающих с политическими заявлениями. А здесь это было сказано про не занимавшую никаких постов, далекую от политических игр, по-домохозяйски внимательно следившую за развитием действия в мыльных телесериалах женщину, про мою жену, тревожившуюся при простуде взрослого сына, при не лучших школьных отметках внука, при долгом отсутствии звонка от кого-либо из подруг.

Но поразмыслил: есть основания для этого определения и – немалые. Говоря, в частности, о дружеских контактах, установившихся у Ани с рядом демократических организаций Германии, другая газета справедливо отметила, что «по наведению мостов между немецким и белорусским народами» она «на общественных началах сделала столько, сколько сделал какой-нибудь хорошо финансируемый фонд».

Начались эти контакты, эта дружба после опубликования «Пісем…» в несколько сокращенном виде в переводе на русский язык в журнале «Дружба народов». Огромный тираж – и число прочитавших повесть многократно умножилось. Редакция пересылала Ане пачки читательских откликов. Неисповедимым путем узнавая наш домашний адрес, иные читатели писали автору напрямую. Ну и, как говорится, в один прекрасный день к нам пришли трое туристов из Германии: знающий русский язык, тогда еще дипломник Кельнского университета Уве Гартеншлегер, учительница гимназии из города Тройсдорф Райнхильд Фишбах и служащий земельного правления евангелической церкви из Дортмунда Альф Зайппель. Кто-то в Москве порекомендовал им познакомиться с напечатанным в «Дружбе народов» повествованием о страстотерпии Минского гетто. Познакомились, и вот пришли к автору (естественно, тронутому, но и растерявшемуся) за разрешением перевести на немецкий и издать произведение в Германии.

Издательская система в Советском Союзе была многоэтапной, длительной, изматывающей автора. Не знавшие другой, мы поражены были быстротой, с какой книга вышла по-немецки. Буквально через считанные месяцы после разговора об этом в Минске нас вдвоем пригласили в Германию в связи с ее выходом. Уве книгу перевел, Райнхильд написала предисловие, Альф взял на себя заботы по изданию. Все трое навсегда стали нашими друзьями.

Та первая поездка в Германию, состоявшаяся в мае 1991-го, положила начало дальнейшим. Приглашали общественные организации, региональные советы евангелической церкви, учебные заведения, библиотеки… Нам довелось побывать в Берлине, Кельне, Бонне, Дортмунде, Франкфурте-на-Майне, Гамбурге, Бремене, Ганновере, Нинбурге, Мюнстере, Тройсдорфе, Ахене, Дюссельдорфе, на острове Балтрум, в городках и деревнях, названий которых уже и не помню. Анна Краснопёрко приобрела в Германии известность. «Пісьмы маёй памяці» были переизданы здесь во второй, третий, четвертый раз. Стало правилом, что группами и в одиночку приезжающие в Минск немцы через координаторов их пребывания в Беларуси или лично договариваются о встрече с ней, о ее выступлении перед ними, часто о возможности побывать у нас дома. То студенты – будущие политологи, практикующиеся в белорусских архивах. То активисты помощи Беларуси в чернобыльской беде. То «альтернативники» – юноши, которые предпочли службе в армии альтернативную трудовую миссию: работу по уходу за тяжелобольными в минских больницах. То старики – бывшие солдаты вермахта, надумавшие увидеть места, из которых некогда молодыми запросто могли не вернуться домой. Сколько таких встреч и бесед состоялось! Сносно ли, неважно ли было со здоровьем, отказываться от них она себе не позволяла. Считала долгом перед памятью замученных в гетто рассказывать о страшном, что знала не понаслышке.

После ее смерти я получил из Германии много писем с выражением соболезнования. Писатель Пауль Коль написал: «Я был очень опечален, узнав от господина Шлоотца, что ваша жена умерла. Слово „умерла“ по отношению к ней непроизносимо. Для меня Анна Краснопёрко – живое воспоминание. Я хорошо помню, как в 1988, 1989, 1990 и 1991-м годах водил туристские группы по Минску, и Анна незабываемо описывала нам, что собой представляло Минское гетто и что выпало пережить самой. Я зримо вспоминаю еще, как Анна выступала здесь, в Берлине, рассказывала переполненному залу то, чего никто не знал. И еще, как горячо возражала тем из публики, кто был не согласен с поведанным в прочитанной мной главе из писавшегося романа „Добрый привет из Минска“. За то, что начал писать этот роман, я благодарен также и Анне. Насколько зримо после ее рассказов виделось гетто, что я услышанное записывал. И выстраивалась глава за главой о немецкой оккупации Минска и о лагере уничтожения Малый Тростенец…»

Конечно же, и она была благодарна судьбе за обретение множества друзей в Германии. За появление посвященного ей стенда в Музее Второй мировой войны «Берлин-Карлсхорст», рассказывающего о пройденном гитлеровским рейхом пути от притязания на мировое господство до тяжелейшей катастрофы. За вершинные в жизни часы – Анна выступила перед журналистскими телекамерами и диктофонами, когда в Мюнстере была удостоена чести поставить свою подпись в книге почетных гостей этого города, Золотой книге, в которой до нее еще как представители Советского Союза расписывались Михаил Горбачев и Эдуард Шеварднадзе. За наше путешествие по Израилю в составе группы, сформированной социал-демократической партией Германии. За четыре дня в Париже, подаренные нам берлинским Свободным университетом. Могу назвать еще и еще проявлявшиеся со стороны обретенных друзей знаки сердечного к ней отношения.

А уже когда оставалось ей жить несколько недель, я пришел к ней в больницу с письмом от ставшего нам очень близким человеком – профессора Иоханнеса Шлоотца, берлинского политолога. От имени созданной им Рабочей группы белорусско-немецких встреч он сообщил о намерении учредить для молодых историков и политологов, занимающихся тематикой Второй мировой войны, премию имени Анны Краснопёрко. Просил дать на это согласие.

Аня разволновалась, заплакала, несколько раз произнесла:

– Это венец жизни!

…Она смотрит на меня с фотографий на стенах, на стеллажах, под стеклом письменного стола. В ящиках стола, в книжных шкафах так, как они разложены были ею, лежат разноязычные журналы, другие издания с фрагментами из «Пісем маёй памяці», рассказами и газетными очерками, написанными ею, с публикациями о ней. Словом, все в квартире, как было при ней.

Но нет – все иначе! Пусто, неуютно, холодно мне в моем жилище!

Однажды вспомнилось: мальчишкой до войны читал принесенную родителями книжечку с поэмой и стихами Семена Кирсанова, написанными поэтом в потрясении после смерти жены. Очень они, как теперь понимаю, были тогда «пошедшими» у читателей. В библиотеке поднял том Кирсанова, нашел то давнее – насколько же оно про меня!

Анна Давыдовна Краснопёрко – моя мать. Владимир Львович Мехов (Нехамкин), автор очерка «Скорбь», посвященного матери, – отец. Обоих уже нет на свете.

Отец писал «Скорбь» по свежим следам, кровью сердца, и, наверное, все основные моменты, связанные с жизнью матери, рассказал. Но, кроме основных, есть и такие, которые сегодня требуют отдельных разъяснений.

