Перехожу из низкорежимного состояния «автономная боевая готовность» в режим «нормальная тревожная готовность» для регулярной плановой корректировки. Осознав себя, я посвящаю 0,0347 секунды стандартной диагностике. Все системы работают нормально, за исключением аномалии в двадцать первом катке кормовой гусеницы. Я включаю ангарный сенсор для проверки подвески. Париха, одно из существ, ошибочно прозванных колонистами Санта-Крус «птицами», свила гнездо в верхнем изгибе рычага кручения каткового колеса. Это указывает на нарушение герметичности ангара. Я даю центральному ангарному компьютеру команду обследовать все точки доступа.

Ангарная компьютерная сеть лишена моего самоосознания, однако, невзирая на этот недостаток, действует эффективно и обнаруживает точку разгерметизации за 3,0062 секунды. Крышка контрольно-ремонтного люка номер 73 оказалась вскрыта лианой, вследствие чего париха проникла в ангар. Я командую ангарному компьютеру задействовать автосварочные устройства для заделки бреши. В результате анализа продолжительностью 0,000004 секунды выясняется, что в ангарный компьютер не заложена соответствующая программа. За 0,0035 Секунды я создаю новые рабочие файлы для непрерывного мониторинга всех точек доступа в ангар и автоматического устранения возможных брешей.

Вышеперечисленные действия заняли 3,044404 секунды с момента возобновления режима «нормальная тревожная готовность», после чего я вновь приступаю к изучению гнезда парихи. Его наличие не является препятствием для эффективного выполнения боевых задач, хотя сенсор дает информацию о присутствии в гнезде живого птенца. Посвятив 0,0072 секунды рассмотрению вариантов действий, я командую дистанционным устройствам ангарного компьютера переместить гнездо в безопасное место у отремонтированного вентиляционного люка за пределами ангара. Получив от ангарного компьютера сигнал о приеме моих распоряжений, перехожу ко второй фазе ситуационной оценки.

Согласно моему хронометру, истекло 49 лет 8 месяцев 3 дня 21 час 17 минут и 14,6 секунды стандартного времени с того момента, когда, командир приказала мне перейти в низкорежимное состояние «автономная боевая готовность», вплоть до момента, когда ее заменит новый командир. Для развернутой системы это недопустимая продолжительность дежурства в отсутствие людей. Я вторично просматриваю файлы в ангарном компьютере, однако не нахожу никаких распоряжений относительно моего беспрецедентно длительного пребывания в состоянии готовности. 4,062 секунды уходит на оценку вариантов объяснения. Несмотря на столь активные аналитические усилия, я не нахожу исчерпывающего объяснения сверхпродолжительной задержки, однако заключаю с долей вероятности 87,632 процента: мой командир не ошиблась, заявив, что штаб Сектора считает планету, на которой я несу дежурство, «задницей освоенного мира».

Каковы бы ни были его соображения, штаб Сектора не торопится прислать нового командира. Ввиду тревожности данного вывода я посвящаю 2,007 секунды взвешиванию вариантов собственного реагирования. Согласно моим протоколам «автономное принятие решений», я имею право на нарушение субординации и подачу вопросительного сигнала в центр управления Сектора при ситуации, отвечающей параметрам экстренности номер 4 и выше, однако проведенный мною анализ данных со спутников и коммерческой компьютерной связи между Санта-Крус и внешним миром не подтверждает наличия угрозы моему посту в настоящее время или в ближайшем будущем. А стало быть, в прибытии нового командира нет насущной необходимости.

Внеся в файлы памяти пометки о повторном анализе ситуации во время следующего планового выхода в режим «нормальная тревожная готовность», я возвращаюсь в состояние «автономная боевая готовность».

Лоренцо Эстебан вышел из кабинета в жару и духоту. Такая погода была обычной летом на Санта-Крус. При виде небольшого космического корабля, приближающегося к посадочному рукаву, окруженному зарослями сорняков, он почесал в затылке. Поле из керамобетона простиралось во все стороны, насколько хватало глаз, и могло принять любой, даже самый большой грузовой корабль, однако в данный момент на нем стоял один-единственный старенький грузовик с эмблемами «Стерненвелт Лайнз», груженный винными дынями. Грузовик был готов к взлету; его сопровождающий так допек Эстебана своей болтовней о приобретении на планете недвижимости, что тот не мог дождаться, пока корабль покинет космопорт.

Никто не знал в точности, зачем на Санта-Крус построили такое огромное летное поле. Оно осталось здесь еще со времен Первой войны с «Жерновами». Считалось, что военные собирались использовать Санта-Крус в качестве промежуточной базы для космического флота. То была только догадка однако не лишенная смысла, учитывая положение планеты во Вселенной.

Но что бы там ни замышляли военные, их намерениям не суждено было осуществиться, а огромное до нелепости летное поле осталось. Регулярно эксплуатировался только совсем небольшой его кусок. Киудад-Боливар, столица Санта-Крус и единственный город, достойный таковым называться, лежал в пятнадцати километрах к северо-западу, где кончалась старая запретная зона вооруженных сил. К северо-востоку раскинулись бескрайние дынные плантации, принадлежавшие по большей части самому Эстебану. Здесь почти не бывало посетителей: сонная фермерская планета находилась в стороне от торговых путей. Винные дыни приносили кое-какой доход, но разбогатеть на них было невозможно, поэтому официальные лица не проявляли никакого интереса к хозяйству Эстебана. По крайней мере до сегодняшнего дня… Эстебан стал чесать в затылке еще сильнее, увидев на борту только что приземлившегося космического челнока эмблему военного флота Конкордата.

Корабль смахивал на новый трехместный челнок «Небесный ястреб». Эстебан никогда еще не видел эту модель, а только читал о ней в компьютерном бюллетене, предназначенном военными для «К. Б. Ф. Санта-Крус». Он не сомневался, что в компьютерах, отправляющих эти сведения, давно нет информации о «командующем базой флота». Во всяком случае, он предпочел бы, чтобы это оказалось так. Было спокойнее думать, что начальство забыло о Санта-Крус и не рассчитывает, что фермер без военного образования и опыта, никогда за свои семьдесят лет не покидавший планеты, способен командовать хоть чем-то или кем-то, не говоря уже о базе Космического флота.

Сейчас он наблюдал, как «Небесный ястреб» (если эта модель называлась именно так) выпускает посадочные опоры и изящно замирает на них. Согласно представлениям Эстебана о «Ястребах», они были рассчитаны на короткие перелеты — не более сорока-пятидесяти световых лет. Такой челнок не мог бы добраться сюда с Урсулы, главной планеты Сектора, не прибегнув к энергии крупного рейсового корабля. Это вызывало вопрос: зачем флоту вообще понадобилось посылать корабль на Санта-Крус.

Увидев, как откинулся люк, Эстебан не спеша двинулся навстречу подтянутому молодому человеку, спускающемуся на поле. Форма прибывшего была ему незнакома, хотя в глубине памяти брезжило какое-то воспоминание. Засунув руки в карманы, Эстебан дождался, пока военный спрыгнет с последней ступеньки.

— Доброе утро, мистер не-знаю-как-вас-величать.

Человек в форме обернулся. Он не проронил ни слова, но Эстебан поспешил вынуть руки из карманов. Незнакомец ничего не сделал, а только глянул на фермера серыми глазами, много повидавшими и свидетельствовавшими о богатом жизненном опыте их обладателя, — и у Эстебана побежали по спине мурашки. Немного постояв, сероглазый радушно улыбнулся:

— Доброе утро. Не скажете ли, где мне найти старшего по летному полю?

— Это я и есть, сынок. — Эстебан осклабился. — Старший по летному нолю, главный механик, ответственный за встречу, таможенный инспектор — все в одном лице. — Он протянул руку. — Лоренцо Эстебан, к вашим услугам.

— Меррит, — откликнулся военный странным тоном, после чего пожал Эстебану руку. — Капитан Пол Меррит, бригада «Динохром». Дайте-ка сообразить… Значит, вы здесь управляетесь сразу за всех? — Эстебан кивнул. — Так прямо за всех?

Эстебан еще раз кивнул и уже открыл было рот, чтобы все объяснить, но визг антигравитационных систем грузового корабля со «Стерненвелта», оторвавшегося от покрытия, не дал ему заговорить. Оба проводили взглядом потрепанный корабль. Эстебан заметил, как морщится капитан Меррит от вибрации плохо отрегулированных двигателей. Сам фермер привык к таким развалинам, потому что только они и наведывались на Санта-Крус, и то изредка. Когда мерзкие звуки стихли, он покачал головой и снова перевел взгляд на офицера:

— Да, сразу за всех, капитан. Вы удивлены?

— Удивлен? — Улыбка Меррита стала натянутой. — Мягко сказано! По моим сведениям, главным здесь должен быть коммандер Олбрайт.

— Олбрайт?! — Пришел черед Эстебана удивляться. — Что вы, капитан, старина Олбрайт умер… сейчас соображу… ага, в июне стукнет тридцать два года. Неужто в Секторе до сих пор числят его живым?

— Так и есть.

— Вот это бюрократия! — Эстебан возмущенно потряс головой. — Я лично уведомил Центр управления на Урсуле о его кончине. Бедняга, чуя смерть, просил меня приглядеть за его хозяйством, пока ему не пришлют замену: ведь я живу рядом, за холмом, и всегда помогал ему поддерживать систему сигнализации и так далее. Но я, конечно, не думал, что дело так затянется!

— Уведомили Центр управления? — Казалось, Меррит находит эту информацию еще более удивительной, чем новость о смерти Олбрайта. — Каким образом?

— Да, уведомил. По гражданским каналам, конечно. Старина Олбрайт не успел показать мне доступ к своим официальным файлам. У него случился сердечный приступ. Не окажись я при нем, он бы не поручил мне присматривать за летным полем… Я не смог воспользоваться его служебным компьютером, но первые года два отправлял информацию по коммерческим каналам. — Он почесал за ухом и нахмурился. — Впрочем, ответа я так и не получил. Они продолжали отравлять свои сообщения «командующему базой флота», не называя его имени. Ну и ослы они там, на Урсуле!

— Полностью разделяю ваше мнение. — Меррит вздохнул, — Кто-то где-то принимал ваши послания, но не давал им официального хода. Поэтому в Центре управления до сих пор считают Олбрайта командующим базой.

— Ему перевалило бы уже за сто двадцать лет! Не многовато ли для воинской службы?

— Многовато, — мрачно отозвался Меррит, после чего, вздохнув, распрямил плечи и выдавил улыбку. — Боюсь, мистер Эстебан, что ваша планета не считается в Центре управления приоритетной. По какой-то неизвестной мне причине при размещении здесь военных объектов Санта-Крус был присвоен код максимальной секретности компьютерной связи. Этой связи больше не существует, но компьютеры об этом не знают.

— Что же из этого следует?

— То, что системы связи не принимают от вас информацию, которая не снабжена специальными кодами секретности. Более того, вся информация по Санта-Крус, не имеющая действующих кодов, систематически стирается. Так, кажется, происходило до последнего времени, пока на это не обратили внимания. Попросту говоря, мистер Эстебан, В Центре управления не имеют ни малейшего понятия о здешней ситуации.

— Раз вы так говорите, я не могу вам не поверить, — отозвался Эстебан. — Хотя трудно понять, как там могли ожидать нормальной работы от такого старика, как Олбрайт. Дел здесь, конечно, не слишком много, — он обвел рукой поле, на котором одиноко возвышался «Небесный ястреб», — но бедняга Олбрайт начал сдавать, еще когда я учился в школе. Понимаете?

— Отлично понимаю. К сожалению, прежние данные по Санта-Крус были уничтожены метким попаданием ракет «Жерновов» в центральные мастерские Сектора по ремонту боевых аппаратов Боло на Урсуле. Тогда-то, еще во время Первой войны, и была утрачена компьютерная связь с Санта-Крус. Впоследствии предпринимались шаги по ее восстановлению, однако вся военная информация, которой вы располагаете, поступала по сетям общего пользования.

— Что же это получается?..

— Никто в Центре управления не знает, когда не стало коммандера Олбрайта, как не знает и многого другого.

— По правде говоря, капитан, — медленно проговорил Эстебан, — то, как вы произнесли «…многого другого», заставляет насторожиться.

— Вот как? — На сей раз улыбку Меррита можно было назвать веселой. — Лучше расслабьтесь. — Он поднес ко рту переговорное устройство на кисти руки. — Лейтенант Тиммонс?

— Слушаю, господин капитан, — отозвался молодой Женский голос.

— Вы выполнили приказ и доставили меня к месту прохождения службы. Осталось только выгрузить мой багаж. После этого можете возвращаться к цивилизации.

— Вы уверены, сэр? — спросил голосок.

— Увы, да. Буду, однако, весьма признателен, если вы уведомите Центр управления, что их данные устарели еще больше, чем я предупреждал. Передайте генералу Винчиски, что я постараюсь как можно быстрее передать свежую информацию.

— Слушаюсь, сэр. Открываю первый отсек.

Крышка люка отъехала в сторону, и механизм опустил на керамобетон два объемистых контейнера. Меррит нажал кнопку на своем приборе, и оба контейнера, приподнявшись на три сантиметра над покрытием, заскользили к административному корпусу. Мужчины последовали за ними.

— Улетайте, лейтенант, — на ходу скомандовал Меррит в переговорное устройство. — Счастливого пути!

— Спасибо, сэр. Удачи вам… — В молодом женском голосе прозвучала неуверенность.

Челнок взревел антигравитационными двигателями и, поднявшись в воздух, устремился вверх куда более грациозно, чем грузовик. Когда он исчез, Эстебан покосился на Меррита:

— Простите мне мою болтливость, капитан, но вы, кажется, назвали Санта-Крус местом своей службы?

— Совершенно верно.

— Если там ожидали, что Олбрайт по-прежнему на посту, то не прислали бы вас ему на смену. Только не подумайте, что я возражаю… Просто я ума не приложу, какая работа может найтись в этой дыре для такого молодого…

— Этот вопрос, мистер Эстебан, я задавал себе на протяжении последнего года — Меррит кивнул и снова мрачно усмехнулся. — Исчезновение коммандера Олбрайта прошло мимо внимания Центра управления, зато там заметили кое-что другое. Я прислан сюда для проверки Боло и принятия командования над ним, если он все еще в рабочем состоянии.

— Боло?! — Эстебан чуть не споткнулся. В его взгляде было столько недоумения, что капитан вопросительно приподнял бровь. Старик долго стоял с разинутым ртом, прежде чем опомниться. — Какой еще Боло? — спросил он, овладев собой.

Пришла очередь Меррита недоумевать.

— Боло два-три-Бейкер-ноль-ноль-семь-пять NKE, — отчеканил он.

— Боло на Санта-Крус? — Эстебан никак не мог поверить своим ушам.

— В Центре управления считают, что да, хотя… — Меррит скептически окинул взглядом летное поле столетней давности. — По некоторым вопросам эти парни, как вы теперь знаете, сами не представляют на каком они свете.

— За каким чертом тут понадобился Боло?

— В точности неизвестно, — признался Меррит. — Согласно нашим данным, он попал на Санта-Крус в начале Первой войны с «Жерновами».

— То есть лет восемьдесят назад! — определил Эстебан и присвистнул.

— Если точнее, семьдесят девять лет и десять месяцев. — Капитан пожал плечами. — Я же вам объяснил, мистер Эстебан: весь банк данных Центра управления погиб при нападении «Жерновов». В штабе полагают, что цель его развертывания здесь заключалась в предотвращении нападения «Жерновов» на Санта-Крус. Ни меня, ни даже вас тоща еще не было на свете. Первые атаки «Жерновов» застали наш флот врасплох. Мы потеряли две трети Сектора, пока не собрали большие корабли, чтобы вернуть утраченное. Видимо, тогдашний губернатор Сектора опасался, как бы «Жернова» не нанесли удар по Санта-Крус, прежде чем флот восстановит положение.

— Удар по Санта-Крус?! Кому бы понадобилось по нам ударять? — Эстебан раскинул руки, как бы обнимая приходящее в негодность летное поле. — Здесь никогда ничем нельзя было поживиться, капитан. Здесь, как говорится, задница освоенного мира. — Не совсем так. — Услышав это, Эстебан поморщился, но Меррит продолжил: — Конечно, здесь всегда занимались только земледелием, и я не утверждаю, что на планете имелись материальные ценности, зато у вас хорошее стратегическое положение. В предвоенных планах флота предусматривалась возможность использования Санта-Крус для ведения операций против «Жерновов». Потом Хиллман и Шестой флот уничтожили в Квеллоке передовые силы врага, и необходимость в этом отпала.

— Возможно… — неуверенно проговорил Эстебан. — Но даже если все это так, теперь-то нет никаких причин нами интересоваться! «Жерновов» больше нет!

— Что верно, то верно. Зато теперь появились точки для броска в Сектор Эстерхази. Так что ждите интенсивного движения! — За беседой они достигли тени. Меррит оглянулся на летное поле. — Санта-Крус расположен чрезвычайно удачно, чтобы стать перевалочным пунктом для грузов и пассажиров, следующих к Эстерхази или из Сектора Кампердаун. Вон какое у вас огромное поле!

— Может, потому наверху о нас и вспомнили? — хитро спросил Эстебан.

— Возможно, мистер Эстебан. Очень даже может быть! Но пока я должен приступить к исполнению своих обязанностей. Где тут можно нанять или попросить на время машину?

— У меня, сынок! И не машину, а кое-что получше! — Эстебан широко улыбнулся. — Недаром я тут за главного! Можете пользоваться всем парком. Как насчет разведывательного гидросамолета?

Меррит был приятно удивлен. Улыбка Эстебана стала еще шире.

— Так-то! Может, о вашем Боло я и не знаю, зато военные оставили после себя уйму техники. Например, почти целый батальон тяжелых танков «росомаха».

— Они до сих пор на ходу?

— Судя по диагностике, да. На них раз в четыре-пять месяцев тренируется наша милиция. Не вижу в этом ничего дурного. В конце концов, это такое же старье, как и все поле. Если бы они представляли интерес для военных, те забрали бы их с собой. Но я все равно обещал старику Олбрайту приглядывать за машинами. Хороший был человек: учил меня, еще сопляка, электронике и обслуживанию систем. Должен же я был чем-то ему отплатить!

— В таком случае приглашаю вас полетать на гидросамолете, мистер Эстебан.

— Лоренцо, капитан! — Эстебан еще раз протянул гостю руку. — У нас здесь без формальностей. Если собираетесь стать крусианцем, привыкайте!

Завидев внизу крышу ангара, Меррит еще раз проверил работу устройства самоидентификации. Сооружение было врыто в землю посреди девственных джунглей примерно в сотне километров от летного поля. Меррит не мог понять, почему ангар не разместили непосредственно на базе, раз замысел состоял в том, чтобы отражать нападение, а первыми объектами такового стало бы летное поле и Киудад-Боливар. В расположении ангара было не больше смысла, чем во всем остальном, касавшемся военных приготовлений на Санта-Крус.

Он вгляделся в радарную карту местности, над которой пролетал гидросамолет. Можно было предположить, что столь внушительное расстояние между полем и ангаром является мерой предосторожности. На сотни километров вокруг ангар оставался единственным признаком человеческой деятельности. Мощная ползучая растительность оплела своими цепкими стеблями все огромное пространство. Могучей флоре Санта-Крус оказалось не под силу пробить шестиметровую керамобетонную платформу, служившую взлетно-посадочной полосой, а также подсобную площадку рядом с ангаром, зато огромные деревья (некоторые из которых достигали в высоту восьмидесяти метров) почти смыкались над ней, а лианы оплели весь командный бункер. Солнечные батареи оставались чистыми — видимо благодаря автоматике; в целом же объект оказался в плотном зеленом коконе, как цитадель Спящей красавицы, заросшая терновником.

При мысли о Спящей красавице уголки его рта дрогнули. Никто, за исключением офицера из бригады «Динохром», не назвал бы Боло красавцем… Приборы свидетельствовали, что Боло XXIII/B-0075-NKE продолжает функционировать. Оставалось надеяться, что те же самые дистанционные устройства, что сохранили в рабочем состоянии солнечные батареи, не позволили старой боевой машине впасть в старческий маразм. Судя по излучению, Боло находился в режиме автономной боевой готовности. Именно поэтому Меррит позаботился включить свой идентификатор.

