Чудомир — литературный псевдоним Димитра Чорбаджийского. В болгарской литературе Чудомир занимает особое место. Он оригинален, самобытен, неповторим, как неповторимы все настоящие художники. У Чудомира своеобразно не только творческое наследие. Необычен его литературный псевдоним, которым писатель, видимо, хотел выразить в какой-то мере и свое мироощущение, и свою оценку окружающего нас мира. Необычна также творческая биография Димитра Чорбаджийского. В 1960 году, когда отмечалось его семидесятилетие, он так определил хронологию своего пути в литературе:

За полушутливым высказыванием Чудомира на самом деле кроется точный рассказ о том, как и когда он занимался литературным трудом. Первые шаги в литературе Димитр Чорбаджийский делает в 1908 году как автор коротких стихотворений и стихотворных фельетонов, которые подписывает различными псевдонимами. Одновременно он много рисует. Его остроумные карикатуры, обычно сопровождаемые соответствующим текстом, публикуются в ряде юмористических изданий того времени. Однако, несмотря на известную популярность Чудомира как писателя и художника-карикатуриста среди читателей, «писательский недуг», как подчеркивал он сам позже, оказался недолговременным. Стойкого интереса к литературному творчеству у Д. Чорбаджийского в этот период еще не было. Не случайно он оставляет это поприще и поступает в Софийскую академию художеств, после окончания которой работает длительное время учителем рисования и редактором газеты в городе Казанлыке.

Потребовалось более двадцати лет, чтобы у Димитра Чорбаджийского вновь появилась потребность взяться за перо. В 1933 году в газете «Зора» он начинает публиковать свои короткие юмористические рассказы. Вскоре выходит в свет и первая книга произведений Чудомира. Сборники «Не из тех я» (1935), «Земляки» (1936), «Аламинут» (1939), «Кто как приспособится» (1940) — свидетельство его редкого писательского вдохновения. Ни до этого периода, ни потом Чудомир не был столь продуктивен. В 1941 году писатель снова оставляет перо юмориста. Последние его юмористические произведения, включенные в сборник «Консул села Голый Бугор», выходят в свет в 1947 году, и лишь в 1957 году Чудомир издает еще один небольшой сборник рассказов «Ярмарка». В 1949 году вышло первое издание «Избранных произведений» писателя. С тех пор рассказы Чудомира неоднократно переиздавались, и всегда его книги находили самый живой и радушный прием у читателя.

Написанные в тридцатые годы рассказы Чудомира (их общее число составляет около двухсот), по существу, и определили его творческое лицо, являясь главным, наиболее значимым капиталом в его литературном наследии.

Объектом творчества Чудомира почти во всех рассказах оставалась провинция старой буржуазной Болгарии с ее мнимой безмятежностью и реальной обездоленностью маленьких людей. Писатель не ищет захватывающих сюжетов, не интересуют его и необыкновенные характеры. В его рассказах все просто, буднично, как в повседневной жизни. Однако за видимым однообразием материала у Чудомира кроется остро социальное видение бытия, высвечивание тех его сторон, которые наиболее точно, наиболее рельефно (хотя эта точность и рельефность достигаются применением пастельных тонов) позволяют вскрыть сущность действительности и показать, что лежит в основе тех или иных человеческих поступков. Персонажи и события в рассказах Чудомира, как правило, получают типическое звучание.

Изображая мелкобуржуазную среду болгарской провинции (как городской, так и сельской), писатель не остается равнодушным ни к социальным болезням, ни к личным недостаткам и слабостям людей. В ряде произведений он раскрывает своекорыстную природу политических распрей, продажность политиканов («Генчовисты и пенчовисты», «Постоянный делегат», «Синекура»), тоску обывателя по высшему обществу и неумелое копирование светского образа жизни («Калцуневы из высшего общества»), интеллектуальную отсталость и комичное, а чаще уродливое восприятие достижений мировой цивилизации («Вегетарианец», «Американская чечевица», «Третий век до рождества Христова» и многие другие), самодурство и злословие, алчность и пьянство, ханжество и лицемерие — бесконечную вереницу пороков, в которых погрязло буржуазное общество.

Широк социальный состав персонажей, созданных Чудомиром. Объектом его пристальных наблюдений были сельские бедняки, чиновники, лавочники, попы, учителя, военные, многие представители мелкой буржуазии. Зная этот мир во всех тонкостях, писатель сумел на материале отживающих традиций и устаревших взглядов обывателей показать важнейшие процессы, происходившие в буржуазном обществе в целом: его загнивание и вырождение.

Сила Чудомира как художника заключается прежде всего в глубоком знании им своих героев, их слабых и сильных сторон, их возможностей и условий, в которых они живут. Именно этим объясняется то обстоятельство, что сограждане нередко в его рассказах узнавали себя или своих знакомых и не раз выражали автору свое недовольство.

Главный герой многих его рассказов — неудачник, которому всегда кто-нибудь или что-нибудь мешает честным путем достичь желаемой цели. Но он не падает духом, мечтает, надеется, ждет, хотя и не добивается своего. Таков учитель («Надгробная речь»), Тонка («От дела не отрывать!»), Саби Врун (действующее лицо многих рассказов) и другие. Этот герой Чудомира внешне смешон, ему как будто даже нравится, что над ним подшучивают. Он и сам не прочь подшутить над собой. Но за этой внешней готовностью к улыбке всегда кроется стремление сохранить в неприкосновенности свою независимость, свою гордость, свой внутренний мир, которому так вопиюще не соответствует мир внешний, где господствует сила денег, богатство, страсть к наживе, купля и продажа всех ценностей, в том числе и нравственных.

Чудомир не мог обойти стороной и представителей этого мира. Носители морали буржуазного общества, как их изображает писатель, — люди злые, жестокие, скупые, расчетливые, лицемерные. Чудомир рисует огромную галерею таких персонажей: Дудун (одноименный рассказ), поп Костадин («Привычки»), староста Коста Лалчов («Гуси»), бабушка Хаджийка («Знамя») и т. д. Таков и хаджи Койо хаджи Стойоолу («Портрет»), отвергающий предложение сына сделать на память его портрет только потому, что за работу художника нужно платить деньги.

Немало у Чудомира и таких произведений, в которых он, приглушая социальное звучание описываемых событий, явлений и поступков действующих лиц, главное внимание сосредоточивает на показе отдельных человеческих слабостей, вызванных бедностью, неграмотностью, политической темнотой и невежеством своих героев. Ставя их в комичные ситуации, писатель с теплотой и сочувствием рассказывает об их поведении, об их смешных промахах («Компетент», «Ге-ге-геей!», «Номенклатура»).

Показывая разнообразные типы людей, Чудомир стремится раскрыть их основные, характерные черты, до конца обнажить их недостатки. Однако писатель никогда не позволяет себе стать в позу моралиста. Он остается художником во всем: и в выборе персонажей, и в оценке их поступков, поведения и образа жизни.

Особенностью творчества Чудомира является то, что он не столько разоблачает пороки людей и общества, сколько их высмеивает. Чудомир — не сатирик, он юморист и остается верным юмору почти во всем своем творчестве. Такой подход к действительности наиболее полно соответствовал как художественным концепциям писателя, так и его политическим взглядам. Безошибочно устанавливая диагноз, Чудомир предлагал лечить «больных» не путем хирургического вмешательства, а, так сказать, своими, домашними средствами.

Наследие Чудомира — его рассказы и зарисовки — не равноценно с художественной и гражданской точки зрения. Если в лучших произведениях писателя высмеиваются пороки носителей определенных общественных взглядов, благодаря чему эти произведения становятся литературными документами своего времени, то в целом ряде рассказов смешное и комичное становится чуть ли не самоцелью, а ситуации, в которые попадают персонажи, и их действия и поступки оказываются лишенными социальной значимости.

Для всех написанных Чудомиром произведений характерно оптимистическое отношение к жизни как самого писателя, так и его любимых героев. Источник этого оптимизма — мировоззрение Чудомира, его тесная связь с трудовыми людьми Болгарии. Вера в добро, справедливость, человечность внутренне присущи болгарскому народу, и писатель, будучи последовательным реалистом, передал убедительно и проникновенно эти свойства народного характера в своих произведениях. Он видел наступление новой жизни, ждал ее и своим творчеством способствовал ее приближению. В значительной степени именно этим можно объяснить и тот факт, что в социалистической Болгарии Чудомир был принят как современный автор, а его рассказы стали популярными и любимыми среди самых широких слоев болгарского общества.

Другая характерная черта творчества Чудомира — его гуманизм. Любовью к простому человеку и гневным презрением к различного рода эксплуататорам, живущим за счет людей труда, проникнуты его рассказы. Этим самым Чудомир внес свою лепту в демократические традиции реалистической болгарской литературы, всегда выступавшей за обездоленных и оскорбленных, утверждавшей право человека на свободную и счастливую жизнь.

Гуманизм Чудомира — не абстрактное человеколюбие. Он любит конкретных людей и сочувствует им в совершенно определенных ситуациях. Свое кредо писатель изложил в очерке «Село», в котором не только показывает горькую участь крестьянина дореволюционной Болгарии, но и смело рисует будущее и пути его достижения. Сельских богатеев, сборщиков налогов, школьных и церковных настоятелей, попов, лавочников, ростовщиков — всех, кто жил за счет трудового народа, он рекомендует использовать для самой тяжелой работы, чтобы дать им возможность таким образом искупить перед новой властью преступления, совершавшиеся на протяжении долгих лет господства буржуазии и классового неравенства.

Чудомир до конца остался верен жанру короткого рассказа. Однако немногословие писателя, скупой отбор событий не снижают художественной убедительности его произведений. Наоборот, благодаря высокому мастерству Чудомира, его умению в частном видеть типичное, а в отдельном герое представителя целого сословия, из кажущихся незначительными сценок складывается широкая панорама жизни общества. У небольших рассказов Чудомира значительный и емкий подтекст. В этом их непреходящая литературная и историческая ценность.

Одной из особенностей художественной манеры Чудомира является то, что писатель почти никогда не прибегает к описанию своих героев. Их характерные черты он раскрывает или противопоставляя друг другу носителей полярных концепций, или же путем самовыражения действующих лиц. В этом случае создаваемые Чудомиром персонажи раскрывают свои взгляды, свои идейные и морально-этические критерии, высказывая свое отношение к тем или иным явлениям, событиям, людям. Используя такой прием, писатель добивается не только экономии художественных средств для характеристики действующих лиц, но и делает своих героев более убедительными, более реальными, подлинными собеседниками читателя.

Именно этим объясняется исключительное значение, которое Чудомир придает языку. Автор не только сам, как рассказчик, пользуется богатыми образными выражениями и оборотами народного болгарского языка, поразительно точными сравнениями и эпитетами. Он и героев своих наделяет редкой способностью говорить метко, красочно, сочно, с присущим народу юмором. Каждый рассказ Чудомира — неисчерпаемый источник выразительных богатств болгарского языка. Монологи и диалоги составляют основную часть произведений писателя. Его слово обличает, высмеивает, скорбит, сочувствует, сострадает, подбадривает, убеждает, учит. Оно самое меткое и самое надежное оружие писателя.

Если попытаться выделить главное, что характеризует творчество Чудомира, мы бы назвали национальную самобытность его произведений. Перефразируя известное выражение А. С. Пушкина, можно без ошибки сказать: «Здесь болгарский дух, здесь Болгарией пахнет». Как по содержанию, так и по форме рассказы писателя поражают широтой и глубиной выражения болгарского национального самосознания.

В Советском Союзе творчество Чудомира известно, к сожалению, сравнительно мало. Вышедший в 1962 году сборник «Юмористические рассказы» был первой встречей болгарского писателя с нашим читателем. Есть все основания утверждать, что первое знакомство было приятно обеим сторонам. Настоящий сборник рассказов Чудомира — вторая встреча писателя с советскими людьми. Наряду с уже известными произведениями, в сборник вошли и некоторые новые, не публиковавшиеся ранее в Советском Союзе рассказы. Большое удовлетворение получат читатели также от знакомства с рисунками Чудомира. Они не являются прямыми иллюстрациями текста, но Чудомир-художник несомненно дополняет Чудомира-писателя и в то же время помогает нам глубже и полнее понять писателя, его мировоззрение и художественные критерии.

За кладбищенской оградой, в тени старого кривого ореха, сидели Саби Врун с Нено Сенегальцем и отбивали косы. Церковные попечители, чтобы хоть немного расчистить кладбище, позволили им скосить траву, и теперь друзья готовились к косьбе. С кладбища сеном не разживешься, но овсюга и бурьяна на три скотинки хватит. Ведь всей-то живности у них обоих — две коровы да «дядя» — степенный осел Вруна Саби. Оба они бедняки, горемыки. Одежонка на них рваная, мешковатая; и сами они, с рождества небритые и нестриженые, похожи издали на огородные пугала. Нено, кроткая душа, черен, как арап, и к тому же вдовец. Запутался в нужде, как гусеница в коконе, все в землю глядит. Но зато Саби Врун, — боже ты мой! — другого такого чудилы не найдешь, хоть три часа по округе ходи! Если чертями на том свете правит трехчленная комиссия вроде нашей, Саби после смерти станет у них председателем. А с виду заморыш, одно плечо ниже другого, зато глаза светятся, как у кота в печке, — смотрит на тебя, а видит, что позади тебя. И все будто усмехается. Говорит с тобой, выбивает себе трубочку и вдруг так ошарашит какой-нибудь небылицей, что только диву даешься, откуда что у него берется! Потому и прозвали его Саби Врун. А уж если он кому придумает прозвище, то прилипнет оно как масло к ложке, хоть стиральным мылом три — не отмоешь.

Солнце уже поднялось над Синёвцем, мордастое и сияющее, словно таз из-под повидла. Тень от кривого ореха растянулась, как лохматое одеяло, до могилы попа Эню. Под висящей на ветке торбой примостилась пестрая собака Нено и, подняв лапу, неистово чесалась.

— Джинн-джанн… джинн-джан-джинн… джинн-джан-джинн… — пели косы, а молоточки стучали, торопясь друг за другом. Отбив последний удар по самому кончику косы, Саби Врун поднялся, полил оселок водой из тыквенной баклажки, провел им несколько раз вверх и вниз по лезвию и сказал:

— Ну, Нено, подымайся, работа не ждет! Я пойду от попа Эню к бугру, тут свежие могилы и терновник, а ты гони вниз по ложбинке. Подымайся, ведь нынче суббота, надо прибрать покойничков к завтрашнему празднику! — Саби выбил трубку, засунул ее за пояс, ухватился за косу, расставил шире ноги и пошел косить.

Могила попа Эню сровнялась с землей, и узнать ее помогал только покосившийся крест. Приблизившись к могиле, Саби, не переставая махать косой, крикнул:

— Прости, батюшка, но не быть тебе больше попом! Сегодня всех вас подряд брею — держись!

Острая коса засвистела вокруг креста, срезая высокий бурьян, разросшийся над головой попа Эню. Побрив попа и его соседей, Саби короткими взмахами подобрался к своему давно умершему соседу и приятелю Чеко Чолпану и еще издалека закричал:

— Эй, сосед, намыливайся, сейчас приду! Свечки до сих пор тебе не поставил — нужда проклятая заела, но зато сегодня побрею тебя ради святой субботы; вон ведь ты какой бородой оброс! Протестантом оборотился!

Только он стал собирать валявшиеся вокруг могилы сухие ветки, как собака под деревом заворчала, тявкнула раз-другой и снова принялась выискивать блох. Внизу, на дороге, пролегавшей вдоль самого кладбища, показалась вдова Чеко с узелком, мотыгой за плечом и глиняным кувшином в руке. Она давно была зла на Вруна Саби, шуточки которого выводили ее из себя, и старалась молчком прошмыгнуть мимо косарей.

— Ты, Чековица, видно, много бензина налила в мотор! Летишь-гудишь, как самолет — даже здрасте сказать некогда!

— Чтоб у тебя в ушах загудело, пересмешник!

— Не шипи! Лучше к нам на подмогу иди! Подержишь Чеку, пока брить будем, а то борода у него жесткая — запрыгает он у нас!

— Чтоб тебя самого обрили окоченелого, негодяй окаянный, коли греха не боишься, над покойниками измываешься! — вскипела вдова и, взобравшись на кучу земли, заорала: — Чтоб тебе к нему попасть и не вернуться! С кладбища не выйти, цыган, голодранец!

Платок у нее свалился с головы на плечи. Всклокоченная и разъяренная, она ругалась на чем свет стоит.

Саби Врун, невозмутимый и улыбающийся, лишь изредка успевал вставить острое словцо:

— Будет тебе орать — лучше платок поправь. А то встанет Чеко на тебя поглядеть, да как увидит — сразу обратно в могилу нырнет!

— И ты за ним, и ты сквозь землю провались, побирушка, чтоб весь ваш род сгинул! Чтоб вас чума повалила, удушье задушило, ни дна вам, ни покрышки!..

Тут Чековица открыла барабанный огонь. Решив начисто изничтожить противника, она хватала комья земли и с проклятиями яростно швыряла их за ограду. Саби Врун пригнулся и, ухмыляясь во весь рот, крикнул:

— Поправь прицел, Чолпанка, — перелет! Трахнешь Нено — погубишь первого парня на деревне. А я-то собирался сватать тебя за него!

— Пусть к тебе ведьмы сватаются, пес проклятый, пусть нечистая сила все в доме у тебя перевернет! Пусть через тебя, когда издохнешь, черная кошка перескочит, чтобы ты в упыря обратился!..

Охрипнув, с пеной на губах, она решила перейти к атаке с ближнего расстояния; сбежала со своего бугра и стала карабкаться на ограду, вопя не своим голосом:

— Чтоб вам всем лопнуть и провалиться — и тебе, и матери твоей, и отцу твоему, и детям!

— Нено-о-о! — закричал Саби. — Иди скорей сюда! Если не видел живой гориллы — гляди! Я когда-то видел на Пловдивской ярмарке, но та была не такая лохматая!

Сенегалец расхохотался, опираясь на косу. Его большой рот растянулся до ушей, а крепкие зубы белели на солнце, словно он откусил большой кусок брынзы.

Не знаю, как ваша деревня, а наша раскинулась по обоим берегам речки, когда-то бурной и широкой. Теперь русло ее занесло песком; летом она совсем пересыхает, и только кое-где в лесу остаются небольшие бочаги. Вдоль речки идет дорога в общинный лес. Неподалеку от деревни она раздваивается на манер штанов — одна штанина ведет к участку, где разрешена рубка, другая — в заповедный лес. У развилки стоит груша, а под грушей, в расстегнутой на груди рубахе, сидит и строгает прутик Пеню-лесник. Пеню устроился на службу недавно. До него лесником был Дели Станчо, а до Станчо — тот самый чернявый, как бишь его, забыл…

Светает. Снизу, со стороны деревни, показывается целый обоз; слышится собачий лай и охрипший голос помощника старосты. «Наши люди», — бормочет себе под нос Пеню; поднявшись с места, он здоровается с возчиками, желает им счастливого пути, и обоз сворачивает к заповедному лесу. Помощник старосты угощает Пенчо табачком, а Тинко Удалец тем временем ловко всовывает ему за пояс баклажку с ракией[1]. Обоз, как огромная гусеница, уползает в тенистую чащу заповедника. Пеню лениво потягивается, лезет за пояс и подносит баклажку к губам. Солнце выглядывает из-за скалы и, словно котенок, облизывает его усы. Снизу снова слышится скрип колес, и немного погодя прибывает новый обоз: бывший староста, его зять Дели Станчо и еще двое из оппозиции. Пеню встречает их строгим молчанием, тщательно проверяет выданные им разрешения на порубку, и они сворачивают к лесосеке. Вскоре со стороны деревни поднимается пыльное облако от идущего стада. Проходят мимо коровы, за ними — пастух, проезжает хромой Петко на осле, и снова наступает тишина. Поднявшееся над скалой солнце в упор смотрит на землю. Становится жарко. Пеню почесывает шею, скручивает новую цигарку и усиленно раздумывает, куда бы пройтись. Вчера ходил в орешник посмотреть, не созрели ли орехи, позавчера жарил кукурузу у родника в Стайковом логе. Спать ложиться рано, есть еще не хочется. Хоть бы пришла вдова Стана собирать бобы у Мандры, да дернула ее нелегкая затеять нынче стирку.

Пеню потягивается, берет сумку и ружье и медленно бредет по тенистому берегу речки. «Служба, — думает он на ходу, — дело нехитрое!» Пеню давно понял, что легче всего быть чиновником. Полчаса работы, потом весь день отдых. А можно и совсем не работать. Ходи раз в два-три дня в обход по опушке леса и собирай денежки с порубщиков. Молодцы соседские мужики — ученые стали, каждый припасает за поясом что надо! А он берет дешево, глядя по материалу. Украл на балки — давай столько-то левов, на колеса для телеги — столько-то, за дрова тоже такса известна. Жена, правда, боится, как бы лесничий не узнал и не прогнал Пеню — да разве он посмеет? Будто зря Пеню старался во время выборов! Не так-то просто уволить своего человека! Знает лесничий, кто нынче должности раздает!

А бывший староста с дружками из оппозиции пусть себе до поту ищут по голому участку деревце на дрова. Так им и надо! Разве мало нахватали они в свое время? Пускай немного помучаются, а потом он и для них частичную амнистию объявит. Дели Станчо и другие до него — они и топора в руки не брали, а дома себе понастроили. Бывало, лева не разменяют — нечем, а теперь у всех деньжата припрятаны. Пусть привезут ему два-три воза бревен — он и их пустит в заповедный лес. Но только в праздничный день, чтоб никто не видел… Говорят: у тебя и так есть дом! А сын, когда вырастет, куда денется? И кто знает, долго ли продержится теперешняя власть! Все лесники живут в собственных домах. Какое ему дело до того, что лес вырубят, что иссякнут общинные доходы! Лишь бы годика два удержаться на службе, а там хоть трава не расти!.. Да разве он один такой? До того, как партия пришла к власти, у нее только шестеро верных людей в деревне было, а теперь смотри, сколько их забралось вместе с помощником старосты в заповедный лес! Спокон веку так было. По разрешению рубят пятеро-шестеро, а в заповедном лесу — вся деревня.

Погруженный в такие размышления, лесник Пеню не заметил, как подошел к Рачьей заводи. Он снял сумку, прислонил ружье к дереву, уселся на камень, не торопясь разделся и медленно вошел в прохладную воду. Вокруг — глубокая лесная тишина. Лишь большая зеленая муха зажужжала было над головой, но, увидев под деревом ружье, взвилась кверху и исчезла в чаще…

Не знаю, как ваша деревня, а наша раскинулась по обоим берегам речки. Когда-то речка была бурной и широкой, а теперь и лягушке негде окунуться. Только вверх по течению, в лесу, кое-где остались бочаги, в которых купаются лесники.

Хаджи Койо хаджи Стойоолу, старому торговцу розовым маслом, недолго осталось жить на белом свете. Полуразбитый параличом, он с прошлого года почти не выходил из комнаты, перебирал здоровой рукой крупные янтарные четки, плевал на пол и бранил без разбору всех своих родственников и близких.

— Ты, девка, купаешься, что ли, в духах; издалека воняешь — как хорек! Твоя мать когда-то без мыла мылась, экономила, а вы в мотовство ударились. Розовой воды у нас в подвале хоть залейся, а она духи покупает! — корил он дочь.

— Опять мясо сготовили! Кадка с капустой стоит нетронутая, бобы в подвале проросли уже, а вы транжиритесь, мясо покупаете! Почему не пошлете Цану набрать щавелю в овражке у Топкории, а все вам салаты покупные подавай?

Домашние не смели ему перечить. Все знали, что он припрятал где-то две фески со старыми турецкими золотыми лирами и наперебой старались друг перед другом угождать ему во всем. Женщины раскатывали тесто для слоеных пирогов и пахлавы, готовили ему стамбульские маалеби и таук-гюусу[2], мыли ему ноги, укрывали потеплей, мужчины таскали подарки — четки и мундштуки, — застегивали ему штаны, а в погожие дни возили на старой пролетке по окрестностям города.

Однажды старший сын, поправляя ему сбившуюся туфлю, вкрадчиво промолвил:

— Ты, папаша, собирал по крохам, копил, создал солидную, известную на весь мир фирму… А теперь ты занемог, состарился, не дай боже, все может случиться. Давай позовем молодого Кондова, художника, пусть нарисует тебя красками на портрете, и вывесим тебя в конторе для памяти и поклонения!

— Эх ты, опять одни расходы на уме! Портрет — эка выдумал! Есть у меня давнишний, на ярмарке в Лейпциге фотографию снимали, зачем тебе еще?

— Он пожелтел давно, обтрепался и ты там совсем молодой, а я хочу видеть тебя в почтенном возрасте, когда ты все уже создал и наладил. Потом тот портрет черный и маленький, а мне хочется в красках, чтоб ты был такой, как сейчас. На вечные времена чтоб остался, до правнуков дожил, пусть и они знают, кто собрал все это богатство да имущество.

Сыну удалось ловко затронуть честолюбие старика, и тот, поворчав для виду, согласился:

— Ну, ладно, коль тебе так хочется, зовите! Только этого мне не хватало, но раз ты надумал…

На следующий день художник прибыл со всеми своими причиндалами. То был лохматый и развязный парень, его заношенный черный галстук топорщился, как крылья летучей мыши, едва не касаясь ушей.

— Добрый день, дедушка хаджи, добрый день! Как здоровье? — непринужденно сказал он и уселся напротив.

— Добрый день, Драгомирчо, добро пожаловать! Так это ты Кондова сынок, а? Смотри ты, смотри ты какой вымахал! Отец твой был хорошим маляром, царствие ему небесное! Ишь какого молодца вырастил! Туговат он был на расплату, но дело свое знал. Как-то задолжал мне триста грошей и два года водил меня за нос, но я все-таки взял с него должок — заставил выкрасить дом и повозку! Двух львов мне расписал перед крыльцом — долго продержались… Хороший человек был твой отец, правда, выпивал и в нужде жил, бедняга…

— И мастерство и нужду я полностью унаследовал, дедушка хаджи. Я один был у него. Но ближе к делу: меня ваш Пантелей позвал, нарисовать тебя, портрет сделать масляными красками.

— Так, так, сынок, сам видишь, я уже, как говорится, не жилец на белом свете, прощаться пора, вот молодые и решили вывести меня на портрете, чтоб смотреть, когда меня не будет. А как это делается, Драгомирчо? Целиком меня намалюешь? Если целиком, то мне не выстоять — ноги у меня увечные. Да и штаны придется новые надевать, и башмаки.

— Незачем, незачем, будешь сидеть как сейчас на тахте, и я нарисую тебя по пояс. Ну, начали!

— Постой, постой, парень, не начинай! Во сколько такая карточка обойдется?

— Пустяки, дедушка хаджи, мы с Пантелеем договоримся. Дорого не возьму — около двух тысяч левов…

— Ууу! Да ты что, милок! Твой папаша за триста грошей мне весь дом с двумя львами расписал, да еще повозку!

— Тогда все было дешево, а теперь материалы подорожали. Краски аж из Германии выписываем, да и холст специальный.

— Какой там специальный, парень, разве я не вижу сзади, что это мешковина обнакновенная! Я ее целыми штуками покупал! В подвале у меня двести мешков для лепестков лежат из такого холста. А отец твой сам растирал краски на камне и покупал их здесь. Ты говоришь, краски масляные; какое же это в них масло такое?

— Дорогие они, дедушка хаджи, а масляные потому, что на олифе.

— Брось, брось, слушать не хочу!.. Пантелей, а Пантелей, иди сюда! Ты что, из Тунджи тысячные бумажки черпаешь, коль раздаешь их кому надо и не надо? Что это еще за мотовство? За один портрет, и не целый, а до поясницы, — две тысячи. Добро бы на миткале или на чем-нибудь получше, а то — на мешковине! Бросьте болтать, думаете, я из ума выжил? Да если б я узнал, что трижды к вечеру умру, все равно столько не дал бы. Эти окаянные бумажки нелегко достаются. Вздорное дело затеяли! Не бывать этому! Не бывать!

— Но, папаша…

— Никаких папаш-мамаш знать не хочу! Убирайтесь с глаз долой! А ты, паренек, собирай свои причиндалы, не нужно мне от вас ни портрета, ни привета! Нашли время для таких затей, мошенники! Когда дела поправятся да олифа подешевеет, тогда еще подумаем! А если за мешковиной дело станет — меня проси. Дам, сколько надо.

У художника даже крылья галстука обвисли, он собрал мольберт, коробку с красками, распрощался и вышел. Когда он шел широким хозяйским двором, на котором играли внучата старика, из окна высунулась лысая голова и знакомый хриплый голос грозно зашипел:

— Койчо, а Койчо, разбойник эдакий, ты опять напялил новые помочи? Сто раз тебе говорил надевать их только по праздникам, а в будни подпоясывай старый братов ремень. Разорители! Эх, по миру меня пустите, ослы безголовые!

Настоящее его имя Доне Дудунков, но оно в ходу, так сказать, по праздникам, а в будни все зовут его попросту — Дудун. Лавка у него на самом видном месте в торговых рядах и выходит сразу на две улицы. Бакалея, сами понимаете, — перец, сахар, керосин, смальц, — но принеси ему разбитое стекло, Дудун отрежет новое; живот у тебя заболит — мятной настойки накапает; если зуб заноет, положит в дупло нашатыря, чтоб никогда больше не болел, и даже за божьим деревом опять-таки к нему пойдешь.

