Рюрик вполне может быть фигурой не реальной, а легендарной, да и основателем киевского государства он не являлся. Правители, провозгласившие его своим родоначальником, придали этому имени значение, которого оно никак не заслуживало.

По одной из версий, довольно правдоподобной, летописным Рюриком мог быть датский хёв-динг, то есть военный вождь Рёрик (Hrorek) Ютландский, который в середине IX века весьма активно разбойничал в западных морях от Англии до Германии, а затем вдруг исчез из европейских анналов. Возможно, он перебрался в восточную Балтику, в район самого старого русского города с обманчивым названием Новгород. Если так, то ничего эпохального на Новгородчине Рюрик не совершил — лишь основал династию. Всю работу проделали другие викинги, его соратники. Рюрик умер раньше, чем они двинулись на юго-восток.

Военные походы и набеги скандинавских разбойников, вошедших в историю под названием норманнов, или викингов, или варягов, начались в VIII веке — вероятно, из-за того, что скудная северная природа не могла обеспечить жителям пропитание. Приходилось кормиться в иных краях. Поскольку иные края находились за морями, дружины отправлялись в путь на лодках. Со временем этот «отхожий промысел» сделался традиционным. Викинги стали превосходными мореплавателями. Их прочные корабли-ланг-скипы могли пересечь океан, а легкие лодки-снеккары были приспособлены для речных походов с неизбежными волоками. Грабя прибрежные города, викинги добирались до Средиземноморья, колонизовали Исландию и Гренландию. Их ладьи можно было встретить на Каспии и у берегов Северной Америки.

Эти разбойничьи дружины славились своей боевой выучкой, так что их охотно нанимали на службу и византийские императоры, и богатые города — вроде торгового Новгорода. Так выходило проще и дешевле, чем содержать собственное войско. Обычно конунг (князь) или хёвдинг заключал с местными старейшинами «ряд» (договор) на 12 месяцев. В одной из саг упомянута стандартная оплата: по одной гривне (примерно 200 гр серебра) за воина в год плюс полное содержание.

Однако иногда получалось, что наемники захватывали власть и становились хозяевами. Очевидно это произошло и на Новгородчине.

Последовательность событий, приведших к созданию киевского княжества, «дедушки» российского государства, была такая.

В конце 850-х годов двое воевод, Аскольд и Дир (есть версия, что это был один человек — Аскольд по прозвищу Дир, «Зверь»), по-видимому, отколовшись от новгородской базы, отправились по рекам в сторону Черного моря и по пути захватили Киев, где и остались. Еще двадцать лет спустя по их следам отправился преемник Рюрика хёвдинг Хельги-Олег, напал на Аскольда-Дира и забрал Киев себе, сохранив при этом контроль над Новгородом. Цепь замкнулась, «товаропровод» из Константинополя в Балтику бесперебойно заработал, и возникло киевское государство, которое со временем, пройдя через несколько перерождений, станет одним из истоков российского.

Второй родоначальник российской государственности был фигурой совсем иного масштаба, чем бенефициар транзитной торговли Хельги — деятелем из «высшей лиги» преобразователей мировой истории. Таковых, пожалуй, всего четверо, и все они завоеватели: Александр Македонский, Мухаммед, Бонапарт, Чингисхан.

Судьба последнего наглядней всего демонстрирует максимум того, как личность может повлиять на большую историю.

Начну однако не с субъективного фактора, а с объективных закономерностей.

Великая Степь, где обитали народы, кочевой образ жизни которых превращал целые этносы в мобильные полувоинские сообщества, постоянно обрушивала на сопредельные края волны экспансии. Китай отгородился от нашествий великой стеной (которая его в конце концов не убережет), но на западе никаких оборонительных барьеров не было. Разрозненная Европа сначала после падения Римской империи, а позднее после ослабления Византийской представляла собой довольно легкую добычу. В прежние времена азиатские волны не раз прокатывались по континенту, не станет последним нашествием и монгольское (за ним последует османское, которое сокрушит Византию и завоюет Балканы). Русь, самый восточный и весьма утлый форпост европейского мира, имела мало шансов устоять перед Степью.

