Шубину снилось, что ему четырнадцать лет, и что он вместе с отцом приехал в деревню к бабке Вале, маминой матери, и теперь они с отцом оба сидят на берегу Волги и удят рыбу. На рыбалку они вышли затемно, когда было еще по-утреннему туманно и не слишком жарко. Тогда Глеб еще бодрился и внимательно следил за поплавком на воде, но теперь, когда солнце пригрело, а утренняя дымка рассеялась, его разморило и потянуло на сон. Он прикрыл глаза и задремал.

— Глеб…

Голос отца доносился откуда-то издалека… Глеб силился подобрать подходящее слово, чтобы обозначить конкретную дальность звучания отцовского обращения к нему, но оно ускользало от него и никак не хотело приходить на ум.

— М-м-м…

— Глеб!

Голос, звавший его, теперь звучал ближе и не был похож на отцовский. Шубин, с трудом вытягивая себя из липкого и глубокого, как омут, сна, вспомнил, что отец умер еще до войны, поэтому звать его сейчас никак не мог. Разве что каким-то чудом вернувшись из далекого далека под названием «прошлое».

«Я сплю, — понял Глеб. — И мне снится, что я с отцом на рыбалке…»

Додумать мысль до конца ему не дали. Кто-то начал трясти его за плечо.

— Товарищ капитан! Глеб! Просыпайся! Тебя в штаб армии вызывают! Срочно!

Шубин узнал голос старшего лейтенанта Александра Котина и вспомнил наконец, где он находится. Сел на дощатой лежанке и, не открывая глаз, спросил:

— Который час? Я долго спал?

— Всего ничего — где-то часа четыре, — ответил Котин, и извиняющиеся нотки проскользнули у него в интонации.

— Куда, говоришь, вызывают? — еще не до конца проснувшись, переспросил Шубин и потер глаза кончиками пальцев, пытаясь разогнать остатки сна.

— В штаб 3-й гвардейской, к генерал-полковнику Гордову, — ответил Котин и добавил, немного помолчав: — Лелюшин уже ждет тебя в машине.

— Умыться есть где? — Шубин встал и, одернув гимнастерку, взял висевшую на сучке фуражку.

— Я принес воды. Пойдемте на улицу, полью.

Глеб оглянулся на голос. За спиной у него стоял Жуляба — один из разведчиков, которые ходили с ним и Котиным на предыдущее задание, и один из тех немногих, кто вернулся обратно. Шубин вздохнул, вспомнив по фамилии всех, не вернувшихся с того задания: Торопов, Рыков, Тетерин, Лесовский, Делягин…

Вместе с фамилиями пришли и воспоминания о совсем еще недавних событиях, быстро промелькнули, как кадры в документальном фильме.

Кадр первый. Он, Глеб, наблюдает за неравным воздушным боем — три «Мессершмитта» против одного нашего «П–2». Он вместе с ранеными из полевого госпиталя переживает за летчика, который успел выпрыгнуть с парашютом из сбитой «пешки». Парашют относит ветром в сторону врага, в лес.

Кадр второй. Глеб докладывает гвардии полковнику Соколовскому, своему новому начальнику, о воздушном бое.

Кадр третий. Глеб, старший лейтенант Котин и еще одиннадцать бойцов уходят на поиски летчика, а заодно и на поиски партизанского отряда, который должен был находиться как раз в том квадрате, куда приземлился парашютист.

Кадр четвертый. Группа Шубина находит на заброшенном хуторе тела убитых бандеровцами разведчиков и хоронит их.

Кадр пятый. Отряд разведчиков выходит к хутору, на котором живут две женщины и двое ребятишек. Старуха пытается отравить их, подсыпав в молоко крысиный яд, но Глеб предотвращает эту попытку.

Кадр шестой. Молодая женщина по имени Ганна хитростью пытается вывести разведчиков к бандитам, но начинается бой, и ее убивают. Шубин с отрядом уходят дальше в лес через болото.

Кадр седьмой. Отряд Шубина выходит к заимке глухого деда Михайлы, где тот прячется от полицаев со своей женой. Глеб обнаруживает парашют в сарае у стариков и просит Михайлу отвести их к месту, где старик его нашел.

Кадр восьмой. Бой с националистами из дивизии «Галичина» и первые потери в отряде Шубина. Партизаны приходят на помощь разведчикам.

Кадр девятый. Встреча с раненым летчиком и новый бой с националистами.

Кадр десятый. Разведчики приходят в лагерь партизан, налаживают связь со штабом стрелковой дивизии.

Кадр одиннадцатый. Тяжелое, с боями, возвращение разведчиков в часть вместе с группой партизан…

Глеб помотал головой, отгоняя воспоминания, а заодно остатки прилипчивого сна, и вышел следом за Котиным и Жулябой из землянки. Оглядевшись по сторонам, он увидел неподалеку стоящий автомобиль, в котором, к его удивлению, сидел Иван Клименко. Рядом с машиной нетерпеливо топтался ординарец полковника Соколовского.

— Время, товарищ капитан, время! — постучал старший лейтенант Лелюшин пальцем по часам на запястье. — Я уже двадцать минут жду.

— Ничего, подождешь еще пять, от тебя не убудет, — проворчал Котин и принял из рук Шубина его фуражку.

— А Иван что в машине делает? — поинтересовался Глеб.

Он хотя и задал этот вопрос Котину, но уже и сам понял, что командира партизанского отделения, который прибыл вместе с ним в расположение группы Соколовского по поручению командира партизанского отряда Васильчука, по всей видимости, тоже вызывают в штаб армии. Вот только для чего?

— Насколько я в курсе, — правильно понял его вопрос Котин, — придется тебе вместе с Клименко и его людьми обратно топать. Туда, откуда ты недавно пришел. Соколовский, когда уезжал в расположение штаба армии на совещание, заезжал к нам и намекнул мне о какой-то совместной с партизанами операции. По всей видимости, как-то уже решили этот вопрос и теперь хотят поставить конкретную задачу и перед партизанами, и перед разведкой.

— Ну да… — задумчиво ответил Шубин и помотал головой, отгоняя обрывки снова нахлынувших на него воспоминаний недавних событий.

Он с удовольствием умылся холодной водой, отфыркиваясь и мотая головой, словно лошадь во время купания. От протянутого ему Жулябой полотенца отказался, вытирать лицо не стал вовсе — ему было приятно ощущать, как капли воды под теплом солнечных лучей испаряются с огрубевшей кожи. Уже на ходу поблагодарил разведчика, пригладил ладонями растрепанные волосы и, взяв из рук Котина фуражку, надел ее, оправил гимнастерку и застегнулся на все пуговицы.

Негоже было являться к самому начальнику штаба армии генерал-полковнику Гордову в расхристанном виде. Шубин не мог позволить себе таких вольностей даже после такого тяжелого и беспокойного сна, который длился всего четыре часа. Хотя что такое четыре часа сна после трех выматывающих и тело, и душу бессонных суток, переполненных тяжелым переходом и боями? Это такая малость, что ни тело, ни душа не успевают восстановиться. Но на войне как на войне. На ней нет времени задумываться над такими пустяками, как отдых. Отдыхать солдат будет, когда его тяжело ранят или, что тоже весьма вероятно, убьют. Ну, или после победы, если солдат до нее доживет…

Котин проводил Глеба до машины и молча пожал ему руку. Он не стал ничего говорить своему новому командиру. Да и что тут можно было сказать? Глеб так же молча кивнул ему и сел рядом с Клименко. Лелюшин, который уже сидел за рулем, нетерпеливо завел машину, как только увидел, что Шубин направляется к нему, и сразу же тронулся с места.

— Поспал чуток? — с некоторой завистью в голосе спросил Клименко и, вздохнув, сам же ответил на свой вопрос: — Ну, хотя бы немного, и то хорошо. А я вот так и не присел после того, как мы с тобой вышли от полковника Соколовского. Все мотаюсь. Зато, — он неожиданно оживился и развернулся к Шубину всем корпусом, — нам столько всякого оружия и боеприпасов дали! Даже еще одну телегу снарядили вдобавок! — с восхищением заметил он.

— И взрывчатку дали? — улыбнулся Глеб, поддерживая радость Клименко.

— Пока нет, — немного сникнув и умерив свою радость, ответил тот. — Но думаю, что и этот вопрос решится. Зачем-то ведь нас вызывают аж к самому командующему армией…

— И я так думаю, что сейчас мы с тобой и едем этот вопрос решать окончательно, — заметил Шубин, имея в виду подрыв моста в Бродах.

— Было бы здорово, если так, — снова впал в задумчивость Клименко.

— Ага, вот и наши герои, — такими словами встретил их гвардии полковник Соколовский у входа в здание, в котором временно расположился штаб 3-й гвардейской армии. — Давайте, проходите. Вас уже давно ждут.

«Давно ждут», конечно же, было сказано полковником больше для красного словца. Заседание штаба армии закончилось буквально двадцать минут назад, и большинство командиров, участвовавших в нем, уже успело разъехаться по своим частям. В комнате, где проходили совещания и разрабатывались стратегии, находились только сам генерал-полковник Гордов и еще три человека, не считая Соколовского, который вошел вместе с Шубиным и Клименко.

— Думаю, что не будет лишним представить всех присутствующих, — заметил генерал-полковник и посмотрел на Соколовского.

Тот кивнул и первым представил своим подчиненным самого Гордова. Кроме него в комнате находились командир одной из дивизий связи подполковник Субботин, который был назначен для взаимодействия с партизанским отрядом Васильчука, командующий дивизионной разведкой полковник Ларионов и лейтенант Ребров, командовавший взводом подрывников.

Шубин, пока шло представление, искоса наблюдал за Клименко. Иван явно чувствовал себя не в своей тарелке и ужасно стеснялся. Ему, в отличие от Глеба, еще никогда не приходилось сталкиваться с таким количеством военачальников за один раз. Да и вообще ни с какими военными Клименко дела никогда не имел. Сам Глеб был не в счет. В той обстановке, в которой они встретились с Клименко, они были на равных. Клименко был у себя дома — в лесу, а Шубин и его разведчики хотя и представляли в какой-то степени Красную армию, все-таки по статусу были ближе к партизанам, чем к штабным офицерам. По всей видимости, и Гордов заметил смущение Клименко, потому что сказал, обращаясь к нему:

— Иван… Не знаю, как вас по батюшке…

— Николаевич, — смущаясь, ответил Клименко.

— Ага, Николаевич, — кивнул Гордов и улыбнулся. — Значит, наши с вами батьки тезками были. Вот о чем, Иван Николаевич, я хочу вас спросить: достаточно ли вам выделили боеприпасов и оружия для помощи нашей армии во время наступления?

— Да, вполне. Очень даже хорошо выделили, — кивнул Клименко. — Только нам бы еще взрывчатки… — Он посмотрел на Шубина, словно ожидая от него поддержки.

— Дадим и мин, и взрывчатки, и даже одного специалиста вам выделим по подрывному делу, — пообещал Гордов и посмотрел при этом на лейтенанта Реброва.

Тот кивнул, давая понять, что именно он и является тем самым специалистом.

— Ну, мы думаем, что и сами справимся. Опыт у нас есть, — нерешительно заметил Клименко, но потом добавил, смутившись: — Да, конечно, спасибо. Не откажемся от помощи.

— Только не подумайте, что мы сомневаемся в том, что вы сможете все сделать сами, — спрятал улыбку в усах лейтенант Ребров. — Просто необходимо сделать это быстро и качественно — так, чтобы намертво остановить передвижение поездов по этой ветке. Вы уже проводили разведку местности вокруг моста?

— Ходили в сторону Бродов пару раз, но к самому мосту близко так и не смогли подобраться, — признался Клименко и уточнил: — Пока не смогли. У немцев там нарыто окопов, доты кругом, пулеметы стоят, заминировано вокруг… — Он чуть помолчал и добавил: — Колючая проволока вдоль окопов навешена, а на ней банки консервные. Чуть тронешь — звякают. А немцы слышат и сразу же стрелять начинают…

Клименко снова вопросительно посмотрел на Шубина.

— Васильчук должен был отправить к мосту разведку, — поняв его взгляд по-своему, вмешался в разговор Глеб. — Мы обсуждали этот вопрос с командиром отряда и решили, что, пока группа Клименко не вернулась со всем необходимым для подрыва, к мосту будут посланы две группы разведчиков, которые подробно разузнают, как охраняется мост, и попробуют найти лазейку для проникновения группы подрыва.

— Думаете, такая лазейка найдется? — поинтересовался полковник Ларионов.

— Если поискать хорошенько, то обязательно найдется. Немцы тоже люди, и им свойственно делать ошибки, — уверенно ответил Глеб. — Нет ничего идеального, сотворенного человеческими руками. В том числе и идеальных оборонительных укреплений.

— Резонно, — кивнул Ларионов и посмотрел на Клименко, имея в виду изъян в укреплениях вокруг моста.

— Найдут, — уверенно пообещал Шубин. — Мы уже говорили об этом с Васильчуком, и он пообещал — кровь из носу, но найдут…

При этих словах Глеб невольно посмотрел на полковника Соколовского, чье любимое выражение он только что использовал для придания уверенности обещаниям Васильчука. Тот понял посыл и едва заметно усмехнулся.

— Что ж, у нас нет оснований не доверять словам и обещаниям командира партизанского отряда, — заметил Гордов, — поэтому будем считать вопрос с мостом решенным делом. Командовать операцией будет лейтенант Ребров, он же отвечает за доставку взрывчатки и мин к месту проведения операции. А теперь я хотел бы поговорить с вами, капитан Шубин. — Генерал-полковник отвел взгляд от Реброва и посмотрел на Глеба.

Шубин выпрямился и одернул гимнастерку, давая понять, что он весь сплошное внимание.

— Петр Вениаминович, — Гордов бросил взгляд на Соколовского, — доложил мне, что вы были переведены в его группу с другого участка фронта только несколько дней назад и уже успели отличиться. Мне доложили, что группа разведчиков под вашим командованием сумела не только наладить связь с отрядом партизан, но и вынести из вражеского тыла сбитого летчика с важными для нашего наступления документами… Кроме того, вами полковнику Соколовскому были переданы и некоторые другие сведения. Например, о неком секретном пакете, который офицер СС вез в штаб на первую линию обороны. Это так?

— Так точно, был пакет, — ответил Шубин. — Только вот не получилось у нас его захватить, — заметил он.

В его голосе Гордов не услышал извинительных ноток и удовлетворенно кивнул. Он понимал, что Шубин в связи с большой секретностью порученного ему задания не мог и не стал рисковать и ставить под удар выполнение своей основной задачи — доставки важных разведданных в штаб фронта. Вполне вероятно, что, задумай разведчики заполучить этот пакет, они неминуемо бы привлекли к себе внимание, и немцы начали бы на них и партизан полномасштабную охоту. И неизвестно, как все могло тогда обернуться. Не получи штаб вовремя необходимые данные, добытые летчиком, наступление опять бы пришлось откладывать, как это один раз уже было. Так что Шубин все сделал правильно. Из двух зайцев всегда выбирают того, который жирнее. Можно сказать, что это — один из основных законов разведчиков.

Но вопрос с донесением на передовую линию обороны немцев тем не менее оставался открытым. Пакеты зря не развозят, вполне вероятно, что немцы готовили какую-то ловушку против наступавших частей на этом участке фронта. Но какую?

— Вы все сделали правильно, капитан, — сказал Гордов после недолгого молчания. — Но если есть хотя бы малейшее подозрение, что немцы что-то затевают, чтобы сорвать наше наступление, необходимо эти сомнения либо подтвердить, либо развеять. Вы со мной согласны?

— Согласен.

— А раз так, то придется вам, капитан Шубин, выполнить еще одно весьма важное для нашего успешного наступления задание. Чтобы точно узнать, что затевает немецкое командование, нам необходимы сведения из первых рук. А их, как вы понимаете, может нам дать только штабной офицер СА. И не просто какой-нибудь майор или подполковник — они лишь исполнители приказов, нам нужен штабист из высшего руководства. Вам понятна моя мысль?

— Так точно, товарищ генерал-полковник, — ответил Глеб.

— Хорошо, — кивнул Гордов и после небольшой паузы продолжил: — Но это еще не все, что вам предстоит сделать и узнать. Конечно, действовать вы будете не в одиночку, не одной лишь разведгруппой. Я думаю, что партизаны, — генерал-полковник перевел взгляд на Клименко, — помогут вам еще с одним заданием. Кроме подрыва железной дороги на Броды нам необходимо выяснить, что творится в обороне противника. Выявить в ней пробел, найти прореху. Речь идет о 14-й гренадерской дивизии СС «Галичина». У нас есть сведения о ее составе и количестве, но нет пока четких координат мест ее дислокации. — Он вопросительно посмотрел на полковника Ларионова, отвечающего за разведку. Тот хотел что-то сказать, но генерал-полковник остановил его взглядом, потом перевел его на Соколовского. — Петр Вениаминович доложил, что вы, капитан Шубин, и партизаны из отряда Васильчука имеете некоторые сведения относительно расположения «Галичины».

— Мы сталкивались с «галичанами» во время поисков нашего летчика, — ответил Шубин. — Васильчук рассказывал мне, что они не раз вступали с отдельными отрядами из этой дивизии в перестрелку. По всей видимости, немцы используют националистов в качестве карателей против партизан и местного населения. Я правильно говорю? — спросил он у Клименко.

Тот кивнул, подтверждая слова Глеба.

— Скорее всего, немцы используют эту дивизию в качестве боевой единицы где-то севернее Бродов. То есть примерно в районе леса, в котором расположен отряд Васильчука. Но это только предположение, основанное на том, что партизаны часто сталкивались с этой СС-дивизией на подконтрольной отряду территории. А как оно на самом деле, я не знаю.

— Придется вам вместе с партизанами уточнять это предположение. И если оно подтвердится, узнать и сообщить по рации точные координаты расположения националистической дивизии СС, — конкретизировал свой приказ Шубину командующий 3-й гвардейской армией. Потом потер ладонью лоб, словно вспоминая, все ли он сказал, и закончил: — Что ж, мне остается только добавить, что все дальнейшие шаги вашей операции вы, капитан Шубин, будете согласовывать с вашим непосредственным начальником — полковником Соколовским и с командующим дивизионной разведкой полковником Ларионовым. Для обсуждения деталей можете воспользоваться моим временным кабинетом. — Гордов кивнул сразу всем, давая понять, что у него есть и другие дела, требующие его контроля, и вышел из помещения.

Ненадолго воцарилось молчание, которое прервал полковник Ларионов. Он подошел к столу, на котором была разложена большая карта, и, обращаясь к Шубину, попросил:

— Капитан, покажите мне на карте маршрут, которым вы шли в сторону Бродов и обратно. И по возможности с подробными комментариями.

Еще почти час прошел в обсуждении деталей операции, которую должны были выполнить Шубин и партизаны отряда Васильчука.

— В заключение хочу добавить, — сказал Ларионов, когда уже почти все вопросы по предстоящей операции были обсуждены. — На выполнение всего задания, вернее, всех трех заданий, вам дается не более четырех суток. Время поджимает, сами понимаете. Командование фронтом уже наметило день наступления, и переносить его из-за каких-то оплошностей и недоработок разведки не собирается. Думаю, мне не стоит напоминать вам, капитан, что в ваших руках жизни многих наших солдат и офицеров. О важности сохранения секретности этого задания я вам напоминать не буду, вам и так все понятно. — Он помолчал, о чем-то подумал и продолжил: — Для того чтобы ваше продвижение в тыл врага не было выявлено фашистской разведкой, принято решение выслать в разных направлениях еще две группы разведчиков для отвлечения от основной разведгруппы, то есть от вас. Корректировать ваши действия и держать связь с вами и партизанским отрядом, а также с остальными группами разведки будут связисты из дивизии подполковника Субботина. Еще есть вопросы?

— Сколько человек мне разрешено взять с собой для выполнения задания? — Шубин посмотрел на Соколовского.

— Мы с гвардии полковником решили так, — вместо Соколовского ответил Ларионов. — С вами пойдут пятеро самых опытных разведчиков. Троих вы можете взять из тех, что уже ходили с вами на предыдущее задание, а еще двоих я назначу сам. И, предупреждая ваш следующий вопрос, скажу — на задание вы отправляетесь уже сегодня ночью. — Он посмотрел на циферблат часов на своем запястье и уточнил: — То есть через шесть часов и двадцать четыре минуты. Иначе говоря, выйти необходимо не позже двадцати четырех часов. Получится раньше — отлично. Вопросы?

— Никак нет, — ответил Шубин.

— Все остальные вопросы — в смысле экипировки, воды и прочего — к гвардии полковнику, — кивнул Ларионов в сторону Соколовского.

— Разберемся, — хмыкнул тот и добавил, обращаясь к Шубину и Клименко: — Поехали, будем потихоньку собираться. Лейтенант, — посмотрел он на Реброва, — вы с нами?

— Нет. Я буду позже, когда получу от своего командира добро на погрузку мин и взрывчатки. Подводу с ними я доставлю в группу гвардии полковника, как только закончим погрузку.

— От добре, — улыбнулся Клименко. — За такое — спасибо от всех партизан.

— Не за что, — улыбкой на улыбку ответил Ребров. — Одно дело делаем.

Автомобиль, за рулем которого сидел сам Соколовский, пылил по дороге обратно в расположение группы. Своего ординарца гвардии полковник отправил на заднее сиденье, в компанию к Клименко, а Шубина усадил рядом с собой под предлогом важного разговора. Но сразу такого разговора, как ожидал Шубин, не получилось. Полковник, по всей видимости, что-то обдумывал, поэтому целых двадцать минут в машине царило молчание. Было так тихо, что в какой-то момент стало слышно, как захрапел уснувший Клименко. Увидев в зеркало заднего вида, что Лелюшин хочет разбудить партизана, Соколовский тихо сказал:

— Не трогай его, Лелюшин. Не видишь — устал человек. Пусть поспит. Ему ночью еще предстоит идти обратно за линию фронта. — Немного помолчав и не повышая голоса, чтобы ненароком самому не разбудить Клименко, он добавил: — Хочу тебе сразу сказать, капитан. Котин останется в расположении группы — у меня для него есть другое задание.

Последовала пауза. Соколовский посмотрел на реакцию Шубина, но Глеб оставался спокойным и невозмутимым, поэтому полковник спросил:

— Кто еще с вами вернулся? Напомни.

— Жуляба, Энтин, Воронин и Ванин. Ванин — раненный в плечо. Ничего серьезного, но в строй вернется не раньше чем через неделю.

— Да, вспомнил, — покивал Соколовский, глядя прямо перед собой на дорогу и выравнивая переваливающуюся с боку на бок из-за неровностей и рытвин машину. — Вот и бери с собой тех троих, которые целы. Впрочем, смотри сам. Кстати, и с Котиным посоветуйся. Он своих ребят лучше всех знает. Но я сейчас о другом… Я недавно с подполковником Субботиным говорил, просил его дать мне кого-то на замену Яценюка. Хочу Миколу вернуть в расположение штаба группы. Мне без него во время наступления никак не обойтись. Что ты думаешь по этому поводу?

— А что мне думать? — пожал плечами Глеб. — Вам виднее. Если надо, приведу Миколу обратно, была бы замена.

— Да, будь добр, доставь мне его обратно. И чтобы без ранений тем более… — Соколовский вдруг замолчал, понимая всю невозможность и нелепость выполнения своего приказа, поэтому через пару секунд заминки тихо добавил, словно извиняясь: — Это не приказ, а личная моя просьба. Понимаешь, капитан?

— Понимаю. — Шубин пристально посмотрел на полковника, а потом, вспомнив что-то, улыбнулся и сказал: — Обещаю выполнить вашу просьбу, товарищ гвардии полковник. Но можно задать вам личный вопрос?

— Давай, спрашивай.

— В тот день, когда прибыл к вам в часть, я встретился с Миколой, и он провел меня к штабной землянке. Там что-то передал вам, завернутое в чистую холстину. Вы его тогда еще очень благодарили и сказали, что он вам чуть ли не жизнь спас. Можно узнать, что там было, в том свертке?

Соколовский рассмеялся. Тихим таким, но заразительным смехом, так что Глеб невольно тоже улыбнулся.

— Ну и глазастый ты, капитан, — рассмеялся Соколовский, — глазастый и памятливый. И любопытный, да?

— Я бы не был разведчиком, если бы не был глазастым, любопытным, памятливым, — заметил Глеб. — Просто я помню Миколу еще с сорок второго года. Вот и хочу свою догадку, а вернее, предположение насчет того, что он вам принес, проверить.

— Вот даже как? — усмехнулся Соколовский. — Тогда, прежде чем я отвечу на твой вопрос, скажи мне, что ты сам думаешь по поводу этого свертка.

— Думаю я, товарищ гвардии полковник, что Микола достал вам… — Шубин чуть замялся, но потом все-таки решился высказать свою версию. — Могу только предположить, что это было сало.

Соколовский удивленно глянул на Глеба, покачал головой и некоторое время вел машину молча.

— Прямо в цель, — наконец сказал он. — И как ты догадался? По запаху и по форме не мог — шмат был завернут плотно и нельзя было увидеть или учуять, что именно в этом свертке находится. Наверное, сам Микола проговорился?

— Если бы он проговорился, я бы у вас сейчас не спрашивал, что он вам принес, — сдерживая улыбку, ответил Шубин.

— Резонно, — только и смог ответить Соколовский. — Тогда как догадался?

— Не догадался, а предположил. Вот и хотел у вас правильность своего предположения уточнить. Значит, все-таки сало?

— Оно самое, — признался Соколовский. — Причем это не я попросил его достать, а он сам вызвался. Сказал, что, когда мы через один какой-то там хутор шли и в одной избе на ночевку останавливались, он видел, как старая хозяйка прятала в чулане здоровый шмат сала. Тогда он промолчал и не стал старушку корить за негостеприимство. Но когда при переправе через реку я простудился, он вдруг пришел ко мне и сказал, что самое лучшее лекарство от простуды — это соленое сало. Я и говорю ему: где ж его сейчас возьмешь? А он мне и рассказал про ту старушку, сказал, что может к ней в гости наведаться и попросить ее поделиться. Я, конечно, сначала возражал, но понимаешь, какое дело… — Соколовский виновато посмотрел на Шубина, но тот, продолжая улыбаться, искренне ответил:

— Понимаю.

Далее до самого штаба ехали молча. Разбудили Клименко, хотя полковнику и жалко было его будить.

— Ты уж извини, Иван Николаевич, что пришлось тебя разбудить, — извиняясь, развел руками полковник.

— Ничего страшного, после войны высплюсь, — потягиваясь и расправляя затекшие плечи, ответил Клименко и, выпрямившись перед Соколовским, как и положено стоять перед командиром, спросил: — Разрешите идти? Надо бы посмотреть, что там мои ребятки поделывали без меня.

— Все свободны, — устало махнул рукой полковник. — Шубин, зайдешь ко мне через час. Сходите к Семенихину… Помнишь, где находится землянка завхоза?

— Конечно, помню.

— Вот сходи к нему, пускай выдаст сухпаек и… В общем, ты сам лучше знаешь, что вам может понадобиться.

Глеб кивнул, и они с Клименко отправились к Семенихину. По дороге завернули к навесу, под которым стояли уже загруженные ящиками с оружием и боеприпасами телеги, а рядом отдыхали партизаны. Часть людей, пришедших с Клименко, отдохнув и проснувшись, разбрелась по стоянке и общалась с бойцами. В большинстве своем выходцы из крестьянского сословия, партизаны заинтересовались мастью и статью лошадей из конно-механизированной бригады и быстро нашли с солдатами общую тему для разговоров и споров.

Глеб отыскал глазами Лесю. Она сидела в тени невысокого деревца прямо на траве неподалеку от навеса и что-то шила, склонив голову. Почувствовав взгляд Шубина, девушка подняла голову и, встретившись с Глебом глазами, чуть заметно улыбнулась и снова опустила голову. Глеб вздохнул. Он-то думал, что больше не увидит эту красивую, с чарующими темно-вишневыми глазами женщину, пробудившую в нем давно уснувшие чувства, но судьба, как видно, имела на этот счет свои планы. И хотя Шубин знал, что сердце Леси не свободно, у нее есть возлюбленный в партизанском отряде — Гарась Швайко, он ничего с собой поделать не мог, поэтому с большим трудом отвел взгляд от Леси и начал высматривать Клименко среди собравшихся в небольшой кружок бойцов.

— Что ты пристал ко мне как банный лист?! — неожиданно услышал он его голос где-то за своей спиной. — Володя, я ведь тебе уже сказал, что не могу решить этот вопрос никаким образом. Даже не проси!

Повернувшись, Шубин увидел Ивана Клименко, рядом с которым смущенно топтался шестнадцатилетний парнишка по фамилии Теткин. Этого подростка Глеб заприметил еще в первый свой день появления в расположении бригады, и, насколько помнил, все бойцы, включая и Миколу Яценюка, к которому мальчишка явно тяготел как к отцу, называли паренька только по фамилии. И вот новость — оказывается, у Теткина было имя — Володя.

Глеб подошел к Клименко и спросил:

— О чем спорим?

— Да не спорим, — махнул тот рукой в сторону еще больше смутившегося Теткина. — Вот просится с нами идти. Говорит, что нет для него у гвардии полковника Соколовского настоящего боевого дела. Приставили парня к лошадям, чтобы ухаживал за ними, но ему, видишь ли, хочется воевать, а не кобылам, как он выражается, хвосты крутить. Так ведь ты говоришь? — строго глянул он на подростка.

Тот кивнул и, переведя взгляд на Глеба, сказал:

— Я давно уже прошу у гвардии полковника определить меня к настоящему боевому делу, а он меня на кухню к повару Гуляеву посылает или к Семенихину на склад. А Семенихин гонит за конями присматривать. За ними и без меня есть кому присмотреть. Я к Котину в разведку просился, а меня и туда не взяли, говорят, малой еще. А какой я малой, если мне уже шестнадцать лет в прошлом месяце исполнилось, — с обидой в голосе говорил мальчишка.

— Вот, — показал на него Клименко, словно этим коротким «вот» подтверждал все слова Теткина. — Теперь он решил пойти в партизаны. А все почему? А потому, что кто-то из моих бойцов сказал ему, что у нас такие, как он, пацаны в разведку ходят, и вообще… — Клименко снова махнул рукой — мол, о чем тут можно еще говорить, коль и без того все сказано.

— Я так понял, что тебя Володей зовут, — серьезно посмотрел на паренька Шубин.

— Ага, Володей, — шмыгнул носом паренек.

— И хочешь ты, Володя, идти с партизанами и быть у них в отряде разведчиком?

— Ага, точно.

— А родители у тебя есть?

— Не-а, — ответил Теткин. — Мой батька помер, когда я еще мальцом был и в колыбели лежал. А мать со старшей сестрой… — Тут он запнулся, и голос его сел, стал сиплым и грубоватым. — Мать с сестрой немцы убили, когда в село вошли.

— А ты убежал?

— Спрятался сначала в сарае. А потом меня фрицы нашли и в Германию на работы отправить хотели. Я уже по дороге от них сбежал. Повезло, что немец, который на охране стоял, шнапсу напился и вагон, в который нас загнали, забыл запереть. Многие потом на ходу повыпрыгивали из поезда. Кто разбился, а кто, наверное, как и я, спасся. Я год мотался, по лесам и деревням прятался, чтобы на глаза фрицам не попасть. Ну, или к полицаям… Иногда меня тетки подкармливали, иногда, когда сам чего не найду, голодовал. Все ждал, когда наши придут. Думал, не дождусь. Меня дядька Микола в сарае нашел, я… болел сильно и отощал, ходить уже не мог. А он, дядька Микола, меня нашел, в расположение бригады на руках принес и выходил. А теперь мне никто настоящего дела доверить не хочет! — с отчаянием в голосе закончил он и хотел было убежать, но Глеб поймал его за руку.

— Постой, Володя, не уходи. Я поговорю о тебе с гвардии полковником. Иван, — посмотрел он на Клименко. — Может, возьмете его к себе в отряд?

Тот пожал плечами и ничего не ответил.

— Ладно, иди, — сказал Глеб и положил руку на плечо Теткину. — Я поговорю о тебе.

При этих словах лицо подростка просветлело. Он сдержал собравшиеся в глазах слезы и быстро отер их рукавом.

— Я и стреляю хорошо, и на лошади скакать умею, и вообще ничего не боюсь, — с жаром, на который способны только мальчишки его возраста, произнес он.

— Иди, мы потом еще поговорим с тобой, — подтолкнул его Шубин.

Теткин медленно, с оглядкой на Клименко и Глеба направился в сторону Леси. Она, подняв голову, смотрела на него с улыбкой. Ее глаза на мгновение снова встретились с глазами Шубина, и улыбка стала еще теплее и ярче. Но, может быть, Глебу это только показалось? Он отогнал от себя навязчивую мысль о своем отношении к этой девушке, повернулся к Ивану Клеменко и, задумчиво глядя на него, сказал:

— Сколько еще вот таких пацанов и девчат, как этот Володя Теткин, остались неприкаянными сиротами! А сколько их было угнано в Германию — этого и вовсе никто не знает. Никто не считал, да и считать никогда не будет. Не до того сейчас, и не до счета будет потом. А ведь именно им, этим сегодняшним подросткам, тем, кто останется в живых, надо будет восстанавливать страну от разрухи. Именно на них, рано повзрослевших, ляжет вся ответственность и бремя строительства нового, послевоенного мира.

Клименко молчал, глядя на удалявшегося в сторону Леси по-мальчишечьи угловатого и худого Володи Теткина, и думал о чем-то своем. Может быть, даже о своем девятилетнем сынишке, который остался сейчас с матерью в партизанском отряде. Или о том, что когда его сын вырастет, то наверняка всю свою взрослую жизнь будет помнить свои детские годы, проведенные в лесу, в промозглой и сырой землянке. Помнить и разрывы снарядов, и то, как он с матерью и другими женщинами и детьми убегал из лагеря и прятался в лесу, когда немцы сбрасывали на них бомбы из самолета. Помнить очередное возвращение отца с группой партизан из разведки или с боевого задания и постоянный страх матери, что его ранят или убьют и он больше никогда не вернется.

— Пойдем, Иван, заглянем к Семенихину, — вывел Клименко из задумчивости Шубин.

Сборы небольшого отряда не заняли много времени. Уже через два часа разведчики и партизаны были готовы отправляться. Глеб хотел взять с собой на задание всех троих — Энтина, Жулябу и Воронина, но Котин попросил его:

— Оставь мне хотя бы кого-то одного из этих троих. У меня и так одни желторотые остаются на руках. Опытный боец хотя бы в случае чего сможет принять на себя руководство всем этим воинством, — кивнул он в сторону разведчиков, собравшихся неподалеку и ожидавших результатов совещания командиров.

— Не прибедняйся, Саня, — улыбнулся Шубин. — Все не так уж и плохо, как ты мне расписываешь. Я только что от Соколовского, и он сказал мне, что у тебя новичков только шестеро, а остальные уже не раз в разведку ходили.

— Много он знает… — хмуро пробормотал Котин себе под нос, а громче, уже для Шубина, добавил: — Не Соколовский ведь, а я в разведку хожу, и кто чего из моих людей стоит, лучше его знаю. Самых лучших ребят мы с тобой уже потеряли.

— Ладно, может быть, я и оставлю тебе Воронина, — сказал Глеб и снова улыбнулся.

Но, несмотря на улыбку, сказано это было таким тоном, что дальше спорить с ним Котин не стал. В конце концов, командиром теперь был Шубин, и именно он сейчас решал, кого брать с собой на ответственное задание, а кого не брать.

— Давай мне кого-нибудь на замену Воронину, — сказал наконец Глеб после некоторой заминки. — Но только толкового и чтобы плавать умел, — напомнил он Котину эпизод с Акимом Бортниковым, которого пришлось отправить обратно в расположение бригады, когда выяснилось, что тот скрыл свое неумение плавать.

— Бортникова я из разведки убрал от греха подальше, — понял его намек Котин. — И вообще, всех с пристрастием уже успел допросить на предмет боязни воды. Никто больше не признался, что не умеет плавать. Так что любого можешь брать с собой.

— Не любого. Задание у нас особой важности предстоит, так что мне нужно не абы кого, а толкового мужика. И того, кто в разведке бывал не один раз и знает все тонкости и хитрости нашей с тобой работы. Ты ведь согласен, что быть разведчиком — это ответственная и специфическая работа?

— Согласен, куда же деваться? — вздохнул Котин. Он немного помолчал, а потом, махнув рукой, словно отрубив что-то невидимое, сказал: — Ладно, бери Егора Малкина. Он в разведке почти столько же, сколько и Воронин — полтора года. Мужик хотя не очень молодой, зато неглупый и очень осторожный. Это и хорошо: никогда на рожон не полезет и ни себя, ни других не выдаст. Не паникер, в общем. Исполнительный, но не очень инициативный, я бы сказал. Подойдет тебе такой вариант?

— Подойдет, — согласился Шубин. — Тем более что полковник Ларионов обещал прислать мне еще двух опытных разведчиков из своей дивизии.

Ларионов лично привез в расположение бригады Соколовского для выполнения важного задания двух разведчиков из своей дивизии — старшего лейтенанта Михаила Одинцова и лейтенанта Игоря Зеленчука. Одинцов был старше Шубина на два года, а Зеленчук, хотя ему был всего-то двадцать один год и в разведку он пришел только год назад, уже показал себя, заслужив орден Славы третьей степени и повышение в звании с младшего лейтенанта до лейтенанта. Для Шубина такая рекомендация, как награждение орденом, была даже выше рекомендаций самого полковника Ларионова, который лично и представил Глебу своих подчиненных. Боевые ордена на войне не за красивые глазки выдаются — это понимать надо.

Лейтенант Ребров, который должен был отправляться вместе с разведчиками и помочь партизанам с подрывом моста, прибыл с нагруженной взрывчаткой и минами телегой, когда начало смеркаться и все, кто должен был уходить на задание, уже собрались возле землянки штаба бригады в ожидании команды. С ним прибыл и радист, присланный подполковником Субботиным, который должен был сменить Миколу Яценюка и вместо него остаться в партизанском отряде для связи с 3-й гвардейской армией.

Клименко и другие партизаны встретили Реброва с такой радостью, словно он был не подрывником, привезшим опасный груз, а Дедом Морозом с новогодними подарками. Они окружили его и наперебой начали расспрашивать о том, сколько и какой конкретно взрывчатки он привез, какие мины будут использованы и насколько они будут эффективны при подрыве. Ну и все такое прочее, вопросам не было конца.

— Товарищи партизаны! — поднял руки Ребров. — Давайте я на все ваши вопросы буду отвечать во время перехода. Я и так приехал поздно, и нам пора уже выдвигаться. Я правильно говорю, товарищ капитан? — обратился он к Шубину, но тот не успел ответить, так как из штабной землянки вышел Соколовский со словами:

— Да-да. Мы уже готовы и ждали только вас, лейтенант. Что ж… — оглядел он разом притихших бойцов. — Кажется, все в сборе… Если бы я был верующим, то сказал бы вам: «С Богом!» Но я не скажу вам этих слов, потому как Бог, даже если бы он и был, никак не смог бы помочь вам в вашем трудном, но весьма важном для всей нашей страны деле — деле приближения победы. Поэтому я не стану говорить вам ни этих, ни других банальных слов, которые полагаются в таком случае. Давайте просто присядем на дорожку и помолчим…

Соколовский первым присел на небольшой пенек, а все остальные по его примеру сели там, где нашли себе место: кто-то на край телеги, кто-то на такой же небольшой пенек, а кто-то даже просто на траву или на дорогу, если не нашлось для него пня или места в телеге.

Глядя на серьезные лица людей, сидевших в глубоком молчании, Шубин видел на них не просто желание выстоять, все преодолеть и выполнить любую поставленную перед ними задачу. Люди верили в скорую победу над фашистскими захватчиками, это было видно и по их лицам, и по их глазам, еще по тому, чего и определить с первого взгляда нельзя. Вера — понятие всеобъемлющее, оно захватывает человека целиком.

Едва Шубин встал и повернулся к Соколовскому, чтобы подойти к нему за последними распоряжениями, если таковые найдутся, как почувствовал, что кто-то решительно взял его за локоть. Обернувшись, увидел перед собой Володю Теткина. А как только увидел, так сейчас же и вспомнил, что обещал ему поговорить с Соколовским по поводу его, Теткина, перевода в партизанский отряд. Обещал, но за всей суетой, связанной со сборами, забыл о своем обещании. Он хотел было сказать мальчику что-то оправдательное, извиниться, но тут к ним подошел и сам полковник.

— Что, Володя, ты тоже наших разведчиков проводить пришел? — спросил он у Теткина.

Паренек вопросительно посмотрел на Шубина. Его глаза блестели, и было в его взгляде такое ожидание и надежда, что Шубин решился:

— Товарищ гвардии полковник, разрешите обратиться.

Соколовский с интересом и удивлением посмотрел сначала на подростка, а потом и на Шубина.

— Давай, обращайся, — разрешил он.

— Вот Володя просится идти с нами. Хочет в партизанском отряде остаться. Говорит, что там от него больше пользы будет, чем оставаться при бригадных лошадях нянькой. — На последних словах Глеб невольно улыбнулся и посмотрел на мальчика.

Полковник тоже посмотрел на Володю. И под его серьезным, можно даже сказать, суровым взглядом подросток сник. Соколовский покачал головой и сказал:

— Что, надоело крутить хвосты кобылам?

Мальчишка молчал, потупив голову, но потом, словно очнувшись от своей нерешительности, смело посмотрел прямо в глаза Соколовскому и заявил:

— Надоело. Хотя дело не в лошадях вовсе. Надоело быть все время за спинами других. Я уже достаточно взрослый, чтобы и в разведку ходить, и вообще… Я и стрелять уже хорошо научился. Кого хотите, спросите. Я немцев бить хочу! Мне за мать, за сестру отомстить надо! — воскликнул он с жаром. — Вон у партизан, дядька Иван говорит, такие, как я, пацаны и девчата на задания в тыл к немцам ходят. И я тоже могу. Чем я хуже?

— Могу или хочу? — прервал его Соколовский. — Это, брат, две разные вещи — хотеть и мочь. Те ребята, что в партизанском отряде, можно сказать, с начала войны в оккупации…

Сказал и вдруг резко замолчал, вспомнив, что и Володя к нему в бригаду тоже из оккупированных, а потом и освобожденных территорий попал. И пережить ему пришлось ничуть не меньше, а может, даже и больше, чем тем ребятам.

— Послушай, — положил полковник свою большую ладонь на угловатое плечо подростка, который стоял, опустив голову и глядя себе под ноги. — Ну что я Миколе скажу, когда он обратно в бригаду вернется? Как объясню, что отпустил тебя в партизанский отряд? Можно сказать, отправил в неизвестность. Он ведь к тебе как к сыну относится, ты это сам знаешь. Как мне ему в глаза смотреть, если ты уйдешь?

— А что, дядька Микола обратно вернется? — с удивлением посмотрел Володя на полковника. — Я думал, что его на все время отправили в отряд…

— Нет, конечно, — усмехнулся Соколовский. — Он выполнил задание и скоро вернется обратно. Вот ему на замену дали человека, — Соколовский оглянулся в сторону неторопливо удалявшегося обоза. — Ефрейтор Сапрыкин его сменит. Видел ведь его?

— Видел, — кивнул парнишка. — Длинный и носатый такой, с раскосыми, как у татарина, глазами. Этот?

— Он самый, — ответил Соколовский. — Так что же — ты остаешься или все равно хочешь уйти?

Володя помолчал. Видно было, что в душе его борются два желания. Одно — остаться и дождаться Миколу Яценюка, к которому он был очень привязан, а второе — стать настоящим бойцом и по-настоящему начать сражаться с фашистами.

— Отпустите меня, товарищ гвардии полковник, — наконец сказал Володя. Второе желание явно пересилило первое. — Я с дядькой Миколой встречусь и сам с ним поговорю. Объясню ему все. Ну, не могу я сидеть сложа руки. Не отпустите — сам убегу…

— Ага, убежит он, — усмехнулся Соколовский. — Плохо у тебя с воинской дисциплиной, боец Теткин. За «убегу» знаешь что полагается? — чуть насмешливо посмотрел на мальчика полковник, но потом взгляд его смягчился, и он произнес: — Почему ты раньше не подошел ко мне и не сказал о своем желании? Теперь уже поздно. Никто тебя ждать, пока ты соберешься, не будет. Так что придется тебе остаться…

— Не надо меня ждать! — воскликнул паренек, перебивая полковника. — Я уже собранный. Вот! — Он поднял стоявший возле его ног сидор. — Мне повар Гуляев и тушенки с собой дал, и хлеба, и нож у меня есть… — Он помолчал и с сожалением добавил: — Вот только автомат мне пришлось вернуть Диденко. У меня своего оружия нет.

— Ты глянь, какой шустрый! — покачал головой Соколовский и посмотрел на молчавшего во время этого разговора Шубина. — А ты что думаешь, капитан?

Глеб нетерпеливо топтался, глядя в ту сторону, в которую ушел его отряд, и сказал:

— Надо идти.

— Идите оба, — махнул рукой в сторону леса Соколовский и, развернувшись, зашагал, не оглядываясь, к штабной землянке.

— Бегом марш, боец Теткин! Не отставать! Отставание будет считаться дезертирством! — приказал Глеб и быстрым шагом направился догонять скрывшийся в лесной чаще отряд.

К реке отряд шел по уже знакомой дороге. Снова пришлось идти вверх по течению, чтобы добраться до брода. Из леса на открытое место не выходили, чтобы не быть замеченными немцами. Немцы и без того в последнее время нервничали в ожидании наступления наших войск и поэтому обстреливали берег не просто с упорной периодичностью, а практически не переставая. Создавалось впечатление, что все обстрелы, будь то пулеметный, минометный или артиллерийский, велись по определенному графику. Замолкала артиллерия, вместо нее начинал бить пулемет, заканчивались в пулеметах ленты — в игру вступали минометы. Кроме того, всегда оставалась опасность нарваться близ берега на мины, которые немцы также периодически устанавливали со своей стороны на берегу вдоль всей линии фронта. Они устанавливали, а наша артиллерия их с такой же периодичностью уничтожала. Артиллеристы действовали по наводке разведчиков, которые постоянно дежурили на этом плацдарме и фиксировали координаты установленных немцами мин. Сначала разведчики и бойцы стрелковой дивизии и бригады Соколовского сами пробовали отгонять огнем из снайперских винтовок и автоматов немецких саперов от берега. Но фашисты выявляли такие засады и били по ним прицельно или из пулеметов, или из гранатометов. Пришлось сменить тактику и уничтожать мины, передавая координаты места их установки. Так получалось даже эффективнее. Но немцы не оставили идею минирования берега, и игра в кошки-мышки продолжалась…

Шубин оставил Володю Теткина в распоряжении Ивана Клименко, а сам пошел вперед. Обогнав обоз и идущих рядом с телегами бойцов партизанского отряда, он догнал своих разведчиков. Энтин и Жуляба хорошо знали дорогу до переправы еще по прошлой операции и шли на пару сотен шагов впереди всего отряда. За ними шагали Михаил Одинцов и Игорь Зеленчук. Следом, тихо переговариваясь, шли Егор Малкин и радист ефрейтор Сапрыкин. Похоже, что эти два уже немолодых бойца сразу же нашли общий язык и общие темы для разговоров. При приближении Шубина оба замолчали и вопросительно посмотрели на командира. Но тот ничего не сказал и прошел мимо. Пока они были на своей территории, тихие, не по делу разговоры никому не могли ни помешать, ни навредить.