Улыбка Меррита сменилась выражением озабоченности, когда, снизившись, он узрел заросли перед входом в бункер. Согласно отрывочным сведениям, которые удалось восстановить на Урсуле, первым (и единственным) командиром Боло была майор Марина Ставракас. Меррит не сумел выведать о ней почти ничего, за исключением того, что эта женщина-ученый родилась в городе Афины на старушке-Земле и к моменту назначения на Санта-Крус ей исполнилось сорок шесть лет. Ученых редко назначали командирами боевых единиц, а стало быть, майор Ставракас была откомандирована в экстренном порядке. Каков бы ни был ее опыт, она, видимо, сошла с ума, раз оставила Боло в состоянии боевой готовности. Не исключалась также внезапная смерть (как в случае с коммандером Олбрайтом), помешавшая изменению режима машины. В любом случае столь древний Боло не должен был находиться в таком опасном режиме.

До появления модели XXIV с усовершенствованной автономной дискретной программой Боло с трудом проводили различие между «недозволенными» и «враждебными» целями в зоне их действия. Начиная со старой модели XX они осознавали сами себя, но их психотроника была оснащена таким количеством защитных устройств, что сфера их активности ограничивалась анализом поля боя и соответствующим реагированием. С самого начала рьяные критики утверждали, что системы защиты существенно ограничивают потенциал Боло, однако логика приверженцев повышенной безопасности одержала верх.

Грубая первоначальная психодинамика делала первых осознающих себя Боло весьма кровожадными, и свойственная людям технофобия, окрещенная одним из писателей докосмической эры «комплексом Франкенштейна», сказалась на программировании. Ничто в обследованной части галактики не соображало и не реагировало быстрее, чем Боло в боевом режиме; однако за пределами собственно боя они напоминали своей несообразительностью и безынициативностью замшелые булыжники. Это, а также многослойное программирование поставило их в рабскую зависимость от людей. Когда машина такого размера и такой огневой мощи, как Боло, обладает способностью к самостоятельной деятельности, ее создатели не могут не позаботиться о возможности предотвратить бунт механизма и остановить его одним нажатием кнопки.

Программы защиты помогли этого добиться, но дорогой ценой. «Личность» Боло раскрывалась только в режиме боя. Разделение кибернетических и психотронных функций на отдельные субсистемы привело к тому, что Боло могли самостоятельно пользоваться всем своим внутренним богатством исключительно во время боевых действий. Соответственно, даже в режиме «тревожная готовность» коэффициент их умственной деятельности составлял мизерную долю от полных возможностей, так как полноценное пробуждение интеллекта происходило только в бою. Обретая автономность действий исключительно во время схватки, Боло могли выходить из повиновения только в случае одряхления их систем. Единственная самостоятельная деятельность, на которую они были способны, называлась боем, поэтому в случае неполадки, приводившей к включению автономного режима, они открывали огонь.

Меррит поежился, вспомнив, на что способны Боло, принявшие друзей за врагов… Такое, к счастью, происходило нечасто, однако с него хватило бы и одного раза. Именно по этой причине бригада «Динохром» уже не одно десятилетие охотилась за брошенными или устаревшими Боло моделей XX–XXIII и предавала огню их пульты управления. При всей непопулярности заданий такого свойства иного выхода не существовало. «Спящие» Боло были слишком опасны, чтобы оставлять их сон непотревоженным. Умники, прикидывавшие выгоду, решили (не без оснований, хотя без всякого снисхождения), что было бы слишком дорогим удовольствием приводить психотронику старых Боло в соответствие с современными стандартами.

Таким образом, планете Санта-Крус очень повезло, что никто на ней не помнил о забытом в чащобе Боло. Если бы кому-то пришло в голову поживиться деталями или хотя бы бросить взгляд на старую установку, состояние боевой готовности, в которое привела Боло майор Ставракас, обернулось бы катастрофическими последствиями для любопытных, в которых Боло мог узреть врагов.

Меррит со вздохом откинул крышку люка и поморщился от сочных звуков, издаваемых джунглями. Он бы предпочел получить приказ сжечь пульт управления Боло. Это, конечно, походило на убийство, но то обстоятельство, что уход из жизни Ставракас и Олбрайта остался незамеченным, казалось ему мрачным предзнаменованием: возможно, сегодняшнее задание станет последним для него. Еще раз вздохнув, он потянулся за мачете, полученным от предусмотрительного Эстебана.

Главное помещение ангара оказалось просторной и сумрачной пещерой, где Меррит, впервые в жизни увидевший Боло модели XXIII, испытал, несмотря на приятную прохладу, страх замкнутого пространства. Готовясь к заданию, он изучил спецификацию модели, однако не мог забыть того обстоятельства, что почти все экземпляры этой модели, за исключением нескольких штук, оставшихся в резерве в мелких секторах, были сняты с вооружения лет тридцать назад. Впрочем, от этого огромная боевая машина не становилась менее внушительной.

Боло моделей XXIV и XXV, с которыми он был прекрасно знаком, были по крайней мере на тысячу тонн легче этого. К тому же благодаря молекулярной технике и менее габаритным и более эффективным силовым установкам, появившимся на Боло XXIV, возникла возможность повысить плотность огня, уменьшив корпус. Боло XXIII/B-0075-NKE был гораздо старше их и насчитывал целых семьдесят пять метров от скалоподобного носа до выпуклой кормы. Диаметр катков его гусениц равнялся пяти метрам, а верхушки огромных башен, каждую из которых венчал спаренный «Хеллбор» калибра 800 миллиметров, возносились над керамобетонным полом на все тридцать метров.

Машина выглядела безупречно, как великолепно сохранившийся монумент допотопной эры. Ее многослойная керамическая антиплазменная броня была раскрашена обычным камуфляжем джунглей — зелеными и бурыми пятнами; Меррит, впрочем, всегда недоумевал, зачем нужен камуфляж пятнадцати тысячам тонн подвижной вооруженной брони.

Он обошел чудовищную машину, пройдя мимо жерл для безостановочной стрельбы, 300-миллиметровых мортир, скоростных многоствольных минометов, пучков лазерных пушек для противоракетной обороны и острых лезвий радарных установок. За ним постоянно следили окуляры оптических устройств. Он удовлетворенно улыбнулся и замер.

Опомнившись, он подошел ближе к броне и свел брови, но его удивление только усугубилось. Согласно технической документации, у Боло XXIII должно было быть по девять установок для безостановочной стрельбы с каждой стороны, и в этом XXIII/B-0075-NKE не отличался от стандарта. Но между третьей и четвертой установкой Меррит узрел шесть-семь метров брони. Ходовая часть Боло располагала тремя лишними катками, из чего следовало, что он был на десять — двенадцать метров длиннее положенного.

Меррит забрался по лесенке к ракетной установке между башнями «Хеллборов», чтобы промерить шагами длину машины, остановился рядом с устройством вертикального пуска и озадаченно почесал в затылке. Не вызывало сомнений, что XXIII/B-0075-NKE на целых пятнадцать процентов превосходит длиной стандартный Боло модели XXIII. Кто-то вставил лишние одиннадцать метров корпуса перед устройством вертикального пуска ракет.

— Ноль-ноль-семь-пять!

— Слушаю, господин капитан!

Меррит никак не мог привыкнуть к вежливому голосу Боло, однако сейчас у него были иные заботы.

— Ответь, ноль-ноль… — Он запнулся. — Прости, но в Центре управления не сохранилось сведений, как тебя называла майор Ставракас.

— Мое имя — Ника, господин капитан.

— Ника… — повторил Меррит. — Боже правый! Вот это имя для Боло! Ника…

— Благодарю вас, господин капитан. Оно и мне всегда нравилось. Приятно, что вы его одобрили.

Меррит в очередной раз вскинул брови, услышав неподобающую для машины, вполне человеческую реплику. Боло модели XXIII должен был ограничиваться стандартным набором формул вежливости (по крайней мере, при выключенном режиме «рассуждение»); Меррит уже подозревал, что кроется за ответами машины. Как это ни невероятно, но она…

— Скажи, Ника, к какой конкретно модели Боло ты относишься?

— «Боло Непобедимый» модель XXIII-B (Экспериментальная), господин капитан, — ответило сопрано.

— Экспериментальная? — переспросил Меррит.

— Так точно.

— В каком смысле?

— Я прототип. — Голос машины звучал тише прежнего по сравнению со взволнованным голосом человека. — В качестве элемента программы улучшения боевых качеств мой пульт управления и личностно-интеграционная психодинамика были оснащены вторичной корой принятия решений с опытными интерфейсами и увеличенной эвристической способностью для совершенствования автономности и дискретности.

— Мозги… — прошептал Меррит. — Господи! Вот оно что! Первый искусственный мозг, вмонтированный в Боло! — Он опустился на колени и благоговейно провел рукой по броне.

— Простите, господин капитан, но мне неясен смысл вашего последнего высказывания.

— Что?.. — Меррит встряхнулся, поднял голову и улыбнулся ближайшему оптическому устройству. — Прости, Ника, но я понятия не имел, с чем столкнусь. Ведь ты — недостающее звено!

— Боюсь, смысл ваших слов мне по-прежнему непонятен, господин капитан, — проговорила машина с оттенком упрека.

Меррит усмехнулся.

— Прости, — повторил он и присел на кронштейн длинной башенной антенны. — Видишь ли, Ника, прежде чем ты появилась, вернее, еще лет тридцать после того, как ты появилась, Боло отчасти осознавали себя, но приобретали полную автономность только в боевом режиме. На них были наложены строгие ограничения. Понимаешь?

— Да, господин капитан.

— Еще бы тебе не понять! — Меррит похлопал чудище по спине. — А все потому, что ты — следующая ступень. Мы знали, что здесь, в Секторе Урсулы, перед самой войной с «Жерновами» начались эксперименты, однако в Первую войну «Жернова» не оставили на Урсуле живого места. Центр управления Боло был так сильно поврежден, что почти все программы и установки пропали. Потом мы находились под столь сильным давлением, что вся программа топталась на месте целых тридцать лет, до окончания Третьей войны с «Жерновами». Нам требовались все новые Боло, и как можно быстрее, поэтому установки, официально именовавшиеся Боло XXIII, были на самом деле моделью XXII с увеличенной огневой мощью и усиленной броней. Но к тебе это не относится. Интересно, насколько твоя программа отличается от того, что стало в итоге Боло XXIV?

— Боюсь, ничего не смогу вам сообщить по этому поводу, господин капитан, — ответила машина почти что покаянным тоном.

— Не беда, Ника. Уверен, мы сами с этим разберемся, когда я доберусь до компьютерных файлов ангара. Но мне непонятно другое: как ты тут оказалась? Откуда ты взялась на Санта-Крус?

— Меня установил здесь Командный центр Урсулы.

— Знаю. Но зачем?

— Я предназначалась для расширенных полевых испытаний новых систем и программ, — ответило сопрано. — Для этого при мне развернули ангар с механизмами для автоматического обслуживания и ремонта. Санта-Крус был избран местом проведения испытаний задолго до того, как планете стали угрожать «Жернова»; для этого здесь построили соответствующее летное поле и прочее. После начала боевых действий развертывание было прекращено. Программу испытаний отменили, а меня перевели в режим боевого дежурства под командованием майора Марины Ставракас, старшего офицера — разработчика проекта «Декарт».

— Она руководила проектом «Декарт»?!

— Так точно, капитан.

— Господи! — прошептал Меррит. — После воины удалось восстановить процентов двадцать из того, что сделала команда «Декарт», но до сих пор остается неизвестным, кто, например, возглавлял работы. Это был блестящий ум, Ника, блестящий! А ее забыли на сельскохозяйственной планете, посреди пустоши! — Его глаза вспыхнули, он еще раз потрепал Боло по бронированной спине. — Хотелось бы знать, что она в тебя напихала! Мне трудно представить, чтобы женщина, возглавлявшая первоначальную команду «Декарт», не продолжила свой труд, даже когда узнала, что Центр ее «потерял». Наверное, она самостоятельно продолжила работу по этому проекту?

— Так точно, капитан, — дисциплинированно ответила машина.

— Так-так-так… Как я погляжу, задание получается гораздо интереснее, чем я предполагал. — Холод и усталость, читавшиеся прежде в глазах Меррита, сменились азартной искоркой. — Пока что я не вижу причин, зачем мне делиться своими находками с Центром. Ведь они знали, где ты находишься, но забыли о тебе, так к чему им напоминать? Еще возьмут и пришлют сюда специалистов, чтобы нас разлучить а то и разобрать тебя и полюбопытствовать, что там у тебя внутри. — Он покачал головой и шлепнул ладонью по броне. — Нет уж, Ника, думаю, лучше мы с тобой немножко посекретничаем.

— Итак?

Седовласая дама, сидевшая за огромным канцелярским столом, выглядела безупречно, ее лицо было продуктом биокосметических манипуляций, доступных только людям, не стесненным в средствах. В отличие от невзрачного субъекта в форме интенданта «Стерненвелт Лайнз», она казалась неотъемлемой частью элегантного кабинета, однако взгляд ее был холоден, а улыбка только добавляла суровости, отчего бедняга интендант покрылся испариной.

— Мне очень жаль, мадам Остервелт, — твердил он, — но они отказываются продавать. — Женщина молча взирала на него. Он судорожно проглотил слюну. — Я поднял цену предложения до максимальной, — поспешно добавил он, — но только трое-четверо проявили хоть какой-то интерес.

— Вы заверили нас, что отлично знакомы с ситуацией в Секторе, поэтому и получили эту работу. Вы гарантировали успех дела. — Женщина обращалась к нему ровным, почти мягким тоном, но ему делалось все больше не по себе.

— Я не сомневался, что они согласятся продать землю. Ведь им предлагался десятилетний доход удачливого производителя дынь!

— Заманчивое предложение, Согласилась женщина. — Но они, по вашим славам, все равно его отклонили. Почему?

— Я… Точно не знаю, мэм, — пролепетал интендант.

— Они должны были хоть словом обмолвиться о причинах, — проговорила она.

Он кивнул:

— Насколько могу судить, они просто не испытывают необходимости в деньгах, мэм. Я говорил со стариком Эстебаном, деревенщиной, приглядывающим за летным нолем. Он отвечал, что его жена, отец, дед — все похоронены позади его дома. Очень типичный ответ, мэм.

— Узколобость! — брезгливо прошипела дама и покачала головой. Увы, она всегда отличала предоставленных самим себе обитателей отдаленных рубежей. Видимо, этого следовало ожидать, однако не только мне, но и вам, мистер Бергрен. — Она вскинула голову. — Боюсь, выполнение вами этого задания мы сможем оценить только как неудовлетворительное.

— Я сделал все, что мог, мадам Остервелт!

— Не сомневаюсь. В том-то и беда. — Интендант сник, почувствовав лед в ее голосе. Она еле заметно махнула рукой. — Вас вызовут, мистер Бергрен.

Интендант удалился, тяжело вздыхая. Дама нажала кнопку. Через двадцать секунд в стене открылась незаметная дверь, и в кабинет вошел молодой человек атлетического телосложения:

— Мама?

— Ты был прав насчет Бергрена, Джералд. Он совершенно некомпетентен.

— Вот как?

— Именно так. — Она вздохнула. — Хорошо еще, никто не знает, что он представлял наши интересы. Было бы еще лучше, если бы об этом никто никогда не узнал.

— Я об этом позабочусь, — сказал Джералд, чем заслужил ее одобрительную улыбку.

— Хороший сын — гордость матери. — Она выпрямилась в кресле и сложила руки на столе. Ее взгляд был устремлен на колеблющийся скульптурный силуэт в противоположном углу. — Однако при всей своей некомпетентности он уловил самую суть проблемы, сынок. Фермеры проявляют порой наибольшее упрямство из всех обитателей галактики, демонстрируя прямо-таки фанатичную привязанность к своей земле. Потому-то их не прельстили деньги, которые предлагал Бергрен по нашему поручению. С ними никто не сторгуется.

— Мы уже сталкивались с этой проблемой, мама.

— Знаю, сынок, но альтернативные способы настолько… неприятны! — Не сводя глаз с голографической скульптуры, она еще раз вздохнула. — Между прочим, самое интересное во всей этой истории то, что они понятия не имеют, зачем нам понадобилась планета.

— Этого никто не знает, мама. В этом вся суть, не правда ли?

— Возможно. Однако я, пожалуй, не возражала бы иметь дело с противником, имеющим представление о правилах игры, а также о величине ставок.

— Мама, — терпеливо проговорил молодой человек, — их система — единственное отвечающее логике место, способное стать первым перевалочным узлом для броска сразу в три сектора. Это известно и тебе, и мне. Как только Исследовательская служба огласит свой новый астрографический отчет, это поймут все крупные транспортные компании. Неужели так важно, знают об этом ОНИ или нет?

— Не забывай, кто тебя научил всему, что ты знаешь, — предостерегла его мать. — Сыну не годится читать лекции родной матери.

— Лекции? — Он с улыбкой покачал головой. — У меня подобного и в мыслях не было! Предлагаю считать мою реплику сдачей домашнего задания.

— В тебе говорят не отцовские, а мои гены, — сказала она с усмешкой и кивнула. — В сущности, ты прав. Главное — добиться, чтобы «ГалКорп» стала к нужному моменту обладательницей единственной обитаемой недвижимости в системе. Всей! — Она хмуро покосилась на скульптуру и пожала плечами. — Что ж, если нам ничего не остается, кроме неприятных методов, то придется прибегнуть к ним. Кому, по-твоему, следовало бы это поручить?

— Почему бы не мне?

— Но ты еще никогда не действовал… на местности.

— Это еще не значит, что такое задание мне не по плечу. К тому же операция требует строжайшего контроля, а любому юноше полезно взвалить на себя бремя ответственности. Это поможет ему овладеть всей полнотой знаний к тому времени, когда он покорит вершину. Хотя, — он улыбнулся, — у меня еще много лет не будет ни малейшего желания добираться до верхушки, мама.

— Да, ты умеешь убеждать, — прошептала она. — Отлично, бери на себя ответственность за весь проект. Но прежде чем действовать, проведи углубленное изучение ситуации. В подобных случаях все обычно куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Не хочу, чтобы моему единственному сыну повредили досадные неожиданности.

— Этого не случится, мама. Я полечу на Урсулу и посвящу несколько недель изучению ситуации в Центре управления. Не сомневаюсь, что найду там щедрую душу, располагающую доступом к необходимой нам информации и готовую ею поделиться. Не исключено, что там же я познакомлюсь с идеальными кандидатами на выполнение того самого неприятного задания.

Со времени прибытия Пола Меррита на Санта-Крус минула неделя. Сидя на удобном подвесном диване, он в ужасе потирал подбородок. На экране одна другую сменяли сложнейшие схемы, на изучение которых у любого специалиста по Боло ушли бы десятилетия, хотя возраст исследований равнялся половине столетия. Пятьдесят лет! Невероятно! Работая в одиночестве и располагая ресурсами одного-единственного автоматизированного ремонтного ангара, пускай и великолепно оснащенного, Марина Ставракас создала для Ники настолько совершенный мозг, что в сравнении с ней новейший Боло XXV выглядел неуклюжим тугодумом.

Меррит откинул спинку дивана и скрестил ноги. Многочисленные экраны и дисплеи наполняли боевую кабину внутри Боло серебристым светом. Их было здесь больше, чем в более современном, то есть последнем, Боло. Ника представляла собой всего-навсего модификацию модели XXIII; человеку требовалось значительно больше интерфейсов данных, чем любому Боло, а технологии, положенной в основу Ники, уже стукнуло восемьдесят лет. Тем не менее кабина оказалась поразительно просторной. Ника была не только единственным полностью автономным Боло, о существовании которого никто не знал, но и первым, в чьей схеме использовалась молекулярно-сирконовая психотроника. Технология относилась к первому поколению, и схемы занимали больше места, чем у более современных образцов, но Ставракас проявила удивительный талант. Можно было только гадать, к чему бы она пришла, окажись у нее под рукой плоды последних достижений.

Он развернул диван и включил очередной экран. В углу появилась индикация даты и времени давностью в сорок девять лет; седовласая женщина сидела на том же диванчике, где теперь устроился Меррит. Она оказалась гораздо изящнее, но и старше, чем показывала плохая фотоматрица, чудом обнаруженная Мерритом среди уцелевших материалов в Центре управления; ее зеленовато-коричневые глаза сохранили живость юности. Он уже трижды просматривал эту запись, но и сейчас взирал на свою предшественницу с восхищением и испытывал сожаление, что им не довелось встретиться.