Личный фактор проявился в двух обстоятельствах. Во-первых, в том, что из всех многочисленных народов Степи (в том числе гораздо более крупных) в XII веке завоевание осуществили именно монголы. И во-вторых, в том, что они не просто завоевали множество стран, а создали государственную систему нового типа — «океаническую империю», которая распространила свою власть на большую часть Евразии. При тогдашних медленных коммуникациях, при невероятном этническом и религиозном многообразии покоренных народов это поистине поразительное свершение.

Сила чингисхановской модели состояла еще и в том, что государство не придавало этническим и религиозным различиям особенного значения. Достаточно было исполнять волю хана, платить налоги и выставлять предписанное число воинов, которые вливались в монгольское войско и обучались воевать по-монгольски.

К моменту нападения на русские земли степная армия давно уже перестала быть монгольской. Основную ее часть составляли тюркские, булгарские, среднеазиатские воины.

О жизни создателя империи Чингисхана известно довольно многое. Если оставить в стороне явные легенды, достоверными можно считать следующие сведения.

Родился Темучин, будущий Чингисхан, по мнению большинства историков, в 1162 году. Его отец, мелкий племенной вождь, погиб в борьбе с врагами, и детство мальчика было полно тягот. Его восхождение началось с самого низа и было небыстрым.

На первом этапе требовалось объединить монгольские племена, вечно враждовавшие между собой. Эту задачу новый лидер осуществил лишь в 1206 году, после двадцатилетней борьбы. На великом курултае его провозгласили великим ханом, и он принял новое имя: Океанический Государь.

С этого момента начинается второй, экспансионистский период.

Чингисхан прожил еще двадцать лет, и за это время успел покорить колоссальные пространства: Тангутское царство, северный Китай и Среднюю Азию.

Разумеется, с точки зрения общечеловеческой морали Чингисхан был массовым убийцей и мегазлодеем. Его холодная, расчетливая жестокость поражала воображение современников даже в те немилосердные времена. Он правил через устрашение, не жалея ни своих, ни чужих. Однажды, когда воины одного из монгольских родов явились к месту назначенного сбора с опозданием, хан велел умертвить всех до последнего человека. После этого в армии опозданий не бывало. Вторгаясь в очередную страну, завоеватель приказывал поголовно уничтожить население первого же города, который отказался сдаваться — и очень часто остальные города открывали ворота без боя.

В летописи «Сокровенное сказание монголов» есть эпизод, где хан спрашивает приближенных, в чем «наслаждение и ликование» человека? И сам отвечает на этот вопрос: «Наслаждение и ликование человека состоит в том, чтобы подавить возмутившегося и победить врага, вырвать его из корня, взять то, что он имеет, заставить вопить служителей его, заставить течь слезы по лицу и носу их, сидеть на их приятно идущих жирных меринах, любоваться розовыми щечками их жен и целовать, и сладкие их алые губы сосать». Примерно тех же воззрений придерживались все великие завоеватели, но Чингисхан плюс к тому был еще и визионером. Он был одержим мечтой о создании Единого Мира. В эпоху всеобщей разобщенности и беззакония, когда властвовала грубая сила, идеалом земного устройства представлялась империя, охватывающая весь мир, управляемая одной волей и защищенная от потрясений.

Как многие кочевые народы, выросшие в седле, монголы были нацией всадников. Их низкорослые, выносливые, неприхотливые лошади умели сами обеспечивать себя кормом. Они ели даже палую листву, зимой разгребали копытами снег и добирались до сухой травы. Каждый воин держал два, а то и три таких коня, пересаживаясь с одного на другого. Это позволяло войску совершать переходы невиданной стремительности. Вполне обычным темпом продвижения были броски по 120 километров в день.