Когда-то он был подручным на складе крупных торговцев Кумбилевых. Пять лет перетаскивал железо, гвозди, катал полные бочки, носил на спине ящики и всего-то за триста грошей в год, харчи и пару обуви, но зато успел войти в доверие. А как вошел, подобрался к ящику с деньгами и повадился прикарманивать по леву, по два — прибавлять себе жалованье. Короче говоря, сначала он свое жалованье удвоил, потом утроил, а когда хозяева его прогнали, не прошло и трех месяцев, как он открыл собственную лавку. Открыл лавку, завалил полки товаром, навел порядок людям на загляденье и стал человеком видным и уважаемым. Тридцать лет с тех пор прошло, но он хорошо помнит, с чего начинал, — сам убирает, сам ведет счеты, отпускает товар и подручного не берет, чтоб не приобрести компаньона по ящику с деньгами.

А так-то он человек общительный, в политике разбирается, интересуется, одним словом, но жмот из жмотов, — монетки на газету не потратит.

Вечером закрывает лавку в одно время с соседом, хозяином кофейни, Костой Кафеджией. Примерно в это же время Жека приносит Косте газеты, и тот берет их с собой, чтобы почитать дома про то да се, а утром приносит их в кофейню.

— Коста, милок, — как-то сказал ему Дудун, — дай мне газетку, почитаю вечерком перед сном. Утром раненько я тебе ее верну. Я, — говорит, — плоховато вижу. Только то, что крупными буквами, почитаю… Сохраню тебе газетку, — говорит, — и чистенькой верну.

Дал ему Коста газету, и с тех пор так и пошло — стал у него Дудун постоянным подписчиком, а сам газеты ни разу не купил.

И хоть бы коммерцию Косте поддержал, заказал бы когда-нибудь кофе или чай — ничего подобного, браток! Ничего! Ни на стотинку![3]

Утром откроет лавку, понесет газету и вертит в руках старый почернелый солдатский котелок, завалявшийся еще с войны. Отдаст газету, подсунет Косте котелок и заквохчет:

— Коста, милок, капни мне немножко теплой водички из чайничка — хочу кошке хлебца накрошить, а то она дня три отлеживается на вениках, как бы не расхворалась.

Нальет ему Коста кипятку, Дудун шмыгнет к себе в лавку, накрошит в котелок черствого хлеба, соберет по банкам крошки брынзы, сделает себе похлебку и уплетает за обе щеки, а кошка только посматривает издалека и облизывается.

Коста Кафеджия знает, что за кошка хлебает из котелка, да и все вокруг знают, но кто осмелится сказать что-нибудь Дудуну в глаза!

У Дудуна денег, что у собаки блох; он и под проценты дает, а Коста по уши увяз в долгах. За сахаром, за перцем, за керосином и смальцем — все к Дудуну ходит, все в долг берет и никак не может расплатиться!

Иной раз накипит у Косты, соберется он с духом и обиняком подденет соседа:

— Туго мне приходится, дядя Донё-о-о-о, ох, туго! Один попьет кофе и не заплатит, другой нахлебается чаю и — как угорь сквозь пальцы — проскользнет за дверь, третьему горячей воды подавай… Один требует — дай огоньку! Другой — дай газетку! А о семье моей кто будет заботиться, кто будет за меня долги платить, я и придумать не могу.

А Дудун на это однажды прокашлялся и сказал:

— Экономия нужна, парень! Экономия! В ней спасение! В ней корень! А тебе все хочется на широкую ногу жить. Любишь транжирить. Вот смотрю я на тебя позавчера из окошка — ты чай пьешь. С хлебом, правда, пьешь, завтракаешь, так сказать, но ведь и одним хлебцем можно обойтись. Особенно если посолить. Еще как! Можно и без чаю. Давно, когда я только начинал самостоятельную торговлю, лавка у меня была чуть подальше, рядом с большой мечетью, и я, можно сказать, каждый день ходил мимо кондитерской хаджи Мутиша. Молод я был тогда и любил полакомиться. Как взгляну, бывало, на все эти сладкие пончики, печенье, пирожные и румяную пахлаву — так и заурчит в животе. Раз пройду, два пройду, на третий заверну и съем кусок пахлавы; день-другой пройдет, опять меня туда тянет, опять кусочек съем.

«Донё-о-о, — говорю я себе, — держи-ись! Это тебя до добра не доведет! При таких расходах тебе и десятки не накопить, а ты гляди, пока не поздно, избавляйся от соблазна и становись человеком». Стал я тогда мозгами шевелить. Думал, думал и придумал. Однажды говорю матери:

— Мама, — говорю, — сделай мне полный противень пахлавы.

— Да ты что, сынок, уж не рехнулся ли? Какая это пахлава тебе в голову втемяшилась?

— Обыкновенная, — говорю. — Пахлава!

Взял я муки, купил масла, отсыпал немного сахару и выложил все на стол. А мать и говорит:

— Да ведь я, сынок, ничего мучного, кроме мамалыги и оладий, никогда не стряпала. Откуда мне знать про пахлаву? Когда-то, — говорит, — пекла проштыпальник[4] твоей племяннице, Тяниной дочке, но вышел такой клеклый, что даже кошки есть не стали.

— Ничего, — говорю, — тем лучше, что не знаешь. Это как раз то, что мне надо!

Засучила мать рукава, месила-крутила, жарила-парила и такую пахлаву сделала, — возьми да брось. Недомешанная, непропеченная, с комками муки и ничуть не сладкая. И вот я, милок, зажмурился да как навалился на эту пахлаву натощак… Уж я ее уминал, уж я лопал, уж я наворачивал, пока тошно не стало. Ел, ел, ел — аж назад полезло. Объелся, и так мне муторно стало, что с тех пор ни разу и не вспомнил про пахлаву. Одним словом, вылечился, — тридцать лет прошло, а как увижу ее, тошнота к горлу подступает. И тебе то же советую. Выпей как-нибудь десять — двадцать стаканов чаю, остывшего и без сахара, и смотреть на чай не захочешь — вот тебе и экономия!

Ничего ему не возразил Коста Кафеджия. Слушал, глядел на него и только за коленку себя пощипывал.

Вот какой у нас «экономист» Доне Дудун. Но напоследок он что-то сдавать стал. То ли смерть почуял, то ли от старости переменился, но начал так сорить деньгами, будто забыл про завтрашний день.

Вот, например, прошлой осенью, около петрова дня, прошел слух, что Кондов-сынок, живописец, тот самый, который нарисовал на потолке Новенской церкви деда Саваофа на манер гайдука Сидера, тяжело заболел. Не успели люди узнать про это, как паренек взял да умер и, по правде сказать, не от болезни, а с голоду. Сирота он был, ни близких, ни родных. Кое-кто из друзей пошли по лавкам собирать на похороны. Ходили, ходили, зашли и к Дудуну.

— Так и так, — говорят, — дядюшка Доне, случилось такое с беднягой, вот мы и решили собрать немного деньжат, чтобы обрядить его, как положено. Дай, — говорят, — и ты, сколько пожелаешь.

Дудун поглядел, поглядел на них из-под очков, что-то пробормотал и стал листать свою тетрадку.

Листал, вертел, нашел что надо, поразмыслил и говорит:

— Дайте, — говорит, — вашу бумажку!

Дали ему подписной лист, он поправил очки, взял перо и записал целых десять левов.

— Ну и ну, — удивились друзья художника, — привелось увидеть, как из кирпича масло закапало!

И ждут, когда он им деньги отсчитает. А Дудун сунул руку в ящик, подал один лев и говорит:

— Девять левов, ребята, покойный мне задолжал за желтую краску, — говорит. — Вот тут черным по белому записано. У меня без обмана. Все равно, — говорит, — эти деньги пропащие, но я ему прощаю долг. Одним словом, ставлю крест, не буду требовать ни денег, ни процентов, ничего. А один лев даю от себя, вот и выходит десять, как записано в вашей бумажке. Пусть уж, — говорит. — От души даю. И не жаль мне этих денег. Царство ему небесное, парнишке. Хороший парень был, но не сумел толковым делом заняться. Царство ему небесное, — говорит, — и вечная память.

И трижды перекрестился.

Дако с детства был никудышным человеком. Когда остался сиротой, понесло его в Румынию да Молдавию, долго он скитался, совсем было вестей не подавал, как вдруг однажды летом вернулся, оборванный, как цыганская сума, но в высокой овчинной пастушеской шапке. Стал он слоняться по деревне, словно чокнутый, за дело не берется и в дорогу не трогается. Взяли тогда его в оборот близкие и родственники, особенно Костадин, дядя по матери, и быстренько женили на Стане Тряпкодимовой, пусть, дескать, ковыряет отцовский тощий пустырь, да и над домом все ж труба дымиться будет. То ли притомился тогда Дако, то ли опостылело ему скитаться по чужим землям, но он не стал упираться. Сыграли наскоро свадьбу, дядя подарил ему бесхвостую корову, продали часть земли и купили вторую; с кого полоз, с кого — колесо, и стал Дако домовладельцем. Просидел он осень, просидел и зиму, но как повеяло весной, зацвели цветочки, заворошил ему чуб ветер с моря, снова потянуло его вдаль. Зимой глаз от царвулей[5] не подымал, а теперь стал по верхам глядеть, выше тополя, что во дворе хаджи Дончо растет, и вот однажды ночью вылез, как суслик, из-под одеяла так, что Стана и не почувствовала, закинул суму за плечо, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу.

Девять лет прождала его горемычная жена. Девять лет, одинокая, как кукушка, хлопотала по хозяйству и все надеялась, но даже весточки не дождалась, и последняя надежда у нее угасла. Как ни говори, живое существо, тем более, молодуха — один заглядится, другой словечко закинет, а всякая душа обману поддается. Да и какая женщина устоит перед окаянным загорцем, которого нелегкая занесла в нашу деревню! До чего отчаянный, и такой пакостник, браток, что другого такого не сыщешь. Глядишь, тут подожгли кучу веток для скота, здесь — собаку повесили, там на посиделках дело до драки дошло — всюду он заводила. И хитер, дьявол, ловчит-мудрит и никак в капкан не попадается.

Стал он увиваться ужом возле Станы и не мытьем взял, так катаньем, но, прости за выражение, сладилось у них дело. До чего же он, пройдоха из пройдох, закрутил и приворожил ее: вскинула голову бабенка, взыграла, повязала белый платочек, будто заневестилась! И язычок у ней оказался — слова поперек не скажи! А скажешь, сразу под корень срежет.

— Стана, милая, — говорит ей бабка Вида, — молва пошла по деревне худая, и староста собирается прийти к тебе потолковать. Берегись, родная, не позорь свой дом и род с этим окаянным загорцем!

Стана только головой тряхнула.

— Пусть приходит, бабушка, хоть сам поп! У меня все прибрано, подметено и постлано, только гостей не хватает. — И смеется во все горло.

На заговенье перед великим постом Стана пропала с глаз. Сидит дома, не выходит; говорят, больна, занедужила. Не прошло и месяца, как пронесся слух, что она родила мальчишку. Вся деревня остолбенела. Ну и ну! Грех какой — не к добру! Такого позора не случалось еще у нас.

Собрались все наши старейшины, пришел хаджи Дончо, Драган Чакыр, Генчо Кунин, пришел и староста. Заперлись в общине и стали мозговать, что делать.

— Так этого нельзя оставить, — начал староста. — Надо все уладить по закону. А то начнут все рожать, кто когда захочет.

— Если не выдадим замуж эту мокрохвостку, эдак-то, три года ни капли дождя не будет, — говорит Чакыр. — Надо разыскать отца и обвенчать их, эдак-то! Иначе, одним словом, безотцовщина! Кто знает, какую кару нашлет на нас господь!.. Без отца нельзя, так-то, эдак-то…

— Отец-то известен, но попробуй обратай этого загорца, такие в капкан не попадаются, — добавил хаджи Дончо.

— Очень просто! Пойдем все к Стане на дом, заставим ее признаться, приведем под стражей висельника и силой заставим жениться!

Поднялись старейшины во главе со старостой и степенно зашагали к Стане. Вошли во двор, а она встречает их, руки в боки, у порога.

— Так и так, хозяйка, — начал нерешительно староста, — что стало, то стало, назад не вернешь. Человек, пока жив, грешит. Но вот пришли мы услышать от тебя, кто отец, и уладить дело по закону. Дако, видно, не вернется, да и годы прошли, кто знает, жив ли он. Давай обвенчаем вас с этим, будешь себе жить спокойно, и перед людьми тебе не стыдно будет.

— Блудствовала ты, эдак-то, блудствовала, — ехидно подхватил Чакыр, — господь тебе воздаст сполна, но зачем всей деревне страдать? Либо града ждать, либо засухи? Скажи напрямик, эдак-то, исповедуйся перед нами, а мы все устроим, как положено.

— Так, Станка, так, — промолвил хаджи Дончо, — скажи, от кого ребенок, а остальное мы на себя берем!

А она, проклятая, видно, подучил ее загорец, заложила руки за спину, выставила грудь, задрала голову, да как начнет:

— От вас ребенок, староста! От тебя, от деда Чакыра, от хаджи Дончо! Слышите? Ото всех вас, что приплелись в мой дом средь бела дня незваные, нежданные!.. Сколько лет я, как рабыня, мучаюсь, и никто не позаботился спросить — сыта ли я, обута ли, женщина я или собака!.. Ваш ребенок!.. Так и знайте!.. Вот сейчас побегу по деревне и буду кричать во весь голос: ваш ребенок, ваш!..

Не успела она выговориться, как двор опустел. Пустились наши старейшины бежать куда глаза глядят. Староста сам не заметил, как оказался на лугу возле Тунджи, Генчо Кунин прошлепал через ручей и забился в рощу, хаджи Дончо залез в подвал под своей лавчонкой и стал бить земные поклоны, а дед Драган Чакыр, которого бабка что ни день, то бьет смертным боем, совсем спятил, бежит на кладбище и жалобно причитает:

— Хоть бы подумал про такое… И в голову не приходило… Почитай два года даже мимо ворот не проходил… Вот те крест… Крест божий, эдак-то… — Он торопливо, истово крестился, а сам бежал все дальше и дальше.

Не люблю я сплетен, сестра Сийка, и не из тех я, кто сует нос в чужие дела, а ведь попадаются такие женщины, как Тана Папучкина, разинет рот — хоть на телеге въезжай! Вот третьего дня сижу я дома и надвязываю пятку на чулок нашего Грую, гляжу в окошко, а она — стук, стук, стук каблучками, оттопырила зад, напялила меха, в руке вязаная сумочка с узорами и прямиком — к доктору. Ты только подумай, сестрица, — ведь замужняя женщина, сидеть бы ей дома да делом заниматься, а она закусила удила и не дает человеку покоя! Смотрю я на нее — вот уж второй год все зубы чинит. И что это за зубы такие? Должно быть, особенные, не как у людей! Если б они в два ряда росли и все как один с дуплами были — и то давно б их починить пора. Разбила семью человеку, сука эдакая! А на жену его смотреть жалко — уж и вздыхала и плакала. И ругались они, и дрались даже, а теперь, видать, и она стала погуливать: ходит напудренная и шляпку набекрень носит, с фасоном.

Не мое это дело, сестра Сийка, и не из тех я, но служанка, которую она прогнала, кое-что рассказала про них Боне Кевиной, а Бона передала нашей Кице Сыбчовой. Впрочем, служанка эта, слыхать, тоже не ахти какое сокровище. Два месяца болтается без работы, и какой-то унтер-офицер, будто бы из их деревни, за ней волочится. Времени нет, сестра, разузнать, откуда он взялся — работы по горло; а как бы не оказался двоюродным братцем из нонешних. Да и мое ли дело вмешиваться в чужие шашни! Порядочная женщина должна о своем доме заботиться, чтоб все у нее было прибрано, подметено, расставлено по местам, а то вчера я ходила к Боне Бозаджийкиной попросить закваски, так уж нагляделась — прямо страсти господни! Квашню, наверно, два года не скребли, сестра Сийка, скатерки заскорузли от теста, валяются в углу, и на них кошка разлеглась. Грехота и срамота! Сама два раза в год перманент делает и в туфлях с лаковыми носами ходит, а в доме будто во вторник после базара. Но опять скажу: ихнее дело! Пусть живут как хотят! Наш Грую так и говорит: «В каждом доме свои порядки; каждая коза по-своему скачет. Кто как хочет, пусть так и поступает!» А вот Колчевы, те никогда не застилают постелей. Как вылезут из кроватей утром, так и оставляют их на весь день. Сказала я раз про это хозяйке, а она в ответ: «Нарочно, говорит, их так оставляем, чтоб проветривались». Ясно, что лень ей застилать, лень, и больше ничего, но зачем же людям врать? Работящую женщину сразу видно, стоит только в дом войти. А у них и в спальне все пораскидано, и в гостиной на тахте рваная подушка валяется, игольница висит криво, а личное полотенце такое, будто цыгане им вытирались!

О-хо-хо, ну, да что бы там ни было — их дело! Лучше помалкивать, не то рассоришься с людьми, так я думаю; каждый что ни делает, сам за себя отвечает… Ну, а я уж пойду — дома оставила дочку жарить лук, так боюсь, как бы не сожгла, вонь пойдет — не хуже, чем на улице, когда идешь мимо Парапанкиных. Дом-то у них, как назло, на углу! Одно название, что дом, зато окна на две улицы выходят. У одного окна все время мать торчит, у другого — дочь; не успеет человек мимо пройти, как весь род его по косточкам переберут. А вокруг горелой стряпней так и разит! Ох, сестрица, ведь она старуха уже, а дочерним умом живет! То будто какой-то инженер за дочкой ухаживает, то судья сватается — словно с ума они посходили и сами набиваются всю жизнь горелое есть! Глядишь, и получится, как с Дешой Колисуковой! Ухаживали за ней, упрашивали ее, даже увезти собирались, а до сего дня дома сидит, вся иссохлась и в морщинах уже; теперь и Эню Обходчик от нее нос воротит. А ему-то какого рожна надо? Самого мать родила за четыре месяца до срока, и будто я не помню, какая слава о ней по ихнему кварталу ходила!..

Вчера вечером, уже когда стемнело, собирала я белье во дворе, как вдруг: трррр! — что-то посыпалось за два-три дома от нас. Бросила я белье на дрова и бежать туда — и что ты думаешь? У Пены Цанковичиной, у вдовы, с ограды, слева от ворот, вижу — три черепицы свалились. Темно было, я не разглядела хорошенько, с чего бы это так; нарочно сходила туда утром и нашла на том месте три мужских следа — кто-то в резиновой обуви ходил. Спрашиваю ее, что это за грохот был ночью, а она: «Это кот, говорит, госпожа, прыгнул через ограду и сбил черепицу…» Знаю я этого кота, сестрица, — у него дома кошка и двое котят, а сам работает в финансовом управлении, да только не люблю болтать про такое!

А все-таки меня зло берет, что она святой прикидывается, — ни одной службы в церкви не пропустит и глаз на людей не подымает. Про таких наш Грую знаешь что говорит: «Глаза-то долу, а думает про голых!» Верная пословица, хоть и не мне ее говорить! Ищем плохое у соседей, будто у нас самих все как по маслу идет. Такую сноху взяли, сестра Сийка, сохрани тебя господь до девятого колена! Как замуж вышла, все болеет, все ей неможется. Желчь у нее, видишь ли, разливается и желудок очень чувствительный. Вроде все диету соблюдает, а сама на второй день рождества, пока я была в гостях, полпоросенка стрескала! Хорошо, что я по гостям хожу, так хоть люди угощают, а то ведь дома теперь не наешься! Из-за нее ни варенья, сестрица, ни сахару, ни колбасы домашней не осталось! Я было подумала, что коль она сидит на своей диете, так хоть солений трогать не будет, а заглянула в корчагу — только перчика стручочки плавают!

Говорила я нашему Пройко: слушайся меня, сынок, найду тебе подходящую девушку, я ведь их всех знаю и в городе, и во всей округе. Как только не уговаривала! Так нет — понесся в Габрово и аж оттуда ее приволок. Умные люди из Габрова кошки не возьмут, а он жену притащил! Простоват оказался наш Пройко — в отца пошел. Нет чтобы посоветоваться, порасспросить, посмотреть, как люди живут да какое у них обзаведенье, — бросился очертя голову в омут, женился! Сколько раз ему говорила, сходи к попадье или к вам, посмотри, как люди своим домом живут. Вот братец Боню умно поступил, когда на тебе женился. Правда, зубы у тебя редковаты и малость прихрамываешь, да ведь по кухне-то маршировать не к чему! За домом ты следишь неплохо, детишки у тебя прибраны, и у брата Боню каждую субботу чистая рубашка, а у нас-то все поразбросано, грязища, сущая конфузия… Рассказать бы тебе все по порядку, сестра Сийка, да не в моем это характере… Не из тех я!..

— Давай и мы с тобой, Цветко, устроим экскурсию в горы! — сказала как-то раз в субботу мадам Гоца своему мужу. — Весь город, и кривые, и хромые, ходят подышать свежим воздухом и фигуру свою поправить; только мы с тобой отсиживаемся дома и толстеем. С позапрошлого лета все думаем. Тем летом ботинки себе купила, совсем было собрались и опять прособирались!.. Посмотри, на что ты похож, весь жиром заплыл, да и я не лучше! Хватит без толку валяться! Завтра же пойдем! Соглашайся, не то одна уйду с туристами. Сто десять килограмм набралось, больше не хочу. Одна пойду! Слышишь?

— Ладно, ладно, — пробурчал дядюшка Цветко и, повернувшись на другой бок на кушетке, снова захрапел, как мотоцикл.

Мадам Гоца захлопотала, стала собираться в дорогу: послала служанку на базар купить мяса для котлет, сардинок, сосисок, халвы, помидоров, огурцов, перцу; сварила четырнадцать яиц, наполнила жестянку абрикосовым повидлом, не забыла отрезать и полкольца копченой колбасы. Уложив две ковриги хлеба — ржаного для регулирования пищеварения и белого, — она сунула в рюкзак манерку с вином, бутылку коньяка, спиртовку, кофе, коврик, плащ, смену белья, чулки, мыло, зубные щетки, зубочистки, вилки, ножи, две тарелки, вазелин, аспирин, йод и присыпку, и рюкзак растолстел, как сама мадам Гоца. С вечера супруги отужинали рано и легли спать.

Дядюшка Цветко как только лег, сразу заснул и громко захрапел. А мадам Гоца, или Оче, как ласково называл ее муж, в предвкушении прелестей завтрашнего дня заснула не сразу и только минуты три спустя захрапела мерно и звучно, но октавой выше мужа.

Утром, когда служанка разбудила их, дядюшка Цветко вспомнил о том, что его ожидает, вздохнул и пошел в кухню умываться, а тут, увидев устрашающий рюкзак, пошатнулся и еле удержался на ногах. Потом, с видом человека, которого ведут на заклание, он стал напяливать свои довоенные охотничьи бриджи, но они оказались настолько узкими, что не застегивались под коленом, и их пришлось скрепить английскими булавками. Надев старый пиджак, нахлобучив изъеденную молью фуражку, он перевел дух и уселся на тахту в ожидании новых приказаний.

Мадам Оче решила было отправиться в путь без пояса, но, помаршировав в ночной рубашке по двору и убедившись, что живот ее движется не в такт шагам, а забегает вперед, вернулась в спальню и затянулась поясом. После этого она добавила в рюкзак немного ветчины и два лимона, перекинула через плечо туристские ботинки, чтоб обуть их при выходе из города, с помощью служанки взвалила на мужа рюкзак, перекрестилась, расцеловала котенка, и супруги тронулись в путь.

Даже солнце, чтобы не проглядеть похода столь знаменитых туристов, в то утро встало пораньше. Но дядюшка Цветко, согнувшись в три погибели под тяжестью рюкзака, не видел солнца. Он почувствовал его только на краю города, когда стало припекать затылок. Тогда он повернул фуражку козырьком назад и, еще более сердито засопев, зашагал дальше. Мадам Оче, довольная, веселая, переобулась под придорожным орехом и бодро двинулась вперед, мурлыча под нос:

— Вздымайтесь, горы, в не-бе-са… Вздымай-тесь, горы, в не-е-бе-са!

— Вот как! Вздымайтесь! Пусть себе вздымаются… А я… эдак вот… по ровному едва-едва… Ладно, пусть вздымаются, — посмотрим, чем это кончится! — ворчал придавленный грузом супруг, топая, как слон, по пыльному шоссе.

— Ты разве устал? Впрочем, и я немного утомилась, но мне так легко, легко… Кажется, и за горы ушла бы.

— Еще бы! Тебе-то легко! Ты ведь себя только несешь… эдак вот!..

Но на втором километре мадам Оче, уже начавшая задыхаться, вдруг воскликнула:

— Ой-ой-ой, Цветко, у меня бретелька порвалась!

— Была бы голова цела! — сердито отозвался дядюшка Цветко.

— Ай-ай-ай! Комбинация сползает!

— Пусть сползает! Никуда не денется!

— Ой, не могу больше! Остановись, поправить надо!

— Остановись, остановись, а как остановимся… эдак вот… потом не заставишь меня стронуться с места!

Еще через километр в ушах дядюшки Цветко зазвенели электрические звонки, а у мадам Оче язык присох к нёбу, и ей уже стало не до лихого марша туристов. Попыталась она было вздохнуть поглубже — дух перевести, но тут что-то треснуло, она схватилась обеими руками за бока и остановилась.

— Ой-ой-ой, боже мой, пояс расстегнулся! Что-то трещит.

— У меня кости трещат, и то я молчу. Иди! Иди, а то горы не ждут — вздымаются в небеса… эдак вот! Иди!

— Ну и пусть вздымаются, если хотят! Очень нужны мне эти горы! Будто без них не обойтись! Подумаешь — горы! Одни камни!

— И я так говорил, а ты заладила свое!..

— Зачем нам так далеко забираться, Цветко! Посмотри, какая там в поле природа! Какие зеленые ветлы, какая поэзия!

— И родничок… э… эдак вот, и родничок там есть.

— Родничок? Боже мой, так чего же мы медлим? Идем туда, посидим, отдохнем, перекусим! Дались нам эти горы! Чего доброго, дождь пойдет или град. О-ох, поторапливайся, Цветко, а то у меня петля спустилась на чулке! Идем! Не могу больше!

Дядюшка Цветко вздохнул с облегчением, попытался насмешливо улыбнуться, поправил рюкзак, и наши туристы свернули с шоссе и пошли влево, по бугристой, извилистой меже.

Мадам Оче упала всего на два раза больше, чем муж, и на платье ее появился сверхмодный разрез сзади. Уцепившись за рюкзак мужа, который сам едва держался на ногах и бессмысленно таращил глаза, она со страшным пыхтеньем еле плелась из последних сил. Шлепнувшись еще раз на землю при попытке, взявшись за руки, перескочить канаву, супруги прибыли наконец в обетованный оазис. Расстелили коврик, плащ, пиджак, и мадам Оче, как тюк сукна, плюхнулась на подстилку.

Склонившись над рюкзаком, дядюшка Цветко ворчал себе под нос:

— Вот тебе и горы в небесах… эдак вот!

— О-ох, сердце! Ох, душно мне! Душа вон просится! Коньяку! Коньячку!

Дядюшка Цветко налил ей рюмку. Супруга разом опрокинула ее, причмокнула и зажмурила глаза.

— На, выпей еще рюмку! Он помогает. Очень помогает.

— А ты почему не попробуешь? Выпей и ты!

— Ты на меня не смотри, я… эдак вот — прямо из бутылки хвачу.

Опорожнив вторую рюмку, мадам Оче положила голову на жесткий рюкзак, снова закрыла глаза и захрапела жалобно и протяжно. Дядюшка Цветко, отхлебнув несколько раз из бутылки, примостился рядом с женой и, взяв октавой ниже, загудел во все горло, да так громко, что лягушки в ужасе попрыгали в воду. Умолкли испуганные птички, спрятались в своих норках жуки и ящерицы.

Лишь один старый паук, который опустился с ветки как раз над разинутым ртом мадам Оче, легко и беззаботно раскачивался на своей паутинке, колеблемой струей воздуха.

Паук, очевидно, был глухой.

Пунты есть у Станчо Барабанщика — ничего не скажешь. Такая у него, значит, служба, и исполняет он ее точь-в-точь. Зато через год и три месяца с небольшим уйдет на покой, будет дышать чистым воздухом в кофейне Генчоолу, перебирать четки, толковать о политике, а подойдет конец месяца — трак! — и в верхнем кармане новой жилетки семьсот тридцать пять левов пенсийки. Пусть берет, пусть получает! Я ему вовсе не завидую. Дай бог каждому! Не крадет он их, а заработал трудом и верной службой. Полагается ему по закону.

В прошлом году городскому голове позвонили по телефону, что в пять часов через город проедут трое министров, так чтоб он принял меры. Вскочил голова, нажал кнопку, пришел рассыльный, голова ему и говорит:

— Живо, Коста! Беги зови барабанщика!

— Он, господин начальник, сегодня подметает конный рынок.

— Вот как? — сказал начальник. — Да пропади оно пропадом это подметание! Кучер метет, пожарные метут; все метут, а грязи прибавляется! А своим делом уж и не знаю, кто будет заниматься! Бери барабан, — говорит, — разыщи Станчо, повесь ему барабан на шею и пусть сразу и начинает кричать! Беги! Живо! Ты еще тут?

— А про что кричать-то, господин начальник?

— Как про что?! Насчет министров, о чем же еще! Они, наверное, уже едут, а у нас ничего не готово. Постой, я сейчас напишу ему на бумажке, что кричать. Отдашь ему, пусть читает и кричит! Беги! Живо!