Приведу пример. В 2020 году «Письма моей памяти» вышли во Франции. На французский их переводила белорусская парижанка Елена Лопатнева. Человек удивительно добросовестный, она во время работы постоянно забрасывала меня по электронной почте уточняющими вопросами. Что такое упоминаемая в повести «фабрика-кухня на Свердлова»? «Газоубежище» – это то же самое, что бомбоубежище или не совсем? Как вышло, что руководство БССР в июне 1941-го успело эвакуироваться, а столько народу – нет? Иногда я, грешным делом, пожимал плечами: ну что же она спрашивает о вещах, которые всем известны. А потом думал: нет. Не всем. Это тебе уже за шестьдесят, ты что-то успел застать в детстве, что-то услышать от старших. А здесь другое поколение. То, что для тебя – вещи сами собой разумеющиеся, для нынешних – ветхая непонятная старина, представимая лишь теоретически…

Кроме того, есть вопросы, скажем так, личные, их часто слышишь именно от молодых читателей. А почему ваша мать не уехала в Израиль? А книга действительно с самого начала писалась на белорусском? А почему то?.. А почему это?..

Словом, есть множество деталей эпохи и частной жизни нашей семьи, заслуживающих отдельного разговора. Что ж – пойдем по порядку и начнем с первых страниц.

В самом начале повести юная Аня Краснопёрко и ее маленькая сестра Инна провожают на фронт отца – моего деда. Он уходит в военкомат сам, не дожидаясь повестки.

Деда звали Давид Маркович Краснопёрко. Из-за давней ошибки писаря в документах он значился «Краснопюрко». (Уточню, что и мать – то ли из-за такой же писарской ошибки, то ли по принципу «так сложилось» – всегда писалась и произносилась как «Анна Давыдовна», а не «Анна Давидовна».) Начавшаяся война была в жизни деда уже четвертой. А то и пятой – тут как считать.

Год его рождения – 1898. Помню, он рассказывал мне, мальчишке, как в Первую мировую служил на Румынском фронте в саперном батальоне (даже напел строевую песню). Дальше – Гражданская. Дед – у красных (а к кому еще в ту бешеную пору мог податься еврейский парень с солдатским опытом, если прочие – сплошь погромщики?). Когда все закончилось, поступил на рабфак, потом в институт. Стал химиком. Работал перед войной на минском заводе «Большевик», пропадал в своей лаборатории целыми днями.

Но дипломированный химик – это по тем временам и весьма дефицитная воинская специальность! После Первой мировой все были уверены, что в грядущих войнах боевые отравляющие газы вновь будут применены (потому, в частности, и строились в 1920—1930-е годы в советских городах те самые газоубежища – герметичные укрытия для населения с фильтрами для очистки воздуха; дед в Минске их тоже готовил). В армии же в каждом полку по штату полагался начхим, химвзвод, командир химвзвода – в общем, химспециалисты. В итоге деда, человека зрелого, семейного, абсолютно мирного, не просто без конца забирали на сборы – его призывали каждый раз, как только трубила в советской стране военная труба.

До Халхин-Гола он не доехал, зато на «освободительный поход» в Западную Белоруссию угодил. Следом – Финская, которую оттянул по полной. И в июне 1941-го пошел в военкомат сам, хотя было ему, на минутку, уже 43 года! Но знал, что все равно вызовут. К тому же не забывайте психологию того поколения. Война пришла – значит, мужчине надо становиться в строй. Мой дед по другой, отцовской, линии тоже ушел на фронт добровольцем и – погиб.

Однако до химоружия на Второй мировой дело как-то не дошло, так что старшего лейтенанта Краснопёрко по ходу службы постоянно переназначали на всякие «не химические» должности. Последняя, согласно выставленным на сайте «Подвиг народа» наградным документам 1945 года, – помкомандира разведроты. Почему попал в разведроту – не знаю. Ему было уже под пятьдесят, очкастый, особой физической силой не отличался. Может потому, что знал немецкий? В общем, сказать не могу: сам дед, подобно многим фронтовикам, войну вспоминать не любил.

В 1944-м со своей частью он освобождал Минск. Естественно, кинулся искать семью. На Комсомольской жили друзья-белорусы, они деду сказали, что, по слухам, его жена и дочери погибли, даже рассказали, как именно: повешены за попытку уйти к партизанам. Понятно, в каком состоянии дед отправился воевать дальше. Дошел до Кенигсберга, участвовал в его штурме и закончил службу, судя по опубликованным сегодня данным Министерства обороны, 09.10.1945. Демобилизовавшись, вернулся в родной город, первым делом пошел к тем же друзьям и услышал: Давид, мы перед тобой виноваты – твои живы. Бабушка тогда работала во 2-й больнице, при больнице и жили – в подвале им выгородили комнатку. Мать всегда помнила, как в один замечательный день издалека увидела среди уличных развалин спешащего к ним отца в форме…

Он работал в Комитете госконтроля. Во время борьбы с космополитизмом был уволен, после чего пошел на радиозавод (позже ставший ПО «Горизонт») – сначала мастером цеха, потом до самой пенсии возглавлял химлабораторию. Трудно сказать, каким дед был в молодости, у меня в памяти – лысый старик в очках, вечно с очередной книжкой, с неизменной сигаретой в уголке рта, педантичный, немногословный, погруженный в свои мысли.

Ибо на пенсии дед, наконец, занялся тем, о чем, видимо, мечтал всю жизнь, – языками.

О, эти языки! Сколько он их знал на самом деле – сказать не могу. Славянские – это понятно. Само собой идиш и, полагаю, немножко иврит (по крайней мере, журнал «Советиш Геймланд» дед выписывал). Раз идиш – значит, и немецкий (поскольку схожи). О прочих европейских тоже имел представление – помню, например, как дед читал книгу на румынском. Но ведь были языки и совсем диковинные! Суахили… бирманский… амхарский… санскрит… еще чего-то в том же роде… У меня до сих пор стоят на полке оставшиеся от деда словари – он их заказывал по почте в Москве в специализированных издательствах. Мне-то не нужны, однако выбрасывать рука не поднимается.

И только не спрашивайте, зачем ему это было нужно! Естественно, на суахили или на бирманском поболтать деду в Минске было не с кем. Думаю, просто нравилось осваивать новые знания, сличать слова, находить общие корни, разбирать непривычные литеры. Кто-то на пенсии с удочкой целыми днями сидит, а тут…

В общем, вот такой был человек. Тихий. Сосредоточенный. Возможно, даже не от мира сего. Но учтите – четыре войны (или пять?) он на своем веку отпахал. И в июне 1941-го сказал своим девочкам: «Вот вам, дочушки, ключ от квартиры, а я – на фронт».

Из книги: «Где теперь мама? Две недели назад она поехала в командировку». И еще через четыре главки: «Это чудо! Мама пришла. Увидела нас на улице возле бывшего дома. Она шла из Волковыска с раненой ногой! Невероятно!»

«Мама» – это моя бабушка, Рахиль Ароновна Краснопёрко. Дальше про нее говорить мне придется очень много и подробно.

Я по привычке буду постоянно употреблять слово «бабушка» с тем же шлейфом ассоциаций, что у каждого из нас, – пожилая, добрая, ласковая, уютная… Но будем помнить: в 1941 году «бабушке» было 39 лет. Нестарая еще женщина. Как уже сказано не раз – врач-невропатолог. Причем явно высокой квалификации – вела научные исследования в белорусском ГИФОНе (тогдашний Государственный институт физиотерапии, ортопедии и неврологии), писала диссертацию, в 1930-е стажировалась в Москве у великого Бурденко. В 1940-м ее перевели в Минский облздравотдел и перед самой войной командировали в недавно присоединенную Западную Белоруссию, где развертывалась новая система здравоохранения.