— Я так понял, что переправляться будем через брод? — спросил у Глеба Зеленчук.

— Все верно, — ответил Шубин. — Об этой переправе мы только вчера и узнали — партизаны нам на нее указали. До этого мы с ребятами переправлялись вплавь — вон там, неподалеку, — указал он рукой в сторону берега. — Мы сейчас как раз мимо того места проходим. А до брода нам еще километра три с половиной топать. Хоть и далековато, зато спокойнее. Немцы не в курсе, что там есть мелкое место, и предполагают, что опасности им ждать не от кого. Там и переправимся.

Глеб немного помолчал, давая возможность бойцам задать еще вопросы, если таковые у Зеленчука или Одинцова возникнут. Но оба молчали, и он продолжил:

— Правда, переправляться придется долго. Груженые телеги там не пройдут. Для них глубоко, да и наносы на изгибе реки песчаные, колеса вязнуть будут. Придется брички разгружать и все, что в них есть, на себе перетаскивать.

— А моста нигде поблизости нет? — спросил Шубина ефрейтор Сапрыкин.

— Был бы мост — не было бы проблем, — ответил вместо Шубина лейтенант Зеленчук и насмешливо поинтересовался: — Что, не хочется на себе ящики с боезапасом таскать?

— Я работы не боюсь, — с обидой в голосе ответил Сапрыкин. — Я до войны кем только не работал — и в шахте коногоном, и грузчиком, и пожары тушил…

— Извини, не хотел обидеть, — добродушно отозвался Зеленчук.

— И сколько времени это займет? — поинтересовался Одинцов, имея в виду переноску груза через реку.

— Желательно за час управиться, — ответил Шубин. — Но это — крайний срок. Чем быстрее и тише мы переберемся на ту сторону, тем лучше и безопаснее для нас. Не стоит привлекать суетой у берега внимание немцев. Они хотя и не знают, что неподалеку от их позиций есть брод, но берег периодически обходят, контролируют. Поэтому надо будет сначала разведать ту сторону берега, осмотреть там все как следует, а потом уже добро партизанам на переправу давать.

— Широкая в месте перехода река? — поинтересовался Зеленчук.

— Мерить не мерил, но, насколько я помню, не так чтобы очень широкая, — чуть помешкав с ответом, ответил Шубин. — А что?

— Есть у меня одна идея, — произнес лейтенант. — Но пока я ее озвучивать не буду. Придем на место, осмотрюсь, потом скажу. Или не скажу, если, по моему мнению, эта идея не сработает. Не люблю прыгать через голову.

— Ну, добро. Пусть будет так, как говоришь, — кивнул Шубин.

Честно признаться, Глебу понравился этот молодой и сметливый лейтенант. Чувствовал Шубин в нем что-то близкое себе. Не просто симпатию, а что-то более существенное. Зеленчук напоминал Глебу его самого, каким он был еще в самом начале своей службы в разведроте — таким же собранным и энергичным одновременно.

Где-то в той стороне, откуда пришел отряд, время от времени вспыхивали и, падая, шипели звездочки запущенных немцами ракетниц. Они освещали берег и гасли, словно растворялись в темных водах реки. Следом за ними вступал в недолгий разговор с тишиной пулемет. Замолчит пулемет — прочертит со свистом небо стрела летящего на нашу сторону снаряда, запущенного немцами из пехотного скорострельного миномета, и все начинается заново: ракетница, стрекот пулемета, минометные снаряды… как по очерченному кем-то невидимому кругу.

— Тридцать четвертый «Гранатверфер» жару дает, — прислушиваясь к звукам летящих снарядов, определил Зеленчук.

— Угу, — согласился с ним идущий рядом Одинцов и добавил: — Скорее всего, дымовые пятисотграммовые используют. Экономят, гады, осколочные снаряды. Для нашего наступления приберегают.

Разговор не клеился. Может, смысла в разговорах по пустякам никто не видел, а может, просто настроения говорить ни у кого не было. Шубин обдумывал, как бы незаметнее переправиться отряду через реку, чтобы не привлекать внимания немцев. Да и у остальных идущих рядом с ним разведчиков наверняка были какие-то думы и чаяния, заставлявшие их шагать молча.

Когда наконец вышли к месту, где нужно было спускаться к реке, Шубин остановился и дал команду остановиться всему обозу. К нему подошли Энтин с Жулябой.

— Слышь, старший лейтенант, — повернулся к Одинцову Глеб. — Идите с ребятами на ту сторону. Обследуете берег и подлесок. Отправите Жулябу ко мне, если все будет спокойно, и можно будет переправляться, а сами оставайтесь на том берегу, чтобы при необходимости прикрыть переправу.

Одинцов кивнул и направился следом за Энтиным к реке. Жуляба, отстав на несколько шагов, последовал за ними. Шубин прислушался, но, кроме шелеста листьев над головой и привычных для леса ночных шорохов, ничего не услышал. Замолчали даже далекие раскаты минометного обстрела и трескотня немецких пулеметов. Минут десять было тихо. Но неожиданно где-то в той стороне, откуда шел отряд, опять приглушенно застрочили автоматы, коротко забухали взрывы гранат, а затем далеким кузнечиком вновь затрещала пулеметная очередь. Все, включая Глеба, с беспокойством повернули головы и молча стали прислушиваться к далекой, но от этого не менее тревожной музыке боя.

— Что это, как думаешь, капитан? — подошел к разведчикам Клименко.

Глеб промолчал, не зная, что ответить, но потом предположил:

— Может, наши решили разведку боем произвести?

— Нет, это отряд лейтенанта Смирнова немцев отвлекает, — уверенно сказал лейтенант Зеленчук. — Я с ним разговаривал перед уходом из части. Он сказал, что Ларионов отправляет его группу на левый фланг, к реке, чтобы отвлечь немцев, пока мы на их правом фланге будем реку вброд переходить и в партизанский отряд пробираться.

— Что-то уж очень громко немцы на них отвлеклись, — с беспокойством высказался радист Сапрыкин.

— А что о второй группе известно? — поинтересовался Шубин у Зеленчука. — Говорили, что для отвлечения немцев два отряда будет задействовано.

— Про второй отряд я ничего не знаю, — признался Зеленчук. — Да и Смирнов тоже. Я интересовался у него, говорит, что это секрет, только полковник Ларионов знает, из какого еще полка отряд разведчиков будет отправлен в тыл.

Пока так гадали и рассуждали, далекий бой утих, и над рекой снова воцарилась тишина.

— Ты хотел рассказать о своей идее, — напомнил Глеб Зеленчуку. — Говори, что такого гениального надумал. Самый раз поделиться мыслями, а то скоро уже переправляться будем.

— Да и не гениальное это вовсе, — смутился лейтенант. — Просто мысли кое-какие… Обычные мысли, как удобнее и быстрее перетащить груз на тот берег.

— Ладно, не оправдывайся. Говори, я внимательно слушаю, — подбодрил молодого разведчика Шубин.

— Просто я хотел предложить встать цепочкой по мелководью и передавать ящики с телеги друг другу, а не бегать туда и обратно по воде, — сказал Зеленчук и по реакции Шубина понял, что идея его не такая уж и новая и раньше приходила в голову не только ему.

Но Глеб хотя и улыбнулся, оценив «гениальность» и простоту плана лейтенанта, но насмешничать не стал. Не в его, Шубина, правилах смеяться над молодыми и не очень опытными разведчиками. А ведь, несмотря на заслуженный им орден, Зеленчук именно таким разведчиком и был — совсем еще зеленым и малоопытным. Ему-то всего двадцать один, и сколько он мог навоевать? От силы годик с небольшим. А какой можно получить в разведке опыт за год нашего наступления на всех фронтах? Совсем даже небольшой опыт. Вот такая получалась арифметика. К тому же не был этот парень в таких больших передрягах и ситуациях, в которых в свое время побывал Глеб, когда наша армия еще только отступала под напором немецких захватчиков. Когда не было у командования даже мыслей о скором нашем наступлении, а были только надежды, связанные со скорым переломом в так внезапно начавшейся войне. Когда окружались врагом целые полки, дивизии и армии. Когда солдатам, а наравне с ними и генералам приходилось с большим трудом выходить из этих окружений. Когда им, разведчикам, необходимо было выискивать чуть ли не мышиные лазейки в мощной стене немецкой армии и выдумывать самые немыслимые способы, чтобы помочь остаткам этих армий, дивизий и полков прорваться из окружения и не свариться всем заживо в погибельном огневом котле. Или что еще хуже — не попасть в плен. Тогда вся тяжесть ответственности вывода попавших в окружение легла на плечи разведчиков. И хотя Шубин знал, что многие могут с ним не согласиться, но он считал, вернее, знал по собственному опыту, что отступать на войне всегда тяжелее, чем наступать. Не только в моральном смысле, но и в физическом. Тяжело оставлять врагу свою землю на растерзание, но еще тяжелее выжить в аду окружения.

Все эти невеселые мысли единым мигом промелькнули в голове Глеба, и он серьезным тоном произнес:

— Неплохо соображаешь, лейтенант. Мне и самому такие же мысли в голову приходили. Вот только боюсь, что нам людей не хватит на всю ширину реки.

— Так ведь можно двух или трех человек на тот берег послать. Пускай они по очереди принимают ящики у последнего в цепочке и складируют, — предложил Клименко, который с интересом слушал разговор Шубина с молодым лейтенантом. — Кстати, Лесю можно послать покараулить, пусть кого-нибудь из твоих ребят сменит. Она любому из вашей разведки фору даст. Слух у нее чуткий, как у ночной птицы.

— Так и сделаем, — согласился Шубин. — Надо только дождаться возвращения Жулябы.

Прошло еще полчаса, и наконец Глеб, который всматривался в темноту берега, заметил возвращавшегося из разведки Жулябу. Тот шел спокойно, неторопливо, и это говорило о том, что вокруг никаких немецких засад или патрулей не наблюдается.

Шубин повернулся к Клименко:

— Давай, Иван, пускай людей к берегу. По одному только, а не всем скопом. Леся и еще двое пускай идут первыми на тот берег. Она скажет Одинцову, что я приказал ее вместо Энтина поставить в охрану. Энтин и твои ребята будут забирать ящики и относить их в подлесок. Нечего громоздить их на открытом месте. Понятно?

— Ясное дело, — ответил Клименко.

— Подашь мне знак, как только все твои люди будут расставлены по местам. Я дам команду вывести первую телегу на берег. Взрывчатку и мины будем разгружать в последнюю очередь под руководством лейтенанта Реброва. Лошади пойдут через реку только после того, как груз со всех трех телег окажется на том берегу, — продолжал объяснять правила переправы Шубин. — О том, что всю работу следует выполнять быстро и тихо, думаю, говорить не надо.

— То ж ясно как день, — отозвался Клименко и пошел выполнять приказ.

Вскоре на берег из леса стали выходить безмолвные тени. Три из них первыми пошли за Жулябой, который уверенно повел их к месту, где начинался брод. Небо после недавних ливней прояснилось, и облака не закрывали уже ставшую полной луну. Вода серебрилась, и течение на мелководье было отличным проводником для переходивших реку людей.

Как только все русло заполнилось людьми, на берег вывели первую бричку. Лошадь, почуяв воду, звучно фыркнула и потянулась к ней мордой, но пить ей не позволили, развернув в сторону леса. Общими усилиями притащили и телегу чуть ли не к самой кромке воды и стали быстро освобождать от ящиков. Работа шла так ловко, что минут через пятнадцать начали разгружать уже вторую бричку. С ней управились тоже довольно быстро. А вот с третьим грузом — минами и взрывчаткой — пришлось повозиться. Лейтенант Ребров, который сам правил лошадью и нес ответственность за этот весьма ценный для выполнения предстоящего задания груз, лично вынимал из телеги ящики и передавал их дальше по цепочке.

— Передайте, чтобы эти ящики ставили отдельно от всех остальных, — попросил он. — Негоже, если хоть один из них попадет в другую телегу. И смотрите, чтобы ни один ящик не намок, — приговаривал он, осторожно, словно мать дитя, передавая очередной ящик в руки партизана Якова Дуцько. Тот первый принимал груз на этом берегу и передавал далее.

Как ни торопил всех Глеб, как ни старались партизаны и разведчики, но в один час они все-таки не уложились.

— Ничего, товарищ капитан, — успокаивал его Клименко, — это мы только разгружались долго. А загрузим мигом.

— Нам до дороги надо дойти до рассвета, — сказал Шубин. — А дальше пойдете одни. Я думаю со своими ребятами попробовать до первой линии обороны немцев добраться…

Еще когда планировали операцию в штабе армии, было решено, что партизаны будут добираться до расположения отряда той дорогой, которой Шубин и Котин уходили на поиски летчика. Хотя она была несколько длиннее, зато подальше от Радивилова, где, по данным дивизионной разведки, наблюдалось большое скопление войсковых соединений или эсэсовской пехоты. Что-то на переднем крае у немцев явно происходило. Что-то, что предстояло еще узнать. Для того и был послан отряд разведчиков, чтобы поймать «языка» — какого-нибудь сведущего в этих передвижениях войск генерала — и доставить его в штаб армии для допроса.

Шубин рассчитывал, что такого генерала можно будет найти на первой линии обороны, о чем и высказался тогда Ларионову.

— Почему ты так думаешь? — поинтересовался полковник.

— Должен же будет кто-то из штаба их армии проследить, как выполняется приказ командования. В пакете явно был какой-то важный приказ, раз после его получения немцы на первой линии обороны зашевелились. Я считаю, что они не просто так усилили обстрелы реки. Это явно какой-то хитрый маневр, который должен отвлечь нас от того, что у них сейчас происходит на переднем крае.

— Чтобы проследить за выполнением приказа, совсем необязательно присылать генерала из штаба. Для этого сгодится и какой-нибудь чин поменьше, — заметил Ларионов, но потом все-таки согласился с мнением Шубина. — Хотя, конечно, все может быть. Мы ведь не знаем, что это был за приказ и к чему готовятся немцы. Времени у нас для выяснения подробностей нет, поэтому придется тебе, капитан, на месте определяться, как действовать в поисках генерала.

Так тогда и решили — Шубин самостоятельно определяет, как ему и его группе поступать соответственно обстоятельствам и обстановке на месте. Если разведчикам повезет и они уже на первом этапе узнают, что подходящую кандидатуру на роль «языка» из высшего офицерского командования можно найти на первой линии обороны, то дальше партизаны, ефрейтор Сапрыкин и лейтенант Ребров пойдут одни и выполнять остальные задания будут уже без помощи разведчиков. Шубин добудет «языка» и возвратится в расположение штаба армии. Но если генерала или на крайний случай какого-нибудь другого подходящего чина из штабистов СА не обнаружится близко к линии фронта, то Шубин со своим отрядом догонит партизан и будет руководить всей операцией. Главное — уложиться во время и вернуться обратно через четыре дня.

Но до дороги надо было еще идти и идти. И было бы проще, если бы она все время так и шла через лесистую местность. Все-таки идти под прикрытием деревьев проще, чем пересекать открытую местность, где и одного человека легко заметить, не говоря уже о целом отряде, да еще и с тремя гружеными телегами. Оставалось надеяться, что немцы, занятые выполнением некоего приказа, не станут далеко отходить от своих основных позиций. Шубин и его командиры рассчитывали, что и немецкой разведке также будет сейчас не до заброшенных хуторов, через которые отряду Глеба и партизанам предстояло пройти.

Часа через полтора после того, как загрузка телег закончилась, вышли к полям и огородам, расположенным на окраине хутора. Это был первый из трех хуторов, которые предстояло миновать обозу. Несколько дней назад Шубин уже проходил этой дорогой и знал, что на хуторе никто не живет, он давно уже покинут его обитателями, но из осторожности все-таки послал вперед Энтина и лейтенанта Зеленчука, чтобы те разведали обстановку.

На хуторе и вправду никого не было, и небольшой отряд без всяких задержек проследовал мимо хутора, забирая чуть вправо, в лесок. Тропинок, а тем более дорог в лесу не было. Если они когда-то и были там, то давно заросли высокой травой и папоротниками, а кое-где и молодым кустарником. Приходилось пробираться по нехоженому пути и протаптывать новую тропу. Это, конечно же, был не самый лучший вариант, ведь враг мог обнаружить, что в этом месте кто-то недавно проходил, и пуститься следом, но другого выбора у отряда не было. Идти напрямую через хутор было бы еще хуже. Огороды и поле могли быть заминированы немцами в целях борьбы с партизанами. А может, и для защиты от бандеровцев. В этих краях все воевали друг против друга.

В отряде был, конечно же, лейтенант Ребров, который мог не только минировать, но и разминировать при случае установленные немцами минные ловушки. Но скрытую мину надо было сначала обнаружить, и это немалая проблема. Трава к июлю выросла дай боже как, а косить ее было некому — война. И хотя специальное оборудование у разведчиков, а вернее, у лейтенанта имелось, но на поиски и разминирование ушло бы много времени. Да и передвигаться отряду пришлось бы куда как медленнее, чем они шли сейчас. Минер со щупом идет очень медленно — это всем известный факт.

Фрицы и в подлеске могли также запросто наставить растяжек. И обойти их было бы проще, будь с Шубиным только его разведчики. Но когда позади тебя идут три телеги, нагруженные патронами, гранатами и взрывчаткой, приходилось опасаться, что, не заметив растяжки, кто-то из людей, а еще хуже — телег — зацепится за невидимую проволоку, и тогда весь обоз взлетит на воздух — вместе с лошадьми и людьми. Поэтому следом за Энтиным и Зеленчуком, которые намного опередили отряд, шли сам Шубин, Егор Малкин и Жуляба. Они внимательно смотрели себе под ноги и вокруг, чтобы вовремя увидеть растяжку или мину, притаившуюся в высокой траве. За ними, так же втроем, шли Одинцов, Клименко, Герась Швайко и тоже высматривали скрытые в траве или среди ветвей кустарника смертельно опасные ловушки. Остальные двигались следом — сначала пешие партизаны, затем — запряженные в телеги лошади. Замыкал обоз самый опасный груз с минами и взрывчаткой.

Все это время Глеб пребывал в напряжении. Оно немного спало на какое-то время, когда отряд уже на рассвете подходил ко второму на их пути хутору. Сразу за ним проходила та самая дорога, где Шубину и его разведчикам предстояло отделиться от основного отряда и уйти в сторону немецких передовых позиций.

Зеленчук и Энтин, которые шли впереди, остановились, дожидаясь остальных. Когда к ним подошел Шубин, они тихо переговаривались, стоя возле братской могилы. По всей видимости, Энтин рассказывал Зеленчуку, как они несколько дней назад обнаружили на этом хуторе тела убитых бандеровцами товарищей — небольшой отряд разведчиков во главе с их командиром Костей Майданниковым. Молодой лейтенант, нахмурившись, смотрел на дощечку с написанными на ней угольком именами погибших. Когда подошел Глеб, он вздохнул и, глянув на Шубина, сказал, словно напророчил:

— Еще долго после войны этих гадов-националистов будут по лесам Украины и Белоруссии гонять.

— А ты почем знаешь? — поинтересовался Одинцов. — Может, они с немцами драпанут. А тех, кто останется, наши смершевцы выловят в два счета.

— Может, и так, — согласно кивнул Зеленчук. — Но я думаю, что, если их волчью сущность наши опытные разведчики не сразу распознали и к ним в ловушку попали, значит, эти бандиты хорошо умеют маскироваться. А того, кто умеет маскироваться, попробуй еще поймать…

— Умеют они маскироваться, это так, — подтвердил его слова Шубин. — Видели мы их схроны в лесу. Живут и вправду как волки — в норах. Не сразу эти норы и увидишь, они отлично замаскированы. Пройдешь вроде как по траве, а на самом деле поверх их лесного жилища. И как только пройдешь чуть дальше, они потом тихо выползают из-под земли и тебе в спину нож втыкают или стреляют из карабина. Понять ничего не успеешь, а ты уже убит. Подлый они народ, эти бандеровцы. Так что ты прав, лейтенант. Долго их потом надо будет из лесов выкуривать. Много они еще бед простым людям принесут.

Все замолчали. К могиле подошли и партизаны. Леся нарвала простеньких лесных цветочков и положила букетик на холмик. Она стояла рядом с могилой, серьезная, даже, можно сказать, строгая. Непослушная темная прядь густых волос выбилась из-под косынки и тенью легла на бледную щеку. Шубин, который все время гнал от себя мысли о Лесе и старался даже не смотреть в ее сторону, невольно залюбовался ею. Словно почувствовав его взгляд, она повернулась к Глебу, посмотрела ему в глаза, но ничего не сказала и отвернулась, опустив голову. К Лесе подошел Герась и, накинув ей на плечи свой пиджак, слегка приобнял ее. Шубин с трудом заставил себя отвести от девушки взгляд и молча отошел в сторону.

— Товарищ капитан, может, пойти посмотреть, что на хуторе делается? — подошел к нему Энтин.

— Пойдем вдвоем, — решил Шубин и, подозвав к себе Одинцова, сказал: — Мы сходим на хутор. Оставайтесь здесь до нашего возвращения. Но выстави посты. До дороги от этого места всего метров восемьсот. Немцы эту дорогу пуще глаза стерегут. Поэтому смотрите в оба.

Внимательно осмотрев в бинокль прилегающую к хутору территорию, он обратился к Энтину:

— Пойдем в обход, подлеском, не спускаясь к огородам. Не нравится мне эта тишина. Было бы проще, знай мы, что немцы заняли хутор и используют его как пункт наблюдения за дорогой. А так… Очень уж эта тишина похожа на ловушку. К тому же не вижу я тел тех немцев, которых мы тут в прошлый раз на обратном пути настреляли. Прибрали их, видать, чтобы они своим видом не смущали живых. А значит, если даже нет на хуторе постоянной засады, то все равно в него частенько наведываются. Можем нарваться на неприятности.

Окружным путем, крадучись и прячась за кустами и деревьями, Шубин и Энтин пробирались к самому дому. По дороге несколько раз останавливались, и Шубин осматривал хутор в бинокль. Один раз прямо над их головами вспорхнула и с громким криком пронеслась какая-то лесная птица. Разведчики замерли, но вокруг снова стало по-прежнему тихо. Утренний туман стелился под самыми ногами. Небо быстро светлело. Уже совсем скоро солнце поднимется так высоко, что подойти вплотную к хате и не быть незамеченным будет совсем не просто. Впрочем, Шубин и не стремился к дому. Ему было важнее осмотреть местность вокруг хутора, пристройки, которые стояли во дворе, и удостовериться, что поблизости нет немцев или венгерских вояк, которые воевали сейчас на этом направлении вместе с германцами.

Шубин и Энтин уже практически вышли, вернее, подползли к кустарнику, который вплотную прилегал к стенам дома, как какой-то шорох насторожил обоих разведчиков. Они еще больше приникли к земле и какое-то мгновение прислушивались. Шубин сразу понял, что слышит тихие шаги по тропинке, проходившей немного в стороне от кустарника, где они лежали с Энтиным. Он осторожно повернул голову на шум. Мимо них, буквально метрах в трех, прошел заспанный немец. Или, может быть, венгр — кто их разберет? Форма и у тех, и у других почти одинаковая. Солдат явно направлялся к сортиру, который виднелся неподалеку. Глеб посмотрел на Энтина, и тот чуть заметно кивнул, поняв его взгляд. Когда немец скрылся в деревянной постройке, он быстро переполз на другое место, выбрав удобную для нападения позицию.

Ждать им пришлось минут пять. Наконец немец вышел и, застегивая на ходу ремень, пошел обратно к дому. Он успел пройти лишь несколько шагов от того места, где сидел Энтин, как прямо перед ним выросла фигура русского разведчика, который наставил на него автомат. Не ожидавший такого поворота своей судьбы в столь раннее время, немец опешил и встал как вкопанный. Оружия при нем не было. Да и ни к чему немцу, который направился в сортир, оружие, оно ему там только мешало бы. Теперь же он явно сожалел о своей беспечности, и это сожаление Шубин легко смог прочитать на его лице. Все дальнейшее произошло буквально за пару секунд. Немец успел только открыть рот — то ли от удивления, то ли хотел предупредить своих, — как рот уже был зажат широкой ладонью Энтина.

Оттащив немца подальше в лесок, разведчики уложили его на траву и приставили к груди автомат.

— Даже не думай крикнуть, — сказал Шубин по-немецки. — Кивни, если понял.

Немец кивнул и что-то тихо пролепетал.

— Что он сказал? — спросил Энтин.

— Не хочет, чтобы его убивали, — усмехнулся Глеб и спросил у немца: — Много вас на хуторе?

— Нет. Четверо, — коротко ответил тот, покосившись на автомат.

— Где остальные? В доме?

— Нет. Я и Хельмут спали. Еще двое охраняют дорогу. Они сменили нас два часа назад, — торопливо добавил немец.

Энтин вопросительно смотрел на Глеба, и тот перевел ему слова немца.

— Что-то маловато четверых для охраны дороги, — заметил разведчик. — Врет, наверное.

— Может, и врет, — согласился Шубин. — Будем проверять. — Он снова повернулся к немцу, вынул у него из нагрудного кармана воинскую книжку, прочел, что там написано, и спросил: — Кроме вашего поста еще есть поблизости охрана? Много солдат охраняет дорогу?

— Патрули выставлены через каждые пятьсот метров, — ответил немецкий солдат и вдруг быстро заговорил: — Если вы меня не убьете, я проведу вас через свой участок, и никто даже не заметит. Обещаю, что никому не скажу, что вы тут прошли.

— Ага, так я тебе и поверил… — по-русски выругался Шубин, а немцу сказал, переходя на его язык: — Мы и без тебя, если надо, пройдем. Сейчас пойдешь с нами к дому и позовешь своего напарника — пусть выйдет на улицу. Понял? Мотоцикл у вас есть?

— Нет мотоцикла. Нас привезли на машине. Приказали охранять дорогу и уехали. Мы даже не знаем, надолго ли нас тут оставили.

— Рация у вас имеется? Связь между постами есть? — спросил Шубин, поднимая немца и ставя его на ноги. При этом Энтин не отводил дуло автомата от пленного.

— Да-да, есть рация, — энергично закивал головой немец. — В доме рация. Хельмут у нас связист.

— Хельмут так Хельмут, — кивнул Шубин и добавил: — Пойдем к твоему Хельмуту.

Вместе с плененным немцем разведчики подошли к хате с той стороны, где не было окон, чтобы второй фашист не смог их увидеть раньше времени, если невзначай посмотрит в одно из окон.

— Зови своего друга! Живо! — приказал Шубин, когда они встали возле двери, а Энтин, пригнувшись, спрятался под окошком, которое было рядом с дверью.

Немец позвал, даже постучал в окно, но никто в доме ему не ответил. Немец растерянно посмотрел на Шубина, и тот, приготовив автомат для стрельбы, подтолкнул фрица еще ближе к двери и скомандовал:

— Иди первый!

Немец шагнул в хату и встал в проходе, потом сделал еще два нерешительных шага… Выглянув из-за его спины, Глеб увидел сидевшего за столом спиной к дверям невысокого, полного немчика с лычками ефрейтора и в наушниках, который настраивал рацию. Когда они вошли, он даже не повернулся — по-видимому, не слышал, что его сослуживец вернулся в дом. Передав первого немца под охрану Энтина, вошедшего следом за ними в комнату, Шубин тихо скользнул ко второму фрицу и сдернул с него наушники, не забыв при этом приставить к его голове автомат.

— Эй, Йохан! Что за дурацкие шутки! — воскликнул толстяк и, встав со стула, повернулся к Шубину.

Выражение возмущения на его лице быстро сменилось сначала удивлением, а затем и страхом.

— Привет, Хельмут, — сказал ему Шубин и чуть толкнул его в грудь дулом автомата.

Немец сел и молча уставился на автомат.

Глеб взял наушники и приложил к уху. Послушал, а затем спросил у радиста:

— На связь выходите по определенному времени?

Немец шумно сглотнул и согласно кивнул.

— Онемел? Во сколько должны выйти на связь и с кем? — нетерпеливо дернул автоматом Глеб, поторапливая Хельмута с ответом.

Тот снова сглотнул и сказал, покосившись на своего товарища, стоявшего у дверей под прицелом автомата Энтина.

— Через пять минут. Со штабом батальона. Буду докладывать об обстановке на дороге и принимать… принимать новый приказ, если таковой будет дан, — пролепетал толстяк испуганным и неожиданно писклявым голосом.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Шубин и протянул немцу наушники. — Садись и начинай работать. Как обычно, будто ничего не случилось. То есть без всяких фокусов. Ты понял? Иначе… — Он многозначительно повел дулом автомата.

— Да-да, я понял! — Толстячок схватил наушники и торопливо стал их надевать.

— Не очень бы я ему доверял, — проворчал Энтин.

— Ничего лишнего он не передаст. Правда, Хельмут? — спросил Шубин немца и добавил: — Ты ведь не хочешь, чтобы тебя убили?

— Нет, — энергично замотал головой толстячок.

— Тогда действуй согласно вашей инструкции — выходи на связь с начальством, как обычно. А я послушаю, что ты будешь передавать по своей «Берте». Но смотри у меня! Ох смотри!..

Наступила тишина, потом пискнула включенная рация, и немец сначала нерешительно, а затем все увереннее начал трансляцию. Сказав свой отзыв и отчитавшись, как и положено, об обстановке на участке, немец перешел на прием и стал слушать, что ему говорили, при этом быстро записывая шифровку на лист бумаги. Закончив связь, снял наушники и с опаской посмотрел на Шубина.

— Ну, что там у вас новенького? — поинтересовался Глеб, указывая пальцем на исписанный шифром клочок.

— Нам приказано усилить охрану дороги, — пролепетал Хельмут и замолчал.

— Дальше… — поторопил его Шубин.

— Через час по ней должен проехать автомобиль с офицером, — облизнув пересохшие губы, продолжил немец. — Мне приказано передать… передать это сообщение дальше… всем остальным. Чтобы были готовы…

— Передать по рации? — уточнил Глеб.

— Нет, — покрутил головой толстяк. — Рация только у нас. Я должен послать… послать кого-нибудь на следующий пост, чтобы он передал сообщение устно.

— А те, в свою очередь, таким же способом передают его дальше. Я правильно понимаю?

— Да-да, так, — покивал немец и вновь покосился на автомат.

— Что ж, все понятно.

Шубин, передав Энтину слова немецкого радиста, сказал:

— Надо воспользоваться ситуацией и попробовать проскочить через дорогу.

— Есть идеи, товарищ капитан? — спросил разведчик.

— Есть. Но мне нужно кое-что уточнить. — Глеб повернулся к радисту и, переходя на немецкий, поинтересовался у него: — Что за офицер должен проехать по дороге?

— Я не знаю, — ответил тот и, увидев, что Шубин нахмурился и с подозрением смотрит на него, испуганно повторил: — Я, правда, не знаю. Мне не сообщили. Сказали только удвоить посты и бдительность на дороге.

Шубин на минуту задумался, глядя прямо в кукольно-круглые глазки толстячка ефрейтора, затем сказал:

— Хорошо. Если ты не обманываешь меня и будешь дальше таким же послушным, то мы с тобой поладим и, возможно, даже оставим в живых и тебя, и твоего дружка Йохана.

Толстячок угодливо закивал, показывая, что он все прекрасно понял.

Глеб повернулся к Энтину и, объяснив ему ситуацию, рассказал о своем плане.

— Давай-ка для начала свяжем этих двух молодцов и приведем сюда остальных наших. Если эти двое молодчиков увидят, что нас не двое, а немного больше, то и дальше не выкинут ничего неожиданного для нас. Не рискнут, — добавил он.

Пленных немцев связали и оставили в доме. Сами же вышли, и Шубин, оставшись наблюдать за местностью, отправил Энтина к Одинцову и Клименко, чтобы он провел обоз к хутору тем же путем, которым они сами к нему вышли.

— Времени у нас не так уж и много, — сказал Глеб, когда Одинцов, Зеленчук и Клименко, оставив остальных неподалеку в леске, подошли к нему для совещания. — Примерно через полчаса по дороге проедет автомобиль с офицером. Что за офицер и какого он звания, я так и не смог узнать. Радист твердит, что и сам не в курсе. Может, и не врет… Но в любом случае у нас есть шанс. Даже целых два шанса. Один — проскочить незаметно через дорогу. Второй — захватить этого неизвестного нам офицера… Чем черт не шутит, вдруг нам повезет, и это будет генерал? В крайнем случае попробуем узнать у этого офицера всю необходимую информацию и решим, как нам действовать дальше.

— Предлагаешь устроить засаду? — уточнил Клименко.

— А заодно немного освободить дорогу от лишних немцев, которые могут помешать нам перейти на ту сторону леса, — ответил Шубин.

Быстро договорились, как будут действовать, и Клименко с Зеленчуком ушли. Развязав толстенького ефрейтора, Шубин приказал ему идти к дороге и приказать солдатам, лежавшим в «секрете», пойти к следующему посту и передать приказ начальства, что наблюдение с дороги временно снимается и всем, кто задействован в ее охране, следует направиться пешком в Радивилов. Причем немедленно, не теряя времени.

— Если будут вопросы по поводу тебя и рядового Йохана Бергена, скажешь, что вам приказано пока остаться с рацией на хуторе. Понял? — спросил Шубин ефрейтора. Тот кивнул. — И помни, что я все время буду держать тебя на прицеле. А мой товарищ живо управится с остальными двумя, если ты вдруг вздумаешь сказать что-то не так или предупредить их. — Он многозначительно показал кивком головы в сторону Одинцова.

Они вывели толстяка из хаты и подтолкнули в сторону дороги. Тот, медленно и с опаской оглядываясь по сторонам, побрел к тропинке, ведущей к тракту. На секунду он застыл, увидев, как из леса выходит отряд партизан, но Шубин поторопил его, приказав пошустрее шевелить ногами.

Вскоре немчик спустился с горки, и Одинцов с Глебом направились следом за ним, но так, чтобы их не заметили немцы, ведущие наблюдение за дорогой. Впрочем, когда Шубин увидел сидевших и игравших в карты фрицев, он окончательно успокоился. Немецкие солдаты явно не страдали повышенной бдительностью и к своим обязанностям относились, мягко говоря, фривольно.

Увидев спускавшегося к ним ефрейтора, охранники даже не встали перед ним, как положено перед старшим по званию. Сразу было видно, что они не очень-то уважали этого толстого Хельмута. Помня, что за ним наблюдают русские разведчики, ефрейтор прикрикнул на своих подчиненных, и те нехотя, прервав игру, встали. Передав им приказ, якобы полученный по рации, толстяк стал торопить их с выполнением и даже пару раз пнул одного из солдат под зад, чтобы тот собирал разбросанные на траве карты побыстрее.

Солдаты, конечно же, забросали ефрейтора разными вопросами, но тот ответил им так, как ему велел отвечать Шубин, и все торопил, чтобы солдаты не мешкали и шли передавать приказ начальства другим постам.

— Все должны быть в Радивилове через час! — кричал толстяк. — Так что шевелите ногами, если не хотите неприятностей! Через час мне по рации должны доложить, что все вернулись в расположение роты. Вы поняли?

Выйдя на дорогу, солдаты, недовольно переговариваясь и ругая ефрейтора разными обидными словами, прибавили шаг. Немного постояв, толстый Хельмут нехотя повернулся и пошел вверх по тропинке.

— Молодец, Хельмут, — похвалил его Шубин, выходя из-за дерева. — Из тебя мог бы получиться хороший обер-ефрейтор, если бы вы не проигрывали войну. Но Гитлер капут? — спросил он и насмешливо посмотрел на ефрейтора.

— Капут, Гитлер капут, — торопливо согласился тот.

— Отведи его в дом, свяжи и заткни рот. Обоим. И в погребе закрой. Пускай сидят там и надеются, что их найдут. Рацию выведи из строя, — приказал Шубин Жулябе, который появился на тропинке, неожиданно вынырнув из-за куста колючей ежевики.

Его внезапное появление напугало Хельмута, и он остановился, испуганно глядя на внушительную фигуру разведчика.

— Не бойся, не кусаюсь, — добродушно усмехнулся Жуляба.

Немец, как ни странно, успокоился и смиренно побрел впереди, заложив обе руки за спину.

Времени на подготовку засады, как и предупреждал Шубин, оказалось совсем немного. Едва партизаны и разведчики заняли позиции с двух сторон от дороги, как вдалеке послышался гул моторов. Сначала показались два мотоцикла, в которых сидело кроме водителей еще по одному автоматчику. Мотоциклы остановились и, не заглушая моторов, стали кого-то ждать. Как только на повороте показался открытый автомобиль, они двинулись дальше. Но уехали недалеко, потому что по ним открыли огонь залегшие неподалеку бойцы Клименко.

Машина тем временем поравнялась с местом, где ее ждали разведчики Шубина. Шофер не успел отреагировать на внезапные выстрелы и остановиться. По колесам машины ударила автоматная очередь, и автомобиль повело — сначала вправо, а потом влево, так что он едва не перевернулся. Шофер и автоматчик, сидевший на переднем сиденье, выскочили из машины и были сразу же убиты.

Офицер же не стал выпрыгивать, а просто нагнулся, пытаясь спрятаться. Глебу показалось, будто что-то блеснуло в лучах солнца, когда офицер наклонялся. Да и сам офицер показался ему очень уж знакомым — хотя времени на размышления и догадки у Шубина сейчас не было.

Он, Одинцов и Энтин выскочили на открытое пространство перед дорогой и, пригибаясь, хотели бежать к автомобилю, чтобы обойти его сзади, но тут по ним начали стрелять подъехавшие на двух мотоциклах автоматчики, которые, как оказалось, следовали на некотором расстоянии от автомобиля. Пришлось быстро залечь и откатиться в высокую траву. Шубин и Одинцов открыли огонь по мотоциклам, не давая им развернуться или подъехать ближе к автомобилю. Энтин попытался под прикрытием их огня выскочить на дорогу, но офицер, залегший в машине, уже добрался до своего пистолета и тоже начал стрелять. Он едва не попал в Энтина, и тому пришлось уйти обратно, под защиту высокой травы и кустарников.

И тут на дорогу с обеих сторон выбежали партизаны, которые, расправившись с передовыми автоматчиками, теперь спешили на помощь разведчикам. Кто-то из партизан, чтобы не попасть под обстрел офицера из автомобиля, кинул на дорогу гранату. Та взорвалась перед самой машиной.

— Какого лешего! — воскликнул Шубин, выскакивая на дорогу и бросаясь к автомобилю, совсем забыв, что оттуда только что стрелял офицер. — Сказано ведь было — по машине не стрелять!

Следом за Шубиным на дорогу выбежали и Одинцов с Энтиным. Втроем они подбежали к машине. Дверца с одной стороны была приоткрыта, и из нее наполовину вывалилось тело длинного и худого офицера со знаками отличия унтер-штурмфюрера СС, что соответствовало званию лейтенанта в войсках вермахта. Перевернув обмякшее тело и вытащив офицера на дорогу, Шубин убедился, что этот эсэсовец действительно ему знаком. Это был тот самый офицерик в очочках, которого он видел на этой же самой дороге пару дней назад, когда возвращался с предыдущего задания. Тогда-то он и увидел в его руках тот самый загадочный пакет, который этот лейтенантик вынул из другого автомобиля, расстрелянного накануне бандеровцами, и который так заинтересовал командующего 3-й гвардейской армией.

— Знакомая личность, — сказал стоящий рядом с Шубиным Энтин. — Это не тот ли офицер, который прибирал на дороге трупы бандеровцев после нападения на штабную машину и ее сопровождение?

— Тот самый, — подтвердил Глеб и вдруг увидел, как забегали под бледными веками белки глаз и скривились тонкие губы офицера. Он снял с лица лейтенанта круглые очки с треснувшим на них стеклом и сказал:

— Э, да он еще живой! Давайте-ка мы его в лесок отнесем. Может, получится с ним поговорить и узнать что-нибудь для нас интересное и важное. Жуляба, осмотри машину. Может, этот парень успел спрятать в ней что-то такое, что он вез в штаб, который у них в Радивилове.

Немца положили на плащ-палатку Энтина и отнесли в тень на другую сторону дороги. Туда же партизаны торопливо переводили и лошадей с телегами, спеша быстрее убраться с открытого пространства под прикрытие леса.

— Не ждите нас, уходите дальше, — приказал Шубин Клименко. — Я не уверен, что всю эту катавасию, которую мы устроили, не услышали немцы, так что не стоит задерживаться. Чем дальше вы успеете уйти от дороги, тем меньше шансов, что немцы снарядят за нами погоню и сунутся в глубь леса.

— А вы как же? — с беспокойством оглядываясь на дорогу, спросил Клименко.

— Если ничего толкового не узнаем от этого унтер-штурмфюрера, то догоним вас. Ну, или не догоним. Как масть ляжет, — ответил Шубин.

Клименко махнул рукой, давая добро на отправку, и телеги быстро покатили между деревьями. Следом за ними торопливо зашагали партизаны. Шубин глазами отыскал белый платочек Леси и, вздохнув, посмотрел на лежавшего у его ног эсэсовца — жив ли? Кажется, немец еще был жив, хотя дышал уже еле-еле, с перерывами и придыханием.

В этот момент к Глебу подошел Жуляба и доложил, что в машине ничего, что могло бы заинтересовать разведчиков, обнаружено не было. Шубин нахмурился. Ему стало досадно, что все усилия и весь этот шум, который они устроили на дороге, были напрасными. Больше всего он разозлился на самого себя за то, что не получилось так, как он думал. Подавив гнев и наклонившись к самому уху раненого, Глеб сказал по-немецки:

— Я знаю, что ты меня слышишь.

Лейтенант СС не ответил и только еще сильнее сжал тонкие губы. Но тем не менее серые с зеленовато-дымчатой поволокой глаза открыл и посмотрел прямо на Глеба. Взгляд его был осознанным, и в нем кроме неприкрытой физической боли виделась ненависть. Холодная и непримиримая ненависть к своему врагу.

— Тебе конец, и ты об этом знаешь, — сказал ему доверительным тоном Шубин. — Может, напоследок расскажешь, куда ты так спешил?

Немец молчал и только сверлил Глеба своими круглыми, чуть навыкате, близорукими глазами.

— Что у вас происходит на передовой линии? Какой приказ получили войска на первой линии обороны? Почему командование СС так интересуется тем, что происходит на этом направлении?

Офицер усмехнулся и наконец-то произнес сквозь зубы:

— Столько много вопросов к простому почтальону.

— Простому почтальону? — Шубин сначала не понял, но потом до него стал доходить смысл этих слов, и он с досадой выругался, что, в общем-то, бывало с ним нечасто.

Он пошарил в карманах у офицера и достал его воинское удостоверение. Прочесть, правда, мало что удалось — оно все было залито кровью, но кое-что еще можно было разобрать. Лейтенант действительно относился к не боевым почтовым войскам СС.

— Похоже, что он на самом деле не в курсе всего, что сейчас происходит в войсках вермахта, — заметил Одинцов, который понимал по-немецки и внимательно слушал весь разговор Шубина с пленным. — Этот лейтенантик — обычный посыльный. Мальчик на побегушках у штабного командования.

— У высшего штабного командования, — поправил его Глеб. — Скорее всего, вся идея с передвижениями войск на первой линии их обороны исходит с самых верхов. Чтобы секретный план не всплыл раньше времени и о нем не узнали в нашей Ставке, для связи решили использовать одного из младших офицеров из частей охраны почты СС.

— Сбить с толку нашу разведку, направив ее внимание со штаба СА на эсэсовцев? Мол, это они что-то затевают, а мы тут ни при чем?

— Может, и так, а может, и как-то по-другому… Мы с тобой не бабки-гадалки, старший лейтенант. Нам нужна конкретика и точные данные. Поэтому придется нам топать дальше. И чем скорее, тем лучше. Мы тут и так нашумели…

— А этого куда? — кивнул Одинцов на немца.

— Он и так скоро помрет, — глядя на теряющего сознание офицера, ответил Шубин и прислушался.

На дороге послышался шум подъезжавшего к месту недавнего боя грузовика. Разведчики быстро рассредоточились среди деревьев и высокой травы. Шубин с Одинцовым, подбежав к крайнему у дороги кусту, залегли за ним. С этого места им отлично была видна та часть дороги, на которой стояли автомобиль и два мотоцикла, ехавшие следом. Крытый брезентом грузовик, не доезжая нескольких метров до мотоциклов с убитыми автоматчиками, остановился. Но никто из машины не вышел, словно сидевшие в ней люди ожидали чего-то — если, конечно, кто-то был в кузове грузовика.

— Быстро они отреагировали на стрельбу, — прошептал Одинцов. — Надо бы нам уходить, пока не поздно.

— Не думаю, что это приехали по наши души, — возразил Шубин, разглядывая грузовик в бинокль. — Скорее всего, этот грузовик ехал куда-то по своим делам. Возле шофера сидит не офицер СС, а обычный унтер-офицер. Скорее всего, и солдат в машине нет.

Он оказался прав. Грузовик, постояв пару минут, осторожно объехал стоявший на дороге транспорт, потом, газанув, стартовал с такой скоростью, что разведчики невольно переглянулись, улыбнувшись. Но радоваться им долго не пришлось. Грузовик, по всей видимости, снова остановился, проехав несколько сотен метров вперед. Во всяком случае, звук двигателя не затихал постепенно, как это бывает, когда машина удаляется, а резко умолк — значит, она остановилась.

Глеб напряг слух и нахмурился.

— Надо уходить, — сказал он, вставая. — Похоже, что немцы, которых наш несчастный Хельмут отправил в Радивилов, услышали стрельбу и решили вернуться и посмотреть, что тут происходит. Как только шофер с унтером им обо всем расскажут, немцы наверняка попробуют добраться до хутора и выяснить у своего ефрейтора, что за странный приказ он получил от начальства. А заодно захотят пошарить в ближних кустах на предмет прячущихся в них партизан.

— Думаешь, они рискнут сунуться в лес после того, что обнаружат на дороге? — засомневался Одинцов.

— Рискнут или нет, но через час сюда запросто могут нагрянуть ребята из СС с собаками. Так что пора нам догонять Клименко. Жуляба, ты не догадался запастись бензином, когда осматривал машину?

— А то! Есть такое дело, — улыбнулся бывалый разведчик и показал на небольшую канистру, которую держал в руках.

