Опыт несвободы, обретенный за шесть лет колонии строгого режима, бывший министр, ученый-экономист Алексей Улюкаев попытался передать в своей новой книге и аналитической прозой, и лирическим стихом. Разговор идет об одном и том же, но — на двух языках. Поэт: «Три равно важные вершины / Вне постижения ума / Владеют мыслями моими: / Любовь, Россия и тюрьма». Очеркист: «Если сравнить „Записки из Мертвого дома“ Достоевского (тюремная реальность середины 19 века), „Архипелаг ГУЛАГ“ Солженицына (тюремная реальность середины 20 века) и современную тюремную реальность, то мы увидим очень много общего». И снова поэт — о том же: «И догадаешься не сразу, / Сумев, распутывая нить, / Боль севастопольских рассказов / С колымскими соединить». Жесткий, честный разговор о том, как вышло, что «страна, которая сажает, / страна, которая сидит» — это одна и та же страна.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Художественное оформление
Редактор
Художественный редактор
Верстка
Корректор
Издательство «Время»
Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025
© А. В. Улюкаев, 2025
© «Время», 2025
И милость к падшим призывал…
Все эти стихи писались там, где, как считается, по ту сторону границы добра и зла, в той юдоли, где только и есть, что печаль и воздыхания.
Я так не думаю. Это по эту сторону. Добро и зло, печаль и радость, воздыхания и возгласы «ура!» намешаны там примерно в той же пропорции, что и там, где обитает немногочисленный читатель этих строк.
И когда я писал их, я был как бы в комплоте с небезызвестной Шахерезадой: сколько сочиняю, столько живу. Ее спасла 1000-я ночь. Меня — 1950-й день. И если не в художественности, то в сроке Шахерезаду я превзошел.
Как это было? В верхнем кармашке робы — всегда маленький блокнотик и маленький карандашик. Писать в тюрьме не запрещено. Но всегда бывает много лишних вопросов, за которыми следуют не столько ответы, сколько ответственность.
Должен отметить, что никто, кроме начальника ИК-1, никогда не требовал на просмотр мой блокнотик, да и «повелитель мух» скорее не требовал, а просил, и скорее из любопытства, чем из желания меня прижучить.
Тем не менее мой будущий читатель — первый, кто вкусит «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» с поправкой на долготу и широту Перемерок.
Итак, читатель, за мной!
Тюрьма — важнейший социальный и культурный институт. Как в капле воды отражается мировой океан, так камерно-барачное сообщество — срез общества, подходящий для его изучения. Там всё так же, как и в Большом Мире, только проще, ближе, понятнее, доступнее — как на ладони. Если бы тюрьмы, как и вольтеровского бога, не было, ее следовало бы придумать.
Помню, как поразил меня вывод Довлатова в «Зоне», что надзиратели и зеки ничем, кроме одежды, не отличаются. Переодень их, поменяй местами, и ровным счетом ничего не изменится. Теперь a posteriori подтверждаю абсолютную правильность этого вывода, который делался с точки зрения надзирателя, хотя и надзирателя необычного, дополняя его видением зека, хотя и тоже необычного. И с той, и с другой стороны прилавка ассортимент, качество предлагаемого товара и цена, которую за него требуют, выглядят тождественно. Речь, в которой великий и могучий русский язык редуцирован до одного глагола и четырех существительных в самых замысловатых изводах, уровень знаний, бытовая культура, привычки и ужимки — всё совершенно одинаково. Конечно, состав зеков более разнородный: есть хоть и небольшое, но явно заметное количество людей образованных. А главное — тянущихся к знанию, культуре. Среди надзирателей таковых практически нет. Но в целом зеки и надзиратели хорошо понимают друг друга и без труда коммуницируют.
Когда же в эту зеко-вертухайскую однородную среду попадает культурно чуждый элемент — беззаконная комета в орбиту степенных планетоидов — возникает когнитивный диссонанс. Нечто подобное испытал уэллсовский мистер Блетсуорси, попав на остров Рэмполь, населенный двумя враждующими, но практически одинаковыми племенами и вынужденный с волками выть по-волчьи. Правда в отличие от Блетсуорси, остров Рэмполь которого существовал лишь в его больном воображении, мой Рэмполь был реальностью, данной мне в разнообразных и не всегда приятных ощущениях. Не знаю пока, аналогичен ли и конец истории: вычеркивание тюрьмы из психической реальности после освобождения — как вычеркиваются галлюцинации, порождения больного мозга после выздоровления.
Тюрьма — один из самых консервативных социальных институтов. Правила внутреннего распорядка, требования к зекам, их права и обязанности, быт, отношения внутри племен Рэмполя и между ними мало изменились со времен Довлатова и даже Солженицына, а во многом и Достоевского. Хождение строем по пятеро, обращение «гражданин начальник», формально давно исключенное из ПВР (правил внутреннего распорядка), но повсеместно употребляемое, двухэтажные шконки, специфическая заправка постели, при которой простыня — сверху, разрешение из посуды иметь только кружку и ложку и обходиться ими, а в СИЗО — запрет на часы и подача надзирателями звуковых сигналов при передвижении арестанта, чтобы не встретился с сотоварищем случайно.
Известная формула Бродского: недостаток пространства, компенсируемый избытком времени, прекрасна, хотя, как и всякая формула, не совсем точна. И дело не в том, что Бродский о тюрьме имел примерно такое же представление, как и Владимир Ульянов: Норинская и Шушенское — два сапога пара, а до ссылки у обоих был лишь СИЗО — сильно не сахар, конечно, но и не совсем тюрьма: в чем-то похуже, в чем-то получше, но другое. И вот там формула более адекватно отражает реальность в физическом смысле: пространства совсем мало (камера и даже прогулочный дворик — тоже камера, только без потолка, а времени совсем много, поскольку на работу не водят).
Дело в самой постановке вопроса: нуждается ли недостаток пространства вообще в какой бы то ни было компенсации? Гамлет утверждал, что и в ореховой скорлупке мог бы быть властелином мира. Марксов наихудший архитектор отличается от наилучшей пчелы тем, что сначала строит дом в воображении. Никто не может отнять моей интеллектуальной и этической свободы — ни бог, ни царь, ни герой, ни даже надзиратель. «Я телом в прахе истлеваю, умом громам повелеваю» (
Герой О. Генри задавался сакраментальным вопросом: для чего существует на свете полисмен? В самом деле, для чего же? Адепты пенитенциарной системы и уголовной репрессии выделяют четыре ее основные функции:
1. Исправление. Так, собственно, записано и в УК, и в УИК. Исправление преступника. Отмывка добела черного, как предполагается, кобеля. Ну, во-первых, кобель, как правило, не так уж и черен. Вина часто сомнительна. Доказательства — по формуле «пол-палец-потолок». По моим прикидкам, значительная часть колонистов вообще не совершали приписываемых им преступлений. А те, которые совершали, делали это не по умыслу, а чаще всего случайно, по стечению обстоятельств (каковые обычно не столько стекаются, сколько вытекают из бутылки горячительного), оказываясь в неправильное время в неправильном месте. Во-вторых, известна формула Маркса из «Тезисов о Фейербахе»: воспитатель сам должен быть воспитан. А вот с этим совсем плохо: мало где найдешь столько некультурных, невоспитанных, необразованных, развязных и хамоватых людей как в надзирательской среде. Причем и образованность, и хамоватость снижаются в прямой зависимости от расстояния от столицы.
2. Наказание. Это единственная функция, которая в самом деле реализуется. Если задачей общества является сделать больно тому, кого оно объявило преступником, то с этим ФСИН вполне справляется. И я здесь не имею в виду каких-то садистских штучек: избиений, пыток и т. п. Может, где-то они и бытуют, но я за свои пять тюремных лет с этим не только не сталкивался лично, но и не был свидетелем и не имел заслуживающих доверия сведений о таком. Речь идет прежде всего о наказании лишением своего личного пространства и привычного круга общения, навязыванием чуждого общества, постоянным беспокойством о родных и близких, возможностью их утраты, жесткой регламентацией жизни и быта, постоянным страхом нарушить любой из бесчисленных запретов, мелочными придирками надзирающих.
3. Предохранение общества от опасности. Если не изолировать преступника от общества, он пойдет все дальше по стезе порока. На самом деле большинство осужденных никакой опасности не представляют. Опасность представляет общество, замуровывающее своих детей в большую братскую могилу, пусть и временную, чтобы можно было забыть о них и заняться более приятными и полезными делами.
Осужденные же ведут себя в массе примерно как овцы. В нашей колонии в силу крайней изношенности электросилового оборудования нормой жизни были многодневные отключения света, а следовательно, и систем видеонаблюдения, фиксации, да и просто прожекторов. И ни разу, ни одной попытки не то что побега, а просто какого-либо явного нарушения ПВР.
4. Острастка. Пример для других: бей этих, чтобы другим неповадно было. Работает, но не очень эффективно: люди по-прежнему не склонны учиться на чужом опыте, но лишь на своем. Кроме того, эффективность обучения на чужом опыте прямо зависит от прозрачности и достоверности обстоятельств этого опыта. Но власти предержащие не склонны опрозрачнивать дела — уж очень белыми нитками они в большинстве случаев шиты.