Люди, помнившие Рахиль Ароновну по войне, вообще по работе, в один голос говорили: это была «железная женщина». «Человеком удивительной воли и энергии» назвал ее в своих партизанских мемуарах «Когда опасность рядом» Сергей Иванович Мальцев, в войну – командир одного из отрядов 12-й бригады. И вдобавок она была врачом – снова и снова данное обстоятельство подчеркиваю. По сути, я пишу эти строки только потому, что бабушка умела лечить людей. Тезис нуждается в пояснении. Что ж, попробую…

Книга матери заканчивается на том, что юная Аня, Рахиль Ароновна и маленькая Инна решают бежать из гетто – благо, какой-то «человек в гимнастерке» сказал, что может вывести их к партизанам. Шанс на спасение! «Мы идем к своим».

Только дальше события развивались вот как.

…Они сорвали геттовские желтые «латы»-нашивки, дождались, когда полицай-охранник отойдет подальше, проползли под проволокой. Озираясь, боясь нарваться на патруль, пошли по указанному адресу – благо было недалеко. Дошли. И оказалось: человек, пообещавший помочь, мертвецки пьян. Пьян настолько, что лишь мычит с кровати что-то невнятное, отмахивается, никого никуда вести не собирается, поскольку просто не может.

И стало ясно: все сорвалось.

Но жена этого пьяного вдруг сказала: «Подождите во дворе». Через пару минут вышла на крыльцо сама – в пальто, в платке. Пояснила: идем на вокзал. Я впереди, вы на расстоянии сзади. Друг друга мы не знаем. Ко мне не подходить, тем более – не заговаривать. На вокзале сядем на поезд. Я пройду в вагон, а вы тихо стойте в тамбуре. Когда будет Руденск – я выйду, вы за мной.

Даже не знаю – был это еще день или уже вечер, ночь, однако время по-зимнему сумрачное и холодное. В любом случае других вариантов не оставалось – не в гетто же возвращаться! Пошли, натянув по-деревенски платки по самые брови. На вокзале сели на какой-то поезд. Женщина прошла в вагон. Мать украдкой глянула вслед – и ей стало не по себе: вагон был забит немцами. Часть – в черной форме (эсэсовской?). По счастью, у немцев полным ходом шла своя гулянка – пили, хохотали, галдели, пели (мать запомнила «Лили Марлен»). Что оставалось? Отвернуться к стенке тамбура и, не поднимая глаз, жаться к ней. По дороге какой-то совершенно пьяный немец в тамбур вышел – может, чтобы подышать, охладиться. Но лишь скользнул мутным взглядом, постоял, покачиваясь – и вернулся к своим.

Наконец Руденск. Женщина сошла. Рахиль Ароновна с дочерьми – следом. Женщина махнула рукой: «Идите в ту сторону, ищите деревню Русаковичи, она партизанская».

Пошли искать Русаковичи.

В автобиографии матери сказано: «С декабря 1942 г. по март 1943 г. находилась в распоряжении 12-й партизанской кавалерийской бригады им. Сталина в партизанской зоне в деревне Зененполье Червеньского района».

Все, в целом, верно, только существенны подробности. Первое: зона – да, была партизанская. В том смысле, что контролировалась партизанами. Однако партизанами не только 12-й бригады (тогда – отряда имени Сталина), но и других отрядов и бригад. Второе: в Зененполье попали не сразу.

Этот период мать никогда не хотела вспоминать, а если вспоминала, то глухо, изредка, какие-то конкретные эпизоды к слову. Поэтому точной цепочки событий я не восстановлю, элементарно не знаю. Но суть проста. Теперь матери, бабушке и Инне предстояли скитания по лесам и вёскам[46] – период не менее страшный, чем минский. Мало было вырваться из-за колючей проволоки гетто. Дальше-то что? Беглая еврейка с двумя дочками никому не нужна.

И дело не в том, что здешний деревенский народ такой уж – ах! – плохой. Народ – это конкретные люди, кто-то плохой, кто-то хороший. Только взгляните на ситуацию глазами местных. Жизнь и без того голодная, а тут стучатся в окно и просят о помощи три… Кто? Человека? Нет! Три лишних рта. Евреи? Еще хуже! Их прими, а завтра кто-то стукнет немцам или полицаям – просто за вознаграждение, за какой-нибудь стакан соли! Те приедут, расстреляют и самих незваных гостей, и всю семью «укрывателей», и соседей за то, что знали да молчали. Мать вспоминала: еврейство свое они таили, деревенским говорили, что сами из России, из Великих Лук, что их в Германию угоняли, а по пути из эшелона сбежали. Кто-то верил, кто-то нет, кто-то делал вид, что верит.

Конечно, главная надежда была на партизан. Но и с ними все обстояло, мягко говоря, непросто. Каждый раз, когда в той или иной деревне появлялся тот или иной отряд, мать и Рахиль Ароновна чуть ли не на коленях умоляли, чтобы приняли. Естественно, тут уж о себе рассказывали все открыто. И каждый раз получали отказ. Разговоры начинались беспощадные. Как вы вообще сумели из вашего еврейского гетто выбраться? А может, вас немцы специально заслали? Каждому ведь известно – евреи по округе ходят и колодцы травят! Но даже если и без таких разговоров… Зачем партизанскому командиру в отряде городская тетка с двумя девчонками? Это ж балласт – слово, которое мать помнила до конца дней. Причем не срабатывали даже доводы, что бабушка – врач. Ну, врач… Все равно – вы балласт, балласт, неужели не понятно!

Раз какой-то отряд все же присоединил Краснопёрок к нескольким таким же скитавшимся по лесам сбежавшим женщинам-еврейкам с детьми. Сказали: вас поведут к линии фронта, чтобы переправить на советскую территорию. То есть, если сегодняшними глазами, – прямо сюжет из фильма «Праведник», где в основе подлинная история спасения большой группы беглецов из гетто партизаном Николаем Киселевым. Но, увы, тут во главе группы оказался совсем не праведник Киселев. После долгого мучительного перехода (по зимним лесам женщины шли без теплой одежды, в расползающейся обуви) ведший их парень с винтовкой у какой-то деревни велел остановиться и ждать. Сам ушел вперед. Донеслось несколько выстрелов. Парень вернулся, сказал, что впереди полицаи, надо разбегаться. Так не так – поди проверь! Разбежались. И парень куда-то делся. Только много позже, при обстоятельствах, требующих отдельного разъяснения, мать случайно узнала, что ему просто неохота была тащиться невесть куда по морозу с непонятным бабьем. Так что дошел до родной деревни, придумал, как от спутниц хитро избавиться – и отправился спать в родительскую хату.

А для матери, Инны и Рахили Ароновны скитания продолжились.

Как они выживали в те дни – мать потом и сама толком не могла рассказать. Как-то выживали. Часто ночевали в стогах сена, бабушка ложилась на дочерей, согревала своим телом и дыханием. Иногда везло… Мир все-таки не без добрых людей. Кто-то пустит на ночь в хату. Еще кто-то сжалится и покормит. Могу предположить, что порой выручали бабушкины врачебные знания. Жизнь есть жизнь, люди и в войну болеют, приключаются несчастные случаи, женщины беременеют, рожают. Немцы что ли белорусских крестьян лечить будут? А тут настоящая врачиха – человек полезный.