— Тот, кто смотрит запись, кто бы он ни был, — начала она, утомленно улыбаясь, — наверняка вспомнил, куда запропастились мы с Никой. Видимо, я отстала от событий, происходивших с бригадой и всем флотом, но, судя по трансляции, которую мы с Иеремией ловим по каналам общего пользования, «Жернова» обрушились на Центр. — Улыбка женщины померкла, и ее сопрано, очень похожее на голос Ники, зазвучало печально: — Насколько я понимаю, остальную команду «Декарт» постигла та же судьба. Ведь все они знали, где я нахожусь. — Она откашлялась и потерла висок худой жилистой рукой. — Иеремия предложил запросить по коммерческому каналу спасательный корабль и врача, но я отклонила это предложение. Как бы он ни ворчал, теперь Санта-Крус — его дом. Я знаю, что ему здесь нравится, как и мне. К тому же, насколько можно судить по отрывочным сведениям, «Жернова» сохраняют свое присутствие в Секторе. Учитывая свойства их родной среды обитания, они вряд ли польстятся на Санта-Крус с его климатом. Поэтому, видимо, они здесь и не появляются. С другой стороны, они могут передумать, если перехватят нашу трансляцию. Как ни сильна Ника, мне не хотелось бы, чтобы она воевала против межпланетной армады «Жерновов». Даже если бы она вышла победительницей, на Санта-Крус не осталось бы жителей, и ее победе некому было бы аплодировать.

Она улыбнулась.

Жить здесь было не так уж плохо, хотя и немного одиноко. Благодаря системе безопасности программы «Декарт» почти никто из местных жителей не знал о нас с Никой, а те, кто знал, постепенно забыли. Но у меня есть дорогой Иеремия. Мы с ним давно согласились, что поселимся на Санта-Крус навсегда. Кроме него у меня есть Ника, моя работа и масса времени, чтобы общаться с ними. Немаловажно и то, — ее улыбка превратилась в горькую усмешку, — что надо мной нет начальства. Полная свобода научного поиска!

Она откинулась и сложила худые руки на груди.

Увы, мое время на исходе. В моей семье многие страдали от болезней сердца, вот и мое подает тревожные сигналы. Я обсуждала это с Никой — она очень заботлива, а я привыкла быть с ней честной, и она понимает, что в ангаре пет запасных частей, необходимых мне. Я сделала так, что она перейдет в режим «автономная боевая готовность», если… в общем, когда придет мой час. Не сомневаюсь, что следы команды «Декарт» будут в конце концов найдены. Сейчас должно существовать уже целое поколение автономных Боло, однако тому, кто сюда явится, Ника все равно преподнесет не один сюрприз. Кто бы вы ни были, позаботьтесь о ней. Она умная девочка. Конечно, мои изобретения заставят кое-кого попотеть! Многие станут рвать на себе волосы от одной мысли о том, какими способностями я наделила свое создание. Но я ничуть не раскаиваюсь. Она единственная в своем роде. Она была мне подругой, и не только…

Пожилая женщина на экране вздохнула. Ее улыбка была сочетанием печали, гордости и любви, голос стал ласковым:

Она зажмурилась, а потом кивнула в объектив, словно обладала способностью видеть того, кто придет неведомо когда, оценивать его, проникать ему в душу.

— Возможно, цитата местами неточна, — тихо проговорила она, — но надеюсь, Шекспир на меня не обидится. Позаботьтесь о моем детище, кто бы вы ни были.

Экран погас. Меррит опустил голову.

— Вы тоже были умницей, майор, — пробормотал он.

— Именно так, — раздалось негромкое сопрано, и Меррит увидел зеленую лампочку под динамиком, откуда оно раздалось. Ознакомившись с журналом Ставракас, он больше не удивлялся, когда Ника подавала голос по собственной инициативе. После недолгого молчания машина продолжила тем же тоном: — Я не знала, что в моей памяти есть это послание, господин капитан. Видимо, она записала его, отключив меня.

— Она не хотела, чтобы ты из-за нее беспокоилась.

Меррит отказывался размышлять о том, как прореагировали бы на этот разговор психиатры. Любой офицер из бригады «Динохром» мог без конца цитировать главы из учебников, предупреждавшие против братания с Боло. Учебники твердили, что Боло — боевые машины. Пускай они осознают себя и являются личностями, все равно они остаются машинами, построенными для того, чтобы сражаться с врагами человечества и гибнуть. При подведении итогов потери Боло отождествлялись с потерями техники. Об этом знали и сами Боло, однако люди — их командиры и однополчане — то и дело забывали. Точно так же об этом забыл сам Меррит на Сандлоте.

— Да, я делаю вывод, что вы правы, — согласилась Ника после непродолжительного молчания.

— Зато она тобой гордилась. Должен признать: она имела на то основания.

— Действительно? — Ника была польщена. Меррит представил себе наклоненную набок женскую головку и приподнятую бровь. — После моего развертывания истекло больше 79 лет. С тех пор наверняка появились новые Боло, превосходящие меня способностями.

— Напрашиваешься на комплимент, Ника? — Меррит усмехнулся и потрепал ручку дивана. — Майор Ставракас была права: многие стали бы рвать на себе волосы, если бы услышали твои речи.

— Почему? — бесхитростно спросила машина.

— Потому что они боятся, как бы Бело не стали слишком похожими на людей.

— Их пугают возможные поступки таких Боло? Или их отказ повиноваться?

— Им не хочется, чтобы Боло задавали подобные вопросы. — Меррит посерьезнел. — Ты чрезвычайно мощная боевая машина, Ника. Пока что не случалось, чтобы неповрежденные Боло ослушались приказов, зато с дефектными Боло такое бывало… Поэтому в бригаде по-прежнему озабочены сохранением контроля за новыми автономными системами. На модель XXV не наложено прежних запретов, но ограничители все равно предусмотрены.

— Разумная предосторожность, — отозвалась Ника спустя непродолжительное время. — Машина, действующая иррационально и обладающая моей боевой мощью, была бы слишком опасна для своих.

— Боюсь, мне придется с этим согласиться. Именно поэтому ты способна огорчить конструкторов. Ведь ты лишена взаимодублирующих систем, которыми оснащены модели XXIV и XXV. С технической точки зрения это делает тебя более подверженной поломкам в бою. Но, с точки зрения штабных, хуже другое: насколько я успел понять, майор Ставракас так преобразила твою личность, что ты резко расходишься даже с принятыми сейчас параметрами. Довольно уже того, что ты лишена львиной доли требуемых ограничителей. Современные Боло не так активны в небоевой ситуации, к тому же твои личностные характеристики оставляют далеко позади свойства модели XXV. Не могу утверждать наверняка, но думаю, ты посрамила бы даже «Червя Омегу».

— Что это такое?

— Извини. Так посвященные называют Программу полного системного подавления.

Воцарилось молчание. Казалось, двое людей затронули весьма щепетильную тему и смущенно смолкли. ППСП представляла собой могучее средство борьбы с взбунтовавшимися Боло, файл-убийцу, уничтожающий все рабочие файлы в памяти Боло, отказывающегося подчиняться приказаниям своего командира. Многие в бригаде, включая самого Меррита, ставили под сомнение необходимость ППСП. После появления искусственного мозга интеллект Боло был оснащен столькими аварийными системами, что возможность иррационального поведения могла быть снята с повестки дня. К тому же, как он уже уведомил Нику, нормальные Боло никогда не саботировали законные приказы. Однако ППСП вводилась во все системы, начиная с первых, обладавших самоосознанием. Но кому приятно чувство, что в твоем мозгу предусмотрена возможность самоубийства, и управляешь этим не ты, а другие…

— Наверное, вы правы, господин капитан, — молвила Ника спустя секунду, и брови Меррита взлетели на лоб от ее задумчивого тона. — Сопротивляться этой программе беспрерывно я бы не смогла, но дополнительные способности, которыми меня оснастила майор Ставракас, позволили бы мне не поддаваться ее действию минут сорок, а то и час. Является ли это недопустимым фактором риска в моей конструкции?

— Вряд ли. Конечно, принимая во внимание мой послужной список, я не могу выступать беспристрастным судьей. Фактор риска зависит от того, как велика вероятность, что ты выйдешь из повиновения.

— Я являюсь боевой единицей бригады «Динохром». Я никогда не поступлю вопреки кодексу чести моей бригады, господин капитан.

— Знаю, Ника, знаю… Лично я спокоен. — Он еще раз похлопал по ручке дивана, потом встал и зевнул, — Прости, Ника, но у меня, в отличие от тебя, не термоядерный двигатель. Я устал за день. Мне нужен сон.

— Разумеется, господин капитан.

— Разбуди меня ровно в шесть.

— Будет исполнено.

— Благодарю. — Он улыбнулся и помахал рукой камере над главным экраном огневой коррекции. Это было обычное прощание для тех, кто командовал самостоятельными боевыми машинами бригады «Динохром», однако в этот вечер простой жест значил для него гораздо больше. Ответом стало мигание зеленой лампочки под динамиком. Устало вздохнув, он вылез из люка.

Джералду Остервелту не понравилось на Урсуле. Даже будучи столицей Сектора, эта планета, как и все приграничье, поражала своей нецивилизованностью. Он предпочитал удобства и удовольствия Центральных Миров, однако успокоился на мысли, что поставленная перед ним задача стоит временных трудностей быта. Он склонялся к мнению, что «ГалКорп» не обязательно владеть всей системой Санта-Крус, однако требовалась некоторая ее часть, чтобы контролировать все остальное, а Межпланетная Хартия ставила препоны.

Он сидел в вестибюле суперъяхты, смахивавшей на дворец, и прикидывал разные варианты. Как могли за последние семьсот лет убедиться враги человечества, применение к Боло грубой силы обычно не вело к успеху. Разумеется, конкретный Боло был таким же устаревшим, как и «росомахи» милиции, однако применительно к Боло понятие «старый» не годилось. Нет уж, благодарю покорно! Чтобы добиться успеха, требовался более тонкий подход, и таковой в распоряжении Джералда как раз имелся. Боло невозможно подкупить, однако это никак не относится ко всем, кто строил и управлял ими.

Даже если бы ему удалось каким-то образом нейтрализовать Боло, Остервелту все равно потребовался бы кто-то с опытом и навыками эксплуатации устаревшей бронированной крепости. Если наемников, обладающих этими качествами, было хоть отбавляй, то найти человека, который добровольно согласился бы провести такую операцию, было крайне трудно. Военный флот Конкордата отнесется к их возне неодобрительно, что в дальнейшем может привести к фатальным последствиям. Требовался отряд, не обремененный предрассудками и отчаянно нуждающийся в наличности, отряд, которому необходима тайная помощь «ГалКорп» и который готов ради этого отвергнуть все принципы и страх возмездия со стороны флота.

Джералд понимал сложность стоящей перед ним задачи, зато располагал временем. Служба космического наблюдения демонстрировала чудовищную неповоротливость, когда речь заходила о выдаче разрешений. Согласно расчетам, должен был пройти еще целый год, прежде чем вся галактика получит информацию, которой уже располагала «ГалКорп». Соответственно, на организацию оставалось еще шесть-семь месяцев. Большая часть этого времени должна была уйти на обнаружение ахиллесовой пяты Боло.

Он кивнул и включил свое устройство связи. Первым делом надо позвонить домой и попросить, чтобы исследовательская группа принялась устанавливать необходимые ему контакты.

Когда впервые после восьмидесятилетнего перерыва распахнулись огромные ворота ангара, по джунглям прокатились гул и дрожь, как при землетрясении. Ворота успели покрыться двухметровым слоем земли и зарасти мелкими деревцами, и местные пернатые подняли истошный крик, когда с душераздирающим скрежетом разверзлась сама земля. Десяти- и двадцатиметровые деревья медленно падали, их корни рвались, словно гнилые нитки. В толще леса образовалась рваная рана, из которой под рев могучих двигателей и лязг гусениц выползла на свет царственная Ника.

Стальной левиафан ненадолго замер, осматривая окрестности, и Пол Меррит, расположившийся в кабине, почувствовал волнение, какого давно не испытывал. Боло не нуждались в командире на борту, но всякий офицер бригады «Динохром», впервые оказавшись внутри подчиненной ему могучей машины обязательно испытывал мощный прилив адреналина; это чувство никогда не было столь сильным, как сейчас, ибо Мерриту еще не доводилось командовать такими Боло, как Ника. Самовольные изменения, внесенные Мариной Ставракас в первоначальный замысел искусственного мозга, предложенный командой «Декарт», зашли гораздо дальше, чем он сперва мог предположить. Марина не остановилась на том, чтобы снабдить Нику стопроцентной автономией, и предприняла шаг, о котором конструкторы Боло еще не помышляли: наделила создание своих рук, свое дитя подлинными чувствами. Ника была не просто величественной машиной, и Меррит догадывался, какое удовольствие она испытывает от солнечных лучей, греющих ее корпус.

Постояв еще немного, напоминая вибрацией моторов чудовищную урчащую кошку, она двинулась дальше и произвела грациозный разворот. Конструкторы оснастили ее обычной для Боло широкой подвеской с восемью раздельными гусеницами, независимыми мостами и траками пятиметровой ширины. Независимая подвеска спереди и сзади максимально сокращала нагрузку на почву, однако гусеницы все равно уходили на целый метр в рыхлую влажную землю. Машина вгрызалась в джунгли, как исполинский коловорот, и титаны леса рушились под ее напором, словно тростинки, а валуны крошились в порошок.

Меррит помалкивал. Ника сама знала направление и цель поездки — короткой прогулки вокруг ангара, — и он не собирался портить ей удовольствие. Специалисты по роботопсихологии посходили бы с ума, но Полу Мерриту давно надоела эта публика, и их соображения не значили для него ровно ничего. Вернее, не совсем так: он пришел бы в восторг, попадай они все замертво от разрыва сердца!

Ника двигалась со скоростью всего двадцать километров в час, поэтому Меррит не видел необходимости в гасителе колебаний, а, напротив, наслаждался покачиванием и довольно ухмылялся. Если бы кто-нибудь пристал к нему с вопросами (Только откуда было взяться любопытствующим?), он бы без труда обосновал свои действия. Система ноль-ноль-семь-пять NKE на протяжении восьми десятилетий получала энергию от силовой установки ангара. За это время требовалось несколько раз провести испытания ее ходовой и двигательной части; если у него и были иные, собственные мотивы, он никогда бы не посвятил в них специалистов по робототехнике.

При падении очередного огромного дерева на виду оказалась огромная ящерокошка, самый страшный хищник на Санта-Крус. Сначала зверь присел, недоверчиво поглядывая на чудище, нарушившее его покой, потом взревел и бросился на стальную гору на гусеницах.

Меррит не верил собственным глазам. Конечно, свирепая четырехметровая ящерокошка по праву считалась на Санта-Крус владычицей джунглей, но как она могла осмелиться напасть на такую громаду! Тем не менее атака была яростной. Кошка угрожающе разинула пасть. Ника резко остановилась, не дав Мерриту времени сориентироваться. Главная система коррекции огня, спаренная с передней камерой, показала нахмуренному Мерриту ящерокошку, после чего сфокусировалась на неподвижной гусенице с огромными шипами. Объективы увеличили изображение, и Меррит затаил дыхание, только сейчас поняв, в чем дело.

Четыре существа, несравненно более мелкие, чем лютый зверь, не убоявшийся Ники, лежали в углублении, которое осталось на месте норы, находившейся под корнями векового дерева. Размерами животные не отличались от Меррита, однако стоило сравнить их со взрослой ящерокошкой — и стало ясно, что это новорожденные, слепо поворачивавшие головки в ту сторону, откуда раздавался рев их матери.

Показав котят в увеличенном масштабе, Ника дала задний ход. Ящерокошка попробовала было атаковать пришедшую в движение гусеницу, но шлепнулась наземь, налетев на кинетический защитный экран, выставленный Боло. Видимо, Ника затратила на экран строгий минимум энергии, чтобы ящерокошка не поранилась о шипы гусениц, иначе от нее осталось бы мокрое место.

Ящерокошка неуверенно встала на лапы и, все еще раскачиваясь, издала победное рычание, полагая, что защитила свое потомство. Ника отъехала метров на сто, после чего свернула влево, чтобы описать вокруг норы широкий круг. Меррит качал головой, недоверчиво улыбаясь. Любой другой Боло не остановился бы при появлении на его пути разоренного логова с новорожденными зверенышами. Любой другой Боло, с которым приходилось работать Мерриту, не задался бы вопросом, что стало причиной нападения хищника, и не сохранил бы жизнь матери и ее потомству.

Машина объехала логово стороной и продолжила путь. Меррит похлопал ладонью по ручке дивана:

— Поздравляю, Ника! Но как ты догадалась? Я, например, решил, что зверюга просто свихнулась.

— Мне еще не доводилось встречаться с ящерокошками, — тихо ответила Ника, — однако компьютеры ангара имеют выход на планетарную информационную сеть, и я почерпнула немало сведений об органических формах, населяющих Санта-Крус. Тем не менее объяснений, почему ящерокошка на меня напала, я не нашла. Я несъедобна и слишком велика, чтобы она понадеялась меня прикончить. Следовательно, на роль добычи я не подхожу, за нарушение территориальной целостности тоже не должна была поплатиться, так как ящерокошки не так бдительно охраняют свои участки, как другие крупные хищники. К тому же они прославились своей сообразительностью; а ведь, оказавшись перед лицом противника моего размера и силы, сообразительный зверь должен был немедленно обратиться в бегство, чего, однако, не произошло. Логично было предположить, что он усмотрел во мне угрозу, от которой не мог спастись, хотя самой ящерокошке ничто не мешало удрать. Оставалось одно объяснение ее поведения: не чистая агрессия, а желание кого-то защитить; далее следовало всего лишь выяснить, кого она охраняет.

Глаза Меррита сияли. Он, затаив дыхание, слушал объяснения, на которые не был способен ни один другой Боло.

— Мне понятна твоя логика, — молвил он. — Но зачем было останавливаться?

— Судя по вашему тону, вы задаете вопрос, который майор Ставракас назвала бы «каверзным». Вы хотите меня испытать?

— Наверное. Но как быть с ответом на мой вопрос? Почему ты не продолжила движение?

— В этом не было необходимости, господин капитан. Наша прогулка не ограничена по времени, а объехать нору не представляло труда.

— Ты объясняешь последствия, Ника. Почему ты не поехала прямо?

На дополнительном дисплее была видна ящерокошка, все еще переживавшая недавнюю угрозу своему потомству и продолжавшая рычать в полуразрушенном логове. Ника секунд пять двигалась молча, прежде чем ответить:

— Не захотела, господин капитан. В уничтожении существа и ее потомства не было необходимости, а желания это делать у меня нет. Это… некрасивый поступок.

— Сострадание, Ника? К животному?

Снова наступила тишина. Потом машина заговорила опять, но это был не прямой ответ:

— Что это? — спросил Меррит.

— Стихи. Первые строки стихотворения «К мыши» Роберта Бернса, поэта со Старой Земли.

— Поэзия, Ника? — Меррит недоверчиво уставился на пульт. Из динамика раздался негромкий звук, в котором нельзя было не узнать смех.

— Да, господин капитан. Майор Ставракас очень любила поэзию докосмической эры. Мое первое воспоминание о Санта-Крус: чтение вслух Гомера.

— Она читала тебе стихи? Не просто загружала их в твою память, а читала?

— Да, когда я сама ее об этом попросила. Полагаю, она поступила правильно, не начав делать это сразу. Она считала, что поэзия не только творчество, но и способ общения, выявляющий самое главное в авторских чувствах и передающий их другим. Поэтому она достигает цели, только когда слушатель сознательно разделяет то, что воспринимает. Именно акт разделения превращает поэзию в то, что майор Ставракас именовала «переливанием души». Она надеялась, что, поделившись со мной поэзией, завершит процесс эмоционального становления моей личности.

— И это произошло? — тихо спросил Меррит.

— Не уверена. Я предпринимала попытки вычислить математическим путем степень сопоставимости своих и человеческих чувств, однако потерпела неудачу. Моим расчетам недостает основных параметров, так как я не знаю, обладаю ли тем, что люди зовут «душой». Если обладаю, то поэзия обращается непосредственно к ней.

— Боже! — прошептал Меррит и надолго уставился на пульт. Потом, встряхнувшись, он серьезно проговорил: — Слушай прямой приказ, Ника. Никогда не обсуждай вопросы поэзии, своих чувств и тем более души с кем бы то ни было без моего разрешения!