Поскольку жизнь монголов проходила в постоянной войне с соседними племенами, каждый с детства обучался владению оружием. Особенно хорошо монголы пускали стрелы. Они изобрели самый дальнобойный и меткий лук в истории. Компактный, с двойным изгибом, он требовал не просто особых навыков, но еще и специальной разработки мышц, зато разил на расстояние до 400 метров. Начальная скорость стрелы составляла 80 метров в секунду, так что железный наконечник пробивал кольчуги. У воина было при себе два лука и два колчана. В бою конница вначале засыпала врага тучей стрел — нередко этого хватало, чтобы обратить неприятеля в бегство, а если он оказывался стоек, монголы откатывались назад, продолжая стрелять, и, когда ряды преследующего противника смешаются, наносили контрудар.

Обозами передовые отряды себя не обременяли. Если становилось совсем нечем кормиться, воин надрезал своей лошади вену и пил кровь, а потом зашивал рану иголкой.

Случаев малодушия практически не бывало. Установленный Чингисханом порядок предписывал за бегство одного воина казнить весь десяток.

Очень большое значение Чингисхан придавал обучению и подготовке. В долгом походе из числа покоренных народов рекрутировались пополнения. Продвигаясь вперед, монгольская армия обычно не сокращалась, а наоборот разрасталась за счет притока новых бойцов. Новобранцев растворяли среди ветеранов и учили монгольскому бою. Национальной дискриминации не существовало. На командные должности выдвигались самые способные, то есть в армии действовал — редкость для средневековья — принцип меритократии.

Превосходные тактические данные сочетались с революционным оперативным искусством.

Силы вторжения следовали единому плану, но наступали не единой массой, а разделялись на большие и малые отряды, охватывая обширную территорию. Возникало ощущение, что монголы вездесущи, что они повсюду. Передовые разъезды убивали всех встречных, чтобы весть о прорыве не дошла до вражеского командования.

Важным элементом стратегии была, как выразились бы сегодня, психологическая война. Слухи о том, что монголы щадят сдающихся, но поголовно истребляют непокорных, опережали движение армии и порождали панику. Кому-то из пленных завоеватели обязательно позволяли убежать — чтобы беглец рассказал своим о последствиях строптивости.

Террор был полезен не только для быстрой победы, но и для обеспечения покорности завоеванного народа в будущем. Память о массовых убийствах сохранялась надолго.

Русские летописные сведения о размерах монгольского войска, которое якобы насчитывало триста тысяч и даже полмиллиона сабель, сильно преувеличены — у страха глаза велики. Известно, что в год смерти Чингисхана (1227) все воинские силы империи составляли 130 тысяч воинов, и в дальних походах, конечно, участвовала лишь часть армии, несколько десятков тысяч человек. Но для русских княжеств, не способных объединить свои невеликие людские ресурсы и действовавших разобщенно, это все равно была неодолимая махина.

Судьба Руси решилась в шести тысячах километрах от ее рубежей — в нововыстроенной столице монгольской империи Каракоруме, где в 1235 году второй великий хан Угэдей собрал соратников на съезд-курултай, чтобы решить, какую сторону света теперь завоевывать. То, что завоевывать кого-то обязательно нужно, сомнению не подвергалось. Необходимость экспансии была определена и «океанической» доктриной Чингисхана, и экономической нуждой: империя была военная, собственным хозяйством существовать не могла и обходиться без трофейной добычи не умела.

Поспорили, куда ударить: на юг, по китайскому царству Сун и Корее; на юго-запад, по Ближнему Востоку (Персия была уже завоевана) — или на северо-запад, через волжскую Булгарию и Русь на Европу, к «Западному Морю».

В результате постановили вести войну на всех трех направлениях — вот как уверены были монголы в своем боевом превосходстве.

