Всю зиму Барс провел в далекой и безводной местности, откуда вернулся с добычей: с тюком невыделанных шкур пушного зверя. В хакодатском порту он появился неожиданно, словно вынырнул из густого тумана, окутавшего пролив. Быстрым и легким шагом он прошел по закоулкам к дому Ториичи и скрылся за дверями его прихожей.

– А-а, Барс, пришел-таки. Небось, знал, к кому идти. Будь на месте Ториичи какой другой пушнинник, наплакался бы ты со своей добычей.

Ториичи встретил одетого в рваное пальтишко охотника с величаво-снисходительной улыбкой, какая подобает торговцу контрабандной пушниной, имеющему дела даже с заграницей. Он сидел возле изящной печки, занимавшей середину чистенькой гостиной и горевшей с едва слышным гудением. Грузная фигура Ториичи ничуть не изменилась с прошлого года.

Барс выслушал его приветствие стоя. Не меняя выражения на отвыкшем смеяться лице, он вытащил из-под полы своего пальто грязный узел и бросил его перед Ториичи. Затем он сел на пол, поджав под себя ноги, и опустил голову: яркий электрический свет нестерпимо резал ему глаза, привыкшие к свету, излучаемому снегом.

Ториичи развязал брошенный узел и принялся тщательно рассматривать при электрическом свете соболиные шкурки.

– Смотри, Барс, чтобы без изъяна были, слышишь? В голосе его прозвучала жалобная просьба. В самом деле, шкурки с прорехами от ран величиной даже в два-три дюйма легко поддавались починке при просушке. Стоило только наложить на прореху заплатку из тонкой пленки потрохов зверька, как товар получался первосортный, без малейшего изъяна. Впрочем, от острого взгляда пушнинника Лисенко, наезжавшего каждый год из Шанхая, ничто не могло укрыться. Обман обнаруживался им моментально, а страдал от этого, и страдал крупно, не кто иной, как Ториичи. Заставить, однако, Барса сознаться в чем-нибудь путем угроз было делом бесполезным.

Правду сказать, беспокойство Ториичи имело основание: при сделках с ним Барс прибегал к подобным махинациям. Поэтому теперь Барсу оставалось только делать вид, что он ничего не слышит: не отвечая ни слова на обращение Ториичи, он только поскреб щетинистую проседь на щеке.

Лицо Ториичи искривилось усмешкой. Проворно вытаскивая из нательного пояса пачку ассигнаций, он игриво произнес:

Это задело Барса за живое. Не дав кончить Ториичи, он заерзал коленями и подался вперед.

– Ты что хаешь, Ториичи! Что хаешь, говорю! Кому кому, а не тебе бы разбираться. Крикну только: кому товару, налетай! – сразу с трех с четырех мостов: пожалуйте, с нашим почтением. А к тебе в другой раз, хочешь?

Голос был монотонный. Тек более жутко прозвучал он для Ториичи. Ему показалось, будто вой лесного зверя вдруг раздался под самым его ухом. Он вытаращил было глаза, но тотчас же спохватился:

– Ну, чего там, Барс. Вижу, товар хороший. А труда сколько положено, я понимаю.

Эй, кто там, О-Кими! Истопи-ка баньку, да винца бутылочку согрей. А то насчет женского полу Барс того, не любитель. В горах-то, небось, не сладко было. Располагайся, брат, как дома, косточки свои расправь, косточки…

Ториичи отдавал распоряжения девочке, а сам продолжал обшаривать худую фигуру Барса взглядом, совсем не вязавшимся с его гостеприимным тоном. От щек Барса, обветренных и огрубевших за долгое время охотничьей жизни в горах, от его бледной, анемичной кожи, от его высохшего, как щепка, тела от всей его фигуры веяло суровым холодом снежных буранов.

Уходя от Ториичи, Барс уже знал, что в хакодатский рейд тайком пробралась шхуна американца Арнольда, промышлявшего незаконной охотой на медведей в полярных водах. Арнольд вербовал себе стрелков-охотников. Ториичи горячо советовал Барсу предложить свои услуги.

Хорошие условия работы привлекли охотничью братию. Желающих набралось много. Прием производился после испытания в стрельбе. Для тех, у кого была тверда рука и меткий глаз, в новой работе было много заманчивого. Для Барса же, когда-то водившего знакомство с русскими и орочонами в глухих местах Приморья и Сахалина, самое слово американец звучало чем-то культурным. Его заинтересовало это американское судно, промышляющее браконьерством.

Спустя немного Барс уже поднимался на палубу судна, стоявшего на якоре в открытом море и окутанного туманом. На палубе топились охотники, галдевшие в ожидании начала испытания. Одеты они были всяк по-своему, кто в жокейские бриджи, кто в мешковатый жакет, кто в куцый жилет из тюленьей кожи, как одевается легкий на подъем рабочий люд, бродящий по всему острову Хоккайдо. Но их лица не лоснились жиром, как у рыбаков, и не светились жизнерадостностью, свойственной чернорабочим. Если от жителей морского берега веет ароматом соленого прибоя, то от этих людей веяло духом настороженности и неослабного внимания, устремленного на врага из-за густой листвы деревьев. Этим духом была пропитана до кончиков ногтей фигура каждого охотника.

Все они знали друг друга в лицо. Но от встречи до встречи где-нибудь в распадке или на вершине горы протекало иногда по три, по четыре года. Бывало так, что, совсем того не подозревая, иные вместе гнали одного зверя и лишь к концу лета узнавали о своей неудаче, когда следы звериных лап оканчивались лужей крови. Злоба к счастливому сопернику отбивала у них охоту даже приглядеться к его фигуре они торопились только поскорей покинуть гору.

Такие случаи повторялись нередко. Подобно тому, как живут медведи, одиноко охраняя каждый область своих владений, так жили и они, изредка встречаясь друг с другом в этом царстве личной ловкости и удачи.

Если существовало для них на свете что-нибудь еще, кроме охотничьей добычи, то это была только их собственная ловкость. Только одна она служила предметом разговоров: ни о дружбе, ни о желаниях, ни о радостях, ни о развлечениях – ни о чем другом говорить у них не было потребности.

Появление Барса заставило всех прекратить беспорядочный гомон и повернуть к нему головы. Это было их приветствием.

Все они продолжали держаться как ни в чем не бывало, но не в одной груди екнуло сердце от мысли: «вот принесла нелегкая», мелькнувшей при виде Барса, охотничья ловкость которого была всем хорошо известна.

Через несколько минут из трюмного люка высыпали на палубу американцы. Началось испытание в стрельбе. Каждый охотник экзаменовался поодиночке. Мишенью служил маленький флажок, развевавшийся на верхушке мачты. Не было ни одного стрелка, который дал бы промах по этой мишени: недаром каждый мечтал попасть в число вербуемых. Второе испытание заключалось в том, чтобы сбить флажок с мачты. На каждого было положено не больше трех выстрелов. Мишенью на этот раз служил тоненький шнур, едва заметный невооруженному глазу. У одних пули щелкали, отскакивая от мачты, у других раздавался только выстрел, не производя никакого иного эффекта. Каждый раз стрелок бессильным смехом отмечал свою не удачную попытку. Стрельбе мешали еще густой туман и сильная волна, из-за которой было нелегко принять устойчивое положение.

Первым сбил флажок охотник, носивший прозвище Молния, дюжий мужчина с острыми глазами. Флажок медленно поплыл было в тумане, но затем, как щепка, быстро замелькал в воздухе, увлекаемый вниз тяжестью отсыревшей материи. Выстрел был встречен гулом одобрений. За спинами стрелков о чем-то громко и оживленно переговаривались матросы. Маленького роста китаец, проворно перебирая руками, вздел на мачту новый флажок.

Молния обернулся в сторону матросов и с непринужденной улыбкой вобрал все взгляды их голубых глаз. Но в его улыбке светилась не гордость, а скорее какая-то уверенность, уверенность в том, что в пределах той области, которой он владел ошибки быть не может.

Если в отношении к нему других охотников проглядывала некоторая робость, то вызывалась она не ружьем Молнии и не его охотничьей ловкостью, а именно этой всесокрушающей, не знающей преград уверенностью, рекомендовавшей его характер. После Молнии сбили флажок еще шесть человек. Одним из них был Барс. Ружьишко у Барса было старое, притом с расщепленным ложем, скрепленным дощечкой и проволокой. На первый взгляд оно казалось неуклюжей воронкой, поставленной вверх ногами, и производило странное впечатление. Когда пришла очередь стрелять ему, Барс сунул в рот запасный патрон, как делал это, преследуя зверя, и легким движением вздел к плечу свое ружьецо. В то же мгновение он нажал собачку.

Командира судна Арнольда привела в восхищение не столько безукоризненная точность выстрела, сколько этот запасный патрон, оставшийся торчать во рту Барса в момент, когда была сбита мишень. Тут приходилось говорить уже не только о точности прицела.

Арнольд приказал отметить Барса как первого стрелка и выдать ему премию. Когда слова Арнольда были переведены Франком американцем, происходившим из японцев, то они были встречены довольным смехом. Молния смеялся даже громче Барса:

– Молодец, Барс, знай наших! На деле докажи теперь, на деле!

Голос был смеющийся, но в каждом слове звучали натянутые нотки, неприятно поразившие слух Барса. Меткость, приобретаемая долгими годами лишений и опасностей для жизни, именно она, а не что иное, составляет гордость охотника, надежду его жизни. В сердце Молнии внезапно закипела ненависть к неожиданному похитителю его гордости. Возглас Молнии в свою очередь заставил засверкать глаза Барса. Во всей его бесцветной фигуре только одни глаза под тяжелыми, сонными веками умели загораться холодным, как зрачки у дикого зверя, блеском. Когда он принимал что-нибудь близко к сердцу, его холодные глаза оживлялись и приходили в движение. Только они и выражали чувства Барса.

Слова Молнии, помимо всего прочего, разбудили в груди Барса одно волнующее воспоминание.

Когда Барс был еще учеником у одного охотника, ему пришлось испытать чувство, похожее на то, какое испытывал теперь к нему Молния.

Впрочем, учитель Барса не был охотником-профессионалом. В Хоккайдо он был послан для обследования пригодности ореховых деревьев в качестве оружейного материала; перед тем же, как начать свои скитания по лесам и горам Хоккайдо, он слыл в провинции Муцу за первоклассного мастера фехтования.

Барс поступил к нему в ученики шестнадцатилетним мальчуганом. Время было тревожное, в памяти у всех были свежи перипетии реставрации Мэйдзи. Восемнадцати лет Барс вместе с учителем пробрался в Хоккайдо. С этого времени, собственно, и началась его многолетняя жизнь браконьера.

По лицу учителя никогда нельзя было узнать, какие чувства им владеют, но было в нем что-то такое, что иногда приводило Барса в трепет: Барс ощущал в своем учителе ту внутреннюю силу, непоколебимую и цепкую, которая выковывается японским фехтованием.

Как-то осенью, когда они бродили в горах, тянущихся цепью от Хиратори к Ниикаппу, Барс убил медведя. Глядя на мертвого зверя, учитель вдруг спросил Барса:

– Сколько раз стрелял – один, два?

Медведь был убит со второго выстрела.

– Два раза, – ответил Барс.

– Что делал медведь, когда ты заряжал ружье второй раз?

Вопросы учителя были острыми, как стрелы. Барс замялся, не зная, что ответить.

– Первая рана была не смертельная: медведь поднялся на задние лапы.

Этот момент действительно Барс помнил хорошо, но дальше он не помнил ничего. Не помнил даже, как во второй раз спустил курок. Правда, выстрел оказался точным, но не хватало еще чего-то, без чего в другой раз Барс рисковал промахнуться. На его счастье, на этот раз медведь был убит наповал, но только благодаря точности прицела. Как и ожидал Барс, учитель накричал на него:

– Дурак, болван! Медведь поднялся на задние лапы Скажи, пожалуйста! Что это за мужество видеть во время заряжания, что делает медведь! Оставь бродить по горам, это дело тебе не по плечу. Оставь, слышишь!