Глеб одобрительно кивнул и торопливо зашагал вперед, мельком глянув на лежавшего под кустами немецкого лейтенанта. Тот уже не дышал. И хотя его глаза все еще были открыты, они уже ничего не выражали. В них не было ни ненависти, ни боли, ни сожаления… Вообще ничего — как это и бывает с мертвыми.

За Шубиным потянулись и остальные разведчики. Когда отошли от дороги примерно на километр, Глеб остановился и прислушался. Было тихо. По всей видимости, немцы теми силами, которыми они сейчас располагали, не решились преследовать напавших на офицерскую машину партизан, или диверсионную группу, или бандеровцев — неважно, кем были нападавшие. Сейчас все находившиеся в этих лесах формирования были одинаково опасны и нежелательны для фашистов. Такая тут была война — все против всех.

— Кто пожертвует портянкой? — спросил Шубин, оглядев свой небольшой отряд.

— У меня есть с собой две запасные, — вышел вперед Малкин и, сняв сидор с плеч, развязал завязки.

— Молодец, Егор, запасливый, — похвалил его Жуляба.

Нарвали из портянок тряпок и, смочив их в бензине, намотали на сапоги. Теперь немецким ищейкам будет сложнее идти по следу разведчиков.

— Нам бы пару часов спокойно дальше в лес пройти, а там собаки уже выдохнутся и работать не захотят, — высказался обычно молчаливый Малкин.

— А ты почем знаешь, что не захотят? — поинтересовался Жуляба.

— Знаю, — с нажимом ответил пожилой разведчик. — Я в свое время в егерях ходил. Собаки ведь кто? Правильно — хищники. А у всех хищников нюх лучше всего работает вечером, ночью и утром.

— А днем он у них не работает? — рассмеялся Жуляба.

— Работает, дурья твоя голова, — усмехнулся Малкин. — Только не так чутко, как в остальное время. Хищник днем отсыпается, а ночью охотится. Зачем хищнику днем нюх? Так и собаки.

— И что? По-твоему выходит, что не стоит тогда от них в это время маскировать следы?

— Почему же не стоит? Просто я хотел сказать…

— Тихо вы, умники! — цыкнул на них Шубин. — Слушать мешаете своей болтовней.

Оба бойца притихли, и дальше уже шли молча.

Вскоре разведчики разглядели мелькавшие среди деревьев фигуры партизан и лошадей, запряженных в подводы. Неожиданно прямо возле самого носа Глеба, который шел впереди всех, появился Володя Теткин. Он вышел из-за кустов и, широко улыбаясь, сказал:

— А я-то думаю, кто это за нами торопится? А это — вы!

Шубин недовольно покачал головой и прошел мимо подростка, ничего ему не ответив. Был занят своими мыслями.

— Был бы это немец, ты и подумать ничего не успел бы, — заметил парнишке подошедший к нему лейтенант Зеленчук. — Тебя бы уже автоматной очередью на травку положили.

— Были бы это немцы, я бы их еще за километр от нашего отряда услышал, — парировал Теткин. — Немцы обычно с собаками по следу идут. А собак издалека слышно. Они хотя и приучены у них не лаять, но прут через кусты, как слоны африканские через джунгли.

— А ты откуда, знаешь, как слоны африканские через джунгли прут? Наблюдал их живьем? — рассмеялся Зеленчук, приобняв подростка за плечи, словно младшего братишку.

— Нет, про слонов, как они через джунгли ходят, я точно не знаю. Сам не видел, потому что в Африке никогда не бывал, только в книжках про слонов и других животных читал. А вот как немецкие собаки за беглецами по лесу гонятся, отлично знаю. Не один раз пришлось быть в таких ситуациях.

— И, как я понимаю, тебе удавалось от них уходить? От собак, я имею в виду, — заметил Зеленчук. — Поделись опытом.

Теткин смутился и покосился на лейтенанта, думая, что тот насмешничает над ним. Но Зеленчук оставался серьезным и с уважением смотрел на мальчика.

— Да всякое бывало… — нехотя отозвался Теткин на просьбу. — Приходилось и через реки переплывать, если таковые попадались по пути, и в придорожных оврагах, и в ямах рядом с мертвяками лежать. Запах мертвых сильнее запаха живых. Я иногда даже себе на ноги привязывал дохлых крыс, чтобы сбить ищеек со следа, — горько усмехнулся он. — В отхожих местах тоже приходилось прятаться, когда облавы в деревнях проходили. Тогда немцы с собаками по дворам ходили, и всех, кто им под руку попадал, сгоняли к дороге, чтобы потом отправлять в Германию… Или просто расстреливать целыми селами. И такое было, — тяжело вздохнул Володя и замолчал.

— Да, видел я такие села. И рвы с телами расстрелянных стариков, баб и детей тоже видел, — вторя ему, вздохнул и Зеленчук.

Так, переговариваясь, они догнали отряд Клименко, который все шагал и шагал, уходя подальше от опасной для них дороги.

Когда перевалило за полдень и солнце начало неимоверно припекать, прорываясь своими острыми, как жало пчел, лучами даже через густую листву, решили сделать привал.

— Скоро мы дойдем до следующего хутора? — поинтересовался Клименко у Шубина. — Я этой дороги не знаю. Она в стороне от территории, которую наш отряд контролирует.

— Часа два еще идти, — прищурившись на солнце, ответил Глеб. — Но мне бы не хотелось на этот хутор заходить, — добавил он, устало опускаясь на траву под кроной развесистого клена. — Думаю обойти его стороной, не выходя из леса.

Клименко сел с ним рядом.

— Плохие воспоминания? А Герась Швайко, наоборот, уговаривает меня туда зайти. Говорит, что ему надо обязательно на этот хутор завернуть. У него там племянники-сироты остались с бабкой. Но та бабка, по его словам, самая настоящая ведьма. Это ведь она вас отравить хотела?

— Она, — кивнул Шубин, доставая из вещмешка нехитрую снедь и флягу с водой. — А не хочу туда заходить потому, что я мать этих ребятишек от пули не уберег. Как мне им в глаза теперь смотреть, не знаю.

Клименко помолчал, тоже доставая свой паек и воду, а потом сказал:

— Не вини себя, капитан. Война, она сволочь такая — не разбирает, кого убить, а кого живым оставить. Малые дети у нее в расчет не берутся. Если бы было по-иному, разве бы осталось сейчас столько детишек сиротами, и наоборот — матери-сироты, чьих детей убивали? Нет на войне места для справедливости. Если бы сестра Герася осталась жива, тогда ты, может быть, не сидел под этим деревом, а лежал вместо нее в лесу непохороненный. Она ведь вас предать хотела, на растерзание в руки своего муженька-бандита и его брата ваш отряд отдать пыталась. А ты ее жалеешь.

— И ее жалею, и детей, которые остались без матери, — ответил Шубин. — Этим мы, Иван, и отличаемся от фашистов: для нас каждая смерть — будь то смерть женщины, или ребенка, или старика — всегда мучительно больно. Это для оккупантов и их шакалов-националистов нет разницы, кого убивать. Они и есть сама смерть, которая жалости не знает и косит всех подряд. А мы с тобой — жизнь. Потому и умеем жалеть. А раз умеем, то обязаны жалеть даже тех, кто по неразумению и недалекости ума своего готов на предательство или даже убийство.

— Ты еще скажи, что тебе фрицев жалко, — покосился на Шубина Клименко.

— Не скажу, — улыбнулся Глеб. — Этих жалеть не стоит. Они к нам с мечом пришли, от меча и погибнут, как говорил когда-то русский полководец Александр Невский в одноименном фильме. Смотрел такой фильм, Иван?

— Смотрел. Великий был полководец. Правильные слова говорил.

Дальше оба ели молча, занятые своими думами. Затем Глеб вдруг спросил:

— Герась, что же, говорил, что хочет забрать ребятишек у старухи?

— Говорил, — кивнул Клименко. — Потому и хочет заехать на хутор. По его словам, если напрямую через поле и через хутор двигаться, то путь до нашего отряда намного короче будет.

— Прав Герась, так действительно будет ближе, — согласился Глеб и снова задумался.

— Так если ближе, зачем нам тогда время на обход терять и крюк по лесу давать? — не унимался Клименко.

— Тоже правильно, — вздохнул Шубин и, тряхнув головой, решительно добавил: — Ладно. Пойдем через хутор, заберем у старухи детей. Я думаю, что им у вас в отряде будет лучше, чем с полоумной старухой. Лучше под присмотром родного дядьки и… Леси, — добавил он с запинкой.

— От и добре, — улыбнулся Клименко. — У нас им точно лучше будет. Леся у нас хотя сама пока бездетная, но с малышами, что без родителей остались, управляться умеет не хуже опытной мамки.

— У вас в отряде и сироты есть? — удивился Глеб. — Я думал, что все дети при матерях.

— Есть, — горестно покивал головой Клименко. — И их уже по другим семьям разобрали. Герась с Лесей тоже двоих взяли в свою землянку.

— Не знал… — пробормотал Шубин и повернул голову в ту сторону, где, как он заметил, сидели Леся и Герась, поэтому не заметил, с каким интересом посмотрел на него Клименко.

— Она многим нравится, — негромко сказал Иван.

— Что? — задумчиво посмотрел на него Глеб.

— Я говорю, что Леся наша многим нравится. Красивая.

— Да, красивая девушка, — кивнул Глеб и отвел глаза в сторону.

— А ты не женат? — спросил Клименко.

— Нет, — коротко ответил Шубин и, давая понять, что не готов обсуждать и развивать эту тему дальше, встал. — Пойду пройдусь, — сказал он и медленно направился в сторону, противоположную от расположившихся на отдых бойцов.

— Куда это наш капитан такой хмурый направился? — подходя к Клименко и садясь рядом с ним, спросил Энтин.

— Погулять пошел, — ответил Клименко и предложил: — Давай покурим, что ли?

— Давай. Если есть что покурить и если тебя угощают, то грех отказываться, — немного подумав, ответил Энтин и добавил, словно бы извиняясь: — Обычно я на задании не курю. В разведке курить — только себе и другим вредить. И чтобы не соблазняться лишний раз, никогда на задание курево с собой не беру. Но если кто угостит, вот как ты сейчас, и когда нет опасности выдать свое присутствие, я всегда «за».

Свернули и закурили по «козьей ножке». Табак был, конечно, не первый сорт, но зато такой крепкий, что Энтин даже закашлялся.

— Эх, — крякнул он, — ну и дерет!

К ним подошел Егор Малкин и попросил его:

— Виталий, оставь на пару затяжек. Я, как поем, меня всегда курить тянет. Иной раз сил нет, как хочется.

— А ты, Егор, не ешь, и курить не будешь хотеть, — рассмеялся подошедший к ним Жуляба.

— Тебе, Андрюха, хорошо рассуждать и смеяться, ты ведь не куришь, — вздохнул Малкин. — А я как с четырнадцати лет втянулся, так бросить никак не могу.

— А ты пробовал? — поинтересовался Энтин, протягивая разведчику цигарку.

— Пробовал, и не раз, — с жадностью затянувшись, ответил Малкин. — Но как только я принимаю решение бросить курить эту гадость, так сразу же жизнь становится такой поганой, что и не захочешь, а снова закуришь…

— Все, хватит отдыхать, поехали, — махнув рукой, скомандовал Шубин, вернувшись на поляну. — Жуляба, Энтин, Малкин — идите вперед. Мало ли что ближе к жилому хутору может случиться, вдруг в этих местах бандеровцы или бульбовцы обосновались…

Тихие разговоры тотчас же прекратились, и все стали быстро собираться в дорогу. Шубин краем глаза наблюдал за Лесей и Герасем, по-доброму завидуя молодому украинцу и в очередной раз прогоняя от себя надежду, что когда-нибудь эта женщина станет его женщиной.

Когда до хутора оставалось не больше километра, к двигавшемуся в его сторону обозу быстрым шагом вернулся Жуляба и скороговоркой доложил Шубину:

— Что-то неладное на хуторе творится. Энтин и Малкин остались понаблюдать, а я вернулся предупредить. Останавливай отряд, командир!

— Что именно неладное, толком можешь объяснить? — с беспокойством спросил Шубин, поднимая руку и давая знак остановиться.

— Толком не получится, — махнул рукой разведчик. — Только вот корову хозяйскую мы убитой нашли неподалеку от того луга, по которому до хутора в прошлый раз шли. Кто-то ей горло перерезал и бросил труп гнить. Странно это все.

— Странно, — нахмурившись, согласился Шубин. — Корова для старухи с детьми — первая кормилица. Бабка эту корову всю оккупацию, можно сказать, берегла. Пойдем, посмотрим, что там случилось, — сказал он и решительным шагом направился навстречу Клименко, который уже спешил к нему, почуяв неладное.

За Клименко мельтешила фигура Герася Швайко. Его внимание, по всей видимости, тоже привлекло торопливое возвращение Энтина и приказ Шубина остановиться.

— Что случилось? — спросил Клименко, подходя к Глебу.

— Сам пока не знаю, но мои ребята на выходе из леса наткнулись на труп коровы. Кто-то перерезал ей горло.

— Думаешь, что на хуторе немцы объявились? — с беспокойством спросил Клименко.

— Вряд ли немцы стали бы корове горло перерезать, — покачал головой Глеб. — Они скотину или в часть на мясо унесли бы, или, если в засаде сидят и партизан дожидаются, вообще бы не трогали. Такие штуки ради развлечения вытворять не стали бы.

— Бандеровцы? — немного помолчав, предположил Клименко, но Шубин снова отрицательно покачал головой.

— Тоже вряд ли. Ладно, ждите тут, мы с ребятами пойдем и посмотрим, что к чему.

— Я з вамы, — решительно шагнул из-за спины Клименко Герась.

Глеб хотел было возразить, но передумал. Все равно ведь парень ослушается и пойдет если не с ним, то следом за ним. Так уж лучше пускай под присмотром будет, а то один-то, без поддержки, сгоряча натворит чего-нибудь. Или себя погубит, или, что еще хуже, остальных. Он молча кивнул Швайко, и оба поспешили следом за Жулябой.

— Вот она, корова, — указал на труп животного Жуляба.

Глеб внимательно осмотрел его и задумался. Корова была привязана веревкой к дереву. Причем так плотно, что, когда падала уже мертвым грузом, зацепила рогом за кору и ободрала ее, проделав глубокую борозду. Коровье горло было не просто перерезано, а буквально искромсано, словно у того, кто убивал, не было сил с одного раза достать лезвием до артерии и ему пришлось полосовать шею коровы до тех пор, пока кровь не стала бить фонтаном.

Глеб посмотрел на Герася и спросил:

— И что ты скажешь по этому поводу? Кто, по-твоему, мог убить корову? И зачем?

— Не знаю, — ответил парень. — Але думаю, що стара сама могла ее заризаты.

— Я тоже так считаю, что старуха ее прикончила, — сказал Глеб. — Вон как горло ей искромсали. Явно не мужик действовал. Деревенские мужики с первого раза по артерии попадают, и вообще…

Договаривать не было нужды, и так всем было ясно, что корову убил кто-то слабый, у кого не было сил, а может, и сноровки убить ее с первого раза.

— Треба йты на хутир. Там диты, — поторопил Шубина Герась и хотел было направиться напрямик через луг, но Глеб остановил его, взяв за рукав:

— Погоди. Не стоит идти открыто, мало ли кто на хуторе может быть чужой. Пойдем в обход.

— Довго в обхид, — возразил Герась и дернулся, чтобы сделать по-своему, но Глеб снова решительно схватил его за руку.

— Не дури! — прикрикнул он. — Если дети живы, то мы их чуть позже заберем. Какая разница? А если нет, тогда тем более торопиться не стоит… Я хорошо понимаю твои чувства, но мы не можем рисковать понапрасну и сорвать тем самым и нашу операцию, и наступление наших войск, — жестко добавил он.

Герась тяжело вздохнул и отвел глаза, признавая правоту слов Шубина.

Глеб приказал Жулябе и Малкину оставаться на месте и наблюдать за лугом.

— Если не вернемся через час, возвращайтесь к Клименко и идите с обозами в обход хутора, — добавил он и поспешно скрылся в кустарнике.

Следом за ним заторопились и Герась с Энтиным. Минут двадцать они шли по лесу, не рискуя выйти на открытое пространство перед хутором. И только когда до ближайших хозяйственных построек оставалась пара сотен метров, Шубин, предварительно осмотрев двор хутора в бинокль, решился выйти из-под защиты деревьев.

Бегом они преодолели расстояние до сарая и, спрятавшись за его стенами, затаились. Вокруг было тихо. Не слышно и не видно было и черного пса, который в прошлый раз так недружелюбно встретил разведчиков.

— Что-то уж очень тихо, — прошептал в самое ухо Глебу Энтин.

Шубин выглянул из-за сарая и посмотрел в сторону сеновала, где обычно прятался черный пес. Но никакого пса и вообще никого он не увидел, хотя ворота в сенной сарай и были отворены.

— Герась, оставайся пока тут, а мы проверим пристройки, — приказал он и многозначительно посмотрел на Швайко. — Смотри в оба. В случае чего прикроешь нас. Понятно?

Герась кивнул, и Шубин с Энтиным выбежали во двор. Энтин побежал к сеновалу, а Глеб заглянул в сарай, который тоже был открыт и, как он и ожидал, пуст. Шубин посмотрел в сторону Энтина. Тот как раз в этот момент скрылся в глубине сеновала, но почти тотчас же выглянул и, отыскав взглядом Глеба, махнул ему рукой, подзывая к себе.

Шубин огляделся и бегом перебежал от сарая к сеновалу.

— Что у тебя? — спросил он, уже догадываясь по специфическому запаху, что мог обнаружить на сеновале Энтин.

— Старуха, — коротко пояснил тот и указал в глубь постройки.

Свет из открытых ворот освещал только центральную часть сеновала, на остальном пространстве царил полумрак. Глеб не сразу заметил в глубине сенника тело старухи, висевшее довольно высоко от пола. Если бы не сильный трупный запах, который шел с той стороны, он и вовсе не заметил бы ее. По всей видимости, старая женщина поднялась сначала по лестнице на верхний настил, который использовали летом как спальное место, добралась до потолочной балки, привязала к ней веревку и… повесилась на ней…

— Теперь понятно, почему она решилась убить корову, — заметил Глеб.

— Понятно, — эхом отозвался Энтин и добавил недоуменно: — Неясно только, отчего эта старая ведьма сама в петлю полезла.

— Тут-то как раз все ясно и понятно, — ответил Шубин. — Утром она хватилась невестки и подумала, что та ушла к своему мужу на болото. Но, не дождавшись ее к вечеру, сама отправилась к мужу и сыновьям. А там…

— А там все убитые лежат, — закончил Энтин. — Но все равно не понимаю, у нее ведь двое малых внуков на руках. Зачем же их одних оставлять, если самой жить без сыночков и мужа невмоготу?

— Не знаю, — пожал плечами Глеб. — Может, надеялась, что их потом кто-нибудь найдет да заберет с хутора? Хотя кому тут в этой глухомани быть? Никаких сел и других хуторов поблизости нет.

Он шагнул в сторону висящего тела и остановился. Под ногами висевшей старухи лежало что-то темное и… Глеб вздрогнул и отступил на шаг. На него из темноты смотрели две светящиеся точки глаз. Послышалось тихое, предупреждающее рычание, больше похожее на ворчание, чем на грозный рык. Это был Черныш. Пес лежал неподвижно, положив голову на передние лапы. По всей видимости, обессиленный от голода и обезвоживания, он уже не мог даже поднять голову, а не то что кинуться на непрошеного гостя.

— Ты глянь, какой преданный пес, — удивленно заметил Энтин. — Старуха уже дня три как висит, а он от нее не отходит, хотя и видно, что и сам скоро сдохнет от голода.

— Черт с ним и со старухой тоже. — Шубин, торопливо развернувшись, направился к выходу. — Меня сейчас больше интересуют дети. Надо идти в дом. Похоже, что на хуторе никого из чужих нет. Но где дети и живы ли они?

Вышли на двор, и Глеб, уже не скрываясь, позвал Швайко. Рассказал ему о старухе, и вместе они поспешили к дому. Герась опередил Шубина и Энтина, но в дом сразу попасть не смог — дверь была заперта.

— Заперто изнутри, и это обнадеживает, — заметил Глеб. — Значит, в доме кто-то есть… Погоди, Герась, не ломай пока дверь. Этим ты только напугаешь детей, — остановил он Швайко. — Постучи в окно и позови их. Если живы, то сами откроют. А не откроют, тогда и выломаем.

Герась постучал в окошко и позвал:

— Васылынка, открой дверь. Это дядька Герась пришел вас с Дмытрусем забрать к себе.

В ответ тишина. Герась снова постучал и уже громче повторил свою просьбу. И опять из дома никто не ответил.

— Треба ламаты двери, — с тревожным волнением в голосе сказал он и снова поднял брошенный им наземь топор.

— Погоди, — остановил его Глеб, — кажется, в хате кто-то зашевелился.

Они снова прислушались и теперь уже явственно различили, как в доме что-то сначала загремело, а потом звякнуло.

— Васылыночка, видкрый двери, горлиця моя! — радостно воскликнул Герась и, прильнув лицом к оконному стеклу, попытался рассмотреть, что делается в хате.

К окошку с обратной стороны приблизилось личико девочки лет семи. Увидев Герася, она громко ойкнула и поспешила к дверям. Шубин и Энтин отступили, пропуская Герася. Дверь отворилась, и на пороге появилась бледненькая, исхудавшая девочка. Она кинулась на руки к Герасю и, прильнув к нему, горько расплакалась.

— Мамка згынула, а бубуся рукы на себе наклала, — приговаривала она сквозь рыдания. — Страшно так, дядечко…

— Ничого, дытынко, ничого, Васылыночка. Все тепер добре буде. Де братык твий? Де Дмытрусь? — гладя девочку по головке, приговаривал Герась.

Потом внес девочку в дом, огляделся и позвал:

— Дмытрусь!

На печи кто-то тихо зашевелился, но на голос Герася не отозвался. Энтин, который вместе с Шубиным тоже вошел в хату, заглянул на лежанку.

— Жив хлопчик! — обрадованно заявил он, осторожно снимая с печи маленькое тельце четырехлетнего братика Василинки. — Ох ты ж, господи! Совсем малец ничего не весит, старуха, видать, голодом детей решила заморить.

— Васылыночка, вы ж йисты хочете, сиротынки мои, — приговаривал Герась, вынося девочку обратно из хаты.

Энтин вышел следом, держа на руках совсем обессилевшего от голода мальчика. Шубин задержался ненадолго в доме, обошел горницу, заглянул в тот самый чулан, где некогда стояли банки с соленьями и хранились другие продукты. Потом вышел на крыльцо и открыл свой вещмешок, который он почему-то так и не снял, когда торопливо уходил из обоза, достал из него кусок хлеба, воду и, немного подумав, банку тушенки. Протянул хлеб и флягу с водой Герасю:

— Вот, дай им по глотку. Из колодца мы набирать не будем. Кто знает, вдруг эта старая ведьма воду в нем потравила напоследок. Хлеба сразу много не давай. А мальцу надо размочить хлеб в воде, иначе желудок после голодовки не справится.

— У старухи же полно было всякой еды и в чулане, и на огороде, — вспомнил Энтин. — Ладно, корову она убила, но ведь ребятишки могли бы и что-то еще в доме съестного найти. Не понимаю, почему они так отощали за эти четыре дня, что нас тут не было?

— Пусто все в чулане, — мрачно ответил Шубин. — Куда старая все харчи девала, я не знаю. Может, в отхожее место или в колодец все, что было, скинула. Мы ведь не смотрели. Да и что толку сейчас искать? Она явно сделала все, чтобы детям ничего съестного не оставить. Корову в лес свела и зарезала, сама повесилась, а внуков решила голодом уморить. Ни горсти муки, ни огурца или миски капусты я в чулане не обнаружил.

Энтин встал, не говоря ни слова, передал Герасю племянника и пошел на огород. Через несколько минут он вернулся и, сплюнув со злостью, сказал:

— Сволочь, а не старуха, истинная ведьма! Все грядки уничтожила, оборвала — и огурцы, и капусту. Куда она только все это девала, вот вопрос. В ямы, что ли, какие-то зарыла? Картошку, и ту не поленилась выкопать, хотя та и не наросла еще толком. Раскидала кусты по всему полю.

Но Шубина сейчас волновал другой вопрос. Обращаясь к Герасю, который кормил ребятишек, он сказал:

— Твоя сестра в прошлый раз вела нас через болото. Там тропа имеется. Но с лошадьми и гружеными телегами мы точно не пройдем. Ты другой путь знаешь?

Швайко немного подумал и кивнул:

— Еиншый шлях.

Он объяснил, что другой путь есть, но в обход болота, а значит, он будет немного длиннее. Причем обойти гать можно только с правой ее стороны и на хутор при этом заходить необязательно.

— Это хорошо, что не надо на хутор заходить, — одобрительно кивнул Шубин. — Плохое здесь место. Дорогу сможешь показать?

— Можу. Сам пару раз до сестры по ний ходыв, — ответил Швайко и добавил: — В болоти чоловик сестры з братыком и батьком видсыжувалыся. Доводылося кругаля даваты.

— То, что муж твоей сестры и его брат с отцом там от немцев прятались, мы с ребятами на себе проверили, — усмехнулся Шубин, вспоминая короткий бой на болоте. Видя, что Герась при этих его словах смутился, добавил: — Я на твою сестру не в обиде. Она и сама стала жертвой — сначала обмана со стороны своих новых родственников, а потом и жертвой шальной пули. Чьей пули — нашей или кого-то из бандитов, — уже не важно. Пуля — она, как известно, дура. Летит и не разбирает, в кого ей попасть, а мимо кого пролететь.

Накормили детей и отправились обратно. Митю нес всю дорогу на руках Энтин, а Василинка шла сама, хотя и с перерывами. Прошагает немного и просит Герася взять ее на руки. Передохнет и снова топает.

— Боевая у тебя племянница, — заметил Энтин. — Столько дней голодать и все еще топать на своих двоих — это не всяким семилеткам по силам.

— Васылыночка, шо вы вси ци дни йилы? — спросил Герась племянницу.

— Картоплю сыру, я ее на поли збырала. Тилькы Дмытрусь ее не ив, жывотом мучився. Я хотила в огни картоплю запекты, але ни сирныкив, ни кресала не знайшла. Бабуся все поховала.

— Вот ведь ведьма, даже спички с огнивом попрятала от детей, чтобы они и костра разжечь не смогли. Все сволочная старуха предусмотрела, — слушая рассказ девочки, возмутился Энтин.

Едва успели дойти до места, где их дожидались Жуляба и Малкин, как из лесу навстречу им торопливо выбежал взволнованный Володя Теткин. Увидев, что Шубин и остальные живы и здоровы, он широко улыбнулся.

— Ты чего это прибежал? Случилось что-нибудь? — спросил Глеб.

— Клименко послал, — ответил подросток. — Сказал — иди, глянь. Что-то давно от них никаких вестей нет. Я и побежал. — Указав кивком головы на девочку, стоявшую рядом с Герасем, Теткин сказал: — Смотрю, живы у тебя племянники, Герась. То-то Леся обрадуется. Она сейчас, наверное, больше всех там за вас переживает.

Швайко ничего на его слова не сказал, а лишь погладил по голове девочку, во все глаза глядевшую на Володю.

— Если не устал, то беги обратно и скажи Клименко, чтобы вел обоз к нам. Еще скажи ему, что… Впрочем, я сам ему потом все объясню.

— Ага, понял, — кивнул Теткин, развернулся и рысцой побежал обратно.

— А мы пока передохнем, — объявил Глеб и сел на траву. — Давай мне мальчика, подержу, — обратился он к Энтину. — У тебя уже руки устали, небось.

Пожилой разведчик не стал возражать и бережно положил уснувшего Дмытруся на руки Шубину, хотя до этого не хотел отдавать его ни Жулябе, ни Малкину, которые тоже просили у него подержать малыша.

Глядя на маленькое бледное личико мальчика, на его веки с синими прожилками сосудов, на пухлые губки, Шубин испытал прилив неизведанной им до сей поры нежности. И хотя он и до этого момента видел, и не раз, таких вот изможденных войной и голодом малышей, но отчего-то гляделна них всегда каким-то отстраненным взглядом. Да, ему их всех было жалко, но тогда он испытывал совершенно другие чувства. Тогда гнев на фашистов и на то, что они творили на его, Шубина, земле, пересиливал жалость и оттеснял ее на второй план. Может быть, это случалось потому, что он никогда не брал на руки такого вот маленького и такого ослабевшего от голода малыша, а жалел их только на расстоянии, жалел больше глазами, чем душой. Теперь же, когда Дмытрусь лежал у него на руках и Глеб чувствовал на ладонях хрупкое детское тельце, ему вдруг захотелось плакать от неодолимой боли в сердце и жалости к этому малышу. От жалости и еще от своей, Шубина, беспомощности перед войной и смертью.

Вскоре подошел и партизанский обоз.

— Через хутор не пойдем, — сказал Глеб и поведал всем о том, что они видели на хуторе.

— Пожечь бы это крысиное гнездо, — хмуро заметил Зеленчук.

— Ага, хорошая идея, — усмехнулся Одинцов. — Чтобы огонь потом на лес перекинулся и нас бегом идти заставил. А заодно и привлек внимание немцев. Ты думай, что говоришь. Ветер как раз в сторону леса дует.

— Так я ведь не предложил, а просто высказался в сердцах! — стал оправдываться молодой лейтенант. — Все равно теперь на этом хуторе никто больше жить не будет.

Ему никто не стал возражать, всем и так все было понятно. Кто же будет жить на хуторе, по которому бродит сама смерть?..

До расположения партизанского отряда добрались только вечером, когда солнце уже склонилось к закату и запуталось в ветвях деревьев, а не висело над их верхушками.

Первыми отряд заметили постовые, охранявшие подступы к лагерю.

— Стой! — окликнули из-за кустов Жулябу и Швайко, которые шли на несколько сотен метров впереди основного отряда.

— Костя, це свои, — спокойно ответил Герась и остановился.

Раздалось шуршание, и из кустарника вышел молодой мужчина с двустволкой. Слева и справа от Герася и Жулябы из-за деревьев вышли еще двое, но уже с немецкими автоматами.

— Герась! — Парень, которого назвали Костей, шагнул к Швайко. — Вернулись! Вот Васильчук обрадуется! Быстро вы управились! — радостно приговаривал он, пожимая руки Герасю и Жулябе.

Двое остальных, улыбаясь, глядели на приближающийся к ним отряд и груженные ящиками телеги.

— Неужели привезли оружие и припасы, что нам обещали? Взрывчатку тоже? Много? — засыпал Герася и Жулябу вопросами парень.

— Много, много, — рассмеялся Жуляба. — Мы не только взрывчатку, но и мины, и специалиста-подрывника вам привезли.

— Да мы и сами спецы-молодцы, — ответил Костя. — Я лично пару раз ходил на закладку. В сорок втором рвали дороги и полотно так, что шум стоял, — тараторил он.

— Нам просто шума сейчас мало, — подходя к ним, заметил Одинцов. — Нам перед наступлением надо так разворотить мост и все полотно, чтобы немцы даже не думали по этой железной дороге ничего больше посылать. Единым фронтом с белорусским направлением будем наступать, а там партизанское движение так отлажено, что только позавидовать. Они на своем участке уже столько мостов взорвали!

— Рядовой Константин Береговой, — вытянулся перед Одинцовым Костя.

Он назвал свою часть и добавил, что оказался в окружении еще в сорок первом. Попал в плен к фашистам, с двумя товарищами бежал. Пробираясь по хуторам и лесам к частям Советской армии, вышел к партизанам. А те сообщили ему, что фронт откатился далеко на восток и солдаты сейчас находятся в глубоком тылу, на территории, оккупированной фашистами. С тех пор он в отряде у Васильчука и воюет.

— Товарищ старший лейтенант, как насчет того, чтобы мне обратно в свою часть вернуться? — спросил он Одинцова.

Тот пожал плечами и ответил:

— Оно, конечно же, можно. Но тебе-то теперь какая разница, где войну довоевывать? Оставался бы в отряде до конца наступления, а после видно будет. Да я и не решаю такие вопросы — сам под командованием хожу. — И он показал на Шубина, который о чем-то разговаривал с Клименко и еще с одним партизаном, по всей видимости, старшим дозора.

— А, товарищ капитан… — сник Береговой. — Я у него уже спрашивал, когда он у нас пару дней назад был. Он то же самое мне, что и вы сейчас, говорил.

— Правильно говорил, — кивнул Одинцов и, отведя парня чуть в сторону, тихо сказал: — Послушай моего совета — оставайся в отряде до конца войны. Сейчас идет наступление по всем фронтам. Таких, как ты, кто в окружении оказался, а тем более в плену успел побывать, хотя потом бежал и даже в партизанском отряде воевал, особый отдел проверяет. У тебя документы сохранились? Например, твоя армейская книжка?

— Нет, немцы отобрали, когда пленных обыскивали. Так и что с того? — не понял Костя. — Пускай проверяют. Мне скрывать нечего. Я никакой там не предатель, я честно в отряде воевал против фашистов. Все ребята могут это подтвердить, — заявил он, махнув рукой в сторону партизан.

— Это хорошо, что они могут подтвердить. Но только кто же сейчас, когда идет наступление на всех фронтах, с тобой разбираться будет? К партизанам особисты не смогут обратиться — слишком уж далеко сейчас партизаны от основных частей, можно сказать, в тылу врага они находятся. Книжку у тебя немцы забрали. А вдруг они тебя завербовали и наказали сидеть тихо, пока время подходящее не наступит? Поди докажи, что это не так. Оно, знаешь ли, разные случаи бывают…

— Что за время такое?! — воскликнул Береговой, возмущенный словами Одинцова. — Никто меня не вербовал, и предателем я никогда не был и не буду!

— Да не кричи ты так громко! Я-то тебе верю, а вот в особом отделе могут и не поверить. Документов у тебя с собой нет, доказательств, кроме как свидетельства твоих боевых товарищей, тоже нет. Поэтому снова возвращаемся к началу. Скажи мне, как они у партизан узнают, что ты им правду говоришь? Понял мысль? Нет документов, нет свидетелей — нет, стало быть, и доказательств. В лучшем случае тебя отправят в штрафбат. Ну а в худшем… — Одинцов не договорил и многозначительно замолчал.

Костя тоже молчал, опустив голову и размышляя над словами старшего лейтенанта. Потом наконец кивнул и сказал:

— Понял. Придется подождать до конца войны. Так?

— Так, — похлопал его по плечу Одинцов и быстрым шагом пошел догонять отряд, который уже ушел вперед.

Береговой и двое других партизан остались дальше охранять подступы к лагерю.

Как узнал Васильчук и все остальные люди из его отряда о возвращении уходивших за боеприпасами партизан, осталось для Глеба Шубина загадкой. Но, как бы там ни было, когда их небольшая группа и обоз въехали на территорию лагеря, встречать их вышли практически все, кто стоял на ногах. Пришли даже самые старые, а малышей, которые родились за эти годы в лесу, несмотря на войну и неподходящие для такого дела условия, матери принесли на руках. Разведчиков и партизан народ окружил таким плотным кольцом, что Васильчуку пришлось громко крикнуть и приказать расступиться, чтобы он мог пройти и приветствовать прибывших.

— Ай да молодцы, ребятки! — хлопнул он себя в восхищении по ляжкам, увидев не две, а целых три телеги, нагруженные таким ценным для партизан грузом. — Быстро вы управились. Я вас раньше завтрашнего дня и не ждал. Что, товарищ капитан, снова к нам в гости отправили? — пожимая руку Шубину, улыбался Васильчук.

— В гости — это хорошо сказано, — заметил Глеб, улыбаясь в ответ на приветствие. — Но в гости мы будем к вам в мирное время ходить, а пока только по делу.

— Если это дело касается, чтобы других гостей, только непрошеных, из нашего дома гнать, так мы завсегда рады вашей помощи, — развел руками Васильчук. — Клименко, веди телеги разгружать. Ты знаешь, куда…

Клименко кивнул и хотел отдать команду увести лошадей, но его остановил лейтенант Ребров.

— Погодите разгружать, — сказал он. — Во всяком случае, телегу с взрывчаткой точно не стоит пока трогать.

Васильчук вопросительно посмотрел на Глеба, предлагая ему объяснить, что происходит.

— Вот, знакомься. — Шубин повернулся к стоявшим неподалеку от него офицерам. — Старший лейтенант Михаил Одинцов, лейтенант Игорь Зеленчук и лейтенант Ребров. Извини, не знаю по имени…

— Можно просто по фамилии, — серьезно ответил лейтенант. — Я уже привык. А вообще-то, меня Вячеславом зовут.

— Лейтенант Ребров у нас будет руководить закладкой мин и взрывчатки, — пояснил Шубин Васильчуку.

— Товарищ капитан, — к Шубину подошел Володя Теткин. — Вы же говорили, что дядька Микола в этом отряде должен быть, а я его не вижу.

— А ты, хлопчик, кто ему будешь? — заинтересовался Васильчук.

Подросток смутился и вопросительно глянул на Шубина, не зная, что ответить.

— Это Володя. Ему наш Микола жизнь спас. Так что можно считать, что он для этого мальчишки как отец родной или ангел-хранитель, как сказала бы в этом случае моя бабка, — пояснил Васильчуку Глеб.

Командир партизан понимающе кивнул и сказал:

— Он наверняка сейчас в штабной землянке спит. Сегодня к вечеру только с моими ребятами из разведки вернулся. Вот в той стороне землянка. Спроси, и тебе покажут.

Володя убежал, а Глеб, сердито посмотрев на Васильчука, спросил:

— Ты зачем Миколу в разведку отправлял? Он радист, а не разведчик. Опять хотите без связи остаться? Тем более — накануне наступления!

— Да погоди ты ругаться, Глеб, — прервал его Васильчук. — Ты ведь ничего не знаешь, а уже шумишь.

— Так объясни мне, — все еще недовольным голосом ответил Шубин.

— Во-первых, я его никуда не отправлял, он самовольно ушел. Догнал моих ребят и сказал, что я его отпустил, а они и не возражали. Микола, как они мне потом рассказали, им сильно помог, можно даже сказать, их жизни спас. Он их не только близко к заграждениям смог провести, но и зарисовал все оборонительные сооружения на бумаге так, что даже опытный разведчик не придерется. И «языка» он моим хлопцам помог взять, — добавил он и, помолчав несколько секунд, добавил: — Я, конечно, его отругал, когда они вернулись… Но что толку. От Миколы все мои ругательства и упреки отлетали как от стенки горох. Стоит, улыбается. Даже не оправдывался передо мной за свой финт. А ведь это прямое нарушение приказа командира и распорядка партизанского отряда. Знал, что ничего ему не будет, и спокойно перенес мой разнос.

— Зато от меня ему достанется по первое число, — мрачно пообещал Глеб и добавил: — Мне приказали его обратно в часть доставить. Наш комбриг без него как без рук.

— А мы как же? Опять без связи останемся? — недоуменно спросил Васильчук.

— Будет у вас связь. Я забыл тебе сказать, что привел с собой другого радиста на замену Яценюку. Сапрыкин! — позвал он пожилого долговязого солдата, который разговаривал о чем-то с двумя партизанами. Тот подошел. — Вот, ефрейтор Сапрыкин, знакомься со своим новым начальством: Тарас Николаевич Васильчук — командир партизанского отряда. Теперь ты поступаешь в полное его распоряжение.

Сапрыкин кивнул, здороваясь, и отошел чуть в сторону, чтобы не мешать разговору старших по должности. Знал, что лезть с расспросами сейчас не самое подходящее время. Когда надо, ему и так все расскажут и объяснят.

Тем временем Володя Теткин, добравшись до штабной землянки, тихо и даже как-то робко вошел внутрь и огляделся. Хотя и оглядывать, собственно, было особо нечего. Во-первых, в землянке, как и на улице, было темно, а во-вторых, никакой особой обстановки внутри помещения не было. Когда глаза мальчика привыкли к темноте, он разглядел, что в этом помещении не было даже специального столика для установки рации. У дальней стенки в помещении землянки было навалено сухое сено. Рядом стояла железная буржуйка, которую использовали для прогрева помещения в зимнее время. Вместо стола был большой и толстый кругляш из ствола спиленного дерева, на нем и стояла зачехленная рация. По всей видимости, Микола держал ее в землянке, а на время выхода в эфир выносил на улицу и настраивал там.

Мальчик постоял, прислушиваясь к ровному дыханию Миколы, а потом, словно бы удостоверившись, что с ним все в порядке, собрался выходить, но его остановил голос Яценюка.

— Хто тут? Я чую, як ты дыхаэш.

— Это я, Володя, — отозвался подросток. — Володя Теткин.

— Теткин? Как ты тут оказался? — тихим голосом переспросил Микола и тут же сам и ответил: — Ах, ну да. Я, наверно, сплю, и ты мне снишься.

— Нет, дядька Микола, я не снюсь, — расплылся Володя в широкой и радостной улыбке. — Я с капитаном Шубиным и с партизанами только что пришел в отряд.

Солома зашуршала, и прямо перед мальчиком оказалась невысокая и коренастая фигурка украинца. Микола схватил мальчика в охапку и, прижав к себе, заговорил ласково и тепло:

— Ах ты ж, мий хлопчик. Навищож ты, сынку, прыйшов в загин? Чому не дочекався мене в бригади полковника Соколовського?

— Почему не дождался? — переспросил Володя, освобождаясь из объятий Миколы. — Я, дядька Микола, решил в партизанский отряд перебраться. У Васильчука воевать буду. В бригаде мне, кроме лошадей, ничего не доверяли, а я в разведку хочу. Хочу стрелять в этих фашистов проклятых. За мамку и сестру отомстить.

— Ось воно як, — тихо ответил Микола и, больше не говоря ни слова, вышел из землянки.

Володя вышел следом за ним и увидел, как Микола, не оглядываясь, шагает к полянке в сторону все еще толпившихся людей.

— Обиделся… — вздохнул мальчик. — А что я такого сказал-то? Ну, не могу я прятаться за спины взрослых, когда война! — в расстроенных чувствах воскликнул он, обращаясь к самому себе, потому что рядом никого не было, а значит, и обращаться было не к кому.

Мимо него проходили Леся и Герась. Они шли в свою землянку и несли на руках уставших от долгого и волнительного дня и уже заснувших на ходу детей.

— Ты с кем это разговариваешь? — спросила Леся, останавливаясь рядом с подростком и оглядываясь.

— Ни с кем, — хмуро буркнул Володя и поплелся следом за Миколой.

— Посварывся, чи що, з Мыколою? — предположил Герась, глядя вслед мальчику.

— Может, и поругались, — согласилась Леся. — Миколе, видно, не понравилось, что Володя захотел в партизанском отряде остаться.

— Все пришли? — Васильчук обвел взглядом присутствующих на штабном собрании людей.

Он сам, Шубин, Агей Рымарюк, которого Васильчук сделал своим помощником и политруком после того, как небольшой отряд Агея влился в отряд, стояли возле сколоченного партизанами стола с разложенной на нем картой. Рядом с Шубиным находился и лейтенант Ребров, которого назначили ответственным за операцию подрыва моста и железной дороги, ведущей на Броды. Остальные — разведчики, подрывники отряда и командиры трех подразделений — расположились полукругом, благо места на полянке перед штабной землянкой, хватало всем. Было уже темно, но место собрания освещалось яркой и полной июльской луной.

— Все в сборе, — ответил за всех Рымарюк и добавил, повернувшись к командиру отряда: — Можно начинать.

— Прежде чем приступить к разработке плана операции, я расскажу нашим товарищам из разведки и… — Васильчук посмотрел на Реброва, — и ответственному за операцию лейтенанту Реброву, что мы узнали в ходе разведки, которую высылали вчера в сторону моста. Причем моим ребятам удалось не просто разузнать все подробности об охране и расположении оборонительных укреплений, но и взять «языка» — одного из охранников моста. Эту шкуру… — Васильчук покосился на Шубина и, откашлявшись, поправился, — то есть этого пленного оуновца из «Галичины», а это именно их немцы поставили охранять мост, мы допросили в связи с уточнением кое-каких данных. — Командир отряда помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: — Так вот. Мои ребята зафиксировали, то есть нарисовали, где у фашистов находятся заграждения из колючей проволоки, где установлены посты, где и как проложены соединяющиеся между собой окопы, где заложены мины… В общем, работа проведена немаленькая. Кстати, этот пленный подтвердил правильность наших разведданных, а заодно обозначил еще пару мест с минами, которых мы не заметили. Правда, моим ребятам пришлось на него немного надавить, — добавил Васильчук довольным голосом. — Но это только пошло ему, гаду, на пользу! — рубанул он по воздуху ребром ладони.

— Не отвлекайся, командир, — сдерживая улыбку, попросил Васильчука Шубин. — Не думаю, что так уж важно знать, каким образом вы добыли у «языка» сведения.

— Еще как важно, — заметил, понижая голос, Васильчук. — Он ведь мог и соврать, если бы добровольно заговорил, а так… всю правду выложил. Эти предатели потому и предатели, что трусы. Потому что смерти и боли боятся. Они горазды только против стариков, баб да детишек воевать. А когда до дела доходит… Впрочем, ты, капитан, прав, черт с ним, — махнул Васильчук рукой. — Так вот, продолжаю. Мы с капитаном и с лейтенантом, — повернулся он к Реброву, — накидали на карте все эти, так сказать, позиции, сведения о которых нам раздобыла разведка. Подходите ближе к столу, буду показывать по карте, — подозвал он, — так будет понятнее.

Участники совещания подошли к столу и сгрудились вокруг карты. Васильчук четко и подробно показал и рассказал, где установлены мины и какие заградсооружения встретятся на пути партизан при приближении к мосту и железной дороге. Потом добавил:

— И еще. Пленный сказал, что каждый день по «железке» туда и обратно курсирует дрезина с тремя немецкими автоматчиками и двумя саперами. А перед дрезиной еще и немец топает с собакой, которая научена отыскивать взрывчатку. Осторожные, гады! — усмехнулся он. — Знают, что не могут контролировать большой участок полотна перед мостом, и пускают тележку, чтобы в случае чего вовремя обнаружить опасность. Мы бы и сами об этом разведали без всякого, как говорится, пинка, но никак не получалось раздобыть подходящие материалы, чтобы взрывчатку самим сделать. Немцы все горючее и взрывчатое подальше в свой тыл уволокли. Хотя поначалу мы им жару задавали!

— Да, было дело, — подтвердил Левонтий Черновец, который считался в отряде партизан главным подрывником. — Пробовали мы как-то несколько раз к их складам пройти, но только ребят положили. Близко не подойдешь, а у нас с оружием всегда проблема была. Что у фрицев раздобудем, тем и воюем, — пояснил он.