Разросшаяся империя к этому времени была административно поделена на четыре «улуса», вице-королевства — по числу старших сыновей Чингисхана. Весь северо-восточный сегмент был приписан к «Улусу Джучи», первенца великого завоевателя. Поскольку Джучи к этому времени уже умер, поход к Западному Морю возглавил его наследник Бату-хан.

Таким образом в армию «Батыя», как называют его русские летописи, должна была войти примерно треть монгольского войска — вряд ли больше 40 тысяч всадников.

Выступив весной 1236 года, осенью Бату без труда захватил Булгарию и на целый год задержался там, обучая пополнение и собирая разведывательные данные о русских землях.

Наступление началось на исходе 1237 года, зимой. Холодов и снега монголы не боялись, а по замерзшим рекам передвигаться было быстрее, чем тратить время на переправы.

Маленькие русские государства пали одно за другим. Самый сильный из князей, владимиросуздальский Юрий Всеволодович, сумел собрать довольно большую рать и вывел ее в поле, но в сражении на реке Сити (4 марта 1238 г.) был окружен, его войско «побегоша» и всё полегло. Отрубленную голову Юрия принесли Батыю в качестве трофея.

Затем боевые действия приостановились из-за весенней распутицы и таяния рек.

Сопротивление всё же было очень упорным, особенно при осаде крепостей (одна из них, Козельск продержалась целых семь недель), и монгольское войско сильно поредело. Поэтому Бату увел армию на степные пастбища, чтобы обучить новых воинов перед вторым этапом кампании — главным. Подготовка растянулась на полтора года.

Теперь удар был направлен на юго-запад. Пройдя через земли современной Украины и разорив по пути Киев, в 1240 году монголы вторглись вглубь Европы.

Одним крылом они обрушились на Венгрию, другим на Польшу. Весной 1241 года в сражении при Лигнице (Силезия) наголову разгромили рыцарское войско саксонского герцога Генриха Благочестивого, чья голова тоже была принесена хану.

В Европе началась паника, римский папа Григорий IX объявил крестовый поход против «тартар», германский император Фридрих II повсюду искал союзников, но объединения не получилось бы, потому что папы с императорами люто враждовали, и монголы, конечно, дошли бы до Атлантики — но весть о смерти великого хана Угэдея, доставленная через четыре месяца после события, побудила Бату-хана прекратить поход.

Европа от монгольского завоевания спаслась, Русь — нет.

После нашествия русские земли оказались разделены на три большие зоны: северо-восточная была полностью подконтрольна Орде и стала частью Улуса Джучи; Новгородчина была обложена данью, но сохранила автономию; западная половина бывшего киевского государства фактически осталась независимой, хоть номинально и признала верховенство хана. Поначалу казалось, что Русь уцелела, просто ее центр переместился в Галицко-Волынский регион, где в середине XIII века успешно собирал земли князь Даниил Романович из династии Рюриковичей, даже принявший титул «русского короля». Однако эта держава оказалась непрочной, и вскоре возникло новое сильное государство, уже неславянского корня.

Литовские племена, жившие на безопасном отдалении от Орды, объединились в результате деятельности двух энергичных вождей: сначала Миндаугаса (правил 1236–1263), а затем, после периода междоусобицы, Гедиминаса (13161341). При последнем великое княжество Литовское стало быстро расти. Динамичная держава расширялась прежде всего за счет бывших русских княжеств, которые не оказывали сколько-нибудь серьезного сопротивления, тем более что завоеватели вовсе не были угнетателями. Гедиминас не вмешивался во внутреннюю жизнь новых областей, не покушался ни на обычаи, ни на религию (литовцы в ту эпоху еще были язычниками) — лишь назначал своих наместников. Остававшаяся немонгольской часть Руси стала литовской. При Гедиминасе эта участь постигла территорию нынешней Беларуси и почти всей правобережной Украины вместе с Киевом, а в дальнейшем великое княжество Литовское станет крупнейшей страной Европы, растянувшись от Балтийского до Черного моря.