Учитель несколько раз ударил прикладом винтовки по телу зверя, из которого сочилась кровь. Потом сказал тихим, глухим голосом:

– Когда пуля попадает в медведя, то там, где она засела, шерсть раскрывается. Нужно научиться видеть это. А пока не научился, ты еще не охотник. Понял?

Эти тихие слова целительным бальзамом пролились в молодую горячую грудь юноши. Что-то защипало в глазах у Барса. Ему показалось, что он сейчас утонет в чувстве любви к учителю, волной захлестнувшем его.

Через некоторое время после этого случая учитель покончил самоубийством. Барс получил полную самостоятельность и продолжал уже один скитаться по лесным дебрям. Постепенно он до конца осознал свое новое положение и с этого времени почувствовал, как в груди его зашевелилась ненависть.

Прежде Барсу не раз доводилось быть свидетелем необыкновенной сцены: разъяренный медведь с ревом несется, перейдя в наступление, учитель, не обращая на него внимания и продолжая тщательно заряжать ружье, мерным шагом идет к нему навстречу, подойдя к противнику вплотную, впервые поднимает голову и прицеливается. Эта изумительная выдержка всегда приводила Барса в восхищение. Вместе с тем он всякий раз испытывал какое-то раздражение, мучившее его.

Пока человек не знает ничего, он ничего и не испытывает. Но стоит ему приблизиться на расстояние шага от какого-то познания, как блаженство неведения сменяется бездной терзаний. Перед Барсом раскрылся мир, дразнивший и мучивший его своей недосягаемостью. Барс делал нечеловеческие усилия, чтобы хоть на шаг приблизиться к учителю, но усилия его были бесплодны. Всякий раз, как поднимал голову, образ покойного маячил далеко впереди. Иногда ему казалось, что он уже дотянуться рукой до своего идеала, но расстояние последнего шага всё-таки не сокращалось. Восхищенное преклонение перед учителем, сопровождаемое раздражением постепенно переходило в ненависть. Учитель умер, ненависть к нему осталась.

Иногда образ покойного, как живой, вставал перед глазами, в памяти воскресала совместная жизнь с ним в полях и в горах. Сердце Барса переполняюсь нежностью, от которой он не находил себе места. Он бродил как зачарованный по траве, уминая ее ногами. Он ходил в этом состоянии до галлюцинации: ему ясно слышался голос учителя, что-то говорящий ему на ухо. Барс тогда бросался на поваленные и гниющие деревья и иступленно бился о них.

Но когда проходило это состояние, ненависть с удвоенной силой овладевала сердцем Барса, он делался словно окаменелый, внутренний мир учителя оставался для него по-прежнему не досягаемым.

Случай наконец помог ему овладеть этим миром. У Барса была жена. Обрел он ее в одной глухой деревне, заброшенной где-то среди равнины Токачи, где он одно время осел после бродячей жизни. Это была женщина замкнутая, молчаливая, с необычайно светлым цветом кожи. Контраст в наружности супругов был столь разителен, что вчуже становилось неловко за каждого. Никто не знал, откуда была родом жена Барса и что у нее был за характер, но несомненно было одно: она крепко любила Барса и имела над ним великую силу такую, что после смерти жены Барс изменился до неузнаваемости.

Жена Барса умерла весной. В эту весну Барс ушел туда, где еще ни разу не ступала его нога к заливу Уда в Якутской области. Здесь он пробыл два-три года, не выходя из тайги и не давая о себе вестей.

Смерть учителя была для него ударом. Смерть жены опустошила все достояние души. Человек не может прожить жизнь без дарований, но сколь труднее ему жить без телесной любви. Барс утратил всякое желание жить дальше. Все чаще стала посещать его навязчивая мысль о самоубийстве. Ему, однако, претили все известные способы самоубийства, ибо они оскорбляли святую память покойной жены. Было и еще нечто важнейшее, что владело подсознанием Барса и всякий раз удерживало его руку, – это смерть учителя. Учитель покончил с собой в состоянии полной отрешенности от мира. Перед смертью он часто повторял: «Зажился я на свете». Это выражение вошло у него в привычку. Вспоминая учителя, Барс чувствовал в груди нечто такое, что не позволяло ему покончить с собой из-за любви к женщине.

Блуждая по тайге, Барс однажды вышел к тунгусскому стойбищу. Здесь узнал, что в окрестностях бродит медведь, наводящий ужас на туземцев. Это был сибирский медведь, которому человеческая рука уже не раз в течение многих лет наносила тяжкие раны. Зверь свирепел с каждым новым ранением, превращаясь в демона злобы. Узнав о нем, Барс словно воспрянул: вот он наконец этот случай! Пришла-таки пора сыграть свою последнюю роль!

Барс привязал к осине тучного оленя, сам весь обмазался оленьей кровью и встал с наветренной стороны.

Сумерки сгущались над пустынной тундрой. Вместе с легким ветерком постепенно надвигалась тьма. Керлл! Керлл! – раздавался крик какой-то ночной птицы, водившейся в одной лишь Якутской области. Олень, привязанный к ловушке, вдруг отчаянно забился. Еще немного, и, учуяв запах крови, бесшумно, словно привидение, вырос из сумрака медведь.

Вздернув высоко свой влажный нос, он долго принюхивался к подозрительному запаху. Наконец он стал приближаться к отчаянно ревущему оленю. Кривой глаз, поврежденный вражеской стрелой, делал его морду еще свирепее, как бы оправдывая страшную славу зверя.

Медведь приближался. В его походке чувствовалась сама жизнь – полная, переливающаяся за край. Это была дерзкая походка существа, абсолютно уверенного в своей мощи. Барс стоял, испытывая невыразимое напряжение, чувствуя, как вся кровь поднимается со дна его сердца. Это был чудесный миг, все его существо захолонуло от щекочущей волны восторга.

Не чувствуя ни малейшего страха, Барс сделал два-три шага вперед и вырос перед носом врага. Его неожиданное появление ошеломило медведя. Зверь остановился и стал присматриваться, пытаясь разобрать, что за ловушка ему готовится. Вдруг ярость разом вспыхнула из всех старых ран на его теле. Медведь угрожающе рявкнул и медленно поднял на задние лапы верхнюю часть туловища, где таилась его огромная сила – он готовился перейти в атаку.

Перед тем как приступить к решительным действиям, зверь ждет момента, когда горячая кровь по кровеносным сосудам прихлынет ко всем порам его кожи и запылает единым костром. Плохо, если ненавистью не напитался хотя бы один уголок тела: бой может быть проигран. Инстинкт, двигающий зверем, беспримесен, ревнив, не знает компромиссов.

Медведь рявкнул еще раз. Его рев, словно подземный гул, отдался эхом по затихшим и стемневшим окрестностям и замер где-то вдали.

По его отзвуку медведь проверил свою силу и остался ею доволен. Но в тот момент, когда он уже весь собрался для сокрушительного удара, он вдруг почувствовал в упорно надвигавшемся на него человеке нечто такое, что заставило его поколебаться. Он почуял какие-то знакомые флюиды, плававшие в воздухе вокруг этого человека. Раньше он никогда еще этого не испытывал. Он остро ощутил на себе какую-то гнетущую силу, которую инстинктом воспринимают друг от друга одни звери.

В памяти Барса мелькнули слова покойного учителя. «В последнюю минуту попробую» – подумал он. Теперь это уже казалось ему делом ничего не стоящим. Чувствуя перед собой пульсирующее тело зверя, Барс продолжал подвигаться вперед тихо, заряжая на ходу винтовку. Вот он наконец поднял глаза и открыто навел винтовку на медведя. Дыхание врага стало слышнее, глаза охотника различали каждый волосок шерсти, поднявшейся дыбом на его груди.

Человек и зверь на миг остановились друг против друга в жутком ожидании. В замершей тишине громко раздавался один лишь стук копыт бесновавшегося оленя. Крика ночной птицы уже не было слышно.

В это время Барс готовился покончить счеты с жизнью. Вместе со жгучей болью от тоски по умершей жене в его груди звенел ликующий вопль: «Вот здесь, в этом глухом месте где-то на севере, отдать жизнь этому страшилищу разве это не радость для мужчины!» Сколько раз уже он думал о смерти, а цепкая жизнь не отпускала его. «Вот он, конец!» Решение созрело, вместе с ним пришла какая-то особенная зоркость, завет учителя исполнялся со всей точностью: Барс ясно различал каждый волосок шести на груди звери!

Но в самый критический момент смерть и на сей раз прошла мимо Барса Спустя немного он сидел, поджав ноги, на медвежьей туше и бормотал, мучительно сжимая руки:

– Оставила-таки, оставила!

Бездонная тоска зубами рвала его грудь на части. Потом что-то легкое и прозрачное пролилось в его душу. Барс перестал плакать. Он вскочил на ноги и на минуту задумался над чем-то, затем пошатываясь зашагал к стойбищу.

После этого случая ненависть к учителю прошла у Барса совершенно. Тот непереходимый барьер, который когда-то вызывал у Барса раздражение, исчез бесследно, лишь только Барс через него перешагнул. Но вместе с раздражением исчезли и тоска, и надежды, и любовь, на смену этим человеческим чувствам явилось нечто похожее на чутье благородного матерого зверя.

Фигуры охотников, не выдержавших испытания, скрылись в густом тумане гавани, постепенно поглотившем прощальные крики. Браконьерская шхуна с остальными охотниками, среди которых был и Барс, отплыла без единого гудка, словно спасаясь бегством.

Несколько суток рассекала она приполярные воды. Море было синее, волны с белыми гребнями, соленый аромат стихии бодрил свежестью сердца охотников.

Волны плескались о борта с одной и той же песенкой: «а вот еще, ну, как? ну, что?», но холодный эфир продолжал оставаться прозрачным и голубым, и мотив этой песенки ничуть не надоедал. Мелодия была монотонная, но мир был так широк и приволен, что навевала она только здоровые и бодрые мысли. Но вот шхуна достигла наконец полярного пояса. Здесь во время штиля даже днем крутились на поверхности моря темные водовороты, словно кто-то размешивал в глубине жидкую тушь. А когда со стоном налетал норд-ост и на море опрокидывались горы волн, то они с воплями неслись за судном, угрожающе замахиваясь на него белыми клинками. Небо висело мутным пологом, края его дымились и разлетались в клочья. Впрочем, даже без холодного ветра и без этих волн было ясно, что шхуна вошла в полярные воды.

Судно прошло Командорские острова и нырнуло во впадину Анадырского залива.

Течение сразу же остановилось, показались плавучие льды. Ранней весной льды в заливе стоят скованные и не позволяют двигаться судам. В середине лета на юге они тают, и по мере таяния с них уходят прочь белые медведи. Этот промежуток времени не может быть упущен: он совпадает с охотничьим сезоном.

На мрачном фоне стихии льды блистали изумительной белизной. Охотники, собравшись у бортов, с острым любопытством взирали на их жуткую красоту и провожали взорами их холодный ход со смешанным чувством тревоги и возбуждения. Первым заметил такую льдину Осьминог. Вдали стали показываться льдины с сидящими на них белыми медведями.

– Ребята, гляди, гляди! Медведь! Ну и мех же, вот это мех! – воскликнул он. Медведь стоял, вытянув вперед нос, и, помахивая головой, издали наблюдал за невиданными гостями. Быть может, именно благодаря густому меху голова его казалась очень маленькой, гораздо меньше, чем у бурого или сибирского медведя. Во всей его фигуре, упершейся ногами в лед, было даже что-то миловидное.

Молния взглянул в ту сторону, куда показывал Осьминог, и сощурил глаза от удовольствия: существо, стоявшее на льдине, не имело ничего общего с теми медведями, каких он знал, и напоминало ему какое-то другое животное.

– Миленький ты мой, кушаньки хочет. Ладно, ладно погоди ужо, получишь. Вот этот самый дяденька Молния ха-а-рошего гостинцу принесет, – свинцового, как раз тебе по зубам, чтобы в самый лоб. У-фу-фу-фу-фу, ну и диковина же, что твой заяц!