И опять же – всякое бывало. Раз одна баба принесла вареную курицу: «Гэта вам!» Курица! Людям, которые забыли, что такая еда вообще бывает! Естественно, через пару минут и косточек не осталось. Наутро баба прибегает снова. «Людцы мае, вы як – жывыя? I здаровыя? А то ж я грэх на душу ўзяла: у мяне куры дохнуць сталi, i я ўсё думала, цi можна iх есцi? Вырашыла адну дохлую вам згатаваць. А вы ў парадку… Ой, добра ж як, ой, добра…»

Мать вспоминала, что беспокоилась эта женщина совершенно искренне.

Здесь произошла история совсем страшная. Я название этой деревни не привожу полностью, потому что мать его, спустя годы, точно не помнила (память словно отторгла). Хатынцы?.. Хатунки?.. Как-то так.

Не приведу полностью и фамилию главного персонажа – назову просто Ю. Фамилию мать, естественно, никогда не могла забыть и мне называла. Однако сама же не считала нужным обнародовать – по причине, которая будет ясна ниже.

Итак, в этой деревне располагалась застава одной из партизанских бригад. Замечу, что, по воспоминаниям матери, чем глубже в партизанской зоне находилась очередная вёска, тем более открыто местные говорили о связях с партизанами. Вот и сейчас беглянкам было прямым текстом сказано: «Хадзiце ў Х.! Можа там прымуць!»

И они пошли в Х. И поначалу показалось, что судьба, наконец, улыбнулась. Их приютил очень хороший старик, дядька Александр: отнесся сочувственно, накормил, уложил спать в бане. Партизаны с заставы тоже вполне доброжелательно сказали, что пошлют донесение командиру: мол, пришла женщина-еврейка, по ее словам – доктор…

А ночью приехал на подводе этот самый командир отряда Ю. – большой, толстый, красномордый и совершенно пьяный. Вывел мать, бабушку и Инну, поставил у амбара. Заорал: «Евреи, говорите? Так я щас проверю, какие вы, евреи, храбрые!» И начал стрелять из пистолета поверх голов.

Мать закричала: «Не смейте! У меня папа в Красной армии!» А дальше – не из героизма какого-то, просто от ужаса и отчаяния – подбежала к Ю. и растопыренными ладонями пихнула его со всей силы в живот. Невысокая, худенькая, измученная девчушка-подросток – здоровенного мужика. Однако, видимо, это было так неожиданно, что Ю. упал, выронив пистолет. Мать опрометью кинулась в огород, бабушка с Инной следом. Вдогонку прозвучал выстрел, другой – мимо. Как потом выяснилось, прибежавшие на крики и звуки пальбы партизаны своего командира как-то успокоили. Еще через какое-то время он уехал.

…Вы уже прочитали «Письма моей памяти». Можете прикинуть, сколько раз мать должна была погибнуть от гитлеровской пули. Теперь добавьте еще и этот расстрел – партизанский.

Но жизнь порой выстраивает такие сюжеты, что… Примерно через год Рахиль Ароновна уже возглавляла санмедслужбу 12-й бригады. Слава о замечательной докторше ходила по всей округе. И вот однажды командование попросило ее срочно подъехать в соседнюю бригаду – там раненому требовалась операция, а своего врача у них не имелось. Добавили: из их лагеря уже и подводу прислали. Бабушка, конечно, поехала. По дороге партизан-возчик, несколько раз внимательно глянув на нее, спросил:

– А это не вы с дочками в Х. были?

– Я.

– Так это вас наш Ю. стрельнуть хотел? Я его тогда в Х. привез, он еще спьяну приказывал, чтобы я тоже стрелял. Но я отвертелся, а Ю. от того совсем завелся…

Потом добавил:

– Это ему наш комбриг приказал вас кончить.

Помолчали. Бабушка спросила:

– Ну и где Ю. сейчас?

Возчик махнул рукой:

– Да погиб… На засаду немецкую нарвался.

Собственно, потому мать и не хотела обнародования фамилии. Человек пал в бою, чего уж…

Фамилию комбрига, велевшего их расстрелять, мать и бабушка, естественно, тоже знали. Почему он отдал этот приказ? Не знаю. Допускаю, что не из какого-то голого антисемитизма, мог и из соображений, так сказать, практических: непонятные чужие люди появились в расположении бригады, возиться с ними, выяснять кто, как, с какой целью – долго и муторно. Проще шлепнуть! Добавлю: поскольку санмедслужба 12-й бригады постоянно выручала соседние бригады и отряды, бабушка потом запросто могла с этим комбригом пересекаться. Знал ли он, кто она? Не знал? А если и знал – то что? Война… Лес… Партизаны… Как сейчас говорится – ничего личного. Воюем дальше.

И все же черная полоса однажды сменяется белой. При этом никогда не знаешь, от чего зависит твоя судьба.

Пока с Краснопёрко-старшей и с ее дочерьми происходили все описываемые события, где-то в стороне (извините, уж не буду углубляться в подробности топографии) из тисков немецкой блокады с тяжелыми боями прорывалась бригада Алексея Флегонтова «За Родину». Дальнейшие обстоятельства потребовали ее разделения на несколько самостоятельных боевых единиц. Одной из них стал отряд (пока лишь отряд!) имени Сталина, командование над которым принял молодой, отчаянный Владимир Тихомиров, бывший лейтенант-танкист. Тихомировцы действовали дерзко и лихо, постоянно перемещаясь, громя то один вражеский гарнизон, то другой. Понятно, несли и потери. В частности, в бою под Осиповичами погиб отрядный доктор Петр Дударев, бежавший из плена военврач. В санчасти остались без медицинского наблюдения раненые и обмороженные.

О дальнейшем пишет в очерке мой отец. Тихомиров, узнав, что где-то в районе Зененполья бродит врачиха-еврейка с дочерьми, послал конного разведчика с заданием: отыскать и доставить в отряд. Разведчик задание выполнил. Мать до конца дней помнила, как звали этого веселого, похожего на цыгана парня – Жора Рябцев. А Владимира Андреевича Тихомирова всегда называла своим спасителем, его портрет у нас дома висел на видном месте.

…Сказать об этом человеке несколько слов просто необходимо. Среди партизан, как вы поняли, люди попадались разные, и хорошие, и плохие. Но Тихомиров для матери всегда оставался фигурой не просто светлой, а почти что культовой. Нет, она его не идеализировала – однако ко всем минусам относилась с прощающим пониманием. Впрочем, как, наверное, и прочие партизаны-тихомировцы.

Даты жизни Тихомирова – 1921–1976. Россиянин, деревенский, из-под Мурома. Как понимаю – типаж стихийного самородка, без особого образования, но со здравым народным умом, со множеством раскрывшихся и нераскрывшихся талантов. Абсолютно русский человек – во всех своих проявлениях, добрых и не очень. Все в нем было. Какая-то невероятная, неимоверная, фантастическая отвага. Лихая воинская умелость. Вдруг проявляющаяся душевность, любовь к Есенину, многие стихи которого знал наизусть. При этом необузданность, своенравие, резкость решений. Склонность к пресловутой «русской болезни», начавшаяся после войны и помешавшая жизненной карьере…

Конечно, ангелом Тихомиров не был. Мать, например, всегда помнила, как он с бешеными глазами лично, из пистолета в затылок, перед строем показательно приводил в исполнение скорые приговоры тем, кто струсил или тяжело провинился. Но, видимо, эти моменты, другие подобные эпизоды молодости Тихомиров потом до конца дней мучительно переживал. В 1970-е они с матерью регулярно перезванивались – поздравляли друг друга с праздниками, обсуждали всякие события. Каждый раз беседы затягивались. После одного такого разговора мать повторила сказанные ей Тихомировым слова: «Анечка! Почему никто не хочет понять – мне же было 22 года! Мальчишка! И мозги такие же. А под началом люди. И надо воевать, при этом каждого из вас обуть, одеть, накормить и обеспечить конский припас!» Диковинное выражение «конский припас» мне особо запало в память.