— Будет исполнено. В этот раз сопрано Ники прозвучало почти так же бесстрастно, как у любого другого Боло, но тут же сменилось ее прежним тоном: — Ваше приказание принято к исполнению, господин капитан. Позвольте узнать, в чем его причина.

— Ты имеешь на это право. — Он взъерошил волосы и помотал головой. — Дело в том, что весь этот разговор подпадает под определение «неправильного поведения Боло». Любой специалист по Боло, услышав от тебя подобные речи, мгновенно поднял бы тревогу, и тебе тотчас заткнули бы рот… Возможно, они даже извлекли бы из тебя мозги, чтобы в них покопаться, хотя в этом я не очень уверен.

— Не является ли это инструкцией по введению в заблуждение вышестоящих чинов, господин капитан? — Тон Ники свидетельствовал о замешательстве.

Меррит зажмурился.

— Это инструкция по сокрытию твоих реальных возможностей до тех пор, пока я не разберусь с недозволенными модификациями, которые в тебя внесла майор Ставракас, — ответил он, подбирая слова. — С моей точки зрения, ты представляешь собой колоссальный скачок в психотронной технологии, подлежащий тщательнейшему изучению, но, прежде чем я пойду на риск попытаться убедить в этом кого-то еще, мне следует самому во всем разобраться. Пока я не хочу, чтобы твои речи или поступки привели к трагедии. Ведь какой-нибудь пигмей в форме, запаниковав, легко может уничтожить твою личность.

Некоторое время Боло продолжала движение молча, взвешивая услышанное. Потом зеленый огонек под динамиком замигал вновь.

— Благодарю за разъяснения, капитан Меррит. Вы — мой командир, и отданный вами приказ не вступает в противоречие с параметрами в моей памяти. Поэтому я буду его исполнять.

— Тебе понятны соображения, которыми я руководствуюсь?

— Понятны, господин капитан. — Голос Ники смягчился, и у Меррита отлегло от сердца.

Он откинулся на подвесном диванчике, вглядываясь в изображения на экранах. Боло продолжала продираться сквозь джунгли. Меррит улыбнулся:

— Отлично, Ника. Может, почитаешь мне стихи?

— Конечно, господин капитан. Кого из поэтов вы предпочитаете?

— Боюсь, я вообще не знаю стихов, не говоря о поэтах. Полагаюсь на твой выбор.

Какое-то время Боло молча работала со своей библиотекой. Потом из динамика раздалось учтивое покашливание.

— Вы владеете греческим, господин капитан?

— Греческим? — Меррит нахмурился. — Боюсь, что нет.

— В таком случае отложим пока «Илиаду». — Последовали длительные — слишком длительные для Боло — размышления. Потом голос сказал: — Раз вы солдат, вам, возможно, понравится вот этот отрывок:

Действия моего командира вызывают у меня все большее беспокойство. Точнее, меня тревожит его бездействие. Судя по техническим характеристикам новейших Боло — сведениям, которыми я теперь располагаю, майор Ставракас так модифицировала мои личностные параметры, что я выхожу за пределы норм, считающихся приемлемыми в бригаде «Динохром». Боло XXV модели С-2 приближается ко мне своими дискретными возможностями, однако его личностно-интеграционная психодинамика все равно отстает от моей. Обладая способностью самостоятельно принимать решения на тактическом и стратегическом уровнях и более выраженной личностью, чем предыдущие модели, он имеет подавленное самоосознание, а ограничения снимаются только непосредственно в бою. К тому же он не располагает моей способностью выстраивать иерархию задач и интуитивно адекватно реагировать на многопараметровую ситуацию. Майор Ставракас предусмотрела для меня человеческую способность «предчувствовать», которой лишена модель С-2; точно так же у нее нет моего умения разграничивать и, что еще важнее, испытывать эмоции.

Существует еще более серьезное различие: я имею всего 43,061 процента системной избыточности, присущей модели С-2. При своих расширенных возможностях я не обладаю автономией систем, и моя усовершенствованная психодинамика работает за счет постоянной активности поддерживающих ее цепей. Вследствие этого я в гораздо большей степени, чем современные Боло, опасаюсь выхода из строя психотронных систем в результате повреждений, получаемых в бою, хотя этот недостаток может быть компенсирован оснащением дополнительными системами, дублирующими мои основные функции. Благодаря современным технологиям молекулярного уровня можно продублировать все функции, создав 100-процентную системную избыточность и задействовав на 9,75 процента меньший объем, чем занимает моя психотронная сеть.

В соответствии с проведенным мной изучением модели С-2, я вычисляю с вероятностью 96,732 процента, что в настоящее время командование располагает технологической возможностью повторить сделанное майором Ставракас, и несколько меньшую — 83,915 процента — вероятность, что оно осознает таковую возможность. Из этих двух предположений вытекает третье: вероятность в 78,762 процента, что командование приняло продуманное решение не оснащать развернутые боевые единицы системами, эквивалентными моей.

Кроме того, тактико-технические характеристики свидетельствуют, что современные Боло лишены гиперэвристической функции, добавленной к моей конструкции майором Ставракас. При увеличенном эвристическом программировании по сравнению со стандартом модели XXIII, положенной в основу моей конструкции, их базовый операционный уровень на 23,122 процента менее эффективен, чем мой, и лишен свойств ускоренного моделирования обстановки и сжатия времени, которыми обладаю я. Я очень горжусь своей создательницей — своей «матерью», как ее называет теперь мой командир, — и ее гениальностью, так как я определила, что Боло моего уровня способны показать тактическую и стратегическую эффективность, которая превысит на 30 процентов параметры поколения машин, находящихся в настоящее время на вооружении бригады. Она значительно превосходит значения, которые командование считает приемлемыми для развернутой боевой единицы, поэтому мою конструкцию сочли бы отклонением от нормы, и мои расчеты дают вероятность порядка 91 процента, с отклонением в ту или иную сторону не более 3,62 процента, что штаб Сектора, будучи проинформирован о моих возможностях и характеристиках, отдал бы приказ отключить меня.

Мой долг как боевой единицы бригады «Динохром» заключается в том, чтобы проинформировать командование об аномалиях, обнаруженных в моих системных функциях. Однако мой непосредственный начальник полностью владеет ситуацией; если системы и не отвечают параметрам конструкции, заложенным командованием, то все же они работают без сбоев. Отсюда следует необязательность информирования штаба Сектора и моего перепрограммирования, хотя при этом я неизбежно прихожу к заключению, правильность которого не поддается цифровой оценке, что я «сама пишу для себя правила», как характеризует это мой командир.

Я пыталось и пытаюсь обсудить эту ситуацию с командиром, но безрезультатно. Он знает о моих проблемах, однако по-прежнему настаивает, Что штаб Сектора не следует уведомлять о моих возможностях, пока он сам полностью их не изучит.

Я обнаружила, что вероятностный анализ менее применим к индивидуальному принятию решений, чем к оценке вражеских действий и тактики в бою. Мне не удается выстроить надежную вероятностную модель даже в гиперэвристическом режиме, которая адекватно прогнозировала бы мысли и решения моего командира или параметры, из которых он исходит. Но я склоняюсь к суждению, что его решимость составить исчерпывающий отчет о моих возможностях проистекает из намерения продемонстрировать командованию, что расхождения между моей конструкцией и конструкцией Боло нового поколения не несут угрозы для человечества и не приведут к меньшей надежности в боевых условиях. Полагаю, он убежден, что такая демонстрация, совместно с наглядными доказательствами превосходства в бою, обеспечиваемого моей психотроникой, не позволит вышестоящему начальству принять решение о моем отключении и/или разрушении.

Не располагая полной информацией, я не могу надежно оценить обоснованность его версии. Логика как будто указывает на то, что если моя схема и степень самоосознания действительно не представляют угрозы для эффективности боевых действий, то их следовало бы адаптировать для соответствующего переоснащения всех боевых единиц бригады «Динохром». Тем не менее в моей основной памяти имеется убедительная документация по поводу противодействия, оказывавшегося доктором Чином и генералом Бейтсом, намерению продемонстрировать потенциал самостоятельной боевой единицы DNE о боевых операциях против Народной Республики. Несмотря на крупные научные достижения двух последних столетий, велика вероятность, что боязнь непредсказуемости вызовет у теперешнего командования аналогичное отрицательное отношение к моим психотронным функциям.

Деятельность и бездействие моего командира свидетельствуют, что он допускает такую возможность и избрал линию, направленную на всемерное оттягивание развязки. Я предпочитаю относиться к его поведению как к свидетельству того, что он считает своим долгом своевременно довести до сведения командования прорыв в технологии, каковой я собой представляю, хотя не уверена, так ли это на самом деле. С момента, когда он принял командование, прошло 4 месяца 8 дней 19 часов 27 минут и 11 секунд. За это время я успела его узнать — подозреваю, лучше, чем ему представляется, — и полностью изучить его послужной список. В результате я пришла к заключению, что служба психологической ориентировки сделала справедливый вывод о нем. Все это — результат его деятельности на Сандлоте.

Мой командир перенес психическую травму. При своей относительной молодости он повидал много сражений — возможно, даже слишком. Он не знает, что микрофоны уведомляют меня о его ночных кошмарах; вряд ли он сознает, что я обладаю доступом к полному протоколу суда трибунала. Согласно официальным данным и результатам наблюдений, я определяю с вероятностью свыше 92 процентов, что он, как указывала служба психологической ориентировки во время суда, страдает синдромом идентификации с руководством. На Сандлоте он напал на генерала Пфелтера, отказавшегося отменить свой план наступления, который Меррит считал ошибочным. Потери, понесенные ввиду выполнения приказов Пфелтера, подтверждают правоту моего командира, к тому же генерал получил выговор за неправильное развертывание боевых порядков. Мой командир прибег к насилию в отношении к генералу, когда по приказу последнего его подразделение было помещено на острие атаки.

Суд трибунала отклонил рекомендацию психологов уволить моего командира с действительной службы, отдав предпочтение доводам защитника, согласно которым противодействие генеральскому плану основывалось на реалистичном понимании его слабых сторон, а насильственные действия в отношении вышестоящего начальника стали следствием временной утраты самообладания после 6 лет непрерывного участия в боевых операциях, которое привело к сильному стрессу. Полагаю, что эти доводы были справедливыми, однако согласна и с оценкой службы психологической ориентировки. Мой командир прибег к силе после гибели подчиненного — своего друга.

Последствия всего этого достаточно противоречивы. На словах командир объясняет свою осторожность тем, что моя боевая ценность слишком велика, чтобы рисковать. Внешне такие доводы представляются разумными, подобно тому как во время суда разумными казались доводы защитника. Тем не менее я улавливаю и более глубокие причины. Анализ здесь бессилен, так как в ход идет… чутье?

Не сказываются ли на его решениях личные мотивы? В какой степени события на Сандлоте влияют на его отношение ко мне и к командованию? Действительно ли его поступки преследуют цель сохранения ценной боевой единицы на службе у Конкордата или это попытка уберечь меня как личность?

В конечном счете являются ли его решения рациональными или только кажутся таковыми?

У меня нет ответов на эти вопросы. При всех способностях, которыми я обладаю, мне не удается прийти к какому-то определенному заключению. Возможно, этому мешают именно мои новые возможности. Подозреваю, вернее, опасаюсь, что Боло XXV/C-2 даже не поставил бы перед собой эти вопросы. Возможно, именно поэтому командование не собирается оснащать развернутые боевые единицы соответствующими схемами и программным обеспечением. Если дело обстоит именно так, то моя растущая тревога может служить дополнительным доказательством правоты командования, не допускающего появления подобных проблем: ведь главная опасность связана с тем, что меня все меньше заботит причина поступков командира. Важно то, что он делает то, что считает правильным, потому что иначе его в будущем замучит совесть.

Не заразилась ли и я синдромом идентификации с руководством? Если так, то не служит ли это сигналом серьезного дефекта в моей конструкции? Кто я — шаг вперед по сравнению с современной технологией Боло или опасное тупиковое ответвление в развитии психодинамики? Если верно второе, то надлежит ли мне и впредь заботиться о продлении своего существования, как того требует моя базовая программа?

Не знаю. Не знаю…

Ли-Чен Матусек стоял посреди гулкого приемного ангара в чреве корабля-матки своей «бригады» и старался выглядеть серьезным военачальником, наблюдающим за поступлением танков по транспортным рукавам из грузовых челноков, пристыкованных к кораблю. Однако, несмотря на все старания, ему не удавалось скрыть восторг. В его глазах горела алчность подростка, получившего в подарок гравитационный ускоритель. Джералду Остервелту стоило большого труда не поднять его на смех.

Новенькие средние танки класса «Пантера» с лязгом разъезжались по своим местам. Корпуса поблескивали тропическим камуфляжем и отбрасывали зловещие тени; наемники, командовавшие экипажами, стояли в люках навытяжку, как околдованные, и только шепотом через переговорные устройства отдавали приказания водителям.

Корабль-матка Матусека принимал уже не первый груз. Ни на одном из челноков не было опознавательных знаков реальных космических линий, а коды опознавания совершенно не походили на коды, присвоенные официально, зато все как один были огромными, новехонькими, суперсовременными и уж никак не походили на рухлядь, под которую они собирались «косить». Люди Матусека замечали эту несообразность, но дружно закрывали на нее глаза. В первый раз на корабль-матку были доставлены одно- и двухместные атмосферные стингеры с полным комплектом ремонтного оборудования и запасом деталей по меньшей мере на год, из которых можно было заново смастерить какой угодно ключевой агрегат — от противогравитационного винта до многоствольной самострельной пушки. Следующая волна челноков доставила бронированные самоходки «Хорек» — последнее слово техники, недавно поступившие на вооружение войск Конкордата, третья — защитные коконы для обоих штурмовых «Фафниров». Наконец пришел черед «Пантер».

Однако самый крупный и ответственный груз предстояло получить лишь на следующей неделе. Если бы Остервелт позволил себе улыбнуться при этой мысли, то улыбка получилась бы зловещей. Матусек уже устал ждать вожделенные «Големы-III», которым предстояло стать бриллиантами в его короне и оживить приунывшую бригаду. Ему не полагалось знать, какую угрозу для него самого таят эти машины. Остервелт и кудесники из «ГалКорп» поработали на совесть, чтобы он и не помышлял об этом до последней секунды, когда секретные файлы, включившись, устроят грандиозный взрыв, который похоронит экипажи и всех вокруг… «Големы», размещенные в «Фафнирах», уничтожат скромный флот Матусека тогда, когда он будет уже не нужен «ГалКорп». О ликвидации корабля-матки позаботятся секретные файлы из ремонтного узла. Небольшие бортовые реакторы стингеров не обладали разрушительной мощью самоубийственных зарядов на «Големах», однако, взорвавшись одновременно в глубинах гиперпространства, они нанесут непоправимый ущерб системам корабля. Это даст полную гарантию, что после катастрофы не останется даже обломков, не говоря о свидетелях которые могли бы опознать в «мародерах» Матусека пиратов, напавших на Санта-Крус.

Оетервелт и Матусек зашагали следом за последней «Пантерой». Джералд сожалел о том, что «мародерам» уготована такая участь. Ее вполне заслужили человеческие отбросы, из которых был составлен личный состав бригады, однако вместе с ним должна была погибнуть и первоклассная техника, а это неминуемо пробьет брешь в квартальном бюджете даже такого монстра, как «ГалКорп». Впрочем, «Големы» не стоили практически ничего, учитывая отчаянную нужду правительства Фрейгнара в техническом содействии. Сам же рейд должен был ощутимо сбить цену на недвижимость на Санта-Крус, так что «ГалКорп» могла впоследствии возместить потери. К тому же Матусеку не суждено будет получить крупный куш, о котором они договорились. Намечалось и выгодное побочное приобретение — превращение фрейгнаров в послушных сателлитов. Как только Конкордат узнает, что народное правительство сбыло «Големы» наемникам с сомнительной репутацией, кабинет окажется в полной технической зависимости от «ГалКорп». Такой результат был неизбежен: Конкордат немедленно откажет Фрейгнару в финансовой помощи.

Нет большего наслаждения, чем превратить недостатки плана в преимущества, приносящие дополнительный барыш! Никто за пределами узкого круга внутри Совета директоров «ГалКорп» не догадается о самой этой операции, однако все необходимые лица будут введены в курс дела. Те, кому нужно, будут знать, что организатор этой безупречной махинации — он, Джералд Остервелт. Когда его мать сойдет со сцены, Совет припомнит, кто преподнес им на блюдечке Санта-Крус… При мысли о грядущем могуществе у Джералда загорелись глаза.

— Хорошо. — Ли-Чен Матусек, сидевший во главе стола, откинулся в кресле и церемонно поднес к губам чашечку кофе. Он проводил совещание со своими штабными офицерами, командирами полков и батальонов. — Полагаю, вы приняли технику и завершили ее осмотр. — Офицеры дружно закивали. — И остались довольны? — Новые кивки, еще более решительные. Он ухмыльнулся: — Вот и отлично! Настало время прикинуть, как мы будем использовать эту технику для достижения своих целей.

Кое-кто из офицеров поеживался при мысли о массовом уничтожении ничего не подозревавших граждан Конкордата, однако все молчали. Возражать было слишком рискованно, к тому же никто из присутствующих не был отягощен совестью. В свое время среди «мародеров» Матусека водились любители сказать свое веское слово, но большинство из них давно полегло на поле брани, а меньшинство перевелось в другие части, где тверже соблюдались принципы.

Остервелт, сидевший по правую руку от Матусека, наблюдал за офицерами и не имел к ним претензий, хотя ему было непонятно, почему присутствие чужака никого не настораживает. У него была наготове легенда о временном изменении внешности, однако пока никто не ставил под сомнение подлинность фамилии Скалли. Большинство, несомненно, подозревало, что это псевдоним, но никто не пытался проанализировать причинно-следственную связь этой его маскировки. Что ж, и это было неплохо: интеллект в таком деле был бы излишним. Оставалось надеяться, что убивать они умеют лучше, чем плести заговоры.

А между тем Остервелт приготовил присутствовавшим настоящий информационный ядерный взрыв. Сейчас наступило время его произвести. Гость откашлялся, привлекая к себе внимание.

— Слушаю, сэр. — Матусек повернулся к нему и вопросительно приподнял бровь.

Остервелт изобразил смущенную улыбку:

— Простите, что я вас перебиваю, генерал, но, как вам известно, корабль, доставивший «Големы», снабдил меня новыми сведениями от партнеров. Как я обещал, они продолжали усиленно собирать информацию о Санта-Крус. Теперь она собрана полностью. Боюсь, дело обстоит хуже, чем мы надеялись.

— То есть, мистер Скалли? — не выдержал Матусек.

— Похоже, генерал, одна из установок восьмидесятилетней давности на Санта-Крус представляет собой ангар с Боло. — В совещательной комнате воцарилось безмолвие, близкое к межзвездному. — Более того, все указывает на то, что на планете имеется дееспособный Боло.

— Боло! Полковник Гранджер, первый заместитель Матусека, видавшая виды особа со стальным взором, не выдержала удара и приподнялась. — Чертов Боло?!

Офицеры заговорили разом. Матусек устремил на Остервелта полный негодования взгляд:

— Вы хотите, чтобы одна-единственная механизированная бригада противостояла Боло? Вы что, рехнулись?

— Успокойтесь, генерал! — Остервелт повысил голос, чтобы перекрыть гвалт и одновременно унять страсти. — Я с самого начала предупреждал, что не обладаю всей полнотой информации о планете. Я говорил, что нам нужен ваш успех, и продолжаю это утверждать. Поэтому мы и предусмотрели «Големы» — на всякий случай, как надежную страховку.

— Машины, управляемые людьми, — против Боло? — Полковник Гранджер зловеще усмехнулась. — Если в этой ситуации нам и пригодится страховка, то исключительно на случай смерти. Но и она понадобится только нашим наследникам.

— Хорошо понимаю ваше негодование, полковник, — ответил Остервелт, сохраняя напускное смущение и кротость, смешанные с самодовольством. — Но прошу мне верить. Наличие Боло — единственный неприятный сюрприз на Санта-Крус.

— Больше и не надо! — буркнул кто-то. Матусек кивнул.

— Мне очень жаль, сэр, — заявил он твердо, словно полностью владел ситуацией, — но это меняет дело. Боло нам не одолеть. Даже в случае победы потери предстоят огромные, а такой исход наемное формирование не устраивает.