Физиономия Молнии совсем расплылась от удовольствия. Он стоял, легонько постукивая пальцами о перила. Вдруг он заметил рядом с собой Барса и вспомнил, что еще ни словом не обмолвился с ним с тех пор, как они попали на шхуну. Ему захотелось завести с Барсом разговор.

– Слышь, Барс? Глянь-ко ишь какой ласковый. А на деле, о-го-го! – пальца в рот не клади. Что красивая баба: попадись только, все косточки твои обгложет, обсосет, уж так не оставит. А сам тем временем когтищами своими, что крючьями, так и будет по льду скрести: Хрясь! Хрясь!

Молния даже скрипнул своими нечистыми зубами, представляя себе эту сцену. Барс продолжал смотреть прямо перед собой, как бы не слыша слов Молнии, но в душе уже обернулся в его сторону и не спускал с него пристального взора. Безмолвие Барса оставило Молнию неудовлетворенным.

– Слышь, Барс, тебе говорю: по душе тебе такая штучка али нет?

Глаза у Молнии стали округляться, тон был вызывающий и дерзкий. Барс чувствовал раздражение собеседника, но ждал, когда оно достигнет зенита и заставит Молнию распахнуть тайники его сердца.

Вот он наконец оторвал глаза от льдины и перевел их на Молнию. По тону Молнии можно было бы подумать, что он в ответ вцепится зубами, но в глазах его светилась искренность.

– Чего пристал! Хочет глодать, ну и дай ему своих костей, – миролюбиво ответил Барс и отвел глаза в сторону.

Льдина с белым медведем отплыла уже далеко и готовилась скрыться из виду.

– Барс, в тебе прямо говоря для меня что баба, что медведь, все одно, люблю кто напрямик прет, как медведь.

– Слушай, Молния, чего пристал, говорю. По душе, не по душе, а коли напорешься, так рассуждать, брат, некогда будет.

– Разве что. А только не могу я, по-твоему. Эвон, в какую даль запыли: к Анадырской губе. Тут, брат, как ни крути, не выкрутишься… Слышь, Барс, вон и водку ты пьешь, будто сосешь ее. А я одним духом люблю, чтобы хлоп! – и готово. И к бабам ты какой-то холодный, будь перед тобой хоть какая красавица. А я против рожна и то попру: жизнь так жизнь, смерть так смерть мне все одно. Погляжу я на тебя, ненадежный ты человек, Барс, что ветер, право. И чего ты только охотником заделался? Хоть убей понять не могу. Знаешь, Барс, я сперва страх любил глядеть как зверь падает окровавленный. А теперь и самому подчас так и хочется схватиться насмерть, словно зверю хорошему, и биться, биться, пока конец не придет. Одной этой надеждой и живу, Барс, – слышишь ты это или нет?

Тон у Молнии все повышался, он сам уже не мог разобрать, где кончается в нем человек и начинается зверь. Ему, проведшему полжизни в тайге, было гораздо понятнее выражение физиономий жителей лесного царства, чем готовые на всякий компромисс человеческие слова. Порой он наблюдал, как бьются смертным боем олени, выламывая друг другу прекрасные рога и разбрасывая белую пену. Его приводила в восторг их бешеная непримиримость, отчаянная, не знающая компромисса. В такие моменты в нем росло желание погибнуть самому такой же красивой и мужественной смертью. Вся жизнь его – жестокая, проведенная в предельном напряжении сил, получила бы тогда свое оправдание. И во имя этого мыслимого оправдания Молния никому не позволил бы посмеяться над своими убеждениями, выношенными на грани жизни и смерти.

Убеждения Молнии казались ему самому непоколебимыми, но это только так казалось где-то в душе у него копошилась тревога, что от одного удара, нанесенного с неожиданной стороны, эти убеждения сорвутся и рухнут, подобно снежному обвалу, вызванному звуком шагов. А ведь прежде эта тревога была ему совершенно незнакома. Нужно было сейчас же найти предательскую трещинку, иначе она грозила непоправимыми последствиями. Бросая вызов, Молния готовил все силы к решительной схватке.

Но стрелы его убеждений оказывались бессильными против Барса. Этот хрупкий, легко уязвимый на вид человек при лобовом столкновении вдруг преображался и вырастал в могучее дерево, высоко возносящее свою вершину.

С наветренной стороны плыла новая льдина, грозя вот-вот натолкнуться на борт шхуны. Барс проводил ее безучастным взором и, оторвавшись от перил, быстрой походкой направился в каюту. Глядя на его тщедушную фигурку, колеблемую ветром, никто не мог подумать, что это тот самый охотник, который уложил страшного медведя в Уда.

– Гнида несчастная; и чем только живет человек! – пробурчал Молния, с изумлением гляди вслед удаляющейся фигуре Барса, и в сердцах плюнул на палубу.

– Завтра выходить на охоту!

Это распоряжение, достигнув охотничьей каюты, создало среди ее обитателей атмосферу возбуждения.

– Наконец-то! Пришел час!

Это было не простое возбуждение артиста, готовящегося к первому дебюту, к нему примешивалась тревожная мысль, что придется отстаивать охотничью честь в неблагоприятных условиях бурного моря и противного ветра. Дело было даже не в количестве охотничьих трофеев, в котором предстояло соревноваться, а в том, что неизвестные способности каждого впервые получали свое оценочное клеймо. Страшило, впрочем, не столько даже это самое клеймо, сколько выводимая на свежую воду мизерность собственных сил, о которых до сих пор каждый был высокого мнения, страшило собственное ничтожество и приводила в содрогание мысль, как можно было жить этой вольной жизнью, полагаясь на свои ненадежные силы.

В этот вечер Молния принялся приводить в порядок свое ружье. Его примеру последовали и прочие обитатели каюты.

Ружье у Молнии было двуствольное, с американским клеймом. Его владельцем был сначала русский пушнинник, от которого ружье перешло в руки одного тунгусского князька, а потом попало к Молнии.

Молния попросил ружье, когда гостил на тунгусском стойбище. Он был совершенно покорен этой изумительной вещицей. Много стоило ему трудов получить ружье в полную собственность. Никто так и не узнал, каким путем оно ему досталось, знал об этом только Молния.

Когда любимая вещь не обнаруживает недостатков, тем дороже она становится ее обладателю. Это чувство испытал к своему ружью и Молния. Он верил в него, верил в то, что эти стволы помимо его воли дают верный прицел в зверя, как верно целились они когда-то в тунгусского князька.

Кончив чистить ружье, Молния несколько раз провел рукой по его гладким стволам – медленно и ласково, как поглаживают сокровище, хранимое пуще зеницы ока. Наслаждаясь ощущением от этого холодного прикосновения, он пробормотал, обращаясь к ружью, словно к человеку:

– Смотри брат, не подгадь. Народ-то кругом знаешь какой- пальца в рот не клади.

Бывали случаи в охотничьей жизни Молнии, когда он по нескольку дней безрезультатно преследовал зверя. Ружье набивало плечи до красноты, до опухоли, до боли. Бывали дни, когда, шатаясь по тайге, он почти терял сознание от голода. Приходилось поддерживать жизнь мясом куропаток: нежное и мягкое, оно начинало казаться горьким и сухим, как щепка; от нестерпимого зуда в деснах его приходилось пропускать, не жуя в горло. Временами голод тянул Молнию, как лошадь, к траве. Молния выискивал влажные, сочные стебли, у корней которых вились земные черви: такие стебли были вкуснее. Когда силы приходили совсем в упадок, Молния ловил небольших гадюк, которые водятся в холодном климате, и, раздирая их вдоль туловища, поедал тут же на месте. Поглаживая рукой ружье, Молния перебирал в памяти картины этих лишений. Они занимали его больше, нежели выражение лица тунгусского князька, мелькнувшее перед его глазами в тот памятный трагический момент. В лишениях этих было нечто такое, что не вознаграждалось одной лишь охотничьей добычей. Сладостная притягательная сила их овладевала Молнией все больше, по мере того как росла его охотничья сноровка. Ему хотелось до последнего своего издыхания остаться с сознанием, что он настоящий охотник.

Молния очнулся от дум и огляделся по сторонам: его окружали такие же матерые охотники, как и он. Чувство, похожее не то на тревогу, не то на настороженность, зашевелилось в груди Молнии. Ему показалось, будто на лице у Барса мелькнула усмешка, несомненно обращенная к нему.

– Смеешься, тварь? Смейся, смейся, пока голова на плечах! – пробормотал Молния, стиснув зубы, и с ожесточением снова принялся протирать свое ружье.

Ружьишко у Барса было старенькое, досталось оно ему от учителя. Произошло это в оружейном магазине в Саппоро, где учитель покупал себе новое ружье. Сравнив то и другое, учитель любовно погладил своего старого друга и, передавая его Барсу, сказал строгим тоном:

– Помни, в нем душа моя сидит, слышишь?

Рука учителя, которой он разглаживал бороду, когда ружье перешло к Барсу, заметно дрожала. Мелкая дрожь эта произвела на Барса неизгладимое впечатление. Сколько раз пытался Барс бросить это ружье потом, когда в его груди поселилась ненависть к учителю! Но каждый раз он ловил себя на том, что от этой мысли его рука сжимала ружье лишь еще крепче. Теперь оно уже стало для Барса как палец, неотъемлемой частью тела.

Барс наново перевязал ложе ружья проволокой и потуже закрутил ее концы. Потом отцепил от пояса охотничий нож, вытащил его из ножен и оглядел блестящее лезвие. Оно было, как и всегда, безукоризненно острое и отливало белым цветом. Нож был нужен, когда ружье попадало в воду, нужен был и при неожиданных схватках со зверем. Барс снова вложил нож в ножны. Все его приготовления были закончены.

Барс поднял голову. Вид охотников, всецело поглощенных тем же самым делом, поразил его. На лице у Барса изобразилось детское изумление. Широко раскрыв глаза, он обвел блестящим взором всех охотников и остановил его на Молнии, заметив, что дульные отверстия двустволки Молнии направлены прямо в его сторону. Барс крикнул:

– Что, Молния, из которого ствола сподручней бить?

Барсу еще ни разу не доводилось иметь дело с двустволкой; его действительно интересовал этот наивный вопрос: из которого ствола стрелять сподручнее? Но для Молнии этот вопрос был столь неожиданным, что он чуть не подпрыгнул на своем месте. Ему сначала показалось, будто Барс громко кричит на него. Машинально, по привычке, Молния дернул за собачку указательным пальцем правой руки. Сухо щелкнула пружина. Только тогда возглас Барса дошел до сознания Молнии.

– Эх ты, двустволки не знаешь, что ли, охотник! Не все равно, что правое, что левое? Небось, нету таких дураков, чтобы тянуть за оба курка сразу, ха-ха-ха-ха! Ишь ты, какую хитрую машину завел!

Изумление Барса казалось искренним. Это окончательно развеселило Молнию.

Видя, что Барс действительно не знает двустволки, он так и покатился со смеху:

– Уа-ха-ха-ха-ха, ребята, слышь, Барс-то: двустволки, говорит, в глаза не видел!..

– Чего регочешь, Молния? У правого-то прицел, небось, другой, чем у левого.

– Уа-ха-ха-ха-ха, ребята, слушай, слушай: прицел, говорит, другой.

– Небось, из правого-то чаще бьешь, а?

– По очереди бью, чудак ты этакой.

– Ну и ловкая машина! Выстрелил раз, а тут тебе второй готов. И заряжать легко подумать только!

Тон, каким задавал вопросы Барс, был по-прежнему простым и наивным, смех у Молнии сам собой пресекся. Но потом Молния спохватился и захохотал еще громче.

На другой день с утра все судно было на ногах и гудело, словно готовясь к бою. На палубе Арнольд отдавал резкие отрывочные приказания матросам, которые до вчерашнего дня только и делали, что играли в карты. Приказания исполнялись немедленно без всяких колебаний. Каждому нужно было сделать в каюте необходимые приготовления, смотря по заданной работе кому счищать жир со снятых шкур, кому мять шкуры, кому готовить снаряжение для стрелков.