Во второй половине XIV и первой половине XV веков, когда Золотая Орда, преемница Улуса Джучи, ослабела, а Москва еще не поднялась, Литва была самой мощной державой региона. При этом, несмотря на литовскую династию, это была по преимуществу русская (не в нынешнем, а в тогдашнем смысле термина) страна: подавляющая часть населения говорила на русском языке, исповедовала русскую веру, придерживалась русских обычаев. Высшая знать состояла из породнившихся Гедиминовичей и Рюриковичей, бояре и служивые были в основном русской крови, многие этнические литовцы перешли в православие. Историки иногда называют великое княжество Литовское той эпохи «второй Русью» или «другой Русью».

Когда Золотая Орда перестала быть грозной, Литва начала активно вмешиваться в жизнь восточной Руси, пытаясь отторгнуть у нее земли и даже завоевать ее. Будущее русское (то есть объединяющее все русскоязычные земли) государство скорее всего образовалось бы с центром не в Москве, а в Вильно — если бы в конце четырнадцатого века литовская династия не воцарилась в Польше. Эта уния была необходима для противостояния общему врагу, Тевтонскому ордену. Литовская аристократия стала переходить в католичество и полонизироваться. Через некоторое время Русь останется только одна — на востоке. В середине пятнадцатого столетия там появится сильный, целеустремленный правитель Иван III, который окончательно уведет зарождающееся национальное государство на «московский» путь.

Через сто лет после Ивана III, на очередном витке соперничества между двумя лагерями, западному соседу удастся взять временный реванш — посадить на московский трон своего монарха, но польско-литовское владычество на Руси не удержится. К этому времени Русь уже прочно «москвизируется».

Новгородскую республику историки и в особенности литераторы часто идеализировали, плененные красивым словом «республика». На самом деле это была не демократия, а олигокра-тия, управлявшаяся несколькими богатыми родами. Исторически форма самоуправления, называемая «вечевой», восходит к древним, еще доваряжским временам. На всенародном сборище, именуемом «вечем», славянские общины решали все самые важные вопросы. Во всех других частях Руси вече сначала ослабело, потесненное княжеской властью, а затем и вовсе исчезло, но в Новгороде и соседнем Пскове, которые были сильны не военной, а экономической мощью, вечевая протодемократическая модель сохранялась в течение нескольких веков. В период раздробленности, когда остальная Русь скудела и раскалывалась, республика, наоборот, усиливалась и росла, постепенно распространив свою власть на весь север великой равнины. Этому способствовало географическое положение: удобство морских коммуникаций с европейскими рынками и отдаленность от Степи — монголы так и не добрались до Новгорода через труднопроходимые леса и болота.

В автономном, полунезависимом состоянии Новгород просуществует триста лет — с распада великого княжества Киевского до триумфа великого княжества Московского, то есть с середины XII до середины XV века.

После захирения «Пути из варяг в греки» новгородская боярско-купеческая элита перестала нуждаться в дальних «великих князьях», а у тех не хватало сил удерживать богатую и могущественную область, способную за себя постоять.

В период монгольского владычества, когда основная часть страны попала под власть Золотой Орды, а западные земли одна за другой вошли в литовскую державу, Новгородчина в культурном, политическом, да и этническом смысле оставалась единственным очагом беспримесной «русскости».

Однако полностью обособиться Новгород не мог, что в конце концов и стало причиной его падения. Новгородцы мало развивали сельское хозяйство — суровый климат и скудные почвы делали этот труд слишком невыгодным по сравнению с торговлей или пушным промыслом. Проще и дешевле было закупать хлеб у восточных соседей. Зависимость от привозного продовольствия крепко привязывала северо-запад к остальной Руси, прежде всего владимирской. Хлебная торговля имела своим следствием и то, что в Новгороде всегда существовала сильная «владимирская» (а затем — «московская») партия.