Рассыльный снял со стены барабан, взял записку и вихрем вылетел из общины. А за ним начальник бежит, только полы развеваются, на ходу галстук поправляет, торопится в парикмахерскую побриться, чтоб все было чин по чину. Помощник запер канцелярию на ключ, взял в амбулатории бинт и подвязал усы, чтобы торчали кверху, ради великого события. В общем-целом начались лихорадочные приготовления. Бегает Коста-рассыльный по городу, спрашивает-расспрашивает, куда делся Станчо Барабанщик, наконец отыскал его под сливой в винограднике на краю города. Набрал себе винограду и уплетает как ни в чем не бывало чужую собственность! Нацепил ему рассыльный барабан на шею, сунул в руку бумажку и сказал:

— На, иди кричи, да поживей, мошенник! А не то тебе худо будет…

— Послушай, Коста, — говорит Станчо и глотает слюну, — ты в уме ли: с чего я буду орать в чужом винограднике?

— Беги тогда и на бегу кричи, что министры едут. Министры едут, тебе говорят! Беги!..

Прижал Станчо барабан к животу, побежал — за ним только пыль столбом по склону. Остановился у первого дома, вынул бумажку, стал как полагается и:

— Тррр… тамтарара… тамтарара… тратата… — забарабанил, как артист, и вмиг собрал всех цыганят квартала.

Прочитал им грамоту, раздвинул ноги циркулем и пустился дальше.

Во второй раз отбарабанил у моста возле больницы, и, пока добрался до третьего места, до околийского управления, часы пробили пять. Отчитал Станчо свой урок и проворно затопал дальше. Перед старой почтой собрал портняжек и разносчиков и уже наизусть выложил им новость. Но тут Чубчик, который шел с базара с печенкой в руке, еще издалека крикнул ему:

— Ого-го-о!.. Опоздал, приятель! Они уже приехали и уехали, сейчас к Баням катят!

— Чубчик! — огрызнулся на него Станчо. — Смотри за своей печенкой, а в мои дела не суйся!

Засунул барабанные палки в нагрудный карман куртки и двинулся дальше.

Около шести часов вышел на середину площади и снова забарабанил:

— Тррр… там-тарара… Доводится до сведения уважаемых граждан… что сегодня в пять часов прибудут господа министры, общим числом трое! Железных дорог… путей и связи… вероисповеданий… и прочие… просят всех выйти на базарную площадь и встретить их как подобает!

Рапортует и в бумажку не глядит. В это время подбегает один чиновник из общины и кричит ему:

— Остановись! Не ори! Людей смешишь! Министры давно проехали, а ты разорался как полоумный!

Станчо вспылил, замахнулся палкой да как завопит:

— Куда суешься, выродок! Двуколкой править не умеет, а меня учить вздумал! Я свою службу знаю, — говорит, — и от молокососов советов мне не надо! Понял? Знаю я и службу и порядки. У меня девять пунтов для разгласки, слышишь? Тут, на площади, пятый. Остаются еще четыре: один наверху у церковного источника, другой — возле лавки Петко Иванкина и последний — в еврейском квартале. Вот обойду все, тогда и остановлюсь. Так начальство распорядилось, и ты не в свое дело не лезь! Научись сперва двуколкой править, а мое дело — пунты! Понял? Девять пунтов у меня! Остолоп!..

Подхватил Станчо барабан под мышку и зашагал вверх по улице.

Когда под вечер Станчо Барабанщик оповещал еврейский квартал, что к нам прибывают три министра, те уже подъезжали к столице.

Дядюшка Кыню Влах отер свои огромные усы, вышел из-за стола, погладил обеими руками живот, опрокинул, уже стоя, еще стаканчик красного, дважды икнул и, растянувшись во весь рост на тахте, сказал жене:

— Лала, а я, дружок, вроде опять объелся сегодня…

Этими словами он завершал каждую трапезу, поэтому жена лишь искоса взглянула на него и начала молча собирать со стола.

Дядюшка Кыню потянулся было за газетой, но не успел разглядеть и заголовки, как его маленькие глазки вдруг закрылись. Губы надулись, еще, еще, потом под левым усом что-то прорвалось и раздалось такое громкое «пуффф», что дремавший у него на плече толстый кот отпрянул на подушку и приготовился бежать, но, увидев, что опасность не так уж велика, отодвинулся подальше и опять свернулся клубочком.

Тетя Лалка сердито посмотрела на них, бросила полотенце и, подойдя к тахте, толкнула мужа в бок.

— Эй, засоня! Семь часов всего. Что ты будешь ночью делать? А ну, вставай! Вставай, сходим к сестре, разомнемся, поговорим, посмотрим, что они поделывают.

Дядюшка Кыню приоткрыл один глаз и пробормотал сквозь сон:

— Иии… опять к ним! К ним да к ним! Надоело мне. О чем нам с ними говорить? И идти так далеко, дружок…

— Далеко, нечего сказать! Через три дома! Ну, вставай, вставай! Звали нас. Свежий кофе будет и торт, ореховый торт. Вставай, пройдемся немного, и еда лучше утрамбуется. Ну!

Дядюшка Кыню уныло зевнул, потянулся и придавил коту хвост. Кот стал царапаться и окончательно его разбудил. Кыню затянул ремень на прежнюю дырочку, как было до ужина, накинул пальто, и супруги, одинаково толстые и неуклюжие, вышли на безлюдную уже улицу. Крыши припорошило снежком, и дома стали похожи на водяные мельницы. Пощипывал легкий морозец, голубой месяц висел в воздухе, как ломоть незрелой дыни.

Подойдя к калитке, тетя Лалка пошарила за забором, отыскала ключ, отперла, и они вошли во двор. Сестра с початком вареной кукурузы в руке встретила гостей на лестнице. Она была чуть помоложе и потолще Лалки. Ее муж Иван Верзила, разутый и в расстегнутой жилетке, валялся, как громадный сом, на диване возле печки и только помахал гостям рукой. В головах у него стояла тарелка с обглоданными початками.

— Садитесь, садитесь, — приговаривала сестра, — вы у нас свои люди! А ты, брат Кыню, отдохни здесь, на плетеном стуле! Если ботинки жмут — разуйся! Я тебе подложу подушечку под ноги. Погода-то какая, скажу я вам, — носа наружу не высунешь. Садись, сестра, устраивайся на кушетке! Чего застеснялась? Вот так! А ну, сядь повыше, с ногами. Облокотись. Вот так. Чтоб удобно было.

Усадив гостей, хозяйка засуетилась, нарезала торт, сварила кофе; все закусили, попили кофе, попытались затеять разговор о том о сем, но слова постепенно стали перемежаться с позевываньем. Первым заснул Иван Верзила. Дядюшка Кыню, отогрев у печки босые ноги, снова распустил ремень и захрапел вслед за хозяином. За ними и тетя Лалка стала клевать носом на кушетке. Сестра посмотрела на них, посмотрела, широко зевнула и, примостившись к Лалке, тоже задремала.

Печка весело гудела, мягкое приятное тепло, смешанное с запахом свежего кофе и вареной кукурузы, расходилось по комнате. Четыре громадных тела валялись, как мешки с шерстью, храпя и высвистывая какую-то варварскую мелодию. Большая керосиновая лампа невозмутимо освещала с камина эти странные пузыри, которые то ритмично раздувались, то опадали.

— Тик-так, тик-так, тик-так. — Старые часы на камине изо всех сил старались заглушить неистовый храп. — Тик-так, тик-так, — но разве хватит у них силенок? Наконец часы, задыхаясь от жары и спертого воздуха, захрипели, закашлялись и потом четко, удар за ударом, пробили двенадцать.

— О, боже! Уже полночь, никак! — пробормотала тетя Лалка, протирая глаза. — Эй, Кыню, что мы с тобой наделали? Хорошо, нечего сказать! Хороши гости! Поднимайся, пошли домой.

Дядюшка Кыню вытаращил сначала один глаз, потом оба, посмотрел на часы, нехотя поднялся, оделся и, пошатываясь, побрел к двери, бормоча по дороге:

— Я, дружок, говорил тебе, а ты… свое! Заладила — в гости да в гости! — Обернувшись к хозяевам, он махнул им рукой и добавил: — До свиданья, свояк!

— До свиданья, до свиданья! — откликнулась, лежа, свояченица. — Заходите еще!

Иван Верзила богатырски храпел на диване и не удосужился ответить.

Идем мы с братишкой по бульвару, каждый думает о своем, и вдруг — трах! Столкнулся я с встречным прохожим, а тот посмотрел на меня как на знакомого и тряхнул за плечи.

— Пардон, — говорю ему.

— Пардон, конечно, — отвечает он, а сам улыбается, и золотые зубы на солнце блестят, как охотничий патронташ.

— О-о-о!.. Ты ли это, Дечко! — говорю. — Здравствуй, дружище, здравствуй, здравствуй! Сколько лет, сколько зим! Тюуу!.. Ну и растолстел же ты!

— Я, — говорит, — он самый! А этот приятель, кто, сссобственно, такой?

Мой старый знакомый Дечко Папунчев немного заика, и когда запинается, то заполняет паузы словечком «собственно» со множеством «с».

— Брат мой, — говорю, — старший брат. В деревне живет, землю обрабатывает.

— Вот кстати! Пойдем выпьем! Пойдем, пойдем… ты чего, сссобственно, упираешься?

Схватил он нас под руки и потащил к пивной.

— Ну, а теперь рассказывай, как поживаешь, что поделываешь?

— Да ничего, — отвечаю, — был чиновником, но уволили.

— Кто? Сссо… как, почему?

— Неугоден стал, как сменилась партия у власти; почему ж еще?

— Что ж ты меня не разыскал, человече? Обратился бы ко мне, я бы вмиг тебя устроил! Или не знаешь, что теперь, сссобственно, я тут всем заправляю?

— Э, откуда мне знать!

Мы сели за столик. Дечко заказал всем пива. Рассказал я ему про себя. Повторили еще по одной, он отер пот с лица и начал напрямик:

— Теперь послушай! Тебя я запросто устрою. Считай, что твое дело в шляпе, но сначала вы оба должны помочь мне обтяпать одно дельце. Вот оно какое: в наших краях, где я осенью выставлю свою кандидатуру на выборах, будут проводить железную дорогу. Из-за станции спорят две деревни — Шугово и Куков Дол. Шугово — моя крепость, сссобственно, и я им обещал, что так или иначе станция будет у них. Заплатили люди, и я берусь за дело. Сегодня, сссобственно, я собирался к министру, но позарез надо было найти еще одного-двоих, чтобы составить делегацию. Так что встретились мы вовремя! Брат твой, он посолидней и с усами, сойдет за шуговского старосту, а ты — за главного учителя. Пойдем к министру; я буду говорить, а вы только головами кивайте. Скажу «да», вы поддакивайте; скажу «нет» — вы, сссобственно, говорите «нет». Дело проще простого. Только это от вас и требуется.

— Но… как же так? Это, сдается мне, довольно рискованно… Мы, значит, двое братьев из Карабунара, и вдруг — брат мой — староста, а я — учитель из какой-то деревни в Северной Болгарии! Хоть бы раз там побывали, хоть бы видели ее когда!

— Неважно! Только для формальности, для весу, сссобственно, это требуется.

— Не смею, — говорю, — совесть не позволяет.

— Чудной ты человек! С такой совестью на государственной службе не продержишься! Потому-то тебя, сссобственно, и уволили! Подымайся! Пошли! За час-другой провернем дельце, и все в порядке! Заплачу вам за труды.

— Послушай, Дечко, нельзя ведь так — у меня ни аттестата, ни государственных экзаменов, и вдруг хлоп — главный учитель! Как же так?

— Да так! Сам увидишь, как! Если хочешь мне услужить и к вечеру заработать пятьсот левов, да еще чтоб я тебя устроил на службу, встанешь, сссобственно, и пойдешь. Давай, а то время не ждет! Подымайтесь!

Переглянулись мы с братом, он почесал за левым ухом, я за правым, и мы пошли.

Погрузились в такси и прямиком в министерство. В коридорах народу невпроворот; все забито. Дечко пробивается вперед, тянет меня за руку, а я — брата. Дечко расталкивает всех в стороны и кричит: «Делегация!.. Дайте дорогу делегации!..» Так мы добрались до двери. Он постучал, втолкнул нас в кабинет и сам за нами. Министр, как увидел его, встал, улыбнулся, воскликнул:

— О-о-о, Папунчев, здравствуйте! Добро пожаловать!

— Мерси, мерси, господин министр! Разрешите вам представить, сссобственно, старосту деревни Шугово и главного учителя. Это, знаете, наши люди, верные люди — всю деревню в своих руках держат. Нас послали делегатами по вопросу о станции. Бригада инженеров, командированная для изучения этого вопроса, невылазно просидела в Куковом Доле. Поили их там, кормили и, должно быть, кое-что им сунули, — вот мошенники и решили сделать станцию там, что, сссобственно, является беззаконием. Вопрос крайне важен. В Куковом Доле половина жителей оппозиционеры, а шуговцы до последней курицы — наши люди; так что вы, так или этак, постарайтесь устроить это дело, иначе мы лишимся самых верных людей.

— Так-то оно так, но, насколько я знаю из доклада, возле Шугова крутой уклон. Крутизна такая, что ослу не удержаться, — возразил министр.

— Сссобственно, уклон есть, я не говорю, что нет, но мы его сроем. Объявим трудовую повинность и снесем. Да! Да! Да!..

— Да, да, — сказал я.

— Да, да, — поддакнул и брат.

Дечко подошел к министру, взял его под локоть, отвел в сторону и долго что-то говорил. После этого оба они рассмеялись. Министр хлопнул Дечко по плечу, попрощался с нами, и мы вышли. Машина ждала нас.

— А теперь куда? — спрашиваю.

— Поедем к министрам благоустройства, просвещения и торговли. Господин министр обещал поставить в Совете министров вопрос о ревизии, поэтому поедем подготовим наших министров, и дело, сссобственно, в шляпе.

— Слушай, — говорю я, — раз уж мы попались к тебе на удочку, веди нас куда хочешь, но в министерство торговли я ни ногой — я каждый день хожу туда насчет работы, и там все меня знают.

— Ну и чудной ты, сссобственно, малый! По двести человек в день ходят к министру, и будто у него только и дел, что запоминать твою рожу! Шагай и не бойся! Я отвечаю!

Обошли мы всех министров. Кланялись, здоровались, гаркали, смотря по обстоятельствам, «да» или «нет», и даже в министерство торговли ходили. Трижды меня в жар и холод бросало, пока мы были у министра, но меня он так и не узнал. Наконец Папунчев затащил нас в одно заведение, накормил, напоил, угостил дорогими сигаретами, дал нам по сто левов вместо пятисот, и мы расстались.

На другой день пошел я к нему насчет устройства на работу, а он поволок меня в финансовое управление просматривать какие-то платежные ведомости, потом послал в таможню выкупать какие-то товары. Через два дня опять сделал меня делегатом, и мы ходили с ним в синод. Мало этого — забинтовал мне голову и потащил как вещественное доказательство в министерство внутренних дел, которое в то время находилось в руках другой партии коалиционного правительства, ну и еще в разные места…

— Так, а теперь ты чем занимаешься?

— Да все на той же работе. Я теперь вроде постоянного делегата от Северной Болгарии. Папунчев, как ты знаешь, уже депутат, а я верчусь около него, и, когда понадоблюсь, он таскает меня по учреждениям то под видом старосты, то податного инспектора, то фельдшера. Кое-что перепадает. Я доволен. И приработки бывают. Познакомил он меня, понимаешь, и с другими депутатами, так они меня тоже используют. Кем только я не был в этом году! Только попом не был, но и это может случиться. Вот я и отпустил бороду: вдруг кому-нибудь поп понадобится! Пусть растет на всякий случай.

До шести часов оставалось несколько минут. Чиновники из комнаты № 5 давно уже бросили работу. Молодой писарь, положив среди бумаг открытку, пожирал глазами изображенную на ней голую женщину. Делопроизводитель, сняв стекло со своих старомодных часов, уже битый час чистил спичкой циферблат и никак не мог распутать обвившийся вокруг минутной стрелки длинный волос. Архивариус, широко разинув рот, таращился в круглое зеркальце, величиной с заплату на его брюках, стараясь доискаться до причин невыносимой боли, которую ему причинял оставшийся зуб мудрости. Машинистка, нагнувшись, тщетно пыталась поймать спустившуюся под коленом петлю у чулка. Только аккуратный и безобидный, как муха, старший писарь дядюшка Милю Епитропов, не подымая головы, вписывал в книгу какие-то решения. Когда большие часы в коридоре мерно пробили шесть раз и все стали одеваться, он поспешно встал, взглянул на часы, дабы окончательно убедиться, что рабочий день окончен, свирепо огляделся вокруг и внезапно хватил кулаком по столу так, что чернильница отскочила, как мячик, а папки посыпались на пол, и заорал во все горло:

— Коррупция! Коррупция и повсеместное расхищение царят в этом ведомстве! Не управление, а хаос! Анархия! Вертеп!

Сослуживцы остолбенели. Секунду никто не двигался с места. Потом молодой писарь мгновенно сунул открытку за пазуху, а машинистка подскочила от страха.

— Разве это порядок, — гремел дядюшка Милю, — разве это работа? Не ценят способных людей! Справедливости нет! Уважения к персоналу нет! Издеваются надо мной, над тобой, над ним! Попирают жизненные интересы нации! А как подбирают персонал! Зачем нам столько машинисток? Я хочу знать — зачем? Я хочу знать, и я знаю! Знаю! Взятки берут! Подкупы процветают! Всякие гнусности происходят! Но я больше не буду молчать! Не буду!

Он схватил шляпу и вылетел в коридор.

Чиновники испуганно переглянулись. Делопроизводитель, сунув часы в карман, прошептал:

— Рехнулся, бедняга, рехнулся, вот и все!

— Должно быть, от жары, — заметил архивариус. — Сколько лет его помню, он слова против начальства не вымолвил.

— Должно быть, в обед надавала ему жена по шее, вот и бесится, — сказала машинистка. — Пробрешется, и все пройдет!

— Его песенка спета, — возразил архивариус. — Он помешался. Ясно как белый день. Разве вы не заметили, какие у него мутные глаза? И пена выступила на губах!

— Уж не укусила ли его бешеная собака, а? Надо сообщить в полицию, а то натворит чего-нибудь на улице.

Только дядюшка Йото, рассыльный, прислонившись к дверному косяку, посмеивался про себя и, отерев рукавом свои огромные усы, неторопливо объяснил:

— Ничего с ним не случилось, и не ломайте голову попусту! Здоров наш Милю, как теленок. Вчера выслужил срок до пенсии, вот и расхрабрился. Послужу-ка, — говорит, — дядя Йото, еще денек про запас, на случай если ошибся в расчетах, да и устрою тарарам — облегчу душеньку. Вот он и устроил, только и всего! — Дядюшка Йото поддернул брюки, затянул ремень на дырочку потуже и продолжал, словно про себя: — Вроде и мне недолго осталось. Попрошу Милю подсчитать как следует, а там, глядишь, и я когда-нибудь все выложу. Дожить бы только до того дня!

— Когда бог хочет кого-нибудь наказать, он делает его учителем, — начал старый преподаватель истории. — Так сказал Сократ. А теперь послушай, что тебе я расскажу: видишь вон того сутулого, с длинной шеей, который стоит возле клуба? Посмотри на него хорошенько и слушай! Когда-то этот человек был моим учеником. Я преподавал историю, и, так как часов у меня не хватало, мне дали дополнительно вести и рисование.

Этот парень тогда отличался изумительным невежеством и причинял мне много забот. Чего только я ни делал, чтобы расшевелить его, — ничто не помогало. Вызову, бывало, его и велю, например, показать границы Месопотамии. Начнет он водить пальцем по Галлипольскому полуострову, обведет Серскую равнину, перейдет Вардар, упрется в долину Шкумбы и хлопает глазами…

В другой раз спрашиваю его из истории евреев.

— Ну, а теперь, Пондю, — говорю ему, — покажи мне сначала, где находится город Иерусалим!

И он опять пускается в кругосветное путешествие по Алжиру, Марокко, Тунису, потом обратно, через моря и горы, останавливается посреди Восточной Сибири, смотрит на меня, как баран, и молчит.

Рисование у него тоже шло из рук вон плохо. Мало того, он еще оказался дальтоником! Настоящим дальтоником. Рисуем, например, кувшин. Самый обыкновенный простой кувшин. А у него получается не то четвертная бутыль, не то самогонный аппарат, словом, все, что угодно, только не кувшин. Начнем раскрашивать, а он все тени кладет красной краской. Киноварью, чистейшей киноварью! Однажды я велел им рисовать чучело вороны, так он и ее раскрасил красной краской. Запросто большевизировал ворону! Конечно, я выставил ему неудовлетворительные оценки за семестр по обоим предметам. Двойки-то я ему поставил, но и себе повесил камень на шею. Как накинулись на меня его отец, мать, тетка, какой-то родственник-адвокат, школьный попечитель, даже городской голова вмешался! Мальчик, мол, из бедной семьи, живет в тяжелых условиях, глаза у него слабые, но его будут лечить. Кое-как уговорили меня, и в конце года я согласился перевести его в старший класс.

На следующий год я с ужасом узнал, что Пондю опять попал в мой класс. К тому же партия его отца пришла к власти, и отец занял видное положение в городке. Пришел Пондю на занятия, разжиревший, в синих очках; сидит и ухмыляется. За лето он еще больше отупел. Бился я с ним и так и эдак, лишь бы хоть что-нибудь из него вытянуть — как об стенку горох! Опять выставил ему слабые оценки за полугодие. Тогда взялись за меня околийский начальник, пристав, акцизный, председатель околийского бюро, депутат и трое сыщиков. Потянулись один за другим, и каждый недвусмысленно намекает, что или Пондю должен в следующий класс перейти, или я из школы уйти. Думал я, думал: четверо детей на руках, ни дома своего, ни состояния, куда денешься среди зимы! Поставил я ему тройки и получил небольшую передышку. Чтобы не срамиться перед учениками, стал давать ему на дому бесплатные уроки, лишь бы он хоть что-нибудь бормотал, когда вызову его к доске. Так я бился с ним целых три года, пока управляла партия его отца. Бывало, Пондю еле мямлит, а я потею, тяну его изо всех сил; он скажет слово, я подскажу два и в конце концов ставлю ему тройку. Когда же сменилось правительство, я снова осмелел и опять влепил ему двойки. Но не тут-то было — как насели на меня со всех сторон: анонимные письма, сплетни!.. Чего только не говорилось про меня: что я анархист, дыновист[6], взяточник, погряз в разврате и прочее и прочее!..

Чтобы не попасть еще и в людоеды, я снова поставил ему в конце года тройки, и наш Пондю окончил гимназию, к великой радости отца и матери, к чести и славе тетки, дяди, адвоката, попечителя, околийского начальника, пристава, председателя околийского бюро, депутата и троих сыщиков, а после этого исчез из города.

Куда он делся и что делал потом, не знаю. Через несколько лет он снова появился у нас. Бегает по улицам, заходит в клубы и конторы, со всеми раскланивается, снимает шляпу, хихикает, важничает, а на меня даже и не смотрит.

— И что же он теперь делает?

— Разве не знаешь? Учительствует. Это еще полбеды, — с горечью вздохнул старый учитель, — несчастье в том, что у него учатся двое моих детей!

— Что же он преподает?

— Как — что? Историю, конечно. На моем месте. Ходил, обивал пороги, добился своего — меня уволили, а его назначили. И так как часов ему не хватает, ведет дополнительный предмет — рисование.

У дядюшки Кочо Калцунева[7] была давнишняя мечта — купить себе рыбки и самому приготовить ее, сдобрив как следует луком и кунжутным маслом; поэтому он чуть свет отправился на базар. Обошел всех рыбаков, перерыл у них корзины, прикидывал, торговался, но, поняв, что его скромный бюджет не выдержит такой внушительной и непредвиденной статьи расхода и лопнет задолго до неведомой даты выдачи пенсии, купил пучок петрушки, два кабачка и пошел домой. Все три дочери старого пенсионера коротали время в гостиной. Цеца старательно терла ногти суконкой — делала маникюр. Пеца, лежа ничком на кушетке, читала новейший роман «Когда любовь — болезнь», а Меца время от времени украдкой бегала в погреб, где стоял горшок с повидлом, и, проглотив хорошую порцию, с невинным видом возвращалась в гостиную. Мадам Калцунева вертелась во все стороны перед большим зеркалом в передней, примеряя перелицованное старое платье.

Калцуневы слыли видными людьми в городке, они поддерживали широкие связи с местным «высшим обществом» и устраивали приемы в «большом зале», где уже лет тридцать ютились три облезлых кресла, глухонемое пианино, большое зеркало, красные драпировки с тяжелыми кистями и этажерка, уставленная деревянными мисочками из Трояна с болгарским узором неизвестной эпохи. На стене висел портрет дядюшки Кочо в бытность его холостяком — с пробором и бакенбардами, литография «Шильонский замок», заросшая паутиной, которая придавала замку еще большую мрачность, и «Взятие Плевны» — героическая картина эпохи Освобождения. Мать регулярно посещала журфиксы и собрания, а дочери ходили в клуб, принимали участие в благотворительных комитетах и вели оживленные споры о голосовых данных Хозе Могика и о свободном браке в России. Дядюшка Кочо занимал в свое время довольно высокую должность по финансовому ведомству и считался опытным бухгалтером, но «союз четырех», как он его называл, состоящий из его жены и трех дочерей, путем систематических и ловких операций основательно подорвал его бюджет, привел к катастрофическому уменьшению его собственных и семейных фондов и вынудил провести сокращение хозяйственных расходов и штатов. Итак, вот уже месяц как он довольствуется лишь десятью сигаретами в день, двумя чашечками кофе да рюмкой анисовки перед ужином и тратит лев на газету. Что же касается штатов, ему пришлось, к великому сожалению, расстаться со служанкой, вследствие чего в семье сразу же возникли непредвиденные трудности.

Вернувшись домой, дядюшка Кочо пошел на кухню, снял пиджак, напялил на себя женин фартук, надел очки и принялся за стряпню. Нарезав правильными кружочками кабачки, он посыпал их красным перцем, выждал, пока стечет сок, потом очень старательно вывалял их в муке и уложил правильными рядами на политый прованским маслом круглый медный противень. Отерев руки фартуком, а нос — левым рукавом, он, весьма довольный собой, сел на тахту, вынул сигарету и, разломив ее пополам, с величайшим наслаждением закурил половинку.

Другую половинку он оставил про запас, потому что дело было еще далеко не закончено: оставалась самая трудная часть, при мысли от которой его бросало в жар и на носу выступали мелкие капельки пота. Надо было отнести противень в пекарню, а во всей семье еще не родился человек, способный на такой подвиг. С их обширными связями и общественным положением и вдруг пасть так низко! Подумать только!

Повертевшись на кухне, дядюшка Кочо снял фартук, вышел в «зал» и прокашлялся, желая привлечь внимание женского персонала, но на слова у него смелости не хватило; тогда он снял очки, надел пиджак и вышел из дому в надежде уговорить отнести противень в пекарню какого-нибудь прохожего. Время подходило к десяти. Продавцы пышек уже прошли, мусорщик тоже, и на улице никого не было. Лишь на углу в конце улицы привязанный к забору осел, понурив голову, размышлял о льготах, введенных для должников. Итак, дядюшке Кочо оставалось уповать только на счастливый случай: авось пройдет мимо какой-нибудь носильщик или мальчик из лавки. В ожидании этого случая он принялся усердно прохаживаться взад и вперед перед домом, от двери до водосточной трубы на углу и обратно.

— Странное дело! Холера, что ли, прошлась по городу, черт возьми, или все сбежали отсюда? Когда не надо, от мальчишек проходу нет, а сейчас ни души!

В половине одиннадцатого прошла, возвращаясь из церкви, бабушка Тинка Хромая. За ней появился Донко-сапожник, но такой пьяный, что уже не разбирался в генеральном плане города. Потом улицу перебежали две собаки — и опять никого. Время обеда близилось, а Калцунев все еще маршировал от двери до водосточной трубы и обратно, докуривая уже четвертую половинку сигареты. Когда к двенадцати часам исчез и осел, стоявший в конце улицы, дядюшка Кочо в отчаянии вернулся домой, снял в «зале» пиджак и дважды вызывающе кашлянул, но никто ему не ответил. Цеца зубочисткой заканчивала маникюр, Пеца углубилась в самую интересную часть романа, а Меца звучно зевала, глазея в окно. Мадам Калцунева без платья, в одной комбинации, наводила порядок в гардеробе.

В половине второго семья Калцуневых обедала в кухне брынзой с чесноком. «Союз четырех» оказался, как всегда, единодушным и энергично бойкотировал второе блюдо меню, то есть чеснок, потому что у мадам после обеда было собрание женского общества, а Цеца, Пеца и Меца были приглашены в клуб на чаепитие с танцами.

Горемыки они оба, и Тоне Пятак, и его серый ослик Топотун. Но как говорится: оба горемычные, друзья закадычные. Другого богатства у Тоне нет. А голыми руками да шестью ногами много не заработаешь и, к примеру сказать, из пятака гривенником не станешь.

В мае они возят лепестки в розоварни, осенью — красную глину хозяйкам мазать стены, зимой — хворост на базар; с грехом пополам перебиваются. И у нас повелось, как повсюду на белом свете: собаки бегают босиком, а у бедняков ветер в штанах свищет.

Ничего не скажешь — работящие они оба, трудолюбивые, смиренные и кроткие, и живут по-братски, но на кротости и смирении в рай не въедешь.