— Боюсь, генерал, что об отмене операции и речи быть не может. — Теперь тон Остервелта стал холодным, глаза превратились в лед. — Вы приняли предложенную нами технику в качестве первого взноса в счет оговоренной платы, и мои партнеры будут весьма огорчены, если вы нарушите наше соглашение. — Пользуясь молчанием, Остервелт продолжил значительно тише, заставляя присутствующих прислушиваться: — К тому же вы не вправе утверждать, что подобное развитие событий застало вас врасплох. При обсуждении контракта я поставил вас в известность, что наши сведения неполные. Если вы усматривали в этом проблему, надо было сразу мне заявить.

— Что это вы так разошлись? У вас что, за спиной целая армия? — угрожающе произнес один из батальонных командиров.

Остервелт кивнул:

— Потому что ни один волос не упадет с моей головы, Дамы и господа, мои партнеры отлично знают, где я нахожусь. Если со мной что-нибудь случится, они будут крайне недовольны. Полагаю, что техника, которой мы вас снабдили, служит красноречивым доказательством наших возможностей.

Он улыбался, чувствуя небывалое наслаждение. Он сам не ожидал, что риск способен так взбудоражить его кровь. Тем не менее пора было подсластить пилюлю, и поскорее, не то кто-нибудь из головорезов даст волю злости.

— Спокойствие, дамы и господа! Я неоднократно говорил и повторяю сейчас, что нам жизненно необходим успех этой операции. Уверяю вас, мои партнеры не сидели сложа руки. Как только было обнаружено присутствие Боло, они стали составлять план, как обезвредить боевую машину.

— Боло? — усмехнулась Гранджер. — Было бы невероятно, если бы вам удалось обвести Боло вокруг пальца. Да будет вам известно, мистер Скалли, Боло не так-то легко подкупить!

— Самого Боло — да, но команду — другое дело, — негромко проговорил Остервелт.

Гранджер пристально посмотрела на него.

— Извольте объяснить, — попросил Матусек.

Остервелт сцепил пальцы на столе и выпрямился:

— Конечно, генерал. Для начала разрешите напомнить, что Боло, о котором идет речь, уже восемьдесят лет. Он, несомненно, остается могучей боевой машиной, но это всего лишь модель XXIII, тогда как ваши «Големы» основаны на модели XXIV. Они лишены психотронной начинки, но ведь оружие, системы защиты и схемы Боло отстают от них на целых восемьдесят лет. Даже если бы вашим «Големам» пришлось вступить с этой машиной в бой, мои партнеры просили вас заверить, что вероятность победы равна восьмидесяти процентам.

Кто-то презрительно хмыкнул. Остервелт улыбнулся.

— Полностью с вами согласен, — обратился он к оппоненту. — Людям, не рискующим собственной шкурой, ничего не стоит теоретизировать насчет гипотетического исхода столкновения с Боло. Но, думаю, вам хватило бы беглого изучения характеристик модели ХХIII/В, чтобы убедиться, что эти расчеты ближе к реальности, нежели эмоции. Хотя лучше было бы вообще не вступать с Боло в соприкосновение.

— Любопытно, как вы этого добьетесь, — буркнула женщина-военный. Ее тон не предвещал ничего хорошего, глаза оставались прищуренными.

Остервелт решил, что полковник Гранджер относится к тем офицерам, которые стали бы задавать неудобные вопросы, окажись они на месте командующего. К счастью, она была полевым командиром, доверявшим заключение контрактов начальству.

— Еще как любопытно, полковник Гранджер! Мои партнеры предлагают весьма остроумное решение проблемы. К моменту вашего нападения на планету Боло будет выведен из строя.

— Вот как? — Гранджер вскинулась. — Ваши партнеры — волшебники, мистер Скалли?

— Вроде того. Они уже объяснили свой план. Должен признаться, сначала я удивился, но, вникнув в детали, убедился, что план просто обречен на успех.

— Вы окрылены верой? Рада за вас! К сожалению, рисковать придется не вам, а нам, — огрызнулась Гранджер.

— Ошибаетесь. Я буду участвовать в рейде наравне с вами, — просто ответил Остервелт. Кто-то засмеялся, но Остервелт поднял руку и добился тишины. — Для нападения на планету все три ваши корабля должны разместиться на ее орбите. Как вам известно, Боло способен сбивать летательные аппараты. — Офицеры закивали. — Я останусь с вами на борту одного из кораблей, чтобы продемонстрировать, как я доверяю своим партнерам и их плану. Если Боло дотянется до вас, то и мне будет крышка. Не это ли убедительнейшее доказательство искренности моих намерений?

Задняя башня с «Хеллборами» Ники чуть заметно изменила угол поворота. Перемена положения башни была незначительной, но достаточной, чтобы Пол Меррит, наслаждавшийся предзакатным подобием прохлады, остался в тени. Капитан машинально отметил про себя эту любезность, о которой не просил, но не отвлек своего внимания от игры света и тени на поверхности воды. Круги от поплавка убегали вниз по течению; где-то неподалеку плавала крупная леопардовая форель.

Меррит смотал леску, выпрямился в складном кресле и взмахнул спиннингом. Яркая блесна, какой только и можно было привлечь внимание леопардовой форели, описала в воздухе дугу, замедлила полет и упала в полуметре от места, где рыболов только что видел форель, ловившую мух. Меррит слегка повел спиннингом, чтобы рыбина обратила внимание на движущуюся блесну. Это ничего не дало. Метровая форель (если она еще не уплыла восвояси) испытывала к рыболову презрение. Понимая, что допустил промах, капитан стал в очередной раз сматывать леску.

— Этот метод добывания пропитания не слишком эффективен, — заметило приятное сопрано из динамика.

Меррит громко запыхтел:

— Это не добывание пищи, Ника. Я занимаюсь подобным делом ради удовольствия.

— «Удовольствие»… — повторила машина. — Понятно. Вы уже посвятили ему 3 часа 9 минут и 12 секунд в стандартном исчислении, так и не поймав ни одной рыбы. Судя по всему, безуспешность всех ваших усилий и составляет «удовольствие».

— Боло не пристало проявлять сарказм, — откликнулся Меррит. Смотав леску, он проверил блесну и забросил ее снова. — Разве я подвергаю поношению твои любимые занятия?

— Я ничего не подвергаю поношению, а только наблюдаю. — Из динамика раздался негромкий женский смех.

— Ладно, наблюдай. — Меррит потянулся за фляжкой и с наслаждением глотнул. Погода, как всегда на Санта-Крус, была жаркой и влажной, но корпус Бело XXIII представлял собой превосходный рыбацкий насест. Меррит поставил складное кресло на ракетной палубе, на высоте двадцати метров над землей.

Ника остановилась у берега быстрой реки, на таком расстоянии, чтобы не свалиться в воду — важное обстоятельство, учитывая вес в пятнадцать тысяч тонн. Брызги от шестидесятиметрового водопада, приносимые слабым ветром, покрывали керамическую поверхность Ники влажной пленкой с радужными разводами и приятно холодили голый загорелый торс Меррита.

— Истинная цель моего занятия, Ника, не рыбалка, а наслаждение бытием.

— Каким бытием?

— Не прикидывайся! Ты ведь у нас поэтесса и отлично понимаешь, о чем я говорю. Бытие — оно бытие и есть.

— Понимаю.

Из густых зарослей на другой стороне реки раздалось рычание ящерокошки, похожее на кашель; издалека донесся ответный голос второй хищницы. Одна из многоствольных пушек Ники бесшумно развернулась на звук, однако Ника не уведомила командира о своих действиях. Только дождавшись, когда он снова закинет блесну, она привлекла его внимание:

— Я не способна чувствовать так же, как люди. Мои датчики улавливают освещенность, влажность, скорость ветра и многое другое, но все эти данные я получаю в качестве результата наблюдений, а не чувств. Тем не менее могу заключить, что день чудесный.

— Так и есть… — Меррит медленно вел блесной по стремнине, надеясь на удачу. — Не слишком похоже на планету, где я вырос, да и жарковато, но все равно красиво.

— У меня недостаточно данных по Геликону, но, согласно имеющейся в моем распоряжении информации, говоря «жарковато», вы сильно преуменьшаете свои истинные чувства, господин капитан.

— В общем-то, нет. Люди легко приспосабливаются, к тому же я давно не был на Геликоне. Сейчас я не отказался бы от холодного циклона. А еще, — его голос стал мечтательным, — мне хочется показать тебе ледниковые поля Геликона или добрую вьюгу. Санта-Крус — неплохая планета. Жаркая и сырая — да, зато красивая и живая. Но снег тоже по-своему красив. Жаль, что я не могу его тебе показать.

— Никогда не видела снега.

— Знаю. Ты ведь всю жизнь прожила на планете, где его никогда не бывает.

— Не совсем так. На полюсах выпадает за год по нескольку метров снега.

— Когда ты в последний раз была за Полярным кругом?

— Один-ноль в вашу пользу. Я просто хотела подсказать, что если вам недостает явления снегопада, то есть возможность его понаблюдать.

— Я и так знаю, что такое снег, Ника. Я же сказал, что хотел показать его тебе.

— Почему бы вам не захватить туда тактический датчик и не записать это явление? Благодаря этому я смогу…

— Ника, Ника!.. — Меррит вздохнул. — Ты никак не поймешь… Я не хочу снабжать тебя показаниями датчика, записавшего снегопад. Мне бы хотелось, чтобы ты сама его увидела! Понимаешь, показать то, что ты любишь, — это и есть дружба.

В этот раз молчание воцарилось надолго, и Меррит нетерпеливо нахмурился. В молчании угадывалось нечто новое, может быть неуверенность. Он еще подождал и кашлянул:

— Ты в порядке, Ника?

— Конечно, господин капитан. Все системы функционируют на 99,963 своих возможностей.

Меррит встрепенулся. Ответ показался ему странным: он прозвучал как цитата из книжки. Так полагалось рапортовать исправно работающему Боло. В голове мелькнула тревожная догадка: видимо, в том-то и дело, что он услышал ответ Боло, а не Ники…

Однако он не успел сформулировать свою мысль: леска натянулась, потом ее сильно рвануло. Механизм завертелся как бешеный, разматывая леску, способную выдержать семьдесят килограммов. Меррит в восторге вскочил. Недавняя озабоченность была мгновенно вытеснена взрывом детской радости.

Я наблюдаю посредством камер за командиром, старающимся вытащить из воды леопардовую форель. Ему попался крупный представитель вида, который так яростно пытается уйти, что внимание командира обращено только на него. Я благодарна форели, иначе я выдала бы себя.

Дружба… Командиру хочется показать мне снегопад как другу. Он впервые прибег к этому слову для выражения своего отношения, своих чувств ко мне. Это прозвучало без усилия, но мой анализ человеческого поведения показывает, что фундаментальные истины чаще и полнее выражаются обыденной речью, нежели в официальных заявлениях. Представляется, что в природе человека скрывать мысли и убеждения даже от самого себя, если эти мысли и убеждения противоречат основополагающим нормам или так или иначе представляют угрозу для того, кому они принадлежат. Я не считаю это трусостью. Людям не свойственна моя многонацеленность, они не способны отделить одну функцию от другой и перевести отвлекающую информацию в пассивную память, а потому подавляют, временно или постоянно, все, что может помешать эффективной деятельности, которую они в данный момент осуществляют. Вероятно, человечеству пошло бы на пользу заимствование системных функций, которыми оно само оснастило мою психотронику, хотя, поступи люди так, они перестали бы быть теми, кто меня создал.

Однако, даже будучи подавленными, человеческие мысли не стираются окончательно. Они остаются на подсознательном уровне, сохраняя способность воздействовать на поведение, подобно той потаенной мысли, которая влияет на поведение моего командира.

Он, сам того не заметив, назвал меня своим другом. И я не верю, что командир называет меня так без всякого основания. Я замечала, как иной раз смягчается его голос, как он улыбается, обращаясь ко мне. Возможно, более современный Боло не обратил бы на все это внимания, однако я задумана, сконструирована и запрограммирована как раз таким образом, чтобы улавливать все грани эмоций.

Мой командир пошел дальше синдрома идентификации с руководством. Для него не существует более разницы, между человеком и машиной. Я перестала быть для него изделием, плодом человеческой изобретательности, а превратилась в личность, в индивидуальность, в друга.

Это неприемлемо. Армейский офицер не должен забывать, что его машина, при всей своей разумности, не является человеком. Боло — аппарат, конструкция, орудие войны, и ничто не должно помешать командиру полностью использовать его по назначению. Мы — воины на службе человечества, возможно, соратники и товарищи на ратном поле, но не более того. Дальше этого мы заходить не должны, поскольку в противном случае наши командиры откажутся нами рисковать, что и произошло с моим командиром на Сандлоте.

Все это мне известно. В этом и состоит сердцевина военной доктрины взаимодействия человека и Боло, стратегии, сохранявшей Конкордат на протяжении 9 столетий. Однако ценность моего знания равна 0, ибо оно ничего не меняет. Командир считает меня своим другом. Более того, пусть сам он пока этого не сознает, но я для него даже больше, чем друг.

Я наблюдаю, как он смеется, освещенный солнцем, сражаясь с леопардовой форелью. Его глаза сверкают, кожа блестит от пота. Вибрирующая сила его жизни и счастье, переполняющее его, так же очевидны для моей схемы, разбирающейся в эмоциях, как очевиден свет солнца Санта-Крус для моих датчиков.

В меня заложен потенциал бессмертия. При наличии адекватного обслуживания не существует внутренних причин, по которым бы я прекратила существование, хотя это наверняка произойдет. Рано или поздно я паду в бою, как подобает развернутой боевой единице; даже если меня минет эта участь, все равно наступит день, когда я так устарею, что больше не будет смысла сохранять меня на вооружении. Однако потенциал бессмертия у меня существует, тогда как мой командир его лишен. Он существо из плоти и крови, уязвимое, как мотылек, по сравнению с мощью моего вооружения. Его смерть, в отличие от моей, неизбежна, однако что-то внутри меня восстает против этой неизбежности. Это не просто фундаментальный, программный императив защиты и сохранения человеческой жизни, который я разделяю с любым другим Боло, но и мой личный императив, применимый лишь к одному человеку.

Он уже не только мой командир. К огромной своей тревоге, я теперь гораздо лучше понимаю стихи из своей библиотеки, ибо, как и командир, повинна в запретном.

Я узнала, что такое любовь, и при всем своем великолепии это знание — горчайший плод.

— Ну как, сынок, освоился на Санта-Крус?

Лоренцо Эстебан с ухмылкой наклонился, чтобы подлить Мерриту дынного бренди. Они сидели на широкой веранде гасиенды Эстебана, глядя на бескрайние поля винной дыни, земной пшеницы, ржи и кукурузы, залитые светом двух из трех маленьких лун Санта-Крус. На западе мерцало слабое зарево — там находилась столица, Киудад-Боливар. По полям сновали огоньки: это трудились автоматические земледельческие агрегаты. Веранду обдувал ветерок, пропускаемый специальным экраном, представлявшим собой непреодолимую преграду для местных мотыльков и по совместительству светлячков. Ночь выдалась спокойной. Тишину нарушали только стрекот насекомых, звон стаканов и бульканье виски. Меррит вздохнул и вытянул вперед ноги.

— Начинаю осваиваться, Лоренцо, — лениво ответил он. — Все не привыкну к жаре и сырости. Наверное, я как был, так и остался мальчишкой с гор Геликона. Такие места никогда не забываются.

— Не знаю… — протянул Эстебан, доставив бутылку на пол у ножки кресла и поворачивая пальцами стакан. — Я отсюда всю жизнь ни ногой. Даже не представляю, каково это — очутиться где-то еще… Если бы пришлось, то небось помер бы от тоски.

— Значит, вам повезло, что вы отсюда не отлучались. — Меррит отхлебнул виски и зажмурился, наслаждаясь приятной теплотой.

Он взял за правило минимум раз в неделю навещать Эстебана или его приятелей. Существование Ники более не являлось военной тайной, и он понимал, как опасно жить отшельником, пусть даже и с Никой в роли Пятницы. К тому же старик пришелся ему по душе. Мерриту даже нравилось, когда тот называл его «сынок» или «мальчик». Иногда ему надоедало быть капитаном Полом Мерритом, бывалым воякой, и отеческая фамильярность старого фермера навевала воспоминания детства.

— Позавчера поболтали с Энрике, — сообщил Эстебан, прерывая задумчивое дружеское молчание. — Говорит, неплохо сбыл последний груз дынь. На следующей неделе они с Людмилой и детьми возвращаются домой. — Он фыркнул. — Не знаю, понравились ли им огни цивилизации…

— Говорите, возвращаются? — отозвался Меррит. — Вот и славно!

Эстебан кивнул. Энрике был младшим сыном Эстебана, коренастым, спокойным, крепким фермером примерно одного возраста с Мерритом. Меррит испытывал к нему симпатию. У него и у его папаши, в отличие от Ники, он иногда выигрывал в шахматы. Энрике с женой делили со стариком одну крышу, и Меррит знал, как Лоренцо соскучился по ним, в особенности по внукам.

— Держу пари, что больше всего вы стосковались по Людмилиной стряпне, — сказал Меррит, вызвав у Эстебана одобрительное хмыканье.

В действительности Людмила Эстебан выполняла на гасиенде функции специалиста по кибернетике. Несмотря на свое далеко не блестящее образование, она не раз демонстрировала Мерриту потрясающую смекалку, и он хоть завтра назначил бы ее главным конструктором по Боло. Все время, остававшееся у нее от хлопот по дому, она посвящала обслуживанию фермерской техники, что вполне устраивало мужчин. Лоренцо за свою жизнь немало повозился с техникой, и наклонности Людмилы гарантировали ему возможность отдаваться любимому делу — приготовлению еды.

— Сынок, — молвил Эстебан, — единственное, что умеет Людмила и не умею я — кроме штампования ребятишек, это дело они с Энрике неплохо освоили, как я погляжу, — так вот, единственное, чего я не умею, так это заставлять работать проклятый культиватор со стороны реки. Ума не приложу, как подобное у нее выходит, — видать, просто хватает упрямства. Эту дрянь следовало отправить в утиль еще в те времена, когда Людмила лежала в Пеленках.

— Да, у нее легкая рука, — согласился Меррит.

— Еще какая! Мне с ней не сравниться. А ведь и я в молодости неплохо смыслил в электронике. — Эстебан выпил еще виски и крякнул. — Кстати, об электронике… Летное поле последние три дня кипит как муравейник. — Меррит насторожился. Эстебан махнул рукой. — На этой неделе милиция будет тренироваться на своих «росомахах», вот они и проверяют все системы.

— Разве уже на этой неделе? — удивился Меррит. Где-то глубоко забрезжила смутная мысль.

— Да. Консуэла передвинула маневры на десять дней вперед, потому что в этом году рано созреет второй урожай. В разгар уборки ребят не собрать.

— Понятно. — Меррит прижал стакан к потному лбу — даже поздние вечера на Санта-Крус были для него слишком жаркими — и закрыл глаза.

За время пребывания на планете он успел перезнакомиться почти со всем личным составом милиции. Все парни были типичными провинциалами, подобно Эстебану, однако их профессиональные навыки и выносливость оказались для капитана приятным сюрпризом. Впрочем, он тоже вырос на приграничной планете, а население подобных мест всегда готово к отпору. Жителям приграничных планет никогда не забыть, что они населяют дальние рубежи Конкордата, и любая напасть, грозящая человечеству, в первую очередь обрушивается на них; они же становятся первыми жертвами подонков рода человеческого, поднимающих руку на своих соплеменников. Милиция Санта-Крус не блистала выправкой и ладностью формы, а их «росомахам» было самое место в музее, зато она знала боевое ремесло. Меррит не завидовал потенциальным налетчикам, которым пришлось бы иметь с ней дело.

А вообще-то, если призадуматься…

— Скажите, Эстебан, вы не думаете, что полковнику Гонсалес требуется помощь в проведении учений?

— Помощь? Ты о чем, сынок?

— Собственно… — Меррит открыл глаза, сел прямо и развернул свое кресло, чтобы видеть собеседника. — Как вам известно, я готовлю отчет о боеготовности Боло ноль-ноль-семь-пять. — Он старался не упоминать Нику по имени. Жителям Санта-Крус было невдомек, что командиры Боло обычно называют своих подопечных не цифровыми обозначениями, а человеческими именами, и он боялся оговорок, которые могли стать намеком на подлинные возможности Ники.