Официально республика именовала себя «Господин Великий Новгород». Его население делилось на три сословия — аристократию («бояре»), средний класс («житьи люди», то есть домовладельцы) и плебс («черные люди»), при этом все свободные граждане по закону обладали равными правами, за исключением «холопов», попадавших в кабалу за долги.

Военных вождей — они получали титул князя новгородского — республика приглашала (и изгоняла) по приговору веча. Это был не государь, а «наемный работник». За первый век своего существования республика поменяла князей 48 раз, обычно со скандалом.

Главу церкви, архиепископа, в Новгород тоже назначали только с согласия веча.

Городом и его обширными владениями управлял Совет Господ, в который входили самые знатные и богатые горожане. Исполнительной властью руководил посадник, торговыми делами ведал тысяцкий. Того и другого избирали. Но идеализировать новгородские выборы не следует. Борьба за власть обычно шла между олигархическими группировками, которые при помощи демагогии и подкупа манипулировали народной массой. На вече одерживала верх та сторона, которая умела лучше организовать своих сторонников и не гнушалась прямым насилием. Эта система ослабляла республику и подведет ее в решающий момент, когда придется сражаться за независимость с крепким, по-ордынски устроенным режимом Ивана III Московского.

Придуманная и построенная Чингисханом империя обладала одним дефектом. Как всякая система, централизованная до полной монокра-тии, она целиком зависела от личных качеств человека, в руки которого сходились все властные нити. Требовались поистине выдающиеся способности, чтобы справляться со столь непомерной задачей, а при наследственной, монархической системе управления шансы на то, что каждый раз на престоле будет оказываться такой же самородок, как великий основатель империи, крайне малы. Не произошло этого и с «Океанической империей». Преемники великого человека оказались мельче и зауряднее своего пращура.

Сильная держава по инерции еще какое-то время росла — благодаря тому, что сохраняла согласованность и имела превосходную армию.

Монголы завершили завоевание Китая и покорили весь Ближний Восток. Пика могущества держава достигла при великом хане Хубилае (1260–1294), но затем огромные дистанции и бездарность верховных правителей привели к тому, что империя начала дробиться.

Сначала она разделилась на четыре больших ханства, по территории прежних улусов. Они превратились в самостоятельные государства. Великий хан, основавший новую китайскую династию Юань, сидел в далеком Пекине. Ему вполне хватало власти над богатой, густонаселенной Поднебесной. В центральной Азии возникло Чагатайское ханство (по имени Чагатая, второго сына Чингисхана). На территории Ирана, Ирака, западной Турции правили потомки предводителя ближневосточного похода хана Хулагу, именовавшие себя ильханами («повелителями народов»). А бывший улус Джучи контролировал огромное пространство от Сибири до литовских рубежей. Это государственное образование называлось Дешт-и-Кипчак, Ханство Кипчаков, ибо большинство населявших его народов были кипчакского (тюркского) корня. Монгольский элемент был столь малочислен, что вскоре главным языком стал татарский, то есть тюркский. Столица находилась в географическом центре страны — в Нижнем Поволжье.

При хане Узбеке (1313–1341), чей парчовый шатер поражал современников своим золотым сиянием, страну прозвали «Золотая Орда». Но во второй половине XIV века началась затяжная борьба за власть, которую русские летописи называют «Великой Замятней», и с этого момента внутренние раздоры уже почти не прекращаются, отягощаемые войнами с соседними ханствами, где тоже шло постоянное брожение. Смертельный удар по Золотой Орде нанес великий среднеазиатский завоеватель Тимур, разгромивший ханство в 1395 году. В течение последующих десятилетий единое государство распалось на несколько частей: Сибирское ханство, Ногайское ханство, Казахское ханство, Астраханское ханство, Крымское ханство, Казанское ханство и Большая Орда. С русскими землями соседствовали два последних государства, находившиеся во враждебных отношениях между собой — не в последнюю очередь из-за того, что оспаривали право собирать дань с Руси.