Лишь в редких случаях, когда Пятаку перепадало угощение и он немножко перебирал, его вдруг прорывало, и тогда он кричал: «Эге-ге-гей!» — и хлопал шапкой оземь, чтобы бабахнуло, как из пушки. Вот почему у него шапка с дырой на макушке. Отчего ж не повеселиться?

Топотун тоже душа живая, не без слабостей. Раз в год в марте, когда любовь захлестнет сердце, порвет веревку и понесется сломя голову по деревне, остановится перед общиной, взбрыкнет пять-шесть раз, проревет, что труба, и пулей умчится в поле. Дня через три приплетется с обвисшими ушами домой, но за такие рейсы платят не деньгами, а дубинкой по спине.

Однажды Пятак сторговался вскопать под виноградник большую Батункову ниву на Капачовом косогоре. Копал мужик, работал, Топотун возил камни и коряги, прибрали все как следует, и им неплохо заплатили. Получил Пятак деньги и первым делом пошел к лавочнику Стане расплатиться с долгами. Отсчитывает он денежки, а Стане заглядывает к нему в кошелек и говорит:

— Эх, Тоне, пятаком тебя прозвали, а без пятака ходишь. Теперь ты малость разжился деньгами, отчего бы тебе не попытать счастья? Купи билетик лотереи. Расход пустяковый — всего двадцать пять левов — рискни, вдруг да повезет!

Пятак почесал в дырке на шапке и сказал:

— Кто его знает, дядя Стане.

— А чего тут знать? И деньги твои, и воля твоя. Попробуй разок, потом, может, всю жизнь меня благословлять будешь. Двадцать пять даешь — двести пятьдесят тысяч можешь выиграть. Разве мало? Ладно, пусть поменьше — сто тысяч, пятьдесят, пусть только десять — кто тебе их даст, когда вы с Топотуном столько деньжищ заработаете? Чего раздумывать — попробуй разок!

Наговорил ему лавочник с три короба, убедил-таки Пятака купить билет. Конечно, ничего тот не выиграл, но с тех пор страшно разохотился покупать билеты!

Не успеют пустить в продажу новый выпуск, как он уж наизнанку вывернется, а денег раздобудет и купит билет. И сколько ни покупает — все мимо.

На седьмой раз он совсем было отчаялся, но тут ему вдруг стукнуло в голову:

— Свое счастье я испытал, дай-ка на этот раз возьму билет ослу.

Сбегал к лавочнику и купил билет.

Не прошло и недели, как билет Топотуна выиграл две тысячи левов.

Запрыгал Пятак от радости, зажал билет в кулак, взобрался на Топотуна и махнул в город. Пошел в банк, получил деньги и прямиком на постоялый двор к ослу. Показал Топотуну денежки, целовал, миловал и ласково приговаривал:

— Топотун, братишка, видишь, это все — твое счастье. Все денежки твои, до стотинки. Посмотри, погляди, чтоб потом не ссориться. Все на тебя истрачу. Принаряжу я тебя, куплю новое седло, уздечку, сбрую с синими бляшками, а к хвосту красную розу привяжу, пусть трепыхается на ходу. От всей души и сердца так сделаю.

Отвязал он его и повел, улыбаясь во весь рот, по рядам, накупил всякой всячины, обрядил осла, разукрасил, как цыганского жениха, и еще осталось у него пятьсот левов.

— Пройдем, — говорит, — со мной еще немного. Осталось нам еще одно дело сделать!

Вывел он Топотуна на площадь, остановился перед уличным фотографом и крикнул задремавшему на тротуаре армянину:

— Эй, дядя! Встань-ка да сделай нам хорошую карточку на память!

Закряхтел армянин, стал налаживать аппарат, а Пятак тем временем причесал осла, поправил седло и ленточку на хвосте, заткнул оставшуюся банкноту за уздечку на лбу, обнял Топотуна одной рукой за шею, а другой уперся в бок и застыл, гордый и неподвижный, как памятник перед освящением.

Собрались вокруг крестьяне, горожане, ребятня, смеются, потешаются, а Пятак стоит затаив дух, глядит в одну точку и моргнуть не смеет.

Лишь когда аппарат щелкнул и фотограф сказал «Готово!», Пятак зашевелился и сказал:

— Чего уставились на нас? Ослик не крал, не воровал, не на дороге денежки нашел. Честно и почтенно выиграл; деньги его — как хочет, так и тратит! Видите эту банкноту? Ясли ему починю за эти деньги, мешок отрубей куплю и… еще один лотерейный билет. Если выиграет, женю моего Топотуна, чтобы не пропадал по три дня в марте. Куплю ему славную ослицу. Да, да! Чего смеетесь?

Давненько закончил училище Гунчо Карабойкин, но до сих пор шляется по деревне и ни за какое дело не принимается.

— Мне, — говорит, — с моим образованием бояться нечего. Мне заботы мало, — говорит. — Куда ни захочу, везде устроюсь.

Ходит по посиделкам, балбес, пляшет хоро, режется в карты у Марина в пивной, и горя ему мало, что мать рвет траву по обочинам и мешки таскает, какие иному ослу не под силу.

Так прошла одна зима, за ней другая и началась третья. Не осталось у них с матерью ни гроша за душой, и дом опустел, как заброшенный. Да и мука почти кончилась.

— Вот и вся мучка, — говорит мать и вздыхает. — Что видишь, то есть, а больше нету. Хорошо, если хватит до успения, а как съедим ее, что будем делать, — не знаю.

— Не бойся, — говорит Гунчо, — мне с моим образованием…

— Пропади оно пропадом, твое образование, сынок, три года мне про него толкуешь, а за работу не берешься. Какой от него прок? Вот дядя Васил может тебя пристроить, — хватит на кусок хлеба; пошел бы да попросил его! Вчера мне встретился на мосту и говорит: «Пусть Гунчо зайдет в общину». Ступай попроси его, похлопочи!

Задумался Гунчо, опустил голову и отправился к помощнику старосты.

— Так и так, дядя Васил, говорил ты вчера с мамой насчет меня. Может, найдется для меня какая работенка, потому что у нас дома и муки уже не осталось.

— Найдется, племянничек, — отвечает дядя Васил. — По закону, так сказать, положено отчислить со службы дедушку То-тю, того, что за быками ходит, и назначить человека с семиклассным образованием. Знает свое дело старик, и неохота мне его отчислять, но таков порядок, ничего не поделаешь. Думал я, думал, и вроде, кроме тебя, нет никого, кто окончил бы семь классов. Назначим тебя, но ты смотри в оба, дело делай и не болтайся по хоро и посиделкам; со мной, так сказать, шутки плохи! Начнешь отлынивать — моментально уволю!

— Эх, дядя, — обиделся Гунчо, — разве такая работа по мне? До чего мы докатились? Я, человек с таким образованием, с таким цензом, столько лет науки изучал…

— Не я это выдумал, закон так говорит. Если не нравится — поезжай в Загору и стань архиереем, а хочешь — мотайся по посиделкам, пока усы не отрастут до полу, а мать пусть ходит неприкаянная по деревне. Заладил: образование, образование — вот и покажи образование! Для такой службы и предусмотрен человек ученый, вроде тебя. Если бы не так, я б о тебе и не вспомнил…

Вышел Гунчо из канцелярии, тряхнул головой и пошел к Марину играть в карты.

Прошло недели полторы, мука кончилась; мать Гунчо стала запираться в погребе и плакать там, как по покойнику. Гунчо снова призадумался. И так и эдак прикидывал, наконец махнул рукой и пошел на работу. «Перебьюсь как-нибудь зиму, — думает, — а весной уйду, устроюсь чиновником в городе. Мне с моим образованием…»

— Не обижай скотинку, парень, — напутствовал его дядя Васил. — Тут дурака валять нельзя. По утрам, до пастухов, будешь задавать ей корм. Два раза в день будешь носить ей воду из источника, будешь ее чесать, навоз отгребать, чтобы всегда чисто было, а сено соскребай крюком, со всех сторон стога, не дери руками все из одного места. И берегись черного быка, потому что он, так сказать, рогами помахивает! Легально похаживай возле него — быки не овцы. Кровь у них бешеная. Неизвестно, что им в голову взбредет. Скотина наша, деревенская. У всех на виду будешь. Дедушка Тотю ходил за ними, как за детишками, души в них не чаял. Смотри в оба, так сказать!

Приступил к работе Гунчо, сердитый такой, нахмуренный. Не по душе пришлась ему эта служба. К тому же приятели насмехаются. Однажды стал он распутывать повод у черного быка, наклонился над ним и не стерпел — ведь как-никак с образованием, прикрикнул на быка и обругал его. Бык фыркнул, взмахнул головой, ткнул Гунчо в рот левым рогом и распорол ему щеку до самого уха так, что коренные зубы показались.

Что делать? Прибежали писарь, староста, мужики, рану поливали ракией, присыпали солью и черным перцем — ничего не помогает. Тогда дядюшка Васил и говорит:

— Ничего не выйдет, тащите его скорее к бабке Дене!

Привели его к старухе, повалили на крыльце, как вола в кузнице, одну руку держит дядя, другую — писарь, а на ноги сели дед Коста и Иван Горилла. Нацепила баба Дена очки, вдела в иглу навощенную суровую нитку и приступила к операции.

Бой баба — одно слово! Ухватила Гунчо за голову, стянула края раны и давай пырять штопальной иглой, будто рваный карман зашивает.

Тычет себе иглой и хоть бы бровью повела, а Гунчо хрюкает нутром, как хряк, и пот течет у него по вискам. Зашила его Дена, завязала узелок, помазала сверху целебной мазью, и дело с концом!

Золотые руки у бабки Дены, браток! За одну неделю срослась щека, как будто ничего и не было; зажило как на собаке… Правда, шов она немного перекосила и верх завернулся так, что передний зуб стало видно, но это уж не в счет! А вообще-то один шрам остался, пустяковая царапина, и ничего больше.

Бросил службу Гунчо Карабойкин, снова задрал нос и опять стал шататься по деревне. Где двое соберутся — он третий.

— Не годится так, парень!.. Неладно ведешь себя, так сказать! — журит его дядя. — Мать твоя по чужим людям прислуживает, а ты целыми днями из лавки в лавку слоняешься… Нельзя так…

А Саби Врун стоит сзади, смотрит на носок левого царвула, подмигивает и бормочет себе под нос:

— Чем ему плохо — парень с образованием… стоящий, значит. А теперь и подавно — еще один диплом прилепил ему бык на щеку… Не беспокойтесь. Он не пропадет!..

Мало ли что говорят, но спору нет — до чего же интеллигентный человек староста деревни Крива Слива, одно слово — инициатор! Сказал «сделаю сушильню для слив» и сделал. Теперь жена его в ней белье сушит. Надумал вырыть яму для мусора и дохлых кошек и вырыл — теперь туда по ночам живые люди падают. Что задумает — сделает!

Однажды взбрело ему в голову: памятник, непременно — памятник! Признательность, говорит, надо показать, почет и уважение к тем, кто пролил кровь за отечество! Попробуй возрази ему! Выделили кое-что из бюджета общины, устроили несколько вечеринок и представлений, собрали добровольные пожертвования — кто дал меру кукурузы, кто ржи, кто кусок сала, а бабушка Дойка — у нее оба сына погибли — подарила большую серебряную монету, которую ей дал поп Хаджи Кою, когда она после венчанья поцеловала ему руку. Окрутил староста и лесничего, урвал из общинного леса пятьдесят — шестьдесят кубиков материала и, короче говоря, собрал деньжат изрядно. А когда запахло денежками, повалили к нам валом лохматые мастера, каменщики в широких штанах — склупторы, что ли, — распугали всех собак и за неделю осушили за упокой павших героев до капли все вино в деревне.

Староста назначил торги. Зашумели у нас некоторые, и учителек наш заикнулся было, что так не делают, что будто бы по закону полагается получить разрешение от софийского начальства, но все эти разговоры шли втихую, как бы кто не услышал. Вроде тайной оппозиции, значит. Кто осмелится в открытую перечить старосте? У кого хватит духу?

Объявили, значит, торги. Лохматые мастера попивают винцо, угощают и цену называют. Один, например, спустился ниже первоначальной цены, другой — еще ниже, а третий спустился ниже всех — забрался со старостой в погреб под корчмой. К тому же он оказался, как и староста, завзятым охотником и рыболовом и потому запросто выиграл торги, побыл в деревне еще два-три дня и пропал. Сперва говорили, что памятник будет из мрамора, потом — что из белого врачанского камня, и, наконец, стало известно, что весь памятник сделают из цемента и будет он представлять солдата. По низу, значит, три ступеньки, повыше что-то четырехугольное, вроде ящика, на сторонах которого напишут имена убитых, а сверху — солдат с винтовкой, чтоб охранял и их и нас от внешних и внутренних врагов.

Не прошло и месяца, как лохматый мастер снова появился с рабочими и с несколькими возами ящиков, камней и инструментов. Закипело у них дело, и не успели мы опомниться, как памятник уже торчал перед общиной — на скорую руку его сварганили, будто балаган на ярмарке.

Вся деревня собралась смотреть. Одному не нравится, что у солдата ноги кривые, другому — что голова велика, как у Боню Белоуса, третий говорит, что винтовка неправильная — тонкая, как старые турецкие. А дед Насю Сновалка, как увидел, что его брата не записали на памятнике, разобиделся и потребовал обратно свою меру ржи.

Один только Руси Плясун не возражал. Еще до того как задумали памятник, он вернулся из плена в Греции живой и невредимый, но в общинных книгах он числился умершим, домашние успели панихиду по нему отслужить, и его приписали на памятнике к покойникам.

— Дело житейское, — сказал Руси. — Все бывает! Только господь не ошибается. Пусть мое имя так там и будет. Чего особенного? Ведь в конце концов и я протяну ноги! И я умру. Пусть меня оставят с товарищами!

В воскресенье освятили мы памятник как положено. Женщины поплакали, мужчины угостились, и все вошло в свою колею.

Наступила осень, прошла зима, а летом в поле работы по горло — не до памятника! Разве какой-нибудь буйволенок почешется об него и напачкает вокруг или же ребятишки заберутся на ступени и начнут ножиками свои подписи выцарапывать — только и всего. А когда к Димитрову дню мы снова собрались в корчме, все заметили, что уши у солдата отвалились и полвинтовки как не бывало. Цемент — известное дело — дождь поливал, ветер обдувал — вот и рассыпался.

— Еще бы не отморозить уши, — вступились некоторые, — вон какие холода были зимой, а человек всю зиму без башлыка простоял!

— Ну, ладно, уши — от холода, а винтовка?

— С винтовкой дело простое, — сказал сын старосты. — Отец говорит, что настоящую ему даст, — ту старую берданку, которая в общине.

Недаром наш староста — интеллигент и инициатор: как нам сын его сказал, так он и сделал. Отломили оставшийся кусок винтовки, пробили солдату долотом дырку в руке и всунули ему берданку. И что ты скажешь! В самый раз подошла, окаянная! Натуральней стал выглядеть, будто с самой мобилизации так и стоит с винтовкой. Правда, в общине разладились порядок и дисциплина, и ночной сторож Колю Панкин чуть было в отставку не подал.

— Мало, — говорит, — вам того, что мне не платите пять месяцев, мало того, что форму до сих пор не сшили, а теперь и последнюю винтовку отобрали. Ночной я сторож или свинопас, чтоб с дубиной по деревне ходить?

Но староста опять-таки нашел выход из затруднения. Он издал приказ, чтобы днем общинную винтовку держал при ноге солдат на памятнике, а ночью — брал Колю Панкин и сторожил деревню.

Уж что это за выход, нас спросите, но кто посмеет возразить? А ну-ка попробуй!

Вытащит Колю вечером винтовку из руки солдата, послоняется по улицам, пока не закроются корчмы, свернет по оврагу к Большому камню, поорет немного, будто распекает кого-то, потом проберется на цыпочках домой, повесит винтовку на кухне, завалится спать и дрыхнет себе, как червяк в коконе. Вот и получается — он безоружный, солдат безоружный, а мы остаемся на произвол — некому нас охранять в ночную пору ни от внешних врагов, ни от внутренних.

Так гласила надпись на двери чердачной комнаты, которую дядя Марин, старый рассыльный, одновременно исполнявший обязанности секретаря и библиотекаря при читальне, открыл перед пестрой группой посетителей, среди которых было несколько столичных архитекторов, художников, дам и один ассистент по истории из университета.

Дядя Марин уже много лет встречал и провожал озорных школьников, экскурсантов из городов и деревень, часто замещал заведующего музеем, учителя местной прогимназии, и усвоил от него все тайны глубокой древности. Встав перед открытой дверью, он скомандовал по-фельдфебельски:

— Вытирайте ноги! Руками ничего не трогать! Смотри и не трогай!

Посетители безропотно подчинились строгому, но справедливому приказу, вытерли ноги о лоскут шерстяного одеяла, прибитый у порога маленького Лувра, и стали робко, поодиночке, проходить в низкое полутемное помещение.

— Сними шляпу! — снова скомандовал заросший по угли бородой жрец искусства уткнувшемуся в какую-то старую икону художнику. — Тут святое место, а не что-нибудь! Уважение надо иметь!

Посетители, перешептываясь, по одному, по двое на цыпочках разошлись по комнате, разглядывая выставленные в рассохшихся и покосившихся шкафах экспонаты.

— По порядку, по порядку! — снова послышался окрик. — Разбрелись в стороны — так ничего не поймете! Идите все ко мне! К первому шкафу! Я буду вам рассказывать, а вы только слушайте и смотрите.

— Но мы и сами, так сказать… — робко заметил кто-то.

— Никаких «мы сами»! А я для чего здесь? Порядок должен быть. Порядок и последовательность!

Посетителям снова пришлось повиноваться.

Дядя Марин поправил воротник куртки, шмыгнул носом и начал:

— Вон тот здоровенный кусок — черепица. Восемьдесят три сантиметра длиной и сорок два шириной посередине. Нашли ее, когда ремонтировали городскую баню. Здоровенная штуковина. И в софийском музее такой нет. Упадет с крыши, ахнуть не успеешь, как проломит голову. Старинная работа — римская. Третий век до рождества Христова. Рядом с ней горшок с двумя ручками. Но не для фасоли, потому как донышко снизу узкое и может кувырнуться. Говорят, для цветов. Разные там озготы и везготы употребляли. Тоже с того времени. Все остальное в шкафу — черепки. Тоже старые, но не важные. Дальше: в этом шкафу браслеты, кольца, пряжки, серьги и всякая всячина. Одним словом, женские побрякушки. Вон то колечко с красным камешком я подарил. Нашел его, когда перекапывали под виноградник пашню возле Узкой дороги. Старинная вещь. Фараонская. Тоже третий век до рождества Христова.

Дальше увидите ягненка с тремя ногами. Заспиртованный. От овцы Христо Ковшика. Помер в канун богоявления от сибирской язвы. Бабка Фота его лечила, но, видно, обозналась. Подумала, что пустяковая хворь, мазнула голодной слюной с белой золой, а оказалось совсем не то! И овца тоже околела. Только ягненок сохранился на память. Антика. Старинная штука.

— И ягненок тоже из третьего века до рождества Христова? — спрашивает ассистент по истории.

— Нет, но тоже старый. Я был тогда мальчишкой, продавал лепешки и всякую всячину в пекарне у Тачо. Давным-давно было. Вы еще под стол пешком ходили… Возле ягненка ребенок о двух головах. Смотрите, как съежился в банке. Доктор Влаев подарил. У него в больнице родился, а кто мать, так и не сказал. Игра природы, одним словом. Сверху, на полке, беленькое — гнездо. Птичье гнездо. Глубокое, как чулок, и на ощупь мягкое. У нас таких нет. И птичек таких нет. Похожи на удодов, но поменьше. Живут в теплых странах, там, где гроб господень, но и там, говорят, кончаются, потому что арапы их едят. Едят все подряд — и птичек и гнезда.

В углу напротив — иконы. Самая важная — святой Харалампий, потому что помогает от чумы, но турки выкололи ему глаза. А вот та большая икона — греческое озорство, насмешка! На коне святой Димитрий Солунский, а внизу, у него под ногами, убитый царь Калоян. Из старой церкви взяли. Мерзость! Святотатство, одним словом! Наш святой и нашего же царя убил, — так греки разрисовали, — а мы молимся на него и прикладываемся как дураки сто лет подряд. Дальше: ножи, пистолеты, ключи, замки, ножницы и всякая всячина. Старое оружие. Третий век до рождества Христова. А здесь в пузырьке просо. Первое просо с участка, который община подарила читальне. Добротное зерно. На память, одним словом, о первом посеве.

— Пятый век до рождества Христова, — замечает художник, вглядываясь в надпись на одной картине.

Дядя Марин сердито оборачивается, подходит к художнику, оттягивает его за полы в сторону и говорит строго и назидательно:

— Так картины, парень, не смотрят! Издалека надо! Аж отсюда, с середины! Воздушность надо соблюдать!.. Наверху на стене, — продолжает неутомимый старый чичероне, — картина «Взятие Плевны и сдача Осман-паши». Ранен, окаянный, потому и поддерживают его двое аскеров по бокам. Пожелтел, как дыня. Дело не шуточное! Смотрите, как глядит на него генерал Скобелев, прямо прожигает глазами. Герой! Молодец, одним словом! Рядом Райна — княгиня болгарская. Говорят, что она из Панагюриште, но это неправда. По материной линии она из нашего города. Из нижнего квартала, из рода Колисуковых. Чуть подальше царь Шишман. Здесь только лик его, а могила в двух часах езды от города. На кургане возле Гуглевцев. Так и называется до сих пор «Шишманец». У него есть и другие могилы в разных местах, но те ненастоящие… А теперь в маленьком шкафу поглядите на старинные деньги. Есть от царя Соломона, от царя Дария, от царя Трояна, с козьими ушами, и другие, всякая всячина. Вот это очень дорогая монета, медальон называется. Нашел ее Ганю Малыш на Сторожевом кургане в виноградниках. Старинная штука. От царя Лютого. Лютый Север его зовут[8]. Тоже третий век до рождества Христова. А те, дырявые, — константиновки; есть у нас и золотые, но мы их припрятали, потому что всякое бывает.

— А вот эти, серебряные? — спрашивает кто-то.

Дядя Марин поправляет воротник и разъясняет:

— Эти самые важные. Из-за этих-то монеток и пропала Исусова голова. Это серебреники, за которые Иуда предал его фарисеям. Тридцать штук получил, разбойник окаянный! Семь штук здесь, у нас, настоящие! От римского царя Октавиана. Октавиана Августа Первого. — Оглядев свысока посетителей, дядя Марин прокашлялся и добавил твердо и уверенно: — И они тоже третьего века до рождества Христова.

Было время, когда у Лалю Паличолки была новая-новехонькая пролетка, пара гнедых с колокольчиками и бубенцами, и возил он солидных седоков до Загоры, Габрова и Калофера, а чаще всего — к Туловской станции. Пролетка была широкая, мягкая, удобная. Если нужно было, до пяти человек усаживал он сзади и одного на облучок, а иногда и сразу по десяти евреек, которым хотелось подешевле, возил до минеральных ванн. Неплохо зарабатывал Лалю и сводил концы с концами, но вот железную дорогу протянули до самого города, развелись автомобили, и все пошло кувырком. Целыми днями загорал Лалю на площади, можно сказать, совсем без дела. Приуныл и он и лошади. Вскоре один из гнедых издох от голода, а от тоски по товарищу умер и другой. Пролетку поставили под навес, курам вместо нашеста, и у Лалю вовсе руки опустились.

Полтора года слонялся он по кофейням, оборвался, отощал, опустился — да что поделаешь, если нет работы! Но спасибо его дяде, дай бог ему здоровья.

Сколько просьб, поклонов, ходатайств ему стоило, но в конце концов устроил он Лалю кладовщиком на строительство подбалканской железной дороги. А Паличолка, всем известно, человек грамотный, можно сказать, интеллигентный: три года в девятом классе сидел и еще год просидел бы, но призывная комиссия не согласилась и перевела его в солдаты.

Поступил он на склад, значит, и пошло у него дело, будто с малых лет такой работой занимался, но как знать простому смертному, откуда свалится ему на голову беда?

Сам метет склад, чистит, наводит порядок, раздает рабочим и мастерам двенадцатиметровые рельсы типа РПШ или восьмиметровые типа ЦСВ, выдает молотки, кирки, подкладки, трамбовки, связки, болты, костыли, топоры, лапы, съемники, торцовые ключи, грабли, ломы, сигнальные фонари, кисти для осмаливания, заряды, фитили, капсюли и прочее и прочее. По ведомости выдает, то есть записывает все, и работа льется, как песня. Отпустит рабочих, проверит кое-что по складу, соберет бумаги и, если, к примеру, участкового инженера нет, выйдет на час-другой передохнуть и промочить горло в корчме у Косю. Дело житейское!

И что ты думаешь, приходит как-то из главного управления строительства письмо…

Письмо как письмо, не впервые ему приходилось письма получать, но как прочитал он его раз, другой, от одного словечка у него в горле пересохло и волосы стали дыбом, как говорится, до корней.

Посмотрел Паличолка на это проклятое слово, прочел его еще раз и еще раз, но так и не уразумел его значения.

«Ну и ну, — подумал он, — свалилась же такая беда на мою голову! Но-мен-кла-ту-ра… Но-мен-кла-ту-ра!.. Сколько учился в свое время, с какой только интеллигенцией за столом не сидел, а такого длинного да путаного слова не слыхал. Тьфу, чтоб ему провалиться! Что бы это значило? Чего этим хотят сказать? И на участке никого нет: ни инженера, ни счетовода. Да если б и были тут, — думает он, — спросишь и сразу выдашь свою необразованность! Что тогда обо мне скажут?»

Думал он, думал, повторял это словечко и умственно и вслух, пока голова кругом не пошла, запер склад — и в корчму к приятелям.

— Ты что пригорюнился, как прогоревший торговец? — спрашивает его дядя Ко-ста Шерстяник.

— Брось, — говорит, — не до разговоров. Такая тоска, что сердце ни к чему не лежит!

— Расскажи-ка, расскажи, — проверещал Динко Пищик, — не таи. Расскажешь, на душе станет легче, и угостишь нас.

Рассказал им Лалю от начала до конца про письмо, и как дошло дело до хитрого слова, все трое задумались. Сидят за столом, не пьют, не говорят и к закуске не тянутся.

Сам понимаешь, приятельство, старая дружба, каждому хочется помочь, но не тут-то было!

— Номен… номен… номеннн… — заладил с серьезным видом Коста Шерстяник. — Было бы, к примеру, «номер», сразу бы сказал, что это значит. Но оно, окаянное, с «н» на конце. Номен-кла-тура!.. Длинное, дьявол! Европейское слово. Туман! Сущая загадка!

— Кла-тура… кла-тура… тура… Эй, Лалчо, а не в насмешку ли это написано, а? — подхватил Пищик. — Уж не намекают ли, что ты сидишь на складе, ничего не делаешь, а деньги получаешь? Тура!.. Вытурить тебя хотят… От слова турнуть.

— Замолчи, дубина! — огрызнулся Паличолка. — Ничего не делаю! Иди ты побездельничай! У меня в мозгах замутилось от этой работы, а он — вытурить…

— Я не в обиду, а к примеру… — заморгал Пищик. — Я только к слову… И так можно понять.

— Как же — поймешь! Выхватил конец и гадает. Разве так делают? Это все равно что меня назвать Чолка вместо Паличолка. Разве это одно и то же? Одно просто Чолка, а другое тоже Чолка, но паленая. Есть, значит, разница. И ты лучше не суйся не в свое дело.

Долго спорили наши грамотеи и к полуночи закрыли собрание, ничего не решив.

На следующее утро Лалю открыл склад, а как роздал инструмент, тотчас повесил замок и, не глядя ни на дождь, ни на ветер, пустился прямо к попу Костадину.

— Батюшка, — взмолился он с порога, — ты наш отец родной и мать родная, но это слово я должен узнать и выполнить приказ, пока инженер не явился, иначе, — говорит, — мне жизни не будет.

Долго жевал поп это слово, перевертывал во рту, как сухую корку, пощипывал бороду и наконец пробормотал:

— Не славянское это слово, сынок, нет такого в церковных книгах! И не нравится мне оно. Наверно, протестантское, а от протестантов я и твердого знака не хочу слышать. Не спрашивай меня о таких нечестивых вещах. Не знаю.

Дядя Марин, пенсионер, даром что бывший налоговый инспектор, два дома имеет, сын у него главный учитель и может вмиг сложить столбик чисел в две пяди длиной, — и он не растолковал это слово.

— Не мое это дело, милый. Рад бы тебе услужить, — говорит, — да не могу. Тридцать семь лет дня не пропустил, чтоб две газеты от корки до корки не прочитать, но такого раскоряченного и дурацкого слова не встречал. Наверно, перепутано там что-нибудь. Не такое оно, как ты говоришь.

Паличолка совсем отчаялся, нос повесил и не знает, что делать.

Вечером заглянул к Конкилевым, старого учителя Матея спрашивал, жену к гадалке посылал, всю ночь по всем ученым соседям ходил, но все только плечами пожимали, а толком ничего не сказали.

Пришел домой он только на рассвете, промокший до костей. Жена проснулась, разожгла огонь, он посидел у печки, но, видно, здорово его прохватило — зубы у него стучали, как швейная машинка. Потом его совсем развезло, в жар бросило, и грохнулся он ничком на постель. Навалила на него жена все одеяла, чай вскипятила и два горячих кирпича приложила, один к ногам, другой к животу, а он стонет, мычит и временами это слово повторяет, словно в бреду. Когда утром жена его раскутала, глядь — а он уже вытянулся, будто скалку проглотил, и руки окоченели, как костяные.