— Могу только добавить, — решил высказаться Клименко, — что мы несколько раз на разных участках железной дороги проводили диверсии. Выявляли слабо охраняемые места и пускали под откос товарняки и эшелоны с солдатами, используя механические приемы выведения из строя «железки». Едва немцы восстанавливали движение, мы находили новые уязвимые места, и все начиналось заново. А вот до моста добраться так и не смогли.

— Ничего, теперь-то мы до него точно доберемся, — усмехнулся Ребров. — Того добра, что мы привезли с собой, должно с лихвой хватить. Главное, правильно и быстро все сделать. А что дрезина у них с охраной ходит туда-обратно — это хорошо. Есть у меня идея, как ее использовать нам на пользу.

— Да, чуть не забыл, — вспомнил вдруг Васильчук. Он наклонился над картой и нарисовал на ней красным карандашом маленький кружочек. — Вот тут находится дом путевого обходчика, в котором сейчас располагаются дополнительные силы охраны железной дороги и моста. При нападении на мост или в случае диверсии они обязаны быстро отреагировать и выйти на помощь основной охране. Вот теперь у меня точно все.

Командир партизан посмотрел на Шубина. Тот молчал, о чем-то раздумывая, затем спросил Васильчука:

— Скажи мне точно, сколько людей ты можешь задействовать в этой операции.

— У меня наберется около сотни бойцов, если считать с ремарюковцами. Но из них десять человек недавно получили ранения и временно вышли из строя. Да ты и сам в курсе — вы на днях семерых увезли в тыл. Пятерых подростков я тоже не считаю…

— Шестерых, — поправил его Клименко. — К нам еще Володя Теткин прибыл из бригады Соколовского.

— Мало нам своих ребят! Прямо детский сад, а не партизанский отряд, — ворчливо отозвался на это уточнение Клименко командир одного из партизанских подразделений — чернобородый Спивак.

— Ничего, лишние руки нам сейчас не помешают, — встал на защиту Теткина Клименко. — Мы уйдем из лагеря, а кто стариков, баб да детишек будет охранять? Хлопцы у нас все боевые и на деле проверенные. Им, я считаю, можно наших жен и детей доверить, пока мы на операции будем задействованы.

— Тоже правильно, — согласился с ним Васильчук. — Итого, боеспособных бойцов у меня получается ровно восемьдесят человек. Теперь давайте приступим к обсуждению самого плана. Товарищ капитан, есть идеи? — посмотрел он на Шубина.

— Я думаю, что лучше меня в этом вопросе разбирается лейтенант Ребров, — ответил тот. — Он уже участвовал в подобных операциях и опыт имеет. Я прав?

— Да, несколько операций подобного рода у меня на счету имеются, — ответил Ребров. — Вместе с партизанами Брянщины и Белгородчины мы взрывали и мосты, и железнодорожное полотно перед наступлением наших войск. Я вот что хотел предложить…

Ребров откашлялся и, наклонившись над картой, стал показывать, что следует сделать, чтобы выполнить поставленную перед ними задачу.

— Главное — скоординировать действия всех трех подразделений, а вернее, четырех, если считать группу разведчиков, с действиями подрывников, — закончил он разъяснять свой план и замолчал в ожидании ответа командиров.

Первым решил высказаться Шубин:

— В целом план выглядит неплохо, но он пока еще сырой, в нем много пробелов. Нам обязательно нужно эти пробелы заполнить прямо сейчас, чтобы не делать это на месте операции и в спешке. Поспешишь, как говорится, людей насмешишь, и всю операцию загубить можно. Хотелось бы знать, как мы будем переправлять взрывчатку и мины до места — на себе люди понесут или будем использовать лошадь с телегой? — спросил он у Реброва.

— Как я понял, до места идти километров пятнадцать, или того больше, — вопросительно глянул лейтенант на Васильчука. Тот подтвердил, и Ребров продолжил: — Думаю, сделаем так. Километров десять можно все необходимое везти на подводе, а вот при подходе к месту группа взрывников возьмет основной груз на себя и дальше понесет до моста все на себе. Понимаю, что ноша нелегкая, но рисковать мы не можем. Во-первых, мост находится на возвышении, на насыпи, и с него хорошо просматривается вся местность вокруг. Нам и так придется делать небольшой крюк по лесу, чтобы не выйти раньше времени на открытое пространство и не выдать своего присутствия.

— Ничего себе, небольшой крюк, — усмехнулся командир еще одного из подразделений по фамилии Цвях. — Топать с опасным грузом за плечами почти десять километров — это совсем даже не небольшой крюк.

— Мы в марте сорок третьего и не такие килограммы на себе носили. И не на такое смешное расстояние, — насмешливо посмотрел на Цвяха Ребров. — Тогда операцию по подрыву моста через Десну не один день, даже не неделю планировали.

— Ты, Цвях, помолчи, — строго посмотрел на своего командира Васильчук. — Ты хотя и командир подразделения, но что тебе этот лейтенант скажет, то и будешь выполнять. Он лучше твоего знает, что и как.

— Так я и не возражаю, чтобы выполнять, — пошел на попятный Цвях. — Я просто заметил, что…

— Все, вопрос закрыт! — нетерпеливо оборвал его Васильчук и недовольно проворчал: — Распустились тут от безделья.

Он посмотрел на Шубина. Глеб стоял, молча глядя себе под ноги, и ждал окончания препирательств.

— Не вижу смысла в ваших разговорах, — наконец сказал Шубин. — Перед каждой группой будет поставлена своя задача. И взрывчатка распределится по группам в той мере, в которой она будет необходима. Те, кто станет делать закладку под мост, конечно же, будут нести большую нагрузку, чем та группа, которой поручат взорвать железнодорожное полотно. Важно еще и другое — время. В какое время дрезина и охранник с собакой проходят по линии, вы узнали? — Глеб перевел взгляд на Васильчука.

— Узнали, как же без этого. У моста они появляются в восемь утра. Потом по графику — в обед и вечером, часов в девять. По этому маршруту у немцев проходит до пяти эшелонов в сутки.

— Не так уж и много, — заметил Ребров.

— Много или немного, но нам нужно и эти передвижения остановить надолго, — ответил Шубин. — По крайней мере, пока фронт не отодвинется дальше на запад и нам самим не понадобится эта дорога для переброски резервов. Подрыв назначается на…

— На три минуты девятого, — сказал Ребров и продолжил объяснять: — То есть примерно на то время, когда дрезина с охраной появится на мосту. Раньше этого времени нам никак на место не успеть. Да и то придется поторопиться. Мы ограничены во времени и будем действовать соответственно тем разведданным, которые у нас имеются на данный момент. По-хорошему, надо было бы узнать и график движения составов на этом участке, чтобы взрыв пришелся не в пустоту, а заодно прихватил бы с собой один из эшелонов. Но, как я уже и сказал, времени на это у нас нет.

— Поэтому выдвигаться из лагеря нам нужно не позже чем через час, — посмотрев на часы, определился со временем Шубин.

— Добавлю, — снова взял слово Ребров, — что операция осложняется еще и тем, что будет проводиться в светлое время суток. Но тут нам поможет дрезина, и поэтому нам нужно будет сделать следующее…

Далее лейтенант рассказал о своей идее, и все с ней согласились.

— Мысль не новая, — заметил Ребров, — но зато эффективная и проверенная на практике.

Далее Шубин и Клименко распределили задачи, которые должна была выполнить каждая из групп в ходе операции.

— Итак, еще раз пройдемся по плану операции, и расходимся, — сказал Глеб. — На сборы и подготовку даю полчаса. Группа во главе с лейтенантом Ребровым отвечает за мост. Группа Цвяха — за взрыв полотна перед мостом, а группа Спивака — за участок полотна за мостом в сторону Бродов. Разведка возьмет на себя блокировку охраны в доме обходчика. Там отсыпаются часовые, которые сменились с постов. Клименко отвечает за захват дрезины и охранника с собакой. Что дальше с ними делать — этот вопрос мы уже обговорили.

Он посмотрел на Клименко, и тот согласно кивнул, подтверждая, что задачу своей группы понял и эта задача будет выполнена.

— Действовать надо быстро и слаженно, — продолжил Глеб, — а потому все мелкие детали операции будем обговаривать на ходу, пока движемся по направлению к месту выполнения задачи. Как и предлагал лейтенант Ребров — часть пути груз повезем на лошади. Придется нам взять с собой кого-то из подростков, чтобы он потом отвел подводу обратно.

— Найдем, — ответил Васильчук.

— Тогда расходимся, — скомандовал Шубин. — Через полчаса все, кто участвует в операции, должны стоять тут же в полной готовности.

Когда через тридцать минут он вернулся вместе с разведчиками к месту сбора, на поляне кроме бойцов собралось почти все взрослое население отряда. А вернее сказать, женская часть лагеря. Жены, невесты и сестры пришли проводить своих мужей, женихов и братьев на опасное задание. Но среди них Глеб не увидел Леси, как ни старался отыскать ее взглядом среди остальных. Клименко, который как раз стоял с ним рядом и обратил внимание на то, как Шубин всматривается в толпу женщин, наклонился к самому его уху и тихо сказал:

— Мальчонка Дмитрусь разболелся. Жар у него. Она и осталась в землянке, не пошла Герася провожать.

Шубин ничего не ответил, а только с благодарностью посмотрел на Клименко.

Глеб оторвал взгляд от окуляров бинокля и взглянул на циферблат часов. До начала операции оставалось десять минут. Он нервничал, думая о том, как плохо, когда нет связи с остальными группами и ты, как командир и ответственный за конечный итог операции, не можешь контролировать и корректировать их действия. Приходилось надеяться, что все получится и сбоя не будет. Хотя, конечно, никто не мог гарантировать, что все получится без сучка и задоринки. Будь ты хоть каким отличным и опытнейшим командиром, ты все равно не можешь этого гарантировать, даже если были учтены все тонкости и нюансы проведения операции. Всегда есть опасения, что что-то пойдет не так. Но теперь уже ничего не поделаешь, приходилось только надеяться и верить, что у них все получится и они выполнят задание с минимальными потерями. А то, что потери в отряде будут, сомневаться не приходилось. Не было еще у него такого задания, при выполнении которого он не потерял хотя бы одного из своих боевых товарищей.

Тут мысли Шубина прервались. Он увидел, как из домика путевого обходчика вышли шестеро немецких автоматчиков. Вышли торопливо, будто кто-то их подгонял, и сразу же направились к стоявшим неподалеку мотоциклам, но садиться на них не стали, а просто встали рядом и стали тихо переговариваться, словно ожидая какой-то дополнительной команды. Через полминуты из здания так же торопливо вышел офицер, а с ним еще два мотопехотинца, которые вместе с офицером направились к поджидавшим их солдатам.

— Что-то они засуетились, — заметил лежавший рядом с Глебом Одинцов. — Не случилось ли какой неприятности с одной из наших групп?

Шубин промолчал. Он безотрывно следил за тем, что происходит у домика обходчика. Офицер подошел к автоматчикам и что-то сказал им. Те выстроились перед ним в одну шеренгу. Офицер посмотрел на наручные часы, а потом в сторону дороги, которая тянулась, по всей видимости, от какого-то села к железнодорожному переезду, где и стоял дом путеобходчика. Глеб перевел бинокль на дорогу и увидел, как по проселку едет автомобиль. Судя по модификации и форме кузова, это был штабной «Опель», которым пользовались обычно офицеры высшего звена и генералитет.

— Эх, сейчас бы нам этого офицера в «Опеле» взять на абордаж! Но, видно, не судьба, — с досадой проговорил Одинцов.

— Посмотрим… — неопределенно заметил Шубин, не прерывая наблюдения.

Офицер, который внимательно следил за дорогой, увидев приближающийся автомобиль, что-то сказал крайнему из автоматчиков, и тот, стремглав помчавшись к опущенному шлагбауму, поднял его. Автомобиль, миновав переезд, подъехал к дому и остановился. Тотчас же к дверце подбежал офицер и приветствовал сидевшего в машине штабиста общепринятым фашистским жестом. Из машины никто выходить не стал, а Шубин, как ни пытался рассмотреть, кто в ней сидит, ничего не увидел.

— Наверное, дорогу выспрашивают, — предположил Одинцов и хотел добавить что-то еще, но не успел, так как в той стороне, где был мост, громыхнуло.

Оба — и Одинцов, и Шубин — повернули головы в сторону взрыва. На горизонте взвился черный столб дыма, вперемешку с огневыми искрами.

— Черт! — выругался Глеб и, посмотрев на часы, торопливо добавил: — Это не на мосту, а дальше. Группа Цвяха сработала. На три минуты раньше рванули — похоже, что-то там у них не сладилось.

Он снова прильнул к биноклю. Немецкий офицер и автоматчики тоже смотрели в ту сторону, откуда раздался взрыв. Офицер, козырнув, повернулся к подчиненным и что-то им приказал. Автомобиль рванул с места и помчался по дороге, удаляясь в сторону Бродов, а автоматчики стали рассаживаться в мотоциклы.

— Все, ждать больше нельзя! — вскочил на ноги Шубин и махнул рукой, подавая знак окружившим домик обходчика разведчикам. Потом перебежал дорогу и побежал к домику. Через несколько секунд, приблизившись на достаточное для броска гранаты расстояние, остановился и вместе с Одинцовым открыл огонь по немецким автоматчикам.

Мельком он заметил, как кто-то, то ли Зеленчук, то ли Жуляба, бросил гранату. Граната рванула, не долетев до скучившихся в одном месте немцев нескольких метров. Взметнулись в разные стороны земля, камни и осколки. Но никого из врагов, похоже, ими не зацепило. Автоматчики уже успели завести два из четырех мотоциклов и теперь пытались то ли удрать, то ли выехать на удобную для отражения атаки позицию. Остальные во главе с офицером, не успевшим даже сесть в коляску, быстро побежали к дому, надеясь, по-видимому, укрыться в нем. Но им преградили дорогу Энтин и Малкин, выбежавшие из-за угла. Офицер оглянулся, чтобы посмотреть, смогут ли им помочь успевшие сесть в мотоциклы солдаты, но с ними к тому моменту было уже покончено. Разведчики закидали их гранатами, и на этот раз удачно. Так что надеяться на их помощь не приходилось. Понимая всю бесполезность дальнейшего сопротивления, офицер и оставшиеся в живых автоматчики подняли руки.

Весь бой длился буквально две минуты. Резко наступила тишина, и тут, словно этого момента только и ждали, раздались одновременно сразу два взрыва. Один — мощный и гулкий — пророкотал со стороны моста, второй — со стороны ветки, ведущей в сторону Бродов.

— Ну, наконец-то! — радостно воскликнул Одинцов.

Но Глеб пока не разделял его радости. Он считал, что операцию нельзя считать завершенной, если он как командир и ответственный за ее выполнение лично не убедится в том, что мост выведен из строя и, больше того, не будет восстановлен в ближайшем будущем.

— Товарищ капитан, что с пленными делать? — отвлек его от размышлений голос Энтина.

— Забираем с собой офицера и двух автоматчиков, остальных — в расход. Уходим бегом, пока националисты не опомнились, услышав взрывы. А то ведь примчатся проверять, что к чему, а нам сейчас возиться с ними некогда! Похоже, что автомобиль со штабным офицером выехал из какого-то села неподалеку от переезда. Посмотри в доме, — приказал Глеб Жулябе. — Наверняка у них там и связь есть. Иначе как бы офицер охраны узнал, что в их сторону важная штабная шишка выехала?

Жуляба скрылся в доме, и вскоре оттуда раздалась автоматная очередь. Малкин кинулся в дом, но тут же вышел обратно. Следом вышел и Жуляба.

— У них в доме радист сидел. Прятался, гад, думал, я его не найду, — доложил он. — Я и его прикончил, и станцию расстрелял. Надеюсь, что помощь он не успел вызвать.

— Все быстро в лес! — скомандовал Шубин, и разведчики, прихватив с собой троих пленных, побежали под прикрытие деревьев.

По лесу шли быстро, оглядываться было некогда. Сейчас, когда за ними еще не была выслана погоня, было важно уйти как можно дальше от места операции. Заранее было договорено и отмечено на карте место, где должны были встретиться с разведчиками все четыре группы партизан.

Мысли Глеба сейчас были только о том, насколько успешно проведена основная часть операции — удалось ли подрывникам эффективно уничтожить мост и сколько людей при этом было потеряно. Что касается группы разведчиков, то им, можно сказать, повезло. Благодаря внезапности нападения на дом, в котором находилась смена охраны моста, и тому, что в тот момент внимание фашистов было отвлечено взрывом, обошлось без потерь. Даже ранен никто не был.

Разведчики торопливо шагали напрямик и подгоняли впереди себя трех пленных. Первыми шли Малкин и Жуляба, за ними — Шубин и Зеленчук. Одинцов и Энтин прикрывали тыл их небольшой группы. Маршрут отхода, который был отмечен ими заранее, проходил вблизи взорванного моста, там бойцы должны были соединиться с группой подрывников во главе с Ребровым и далее продвигаться вместе к основному месту встречи. Но, по-видимому, что-то у Реброва пошло не так, и отряд Шубина с подрывниками в условленном месте не встретился.

— Может, они сразу к месту общего сбора пошли? Решили не дожидаться нас? — предположил Зеленчук.

Шубин остановился, повернул голову в сторону моста, прислушался, но, ничего так и не услышав, ответил:

— Будем надеяться, что так и есть.

Он не хотел даже думать о том, что могло бы случиться с группой Реброва, если… Но дурные мысли и предчувствие беды все равно назойливо лезли в голову, и он остановился, не в силах больше находиться в неведении. Надо было что-то делать. Надо было разузнать, что случилось с Ребровым и его бойцами. Или убедиться в том, что с ними все в порядке.

— Андрей, пойдешь со мной, — подозвал он Жулябу. — Остальные вместе с пленными идите дальше, не останавливайтесь. Мы вас догоним.

Никто из разведчиков вопросов задавать не стал. Все понимали беспокойство Шубина и считали, что он как командир знает, что нужно делать. Жуляба последовал за Глебом, а остальные, не сбавляя темпа, углубились в лес.

Уже через двадцать минут Шубин вышел к месту, откуда можно было видеть мост. Спрятавшись за густым кустарником, навел бинокль на то, что осталось от моста. Куча камней, перемешанная с остатками шпал и покореженного железа, громоздилась в провале мостового туннеля, и оттуда валил едкий дым. Одна постовая будка догорала, второй вообще не было видно — по всей видимости, ее разнесло взрывом. Глеб прошелся взглядом вдоль всего моста и по насыпи, мысленно отмечая места, где лежали тела охранников.

По мосту, вернее, по тому, что от него осталось, ходил как сомнамбула какой-то немец. Он был без каски и держался за голову. По всей видимости, был контужен и не понимал, что делает. Но, кроме него, никого живого Глеб не обнаружил.

— Надо бы нам поближе подобраться, — оглянулся он на Жулябу. — Я видел только два тела — это партизаны из группы Реброва. Но ни его самого, ни остальных я не вижу. Ни мертвых, ни живых. А их в группе было десять человек. Надо подойти ближе, — повторил он больше самому себе, чем Жулябе.

Они дошли до места, где заканчивалась всякая растительность — немцы позаботились очистить участок вдоль моста от деревьев и расширить зону наблюдения. Впереди была колючая проволока, и наверняка подходы к ней были заминированы. Шубин осмотрелся. Где-то должен быть ход, через который прошла к мосту группа Реброва. Ничего похожего он не обнаружил, но вдруг вспомнил, что подрывники хотели подобраться к мосту не через эту сторону, где он сейчас находился, а через противоположную. Там участок леса не был так вырублен и подходил едва ли не впритык к железной дороге.

— Черт, — нахмурился Глеб, — они же не этим путем должны были возвращаться. Придется нам пройти дальше.

Вместе с Жулябой он поспешил вдоль вырубки, стараясь не выходить на открытое место, где их могли случайно увидеть оставшиеся в живых немцы — если таковые, разумеется, где-то поблизости затаились. Но и пройдя дальше, Шубин, сколько ни присматривался, не увидел никаких следов того, что через этот участок леса недавно проходили люди. Если бы группа Реброва торопилась уйти с опасного места, он бы наверняка увидел четкие приметы этого отхода: сломанные ветви, примятую траву… Но ничего этого Шубин не наблюдал.

— Мы не можем больше тут оставаться, — сказал он, обращаясь к Жулябе. — Надо догонять наших, пока они недалеко ушли. Но все же давай пройдем еще немного вперед — для очистки совести. Вдруг подрывники вышли на эту сторону не там, где я предполагал, а дальше? Всякое могло быть.

Они прошли еще несколько десятков метров вдоль полотна и наткнулись на раненого партизана. Это был Яков Дуць, который входил в группу Реброва и участвовал в закладке тола и мин под мост.

— Яков! — позвал его Шубин. — Ты меня слышишь? Ты живой?

Дуць с трудом открыл один оставшийся у него целым глаз и посмотрел на Глеба.

— Они все погибли, — выдохнул он еле слышно. — Все до одного… Немцы услышали взрыв с той стороны, откуда должна была прибыть вагонетка. Мы не до конца успели закончить установку мин. Буквально пары минут не хватило, чтобы закончить и уйти. Пулеметчики и охрана нас обнаружили и открыли огонь. Мы впятером отбивали их атаки, как могли, пока лейтенант и остальные устанавливали взрывчатку. Буруля закрыл собой дзот. Только тогда мы смогли… Если бы не идея с дрезиной, то ничего бы не получилось… А так — все получилось. Мы их взорвали… Только вот ребята не успели уйти из-под моста…

Он закашлялся и замолчал, закрыв глаз, изо рта струйкой вытекала кровь. Вдруг он судорожно вздохнул и потерял сознание.

— Давайте, товарищ капитан, закинем его мне на плечи, — сказал Жуляба, присаживаясь на корточки возле раненого.

Но едва они собрались поднять тело невысокого и худого Дуця, как он очнулся и, не открывая глаз, сказал:

— Оставьте меня тут. Я уже все равно не жилец, зачем вам меня тащить. Уходите, пока немчуки не очухались и не прислали сюда подмогу.

— Нет уж, пока ты жив, решать, что с тобой делать, будем мы, — ответил ему Шубин и, приподняв Якова, закинул его тело на спину крепко сбитого Жулябы.

Они решили нести его по очереди, но очередь Глеба так и не наступила. Дуць умер, не успел Жуляба пронести его на себе и нескольких сот метров. Наскоро закидав тело партизана ветками, Шубин с Жулябой поспешили догонять остальных.

К месту встречи, как и опасался Глеб, пришли не все. Группа Цвяха потеряла больше половины своих людей.

— Нам не повезло, — хмуро отчитывался перед Васильчуком Цвях. — Во-первых, нас учуяла собака, чтоб ей было неладно! Пришлось застрелить ее. А вместе с ней и немчуру из охраны на дрезине. Но не так тихо, как хотелось бы. Немцы наших двоих успели положить в перестрелке, пока мы до них добрались. По всей видимости, выстрелы услышали на мосту и вызвали отряд галичан из ближнего села, чтобы они проверили, что это за выстрелы. Едва мы закончили минировать дрезину и само полотно, как на нас напали. Окружить, гады, хотели. Дрезину мы успели отправить по назначению. Ее к месту должен был доставить Витольд, а мы его прикрывали, отстреливались. Но очень уж много фашистов набежало. Они стали нас от дороги теснить. Пришлось нам рвануть «железку» раньше времени и ноги уносить, пока нас вообще всех не перестреляли.

Васильчук, хмуро слушавший рассказ, с виноватым видом посмотрел на Шубина. Все уже знали, что и Ребров, и все остальные, кто был в его группе, погибли при минировании моста. Не прозвучи взрыв со стороны Цвяха раньше, немцы не обнаружили бы группу Реброва, и те успели бы сделать все, что нужно — заминировать и уйти подальше от моста. Но случилось как случилось. И кого тут было винить? Получалось, что и партизаны из группы Цвяха не могли поступить иначе. Если бы они стали тянуть до последней минуты, то не смогли бы помочь поляку доставить взрывоопасный груз на дрезине до середины моста и там взорвать его ценою своей жизни. Усиленный заложенными под фермы моста минами и толом взрыв обвалил мост так, что восстановить его в кратчайшие сроки будет невозможно. А там и фронт сдвинется так далеко на запад, что немцы потеряют эту стратегически важную для них ветвь железной дороги навсегда.

Хотя потери среди партизан и были большими, но задание они все же выполнили. И это было очень важно, потому что способствовало наступлению Красной армии, а значит, жертвы не были напрасными. Так думал Шубин, пока они возвращались в партизанский лагерь. Глеб шагал молча. Разговаривать и что-то обсуждать ему сейчас не хотелось. Они потеряли Реброва и четвертую часть людей из партизанского отряда, и это угнетало его. Он никак не мог привыкнуть к смертям своих боевых товарищей. Не мог принять тот факт, что буквально несколько часов назад все они еще были живы, а теперь…

«Теперь о них и об их подвиге, об их борьбе в тылу врага останутся только наши воспоминания, — думал он. — И нам нужно сделать так, чтобы эта память жила и в наших детях, и в наших внуках, и в правнуках. Нужно, чтобы они помнили о своих героически погибших отцах и дедах. Помнили обо всех тех ужасах, которые пережил наш народ, чтобы не повторилась на Земле такая вот страшная и гибельная война».

Из задумчивости Глеба вывел Клименко. Словно прочитав его мысли, он сказал:

— Главное, что мы выполнили задание и взорвали мост. Теперь фрицам больше не гонять эшелоны по этой ветке. Ты не знаешь, когда наступать начнем? — неожиданно спросил он.

— На днях, — ответил Глеб. — Большего сказать не могу, потому что и сам не знаю.

— Послушай, а ты знаешь венгерский язык?

Вопрос, заданный Иваном, был неожиданным, и Шубин удивленно взглянул на него:

— Венгерский? Нет, не знаю. А почему ты спрашиваешь?

— Так ведь тот офицерик из охраны, которого ты в плен взял, — венгр. Как же мы его допрашивать будем?

Шубин отчего-то не удивился такой новости. Может, потому, что слишком устал и удивляться сил уже не осталось. А может, потому, что знал, что среди фашистов и в самом деле есть венгры и немцы вполне могут назначать их командовать предателями из «Галичины».

— Ты откуда об этом узнал? — спросил он у Клименко.

— Один из пленных охранников, что с офицериком был захвачен, мне сказал. Я этого собачьего сына признал. Это Грыць Блажко с хутора Чорногай. Его батька, когда немцы пришли, сразу в лес подался. Он терпеть не мог ни немцев, ни русских, ни поляков, ни евреев. Типичный националист и кулак. Грыцю на то время шестнадцать было, он отказался с батькой в лес идти, с матерью на хуторе остался. Я его к нам в отряд даже как-то звал — не пошел. А вот в «Галичину», значит, через два года войны вступить решился. Ну, пусть теперь сам на себя пеняет…

— Погоди, Иван, — прервал монолог Клименко Глеб. — Если этот твой Грыць говорит, что офицер у них венгр, как же они с ним общались? Как он команды им отдавал?

— А так. Команды этот венгерский фашист им по-немецки отдавал. А они эти немецкие команды знали. Выучили, значит, натаскались… Ну, иногда он по-венгерски ругался, но это и без перевода всем было понятно. А больше он с ними никак не общался. Гордый очень и злой. Чуть что не по нему, сразу в зубы бил кулаком. А попробуй возразить ему, так сразу за пистолет хватается. Одному украинцу из их роты даже ногу прострелил.

— Понятно, — задумчиво ответил Шубин. — А второго из этой компании ты не знаешь? Что за тип? Он вроде как постарше Блажко будет.

— Нет, этого я не знаю, — ответил Клименко. — Не местный он. Молчал все время, пока я с Грыцьком разговаривал, только хмурился да недобро смотрел на меня. Думаю я, что не станет он ничего говорить. Такого сразу в расход можно было пустить, чтобы зря по лесу не гнать.

— Ну, этого ты знать не можешь — зря или не зря, — заметил Глеб. — Если человек чем-то тебе не понравился, это не значит, что он никакой нужной для нас информацией не владеет. Может, как раз он нам все что надо и расскажет.

— А что с венгром делать будем, я так и не понял, — озабоченно проговорил Клименко.

— Посмотрим, — ответил Глеб. — Может, кто-то в отряде венгерским владеет. Вот вернемся в лагерь и решим. А пока пускай топают.

До лагеря партизан оставалось совсем немного, когда в небе появились немецкие бомбардировщики. Они пролетали совсем низко над деревьями, что насторожило партизан, возвращающихся с боевого задания.

— Не нравится мне это, — заметил Васильчук. — В последний раз вот так низко они летали полгода назад, когда мы им парочку гарнизонов в Детковцах разнесли. В тот раз, считай, весь свой боевой запас на это потратили — пару домов, машину связи спалили и склад с боеприпасами рванули. Горело славно. Вот они тогда разозлились! Не пожалели на нас бомб. Людям зимой пришлось спешно лагерь покидать. А мороз был, снега намело!

Не успел он договорить, как где-то в той стороне, где находился лагерь, раздались взрывы.

— Сволочи проклятые! — выругался Васильчук. — Прибавим ходу, ребятки! — скомандовал он. — По всей видимости, опять по лагерю бьют…

Когда Шубин и партизаны прибежали в лагерь, налет уже закончился. Самолеты, скинув весь запас бомб, улетели. По всей территории лагеря зияли воронки, горело несколько бревенчатых времянок, занимался огнем кустарник и небольшие деревца.

Первым делом партизаны принялись тушить пожар. Воду брали из лесного озерца, что находилось рядом с лагерем. Вскоре к мужчинам присоединились подростки и женщины, вернувшиеся из леса, где они прятались от налета. Детей оставили пока в лесу под присмотром стариков. Мало ли что могло случиться? Вдруг самолеты вернутся, чтобы закончить начатое ими разрушение?

Когда пожары, вернее, очаги начинающегося пожара, были потушены, женщины кинулись высматривать своих мужей и братьев. А узнав об их гибели, уже не сдерживали ни громких рыданий, ни проклятий в адрес фашистов. Одна молодая женщина, увидев пленных, кинулась к ним и принялась таскать за волосы Грыця. За ней к пленным стали подбегать и другие овдовевшие женщины. Разведчики с большим трудом стали отдирать и отгонять несчастных и потерявших разум от горя женщин от арестантов. Но они, охваченные горем и жаждой мести, еще больше наседали на пленных. Били их кулаками, царапали, таскали за волосы, валили на землю и топтали. Если бы не громкий и властный голос Васильчука, женщины наверняка растерзали бы и венгерского офицера, и обоих националистов.

— А ну-ка, бабы, угомонились! Разойдись! — крикнул командир партизан и выстрелил вверх из автомата.

Может быть, помог его авторитет, а может, автоматная очередь, но крики и ругательства резко оборвались. Женщины расступились. Возбуждение все еще не улеглось, они тяжело дышали, но глаза их были опущены, чтобы не видеть командира, который строго и с осуждением смотрел на них.

— Не стыдно, — укоризненно проговорил Васильчук, — уподобляться этим вот скотам, — указал он на пленных, — и нападать толпой на тех, кто не может ответить вам тем же? Дело не в том, что они сейчас без оружия. Дело в вас. Я понимаю и принимаю ваше горе. Вы потеряли самых близких людей — любимых, мужей, братьев и отцов. Но это не повод вести себя как взбесившиеся собаки и рвать на куски безоружных пленных. Пускай даже таких гадов, как эти… — Он снова показал на сидевших на земле и боявшихся встать венгра и националистов и добавил: — Не нужно быть такими, как они. Нельзя нам быть такими, понимаете? Должно же что-то в этой кровавой войне отличать нас от наших врагов.

Васильчук хотел еще что-то сказать, но, махнув рукой, повернулся и, опустив голову, зашагал в сторону озера.

Женщины начали расходиться. Одни уходили в обнимку со своими оставшимися в живых мужьями, другие — парами или тройками, обнявшись и ища поддержки у своих, таких же горемычных, осиротевших и овдовевших, как и они сами, подруг.

Шубин осмотрелся и грустно покачал головой при виде разрушений, которые предстали перед ним, — кругом стояли почерневшие от огня деревья и кустарники, разбросаны вырванные из земли бревна от землянок, валялась на траве нехитрая домашняя утварь. Неподалеку лежал труп лошади, над которым плакал какой-то парнишка лет двенадцати или тринадцати. Рядом с ним стояла девочка и, утешая, гладила его по голове.

— Когда-нибудь все это закончится, — прервал молчаливую задумчивость Шубина лейтенант Зеленчук. — Когда мы выбьем немцев из этих мест, а это произойдет совсем уже скоро, они смогут вернуться в свои дома.

— Если их дома еще остались, — заметил Глеб. — Надо отвести пленных куда-нибудь с глаз долой. Вот только куда? Не я тут хозяин, а Васильчук…

— Йих можна в лазни покы закрыты. Вона цила залышылася.

Шубин обернулся и увидел Герася, рядом с которым, прижавшись к его плечу, стояла Леся.

— В лазни? — не сразу сообразил он, во все глаза глядя на Лесю и радуясь, что с ней ничего не случилось и она жива и невредима.

— Герась предлагает их в баню отвести, — сказала Леся и улыбнулась грустной, но оттого еще более загадочной и чарующей улыбкой.

— Да, в баню… — повторил Шубин, с трудом переводя взгляд с Леси на Герася. — Пойдем, Зеленчук, отведем пленных в баню.

— Мы сами их отведем, — подошел к Шубину Жуляба. — Вставайте, хватит рассиживаться! — толкнул он дулом автомата одного из галичан, того, что был постарше.

Галичанин тяжело поднялся, вслед за ним встали и другие пленные.

Возвращение в лагерь, и так безрадостное, стало вовсе трагичным и для партизан, и для разведчиков. Когда добрались до места, выяснилось, что не все жители лесного братства успели убежать в лес. Несколько человек погибло. В том числе двое маленьких ребятишек и глухой дед Михайло, который еще несколько дней назад помог разведчикам и вывел их к месту, где приземлился наш разведлетчик.

Эту новость рассказал Шубину Микола, которого Глеб категорически отказался брать с собой на задание, наказав присматривать в отсутствие командиров за гражданским населением. Благодаря именно Яценюку и его умелым действиям многие старики, женщины и дети смогли выжить, вовремя спрятавшись в лесу. Это он отдавал команды подросткам, чтобы те уводили женщин и детей не в одно место, а рассеивали их в разные стороны по лесу. По скучившимся людям проще бить, и жертв было бы намного больше, если бы все кинулись бежать в одну сторону.

Многих удалось спасти Миколе, а вот старика Михайлу не успел он вывести из землянки. Старушка, жена Михайлы, в момент налета была на озере и стирала белье, потому и жива осталась. А вот ее глухой старик, который не услышал, как надрывно ревут в небе над лагерем самолеты, даже не вышел — отдыхал после обеда. Когда начался налет, старушка, бросив белье, кинулась к своей землянке, но ее перехватил Микола. Он не позволил старухе бежать в сторону начавшегося в лагере ада. Узнав от нее, что старый Михайло спит в землянке, Микола побежал в лагерь сам, бросив старушке на ходу:

— Не ходы, маты, я сам за ным збигаю и прыведу до тебе.

Но как быстро ни бежал Микола, бомба летела быстрее его и разорвалась буквально в шаге от места, где стояла землянка стариков. Самого Миколу отшвырнуло ударной волной и сильно ударило левым боком о ствол дерева. Охнув от боли, он упал и несколько минут после этого не мог встать. Кругом рвались снаряды, летели комья земли, осколки дерева вперемешку с металлом… Но Миколе повезло — он остался жив.

— Не встыг я вывести Михайла, — горестно сетовал он, рассказывая Глебу эту историю. — Не выконав обицянку, дану старий його дружыни.

— Не вини себя, Микола, — вздохнул Глеб. — Если мы с тобой будем винить себя за всех, кого не смогли по какой-то причине спасти, то нам тогда и самим жить не стоит. А нам надо жить. Ведь пока мы с тобой живы, мы хотя бы еще одному или двум помочь сможем. Сегодня не только у старой Михайловой жены горе. У миллионов таких как она, вдов и матерей война и мужей, и детей позабирала. Ты лучше посмотри, скольким людям ты сегодня жизнь спас. А ведь их намного больше, чем тех, кто погиб.

Но как ни утешал Шубин Миколу, тот отошел от него расстроенный и опечаленный своими горестными мыслями…

Как выяснилось, в отряде Васильчука венгерского языка никто не знал.

— В расход его, — предложил Спивак, имея в виду венгерского офицера. — Только зря в лагерь привели, короеда, — ворчал он.

Хотя в группе Спивака погибло меньше всего людей, он никак не мог успокоиться после гибели своего кума Степана Бурули, который героически закрыл собою пулеметный дзот и дал возможность Реброву и остальным подрывникам закончить минирование моста.

— Расстрелять пленного всегда успеем, — возразил ему Шубин. — Попробую с ним по-немецки поговорить. Если он ругался по-венгерски, это не значит, что он немецкого языка не знает. Не зря ведь Венгрия до восемнадцатого года была единой страной с Австрией. А австрияки кто? Правильно — те же немцы.

Допрашивать пленных решили по одному, чтобы потом сравнить их показания и понять, говорят они правду или же лукавят, давая неправильные сведения. Клименко поручили поговорить с Грицько Блажко.

— Раз уж ты знаешь этого парня и даже говорил с ним, то тебе и карты в руки, — сказал ему Шубин. — Постарайся узнать у Блажко точное расположение его дивизии, сколько в ней всего человек, какое оружие, есть ли бронетехника, какой приказ им был дан на случай нашего наступления.

— Спросить-то я спрошу, — почесал в затылке Клименко. — Только вот что этот салажонок может знать, когда он нес службу по охране моста?

— Послушай, ты ведь не знаешь, с какого времени он охраняет мост, — заметил Глеб. — Вот и узнай. Да и вообще, мало ли какие разговоры велись среди его друзей и сослуживцев. Ты, главное, делай вид, что просто по душам с ним разговариваешь, а сам аккуратненько вопросики нужные подкидывай и слушай, что он тебе отвечает. Понял?

Клименко пожал плечами и ответил:

— Да понял я, только не очень-то силен в допросах под протокол. Не особист какой, чтобы такие допросы проводить. Обычным агрономом в свое время работал. А вот по душам поговорить — это я могу. Приходилось с разными людьми общаться.

— Вот иди и общайся, — подбодрил Ивана улыбкой Шубин. — Только не забывай иногда про дело вопросики вставлять.

Клименко ушел, а Васильчук, который присутствовал при их разговоре, хмуро спросил:

— А с остальными пленными ты тоже будешь церемонии разводить?

— Если понадобится, то буду, — в тон ему ответил Глеб. Потом, немного помолчав, уже чуть мягче заметил: — Я, конечно, не особист и не работник Смерша, но тоже кое-что умею. Научился за время войны допросы вести. Тут, Тарас, особое умение нужно. Прежде всего к каждому пленному свой подход надо определить. С одним спокойно и вежливо разговаривать, с другим грубо и напористо, если другого языка не понимает, а к третьему и кнут, и пряник подойдут одновременно.

Васильчук помолчал, обдумывая слова Глеба, и ответил:

— Целая наука, значит… У меня в отряде к предателям Родины один подход. Мои ребята из него все сведения, какие надо, живо выбьют. А если и тогда упрямиться будет, не захочет говорить и отвечать на вопросы, ведут в лесок подальше, и вся недолга. Подумаешь, одним предателем больше, одним меньше. Если мне надо что-то важное узнать, мои бойцы еще «языка» приволокут. Так-то.

— Ага, значит, так у тебя работа с пленными поставлена? На поток, так сказать, — усмехнулся Шубин и добавил с сарказмом в голосе: — Надеюсь, ты к ним пытки не применял?

— Что я, фашист, что ли, какой, по-твоему?! — вспылил Васильчук и сжал кулаки. — Бить — бьем. И к стенке, образно говоря, ставим. Они того заслужили. А чтобы пытать, как ты говоришь…

— Я ведь не утверждаю, — рассмеялся Глеб, поднимая руки под напором негодования командира партизан. — Я поинтересовался только. Беру свои слова обратно.

— Нашел о чем спрашивать… — проворчал Васильчук, успокаиваясь. — За такие провокационные вопросы, капитан, знаешь ли…

— Ладно, Тарас, извини, — миролюбиво добавил Шубин и сказал уже серьезно: — Зови в свою штабную землянку Рымарюка. Будем допрос пленных проводить.

Кроме Агея позвали и Одинцова, который был у разведчиков вторым старшим по званию офицером после Шубина. Раздобыли небольшой стол и занесли его в штабную землянку, которой Васильчук в последнее время практически не пользовался.

К счастью, землянка осталась цела после недавнего налета. Раньше, когда у партизан была еще рация и они имели связь с Большой землей и другими партизанскими отрядами Волыни, в штабной землянке всегда было много народу. Но потом, когда рацию потеряли, а радист погиб при выполнении одного из заданий, землянку постепенно забросили. Теперь в теплое время года все собрания и советы Васильчук предпочитал проводить на свежем воздухе. А зимой, когда в лесу гуляли вьюги да метели, а весь лагерь заносило снегом, протоптать тропу к штабу было сложно ввиду редкого использования данного помещения.

Вот и получалось, что стояла эта землянка как запасное помещение — на случай, если вдруг понадобится для каких-то срочных нужд. Именно в ней Васильчук и разместил сначала радиста Миколу Яценюка, а теперь и ефрейтора Сапрыкина, присланного в отряд на замену Миколе.

Обоих радистов на время допроса, конечно же, выпроводили из помещения. Рымарюка посадили за стол. Шубин выдал ему из своего планшета чистый лист бумаги и свой командирский карандаш, который с одной стороны писал красным, а с другой — синим цветом.

— А это еще для чего? — удивился Васильчук.

— Будем протокол допроса вести, — важно ответил ему Агей, который когда-то был народным заседателем в районном суде первой инстанции и сразу сообразил, для чего Шубин выдал ему бумагу и карандаш.

— Зачем? — все еще не понимая, посмотрел Васильчук на Шубина. — Мы же не собираемся их тут по-настоящему судить. Допросим и в лесок отведем.

— Отведем, — не стал спорить с ним Глеб. — Не у тебя же их оставлять и не с собой же мне их таскать. У меня еще одно важное задание не выполнено, а времени долго возиться с пленными нет. Но кое-какие сведения, которые мы можем от них узнать, могут пригодиться. Агей, запишешь их данные, год рождения, имена-фамилии, когда поступили на службу в «Галичину». Остальное, что нужно будет еще записать, я тебе скажу по ходу допроса.

— Добре, — кивнул Агей и с серьезным видом уселся за стол.

Васильчук, глядя на него, усмехнулся и, покачав головой, сказал:

— Самое твое дело, Агей, писульки писать.

— Писульки, как ты говоришь, тоже надо уметь писать. Не всякому дано, — огрызнулся Рымарюк.

Жуляба ввел венгерского офицера, и все, кто был в помещении, с интересом посмотрели на него. Только вот интерес к пленному у всех был разный. Шубин думал, будет ли пленный отвечать на его вопросы или вообще откажется говорить. Одинцов размышлял о том, какой от этого венгра может быть толк для них, для разведчиков. Васильчуку было в принципе интересно, что представляет собой венгерский фашист и чем он отличается от немецкого фашиста. А Рымарюк смотрел на венгра просто как на венгра, потому как до этого случая он с венграми никогда не сталкивался и не мог себе представить, какие они вообще, эти венгры. Любопытно было Агею, чем этот венгр может отличаться от него, Агея Рымарюка.

— Вы понимаете по-русски? — обратился к пленному Шубин.

Все удивленно посмотрели на него — странным показался этот первый вопрос. Но еще больше они удивились, когда офицер ответил на чистом русском языке, причем безо всякого акцента:

— Это мой родной язык. Но я предпочитаю говорить по-немецки.

— Хорошо, — спокойно, словно он и ожидал именно такого ответа, сказал Шубин и, перейдя на немецкий язык, спросил: — Я правильно понял, что вы из бывших? То есть я хотел сказать — из русской эмиграции?

— Да, вы правильно поняли, — ответил офицер тоже на немецком. — Мне было четырнадцать, когда вы, вернее, большевики, захватили власть в России, свергнув Богом поставленного во власть императора Николая II.

— Давайте поговорим с вами не о прошлом, а о действительности, которая сейчас происходит, — предложил Глеб. — Назовите свои имя и фамилию, чтобы мы могли записать их.

— Михаил Никифорович Скороходов, — ответил офицер по-русски, посмотрев на Агея, который тотчас же начал записывать слова венгерского офицера, оказавшегося русским эмигрантом. — Родился в Санкт-Петербурге в тысяча девятьсот третьем году. Мой отец был купеческого звания, если вас это тоже интересует.

— Интересует, — кивнул Шубин. — А еще мне интересно узнать, давно ли вы на службе у фашистов?

— Вы хотели узнать, давно ли я служу интересам вермахта? — усмехнулся офицер, снова переходя на немецкий.

— Трактуйте как хотите. Для меня это одно и то же.

Скороходов помолчал, опустив голову и рассматривая свои руки, потом ответил:

— С тех самых пор, как Венгрия вступила в войну на стороне немецкого рейха.

— Я даже не буду спрашивать, зачем вы это сделали, — заметил Глеб. — Поэтому давайте сразу перейдем к тому, что меня интересует больше, чем ваша личная биография и ваши политические взгляды.

— Мне нечего вам сказать, — снова усмехнулся офицер. — Вернее так — мне не хочется отвечать на вопросы, которые не касаются меня лично, а имеют отношение к моей службе.

Шубин наклонил голову и с сожалением посмотрел на Скороходова.

— Вы готовы умереть за идеи, которые вам чужды?

Офицер чуть вздрогнул, но в его серых глазах не было страха.

— С чего вы взяли, что идеи рейха мне чужды?

— Вы русский, — коротко ответил на его вопрос Глеб. — Если бы вы были немцем, или венгром, или французом, или даже итальянцем, я бы не задавал вам этого вопроса. Вы отказываетесь отвечать на вопросы — вас отводят в лес и расстреливают как оккупанта, вторгшегося на чужую землю — все в соответствии с законами войны. Но вы русский, и вы пришли на эту землю как русский, а не как итальянец или венгр. Поэтому все, что не связано с этой землей, с Россией, вам чуждо. Разве вы можете спокойно смотреть, как немцы убивают русских людей?

— Вы хотите сказать, красную заразу? — зло прервал его Скороходов.

— Женщин, детей, стариков, — еще жестче ответил Шубин. — Вы ведь знаете об этом, не правда ли? Поэтому и предпочли служить в охранной роте и бить кулаком по зубам таких же предателей, как и вы сами.