Оба ханства считали себя хозяевами русских земель, но ими не управляли. Дело в том, что период полного подчинения монголам, так называемое «Иго» давно ушел в прошлое. Оно, собственно, не так долго и длилось, всего три десятилетия, до 1266 года, когда на престол взошел внук Батыя хан Менгу-Тимур. Летопись пишет, что с этого момента «бысть ослаба Руси от насилия бесермен». В Орде перестают относиться к Руси как к зоне постоянного грабежа, решают, что выгоднее перевести ее в статус «дойной коровы». Из оккупированной территории Русь превращается в протекторат. Взимание дани отныне поручается не татарским эмиссарам-баскакам, а местным правителям. Великий князь исполнял функцию «ответственного за Русь» и налогового агента всех русских областей. Таким образом получилось, что толчок к объединению Руси дали татары.

Поначалу ханы поочередно давали ярлык разным княжествам, следуя древнему принципу «разделяй и властвуй». Обычно соперничали между собой два самых сильных региона — Тверской и Владимирский. В последнем окреп и разбогател один из уделов, Московский.

Городок Москва превратился в политический центр зарождающегося русского государства благодаря соединению случайных и неслучайных факторов.

В XIII веке эта пограничная крепостца Владимирщины имела столь мало ценности, что ее обычно отдавали самым младшим сыновьям Владимиро-Суздальского князя. Таким был и Даниил Александрович, ничем не примечательный отпрыск прославленного Александра Невского. В русской истории Александр Ярославич Невский знаменит тем, что защитил Новгород от шведского и немецкого нашествий, но главным историческим достижением этого князя была дипломатия: именно Невский сумел перевести русскоордынские отношения из «грабительской» стадии в упорядоченно-податную.

Возвышение Москвы началось с того, что захудалому князьку Даниилу Александровичу в 1302 году по наследству досталось соседнее удельное владение (Переяславль-Залесский), в результате чего княжество перестало быть карликовым. Несколько последующих правителей, люди оборотистые и рачительные, прибрали к рукам еще несколько областей. Москва быстро пошла вверх после того, когда ее князь впервые получил от татар великокняжеский ярлык (Иван Калита в 1328 году).

То, что именно московские князья оказались удачливей и ловчей других, безусловно историческая случайность. Но были и объективные факторы, по которым Москва имела хорошие шансы на первенство по сравнению с соперниками — Тверью или Рязанью.

Город был очень выгодно расположен. Во-первых, не граничил с опасными соседями, прикрытый от татарских набегов рязанским и нижегородским княжествами, а от литовцев — княжеством смоленским. Враги часто сюда не добирались. Во-вторых, Москва находилась на пересечении трех важных торговых путей: речного от Волги к Новгороду, «великой владимирской дороги» и южного маршрута к Чернигову и Киеву.

Относительная безопасность помогала хозяйствовать, а кроме того в тихий край из менее спокойных регионов переселялись знатные люди со своими крестьянами. Постепенно княжество становится самой населенной областью Руси, а Москва — большим городом.

Огромное значение имело то, что во второй четверти XIV века сюда перенес свою резиденцию митрополит, глава русской церкви. Из разоренного Киева во Владимир митрополиты перебрались еще раньше, но в Москве было и спокойней, и зажиточней.

В это время ни страны, ни тем более государства Русь не существовало. Единственной структурой, хоть как-то организационно соединявшей разрозненные русскоязычные области, была церковь. Поэтому ее общественная, духовная и политическая роль чрезвычайно возросла. Только церковь, собственно говоря, и поддерживала идею некоей собирательной «русскости».

Вот почему местонахождение митрополичьей кафедры имело такую важность. Дав прибежище митрополитам, московские князья получили огромное преимущество — увеличили свой авторитет за счет церковного.