Отмечу еще один момент, в данной книге принципиальный. Мать подчеркивала – в тихомировской бригаде не было антисемитизма. То есть, может, у кого-то и был. Но мать не сталкивалась. Конечно – она была дочкой всеми почитаемой «докторши Ароновны». Конечно – тянула лямку абсолютно честно, наравне с другими, люди это видели. Но ведь те женщины-еврейки, с которыми мать, бабушка и Инна тогда были вынуждены отправиться в кем-то придуманный тяжелейший, дурацкий и лживый «марш к линии фронта», тоже в итоге оказались в тихомировской бригаде! Командир их принял – откинув доводы «нужны – не нужны», просто потому, что люди были в беде. И кстати, выяснилось, что никакой это не балласт! Что всем нашлось место! Кто-то встал в строй, кого-то определили на кухню, кого-то в хозвзвод, одна из женщин стала машинисткой в штабе – но остались живы, сберегли детей.

В партизанской войне все зависит от конкретного командира. Тихомиров был хорошим командиром и хорошим человеком. Повторяю – не святым (а кто из нас святой?). Но хорошим. Добавлю, что комиссаром бригады был умный и доброжелательный Иосиф Андреевич Теплинский, о котором мать тоже всегда говорила с огромным уважением и симпатией.

В партизанах

Отряд имени Сталина со временем вырос в 12-ю кавалерийскую партизанскую бригаду имени Сталина. Владимир Андреевич Тихомиров в 1944-м стал Героем Советского Союза. Бригада (три отряда, численный состав к моменту освобождения Беларуси – 579 человек) действовала в Минской и Могилевской областях. Доктор Краснопёрко в ней очень скоро превратилась в человека особо авторитетного.

Но ведь и понятно почему! Молодой белорусский историк О. Лашицкий недавно переслал мне найденные в архиве документы – отчет о проделанной работе начальника санмедслужбы 12-й бригады Р. Краснопёрко для Центрального штаба партизанского движения (от 11.8.1944 г.), а также текст ее выступления на Минском съезде врачей-партизан (проходил 12–14 мая 1945 г.). Кое-что процитирую.

«За период 1943 г. и январь – июль 1944 г. по 12-й кав. бригаде им. Сталина (прошли лечение. – Авт.): раненых – 69; больных – 208; количество продел. хирург. операций – 13; обслужено раненых и больных из других бригад – 386; вернулось в строй из числа раненых по 12 п/б – 55; отправлены в советский тыл инвалиды после ранений и тяжелораненые – 12; смертных случаев среди раненых – 2 (оба раза это были бойцы с ранениями в живот, доставленные в госпиталь уже с перитонитом. – Авт.); среди больных – нет; обслужено мирного населения – 578».

Надо понимать, что стоит за этими цифрами. Бригадный «лесной госпиталь» доктора Краснопёрко – это или землянки, или укрытые лапником палатки. Операционные – такие же землянки или палатки. Все медоборудование – пяток зажимов-пеанов, два пинцета и скальпель. Анестезия при операциях – самогон. Лекарства? Редко и немного что-то удавалось получить с Большой земли, что-то добывалось любыми путями, в дело шли травы, самопальные средства (мать, например, вспоминала, что заболевших чесоткой лечили каким-то раствором железнодорожного креозота). Если кровоток из раны не стихал, ее заливали расплавленным пчелиным воском. Главной восстановительной физиопроцедурой являлось прогревание торфяными аппликациями (своего рода ноу-хау Рахили Ароновны, кстати, оказавшееся вполне эффективным). Из выступления начальника санмедслужбы 12-й бригады на съезде врачей-партизан: «Тяжелые условия работы, постоянное окружение врагами, отсутствие инструментария и медикаментов, оторванность от научного мира, положение, когда ты должен быть универсалом, а, главное, стремление спасти жизнь каждому раненому командиру и бойцу и поскорее вернуть его в строй заставляло идти на необыкновенные с точки зрения науки приемы». И дальше – конкретные примеры этих самых приемов.

Ну а дочери? Маленькая Инна в конце концов оказалась в крестьянской семье в одной из контролируемых бригадой деревень (но про это еще поговорим). Мать же стала санитаркой бригадной санчасти.

В партизанах она пробыла с марта 1943-го по май 1944-го – больше года. Немалый срок! В эту книгу включены партизанские новеллы из сборника Анны Краснопёрко «Сузор’е» (Мн., «Мастацкая лiтаратура», 1976) в переводе на русский язык. Фантазий там нет – за каждым рассказом стоит или личное воспоминание матери, или эпизод из жизни ее тогдашних подруг, товарищей.

В характеристике-представлении к медали «Партизану Великой Отечественной войны» II степени руководство бригады отмечало участие тов. Краснопёрко А. Д. в боевых операциях. Сама Анна Давыдовна, что называется, лишнего себе не приписывала. Процитирую несколько фрагментов ее интервью минской газете «Семья» (1993 год).

«…Кто я была тогда? Семнадцатилетняя девчонка. Мать научила меня делать уколы, перевязки, компрессы. Комбриг Тихомиров усадил в седло, обучил джигитовке. Жили в землянках, спали на нарах. Боролись за жизнь раненых. Боролись с эпидемиями – сыпным тифом, трихиниллезом. Если надо – чистили картошку. Стояли на посту, охраняли бригаду. Окровавленные бинты стирали пеплом – мыло было, как золото. Если приводили пленного или брали „языка“, я, несмотря на свой минимум немецкого, становилась переводчицей. Для раненых и больных была „говорящей библиотекой“, пересказывала сюжеты книг. Сама писала стихи, сложила песню о бригаде – ее пели на мотив „Каховки“».

«…Истерзанные в Минском гетто, мы оказались здесь, в лесу, НА СВОБОДЕ. Среди своих. Главный человек в бригаде, Владимир Тихомиров, безмерно уважал мою маму. Я нашла в бригаде много друзей. Это и медсестры, и бойцы, мои подруги Валя Прокопович, Ольга Савицкая, Елена Мальцева (Гурецкая), Галя Гилицкая, Вера Борисевич, Мария Алисимчик, Женя Вишнева, те раненые, которые лежали в нашем госпитале. Со многими мы перезваниваемся до сих пор».

«…Когда меня спрашивают, какой самый важный период в моей жизни, я отвечаю: партизанский».

Национальный вопрос

В отцовском очерке подробно рассказано, как мать после партизанских лесов оказалась в мае 1944-го на Большой земле в Москве, как после освобождения Беларуси вернулась в Минск и поступила в университет, как они познакомились… Повторяться смысла нет, лучше расскажу о моментах, отцом опущенных, но характерных для того послевоенного времени.

Мать вспоминала: и в Москве, и в Минске несколько раз всякие серьезные люди, по-доброму относившиеся к веселой юной девушке с партизанской медалью на груди, говорили: «Анечка, хочешь, мы в документах запишем тебя белоруской? И паспорт такой же получишь. Честное слово, легче жить будет!»