— Вот только не надо меня ставить в один ряд с этой шелупонью! — окончательно разозлился Скороходов и потому неожиданно для себя самого снова перешел на русский язык: — Я пошел воевать, чтобы вернуть эту землю обратно в лоно Российской…

— Империи, — прервал его Шубин. — Это самообман. Пыль, которую вы сами себе пускаете в глаза. Нет никакой империи и никогда уже не будет. А есть и будет Союз свободных республик. И вам этот Союз сокрушить не по зубам. Ни вам, ни немцам, ни кому бы то ни было. Вы понимаете это не хуже меня, вы такой же русский человек, как и я. Русь всегда стояла и будет стоять не на таких, как вы — барчуках и купчишках, а на простом народе. Нас больше, и мы сильнее, чем вы можете думать. Ледовое побоище, битву на Куликовом поле, нашествие Наполеона и прочие войны выигрывали не вы, богатеи, и не цари, а простой народ. Это он не отдал в свое время русские земли на растерзание иноземным захватчикам. Это вы, бежавшие в Венгрию, Неметчину или Францию, чтобы сохранить свои награбленные богатства, сейчас пришли вместе с оккупантами и убиваете стариков и детей, сжигаете дома и поля… — Шубин не договорил, махнул рукой и, помолчав, добавил: — Только зачем я сейчас это говорю? Вы ведь все равно будете считать правым себя, а не какого-то там «краснопузого выскочку», как вы считаете. Как вас научили думать и считать ваши родители.

Скороходов молчал, нахмурившись и опустив голову.

— Как вы узнали, что я не венгр и не немец? — вдруг спросил он, посмотрев прямо в глаза Шубину. — Даже украинцы не догадывались, считали меня венгром, который ни бельмеса не понимает ни по-немецки, ни по-русски, ни по-украински.

Глеб пожал плечами и ответил:

— Я не знал, что вы русский, но предположил это и решил проверить свое предположение, задав вопрос. Один из ваших солдат — Блажко — рассказал, как вы обращаетесь с подчиненными. Мне показалось очень похожим на то, как обращались младшие офицеры с простыми солдатами в русской армии или городовые… Что не по нраву — так сразу кулаком в зубы. Чисто барские замашки.

Скороходов хмыкнул, но промолчал. В комнате повисла тишина, которую прервал Васильчук.

— Допрос закончен? — вопросительно и одновременно с едва заметной усмешкой посмотрел он на Шубина. — Можно в лес вести?

Глеб молчал.

— В любом случае вы меня расстреляете, — нарушив молчание, сказал Скороходов по-русски, желая, чтобы его поняли все присутствующие. — Расскажу я вам что-то или не расскажу, а конец у вас для меня один — расстрел.

— А что ты хотел? Чтобы мы тебя в зад твой предательский целовали? — зло бросил Васильчук. — Небось, если бы кто-то из нас к тебе в руки попал, так ты, буржуйская твоя морда, церемониться бы не стал — враз к стенке поставил бы. Так или не так?

— Наверное, так, — согласился Скороходов.

— Вы верите в Бога? — неожиданно для всех вдруг спросил Шубин.

— Да, я христианин в отличие от вас, безбожников, — ухмыльнулся офицер.

— А раз верующий, так, может, перед смертью все-таки сделаете доброе дело и расскажете нам все, что знаете о четырнадцатой гвардейской дивизии «Галичина»? Очистите душу свою от греха, так сказать. Вы ведь как христианин в курсе, что иуд надо к ответу привлекать. А ведь тех, кто предал свою родину и убивает своих же, то есть людей, которые не согласны с вашей моралью, иначе как иудами и не назовешь.

— Пускай их Бог наказывает, — ответил Скороходов. — Я ведь, по вашим словам, тоже от них недалеко ушел — тоже Иуда.

— Насколько я знаю, предавший Христа не раскаялся, — заметил Шубин. — Вам же, Скороходов, дается шанс.

— Мне надо подумать, — немного помолчав, ответил офицер.

— Полчаса, не больше, — кивнул Глеб и, подойдя к двери, позвал: — Жуляба, выведи венгра воздухом подышать. Смотри, чтобы не убежал. Второго пленного заводите.

Ввели украинца. Это был крепкий мужик лет под пятьдесят, с копной темных, почти смоляных волос и с такой же копной в виде бороды. Он оглядел всех неприветливым, угрюмым взглядом и попросил:

— Воды дайте выпыты.

Одинцов налил ему в жестяную кружку воды. Бородач залпом выпил и, протянув кружку обратно, попросил еще.

— Будет с тебя, — усмехнулся Васильчук.

Но Глеб кивнул вопросительно смотревшему на него Одинцову, и тот налил и подал бородачу полную до краев кружку. Тот снова выпил, но не все. Остатки воды выплеснул на земляной пол.

— Назови свои имя и фамилию, — попросил его Рымарюк, не дожидаясь этого вопроса от Шубина.

— Заверуха Данко Ждановыч, — ответил тот и снова замолчал.

— Год рождения, где родился?

— Село Волиця биля Червонограда, — ответил Заверуха. — А рик народження не знаю.

— Как это, не знаешь? — удивился Рымарюк. — У тебя метрика есть вообще?

— Метрыка? — не понял Заверуха.

— Документ, в котором твоя дата рождения записана, у тебя есть?

— Ни, такого немае.

— Но сам-то ты должен знать, в каком году мать тебя родила, или не должен? — не унимался Агей.

— Да какая тебе разница, с какого он года, — не вытерпел Васильчук. — Сколько тебе лет, ты знаешь? — спросил он у бородача.

Тот задумчиво почесал бороду и ответил:

— Не знаю, скилкы. Не вченый я.

— Не ученый, и ладно, — вмешался в разговор Шубин. — Пиши — пятьдесят, — сказал он Рымарюку. — Вот скажи нам, Данко, зачем ты к немцам служить пошел?

— Що? — не понял Заверуха.

— Чому до нимцив пишов служыты? — спросил его уже по-украински Васильчук.

— Так воны одяг мени далы и годувалы добре, ось и пишов. У сели-то голодно зараз, — добродушно пояснил бородач.

— Вот ведь, собака, за харчи и одежду продался! — возмутился Васильчук. — Такого и расспрашивать не стоит. Сразу расстрелять, и вся недолга!

— Погоди, Тарас, не кипятись, — остановил его Глеб.

Он подошел к Васильчуку, который сидел рядом с Одинцовым и Рымарюком, и, наклонившись к нему, тихо сказал:

— Мне кажется, что мы не очень удачно выбрали его в качестве «языка». Не могу утверждать точно, но, по-моему, это обычный деревенский юродивый.

— Ага, или он таковым ловко притворяется, — усмехнулся Васильчук. — Обычно дурачков немцы сразу пристреливают, как опасных животных. Уж я-то знаю. Своими глазами видел, как одному дурачку безобидному из соседней деревни немецкий офицер прямо в голову выстрелил, когда тот к нему пристал с просьбой дать ему хлебушка кусочек. А этот, — кивнул он на бородача, — разве похож на дурачка? Вон какой здоровый да крепкий мужик.

— Ну, не знаю, — смутился Шубин. — Ненормальные — они ведь разными бывают. Бывают и буйными, и тихими А еще есть такие, про которых сразу и не поймешь, нормальный он или ненормальный. Может, просто глупый и не понимает, что хорошо, а что плохо. Кормят его, одевают, ему и хорошо.

— А мы сейчас проверим, дурачок он или нет, — встал Васильчук.

— Послушай, Заверуха, — подошел он к бородачу и задал неожиданный для Шубина вопрос: — А ты у нас одруженый чи неодруженый?

— Неодруженый, — смутился бородач. По всей видимости, для него этот вопрос тоже оказался неожиданным. — Мени маты не велыть з дивкамы гуляты.

— А що так? Чому не велыть? — поинтересовался Васильчук и подмигнул Заверухе. — Ты, мабуть, свою матир не дуже слухаеш?

— Ни, як можна не слухаты?! — Данко оглянулся и тихо, словно боясь, что его каким-то образом сможет услышать его строгая мамаша, добавил: — Вона у мене, як що, так видразу за выхор абоза бороду дере.

Все, кто был в землянке, невольно улыбнулись. Все, кроме Васильчука. Он нахмурился и, отойдя от Заверухи, проворчал:

— Все равно я ему не верю. Не может такой здоровый мужик до сих пор за мамкину юбку держаться.

— Почему же не может? — раздался от дверей голос Клименко. — Очень даже может.

Увлекшись допросом необычного пленного, никто и не заметил, как он вошел в землянку.

— А ты почем знаешь? — недоверчиво поинтересовался Васильчук. — Он тебе что, родственник?

— Какой он мне родственник? — рассмеялся Клименко. — Я его так же, как и вы, в первый раз вижу. Мне про него Гриць Блажко рассказал. Он, этот Заверуха, хоть на вид и здоров, но недалекий умом, умственно ограниченный. Дебелый, но неумный.

— Какой? — не понял Одинцов. — Что значит — дебелый?

— Ну, значит, крепкий телом, — пояснил Шубин. — А я, между прочим, сразу сказал, что этот детинушка умом не блещет, — посмотрел он в сторону бородача, который, прищурившись, пытался понять, о чем таком важном для него говорят москали. — По нему видно — с первого же взгляда. Так что бесполезно нам его допрашивать, он все равно нам ничего толком не расскажет, даже если что-нибудь и знает. Я прав? — спросил Глеб у Клименко.

— Нет, этот точно ничего не знает, — подтвердил тот. — Блажко сказал, что этого здоровяка на охрану моста взяли только по знакомству. Один из ротных в дивизионе ему троюродным братом приходится. Вот его мамашка, — Иван кивнул на Заверуху, — своего двоюродного племянника и попросила, чтобы тот ее сынка на непыльную и сытную работенку пристроил.

— Черт-те что у нас получается, — с досадой ругнулся Васильчук. — Цирк какой-то, а не допрос пленных. Один оказался идейным русским эмигрантом, второй и вовсе дебильный малый. Вот и допрашивай таких… Что там этот Блажко тебе еще порассказал?

Но Клименко не успел ответить.

— Вечеря коли буде? Йисти хочу, — вдруг заявил бородатый Заверуха.

Васильчук озадаченно посмотрел на него, почесал в затылке и, вздохнув, сказал:

— Вот еще один нахлебник на мою голову. Такого и в лес не поведешь, рука не поднимется в дурачка стрелять.

— А ты его под командование нашим женщинам отдай, — рассмеялся Клименко. — Сейчас в лагере работы будет непочатый край. Пускай помогает жилье восстанавливать, которое его бывшие хозяева разбомбили. Да мало ли где такая силища пригодится. А ему все одно не привыкать под каблуком у бабы находиться. Еще и рад будет.

Иван подошел к Заверухе и похлопал его по широкой спине.

— Скоро буде вечеря. Пидемо, я тебя до нашых дивчат видведу.

Он потянул бородача за рукав, но тот испуганно попятился от него.

— Ты чего? — удивленно посмотрел на него Клименко. Но потом, вспомнив проблему Заверухи, наклонился к нему и заговорщицки добавил: — Не боись, маты не дизнаеться. Мы ей не скажемо.

Данко с подозрением посмотрел на остальных, и всем, кто был в землянке, пришлось с серьезными лицами подтверждать слова Клименко. Только тогда Заверуха дал себя увести.

— Ты его передай тетке Марийке на руки и сразу возвращайся, — приказал Васильчук. — Ну и что дальше? — посмотрел он на Шубина.

— Да вот думаю, — ответил Глеб. — Попробую поговорить с этим Скороходовым один на один. По душам, так сказать.

— Ну, ты, капитан, даешь! Нашел, с кем по душам разговаривать — с предателем Родины! — возмущенно воскликнул Васильчук.

— Ну, положим, родины у этого Скороходова нет, — заметил Шубин. — Так что и предавать ему некого и нечего. А попробовать уговорить его сотрудничать с нами и рассказать все, что ему известно, — надо. Он офицер и потому побольше, чем Блажко, должен знать о расположении и составе «Галичины». В общем, попробую поговорить, а там будет видно. Делай с ним все, что хочешь — хоть в лесок веди, хоть, как Заверуху, приставь к какой-нибудь работе на благо отряда.

— Как знаешь, — махнул рукой Васильчук. — Но только я ни на грош бы не поверил словам этого буржуйчика. Расстрелять его, и вся недолга.

— Расстрелять всегда успеем, Тарас, это дело нехитрое. Если он откажется нам помогать, то мне с ребятами придется самому добывать необходимые сведения. А это время терять, да и риск опять же немалый, — жестко возразил ему Шубин и вышел.

Скороходов сидел неподалеку от землянки на траве и смотрел куда-то перед собой немигающим взглядом. Было видно, что он о чем-то раздумывает. Жуляба сидел на пне неподалеку от пленного, положив автомат на колени, и что-то жевал. Услышав шаги, он повернул голову и встал при виде приближающегося Шубина. Что же касается Скороходова, он даже не взглянул на Глеба.

— Хотите есть, товарищ капитан? — спросил Жуляба и протянул Глебу половинку лепешки. — Леся принесла. Хлеб правда не настоящий, на траве замешанный, но все равно вкусный.

— Ешь, я не хочу, — ответил Шубин, покривив душой — есть он хотел, но времени на это у него не было. Немного подумав, он взял из рук Жулябы половинку лепешки, разломил ее еще на две части, подошел к Скороходову и, протянув ему кусок травяного хлеба, спросил:

— Будете?

Скороходов медленно повернул голову, непонимающе посмотрел на Глеба, а потом на протянутую ему лепешку и, отрицательно покачав головой, ответил:

— Зачем? Скоро мне будет уже все равно, хочу я есть или нет.

— Как хотите, — сказал Шубин, сел рядом с ним на траву и, откусив от лепешки, начал молча жевать.

Скороходов отвернулся и снова стал смотреть куда-то в глубь леса.

— Вы где родились? — неожиданно спросил он у Шубина.

— Моя мама сейчас в Москве, — неопределенно ответил Глеб.

— А у меня ни матери, ни отца нет в живых. Мать умерла в девятнадцатом году. Она очень надеялась вернуться в столь дорогой ее сердцу Санкт-Петербург.

— Вы хотите сказать, в Петроград, — поправил его Глеб. — В семнадцатом году город назывался Петроградом.

— Она родилась в Санкт-Петербурге и всегда называла его только так. Других названий для нее не существовало.

— Теперь он называется Ленинград, — подсказал Шубин.

Скороходов промолчал, но Глеб заметил, как легкая усмешка скользнула по его губам.

— Скажите, Скороходов, кто был в той машине, которая подъезжала к вашей караулке незадолго до того, как мы взяли вас в плен? Какая-то большая штабная шишка?

— С чего вы взяли, что в машине сидела большая штабная шишка, как вы выражаетесь?

— Я наблюдал за вами в бинокль. Вы так старательно вытягивались перед автомобилем и так низко наклонялись, чтобы что-то сказать… или, может, выслушать — вам виднее.

Скороходов посмотрел на Шубина и ухмыльнулся:

— Вы правы, это был штабист. Генерал СА Фриц Золенберг.

Глеб заинтересованно посмотрел на него. Неужели повезет, и он узнает от этого самовлюбленного купчишки не только фамилию генерала, но и то, куда этот Золенберг направлялся? Но чтобы не спугнуть удачу, он подавил во взгляде интерес и как можно равнодушнее спросил:

— Дорогу спрашивал или…

— И то, и другое. — Скороходов посмотрел на Глеба, но тот невозмутимо жевал лепешку.

— В Броды, значит, ехал, — понимающе покивал Глеб.

— Может, и в Броды, — усмехнулся Скороходов и снова отвернулся.

— Не хотите говорить? — уже напрямую спросил Глеб после недолгого молчания.

— А не о чем тут говорить, — пожал плечами Скороходов. — Мне позвонили и сообщили, что мимо нашего поста будет проезжать один из замов командующего 13-м армейским корпусом — генерал Золенберг, и мне следует его встретить и указать дорогу на… — Он вдруг замолчал и отвернулся.

— Дорогу куда?

Молчание.

— Послушайте, Скороходов… — снова заговорил Глеб, но пленный его тут же прервал:

— Мне известно не больше, чем вам. Меня просили указать дорогу ко второй линии обороны, и я рассказал, куда надо ехать, чтобы попасть туда. Потом пришли вы, и машина быстро уехала.

— Вас давно перевели офицером в «Галичину»?

— Полгода назад. До этого я служил в Первой венгерской армии, которая сейчас готовится отражать ваше наступление вместе с немцами, — резко и недовольный тем, что ему приходится это говорить, ответил Скороходов. — Что еще вас интересует? — с нескрываемым раздражением спросил он.

— Где располагаются части дивизии СС «Галичина»?

Молчание.

— Вы можете сказать, сколько человек в этой дивизии? — задал другой вопрос Шубин.

— Я их не считал, — усмехнулся Скороходов. — Знаю только, что сейчас основные части дивизии находятся во второй линии обороны. Но где конкретно их решили задействовать — возле самих Бродов или за Бродами, — не могу сказать.

— Интересно. Все вертится вокруг этой второй линии обороны. И Золенберг туда отправился, и дивизия «Галичина» там же расположилась. Вы не знаете, что вообще происходит? Что задумали немцы?

— Нет, не знаю, — ответил Скороходов. — Я всего лишь офицер, которому была поручена охрана моста. Мне не докладывают о планах командования вермахта. Единственное, что я могу добавить к уже сказанному, что в четырнадцатую гренадерскую входят не только украинские националисты, но и поляки, венгры, чехи. Но их немного. И еще — эта дивизия была переброшена в район Бродов в конце июня в распоряжение тринадцатого армейского корпуса. — Он вдруг встал, заложил руки за спину и добавил: — Больше я ничего не знаю, так что можете отводить меня в лесок, как выразился этот ваш командир партизан.

Шубин тоже поднялся и, отряхнув руки и одежду от налипших на них крошек и травы, многозначительно посмотрел на Жулябу. Разведчик кивнул и повел Скороходова. Но не в лес, а обратно в баню.

Когда Шубин вернулся в землянку, его встретили молчаливыми вопросительными взглядами.

— Поговорил? — не выдержал долгого молчания Васильчук.

— Поговорил, — не переставая думать о своем, ответил Глеб.

— И что? Есть какие-то результаты?

— Есть. Надо подумать.

Снова наступила тишина.

Рымарюк чинил перочинным ножиком командирский карандаш Шубина, Одинцов стоял, опершись о стену, и смотрел в пол, задумавшись о чем-то своем, Васильчук мерил шагами небольшую комнатенку — три шага до двери, затем поворот и три шага до стола.

Тишину нарушил вошедший в землянку Клименко, который радостно доложил:

— Все, передал я нашего блаженного тетке Марийке. Теперь пускай бабы… То есть женщины что хотят с ним делают.

— Ты велел его накормить?

— А то! Вы чего такие?

— Какие такие? — усмехнулся Рымарюк.

— Хмурые?

— А чего радоваться-то? — недовольным голосом заметил Васильчук. — Зря только гнали этих пленных в лагерь. Один — пацан зеленый, второй — дурачок, который за харчи на службу к немцу пошел, а венгр и вовсе не венгром оказался, а русским эмигрантом. К тому же идейным. Буржуй чертов! — в сердцах выругался он.

— Не венгр? — удивился Клименко и вопросительно посмотрел на Шубина, желая получить от него подтверждение слов Васильчука.

Глеб молча кивнул, все еще пребывая в размышлениях.

— У тебя что нового? Что тебе этот Блажко рассказал?

— Да ничего он толком и не рассказал, — махнул рукой Клименко. — Говорит, что, когда батьку его убили в стычке с партизанами, то есть с нами, он решил отомстить и записался в «Галичину». Но потом, когда увидел, что немцы используют некоторые части дивизии как карателей против мирных жителей, решил обратно к мамке под юбку вернуться. Чтобы, как он говорит, не брать греха на душу. Ага, сейчас! Его с печи сняли и обратно пинками погнали. Хорошо, что не пристрелили за дезертирство. Отсидел в карцере неделю, а потом его отправили в роту охраны моста.

— Что ты мне тут его автобиографию рассказываешь! — рассердился Васильчук. — Ты лучше скажи, знает он что-нибудь о расположении основных сил его дивизии или не знает?

— А я что говорю? Ни черта он не знает. Он в передовом подразделении и не был ни дня. Откуда ему знать какие-то секреты?

— Тьфу ты, пропасть! — с досадой сплюнул Васильчук и, повернувшись к Шубину, воскликнул: — Глеб, ну ты хоть не томи!

— «Галичину», как я понял, в полном составе немцы на второй линии обороны держат, — ответил Шубин. — Это все, что я смог узнать от Скороходова. Но есть еще кое-что. Михаил, помнишь ту машину, что подъезжала к разъезду?

— Да. Скороходов сказал, кто в ней был? — Одинцов даже встал, заинтересованно глядя на Шубина.

Глеб кивнул.

— Тот, кто нам и нужен — штабной генерал СА Фриц Золенберг. А если быть точным — один из заместителей командующего 13-м армейским корпусом вермахта. Того самого корпуса, в распоряжении которого находится сейчас дивизия СС «Галичина».

Васильчук вопросительно посмотрел на разведчиков. Он понял, что Глеб не все сказал ему о том задании, которое получил от своего командования.

— А ну-ка, ребятки, выйдите и полюбуйтесь на природу, — обратился он к Рымарюку и Клименко, которые тоже с интересом слушали диалог Шубина и Одинцова.

Оба партизана нехотя подчинились приказу командира.

— Я так понял, что информация о «Галичине» — это не основное ваше задание? — обратился Васильчук к Шубину. — Нужна наша помощь, капитан?

— Помощь пока не нужна, — ответил Глеб. — Но надо, чтобы ты с нами отправил пару толковых бойцов. Они мне нужны, чтобы нам потом не возвращаться к тебе обратно. Мы их снабдим сведениями, которые ты, а вернее, радист Сапрыкин потом должен будет передать по назначению. А у нас с ребятами будет к немцам еще одно важное дельце.

— Так, может, вам лишние руки не помешают? — заметил Васильчук.

— Спасибо, конечно, Тарас, за предложение, но чем нас будет меньше, тем лучше. Мы справимся, — улыбнулся Шубин.

— Тебе виднее, — кивнул Васильчук. — Когда хотите идти?

— Времени у нас в обрез, а потому через часок, когда окончательно стемнеет, и пойдем, — ответил Глеб. — Кого нам с собой даешь?

— Да бери кого хочешь. Ты моих ребят уже и сам всех знаешь. А некоторых и в деле видел. Бери кого сам посчитаешь нужным. Кроме командиров, конечно.

— Хотел Клименко взять, ну да ладно. Тогда давай мне Герася Швайко и Костю Берегового. Они парни молодые, шустрые, с заданием легко справятся. Да и чего там справляться — одна нога там, вторая здесь. Главное, чтобы те сведения, которые они принесут, вы сразу же нашим передали.

— Передадим. Было бы что передавать, — заверил Васильчук. — Идите, ужинайте и отдыхайте. Времени у вас и так в обрез, как я понимаю.

Все вышли на улицу. Вечерние сумерки ложились под деревьями темными густыми тенями. Неподалеку от штабной землянки сидели и тихо о чем-то разговаривали с Клименко и Рымарюком разведчики. Тут же сидел и Микола Яценюк. Завидев Шубина и Одинцова, все встали и, отряхнувшись от налипших травинок и мусора, построились в ожидании приказа командира. Васильчук подошел к Клименко и попросил его сходить за Герасем и Костей. Тот без лишних вопросов ушел выполнять просьбу.

— Что это вы выстроились? Команды вроде не было, — спросил Шубин Зеленчука.

— Так ведь идти, наверное, надо, — неуверенно ответил тот.

— Надо, — согласился Шубин. — Вот через час и пойдем. Не ели еще?

— Нет, ждали, когда выйдете.

Глеб обернулся и позвал Васильчука:

— Тарас! Мне бы ребят покормить…

— Идемте со мной. Попробуем чего-нибудь найти пожевать. После этой бомбежки в лагере сам черт ногу сломит. Но вроде наши женщины общую кухню в порядок почти привели. Кухня на войне — это первое дело. Без харчей и война не война, — тараторил Агей, вышагивая впереди разведчиков.

— Быстро вы восстанавливаетесь, — заметил Одинцов, осматриваясь по сторонам.

И вправду прошло только несколько часов, а хаос, который царил в лагере после налета, был уже практически ликвидирован. Лишь кое-где еще были видны разбросанные по земле остатки разбитых и покореженных взрывом и огнем предметов и вещей от нехитрого лагерного быта. Ну и воронки от мин — куда же их денешь?

Конечно, до полного порядка на кухне, то есть до того порядка, который наблюдал Шубин в свой первый приход в отряд, было еще куда как далеко. Стол и две скамьи, на которых обычно трапезничали некоторые жители партизанского лагеря (в основном старики и дети, оставшиеся без родителей), сгорели.

— Хорошо хоть печь цела осталась. Да и мясо неожиданно образовалось. Одну кобылу не успели в лес увести — убило ее взрывом. Вот похлебку с ее мясом и картошкой наварили, чтобы добро не пропадало, — заметила тетка Марийка, ставя на стол перед разведчиками котелок с варевом и кринку с молоком.

— Ты, мать, молоко прибереги для ребятишек, — сказал Шубин, отдавая обратно кувшин. — Нам и супу достаточно будет.

Ели молча. Никто не расспрашивал Глеба, куда они пойдут и какое задание им надо будет выполнять. Знали — придет время, и командир сам все расскажет. Поставит перед ними, так сказать, боевую задачу. Пока ели, Глеб обратил внимание на одиноко стоявшую неподалеку фигурку подростка. Это, конечно, был Теткин. Он наблюдал за обедающими разведчиками, не решаясь подойти ближе.

— Теткин! Володя! — позвал Глеб. — Ты чего там торчишь как столб? Есть хочешь? Иди к нам!

Чуть помедлив, парнишка нерешительно подошел.

— Садись, — подвинулся, освобождая для него место, Глеб.

— Я ел уже, не голодный, — сказал Володя, но рядом все-таки сел, опустив при этом голову.

— Ты чего такой хмурый? — поинтересовался Зеленчук.

— Так… — нехотя ответил Володя и, подняв голову, нерешительно посмотрел на сидевшего напротив него Миколу Яценюка.

Микола, нахмурившись, ел, стараясь не встречаться с мальчиком взглядом. Глеб посмотрел сначала на одного, потом на другого и, понимающе кивнув, сказал:

— Все никак не помиритесь.

— Мы и не сварылыся, щоб мырытыся, — ворчливо заметил Микола.

— А если не ссорились, то чего оба такие надутые, как индюки?

— Дядька Микола на меня в обиде, что я без его спросу в отряд пришел и хочу остаться, — объяснил Володя.

— А ты точно хочешь остаться? — поинтересовался Глеб.

— Хочу, — твердо заявил Теткин, и на его лице появилось упрямое выражение, красноречиво говорящее — мол, как ни отговаривайте, а все равно останусь.

— Ну, так в чем проблема? — Шубин посмотрел на Миколу.

Яценюк продолжал есть, не поднимая глаз на Глеба и Володю. Остальные разведчики с неподдельным интересом наблюдали, чем закончится эта история: примирением двух хотя и не родных, но и не чужих друг другу людей или окончательным разрывом.

— Послушай, Микола, — после некоторого молчания заговорил Глеб. — Я знаю, что Володя для тебя много значит. Думаю, что и сам он об этом прекрасно знает. И ты для него тоже не пустое место, это факт. Так, Теткин?

— Так! — с жаром согласился Володя. — Для меня дядька Микола как… — Он на секунду запнулся, но затем твердо продолжил: — Как отец родной. Вот как. Он мне жизнь спас.

Было видно, что слова мальчика, сказанные с искренностью и благодарной нежностью, задели Миколу. Он перестал жевать и замер, долго не поднимая взгляд, а когда поднял, глаза его блестели. Было видно, что он едва сдерживает свои чувства.

— Як батько… — выдавил он из себя, помолчал, а потом спросил со все еще не ушедшей до конца обидой в голосе: — Як я как батько, то чому ты не слухаэш мене? Чому не хочеш повернутыся разом зи мною?

— Так как же я могу?! — воскликнул Володя. — Как я могу вернуться с тобой обратно, если я уже у гвардии полковника Соколовского отпросился к партизанам! Получается, я в его глазах буду как тот блудливый пес, который убегает из дому, а потом возвращается обратно с поджатым хвостом! Я хозяин своему слову или не хозяин? Не могу же я сначала говорить одно, а потом взять и передумать только потому, что… Потому… — Володя не договорил и, выскочив из-за стола, убежал. За столом повисло молчание. Все смотрели на Миколу, но тот молчал, хмуро уставившись перед собой на то место, где только что сидел парнишка.

— Вин правый, — наконец выдавил из себя Яценюк. — Це я дурень. — Он встал и решительно направился в ту сторону, куда убежал мальчик.

— Ну вот и помирились, — заметил Жуляба. — Как пить дать вернутся оба в обнимку.

Никто в этом и не сомневался. Даже тетка Марийка, которая с волнением наблюдала за всей этой сценой со стороны.

Но через полчаса Микола вернулся один, без Володи. Все уже поужинали и приводили в порядок оружие, складывали в свои сидоры нехитрые запасы еды, которые выделила им тетка Марийка. Едва Микола подошел к ним, все оставили свои занятия и уставились на него.

— Та що вы турбуетеся? Все добре, — улыбаясь, сказал Микола.

Все вздохнули с облегчением и заулыбались в ответ.

— Как же нам не беспокоиться, — заговорил Энтин, который обычно был молчуном. — Небось, ни ты, ни Володя Теткин нам не чужие. Мы одна семья или не одна?

— Одна, — подтвердил Микола.

— Ну и как мы можем за вас не переживать?

— Что решили-то? — поинтересовался Жуляба.

Вместо Миколы ему ответил пожилой Егор Малкин:

— Чего ты, Андрюха, прицепился к человеку? Это их личное, так сказать, семейное дело, что они там решили. Тебе ведь сказали, что все хорошо, а подробности тебя не касаются. Нечего совать любопытный нос куда не следует.

— Много ты, Егор, понимаешь, — беззлобно огрызнулся Жуляба. — Я ведь не из праздного любопытства интересуюсь, а потому как переживаю за обоих.

— Все переживают, — заметил Малкин. — Только молча. Один ты всегда хочешь все подробности знать. А ты знаешь, что такой, как ты, любопытной Варваре…

— Ага, знаю, можешь не продолжать, — отмахнулся от наставлений Егора Жуляба.

Через полчаса, когда на лагерь опустилась темнота июльской ночи, пятеро разведчиков во главе с Глебом Шубиным, распрощавшись с партизанами, отправились на задание, после которого им предстояло вернуться обратно в расположение своей армии.

Кроме разведчиков и двух молодых партизан, посланных Васильчуком, с Глебом уходил из отряда и Микола Яценюк. Тяжело было Миколе расставаться с Володей Теткиным, которого он уже считал почти своим сыном. Но, с другой стороны, он понимал, что дети на войне взрослеют раньше, чем в мирное время, и в шестнадцать лет они независимо от мнения взрослых уже сами вольны определять свои судьбы. Немало таких вот подростков, как Володя, уходили на войну, приписывая себе года, или просто сбегали на фронт. Многие из вчерашних мальчишек воевали не только в рядах Красной армии, но и в тылу врага — в партизанских отрядах, в городском подполье.

— Ты как, Микола? — спросил Глеб, подходя к Яценюку, который шел с подавленным видом, чуть отстав от основного отряда.

— Ничого, все добре, товарыщ капитан, — ответил радист. — Писля наступу домовылыся зустритыся.

Шубин немного помолчал, потом сказал:

— Хорошо, если после наступления будет такая возможность — встретиться вам с Володей. Но ты ведь и сам понимаешь, что всякое может случиться…

— Розумию и готовый до цього. На то и вийна… — вздохнул Микола.

Глеб дружески прикоснулся к плечу радиста и хотел еще что-то сказать в утешение, но передумали, прибавив шагу, ушел вперед. Иногда слова остаются только словами, ничего не несущими в себе, кроме того, что принято называть сотрясением воздуха. А воздух зачем сотрясать? Он понимал, что только время сможет расставить все точки над i и сказать свое последнее слово в любой жизненной ситуации.

К месту расположения второй линии обороны немцев решили идти напрямик — через болото, срезав таким образом дорогу километров на пять-семь. Герась Швайко, знавший эту местность как свои пять пальцев, вместе с Энтиным и Зеленчуком шел на несколько метров впереди остальных разведчиков и показывал дорогу. Глеб невольно старался держаться подальше от Герася, чтобы не встречаться с ним взглядами. И не потому, что ему не нравился этот симпатичный украинец. Вовсе нет. Наоборот, Шубин проникся к нему даже некоторым уважением. Хотя Герась и был молод, но таилась в нем какая-то сила и мудрость, которая может быть только у тех, кто прошел в жизни большие испытания и преодолел их с достоинством. Дело было не в Герасе, а, возможно, в самом Шубине, вернее, в его отношении к жене Герася Лесе.

Когда уходили из отряда, Леся не пришла провожать мужа, хотя Шубин и надеялся, что увидит ее хотя бы еще один раз и взглядом попрощаетсяс ней. Теперь же, когда они все дальше и дальше уходили от лагеря, он мысленно возвращался к образу Леси и вспоминал ее красивые темные, как спелые вишни, глаза, тонкие брови, густые волосы… И улыбку — мягкую и нежную, похожую на улыбку святой на иконе, которую он однажды видел где-то, около какой-то полуразрушенной церквушки. Глеб уже не помнил, где находилась та церквушка и при каких обстоятельствах он очутился внутри нее, но улыбка и глаза той неведомой святой, что была мастерски выписана неизвестным иконописцем на куске дерева, запомнились ему навсегда. И Леся напоминала ему эту святую. Чем, почему? Он и сам этого не знал. Ведь они были совершенно не похожи — Леся и та святая. Разве что улыбкой — доброй и какой-то мученически светлой, идущей словно бы изнутри, из глубин души.

«А может, все-таки мы неправы, — вдруг пришла к Шубину неожиданная мысль, — и она, душа, все-таки есть в нас. Ведь что-то внутри нас болит и что-то радуется, когда мы испытываем различные чувства. И это что-то явно не относится ни к одной из наших частей тела и ни к одному из органов. Хотя иногда болит так, что кажется — еще немного, и сердце разорвется на части. Но оно не разрывается. А значит, дело не в сердце».

— Товарищ капитан, — к Глебу подошел Костя Береговой. — Разрешите обратиться?

— Давай, — вышел из задумчивости Шубин.

— Скажите, а я точно не могу с вами вернуться в расположение наших частей? Нет, мне, конечно же, старший лейтенант Одинцов объяснил, что к чему и почему мне лучше у партизан остаться. Но вы же меня после того разговора, можно сказать, в деле видели, и сейчас вот вместе на задание идем… Может, вы как-то можете за меня поручиться? Ну, перед особистами, я имею в виду. Вот, мол, Костя Береговой, наш человек, не предатель какой-нибудь. Он надежный человек и Родину никогда не предавал и не предаст. Ведь если бы вы мне не доверяли, вы ведь меня наверняка с собой сейчас на задание не взяли. Так?

— Так, Костя, так, — согласился Шубин. — Но одно дело — я тебя взял на задание в тылу врага, а совсем другое — когда ты окажешься на передовой. Тут, в лесу, я командир, и я решаю, надежный ты боец или нет. Вся ответственность за тебя лежит полностью на мне. А там, на передовой, меня никто слушать не станет. Там я не компетентен в решении каких бы то ни было вопросов. У меня у самого там командиров столько, что и не пересчитать. Я, конечно, могу быть вызван в качестве свидетеля, если будет такая надобность. Но что я могу о тебе сказать? Ведь я тебя и знаю-то всего несколько дней. Другое дело, если за тебя поручатся Васильчук, Клименко и остальные партизаны, с которыми ты два с лишним года плечом к плечу бил фашистскую нечисть. Чувствуешь разницу?

Костя молчал, видимо, обдумывая слова Шубина, но через какое-то время все-таки вынужден был согласиться с ним.

— Наверное, вы правы, — сказал он. — Ну что ж, и в партизанском отряде можно сражаться с гадами. Просто я надеялся, что, вернувшись в свою часть… или в любую другую, неважно, я смог бы принести больше пользы. Вот пойдете вы дальше — в Польшу, потом в Германию, на Берлин. А я что, останусь и буду топтаться на одном месте? Какая может быть польза от партизан в тылу наших же войск? В тылу противника есть польза. Ну а потом, когда немцы будут отброшены и…

— Я понял, что тебя беспокоит, — прервал его Шубин. — Не переживай. У вас после того, как мы погоним немцев, будет еще немало работы. Вашей задачей будет не допустить сформироваться теперь уже в нашем тылу бандам националистов и поляков. Ты думаешь, что с немцами уйдут и все те, кто желает, чтобы Западная Украина снова вернулась под господство польских панов? Или успокоятся те, кто в свое время мечтал о так называемой независимой Украине? УПА, ОУН, бандеровцы, Армия Крайовы… Как бы они себя ни называли, на самом деле все они желают только одного — прибрать к рукам независимость Украины и использовать ее людей и ресурсы для своей наживы и обогащения. Так что забот отряду Васильчука и после ухода немцев хватит. А значит, и тебе найдется дело.

Береговой снова задумался, а к Глебу подошел Энтин.

— Все, дошли до болота. — Он посмотрел вверх и, покачав головой, добавил: — Темень, хоть лбом об нее бейся. Облака все небо закрыли. Ни звезд, ни луны не видно. Герась говорит, что придется нам хотя бы один факел зажигать, иначе не пройдем по топи.

— До немецких позиций еще далеко, поэтому мы можем не один, а три факела смастерить. Было бы только горючее.

— Есть у нас горючее, — заметил Береговой. — Васильчук с Герасем все предусмотрели. — Он протянул Энтину солдатский походный котелок. — Вот, тут керосину хватит и на десять факелов.

— А я-то думаю, почему от тебя как от керосиновой лавки воняет, — усмехнулся Глеб. — Хотел спросить, да задумался, а потом ты меня своим вопросом с толку сбил, я и забыл, что хотел сказать. Так что же мы ждем? Давайте, ищите палки подходящие. Нам и слеги надо бы найти, чтобы по болоту перебраться на ту сторону.

— Слеги мы с Герасем и лейтенантом уже на всех нарезали по дороге, — сказал Энтин. — Они сейчас все у Жулябы. А вот на факелы надо бы тряпок где-то раздобыть. Малкин! — позвал он, обернувшись. — Егор! У тебя, случайно, еще одних запасных портянок не найдется в сидоре?

— Я что, четыре ноги, как конь, имею? — подошел на его зов Малкин. — Нет у меня больше запасных портянок. А свои не дам. У меня ноги и так стертые до кровавых мозолей. Сапоги на размер меньше достались, вот и мучаюсь…

— Ладно, не ворчи, — добродушно успокоил его Энтин. — Я ведь просто так спросил. Ты у нас мужик запасливый, вот и подумалось — а вдруг…

— Придется кому-то пожертвовать портянками, — вздохнул Шубин и, усевшись на траву, стал стягивать сапоги. — Начнем с меня.

— Давайте так, товарищ капитан, — рядом с Шубиным сел Жуляба. — Вы портянку с одной ноги выделите, и я одну. А вторую порвем пополам и на обе ноги поделим. Все не босиком ноги в сапог впихивать.

— И мою одну онучу визьмите, — сел рядом с ними и начал разуваться Микола.

Сделали три факела, привязав их веревками к слегам. Остальные слеги раздали.

— Я першый пиду, — заявил Микола, выступая вперед и забирая у Глеба слегу с факелом. — А Герась нехай в середыне йде.

— Тогда снимай рацию и давай ее мне, — решительно потребовал Жуляба.

Микола возражать не стал, передал зачехленную рацию Андрею, и двинулись: первым Микола, за ним Береговой и Жуляба, потом Зеленчук и Герась, следом за ними шли Одинцов, Энтин и Малкин. Глеб пошел замыкающим. Он шел и думал: «Вот девять человек пробираются ночью по топкому и опасному своими трясинами урочищу, и ни один из них не знает, что ждет его впереди и вернется ли он обратно. Все ли вернутся или только какая-то малая их часть останется в живых? Да, вопрос… Но задание, важное для нашего командования, должно быть выполнено любой ценой. Тут без рассуждений. Даже если живым останется кто-то один из нашего отряда, он будет обязан доставить генерала Золенберга в штаб армии. Кровь из носу, как говорит гвардии полковник Соколовский, но обязан…»

Казалось, что болоту не будет конца. Оно все тянулось и тянулось, словно у него и вовсе не было другого края и потому невозможно было добраться до нужного места, сколько ни иди. Словно времени не существовало вовсе на всем этом пространстве, покрытом водой, травой и изредка — кустарником и одинокими тонкими и кривыми деревцами, больше похожими при свете факелов на сказочных одноногих кикимор, чем на растения.

Никто не знал, сколько прошло времени, но на твердую почву вышли только тогда, когда небо начало сереть, предвещая скорый рассвет, и тут же повалились с ног. Все устали. Тяжелый переход через болотную падь и бессонные сутки, которые они провели перед выходом на задание, давали о себе знать.

— Час отдыхаем, — скомандовал Шубин.

Как опытный командир, он понимал, что поторопи сейчас бойцов идти вперед без остановок и отдыха — толку от них потом будет совсем немного. На выходе из леса они могли наткнуться и на немецкий патруль, и на минное поле, которым фашисты обычно прикрывают подходы к своим позициям. Уставший солдат, даже если он натренированный и опытный разведчик, теряет бдительность и не так внимателен к деталям, как тот, которому был дан хотя бы кратковременный отдых.

Глеб бросил свой факел в болотную воду. Тот зашипел и погас. Следом в воду были брошены и остальные факелы. К нему подошел Зеленчук, сел рядом и сказал:

— Скоро рассветет. Во всяком случае, когда выйдем из леса, уже точно будет светло. Будем действовать, как договаривались первоначально?

Глеб, надевая снятые при переходе через болото сапоги, ответил:

— Давай сначала выйдем из леса, а там посмотрим. Мы ведь с тобой изучали карту. В том месте, где мы должны выйти из леса, находится открытое пространство — поле или луг. Но что там именно нас ждет — хутор, минное поле или что-то еще, — мы с тобой пока не знаем. Что делать дальше, решим, как только все выясним на месте.

— Но переодеваться-то в любом случае надо будет, — заметил Зеленчук. — Может, прямо сейчас и переодеться? Поле не поле, а светиться на открытом пространстве даже в гражданской одежде, которой нас снабдили партизаны, все равно не резон.

— А кто говорит, что резон? — посмотрел на него Шубин. — Говорю же, выйдем, оценим обстановку и решим, что и как. У нас в наличии только три комплекта немецкой формы. Да и то не совсем немецкой, а той, что была на Скороходове и на его подчиненных — галичанах. Нам нужно будет раздобыть другую форму. Уж если красоваться перед фрицами, то нужно сделать так, чтобы не вызвать у них лишних вопросов. А по ходу, глядишь, кое-что узнаем и о составе дивизии СС, и о ее точном расположении, и где у них штаб, куда так стремился этот генерал Золенберг. Всему свое время, — философски заключил Шубин и, потянувшись, улегся на траве и с удовольствием прикрыл глаза.

«Только не спать», — дал он сам себе команду и, снова открыв глаза, стал смотреть в туманно-серое небо.

Зеленчук остался сидеть. Он подтянул колени к подбородку, обнял их руками и стал смотреть перед собой немигающим взглядом, как это обычно делают девчонки и мальчишки, задумавшиеся о своем будущем. Шубин посмотрел на него и подумал, что он, Зеленчук, по сути, совсем еще мальчишка. Стоит только взглянуть на его молодое, лишенное грубой мужской щетины лицо, на чистые и наивные, пока еще не замутненные житейской мудростью и горестями глаза, на непослушный светлый вихор, и сразу понимаешь, что у этого мальчика еще вся жизнь должна быть впереди. И будет. Если только война не распорядится по-иному. Не поставит жирную точку в его будущем. Не перечеркнет жизнь крестом…

Отдых на войне никогда не бывает долгим. Простому солдату, а тем более разведчику нет времени отдыхать. Война — это всегда работа. Это изнуряющий душу и тело труд, результаты которого будут зависеть от того, кто будет выносливее и упорнее трудиться — ты или твой враг. Дашь себе слабину — устанешь, расслабишься, потеряешь бдительность, упустишь время, позволишь противнику опередить тебя на один шаг… И все! Считай, что проиграл бой, сражение, а то и всю войну. Чтобы выиграть, всегда нужно действовать на опережение, всегда быть готовым идти и идти дальше, упорно, до изнеможения. Даже если кажется, что все силы уже потрачены и нет больше этих сил ни на что, надо идти вперед.

Что такое час отдыха на войне? Много это или мало? Правильно ответить на этот вопрос сможет только тот, у кого такой час затишья и отдыха случался хотя бы изредка. Если бы кто-то вдруг задал этот вопрос Глебу, он бы ответил:

— Этого достаточно, чтобы собраться с силами и двигаться дальше, но недостаточно, чтобы снять с себя весь тот груз усталости, который накопился за годы войны. Чтобы снять усталость от войны, нужно сначала войну закончить.

— Вы что-то сказали, товарищ капитан? — повернулся к Глебу Зеленчук.

— А я что-то сказал? — сонно посмотрел на лейтенанта Шубин.

— Да. Что-то вроде того, что надо сначала закончить войну.

— Я задумался и, наверное, задремал, раз не заметил, что начал говорить вслух.

Глеб сел, чтобы разогнать остатки дремы и не датьей втянуть себя в сонное царство окончательно.

— А ты почему не приляжешь? — спросил он.

— Не хочется. Да и смысла уже нет ложиться. Все равно через пятнадцать минут выдвигаться.

— Через пятнадцать? — удивился Глеб.

Он осмотрелся и только сейчас обратил внимание, что облака разогнал утренний ветерок, пришедший с востока, небо еще больше посветлело, и на нем стали видны огоньки затухающих утренних звезд.

— Наверное, я все-таки умудрился заснуть, — недоуменно покачал он головой, поднялся и, расправляя затекшие плечи и спину, сказал: — Пойду, разомнусь немного.

Зеленчук тоже поднялся и сказал:

— А я пойду ребят будить.

— Никто и не спит, — раздался голос Жулябы за спиной у Шубина.

— Это ты не спишь, а вот Малкин дрыхнет без задних ног, хоть пожар вокруг, хоть потоп, — негромко рассмеялся Энтин и похлопал привалившегося к дереву Малкина, по плечу. — Эй, Егор, ты спишь?

Ему ответило сонное мычание.

— Вставай, Егор, обед проспишь. Без тебя всю кашу съедят, — ехидно поддразнил пожилого разведчика Жуляба.

— Какую кашу? — открыл глаза Малкин и спросонья, все еще ничего не понимая, стал оглядываться и шарить по траве рядом с собой руками, словно ища что-то.

— Котелок потерял? Так он же у тебя на голове, Егор. Чего ты его в траве-то ищешь? — не унимался Жуляба.

Беззлобной шутке улыбнулись все, даже Шубин, да и сам Малкин не рассердился на Жулябу.