Уморило его это слово, э-эх! Угробило какое-то никудышное еретическое слово! Не мог человек ни понять его, ни списка сделать — и вот вам!

Уж если заведется привычка, скажу я тебе, никак от нее не избавишься! Дядя Добри Ингилиз, например, имеет обыкновение подремывать, стоя за свечным ящиком во время службы. Певчий Илийка поет-заливается, а левой рукой все штаны поддергивает, чтобы не свалились. А дедушка Колю Пономарь, как только присядет, вынимает ножик и начинает скоблить себе ногти.

Все это привычки, просто привычки, и ничего больше! У каждого они есть, и каждый таскает их с собой и в праздник и в будни. И осуждать их не надо, если они не помеха делу. Вот поп Костадин, добрая и кроткая душа, — ни на кого, кроме попадьи, руки не поднимет, — привык во время службы все успевать: и молитвы читает, и тут же с прихожанами поговорит, и поругается, и еще кучу дел переделает.

В субботу, например, закутается в шаль, наденет две пары носков, примотает к пояснице под рясу красным загорским поясом теплый кирпич и поплетется на кладбище. Подойдет для поминания к какой-нибудь могиле, выругает под нос сначала всех живых вокруг, потом покойников, замахает кадилом и начнет:

— Э-э-э… помо-олимся за упокой души усо-опших рабов божьи-их…

Потом вдруг остановится и раскричится на бабье:

— Где у вас вино, где свечи? Где все остальное? Ротозеи! Остолопы!.. Панайота, Станки, Пенки, Пенчо, Энчо, То-о-оты, Тодора, Симо, Димо, Димчо, Косю, Досю, Кали-о-пыыы!..

Перечислит покойников и снова за свое:

— Ну! Ну! Подавай! Подавай кутью и что там у вас еще, а то некогда мне! Не зевай!.. В месте зла-а-ачне, в месте по-ко-о-йне, иде же несть болезни, ни печали, ни воздыхааанияаа…

И, не докудахтав до конца, отправится за какой-нибудь другой женщиной. Идет, значит, поет на ходу и спрашивает:

— А далеко могила-то?

— Да не очень далеко, батюшка, — вон там, на том конце!

Поп посмотрит исподлобья и процедит сквозь зубы:

— Чтоб ей провалиться!.. Веее-е-ечная па-а-мять, ве-е-ечная па-а… Будто я тебя не знаю — двух левов не заплатишь, а иди аж на другой конец!.. Что я — ломовая лошадь! Кабала! Тьфу!.. Па-а-а-мя-ать, ве-е-чная па-а-амять…

Подойдет к могиле, вроде немножко успокоится и затянет кротко и протяжно:

— Во блаже-е-е-нной памяти ве-е-е-чный поко-о-ой…

И опять его прорвет:

— Хорош покой! Нечего сказать! Все бурьяном заросло, грязь, в лампадке мух полно!.. Упокой, господи, души усо-о-о-п-ших: Рачо, Тачо, Боны, Коны… Говори дальше, какие покойники! Потерял я твою бумажку! Говори!

Начнет женщина перечислять, запинается, бедная, а он даже и не повторяет, а для скорости тянет с ней вместе:

— Ве-е-чная па-а-мять, ве-е-чная па-а-амять, ве-е-чная па-а-мя-а-ать.

И в теплую погоду, и в хорошем настроении, и на дому, если позовешь воду святить, он все такой же: сам поет, сам и о житейских делах толкует, и ворчит еще между делом.

— Спаси, го-о-споди, люди твоя… Цонковица, а сколько у вас свинья потянула?

— Сто девять килограмм, батюшка!

— Хорошо, хорошо… И благослови достояние твое… А мясо куда дели?

— Засолили.

— Хорошо придумали!.. А квартирантов держите в верхних комнатах?

— Да, батюшка! В этом году у нас две учительницы живут.

— Хорошо, хорошо! Везет вам! Умеете жить… Побе-е-ды благоверному царю нашему… Цанко приедет на праздники?

— Может, отпустят.

— Отпустят, отпустят… А вот солонинка, которую вы… эдак… засолили… царю нашему Бори-и-су…

Нагнется женщина, чтобы положить монетку в тарелку, а он перехватит руку и скажет:

— Не туда, не туда! В руку дай, чтоб я видел, на сколько вы расщедрились! В тарелку вы все стотинки бросаете! Знаю я вас… На супротивныя да-а-руя-аа…

В старой церкви святой Петки, где служит поп Костадин, есть и хор. Хорошо поет хор, чисто, задушевно, как положено, но его преподобие не очень-то любит, чтоб было чисто и как положено. Когда захочет, подает регенту, а иной раз замолчит и ни в какую! А однажды обходил с дарами верующих и вдруг что-то заметил на дороге. Отчитал на скорую руку молитву и шмыгнул в алтарь. Хор пропел «Яко да царя» и ждет, когда священник свое произнесет, чтоб дальше петь. Ну, а поп помалкивает. Хор еще раз пропел то же самое, потом еще раз — а его нет как нет! Постучал регент палочкой, прокашлялся громко, дал тон — ничего не помогает! Прошло пять минут, десять минут, регент не знает, что и подумать. Послал одного мальчишку из хора в алтарь посмотреть, не случилось ли чего со священником. Пошел паренек, смотрит, а попа и след простыл. Пошептался он с пономарем, и пошли вдвоем искать отца Костадина. Все обыскали, и только когда вышли на улицу, видят — вон он! Целый и невредимый, в облачении, с требником, схватил какого-то мужика за руку и дергает так, что вот-вот оторвет — торгуется из-за индюшки.

— А как же, батюшка, — говорит ему на ухо пономарь, — с литургией?.. Можно сказать, приостановилась, и хор не знает, что петь…

— Уууу! Ага! Уже кончили? Куда это они так торопятся? Вот ведь как торопятся.

Батюшка сторговался на скорую руку, сунул индюшку пономарю, взошел на паперть и уже в дверях затянул:

— Испо-о-олним утренние молитвы наши госпо-де-ви-ии-и…

— Го-о-о-споди по-о-о-ми-луй… — снова подхватил хор, и служба продолжалась.

В молодости Тонка скитался с огородниками по России, побывал и в Австрии, иногда совсем пропадал из виду, много ремесел перепробовал, бедствовал, снова вставал на ноги и, наконец, скопив небольшой капиталец, вернулся в родной город, открыл сапожную мастерскую с тремя подручными, обзавелся домом и семьей и стал видным человеком в торговых рядах. Закрепил Тонка свое положение, запасся товаром, заказчики повалили к нему, но… времена не те, что раньше! Такие стихии разбушевались напоследок над городами и селами, такие бури разразились, что горе тому, на кого они обрушатся.

Еще вчера, как говорится, был первым сапожником в городе, пользовался доверием и уважением, заказы у него не переводились, и вдруг разнесся слух, что Тонка разорился. Опротестовали его векселя, и, пока судили да рядили, на дверях его лавки уже зацвели красные печати.

Другой на его месте растерялся бы, впал в отчаяние, и, не дай боже, руки бы на себя наложил, но Тонка всего насмотрелся в нашем непостоянном мире. Осунулся немного, побледнел, пальто повисло на нем, как на вешалке, но бодрости духа не потерял.

— Жизнь — обманчивая штука, дядя Марин, — сказал он как-то Марину Шерстянику. — Суета, брат, суета! Капитал, скажу я тебе, что бешеный конь: не удержишь в узде, вмиг на землю сбросит — вот как меня. Да! Сбросит, как ветошь ненужную.

Философом был Тонка и готов был встретить любые превратности судьбы без особых переживаний. Давно еще, когда он выкупил дом своего дедушки, позвал Пеню Мягкого, маляра, и велел ему написать над дверью славянской вязью такую премудрость: «Этот дом сегодня мой, завтра твой, послезавтра — ничей».

И щедро-прещедро заплатил мастеру. Таков был Тонка и так понимал жизнь. Поэтому, когда, разорившись, он вышел один-одинешенек на площадь с ящиком величиной с жестянку из-под керосина и уселся чинить старую обувь под навесом широких ворот Тачо Загорца, улыбка не исчезла с его лица. По-прежнему перекидывался он словечками с прохожими, по-прежнему отпускал шуточки, как будто ничего и не случилось.

— Послушай, Тонка, — поддел его как-то Симо-полицейский, — с каких это пор ты так расширил дело, что аж на улицу вылез?

— С недавних, дядя Симо, с недавних. Санитарной комиссии не понравилась моя мастерская — тесная, мол, и темная, вот и направили меня сюда. Будто я закон о детском труде не соблюдал. Для подручных, значит, постарались, — я тут ни при чем.

— А они где?

Тонка показал на битые черепицы над воротами, где грелись рыжий кот с черной кошкой, и сказал:

— Они у меня на втором этаже.

— А можешь к вечеру сделать мне набойки на каблуки? Мне в обход по деревням идти.

— Я, дядя Симо, таким мелким ремонтом не занимаюсь. Я только крою; но ты оставь сапоги, авось у моих ребят найдется для них время…

Однажды зимой прохожу я по площади в теплом пальто с поднятым воротником, а ветер так и свистит, мороз сковал землю — на улице ни души. Только Тонка заслонился старой ставней от ветра, стучит молотком, трудится, будто ему мороз нипочем.

Прохожу мимо, а он и говорит:

— Эй, учитель, куда торопишься? Неужели замерз? Заверни в мою контору погреться!

Другой раз встретил его поп Никола во время поста и видит, что он несет домой цыпленка.

— Ах ты, фармазон! Ах, протестант! — рассердился поп и замахал на него палкой. — Дорвался до еды и тотчас бога забыл!

— Не осуждай меня, батюшка, — ответил Тонка, — и не обвиняй в грехе. Если видишь, что бедняк ест цыпленка, то знай: или он болен, или цыпленок.

И пошел себе дальше.

В самом деле в тот день у него оба сынишки лежали больные скарлатиной.

Латиф, старый турок, извозчик, дремлет на облучке своей давно уже перевалившей за пенсионный возраст пролетки. Часами стоит на одном месте, ожидая седоков, но никто не подходит. А слепни так и вьются вокруг лошадей, не дают им покоя. Но вот Латиф зашевелился, дернул вожжи, хлопнул кнутом и понесся порожняком к вокзалу. Поезд прибывал не скоро, седоков не было, и он поехал просто так — лошадей поразмять и самому встряхнуться. Проезжает мимо Тонки, а тот кричит ему:

— Извозчик! Эй, извозчик! Стой! Остановись!

Латиф неохотно натянул вожжи и остановился.

— Ты не занят?

— Нет.

— Поезжай тогда ко мне домой, возьмешь жену с детьми и отвезешь их на месяц-другой в Хисар на курорт. Я снял на сезон две комнаты в отеле «Лондон». Отвези их, а я подъеду через два-три дня. Слышишь? Жену с детьми посадишь сзади, а служанку с собой на козлы. Она немного растолстела, но ты чуточку подвинешься. А? Идет? Когда вернешься, мы с тобой рассчитаемся.

Старый турок посмотрел на него своими маленькими смеющимися глазками, посмотрел и пробурчал сердито:

— Молчал бы, голодранец!

Хлопнул кнутом и затрусил к вокзалу, подымая за собой тучи пыли.

А Тонка, улыбаясь до ушей, склонился над ящиком и застучал молотком по намоченной подметке.

Вначале, когда он только стал холодным сапожником, работы у него хватало. Старые клиенты, друзья и знакомые не оставили его и несли обувь в починку, но летом ребятишки бегают босиком, многие горожане разъехались по курортам и в отпуск, и работы почти не стало.

В один такой неудачный день, когда он напрасно просидел до вечера в ожидании заказчиков, ему впервые стало так горько и тоскливо, что он места не мог себе найти. Но и тогда он не упустил случая посмеяться над судьбою, над людьми и над самим собой. Зашел он в корчму к Калчо, взял со стойки кусок мела, вернулся и написал на воротах крупными, кривыми буквами: «От дела не отрывать!» Потом растянулся на пороге под самой надписью, закинул ногу на ногу, достал из кармана старую газету и, прислонившись головой к воротам, углубился в чтение.

Это была его последняя шутка. Вскоре после этого он так и умер, склонившись над своим ящиком с шилом в руке.

Подрались мы, говорит Бум-Павли, с Селезнем, и здорово подрались, из-за его осла. Забралась паршивая скотина ко мне на виноградник на Асановой тропе и объела саженцы. Три кюстендилских сливы и грушу бессемянку обглодал проклятый осел. Ободрал как скобелем, остались голые палки. Мальчишка Кара Тенев пас там козу и своими глазами видел, как он их глодал. А посадил я их прошлой осенью на меже у овражка.

Поутру встречаю я Селезня и говорю ему:

— Печо, так и так, твой осел мне напакостил. Есть свидетели. Заплати мне за саженцы и уладим дело по-человечески, не то к суду притяну!

А он говорит:

— Знать ничего не знаю. Если вы с моим ослом не поладили, сами и разбирайтесь! Я не вмешиваюсь!

— Ты не вмешиваешься, но я тебя вмешаю! И не только вмешаю, но с землей смешаю, будешь меня помнить и приговаривать!

— Кто? Такой голодранец, как ты? А ну, попробуй, посмотрим!

Только я было собрался ногой поддать ему под чумазое брюхо, чтоб у него из глаз искры посыпались, как он, проклятый цыган, изловчился и дернул меня за ногу. Грохнулся я затылком оземь и полежал немного перед Цонкиными воротами. Когда поднял голову, вижу — ни Селезня нет, ни Утки, одни лишь светлячки в глазах мелькают. Встал я и еле доплелся до общины. Застал там только писаря.

— Инко, — говорю я, — писарек, я к тебе. Напиши мне жалобу судье на Печо Селезня. Притяну я его к суду, будет знать, как грызть чужие саженцы и убивать живого человека!

— Не могу, — говорит, — Павле! Не умею сочинить как положено. Пошлю-ка я тебя к Капанову. Он так его разделает, что два года через решетку на белый свет смотреть будет.

Дал мне писарь записку, сел я на телегу и прямиком в город. Пока крутился вокруг суда, попался мне навстречу один с лисьими глазками.

— Ты кого ищешь, дядя?

— Капанова, — говорю, — ищу, аблаката. На Печо Селезня хочу жаловаться и на его осла. Надо бумагу написать судье.

— Ааа… так ведь Капанов, дядя… Царство ему небесное! Скончался бедняга в прошлую среду. От горловой болезни помер. Я, — говорит, — его двоюродный брат и замещаю его. Я, — говорит, — тоже аблакат. Пойдем ко мне, я напишу тебе бумагу.

Поверил я человеку, пошел к нему, рассказал ему все начистоту, он написал мне бумагу, взял триста левов, а на марки и на свидетелей пришлось отдельно добавить. Только вышел я из двери, а навстречу Мине Миткин из нашей деревни, тот, что на почте служит.

— Ооо, — говорит, — земляк, с чего это тебя занесло в город в такое время?

Рассказал я и ему про осла, про драку, про писаря, как он послал меня к Капанову, а тот, оказывается, помер… Обо всем ему рассказал.

— Умер, говоришь? Кто тебе наврал? Да вон он там, разговаривает! Ну тот, пузатенький, с портфелем, он и есть Капанов!

— Не говори! Это, верно, другой кто!

— Он самый, — говорит. — Другого Капанова в городе нет. Кто тебя обманул?

— Аблакат, который мне жалобу написал. Божился и царство небесное покойнику пожелал. Дескать, я двоюродный брат. Вон там у него контора.

— Аа… этот? С чего ты к нему полез?

— Почему? Разве он не аблакат?

— Аблакат, — говорит, — да только недоделанный, осел из ослов! Проиграешь дело! Кто знает, какую жалобу он тебе настрочил!

У меня аж ноги подкосились, и я присел. Снял я шапку, стал бить себя по голове и приговаривать:

— Голова ты моя глупая! Сколько еще горя хлебну я с тобою! Ну и везет же мне, — говорю, — земляк! Такую дорогу осилил, чтоб на осла пожаловаться, и на осла же нарвался!.. Житья мне нет от ослов! Куда ни посмотри — одни ослы! Что за напасть!

Мине Миткин подмигивает, одергивает пиджак и смеется.

— Много их, — говорит, — много, Павле. И в деревне и тут, но вам в деревне хорошо — всех ослов наперечет знаете, а в городе боже сохрани! Всех не счесть!

Это было давным-давно. Нет нынче ни таких людей, ни таких событий!

Не было тогда ни партий, ни политиканов, ни законов об обязательном голосовании — кто за кого хотел, за того и бросал бюллетень. Дед Рачо Чабан, например, и знать не знал про выборы. Заберется в горы со своими козами, посвистывает себе на костяной свирели, строгает ножичком пестрые веретена, живет привольно на чистом воздухе, и никто его никуда не требует и не тянет.

Иной раз год-два не спускается в деревню. И про среду забывал, и про пятницу, и праздников бы не замечал, только если принесут ему, к примеру, крашеное яичко, значит, подошла пасха, а если кутью, то — родительская суббота.

Грамоте он не учился, но умом бог не обидел; бывало, целыми днями молчит, но если скажет слово, то вставит к месту, как тесаный камень в новенькую ограду.

Сидят они, к примеру, с племянником Тодором вечерком в шалаше, греются у огонька. Тодор мастерит из бараньего ребра ручку для сумки, обделывает его обручиками и скобочками, но дело не клеится. Посмотрит на него дед Рачо из-под лохматых бровей, скривит губы и скажет:

— Такие вещи вечером не делают, парень! Это тонкое дело! Оставь на завтра и ложись-ка спать, потому что утро вечера мудренее! Да, да! Не смейся, а вперед запомни!

Или, бывало, в ясный божий день сидит он и покуривает, а трубочка ни с того ни с сего вдруг заскорчит. Дед вынет ее изо рта, выбьет, поковыряет щепочкой и крикнет Тодору:

— Тошко! Эй, Тошко! Пройди-ка кустами, поднимись на бугор и покричи на коз, чтобы шли вниз, к загонам. Да не торопи: пусть себе пасутся скотинки и потихоньку идут вниз. Погода скоро испортится.

Тодор смотрит на него и удивляется, почешется и спросит для верности:

— Откуда ты знаешь, дядя? Кто тебе сказал?

Дед Рачо ухмыльнется в усы и скажет:

— Да уж знаю. Трубка мне сказала. Не смотри, что ей грош цена. Она много видела, много знает.

Засунет трубку за широкий пояс, поднимет палец и добавит:

— Заметь и запомни: если заскорчит трубка, отсыреет соль в банке, если начнут жать царвули, кусаться мухи, кружиться вороны, ухать филины в низких местах, куры забираться на насест раньше времени, а петухи — кукарекать зазря, если воробьи купаются, уши чешутся и ни с того ни с сего клонит ко сну, знай наверняка, что погода испортится.

Тодор таращит глаза и только диву дается, кивнет головой и, не говоря ни слова, встанет и пойдет к козам.

Таков был дед Рачо Чабан. Жил он как лесная птаха среди скал и долин Самодивеца, говорил мудрые слова, но в политике, законах и в выборах не понимал ничегошеньки.

И вот поди ж ты, посылают ему как-то с Тодором наказ — должен он спуститься в деревню, голосовать. Будто бы такой закон вышел, и начальство распорядилось — коли выборы проводятся, так каждый мужчина должен голосовать. Не то плати большой штраф!

Ворчал старый пастух, пыхтел, сердился, но когда прикинул, что и трех коз не хватит, чтобы заплатить штраф, быстренько собрался, надел штаны из козьей кожи, заткнул за пояс всякие мелочи, накинул бурку и с посохом на плече направился в деревню.

Спустился в деревню и даже домой не заглянул, а прежде всего завернул в общину, чтобы покончить с делом. Оттуда его послали в школу, где проводились выборы.

Вошел дед Рачо, тише воды ниже травы, снял с плеча посох и, как всякий тугой на ухо, гаркнул во все горло:

— Бог в помощь, ребятааа!

— Дай тебе, боже, дедушка Рачо! Добро пожаловать, милости просим! — отозвались двое-трое.

— Звали меня зачем-то, так мне Тодор поутру сказал. Штраф возьмут, говорит, если не приду. Деваться некуда, вот я и прибыл, а зачем звали, так и не знаю!

— Не мы тебя звали, а закон, за-кон тебя зовет, — сказал председатель комиссии.

Старик не расслышал, стоит столбом, пялит глаза по сторонам и не знает, куда девать руки.

— Голосовать тебя звали, голосовать!.. Голос подавать, старосту и советников выбирать!

— Что гришь? Про голос что-то сказал?

Председатель подошел к нему, склонился вплотную над ухом и крикнул:

— Дед Рачо, войдешь сюда, в темную комнатку, и голоснешь! Подашь голос! Понял?

— Хоо… — закивал головой старик. — Только и делов? Ради этого заставили меня полдня подметки трепать! Ну и законы! Чего только люди не выдумают! Голос, говоришь? Не пожалею, подам голос. Штраф-то не возьмете?

Забрался дед Рачо в темный уголок, прокашлялся, вытянул глею и заревел во всю мочь так, что бюллетени как пух разлетелись по всей комнате:

— Ге-ге-ге-геей!

Целиком отдал голос человек, сам чуть без голоса не остался, оглядел всех с гордым видом, закинул посох на плечо и пошел к двери.

Давным-давно было это. Теперь разве найдешь таких голосистых людей?

— Вавилония… она, Вавилония, находится в южной части Месопотамии и расположена между реками Тигр и Евфрат. Она была бедной страной. Ее жители занимались земледелием… Она, Вавилония… в ней росли только пальмы. Из их плодов делали муку, вино и уксус, а из косточек — корм для скота. Они, вавилоняне, делились на два племени: шумеров и аккадов. Они были туранского происхождения и были хорошими звездочетами. Они, вавилоняне, умели делать кирпичи…

Вы полагаете, что учитель истории Велю Тонкошеев, который расхаживает в раздумье по классу и нервно пощипывает свою редкую бородку, в самом деле слушает стоящего у доски ученика? Ничего подобного! Да и как можно думать о вавилонянах, если сегодня базарный день, а после обеда истекает срок его первого векселя?

Еще рано утром жена написала ему на бумажке, чтоб он купил масла, луку, фасоли, мыла, угля, суповую косточку, сунула ему под мышку две пары обуви, которые надо отдать в починку, и проводила до дверей.

— …Они, вавилоняне, жили недружно и постоянно воевали, — продолжает ученик. — Поэтому семиты напали на них и покорили. Потом ихний царь Хаммурапи объединил их и укрепил царство. Он привел в порядок русла рек, исправил каналы, собрал разбежавшихся жителей и дал им работу…

«…Тысячу левов на погашение векселя, — подсчитывает учитель, — три месяца не платил за квартиру, лавочнику девятьсот тридцать левов, булочнику триста сорок левов… страховка, мелкие долги, авансы из кассы…»

— …Самого великого царя вавилонян звали Навуходоносор. Он был очень богат, и у него был золотой дворец… Там были сады, которые назывались висячими… Перед воротами были крылатые быки.

«…За перелицовку костюма, за плиту на кухне, акушерке осталось заплатить… Итого двенадцать тысяч левов чистого долгу. Да, чистый долг! Вот тебе расход и приход. Какой там приход! Три месяца не платили жалованья, и кто знает, сколько еще ждать придется. Выдадут его наконец или уж совсем не будут платить? Будут или не будут платить?»

Ученик давно уже рассказал урок и отчаянно мял в руке губку, покашливая время от времени, чтобы обратить на себя внимание. Мальчишка на третьей парте кидал бумажные катышки в спину товарища впереди, другой тихонько мяукал, а на задних партах списывали друг у друга домашнее задание по алгебре. Но Велю Тонкошеев ничего не видел, ничего не слышал; он с нарастающим ожесточением шагал по комнате, продолжая одной рукой пощипывать свою редкую бороденку, а другой крепко сжимая в кармане единственную пятидесятилевовую бумажку. Ученик у доски кашлял, чихал, надеясь, что ему разрешат сесть на место, и, не дождавшись, начал рассказывать урок сначала.

Необычное поведение учителя наконец привлекло внимание класса, ученики насторожились. Все примолкли и с удивлением стали следить за учителем… Умолк и ученик, стоявший у доски.

«…То купи, другое купи, а черт знает, как это сделать на пятьдесят левов, — думает учитель. — Кило масла. Пусть не кило, а полкило. Даже пусть не масло, а смальц… Полкилограмма смальца — четырнадцать левов, мыло десять левов — двадцать четыре лева; лук и картофель — десять левов, значит — тридцать четыре лева. Полкило брынзы — четырнадцать левов, вот уже сорок восемь. А суповая косточка, яйца, фасоль… Хотя бы кило фасоли взять. Только кило, но как это сделать, если остается всего два лева, а эти разбойники продают ее по восемь левов? Тьфу! Ну и дороговизна! Безобразие!»

Учитель Велю Тонкошеев, совсем уже не владея собой, зашагал еще торопливее, с раздражением теребя бородку. Вдруг он с отчаянием взмахнул рукой, и его хриплый голос прогремел в немой тишине:

— Восемь левов кило фасоли! Скандал!

Вызванный к доске ученик в испуге отшатнулся к стене. Остальные, вытаращив глаза, с изумлением смотрели на учителя. Он опомнился, растерянно поднял голову, попытался улыбнуться, но не мог. Схватив с кафедры журнал, он хлопнул дверью и без оглядки побежал по коридору.

Щуплый, с маленькой бородкой, человечек в очках забрался на вырытую из могилы землю, одернул пиджачок, пригладил ладонью стоящие торчком волосы, прокашлялся и начал:

— Во имя отца и сына и святого духа — аминь.

Опечаленные друзья мои!

Мы собрались здесь, чтобы проводить к вечному жилищу примерного отца и супруга, нашего незаменимого друга и товарища, неутомимого общественника, преданнейшего и горячо любимого детьми учителя Костадина Тихова. Родившись в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году, он с юных лет обнаружил склонность к наукам и, несмотря на бедность, в труде и лишениях окончил местное училище. И в то время, когда перед ним открылись двери всех государственных учреждений и он мог поступить и в городскую управу, и в банк, и всюду, куда бы ни пожелал, он предпочел посвятить себя молодому поколению и принял тяжкий крест учительства. В своем заявлении министерству он даже не упомянул, в каком селении нашей родины он желает учить маленьких болгар, ибо ему это было безразлично, и потому его назначили в город Трын. Пять лет он сеял там науку и просвещение и завоевал сердца жителей, но местный правительственный депутат назначил на его место своего племянника, а покойного переместили в город Айтос. За три года работы в школе и вне ее он основал там бесплатные детские столовые и вечернюю школу, после чего сестра околийского управителя заняла его место, и его перевели в Белоградчик. Еще молодой, полный энергии и желания быть полезным народу, он работал и там не покладая рук, но был переведен в Свиленград, потому что акцизному начальнику понравилась его квартира. На следующий год мы узнали, что он учительствует где-то в деревне под Ломом. Там он попытался основать кассу взаимопомощи, но местный ростовщик оказался причиной его перевода в Кулу, где он не пробыл даже года и был вынужден посреди зимы вернуться со всей семьей в свой родной город Нова Загора. Здесь нужды в учителях не было, и ему пришлось, спасая семью от голода, заняться составлением жалоб и прошений для крестьян, но, преследуемый местными адвокатами, он снова стал искать места и был назначен учителем в Разлог. Там он заложил основы кооператива древообделочников, но местный шеф правящей партии промышлял торговлей лесоматериалами и вынудил его на следующий же год уехать в Кнежу. Оттуда нам сообщили, что его переместили в Малко Тырново, затем в Троян, Перуштицу и так далее. И вот наконец третьего дня пришла скорбная весть, что на дороге к новому месту назначения, деревне Крива Река Разградской околии, охотники нашли его почти окоченелого, от холода. В безнадежном состоянии его привезли сюда, в родной город, к близким, но было уже поздно. В три часа ночи он навсегда закрыл глаза с глубокой верой в людей и в торжество добра и правды на земле.

Безутешная мать, несчастная супруга и горемычные сироты, не рыдайте, не плачьте над открытой могилой, готовой принять и приютить его, потому что в ней он, примерный отец и супруг, незаменимый друг и товарищ, неутомимый общественник и горячо любимый детьми учитель Костадин Тихов, отдохнет, успокоится и обретет наконец долгожданную и столь желанную уверенность в завтрашнем дне.

Свиньи, куманек, доходное дело! Сговорились мы с Теню Казаком, сложились и решили купить сто голов черной породы, из тех, длиннорылых, да походить потом по деревням. И за партию поагитировать, и свиней с барышом распродать. Казак со своим парнишкой отправился под Бургас, а я остался на месте. Я ведь тут нарасхват, отбою нет от всяких чиновничков, обходчиков, лесников, так что дел по горло. Весь день на ногах: увольняю, назначаю, перевожу с места на место. Ну, и люди в долгу не остаются: кто комиссионными отблагодарит, кто — натурой. В общем, жить с грехом пополам можно. Наши сейчас у власти — отчего же не услужить людям.

Так, значит, поехал Казак, подобрал товар, отсчитал деньги и двинулся обратно. И вот прибегает ко мне его мальчонка и говорит, что они с отцом остановились на окраине города и что все благополучно, только две свиньи подохли по дороге. Пошел я туда, гляжу — свиньи подходящие. Годовалые, крупные, но немного скучные. Устали с дороги, думаю. Ничего — день-другой отдохнут, подкормим их, и опять у них уши торчком.

— Монеолу, — говорит мне Казак, — по правде сказать, я побаиваюсь. Не нравятся мне эти свиньи. Ты не теряй времени, сходи к ветеринару, пусть быстренько их осмотрит и выдаст разрешение на продажу. Что-то сомнительно они выглядят. Похоже, что больны, окаянные.