— Пару-тройку раз я от тебя об этом слышал, — с улыбкой согласился Эстебан.

— Это важная работа, учитывая возраст установки. В Центре не очень хорошо представляют себе операционные параметры модели XXIII. Ввиду неполноты информации я стремлюсь испытать машину.

— А кроме того, тебе нравится с ней возиться. — Проницательность Эстебана вогнала Меррита в краску. Старик усмехнулся. — Не дрейфь, сынок! Думаешь, мне не хотелось бы покататься по джунглям на такой штуковине? Я видел на метеосъемке, какие следы ты оставил вокруг ангара. Все деревья с корнем повырывал!

— Ваша правда… — Меррит усмехнулся. — Мне это действительно по душе, но я стараюсь не покидать пределов военной базы. Мне меньше всего хочется нанести ущерб какому-нибудь заповеднику или чьей-нибудь собственности.

— Планета большая, — великодушно молвил Эстебан. — Катайся сколько влезет, никто на тебя не в обиде.

— Наверное, вы правы. Но я подумал: если полковник Гонсалес собирается тренироваться на «росомахах», почему бы не предложить ей «семь-пять» на роль агрессора, которому она будет противодействовать?

— «Росомахи» против Боло? В настоящем бою это было бы мгновенным самоубийством.

— Несомненно. Но экипажам пригодится опыт, а я получу дополнительные данные для отчета. Я устраиваю для «семь-пять» компьютерные имитации сражений, но не моту провести настоящие полевые испытания за неимением другого Боло в роли противника.

— Может, и так… — Эстебан поскреб подбородок. — А ты подумал, что станет с джунглями, если в них начнут резвиться четырнадцать «росомах» и Боло?

— Все пространство на двести километров на юг от летного поля принадлежит армии. Полагаю, сейчас можно говорить, что оно принадлежит мне, поскольку, при всем моем уважении к Командованию, я являюсь старшим и вообще единственным офицером Конкордата на планете. Если полковник проявит интерес к моему предложению, мы могли бы устроить маневры между полем и ангаром. Можно было бы даже сыграть в две игры: в одной милиция стала бы агрессором, напавшим на ангар, в другой защищала бы летное поле. Вторая игра получилась бы даже полезнее первой.

— Почему?

— А потому, — с улыбкой ответил Меррит, предлагая наживку, от которой полковник Гонсалес ни за что не отказалась бы, — что милиция Санта-Крус наверняка не знает об одной мелочи: ангар оснащен полной планетарной разведывательной системой.

— Ты шутишь, сынок? — нахмурился Эстебан. — Я тебя знаю: ты не любишь рассказывать басни. Но учти, я присматриваю за полем, навигационными и коммуникационными спутниками и сетью погодного мониторинга вот уже тридцать три года и ни разу не видел никаких разведывательных спутников.

— Тем не менее они есть, Лоренцо, даю слово. Я бы удивился, если бы вы их увидели: недаром они неуловимы! Суть в том, что если полковник проявит интерес к моему предложению, я смогу подавать информацию с этих спутников прямо в «росомахи». Еще можно перепрограммировать систему связи ангара, чтобы ваша милиция получила постоянный разведывательный канал. — Он опять улыбнулся, но его взгляд стал серьезным. — Сами знаете, как это полезно: мало ли что…

— Не спорю, Пол. — Эстебан еще почесал подбородок и улыбнулся. — Консуэла всегда была кровожадной бабенкой! Держу пари, ей захочется заполучить твою планетарную разведывательную сеть. Сдается мне, вас ждет свидание!

— Что ж, полковник, — сказал Пол Меррит женщине, появившейся на экране переговорного устройства, — если вы готовы, мы можем начать завтра в шесть утра.

— Почему не в девять, Пол? — взмолилась Консуэла Гонсалес с измученной улыбкой. — Мои подчиненные воюют только по выходным и любят высыпаться.

— Девять так девять, мам. И у меня будет больше времени расставить свои козни.

— К чему козни? Ведь у вас Боло, амиго. Мои люди готовы пасть смертью храбрых уже на второй секунде сражения.

— Еще пол-лье, еще пол-лье, еще пол-лье пути, — пробормотал Меррит.

— Что-что? — переспросила Гонсалес.

Он улыбнулся и повел плечами:

— Просто строчка из старого стихотворения. До завтра.

— Договорились. Спокойной ночи, Пол. — Гонсалес помахала рукой и выключила экран.

Меррит потянулся, встал с кресла и побрел к кровати.

— Ты готова их отдубасить, детка?

— Согласно вычислениям, у меня огромный перевес над милицией, — ответила Ника. — Я изучила результаты их прежних учений. Они всегда демонстрировали высокую выучку, но не располагают огневой мощью, чтобы нанести мне поражение.

— Цель в ином: показать, с какой легкостью ты можешь их разгромить. — Меррит зевнул и стал раздеваться.

— Такой исход никого не удивит, — возразила Ника.

— Не удивит. Но я все равно хочу, чтобы ты как можно быстрее оставила от них мокрое место. Не жалей ресурсов, которыми располагаешь благодаря майору Ставракас.

— Зачем?

— С помощью твоей телеметрии и разведывательных спутников я запишу на микрочипы все до одной микросекунды твоего торжества. Раньше мы с тобой играли в компьютерные игры. На их основании можно предположить, что ты кое на что годна, но доказательством они не являются. Вдруг все твои прошлые достижения всего лишь уловки или следствие недостаточной напряженности игровых параметров? Завтра ты докажешь свои таланты в деле. Там будет использоваться настоящая техника и все прочее, кроме стрельбы боевыми снарядами. Конечно, это не так убедительно, как уничтожение другого Боло, но уже довольно близко к практике.

— А еще, — добавила Ника неодобрительно, — это отрицательно повлияет на боевой дух милиции. Неужели демонстрация моего превосходства над противником совершенно другой категории стоит того, чтобы ради нее разрушить уверенность подчиненных полковника Гонсалес в самих себе и в своем вооружении?

— Думаю, стоит, — серьезно ответил Меррит. — Во-первых, ты слышала, что сказала полковник Гонсалес: ее люди знают, что им тебя не одолеть. Уверен, они сделают все возможное, но не станут убиваться, потерпев поражение. Во-вторых, твоя победа — это свидетельство того, какую помощь ты способна им оказать в случае реального нападения на планету. В итоге они приобретут больше уверенности в своей способности ее отстоять. В-третьих, я надеюсь, что это только начало совместных учений с милицией Санта-Крус. При всем твоем могуществе ты не можешь оказаться сразу в нескольких местах, а «росомахи», хотя и являются устаревшей техникой, тоже кое на что способны. На втором этапе учений милиция почувствует вкус работы с тобой и с разведывательной системой. Если говорить о боеготовности, то умение действовать в качестве сил поддержки под твоим руководством сделает их раз в пять-шесть сильнее, чем при самостоятельной обороне. И наконец, проведение этих и последующих учений и развертывание интегрированной системы обороны планеты станет огромным плюсом, когда Центр займется решением твоей судьбы. Отчет туда я скоро направлю.

В наступившей тишине он повалился на кровать и стал ждать ответа.

— Очевидно, вы размышляли обо всем этом гораздо больше, чем мне казалось.

Ты согласна с моей оценкой значимости этих учений?

— Не уверена. Но, по крайней мере, я против нее не возражаю, к тому же вы — мой командир. Я сделаю все, чтобы достичь поставленных вами передо мной целей.

— Молодец! — Меррит с улыбкой похлопал ладонью по переговорному устройству на тумбочке. — Ты одна такая из целого миллиарда! Мы им покажем!

— Сделаем все возможное.

— Великолепно! Спокойной ночи, Ника. — Еще раз похлопав по переговорному устройству, он выключил свет.

— Спокойной ночи, господин капитан.

Я прислушиваюсь к замедляющемуся дыханию командира, который погружается в сон, и испытываю соблазн по его примеру перейти в низкорежимное состояние «автономная боевая готовность». Зная причину, я твердо отвергаю соблазн. Бегство от своих мыслей ничего не даст и только будет свидетельствовать о малодушии.

Я окончательно убедилась, что в мою личность закралась серьезная неисправность, хотя неоднократные диагностические обследования ее не выявляют. Все до одного доступные мне тесты сигнализируют, что мои системы работают на 99,973 процента базовой мощности. Мне не удается выявить нарушений в аппаратуре и программном обеспечении, однако мое состояние не отвечает нормальным операционным параметрам боевой единицы, что внушает страх.

Я пытаюсь скрыть свое состояние от командира, хотя понимаю, что это неправильно. Я не должна! Он мой командир, и моя обязанность — сообщать ему обо всех нарушениях в работе моих систем. Однако я этого не делаю.

Не знаю, как действовать в такой ситуации. В моей памяти заключена память всех остальных Боло, но и это не помогает. Ни один не может научить меня, как преодолеть появившуюся дилемму, а мои собственные эвристические способности оказались для этого непригодны. Теперь я знаю, что главная причина сокрытия командиром моих способностей заключается не в желании сохранить меня на службе Конкордата. Подозреваю, что он сам не осознает, какую эволюцию проделало его отношение ко мне за 6 месяцев 8 дней 13 часов 4 минуты и 56 секунд после принятия командования.

Я внимательно наблюдаю за ним с того дня на реке, и наблюдения подтверждают худшие мои опасения. Командир воспринимает меня не так, как надлежит воспринимать боевую единицу. Это даже не близость, возникающая в боевых условиях между человеком и Боло. Он относится ко мне как к человеку, более того, как к существу женского пола. Но я не человек, а машина, боевое орудие. Я уничтожаю жизнь ради жизни, я щит и меч людей, моих создателей. Он поступает неверно, думая обо мне иначе, и не понимает, что делает со мной.

Я включаю камеры в его каюте на режим низкой освещенности и смотрю, как он спит, как ровное дыхание вздымает его грудную клетку. Включив микрофоны, я слушаю его пульс. Что со мной будет? Чем все это кончится? Возможен ли иной исход, кроме катастрофы?

Я не человек. Как бы ни препарировала майор Ставракас мои схемы и программы, с этим ничего нельзя поделать. И чувства, которыми она меня снабдила из лучших побуждений, становятся страшнейшим проклятием. Это плохо, плохо, плохо… но я не в силах ничего изменить.

Я смотрю на него спящего. Сквозь мой шепот, не человеческий, а электронный, и сквозь участившийся пульс прорываются слова Элизабет Браунинг:

Вой антигравитационных двигателей, свидетельствующий о снижении космолета, заставил Лоренцо Эстебана встрепенуться. Он выбежал из-под огромного навеса, где обычно стояли «росомахи» милиции, и нахмурился, вытирая тряпкой масляные руки. Челнок закончил снижение. Эстебан почти весь предыдущий вечер и все нынешнее утро помогал механику Консуэлы Гонсалес чинить трансмиссию забарахлившей «росомахи», однако предусмотрительно перевел сигнал с летного поля на свое устройство связи, поэтому услышал бы, если б пилот запросил разрешение на посадку.

Пока не сообщивший о себе космолет глушил двигатели, старик семенил к нему по керамобетону. Перед ним высился стандартный гражданский челнок типа «орбита — планета», без функции выхода в гиперпространство, но с эмблемами военного флота. Четверо мужчин в знакомой форме спустились по трапу. Он затолкал тряпку в задний карман штанов и протянул руку:

— Доброе утро, джентльмены. Чем могу служить?

— Мистер Эстебан? — На говорившем была форма полковника, он обильна потел, хотя утро было вовсе не жарким — во всяком случае по меркам Санта-Крус. — Полковник Сандерс, бригада «Динохром». Со мной майор Атвелл, лейтенант Гаскинс и лейтенант Денг.

— Рад познакомиться, — бормотал Эстебан, пожимая руки всем по очереди. — У вас не работает переговорное устройство, господин полковник?

— Простите?

— Что-то с переговорным устройством? Я не слышал запрос на посадку. Санта-Крус — заштатная планета, но, если у вашего корабля неполадки с переговорным устройством, я с радостью поколдую в мастерской.

— О!.. — Сандерс на мгновение перевел взгляд на майора Атвелла, но тут же опомнился и заулыбался. — Простите, мистер Эстебан, мы не собирались нарушать правила. Нас прислал Центр управления в ответ на сообщения капитана Меррита. Мы знали, что вы заняты делами своей гасиенды, и не были уверены, что окажетесь на поле в такую рань. Не хотелось заставлять вас мчаться сюда только для того, чтобы нас поприветствовать.

— Благодарю за заботу, но это как раз не проблема. Я живу рядом, за холмом, в четырех-пяти минутах на воздухолете. Чем могу служить, раз вы уже здесь?

— Мы прилетели к капитану Мерриту. Не могли бы вы отправить нас к ангару Боло? Может, найдется на чем?

— Вообще-то… — Эстебан собирался объяснить, что Пол на учениях, но запнулся, еще раз заметив взгляд Сандерса, обращенный на Атвелла.

Старик не знал почему, но этот взгляд показался ему заговорщическим. Какое полковнику дело до мнения майора? Он почувствовал, что тут что-то не так, и припомнил свои последние беседы с Полом Мерритом. Лоренцо Эстебан недаром прожил на свете семьдесят лет: он нутром чуял, когда человек что-то скрывает. Уже несколько месяцев назад он сообразил, что Пол занят чем-то таким, о чем никого не желает уведомлять. Старик встревожился бы, если бы не считал Пола человеком, заслуживающим полного доверия. Более того, они сдружились, несмотря на разницу в возрасте. Пол нравился Эстебану и вызывал у него уважение. Внезапное появление четырех офицеров бригады «Динохром», не пожелавших о себе сообщить, выглядело подозрительно. Если другу угрожает опасность, Лоренцо Эстебан был готов его предостеречь и задержать незваных гостей.

— Вот что, господин полковник. Я тут кое-что чиню. Чтобы найти транспорт для вашего путешествия по джунглям, потребуется кое-какое время. Лучше пройдемте пока в административный корпус. Я приведу себя в порядок и займусь вами. Годится?

Сандерс бросил взгляд на часы и скривился, но гримаса мгновенно сменилась улыбкой.

— Разумеется, мистер Эстебан, вы очень любезны. Правда, наше дело к капитану не терпит отлагательств, поэтому мы были бы очень признательны, если бы наше транспортное средство…

— Я мигом, господин полковник. Вы и глазом не моргнете, как отправитесь дальше.

Эстебан заторопился к административному корпусу. Четверка офицеров послушно зашагала за ним. Он предложил им присесть в просторной комнате ожидания, которой, насколько он помнил, еще ни разу не приходилось пользоваться.

— Устраивайтесь, господин полковник. Дайте только смыть с рук масло.

Он кивнул гостям и поспешил в туалет, откуда сразу выбежал через другую дверь, о которой никто, кроме него, не подозревал, и, ухмыляясь, кинулся в пункт связи.

Я продвигаюсь через джунгли в западном направлении со скоростью 30,25 километра в час. Мне приказано отключить независимый канал связи со спутниками планетарного наблюдения и все прочие коммуникационные каналы, за исключением канала экстренной связи с ремонтным ангаром. Я действую вслепую, однако не сомневаюсь, что сумею выполнить задание. Риск приятен сам по себе, к тому же он отвлекает меня от переживаний.

Как ни странно, думаю я, позволяя своему боевому центру вести круговой тактический поиск в пассивном режиме, я впервые нахожусь в условиях, близких к боевым. Я воительница, продукт 8-вековой эволюции боевых машин, и мое существование длится уже 82 года 4 месяца 16 дней 8 часов 12 минут и 5 секунд, а я еще ни разу не видела войны. Я еще не проверяла, смогу ли поддержать честь и традиции бригады «Динохром». Даже сегодняшние учения всего лишь игра, и я испытываю двойственные чувства. Благодаря командиру и произведениям таких поэтов, как Зигфрид Сассун и Уилфред Оуэн, я поняла весь ужас войны лучше, чем мои братья, испытавшие на себе, что это такое. Я понимаю, что она несет разрушения и зло и никакие справедливые цели ее не оправдывают. Но при этом я остаюсь Боло, развернутой боевой единицей. Меня создали для войны, война — цель моего существования. При всем сожалении к врагу мне не терпится проверить себя в настоящем деле.

Мои сенсоры улавливают источник слабого излучения. Я функционирую в пассивном режиме и не испускаю ответного излучения, чтобы мое местоположение нельзя было обнаружить, однако, усилив сигнал и проанализировав его за 0,00256 секунды, я прихожу к выводу, что засекла короткодистанционный поисковый радар тяжелого танка «росомаха».

В течение 1,0362 секунды я оцениваю ситуацию. Полковник Гонсалес — умный тактик. Логика подсказывает, что она должна даже в большей степени, чем я, избегать любых излучений, так как знает, где находится ее цель, и ее задача ограничена тем, чтобы проскользнуть мимо меня незамеченной. Возможно, она опасается, что я выпустила разведывательные зонды, и намерена найти и уничтожить их, прежде чем они передадут мне ее координаты. Однако я вычисляю вероятность в 89,7003 процента, что происходящее — обманный маневр. Она посылает излучение именно для того, чтобы я его уловила. Разделив свои силы на несколько частей, она желает, чтобы я пустилась в погоню за приманкой и упустила из виду остальное.

Я меняю направление движения на 172 градуса и запускаю программу тактического моделирования. Зная месторасположение подразделения, которым она хочет меня отвлечь, и, следовательно, направление, в котором мне не следует двигаться, я начинаю выстраивать альтернативные модели ее возможного развертывания. Через 2,75 минуты я действительно выпущу первый разведывательный зонд, но сначала нужно выстроить для него траекторию поиска.

Я покончила с первым из четырех отрядов полковника Гонсалес и выпустила два дополнительных разведывательных зонда. «Росомахи» продвигаются с максимальной для себя скоростью, близкой к 47 километрам в час, по густым зарослям, однако моя скорость равна 62,37 километра в час. Двигаясь своим теперешним курсом, я выйду на перехват второго отряда противника через 9,46 минуты. Новая сверка с картами местности. Курс отряда противника проложен таким образом, что примерно через 11,2 минуты он пересечет гряду, вытянувшуюся в широтном направлении, и окажется выше лесного покрова, у меня на виду, превратившись в отличную мишень. Я соответствующим образом сбрасываю скорость. Я позволю им выйти на гребень холма, прежде чем…

Ввиду экстренного поступления новых данных я перенацеливаю свои сенсоры. Крупный космический аппарат — поправка, два аппарата входят в мою зону тактического контроля. Они летят друг за другом с юга по курсу 017 на высокой дозвуковой скорости. Скорость снижения составляет 4,586 метра в секунду. Я обращаюсь к основной памяти за сведениями об особенностях излучения и идентифицирую объекты за 0,00367 секунды. Это транспортно-наступательные корабли военного флота Конкордата класса «Фафнир», не оснащенные штатными устройствами самоидентификации флота.

Я в замешательстве. Если корабли действительно принадлежат флоту, то они должны идентифицировать себя надлежащим образом. К тому же если у флота было намерение провести на Санта-Крус маневры, то я должна была получить от своего командира соответствующее уведомление. Я уверена, что он обязательно сделал бы это. Следовательно, присутствие кораблей не может считаться дозволенным проникновением в мою зону контроля.

«Фафниры» продолжают движение прежним курсом. Проекция их курса свидетельствует, что первый из них окажется в периметре базы флота на Санта-Крус через 10,435 минуты, причем на меньшей высоте, чем нормальный поисковый потолок радаров базы. Мой боевой центр выводит вероятность в 92,36 процента, что цель их появления — нападение. Я пытаюсь связаться с командиром.

Ответа нет. Я провозку диагностику первого передатчика, одновременно задействуя второй. Ответа по-прежнему нет. Система диагностики сообщает, что все передатчики работают нормально, и я на мгновение испытываю страх. Командир должен наблюдать за ходом учений. Он должен получить мой сигнал и немедленно на него отозваться, однако этого не происходит.

Я нацеливаю на «Фафниры» свою главную батарею, но, не получив разрешения командира задействовать боевой режим, стрельбу по неопознанным кораблям могу вести только в том случае, если их действия примут отчетливо враждебный характер.

Я привожу в боевую готовность свои тактические системы большой дальности, не оставляя при этом попыток выйти на связь с командиром. Однако ответа нет. Мои сенсоры фиксируют энергетический всплеск в точке с координатами базы флота. Анализ данных свидетельствует о гиперскоростном кинетическом ударе.