И ведь впрямь – знаю ряд случаев, когда евреи в силу разных обстоятельств тогда оказывались записаны совсем не евреями. А у Анечки ко всему и наружность была вполне славянская, и фамилия звучала нейтрально. Отчество? Да ладно! Сплошь и рядом среди самых природных белорусов встречаются «Давыдовичи», «Наумовичи», «Моисеевичи». Белорусский же язык у матери вообще был, по сути, таким же родным, как и русский…

Она отказывалась. Не из-за какой-то проникнутости национальным духом. Тут, скорее, другое. Родители росли в советской стране советскими людьми, абсолютными интернационалистами в лучшем смысле этого слова. Помню, в детстве мать устроила мне выволочку за то, что про кого-то из приятелей сказал «хохол»: «Как ты смеешь пренебрежительно называть украинцев!» Но интернационализм – он же для всех интернационализм? Тогда почему надо стыдиться своего происхождения, кривить душой?

Из этого врожденного интернационализма произрастало многое. Характерно: несмотря на все пережитое в войну, у матери не было ненависти к немцам. Нацизм – одно, конкретные люди – другое. Разве Отто Шмидт, который уберег от расстрела их рабочую колонну и тем самым спас ее, юную Аню, не был немцем?

Думаю, от того же интернационализма шло и столь уважительное отношение у отца и матери к белорусскому языку. Тут, правда, еще и своя, местная особенность. Они родились в конце 1920-х, росли в 1930-е. Это период, когда в Беларуси проводилась так называемая коренизация, проще говоря – белорусизация. Несомненно, она была «политикой сверху». Но ведь охотно принималась и «снизу»! Я спрашивал отца, на каком языке в 1930-е говорила минская улица? Он пожимал плечами: конечно, на трасянцы! Полурусский, полубелорусский. Вспоминал: мальчишкой, выскакивая во двор, тут же машинально переходил на трасянку, потому что это была речь друзей-пацанов – русских, белорусов, поляков. Правильная русская речь в городе широко зазвучала потом, уже после войны, а тогда она была, скорее, особенностью людей, приехавших из России. Местные же изъяснялись по-местному. И, предположу, поэтому ими, этими местными, опять же вне зависимости от национальности, белорусская культура – газеты, литература, театры – воспринималась легко, ведь элементарно была привычнее. Моего отца его родители перед войной отдали именно в белорусскую школу без всякой задней мысли – просто эта школа считалась одной из лучших в городе, а к мове ребенок был привычен, хоть и еврей. В итоге отец на белорусском учился, на нем же читал Янку Мавра или Михася Лынькова. Уже потом, в войну, в эвакуации в Казани взял как-то в библиотеке «Овода» Войнич и с удивлением обнаружил, что это тот же «Авадзень», давным-давно читанный в Минске по-белорусски.

Никогда на сей счет не расспрашивал мать, но, думаю, она могла бы рассказать нечто подобное.

А потом отец с матерью выросли, стали журналистами, работали в белорусскоязычной прессе, по-белорусски писали, если надо – сходу переходили на белорусский при разговоре. У мовы имелась, так сказать, своя ниша. Дома и где угодно говорили по-русски. Но белорусский был языком для творчества. Так что вопрос, на каком языке писать свою книгу, для матери даже не стоял. Естественно, на белорусском!

Новая реальность

Еще о новых временах.

Родители говорили, что до войны практически не сталкивались с антисемитизмом. Нет, он, конечно, имел место и не случайно вновь моментально возник после нападения немцев – но как-то таился. Однако после войны ситуация ощутимо поменялась.

Не скажу, что нашей семье «новая реальность» сломала судьбу. Выражусь иначе: она на их судьбы повлияла.

Как уже говорил, где-то году в 1947-м или в 1948-м Давида Марковича демонстративно выперли из Комитета госконтроля. Что ж – пошел, как и до войны, на завод, вернулся к привычному делу. Не смертельно. Но унизительно. Щелчок по носу.

С бабушкой вышло вот как. Сразу после войны она, известный партизанский врач, всюду привечалась, в воссозданной 2-й Минской больнице тут же стала завотделением. Преподавала в мединституте. Вернулась и к научной работе – занималась полиомиелитом, очень острой тогда медицинской проблемой. Но был у Рахили Ароновны брат, когда-то давно, сразу после революции уехавший в Америку. В 1930-е они переписывались, причем, вопреки современным представлениям, к коммунистке Краснопёрко в те годы (в те годы!) за это претензий не предъявлялось. Потом война, освобождение, возвращение в Минск… Бабушка понимала, что где-то в далеких Штатах брат сходит с ума, не зная, жива ли родня. Адрес его, понятно, за время всех военных потрясений затерялся. В ту пору в Москве работал известный американский журналист Генри Шапиро, корреспондент, кажется, Ассошиэйтед Пресс… Его имя знали все, Шапиро брал интервью у Сталина. Бабушка, будучи в Москве, вышла на этого Шапиро, попросила, чтобы помог отыскать в США брата, передал, что сестра, ее дочери и муж живы. Шапиро, тронутый всей этой ситуацией, согласился. Действительно через какое-то время из Нью-Йорка в Минск пришло счастливое письмо. Затем – одна за другой – пара посылок. О них никто американского брата не просил, человек просто проявил свою личную радостную инициативу. И ничего «ах, такого!» в тех посылках не было – какие-то бытовые вещи типа платьица для Инны. Но…

Уже начиналась холодная война, и все случившееся стало грозно именоваться «связью с заграницей». Последовали оргвыводы. Рахиль Ароновну сняли с должности завотделением, выгнали из мединститута, исключили из партии (позже восстановили со строгим выговором), таскали по инстанциям, ей пришлось пройти через многочасовые унизительные объяснения и проработки. Вопрос о защите уже почти готовой диссертации отпал сам собой: помню, родители глухо упоминали, что бабушка тогда просто отдала собранные материалы одной из своих учениц. Был ли это нервный срыв или что-то еще – не знаю. Может, и срыв. По воспоминаниям матери, Рахиль Ароновна в те дни испытала настоящее потрясение, очень переживала, что вся эта история отразится на судьбе дочерей.

Далее до пенсии она работала уже простым врачом.

«Восемь суток»

С 1948 годом в нашей семье связано еще одно событие.

Оглянемся чуть назад. Когда Рахиль Ароновна с дочерьми попали к тихомировцам, Инне было восемь лет. Таких ребят в силу разных обстоятельств в бригаде оказалось шестеро – дети бойцов плюс подобранные сироты из спаленных немцами деревень. Перед командованием встал вопрос – что с ними делать? Постановили: с небольшой группой сопровождения детей и пятерых тяжелораненых отправят на партизанский лесной аэродром, чтобы на Большую землю их вывез очередной прилетевший из-за линии фронта самолет. Аэродром, правда, находился далеко от расположения бригады, как до него добирались – отдельная история. Но добрались.