Тюремную жизнь можно условно разделить на кочевую и оседлую ее части. Кочевая жизнь — это СИЗО (на тюремном сленге — централ), здесь бедолаги ждут суда, а затем вступления приговора в «законную силу», здесь их станция на любом перемещении по этапам. Пребывание тут, как правило, измеряется неделями и месяцами. Состав сокамерников часто меняется, устойчивых отношений, связей, коллективов не образуется. Здесь больше всего влияние мифов и фобий, стереотипов блатной жизни, которые обрушиваются на новичка, пытаясь переформатировать его в новую реальность. Но перейдя из разряда кочевников в разряд оседлых колонистов, новичок оказывается во вполне рутинной среде, начисто лишенной блатной романтики. Оседлая колониальная жизнь в исправительной колонии мало чем отличается от жизни в РФ в целом. Просто масштабы меньше, отношения прозрачнее, все более весомо, грубо, зримо. Труд, быт, иерархическая структура общества, коалиции и интриги, дружбы и предательства, здоровье и болезни — всё перемешано в такой же примерно густоты щах.
Полезна ли тюрьма? Известная дискуссия Солженицына и Шаламова на этот счет: Солженицын считал, что полезна (где-то оговариваясь, что на сравнительно небольших дистанциях — до двух лет), Шаламов — категорически нет. Мой опыт, который, безусловно, не сравним с опытом Шаламова, говорит, что для подавляющего меньшинства, к которому себя относит и автор этих строк, да, скорее полезна. Это время, которое дадено тебе для осмысления себя и своего места в мире, того, чем ты должен быть, и того, что ты есть, оценки пройденного пути и вычерчивания абриса пути будущего. Чтобы в предельном случае сжечь то, чему поклонялся, и поклониться тому, что сжигал.
Вопрос, однако, в том, насколько сохраняются это переосмысление, переоценка, абрис. Они навсегда, или у них срок годности, сопоставимый с собственно тюремным сроком? Вот у Чехова в «Трех сестрах»: «…на днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц». Я вот тоже только что читал писанные в тюрьме дневники одного российского министра. И там тоже немало о том, что он теперь видит, слышит и думает того, что не видел, не слышал и не думал до тюрьмы. Но в том-то всё и дело: как сохранить то лучшее, что рождает в человеке тюрьма, как, возможно, самое сильное пережитое и переосмысленное испытание?
А в прагматическом смысле — время тюремного срока позволяет ликвидировать прорехи в образовании, прочитать то, что не смог или не захотел прочитать на так называемой воле, получить новую профессию, овладеть полезными навыками и умениями. Я, например, прочитал постоянно откладываемых до лучших времен (которые и наступили по приговору суда, по аналогии с известным старым анекдотом о Рабиновиче, который, попав в уютные застенки КГБ, наконец нашел время и место, чтобы написать письмо своему брату в Израиль) Канта, Гегеля, Ницше, Шопенгауэра, Бердяева, Андреева, Фрейда, Талеба, Сенеку, Цицерона, открыл для себя Апдайка, Персинга, Пинчона, Шишкина, Яхину, Абгарян, Айзенберга, Гандлевского, Шарова, Улитина, Галковского и др. Ребята, которые ходили ко мне на экономический кружок, продолжили потом образование, некоторые из них занялись предпринимательской деятельностью и даже преуспели. Но это все же десятки из тысяч — на уровне статистической погрешности.
Для остальных тюрьма — это просто тяжесть, выпадение (часто безвозвратное) из социальной жизни, распад семьи или невозможность ее создать, реальное поражение в правах, в том числе в праве на достойную работу и ее достойную оплату. Кроме того, тюрьма поощряет этическую девиантность — двуличие, лицемерие, наушничество, лакейство, — которая потом приклеивается к своему носителю навсегда.
Более всего мне было больно за две категории колонистов: во-первых, мальчики 20–25 лет, осужденные по 228-й статье УК как наркодилеры. На практике это означает, что настоящий дилер, который отлично вписан в правоохранительную систему и установил с ее звеньями взаимовыгодные отношения, искушает мальчика: тебе ведь хочется повести свою девушку в клуб, ресторан, дискотеку, подарок сделать. Вот пять пакетиков. Отвезешь по пяти адресам, получишь 100 тысяч — и гуляй, Вася. И Васю крутят с четырьмя граммами порошка в кармане. И дает ему щедрый суд 10, а то и 12 лет строгого режима. И гуляет он вплоть до Больших Перемерок. И никогда его девушка не станет его женой. И он никем не станет. Никогда и никем.
Во-вторых, это крепкие русские семейные мужики в самом золотом возрасте (40–55 лет), работящие, рукастые, спокойные. Эти попали сюда по бытовой пьянке: вместе пили, поссорились, ударил — и крайне неудачно. И вот уже убийство или тяжкое телесное повреждение. И вот те же 10–12 лет строгого режима. А ведь могло быть диаметрально противоположно: не он ударил неудачно, а его ударили. И осужденный с потерпевшим просто поменялись бы местами. Но по коммутативному закону арифметики сумма страданий от этого не изменилась бы. И вот он старательно и умело работает на промзоне, отсылает заработанные копейки семье, пытается по телефону и в письмах помогать жене воспитывать отбивающихся от рук детей, в бараке ведет себя тише воды, ниже травы. И ждет, и терпит. И терпит, и ждет.
Тюрьма — наказание прежде всего не для самого осужденного, а для его семьи: родителей, жены, детей. Одиночкам легче. Мужчина в конце концов может и должен перенести любые тяготы жизни. Семейным очень тяжело. Ведь они постоянно чувствуют боль малых детей, престарелых родителей, жен, которые уже почти что вдовы.
Тюрьма стимулирует и консервирует инфантилизм: в ней не взрослеют. Поскольку ты не принимаешь никаких решений, а все за тебя решает всеведущий
Меня очень удивило, что в тюрьме нет места сексуальной озабоченности. Нет гомосексуальных отношений. Все разговоры про пидоров, петухов и опущенных — лишь разговоры. По ПВР женщина будь то вольнонаемная, посетительница или служащая ФСИН может находиться внутри периметра зона только в сопровождении сотрудника ФСИН — мужчины, но никогда никто из зеков не пытался быть хотя бы просто назойливым. Видео с недостаточно одетыми женщинами смотрятся спокойно. Выступление еще менее одетых приплясывающих девиц на концерте в ежегодно отмечаемый День колонии также волнений не вызывают. Нет в тюрьме навязчивых разговоров на сексуальную тематику, слюнотечения.
Но все-таки, скажут мне, в тюрьме есть так называемая «категория» на языке надзирателей, а на языке зеков — пресловутые «обиженные», «опущенные», «петухи». Значит, не просто разговоры? Не просто. Но это отнюдь не сексуально-девиантная, а в полной мере социально-экономическая категория. В нее зачисляются те, кто имеет нехорошую статью УК. Но не только. Добавляются те, кто в тюрьме нарушал какие-то важные стандарты зековской морали, а также те, кто контактировал с обиженными: что-то брал у них (давать им еду, сигареты или что-то еще можно, а брать по понятиям нельзя), вместе сидел в общественном месте, пользовался одной посудой и т. п. При этом никто обиженных не обижает. С ними нормально общаются, шутят, смеются. А экономический смысл существования этой категории в том, что они являются кастой уборщиков. Это как бы рабский, хотя и не совсем бесплатный труд. Оплачивается сигаретами, чаем, конфетами и т. п. Сильно смахивает на рабство в античной Греции, где раб и рабовладелец вместе работали, делили радости и тяготы жизни и были связаны скорее патриархальными отношениями.
То же относится и к межконфессиональным отношениям. Все спокойно, без всяких препон и в режиме наибольшего благоприятствования отправляют свой культ как в специально отведенных местах (в моей колонии это православный храм Св. Спиридона Тримифунтского и мечеть), так и в бараке. Православные священники были основным и практически единственным каналом доставки в колонию Корана и других важных для мусульман религиозных книг. Мусульмане в колонии (а это не менее четверти ее населения) регулярно совершают намаз, что в бараках, где на человека отведено два квадратных метра площади (то есть в полтора раза меньше, чем на кладбище) технически весьма затруднительно сделать, не обременяя других зеков, особенно ночью. И никто никогда этому не препятствовал и этим не возмущался.
Отношения к старикам в целом более уважительные, чем на так называемой воле: им всегда уступается нижняя шконка, а по возможности и та, где верхнего соседа нет вовсе. Хотя обращения фамильярные — «дед», «старый» и на «ты», но никогда их не обижают, по возможности помогают.
В тюрьме, хотя и запрещено иметь наличные деньги или любые иные средства платежа и финансовые документы, вполне развиты товарно-денежные отношения: как официальные, соответствующие ПВР — ежемесячные по графику для каждого барака (в моей колонии их было 16) в пределах установленных УИК сумм походы во ФСИНо-магазин (в народном просторечии ларек, лабаз), заказ готовой еды в так называемом кафе (фактически просто распределительный пункт еды), оплата спортивного зала (сделанного самими зеками, но тем не менее требующего специальной оплаты), оплата по карточке телефонных разговоров — все это через личный счет, куда зачисляется зарплата работающих, пенсия, переводы от родных и на трату любой копейки с которого требуется получить отдельное письменное разрешение начальника колонии, так и неофициальные: оплата частных услуг — стрижка, пошив неких фасонистых роб и кепок, уступка права на передачу и т. п. В этом случае марксовым товаром-эквивалентом являются сигареты (стрижка, например, стоит пачку, а передача — блок сигарет). Тюремный рынок определяет конкурентные цены, отклонения от которых редки.