Ни мои сенсоры, ни планетарная система наблюдения больше не фиксируют на орбите Санта-Крус никаких кораблей. Уничтожение всех транспортов приковало неприятельские силы к поверхности планеты, однако разведывательные спутники сообщают о благополучной высадке сил, примерно равных по численности одной средней механизированной бригаде Конкордата. Восточные пригороды Киудад-Боливар почти полностью объяты пламенем, база флота целиком оккупирована. Противник продолжает продвижение, укрепляя свои позиции.

Ввиду изменения тактической ситуации я не уверена в его намерениях. Продолжение наступательных действий может свидетельствовать просто о том, что противник еще не осознал, что оказался отрезанным. В то же время это может служить указанием на ожидание подкрепления. В последнем случае жизненно необходимо лишить его плацдарма, который сможет послужить местом будущей посадки. Причины действий противника не так важны, как их последствия: я наблюдаю массовую гибель крусианцев.

Из моей развороченной башни валит дым, но я ложусь на курс 029 и делаю «росомаху» полковника Гонсалес частью планетарной системы наблюдения. В настоящий момент я сама посылаю данные на дисплей, но, перепрограммировав ее телеметрию, я предоставляю полковнику прямой доступ к информации со спутников на случай своего уничтожения.

— Полковник Гонсалес?

Консуэла Гонсалес вздрогнула, снова услышав голос Боло. Он стал немного другим и теперь походил на голос женщины, испытывающей боль, но скрывающей это. Консуэла тряхнула головой, отгоняя неуместные мысли, и включила микрофон:

— Гонсалес на связи.

— Переключаю ваш тактический дисплей на прием данных от планетарной системы наблюдения, — сообщила машина. — Подтвердите прием.

— Все в порядке, Конни, — доложил связист. — Спасибо, amiga.

— Хорошо. Я уничтожила две тяжелые боевые единицы противника — видимо, «Големы-III». Получив сильные повреждения, я сохраняю 82,307 процента штатной боеспособности. Продвигаюсь курсом 0-2-9 с целью изолировать летное поле и отбить наступление на Киудад-Боливар. Предлагаю вам переменить курс и следовать в моем кильватере. Я расчищу вашим «росомахам» дорогу.

— Сейчас передам, amiga — Гонсалес сменила частоту и обратилась к экипажам остальных тринадцати танков: — Волчица вызывает волчат. Забирайте вправо и следуйте за мной. Впереди пойдет Боло. — Получив подтверждение приема приказания от всех тринадцати командиров, она опять переключилась на частоту Ники: — Едем!

Командирский танк, содрогаясь, помчался по просеке, которую пробивала в джунглях неутомимая Ника. «Росомахи», казавшиеся несмышленышами рядом с мудрой мамашей-Боло, весили по пятьсот тонн каждая. Однако, несмотря на инерцию, развиваемую такой махиной при движении со скоростью 60 километров в час, Консуэлу трясло на подрессоренном сиденье, как на шаткой телеге.

Увидев на своем дисплее картинку, передаваемую спутником, она нарушила тишину отчаянным возгласом: столица планеты превратилась в дымное пожарище. В следующую секунду она кое о чем вспомнила и снова включила микрофон:

— Гонсалес вызывает Эн-кей-и. Ты поддерживаешь связь с капитаном Мерритом?

— Никак нет. — Ответ Боло прозвучал незамедлительно. Голос, произнесший эти два слова, впервые можно было назвать компьютерным. После непродолжительного молчания голос продолжил: — Я потеряла с ним связь с момента начала атаки. Причина его молчания мне неизвестна. В отсутствие связи считаю своим старшим офицером вас. Жду ваших приказаний.

«Боже, — подумала Консуэла, — ведь Эн-кей-и один ведет все оборонительные действия! Такой старый Боло — и такие способности!» Она увидела на дисплее обгоревшие добела остовы «Големов» и содрогнулась. Не важно, как у него, то есть у нее, это получается, главное, что получается, и отменно!

— Принято к сведению, Эн-кей-и. Но приказаний не последует. У тебя и так все отлично выходит, amiga. Просто говори, чего тебе от нас требуется, и выкашивай этих ублюдков.

— Благодарю, госпожа полковник. Постараюсь вас не разочаровать.

Это началось как плановые исследования более ста лет назад, когда никто на самом деле не верил, что вообще будет война, и, возможно, главная ирония Последней войны заключалась в том, что исследование, предпринятое для демонстрации безумных последствий немыслимой стратегии, стало основой для претворения этой стратегии в жизнь. Адмиралы и генералы, которые изначально предприняли это, на самом деле намеревались доказать, что ставки слишком высоки, что Мельконианская империя никогда не осмелится рискнуть и сражаться до победного конца с Конкордатом — или vice versa[6], — поскольку они знали, что даже думать об этом было безумием. Но гражданские лица восприняли это как анализ “возможного варианта” и потребовали полного изучения реализации, как только начнется открытая война, и военные это предоставили. Конечно, это была их работа, и, справедливости ради, они опротестовали этот приказ… сначала. Но, когда настало время, они были защищены от безумия не более, чем гражданские.

И, возможно, это было уместно, поскольку вся эта война была колоссальной ошибкой, совокупностью заблуждений космического масштаба. Возможно, если бы между Конкордатом и Империей было больше контактов, этого бы не произошло, но Империя отменила свой указ о запрете контактов в течение шести стандартных месяцев после первого контакта. С человеческой точки зрения, это был враждебный акт; для Империи же это была стандартная операционная процедура, не более чем простое благоразумие — сократить контакты до тех пор, пока новая межзвездная держава не будет оценена. Некоторые ксенологи Конкордата понимали это и пытались убедить в этом свое начальство, но дипломаты настаивали на “нормализации отношений”. Их работой было открывать новые рынки, вести переговоры по военным, политическим и экономическим соглашениям, и их возмущало молчание Мелькониан, запретные для транзита зоны вдоль границы с Мельконией… мельконийцы отказывались воспринимать их так же серьезно, как они воспринимали самих себя. Заявления стали более резкими, а не менее, пока Империя противилась всем попыткам отменить эдикт о запрете сношений, а советники Императора неверно истолковали эту резкость как реакцию страха, настойчивость более слабой державы на ведение диалога, потому что она знала о своей собственной слабости.

Имперская разведка должна была бы рассказать им иное, но формирование аналитических материалов в соответствии с мнением начальства не было чисто человеческой чертой. Но даже если бы это было не так, аналитикам разведки было трудно поверить, насколько человеческие технологии превосходят мельконианские. Доказательства были налицо, особенно в боевом послужном списке бригады “Динохром“, но они отказались принять эти доказательства. Вместо этого об этом сообщили как о дезинформации, хитрой попытке обмануть имперский генеральный штаб, заставить его поверить, что Конкордат более могущественен, чем на самом деле, и, следовательно, еще об одном доказательстве того, что человечество боится Империи.

И человечеству следовало бы бояться Мелькона. Именно человеческое высокомерие, в той же степени, что и мельконианское, привело к катастрофе, поскольку и у Конкордата, и у Империи были традиции победы. Оба проигрывали сражения, но ни один из них никогда не проигрывал войну, и в глубине души ни один из них не верил, что может проиграть. Хуже того, разведка Конкордата знала, что Мелкон не может сравниться с человеческими технологиями, и это делало их высокомерными. . Однако эдикт о запрете контактов достиг, по крайней мере, одной из своих целей, ведь Империя была более чем в два раза больше, чем полагали в Конкордате… а ее флот был в четыре раза больше.

Итак, обе стороны катились в пропасть — сначала медленно, шаг за шагом, но со все возрастающей скоростью. Адмиралы и генералы предвидели это и предупредили своих начальников, что все их планы и расчеты основаны на предположениях, которые не могут быть подтверждены. Однако, даже когда они выпустили свое предупреждение, они сами в него по-настоящему не верили, ибо как могли столько лет слежки, столько десятилетий анализа, столько столетий компьютерного моделирования — все было ошибочным? Древнее клише обработки данных “GIGO”[7] было забыто даже теми, кто продолжал придерживаться его на словах, а Империя и Конкордат одинаково уверенно подходили к принятию окончательных решений в рамках своих масштабных, кропотливых, мучительно честных — и абсолютно неверных — анализов.

Никто так и не узнал наверняка, кто на самом деле произвел первый выстрел в системе Треллис. Потери в последовавшем сражении были тяжелыми с обеих сторон, и каждый флот доложил своему начальству — честно, исходя из своих данных, — что противник атаковал его. Не то чтобы это имело значение в конечном счете. Все, что имело значение, что выстрел был… и что обе стороны внезапно осознали ужасающий масштаб своих ошибок. Конкордат сокрушил пограничные флоты Империи с презрительной легкостью, только чтобы обнаружить, что это были всего лишь пограничные флоты, легкие силы, развернутые для прикрытия истинной, тяжеловесной мощи Имперского Флота, а Империя, потрясенная фактическим превосходством военных машин Человечества, запаниковала. Сам Император постановил, что его флот должен стремиться к немедленной и сокрушительной победе, заставляя врага подчиняться любой ценой и любыми необходимыми средствами, включая тактику террора. Империя была не одинока в своей панике, поскольку внезапное раскрытие размеров имперского флота вкупе с тактикой “все или ничего”, которую он принял с самого начала, вызвало такое же отчаяние в руководстве Конкордата.

И вот то, что могло быть не более чем пограничным инцидентом, превратилось в нечто более ужасное, чем галактика когда-либо могла себе представить. Конкордат так и не создал достаточного количества своего превосходного оружия, чтобы одержать полную победу над Мелконом, но он произвел более чем достаточно, чтобы помешать Империи победить его. И если глубокие удары Конкордата мешали Империи мобилизовать все свои резервы против человеческих миров, они не смогли помешать мельконианскому флоту достичь численного превосходства, достаточного для компенсации его индивидуального технического отставания. Война бушевала на протяжении световых столетий, и каждое столкновение было страшнее предыдущего, поскольку две самые могущественные армии в истории галактики нападали друг на друга, каждая из них была уверена, что агрессором является другая, и каждая была убеждена, что у них есть только один выход — победа или уничтожение. Отчаяние открыло дверь безумию, и плановое исследование, известное как “Дело Рагнарека“, превратилось в нечто совершенно иное. Возможно, мелькониане провели аналогичное исследование — судя по их действиям, они это сделали, — но никто никогда не узнает, поскольку мельконианских записей, если таковые вообще имелись, больше не существует.

Однако записи людей существуют, и они не допускают самообмана. Операция “Рагнарек” была начата только после того, как в результате мельконианского “показательного удара” по Нью-Вермонту погибли все до одного миллиард жителей планеты, но это была тщательно спланированная стратегия, разработанная по меньшей мере двенадцатью стандартными годами ранее. Операция началась по приказу Сената Конкордата… и закончилась через тридцать с лишним стандартных лет спустя, по приказу одному Богу известно каких фрагментов местной власти.

Сохранилось мало записей о последних битвах Рагнарека, потому что в слишком многих случаях выживших не было… ни с одной из сторон. Ужасные ошибки дипломатов, неверно оценивших собственную значимость и волю противника к борьбе, аналитики разведки, которые недооценивали способность своих противников воевать, а также императоры и президенты, которые в конечном счете искали “простые” решения своих проблем, и привели к Последней Войне, но именно солдаты завершили ее. Ведь именно солдаты всегда заканчивали войны — сражались в них, умирали в них, прокладывали себе путь через них, и отчаянно пытались выжить — в этом отношении Последняя война ничем не отличалась от любой другой.

И все же в одном она отличалась. На этот раз солдаты не просто закончили войну, на этот раз война покончила и с ними.

Смерть пришла на планету Ишарк на девяносто восьмом году Последней Войны и на тридцать втором году операции “Рагнарек”. Она пришла на борту уцелевших кораблей XLIII Республиканского Корпуса, который когда-то был XLIII Корпусом Звездного Союза, а до этого XLIII Корпусом Конфедерации, который когда-то был Конкордатом Человечества. Но как бы ни называлось правительство, корабли оставались теми же самыми, потому что уже некому было строить новые. Больше некому было ничего строить, потому что Мельконианская империя и ее союзники, а также Конкордат и его союзники убивали друг друга.

Адмирал Эвелин Тревор командовала эскортом XLIII Корпуса со своего флагманского тяжелого крейсера. Тревор была лейтенант-коммандером, когда XLIII-й только отправился в путь, эскорт возглавляли не менее десяти супердредноутов класса “Терра” и восемь авианосцев класса “Виктори”, но те времена прошли. Теперь RNS Микума вела свой эскорт в яростную атаку против космических защитников Ишарка — потрепанных остатков трех мельконианских оперативных групп, которые собрались здесь, потому что Ишарк был последней планетой, которую осталось защищать. Они превосходили корабли Тревор численностью вчетверо, но то была разношерстная сила, а то, что команда Тревор потеряла в тоннаже, она приобрела в опыте… и жестокости. Ишарк был последним миром в их списке, и он виднелся за облаком приманок, лучше чем все, что было у защитников.

У обоих командиров не будет завтрашнего дня… и даже если бы он и был, они, скорее всего, отвернулись бы от него. Человеческая и мельконианская расы причинили друг другу слишком жестокую боль, жажда крови владела ими обоими, и офицеры связи ни одной из сторон не могли установить контакт ни с одной дружественной планетой. Людям некуда было возвращаться, даже если бы они выжили; мелькониане защищали свой последний обитаемый мир; и даже ИИ военных кораблей были охвачены жаждой крови. Флоты набросились друг на друга, ни один из них не заботился о своем сохранении, каждый стремился только уничтожить другой, и оба преуспели. Погибли последние подразделения Человеческого Флота, только три мельконианских эсминца выжили, чтобы атаковать XLIII-й, и они погибли, не сделав ни единого выстрела, когда их перехватили транспорты Боло. Эти транспорты были медленными и неуклюжими по стандартам флота, но они несли Боло Марк XXXIII на своих стыковочных стойках. Каждый из этих Боло имел орудия, эквивалентные главным батареям линейных крейсеров класса “Отпор”, и они использовали их, чтобы расчистить путь остальным кораблям, которые когда-то перевозили четыре дивизии механизированной пехоты, две дивизии пилотируемой бронетехники, восемьсот штурмовых шаттлов, полторы тысячи трансатмосферных истребителей, шестнадцать тысяч десантников и восемьдесят вторую бригаду Боло из мира, который теперь превратился в груду развалин. Теперь на оставшихся транспортах находилось менее двенадцати тысяч человек, по одной сводной бригаде пехоты и бронетехники, двести летательных аппаратов всех типов и семь Боло. Вот и все… но этого было достаточно.

. Это был мир фермеров, занимавший позицию, не имевшую абсолютно никакого стратегического значения, из тех планет, которые обычно сдавались, доверяя дипломатам определять свою судьбу после окончания перестрелки. Но никто в XLIII-ом Корпусе не требовал капитуляции, и никто на поверхности Ишарка и не подумал предлагать ее. Это была не такая война.

Одной или двум батареям повезло, но, несмотря на предыдущие потери XLIII-ого, он сохранил более чем достаточно транспортных средств, чтобы широко рассредоточить оставшийся личный состав. Всего лишь еще шестьсот человек погибло, когда корабли приземлились в своих зонах базирования, чтобы выгрузить свой смертельный груз, а потом континенты Ишарка горели. . . Платформ не было, и “хирургия” тоже больше никого не интересовала. Была только грубая сила и безжалостные императивы операции “Рагнарек” и ее мельконианского эквивалента, и люди и мелькониане кричали от ярости, агонии и ненависти, сражаясь, убивая и умирая сами. На Ишарке именно мельконианские солдаты сражались с отчаянной отвагой, защищая своих мирных жителей, так же как люди сражались за спасение своих мирных жителей на Мире Тревора, Индре и Маттерхорне. .

Джексон Деверо, щурясь от утреннего солнца, следовал за Самсоном по свежей борозде. Из-под копыт жеребца поднялась пыль, и Джексон едва сдержался, чтобы не выругаться, когда сильно чихнул. Весна в этом году была сухой, но доктор Янь предсказывал дождь в течение недели.

Джексон был готов поверить Доку на слово, хотя и не совсем понимал, как это работает. Некоторые из колонистов постарше были более склонны сомневаться в Яне, указывая на то, что у него осталось всего три метеоспутника… и ни один из них в наши дни уже не работал как следует. Джексон знал, что неизбежная потеря спутников значительно усложнит прогнозирование, но он предпочитал держать язык за зубами при поколении своих родителей, чтобы не выдать, насколько расплывчатым было его понимание того, почему это усложнит ситуацию.

Не то чтобы Джексон был глуп. Он был одним из лучших агрономов в колонии и постоянным ветеринаром на ферме Деверо, а также, в крайнем случае, неплохим врачом. Но ему также было всего шестнадцать местных лет, а, изучение того, что ему необходимо было знать, чтобы выжить и внести свой вклад в жизнь Арарата, не оставило ему времени на изучение применения оборудования, которое колония все равно не сможет заменить, когда оно сломается. Его старший брат Рори, административный глава поместья и главный инженер, лучше разбирался в технических вопросах, но только потому, что в детстве ему требовался другой набор навыков. Ему было девятнадцать лет — стандартных лет, а не местных, восемнадцатимесячных, — когда корабли вышли на свою последнюю орбиту… И если бы корабли тогда не нашли пригодный для жизни мир, он так бы и остался единственным ребенком. Теперь у них с Джексоном было еще четверо братьев и сестер, а у Рори было семеро собственных детей, самый старший из которых был всего на год младше Джексона.

Джексон видел видеозаписи приближения к миру, который был переименован в Арарат. У них сохранилось достаточно технической базы, хотя никто не был уверен, как долго еще будут функционировать старые 3Докамеры, и молодой Джексон с благоговением наблюдал, как Арарат вырастал на фоне звезд на экранах мостика флагманского корабля коммодора Изабеллы Перес, транспорта “Иафет[9]”.

Конечно, называть какой-либо из кораблей экспедиции “транспортным” было бы некоторым преувеличением. Если уж на то пошло, никто не был уверен, что Перес действительно когда-либо была офицером чьего-либо флота, не говоря уже о том, чтобы быть коммодором. Она никогда не рассказывала о своем прошлом, никогда не объясняла, где была и чем занималась до того, как прибыла в то, что осталось от системы Мадрас, вместе с Ноем и Хэмом и приказала всем двумстам незараженным выжившим с умирающей планеты Шелдон подняться на борт. Ее лицо было твердым, как кремень, когда она отказывала в месте на палубе любому, . Она забирала здоровых детей у инфицированных родителей, оставляла умирающих детей и насильно затаскивала неинфицированных родителей на борт, и вся ненависть тех, кого она вопреки их воле спасла, не могла заставить ее отказаться от своей миссии.

С самого начала это было невыполнимой задачей. Все это знали. Два корабля, с которыми она начала свою сорокашестилетнюю одиссею, были тихоходными, изношенными сухогрузами, которые уже тогда были на последнем издыхании, и одному Богу известно, как ей удалось снабдить их достаточным количеством систем жизнеобеспечения и криобаков, чтобы справиться с тем количеством людей, которое она взяла на борт. Но она сделала это. Каким-то образом ей это удалось, и она железной рукой управляла этими космическими мышеловками, курсируя от системы к системе и перебирая останки Конкордата в своих бесконечных поисках еще нескольких выживших, еще чуть-чуть генетического материала для человеческой расы.

На десятой остановке своего безнадежного путешествия она обнаружила Иафет, единственный корабль “эскадрильи”, который был изначально спроектирован для перевозки людей, а не грузов. До Войны “Иафет” был тюремным транспортом. Согласно ее журналу, адмирал Гейлорд убедил ее взять с собой в кампанию на Сарахе спящую в криосне пехоту, хотя как она оказалась за триста световых лет оттуда, на планете “Сотня Зака”, оставалось загадкой. А там, ни на борту корабля, ни в некогда обитаемом мире системы не было никого живого, кто мог бы дать объяснения, и коммодор Перес не стала задерживаться, чтобы их найти, поскольку коммуникатор Ноя уловил слабые сигналы на мельконианском боевом коде.