— Да что ты, Казак? Что ж делать, коли так?

— Коли так — поторапливайся, и больше ничего. Главное — побыстрей все провернуть.

Пустился я, куманек, прямо к ветеринару. Он у нас смирный, стеснительный парень. Все себе под ноги смотрит и кормится одной фасолью да вареной крапивой.

— Доктор, — говорю, — так и так, пригнали мы продавать поросят, то есть свиней. Штук сто наберется. Приди посмотри и дай разрешение продавать по деревням.

— А не больные они у вас?

— Какое там больные! Этих длиннорылых, черноморских никакой мор не берет!

— Пригоните их сюда, посмотрим!

Пригнали мы свиней, надел наш доктор очки, смотрел их, щупал, хмурился и вдруг отрезал:

— Свиньи, — говорит, — заражены свиной чумой. Вот видите, красные угловатые пятна на брюхе. Нельзя их продавать! Надо оставить их здесь, выдержать карантин, а дальше видно будет.

— Э, доктор, а если они передохнут?

— Могут и передохнуть. Но лучше пусть только ваши пропадут, а не по всей околии.

— А деньги наши, труды наши?

— Не знаю, это дело не мое.

Пожимает плечами, моргает из-за очков и ничего слушать не хочет.

— Послушай, доктор, не надо так, ты же свой парень, и партия наша сейчас наверху. Мы с твоим министром приятели, дай нам распродать товар, и хотя бы при своих деньгах остаться. Не такие уж свиньи больные, как тебе кажется.

— Нельзя, нельзя! Для чего я здесь поставлен? Как я могу пустить их по околии! Да разве можно разрешить эдакое дело? Ты знаешь, что вы уморите всех свиней в округе и нанесете миллионные убытки населению?

— Ну и ладно, доктор, и пусть себе мрут. Что из того? Деньги оборот любят. Торговать надо. Перемрут эти, других пригоним.

— А-а, вот вы как думаете? Так рассуждаете? Иван! Иван! Загоняй их в хлев!

Рассыльный загнал свиней в хлев, и мы остались ни с чем.

— Послушай, доктор, — вскипел я, — не подстраивай мне таких штучек, понимай, с кем говоришь. Я — Монеолу, ясно тебе?!

— Ты, может быть, — говорит, — трижды Монеолу, это меня не интересует. Я исполню закон и буду защищать интересы населения, а ты делай, что хочешь!

Хлопнул дверью и был таков.

— Ааа… Так вот ты как? Ладно! Увидишь, кто я такой! Увидишь и запомнишь!

В тот же день я написал ему анонимное письмо, подговорил свидетелей из своих людишек, сел на поезд и прямо к министру. Встретил он меня, поздоровался, угостил сигаретой, я и начал:

— Так и так, так и так, господин министр, прислали нам такого ветеринара, который ничего в своем деле не понимает. Постоянно вредит людям из нашей партии, а оппозиции потворствует. Женат, — говорю, — двое близнецов у него, а сам развратничает и пьянствует все ночи напролет. В прошлое воскресенье напился, разделся чуть не догола и танец живота изображал в общественном месте. Видели его Теню Казак, его свояченица, моя жена и другие почтенные граждане, так чуть не сгорели от стыда… Разложившийся человек, — говорю, — позорит службу и негоден к работе. Я пришел, — говорю, — от имени партии потребовать, чтоб его немедленно уволили или перевели в другое место. Больше терпеть, — говорю, — невозможно!

— Хорошо, хорошо, — сказал министр. — Завтра же потребую от него объяснения, и если это так, то уволю его.

На следующий день я вернулся и накатал доктору еще одно анонимное письмо. Написал, что если он отсюда не уберется, то квартира его взлетит на воздух. Через три дня пришло и письмо от министра, и ветеринар, бедняжка, так растерялся и оробел, что захворал и прислал записку, чтоб мы забрали своих свиней.

Вот я и хочу тебе сказать: тактику надо иметь в наше время, куманек! Тактику и политику, если хочешь жить, как люди живут.

— Ну, а свиней-то у вас раскупили?

— Огооо! С руками оторвали! В первых же пяти деревнях рассовали мы их до одной.

— И много их подохло?

— Дохли, отчего бы им не дохнуть? И наши дохли, и ихние, но все сошло. Теню Казак опять съездил на побережье, закупил других. Снабдим людей свиньями, куманек, не беспокойся. Не оставим без свининки к рождеству. Разве можно? Все мы люди! Все мы христиане!

Митю Пите — это тот самый парень, который провел электричество в деревню Голый Бугор. Оно помигало, помигало, а когда вода пересохла, моторчик захрипел и остановился. Теперь в нашей деревне опять мрак и темнота и собаки лают не на фонари, а по старинке — на луну.

Прогорев на электричестве и водных сооружениях, Митю Пите первое время шатался по деревне как обалделый, то за одно дело пытался взяться, то за другое и взялся в конце концов за соху. Три участка не успел он еще спустить — один песчаный, на откосе, где только зайцы резвятся, и два, еще похуже, возле Бонина дола.

Вроде было принялся за дело, но ведь он не из простых, замутил себе голову ученьем и, как только пообтерпелся, снова пошел болтать, как по-писаному.

— Вы, — говорит, — ничего не знаете и не умеете рационально использовать природные богатства. Вы, — говорит, — не размышляете по этому вопросу и ждете, что все свалится готовенькое с неба. А вся соль в том, чтоб с небольшого участка получить богатый урожай. Так, как вы, работать всякий сможет: твой прадедушка первый год сеял рожь, а на второй оставлял поле под пар; отец твой так же делал, и ты продолжаешь без изменения. Нельзя так дальше делать, не годится. Нужно действовать с умом и целесообразно. Посади у себя на участке четыре груши, собери плоды и выручишь в два-три раза больше.

— Выручить-то выручишь, — отзывается Пею Длинный, — но ты сначала найди кого-нибудь, кто тебя усыновит и кормить будет, пока твои груши вырастут, зацветут да плоды дадут.

— Ну, не груши, так клубнику, — не сдается Пите. — Посади ее осенью, а весной продавай на базаре втридорога. Столько-то декаров, значит, по столько-то килограммов с декара — считай сам, прав я или нет.

Как тут завелся Пите и пошел и пошел: и арахис хорош, и ромашка от блох, и лаванда, и мята — чего только не навыдумывал!

А в конце концов — один пшик! Накануне рождества перекинет мешок через плечо и пойдет по домам муки взаймы просить. Клянчит, негодник, и духом не падает.

— Я, — говорит, — пока не добьюсь своего — небольшим трудом большой урожай снимать, — до тех пор не успокоюсь. И много новых растений введу. Хватит с нас ржи и ячменя, хватит с нас фасоли да кукурузы. Без штанов останусь, но своего добьюсь.

Однажды встретил он Вруна Саби, и тот остановил его. Соседке Саби, молоденькой учительнице, что живет у деда Пенчо Мешочника, прислали к воскресенью в пакете, не знаю, как его зовут, — кускус, что ли. Такие жареные зернышки из муки и яиц. Учительница отсыпала горстку жене Саби, чтоб та распарила их и дала ребятишкам попробовать. Сабевица завязала зернышки в уголок старого платка и повесила у печки. Вот об этом-то узелке и вспомнил Саби, подозвал Пите и заговорил с ним по-серьезному.

— Питенце, — говорит, — я знаю, милок, что ты умный парень, что берешься ты за новые введения по земледелию и дело у тебя, значит, понемногу на лад идет. Всякое начало трудно, — говорит, — но пока не нанюхаешься дыма, и у огонька не погреешься. Доверю тебе одну вещь, но ты об этом никому ни слова. Ты знаешь, — говорит, — что наш Колю работает в казенном хозяйстве. И вот (хочешь верь, хочешь нет) заявились к ним как-то в гости американцы. Ученые люди, сразу видно — бородатые и очкастые. Походили, посмотрели, а на прощанье самый старый дал управляющему пакет с семенами и рассказал ему, что к чему и как. Наш Колю, ты знаешь, был ведь в Америке и все понял.

— Посей, — говорит, — эти семена, мосье управляющий, на хорошо вскопанном и унавоженном месте. По три-четыре зерна в гнездо, на расстоянии одного шага, как фасоль, а летом увидишь, что получится. Одно слово — чудеса. Такая штука, — говорит, — только в наших местах растет и потому называется американская чечевица. В десять раз больше дает урожая, чем ваша, а когда ее сваришь, сцеди первый навар и пей — настоящее молоко. Хочешь пей сырым, хочешь заквась или брынзу делай — все равно. Точь-в-точь козье молоко, разве что погуще. Потом снова залей чечевицу водой, поставь на огонь, пока не закипит, и никаких тебе забот! Садись по-турецки и хлебай, пока ноги не отсидишь. И пучить тебя не будет, и никакого тебе вреда, а уж сладость, сладость — необыкновенная.

Подслушал наш Колю эти слова, проследил, куда управляющий положил пакет, отсыпал себе незаметно с полкило и прислал мне вместе с письмом.

— Позаботился, стало быть, обо мне парень, получил я семена, но сеять-то мне уже поздно. Всю хорошую землю засеял, и не осталось, куда семечко ткнуть. Так вот я к тому это веду, что, если ты хочешь, я дам тебе горсточку. Посеешь в огороде несколько гнезд, и посмотрим, что получится. Для опыта, как говорится.

— Стоящее дело, дядя Саби, отчего не испробовать? Я на такие дела падкий. Весь задний двор перекопаю до пояса, засею и буду смотреть в оба. Это ведь и есть новое введение и рациональное использование земли! Тем более тут тебе и молоко, тут тебе и чечевица. Отчего не испробовать?

Развязал Саби узелок, отсыпал ему половину зернышек, и наш Пите, улыбаясь до ушей, отнес их домой и запер в сундук. А потом принялся перекапывать огород. Выкопал фасоль, петрушку, мяту, выкорчевал самшит, срубил две вишни и старое персиковое дерево, чтоб не затеняли посев, прополол, разрыхлил, посеял и стал ждать всходов.

Ждет со дня на день, прошла неделя, две, три, месяц, два — что за чертовщина! И дожди были, и солнце пригревало, и ни одна курица не прошмыгнула, а всходов нет как нет!

— Дядя Саби! Что это за семена такие — до сих пор ни одного росточка нет! — взмолился наконец Пите. — Глаза проглядел, а она не лезет и не лезет.

Саби Врун отер лоб кепкой, хитро заморгал глазенками и говорит так ласково:

— Гм… кто ж ее знает, Питенце? Кто знает, отчего так получается? Вроде ты и удобрил и перекопал, все сделал, как в письме сказано, и вот тебе… Кто его знает?

Помолчал немного, ухмыльнулся в левый ус и, не подымая глаз, добавил:

— А ты ничего не напутал, парень? Не положил ли зерна вниз головой? А то они взяли да проросли не вверх, а вниз, и стебли в землю ушли. И так ведь могло получиться, а?

С верхнего конца города прозвучала автомобильная сирена: тю-тю-тю-тюууу…

«Генерал едет! — подумал начальник госпиталя и чуть не подавился неразжеванным куском. — Это он — его машина сигналит». Наскоро натянув сапоги, он выскочил из комнаты и пустился вниз по улице.

«Хоть бы его задержали в интендантстве, чтоб нам успеть подготовиться, порядок навести. Не работники у нас, а бабы бестолковые…»

У входа в госпиталь он наткнулся на дневального.

— Кто ты такой? Что тут делаешь?

— Дневальный, господин капитан.

— Если дневальный, то почему не побрился, почему каблуки у тебя грязные, почему ремень болтается, почему лев на фуражке вниз головой? Чего молчишь, говори!

— ?!

— Потому что ты растяпа, понял? И командир твой тоже. Кто твой командир, а?

— Вы, господин капитан.

— Не о том, скотина, не о том! О взводном командире спрашиваю!

— Мой взводный командир старшина Тотю, господин капитан.

— Я вам покажу, я вам покажу, и тебе и ему!.. Эй, связные, связные! Где связные? Живо сюда! Быстро! Быстро! Эй, ты там, с куском во рту! Беги скажи командиру второго санитарного взвода, чтоб послал десяток солдат подмести двор и улицу перед госпиталем! Сейчас же! Моментально! Слышал?

— Так точно, господин капитан, уже подмели. Убрали все еще утром.

— Тебя не спрашивают! Я не спрашиваю, а приказываю — вымести снова, помыть полы в уборных и посыпать известкой.

— Посыпаны, господин кап…

— Тебя не спрашивают! Марш! Марш! А ты там кто такой?

— Я тоже связной, господин капитан. Из третьего взвода.

— Связной? И ты тоже — марш! Марш! А это кто? Ты кто такой? Послали по служебному делу? А если послали по служебному делу, почему не почистил штаны, а? Госпиталь у нас или свинарник? Марш и ты, марш!.. А ну, постой, постой! Подожди немного. Где врач? Где дежурный врач? Скажи ему, чтоб сейчас же пришел. И ординатор тоже, и санитарные унтер-офицеры, и писарей из канцелярии вызови, я их тоже спрошу, откуда эта грязь и безобразие. Все, говорите, вымыли, все начистили, а откуда, например, эта спичка на полу? Скажите, поручик!

— От вас, господин капитан. Вы ее обронили, когда закуривали.

— Я вас не спрашиваю, не спрашиваю, а требую подмести, протереть мокрой тряпкой двери и окна, начистить дверные ручки, сменить простыни, пододеяльники, наволочки. Идите! Идите! Чего ждете? Наведите порядок в амбулатории. Спрячьте одежду больных, чтоб не видно было, вынесите умывальник — он весь заржавел, вычистите плевательницы, а если среди больных есть небритые, укройте их с головой и пусть лежат так до нового приказа! Ясно?

— Так точно, господин капитан.

— Позвать сюда аптекаря!

— Я здесь, господин капитан.

— Ты готов? Все у тебя чисто, все в порядке?

— Так точно.

— А постель дежурного врача все еще в аптеке?

— Там. Некуда поставить. Нигде нет места.

— Поставьте мне на голову!

— Слушаюсь, господин капитан!

— Живее, живее! Как молния! Чтоб через десять минут все были готовы и госпиталь сиял, сверкал чистотой. Понятно?

— Так точно, господин капитан.

— После этого всем начальствующим лицам собраться снова здесь, в коридоре перед входом, выстроиться и ждать. Строиться будем так: сначала я, потом мой помощник, врач, ординатор, завхоз… Я сказал завхоз, а где он?

— За вами, господин капитан.

— Как так — за мной? Почему за мной, а не передо мной?

— Не было места. Коридор узкий, невозможно.

— Так не отвечают. Что значит — невозможно? Есть ли невозможное для болгарского солдата и офицера? Ваша задача составить все санитарные повозки и линейки в идеально прямую линию. Поняли? И-де-аль-но прямую линию! Натянете веревку от первой повозки до последней и подровняете их. После этого под каждое колесо подложите камень, чтоб колеса не гнили. Ясно? Сухо ли, мокро ли на дворе — неважно: раз я приказываю, выполняйте. Не рассуждать! Телеги, говорите, постоянно в разъездах, ну и что из этого? По возвращении они моются, устанавливаются по ранжиру, а под колеса кладутся камни… Можно! Мо-ожно! Раз я говорю, значит — можно! Возчик сам справится. Поднатужится, поднимет колесо и подложит. Ничего ему не сделается. Действуйте! Немедленно выполняйте — и все сюда, ко входу! А сейчас позвать сюда младшего писаря!

— Слушаю, господин капитан!

— Так… Сейчас подходяще. Побрит, затянут, сапоги блестят, лев на фуражке перпендикулярно носу, воротничок чистый, да! Ты будешь дневальным у входа. Сменишь это чучело и смотри в оба, не зевай. Как покажется машина, дашь знак. Мы все здесь, в коридоре. Иди! Сдвинь еще немного набок фуражку! Поправь пояс! Выше голову и смотри весело! Что еще, что я еще хотел сказать… Ах, да — флаги, флаги! Почему не вывесили флаги? Чего вы ждете?

— Вывешены, господин капитан.

— Вывешены, но их не видно. Обвисли, а я хочу, чтоб они развевались, чтоб реяли!..

Приготовления к встрече важного гостя подходят к концу. Все вычищено, подметено, наведен порядок, а начальствующие лица, выстроившись в коридоре, замерли в напряженном ожидании. Визгливый гудок автомобиля слышится уже возле госпиталя. Дневальный выглядывает на улицу и тревожно восклицает:

— Генерал едет!

В это время из-за поворота кривой улицы показывается старая, полуразвалившаяся двуколка, которую катит впрягшаяся в нее пестрая толпа ребятишек. Сверху на козлах сидит босоногий вихрастый мальчишка — виновник переполоха. Заметив вытянувшегося у входа дневального, он подносит к губам сложенную рупором ладонь и, искусно подражая сигналу генеральского автомобиля, трубит во все горло — тю-тю-тюуу! И озорная ватага несется дальше в клубах пыли вниз по улице.

Дядя Нешо Беженец, бывало, заходил ко мне то дров наколоть, то двор подмести, но с некоторых пор как в воду канул.

И вот встречаю его как-то — идет черный, как арап, с мотком проволоки на плече и с каким-то железным прутом в руке.

— А, дядя Нешо! Как дела?

— Да что тебе сказать, господин учитель, дела мои, как говорится, горемычные.

— Где ты пропадал? Что теперь поделываешь?

— Теперь я на службе.

— На какой службе?

— На большой, высокой службе. По крышам хожу и трубы, значит…

Раздавив ногой окурок, дядя Нешо продолжал:

— Да если все рассказывать, господин учитель, долго получится, но я не с самого начала начну. Ты знаешь, была у меня коровка, околела, я ее ободрал, продал шкуру, купил топор и стал ходить колоть дрова. Все бы ничего, но так уж вышло, что среди зимы пришлось и топор продать. Как я дотянул до весны, одному мне известно. Когда земля оттаяла, нанялся я в казенный питомник. Копка, прополка, поливка и всякие такие работы. Кое-как перебивался с хлеба на воду, но подошла осень, саженцы остались зимовать, работа кончилась, и у меня снова засвистело в брюхе. Сунулся туда, сюда — никуда не берут. Ценза, говорят, у тебя нет, образования нет, специальности нет, и к тому же ты неорганизованный. Что тут будешь делать! Добро б чего-нибудь одного не хватало, я уж постарался б как-нибудь это раздобыть, а тут сразу пяти-шести нужных качеств нету! Кабы знать, какую нужду терпеть придется, так не лазил бы в молодости по вороньим гнездам, а учился бы и организовывался.

Потолкался я туда-сюда и надумал стать носильщиком. Багаж, значит, всякие чемоданы-корзинки с вокзала в город таскать. Все бы ничего, но собралось там человек пять-шесть прохвостов, перекинули через плечо веревку и… готово дело — союз, организация!

— Ты, — говорят, — заявился неизвестно откуда хлеб у нас отбивать, а? Проваливай-ка отсюда подобру-поздорову, пока мы тебе спину на живот не переделали. Мы, — говорят, — здесь общество, комперация, и больше нам никто не нужен. Новых членов не принимаем! Ваканциев нету, — говорят, — вот и все.

Недаром говорится: чужая собака хвост не задирает. И я поджал хвост и ушел восвояси.

Ушел я с вокзала, господин учитель, а дома-то жена с детишками, дай им бог здоровья, ждут и в руки смотрят… Думал я, думал… За что взяться, когда за душой, кроме пары голых рук, ничего нету?

Ходил я по двору, ломал голову и вдруг увидел моток проволоки. Толстая проволока, семь-восемь метров длиной. Наверное, хозяин забросил за курятник. Подобрал я ее, разглядел, выпрямил, и, как говорится, бедняк и мертвым из петли вывернется, — взбрело мне в голову сделаться трубочистом. Цензу не надо, думаю, образования не надо и организации не надо. Вышел я за город, надрал травы по обочине, примотал ее к проволоке вроде щетки, подстриг, приладил, вымазал лицо сажей и выставился как пугало на базаре возле аптеки.

Веришь ли, не успел и оглядеться, как какая-то старушка потащила меня к себе. Пришли к ним, отыскали лестницу, разулся я, чтоб не побить черепицу, забрался на крышу, вычистил трубу, еще пуще вымазался сажей для рекламы, и дело пошло. Не успел закончить у старушки, как за мной уже пришли из большого дома напротив, с пятью-шестью трубами. Пока провозился с ними, и день прошел. Спустился я с крыши, расплатились люди, купил я большую ковригу и сигарет и пошел домой ног под собой не чуя.

Иду я, господин учитель, и посвистываю, но как говорится, стоит бедняку в пляс пойти, как барабан тотчас и лопается. Вот и у меня так получилось.

Шлепаю я по грязи в темноте, и вдруг навстречу выскакивают двое.

— Эй, кто вы такие? — кричу я и прижимаю к себе ковригу.

— Сейчас увидишь, кто мы такие, — пробурчал один и схватил меня, как клещами, за шиворот. Посмотрел я на него и вижу — Руси, трубочист. Посмотрел на другого за его спиной и узнал Арсо, македонца.

— Чего вам надо от меня, Руси? Что я вам сделал?

— Ты где был, а? Что делал?

— Но ведь я… позвали меня люди, попросили, и я… просто…

— А кто тебе разрешил?

— Как то есть разрешил? Почему?

— Потому, что лупить будем, — сказал Арсо.

Когда запахло дракой, я взмолился:

— Что вам надо от меня, люди крещеные! Оборвался я и изголодался, жене и четверым детишкам не на что муки купить, дома ни щепки дров нет! Уморить меня хотите? Ладно, — говорю, — мне пропадать так пропадать, но за что бедным детишкам и больной жене…

Уговаривал, плакался и вижу, что они будто поостыли.

— Надо было, — говорят, — нам сказать! Разрешение спросить от общества, от организации.

— И у вас тоже организация?

— А как же?

— Но Арсо-то ведь кровельщик, и он там же?

— И он.

— Не знал я, братцы, не знал! Если б знал, прямо к вам бы пришел. Но уж коли покаялся, неужели не простите?

— Простим, — говорят, — если угощение поставишь!

Кое-как выкрутился, одним словом. Завернули мы в корчму, взял я пол-литра вина, разговорились мы, и тогда я понял, в чем тут дело.

Трубочисты и кровельщики заключили союз. Завели, значит, организацию. Летом, когда строят дома, кровельщики заваливают трубы известкой, кирпичом, землей и чем попало, чтоб заготовить на зиму работу трубочистам. А те, в свою очередь, когда лазают по крышам и чистят трубы, должны бить черепицу. Такой у них уговор. Разобьют несколько черепиц, крыша начинает течь, и тогда хозяева зовут кровельщика. А зимой-то, известное дело — мертвый сезон, вот кровельщик битые черепицы заменит, а другие рядом разобьет, чтоб крыша снова протекла и чтоб другого кровельщика позвали. И так до весны. Весной кровельщики опять заваливают трубы и готовят работу трубочистам — и все сначала. Одно слово, организация! Союз! Чудесно придумано, но откуда ж мне было знать! Откуда мне было догадаться, что ни разуваться не надо, ни ступать осторожно…

Угостились мы еще разок-другой, господин учитель, изучил я весь ихний устав, вошли люди в мое семейное положение и приняли в организацию.

И теперь я самый исправный, точный и исполнительный член организации. Набил на подметки подковные гвозди, хожу по крышам и крошу в лапшу черепицу на общем основании, значит, и даже глазом не моргну!

Чего уж говорить о тактиках, методиках и разных там пропедевтиках! Учат их, учат, а потом каждый действует по-своему, как ему удобней. Вот, например, учитель химии Висельников не успеет войти в класс, а ученики уже сидят по местам, как гвоздями прибитые. И тишина, тишина, тишина — можно сказать, полутон кто издаст, и то слышно будет. Откроет он дверь, приостановится, оглядит класс поверх очков, как факир, когда гипнотизирует, подойдет после этого к дежурному, отвесит ему хорошую затрещину, хлопнет вместо приветствия журналом об стол, так что зазвенят колбы и пробирки, и сразу же вынимает свою книжечку. Развернет ее, полистает, посмотрит, а у учеников дыханье сперло, и кашлянуть не смеют. Наконец ткнет пальцем в страничку и проревет, как медведь:

— Оболтус номер двадцать третий, к доске!

Несчастный двадцать третий номер, к которому относится данный комплимент, побледнеет, поднимется с места, зашатается, как отравленный, и встанет, весь дрожа, у доски.

Висельников смотрит на него с презрением, молчит и постукивает пальцем по книжечке и вдруг рявкает:

— Крахмал!

Ученик вытягивает шею и силится сказать хоть что-нибудь о крахмале, но, убедившись, что язык от страха присох к гортани, берет мел, пишет с небольшой ошибкой формулу и стоит ни жив ни мертв. Висельников искоса посматривает на него и тоже молчит. Выждет мучительную паузу и снова гремит:

— Подбавь в него немного воды, посмотрим, что получится!

Ученик судорожно глотает, беспомощно озирается по сторонам и машинально теребит тряпку, потом пишет в стороне формулу воды и снова ждет.

— Ну, и что же получится?

Ученик смотрит с отчаянием в потолок, пытается что-то сказать, но не может.

— Даже мамалыги не получится! Понял? Ма-ма-лы-ги! Марш! Марш на место! Единица!

Такова педагогия учителя Висельникова. Строгость, дисциплина, значит, и… никаких тебе забот! Редко кому поставит четверку. Только тройки, двойки и единицы. И все тут!

— Я, — говорит, — пятерку ставлю себе, а шестерку только господу богу вседержителю! Так-то! Кто не доволен, пусть идет в другую гимназию!

Зато преподаватель по труду Татю Татев — совсем другое дело. Бархат, вата, душа человек. Всегда веселый, улыбается, вежливый такой. Отсутствующих не записывает, замечаний не делает и затрещин никому не отвешивает. Демократия, народовластие и полная свобода в классе.

Ведет он, например, занятия по столярному делу, и ученики по данному образцу делают вешалки для одежды. Ладно, но кому-нибудь из них, допустим, не хочется делать вешалку, а хочется строгать ножиком зубочистку. Можно! Пожалуйста! Другой в это время точит на токарном станке веретено своей бабушке. Третий опиливает рашпилем стоптанный каблук, а четвертый просто-напросто дерет товарища наждачной шкуркой по ушам. Учитель Татю Татев сидит в углу за столом, читает роман «Граф Монте-Кристо» и прикидывается, будто ничего не видит. И самое главное то, что в конце полугодия никогда не требует, чтоб ученики показывали ему свою работу, а проставляет отметки наобум, по памяти. Возьмет классный журнал и как заладит подряд: шесть, шесть, шесть, пять, шесть, пять, шесть, шесть, пять, шесть… И даже не смотрит, кому какая отметка достается. Просто впору расцеловать его и в профиль и в фас. Золото человек! Бриллиант! Драгоценный камень!

Однажды в конце второго полугодия директор вызвал его к себе, развернул перед ним журнал пятого класса «Д» и говорит:

— Господин Татев, видите ли, проверить мне надо кое-что, так сказать, и получить некоторые объяснения.

— Пожалуйста, пожалуйста, господин директор. К вашим услугам!

— Вот здесь вы поставили ученику Галкину Херувиму пятерку за второе полугодие, а он, видите ли, исключен еще в первом полугодии.

— Гм, да, да! Вспоминаю, господин директор, вспоминаю, но он был таким расторопным и трудолюбивым мальчиком и столько предметов успел сделать за короткое время, что ему и за третье полугодие можно спокойно выставить оценку…

— То же самое, видите ли, получилось у вас и с учеником Калцуневым Бориславом. Он на основании медицинского свидетельства и по решению педагогического совета освобожден от вашего предмета потому, что у него не хватает трех пальцев на правой руке.

— Не хватает, не хватает, господин директор, и освобожден он, но все-таки ходит на занятия, посещает и работает… левой рукой работает, знаете ли… Строгает, забивает гвозди и пилит пилой как черт.

— Допустим, что и это так, хотя и не следовало проставлять ему оценку, но взгляните-ка сюда. Что вы скажете о шестерке, выставленной вами Карапанчеву Эмилу, который еще перед рождеством скончался от тифа?

— Ах, да, да! Вы правы, господин директор, вы правы… Это неправильно, но не по небрежности… Мальчик был такой примерный и послушный и к тому же из такой бедной семьи… Когда я узнал, что он скончался, мне стало так горько оттого, что я ничего не сделал для него, ничем ему не помог… И я подумал: умер бедняжечка, ушел от нас, так почему бы мне вместо цветочка над его могилкой, вместо свечечки, так сказать, не поставить ему, сиротке, шестерочку… вот я и поставил, господин директор, за упокой души, так сказать, на вечную память…

— Дечо, Дечо! Помоги мне, сынок!.. Избавь меня от беды! Огрей дубиной этого проклятого пса, чтоб чума его унесла! Ни одного яичка в гнездах не оставил!.. Погибели на него нет! И когда он только нажрется до отвала! Утром бросила ему корку хлеба, все корыто после теленка вылизал, так нет! — все ему мало: два яйца еще слопал, проклятый! От белой курицы, мохноногой. Хотела было посадить ее на яйца, да не тут-то было! Восемь штук уже собрала. Думала, дюжину наберу, чтоб не сидеть курочке понапрасну на пустом гнезде, и вот на тебе… Отдубась его, Дечо-о… Трахни его колом по башке, избавь меня от злодея!

Дечо Хорек, строгавший под навесом новое топорище, давно затаил зло на пса бабушки Гины. Он выпрямился и, перехватив покрепче топорище, спросил, вытянув шею к плетню:

— Где он?