Культурная жизнь сосредоточена в трех центрах: церковь, библиотека, клуб. Символично, что в моем случае церковь и библиотека находились в одном здании, отделяемые тонкой перегородкой. Научное и религиозное познание мира жили душа в душу как в бытовом смысле — мы составляли отдельную единицу, которая строем ходила на работу, с работы, на обед, совместно обеспечивала санитарно-гигиеническое обслуживание помещений, так и в интеллектуальном и эстетическом: обсуждения, обмен книжками, музыка (в церкви было приличное пианино и очень приличный пианист).
Как самой библиотекой, так и моей работой в ней я горжусь. В библиотеке 16 тысяч томов, в том числе прекрасные собрания сочинений Пушкина, Чехова, Толстого 30–40-х годов прошлого века. Конечно, хороший выбор классической русской и европейской литературы. Много современной литературы и отнюдь не только попсовой. Несколько десятков книг на английском, французском и немецком языках. Немного, но есть качественная философская (Кант, Гегель, Сенека, Платон, Аристотель, Ницше, Шопенгауэр, Камю, Хайдеггер, Кьеркегор), психологическая, историческая литература.
А работа библиотекаря приносила мне настоящее удовлетворение. Пожалуй, в этом смысле — это моя вторая после ЦБ РФ очевидно полезная, интересная, мотивирующая работа. Я поставил себе задачу и старался ее выполнять — постепенно поднимать читателя-зека по, так сказать, ступеням пирамиды Маслоу. Сначала читатель-неофит, у которого навыка чтения нет вовсе, на первой ступени завлекается криминальным чтивом и так называемым фэнтези, на второй мотивируется его переход к чтению классического детектива, научной фантастики или качественного фэнтези (Толкиен, Мартин, Роллинг). Затем потихонечку он дотягивается до современной и классической настоящей литературы. А отдельные отличники прорываются к Плутарху, Камю, Ницше, Вандалю, Данте, Гомеру. Что-то в Кремле или Доме Правительства мне такие читатели не встречались (может, просто не везло?). А вот в тюрьме они есть. Ну и сам, конечно, читал запоем.
Клуб в этом смысле самое малоинтересное место. Там кружки, оркестр, так называемые массовые мероприятия. Организаторы клубной работы живут довольно комфортно, пользуются благорасположением начальства. Ведь по отчетам о массовых мероприятиях во многом формируется оценка администрации колонии вышестоящим начальством. Массы же водят на массовые мероприятия строем по пятеро, дабы они не уклонились от этого блага.
Для меня, да и для многих работа была важнейшим спасательным кругом. И дело не только, и не столько в описанной мотивации, хотя, конечно, поощрения и поддержка администрации очень важны. Главное — это возможность заполнить этот самый избыток времени, по Бродскому, осмысленной деятельностью, быть полезным, востребованным. Наихудшее наказание для меня было — невывод на работу, что практикуется в тюрьме по красным дням календаря. А так семь дней в неделю с 9 до 19. Только это и спасало. В каком-то смысле известный лозунг «Arbait maht frei» верно отражает суть дела. Это и относительная свобода внутри тюрьмы — на своем рабочем месте, где исполнение должностных обязанностей несколько укрывает от церберов. Это и возможность ускоренного выхода на так называемую волю.
Тюрьма — это место силы симулякров: в каждом бараке поставлено по бачку с водой (современного вида) и прикованной цепью кружкой, но вода не питьевая и никто ни разу из нее не пил. Около каждого барака установлено по сварной конструкции для спортивно-гимнастических упражнений, но на них запрещено залезать. При входе в барак облегченных условий содержания установлен телефонный аппарат, но он не работает. И звонить нужно идти в определенное время в так называемый вагон, где установлено несколько аппаратов. Вход в каждый барак украшает почтовый ящик, в который никто никогда ничего не опускал. И, уж конечно, постоянно создается видимость, кажимость, window dressing в ожидании приезда той или иной комиссии, визита прокурора или общественного наблюдателя. То есть почти каждый день.
Во время ковида, когда в тюрьме вводился режим карантина с отменой свиданий, передач, магазина, было введено на некоторое небольшое время и требование носить маски. Но! Если во всем мире обязательно было надевать маски при входе в общественное заведение: магазин, ресторан, поликлиника, спортзал и т. п., а на открытом воздухе это было опционально, то в тюрьме строго наоборот: выходя из барака, столовой, медпункта, нужно было маску надеть, а входя можно было снять. Важно было, чтобы камеры видеонаблюдения фиксировали старания тюремной администрации, а все остальное — дорожная пыль.
Не соглашусь с тезисом Бродского в известном его эссе «Писатель в тюрьме», что «с позиции обычной человеческой реальности, тюрьма — действительно потусторонняя жизнь, сконструированная так же замысловато и неумолимо, как любая богословская версия царства смерти, и изобилующая главным образом оттенками серого». Тюрьма — совершенно посюсторонняя жизнь. Остров Рэмполь неизменно, даже не ударяясь оземь, обращается Большой Землей, ровно так же, как и vice versa. Тюрьма — убежище как негодяев, так и тех, кто категорически отказывается негодяями быть, «с волками площадей отказываясь выть».
Известна блестящая формула Сартра «Ад — это другие». Да. Но не только. Ад — это еще и мы сами. Стоило ли для того, чтобы понять это, оказаться в тюрьме? Не знаю.
Мог бы спеть панегирик тюрьме. Во-первых, как оздоровительной клинике, санаторию, где строго выполняются обычно игнорируемые пациентами рекомендации врачей: исключить алкоголь, поменьше жирного, сладкого, копченого, соленого и прочих интоксикантов, четкий распорядок дня, восьмичасовой сон, завтрак, обед, ужин строго по часам, закаливание холодом и жарой, много пребывания на свежем воздухе (одни построения на утреннюю, дневную и вечернюю проверки дают более двух часов в день), никаких перелетов, смен часовых поясов и прочив вредных экстерналий свободы.
Во-вторых, как культурно-образовательному учреждению с элементами монастырской жизни.
В-третьих, как дому творчества, где жизненная суета и семейно-бытовые проблемы не отвлекают от дела, где полно интересного материала и созданы все условия для его сосредоточенной переработки, где можно и с носителями мировой культуры прошлого прокоммутировать, и трансцендентности предаться. Запрещены, правда, компьютеры, планшеты и т. п., но писать от руки карандашом в тетради в клетку не возбраняется.
В-четвертых, как того самого черного, на котором зримее белое, того голода, который дает прочувствовать вкус еды, общения, которое подчеркивает прелесть одиночества, и одиночества, заставляющего понять необходимость общения.
Мог бы, но не буду.
В каком-то смысле тюрьма — это машина времени, перемещающая человека в далекое прошлое, технологическое и социальное (или — страшно подумать — будущее?), где нет ИТ-технологий, гаджетов, интернета, где пишут от руки, читают по бумаге, носят дедовскую одежду. Это не всегда однозначно плохо. Есть и позитивное, например, то, что тюрьма — своеобразный заповедник «прочного мира», где вещи ремонтируются и чинятся, где поэтому у вещей долгая жизнь, а не просто быстрый транзит из сырья в мусор, что свойственно безумному в своей непрочности современному большому миру.
Но в основном это сохранение в холодильнике ФСИНа устарелых правил, норм, требований нелепо и бессмысленно. Причем такая закономерность: чем нелепее правило или требование, тем больше у него шансов сохраниться в архипелажьем быту. Проверки по часу с непременным снятием шапки, доклад по форме (ФИО, год рождения, статья УК, срок, начало и конец срока) всякий раз, когда входишь в любое помещение администрации (то есть в любое помещение тюрьмы, поскольку, за исключением туалета и бани, все они суть административные), заправка коек простыней поверх одеяла, обращение «гражданин начальник» — все актуально, как актуально и солженицынское «взлом сейфа с помощью карандаша и фотографирование секретных документов с помощью пуговицы от штанов»: фольга на шоколадке или на бутылке кефира запрещены как грозное оружие.
Иллюстрация к характеристике труда в тюрьме: раньше контрольно-следовую полосу пахали на лошади (пахали, чтобы в случае нарушения зеком периметра зоны следы были бы хорошо заметны). Но лошади не выдерживали такой нагрузки, «ломались». Теперь копают зеки. Они всё выдерживают, не ломаются! Гвозди бы делать…
Еще о симулякрах в тюрьме. В ходе прокурорской проверки медчасти ИК-1 прокурор потребовал, чтобы кабинет приема больных был отделан кафельной плиткой (зачем? — бог весть). С прокурором не поспоришь. Но денег на плитку нет. Поэтому найдено соломоново решение: поменять на этом кабинете табличку! Был кабинет первичного приема больных, стал кабинет психиатра (который по прокурорским нормам может и не быть отделан плиткой). Цимес в том, что никакого психиатра в медчасти ИК не было и нет. Он придуман, как подпоручик Киже. И так же живет теперь полноценной бюрократической жизнью.
Тюремная медицина вообще подобна двуликому Янусу: с одной стороны врачи, которые в самом деле в меру своих скромных возможностей стараются облегчить участь сидельцев, помочь страждущим, с другой стороны режимники, которые относятся к больным зекам ровно так, как и к зекам вообще. Во ФСИНовской больничке практикуются те же «обысковые мероприятия», те же построения и проверки, те же двухуровневые шконки, те же короткие «прогулки вокруг курилки», что и любой зоне.