— Тебе бы, Андрюха, в цирк клоуном, — покачав головой, сказал он. — Там тебе самое место.

— Вот прогоним фрицев, закончится война, и я подумаю над твоим предложением, — ответил Жуляба. — Клоуном быть не самая плохая профессия, — заметил он. — Пожалуй, я так и поступлю, но только с одним условием.

— С каким это условием? — покосился на него Малкин, чувствуя подвох.

— Что ты вместе со мной будешь на арену выходить. Иначе кому же я свои остроты буду отпускать? Не зрителям же.

— Тьфу ты, пропасть! — махнул рукой Малкин и повернулся к Жулябе спиной, давая понять, что больше не хочет с ним препираться по пустякам.

Наскоро перекусив лепешками с водой, отправились дальше. Через полчаса деревья стали редеть, и Глеб дал команду остановиться.

— Я, Швайко и Зеленчук пойдем посмотрим, что и как, — сказал он и быстрым шагом пошел вперед к видневшемуся среди деревьев просвету.

Герась и лейтенант поспешили за ним. Подойдя к опушке, они пригнулись, спрятавшись за густым кустарником.

Прямо вдоль границы леса и поля проходила проселочная дорога в две колеи.

— Травой колеи не заросли, значит, частенько пользуются этой дорогой немцы, — заметил Зеленчук.

Шубин поднес к глазам бинокль, который ему подарил во время прощания его бывший командир — полковник Зубарев, и начал наблюдение. За дорогой расстилалось поле, на котором когда-то, по всей видимости, выращивали пшеницу. Среди сорной травы Глеб рассмотрел начинавшие наливаться золотистой желтизной колосья. Таблички, предупреждающей, что поле заминировано, он не увидел. Чуть приподнявшись над кустарником, чтобы тот не загораживал ему обзор, Глеб стал осматривать горизонт и сообщил:

— Сразу за полем — деревня. Небольшая, домов на десять, не больше. На карте у меня ее нет. Ты знаешь, что это за деревня? — повернул он голову к Швайко.

— То Мали Диткивци, — ответил тот. — Усих ее мешканцив нимци та галычаны в былыще мынуло гороку.

— Чего он сказал? — не понял Зеленчук.

— Говорит, что деревня называется Малые Детковцы и всех ее жителей немцы и националисты из «Галичины» еще в прошлом году поубивали, — пояснил Шубин.

— Вот гады, всю деревню… — выругался Зеленчук.

Шубин снова приложил к глазам бинокль и долго смотрел в него, вглядываясь в окраины деревни.

— Отсюда плохо видно, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от бинокля, — но похоже, что в деревне у немцев опорный пункт. Видно, что окопы нарыли, пару блиндажей наблюдаю. В самой деревне тоже наверняка есть люди. Вижу только крайние избы, но возле них людей пока не наблюдаю.

— Может, дрыхнут, — предположил Зеленчук. — Рано еще. Охрану выставили, а остальные спят. Вот бы нам сейчас…

Он не договорил и посмотрел на Шубина. Тот краем глаза уловил его взгляд и кивнул.

— Было бы неплохо. Но пока мы до деревни доберемся, не только петухи проснутся. Впрочем, попробовать стоит. Герась, — повернулся Шубин к Швайко. — Давай, зови остальных.

— Напрямую через поле к деревне не подберешься, — заметил Зеленчук.

— Не подберешься, — согласился Шубин и показал рукой в сторону видневшихся с правой стороны деревьев. — Вон тот лесок почти вплотную подходит к крайним хатам. Пройдем лесочком еще метров восемьсот, а потом попробуем добраться до этого леска. Там до него по открытому месту метров пятьсот еще будет. Трава высокая, думаю, что получится незаметно перебежать.

— Если только у немцев в том месте нет охранного окопчика, — предположил Одинцов, появляясь из-за кустарника.

— Вот и посмотрим, что у них есть, а чего нет, — ответил Шубин и скомандовал: — Идем поближе к лесочку.

Дойдя до места, с которого лесные заросли отлично просматривались, Глеб снова дал команду остановиться.

— Дальше пойдут только трое: я, Энтин и Герась, — сказал он. — На всякий случай, если окопчик с дозорными имеется и местность просматривается, переоденемся в форму галичан. Даже если нас и увидят, то примут за офицера и двух националистов из эсэсовской дивизии. По крайней мере, стрелять, пока не разберутся кто, куда и зачем идет, не станут. У кого есть форма?

— У меня только офицерская, а остальное шмотье у Жулябы, — отозвался Энтин.

Переоделись, и Глеб скептически осмотрел себя и Энтина с Герасем. Только на Швайко форма Грицька Блажко сидела как влитая. Форма Скороходова была Шубину чуть великовата в ширину и маловата в длину — бывший купеческий сынок был ниже ростом, но пошире Глеба в плечах и талии. Впрочем, все это вполне поправимые мелочи. Хуже было с одеждой, которая досталась Энтину от Заверухи. Энтин и сам был немаленького роста и коренаст, но даже он не шел ни в какое сравнение с богатырского роста Данко. Рукава пришлось подвернуть, а штаны закатать. Чтобы они не спадали, Энтин затянул их ремнем на талии, но они все равно торчали со всех сторон.

— Вот еще один кандидат на арену цирка, — широко улыбаясь и осматривая Виталия со всех сторон, заявил Жуляба. — Ничего, прикинешься дурачком, как того требует твоя роль Заверухи, и все будет нормально. Даже родная мамаша Данко тебе поверит и примет за родного сына.

— Поговори у меня, — показал ему внушительный кулак Энтин. — Я тебе не Егор Малкин, враз гостинцев отсыплю.

— Так я же и говорю — красавец! — делая вид, что испугался, и отступая на шаг назад, ответил Жуляба.

— Ладно, хватит вам, — улыбнулся Шубин. — Что получилось, то получилось. Нам не на парад в этих одеждах идти, они нам нужны только для маскировки. Ждите нас тут, — повернулся он к Одинцову. — Если услышите выстрелы, все равно сидите тихо. А если уж мы не вернемся через час, то уходите и ищите другой вариант раздобыть сведения…

Глеб не договорил, просто кивнул в ответ на понимающий взгляд Одинцова, передал ему из рук в руки бинокль, потом развернулся и пошел к выходу из леса.

Швайко и Энтин последовали за ним на некотором расстоянии. И только когда подошли к краю, где кончались заросли, остановились. Энтин вышел к дороге первым и осмотрелся. Не увидев никакой опасности, он подал знак, что все нормально и можно идти дальше. До леска добрались без проблем, но едва вошли в сам лесок, как их остановил окрик:

— Штеен! Хенде хебен! Вер зинд ди?

Ни Шубин, ни остальные руки, конечно же, не подняли. Венгерскому офицеру не резон было выполнять это приказание, а остальные, изображая украинских националистов, просто сделали вид, что не понимают сказанного на немецком языке.

— Я унтерфебель венгерской армии, — ответил Шубин по-немецки, медленно, но с достоинством поворачиваясь на голос. — Со мной два солдата роты охраны из дивизии СС «Галичина». А вы из какой части? Мне нужно попасть в штаб 14-й добровольческой дивизии СС «Галичина». Мы заблудились. Можете показать нам дорогу в расположение дивизии?

Из кустов вышли двое дозорных с автоматами. Один из них был в форме галичан, второй в немецкой форме. Они вытянулись перед Шубиным и переглянулись между собой. Потом тот, что был в немецкой форме с погонами ефрейтора, отрапортовал:

— Ефрейтор Шальц из седьмой роты 361-й пехотной дивизии. А это, — он повернул голову в сторону украинца, — рядовой Головко.

Немец замолчал, ожидая или вопросов, или приказаний от офицера. Шубин сделал шаг вперед и подошел к Головко. Тот стоял как вкопанный и с нескрываемым равнодушием смотрел на него.

— Ви может отвесть нас в штаб? — коверкая слова, спросил у него Глеб.

— Я по-москальскы не разумию, — нагло ответил украинец.

Тогда Глеб оглянулся на Швайко, словно хотел, чтобы тот перевел ответ украинца. Герась кивнул и, подойдя вплотную к галичанину, с размаха ударил его по виску прикладом автомата. Не ожидая такого поворота, тот охнул и упал на колени. Немец удивленно посмотрел на Шубина, но не успел ничего сказать или даже подумать, как был им обезоружен, опрокинут на землю да так и остался лежать, задыхаясь в агонии. Это Энтин, пока охранники были отвлечены разговорами, незаметно подошел сзади и, как только Швайко ударил Головко прикладом, схватил ефрейтора захватом сзади за шею и ткнул ножом под ребра. Герась тем временем вырвал оружие у украинца.

— Не разумиэш по-росийськы, сволота, зрозумиэш по-украйинськы, — нагнувшись к предателю, сказал он и хотел застрелить предателя из его же карабина, но Шубин жестом руки остановил парня:

— Не шуми шибко, рядом может быть еще один дозор. Спроси его лучше, много ли солдат в деревне или она используется как форпост.

— Можете не пытаты, все одно ничого не кажу, — заявил националист.

— Ну, нет так нет, — посмотрел на него сверху вниз Шубин и, не оглядываясь, пошел вперед.

Вскоре его нагнали Энтин с Герасем.

— Теперь смотрите в оба, — коротко предупредил Шубин, больше обращаясь к Швайко, чем к Энтину.

Лесопосадки, как это казалось издалека, на самом деле не так уж и близко подходили к крайним домам. То обстоятельство, что немцы выжгли всю высокую траву вокруг деревни, осложняло задачу попасть хотя бы на задворки ближайших домов.

Спрятавшись за невысоким, но развесистым кустом малины, разведчики пару минут понаблюдали за ближайшим к ним домом, но так ничего подозрительного и не увидели. Шубин выпрямился и сказал:

— Надо идти. Если кого-то встретим, молчите, говорить буду я. Ну а в остальном действуем по обстановке.

Глеб вышел из посадок и направился в сторону крайней хаты. Чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, решили идти открыто и вышли на тракт. На дороге, которая шла вдоль единственной улицы маленькой деревеньки, было довольно оживленно — сновали туда-сюда автоматчики, два немца неподалеку занимались ремонтом мотоцикла, у одного из домов, где-то в середине деревни, были видны два грузовика с крытым кузовом, в один из которых или что-то загружали, или, наоборот, разгружали из него. Недалеко от крайнего дома, через дорогу, стояли и оживленно разговаривали три немца. Но на незнакомого офицера и двух солдат, появившихся на дороге неизвестно откуда, никто из них внимания не обратил.

Разведчики прошли вдоль плетня, не останавливаясь, вошли в калитку и еще раз осмотрелись. Поднявшись на крыльцо, Шубин без стука, даже по-хозяйски уверенно вошел в дом. Энтин вошел за ним следом, а Швайко остался на крыльце. В хате было пусто. На полу валялась разная утварь, кругом царили хаос и разрушение, стекла на окнах были выбиты, мебель сломана или перевернута. Глеб неторопливо обошел небольшую комнатку, отодвинул занавеску, прикрывающую лежанку на печи, заглянул в подпол и, постояв немного, вышел из хаты.

Герася на крыльце не было, зато во двор через калитку вошли два немца. Они о чем-то весело переговаривались, но остановились и замолчали, оторопело глядя на незнакомого офицера.

— Что уставились, болваны?! — гаркнул на них Шубин по-немецки, узнав в них немцев, которых только что видел беседующими у соседнего дома. — Как следует стоять перед офицером? — и уверенно шагнул навстречу автоматчикам.

Те сразу выпрямились и вскинули руки вверх в фашистском приветствии.

— Я венгерский офицер из роты охраны дивизии СС «Галичина», — продолжил Глеб, не отвечая на их приветствие. — Железнодорожный мост и саму дорогу взорвали партизаны, а мне нужно попасть в штаб дивизии, чтобы доложить обстановку. Вы можете подсказать, где располагается ваше командование? Что в этом доме? — Он сделал вид, что только что поднялся на крыльцо и собирается войти.

Автоматчики переглянулись, и один из них ответил:

— Герр унтерфебель, в этом доме пусто. Штаб дивизии находится не в этом селе. Он в Детковцах, а это, насколько мне известно, Малые Детковцы.

Шубин нахмурился, сделав вид, что озабочен таким ответом, и, повернувшись к Энтину, топтавшемуся возле него, начал ругать его сначала по-немецки, чтобы суть его ругательств была понятна немцам, а затем и по-русски, коверкая слова:

— Больвань! Идийот! Куда ты нас вышел?! Я ведь говориль, что нам нужны Детковець, а не Малий Детковець! Я тебя расстрелять, чертов больвань!

На лице Энтина отобразилось обиженно-испуганное выражение. Он вытянулся перед Шубиным и глупо моргал. По всей видимости, такая взбучка вполне пришлась по вкусу немецким солдатам, и они заулыбались. Но их улыбки тотчас же пропали, как только Глеб повернулся к ним и рявкнул, снова переходя на немецкий язык:

— Что вы тут увидели смешного?! Ведите меня к своему командиру, с вами мне не о чем разговаривать!

Тот немец, который отвечал Шубину на его вопрос, щелкнул каблуками и отодвинулся от калитки, давая возможность офицеру пройти. Второй пошел вперед, показывая дорогу к дому, в котором расположилось их командование. Энтин, пока никто не видит, опять огляделся, ища глазами Герася. Увидев, как тот выходит из сарая, знаком подозвал его к себе. Швайко кивнул и подбежал, немного напугав при этом немца, стоявшего позади Энтина. Чтобы тот не задавал лишних вопросов, Герась сделал вид, что застегивает пуговицы на ширинке. Немец усмехнулся и, ничего не сказав, последовал за ними.

— Ты где был? — прошептал Энтин, наклонившись к уху Герася как можно ближе.

— У хливу. Поговорыв по душам з одным цикавым нимецькым офицерыком. Поясныв йому, що недобре пхаты нос не в свою справу, — тихо ответил Швайко и добавил: — Я його вбываты не став, а, звязав, закынув на синник.

Энтин кивнул, давая понять, что понял Швайко, но отвечать не стал, хотя и засвербело в нем беспокойство — а ну как этого любопытного офицера хватятся раньше, чем они смогут вернуться и допросить его? Подойти же к Шубину и сказать ему, что Герась взял «языка», пока они осматривались в доме, он не мог, чтобы не вызвать подозрения у немцев. Пришлось положиться на случай и на удачу. А удача разведчикам сейчас была ой как необходима.

Немцы привели разведчиков к центральной хате, рядом с которой как раз и стоял один из грузовиков. Из дома вышел высокий тощий немец, который с трудом тащил на руках две большие, набитые чем-то тяжелым коробки.

— В этом доме расположился штабс-фельд-фебель Рютте, — доложил немец, который шел впереди и указывал дорогу. — Он ответит на все ваши вопросы, герр унтерфельд.

— В этом доме находится связь? — уточнил Шубин. — Мне нужно будет связаться со штабом дивизии.

— Да, — уверенно ответил солдат. — Рация также находится в этом доме.

— Хорошо, вы свободны, — кивком головы отпустил Глеб своих провожатых, и те, переговариваясь, пошли в сторону грузовиков.

— Эй, Герхард, не надорвался еще таскать документацию? Можем помочь, если угостишь выпивкой! — со смехом обратился один из автоматчиков к тщедушному немцу.

Тот что-то проворчал себе под нос на их шутливое предложение и, опустив коробки на дорогу возле грузовика, стал передавать их, одну за другой, второму немцу — невысокому и коренастому, который принимал коробки и складывал их внутри кузова. Как потом выяснилось, это был шофер.

— Видать, архив вывозят, — тихо заметил Энтин, подходя к Шубину поближе.

— Похоже на то, — согласился Глеб.

Он собрался войти в дом, но Энтин остановил его, взяв за рукав.

— Наш шустрый Герась, пока мы в хате осматривались, какого-то немчика в качестве «языка» раздобыл. Подробностей не знаю. Но говорит, что связал и на сеновал закинул нас дожидаться.

— Черт! — с досадой чертыхнулся Глеб. — Не вовремя эти двое появились, — посмотрел он на стоявших у грузовика автоматчиков. — Теперь придется идти до конца и отыграть спектакль до финальной сцены. Все, пока молчи, к нам идут, — быстро сказал он Энтину, который что-то хотел добавить.

К Шубину подошел тот самый немец, который таскал коробки с документами. Его лоб был мокрым от пота, верхние пуговицы мундира расстегнуты. По цвету формы и нашивкам на мундире Глеб определил, что немец носит звание роттенфюрера СС, то есть ефрейтора, а по бордовому цвету клапана на петлице — что немец, которого автоматчики назвали Герхардом, служит в подразделении, связанном с прокуратурой главного штаба.

— Что вы хотели? — с подозрением посмотрев на незнакомого ему офицера, спросил Герхард. — Если вам нужен штабс-фельдфебель Рютте, то его нет на месте, он выехал в штаб дивизии, который находится…

— Я знаю, что он находится в Детковцах. Мне тоже нужно попасть туда, — ответил Шубин. — Вы не можете меня подбросить?

— А вы кто? — все еще глядя настороженно, спросил роттенфюрер СС.

Глеб представился венгерским офицером и объяснил, почему ему нужно срочно связаться или со штабом 14-й добровольческой дивизии СС «Галичина», или хотя бы со штабом находившейся в Детковцах 368-й пехотной дивизии.

— Вообще-то я еду в Броды, а Детковцы находятся от нас юго-восточнее, — нахмурил светлые брови немчик. — Я не могу делать такой большой крюк, у меня в кузове важные документы.

— Вы боитесь нападения партизан, роттенфюрер? — усмехнулся Шубин.

— Нет, но у меня приказ… — начал было оправдываться ефрейтор, но Шубин прервал его.

— У меня важные сведения, которые я должен в срочном порядке доставить в штаб дивизии, и вы, как младший по званию, обязаны мне подчиниться. Так что сделаете крюк, как я вам приказываю, ничего с вами не случится. Не думаю, что вам установили точное время для доставки всех этих никому не нужных документов.

— Нет, точного времени никто не устанавливал, но…

— Вот и отлично, — снова оборвал его на полуслове Шубин. — Много вам еще загружать коробок? Мои солдаты могут вам помочь.

— Да, хотелось бы. Спасибо, — промямлил Герхард и пошел в дом.

Шубин повернулся к Энтину и Швайко.

— Ви пойдете помогать роттенфюрер, — кивнул он в сторону двери.

Втроем машину загрузили уже через десять минут.

— Кирпичи, что ли, в эти документы заворачивали, — тихо проворчал Энтин, проходя мимо Шубина к грузовику с последней тяжелой коробкой в руках.

— Послушайте, — подошел к Шубину ефрейтор, — я должен был отвезти в Броды одного офицера, лейтенанта, который… — он оглянулся, словно выискивая взглядом этого офицера, — который куда-то отлучился. Я не знаю куда, но…

— А раз не знаешь, то зачем тогда говоришь? — прервал его Глеб. — Что за офицер? Из СС?

— Нет, он из армейских. Мы привезли его из Радивилова. Ему нужно было что-то передать от командования штабс-фельдфебелю Рютте, но тот, как оказалось, утром рано уехал в…

— Штаб дивизии. Ты это уже говорил мне. И что ты мне предлагаешь? — нахмурился Шубин. — Бегать по всей деревне и искать этого твоего офицера? Ты ведь не собирался ехать в Детковцы. Как бы ты его туда доставил?

— Нет, герр унтерфебель, вы меня не поняли. Я должен был отвезти лейтенанта не в штаб 368-й дивизии, не в Детковцы, а в Броды. Письмо, которое он вез штабс-фельдфебелю Рютте, лейтенант должен был вручить по дороге в Броды. Вернее, лейтенанту надо было в Броды, но так как мы ехали через Малые Детковцы, ему и сказали передать…

— Какой вы, роттенфюрер, многословный. Я все уже понял. Сделаем так — садимся и едем. Если по дороге встретим вашего лейтенанта, возьмем и его с собой. А если нет, то… В общем, у меня нет времени вам втолковывать. Я уже сказал, что у меня важная информация и я должен ее доставить по назначению. Я сяду с шофером, а вы с моими солдатами садитесь в кузов, — безапелляционным тоном заявил Шубин и пошел к кабине.

Ефрейтор хотел было что-то возразить, но Глеб так посмотрел на него, что слова так и не были произнесены. Герхард несколько раз открыл и закрыл рот, словно ему было трудно дышать, но возражать не решился и полез в кузов.

Едва немец, сидевший за рулем, завел мотор, Шубин скомандовал ему:

— Разворачивайся и поезжай, куда я тебе укажу. Я уже договорился с роттенфюрером. Он не возражает, если мы поедем другой дорогой.

Шофер, по всей видимости, тоже не возражал и сделал, как ему велели. Это был молчаливый и угрюмый пожилой солдат, который, это было хорошо видно, устал и от войны, и от бесконечных приказов начальства, и от всех этих разбитых и расхлябанных русских дорог. Он сразу же, развернувшись, поехал в ту сторону, в которую ему было приказано ехать.

Подъезжая к крайней хате, Шубин вдруг вспомнил, что где-то в этом дворе, на сеновале, томится в ожидании своей участи связанный Герасем немецкий офицер. Скорее всего, тот самый лейтенант, о котором говорил ему ефрейтор. Оставлять его живым не стоило — его могли хватиться в любой момент и начать искать. А когда найдут, то сразу поймут, что он, Шубин, не был настоящим венгром и офицером вермахта тоже не был, и устроят облаву. Этого допустить ни в коем случае было нельзя. Глеб приказал шоферу остановиться возле хаты и вылез, делая вид, что у него прихватило живот. Машина остановилась, и он сразу же побежал за сеновал, затем осторожно пробрался внутрь через небольшую калитку, которой пользовались хозяева, когда загоняли в сенник корову или заходили сами.

Внутри царил полумрак. Широко открытые ворота теперь были прикрыты Герасем после того, как он оставил на сеннике связанного немца. С минуту Шубин ничего не видел, но зато слышал, как кто-то кряхтит и мычит на верхнем ярусе сеновала. Поднявшись по лестнице, он увидел лежавшего на животе и связанного по рукам и ногам пленника. Глеб подошел и перевернул его. Свет, проникающий внутрь помещения сеновала из щелей, позволил рассмотреть немца. Рот офицера (судя по форме, это был действительно лейтенант) Швайко заткнул кляпом. Глеб, пошарив у него в карманах, нашел документы на имя Дитриха Гайке. В кармане также находились бумаги, из которых Шубин узнал, что офицер должен был прибыть в расположение штаба армии, который находился в Бродах. Среди бумаг было и письмо к штабс-фельдфебелю Рютте, в котором содержался приказ гарнизону оставить деревню и вернуться в расположение своей части, находящейся западнее, за Бродами.

— Вот и ладушки, Дитрих, — улыбнулся Глеб, обращаясь к лейтенанту. — Думаю, что твоя форма и документы нам очень пригодятся.

Он быстро, как только смог, снял с немца верхнюю одежду и сапоги. Сунул все в подобранную тут же торбу для ячменя, которую обычно навешивают лошади на морду, и хотел было спуститься по лесенке, но передумал и, вернувшись, нагнулся над лежавшим фашистом.

— Передай привет Гитлеру на том свете, когда черти его туда доставят, — проговорил он на немецком языке и свернул лейтенанту шею…

Обратно к машине Шубин подходил со стороны кузова. Он не скрывал от шофера, который наблюдал за ним из кабины, что что-то несет в руках. Мало ли чем можно было поживиться в пустом крестьянском доме? Из кузова к нему склонился Энтин и тихо спросил:

— Все нормально?

— Все отлично. Возьми это и храни как зеницу ока. Что там наш Герхард поделывает?

— Отдыхает пока, — улыбнулся Энтин. — Мы его связали и кляп в рот засунули. Так, на всякий случай.

Глеб кивнул, оглянулся и спешно пошел садиться в машину. На него с любопытством смотрели издалека те самые два автоматчика, с которыми разведчики столкнулись у этого самого дома.

— Поехали, красавчик, — по-русски обратился Глеб к шоферу и ткнул его в бок пистолетом.

Тот удивленно и испуганно покосился на него, но понял, что от него требовалось, и подчинился. Грузовик тронулся и поехал по дороге. По той самой, которая, пролегая через поля мимо посадок, близко подходила к лесу, где Шубина, Энтина и Швайко ждали остальные разведчики.

— Итак, Герхард, на чем мы остановились? На том, что ты у нас был направлен из Радивилова, чтобы забрать документы, собранные и свезенные в деревню из окрестных комендатур, и отвезти их куда-то. В Броды или куда-то еще — не важно. Я правильно тебя понял? — спросил Шубин у роттенфюрера Гопке, которого они вместе с целым грузовиком документов привезли в лес из Малых Детковцов.

— Да, правильно, — ответил Гопке, уныло глядя на Шубина. — Но я только посыльный и ничего не знаю… Вернее, ничего, что имеет отношение к расположению той или иной дивизии. Не знаю, что…

— Стой! — прервал его Шубин и прищурился, глядя на немца. — Я тебе не задал ни одного вопроса по поводу расположения дивизий и других частей, а ты мне уже отвечаешь, что ничего об этом не знаешь. Это странно выглядит. С чего ты взял, что меня интересует именно эта информация?

Глаза у немца забегали, и это было явным признаком того, что он лихорадочно думает, что бы ему ответить.

— Э-э-э… — начал Гопке и замолчал.

— Ну?

— Я просто подумал, что это может интересовать вас.

— Правильно подумал. Но неправильно ответил. Как может человек, который мотается по всем частям и который выполняет различные поручения главного штаба, вернее, прокуратуры, не знать ответа на такие вопросы? Ты ведь при военной прокуратуре служишь?

Герхард кивнул и опустил голову.

— Вот видишь. Хочешь сказать, что ваше ведомство не в курсе, где и какая часть находится?

— Куда меня посылают, туда я и еду, — буркнул пленный.

— Твой шофер, наверное, тоже знает, куда его посылают, и в какую часть ему нужно тебя везти. А раз ему известен номер части, то знает, где именно она располагается. Я правильно думаю?

— Да, наверное, шофер знает, — оживился Гопке.

— А ты — нет? — усмехнулся Шубин и достал из кобуры пистолет. — Ну, раз ты ничего не знаешь, придется тебя убить и спросить обо всем твоего шофера. Он нам расскажет, и мы его отпустим. А тебя убьем. Зачем ты нам нужен, если ничего не знаешь?

Глаза роттенфюрера забегали еще быстрее, его руки затряслись, и он простонал:

— Что вы от меня хотите узнать? Вы не убьете меня, если я расскажу все, что знаю?

— Может, и нет, если меня устроит твой ответ, — ответил Глеб.

— Спрашивайте. — Немец несколько взбодрился.

— Меня интересует точное расположение 14-й гренадерской дивизии СС «Галичина».

— Мне только известно, что основные силы этой дивизии расположены в районе села Язловчик. А больше я ничего не знаю. Я выезжал именно в этом направлении, когда мне приказали…

— Хорошо, объяснять, что ты там делал, мне не нужно, я сам догадаюсь. Что ж… — Шубин задумался и минуты две молчал, вспоминая информацию, которую ему в свое время давал Васильчук, и сопоставляя ее с тем, что узнал от Гопке. — Я верю тебе, — наконец сказал он, — но у меня к тебе еще один вопрос.

Немец обреченно вздохнул и выжидательно посмотрел на Шубина.

— Что ты знаешь о генерале Фрице Золенберге?

— Вы имеете в виду заместителя командующего 13-м армейским корпусом генерал-лейтенанта Йоханнеса Блока?

— А что, есть еще какой-то генерал Фриц Золенберг?

— Вроде нет, — ответил Герхард. — А что я должен о нем знать?

— Не притворяйся дурачком, Гопке, — прищурился Шубин и значительно помахал рукой с пистолетом. — Ты знаешь, где он может находиться сейчас? По последним данным, которые у меня имеются, он направлялся из Радивилова в Броды. Меня интересует зачем.

— Я не могу этого знать, — пожал плечами Герхард. — Но я точно знаю, что он был вызван в главный штаб корпуса и прибыл туда еще вчера. Также знаю, что он до сих пор находится в Бродах.

— Откуда ты это знаешь? Ведь ты в Бродах сегодня не был, — с подозрением посмотрел на него Шубин.

— Тот лейтенант… Лейтенант Гайке, которого я должен был доставить в штаб в Бродах, сказал мне, что он адъютант Золенберга и был вызван им в связи с тем, что генерал не вернется обратно в Радивилов.

— И с чем это связано? Почему Золенберг не вернется в Радивилов?

— Точно не знаю. Я не спрашивал лейтенанта об этом, мне не положено задавать такие вопросы офицеру… — замямлил Герхард.

— Говори, что у тебя на уме, — нетерпеливо прервал его Глеб.

— Я могу только догадываться… Скорее всего, это связано с наступлением советских войск.

Глеб помолчал, оценивая информацию, а затем кивнул.

— Что ж, вполне даже вероятно. А теперь вставай. Нам пора идти дальше, а тебе… — Он поднял пистолет и выстрелил в немца. Тот сначала даже не понял, что произошло.

— Вы сказали, что не убьете… — выдохнул Герхард и упал…

— Я сказал — может, не убьем, — глядя на мертвое тело Гопке, сказал Шубин. — А это — не одно и то же.

Он устало прикрыл глаза и провел ладонью по лицу, снимая напряжение последних часов. Или дней? Глеб уже потерял счет времени, и для него не существовало такого понятия, как сутки. На что он еще имел силы обращать внимание, и то мимоходом, — это светлый и темный период времени. И не было в этих периодах места для отдыха. Ведь главная сейчас задача — как можно быстрее найти и захватить Золенберга. И не просто захватить, а еще и доставить его живым в штаб армии.

— Глеб, а что с шофером будем делать? — вывел его из задумчивости голос Одинцова.

— Вы его допросили?

— Да. Малый он неплохой. Из крестьян, детей куча. Всегда высказывался против национал-социалистов. Был мобилизован насильно. Всю войну крутил баранку. Говорит, что готов понести наказание или помочь, если в нем есть нужда.

Глеб повернулся к Одинцову:

— Пойдем. Герасю и Косте надо возвращаться в лагерь.

Пошли в сторону грузовика, который отогнали подальше от дороги. Пока Глеб допрашивал Гопке, а Одинцов разговаривал с шофером, остальные вскрывали коробки и смотрели, что представляет собой захваченный ими архив.

— Командир, — выпрыгнул из кузова Зеленчук. — Документики-то в основном на немецком и украинском языках оформлены. Среди них, как я увидел, попадаются и весьма важные бумаги, которые могут заинтересовать наше командование. Надо бы этот архив сохранить и передать потом соответствующим органам.

Глеб кивнул, давая понять, что принял к сведению сообщение Зеленчука, и поискал глазами Швайко и Берегового. Оба сидели неподалеку от пленного шофера и о чем-то между собой беседовали.

— Герась, Костя, идите сюда, — подозвал их Шубин. — Вот смотрите, — кивком головы указал он на грузовик, — у вас есть машина. И есть шофер, — посмотрел он в сторону пленника.

— Я и сам шофер, — заметил Береговой. — Да и Герасю грузовики приходилось водить. Зачем нам этот фриц?

— Рядовой Береговой, молчите, когда командир говорит! — прикрикнул на Костю Одинцов, и бывший пехотинец сразу же встал по стойке смирно, вызвав тем самым улыбку у Шубина.

— Этот фриц — военнопленный, которого вы должны доставить в расположение партизанского лагеря, — продолжил Глеб. — При допросе было выяснено, что пленный… Как его фамилия? — спросил он у Одинцова.

— Лютер Шварц.

— Военнопленный Лютер Шварц имеет рабоче-крестьянское происхождение и был насильно мобилизован в ряды армии вермахта…

— Врет, небось, — снова перебил Шубина Береговой.

— Может, и так, — не стал возражать Глеб. — Но мы с тобой, Костя, этого точно знать не можем, разбираться с ним будет советский суд. А пока он, я имею в виду Лютера Шварца, выразил желание помочь нам. Поэтому вы доставите его в лагерь и объясните Васильчуку, что в лесок его отводить не нужно, а совсем даже наоборот, надо проверить товарища пролетария на деле.

— Ну, товарищ капитан, вы даете! — опять не выдержал Береговой. — Вы еще скажите, чтобы этому фрицу дали в руки автомат и позволили вместе с нами гнать его сородичей до самого Берлина!

— Давать ему оружие или не давать — это на усмотрение командира отряда, — спокойно ответил Шубин. — Не все немцы фашисты, как и не все солдаты и генералы в Советской армии преданы делу коммунистической партии. Ты слышал о генерале Власове?

— Нет, — ответил Костя. — А что он, предателем стал?

— Есть такое дело, — вместо Шубина ответил Одинцов.

Костя ничего не сказал, а только нахмурил брови и задумался.

— Так вот, берете немца, садитесь в грузовик и едете в расположение лагеря. Понятно? — посмотрел на Костю и Герася Шубин.

Оба кивнули.

— Я сейчас напишу на листочке все, что Васильчук, а вернее, ваш новый радист Сапрыкин должен доложить в штаб дивизии Субботину, — продолжил Глеб. — Мы бы и сами радировали — рация и Микола при ней у нас имеются. Но отсюда очень уж близко до немецких позиций, поэтому нас запросто могут запеленговать. Рисковать не стоит. Впереди нас ждет еще одно важное задание. Захваченный нами архив любой ценой надо сохранить и передать нашему командованию после наступления, когда наши войска продвинутся вперед. С пленным — как получится. Но мое предложение остается в силе — пусть Васильчук к нему присмотрится. Необязательно заставлять его искупать свою службу на фашистов кровью. Он может и на хозяйственных работах пригодиться, пока нет возможности передать его в тыл.

Через пятнадцать минут после этого разговора разведчики распрощались с Герасем и Костей. Связь разведчиков с партизанским отрядом Васильчука с их уходом была окончательно прервана…

И до самой победы, и еще несколько лет после нее Шубин ничего не будет знать о судьбах этих людей, с которыми свела его дорога войны. И только много позже узнает, что отряд Васильчука участвовал в наступательной операции вместе с передовыми частями 1-го Украинского фронта и в тех боях отдали свои жизни многие из партизан. Среди них были и Костя Береговой, и Иван Клименко, и Цвях, и Володя Теткин. Володя, который так и не встретился после наступления со своим названым отцом — Миколой Яценюком, был смертельно ранен. Из боя его на себе вынесла Леся. Но спасти мальчика она не смогла, и он умер у нее на руках.

Сам Васильчук был тяжело ранен, и советские врачи спасли ему жизнь только ценой ампутации руки. Сразу после войны он снова возглавил родной совхоз, а своим заместителем назначил Герася Швайко. Но и сам Васильчук недолго оставался жить после освобождения страны от немецких захватчиков. Недобитые банды бандеровцев, которые прятались по лесам Волыни еще не один год, пришли ночью к его дому и убили бывшего партизанского командира и всю его семью, не пощадив даже маленького сына Тараса. Но за председателя и за своего бывшего боевого командира отомстил Герась. Он собрал всех здоровых парней и мужиков, которые на тот момент уже вернулись домой, и вооружил их чем мог. Пять дней они гонялись по лесу за бандеровскими недобитками, пока часть из них не убили, а часть не схватили и не отвезли в район, где и сдали на руки сотрудникам НКВД.

Герась и рассказал Шубину о судьбе Васильчука и об остальных бойцах отряда, когда тот много лет спустя после войны приехал на Украину и навестил те места, где ему довелось выполнять свои задания совместно с партизанами. Леси к тому времени, когда Глеб навестил Герася, уже несколько лет как не было в живых. Она умерла от рака. Хозяйничала же в доме Швайко его племянница Василина — красивая женщина лет тридцати пяти, статная, высокая, черноволосая, очень похожая на свою мать Ганну, какой ее помнил Шубин. Маленький Дмитрусь тоже вырос, выучился на историка и уехал преподавать во Львов…

Но все это будет много позже. Теперь же, после того, как Герась и Костя уехали, Шубину предстояло самое трудное — попасть в Броды, захватить и вывести оттуда важного «языка» — генерала Золенберга.

— Есть какие-нибудь мысли на этот счет? — спросил он у Одинцова и Зеленчука, когда разведчики остались одни и Шубин рассказал им, где сейчас может находиться нужный им субъект.

— У нас есть форма украинских националистов из «Галичины», — после некоторого молчания ответил Зеленчук. — Но мне кажется, что она нам не очень поможет пробраться в город. Наверняка немцы сейчас пропускают в Броды не всех подряд, а только по особым документам.

— Не думаю, что нужны какие-то специальные документы, чтобы проехать в город, — возразил Шубин и посмотрел на Одинцова.

— Шофер ничего не говорил по этому поводу. У него на руках был обычный командировочный документ. Все, что было в машине и у самого водителя, я изъял. Номера с грузовика мы тоже сняли. Так, на всякий случай, — ответил тот на его взгляд и протянул Глебу документы и разрешительные бумаги.

Шубин быстро просмотрел их.

— Вот, — показал он одну из бумаг. — По этому разрешению можно было бы проехать в город, в нем не указано, какой груз ввозится, и не обозначены номерные знаки машины. Это простое разрешение на въезд любого транспорта, работающего на военную прокуратуру. Но то, что у нас есть еще и номера грузовика, будет для нас дополнительным преимуществом — вдруг на посту решат проверить, какая именно машина была послана за архивом? Еще у нас есть обмундирование и документы на имя лейтенанта Дитриха Гайке, а также форма и документы на имя ефрейтора Гопке. Но… у нас нет грузовика…

— Грузовик можно раздобыть. Например, в Детковцах, — предложил Зеленчук. — А до самих Детковцов мы все отправимся пешком.

— Это километра четыре отсюда будет, — с сарказмом заметил Одинцов. — Хотя дело даже и не в расстоянии. Нас в любой момент могут остановить. Да и комплектов формы только два. Ну, пять, если считать вместе с полевой формой галичан. А нас вместе с Миколой — семеро.

— Да… — усмехнулся Шубин. — Этакая разномастная компания во главе с офицером и пешком — это выглядит весьма подозрительно. Добираться до Детковцов, чтобы там раздобыть грузовик, не выход. Придется действовать по-иному. Времени у нас на выполнение задания — всего ничего. Завтра к ночи, самое позднее к двенадцати ноль-ноль, нам нужно вернуться в часть, и вернуться вместе с Золенбергом.

— Может, нам устроить засаду на проселке? Я так понимаю, он ведет к основной дороге, которая тянется с Радивилова на Детковцы и дальше. Насколько я помню, это село практически соединяется с Бродами, — заметил Одинцов.

— Я и сам думал об этом, — вздохнул Шубин. — Но есть ли у нас время на засаду и какова вероятность того, что в ближайшее время по этому тракту проедет подходящий для нашего плана грузовик? Впрочем, другого выхода я пока тоже не вижу. Будем надеяться на удачу. А уж если нам и придется добираться до Детковцов пешком, то пускай это будет ночью, а не при свете дня.

На том и договорились. На всякий случай решили все-таки переодеться в то немецкое обмундирование, которое у них было. В форму Блажко, которую оставил Герась, одели Жулябу, а Энтин так и остался ходить в одежде Заверухи. Он хотел снять ее, когда они вернулись в лес, но Глеб посоветовал ему повременить. Виталий мучился и потел в этой нелепо сидевшей на нем форме, но терпел. Глеб тоже не спешил снимать мундир Скороходова. Оставались свободными лейтенантская и ефрейторская формы. Решили, что Зеленчук временно побудет Гопке, а Одинцову досталось изображать роль адъютанта генерала Золенберга — лейтенанта Дитриха Гайке. Яценюку и Малкину формы не было, но пожилого разведчика это не слишком-то и расстраивало.

— Я, — говорил Егор, выпячивая грудь вперед, — комплекцией и видом не подхожу ни к какой немецкой форме. У меня натура русского человека, и какую форму окромя советской на меня ни надевай, рожа все одно меня выдаст.

Внешность у Малкина действительно была чисто славянской — светло-пшеничные волосы, крупный курносый нос, широкие скулы и зеленые, как у кота, глазищи.

— Да, Егор, — оценивающе глядя на Малкина, заметил Жуляба, — ты со своим носом картошкой и маленьким ростом точно под арийские параметры не попадаешь. Если нас фрицы поймают, то тебя сразу же пристрелят, а нас — вслед за тобой. Мы дня три еще поживем, может, и дольше. Но все равно расстреляют.

— И почему же не вместе со мной? — не понял Малкин.

— Как почему? — усмехнулся Жуляба. — На тебе нет немецкой формы? Нет. Поэтому ты даже за украинца из «Галичины» не сойдешь. Сразу и прихлопнут. А с нами повозятся еще чуток. Пока выяснят, что мы не немцы и не националисты, пока направят запрос и выяснят, что все настоящие или пропали, или убиты, пока репу почешут и решат, что с нами делать… Вот три дня и пройдет, а то и больше. А там наступление наших войск начнется. Глядишь, немцы так драпанут, что и нас пристрелить или повесить забудут.

Малкин, нахмурившись, задумался над словами Жулябы, потом махнул рукой:

— Да ну тебя, Андрюха, вечно ты настроение норовишь испортить. Нет чтобы порадоваться хотя бы разок за человека.

— А чего мне за тебя радоваться? — не унимался Жуляба. — Тут рыдать впору из-за того, что ты погибнешь почем зря прямо в самом конце войны.

— Ну, никто пока нас еще не поймал, — заметил Одинцов. — Так что прекращай, Андрей, свои неактуальные разговоры и топай первым к дороге дозорным. Если увидишь, что едет подходящий для нас грузовик, подавай сигнал, а сам выходи на дорогу и останавливай транспорт.

— А если мне не тот грузовик попадется? Вдруг там рота немцев сидеть будет? Грузовик-то нам, как я понял, крытый брезентом нужен. В таком зараз и не разглядишь, сколько человек в кузове сидит, — ответил Жуляба и вопросительно посмотрел на Глеба. — Тут что-то другое нужно придумывать.

— Ты прав, — согласился Шубин, — такой план нам не годится. Надо придумать что-то другое.

— Может, бревно поперек дороги кинуть? — предложил Зеленчук. — Машина остановится, и всем, кто в ней сидит, точно надо будет выпрыгивать из кузова. Вот и видно будет — много фрицев в грузовике или нет.

— Грузовик при желании легко объедет бревно, — высказался Энтин.

Все снова задумались.

— Борона. Можна покласты на дорогу барону и прысыпаты ее писком. Дорога пищана, ее не выдно буде, — вдруг сказал подошедший к разведчикам Микола, который до этого момента стоял особняком.

— Можно было бы и борону положить, кабы она у нас была, — усмехнулся Жуляба. — Да где ты ее, эту борону, возьмешь?

— Он там лежыть, — показал Яценюк в кусты неподалеку. — Я за нее недавно запнувся, мабуть, хтось за непотрибнистю кынув ту борону. И ржава вже для справы пидийде.

— Так что же ты все это время молчал! — обрадовался Жуляба. — Пойдем, вынесем ее на дорогу, и все дела.

— Погодите, а вдруг не грузовик, а автоматчики на мотоциклах поедут? — остановил их Зеленчук. — Тогда как?

— Так мы же на нее веревку прицепим и в кусты протянем, — ответил Жуляба. — Кто едет, нам издали видно будет. Если что, за веревку потянем и с дороги борону уберем — пускай себе проезжают те автоматчики. А поставить обратно и присыпать песочком, чтобы ее издали не видно было, — дело недолгое.

— Вот что значит одна голова хорошо, а семь лучше, — рассмеялся Шубин. — Для разведки это самая подходящая арифметика!

— Почему это семь? Шесть только, — возразил Жуляба. — Голова Егора не в счет. Он свои предложения в общий котел не вносил.

Хорошо пляшет тот, кому судьба подыгрывает, гласит русская пословица. Вот и разведчикам в этот раз тоже повезло. Хотя и не сразу, а ближе к вечеру, но грузовик они раздобыли.

По всему было видно, что по проселку, ведущему вдоль полей из Малых Детковцов до Детковцов, ездили редко. В колее прорастала трава, и песчаная дорога не была плотно утрамбована. Борону легко было прятать — чуть поелозят по песчанику, она сама и утопала в пыли. Раза три приходилось оттаскивать ее в кусты, а затем снова ставить. В первый раз по дороге проехал армейский открытый кабриолет — раздолбанный на фронтовых дорогах, запыленный и лязгающий «Мерседес-Бенц». В нем сидели только шофер и какой-то офицер из нижних чинов вермахта. Шубин решил их пропустить. Мало ли по какой надобности ехал офицер в сторону Детковцов? Не попади он вовремя по назначению, его хватятся, и тогда начнутся поиски. А лишняя суета в осином гнезде сейчас разведчикам совсем была не нужна.

Во второй раз пропустили грузовик, битком набитый солдатами. Когда машина появилась на горизонте, Глеб приказал всем сначала приготовиться, но, когда грузовик подошел ближе, дал команду Жулябе и Малкину убрать борону с дороги. По тому, как тяжело двигалась машина, Шубин определил, что она загружена по полной, и решил не рисковать. Как потом оказалось, Глеб решил правильно. Когда грузовик проехал мимо разведчиков, затаившихся в кустах, стало понятно, почему она ехала так медленно — кузов был полон немецких пехотинцев. За грузовиком двигалось несколько мотоциклов.

Буквально сразу после грузовой машины с солдатами на дороге показался мотострелковый взвод, шедший пешим порядком.

— Принесли же их откуда-то черти, — выругался Жуляба, утаскивая за веревку в кусты тяжелую борону.

— Это немцы выводят свой гарнизон из Малых Детковцов, — ответил на его реплику Шубин. — По всей видимости, штабс-фельдфебель Рютте, который еще утром уехал из деревни, где стоял его гарнизон, в Детковцы, каким-то образом получил тот самый приказ, который ему вез, но не вручил лейтенант Гайке.

— Так нам тогда и ждать больше нечего, раз все немцы из деревни уехали, — заметил Одинцов. — Насколько я понял, этот проселок — самый короткий путь от деревни до деревни, не считая поля между ними. Но его немцы, скорее всего, уже заминировали перед нашим наступлением.

— Может, и не стоит ждать никакого транспорта, — не стал спорить Шубин. — Но нам все равно больше до темноты ничего другого делать не остается, кроме как эту самую темноту дожидаться. А потому какая разница, как ее дожидаться? Андрей, Егор, закидывайте обратно нашу «удочку», — приказал он. — Вдруг нам все же повезет.

И им повезло. Когда на дороге появился грузовик, все сразу поняли, что он практически пустой — так высоко и легко машина подскакивала на ухабах.

— Эх, слишком уж скачет, — с досадой проговорил Малкин. — Наверняка проскочит нашу борону, как кузнечик через травину. А если и наскочит колесами, то не проколет. Больно легкий. Чуть тяжелее был бы, а так…

— Не каркай, Егор, — прицыкнул на него Жуляба, с напряжением вглядываясь в приближающийся к ним грузовик.