— К вам забрался, паршивец! Перескочил через плетень и юркнул в щель между овином и свинарником.

— Ступай туда, зови его и бей палкой по плетню, — сказал Хорек и засеменил босиком по двору, будто направляясь к дому, потом свернул к овину, остановился возле свинарника и замер в ожидании, сжимая в руке топорище.

Бабушка Гина заторопилась к перелазу, заглянула за плетень и, увидев, что пес сидит как ни в чем не бывало и облизывается, застучала палкой по заросшему терновником плетню и снова разразилась бранью:

— Пшел, пшел, окаянный! Ууу! Чтоб у тебя шкура от чесотки слезла, чтоб кишки за тобой по грязи волочились! Пшел!

Пес поглядел на хозяйку, поджал хвост и виновато заморгал, но, тотчас сообразив, что занял невыгодную позицию, бросился бежать во двор Дечо. Однако Дечо Хорек не дремал и хлопнул его из-за угла топорищем по лбу. Не успел пес еще раз взвизгнуть, как Дечо огрел его и по затылку, и бедняга растянулся по земле во всю длину. Задние ноги у него судорожно задергались, потом замерли, тело свело дугой, дрожь прошла по шерсти, и пес отдал богу душу.

— Так, так!.. Поделом ему! Будет знать, как лопать яйца от мохноногой курочки, да еще в пятницу! — приговаривала бабушка Гина из-за плетня, еще толком не понимая, что произошло. — С каких пор собираюсь с него шкуру спустить, да старость окаянная не дает! Пока замахнусь палкой, его и след простыл! Так его! — И, перебравшись через перелаз, она вошла во двор к Дечо.

Дечо Хорек стоял у трупа, широко расставив ноги, и высекал огонь, чтоб закурить цигарку. Бабушка Гина протиснулась через узкий проход между овином и свинарником, увидела убитую собаку и, ахнув, выронила из рук палку.

— Дечо, дурень ты эдакий, что ты наделал! Ох, боже!..

Дечо Хорек, босой, в заломленной на затылок шапке, все еще чиркал кресалом.

— За что ты его убил, Дечо? Что тебе сделал бедный пес?

— Так ты ж мне сама сказала…

— Ну как я могла тебе сказать такое, Дечо? Я ведь просила только побить его немножко для острастки, чтоб не баловал!

— Свяжись со старухой! Сама ведь сказала: убей его!

— Чтоб тебя самого убило, да на масленице! Нашел кого слушать, басурман, — старуху древнюю, что из ума выжила!.. Греха ты не боишься, кровопийца! Совесть-то есть у тебя? Сердце есть? У меня он яйца поел, а у тебя уши отгрыз, что ли? Разбойник!

И, присев на корточки, бабушка Гина положила на подол своей юбки безжизненную голову собаки и протяжно и скорбно запричитала, словно по дорогому покойнику:

— Сыночек ты мой, Шаро, дружок ты мой!.. Сынок… И чего тебя понесло сюда, к разбойнику во двор!.. Боже, и все-то беды на мою сиротскую голову!.. Дечо-о-о-о, Дечо-о-о, чтоб тебе белого света не взвидеть!.. Дечо-о-о, чтоб у тебя, головореза, рука до плеча отсохла! Сынок, сынок ты мой, Шаро, верный дружок мой!..

Дечо Хорек стоял как вкопанный, с погасшей цигаркой во рту, смотрел, смотрел, потом почесал в затылке, сплюнул сердито в сторону и, отшвырнув топорище аж на другой конец двора, проворчал что-то себе под нос и пошел к погребу, где у него стоял бочонок с ракией.

А нам в нашей деревне запросто рвет зубы Станчо Глухарь. Кабинет у него во дворе под грушей-скороспелкой, а кресло — чурбан, обыкновенный чурбан, на котором он колет дрова. Сидеть на нем удобно, а по бокам остались два сучка, за которые хватаются больные, когда почувствуют критичность. Инструментов у Глухаря не так уж много. Одни только клещи, но как взглянешь на них, сразу язык к гортани прилипнет и боль лаконически как рукой снимает. Килограмма три с половиной старых подков ушло на эти клещи. Ферад-кузнец сделал. Как сядешь на чурбан, разевай рот вовсю, чтоб кулак пролез, не меньше. Иначе не влезают. Клещи и баклажка с ракией, величиной с небольшую черепашку, вот и весь его инструмент. Но горло у баклажки заткнуто соломинкой, чтоб не уходило слишком много ракии. Потому что как-то раз он вытаскивал коренной зуб у Дянко Пекаря и дал ему хлебнуть, чтоб прижечь больное место, а тот прилип к баклажке и высосал ее всю до дна. Недели не прошло, и снова к нему явился — рвать здоровый зуб, лишь бы опять к баклажке приложиться. Но Глухарь тоже не промах и заткнул баклажку соломинкой. Старался Дянко, тянул, сосал, щеки провалились, как птичьи гнезда, а соломинка лишь по капельке пускает!

В другой раз пришел к нему Лалю Щеколда — в шинели среди лета, а голова тряпками замотана, как грушевый черенок после прививки. Размотал ему Глухарь голову, посмотрел, а больной скулит, и щека у него раздулась, будто он во рту облупленное яйцо держит. Усадил его Глухарь на пень, велел покрепче ухватиться за сучки, принес из овина клещи, отер их о пояс и говорит:

— Разевай рот!

Разинул рот Лалю, Станчо засунул туда руку, щелкнул ногтем по зубу и спрашивает:

— Этот зуб болит?

— Не знаю, — отвечает Лалю. — Вся щека болит. Наверно, этот.

Наставил Глухарь клещи, поднатужился и протащил больного вместе с чурбаном до самых ворот, но зуб-таки вытащил. Дал ему баклажку сполоснуть рот, Лалю очухался немного и только собрался идти, как у него опять зуб задергало.

— Станчо, браток, — заохал он. — Опять болит!

— Да что ты!

— Болит, тебе говорю! Видно, соседний стреляет!

Снова наставил Глухарь свои огромные клещи, вытащил и соседний зуб. Не успел Лалю вернуться домой, как опять взвыл от боли. И только когда вытащил и третий зуб, полегчало человеку. Спроси их сейчас, который из трех зубов болел, ни тот, ни другой не скажут.

И дяде Кыню прошлой осенью тоже досталось. Ходил рвать корень. Долго возился и примерялся Глухарь, но с третьего раза вытянул. У дяди Кыню аж под языком пот выступил. Дал ему Глухарь баклажку и говорит:

— Хлебни немного, наклонись на правую сторону, подержи ракию на больном месте, чтоб прижгло, и потом выплюнь.

Потянул дядя Кыню из баклажки, а соломинка покривилась и не пускает. Сосет бедняга изо всех сил, баклажка пищит, как полудохлый цыпленок, и по-прежнему ни капельки. Отвернул он тогда пробку, хлебнул как следует, наклонился на правую сторону, подержал, подержал, пока не стало жечь, и со вкусом, мелкими глоточками проглотил.

Глухарь поглядел на него с удивлением.

— Чудной ты человек, Станчо, — сказал ему дядя Кыню, — разве можно столько ракии выплюнуть? Лекарство ведь это, не капустный рассол! Такое богатство лить, как помои! Вот проглотил, и в брюхе теплей стало. А ты говоришь — выплюнь!

Так нас лечит Станчо Глухарь. По два лева за зуб берет, но и за три яйца может. А если сам принесешь ракии, то и без денег рванет две-три штуки, просто так, ради искусства.

А когда у самого заболят зубы, сам и рвет. Но то было раньше, теперь он уже не решается, потому что однажды собрался рвать клык, поднатужился изо всей силы и вырвал, но сломал при этом два передних и теперь не может сказать «утка», а говорит «уфка».

Господь знает, откуда свалился он в нашу деревню! Прямо сказать, человечек он с виду никудышный, немытый и небритый, а пыжится — хоть сейчас с него рисуй. И как заведется, все про важные дела распространяется. Одним словом, имеет мнение.

— Я, — говорит, — ездил по Западной Европе. Все объездил — от Джурджу до самой Тимишоары. Шесть лет учился ремеслу в Румынии и знаю себе цену. Ты не смотри, что у меня пальто нет! Кризис расстроил мои экономические условия, не то б у меня сейчас в Софии два дома было.

С собой он носил небольшой, с солдатскую посылку, ящичек, закутанный в черную тряпку, треножник с двумя сломанными и связанными бечевкой ножками и узелок. Бывало, поставит ящичек на ровное место, пригнется к нему, замотает голову, высунется и скажет: «Смирно!» — щелкнет висюлькой, покопошится в ящике, что-то поразболтает там, и — хлоп! — на тебе, Марийка, портрет!

Бери и разглядывай себя на карточке, — такой как есть, только чуточку почернее.

— Почему, — спрашиваю его, — уважаемый господин, все выходят черные, как наш Нено Сенегалец?

— Такая теперь мода, — отвечает. — Поезжай в Крайову или в Земун — там такие же делают. Сначала выходят немножко черные, потом станут еще чернее, а под конец начнут белеть, белеть и так побелеют, что ничего не будет видно.

И смеется мне в глаза, балбес эдакий!

Первым делом он сфотографировал Колю, внука деда Данчо. Летом Колю собирался в Загорье делать черепицу, и ему понадобилась карточка для удостоверения. Усадил он Колю на стул. Сидит парнишка, но сами понимаете — пастушонок, чего он видел, — сидит, будто его подпекает снизу, вытянул шею и застыл как памятник. Наладил все фотограф и говорит: «Выше голову! Веселей смотри на меня! — Потом говорит: — Смирно!» Сосчитал до трех, щелкнул и — готово! А парнишка не встает — сидит, к стулу прирос, прямой, словно палку проглотил. Когда его стащили со стула, сердечко у него билось, как у голого птенца под крылышком, а на висках холодный пот выступил. Пришел он в себя, перевел дух и говорит:

— Чтоб ему провалиться — совсем не больно было! Я, братцы, думал, как щелкнет, так под вздох и вдарит, а оказалось, плевое дело! Тюуу!..

Потом фотограф снимал деда Гичо Странкина со всеми дочерьми, зятьями, сыновьями и ребятишками. Как собрались домочадцы — весь двор заполонили, будто на свадьбе! И он каждому дал по карточке, но людей собралось так много, что вышли они крохотные, крохотные, как булавочные головки, хоть в артиллерийскую трубу разглядывай. Только деда Гичо можно было издалека узнать по белой бороде. И писарь снялся с женой и сыном, но когда фотограф закутал голову в черный платок, мальчонка так разревелся, что никак его утихомирить не могли. Так и вышел с разинутым ртом — людям на смех! Зря старался отец, а еще цепочку ему повесил для фасона, будто он с часами!

Потрудился фотограф, заработал немного деньжат, но одна беда — любит пожить в свое удовольствие: пьет и за твое и за мое здоровье и за здоровье всех вокруг!

Однажды вечером, когда мы с ним нагрузились до бровей, он разговорился.

— Я, — говорит, — Димко, не какой-нибудь пропащий, ты на меня сейчас не смотри. Я, — говорит, — из хорошей семьи, да вот обстоятельства на меня навалились. Видел бы ты меня, — говорит, — при власти земледельцев, когда вышел закон об удостоверениях личности, ты бы тогда не посмел мне и «гутен таг» сказать. Деньги сыпались, — говорит, — только шапку подставляй! Кроме шуток! Оказался я тогда в Родопах, в самой гуще помаков[9]. Как раз вышел закон, и повалило ко мне это самое население, аж, — говорит, — волосы дыбом встали, поесть некогда было! Идут и идут, помак за помаком, помак за помаком. Подумал я, подумал, вижу — не хватит ни времени, ни материалу, а Пловдив далеко! Взял я тогда и снял одного помака с бородой, другого в чалме, одного с усами и одного безусого. Сделал с этих четырех снимков по сотне отпечатков — и все в порядке! Придет кто-нибудь за карточкой, я смотрю, с бородой он или в чалме, безусый или с усами, и прикидываю, значит, на кого из моих он похож. Даю ему карточку, заплатит человек и — баста!

— Послушай, хозяин, — бывало, спросит кто-нибудь, — бен мы-им? Я ли это?

— Конечно, ты; я, что ли? — говорю ему. — Кёр му сун? Или ты слепой?

И действую дальше. Бородатому даю из бородатых, усатому — из усатых и так сколотил капиталец, да вот беда — Пловдив окаянный попутал! Чтоб ему сгореть вместе с холмами и гречанками! За два месяца спустил и бороды и чалмы — все до нитки! А вы тут, во Фракии, больно важные шишки, никак на вас не угодишь!

— Ты, — говорит, — сделал из меня арапа, а жена моя на цыганку похожа! Не возьму карточки, — говорит и даже за материал не платит. «Ах ты, — думаю, — дубина стоеросовая, если хочешь беленьким выйти, поезжай в Софию сниматься, зачем ко мне пришел? Поезжай в Софию, в Оршов или, уж если очень хочется, — в Тимишоару! Чего приперся сюда, в Голый Бугор, сниматься? Не умывал ни профиль, ни анфас с самого Соединения[10], а на портрете хочет чистым выйти!»

Слушал я его, слушал и подумал: «Прав человек! Прав! И к тому же угощает-то он, так и перечить ему, значит, нельзя».

И Цанко бреет, ничего не скажешь, но такого парикмахера, как Милю Цыпленок, не найти в трех деревнях в округе. Бритва у него что змея. Еще с сербско-болгарской войны, когда он мальчишкой был, у него осталась. Сточилась вся, узенькая-узенькая стала, но как жиганет тебя разок по щеке, так глаза сразу на лоб выскочат, и средь бела дня звезды увидишь.

В позапрошлом году под пасху как обрил он Руси Татарина, так тот до сих пор ходит бородатый, и второй раз обратиться к дяде Милю не решается. И если повстречается где с ним, то волосы у него враз становятся дыбом, как у перепуганного кота. А вот Каба Иван засыпает у него на стуле! Начнут его брить, и он тотчас замурлычет, как кошка в оческах, и не проснется, пока Милю не крикнет ему: «На здоровье, свояк!»

— Ну как, не больно, Иван? — спрашивает со страхом Кондак, а сам боится подойти ближе.

— Ни капли. Даже не почувствовал, то ли бреет он меня, то ли по щекам гладит. Садись, садись!

Сядет дядя Колю Кондак, но он-то тощий, щеки провалились, как перевернутые ложки, и бритва не идет. Повертится Цыпленок и так и эдак, походит вокруг да около и скажет:

— А ну, сосед, разинь-ка рот!

Разинет рот Кондак, Цыпленок засунет ему большой палец левой руки в рот, подопрет изнутри щеку и в момент обреет ее. Перейдет на другую сторону, снова подсобит себе пальцем. Но однажды уж слишком выпер ему щеку и отхватил бритвой изрядную порцию. Полили рану ракией, и все прошло. Отряхнул воротник Кондак, закрутил усы и говорит:

— Дай бог тебе здоровья, Цыпленок! Ну, и легко сразу стало!

— Еще бы, — подал голос Руси Татарин, — отхватил тебе полщеки, вот и стало легко! А если заодно и носище тебе отрежет, совсем легко станет.

А Милю Цыпленок промолчал.

Однажды и старший лесник решил побриться у него. Мылился, натирался и уселся на стул. Провел Милю разок бритвой, и у лесника мигом челюсти свело.

— Чтоб тебе провалиться! Послушай, Милю, бритва это у тебя или нож разбойничий?

Дядя Милю только пожал плечами и ничего не сказал.

— Бритва, бритва, господин старший, — пояснил Каба Иван. — Всем бритвам бритва. Нас всех ею бреют, но, ваша милость, из горожан вы, больно деликатны и немного с капризами, вот что!

Старший лесник оглядел его с ног до головы, стиснул зубы и процедил:

— Продолжай!

Начал дядя Милю строгать его, а тот ерзает, кряхтит, поднимается на стуле. Все же дядя Милю доскоблил его с грехом пополам и спрашивает:

— Продраить тебя?

— Что?

— Против волоса пройтись разок?.. Мы это называем продраить. Хочешь?

Лесник, потный и красный, как свекла, встал, сбросил полотенце, отпихнул стул да как раскричится:

— Три года в тюрьме просидел и две войны провоевал, но такого терпеть не приходилось! Что я тебе, ослиная ты голова, царвул из свиной кожи или образ и подобие человеческое, чтоб строгать меня, как скобелем?.. Продраить, говоришь? Вот как схвачу стул, так тебя продраю, что навек меня запомнишь!

А дядя Милю Цыпленок и на этот раз ничего не сказал.

Отец у него был человек с положением, зажиточный, и на жизнь смотрел соответственно, а сыну почему-то не сиделось на месте, и он поехал в Софию учить науки. Парень был молодой и красивый, что роза в цвету. Пробыл там сколько надо, а когда вернулся — не узнать его: хилый, пришибленный, лохматый, словно питался там, как святой Иван, одними кузнечиками и диким медом. Забросил свои науки и прочее и стал, как и мы, с землей возиться. Спросил я его как-то:

— Стефко, с чего это у тебя так телосложение ослабело и растительность на щеках неравномерная?

— Я, — говорит, — дядя Димо, живу, — говорит, — по убеждению. По природе равняюсь.

— А не надо бы тебе попитаться, — говорю ему, — подкормиться поосновательней, коли ты отощал, как щепка?

— Ем, — говорит, — я, питаюсь, но мяса не принимаю и все потребляю в сыром виде. Плодами поддерживаю жизнь, овощами, орехами и соками. Орехов ем, — говорит, — много потому, что они в четыре раза питательнее мяса, в четыре раза питательнее яиц и больше, чем в десять раз, молока. В них, — говорит, — есть и жиры, и сахар, и белки.

Вот до чего договорился: в орехах белок!

— Ну, хорошо, — говорю я, — в сыром виде, значит, все ешь. Но невареную фасоль разве можно есть? А картошку? А сырую тыкву только поросята едят, не в обиду тебе будь сказано…

— Так, — говорит, — и ем в сыром виде потому, что огонь разрушает пищу. Изменяет, — говорит, — химический и энергический состав и делает еду труднопереваримой.

Век живи, век учись! Вот она — наука! Сбила с панталыку самых толковых ребят, и будьте здоровы.

Спрашиваю после попа Эню, верно ли все это.

— Верно, — говорит, — но не знаю, какую уж веру он исповедует: то ли субботник, то ли из желтого братства, но он и хлеба не ест, а клюет зерно, как индюк. Его тетка Райна сама рассказывала попадье. Сырое клюет или размачивает в холодной воде и жует, как жвачку, сукин сын! Сохрани, боже, и помилуй!

Говорит поп и крестится, а я только глаза таращу и удивляюсь.

— Чего ты удивляешься, — встревает тут Саби Врун, — он и бузину ест, и молочай, и лютики, и все, что только попадается. На моей полосе, что возле кладбища, все межи выщипал, как осел. Да, да! Колючки были, и те как языком слизал.

— А однажды, — говорит, — увидел он, как лошади на лугу у хаджи Дончо люцерну хрупают, и его туда же потянуло. Набросился на люцерну и давай наворачивать, пока пузо не раздулось, как у цыганенка, который тыквой объелся. Чуть было не лопнул и не взорвался парень.

Растирали его, отпаивали, насилу вылечили.

— Послушай, сынок, — говорит ему тетя Деля, — да разве можно пастись наравне со скотиной?.. Пускай тебе захотелось люцерны, — ладно, но ты посоли ее немного, полей уксусом и тогда уж ешь! А так, на что это похоже?

— С тех пор, — говорит, — он уже на люцерну и не глядел. Налег на лисохвост и сразу поправился парень, волосы залоснились и борода гуще стала.

— Эх, Саби, — говорю я, — смеемся мы и труним над ним, но кто знает? Вот и я столько времени без работы; как бы не пришлось записаться в его партию. Отправимся тогда вдвоем, кооперативно, по межам и обочинам пастись. А?!

Приехал дядя Дяко из деревни Жабоквак на ярмарку жеребца продавать. Ведет его с важным видом по рядам, а жеребчик-то молодой, резвый, то выступает чинно, то вдруг голову опустит, извернется боком, взбрыкнет копытами и опять идет как ни в чем не бывало. Или встанет как вкопанный и начнет отбивать такт передней ногой, будто капельмейстер. Стоит чуть дернуть за повод, как он тотчас на дыбы; того и гляди, начнет играть в чехарду. Не конь, а змей огненный — фыркает, ржет, длинной гривой трясет, хвостом землю метет, а по коже дрожь пробегает, как у босого цыганенка на Богоявленье.

Как увидали его еще издалека лошадники, у них аж в зобу дыханье сперло, и столпились они вокруг, будто мухи на варенье налетели. Один тянется почесать по загривку, другой по морде гладит, третий треплет за ухо и, слово за слово, стали отчаянно торговаться. Какой-то толстяк с цепочкой вокруг шеи схватил дядю Дяко за руку, остальные облепили его, не продохнешь, опутали словами; он и опомниться не успел, как у него выхватили из рук повод, отсчитали пять тысячных бумажек и… забудь, что была у тебя лошадка!

Перевел дух дядя Дяко, отер шапкой пот со лба и идет по ярмарке, улыбается. Прохаживается себе и думает:

«Гм! Пять тысчонок, ого! Не грош и не два! Еще тысячу получу с торговца розовым маслом, станут шесть — как раз столько просит Ахмедага за ниву в Топкорие. Вот куплю и скажу: «Прощай, нужда!»

Сдвинул шапку набекрень дядя Дяко, пробирается сквозь толпу, крепко держит денежки в поясе и насвистывает сквозь зубы: «Ой ты, Дмитра, русокосая…»

Повстречался ему Кыне Трусишка и давай хвалить:

— Молодец, кукурузник! Молодец! Кто б мог подумать, что в этой черепушке что-то есть! Да ты, дурень, настоящий торговец! Чем не прасол! Коль у тебя котелок так здорово варит, зачем тебе нивы, зачем луга? Продай все, займись торговлей и живи-наслаждайся!

А Койчо Пуговка хлопает его по шее и кричит:

— Ай да Дячко! Силен ты, брат! По-умному сплавил лошадку толстосумам! Славно наколол их. Живи, пока не помрешь!

У дяди Дяко сердце так и растаяло от удовольствия. Собирался он было вернуться домой в тот же день, но когда получил деньги и с торговца, пораскинул умом и остался в городе.

На другой день он встал чуть свет и поспешил на ярмарку. Ходит, разглядывает, приценивается, прислушивается, как торг идет, и рассуждает про себя:

— Торговля! Я думал, бог знает какая хитрость, а на поверку — ерунда! Купи — продай, купи — продай, только и всего. Дело легче легкого, знай греби денежки.

Пока он размышлял, навстречу показался какой-то торговец верхом на коне, а конь — загляденье, ангел небесный! Выступает чинно шагом, гордо гнет дугой шею, а на ней ошейник с синими бляшками; грива подстрижена, хвост подрезан и обвязан красной ленточкой, узда вся в кисточках, а шкура лоснится, сверкает, будто свежим маслом намазанная.

Дядя Дяко, как увидел, чуть язык не проглотил. А торговец ухмыляется и окликает его:

— Эй, хозяин! Приглянулся тебе конек? В самый раз для тебя. Играет-то как — удержу нет!

Крутится дядя Дяко как привязанный вокруг жеребца, разглядывает, щупает, а про себя думает:

«И мой был почти такой, но куда ему! Этот и выше и стройнее, и поступь, и порода другие. Заполучить бы мне его, я бы так его выходил, что на осенней ярмарке все рты поразевают».

Не успел он и додумать, как ввязался в торг; сразу вокруг собрались зеваки и советчики, разгорелись страсти, стали хлопать по рукам, сторговались на скорую руку за шесть тысяч, отсчитал дядя Дяко, как во сне, шесть тысяч, взобрался на конька и поскакал домой.

Не успел он подъехать к своим воротам, как жена издали начала клясть его:

— Эй, Дяко, окаянная твоя голова, зачем ты жеребенка нашего обезобразил, а?

— Какого жеребенка, жена?

— Как какого? Сам не видишь, что ли? Нашего.

Дядя Дяко посмеивается и отвечает:

— Да разве это наш? Нашего я еще вчера продал. Это другой. Или не видишь, что он и повыше, и постройнее, и не таковский…

— О, боже! Ты рехнулся, что ли? С чего ему быть выше, стройнее и не таковскому? Он самый, наш жеребенок, только остриженный.

Что-то кольнуло дядю Дяко, он соскочил с седла и стал искоса, будто невзначай, оглядывать лошадь. Гладит и бормочет сквозь зубы:

— Гм! Бабьи бредни! Я не знаю, а она знает!

— Ты посмотри, посмотри как следует на голову, на спину, загляни в глаза! Вон видишь царапину на задней ноге; ободрался, когда прыгнул через колючую проволоку на лугу. Присядь, посмотри, если другому не веришь! Разуй буркалы!

Дядя Дяко склонился, увидел тонкую, еле заметную царапину, поднялся и схватился за голову, будто его обухом по темени ударили. Постоял немного, а потом заревел страшным голосом:

— Ти-хо! Молчи или сверну шею, как воробью!

Жена отступила на шаг и снова завела свое:

— Ты чего? За то, что я правду сказала?

— Ти-хо! Убирайся домой! Торговля не бабье дело! Я компетент, а не ты! Марш!

И, рассерженный, повел лошадь в хлев.

Казалось бы, никто в деревне так и не узнал, что дядя Дяко продал за пять и купил за шесть тысяч свою собственную лошадь, но не тут-то было! На чужой роток не накинешь платок! Попробуй! С тех пор все дразнят его компетентом. Компетент, да и только!

Так и осталось за ним это прозвище на память о ярмарке.

Танаа… Тана, милая!.. Оох, умру я, дорогая, не протяну я долго. Хорошо, что пришла навестить меня. Что ни день, ноги все слабеют, подкашиваются, и в глазах темно. А поясница, поясни-и-ица… как ни примащиваюсь, чуть только двинусь, и колет и ноет, покою не дает! Хуже нет болеть, детка, такая поганая штука болезнь! Сегодня с утра немного отпустила, полегчало мне, и так захотелось куриных пупков!.. Но кто ж мне готовить будет, кто приберет! Сам бог тебя прислал, милая, у тебя и руки ловкие, и сердце золотое. Ступай, милочка, в курятник, поймай черную курочку с белыми заушинами. Если боязно резать, снеси ее через улицу к Недю-мяснику, а по дороге купи мне ржаную булочку у Чипы, да смотри, чтоб не пригорелую. Ооох… примет ли душа, не знаю, но ты и похлебочку сготовь из потрохов, уж сколько выйдет. Старость, детка… не радость! Ноги не держат, руки — крюки, в глазах двоится, а утроба, окаянная, своего требует, да некому ее порадовать, некому ублажить. Целыми днями лежу одна-одинешенька, лежу и думаю, перебираю в уме, что было когда-то. Думаю, думаю и засыпаю. Засыпаю сама не замечаю как, а страх гложет: как бы во сне не помереть и некому будет рот мне прикрыть.

Грешницей уйду я, милая, грешницей непрощеной. Не удосужилась ни к святому Ивану сходить, ни в Бачковский монастырь, доброго дела никакого не сделала, так что прямо в смолу меня сунут проклятые дьяволы. Как-то поехали мы с твоим дядей в Дряновский монастырь, но такое у нас там гулянье да веселье пошло, что в церковь и не заглянули. В позапрошлом году дала я кило пять-шесть кукурузной муки для трапезной, горчить стала мука-то, — но кто знает, простят ли мне хоть шесть грехов за шесть-то кило.

Ооох… хвороба проклятая!.. И в животе все тянет… Вот возьми ключ, детка, отопри верхний шкафчик и подай мне темную бутылочку хлебнуть одну капельку. С утра меня скручивает, будь она неладна, и в полдень, да и вечером раза два прихватывает. Хорошо хоть ракийка помогает.

Сколько ж еще мне мучиться, Танка дорогая! Оставили меня и снохи, и дочери, и все родичи, а служанки больше трех дней у меня не задерживаются. Испущу дух, никто не услышит, никто не увидит. Чего только не говорят: будто бы я деньги припрятала, будто прижимиста я — на себя трачу, а другим не даю, мало ли чего еще? И кто только это выдумывает? Да кабы и были деньги, кто ж это стал бы раздавать свои кровные нашим молодчикам, чтоб они их на моды да на курорты тратили? Поганый народ пошел, Танка, жадность безмерная! Каждый норовит поживиться, а если не вышло, так сразу виноватых ищет. И свечку на моей могилке никто не затеплит. Хорошо, что ты не такая, милочка, любишь помогать ближнему, просто так, во имя божье, как говорится. Приберись у меня, детка, подмети, и если будешь ко мне ходить почаще, готовить мне будешь, я тебе дам зонтик, совсем новехонький. Дядя твой купил мне когда-то на пловдивской ярмарке, но такие сейчас снова в моду вошли. Раза два или три, не больше, выходила я с этим зонтиком. Моль проклятая побила его кое-где, но ведь можно заштопать и видно не будет. И сушеных груш тебе дам, милая. Зачем мне они, коли зубов нет. Оооох!.. Ничего-то мне не хочется теперь, и ничего не надо, но глаза не закрываются, как подумаешь, до чего жалко с белым светом расставаться!..

Распахнула я вчера окно, чтоб мух выгнать, и что же вижу: Жеко лепит напротив, на Ганиных воротах, некрологи. Ооох! Во рту пересохло и живот схватило. Выпила я ракийки для храбрости и спросила, по ком они, а он говорит, что Стойно, кузнец, приказал долго жить.