Технологическая хрупкость и уязвимость современной цивилизации, как и многое другое, особенно зримы в тюрьме. В силу крайней изношенности электрических сетей и в целом энергетического оборудования (кабель уложен в 1947 году, мелкого залегания, до крайности изношен. Но есть же резервный? И резервный до крайности изношен!) в ИК-1 регулярными были в 2019–2021 годах аварийные отключения электричества. То есть фактически «конец света» в одном отдельно взятом географическом пункте. И это действительно конец света: хаос, неразбериха, ничто не работает, никого никуда из барака не отпускают (как бы не было побега!), все сидят в переполненном бараке. На улице плохо, холодно. Но в бараке вообще ужасно! Селедки в бочке! Так и мечешься между Сциллой холода и Харибдой вони.
В канистрах приносят кипяток, сваренный от дизель-генератора. Вокруг канистр собираются озверелые толпы. Очень похоже на кинохронику военных лет: блокада Ленинграда, Дорога жизни и т. п. А когда от перенагрузки дизель-генератор вышел из строя, кипяток принялись варить на дровяном котле.
При этом очень быстро идет одичание людей, быстрее, чем в «Повелителе мух». Разжигают костерки, пытаются согреть чай на тлеющих простынях, щепочках и т. п.
Чтобы выпечь хлеб, муку везут в соседнюю ИК. Холодильники с нехитрыми харчами из передачи текут. Еще активнее течет горячая вода из кранов в туалете. Это зеки пытаются разогреть гречку или тушенку водой. Туалет накрывает горячий и мокрый пар. В нем можно и погреться. И плавают зеки в нем как ежик в тумане.
Без электричества не работают системы видеонаблюдения, прожекторы, электронные замки. И только необъяснимая сознательность зеков, их самодисциплина, «самоохрана» уберегают от побегов или каких-либо грубых нарушений ПВР. Зеки долгими утра часами сидят в пэвээрке — помещении воспитательной работы (есть в каждом бараке, попросту — телевизионка) перед черным экраном телевизора. Как будто это ритуал поклонения «Черному квадрату» Малевича.
Читателя могут ввести в заблуждение двойники ПВР: то они одно, то совсем другое. Но что же делать, если тюремная реальность не вмещается в прокрустово ложе дефиниций? А ведь есть еще двойники КПП: то контрольно-пропускной пункт (в зону их ведет несколько, различаются цифрой: КПП-1, КПП-2 и т. д.), то комната приема пищи, да и КДС означает вовсе не Кремлевский дворец съездов, а комната длительных свиданий.
И вот на этом фоне — шествие Бессмертного полка в зоне (один из наиболее длинных «концов света» пришелся аккурат на 9 мая и прилегающие даты). 9.5.2019. Большие Перемерки. Холод, ветер, противный моросящий дождь. Одетые в малиновые пиджаки замерзшие клубники-оркестранты дуют в трубы синими губами, играют, немилосердно фальшивя, веселые мелодии из кинофильмов вперемежку с «Вставай, страна огромная». Этот героический оркестр живо напоминает сцены из кино про концлагеря во время ВОВ или про Гражданскую войну, когда мужественные оркестранты играют «Интернационал» перед расстрелом. Полторы сотни зеков ходят с транспарантами, на которых скачанные из интернета портреты каких-то военнослужащих вокруг стройки церкви (на церковь деньги откуда-то берутся, а на замену кабеля — нет!). Их мотивация — обещанная за этот подвиг гречка с тушенкой из полевой кухни (на дровах приготовленная) и чай. Возле баков с этим богатством стоит ряженный в солдата ВОВ зек.
Интересно, как менялось психологическое отношение зеков к этим многодневным отключениям электричества. Если сначала они воспринимались как катастрофа, беда, шокировали, вводили в депрессию, то с течением времени перешли в так сказать «новую нормальность». Стали частью обыденной жизни, бытом, рутиной. Ко всему-то подлец-человек привыкает!
Но: всюду жизнь. В колонии женятся, расписываются, играют свадьбы, мотивацией для которых является право на получение длительного свидания — внеочередного по случаю самой свадьбы и очередных, возможных лишь с официально зарегистрированной женой. Есть прокат свадебного снаряжения, есть бричка для торжественного проезда новобрачных, есть «кафе» для отгуливания.
Оказывается, институт «заочниц» существует и процветает до сих пор. Две мотивации его существования есть у зеков: а) «чисто-конкретная» корысть — что-нибудь урвать материально-вещественное от этих несчастных женщин (передача, бандероль, денежный перевод); б) инфантильная — устроить свое будущее «посредством взаимной переписки». И ФСИН тут играет роль гигантской свахи и гигантского посажёного отца. Хотя посаженным в данном случае является, конечно, не отец, а сын. А может, и дух святой.
Как писал Шатобриан: «…нужно экономно расходовать презрение: в нем нуждаются многие».
Тюрьма помогает лучше понимать человеческую природу, ее сложность, неоднозначность, перемешанность в ней 50 оттенков черного, серого, белого, а то и горелого. Колония строгого режима — место, где содержатся в большом количестве убийцы. Убийство — страшный грех, тягчайшее преступление. Отнять человеческую жизнь, разрушить целую уникальную вселенную — что может быть хуже? Нет и не может быть этому прощения. Но не прощать и мучить, издеваться, топтать — не одно и то же. А современная российская пенитенциарная система настроена в основном на то, чтобы топтать.
Нет однозначно хороших и столь же однозначно плохих людей. Лев Толстой долго шел к пониманию этого. Даже в «Войне и мире» у него еще есть зачерненные персонажи. Это, например, брат и сестра Куракины — Элен и Анатоль. Но уже в «Анне Карениной», которую я считаю лучшим романом всех времен и народов, их нет. И Каренина, и Каренин, и Вронский, и Облонский — не хороши и не плохи, и хороши, и плохи, вот тут чуть лучше, вот тут чуть хуже. Это относится и к персонажам фильмов Тарантино, казалось бы, явным отморозкам, населяющим самое что ни на есть социальное дно, но которым тем не менее ничто человеческое, в том числе и чувства добрые, не чуждо.
И жизнь в этом смысле следует за настоящей литературой и настоящим кино. Оказывается, что министр запросто может быть очень плохим сыном, а профессор филологии — домашним садистом, избивающим жену. В то же время мошенник может быть примерным сыном, а убийца — заботливым отцом. И в тюрьме, в бараке ты обнаруживаешь это особенно явственно, не на словах, а на деле, когда оказывается, что твой сосед по шконке — убийца, мотающий двадцатичетырехлетний срок строгого режима — спокойный, трудолюбивый человек, доброжелательный и всегда готовый помочь. Где здесь настоящее, где поддельное? Где глубинное, где привнесенное? Не знаю.
Тюрьма — обитель инфантилизма, возвращение взрослого человека в младенчество, если не сказать — в перинатальный период. Это дает даже некоторый психологический комфорт, связанный с оставлением житейских проблем на «потом». Зеки во многом ведут себя как дети: любят сладкое и легко жующееся, смотрят по ТВ передачи детско-подросткового формата, склонны к бахвальству и петушиности. Возможно, с этим впаданием в детство связано и так поразившее меня вначале целомудрие зеков, полное отсутствие зацикленности на вопросах пола, которую по всем показаниям легко было бы обнаружить в обществе нескольких сотен половозрелых мужчин. В этом смысле тюрьма — даже более абсентеистское учреждение, чем монастырь, запретный плод в ней менее желаем, грехопадение менее вероятно. Целибат по приговору отличается от целибата по выбору и тем, что монастырь связан с грешным миром гораздо более простыми и комфортными стежками-дорожками.
Что бы я как зек, как библиотекарь зеков и просто как библиофил считал бы необходимыми настольными (точнее, нашконочными) книгами зеков, какие пять книг взять с собой на один из островов Архипелага? «Робинзон Крузо» Дефо, «Граф Монте-Кристо» Дюма, «Войну и мир» Толстого, «Психолог в концлагере» Франкла и Библию (точнее, Новый Завет). Это и вообще очень правильное чтение, которому все возрасты, равно как и все нации, политические группы и социальные слои покорны, и специфически правильное тюремное чтение, помогающее выстоять, стоически смотреть на себя и свои беды, пестовать в себе надежду и веру. А ту страничку, на которой спасшийся после кораблекрушения Робинзон Крузо сводит баланс белого и черного, бедствий своих и надежд, я вообще носил бы всегда при себе, подобно тому, как многие носят листок с «Живый в помощи».
Еще о тюрьме как рефрижераторе, везущем через века практически в полной сохранности заморозку норм, правил, суеверий, бытовых привычек и прочих элементов старого уклада. Если сравнить «Записки из Мертвого дома» Достоевского (тюремная реальность середины 19 века), «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына (тюремная реальность середины 20 века) и современную тюремную реальность, то мы увидим очень много общего. Начиная от построения «по пять» и заправки простыни поверх одеяла и кончая системой начальника и четырех его дежурных помощников. И самая суть: «кроме лишения свободы… в каторжной жизни есть еще одна мука, чуть ли не сильнейшая, чем все другие. Это вынужденное общее сожительство». Я правоту Достоевского подтверждаю всеми своими почти двумя тысячами тюремных дней и ночей.