Было еще темно, когда охотники собрались в столовой. По случаю выхода на промысел завтрак был подан вкуснее обыкновенного. После еды вошел в каюту Арнольд в сопровождении Франка и обратился к охотникам с последними указаниями и кратким напутственным словом.

Всем было роздано мягкое шерстяное белье. Когда Барс скинул свою грязную рубашку и стал надевать шерстяную фуфайку, он вдруг вспомнил жену. Он вспомнил, как заботливо переодевала она его в новую рубашку, когда он возвращался домой с гор после полугодичного отсутствия. Она хлопотала вокруг него, а он только стоял и повиновался ее движениям. После смерти жены Барс вспоминал ее трогательную суетню всякий раз, как продевал руки в рукава новой рубашки.

Фуфайка была из верблюжьей шерсти, прикосновение ее напоминало прикосновение человеческого тела, оно было такое нежное и мягкое, что тело Барса, привыкшее к сильной и жесткой кожуре прежней рубашки, почти его не воспринимало. Такого прикосновения Барс еще не ощущал в своей жизни ни от кого, кроме жены. От фуфайки разливалось по телу приятное, сладостное тепло, заставлявшее забыть о дикой и суровой охотничьей жизни. Отдавшись этому сладостному ощущению, Барс остался стоять некоторое время без движения.

– Неужто старость пришла? – подумал Барс, почувствовав, как запросило тело покоя.

Барс с ожесточением сорвал с себя фуфайку. На глазах у изумленных его выходкой товарищей он свернул ее и, отбросив в сторону, принялся напяливать брошенную у ног свою грязную и рваную рубашку.

Подбежал встревоженный Франк и спросил торопливо:

– Что с тобой, что случилось?

К Барсу уже вернулось его обычное спокойствие.

– Ничего, мне и так ладно. А такие вещи носить только тело баловать.

Невольная улыбка заиграла на лице Франка. Он попытался было втолковать Барсу, что без фуфайки невозможно провести целый день на льдине, где будет невыносимый холод, но Барс не желал даже и слушать. С большой неохотой натянул он на себя только теплые кальсоны, и то только когда узнал, что, может быть, придется купаться в морской воде. Но в кальсонах этих он чувствовал себя, должно быть, очень неловко он то и дело принимал какие-то странные позы.

На шерстяное белье охотники надели по две суконных тужурки, а поверх всего-охотничьи костюмы. Кроме того, на руки им была выдана особая непромокаемая одежда из прорезиненной материи и красные сигнальные флаги.

Когда кончились приготовления, охотники уселись в небольшой моторный катер и отплыли на нем от шхуны. Американцы-матросы, столпившиеся на палубе, что-то кричали вслед на непонятном языке, должно быть, добрыми пожеланиями провожали смелых стрелков в славный путь.

Катер подвигался вперед, лавируя среди бесчисленных крупных и мелких льдов. Треск мотора весело отдавался в воздухе, напоенном утренним туманом, и распугивал тюленей и нерп, которые в суматохе скатывались с ледяных площадок, шлепались о черную поверхность воды и скрывались в глубине.

Наконец была найдена первая удобная льдина. Треск мотора внезапно прекратился, катер осторожно выбрал такое место, где не было опасности наткнуться на подводную часть льдины, и пристал.

На льдину был высажен один охотник. Оставив его здесь, катер отправился на поиски дальше.

Оставляемые на льдинах охотники волей-неволей должны были провести здесь целый день в компании плавучих льдов и морских птиц, пока катер не придет за ними вечером и не заберет их обратно. На всякий случай у них имелись красные флаги, которыми охотники могли, когда нужно, сигнализировать, высоко поднимая их в воздух. Льдины, плававшие в заливе, были плоские, как поверхность японской циновки – татами, и не шли ни в какое сравнение с огромными ледяными горами, приносимыми течением со стороны пролива. Некоторые из них представляли мелкие обломки, другие достигали нескольких миль в окружности. На большие льдины и забирались иногда и белые медведи.

Барс был высажен в последнюю очередь на самой дальней льдине.

Когда он твердо стал ногами на краю льдины, за его спиной раздались веселые ободрительные возгласы Франка и механика, но Барс даже не оглянулся. Он широко развернул плечи, выпятил грудь и сделал несколько глубоких вдыханий, словно желая втянуть в себя открывшийся его глазам невиданный пейзаж.

Вся поверхность моря, куда только хватал глаз, была усеяна плавучими льдами. Темная синева воды и слепящая белизна льдов переплетались в один величественный торжественный узор. По его поверхности крутились клубы утреннего тумана, поднимавшегося от воды и гонимого холодным ветром. Площадь льдины была не более шести десятин. Края ее, захлестываемые волнами, жутко блестели.

Как только стих шум мотора, на противоположный конец льдины мешкотно взобралась семья тюленей, фигура Барса немного озадачила их, но, убедившись, что никакой опасности она не представляет, тюлени стали неуклюже резвиться.

Барс немного прошелся по льдине. Подошвы его длинных охотничьих сапог были снабжены стальной щеткой. Острые иглы ее препятствовали скольжению и при каждом шаге впивались в лед, издавая хрустящий звук, приятно отдававшийся в ноге. Барс освободил из рукавицы одну руку и поднял ее кверху, чтобы узнать направление ветра. Тотчас же что-то жгучее полоснуло ее, словно острым клинком: мороз был, по-видимому, жестокий. Но Барс все-таки узнал, откуда дует ветер.

Барс направился к подветренной стороне льдины, выбрал там удобное место и растянул белую палатку. В этом временном убежище он стал терпеливо ждать появления медведей.

Палатка хорошо защищала от ветра, и Барс почувствовал, что эскимосская шапка начинает ему мешать. Он попробовал снять ее. Приятный холодок коснулся нагретой головы, но тотчас же превратился в режущий холод. Барс поспешил снова нахлобучить шапку на голову.

Время до полудня протекло однообразно. На льдину поднимались одни лишь вонючие тюлени. Через вырез в плитке Барс время от времени оглядывал окрестности. Перед глазами расстилалось подавляющее плоское и пустынное море, от него веяло холодной опустошенностью, за которую невозможно было уцепиться. Впечатление усугублялось еще писком морских птиц и резким металлическим криком тюленей. Привыкший к пустынности гори леска, Барс примирился с мыслью, что ему придется много часов провести в этой обстановке. Он решил терпеливо ждать, пока глаз не привыкнет к незнакомому пейзажу, где так легко было затеряться человеку. Однообразие и пустынная тишина, способные довести иного до сумасшествия, нисколько не тяготили Барса. Ему и прежде не раз приходилось сиживать по неделе и больше в лесных избушках, куда загоняли его затяжной дождь. Здесь он обычно заваливался спать и спал мертвецким сном, как медведь во время зимней спячки, лишь бы только ни о чем не думать. Это был единственный способ предохранить себя от помешательства. Не всякому он был доступен.

Для Барса же такое времяпровождение не представляло ничего трудного. Он мог просиживать по нескольку часов на одном месте, совершенно не тяготясь этим. Другое дело его сотоварищи. Были среди них несчастливцы, которым за несколько дней не удавалось убить ни одного белого медведя, такие возвращались вечером на шхуну совершенно развинченными и отупевшими. Про них говорили: «отравился соленым воздухом». На самом же деле это было страшное нервное истощение от жуткого однообразия природы. Ах, эта безграничная морская даль! Даже Барс, и тот не знал, что с ней делать. Особенно жутко становилось к вечеру, когда пейзаж менялся до неузнаваемости.

С наветренной стороны вдруг появился на поверхности воды гладкий осколок. Потом он превратился в белого медведя. Медведь взобрался на льдину и отряхнулся от воды, разбрасывая брызги во все стороны. В его фигуре было столько красоты и грации, что как-то странно было видеть его на общем фоне природы. В тонком, мокром от воды туловище зверя было что-то обольстительное, а от его густого белоснежного меха веяло царственной роскошью, недоступной самой прекрасной женщине.

Медведь держал во рту большую рыбу, тускло отливавшую серебром. Ничего не подозревая, он спокойно приближался к палатке. Вот он выбрал место поудобнее, положил рыбу на лед и придавил ее передними лапами: он готовился полакомиться. Но ему не удалось исполнить свое намерение. «Бах!» – прогремел в это время выстрел из ружья Барса. Медведь вздрогнул всем туловищем. Он немного приподнял голову, чтобы взглянуть на ненавистного врага, но было поздно: тело его уже мягко и грузно растянулось на льду. Он даже не успел ни разу рявкнуть.

Барс выдохнул из груди воздух и подошел к медведю. Он сменил свои рукавицы на рабочие и принялся проворно снимать шкуру с убитого зверя. Тело было еще теплое. Когда Барс отделял шкуру на левой задней лапе, нож скользнул в его руке и глубоко вошел в желтый слой сала. Слой оказался очень толстым и такого изумительного цвета, что трудно было поверить, будто это сало животного.

Барс на минуту оторвался от работы и принялся внимательно исследовать жировой пласт, понемногу вскрывая его своим ножом. Так поступал Барс и с соболями, и с дикими кошками, тщательно исследуя строение их тела, пока не осваивался с ним до последнего ребра.

Под слоем сала нож задел кровеносные сосуды, брызнула еще не застывшая кровь и обагрила белоснежный мех.

– Что за медведи в этих краях прямо девы райские, а не медведи, – пробормотал Барс, любуясь своей добычей.

Потом он попробовал вскрыть желудок зверя. В нем он нашел морскую траву, мелких рыбешек и песок все это перемешалось в клейкую массу и покрывало стенки желудка. Барс нашел в этой каше еще не переварившийся кусок рыбьей головы какой-то странной, невиданной формы. Барс извлек остатки рыб отнести их на шхуну и расспросить о них у Арнольда. Для Барса важно было знать, каких пород рыба водится в этих краях, что добывают себе в пищу белые медведи, в какие часы они едят, – таким путем он ближе знакомился с их повадками.

Вдали послышался слабый шум мотора. Не отрывая глаз от рыбьих останков, Барс лениво поднял одной рукой красный флаг и помахал им в воздухе.

На шхуне он увидел всех охотников, за исключением Осьминога. Начиная с Молнии, все вернулись с добычей. В каюте царило оживление: удача начала сопутствовать с первого же дня, все шло как нельзя лучше. На ужин было выдано по чарке рома, который окончательно растопил сердца охотников.

Когда они, возбужденные легким хмелем, шумно возвращались из столовой к себе в каюту, к ним подошел сзади Арнольд в сопровождении Франка и матросов. Помогая себе жестикуляцией, Арнольд поздравил охотников с добычей первого дня и сказал что-то лестное для них. Охотники смотрели, как он силился выговаривать слова, а сами думали о том, что, отдавшись настроению приятного удовлетворения, они совсем забыли про Осьминога.

Осьминогу не повезло: его доставили на шхуну с изувеченной левой ногой, и теперь он лежал в амбулатории и тяжко стонал. Охотникам сказали, что он поскользнулся, но они знали, что это не так. Осьминог промахнулся, когда стрелял в медведя. Прекрасный зверь, приведенный в ярость, загнал Осьминога на край льдины. Только тревога перед неизвестными силами врага помешала ему прикончить охотника: зверь ударил его лапой по левой ноге и бросился в воду; через мгновение фигура его уже скрылась в синей глубине.

Осьминог с большим усилием водрузил рядом с собой красный флаг и, держась рукой за древко, упал без сознания. Матросы доставили его в амбулаторию. Арнольд понимал кое-что в медицине.

– Ничего, поправится, но рана тяжелая, сказал он, торопливо чиркая спичку мокрой от сулемового раствора рукой.