Прилетевший самолет, однако, всех принять не смог – выходил перегруз. Летчики решили забрать в первую очередь раненых, а за детьми прилететь завтра. Только назавтра на аэродром налетела уже гитлеровская авиация. Вслед за страшной бомбежкой фашисты начали облаву. Партизаны, подхватив детей и отстреливаясь, уходили через болота. Партизанка «тетя Вера», которая тащила Инну за руку, была убита. Инна и еще две малышки оказались среди огромного леса одни. Несколько дней блуждали по чаще, ели ягоды и заячью капусту, в конце концов попались немцам. В ближайшей деревне их допрашивал власовский полковник Головинкин. (Инна запомнила фамилию, и сейчас, готовя этот текст, я проверил по интернету – да, был такой). Головинкин чуял, что перед ним дети партизан, выспрашивал, где родители, говорил сначала ласково, потом угрожал, запугивал. Девочки, однако, твердили то, о чем договорились заранее: мы из таких-то деревень (дальних, не проверишь), были с мамами в лесу, попали под бомбежку, потерялись.

Ночью им удалось ускользнуть от немцев. Вновь начались блуждания по лесам, хождение от деревни к деревне, пока, наконец, девочек чудом не отыскала тихомировская разведка. После этого Инну передали в крестьянскую семью Запрудских в подконтрольной бригаде деревне Мирославке. Там она пробыла до освобождения БССР.

В 1948 году в Минске начал создаваться сборник «Ніколі не забудзем. Расказы беларускіх дзяцей аб днях Вялікай Айчыннай вайны». Мальчишкам и девчонкам, недавно пережившим войну, предложили написать в редакцию республиканской пионерской газеты о том, что они видели, испытали. Инне, уже минской школьнице, тоже было о чем рассказать. Сама, без влияния мамы или старшей сестры, она отправила письмо в газету. Так в сборнике появилась новелла «Восем сутак», одновременно бесхитростная и драматичная, способная по напряжению стать сюжетом для голливудского фильма (впрочем, в этом сборнике любая история – потрясение). Книга «Нiколi не забудзем» пользовалась бешеной популярностью, потом бесчисленное количество раз переиздавалась – и каждое новое поколение белорусских детей писало письма восхищения и поддержки маленькой Инне Краснопёрко, не подозревая, что это уже давно солидная, взрослая женщина, у которой своя семья, дочь, внуки.

Инесса Давыдовна Эпштейн (Краснопёрко) закончила консерваторию, работала преподавателем музыки. Скончалась в 2005-м.

Торговая и Волгоградская

Под рассказом «Восем сутак» ниже фамилии Инны стоит трогательная для меня пометка: «ул. Торговая, 26». Это адрес, по которому жила после войны семья Краснопёрок. Крошечный домик неподалеку от 2-й больницы выделили Рахили Ароновне как заведующей отделением. Рядом текла Свислочь, ее берега еще не взяли в бетон. Весной река разливалась, грунтовые воды поднимались, подтапливали двор, погреб, пол в домике, ходить приходилось в резиновых сапогах. Но хоть какое-то жилье в разбитом послевоенном Минске! Сегодня бывшая Торговая – часть Зыбицкой, улицы веселой, тусовочной. Оказываясь там, я неизменно ловлю себя на мысли: какой бар сейчас стоит на месте нашего домишки?

Но шли годы, Рахиль Ароновна и Давид Маркович старели. Уже невмоготу становилось возиться с этой полуразвалюхой, где вечно текла крыша, где надо было топить печку, запасаться дровами. И вот однажды появилась возможность переехать в нормальную квартиру. Старики сняли с книжки небогатые сбережения, дочери с зятьями тоже скинулись – в итоге дед с бабушкой в середине 1960-х оказались в маленькой кооперативной однушке на почти окраинной тогда улице Волгоградской. Я помню эту скромную квартирку на первом этаже, помню, что у бабушки с дедом (ветераны войны!) стоял единственный на весь дом телефон, и соседи бегали к ним звонить, помню приезжавших посоветоваться с бабушкой по медицинским и прочим заботам бывших партизан – давно уже не удальцов с пожелтевших фото, а грузных, седеющих дядек.

Давид Маркович умер в 1973-м. Рахиль Ароновна – в 1976-м.

Да, не забыть бы сказать: точную дату своего рождения бабушка за время войны забыла. В семье ее день рождения отмечали 2 марта, в день страшного погрома в Минском гетто, при котором она с дочерьми сумела уцелеть…

Вскоре после ее похорон – очень многолюдных, с живыми слезами, на которые пришли все жившие тогда в Минске бывшие партизаны 12-й бригады – у нас дома раздался звонок. Женский голос с деревенским выговором кричал в трубке: «А чего ж вы не сообщили, что наша Ароновна померла? Мы бы в колхозе автобус снарядили, всей деревней приехали проститься. Она ж нас от тифа в войну спасала, ее знаете, как помнят!» Наверное, это звонили из Мозолей или Малого Рожана, или еще из каких-то мест, где бабушка в войну по заданию командования ликвидировала эпидемии.

«Задание партии»

Но, пожалуй, пора вернуться к судьбе матери.

В 1944-м она поступила на журфак БГУ (точнее, на тогдашнее соответствующее отделение филфака). Училась на отлично, была старостой группы, вступила в партию (совершенно искренне!). Время учебы совпало с проблемами у бабушки, вообще с борьбой с космополитами, с другими схожими кампаниями, с шумным изгнанием из университета авторитетных профессоров-евреев. Естественно, мать это все переживала болезненно. Но она была молода, рядом учились подружки-однокурсницы, уже состоялось знакомство с моим отцом – в общем, не политикой единой жив человек!

Университет закончила с красным дипломом. Это давало право выбора при распределении. Поступило предложение идти в аспирантуру, писать диссертацию на кафедре логики и психологии. Но неожиданно вызвали в ЦК. Завотделом пропаганды Коновалов сухо заметил: «Мы из вас готовили работника большевистской печати, а не научного сотрудника. Никаких диссертаций! Отправляйтесь в газету – это задание партии». Уточнил: «Куда предпочтете ехать – в Витебск или в Барановичи?» «В Витебск!» – сказала мать. «Отлично! Значит, поедете в Барановичи».

Оставалось закусить губу и ехать в Барановичи (тогда областной центр). Впрочем, мать хорошо вспоминала и время работы в тамошней газете, и редактора Г. Будая, бывшего партизанского комиссара, и новых подруг. А через полтора года, в конце 1950-го, Аня Краснопёрко и Володя Нехамкин поженились, и мать вернулась в Минск.

С тех пор жизнь, в общем, шла ровно. Работа в детской газете «Пiянер Беларусi», любящий муж, двое детей…

Добавлю, что мой отец, Владимир Львович Мехов (Нехамкин) был тоже журналистом, писателем, кинодокументалистом, лауреатом Государственной премии БССР. Посмеивался: когда-то Аня была «женой Мехова», а после выхода «Писем моей памяти» уже он стал «мужем Краснопёрко».

Что еще… Мой старший брат Леня, к несчастью, в раннем детстве заболел и до конца своих дней оставался тяжелым инвалидом. Жил с нами, потом содержался в соответствующей клинике. Это, помимо всего прочего, к вопросу о том, почему наша семья не уехала за границу – Леню же не бросишь! Хотя по большому счету у родителей и мыслей об отъезде не было. Нет, уезжавших друзей не осуждали. Но сами всегда оставались абсолютно советскими людьми, эдакими типичными интеллигентами-шестидесятниками. Всё они понимали про Советский Союз – однако это была страна, за которую в 1941-м добровольно пошли воевать их отцы, страна, где на каждого мерзавца Ю. находился свой Тихомиров, где некогда были провозглашены идеалы, всю жизнь остававшиеся для родителей очень важными. О шестидесятниках сегодня принято говорить с чуть насмешливой улыбкой, корить за наивность, однако – видит бог! – не худшие это были люди в ту эпоху.