Вроде поставил точку, но нет: вылезают из разных уголков памяти картинки, доносятся голоса. Днем и ночью в голове так и этак прокручивается тюремный опыт. Не может быть, чтобы он никому не пригодился.
Питаются зеки в массе своей отвратительно. Причем то, что они покупают за свои деньги, осуществляя хоть какую-то свободу выбора, получают в передачах от родных и близких, еще вреднее того, что входит в тюремный рацион. В основном это быстрые углеводы (сгущенка, пряники, печенье, конфеты, варенье, вафли и т. п.) и низкокачественные жиры (сосиски, колбаса, сливочное масло, маргарин, майонез, тушенка и другие мясные консервы). Но есть и меньшинство, которое задумывается о здоровом образе жизни. Эти налегают на курочку, яйца, творог (все это, разумеется, из передач или ларька).
Зек есть то, что он ест. А что же он, собственно говоря, ест? Зеки, равно как и вертухаи, кстати, этот глагол не употребляют. Они «кушают» либо «принимают пищу». И соответствующее помещение в бараке называется «комната приема пищи». Принял тюремную пищу за пищу. Зря, конечно. Так вот, здесь, как и во многих других случаях, можно выделить три источника и три составные части: тюремный рацион, продукты из ларька, передачи родственников.
1. Рацион (понятия пайки и баланды, как якобы его в тюрьме обозначающие, существуют только в воспаленном воображении сценаристов криминальных сериалов НТВ) стоит в день на каждую зекову бессмертную душу 72 рубля:
То есть примерно 2200 рублей в месяц, которые из моей зарплаты, равно как и из зарплат других работающих зеков регулярно вычитались независимо от того, принимал ли я эту пищу за пищу или нет. В составе рациона известное количество калорий, белков, жиров и углеводов, в чем может убедиться каждый, прочитав обильно развешанные на стенах столовой и весьма информативные плакаты.
В точном соответствии с известной народной максимой тюремный завтрак можно смело съесть самому. Это треть буханки вполне приличного черного или серого хлеба и каша — чаще всего перловая, но не редкость и овсяная либо пшенная, хорошо, что на воде и практически без следов жиров или сахара. Зеки компенсируют это сгущенкой (называемой ими сгухой), которую покупают в ларьке и невозбранно приносят с собой в столовую, щедро орошая ею кашу. А вот напиток, фигурирующий как чай, напротив, очень даже сладкий. В этом, кстати, одно из отличий колонии от СИЗО, где этот напиток дают отдельно, а сахар отдельно, а желающие могут их смело соединить. Хлеб из столовой брать нельзя, но все берут и жуют его между «приемами пищи». Итого полагается буханка в день, разделенная на три дозы.
Обед можно при случае разделить с другом: тот же хлеб и суп (как правило, щи, борщ либо гороховый суп) вполне съедобны. Хорошо, когда на второе такая же каша, что и на завтрак, а иногда и — подымай выше — гречка! — вот ее съедаешь, а полужидкую сосиску в целлофане отдаешь товарищу. А если каша или макароны вперемежку с так называемой тушенкой или иным подобием мяса, то ограничиваешься щами.
Ну а ужин отдал бы врагу, если бы они у меня в тюрьме были. Но поскольку все они остались на так называемой воле, приходилось просто оставлять его в казне РФ. Как правило, это что-то как бы рыбное с чем-то как бы овощным. Для того чтобы избежать вечернего визита в столовую, существует методика сверхурочного задержания на работе для уборки рабочего места. Как уже говорилось, уборку в колонии осуществляет особая каста — «категория», но на рабочем месте невозбранно убраться и самому, общественного порицания за это не будет.
Праздничным блюдом является винегрет (писал об этом в одном, переданном в свое время из тюрьмы стишке), вареное яйцо, на Пасху — кулич. Есть и диетическое питание: оно приходится на завтрак и может означать дополнительное яйцо или кусочек сливочного масла, иногда даже творог! После того, как я отвалялся три месяца в тюремной «больничке», попытался, ссылаясь на букет обозначенных в моей медицинской карте хронических заболеваний, оказаться в когорте получающих диетпитание. Но не тут-то было! Отказали. А вот вдвое-втрое младшие меня зеки чеченцы, ингуши, дагестанцы вполне соответствовали предъявляемым требованиям и маслице исправно получали.
Большинство продуктов в рационе — собственного колониального производства. В колонии выращиваются все потребляемые тут овощи: картошка, морковь, свекла, капуста, кабачки, тыква, лук, огурцы. Частично они консервируются на зиму. Выпекается хлеб. Разводятся свиньи и куры, несущие «праздничные» яйца. Даже перепела разводятся. Производятся сосиски и колбаса. Есть чаеразвесочный цех. Мой товарищ работал в этом цеху, набивал чаем из мешка пакетики, которые шли на продажу. Был забавный случай: его родственники в Смоленске купили для передачи ему среди прочих продуктов несколько пачек чая, прислали ему, он открыл и обнаружил дело рук своих! Пачка чая совершила товаро-денежный анабазис по маршруту: Перемерки — Смоленск — Перемерки. Все дороги ведут в тюрьму. Даже чай. Хотя этого и не чаяли.
2. Ларек (лабаз), официально — магазин. Раз в месяц в него выводят поотрядно. Есть целая технология как можно пораньше к нему подобраться и занять очередь. Обычно поход туда с неминуемыми построениями и перестроениями отнимает четыре-пять часов времени, из которых три часа — стояние, тесно прижавшись друг к другу, в узком пространстве перед двумя окошками. Стоит ли говорить, что, запустив в эту бочку партию селедок-зеков, инспектор запирает их снаружи на замок? В одном окошке сидит бухгалтерша, говорит тебе, сколько у тебя денег на личном счету, а ты ей в ответ, сколько хочешь с него потратить в этот раз. Обычно зек говорит: оставь 500, остальное трачу. В тюрьме не принято копить — что съел, то твое, уже не отнимут. Потом подбираешься ко второму окошку, где продавщица отоваривает тебя на указанную сумму. Но пока толчешься в очереди на пути от одного окошка к другому, нужные тебе товары один за другим раскупаются. Деньги уже списаны и вернуть их на счет нельзя. Потому берешь, что попало, не то, что намеревался, а что не взяли более проворные твои товарищи. Отдельный квест, а также тест твоей «зекопригодности» — донести свои съестные богатства до барака и разместить их: скоропортящиеся — в холодильнике, остальное в так называемой ячейке — твоем гнезде в настенном стеллаже в КПП (напомню, что это аббревиатура комнаты приема пищи). В нашем отряде на 100 человек было четыре холодильника. С трудом, но вмещали добычу. Но пришел новый начальник колонии и сказал, что это слишком жирно. И два холодильника из четырех были аннексированы. Вот тут-то конкурс самых веселых и находчивых и начался! Причем холодильники эти, равно как и микроволновки, электрочайники, телевизоры и тому подобное, были куплены отнюдь не за бюджетные средства, а, как и все в колонии, за кровные грошики зеков!
3. Передача. До 20 кг шесть, четыре или три раза в год в зависимости от «условий содержания» — обычных, строгих или облегченных. В стеклянной или жестяной таре нельзя, любая другая протыкается младшим инспектором вверенным ему табельным оружием. Домашнего консервирования или приготовления нельзя. И еще много чего нельзя. Но то, что все-таки можно, это лучшее из возможного в тюрьме! Как обычно в России, строгость требований УИК в части получения передач компенсируется необязательностью их исполнения. В тюрьме вполне развиты рыночные отношения и любой может легко купить внеочередную передачу. Плата по таксе. Такса — 15 пачек сигарет, всеобщего тюремного эквивалента. То есть родственники Иванова, не имеющего права на очередную передачу, поскольку уже использовал его, как бы передают ее Петрову, такое право имеющему, а он доставляет ее вышеназванному Иванову за вышеуказанные 15 у. е. Понятно, что, как и в случае покупки в ларьке, за получением передачи следует игра «размести еду в КПП». Тут, правда, проще: в день ларька в игре участвуют все 100 обитателей барака, а передачи размазаны по времени, и на день приходится в среднем двое-трое играющих. Получение передачи такое же времязатратное мероприятие, как и поход в ларек: сначала построение возле дежурной части жилой зоны (в зековском просторечии — «вагон»), потом движение строем, потом построение возле закромов (у пресловутой комнаты длительных свиданий), перекличка, расписывание за получение, потом длительное ожидание, получение по списку, построение, движение строем до вагона, построение, расход строем по своим отрядам. Старожилы сказывают, что раньше было по-другому: когда родственники привезли передачу, тогда тебя и вызывают. Зеки приходили за передачами по мере их поступления, очередей и построений не было. Это не понравилось кому-то. Теперь, когда бы ни привезли, вызовут всех разом после 15 часов. А принесенные родственниками продукты, хотя бы и скоропортящиеся, полежат пять, а то и восемь часов.
Такое же, как и в случае еды, размежевание существует и относительно физкультуры и спорта. Подавляющее большинство из всех спортивных дисциплин выбирают лишь интенсивное курение на скамейках под табличками «место для курения». Замечу, что табличек «место для некурения», равно как и соответствующих мест в тюрьме нет вообще: все скамейки в «локалках» отведены курящим. Между тем их доля в тюремном населении несколько меньше, чем я предполагал apriori. И aposteriori она составляет около 60 процентов. В бараках облегченных условий содержания она ниже, в бараках строгих условий — выше. Это касается и других линий размежевания здорового и нездорового образа жизни.