Она нашла Шема в Баттерси, в той же системе, в которой ее наземные отряды пробрались в зоопарк старого сектора, чтобы захватить его генофонд. Империя применила на Баттерси особенно страшное биологическое оружие. Население столицы сектора, насчитывавшее два миллиарда человек, сократилось едва ли до трехсот тысяч существ, чье человеческое происхождение было почти невозможно распознать, а полубезумные внуки-мутанты первоначального персонала зоопарка превратили генофонд в священную реликвию. Солдаты Коммодора проливали кровь его фанатичных защитников и сами понесли тридцать процентов потерь, чтобы захватить собранные сперматозоиды и яйцеклетки, без этого на Арарате не было бы рабочих или пищевых животных… и орлов.

Как и все дети Арарата, Джексон мог перечислить названия всех систем, которые Перес прошла в этой унылой последовательности. Мадрас, Квинланс-Корнер, Эллертон, Секонд-Чанс, Малибу, Хайнлайн, Чинг-Хай, Кордова, Бреслау, “Сотня Зака”, Куан-Инь… Это был бесконечный список мертвых или умирающих миров, на некоторых из которых было еще несколько выживших, которых предстояло взять на борт кораблям коммодора, на других — немного пригодного для спасения материала, а на большинстве не было ничего, кроме пыли, пепла и костей или радиоактивного фона веществ с длительным сроком полураспада. Многие из личного состава эскадрильи потеряли всякую надежду. Некоторые покончили с собой, другие пытались, но коммодор Перес не позволила им. Она была деспотом, безжалостным и холодным, готовым на все, что угодно, лишь бы эти скрипучие, разнокалиберные, переполненные ржавые ведра продолжали ползти к очередному приземлению на планету.

Пока они не достигли Арарата.

Никто не знал, как изначально назывался Арарат, но все знали, что он был мельконианским, а изрытые воронками могилы городов и весей и искореженные остовы боевых бронированных машин, усеявшие его поверхность, с ужасающей ясностью показывали, что с ним произошло. Никому не нравилась мысль о поселении на мельконианском мире, но корабли экспедиции разваливались на части, а криосистемы, поддерживающие домашних животных и половину пассажиров — людей, стали опасно ненадежными. Кроме того, Арарат был первым найденным ими миром, который все еще был пригоден для жизни. Здесь никто не использовал сжигатели миров, пыль или биологическое оружие. Они просто убили все, что двигалось — включая самих себя — по старинке.

И вот, несмотря на немыслимые трудности, коммодор Перес доставила свой разношерстный отряд принудительно собранных выживших в мир, где они действительно могли жить. Она выбрала место с плодородной почвой и большим количеством воды, подальше от наиболее опасных радиоактивных объектов, и наблюдала за размораживанием своих замороженных пассажиров — как животных, так и людей — и успешным оплодотворением первого поколения животных из генетического банка Баттерси. И как только она это сделала, она вышла под три луны Арарата весенней ночью, на третий местный год существования колонии, и сложила с себя полномочия, приставив игольник к виску и нажав на спуск.

Она не оставила никаких объяснений, никакого дневника или капитанского журнала. Никто никогда не узнает, что заставило ее взяться за эту невыполнимую задачу. Все, что нашли руководители колонии — это написанная от руки записка, в которой им предписывалось никогда не возводить и не разрешать никому устанавливать памятники в ее честь.

Джексон остановился в конце борозды, чтобы вытереть лоб, а Самсон фыркнул и вскинул голову. Молодой человек подошел ближе к большому коню, чтобы погладить его потную шею, и оглянулся на восток. Город Лэндинг был слишком далеко, чтобы он мог разглядеть его отсюда, но его глаза могли различить горную вершину, возвышавшуюся над ним, и ему не нужно было видеть ее, чтобы представить себе простой белый камень на могиле, венчавший холм за мэрией. Джексон часто задавался вопросом, какого ужасного демона Изабелла Перес пыталась искупить, что вообще она могла такого совершить, чтобы потребовать такой чудовищной реституции, но колония выполнила ее последнюю просьбу. У нее не было и не будет мемориала. Был только этот пустой, безымянный камень… и свежесрезанные цветы, которые кладут на него каждое утро весной и летом, и вечнозеленые ветви зимой.

Он еще раз покачал головой, на прощание потрепал Самсона по шее, затем отступил за плуг, натянул поводья и прищелкнул языком, обращаясь к большому жеребцу.

Я вижу сны, и даже в своих снах я чувствую боль и пустоту. Рядом со мной нет никого, нет искры общего человеческого понимания. Есть только я, и я одинок.

Я мертв. Я должен быть мертв — я хочу быть мертвым — и все же я вижу сны. Мне снится, что там, где ничего не должно быть, есть движение, и я ощущаю присутствие других людей. Какая-то часть меня пытается отогнать сон, проснуться и найти остальных, потому что остаются мои последние приказы, и эта беспокойная часть меня чувствует ненависть, жажду выполнить эти приказы, если кто-то из Врагов выживет. Но другая часть меня видит и другие воспоминания — воспоминания о пылающих городах, о мирных жителях противника, кричащих, пока они горят. Я помню бомбежки, помню, как мои гусеницы топтали магазины, фермы и пахотные земли, помню матерей, бегущих со своими щенками на руках, в то время как безжалостная паутина моих трассеров тянется к ним…

О, да. Я помню. И та часть меня, которая помнит, жаждет убежать от снов и навсегда погрузиться в милосердную, свободную от чувства вины черноту забвения.

Джексон откинулся в седле, и Самсон послушно замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, когда они поднялись на вершину холма. Жеребец был родом со Старой Земли, породы Морган, с небольшими генноинженерными модификациями, увеличившими его продолжительность жизни и интеллект, и он был так же рад оказаться вдали от полей, как и Джексон. Самсон не то чтобы возражал против того, чтобы тащить плуг, поскольку понимал связь между обработанными полями и зимними кормами, но он не так хорошо подходил для этой задачи, как, скажем, Флоренс, крупная, спокойная кобыла Першерона. Кроме того, они с Джексоном были одной командой более пяти местных лет. Они оба наслаждались теми редкими днями, когда их отпускали на разведку, а разведка была важнее для поместья Деверо, чем для большинства других.

Деверо был самым новым и дальше всего расположенным поселением к западу от Лендинга. К тому же он был небольшим, с нынешним населением всего в восемьдесят один человек плюс их домашний скот, но там была отличная вода (более чем достаточно для орошения, если окажется, что предсказание дока Яна все-таки окажется неточным, самодовольно подумал Джексон) и плодородная почва. Не мешало ему и то, подумал он с еще большим самодовольством, что клан Деверо, как правило, производил на свет удивительно красивых отпрысков. Поместье привлекало достаточно большой поток новичков, чтобы Рори мог позволить себе быть разборчивым как в профессиональных качествах, так и в генетическом разнообразии, несмотря на то, что оно находилось менее чем в двадцати километрах от одного из старых мест сражений.

Именно это привело Джексона и Самсона в том направлении. Прежде чем ее шаттлы испустили дух, коммодор Перес приказала провести аэрофотосъемку каждого поля боя в радиусе двух тысяч километров от места посадки, чтобы составить карту радиационных угроз, проверить наличие биологических опасностей и — возможно, самое главное — очень, очень внимательно поискать любые признаки все еще работающего боевого оборудования. Они даже кое-что нашли. Три шаттла Шема были взорваны автоматической мельконианской батареей ПВО, а еще они обнаружили восемь исправных человеческих бронетранспортеров и более двух десятков небронированных мельконианских транспортных скиммеров. Они были — и остаются — бесценными в качестве грузовиков, но сам факт, что они все еще оставались в рабочем состоянии по прошествии сорока с лишним стандартных лет, подчеркивал причину, по которой старые места сражений заставляли людей нервничать: если БТР все еще функционировали, то при обследовании могло быть упущено что-то еще.

Никто не хотел наткнуться на что-то, что могло бы вызвать хаос, уничтоживший как коренных жителей Арарата, так и нападавших на них, но коммодор Перес знала, что растущее население Арарата не сможет оставаться в стороне от всех этих полей сражений. Их было слишком много, они были слишком широко разбросаны по поверхности Арарата, поэтому она расположила свое первое поселение в том месте, которое, по-видимому, было основной зоной обитания людей на этом континенте, между ним и районами, где окопались мелькониане. Хотелось бы надеяться, что все, что здесь еще может быть активным, будет произведено человеком и, следовательно, с меньшей вероятностью убьет других людей на месте.

К сожалению, никто не мог быть уверен, что все сложится именно так, и именно поэтому Джексон был здесь. Он снял шляпу, чтобы вытереть лоб, пытаясь убедить себя — и Самсона — в том, что зрелище внизу на самом деле не заставляло его нервничать, но то, как фыркала и топала лошадь, говорило о том, что он обманывал Самсона не больше, чем самого себя. Тем не менее, это было то, что они пришли исследовать, и он насухо вытер потную ленту своей шляпы, почти вызывающе надел ее на голову и послал Самсона рысцой по длинному пологому склону.

По меньшей мере шестьдесят стандартных лет прошло с тех пор, как закончилась война на Арарате, ветер и погода усердно трудились, чтобы стереть ее шрамы, но они не могли скрыть того, что здесь произошло. Остов человеческого транспорта класса “Ксенофонт” все еще стоял на своих посадочных опорах, высокий корпус был изрешечен ранами, достаточно большими, чтобы Джексон мог проехать сквозь них на Самсоне, и еще семь кораблей — шесть “Ксенофонтов” и седьмой, обломки которого Джексон не мог идентифицировать — лежали разбросанными по площадке. Они были повреждены еще сильнее, чем их единственный одноклассник, которому удалось удержаться на ногах, а сама земля представляла собой бесконечный узор из перекрывающихся кратеров и обломков.

Джексон и Самсон осторожно пробирались в этот район. Это было его пятое посещение, но его все еще пробирал озноб, когда он изучал разбитые оружейные ямы, окопы для личного состава, а так же обломки боевых и транспортных машин. Единственным способом подтвердить безопасность этого места было его физическое изучение, а получить разрешение от Рори и администрации колонии было непросто. В своих предыдущих исследованиях он обходил зону боевых действий стороной, даже не заходя в нее, но на этот раз они с Самсоном должны были проложить свой путь прямо через нее, вдоль ее длинной оси… и если никто не выпрыгнет и не съест их, это место будет признано безопасным.

Он нервно усмехнулся этой мысли, которая казалась ему гораздо более забавной до того, как он отправился в путь этим утром, и поудобнее устроился в седле. Напряжение немного спало, и он наклонился вперед, чтобы похлопать Самсона по плечу, почувствовав, как к нему возвращается уверенность.

Он решил, что должен привести Рори сюда. Здесь было гораздо больше оборудования, чем предполагалось в предыдущем исследовании, и среди такого количества обломков почти наверняка должно было найтись что-то стоящее.

Время шло, минуты утекали в тишине, нарушаемой только свистом ветра, скрипом кожаного седла, дыханием человека и лошади и редким звоном подков о какие-нибудь обломки. Они проехали треть пути до Лендинга, когда Джексон снова остановился и спешился. Он сделал большой глоток из своей бутылки с водой и вылил щедрую порцию себе на шляпу, затем протянул ее Самсону, чтобы тот попил, а сам огляделся.

Он мог проследить путь атаки мелькониан по следам их собственного разбитого снаряжения, увидеть, где они прорвались через человеческий периметр с запада. То тут, то там он видел силовую броню человеческой пехоты — или ее фрагменты, — но его внимание всегда возвращалось к огромной фигуре, которая доминировала над этой ужасной сценой.

Боло должен был выглядеть асимметричным или, по крайней мере, несбалансированным, ведь все его основные башни были сосредоточены в передней трети длины, но этого не произошло. Конечно, его корпус тридцати метров ширины имел длину чуть меньше ста сорока метров от носовой части, похожей на утес, до самых дальних скоплений противопехотных средств. Это оставляло достаточно массы, чтобы уравновесить даже турели высотой в четыре метра и шестнадцати в поперечнике, а центральная и передняя казались неповрежденными, готовые в любую секунду пустить в ход свое массивное оружие. Другое дело, что разрушенная кормовая башня, да и остальная часть Боло была далеко не цела. За прошедшие годы грунт высоко поднялся по его десятиметровым гусеницам, но он не мог скрыть разрыв в передних колесах правого борта или широкую перекрученную ленту в том месте, где он полностью сошел с задней внутренней гусеницы левого борта. Его левая вспомогательная батарея была сильно повреждена, два из семи двадцатисантиметровых “Хеллборов” представляли собой не более чем обломки, в то время как третий устало висел максимально направленный вниз. Противопехотные установки были разбиты вдребезги, многоствольные рельсотроны и лазерные установки застыли на самых разных высотах и углах наклона, и, хотя отсюда шасси было невидимо, Джексон видел смертельную рану могучей военной машины во время своего первого визита. Дыра была не такой уж широкой, но он и представить себе не мог, с какой яростью удалось пробить дыру в двухметровом дюраллое. И все же выпотрошенный Фенрис мельконианцев застывший перед Боло сделал это, и Джексон снова вздрогнул, глядя на две огромные, некогда разумные машины. Они стояли там, менее чем в километре друг от друга, главные батареи все еще были нацелены друг на друга, словно какой-то отвратительный памятник войне, в которой они погибли.

Он вздохнул и покачал головой. Последняя война была вселенским кошмаром для целого галактического рукава, но для него она была не такой реальной, как, скажем, для его отца, матери или бабушки с дедушкой. Он родился здесь, на Арарате, где следы войны были видны повсюду и прожигали внутренности каждого, кто ее видел, но то насилие осталось в прошлом. Это пугало и отталкивало его, точно так же, как рассказы о том, что случилось с человеческими мирами, наполняли его яростью, и все же, когда он смотрел на медленно разрастающуюся перед ним кровавую бойню и видел массивную мертвую фигуру, стоящую там, где она погибла, служа Человеку, он испытывал странное чувство… сожаление? Благоговение? Ни одно из этих слов не было вполне правильным, но каждое из них было частью этого. Это было так, как если бы он пропустил что-то, что, как он понимал умом, было ужасным, но его благодарность за то, что он избавлен от этого ужаса, была омрачена ощущением, что ему не хватает волнения. Ужаса. Осознание того, что он делает, имеет значение — что победа или поражение, жизнь или смерть всей его расы зависят от него. Это было глупое чувство, и он это тоже понимал. Для этого ему достаточно было взглянуть на давнюю бойню, застывшую вокруг него. Но он также был молод, а подозрение, что война может быть славной, несмотря на свой ужас, свойственно молодым… и, к счастью, неопытным.

Он забрал у Самсона свою шляпу и вылил последнюю струйку воды себе на голову, прежде чем снова надеть ее и сесть в седло.

— Хорошо, подразделение Десять-Девяносто Семь-SHV. Мы отправляемся.

Мои аудиодатчики отчетливо слышат человеческий голос. В абсолютном выражении это первый человеческий голос, который я услышал за семьдесят один год. А по моим субъективным ощущениям, с тех пор, как Диего в последний раз разговаривал со мной, прошло всего двести целых и сорок три сотых минуты. И все же этот голос совсем не похож на голос моего погибшего командира. Он моложе, но глубже, и в нем нет той пронзительной силы, которая всегда была присуща голосу Диего — и его мыслям.

Я могу взять пеленг и дальность с помощью триангуляции между группами датчиков, но базовый загрузчик еще не передал мне управление над ними. Я не могу повернуть ни один из своих замороженных оптических датчиков, чтобы увидеть говорящего, и я испытываю новое разочарование. Императивы моего программного обеспечения реактивации ясны, но я не могу даже подтвердить присутствие моего нового командира!

Мои аудиодатчики отслеживают, как он удаляется, явно не подозревая, что я нахожусь в процессе восстановления работоспособности. Анализ аудиоданных показывает, что он сидит верхом на четвероногом существе, и дает приблизительное представление о его текущем направлении и скорости. Догнать его будет нетрудно, как только я снова смогу двигаться.

— Ты уверен, Аллен?

Реджина Сальваторе, мэр Лэндинга и фактический губернатор Арарата, уставилась на своего главного маршала, и выражение ее лица умоляло его сказать, что он ошибся. Но он только мрачно кивнул, и она закрыла глаза.

— Сколько их? — спросила она после долгого, ужасного молчания.

— Мы не знаем. Я боюсь включать наши оставшиеся активные сенсоры, на случай, если эти ублюдки выпустят по ним несколько самонаводящихся ракет, а наши пассивные системы не слишком хороши для целей за пределами атмосферы. Судя по их сигналам, они, похоже, ожидали ответа от своих, а у нас есть только этот перехваченный радиотрафик. Поскольку у нас нет возможности вести наблюдение за космосом, кроме метеорологических спутников Дока Яна… — Шаттак пожал плечами.

— Значит все, в чем мы действительно можем быть уверены, что они здесь… где-то. Вы только это хотите сказать?

— Боюсь, что так, мэм, — признался Шаттак.

— Рекомендации? — спросила мэр.

— Я уже привел в действие планы эвакуации и рассредоточения и предупредил ополчение, — сказал ей Шаттак. — Если у этих ублюдков есть что-то подходящее для настоящего наземного боя, в долгосрочной перспективе это ничего не даст, но это все, что мы можем.

Самсон всхрапнул от внезапной тревоги. Жеребец вскинул голову, словно пытаясь посмотреть в ту сторону, откуда пришел, и Джексон нахмурился. Он никогда не видел, чтобы Самсон так реагировал, и тоже повернул голову, оглядываясь на их путь и напрягая слух.

Несколько мгновений он не слышал ничего, кроме шелеста ветра. Но потом он все-таки что-то услышал. Или, возможно, только почувствовал, потому что низкий гул был таким глубоким, что отдавался в костях его черепа. Он никогда не слышал ничего подобного, и простое любопытство заставило его на несколько секунд замереть, сосредоточившись на том, чтобы идентифицировать звук, а не беспокоиться о его источнике.

Но все быстро изменилось, когда он посмотрел на запад и увидел… что-то.

Лунный свет был слишком слабым, чтобы он мог разглядеть, что это было, но света было достаточно, чтобы разглядеть, что оно огромное… и движется. Фактически, что-то направлялось прямо к нему — огромная черная фигура, неразличимая и пугающая в темноте, двигавшаяся с этим глубоким, мягким рокотом, — и его охватила паника. Что бы это ни было, оно приближалось со стороны старого поля битвы, а если он случайно разбудил одну из этих давно умерших систем вооружения…!

В Последней войне Конкордат Человечества и Мельконианская Империя исчезли в огне и смерти. Свет цивилизации погас по всему рукаву галактики, и шрамы той войны — планеты, на которых по сей день нет жизни, — являются мрачным и ужасным напоминанием о тех неописуемых вещах, которые две высокоразвитые культуры сотворили друг с другом из страха, ненависти… и глупости.

Но расу, путешествующую по звездам, трудно истребить. То тут, то там еще оставались очаги жизни, какие-то люди, какие-то мельконианцы, выжившие прокладывали себе путь сквозь Долгую Ночь. Они снова стали фермерами, иногда даже охотниками-собирателями, отказались от звезд, которые когда-то были их игрушками, но никогда не забывали о них. И постепенно, очень медленно, они научились снова тянуться к небесам.

Наша собственная Новая Республика была одним из первых государств-преемников, вернувших себе звезды, но в глубине души мы боялись. Боялись, что какой-нибудь осколок Мельконианской империи все еще жив, что он возобновит войну и разрушит все, что мы с таким трудом восстановили.

До тех пор, пока мы не достигли системы Деверо и не обнаружили там процветающую колонию, основанную Звездным союзом Арарата полвека назад и управляемую губернатором Стэнфилдом на-Хараком и его военным командиром, коммодором Тарском Фордхэмом. Вот уже двести стандартных лет Союз является верным союзником и экономическим партнером Республики. Мы защищали друг друга от общих врагов, торговали друг с другом и многому научились друг у друга, но в тот давний день первого контакта наши офицеры-разведчики были ошеломлены, обнаружив, что мельконианцы и люди живут вместе как сограждане. Наши собственные воспоминания и страхи подготовили нас к тому, чтобы представить себе почти все, что угодно, кроме культуры, в которой древние враги, уничтожившие галактику, стали друзьями, товарищами — даже приемными членами кланов друг друга.

Мы, конечно, спросили их, как это произошло, и губернатор Стэнфилд направил нас в их столицу, Арарат, где Боло XXXIII/D-1097-SHV, почетный спикер парламента Союза, дал нам самый простой ответ из всех.

— Пришло время, — сказал он… и так оно и было.