— Не многовато ли для него, — говорю я Жеко, — неужто все некрологи о нем?

— Все, — говорит, — бабушка Хаджийка, все три о нем. Один от близких, другой от кузнецов, а третий — от читальни.

— Смотри ты, — говорю я, — никудышный человечек, а почестей сколько — ему и некрологи сочиняют, и на похороны все побегут, а я, несчастная, знатного рода и происхождения, как говорится, а проводить меня и некому. Знаю я его, грубый был мужик и неотесанный — как это ему пришло в голову в читальню записаться? До шестидесяти семи лет дожила, милая, и до сих пор не совалась в такие дела. Говорят, что и знамя на похоронах его понесут. У читальни знамя свое есть. Марин, рассыльный, будет нести; так мне фельдшерица сказала. Как кто из своих умрет, знамя несут аж до кладбища. Оох!.. Нет чтобы раньше мне догадаться!.. Хорошо я пожила, детка, ни в еде, ни в питье себе не отказывала, одевалась как положено и погулять была не прочь, а вот насчет читальни в голову не приходило.

Дальше так нельзя. Пора за ум браться. Думала я думала и надумала. Отсчитала я шесть левов, спрятала под подушку вместе с бумагой и все ждала тебя.

Ты сначала разделай цыпленка, деточка, а потом приходи и напиши заявление, чтоб меня тоже приняли в члены. Говорят, что берут всего по два лева в месяц и заявление можно подавать без гербовой марки, но кто его знает! Кто знает! За три месяца я, стало быть, уплачу. Может, и не дотяну до конца недели и помру, но мне не жалко — пропадай мои денежки… Ох… Ничего мне уж не жаль… Сочини, напиши как надо, детка — не мне тебя учить — и поскорее отнеси, сегодня же, потому как сдохну я, помру, милая, вот-вот покину этот мир, и что не проводит меня никто — это еще куда ни шло, а вот без знамени на тот свет негоже отправляться!

Образовалось в нашем городе «Околийское кооперативное общество садоводов». Окрестили его «Караджейкой»[11]. Разослали письма и по деревням, но там желающих не нашлось, и потому в корчме Коси Чубчика собрались одни горожане: учитель на пенсии, «агроном», окончивший Садовское земледельческое училище, писарь из лесничества и двое садоводов из нижнего квартала. Потом пришли Гога и Фога, и не успела компания опорожнить по пол-литра вина, как общество было образовано.

Учитель-пенсионер заранее подготовил устав и даже прочитал вслух те статьи и параграфы, что поважней:

— «Цель общества «Караджейка» — создавать плодовые насаждения промышленного значения с неограниченным и соответствующим почвенным условиям подбором сортов; поддерживать плодовые деревья в хорошем состоянии путем освоения и пропаганды всех достижений современного садоводства, обращая специальное и особое внимание на борьбу с болезнями и вредителями растений.

Работать над повышением научного и культурного уровня членов общества, организуя доклады, рефераты, курсы и прочее, чтобы привить им любовь и уважение к каждому посаженному дереву» и т. д. и т. п.

И хотя только один из членов общества знал иностранный язык, притом турецкий, было единогласно решено официально обратиться к правлению местной читальни с просьбой немедленно принять меры и предусмотреть в бюджете необходимую сумму для выписки иностранной литературы по садоводству.

В конце заседания, когда все уже хотели расходиться по домам, Гога с Фогой, которые были раньше полевыми сторожами, подняли важнейший вопрос — вопрос об охране садов.

— Разве можно позволить, — сказал с достоинством Гога, — чтоб всякие там пастухи, козопасы и прочие топтали наши владения и чтоб их ослы грызли кору с саженцев? Не надо ли нам самим, своими силами взяться за охрану своего добра?

Не забыл он и об ангорских козах. А Фога напомнил о цыганах, которые зимой рубят ветки на топливо, и отругал сторожей общины за бездеятельность.

Собрание опрокинуло еще по пол-литра и решило, доложив обо всем старосте, ходатайствовать о том, чтобы на торгах по сдаче подряда на охрану садов предпочтение, по возможности, оказывалось членам общества «Караджейка». Для этой цели была избрана делегация в составе Гоги, Фоги и садовского агронома.

Делегация явилась к старосте и изложила ему взгляды общества. Староста внимательно выслушал делегатов и обещал им полное содействие.

Недели через две были назначены торги. Общество в целом, Гога и Фога в частности, развили лихорадочную деятельность, чтоб отвадить конкурентов со стороны, и в результате единственными претендентами остались Гога и Фога.

Вроде бы и договорились они между собой, кто сколько будет сбавлять, но Фога остался Фогой и обманул Гогу. Сбавил шестьдесят три лева сверх установленной цены и получил подряд, а добившись своего, отказался взять Гогу в компаньоны.

«Ах, вот оно что! — подумал, разъярившись, Гога. — Покажу я тебе, как обманывать приятеля, да притом организованного садовода!»

И, как только результат торгов был утвержден, Гога взял ночью топор и вырубил посадки у доброй половины членов общества.

«Владельцы стребуют с общины, — решил он, — община будет искать виновника, а раз не найдет, возьмет за бока подрядчика. Закрутится тогда Фога!»

Как надумал, так и вышло.

Злоумышленника не нашли, община завела дело против Фоги и наложила арест на его дом, сад и даже на осла, но Фога крутился, вертелся и выкрутился-таки.

На следующий год устроили новые торги. Опять Гога с Фогой договорились между собой, но на этот раз Гога обвел Фогу и взял подряд. Тогда Фога подумал: «Ах, так вот оно что! Проучу я тебя!»

И, как только утвердили результат торгов, схватил ночью топор и трах, трах, трах — снес под корень уцелевшие саженцы в садах членов общества.

«Виновника не найдут, — решил он. — Владельцы стребуют с общины, а община — с подрядчика. Закрутится тогда Гога!»

Как надумал, так и вышло. Злоумышленника не нашли, завели дело против Гоги и описали у него дом, волов с телегой и даже кур.

А в остальном, можно сказать, все в порядке и дела идут как по маслу. Общество «Караджейка» знай себе существует, знай развивает деятельность: члены общества каждую субботу собираются в корчме Коси Чубчика, угощаются, размышляют, спорят, решают; читальня выписала им новейшую литературу на немецком и французском языках о садах, о болезнях и вредителях. Одно только плохо — ни деревца у бедняг не осталось. Так-то!

Мой сосед, дядюшка Тенко, сидит на крыльце, печальный и унылый. Под глазом у него синяк, а верхняя губа распухла и вывернулась наружу, придавая ему сходство со свиньей.

— Добрый день, сосед! Кто это тебя так разукрасил? Выборы, что ли, проводил?

— Эх, сосед, и не говори, — отвечает он и легонько поглаживает губу.

— Расскажи, расскажи, что было! Ты упал или осел тебя лягнул? Сам знаешь: выложишь что наболело, и легче станет. Может, и помогу чем-нибудь.

— Что тут рассказывать, сосед! Избили меня, и все тут! Прокопий, хозяин, выколотил меня, как пыльный половик.

— Но с чего бы, друг дорогой? Должна же быть нибудь причина. Всегда до первопричины надо докапываться. Никто не станет лупить ни за что ни про что.

— И первопричина, сосед, и второпричина — я, и все потому, что простофиля. Глуп я, как подметка деревянная, как нитка некрученая. Только и всего.

— Не надо так корить себя, не надо. Я знаю — ты человек благочестивый, верующий, в церковном попечительстве состоишь и кофе варить мастер. С какой же стати сравнивать себя с какой-то ничтожной подметкой.

— Мастер-то мастер, но бывший; я теперь уже не варю кофе, — говорит он и опять трогает губу.

— Это еще что! С каких пор и почему?

— Расскажу, все тебе расскажу, только потихоньку, потому что губа у меня болит, а ты слушай и сам суди.

Ты хорошо знаешь, что я полгода сидел без работы. Не мог найти помещение под кофейню. Но вот у Прокопия освободилась лавка, и он, дубина толсторожая, предложил мне ее занять. Осмотрел я помещение, прикинул — как раз то, что мне надо. Есть место для печки, чулан для угля и прочее, и свободно можно расставить пять столиков по четыре места. Поторговались мы, подписали договор на два года и позвали Маркоолу и Косю Чубчика подписаться за свидетелей. Перетащил я инвентарь, купил два кило рахат-лукума, банку варенья, привез ящик лимонада, и дело пошло.

Радуюсь я, радуется и он, чурбан нетесаный, — деньги за наем вперед получает, и возле дома оживленно стало. И я к нему внимателен, стараюсь во всем угодить, потому как не раз уже страдал от хозяев. Чашку для него два раза споласкиваю, сахару в кофе кладу полтора куска и смотрю в оба, как бы муха в чашке не утонула.

Так прошел месяц, второй. И стал я замечать, что он каждый вечер покупает газету «Единодушие» и прочитывает ее от начала до конца. Дай-ка, думаю, сделаю ему приятное, стану покупать эту газету для кофейни. Это, наверное, газета его партии — вот он обрадуется!

Купил я эту газету, купил и прочитал от начала до конца. Не мастак я читать газеты и мало что понимаю, но все же прочел, чтоб при случае завязать с ним разговор о политике.

А вышло так, что хуже некуда!

Пришел как-то мой молодчик, поздоровался я с ним, поднес кофе и не успел подать газету, как он уже вытащил из кармана свою и уткнулся в нее. Народу в кофейне было много, и я не мог с ним заговорить. Только когда стало посвободней, вытер я руки и подсел к нему за столик.

— Ну, дядюшка Прокопий, — спрашиваю его, — что слышно про политику? Что в газете «Единодушие» пишут?

— Хорошее пишут, дела идут неплохо. Партия растет и крепнет. Вот в деревне Голодран еще трое примкнули к нашему крылу. Если и дальше так пойдет, к осени власть наверняка будет в наших руках.

— Голодран, говоришь? А я только что прочел всю газету от начала до конца, а Голодран мне не попался. Куда я смотрел?

Встал и принес ему с прилавка мою газету. Взял он ее, поправил очки, выкатил глаза да как заорет, будто с него живьем шкуру сдирают:

— Как! Ты смеешь тащить в мой дом этот гнусный листок! Как! Ты распространяешь орган разбойников, бандитов, палачей и могильщиков Болгарии? Ка-ак?

— Да помилуй, дядюшка Прокопий, я, так сказать…

— Как! И ты еще торчишь здесь и не выкатываешься к черту? Вон! Вон! Сейчас же, сию минуту освободи мне помещение!

Вскакивает, понимаешь ли, с места, бежит домой и тащит лестницу. Приставляет ее к окну и вешает старое объявление: «Сдается внаем».

Тут я не вытерпел и говорю ему:

— Но в конце-то концов так нельзя. Нехорошо, говорю. У меня с вами договор, и двое свидетелей подтвердят, что лавка сдана мне на два года и нет у тебя причины объявление вешать. А что до газеты, то я хотел как лучше сделать, чтоб мир был между нами, а не раздоры. Для тебя, говорю, купил газету.

— Как? Я свою лавку скорей в нужник превращу, цыганам отдам, но пенчовисту — никогда! Слышал? Я этот листок, что ты принес, и щипцами не возьму! Ты понимаешь это, скотина? Вон! Вон!

И не успел я опомниться, как он дал мне пинка в зад и ну кулаками по спине молотить.

Сцепились мы было с ним, но ведь я-то негоден к строевой, санитаром служил, а он — бывший фельдфебель. Все равно что Албания против России. Отдубасил он меня на славу, и дело с концом.

Хорошо еще, Добри-медник в это время вошел и спас меня. Пришел я немного в себя, попил водички и спрашиваю:

— Послушай, Добри, скажи, чем я не угодил этому висельнику, что я напутал? За что он так зверски на меня набросился?

— Напутал ты, Тенко, и здорово напутал, — говорит. — Прокопий старый политикан; ихняя партия как потеряла власть, раскололась на две: на генчовистов и пенчовистов, и обе группы стали издавать по газете «Единодушие». Он генчовист с головы до пят, а ты подсунул ему пенчовистское «Единодушие». Надо было знать, что внести к нему в лавку такую газету все равно что впустить свинью в мечеть. Большую, очень большую ошибку ты сделал.

— Так бы сразу и сказал! Я бы хоть знал, за что мне столько тумаков досталось. Хо-о, так вот в чем дело! Так, значит, он генчовист, а? Ладно! А я вот что тебе скажу: сегодня же запишусь в пенчовисты, и будь что будет! Запишусь и членские взносы заплачу вперед за два года. Так и сделаю, можешь не сомневаться. Попадись мне теперь в руки генчовист, я ему покажу! И начну со своего Генчо. С сына начну. Два часа назад послал его, негодника, купить отрубей для кур, а его еще нет. Пусть только придет, всыплю я ему, будет помнить. Отлуплю и имя переменю. Никаких Генчо, назову Георгием! Пусть только придет!

Вот идет, обмотав шею шерстяным шарфом, гражданин Велко Великопостников, идет, торопится и рукой прижимает сверток под мышкой.

Навстречу ему — Колю Колядников.

— Куда ты, сват, так заспешил?

— Домой. Домой иду. Купил кое-что в дорогу, надо отнести.

— В дорогу? Далеко ли собрался?

— В Софию.

— В Софию? Можно ли узнать, по какому случаю?

— Из-за этого акцизного. Уволили его, вот теперь поедем хлопотать за него.

— Из-за акцизного? Неужели ты за такого мошенника будешь заступаться?

— Ну, как тебе сказать… По правде говоря, не столько ради него, сколько по своему делу. Ты ведь знаешь, что мне весной и осенью горло покоя не дает. Железы распухают, и такая боль — терпенья нет. Сколько лет собираюсь съездить в Софию вырезать гланды, но то времени нет, то денег. А сейчас кстати пришлось! К тому же — знакомый он мой, приятелями были, стал упрашивать меня, плакаться. «Только ты, браток, — говорит, — можешь провернуть это дело, и никто другой. Подбери, говорит, делегацию, организуй все как надо и выручай меня, а я…»

— Но ведь ты знаешь, что он преступный тип, взяточник и прочее?

— Знаю-то я знаю, но…

— Что — но?.. Разве это не так?

— Так, конечно, так, но нам ли наводить порядок в этом мире? Кто не крадет, кто не обманывает? А горло, браток, болит и просто душит, слюны не проглотить. Каких я только лекарств не перепробовал и отруби прикладывал — не проходит и не проходит. Дело неотложное. Мне нельзя не ехать в Софию, неужели не понимаешь?

— Ну, если говорить о неотложных делах, то и у меня такие есть. Мне уже целый год незаконно удерживают из пенсии. Писал им, и не раз, и не два — молчат как рыбы. Надо бы справиться на месте. Самому бы съездить туда и уладить, но…

— Что — но? Почему — но? Поедешь без всяких разговоров! И не один, а вместе с нами, с делегацией. Пустяковое дело! Что требуется от нас? Ничего. Собираемся, идем к министру, поторчим у него две-три минуты, а там будь что будет. Разве он обязан слушаться нас? Обязан исполнить нашу просьбу? Нет. Чего же бояться? Тебе даже говорить ничего не придется. А если нас много наберется, можешь к нему даже и не входить. Пойдешь позади, а когда все набьются к нему в кабинет, останешься в коридоре, только и всего. Кто тебя хватится? Да если и хватятся — подумаешь, какое дело! Скажешь, что тебе плохо стало, закружилась голова, и все! Для себя в конце концов поедешь, чего тут раздумывать! Собирайся и едем!

— Не знаю я… Как-то мне все-таки…

— Чего тут знать? Я со вчерашнего дня подбираю делегатов. Акцизный говорит, чем больше людей, тем лучше. Десять, двадцать — все равно. И дорогу он оплачивает, и суточные, и пей и ешь в свое удовольствие.

— Гм, так, значит, платит, говоришь? И за дорогу и суточные?.. Ах, чтоб ему провалиться!.. Посмотрю я, с женой посоветуюсь, подумаю…

Идет себе дальше гражданин Велко Великопостников, шагает со свертком под мышкой, а навстречу ему — Захарий Заговелков.

— Послушай, Велко, узнал я, что вы будто в Софию делегатами едете. Постарайся, браток, и меня к вам вписать! Устрой мне эту поездку, а? Всунь меня как-нибудь. Свояк у меня там, и не свояк, а просто чудо! Три года подряд засыпает письмами, письмо за письмом шлет: приезжай, своячок, в гости, погости у меня недельку-другую, посмотри, какой дом я себе построил и как живу. И жена у меня замечательная, и детишки, и садик, и погреб глубокий со старым винцом, копченой колбаской и рыбкой… Только тебя, пишет, мне не хватает, только тебя нет рядом. Но не тут-то было! Дорога недешево обойдется, сразу не решишься! Так ты уж, пожалуйста, прикинь, нельзя ли и мне как-нибудь к вам пристроиться. Свояк человек влиятельный, слово у него веское, может и помочь в случае чего. У них и остановимся. Повеселимся вволю!

Согласился Велко Великопостников, взял его в делегацию и пошел дальше. Уже возле дома его остановила бабушка Куна:

— Велко-о, сынок, возьмите и нашего деда! Он вам помогать будет в дороге, а заодно ему в Софии глаза полечат, ведь у него и на правый глаз бельмо садится. Вчера взяли на него свидетельство о бедности. Постарайся, сынок, устрой как-нибудь, я-то поехать не могу, а слепого и водить надо, и присматривать за ним.

Во дворе ждали еще трое. У одного было сокровенное желание купить в Софии квартиру, а у двоих других — какие-то коммерческие дела.

Дома, в гостиной, тоже собрались кандидаты в делегаты. Одни по делу, другие по службе, третьим надо было повидаться с политическими воротилами и купить что-нибудь модное для жен, а некоторым просто захотелось прокатиться за чужой счет.

На следующее утро делегаты собрались на вокзале и отправились в Софию. Ходили ли они к министру, говорили ли с ним, заступались ли за акцизного и послушал ли он их, не знаю, но обратно они целый месяц тянулись поодиночке.

Акцизный ждал, ждал и до поры до времени надеялся, что его восстановят на службе, но, видно, потерял терпение и, пораскинув умом, снял на базаре лавочку и стал торговать колбасами, суджуками и всякими копченостями. И, можно сказать, повезло человеку: лавочка его оказалась рядом с корчмой Косю Чубчика, и торговля пошла как по маслу. Живет он себе поживает, доход кой-какой имеет, но строгость соблюдает и членам делегации в долг не отпускает ни под каким видом.

С каких пор толкую: конституция великое дело, конституция прежде всего! Но никто не слушает. Коль дисциплина в крепких руках, а статьи законов исполняются и чинопочитание налицо, то и порядок будет, и плодородие, и деньжата у людей заведутся. Уж я-то знаю эти дела, что хочешь растолкую, не смотри, что у меня шапка дырявая и нужда вконец заела. Семь месяцев, батенька, и девять дней управлял я самым большим селом в округе! Такого старосты, как я, днем с огнем не найти было, не то что нонешние. Строгость была, подчинение и каждый знал свое место. А теперь? Собака лает — ветер носит. Характерности нету, личности нету и конституция не соблюдается. В загоне у нас основной закон государства. Бывало, вильнет Иван в сторону — баста! Влепишь ему штраф — и будь здоров! Пикнет Пырван — баста! Никому не давал спуску, никому никаких поблажек! Коль взялся за дело, доведи до конца. Коли гонишься за кем, загони в мышью норку, как говорится.

Когда я принял управление селом, пришла, к примеру сказать, повестка на имя Деню Узелка насчет изменения границ участка. Свой человек, родственник по женской линии, но это неважно. Бумага прислана, надо вручить. Нет наших, нет ваших. Все равны! Ладно, но Деню стал ловчить, прятаться, чтоб не вручили ему повестку, а, значит, отложили дело.

Посылаю рассыльного отнести повестку. Пошел он и немного погодя возвращается.

— Нет, — говорит, — его в селе. В лес уехал.

— Как так — нет? — говорю. — Как он смеет отсутствовать? Спросился он у кого, разрешение взял?

— Не спросился, но жена так сказала.

— Да я его только что видел — нес мясо домой. Килограмма полтора баранины с двумя почками. Сейчас же опять иди к нему.

Пошел рассыльный и минут через десять снова возвращается.

— Не оказалось в наличии, господин староста. И телега во дворе, и топор на колоде, а его не оказалось.

— Окажется, — говорю, — не только окажется, но и целиком покажется, когда я с другого конца возьмусь.

Знаю я наш народ насквозь, давно мне известны Узелковы плутни. Прикрикнул я на рассыльного:

— В третий раз пойдешь, в четвертый, в пятый, сто раз будешь ходить. Крутись как хочешь, но пока его не выследишь, сюда не возвращайся.

Снова пошел рассыльный, шнырял туда-сюда по садам и огородам, спрашивал, расспрашивал соседей и разузнал, что Деню дома, но прячется в овине.

— Вот и хорошо! Прекрасно! Я его прищучу и до завтрашнего утра эту повестку вручу, а там пусть все хоть в тартарары проваливается! Пусть все знают, что власть на месте, в твердых руках, и все статьи выполняются точь-в-точь.

Поскольку уже стемнело, я выставил у их дома наблюдательный пост, а ночью подучил своих людей. Одному велел поджечь овин, двоим стеречь по бокам, а сам занял позицию на груше возле дома. Все разошлись по своим местам, я забрался на грушу, прошло немного времени — баста! Поднялся дым столбом, поползли огненные языки, заполыхал овин. У Узелка сразу поднялась температура, выскочил он, как суслик из норы, и пока раздумывал, в какую сторону кинуться, мой человек встал ему поперек дороги и подал повестку. Ладно, но Узелка не зря так прозвали, умел он запутать любое дело — опять не подчинился административным органам и законной власти — и пустился со всех ног по огороду. Бежит, стало быть, без оглядки и категорически отказывается получить повестку. Он бежит, мои за ним, он бежит, мои за ним, да вдруг споткнулся и упал. Так и схватили его в Круглой роще, километрах в пяти от села. Отколошматили его по первое число, вручили повестку и заставили расписаться чернильным карандашом.

К чему я клоню? Нет наших, нет ваших! Есть только основной закон в стране, который называется конституция, и его надо соблюдать! Вильнет Иван в сторону — баста, штраф! Пикнет Пырван — баста! Все остальное ерунда!

Что ни говори, а везет нашей деревне, на редкость просто везет. Вот, например, уже месяц как у нас новый староста. Почти все у нас на этой должности перебывали, и наконец очередь дошла до Косты Лалчова. Простоват, конечно, Коста и подписываться не умеет, но дед Лулчо, рассыльный, приходится ему сродни по женской линии, так он обещал ему хотя бы половину букв показать.

Человек он вообще-то добрый, смирный, но как стал старостой — ой-ой-ой! Оса, тебе говорю, и не оса, а шершень! Так получилось, что не успели его назначить, как он поехал делегатом на съезд, а на обратном пути завернул к околийскому начальнику за инструкциями. Натаскали его там, подготовили, и когда он вернулся, то как начал штрафовать, как начал всякие приказы выдумывать — у всех волосы дыбом встали. В первую же неделю вышел приказ, чтобы все население передвигалось только по правой стороне улицы. Как тебе это понравится?

Я, ты знаешь, человек смирный, законы соблюдаю и налоги плачу регулярно, но такой приказ никакой моей возможности нету выполнить. Вот, к примеру, позавчера пошел я с торбой кукурузы на мельницу — старуха надумала замесить детишкам мамалыгу. Иду, как велено, по правой стороне, но у хаджидончовых ракит такая лужа разлилась после дождей, что ни слева, ни справа не обойдешь. Ничего не попишешь, пришлось, значит, шлепать посередине и впасть в нарушение. Дальше опять же на правой стороне свалены камни для постройки, песок, кирпичи, а вверх по улице, возле Чакыровых, дрова в поленницу сложены. А по мосту через овраг как пройти, если на нем всего одно бревно? Циркач я, что ли, ходить по правой кромке бревна? А уж если я не могу распоряжения исполнить, то как же его исполнит черная свинья Колю Дунина, чей-нибудь буйвол или Минчо Лудильщик, который вечно пьян и мотается из стороны в сторону?

Не успели мы привыкнуть к хождению по правой стороне, как окаянный издал новый приказ — чтобы каждую неделю все население нашей деревни Голый Бугор ходило в баню. Что ты на это скажешь?

Встречаю я в субботу вечером деда Дойчина Баклагу и говорю ему:

— А ну, старик, беги скорей к старухе, пусть искупает тебя, не то встретишь праздничек в клоповнике.

А он отвечает:

— Вздор все это, одно невежество. Пеленки я испачкал, что ли, чтоб меня купать? Вот застигнет меня дождь на поле и так искупает, что лучше не надо! Брось, говорит, толковать об этом, а скажи, правда ли, что наш дурак заставит нас стричься и ногти резать? А? Слышал ты про такое?

— Не слышал, но и это возможно. «Гм, ногти… но ведь ноготь нужная штука, — думаю я. — Как, к примеру, без ногтя почесаться, узел развязать, орех из скорлупы выколупать?..»

А позавчера, рассказывает мне дед Лулчо, старосту опять прихватило — раскричался на всю общину:

— Конституцию надо иметь в Голом Бугре, порядок надо водворить! Что это за гуси, гусята и всякие мелкие поколения целый день гогочут и крякают на Димовой поляне и загаживают всю гигиену! Пройти с барабаном по деревне и сообщить владельцам, чтоб загнали птицу во дворы и курятники, иначе птиц арестую до последней, а хозяев оштрафую! Слышишь, дедушка Лулчо? Сегодня же объяви в пяти местах по деревне, да посильней кричи, чтоб и глухой Станчо слышал, потому как и у него есть гуси.

Исполнил я приказ точь-в-точь, говорит дедушка Лулчо, но население у нас впало в бессознательность по таким вопросам и плюет и на законы и на приказы. Да и гусь — животное несмышленое, не понимает ни реформ, ни нововведений. Ни свет ни заря пролезли гуси под воротами и сквозь заборы, вытянули шеи и зашагали фамильярно к запретной зоне. И хоть бы шли кротко и легально, так нет — подняли гвалт на всю деревню. Услышал староста шум, но, пока надевал новую поддевку и застегивал ноговицы, Димова поляна побелела от пуха и перьев и снова погрузилась в негигиеничность…

«Ну, скотина лапчатая! — прорычал Коста. — Запомните вы, когда я был старостой в Голом Бугре!» Забегал староста, раскричался, поднял на ноги полевых сторожей, подоспели писарь и дед Лулчо, и погнали они гусей к общине, но известно, какая у гусей натура дикая — все норовят разбежаться в разные стороны, а когда сквозь стадо промчался Чолпанкин пес, многие разлетелись и пропали без вести.

Как бы то ни было, но остальных загнали в общинный двор, староста повесил на воротах замок и, важный-преважный, зашагал домой. Немного погодя как расшумелась вся эта гусиная орава, как загоготала: га, га, га… Прямо — женское собрание!

Прошло утро, прошел день, начало смеркаться. Староста упрямится и не хочет пускать гусей, а сам не знает, что с ними делать. Никто за птицей не идет, штрафовать некого, и кто хозяева — тоже не узнаешь. Мечется староста по двору, думает, гадает, а гуси гогочут вовсю и не признают ни дисциплины, ни чинопочитания. Заглянул во двор дедушка Лулчо и начал урезонивать старосту.

— Послушай, староста, — говорит Лулчо, — дело-то это… того, трудное. Были бы, к примеру сказать, козы или овцы, то по метке на ушах хоть можно было бы узнать, чьи они. А так — списков гусиных у нас нет, хозяева за ними не идут. Давай-ка выпустим их, — говорит, — а то, чего доброго, передохнут от какой-нибудь заразы или лисица ночью заберется, — хлопот не оберешься.

Коста помолчал, потянул себя за ус, еще помолчал, почесал за ухом и сказал наконец:

— Прав ты, — говорит, — дедушка Лулчо, но выпустить их так просто, на виду у всех, не годится — гусята и те нас на смех поднимут. Так вот что… я пойду на виноградник, а ты оторви незаметно две-три доски от забора, и пусть гуси будто бы по недосмотру убираются ко всем чертям, чтоб их подняло да пришлепнуло.

— Ладно, ладно, — сказал дед Лулчо, — так и сделаем. И закон, значит, не нарушен, и гуси по домам разойдутся.

Ушел староста на виноградник, а дед Лулчо отодрал от забора две доски, и гуси парочками, как пансионерки, разошлись по кривым улицам.

Вот какой случай произошел у нас с гусями и новым старостой. Ничего он, значит, не добился ни для себя, ни для общинной кассы, только деду Лулчо привалило счастье. Походил он по двору, поискал в крапиве и под бузиной, нашел с десяток гусиных яиц, еще тепленьких, положил их за пояс и, улыбаясь, как надрезанная дыня, поспешил домой, чтоб вместе с бабкой полакомиться яичницей.

Ракия — виноградная или сливовая водка.

Маалеби (тур.) — сладкий молочный кисель; таук-гюусу — похлебка из куриных грудок.

Стотинка — мелкая монета, 1/100 часть лева.

Проштыпальник — пирог, который пекут в честь первых шагов ребенка.

Царвули — крестьянская обувь из сыромятной кожи.

Дыновисты — религиозная секта.

Калцун — шерстяной чулок, надеваемый под лапти из сыромятной кожи. По-русски фамилия Калцунев звучит примерно как Онучев (Прим. перев.).

Дядя Марин, очевидно, имеет в виду римского императора Люция Септимия Севера. (Прим. перев.)

Помаки — болгары-мусульмане.

Имеется в виду объединение Северной и Южной Болгарии (1885).

Караджейка — сорт черной сливы.