Машина проехалась по бороне сразу двумя левыми колесами — передним и задним — и не остановилась, попрыгала дальше.

— Эх, не свезло! — с обидой в голосе простонал Жуляба.

И тут, словно услышав его слова, грузовик взбрыкнул, потом зачихал и остановился. Несколько секунд было тихо, потом из кузова выглянула голова пожилого немца.

— Ханц! Вас ист пассирт?! — крикнул он, оглядываясь по сторонам и с трудом выкарабкиваясь из машины.

Из кабины вышли еще двое — шофер и сидевший рядом с ним ефрейтор. Оба с опаской стали осматриваться по сторонам. Не увидев никакой для себя опасности, шофер нагнулся к переднему левому колесу и начал его осматривать. К нему подошел ефрейтор, и они стали о чем-то переговариваться. Тот немец, который сидел в кузове, посмотрел на них и, подтянув штаны, побежал в лесок. Но едва он вошел в кусты, как оказался в объятиях Энтина. Немец успел только ойкнуть от неожиданности, как его лицо оказалось крепко прижатым большой ладонью к широкой и крепкой груди того, на кого он наскочил.

— Ц-ц-ц… — сказал ему Энтин.

— Много вас в машине? — спросил немца кто-то на чистом немецком языке. Кто-то, кого он пока не мог видеть, потому как все, что он видел, была широкая грудь.

— Нет. Трое, — пискнул немец.

— Гут. Куда едем?

— В Детковцы.

— Еще кто-то остался в деревне? — продолжил допрос невидимый голос.

— Не… не знаю, — заикаясь, ответил немец. — Мы выехали не из деревни, из хутора. Я не знаю, как он называется.

— Что в машине?

— Мясо, мука, продукты…

— Запасное колесо имеется? — продолжал допрос невидимый голос.

— Не знаю, я не шофер. Ханц знает.

— Хорошо, спросим у Ханца, — ответил неизвестный, но уже по-русски.

Что он сказал, немец, конечно же, не понял, но догадался.

— Не убивайте ме… — Он не успел договорить и упал на землю со свернутой шеей.

Уже не опасаясь, разведчики вышли на дорогу. Никто их, конечно же, не ждал, поэтому немцы не сразу сообразили, что, собственно, происходит. Сначала к ним из лесу вместо ушедшего туда рядового вышел немецкий лейтенант. Следом за ним роттенфюрер, цвет лычек на лацкане которого указывал на принадлежность к военной прокуратуре. И уже следом за молодым роттенфюрером на дорогу вышли унтер-фебель и двое рядовых в форме галичан из 14-й гвардейской дивизии СС. Конечно, такой неожиданный выход из леса не только удивил, но и обескуражил немцев. Испугались они уже несколько секунд спустя, когда за так называемыми немцами появились два человека в форме русских пехотинцев.

— Ханц, подними руки, это партизаны, — тихо и испуганно сказал ефрейтор шоферу и первый подал пример своему подчиненному.

— Есть прокол? — как ни в чем не бывало поинтересовался у шофера на немецком языке одетый в форму немецкого лейтенанта человек.

— Да, — закивал водитель, — надо менять одно колесо. Второе не успели проколоть, наверное…

— Много слов, — прервал его офицер. — Доставай запасное колесо.

Шофер направился к кузову в сопровождении молодого парня, одетого в форму роттенфюрера. Немецкий ефрейтор хотел было направиться за ними, но Шубин остановил его:

— Не торопись. Нам нужна твоя форма и кое-какие сведения. Куда вы ехали? Пока снимаешь одежду, отвечай на вопросы.

— Мы должны были привезти продукты на полковую кухню в Детковцах, — сказал ефрейтор, дрожащими руками расстегивая пуговицы на мундире.

— На въезде в деревню есть посты?

— Да, один пост. Если вам надо в Броды, то в сторону города есть еще один пост. Но вас через него не пропустят.

— Почему? Быстрее раздевайся! — поторопил немца Шубин.

— Нужен особый пропуск, — ответил ефрейтор и быстро добавил: — У меня его нет.

— Что за пропуск? Почему его ввели? — спросил Глеб, посмотрел на стоявшего с ним рядом Одинцова, и тот, поняв его, пошел по направлению к кабине.

— Русские… Э-э-э… То есть ожидается, что вы будете наступать если не завтра, то послезавтра…

— И что с того?

— Опасаются, что поляки или партизаны… я не знаю точно… — облизнул губы немец. — Что они попытаются войти в город. Так говорят. Ходят такие слухи… Но точно я не знаю.

— Хорошо, иди.

— Куда? — не понял немец.

— В лес. Куда же еще?

— Зачем? — дрожащим от страха голосом спросил тот. — Может, не надо?

— Энтин! — позвал Шубин, не отвечая на вопрос. — Забери его.

— Давай, топай. — Разведчик подтолкнул немца в сторону леса.

Тот нерешительно пошел, оглядываясь на шофера, который под руководством Зеленчука и с помощью Жулябы менял колесо на грузовике.

К Шубину подошел Одинцов, который, пока Глеб разговаривал с немцем, осматривал кабину и кузов.

— Похоже, что мы действительно взяли грузовик, который ехал в Детковцы. В кузове мясо, мука, ящики с картошкой и другими овощами. Все, как говорил этот, — кивком головы Одинцов указал в сторону леса, где они уже допросили одного немца. — Никакого специального пропуска для въезда в город я не нашел. Может, наврал ефрейтор? Может, и не нужно никакого специального пропуска?

— Кто их, этих немцев, знает, — пожал плечами Шубин. — Они сейчас, когда мы гоним их в три шеи, своей тени боятся. А тем более тех, кто во время нашего наступления у них в тылу сейчас может им помешать обороняться. Так что насчет специального пропуска он мог и не обмануть. Но нам до этого мало дела, у нас есть разрешительная бумага от военной прокуратуры, так что должны пропустить даже без досмотра.

— А если решат досмотреть? — не унимался Одинцов.

— А ты нам на что? — серьезно посмотрел на него Шубин и, не выдержав, рассмеялся, увидев недоумение на лице старшего лейтенанта. — Я не лично тебя имел в виду, а лейтенанта Дитриха Гайке, в чей мундир ты одет. Теперь ты у нас кто? Адъютант самого генерала Фрица Золенберга, заместителя командующего 13-м армейским корпусом.

— Я уже и забыл, чьи тряпки ты мне отдал, — покачал головой Одинцов.

— Теперь помни и не забывай. Поедешь с шофером и с Зеленчуком в кабине. Документы и все разрешительные бумаги я тебе отдал.

— Да, тут они, — похлопал по нагрудному карману Одинцов.

— Отлично. Если что, тычь этими документами прямо под нос начальнику поста и кричи на него как можно громче. Угрожай отдать под трибунал и все такое прочее. Немцы — они жутко начальство уважают. Пропустят нас куда надо как миленькие, — усмехнулся Шубин. — Скоро уже стемнеет, — посмотрел он на небо. — Пойдем, узнаем, как долго еще с заменой колеса будут возиться.

Когда они подошли к Зеленчуку, проколотое колесо уже поменяли. Глеб оглянулся и посмотрел в сторону деревьев. На дорогу выходили Энтин и Микола, уже успевший переодеться в форму ефрейтора.

— Теперь твоя очередь, — повернулся Глеб к водителю, который таращил испуганные глаза на Яценюка.

— Что — моя очередь? — Шофер не сразу понял, что от него требуется.

— Раздевайся, дурья твоя голова, — дернул его за рукав Егор Малкин.

И хотя слова эти были сказаны не на немецком языке, водитель все понял и начал дрожащими руками медленно стягивать с себя ремень.

— Во как! — восхитился Жулябин. — А я, Егор, и не знал, что ты по-немецки можешь калякать.

— Так я и не умею, — чувствуя подвох от ехидного Жулябы, ответил Малкин.

— Так как же он тогда тебя понял? — прищурил глаз Жуляба. — Слушай, а вдруг это не немец вовсе. — Он заговорщицки толкнул Егора под бок локтем. — Это случаем не твой пензенский родственник? Смотри, у него, как и у тебя, тоже нос картошкой. У немцев разве такие носы бывают?

— Дурак ты, Андрюха! — в сердцах сплюнул Малкин.

Еще несколько минут ушло, чтобы поменять номера на машине и решить вопрос с одеждой.

— Придется всю нашу одежду завернуть в плащ-палатку и закопать в лесочке, — сказал Шубин. — Жуляба, Энтин, соберите все вещи и спрячьте где-нибудь в лесу. Мы сюда вряд ли вернемся. Да и некогда нам будет переодеваться по второму разу. А вот рацию придется таскать с собой. Без нее мы как без рук. Наверняка она нам еще пригодится.

— Эй, Егор, давай свою форму вместе с мешком. Я видел, как ты прятал все в свой сидор. Резиновый он у тебя, что ли? — подошел к Малкину Жуляба. — Ты ведь не хочешь, чтобы нас повязали, обнаружив в мешке немецкого водителя вещи советского разведчика?

— Сапоги бы оставить… Они, правда, малы мне, и мозоли я в них натер, но все лучше немецких штиблет, которые мне, наоборот, велики, — просящим взглядом посмотрел Малкин на Шубина, но тот только головой покачал.

— А может, это трофейные? — высказал Егор последний аргумент.

— Нет! — строго ответил Глеб. — Оставляем все, что может насторожить немцев. Они сейчас бдительны, как никогда, и будут обращать внимание на любые мелочи.

— Ну, нет так нет. — Егор нехотя отдал свой мешок с одеждой и остальным содержимым Жулябе.

Собрав у всех их мешки и одежду, Энтин и Жуляба пошли в лес и спрятали все вещи разведчиков в неглубокую яму, прикрыв ее сверху дерном, засыпав прошлогодней листвой и завалив ветками.

За руль посадили Малкина, который хотя и не знал по-немецки, но зато водителем был первоклассным. Решили так — вести все переговоры с охраной на посту пропуска и в деревню и в город должен Зеленчук, который будет изображать Гопке как посыльного из военной прокуратуры. В случае чего, если вдруг охрана решит произвести проверку груза, в разговор может вмешаться Одинцов, который покажет свои документы лейтенанта и заставит пропустить машину без досмотра. Все остальные будут прятаться в кузове за ящиками и мешками с провизией. Как только грузовик окажется в городе, Одинцов и Зеленчук должны найти тихий закоулок и остановиться. Как действовать дальше, будут решать, когда окажутся в Бродах.

Проселок, как выяснилось, проходя вдоль леса, пересекал грунтовую дорогу, которая и соединяла Радивилов напрямую с Бродами, и шел вдоль леса дальше. Как предполагал Шубин, до первой линии обороны немцев.

Уже ближе к Детковцам местность вдоль дороги стала оживленнее. Были видны валы окопов и дзотов, стояли мортиры, зенитные орудия и гаубицы, туда-сюда сновали машины, танки, солдаты. Было видно, что немцы основательно готовятся к отражению наступления Красной армии.

К посту на въезде в Детковцы подъехали уже в серых вечерних сумерках и остановились. Зеленчук вышел из кабины, перед тем велев Малкину сидеть тихо, смотреть перед собой и помалкивать. И даже если лично к нему будут обращаться, делать вид, что не слышит.

— В случае чего скажу, что ты глухой. Мол, оглох после контузии, — наставлял он пожилого разведчика.

Но проблем с проездом в деревню не возникло. Начальник охраны, только мельком глянув на документ, выданный военной прокуратурой, кивнул и махнул рукой, приказывая, чтобы подняли шлагбаум. Проблема, как и предупреждал немецкий ефрейтор, возникла при въезде в Броды. Сумерки сгустились, было темно. К машине немецкие часовые подошли со стороны водителя, посветили в кабину фонариком и потребовали от Малкина и остальных выйти из машины. Зеленчук, изображая роттенфюрера Гопке, вышел, кивнув Малкину, чтобы он следовал его примеру. Одинцов, который сидел между ними, выходить не стал.

— В чем дело, унтер-офицер? Почему вы не пропускаете машину военной прокуратуры? — напористо начал наступать на начальника охранного поста Зеленчук.

Тот, не меняя холодно-непроницаемого выражения на лице, при упоминании военной прокуратуры посмотрел на него и попросил:

— Ваши документы, роттенфюррер. Почему ваш пассажир не выходит из кабины? Я ведь ясно сказал, что выйти нужно всем.

— Вы не можете приказывать лейтенанту, унтер-офицер. Тем более личному помощнику генерала Фрица Золенберга.

— Я обязан проверять документы у всех, кто проезжает в город, — ответил начальник охраны. — Скажите лейтенанту, я жду, чтобы он вышел и предъявил документы. Что в машине? — не дожидаясь ответа или каких-либо других действий со стороны роттенфюрера, спросил он и добавил: — Мы обязаны проверить машину.

— Мы везем важные документы в прокуратуру, и ваши солдаты не имеют права совать свой нос в…

— Что происходит, унтер-офицер?

Из кабины выпрыгнул Одинцов в образе лейтенанта Гайке.

— Э-э-э, герр лейтенант… Требуют показать документы, — нерешительно начал объяснять Зеленчук, но Одинцов его прервал:

— Так покажите, черт бы вас подрал! — рявк-нул он и, повернувшись к офицеру охраны, вынул из кармана свои документы и протянул их со словами: — Унтер-офицер, я и так задержался в пути, выполняя поручения нашего командования. Если я не явлюсь в штаб армейского корпуса в ближайшие двадцать минут, буду вынужден доложить о задержке на пропускном пункте своему непосредственному начальнику — генералу Золенбергу. Именно через двадцать минут начинается заседание штаба, где мой генерал должен будет представить командующему корпусом те сведения, которые я обязан вручить ему в срочном порядке еще до начала заседания. Вы хотите неприятностей?

— Я только выполняю свою работу, герр лейтенант, — пояснил начальник охраны, отрывая взгляд от документов, которые дал ему Одинцов, и возвращая их ему обратно. — Мы обязаны проверять документы у всех, кто проезжает через наш пропускной пункт в город. Даже у генералов. И досматривать весь грузовой транспорт.

— Но не транспорт военной прокуратуры, — вставил Зеленчук.

Унтер-офицер даже не посмотрел в его сторону, но тонкие губы поджал еще больше.

— Вы проверили документы? Все в порядке? — спросил Одинцов.

— Да, все в порядке, теперь я должен досмотреть вашу машину.

— Если мои документы, документы роттенфюрера и нашего водителя в порядке, то какой смысл в досмотре транспорта? Вы считаете, что мы везем в кузове отряд партизан или, может быть, в машине находится целый взвод вооруженных поляков?

— Нет, но… — начал было отвечать сбитый с толку офицер охраны, но Одинцов прервал его:

— Идемте, я лично покажу вам, что в кузове никто не прячется. Но сразу хочу предупредить, что вы будете отвечать перед командованием корпуса за задержку важного груза и задержку лично моего передвижения.

Унтер-офицер замялся, его былая уверенность мгновенно испарилась.

— Не смею вас задерживать, герр лейтенант, — козырнув, наконец сказал он и поднял руку, давая знак поднять шлагбаум.

Одинцов, Зеленчук и Малкин быстро, пока унтер-офицер не передумал, сели в кабину, грузовик тронулся, пересек границу города и поехал дальше. Шубин, который слышал весь разговор и единственный из всех, кто сидел в кузове, хорошо понимал немецкую речь, с облегчением вытер пот со лба и выдохнул.

— Жарковато было, капитан? — поинтересовался Энтин, и его белозубая улыбка на секунду промелькнула в полумраке.

— Не то слово, — усмехнулся Глеб. — Думал, что все, сейчас будем отстреливаться. Но старший лейтенант молодец! Быстро разобрался с ситуацией.

Минут двадцать машина петляла по нешироким, но, судя по звукам, доносившимся в кузов, довольно оживленным в этот вечерний час улочкам Бродов и наконец остановилась. Наступила тишина, к которой прислушивались не только сидевшие в кузове разведчики, но и те, кто был в кабине. Через несколько минут голос Зеленчука тихо позвал:

— Все, можете выходить. Мы заехали на какой-то пустырь, кругом только частные дома.

Первым выпрыгнул на землю Шубин. Было достаточно темно, чтобы уже в нескольких шагах от себя не видеть никого и ничего. И только огоньки в нескольких домах неподалеку говорили, что разведчики в этой темноте не одни, рядом есть и другие люди.

— Сейчас почти ночь, и это, с одной стороны, хорошо, на нас особо никто обращать внимание не будет, да и вообще многие уже ложатся спать. К тому же наверняка в городе действует комендантский час, — сказал Глеб. — Но, с другой стороны, если натолкнемся на патруль всей компанией, объяснить ему, почему мы шарахаемся по улицам после комендантского часа, будет почти невозможно. Поэтому нам надо разделиться и искать, где остановился Золенберг. Если повезет, мы сможем его потихоньку выкрасть и вывезти за город без особого шума. — Он помолчал, затем предложил: — Нас всего семь человек. Но у нас есть грузовик, который нам может еще пригодиться. Поэтому поступим так. Ты, Зеленчук, вместе с Миколой и Малкиным останешься возле машины. Если вдруг на вас случайно кто-то выйдет и начнет интересоваться, какого лешего вы тут стоите, то…

— Скажем, что машина сломалась, и решили переждать до утра, чтобы отремонтировать грузовик и ехать дальше. А не пошли в ближайший дом, потому как везем важные документы и не имеем права отлучаться от машины, — продолжил Зеленчук мысль Шубина.

— Вот так и говори! — хлопнул его по плечу Глеб. — Правильно мыслишь. С нами остаются Энтин и Жуляба, «наряженные» галичанами. Со мной все ясно — я беру с собой Андрея и в случае чего вру патрульным, что мы ищем в городе свою часть, чтобы выехать с ней в Язловчик, где сейчас и находятся основные силы нашей дивизии. А вот как бы вам выкрутиться? Лейтенант вермахта и галичанин, который ни черта по-немецки не понимает, кроме команд… Все это выглядит несколько подозрительно.

— Вообще-то, я по-немецки немного умею, — заметил Энтин. — Коряво говорю, не все всегда понимаю, но… Может, сойду за временного переводчика? Кто знает, что в галицкой дивизии только украинцы? Там наверняка и из русских предателей кто-то есть.

— Можно попробовать, — немного поразмыслив над предложением Энтина, согласился Глеб. — В конце концов, объясняться с патрулем придется не тебе, а Одинцову. Главное — убедительно врать и махать перед их носом документами. Наша с тобой задача, Михаил, — посмотрел он на лейтенанта, — найти, где квартируется генерал Золенберг. Если встретишь патруль, не сообщай, что ты ищешь генерала, — может выйти боком. Они тебя не только к его квартире или дому приведут, но и сообщат ему о твоем прибытии. Думаю, что генерал очень удивится, увидев, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Так что говори, что просто идешь по поручению Золенберга. А по какому именно поручению, не их собачье дело. Документы у тебя проверили, и пусть идут своей дорогой. Понял?

— Отлично понял. Но как я тогда смогу его найти, если не спрошу у патрульных?

— Тебе надо узнать, где находится штаб корпуса. Но туда тоже нет смысла сейчас заходить, даже если в штабе сейчас есть кто-то из офицеров. Дитриха Гайке могут знать в лицо, а представляться кем-то еще не нужно — мало ли, как все обернется. Лучше всего просто посмотреть, стоит ли возле здания, где располагается штаб, автомобиль генерала. Номера не помнишь? Могу напомнить.

— Я помню, — уверенно кивнул Одинцов. — Разглядел, когда они удирали во время нашего нападения на охранный пункт во время подрыва моста.

— И вообще, лучше всего ни в какие контакты не вступать. Патрулей стараться избегать, чтобы не было лишних вопросов. Действовать осторожно. Ищем машину Золенберга и, если находим, следим за ней. То есть Энтин или Жуляба остаются следить, а ты или я возвращаемся обратно, — продолжил Глеб объяснять свой план. — Городок небольшой, и его легко разделить на две части. Одну — обходим мы с Андреем, вторую — вы с Виталием. Через час возвращаемся на пустырь, к машине. Если раздобудете сведения раньше меня, то ты, Михаил, вернешься раньше. И никакой самодеятельности! Понятно? Вернешься, дождешься меня, и вместе решаем, как действовать дальше.

Шубин опустил голову и, чуть помолчав, добавил:

— Если я с Жулябой не вернусь к назначенному времени, ждете еще полчаса, потом ты, Михаил, принимаешь на себя всю ответственность за выполнение операции. Нас не ищите, и вообще… Точно так же, если вы не возвращаетесь к назначенному времени, мы продолжаем действовать дальше уже без вас. Нам нельзя сорвать задание. Вы понимаете риск, на который мы все идем, и… — Шубин махнул рукой. — Больше я ничего говорить не буду.

Слова действительно были ни к чему, все и так понимали, что рисковали по-крупному, находясь в самом центре логова врага. Их в любой момент могли разоблачить, поймать, начать допрашивать и пытать, желая узнать, кто они, зачем и для каких целей проникли в Броды. А то и просто убить.

— Все понятно и без слов, капитан, — серьезно ответил Одинцов.

— Ну а раз понятно, то больше и обсуждать нечего. Пойдем, Андрей.

Шубин, не оглядываясь, пошел к дороге. Одинцов постоял пару секунд и, повернувшись, пошел в обратном от Глеба направлении. Энтин, поправив на шее ремешок от автомата, последовал за ним.

Шубину и Жулябе не везло. Они уже целых сорок минут бродили по извилистым улочкам частного сектора, из которого в основном и состояла эта часть городка. Им попалось несколько трехэтажных зданий, но, как выяснилось, только два здания из пяти были жилыми. Одно занимала местная жандармерия, а второе было чем-то вроде общежития для связистов из корпусного подразделения «Ц». Три остальных здания были полуразрушены.

Машины Золенберга не было видно рядом ни с одним из домов, мимо которых они прошли. Пора было возвращаться обратно.

— Наверное, генералитет располагается где-нибудь ближе к штабу корпуса, — предположил Жуляба. — А штаб, скорее всего, в той стороне, которую обходят старший лейтенант и Виталий. Будем возвращаться?

— Нет, — ответил Шубин. — Нам еще одна улица осталась. Вот свернем направо и окажемся…

Он не успел договорить, как им навстречу из-за поворота вышли трое немецких солдат. Один, по всей видимости, старший патруля, шел и светил перед собой небольшим фонариком, еще два автоматчика следовали за ним. Отступать или прятаться было уже поздно, и Шубин решительно шагнул вперед, вглядываясь в переднего немца.

— Йохан? — спросил он, приближаясь к патрульному.

Это был молодой обершутце — переходное в немецкой армии вермахта звание, отделяющее ефрейтора от рядового. Патруль остановился.

— Я, кажется, обознался, — продолжил говорить по-немецки Шубин, отступая от патрульных на пару шагов, словно бы пропуская их дальше.

— Унтер-фебель, — козырнул старший патрульный. — Я обязан проверить ваши документы и… — Он с подозрением посмотрел на Жулябу. — И документы у сопровождающего вас солдата.

— Документы… Да, конечно. Сейчас…

Глеб сделал вид, что ищет документы по всем карманам, потом достал их и протянул старшему патрульному, который стал просматривать бумаги, подсвечивая себе фонариком.

— Вот вам документы. Я венгерский офицер из 14-й гренадерской дивизии СС «Галичина», — начал объяснять Шубин. — Относил письмо в штаб корпуса от начальника штаба нашей дивизии, а теперь, в темноте, совсем потерялся в этом чертовом городе. Мне нужно попасть в свою часть на улице… — Глеб изобразил на лице сначала задумчивость, а затем и растерянность. — Я совершенно забыл, как называется эта дурацкая улица. Ты помнишь? — повернулся он к Жулябе, потом с досадой махнул рукой и сказал: — Этот украинский деревенский остолоп ни черта не понимает по-немецки.

Немцы рассмеялись. Старший патрульный вернул Шубину документы и спросил:

— Так какую вам надо улицу?

Глеб осмотрелся по сторонам, словно высматривая знакомые ориентиры, и спросил, показывая на проулок, из которого вышел патруль:

— Вот это — какая улица? Кажется, та улица, на которой стоит наша часть, называется Про-ле-тар-ская, — делая вид, что с трудом произносит длинное русское слово, выговорил Шубин.

— Не знаю, как она звучит на русском языке, но мы назвали ее Шмутцштрассе, — рассмеялся патрульный.

— У Советов все шмутц, — усмехнулся Шубин, подыгрывая обершутце. — Не знаю, туда мы идем, или нам надо на соседнюю улицу, но стоит свернуть и проверить. В крайнем случае придется узнать у кого-нибудь из местных, куда нам следует идти.

— Я не помню, чтобы там стояла часть из СС, но вам, унтер-фебель, виднее.

— Да, мне виднее, — дружески похлопал Шубин немца по плечу и скомандовал, обращаясь к Жулябе: — Ворверст геен. Иди вперед, остолоп!

Когда они уже прошли несколько шагов, обойдя патруль, обершутце вдруг вспомнил, что не проверил документы у солдата, но, чуть постояв в нерешительности, махнул рукой и отправился дальше, о чем-то переговариваясь со своими сослуживцами.

— Вроде как пронесло, — тихо заметил Жуляба, когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы патрульные их не слышали. Он помолчал немного, а потом спросил: — Командир, а что значит с немецкого шмутц?

— Грязь, — коротко ответил Шубин.

Они прошли небольшую улочку до конца. И хотя на глаза им и попались две легковые машины и несколько танков, но ничего похожего на автомобиль, на котором передвигался генерал Золенберг, они не обнаружили.

— На всех улицах одно и то же, — вздохнул Жуляба. — Полно всякой военной техники, но того, что нам нужно, нет.

— Нет результата у нас, значит, будет у Одинцова, — заметил Шубин. — Надо возвращаться, а то еще пара шагов, и мы выйдем за пределы города.

Он развернулся и быстро зашагал в обратном направлении. Жуляба поспешил за ним.

Когда они вернулись к грузовику, Одинцов уже ждал их.

— Нашли мы генеральскую машину, — с ходу заявил он. — Правда, мы чуть не «спалились», но все это мелочи по сравнению с тем, что мы узнали.

— Говори. — Глеб сел рядом с Одинцовым и Зеленчуком.

— Ты оказался прав, когда предполагал, что штаб корпуса у них находится в той части города, которую мы обходили. До него, то есть до штаба, мы добрались буквально минут через пятнадцать. И тут нас остановили. Немцев в той части Бродов такая уйма, что, куда ни плюнь, а в фрица попадешь, — усмехнулся он и, помолчав, продолжил: — Значит, остановил нас патруль, но, пока он проверял документы, к нам подошел какой-то пьяненький офицер из СС и давай расспрашивать меня, кто я да что. Это хорошо, что я при патруле не стал с ним объясняться, а в сторонку отвел и представился лейтенантом Эрнстом Шмиттом…

— Фамилия, как у нашего Шмидта? — улыбнулся Зеленчук, прерывая Одинцова и имея в виду русского лейтенанта, одного из руководителей Севастопольского восстания 1905 года.

— Тот был Шмидтом, а не Шмиттом. И не Эрнстом, а Петром. Разница большая, — терпеливо пояснил Шубин. — Давай дальше рассказывай, времени у нас в обрез.

— Так вот, — продолжил Одинцов, — я рассказал этому эсэсовцу, что только недавно выписался из госпиталя и только полчаса назад добрался до города, чтобы разыскать и поступить в распоряжение генерала Золенберга. Мол, чтобы сменить его адъютанта. Видать, этому обер-штурмфюреру не с кем было продолжить гулянку, и он зацепился за меня, как баба за кобылий хвост, и давай тянуть в какой-то кабак, чтобы я с ним всенепременно выпил за знакомство. Он сам забрал у патрульного мои документы и хотел спрятать их в свой карман, чтобы я уж точно не мог отвертеться, но я сказал, что мне грозит большая взбучка, а может, даже трибунал, если я первоначально не покажусь пред светлые очи генерала Золенберга и не доложу ему о своем прибытии. — Одинцов покачал головой, вспоминая произошедший с ним инцидент. — В общем, я еле уговорил его отдать мне документы и пообещал прийти к нему в кабак, как только меня отпустит начальство. А заодно спросил, не знает ли он, где мне найти моего генерала. Но Франц, как назвал себя этот фриц, ответил, что сейчас все высшие штабные чины ужинают в ресторане на соседней улице и мой Золенберг наверняка тоже там время проводит. Хотел отвести меня к этому ресторану, но я попросил его подождать меня в кабаке, куда он и удалился, чтобы выпить за мое здоровье и за здоровье фюрера.

— Хорошо, — кивнул Шубин и поторопил: — Говори о главном. Нашел Золенберга?

— Его самого я не видел, — ответил Одинцов. — А вот его машину мы с Виталием хорошо рассмотрели и даже с шофером его переговорили. Возле ресторана целый автопарк автомобилей высших чинов стоял. Шоферы от нечего делать, пока своих хозяев ждали, языки чесали. Мы и подошли. Вернее, я подошел, а Энтину велел в тени деревьев стоять и не показываться никому на глаза. Подошел, узнал, кто шофер Золенберга, и, когда тот отозвался, спросил у него, где генерал. Шофер указал, естественно, на ресторан. Я сделал вид, что вхожу в двери ресторана, а сам, пока никто на меня не обратил внимания, потихоньку обратно к Виталию вернулся. Оставил его наблюдать, а сам сюда пришел.

— А Виталий не потеряет машину из виду? Вдруг наш Золенберг рванет куда-нибудь из ресторана, и ищи его опять по всему городу.

— Думаю, не рванет. Он, похоже, долго в этом ресторане сидеть собрался. Заглядывал я в окна, видел, как немцы не торопясь жуют, что-то обсуждают и на какую-то фрау толстую, что им на немецком языке романсы поет, любуются. Не похоже, чтобы кто-то куда-то торопился.

— Ничего, скоро заторопятся, — усмехнулся Зеленчук. — И про жратву, и про фрау с ее романсами забудут.

Шубин молчал, опустив голову и нахмурив брови, — думал. Никто ему не мешал, все понимали, что сейчас успех их операции зависит именно от него — от командира. Именно он, Шубин, должен оперативно и безошибочно принять то единственно правильное решение, которое поможет им не просто выполнить задание, но и провести операцию с минимальными потерями. А еще лучше — вовсе без потерь.

— Значит, так! — наконец поднял голову Шубин. — Все садимся в грузовик. Михаил показывает нам, где находится ресторан. На саму улицу мы, естественно, выезжать не будем. Поставим машину так, чтобы потом можно было двигаться следом за автомобилем генерала и узнать, где он живет. Дальше действуем следующим образом…

Шубин вкратце рассказал, что им нужно будет делать, и все поспешили загрузиться в грузовик. Малкин повел машину, рядом с ним в кабине сидели Шубин и Одинцов. Остальные спрятались за мешками и ящиками в кузове.

Подъехав к месту, машину поставили подальше от ресторана, но так, чтобы была видна стоянка автомобилей. Одинцов сходил за Энтиным, и тот доложил, что из ресторана вышел только один штабной чин и, сев в машину, укатил.

— Но это точно не наш генерал, — ответил он на многозначительный взгляд Шубина. — Его шофер на месте. — Энтин взглядом отыскал водителя нужной им машины и показал на него: — Вон он, с какой-то девицей в обнимку стоит и с еще какой-то парочкой разговаривает. Хорошо устроились, черти, прямо как у себя в Дойчланде. Тут им и выпивка, и рестораны, и девочки… Сволочи!

Ждать разведчикам пришлось до середины ночи. Только ближе к трем часам офицеры начали расходиться. Болтая и о чем-то весело споря, они рассаживались в свои автомобили и по одному разъезжались. Золенберг — дородный мужчина среднего роста — распрощался с остальными офицерами и, подойдя к своей машине, чуть задержался и что-то, по всей видимости, спросил у шофера, который в это время придерживал для него заднюю пассажирскую дверцу. Ответ водителя, видимо, не очень понравился генералу, потому что он недовольно мотнул головой, садясь в салон. Шофер обежал машину и сел за руль. «Опель» плавно развернулся и поехал по направлению центра города. Грузовик с разведчиками на приличном расстоянии последовал за ним. Теперь главное — не упустить машину с генералом из виду.

Ехали недолго. Уже через пять минут генерал вышел из машины, которая остановилась рядом с каким-то домом. Грузовик проехал дальше по улице, не останавливаясь и не сбавляя хода, чтобы не привлечь к себе излишнего внимания. Шубин успел заметить, что генеральский дом не был обнесен оградой, как остальные дома, и машина остановилась практически у самого крыльца. То есть не въезжала во двор, так как такового, можно сказать, не было. По всей видимости, когда-то в этом здании находилась какая-то контора или почта, а теперь там разместили офицеров вермахта из высшего звена. Рядом с домом стоял еще один автомобиль, и это говорило о том, что генерал Золенберг делил это временное пристанище еще с кем-то из штабистов.

— Егор, останавливай машину, гаси фары, — приказал Шубин, когда Малкин, доехав до конца улицы, развернул грузовик. — Сейчас мы выйдем, а ты на тихом ходу подъедешь ближе к дому. Остановишься, не доезжая метров двести, и смотри в оба. Как только мы с генералом выйдем и сядем в его машину, сразу поедешь за нами. Понял?

— Чего тут непонятного, — ответил Егор. — Исполним все в лучшем виде.

Одинцов и Шубин вышли из кабины и направились к дому, стараясь держаться в тени заборов. Из кузова выпрыгнули Энтин и Зеленчук, но за ними не пошли и остались стоять, осматриваясь по сторонам.

— Сейчас сделаем так, — тихо обратился к Одинцову Глеб. — Я войду в дом, а ты стой у дверей, пока не подойдут Игорь и Виталий, и только потом заходи. А сейчас нам надо определиться, где ночуют водители Золенберга и второго офицера и вообще — есть какая-то охрана возле дома или нет.

Они тихо подошли к дому, прошли вдоль стены до крыльца и осмотрелись. Кругом было тихо, и никого поблизости не наблюдалось. Левая часть дома была темной, а справа от крыльца в одном из окон горел свет. Шубин проскользнул в дом и через несколько секунд, выглянув, прошептал:

— Похоже, что водители ночуют не в доме. В прихожей света нет. На площадке две двери. В какой из них квартира Золенберга — надо еще выяснить. Придется действовать наугад. Ладно, разберусь. Дождешься Зеленчука и Энтина, потом заходи. Поднимешься по лестнице и жди меня на площадке.

Голова Шубина исчезла за тихо закрывшейся дверью.

Теперь надо было решить, за какой из дверей находится Фриц Золенберг — с правой или с левой стороны? И тут Глеб вспомнил, что, когда они проезжали на грузовике мимо дома, свет не горел ни в одном из окон, хотя возле здания стояли две машины: одна Золенберга, которая только что подъехала, а вторая — еще чья-то — скорее всего, того, кто уже находился в доме и уже, по всей видимости, спал. Теперь же, когда они с Одинцовым подошли к дому, свет горел с правой стороны, а это наверняка означало, что генерал поселился именно в этой части дома.

Подойдя к правой двери, Шубин приложил к ней ухо и прислушался. За дверью было какое-то время тихо, затем раздались чьи-то шаги. Он хотел было отскочить от двери, потому что ему сначала показалось, что тот, кто находился в комнате, направляется в его сторону и хочет открыть дверь, но шаги начали удаляться, и Глеб остался на месте. Снова несколько долгих минут тянулась тишина, а затем отчетливо послышался щелчок выключателя. «Свет погасили», — мелькнула мысль, и он приготовился потянуть ручку двери на себя. Тут едва слышно открылась и закрылась дверь, и на площадку скользнула тень Одинцова.

— Он там? — подойдя близко к Глебу, шепнул он.

— Похоже на то. Стой тут, а я попробую войти.

Шубин выждал пару минут, взялся за ручку, потянул дверь на себя и потихоньку, миллиметр за миллиметром, начал открывать ее шире, замирая всякий раз, когда слышалось еле уловимое поскрипывание дверных петель. Когда дверь приоткрылась примерно на полметра, он скользнул в щель, больно ударившись боком о косяк, и снова замер, затаив дыхание. В комнате было темно. Он почувствовал, как по ногам потянуло сквозняком — значит, окно в комнате было открыто. И это плохо, потому что кто-нибудь на улице мог услышать любой, даже самый незначительный шум, доносившийся из комнаты. Следовательно, надо вести себя в два раза тише — тише до последней возможности.

Прижавшись спиной к стене, Глеб стал продвигаться вперед, все время прислушиваясь. Ему не нравилось, что он не слышит даже дыхания спящего.

«А может, он и не спит, — пришла в голову мысль. — Может, он услышал звук открывающейся двери и теперь тоже прислушивается. Надо было мне переждать немного. Не торопиться и зайти в квартиру чуть позже. Дать ему уснуть…»

Но было уже поздно поворачивать обратно и что-то переиначивать. Глеб решил постоять несколько секунд и послушать. Сначала он ничего не услышал, как ни напрягал слух, но через несколько секунд услышал далекое, спокойное и ровное дыхание, которое может быть только у спящего человека. Но и тогда он не стал торопиться. Выждав еще с минуту, снова пошел, оторвавшись от стены, в глубь комнаты. Нельзя сказать, что в помещении совсем уж было черно и непроглядно. В окно светил месяц и отчасти разгонял черноту. Но не настолько, чтобы можно было, как в песне, «иголки собирать».

Глаза Глеба уже привыкли к сумраку, он неплохо различал очертания предметов и потому вовремя остановился, увидев, что чуть не наткнулся на комод. Кровать, на которой спал генерал, стояла как раз за этим комодом, одним боком упираясь в стену. Слева от кровати угадывались стул и тумбочка. Глеб посмотрел на спящего генерала и подумал, что надо бы прихватить с собой не только его самого, но и его одежду. Осторожно снял со спинки кровати висевшие на ней ремни, кобуру с пистолетом, достал пистолет из кобуры и наставил его на спящего генерала. Затем выдвинул ящик тумбочки, свободной рукой пошарил внутри и вытащил какую-то папку, но рассматривать ее не стал. Тихо отошел от кровати и, плотно прикрыв окно, задернул шторы. Удовлетворенно кивнув, Глеб наклонился к Золенбергу, от которого разило спиртным, и негромко, но так, чтобы его услышали, сказал по-немецки:

— Мой генерал, пора вставать. Русские пошли в наступление.

Глаза генерала открылись и уставились на Глеба. Он явно еще не до конца проснулся и потому не понял, что перед ним стоит не его шофер, а какой-то явно незнакомый ему человек в форме… В полутьме форму и звание будившего его различить было невозможно.

— Что случилось? — приподнялся он на локте и тут только увидел наставленный на него его же собственный пистолет.

Голова генерала Золенберга опять упала на подушку, и со стороны этой головы раздался еле слышный стон досады и бессилия.

— Вы все правильно поняли, генерал Золенберг. Это похищение, — подтвердил догадку немецкого офицера Шубин. — Мне не хотелось бы вас убивать, поэтому давайте тихо встанем и оденемся. Это для начала…

Он отошел к окну, давая возможность генералу встать с кровати.

Тут чуть слышно скрипнула дверь.

— У меня есть фонарик, могу посветить, — предложил вошедший в комнату Одинцов.

— Давай, но только свети им вниз или вверх, чтобы не слепить глаза, — ответил Глеб.

Вспыхнул неяркий свет, и в небольшой комнате стало немного светлее.

Золенберг сидел на кровати и смотрел в сторону окна, возле которого стоял Шубин.

— Не переживайте, — обратился к нему Глеб, — я закрыл окно и задернул шторы. Лучше одевайтесь, если не хотите выйти из этой комнаты в одних кальсонах. Времени у нас не так уж много. И поживее! — дернул он стволом в сторону генерала, видя, что тот не торопится выполнять его приказание.

Золенберг послушно начал натягивать на себя брюки и сапоги, накинул на плечи мундир и, оглядываясь на Глеба, сказал:

— Мне нужен мой брючный ремень…

— Ничего, обойдетесь без ремня. Руки у вас пока не связаны, вот и придержите галифе, — ответил ему с усмешкой Одинцов. — Топайте на выход, герр генерал.

Шубин шагнул к Золенбергу и, взяв его за рукав, чуть подтолкнул к выходу, при этом приставив пистолет к спине генерала.

— Это чтобы вы даже не думали шуметь и звать на помощь. Вы ведь не считаете, что нас в городе только двое? — спросил он.

Золенберг промолчал и неторопливо прошагал к выходу из комнаты. Вышли на улицу и втроем направились к машине генерала. Из-за машины показался Энтин и, открыв заднюю дверцу, подтолкнул Золенберга, давая ему понять, что он должен сесть в автомобиль. Но тот все медлил, оглядываясь по сторонам в поисках спасительного патруля или еще кого-то, кто мог бы помочь ему выпутаться из этой передряги. Он понимал, что убивать его сразу не станут, по какой-то неведомой ему сейчас причине он нужен этим людям живым. Чуть в стороне, на дороге, стоял грузовик с выключенными фарами, и Золенбергу не было видно, есть ли кто-то в грузовике или нет — слишком уж далеко от них стояла машина. Глаза генерала уже настолько привыкли к темноте, что он смог рассмотреть и понять, что все окружавшие его люди одеты в немецкую форму. Один из них — даже в форму офицера вермахта.

И тут из ворот дома неподалеку выехал мотоцикл, в котором сидели два немца — один за рулем, а второй, с автоматом в руках, в коляске.

— Давай-ка живее! — Шубин подтолкнул Золенберга и надавил ему ладонью на затылок, чтобы нагнуть голову и протолкнуть в салон автомобиля.

Но генерал неожиданно оказал сопротивление и, упираясь, громко крикнул, привлекая к себе внимание мотоциклистов, которые, как назло, ехали как раз в сторону похитителей.

— Помогите! Меня похищают! — успел крикнуть он и, получив от Энтина удар прикладом автомата по затылку, начал оседать наземь.

Его подхватили и засунули в машину. Энтин залез следом и захлопнул за собой дверцу. Глеб буквально влетел на переднее сиденье и плюхнулся в кресло возле сидевшего за рулем Зеленчука. Одинцов быстро обежал автомобиль, открыл дверцу и уже садился в салон, когда сидевший в мотоцикле автоматчик открыл по нему и по машине огонь.

Машина резко дернулась с места и понеслась по дороге. Одинцов, в которого по счастливой случайности не попала ни одна из пуль, выпущенных автоматчиком, запрыгивал в салон автомобиля уже на ходу. Фары грузовика, до этого момента тихо стоявшего на дороге, вспыхнули ярким светом, осветив при этом выехавших перед грузовиком мотоциклистов. И тотчас же из кабины грузовика раздалась автоматная очередь. Мотоцикл, успевший отъехать на несколько метров от машины, подпрыгнул, словно наткнувшись на невидимую преграду, и начал заваливаться на бок.

— Кучно легли, — довольный своей меткостью, высказался Жуляба, подмигнув при этом сидевшему за рулем грузовика Малкину. — Жми, Егор! Надо нам выбираться из Бродов. Сейчас весь город на уши встанет, чтобы нас поймать.

Но говорить Малкину о том, что надо «жать», не было уже никакой надобности. Грузовик тронулся, что называется, с места в карьер и, лихо вильнув вправо и обогнув перевернувшийся мотоцикл, рванул следом за генеральским «Опелем». Сидевший в крытом брезентом кузове грузовика Микола Яценюк, выглянув наружу, увидел, как в домах по обе стороны улицы начал зажигаться свет, а на дорогу высыпали полуодетые люди с автоматами и карабинами в руках.

«Опель» мчался на предельной скорости, сворачивая то в одну улочку, то в другую. Создавалось впечатление, что Зеленчук, который сидел за рулем, отлично знал город — настолько уверенно он вел генеральский автомобиль. На самом же деле разведчики ехали вслепую. Единственным ориентиром для лейтенанта сейчас было направление — ехать надо было только вперед, на восток, не останавливаясь и не снижая скорости.

— Он там живой? — с беспокойством оглянулся назад Шубин. — Не сильно ты его приложил, Виталий?

— Живой, что ему сделается, — ответил Энтин. — Связать его, что ли, пока тихо лежит?

— Только руки. Михаил, ты в порядке? — вопрос на этот раз был адресован Одинцову.

— Нормально. Пару царапин успел получить, а так все отлично, — отозвался тот.

На заднем сиденье послышалась возня.

— Тяжелый попался генерал. Отъелся чертов фриц на русских харчах. Тяжелый, как двухлетний боров! — посетовал Энтин.

— Ничего, тебе ведь не на себе его тащить, — успокоил его Одинцов. — Пока до наших доберемся, он пару килограммов скинет.

— С чего бы ему скидывать? С комфортом ведь везем.

— Это пока везем, — заметил Шубин. — Но скоро он на своих двоих километры отмеривать начнет. Вот и сбросит лишний вес. Нам бы только до леса доехать.

Его слова словно были услышаны немцами — позади машины вдруг раздалась стрельба. Оглянувшись, Одинцов и Энтин стали смотреть в заднее окно.

— Молодец, Малкин, не отстает. А эти гады быстро сообразили, что к чему. Вот — за нами уже мотоциклисты в погоню увязались, — констатировал Энтин. — А ну как пробьют колеса грузовику и отрежут его от нас? — с тревогой в голосе заметил он. — Беда будет!

— Нам бы только за город успеть выехать, — повторил следом за Шубиным Зеленчук. — А уж там мы как дома!

И они выехали, с налету проскочив мимо патруля на дороге, затем — мимо охранного поста, обогнув шлагбаум и сбив выскочившего им навстречу из будки охранника. Промчался следом за ними мимо поста на въезде в город и грузовик, снеся по ходу закрытый шлагбаум и кренясь на один бок.

Пробитое автоматчиками заднее правое колесо немного замедляло движение и грозило перевернуть машину, но, несмотря на это, Малкин гнал грузовик так, словно его преследовала рота чертей. По большому счету так оно и было. К тому времени, как они выехали за город, за ними гнались уже не три мотоцикла, как было в самом начале, а целых семь. Правда, слишком близко к грузовику они подъезжать опасались, держались на расстоянии. Из грузовика в них летели гранаты, которые скидывал на них Микола. В тех же, кто пытался объехать грузовик с одной из сторон, стрелял (и очень даже метко) из автомата Жуляба, что сильно затрудняло погоню. Подобраться близко к генеральской машине немцы пока что никак не могли, но самих преследователей с каждой минутой становилось все больше.

Уже за городом немцам все-таки удалось подобраться к грузовику ближе и прострелить еще одно колесо. Машина завиляла и снизила скорость. Это заметили из генеральской машины.

— Надо остановиться и забрать ребят, — сказал Энтин.

Шубин молчал. Он думал.

— Товарищ старший лейтенант, товарищ капитан! — еще раз обратился Энтин уже к обоим командирам. — Там ведь Микола и рация! — использовал он последний аргумент.

И Глеб решился.

— Останавливай машину! — приказал он Зеленчуку.

Тот не сразу, но остановился.