Меньшинство занимается спортом весьма активно. В нашей колонии был спортзал, в котором все снаряды, как и всё в колонии вообще, были сделаны руками зеков. Несмотря на это, вход туда платный. Я туда не ходил. И не из экономии, а потому что тесно, потно, душно и скорее вредно для здоровья, чем полезно. Ходил я на спортплощадку. Это на самом деле спортивный комплекс с футбольным полем, площадками для волейбола, баскетбола и для силовых упражнений. Положим, футболист из меня как из собачьего хвоста сито, но вот побегать или походить вокруг футбольного поля было замечательно. Конечно, ходить можно и в своей локалке (70 метров туда и столько же обратно), что я ежедневно и проделывал многократно. Но цимес в том, что на спортплощадке можно это делать в трусах, майке и кроссовках (конечно, если тебе разрешили их «затянуть», как говорят зеки, с воли), а в локалке — только в полной выкладке: неудобные штаны, ботинки, роба и шапка.
Во всех локалках между тем стоят типовые сварные конструкции, сочетающие в себе различные перекладины, брусья и т. п. Штука в том, однако, что съесть-то он съест, да кто ж ему даст. Конструкции стоят, но пользоваться ими нельзя. Мало ли что…
А вот в области личной гигиены разительных контрастов нет. Зеки довольно чистоплотны и в основном одинаково чистоплотны. Все ходят в баню и стирают белье. Здесь есть три опции: можно раз в неделю сдавать нательное и постельное белье в общую стирку, можно в те же сроки сдавать его в так сказать VIP-стирку, приложив к нему в сумку стиральный порошок и плату за этот сервис — пачку сигарет, можно стирать самому — либо непосредственно в бане, либо в отрядном туалете в тазике (все это, конечно, для условий колонии, в СИЗО второго варианта нет вообще, для постельного белья — только первый, для нательного — только второй). Я методом проб и ошибок выбрал первый вариант: не только экономнее, но и проще — не надо напрягаться, договариваться, заботиться о наличии сигарет и стирального порошка. Качество стирки, конечно, отличимо на вид: после третьей стирки постельное белье из белого становится серым, а затем постепенно проходит через все 50 оттенков серого. Но серое и грязное — не одно и то же. Степень чистоты в этих вариантах примерно одинакова.
Стрижка тоже делится на обычную — под машинку, и VIP — с разными фасонными выкрутасами опять же за пачку сигарет, есть наконец вариант бритья головы, осуществляемый непосредственно в бараке. Тут я уже без проб и ошибок сразу выбрал первый вариант (под машинку), и он так мне, как говорят в тюрьме, «зашел», что я и на воле пользуюсь только им. Причем овладел навыком пользования машинкой и стригу себя сам, экономя и деньги, и время.
Зеки очень любят чистить зубы. Делают это часто и подолгу. Причем часто просто расхаживая по бараку с зубной щеткой во рту. Любят они и мыть свою посуду (то есть единственную миску, единственную ложку и единственную кружку) разными вредными химическими веществами. Забавный эпизод: в тверском СИЗО на перевалке из московского СИЗО в колонию, прослушав, как полагается, стоя, в шесть утра гимн, вдруг слышу по внутренней связи: а почему вы кружку не чистите. Говорю, да я ее уже помыл, она чистая. Динамик таким ответом остался доволен. Но через несколько минут пришел живой надзиратель и доступно объяснил, что степень чистоты здесь совершенно не важна, а нужно в течение 15 минут тщательно ее чистить под неусыпным контролем видеокамеры.
А вот лечиться зеки не любят: очень муторное и силозатратное это мероприятие. Попасть к врачу ты можешь только в определенные полчаса в день, отведенные для твоего отряда. Прийти в медчасть — только строем. И нет гарантий, что откроют калитку (дистанционно из «вагона» — дежурной части жилой зоны). Потом долго стоять в переполненном страждущими предбаннике. И за все это компенсация — таблетка. Причем то, что одна ее половина «от головы», а другая — «от живота», не фигура речи, а суровая правда жизни.
В системе ФСИН есть и специализированные учреждения — больницы, которые зеки называют только уменьшительно-ласкательно — больничка. В такой больничке в городе Торжок я в два приема отвалялся почти два месяца в 2018 году, когда у меня отнялась и зловеще почернела нога (сочетание артроза и тромбоза). Больничка лучше, чем колониальная медчасть, тем, что ты уже там и не надо мучительно пробиваться к врачу. Больничка хуже, чем колониальная медчасть, тем, что если уж пробился в медчасть, то там только медперсонал, режимников нет и можно от них чуток отдохнуть. В больничке же медперсонал перемешан с режимниками, а сила клятвы Гиппократа заметно уступает силе клятвы Молоха.
Зеки довольно франтоваты. Положняк носят в основном либо только сразу по прибытии в колонию, находясь в карантине (что обязательно по УИК) и в так называемом адаптационном отряде (что опционально — в моем случае эта опция была реализована). А затем начинается буйство экономики спроса: одежда либо подгоняется под размер и вкусы заказчика, либо создается заново. И тут в ходу такие перлы, как зимние шапки-ушанки с высокой тульей и не опускаемыми намертво пришитыми ушами, укороченные зимние куртки, кепки, сотворенные по образу и подобию бейсболок и т. п. В зеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа…
А теперь о душе. Столкновение с ужасающей реальностью, которую ты не в силах изменить и приспосабливаться к которой ты категорически не желаешь, заставляет тебя подниматься ввысь в метафизические сферы. Ты даешь оценку себе и своей жизни, подводишь промежуточные итоги, пытаешься в чем-то измениться. И единственным помощником зека на этом безумно трудном поприще является церковь. Светские институты в лучшем случае интересуются телом зека, а душе почти не остается иной возможности, кроме как приобщиться к религиозным ценностям. К тому же священнослужители активно содействуют подготовке зеков к социализации после освобождения, помогают и словом, и делом.
Традиционно в самых тяжелых жизненных ситуациях на помощь человеку приходит вера. Религиозная вера, в частности. Но вера — это то, что не может быть предметом выбора, логики, умозаключений. Credo quia absurdum est Тертуллиана прямо указывает на это. В предмет рационального познания не верят, его знают либо не знают. Вера же вне рациональности. Поэтому в ситуациях, в которых разум пасует, отказывается осветить своим светом путь к спасению, освобождению, выходу из тупика, на помощь приходит вера. Ее свет и во тьме, как сказано, светит. Она и освещает, и освящает скорбный путь, Via Dolorosa узника.
Известно, что в нацистских концлагерях, равно как и в сталинском ГУЛАГе, самыми стойкими были верующие — христиане и коммунисты. Современная отечественная тюрьма в этом смысле не сильно от них отличается. Вера здесь так же облегчает — Бог в помощь! — а неверие отягчает жизнь.
Но что же делать, если веры Бог не дал, и нечем помочь безверию? В этом случае чаша сия становится чувствительно тяжелее, но это ничего не меняет: агностик точно так же должен перетерпеть и выжить, как и верующий.
По Вичкоту, хорошие люди делают духовной свою плоть, дурные люди делают плотской свою душу.
Единственная альтернатива, которая всегда есть для любого узника, индивидуальное самопознание и индивидуальное же самовоспитание.
Познай самого себя — учили древние. Где же это делать как не в тюрьме? Объект и субъект познания налицо. Вот он съежился на шконке или сидит на краешке лавки в локалке, где место для курения, но и для познания, оказывается, тоже место. А времени вообще сколько угодно. И инструмент познания ничем особенным не занят и ближайшие несколько лет совершенно свободен, хотя объект/субъект отбывает срок лишения свободы. В ходе такого познания многое узнал я о себе нового, такого, что никак не предполагал. Что, оказывается, я довольно стойкий человек, выдержать и вытерпеть могу очень многое. Холод — в больших количествах, когда и днем и ночью в бараке по 10–12 градусов. И стояние часами на плацу в минус 20 да с ветерком. Здоровью моему полезен русский холод!
Русский голод, оказывается, ему не менее полезен. За тюремные годы сбросил около 25 кг. Так получалось, что по три-четыре недели питался только хлебом и утренней кашей — ноль жиров, почти ноль белков, ноль витаминов, строго углеводная диета (так было, например, в тюремной больничке в Торжке, куда родные не могли передать передачу, и ларек был недоступен, поскольку деньги на счете остались в колонии), 70-часовую рабочую неделю (7 × 10) четыре года подряд без отпусков и выходных. Все это в возрасте от 62 до 66 лет.
Гораздо хуже с моральными страданиями. К отсутствию личного пространства, любых проявлений личной и частной жизни, проживанию в не только мертвом, но и стеклянном доме, постоянном страхе нарушить какое-либо из сонма правил, запретов, к тому, что любой погононоситель в любой момент может доставить тебе кучу неприятностей на ровном месте, я с трудом, но в целом привык. Самым сложным, тем, к чему привыкнуть совершенно невозможно, для меня был отрыв от родных и близких людей. И даже не столько сама разлука, а невозможность сделать для них хоть что-то, помочь чем-то, поддержать, ощущение своей полной никчемности, беспомощности, ненужности.