Осьминог лежал в бреду. Что-то гораздо более сильное, чем телесная рана, угнетало его сознание. Перед глазами все время вставала и дразнила яркая, жгучая сцена: враг стремительным прыжком кидается в море и уходит в глубину, а он кричит: «Скорей, скорей, еще не поздно». Это видение его не оставляло. Враг смеялся над ним, дразнил его дерзкой медлительностью своих движений, а Осьминог не мог ничего сделать. Раздражение на свою беспомощность сменялось жалобами. Осьминог стонал, стиснув зубы.

Охотники неприязненно встретили радостное возбуждение Арнольда и угрюмо удалились в свою каюту. В одном углу ее стояла пустая койка Осьминога с аккуратно сложенным на ней одеялом. При взгляде на нее охотники ясно представляли себе терзания, которые переживал сейчас Осьминог.

Лежа на своей койке, Молния повернулся в сторону Барса и сказал взволнованным тоном.

– Слышь, Барс, Осьминог-то, бедняга, умереть и то, поди, не может от сраму. Самому бы впору наутек пуститься, а не медведю. Такой уж характер у нас, охотников: не повезет, так от одной заботы изведешься, как от проказы какой.

Но Барс только молча повернулся на койке. В его движении не было ничего вызывающего, но произвело оно впечатление невыразимо холодного равнодушия.

«Ах ты, тварь этакая!» – злобно подумал Молния, чувствуя, как в нем закипает ненависть, какой он еще никогда не испытывал. Отчасти в этом был повинен и хмель, но было что-то и еще, от чего Молния сперва даже растерялся: он почувствовал, что его ненависть готова рикошетом удариться о его же собственную грудь.

«Ну, ладно же», – решил про себя Молния.

Чтобы освободиться от этого чувства растерянности, Молния вскочил на ноги и обрушил на голову Барса поток брани.

– Барс! Мерзавец ты после этого, а не охотник. Болван! Смеешься над нами? Ты что о себе думаешь? Осьминог, поди, тоже человек, товарищ наш, а ты… Ты что думаешь, нам жизни жалко? Кто взял ружье на плечо, тому жизнь копейка. Парень смерти себе не нашел, так ты смеешься, за дурака его считаешь, срамишь его, что не помер? Он там, бедняга, стонет, места себе не находит, а ты тут подсмеиваешься. Скотина ты после этого, вот что! Ну, отвечай, коли ты человек!

Молния вложил в этот крик всю свою душу. Фигура его дышала подлинным трагизмом. Прежней растерянности как не бывало; она исчезла от этого бешеного крика, растаяла в звуках голоса, свободно и смело звеневшего в каюте. Ее место заступило чувство какой-то легкости и бесшабашности. Чтобы не дать ему ослабнуть, Молния крепко скрестил руки на груди и принял выжидательную позу.

Барс послушно поднялся со своего ложа и посмотрел прямо в глаза Молнии. Капля тишины упала в замершую каюту.

Барс хорошо знал характер своего противника, скорого на действия. Он чувствовал, что в вызове его, подогретом хмелем, нет никаких посторонних примесей. Глядя прямо в лицо Молнии, как будто пересчитывая все мускулы на его лице, Барс спокойно ответил, произнося раздельно каждое слово:

– Наговорил с три короба. Товарищ, товарищ! Чего там товарищ. Это пускай люди говорят. А кто хоть одной ногой забрался в горы, тому, как зверю, жить надо. Чтобы, значит, всяк сам по себе был.

– Чего-о? Хоть бы что путевое сказал, эх, ты!

– Куда уж нам о людях думать! Зверь штука страшная. Раздумывать, брат, некогда. При последних словах Барс пронзительным взором посмотрел на противника.

Молния замер от неожиданности: этот блеск глаз он где-то уже видел. Ах, да! – точно таким же взором Барс выслеживал свою добычу! При этом воспоминании Молния почувствовал, как уходит от него прежняя решимость.

– Слышь, Молния, я тут такой же зверь. А зверь, скажу я тебе, никогда не думает, что жизнь – копейка. Знаешь, чего мне смешно? Что ты из себя человека корчишь, Молния.

Голос Барса звучал монотонно, как ветер, пробегающий по верхушкам деревьев. Было бы бесполезно попробовать уловить в нем хоть какое-нибудь выражение. Молния, позабывшись, чуть было не поддакнул Барсу, но вовремя спохватился; он решил, что надо идти напропалую. Прилив ярости, от которой хотелось затопать ногами, вытолкнул его вперед.

– А-а, ты так? Ну, ладно, покажу я тебе. Выломаю твои худые руки, чтобы знал, как люди мучаются. А ну, держись!

С этими словами Молния раздвинул свои могучие руки и бросился на Барса. Все повскакали с мест, но никто не успел остановить Молнию.

– Ты что это? На меня?

Голос Барса прозвучал бессильно даже в этот критический момент. Но рука его с неуловимой быстротой уже схватилась за любимое ружье, а в следующий миг оно уже было наведено в упор на Молнию. Движения следовали одно за другим с плавностью человеческой походки.

Молния вздрогнул. Все его тело сразу остановилось, как будто внутри его что-то со страшным звоном обрушилось и стихло. Он почувствовал себя зверем, в которого направлен прицел, и стоял не двигаясь, точно прикованный к месту.

На мгновение воцарилась жуткая тишина. Все замерли. Но вот кто-то из стоявших заговорил нараспев шутливым тоном.

– Ну, чего там, Барс, оставь. Довольно баловать. Ну, днем еще куда ни шло, а то затеял, глядя на ночь, из ружья целить, брось, плечи затекут.

Барс так же быстро опустил ружье, как и поднял его. Потом неуклюжим движением крепко почесал у себя между ногами. Неожиданно для всех Молния вдруг расхохотался. Барс удивленно поднял голову и вперил взор в широко раскрытый рот Молнии, как будто впервые увидел перед собой этого человека.

Сзади послышался чей-то зевок: кто-то укладывался на койку. В тишине ночи не было слышно даже плеска волн. Барс тоже зевнул во весь рот и, повалившись на свою койку, закрылся с головой одеялом.

Молнию рассмешило неуклюжее движение Барса. Но это не выручило его из неловкого положения. В его смехе чувствовалось намерение умалить огромную гнетущую силу противника, сведя ее к смешному.

Несколько минут Молния простоял, сложив руки на груди. Тускло горела электрическая лампочка. В протрезвившейся голове Молнии, клоня ко сну, назойливо жужжала муха.

Охота на белых медведей продолжалась ежедневно. Приближалась весна. Как бы не желая расставаться с зимой, залив время от времени принимался буйствовать. В такие дни шхуна полным ходом спешила уйти к югу, спасаясь бегством от взбесившихся льдов. За несколько часов до шторма на море спускалась мертвая тишина. Среди бела дня все окружающее закутывалось в темную, как ночь, траурную фату. Лучи солнца, сочившиеся из серых просветов на небе, раскрывали взору поля величественных льдов, перенося людей в далекий от жизни фантастический мир, прекрасный и печальный, запечатлевавшийся в груди у всех незабываемыми картинами своеобразной морской поэзии.

Климат Крайнего Севера по его жестокости можно сравнить с тропическим, но без пылкости последнего. Все его явления носят печать мрака и уныния, настойчивости и беспощадности.

Штормы нарастали постепенно, вели всю природу к какому-то зениту и здесь разряжались с такой дикой силой, что казалось, будто это наступил конец мира. Море с воем вздымалось к небу, ледяные горы с грохотом наскакивали друг на друга, тесно схватывались и жутко скрежетали зубами, потом лавиной скатывались с водяных хребтов в адскую бездну и разлетались белыми осколками. Над всем этим со свистом пролетал норд-ост, и все повторялось сначала.

В такое время шхуна, выйдя из залива, пряталась за островок, лежавший на западе, и, притаившись здесь, словно птица, покорно выжидала повышения барометрического давления.

Иногда шторм стихал через несколько часов, но большей частью он свирепствовал по нескольку суток.

Все обитатели шхуны тогда томились от желания скорее избавиться и от спертого воздуха каюты, и от головной боли и лишь мечтали о дне, когда можно будет выйти на тихие ледяные поля.

Когда наконец наступал штиль, и шхуна снова входила в залив, спасавшиеся на другом конце его от шторма белые медведи, тюлени и нерпы словно по команде бросались вплавь, устремляясь к ледяным полям. Они наперегонки взбирались на льды, отряхивали здесь свои тела, помятые бурей, и жадно спешили насладиться воцарившимся затишьем.

В первый после шторма тихий день и люди, и звери чувствовали себя не в своей тарелке. Все они пережили страшную качку, вытянувшую и ослабившую у них все мускулы. Они старались тверже опираться на лед ногами, но сила уходила из других частей тела – тело обмякло, делалось непривычно грузным и чужим. Двигательные нервы прыгали, заставляли тело проделывать несуразные движения и бросали его на борьбу с необычными сопротивлениями.

Опытный хозяин, выводя на волю из конюшни застоявшуюся лошадь, старается унять в ней разлад между телом и нервами, чтобы предохранить ее от пагубных сопротивлений. Точно так же и обитатели льдов, поднимаясь на них с наступлением штиля, крепко держали в поводу свое играющее тело, уклоняясь от встречи с неожиданными опасностями.

Последний, решительный вызов был брошен Молнией именно в такой день.

В этот день среди льдов царило сравнительное затишье. Целые стан рыбешек, обыкновенно очень осторожных и предпочитающих держаться поближе к дну, резвились на поверхности моря. Чайки охотились за ними, оглашая воздух пронзительными криками. Тюлени важно и плавно рассекали волны, то прячась за ними, то появляясь на поверхности. Они тоже охотились за рыбой, но это была скорее игра, чем хищное преследование, скорее радость жизни, чем позыв голода. Время от времени они взбирались на лед, чтобы перевести дыхание. Но здесь их ожидали пули.

Охотники настолько уже привыкли к морю и осмелели, что сами вызывались на охоту, даже несмотря на сильную волну.

Спокойный серый цвет облаков решительно говорил за то, что полный штиль приближается с каждым мгновением. Можно было ожидать, что к полудню море совершенно успокоится.

Но в голубых глазах Арнольда отражалась какая-то настороженность; он долго не решался отдать приказание, чтобы спускали катер. Когда же распоряжение было отдано, он поставил условие: чтобы все охотники были спущены на ледяное поле, отстоявшее от шхуны на расстоянии получаса езды на катере.

Поле представляло собой нагромождение бесчисленных торосов, образовавшихся после бури и придававших ему вид огромной ледяной горы, какие редко встречались в заливе. В одних местах торосы, цепляясь друг за друга, громоздились ледяными хребтами, достигавшими по нескольку десятков сажен в вышину; в других они напластовывались друг на друга в виде обширных скатов. Когда набегала сильная волна, этот ледяной остров медленно кренился, поднимая над ней свои края, о которые волна хлестко разбивалась, разбрасывая каскады брызг.

Арнольд уже давно высмотрел этот остров в бинокль. После шторма, когда шхуна снова вернулась в залив, он первым делом обследовал, насколько изменился вид острова. Надо сказать, что перемена была резкая: во-первых, льдина отошла в глубь залива, а во-вторых, так выросла в своих размерах, что трудно даже было проследить взором ее очертания.

Местами на льдине образовались трещины, но они не внушали опасений Арнольду; он все-таки решил высадить здесь охотников. Удобная для высадки площадка была найдена. Охотники легко выпрыгнули на нее из катера и направились в сторону ледяных хребтов. Взобравшись на них, они оглядели широкую низменную часть ледяного поля, лежавшую по ту сторону.

Рельеф этой части был иного характера, нежели на южной стороне: работа ветра здесь была совсем другая. Местами льды лежали, напоминая мелкую рябь на поверхности воды, местами же образовывали возвышенности, отделенные друг от друга отвесными оврагами, над которыми плавал густой туман.

Там и сям на ледяном поле можно было различить редкие фигуры белых медведей. Благодаря своему белоснежному меху они были похожи на куски льда, углы которых были сглажены волнами. Не всегда их можно было различить на глаз. Иногда, наоборот, выдающиеся части льдов можно было принять за медведей, отдыхающих в лежачей или в сидячей позе. Но когда глаз присматривался к ним внимательнее, то легко отличал их от копошащихся живых существ по тому теплу, которое исходило от последних.