— Оставайтесь в машине, — приказал Глеб, — и ждите, когда я вернусь с ребятами. Если что, — он многозначительно посмотрел на Зеленчука, — доставите генерала по назначению. Задание должно быть выполнено любой ценой. Вы поняли?

Не дожидаясь ответа, он принял из рук Энтина автомат и выскочил из автомобиля. За ним, немного погодя, последовал и Виталий. Мотоциклисты, которые, выехав за пределы города, теперь легко могли маневрировать, почти окружили остановившийся на дороге грузовик. Малкин, Жуляба и Яценюк вышли из него и, прижавшись друг к другу спинами, отстреливались от врага. Им на помощь поспешили Шубин и Энтин.

— Отходите по дороге к автомобилю! — заглушая стрекот автоматов, крикнул Шубин. — Микола, рация с тобой?!

— Ни, яйе в кузови залышыв, щоб незаважала.

Шубин кивнул и, не останавливаясь и не прекращая отстреливаться короткими очередями, приблизился к грузовику и прижался к борту спиной.

— Виталя, прикрой меня, я заберу рацию! — крикнул он Энтину и, подтянувшись, стремительным рывком рухнул в кузов грузовика. Тотчас же поднялся, накинул рацию на спину и так же спешно спрыгнул обратно. — Все, отходим! — приказал он и двинулся по дороге в сторону генеральского автомобиля.

К тому времени, когда разведчики впятером добрались до машины, у немцев на ходу оставалось только два мотоцикла. Остальные были или полностью уничтожены, или выведены из строя. Напрямую по генеральскому автомобилю фашисты бить опасались, чтобы нечаянно вместе с партизанами (как они думали) не убить и генерала, которого они все еще надеялись освободить.

Надежда на благополучное избавление из плена заместителя командующего 13-м пехотным корпусом генерала Золенберга у них все еще оставалась. По дороге на помощь им из города уже спешили два грузовика с солдатами, а на передовые позиции, которых было во множестве вокруг Бродов, было сообщено о похищении.

Кольцо немцев вокруг «шубинцев» могло сжаться в любой момент, поэтому Глеб, как только все разведчики оказались возле автомобиля, приказал:

— Бегом садимся и едем до леса напрямик. Дальше нас по этой дороге вряд ли пустят. Попытаемся уйти под прикрытием деревьев.

— Мы не знаем, заминировано ли поле, — напомнил ему Жуляба.

— Придется рискнуть. Судя по тому, как лихо мотоциклы двигались по бездорожью, пытаясь нас окружить, немцы не успели заминировать все подходы к городу или по каким-то причинам не стали этого пока делать, — ответил Шубин, запрыгивая в салон автомобиля, но дверцу за собой не закрыл.

Мотоциклисты, заметив приближение помощи, снова начали наседать и приблизились к машине, пытаясь стрелять по колесам. Приходилось отстреливаться, чтобы не подпускать их близко. Двигатель натужно взревел, и машина, дернувшись, тяжело стала съезжать с дороги.

— Игорь, выжми из этой развалюхи все, что только можно! — крикнул Глеб, захлопывая дверцу.

«Опель», еще пару раз дернувшись, рыкнул и помчался по полю, стремясь как можно быстрее добраться до леса. В салоне было так тесно и душно, что окна пришлось выбить прикладами. Фары на автомобиле не были включены, и Зеленчуку приходилось двигаться по полю наугад, виляя то влево, то вправо. Машина всякий раз то тяжело заваливалась на бок, грозя перевернуться, попав колесами в невидимые рытвины, то лихо подскакивала, наскочив на камни или холмики кротовых нор. Погоня ненадолго отстала. То ли у мотоциклистов пропала охота гнаться за машиной по бездорожью, то ли они отстали, чтобы попытаться, проехав по дороге, отрезать машине путь к более удобному для отступления маршруту.

— Видимо, решили, что если перережут нам путь к дороге, то мы никуда от них не денемся, — хмуро заметил Одинцов, когда машина, въехав в лес, остановилась. — Нам до своих позиций, хочешь или нет, все равно через эту дорогу перебираться.

— Похоже на то, — согласился с ним Шубин. — Поэтому нечего стоять, бегом вперед! Может, еще успеем перейти на другую сторону до того, как немцы выгрузятся и перекроют нам путь.

— Ну что, генерал, вспоминай свою армейскую юность и бегом вперед. Слышал, что командир приказал? — дернул Энтин за ремень, которым были связаны руки Золенберга. Потянул, поставил генерала перед собой и подтолкнул в спину. — Шнеллер, лауфенд! — скомандовал он и побежал, подгоняя немецкого генерала и стараясь, чтобы тот бежал впереди него.

Энтина обогнал и побежал впереди всей вереницы разведчиков Жуляба, который хорошо ориентировался в лесу и неплохо изучил эту местность после двух переходов. Последним бежал Шубин. Когда отбежали от машины на пару километров, он велел всем идти шагом, а сам остановился.

— Идите все дальше. Я разведаю, что там задумали фрицы, и догоню вас, — сказал он.

— Вроде как не положено командиру в разведку, — заметил Жуляба. — Не по уставу получается. Для этого есть подчиненные. Давайте я пойду.

— На войне много чего не положено, — в свою очередь возразил Шубин. — А устав я знаю и без тебя. Есть устав, а есть конкретная боевая ситуация. Все в устав не впишешь.

— Я с вами, товарищ капитан, — вернулся к нему отошедший было вместе со всеми Зеленчук. — Коль уж нарушать устав, то на полную катушку.

Глеб хотел было возразить, но, посмотрев на решительно-волевое лицо молодого лейтенанта, только кивнул в ответ.

Когда небольшой отряд разведчиков скрылся в темноте ночи, Шубин повернулся и быстро пошел в обратную сторону, ступая как можно тише и вслушиваясь в звуки леса. Зеленчук не отставал. Глеб все время слышал за своей спиной его тихое, но учащенное после быстрого бега и ходьбы дыхание.

Прошли метров семьсот и снова остановились. Шубин замер и прислушался. Первые несколько минут ничего не было слышно, но потом он различил едва слышное человеческое дыхание, шелест травы и прошлогодних листьев под множеством ног.

— Немцы для надежности решили все-таки нас окружить, — едва слышно сказал он, зная, что Зеленчук стоит совсем рядом и услышит его. — Что ж, по крайней мере, мы будем знать, что нам ожидать в ближайший час. Поспешим обратно. Ребята наверняка уже вышли к дороге.

Шубин оказался прав. Когда они с Игорем Зеленчуком догнали отряд, бойцы уже сидели в кустарнике неподалеку от дороги и наблюдали, как немецкие автоматчики выгружаются из грузовиков.

— Собак нет, — заметил Малкин. — Это хорошо. Я этих овчарок страсть как боюсь с самого детства.

— Чудак ты, Егор. Зачем им тут собаки, когда они и так знают, что мы сами к ним выйдем, — усмехнулся Жуляба. — Собаки, скорее всего, идут с теми немцами, которые движутся за нами. Это им надо, чтобы точно знать, где именно мы собираемся выйти к дороге. У них наверняка и ракетницы с собой имеются, чтобы в случае чего подать сигнал вот этим, что сейчас выгружаются, — кивнул он в сторону тракта.

Словно в подтверждение его слов, позади них вдруг вспыхнула в небе яркая зеленая звездочка и с шипением стала медленно снижаться.

— Чего ждем? — к разведчикам быстрым шагом подошли Шубин и Зеленчук. — Надо попробовать прорваться, пока они высаживаются, а не глазеть на это действие со стороны. За нами следует еще один взвод. Догоняет нас… Так что времени для прорыва в обрез.

Сказал и, не дожидаясь, когда остальные встанут, продолжил идти к дороге, на ходу снимая с плеча автомат.

Увы, как бы он ни торопился, удобное для внезапного нападения на немцев время было упущено. Почему Одинцов не воспользовался моментом, пока немцы выгружались из машины, — разбираться было некогда. Надо было в срочном порядке исправлять ошибку и прорываться через дорогу.

Шубин с Зеленчуком, который по пятам следовал за ним, первыми выскочили на тракт чуть в стороне от фрицев, которые еще не все выгрузились и пока лишь рассредоточивались вдоль дороги. Глеб первым делом бросил в грузовик гранату. Правда, до машины было далековато, и граната взорвалась, не долетев нескольких метров, но четверо фрицев остались лежать на дороге, что уже само по себе было хорошим знаком. Немцы, несмотря на предупреждение — а ракетница, судя по всему, была выпущена именно как предупреждение, что похитившие генерала русские находятся неподалеку, — все еще не были готовы встретить беглецов, и потому атака разведчиков была для них несколько неожиданной. Они явно не представляли себе, что столь небольшая группа русских в их тылу станет не просто обороняться, но нападет на них.

Разведчики начали стрелять в немцев, оттесняя их с дороги на другую сторону леса. Энтин, поручив Золенберга Миколе, тоже присоединился к остальным, наказав Яценюку смотреть в оба и, как только тот увидит среди деревьев первых немцев, подходящих к ним с тылу, сразу прикрыться генералом и отходить к дороге.

Завязался бой. Грузовик, который все так же стоял на дороге, был уже пуст, даже шофера в кабине не было видно. Он, по всей видимости, решил покинуть машину, полагая, что в ином случае русские смогут легко убить его, просто бросив в сторону грузовика еще одну гранату.

Немцы, чтобы не оказаться легкой мишенью для разведчиков, стали уходить под прикрытие кустов и деревьев на той стороне тракта. Вскоре уже сами «шубинцы», выйдя из защиты леса, оказались в невыгодном для себя положении. Но и вернуться обратно они уже не могли, потому что выбежавший из леса с генералом Микола крикнул, что фашисты, которые шли за ними, уже совсем близко. Единственным выходом для разведчиков было добежать до грузовика и попытаться уехать на нем. Немцы, пока у них оставалась хотя бы небольшая надежда на то, что они смогут освободить плененного генерала, не станут рисковать его жизнью и закидывать грузовик гранатами. Понимая это, Шубин крикнул, махнув рукой в сторону машины:

— Давайте все к грузовику! Попробуем на нем уехать!

— Капитан, — подбежал к нему Зеленчук, — в этом месте дороги грузовик не сможет проехать на ту сторону леса, слишком крутой спуск. Немцы поэтому и остановились.

— Где-нибудь да прорвемся, — заметил Одинцов. — Нам, главное, сейчас не торчать, как дурням, на открытом месте, а то ведь нас, как овец в загоне, перестреляют.

Отстреливаясь, бойцы поспешили к грузовику. Только они добежали до него и прислонились к нему спинами, чтобы перевести дух, как немцы вдруг прекратили огонь.

— Рус партызан, сдавайтэсь! — крикнул из-за деревьев кто-то из фрицев на ломаном русском. — Сдавайтэсь, и вам ничего не будэт. Нам нужен генерал, которого ви забрал, а вас мы отпустить.

— Ага, сейчас, — проворчал Жуляба. — Отпустят они нас. Слышишь, генерал, скажи им, чтобы они даже не надеялись, что мы сдадимся, — обратился он к Золенбергу, которого они выставили перед собой, чтобы немцы, преследовавшие разведчиков с тылу, не стреляли по ним, опасаясь попасть в своего генерала.

Немец, естественно, ничего не понял из того, что сказал ему Жуляба по-русски, и вопросительно посмотрел на Шубина.

— Скажи им, чтобы они отпустили нас, иначе мы тебя убьем, — по-своему перевел слова Андрея Глеб. — Давай, кричи, не стесняйся! — ткнул он дулом автомата немцу в бок.

Золенберг не спешил выполнять просьбу Шубина, но, после того как Глеб приставил к его голове его же генеральский пистолет, крикнул:

— Нихьт шиссен! Лас але инс аутостейген!

— Не совсем то, что требовалось, но в целом все так, — недовольно нахмурившись, проворчал Глеб. — Ребята, садимся в машину. Егор, садись за водителя, остальные вместе с немцем поедут в кузове.

Малкин быстро влез в кабину, но тут же выглянул из нее и неожиданно заявил:

— Капитан, мы на этом грузовике никуда не уедем.

Глеб и остальные разведчики, которые не успели даже тронуться с места, с удивлением и тревогой посмотрели на него.

— Мало того что колесо прострелено и ключа зажигания нет — это бы еще ничего, но бензобак тоже, видимо, в перестрелке пробили. Горючего нема, как сказал бы наш Микола.

— Мать твою! — выругался обычно спокойно встречающий плохие новости Шубин.

Жуляба, привыкший все проверять, заглянул под машину и подтвердил слова Малкина.

— И что теперь? — спросил он у Шубина.

Остальные также посмотрели на Глеба в ожидании приказа. Надо было срочно принимать какое-то решение. И чем скорее он его примет, тем лучше. Терпение немцев небезгранично, скоро они поймут, что русские не смогут уехать на грузовике, и снова начнут стрелять. А то и придумают что-то еще. Например, захотят захватить их живыми. А это сделать не так и трудно, потому что немцев больше. Намного больше.

— Придется нам прорываться, — сказал Шубин, отвечая на взгляды разведчиков. — Другого выхода нет.

Дождавшись, когда Малкин выпрыгнет из кабины, он двинулся к заднему борту машины, выглянул из-за него и тут же начал стрелять.

— Пока мы тут решали, как быть, немцы вышли на дорогу, часть их уже подобралась к той стороне грузовика! Одинцов, Зеленчук, Энтин! Выходите с Миколой с той стороны! Золенберга берите с собой! — приказал Глеб, снова спрятавшись за кузов и прекращая стрелять. — Малкин, Жуляба, за мной!

Разведчики разделились и, выскочив на дорогу перед и за грузовиком, начали стрелять в подкравшихся слишком близко немцев. В ответ по ним открыли огонь сразу с двух сторон. Теперь, устранив нескольких фрицев, что прятались за грузовиком, разведчики укрылись за машиной сами, оказавшись на линии огня той половины преследователей, которая высадилась на дороге. Чтобы немцы не слишком стреляли по ним, бойцы снова выставили перед собой пленного генерала.

— Нихьт шиссен! — снова крикнул Золенберг, и стрельба стихла.

Может, не от генеральского крика, потому что попробуй-ка перекричи треск выстрелов, а от самого вида генерала, но это было не так и важно. Главное, что стрельба на какой-то миг утихла, значит, можно еще что-нибудь придумать. Придумать, как спастись самим и доставить генерала по месту назначения целым и невредимым…

Бесконечно такое положение дел продолжаться, конечно же, не могло. Едва разведчики перешли на другую сторону грузовика, с той стороны, откуда они ушли, из лесу вышли немцы.

— Малкин, айда со мной под машину, — позвал Жуляба. — Мы с тобой тех фрицев, что шибко прыткие, сейчас научим, как себя правильно вести.

Оба бойца нырнули под грузовик, и тут же из-под машины раздались автоматные очереди.

— Гады! Уже успели высунуть свои рыла из леса! — высказался Малкин.

— Вот мы им их пятаки сейчас с тобой и начистим! Давай, Егор, не стесняйся! — крикнул Жуляба, не переставая стрелять.

Немцы, встретив сопротивление и оставив лежать на дороге трех автоматчиков, поспешно ретировались под защиту деревьев и кустов и начали оттуда стрелять, стараясь попасть в лежавших под машиной разведчиков.

Пока Жуляба и Малкин прикрывали отступление остальных разведчиков с тыла, Шубин и остальные, подгоняя генерала впереди себя и изредка предупредительно постреливая одиночными выстрелами, постепенно приближались к лесу. Немцы пропустили их, расступившись в стороны на какое-то время, но Глеб понимал: стоит им продвинуться чуть дальше в лес, и их окружат окончательно. Особенно когда у Жулябы и Малкина закончатся патроны. Поэтому он не торопился.

— Андрей, Егор, давайте к нам! — крикнул он. — Отступайте!

— Не, мы погодим пока, — последовал ответ. — Мы тут еще не все закончили…

— Нельзя их бросать, — сказал Глеб, обращаясь к Одинцову. — Их убьют, и толку от того будет немного — нас все равно окружат. Вернее, уже окружили.

Одинцов кивнул и крикнул:

— Жуляба, Малкин, приказываю отступать!

Нехотя, но оба подчинились. Как только они оказались рядом, Глеб сказал:

— Пока не закончились патроны, попробуем прорваться. Пока немцы с той стороны дороги перейдут на эту, у нас есть хотя бы небольшой, но шанс. Рассыпаемся веером, чтобы охватить как можно большую площадь. Прячемся за деревьями, стреляем только одиночными и только прицельно, бережем патроны. Все, — сказал, словно отрубил, и первым двинулся вперед.

На войне нет места отчаянию. Стоит только подумать, что ты проиграл, и рука с оружием опустится сама собой. Вот тогда-то и наступит тот самый конец. Но пока в твоем оружии есть последний патрон, пока есть возможность достать из-за голенища нож и пойти на врага в рукопашную, схватить его за горло и рвать, душить, выдавливая из него по капле его черную душу, нет и не должно быть места отчаянию. И это не просто правило, это закон, который дает возможность не только выжить в адском пламени войны, но и победить в ней. Победить несмотря на то, что врагов в разы больше, что ты окружен ими со всех сторон, что нет даже надежды, что кто-то придет к тебе на помощь…

Бой был неравным, бой был непростым. И немцы, и разведчики стреляли друг в друга, спрятавшись за деревьями и используя все виды укрытия, которые можно было найти в лесу. И тем, и другим было сложно попасть во врага. И у тех, и у других оставалась только одна надежда на выигрыш в этом бою — что у противоположной стороны боеприпасы закончатся быстрее, чем у них самих. Понимая это, и немцы, и разведчики, как могли, экономили патроны.

Бой затянулся до рассвета, и только с первыми лучами солнца он наконец прекратился. Тишина наступила внезапно. Шубин и остальные не сразу поняли, что немцы отступили, и потому пока не решались выйти из своих укрытий. Глеб все еще вслушивался в настораживающую его тишину, когда вдруг услышал тихий шорох палой листвы справа от себя и резко повернулся в ту сторону, выставив перед собой автомат и приготовившись стрелять.

— Эй, Глеб, это я! Смотри, не стрельни сгоряча!

Перед Шубиным стоял, улыбаясь, Котин. Из-за деревьев неподалеку от них, настороженно осматриваясь по сторонам, выходили и другие разведчики.

— Саня! — с облегчением выдохнул Глеб. — Это ты! Как вы тут очутились? Мы думали, что нам уже все, крышка. Немцев много, нас мало. К тому же еще и патроны на исходе.

— А мы уже дня два вас дожидаемся, — обняв Шубина, ответил Котин. — На хуторе сидели, думали, что вы в любом случае к нему выйдете. С одной стороны болото, с другой стороны от хутора — очень уж близко к немецким позициям. Мы ведь сразу, считай, за вами следом и вышли. В нашу задачу входило в случае чего отвлечь немцев на себя от вашей группы. Но вы и сами неплохо справились. Нашли мы тех двоих фрицев в погребе, — рассмеялся он.

Глеб только головой покачал и улыбнулся. Слова, если они у него и были, все разом застряли комом в горле. Как это обычно и бывает у людей, которые уже морально были готовы умереть, но внезапное чудо отодвинуло неминуемую погибель на срок, известный только Господу Богу.

— Товарищ лейтенант!

К Котину и Шубину подошли Жуляба, Энтин и Малкин.

— Вовремя вы подоспели! — радостно улыбнулся Егор.

— Где Золенберг? — нахмурившись, огляделся Шубин.

— Да вон он, — указал Энтин куда-то себе за спину. — Его Микола пасет.

Глеб посмотрел в ту сторону, куда указывал Виталий, и невольно улыбнулся представшей перед ним картине. Яценюк надевал на голову генерала оброненную им фуражку, а потом, достав из кармана своей гимнастерки пачку сигарет, неведомо откуда взявшуюся там, предложил ему сигарету. Немец обрадованно закивал, и Микола уже протянул руку, чтобы передать сигарету, как к ним, возмущенно всплеснув руками, направился Малкин с громким возгласом:

— Стой, нехристь! Что ж ты делаешь?! Только добрый табак зря на эту гадину переводишь! Я тебе, Микола, для чего сигареты дал? Чтобы ты их для меня в случае чего сберег. А ты что делаешь? Собрался этого фрица французской сигареткой угостить?!

— Эй, Малкин! — окликнул его Жуляба. — А у тебя откуда такое богатство? Французские сигареты в лесу и на дороге не валяются.

— Откуда, откуда… — проворчал тот, покосившись на Шубина и Котина. — В кабине немецкого грузовика нашел, вот откуда. Нашел — значит, трофейные, добытые в честном бою. Никто не скажет, что Егор Малкин их украл.

— Вот все-таки плохой ты товарищ, Егор, — с досадой проговорил Жуляба. — Другой бы на твоем месте как только нашел ценный трофей, так сразу с боевым товарищем поделился бы, а ты заныкал. Нехорошо, не по-товарищески ты поступил. Даже мне за такой твой поступок стыдно, а каково сейчас тебе самому?

Подойдя к Малкину, Жуляба обнял его за плечи, и они вместе направились к Миколе, который, несмотря на грозный окрик Егора, все-таки сунул в рот генерала сигарету и теперь давал ему прикуривать.

— Ну их, Глеб, сами разберутся, — дернул Шубина за рукав Котин. — Ты лучше мне расскажи, что у вас хорошего. Впрочем, я смотрю, генерала вы раздобыли, значит, и все остальное удачно прошло?

— Да, — повернулся к нему Глеб. — И сведения по «Галичине» мы уточнили, и с мостом разобрались… Правда, и потеряли многих в той операции. Лейтенант Ребров погиб, Буруля, Друць… Помнишь их? Геройски погибли…

Они помолчали. Потом, словно очнувшись от нахлынувших на него невеселых воспоминаний, Глеб сказал:

— Надо дальше идти. Эту атаку мы с тобой отбили, но немцы наверняка не просто так отступили. Я думаю, они вызвали подмогу. Надо уходить…

Собрали людей. Оказалось, что все, кто был с Шубиным, и все, кто пришел с Котиным, живы. Раненных, и то несерьезно, оказалось двое — лейтенант Зеленчук и боец Топоров из отряда Котина. Теперь отряд, в котором командиром был Шубин, насчитывал не шесть человек, а пятнадцать вместе с Котиным.

Поднявшись по уже знакомой тропинке до двора хутора, решили все-таки немного передохнуть и наскоро поесть, благо у разведчиков Котина оставались еще какие-никакие съестные запасы. Ими они и поделились с «шубинцами».

— Нам, сам видишь, всю свою одежду и остальные вещи, кроме рации, пришлось бросить и в немецкое шмотье переодеться, — сетовал Шубин. — Мы ведь из самых Бродов прорываемся. Как этого, — он кивнул на Золенберга, — прихватили еще тепленьким из постельки, так все бегом и бегом, просто выдохнуть некогда.

— Да мы с собой тоже не сказать что много еды брали, — усмехнулся Котин. — Нам просто повезло. Почти два дня мы немцев за нос водили, делали вид, что хотим им в тыл зайти. А потом вышли на хутор, чтобы вас дожидаться. Зашли в хату, слышим — в подполе кто-то стучит и кричит. Открыли, а там два фрица. Один толстый — ефрейтор, а другой тощий. Они, видать, думали, что в дом их солдаты вошли, и давай в крышку подпола стучать и кричать, чтобы их выпустили.

— Это как же они могли стучать и кричать, ежели я их по рукам и ногам связал и рты им кляпом заткнул? — удивился Жуляба, который сидел неподалеку и с интересом слушал рассказ Котина.

— Не знаю уж, как у них это получилось, но руки и ноги у обоих развязаны были, а соответственно, и кляпов во рту не наблюдалось, — усмехнулся Котин.

— Жить, Андрюха, захочешь, еще не такому фокусу научишься, — заметил Энтин.

— Так вот, — продолжил Котин. — Немцы нам, когда их выпустили из погреба, не очень-то и обрадовались, узнав, что это не свои их освободили. Я, конечно, понял, как они в подполе очутились, и немножко с ними «побеседовал». Они оказались ребятами покладистыми, даже рассказали нам, где у них запас еды находится. За это мы их убивать не стали, а опять в погреб посадили, но съестным поделились.

— Они что же, и сейчас там сидят? — перестал жевать Жуляба и с недоверием посмотрел на дверь дома, на крыльце, которого он сидел.

Котин серьезно кивнул. А Шубин и остальные разведчики рассмеялись.

— Получается, что немцы, которые вернулись потом на хутор и от которых мы отстреливались, толстого Хельмута и худосочного Йохана так и не нашли, — недоуменно покачал головой Энтин. — И что нам с ними теперь делать? — посмотрел он на Шубина.

— А что с ними делать? — пожал тот плечами. — С собой мы их не возьмем. У нас и так забот хватает, чтобы их еще с собой тащить. Были бы они ценными «языками» — тогда другое дело. А так… Одна только морока. Расстреливать их сейчас тоже как-то не совсем удобно. Надо было сразу к стенке ставить, а теперь какой смысл? Теперь они вроде как наши пленные… Придется оставить все как есть — пускай сидят в погребе и дальше. Или их свои в конце концов освободят, или…

— Или пускай сидят до нашего наступления, когда мы их как военнопленных отправим куда следует, — рассмеялся Котин.

Так и поступили. Скинули немцам оставшуюся еду, спустили ведро с водой и снова закрыли подпол.

— Сидите тихо, — наказал им Жуляба на прощание. — Будете шуметь — приду, и мало вам не покажется, — немного подумав, строго добавил он.

С хутора отряд Шубина направился обратно по уже хорошо знакомой дороге.

— Как думаете, успеем до реки проскочить незаметно? — спросил Одинцов, шагая рядом с Шубиным и Котиным. — Пока немцы не опомнились?

— До самой реки — вряд ли, — немного подумав, ответил Глеб. — Сдается мне, остатки немцев не просто так отступили и дали нам возможность беспрепятственно двигаться дальше по лесу. Они, немцы, тоже не дураки и, несмотря на то, что мы их сейчас гоним, воевать умеют. Сдается мне, что первую линию своей обороны они давно уже предупредили о нашем скором появлении и фрицы будут ждать нас или на выходе из леса, или у самой реки.

— Как пить дать, — согласился Котин. — Им невыгодно нас в лесу ловить. Лес — больше наша стихия, чем их. Значит, будут ждать, когда мы выйдем на открытое место. Если они все еще хотят заполучить своего генерала живым, то наверняка сейчас придумывают против нас какую-то хитрую пакость.

— Кто у нас в передовом дозоре? — спросил Шубин Одинцова.

— Энтин, Малкин, — ответил Одинцов и, вопросительно посмотрев на Котина, добавил: — И еще один твой боец. Не знаю его фамилии. Светленький такой, молодой.

— Ваня Куренков, — кивнул Котин. — Толковый парень.

— Андрей чем сейчас занят? — огляделся в поисках Жулябы Шубин. — Его тоже пошли вперед, пускай передаст ребятам, чтобы шибко не гнали и были внимательны. Немцы могут нас ждать и на открытом пространстве, но могут и засаду при выходе из леса устроить. А не засаду, так растяжек наставят. В общем, не стоит расслабляться.

Одинцов кивнул и пошел выполнять приказ. К Шубину и Котину подошел бледный Зеленчук с перевязанной головой.

— Болит? — сочувственно спросил у него Котин.

— Терпимо, — хмурясь, ответил тот. — Товарищ капитан, я вот что надумал, пока шли, — посмотрел он на Шубина и нерешительно замолчал.

— Говори, — дружелюбно взглянул на него Глеб.

— Мы сейчас, как я понимаю, хотим выйти снова к броду, чтобы перебраться через реку. Так?

— Думаю, так нам будет быстрее и проще прорваться к своим, — подтвердил Глеб.

— А немцы как, по-вашему, думают? Мне кажется, они думают так же — что мы попытаемся именно так прорваться с генералом на свою сторону фронта.

Глеб чуть подумал и кивнул, соглашаясь:

— Наверняка так и есть. Но они пока еще не знают, что мы проходили через реку по броду, и будут ждать нас…

Он не успел закончить, его прервал Котин:

— Глеб, не хотелось бы тебя расстраивать, но другого выхода у меня нет. Немцы уже знают, где легко можно перейти реку.

Шубин остановился и вопросительно посмотрел на Котина.

— Не понял. Откуда?

— Я как-то сразу не сообразил тебе об этом сказать. Подумал, что по-любому нам придется с боем прорываться, так какая разница, в каком месте? Возле брода, конечно же, было бы проще. Прорвались и сразу перешли реку. Но раз уж встал такой вопрос… В общем, после того, как вы перешли реку, немцы, уж не знаю каким образом… может, следили за берегом, а может, и случайно, но они это место на реке нашли и даже сами пытались через этот брод пройти на нашу сторону. Если бы мы следом за вами не вышли и не застукали их за тем, что они с палками выискивали неглубокое место для перехода, то и сами бы не знали об этой их находке. Мы их тогда с того места прогнали, но те из них, кто остался в живых, наверняка своему начальству успели доложить о броде.

Глеб, по мере того как Котин объяснял ему сложившееся положение дел, хмурился все больше. Потом повернулся к Зеленчуку и спросил:

— Так что ты хотел сказать? Какая у тебя идея?

Лейтенант какое-то время молчал. Он, по всей видимости, не учитывал в своем плане момент, о котором только что узнал от Котина, и потому обдумывал все заново. Но наконец заговорил:

— Ладно. В любом случае думаю, что мой план может пригодиться. Тем более что другого выбора я не вижу. У меня уже был такой случай, когда приходилось выходить из окружения с «языком», которого тоже нужно было срочно доставить в штаб армии. Не буду рассказывать подробно. Да это и не важно. Но в тот раз мне пришлось запрашивать поддержку нашей артиллерии. Со мной был радист с рацией. Он дал координаты, по каким следует бить, и наши шарахнули из орудий. Если бы не поддержка артиллерии, мы бы все тогда погибли и задание не выполнили бы. Из семи человек тогда… После того, как… В общем, выжили только двое — я и еще один боец из моего отряда. Остальные… и связист тоже погибли. Но «языка» мы доставили в целости и сохранности. Вот такие дела…

Глеб молчал. На несколько секунд просто отключился и стоял, глядя перед собой в одну точку. Он не раз слышал такие истории, когда разведчики, чтобы выполнить задачу, поставленную перед ними, вызывали огонь своей же артиллерии на себя. Но самому ему пока еще не приходилось отдавать такие приказы. Пока не приходилось. А если придется? Сможет ли он, Глеб Шубин, пожертвовать жизнями всех тех, кто сейчас находится рядом с ним, ради какого-то немецкого генерала? Да, порой ему приходилось решать и более сложные задачи, выводить людей из окружения, рисковать собой, чтобы выполнить важное с точки зрения командования задание… Но отдавать такой приказ, после которого, как он знал наверняка, может погибнуть не только он, не только с таким трудом и риском добытый «язык», но и все, кто надеялся на него, кто верил в него как в опытного и мудрого командира…

Но, с другой стороны, какой оставался выбор? Да, риск погибнуть им всем при таком раскладе, если ему вдруг все-таки придется отдать такой приказ, — есть. И он, Шубин, как командир и как ответственный за выполнение задания, должен был учитывать этот риск. Но не выполнить задание и все равно погибнуть всем, не сообщив командованию, что они рядом и им нужна помощь… Это значило сорвать наступление. А если и не сорвать, то отодвинуть его на неопределенный срок и тем самым упустить время. Дать возможность врагу лучше подготовиться к обороне. И тогда погибнет куда как больше советских солдат и офицеров. Намного больше, чем тех, кто находится сейчас рядом с ним, с Шубиным.

— Глеб…

Шубину послышалось, что его зовет отец. Стоит рядом с ним, с Глебом, и окликает его. Он вздрогнул и медленно перевел взгляд на Котина.

— Глеб, ты меня слышишь?

Голос Котина звучал словно издалека и совсем не был похож на голос отца. Отец? Почему ему вдруг вспомнился отец? Уже второй раз за последние несколько суток. Сначала он приснился Глебу, а теперь зовет его…

— Да, я тебя слышу, — словно вытягивая себя из темного вязкого омута, ответил Шубин и перевел взгляд на Котина.

— Давай так, — сказал тот, — выйдем из леса, прикинем обстановку, а потом уже будем решать, что делать. У нас еще есть время подумать?

Шубин потер лоб ладонью, прикрыл глаза, а когда открыл их, тихо ответил:

— Не очень-то много у нас времени. Но если поторопимся…

Он не договорил и быстрыми шагами пошел вперед. Зеленчук хотел его догнать и что-то сказать, но Котин его остановил:

— Погоди. Пусть побудет один. Ему надо подумать. Ты лучше сделай вот что. Расскажи мне, как тебе тогда с «языком» удалось выбраться из той каши, что заварила наша артиллерия.

Глеб шагал и шагал, словно мерил шагами пяди, словно он не по лесу шел, а вымерял расстояние, которое ему и его отряду осталось пройти до конца войны. Вернее, даже не так, не до конца всей войны, а до того конца войны, который был отмерен именно им — ему самому и его товарищам. Он не просто шагал, он думал. Думал, как ему обмануть смерть. Не ради себя обмануть, а ради тех, кто сейчас вместе с ним пытался выйти к своим и пока даже не догадывался, что ждет их впереди. Впрочем, и сам Глеб не знал, что ждет его и остальных при выходе из леса.

«Должен быть какой-то выход, — думал он. — Необязательно же вызывать огонь своей же артиллерии на себя. Конечно, немцы попытаются окружить нас и не дать прорваться за реку. Связаться со штабом Соколовского и попросить, чтобы выслали подмогу? Нет, это не вариант. У нас нет столько времени, чтобы ждать, когда придет помощь. Попробовать сделать обманный ход и направить часть людей Котина, чтобы они разыграли перед немцами спектакль, делая вид, будто наш прорыв будет не там, где они этого ждут, а совсем в другом месте?»

Глеб покачал головой, отметая и этот план. Он не мог отдать приказ и послать людей Котина, да и самого Александра на верную гибель, чтобы самому выжить. И взять на себя руководство отвлекающим маневром тоже не мог. Он командир и обязан доставить генерала Золенберга в штаб армии лично.

Шубин отыскал глазами Миколу, который теперь шел один, опустив голову и думая о чем-то своем, или, может быть, просто дремал на ходу… Генерала Яценюк сдал под присмотр одному из бойцов Котина — невысокому и коренастому Паршину, мужчине лет тридцати пяти с вислыми усами и усталым от всего пережитого лицом. Микола, словно почувствовав взгляд Шубина, поднял голову, посмотрел на капитана и, едва заметно улыбнувшись, кивнул ему, будто подбадривая и его, и себя заодно.

И Глеба накрыли воспоминания… Он вспомнил, как когда-то, в теперь кажущемся таким далеким сорок втором году, он и его боевые товарищи вот так же шли по какому-то лесистому ущелью, выбираясь из окружения. И точно так же, как и сейчас, у него не было никакой уверенности в том, что им удастся успешный прорыв. Но теперь, как и тогда, он знал, что вся ответственность лежит на нем одном. Да, немногие тогда спаслись, но ведь те, кто остался жив, вышли к своим и спаслись, хотя выжить и спастись было почти невозможно. А раз тогда смогли, значит, можно и сейчас. Надо только, как сказал Котин, выйти из леса и определиться с обстоятельствами на месте.

В ответ на ободряющий кивок Миколы Глеб тоже кивнул ему и улыбнулся. Теперь он чувствовал себя увереннее и спокойнее, чем минуту назад. Туман, который обволакивал его голову, рассеялся и пропал так же неожиданно, как и появился. А взамен родилась мысль, которую Глеб и стал обдумывать… А когда обдумал все до конца, разведчики уже подходили к краю леса. Вернее, до него оставалась какая-то пара километров.

— Командир…

Глеб поднял голову. Перед ним стоял Энтин.

— Немцы у реки кишмя кишат. Даже не прячутся. Техники нагнали. В смысле мотоциклы. На нескольких из них я пулеметы видел, — негромко доложил он.

— В лесу немцы тоже есть? — так же тихо спросил Шубин.

— А то! Их там как собак нерезаных. Мы тихонько подошли, так что они нас пока не заметили. Но сами ведь понимаете, что это дело временное. Рано или поздно обязательно заметят.

Глеб кивнул и негромко приказал Энтину:

— Зови ко мне всех командиров и Миколу. Остальные пока пусть замрут и громко не дышат. Понял?

Через полминуты Одинцов, Котин, Зеленчук и Микола уже стояли перед ним. Остальные, рассеявшись по кустам и овражкам, замерли в ожидании приказа.

— В общем, так, — чуть помолчав, заговорил Шубин. — Будем прорываться четырьмя небольшими группами, по четыре человека в каждой. Миколу я не считаю, он в количество активных бойцов в каждой группе не входит. Микола будет присматривать за рацией и отвечать за сохранность генерала. Поэтому та группа, что пойдет через брод, забирает с собой и радиста, и генерала. Она будет центральной во всей нашей квадриге.

— Ковриге? — не расслышал Зеленчук.

— Квадриге, Игорь. Это у древних римлян колесница так называлась, которая запрягалась четырьмя конями.

— Теперь понял. Это значит, что наши четыре отряда и есть эти кони, — кивнул Зеленчук.

— Что-то вроде того. Но я к чему это говорю? — продолжил Шубин. — У квадриги кроме четверки коней еще два колеса и только один возница. Поэтому, хотя одна из групп и будет центральной, а все остальные будут только для отвлечения и запутывания немцев, действовать все группы должны одновременно, что придаст нашей колеснице устойчивость. Вам понятна моя мысль?

Он замолчал, глядя на своих подчиненных и ожидая вопросов, но, когда их не последовало, продолжил:

— Группе, идущей через брод, будет не менее сложно прорваться через окружение, чем остальным. В нее кроме Одинцова и Энтина войдут Малкин, Жуляба и Микола со своей рацией и Золенбергом в придачу. Вы, Михаил, — посмотрел он на Одинцова, — будете обязаны доставить генерала в расположение штаба армии. Несмотря ни на что!

— Есть, — коротко ответил Одинцов, но потом все-таки решился и спросил: — Может, лучше пускай Зеленчук ведет эту группу? Он как-никак ранен…

Шубин подумал и покачал головой.

— Нет. Игорь пойдет справа от вашей группы и будет прикрывать ваш прорыв. Его группу, в свою очередь, прикроет Котин, который будет переправляться еще правее группы Зеленчука. Задача понятна? — посмотрел он на Александра.

Котин кивнул.

— Я со своей группой пойду слева от брода и буду прикрывать группу Одинцова, — продолжил Глеб. — Теперь главное. Те две группы немцев, которые сидят в лесу, скорее всего, собираются отрезать нас от леса, когда мы из него выйдем. Поэтому, пока мы из леса не выйдем, они будут сидеть тихо и делать вид, что их там вовсе нет. Немецкое командование прекрасно понимает, что нам в любом случае нужно будет прорываться на свою сторону, и потому мы рано или поздно выйдем из-под защиты деревьев на открытое место и попробуем пройти к реке. Они знают, что у нас их генерал, но не знают, что у нас есть Микола с рацией. — Шубин посмотрел на Яценюка и подмигнул ему.

Микола в ответ улыбнулся. Из всех, кто сейчас стоял рядом с Шубиным, он был самым спокойным и невозмутимым. Что было тому причиной — его характер или его полное и безоговорочное доверие командиру, — это уже другой вопрос.

— Сейчас я определюсь с координатами. — Глеб достал из-за пазухи карту, которую, как выяснилось, он все это время носил при себе, так как планшет с остальными вещами и одеждой пришлось оставить в лесу под Бродами. — А потом мы с Миколой выйдем на связь со штабом дивизии и передадим Субботину эти координаты для прицельного огня нашей артиллерии.

— Вы решили… — начал было говорить Зеленчук, но Шубин прервал его.

— Да, Игорь, твоя идея была мной очень хорошо обдумана и подкорректирована. У тебя в тот злополучный час, когда тебе пришлось просить огневой поддержки, как я понял, времени на размышления не было. А у меня времени хотя и немного, но было. Мы не выйдем из леса до тех пор, пока по нему не начнет бить наша артиллерия. Те фашисты, которые ожидают нашего выхода под плотным огнем наших пушек, не рискнут выйти, чтобы нас окружить. Если к тому времени будет кому выходить, — усмехнувшись, добавил он.

— С этими фрицами все понятно, — сказал Зеленчук. — Но у нас остается еще целых два взвода перед рекой. Что с ними делать будем? Как я понял, у них там и пулеметы на мотоциклах стоят. Против пулеметов не шибко-то и попрешь.

— Не попрешь, — согласно кивнул Глеб. — Поэтому мы нашим артиллеристам и их координаты дадим. Но попросим бить минут через пять, например. То есть после того, как мы из лесу выйдем. Хватит нам пяти минут, чтобы прорваться к реке? Что у нас с боезапасом? — посмотрел он на Котина.

— Не так и густо, но распределим поровну на всех. Минуты на три интенсивного боя хватит. Но никак не на пять, — прикинув в уме, что и как, ответил лейтенант.

— На три так на три. У нас выбор невелик. Значит, мы должны будем не за пять, а за три минуты до реки добежать. Потом начнется ад. Итак…

Шубин несколько минут изучал карту и запоминал координаты, которые потом должен был продиктовать радисту.

— Итак, — повторил он, пряча карту в карман. — Александр, распределяй своих людей на три группы. Одну себе, вторую Игорю и третью мне.

Котин ушел, но скоро вернулся и молча кивнул, давая понять Глебу, что распределил своих людей на группы.

— Нам надо подойти ближе к краю леса и оттуда начинать передачу данных. Как только начнется обстрел, быстренько выходим из леса и пробиваемся к реке. Всем отделениям, как я и сказал, дается три минуты, чтобы подойти если не к самой реке, то хотя бы как можно ближе к ней, — сказал Шубин и встал, давая тем самым понять, что ему больше нечего добавить к уже сказанному…

— Ай да Шубин, ай да капитан! — встретил Глеба с распростертыми объятиями командующий дивизионной разведкой полковник Ларионов.

Он подошел к нему, и в его глазах блеснули искорки радости и гордости за советскую разведку. Рядом с Глебом стояли Одинцов с Зеленчуком. Полковник, обняв Шубина, пожал остальным руки и, обернувшись к командующему 3-й гвардейской армией генерал-полковнику Гордову, сказал:

— Вот как можно с такими орлами да войну не выиграть! А, товарищ генерал-полковник?

— Выиграем, всенепременно выиграем, — одобрительно рассмеялся Гордов. — И наступление это выиграем, и всю войну! — Он тоже подошел к Шубину, Одинцову и Зеленчуку и, пожав каждому руку, добавил: — Молодцы, ребята! Это же надо было умудриться вызвать огонь нашей артиллерии на себя и при этом не только выполнить задание и доставить к нам в штаб генерала Золенберга, но и выйти из-под этого огня со всем личным составом!

— Почти со всем, — поправил его тихим голосом Шубин и опустил голову, не в силах сдерживать накатившее на него чувство утраты.

Генерал-полковник нахмурился, взглядом спрашивая, кого именно потеряли разведчики.

— Рядовой Андрей Жуляба был убит, прикрывая собой своего товарища Егора Малкина от разорвавшегося рядом с ними снаряда, — все так же тихо доложил Шубин.

Гордов ничего не сказал, только понимающе кивнул в ответ и посмотрел на Ларионова.

— Мы уже отправили распоряжение о награждении Жулябы посмертно орденом Отечественной войны первой степени, — сказал полковник.

— Что ж, — продолжил после некоторого молчания Гордов, обращаясь к Шубину. — До победы нам еще шагать и шагать. Но теперь, после наступления, одного из самых важных в истории наступлений, которое начнется завтра, мы будем шагать уже не по своей земле, а по земле Польши, Венгрии, Австрии, Словакии и Германии. Мы освободим от фашистской чумы не только народы Советского Союза, но и народы Европы. А это многого стоит. Отдыхайте, товарищи офицеры, до завтра. А завтра опять начнем работать на нашу с большой буквы Победу.

Все трое разведчиков повернулись и пошли к дверям.

— Товарищ генерал-полковник, разрешите вопрос, — неожиданно остановился Зеленчук и повернулся лицом к Гордову.

— Задавайте, лейтенант, — позволил тот.

— Был толк от этого Золенберга или он молчал на допросе?

Генерал-полковник невольно улыбнулся и провел рукой по волосам.

— Был, лейтенант, толк. Не могло не быть. Немецкие генералы сейчас не в том положении, чтобы молчать и отказываться от добровольного сотрудничества с нами, когда их берут в плен такие добрые молодцы, как вы. Тем более когда увозят из города, забитого танками, орудиями и пехотой. И этим все сказано, — развел он руками и улыбнулся.

От советского информбюро:

Тринадцатого июня тысяча девятьсот сорок четвертого года советские войска в составе 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева и 4-го Украинского фронта под командованием генерал-полковника Петрова начали наступательную операцию на Львовско-Сандомирском направлении. Начались бои с целью освобождения от немецкой оккупации территорий Западной Украины и всей территории Украинской ССР в границах тысяча девятьсот сорок первого года и выхода на территорию Юго-Восточной Польши с ее дальнейшим освобождением. Благодаря умелому руководству маршала Конева было принято решение прорвать первую линию обороны противника без предварительной артподготовки и использовать артиллерию и авиацию для прорыва второй полосы на Рава-Русском и Львовском направлениях. Сопротивление врага было сломлено. На сегодня, 15 июля, нашим войскам удалось продвинуться на глубину до двадцати километров!

Микола снял наушники, в которых он слушал сводку информбюро, и повернулся к гвардии полковнику Соколовскому.

— Товарыщ полковнык, я тепер зрозумив, навищо нам потрибен був цей генерал, — сказал он, улыбаясь.

— Ну, говори, — в ответ улыбнулся Соколовский. — Только давай так. Говори, как я тебя учил — по-русски. Понял? Не торопись.

— Попробую, — усмехнулся Микола. — Нимцы из тех окопов, что на передке, утикалы. Так? И танки свои, и пушки тоже убралы на другу полосу оборони. Так на кой бис мы бы тогда по ним из нашей артылерии былы? Вот и решилы наскоком сразу до второй линии их гнаты, — старательно выговаривая слова, пояснил свою догадку Микола. — Вот генерал и казав нам все как есть. Так?

— Так, — подтвердил Соколовский.

— А раз так, какого лешего мы тогда ждем? — поинтересовался адъютант Лелюшин. — Почему наша конно-механизированная группа до сих пор не введена в сражение?

— Вот завтра и начнем, — похлопал Лелюшина по плечу полковник. — Нам с вами как раз дивизия СС «Галичина» на закуску оставлена. С ней завтра и начнем разбираться. А партизаны Васильчука нам в этом помогут. — Он помолчал и с досадой добавил: — Эх, жалко, что капитана Шубина у нас в штаб армии забрали! Он нам сейчас ох как бы пригодился. Но на нет и суда нет. Зови ко мне Котина!