Я считаю, что семье узника приходится хуже, чем самому узнику. В этом смысле я был совершенно уникальным, единственным в своем роде зеком. В самом деле из 400 с лишним тысяч обитателей архипелага примерно 10 тысяч пенсионеров. Но пенсионеров, имеющих на иждивении двух несовершеннолетних детей всего несколько десятков. А пенсионеров, имеющих на иждивении двух престарелых родителей в лучшем (хотя чего уж тут лучшего!) случае несколько человек. Я же был единственным в РФ зеком, который сидел в колонии строгого режима и у которого при этом одновременно и двое несовершеннолетних детей, и двое престарелых родителей с общим возрастом свыше 180 лет! Впрочем, как говорил ослик Иа-Иа, кого все это волнует, всем на это наплевать.
Но у этой медали есть свой реверс, как и у всех прочих медалей: стремление воссоединиться с родными и любимыми, выдержать для этого любые испытания и муки может стать субститутом религиозной веры в смысле поддержания воли к жизни.
Я выжил. Значит, меня сильно любили.
Что делать? Если, конечно, не ограничиваться проверенным советом сухари сушить, то: прежде всего резко сократить сферу СИЗО и либерализовать содержание там с учетом того, что в них находятся юридически невиновные люди, приговор которым либо вообще не вынесен, либо не вступил еще в законную силу. Характерно, что при существенном общем сокращении населения архипелага с более миллиона человек до примерно 400 тысяч в СИЗО как было около 100 тысяч, так и остается. Это означает, что на вход система работает с той же интенсивностью, что и прежде, а вот на выход — чуть быстрее, вероятно, вследствие сокращения присуждаемых сроков лишения свободы, а также более активного применения УДО. Причем постоянная переполненность СИЗО свидетельствует о том, что только количество койко-мест там ограничивает число сидельцев.
Следствию и прокуратуре удобно и комфортно, оказывая мощное психологическое давление на подследственных и подсудимых, добиваться от них признаний, заключения сделок со следствием и т. п. Суд же, как правило, просто штампует представления прокуратуры, у которой «наличие» загранпаспорта, изъятого в ходе ареста и обыска, становится фактором возможного сокрытия подсудимого за границей. Сейчас время содержания в СИЗО все больше увеличивается. И хотя по закону не может превышать 18 месяцев, нередко бывает и по два, три года, даже пять лет. При этом возможности свиданий и телефонных разговоров с родными и близкими полностью в руках следствия, которое прекрасной возможностью шантажа пользуется без стеснения.
Число подследственных и подсудимых, содержащихся в СИЗО, следовало бы сократить даже не в разы — на порядок, на два порядка! Каждый случай избрания мерой пресечения содержание в СИЗО должен рассматриваться особо, вескость аргументов следствия о его необходимости подвергаться всесторонней проверке.
В СИЗО сохраняется больше всего рудиментов ГУЛАГа: прогулка один час и то в прогулочной камере, по величине такой же, как и прочие камеры, запрет на часы, регулярные плановые обыски, при которых сиделец должен со всем своим немудреным скарбом пройти в смотровую камеру, где все его добро будет высыпано, а он разденется догола, ощупывание при каждом выходе из камеры и входе в нее, включение сирены во время следования сидельца по коридору СИЗО, дабы он паче чаяния случайно не встретился со своим товарищем по несчастью, и т. п. Их необходимо срочно отменить как несовместимые с правами человека и гражданина, напомним, пока еще не признанного преступником. Или сам факт рождения под несчастливой звездой Московского царства уже равносилен судебному приговору?
СИЗО — важнейший элемент навязывания девиантной этики и девиантного поведения, именно там отроки, а то и люди постарше сталкиваются с носителями блатной романтики, там большинство из них набирают кучу взысканий, стараясь следовать навигатору блатных понятий, за что потом они горько расплачиваются отказом в УДО или в смягчении условий отбывания наказания. Даже мне, сидевшему в «Кремлевском централе», соседи по камере, тоже, между прочим, первоходы, но каким-то образом уже «окормленные», пытались втюхать какие-то «понятия». А ведь это были бывший председатель правления небольшого коммерческого банка и руководитель компании в сфере IT! Что уж говорить о некремлевских СИЗО. Чем меньше будет пользователей у этого «навигатора», тем лучше.
Что касается собственно осужденных. В тех случаях, когда суд выносит приговор о лишении свободы с содержанием в исправительной колонии общего или строгого режима, паллиативом является развитие системы Федеральных исправительных центров, где не нарушается социализация осужденных, они работают и живут в нормальных условиях в общежитиях или на съемных или собственных квартирах, пользуются деньгами, современными информационными, образовательными и прочими средствами, имеют возможность посещать спортивные, культурные, рекреационные, лечебные, образовательные и другие учреждения по месту жительства и главное — могут жить в семье, что является единственной гарантией недевиантности поведения. С учетом имеющихся бюджетных ограничений это могут быть не только государственные, но и (и даже скорее) корпоративные центры. Крупные компании в условиях дефицита трудовых ресурсов, острого кадрового голода могли бы эффективно инвестировать в создание таких центров.
Хорошим решением было бы введение автоматического (по умолчанию) применения механизма условно-досрочного освобождения, что уже апробировано в некоторых странах, например, в Швеции, Великобритании, Финляндии. Это означает, что по истечению установленного законом срока (например, как сейчас: для общего режима — половина назначенного судом срока, для строгого — две трети его) осужденный освобождается условно-досрочно без решения суда, без решения администрации колонии и вообще без чьего бы то ни было решения, кроме его собственного. Если же администрация имеет основания возражать против этого УДО, она должна обратиться с ходатайством в суд и там доказать обоснованность своих возражений. А суд должен будет принять решение об отказе в УДО. Понятно, что в такой системе доля осужденных, освобождающихся условно-досрочно, кратно возрастает. А следовательно, сокращается и средний срок пребывания осужденного за решеткой.
Но самое главное, конечно, максимально используя современные технологические средства контроля поведения, заменять лишение свободы на ее гибкое, эффективное и относительно гуманное ограничение. При этом вариативность ограничения может быть очень большой и по времени, и по месту (запрет посещать или даже приближаться к определенным учреждениям, географическим точкам и т. п.), видам деятельности, средствам коммуникаций и т. д. и т. п. Ограничение свободы может быть дополнено обязательным или даже принудительным трудом с возможным отчислением части заработка в бюджет или на компенсацию потерпевшим. Приблизительный исторический аналог — так называемая «химия», широко практиковавшаяся в советской уголовно-исправительной системе. Но на современном уровне информационно-технического развития эффективность наказания и действенность исправления (если кого-то оно на самом деле интересует) будет существенно выше.
Трудно себе представить более антигуманное наказание обществом отдельных своих членов, чем замуровывание их в братскую могилу тюрьмы, эту юдоль, где нет ничего, кроме печали и воздыханий. Мне представляется, что даже средневековые телесные наказания гуманнее: розги, плети, бамбуковые палки, шпицрутены очень болезненны, стыдны и обидны, но это разово — перетерпел, и ты снова в семье, в работе, в обществе, в Живом, а не в Мертвом доме.
Выйти из Мертвого дома в Живой — задача не тривиальная, но решаемая. И решать ее надо всем миром, если мы хотим, чтобы мир этот был пригоден для проживания.
Как выжить в тюрьме, сохранив идентичность, физическое и духовное свое бытие? На этот счет написано немало и мемуарного, и научного. Отмечу прежде всего выдающуюся книгу Виктора Франкла «Психолог в концлагере». Внесу и я свои пять копеек.
Все катастрофическое, а то и эсхатологическое узник переживает в основном еще в СИЗО. Именно там он переходит Рубикон между жизнью и кошмаром. Но потом, покочевав некоторое время по стойбищам СИЗО и пересылок, обосновывается на постоянное место жительство в колонии. И там с ним происходят хорошо известные социальным психологам процессы рутинизации и нормализации.
Что такое тюремная рутинизация? Это игнорирование «большой» жизни, полная сосредоточенность на «малой»: психологически существует лишь то, что вокруг меня — быт с его ежедневными и ежечасными трудностями и радостями. Хотя наша родная ИК-1 была колония первоходов, но в ней все-таки было небольшое количество повторников, да были и первоходы, сидевшие по 20 с лишним лет. Эти бывалые, опытные зеки учили, что нужно забыть про какую-то там волю. Воля — это
Нормализация тюремной жизни — это психологическое оформление ее как системы отношений, конгруэнтных отношениям большой жизни. В тюрьме ведь есть свои иерархии и коалиции, традиции и ритуалы, писаное и обычное право. То есть ты как бы живешь одновременно в малом мире тюрьмы и в большом мире «воли», между которыми нет неустранимых противоречий. Если рутинизация как бы обнуляет большую (за пределами зоны) жизнь, то нормализация обнуляет разницу между большой и малой, зональной и зазональной жизнью.
Выбор между рутинизацией и нормализацией стоит перед каждым зеком. Остаться вне этого выбора это значит обречь себя на бесконечный ужас. Можно сформулировать несколько самых общих оснований такого выбора. Во-первых, срок. Чем он больше, тем выше вероятность того, что избрана будет модель рутинизации. Имеет значение и то, сколько срока уже отсижено. Во-вторых, это наличие устойчивых социальных, семейных связей на воле. Чем они устойчивее, тем выше вероятность избрания модели нормализации. Понятно, что ничего об этих моделях сами зеки не знают. Но знает их «селезенка», их внутреннее мясокостное эго.