Вся партия была снабжена белыми покрывалами. Запахнувшись в них, охотники стали спускаться по ледяному скату. Скоро их фигуры разбрелись поодиночке и исчезли за торосами. Барс остался один.

Он попробовал закутаться в покрывало так, как закутывался в одеяло. Но при ходьбе покрывало распахивалось и спадало с плеч. Барс несколько раз повторил свою попытку – результат был тот же самый.

Барс с недоумением смотрел на белое покрывало, лежащее у его ног, не зная, что с ним делать – в положениях такого рода он не отличался изобретательностью. Наконец он догадался завязать покрывало на шее и на животе, как это делают маленькие дети, покрывало сидело прочно.

Барс сделал несколько прыжков, облачение не сваливалось. Барс остался этим недоволен, так как прыжки имели свое назначение. Барс притаился, как делал это, когда выслеживал зверя. Рука его тихонько высвободила ружье, а палец потянулся к курку. Потом Барс с поразительной быстротой отпрыгнул в сторону. Эти движения повторились несколько раз. Барс совершенно преобразился; от его неуклюжести не осталось и следа. Вот он снова принял неподвижное положение покрывало лежало у его ног, оно было сброшено как раз в этот момент. Так подготавливался Барс к тому, чтобы это нововведение не помешало ему в критическую минуту. Барс остался доволен испытанием. Он подобрал покрывало и снова укрепил его на своем теле. Потом почесал жесткую щетину на лице и стал спускаться совсем в другую сторону, отдельно от прочих охотников.

Глубокие трещины не раз преграждали ему дорогу. Каждый раз Барс останавливался, прислушивался к тишине и лишь после этого двигался дальше. Барс не принадлежал к сорту людей, которых охота приводит в легкое возбуждение, рисуя в их воображении разные картины. Нет, для Барса было дороже всего чувствовать себя совершенно одиноким среди безлюдной природы и ловить чутьем дыхание зверей.

Скат остался позади, на пути стояла отвесная стена тороса, за которой расстилалась плоская возвышенность.

Барс обвел взором подножие тороса. В одном месте, недалеко от края воды, как будто имелся проход. Барс без колебаний двинулся туда. Но в это время он всем существом своим почувствовал присутствие какой-то посторонней живой силы. Барс моментально подтянулся, приказал мускулам быть наготове и, вернувшись к прежнему спокойствию, быстрым прыжком перепрыгнул через впадину на другую сторону тороса. Не успела еще фигура Барса скрыться, как над его головой с вершины тороса скатился вниз какой-то живой клубок. Это были человек и медведь, сцепившиеся в ожесточенной схватке. Человек оказался Молнией.

Молния еще издали заметил фигуру Барса, спускавшуюся по ледяному скату. Неуверенная, мешкотная походка придавала фигуре беспомощный вид. Не отдавая себе отчета, зачем он это делает, Молния решил последовать за Барсом и побежал в обход, чтобы первым взобраться на торос.

Это была глыба льда, треснувшая от столкновения с другой и обращенная трещиной кверху. Молния хотел было обойти торос кругом, но неожиданно натолкнулся на белого медведя и получил от него жестокую царапину. Молнии не осталось другого, как схватиться с медведем.

Соскочив на ледяное поле, Барс сделал стремительный прыжок в сторону и прижался к стене тороса. Медведь, пронесся мимо, вытянувшись во всю длину своего туловища. Все это произошло с такой молниеносной быстротой, что Барс не успел схватиться за ружье. Зверь шлепнулся всеми четырьмя лапами и прокатился дальше, взбороздив лед когтями. Ледяная пыль вместе с развевающейся белой шерстью пронеслась перед глазами Барса, словно нежная буря.

Когда сила инерции иссякла, зверь повернулся в сторону охотников и угрожающе оскалил белые клыки. Барс направил свое ружье прямо ему в морду и уже готов был спустить курок, как вдруг раздался отчаянный вопль Молнии:

– Не смей стрелять! Моя добыча!

Барс оглянулся. Ему бросилось в глаза напряженное выражение на лице Молнии, тяжело дышавшего всем телом. Пока Барс разглядывал его дергающееся бледное лицо, налитые кровью глаза и красные губы, возле него послышалось зловонное дыхание зверя. Ни вскинуть ружье, ни вытащить из-за пояса нож уже не было времени. Воспаленные и блестящие, словно смазанные салом, глаза зверя, казалось, дотянулись уже до самого носа Барса, а улыбающиеся губы, придававшие такое страшное выражение всей его морде, были где-то совсем близко.

Барс остановил их своим острым сверкающим взглядом. В распоряжении его оставалось лишь одно-единственное оружие: собрав внутри себя все силы, Барс оглушительно гаркнул на медведя. От этого окрика, казалось, лопнули его голосовые связки и что-то оборвалось внутри. Но сила голоса оказалась достаточной, чтобы мгновенно парализовать мускулы противника. Медведь инстинктивно съежился и остановился. В тот же миг прогремел выстрел: это выстрелил Молния. Но слишком близкая дистанция и состояние растерянности помешали прицелу – пуля попала лишь в поднятую переднюю лапу зверя.

От удара медведь покачнулся и упал. Сильный толчок и запах пороха привели его в ярость. Брызнувшая из лапы кровь только подлила масла в огонь. Медведь свирепо заболтал в воздухе всеми конечностями, стараясь подняться и встать в боевую позицию против ненавистного врага, но сильная боль заставила его снова повалиться. Еще ни разу в жизни медведю не приходилось иметь дело с таким дерзким похитителем его сил.

Рев медведя перешел границу угрозы и превратился в рев стихийной ярости, забившей из всех пор его тела от кончиков шерстинок и до кровеносных сосудов. От ярости медведь защелкал зубами. Наконец он поднялся на задние лапы, выбросил вперед окровавленную переднюю и повел бешеную атаку на Барса.

Барс в это время уже сбросил с себя покрывало и стоял с охотничьим ножом в руке. Он не спускал глаз с медведя, весь превратившись в зрение, чтобы пользоваться каждым промахом ослепленного яростью врага. Глядя на него в упор, Барс думал: что делать – убить или нет? Нужно было немедленно решать, а решение, к удивлению самого Барса, не приходило. Наконец подумал, что надо, по крайней мере, понизить силы врага до уровня сил тяжело раненного Молнии. В нем говорило совсем не товарищеское чувство, сейчас просто шел бой зверя со зверем. О том же, чтобы перехватить у промахнувшегося соперника добычу, Барс думал меньше всего.

Державшаяся начеку фигура Барса была холодна, словно стальная игла, и прекрасна, как скульптурное изваяние.

Медведь обрушил удар своей здоровой лапы, но Барс ловко увернулся и проскользнул под другой лапой, окрашенной кровью. Удары сыпались беспорядочно один за другим с головокружительной быстротой, но безуспешно. Звук сталкивающихся тел и тяжелое дыхание врагов глухо отдавались от ледяной стены. Зверь и человек боролись, истекая кровью. Удары наносились и воспринимались с почти неуловимой для глаза быстротой.

Барс чувствовал в схватке, как все громче и прерывистее становится дыхание врага. Было ясно, что силы медведя от раны и от бешенства постепенно иссякают. Но и Барс уже пришел в полное изнеможение. Нужно было прижать зверя к стене, а самому быстро отскочить в сторону. Тогда Молния несомненно прикончит медведя.

Медведь стал уже пошатываться. Его мех взмок от пота и крови. Брызги их попадали в лицо Барсу, а его ноздри ощущали нестерпимый запах, исходивший от тела зверя.

Барс выбрал удобный момент и, скользнув за спиной врага, мелкими шажками отбежал в сторону. Выбравшись из водоворота борьбы, он тотчас же повернулся лицом к врагу, которого должен был сейчас прикончить Молния.

Молния совершенно обессилел. Но он все-таки собрал последние силы, поднял ружье и медленно прицелился.

Стволы ружья смотрели своими отверстиями прямо в сторону Барса! Барс вскрикнул и увернулся, но в воздухе уже прогремел выстрел. Что это? Молния, который всю жизнь оберегал охотничью честь, который с такой страстностью отстаивал ее возле тоскующего Осьминога, теперь стреляет в него, в Барса, спасшего же и честь, и жизнь, стреляет в своего сотоварища, перед которым следовало бы преклониться?! Что это, неужели Молния сошел с ума от тяжких ран?

Нет, происшедшее не было ни обманом зрения, ни сумасшествием. Ружье было наведено не случайно. Молния с нетерпением поджидал этого момента, все время встряхивая свои уходящие силы.

Звук выстрела вызвал у медведя новый прилив ярости. Зрение уже отказывалось ему служить, но ненасытная кровь бойца требовала продолжения борьбы: зверь мог умереть, но только не сдаться. Медведь снова собрался с силами и, как бы предупреждая об этом, протяжно заревел. Затем он колеблющейся, но стремительной походкой бросился прямо в ту сторону, где стлался пороховой дым.

Пораженный пулей Барс упал без памяти, словно провалился в глубокую и темную пропасть. Он лежал на ледяном скате, обращенном к морю, и делал невероятные усилия, чтобы выбраться из какого-то разноцветного тумана, окутавшего его. Перед его глазами плавали, переплетаясь печальное лицо жены и румяное лицо учителя, а в промежутках между ними возникали зыбкие видения прошлого: пустынное море, толстые стволы деревьев, бьющийся олень все это суматошливо мелькало и крутилось перед ним, словно насаженное на приводной ремень. Но вот этот хоровод видений вдруг остановился.

Барс сделал попытку глотнуть воздуха, но язык прилип к гортани, преграждая воздуху доступ. Грудь разрывалась от мучительных усилий, но Барс все-таки не мог вздохнуть; лицо его заметно стало бледнеть. В это время он пришел в себя.

Барс глубоко вобрал в себя воздух и застонал от боли: все тело разлетелось на тысячи кусков, а каждый кусок, как бы налитый свинцом, лежал тяжело придавленный ко льду.

Барс несколько раз сделал попытку приподняться. Вот ему удалось пошевелить головой. За ней шевельнулись руки, затем пришло в движение все тело. С большим трудом Барс наконец повернулся вниз лицом и снова впал в полубессознательное состояние.

Поднялся ветер, льдина стала колебаться. При крене тело Барса едва удерживалось от того, чтобы не покатиться вниз по скользкому скату. «Смотри, не скатись! Не скатись!» – кричал себе Барс не то во сне, не то наяву, но ничего не мог сделать, чтобы вызволить тело из опасности.

Барс чувствовал страшную жажду. Ему хотелось освежить рот хотя бы куском льда, который лежал перед его глазами. Но в таких положениях ни в коем случае нельзя пить воды.

«Нельзя пить, нельзя пить!» – кричал себе Барс и снова терял сознание. Сделав над собой нечеловеческое усилие, он наконец открыл глаза.

Из тумана перед его взором выплыла сцена продолжающейся борьбы. Барс отдал приказание натренированным привычкой мускулам понемногу подвигаться в сторону борющихся.

Несмотря на всю категоричность, приказание, однако, не достигло всех уголков тела: часть его, прилегавшая ко льду, настолько похолодела, что перестала ощущаться. Барс сумел подвинуться вперед лишь на несколько сантиметров. При каждом движении тело рассыпалось на куски, которые с трудом удавалось водворить на место. Собрав их, Барс снова отдавал телу приказание двигаться. Воля и чувство уже не играли никакой роли. Барс двигался одним лишь навыком, выдрессировавшим каждую каплю его крови. Пока еще работали мозговые клеточки, навык этот не утрачивал своей силы.

Жажда снова начала мучить Барса. В это время сознание впервые подсказало ему, что он тяжко ранен.

«Не пей, не пей!», – закричал Барс и, подняв заледеневшую правую руку, ощупал голову. Голова была в целости. Барс провел рукой по груди она была вся в крови, но никакой боли в ней не ощущалось.