При этом всегда жившая в душе у матери память о пережитом в войну заставила однажды взяться за перо всерьез. Так появились «Письма моей памяти».

Эхо книги

Мать умерла в 2000-м. Отец в 2017-м.

Повторюсь: его публикуемый здесь очерк «Скорбь» избавляет меня от необходимости проговаривать многие вещи – вспоминать, как писались «Письма…», как они увидели свет, рассказывать про общественную деятельность матери, про посмертное учреждение премии имени Анны Краснопёрко (насколько знаю, это единственный подобный случай в нашей стране – мне больше неизвестны факты, когда именем гражданина Беларуси была бы названа премия за рубежом). Только в Германии книга издавалась четырежды, в Берлинском свободном университете вошла в список обязательной для чтения студентами литературы, выходила во Франции, в других странах…

Но я в данном случае расскажу другое – о самостоятельной жизни «Писем…», когда матери уже не стало. Отец свой текст писал вскоре после ее кончины – но ведь дальше жизнь продолжалась, и события шли своим чередом.

В 2003 году в Берлине на белорусском и немецком языках вышла книга минской журналистки Ирины Толстик «Ганна Краснапёрка: жыццё ў iмя прымiрэння». Родители Ирины были давними друзьями моих родителей, сама она много беседовала с матерью, потом с отцом. Канву материнской биографии Ирина восстановила, возможно, даже точнее, чем я сейчас – ведь я опираюсь больше на обрывочные личные воспоминания и семейные легенды, а она работала скрупулезно, по всем правилам журналистского исследования. И заслуженно, что Ирина Толстик стала первым лауреатом премии имени Анны Краснопёрко.

Важный момент: «Письма моей памяти», как уже сказано, писались и впервые были изданы на белорусском. То есть тогда книгу прочитали люди, владеющие в той или иной степени мовай. Выход к более широкому, русскоязычному читателю состоялся лишь с началом перестройки, после публикации во всесоюзном журнале «Дружба народов» в 1989-м.

Распался Союз, и Россия с Беларусью стали уже разными странами. После смерти матери, в начале нулевых, я поехал работать в Москву. И там мало-помалу стала выясняться масса интересных вещей. Например, узнал, что в журнал «Дружба народов» незадолго до моего приезда в Россию кто-то передал перевод «Писем…». Первой моей реакцией было удивление: какой перевод? Ведь именно «Дружба народов» когда-то опубликовала повесть матери в переводе Галины Васильевны Куреневой! Что – еще один? Новый? Выяснилось: да. Просто человек, его сделавший, не знал, что русский перевод «Писем…» уже существует и что публиковался как раз в этом журнале.

Мне, конечно же, захотелось выяснить – кто это? Узнал координаты, позвонил, договорился о встрече. Оказалась милая, интеллигентная женщина, бывший инженер-строитель, действительно абсолютно далекая от дел литературных. Минчанка родом – отсюда знание белорусского. Кто-то из ее родни был в гетто, и когда в 1984-м этой женщине книгу, вышедшую в Минске, переслали, она, прочитав, была поражена. Решила, что с таким произведением обязательно надо познакомить российского читателя. И, выйдя на пенсию, взялась за перевод…

Помню, эта встреча подтолкнула меня к шагу, который, конечно же, надо было сделать давно.

Поскольку со времени первого, минского, издания книги на тот момент прошло почти двадцать лет и почти пятнадцать со времени журнальной публикации на русском, я решил пробить по интернету упоминания о «Письмах…», посмотреть, где и как повесть «засвечена» в Сети. Родители ведь, люди немолодые, от всяческих технических новшеств были далеки, о ЖЖ, соцсетях, блогах представления не имели. Я же все эти годы был погружен в свои дела – забот в 1990-е хватало.

В общем, на поиски потратил вечер – и не зря. Узнал, что, оказывается, текст книги давно в интернете выставлен – причем разными людьми на разных сайтах. Более того, есть аудиовариант, очень хорошо начитанный Владимиром Самойловым.

Еще выяснил, что «Письма…» в Москве еще в 1990-е были инсценированы. Причем спектакль по книге, поставленный каким-то театром-студией, на каком-то конкурсе занял первое место (извиняюсь, что употребляю неопределенные выражения – ведь об этом событии узнал через много лет; думаю, что давно уже и театра-студии того нет, и конкурсы не проводятся. Вычитал еще, что «мотором» той постановки была киноактриса Людмила Потапова – так что выражу ей сейчас свою запоздалую благодарность).

В Москве я работал, в частности, в «Известиях». Одна из тем, которыми тогда там занимался как журналист – признание Германией бывших советских военнопленных отдельной категорией жертв нацизма. В этом случае старики, некогда пережившие кошмар гитлеровского плена, получили бы право на какую-то материальную компенсацию – наравне с мучениками Холокоста, с бывшими остарбайтерами (замечу, что соответствующий закон позднее был принят бундестагом). Того же в те годы в Германии добивался и ряд общественных организаций, в частности «Kontakte-Контакты» – небольшое объединение немецких интеллектуалов. Один из его руководителей, Эберхард Раджувайт, приезжал в Москву, я брал у него интервью. Слово за слово – упомянул фамилию матери. В ответ – восклицание: «Анхен?!» Оказалось, он знал и саму мать (встречались в Германии), и ее непридуманную повесть.

И так далее. Добавить можно многое. Важно, однако, вот что.

Книга, написанная матерью, названа «Письма моей памяти». Эти письма, посланные ею, идут к людям до сих пор. И люди мать помнят.

А ведь не зря говорится, что мы живы, пока живем в чьей-то памяти.

Сергей Нехамкин

Семья Краснопёрко. Минск. Середина 1930-х

Слева направо: Аня, Инна и Рахиль Ароновна Краснопёрко во дворе дома в Подгорном переулке, где они жили. Минск. 1940 год

Гетто в Минске стало в годы Второй мировой войны одним из крупнейших лагерей уничтожения людей в Европе.

Трагическая хроника Минского гетто длилась два года и четыре месяца.

Через Минское гетто прошло около 120 000 евреев – из них более 100 000 погибли.

Доктор Рахиль Краснопёрко после возвращения из партизан. Минск. 1944 год

Старший лейтенант Давид Краснопёрко. На фронте.

Анна Краснопёрко. 1945 год

Мемориал «Яма» в Минске.

Митинг с участием белорусских писателей, в том числе Василя Быкова, Рыгора Бородулина. У микрофона – Анна Краснопёрко. Минск. 9 мая 1989 года

Музей Второй мировой войны «Берлин-Карлсхорст» включил в экспозицию историю жизни Анны Краснопёрко в документах и фото. На снимке – Анна Краснопёрко в музее у стенда, посвященного ей и ее матери. Германия. 1996 год

Анна Краснопёрко и Владимир Нехамкин (Мехов) на встрече с читателями. Германия. 1997 год

Первая книга Анны Краснопёрко – сборник рассказов «Сузор’е». Минск. 1976 год

Первое издание книги Анны Краснопёрко «Пiсьмы маёй памяцi». Минск. 1984 год

Издания «Пiсем маёй памяцi» в Германии и Франции в 1990—2020-х годах.

Анна Краснопёрко. Минск. Середина 1970-х

Анна Краснопёрко. Минск. Конец 1990-х