Где-то там, в каком-то далеком эфирном пространстве, остались привычные дела и помыслы, связи и отношения, главное — осталась семья. Но в модели рутинизации семья — это всего лишь вполне бессмысленный набор звуков. А «селезенка» услужливо поставляет ее эрзац: в зоне процветают «семейники» — зеки образуют первичные ячейки своего незамысловатого общества из двух-трех человек для ведения совместного хозяйства. У них совместные запасы продуктов из передач, общий бюджет с общими доходами (зарплата в промзоне в основном) и расходами (главным образом на ежемесячный поход в «магазин колониальных товаров»), поочередное дежурство по быту (приготовление пищи, стирка и т. п.).
В модели нормализации создаются официальные семьи, зеки вступают в как бы законные браки, в зоне играются как бы свадьбы. Только в отличие от рутино-семейников никакого совместного хозяйства эти семьи не ведут, общий бюджет не составляют. Как ни странно, нелегальный союз рутино-семейников больше похож на настоящую семью, чем официально узаконенный брак «нормализаторов».
Семейники сходятся и расходятся, вступают в конфликты и улаживают их: все как в обычных семьях, которые, как известно, счастливы одинаково, а несчастны по-разному. Опыт моих наблюдений за семейниками говорит, что это довольно устойчивые образования, и период их полураспада измеряется скорее годами, чем месяцами.
Главное, что отличает рутинеров от нормализаторов, это то, что первые совершенно не беспокоятся о своей посттюремной жизни, социальной адаптации, трудоустройстве, установлении каких-то общественных связей. Для них это как бы загробная жизнь, в которую можно верить или не верить, но практического значения эта вера или безверие не имеет. Это, по сути, зеркально позиции Бродского (с которой я спорю в первой части данного эссе), что «тюрьма — это действительно потусторонняя жизнь». Нормализаторы же, напротив, всю свою тюремную стратегию выстраивают как подготовку к скорейшему освобождению и социальной адаптации после него. Рутинеры могут работать или не работать, соблюдать нормы ПВР или не соблюдать. Нормализаторы всегда работают (и стараются делать это как можно лучше) и всегда соблюдают. Рутинеры чаще вступают в конфликты с администрацией колонии, нормализаторы всячески стараются избегать их (не всегда, конечно, получается).
Из всего сказанного должно быть понятно, что автор этих строк был законченным нормализатором. Все мои мысли и чаяния были там, где моя семья, где мои идеи и замыслы. Муки мои были связаны с чувством вины перед детьми, женой, родителями, что оставил их без поддержки перед лицом безжалостной судьбы. Гораздо больше, чем скудость тюремного рациона, чем холод в бараке, чем общая убогость тюремного быта, мучило и язвило то, что пошли прахом те начинания, на которые я потратил несколько десятилетий своей жизни.
Каналами, соединявшими меня с «моим» миром, или, если можно так выразиться, скрепами (sic!) были телефонные и эпистолярные коммуникации. Раз в день можно было добраться до телефонного переговорного пункта, который располагался в так называемой дежурной части жилой зоны (в зековском просторечии — вагон), что было весьма удобно с точки зрения контроля разговором зеков.
На каждый телефонный звонок надо было испросить и получить письменное разрешение начальника колонии. Для этого пишется заявление на высочайшее имя с просьбой разрешить разговор с таким-то абонентом (номер телефона, ФИО, степень родства) на русском языке, длительностью не более 15 минут. Обычно разрешение дается, хотя иной раз приходится порядочно подождать. Разговоры зеков выборочно прослушиваются. Мои прослушивались всегда. Но с какого-то момента перестаешь это замечать. Не важно, что тебя слушает кто-то посторонний, важно, что ты слышишь любимые голоса и за 15 минут напитываешься жизнью на следующие 1425 минут мертвечины. Поскольку в моей ИК-1, в силу крайней изношенности электрических сетей, вполне обыденным явлением бывал «конец света», длительность которого доходила до недели и даже больше, возможность говорить и слышать также часто и надолго прекращалась. И это были ужасные периоды торжества мертвечины.
Бумажные письма хороши тем, что не имеют лимитов по объему. У меня был корреспондент, который присылал мне целые распечатанные из интернета книги. Так в мой личной тюремной библиотечке оказались Арсений Тарковский, Георгий Иванов, Владислав Ходасевич, Владимир Шаров, Михаил Айзенберг, Дмитрий Галковский, Павел Улитин и другие. Цензура смотрела на это вполне благосклонно. В то же время передать в колонию книжку для зека или даже для тюремной библиотеки очень трудно. Администрация, видимо, воспринимает официально изданные книги как книги, то есть опасные и подлежащие особо тщательному надзору и контролю предметы. А содержимое письма — как индивидуальный текст, такой тщательности не требующий.
Переписка — это, конечно, самая действенная из возможных скреп.
Моя переписка с дочерью (от ее семи до двенадцати) заслуживает, я думаю, публикации. И я ее готовлю. В ней рисунки и стишки, гэги и мемы, взаимные поздравления и жалобы, и ощущение того, что все нормально: папа в командировке, вот-вот вернется, обсуждаем разные забавные семейные и школьные ситуации. А главное в ней — иллюзия постоянного, или почти постоянного присутствия папы: он здесь, он с нами, только на минуточку вышел и тут же вернется. Опять затянулось. Но ничего: вот-вот, вот-вот…
А на самом деле нет, все не так, не как раньше, не нормально. И, только выйдя из тюрьмы, я узнаю, что жена моя и дети создавали для меня специально этот мирок: ты-здесь-с-нами-ничего-не-изменилось. А на самом деле дочь целый год ночами просыпалась и плакала, и не давала поменять наволочку подушки (папой пахнет!). А у сына (он чуть постарше: моя тюрьма пала на его 12–17 лет) были серьезные конфликты в школе. И школу пришлось поменять, да и страну тоже. Фактически там и тогда (в тюрьме) — правила иллюзия. Потом, после УДО — иллюзия рухнула. Понимание того, что пришлось пережить из-за меня жене и детям и как это их изменило, пришло — и оказалось почти непосильным. Но это потом. А до того эта нормализация позволила мне выжить, отогнала самые черные мысли. Считаю, что жена моя была права: ложь во спасение привела к спасению. Конечно, потом была очень непростая адаптация, и примерить отработавшую свое иллюзию с неожиданно открывшейся реальностью было непросто. Да и сейчас еще непросто и дальше будет непросто, но это все-таки в области жизни, а не смерти.
Отдельный случай — переписка с иными, посторонними людьми, как правило, вовсе не знакомыми. Тут иллюзией нормальности является как бы участие в как бы общественном обсуждении животрепещущих проблем. И в этом смысле всё опять-таки вроде бы как раньше, вроде бы нормально. И ты как бы участник социальных дискуссий, социального процесса, от мнения которого что-то зависит. И это, конечно, очень поддерживает.
Конечно, мощным механизмом нормализации тюремной жизни стала для меня работа в библиотеке. То есть там я жил как бы в обществе не белых или черных туземцев уэллсовского острова Рэмполь, а с детства любимых Паганеля, Атоса, графа Монте-Кристо, Оцеолы, с юности — Безухова, Болконского, Левина. Идешь в строю по пятеро других, упакованных в черные робы с бирками (фото, ФИО, начало и конец срока) зеков, а оказываешься в уютно устроенном виртуальном мире. Плюс — ощущение собственной нужности, востребованности, в каком-то смысле ощущение себя «ловцом человеков», которые к тебе тянутся, ждут помощи и совета. Как Лариосик в квартире Турбиных за кремовыми шторами укрывался от ужасов гражданской войны, так и я укрывался от ужаса тюрьмы за выкрашенной ядовито-зеленой краской дверью библиотеки. Хотя, конечно, реальность и сюда забиралась со своими прелестями, как то: обыск со швырянием книг на пол, отрыванием деревянных панелей и корежением книжных полок, но все-таки реже, чем в иные помещения колонии.
Попыткой как-то нормализовать жизнь в тюрьме было и создание мной экономического кружка для зеков. Отдельная история о длительном продвижении и согласовании этой идеи. Но все-таки кружок состоялся. Там были и лекции (я даже подготовил курс из 18 лекций, там прочитанных, и еще не окончательно расстался с мыслью его опубликовать), и семинары, и дискуссии, и вопросы-ответы. Были интересные доклады, подготовленные зеками при почти нулевых информационных ресурсах. Были их свободные обсуждения. Была радость совместного творчества. А она, наверное, максимально соответствует норме свободной жизни.
И библиотека, и экономический кружок были объявлены мной территорией, свободной от ненормативной лексики. И зеки (не все, но многие) в этих наших собраниях говорили на вполне литературном русском языке получше, чем иные обитатели кремлевских кабинетов.
Надеюсь, что моя работа в библиотеке и в экономическом кружке послужила и нормализации жизни постоянных участников этого сообщества, помогла им сохранить себя, свою индивидуальность, пережить кошмар и подготовиться к жизни за его пределами.
Психологи утверждают, что после трех лет за решеткой происходят необратимые изменения психики. Наверное, они не обошли стороной и меня. Но все-таки я выжил и сохранился не только как «физическое лицо», но и как личность, как homo sapiens. Во многом это результат действия вот этих механизмов нормализации, о которой я тогда ничего не знал так же, как и остальные зеки, но «селезенка» моя знала.