Вдруг жгучая боль, идущая от левого плеча, ударила Барсу в голову. «А-а, левая рука! – тотчас же сообразил он. По-видимому, пуля засела глубоко в руке, пройдя через плечо.

Узнав, в чем дело, Барс уже без колебания отдал приказание телу двигаться дальше. Он совершенно не думал о том, что будет делать, когда приблизится к борющимся.

«Иди, иди» – толкала его вперед пульсирующая кровь.

На пути движения лежало любимое ружье Барса. Льдина дала крен в обратную сторону – рука Барся дотянулась до ружья, но она была обморожена и почти не слушалась. Барс посмотрел на руку: вот пальцы, которые никогда еще ему не изменяли, – в них живет не только его собственный дух, но и дух учителя. Барс собрал все силы и подгреб к себе ружье, чувствуя счастье от сознания, что в эту минуту оно снова с ним.

Посиневший указательный палец дрожал и был похож на скрюченный сучок. С большим усилием Барсу удалось положить его на собачку. Заледеневший палец, словно повинуясь строгому приказанию, принял надлежащее положение.

Барс перевел взор на место схватки. Медведь сидел перед трупом Молнии и бессильными ударами когтистой лапы месил кровавое тесто. Когда он начинал задыхаться, то поднимал голову к верху и тяжко переводил дух.

Барс прицелился медведю в переносицу. Раздался оглушительный выстрел. Барс был уверен в своем прицеле, никогда в жизни еще не изменявшем ему.

Но пуля бесплодно пролетела над ледяной стеной тороса. Удар приклада резко отбросил назад не способное сопротивляться тело Барса. Все завертелось у него перед глазами. Тело стало понемногу соскальзывать по скату.

Скольжение задержалось было на миг, но льдина дала сильный крен, – тело заскользило уже свободно и плюхнулось в темно-синюю воду.

Жизнь Барса – первого охотника северной окраины – на этом оборвалась.

Узнав, что конкурент по торговле, владелец цветочного магазина «Китакаэн», отправляется на горный пик Тонгари-яма, Сэнзо почувствовал, что больше не в состоянии спокойно оставаться на месте, и в ту же ночь собрался в путь.

В душе Сэнзо жило неизъяснимое влечение к зеленому миру, и несомненно это оно дало ему толчок, но сам Сэнзо думал, что его поспешность вызвана другим: боязнью, как бы не упустить хороший заработок, если его конкурент, торгующий теми же горшечными растениями, раньше его заберется на заветный пик, мреющий в лиловой дымке вдали, и появится в городе с редкими представителями высокогорной флоры.

Жители северных окраин, в течение полугода погребенных под холодным, суровым саваном снегов, постоянно носят в груди безграничную любовь к зеленой листве. Она напоминает им горы давным-давно покинутой далекой родины. И стоит этим людям хотя бы нечаянно пройти под сводами густой листвы деревьев, как их тоска по родным местам, утихомиренная, уже готова рассеяться.

Так было и с Сэнзо. Где находится его родина, Сэнзо не знал и сам, но, когда он бродил по полям и горам и его взор вдруг останавливался на яркой зелени или на цветах, он чувствовал словно какой-то толчок в груди. Он наклонялся над растением и осторожно, чтобы случайно не перерезать тончайшего корешка, выкапывал его и при этом что-то ласково бурчал себе под нос, словно разговаривал с живым существом. Но и в таких случаях Сэнзо не переставал думать, что его осторожной и аккуратной рукой двигает не что иное, как здравый расчет, сколько он выручит за это растение. Как и О-Сэки, он не сомневался, что его любовь к растениям берет начало в присущей ему жадности к деньгам. И как бы ни пленялось его сердце прекрасной природой, как бы ни искало оно этого томительного сладостного плена, Сэнзо и в голову не приходило, что это подает голос в груди страстная тоска по родине.

О-Сэки, совсем недавно связавшая судьбу с Сэнзо, не понимала, откуда у мужа эта безумная привязанность к растениям, заставляющая его, словно одержимого, то вскакивать с дикими глазами и нестись неизвестно куда, то неспокойно усаживаться на место. Ее женская гордость часто страдала, в груди росло недовольство и раздражение. Она тосковала по жизни, какой живут все, и так томилась иногда по мужниной ласке, что это могло бы показаться смешным со стороны.

Давно ли они поженились, а муж и словом с ней не обмолвится. Буркнет что-нибудь неприветливое и отойдет. И фигура у него какая-то нескладная, тощая, костлявая, сложенная из минимального количества мышц. Нет в ней ничего лишнего, как и в его немногословности. А все от скупости, думает О-Сэки. Хоть бы одно слово нежности проронили эти скупые уста!

– Хорошо же! – иногда говорила задетая за живое гордость женщины, и О-Сэки пробовала сама прильнуть и приласкаться к мужу, как ребенок, но он отвечал лишь тем, что принимался равнодушно теребить свою реденькую бородку. Настроение пропадало, неизъяснимое чувство одиночества и обиды заволакивало мраком все существо О-Сэки. Еще большее разочарование вызывало беспримерное пристрастие мужа к деньгам. Между супругами лежала значительная разница в летах, но О-Сэки могла бы еще понять хозяйственную расчетливость человека, вышедшего из среднего возраста. Ей понятно было и стремление мужа, после долгой жизни бродяги удачно занявшегося торговлей горшечными растениями, не упустить из рук этот последний жизненный шанс. Она думала иногда об одиночестве, от которого теперь избавился Сэнзо, и чувствовала себя растроганной до слез.

«Жил бездомным бродягой, ел что придется, а все из-за своего характера, вот и очерствел, – думала О-Сэки. А ведь копнуть поглубже, поди, еще какой жалостливый да слезливый. Мучили его люди, драли одну шкуру за другой и понемногу приучили надевать личину ради самозащиты. А посмотришь под ней на настоящий-то образ, как был, так и остался человек честным дураком. А люди уж известно: не гляди на них зверем да не огрызайся поминутно, сразу разорвут на части. Много их ловких-то на язык, всяк себе на уме, так и метят, кого бы пристукнуть».

Эти мысли иногда выводили О-Сэки из равновесия. Со слезами на глазах она нападала на мужа:

– Таким, как ты, нечего и жениться! Жил бы себе всю жизнь бобылем и ладно. Чего все насупленный ходишь? Смотри, уйду от тебя совсем, право, уйду.

Но и в таких случаях Сэнзо не оставлял привычки сверлить собеседника глазами и неприветливо цедил:

– Ну и ступай, коли хочешь. Дура баба! Сколько раз думаешь замуж выходить? Один раз О-Сэки уже совсем решилась на уход. Но, когда она заглянула через заднюю калитку, чтобы посмотреть, насколько ее решение поколебало мужа, она увидела, что муж сидит на корточках перед горшком с распустившимся на днях желтым рододендроном и не сводит с него глаз.

Казалось, что он уже несколько часов сидит так, уткнувшись в цветок своим комичным носом. При виде упрямо застывшей фигуры мужа О-Сэки почувствовала, что вся ее решимость куда-то улетучилась. В образовавшуюся пустоту с грохотом обрушилось огромное чувство, заставившее странно содрогнуться ее сердце. Из глаз хлынули потоком беспричинные слезы, с которыми невозможно было совладать. О-Сэки, стараясь не производить шума, подкралась к мужу сзади и изо всей силы ударила его по костлявой пояснице. Сэнзо ткнулся носом в рододендрон. Желтые лепестки цветка мигом облетели и устлали землю в горшке. Сэнзо обернулся к жене и строго произнес:

– Дура! Ведь цветок-то три иены стоит! Очумела, что ли?

– Из-за этой… Из-за этой травы! – вырвалось сквозь рыдания из груди О-Сэки.

Она с яростью изломала растение, потом вытащила его из горшка и еще истоптала ногами.

Сэнзо, наклонясь всем корпусом вперед, смотрел, как беснуется жена. Должно быть, что-то шевельнулось в его сердце: он вдруг шмыгнул за ворота и ненадолго исчез. Вернулся он с покупкой руке. Это было кисло-сладкое желе из клюквы. Сэнзо протянул жене.

– На, ешь!

Сэнзо не то чтобы не знал, как выражается любовь. После долгих лет бродячей жизни, поселившей в нем страх к людям, он просто судорожно держался за ту жизнь, в которую однажды вцепились его пальцы, держался в страхе, как бы она не рухнула. Все остальное вытекало отсюда: из этого стеснительного, не знающего передышки отношения к жизни. Но откуда это ненужное, похожее на одержимость пристрастие к деньгам? Ведь его не объяснишь одним лишь прошлым мужа. И разве не это слепое пристрастие наложило отпечаток скупости на все и на слова его, и на его плоть, и на его мысли?

Так думала О-Сэки.

Гора Тонгари отстояла довольно далеко на север от города, где жил Сэнзо.

Она неудержимо влекла его своей вершиной, где еще не успела ступить нога человека и откуда раскрывался недоступный человеческому воображению прекрасный мир природы. Но Сэнзо думал, что идет на гору лишь затем, чтобы у него не перебили заработка другие.

Когда Сэнзо объявил, что отправляется в путь, О-Сэки бранчливо ответила:

– Ступай хоть в горы, хоть куда. По мне, так можешь и совсем не возвращаться. Бегай себе, как пес бездомный! У тебя все деньги на уме. Из-за них на всякий цветок глаза таращишь. Бог знает, в какие горы залезть готов. Ох, эти деньги! Загрызть тебя из-за них готова!

О-Сэки страшно раздражало, что муж обращает на нее внимания меньше, чем даже на глиняный горшок, тогда как от гор и цветов ходит, словно завороженный.

Сэнзо, не меняя на лице безучастно-холодного выражения, сидел и собирал назавтра ножницы для обрезания корней и прочий инструмент. Он только проронил тоном еще более холодным, нежели выражение лица:

– О-Сэки! Будешь лаяться, и впрямь не вернусь.

Что-то необычное в тоне мужа заставило О-Сэки поднять голову и посмотреть в его сторону. Сэнзо сидел все с тем же невозмутимо-холодным видом. О-Сэки почувствовала, что его слова задели ее самое больное место. Она стояла неподвижно, прислушиваясь, как колотится в груди сердце.

На следующее утро Сэнзо, тщательно обутый, с самодельной походной сумой за спиной, хотел уже было отправиться в путь и легким топотом о глинобитный пол передней попробовал ноги, как вдруг заметил, что сзади стоит О-Сэки. Перед тем она куда-то скрылась и долго не показывалась. О-Сэки была одета по-дорожному в просторные шаровары «момпэ».

– Ты куда?

– Куда? На Тонгари! – ответила она не задумываясь. На ее лице нос выглядел несколько бледнее обычного.

– Ишь ты, какая бойкая! Только бабам и ходить туда.

– А что, не дойду, думаешь? Пойду и всю траву тебе вытопчу.

Муж не выразил ни порицания, ни одобрения, но по тому, как он презрительно отвернулся в сторону, О-Сэки догадалась, что муж готов идти на компромисс.

Супруги зашагали, неся каждый в сердце свое и храня упорное молчание.

Гора Тонгари стояла перед ними, словно задернутая покровом тайны. Над ней вились дымки предутреннего тумана, срываемые и уносимые проплывавшими облаками, а гора стояла, объятая великим безмолвием, прекрасная, как сама вечность.

Когда путники взглянули поверх зарослей высокой травы, собираясь взбираться дальше по берегу речки, сбегавшей с горного перешейка, им показалось в этом уносящемся в высоту пике даже нечто священное. Они почувствовали, что все земные дрязги отлетели от них, словно стертые чьей-то невидимой рукой, а в грудь спустилась неизъяснимо чистая тишина. Возможно, что это дух горы величественно и строго приказал им отряхнуть с себя все пахнущее человеком.

– Вон она где! – бесцеремонно ткнул пальцем вперед Сэнзо.

– Только и делов-то? А я и впрямь думала гора! – задорно откликнулась О-Сэки. Она чувствовала необыкновенную свежесть во всем теле. Супруги невольно переглянулись. Их губы тронула шутливая улыбка, совсем не отвечавшая резкости их слов.

Потянулась степь, поросшая травой. Путники вышли к необъятному простору подножия горы. Кругом обступили густые заросли крапивы, обжигавшей на каждом шагу, вперемежку с полынью, с которой брызгали капли росы. Трава была выше человеческого роста и широко раскидывала листья на верхушках. Она защищала идущих в ней от сильных лучей солнца, но зато дурманила своим застоявшимся ароматом, от которого не было спасения.

Берега речки были ограждены живым барьером из гигантских стеблей мать-и-мачехи. Когда путники поднимали головы, чтобы перевести горячее дыхание, из-за зеленой стены на них глядела прозрачная голубизна течения и доносилось дыхание прохлады.

Первое время они шли, погруженные каждый в свои мысли. Однообразие зеленой степи, которой, казалось, не будет конца, навевало призрачные иллюзии, возвращало к одним и тем же обрывкам мыслей, и Бог знает куда уносило фантазию. Но по мере того, как шло время, на обоих сходило одинаковое бездумное состояние. Нервы начинали изнемогать от этой жары и монотонности окружающего. Можно было подумать, что таинственные силы травяного моря ополчились, чтобы похитить у людей способность мышления.

Супруги часто подходили к речке. Они опускались на огромные валуны, с облегчением смыкали веки и сидели так, наслаждаясь прохладою струй, омывавших утомленные ноги.

– Что, намаялась? Тут и для мужика-то нелегкая дорога, – оглянулся на жену Сэнзо, отирая пот с лица. В голосе его звучали едва уловимые ласковые нотки.

О-Сэки выжала смоченное в холодных струях полотенце и, распахнув грудь, отирала покрытое испариной тело. На ее разгоряченном помолодевшем лице играл слабый девический румянец.

– Тяжело оно, конечно, тяжело, да в кои-то веки и потерпеть можно.

– Может, вернешься? Пойдешь вниз по речке, так и одна дойдешь.

– Ух, как взопрела! Так бы и бултыхнулась с головой в воду.

– Тут и медведей нет, если по речке-то идти. Потому люди только что прошли.

– А ты не бурчи себе под нос. Не чужие, поди, одну домой-то посылать.

О-Сэки повернула к мужу весело улыбающееся лицо и вдруг почувствовала, как ахнуло ее сердце: муж поспешно отвел взор с ее лица на журчащие струи речки. На мгновение О-Сэки охватило радостное чувство победительницы.

«Теперь попробуй от меня уйти. Пойду за тобой хоть на край света. Заставлю еще посмотреть на себя, увидишь. Небось, сбросишь помаленьку свою неприветливую личину, станешь снова милым, добрым человеком, еще как ласкать меня будешь», – пронеслось в голове О-Сэки, и ей даже показалось, что прошла усталость, от которой так ломило ноги.

– Ладно, идем, коли так. Смотри только, теперь дорога еще труднее в гору пойдет. Сэнзо поднялся с камня легким и упругим движением, О-Сэки не замедлила последовать за ним. Оба потопали ногами о землю и снова нырнули в заросли травы, тянувшиеся по берегам речки. Приближалась полоса хвойного леса. Степь подножия кончалась. Впереди склон горы постепенно повышался. Там и сям стали попадаться подгнившие и поваленные деревья, среди которых негде было ступить ноге. Скалы, поросшие мхом, громоздились, разбросанные в самых разнообразных положениях. Складки горы постепенно повышались, образованные отвесными сбросами. Верхушки их были покрыты толстыми шапками побуревшей хвои.

Супруги взбирались, преодолевая без конца все новые и новые преграды, то загоняемые в узкие ущелья с отвесными стенами, то вынужденные ползти по крутым скатам, либо перебираться по гниющим стволам деревьев. Думать о чем-либо они были уже не в состоянии. Вся нервная система сосредоточилась на преодолении беспрерывно сменяющихся преград. Малейшая оглядка, не вовремя переведенное дыхание грозили стремительным падением с кручи.

При взгляде на очередное препятствие, торчащее вверху, всякому свойственно издать глубокий вздох и с чувством отчаяния сказать себе: «Довольно, лучше в следующий раз.» Немудрено, что многие заядлые альпинисты, не говоря уже об охотниках или садовниках, возвращались с этой горы, не достигнув намеченной цели.

Но Сэнзо, по-видимому, не поддавался соблазну. Он, казалось, забыл даже о жене, следовавшей за его спиной. Взобравшись с высунутым, как у собаки, языком на новую скалу и переведя здесь свистящее дыхание, он через момент уже бросался к следующей преграде. Вся его фигура напоминала человека не очарованного, а скорее одержимого бесовской силой.

Его лицо загрязнялось от пыли и пота, дорожный костюм во многих местах порвался. Он все поставил на карту ради того, чтобы взобраться на недосягаемый пик.

В нескольких местах речка преграждалась небольшими водопадами. В брызгах кипящей воды сверкали прыгающие форели. Течение понемногу суживалось. Должно быть, скоро звонкое журчание струй уже останется далеко под ногами.

В душе О-Сэки происходила удивительная перемена. О-Сэки не раз с недобрым чувством смотрела вслед идущему без остановки мужу.

Женское упорство неоднократно заставляло ее сжимать зубы, когда в голове мелькала мысль: «Постой, голубчик! Еще посмотрим, кто кого!» Она напрягала все свои силы, стремясь догнать уходящего мужа. Но, несмотря на это, его подобранная жесткая фигура неизменно маячила далеко впереди.

Как ждала она от него слова участия! Временами ее охватывало раздражение. Но он словно забыл о ее существовании. С растрепавшимися волосами, не успевая отираться с лица пот, она не отставала и шла по его следам. Ей не на кого было положиться, кроме как на собственные силы. И что из того, если бы муж бросил ей ласковое слово ободрения? Ведь это было бы не больше, чем подарком больному, которым дарящий желает откупиться от своего чувства сострадания. Это было бы лишь внешней оболочкой, прикрывающей неумолимую действительность В сознании О-Сэки постепенно начинала вырисовываться одна мысль: «Прочь всякие компромиссы Иди до самого конца и там найдешь себе вход в новую жизнь чувства».

Пусть будет холоден муж, не удостаивающий ее ни словом ласки. Когда человек столкнется лицом к лицу с неумолимой действительностью, то, как ни искусна прикрывающая ее оболочка, останется, в конце концов, только она эта не знающая компромиссов действительность. И лишь когда все на пути преодолено, когда дорога дошла до самого конца, здесь в первый раз становится возможным настоящее, не знающее недоверия рукопожатие.

О-Сэки шаталась от изнеможения и все-таки тащила онемевшие ноги, едва поспевая за мужем. Какое-то светлое настроение спускалось ей в душу. Упрямство и ненависть бесследно улетучились. Она шла и шла вперед, словно говоря себе: «Не смей споткнуться, не то сама откажешься от права на любовь».

Мрачная, унылая дорога кончилась. Путники дошли до середины пика. Ни скал, ни поваленных деревьев больше не было. Дальше поднимался ровный склон, покрытый потемневшей сухой хвоей.

Под ногами слышался ее приятный шелест. Над покрытой зеленым мхом землей плавал острый и томительный аромат сосновых игл. На лес спускались сумерки. Мертвая тишина, в которой чудилось присутствие горных духов, отовсюду надвигалась на путников. Они пробовали прислушиваться. Временами эта тишина, казалось, сменяется чудовищным грохотом, от которого глохло в ушах. Изредка доносился фантастический крик совы, и тогда О-Сэки чудилось, что она попала в какой-то иной мир, родственный безмолвию ее мужа.

Сизо сложил из сосновых ветвей шалаш и развел передним костер. Поджаривая насаженные на ветку куски рисового теста, он спросил глухим, проникновенным голосом: – Что, тяжело, небось, пришлось? Молодец, не отстала все-таки.

И когда жена ответила со вздохом:

– За всю-то жизнь впервые так досталось.

Сэнзо, прищелкнув языком произнес:

– А как подумаешь, что после этаких трудов получишь там каких-нибудь две три иены за горшок, аж злость возьмет. Хочешь, не хочешь, за каждую веточку торговаться приходится.

И странная вещь эти слова мужа больше не звучали для О-Сэки голосом сребролюбца. Теперь ей стало понятно, что муж скуп только там, где дело касается излишества.

На следующее утро оба поднялись еще до зари. Они потянули глубоко в себя свежий утренний воздух и почувствовали, как от усталости заныли все суставы в теле. Сэнзо сделал кислое лицо. О-Сэки осторожно выпрямила ноги и руки, словно снятые в один комок. Но, когда началось восхождение, удивительное светлое настроение снова стало шириться, наполняя все уголки души. И в этом повинно было не одно лишь холодное небо, начинавшее светлеть на востоке. О-Сэки шла, весело смеясь тому, как с ближайшего дерева вдруг шарахался потревоженный тетерев, либо шутливо пугая белок, озабоченно шмыгавших по ветвям, словно в поисках потерянного.

Супруги без большого труда одолели последнюю часть пути. Единственным препятствием были перелески из стелющихся по земле полярных сосен, напоминавшие поверхность волнующегося моря. Путников бросало из стороны в сторону, когда они искали выход из этих непролазных волн хвои.

Вершина пика была сложена из скал и гальки. Все здесь выглядело дико, все было величественно и грандиозно. За нависшей стеной зиял резкий провал в мир, расстилавшийся под ногами в утреннем тумане. Сквозь прорывы показывались и снова скрывались зеленые оазисы такой изумительной красоты, что сердце переполнялось дрожащей радостью.

В расселинах скал и в промежутках между россыпями гальки ютились семьи карликовых растений, стлавшихся по земле мягкими коврами. Они были усыпаны миловидными цветами яркой голубой либо темно-малиновой окраски.

Сэнзо долгое время стоял, глубоко вдыхая воздух. На его лице было написано странное выражение. О-Сэки казалось, что муж отряхает с себя прах суетного мира. Закончив глубокие вдыхания, Сэнзо присел на корточки перед одной семьей растений, извлек из походной сумки ножницы и металлическую лопаточку и весело принялся рыть землю. Из стлавшихся по земле листьев торчал кверху тонкий ствол, покрытый целомудренно-белыми цветами, напоминавшими цветы сливы.

– Диво, а не трава! – прошептала восхищенная О-Сэки, наклоняясь к самому уху мужа.

Прохладный ветер ласково трепал ее за щеки. О-Сэки казалась опьяненной видом, открывавшимся с вершины пика.

– А для меня совсем не диво. Знаешь, как она называется? Чоносукэ! Иены три за штуку, пожалуй, дадут.

– Имя под стать артисту. Три-то иены, поди, дешево.

– Говорят, так звали человека, который нашел ее, – Чоносукэ. Только это не трава, а дерево, хе-хе-хе…Что, удивилась?

Сэнзо, словно желая подтвердить сказанное, развел в стороны твердые листья и показал жене толстый ствол растения. Но не это поразило О-Сэки, а смех, которым рассмеялся муж. О-Сэки первый раз в жизни слышала, как он смеется.

Она почувствовала, словно гора свалилась с ее плеч, и облегченно опустила их. Сознание, что она жена этого человека, захлестнуло О-Сэки сладкой волной. Из ее груди легко и непринужденно вырвался радостный возглас:

– А знаешь, что? Ты ведь совсем не оттого скупой, что боишься, как бы не стало трудно жить. Я это понимаю. Я и сама бы не стала транжирить деньги – ведь за это Бог накажет. За этакую красоту даются!

На лице Сэнзо мелькнуло подобие улыбки. Слова жены, по-видимому, не поколебали его уверенности, что он исключительно ради денег выкапывает с такой осторожностью это растение, стараясь не повредить ни единого, даже самого тончайшего корешка. Кто знает, может быть, он даже думал, что ни один самый прекрасный цветок не идет в сравнение с его О-Сэки.