Интересы митрополитов полностью совпадали с интересами московских правителей: совместить границы земной и церковной юрисдикции. Сыграла свою роль и византийская традиция, согласно которой пастырь должен помогать кесарю.

И все же главным фактором усиления Москвы было положение ордынского сборщика дани. Татарский ярлык позволял дать послабление союзникам и прижать соперников, обрушить на неугодных гнев хана, а также оставить часть собранного себе. Иван Данилович Калита (13251340) прикупал новые земли, принимал к себе в вассалы мелких князьков и бояр с их вотчинами. В начале правления Калиты в княжестве было только четыре города, к концу — уже десять, и Москва вышла на первую позицию.

Когда в Орде началась «замятня», князь Дмитрий Иванович (1359–1389) перестал платить дань и повел себя как независимый государь. Результатом этого бунта стала война 13781381 годов. Вначале Дмитрий собрал сильную рать и в сражении на Куликовом поле, близ реки Дон, разгромил войско временного правителя Орды безродного авантюриста Мамая (победитель вошел в историю с именем Дмитрий Донской). Но это лишь помогло сопернику Мамая хану Тохтамышу взять верх в междоусобице. Тохтамыш отправился на Русь с карательной экспедицией. Справиться с объединенной Ордой русским землям было пока не под силу, тем более что часть враждебных Москве князей примкнула к татарам. Хан разорил Москву, заставил Донского присягнуть на верность, выплатить долги по старой дани и впредь платить больше. Попытка освобождения провалилась.

Однако, как уже говорилось, через несколько десятилетий Золотая Орда стала разваливаться на куски, а на Руси шел обратный процесс: Москва постепенно, в упорной борьбе, одолевала другие княжества и делалась всё сильнее.

Последней победой Орды — уже не Золотой, а Казанской — стало пленение московского князя Василия Васильевича в 1445 году. Тот выкупился на свободу за огромные деньги. Из-за дележа этой добычи казанская верхушка передралась, и там началась новая междоусобица. Василий немедленно вновь прекратил платить дань, и с этого момента Русь подчиняться татарам окончательно перестала.

То, что формально вассальная зависимость сохранялась еще очень долго — до конца правления Василия и потом первые 18 лет правления Ивана III, объяснялось причиной сугубо прагматической. Московские князья не торопились объявлять себя самостоятельными государями, потому что продолжали исправно собирать «татарскую дань» со всех русских земель — и целиком оставляли ее себе. Эта ситуация протянулась бы и дольше, если бы Орда — на сей раз не Казанская, а Большая — сама не обострила ситуацию.

В 1480 году хан Ахмад потребовал уплаты хотя бы части накопившегося долга, получил отказ и пошел на Русь войной, заручившись поддержкой Литвы. Момент казался удачным — против Ивана III взбунтовались его младшие братья. Но он сумел устранить обе второстепенные угрозы. Братьев подкупил, на Литву натравил крымских татар, и Большой Орде пришлось сойтись один на один с сильным московским войском.

Хоть и имея численное преимущество, осторожный Иван не стал испытывать военную удачу, а просто преградил татарам путь. Те нападать тоже поостереглись. Всю осень две армии маневрировали вдоль реки Угры и вели мелкие стычки. Потом у татар кончилась провизия, и они ушли, да не восвояси, а ударили по Литве — в отместку за то, что она не исполнила своих обязательств перед Ахмад-ханом. Таким образом Иван одержал безо всяких потерь двойную победу — и над Ордой, и над Литвой. Он был мастер стравливать врагов между собой.

Татаро-монгольское владычество над Русью завершилось довольно просто и буднично, без героических побед.

Это событие в истории создания российского государства важней, чем формальный выход Москвы из ордынской вассальной зависимости. Новгородская республика (и соседствовавшая с ней Псковская республика, гораздо меньшего размера и значения) почти два с половиной столетия, с момента монгольского завоевания, представляли собой «третью Русь», развивавшуюся собственным путем — не московским и не литовским. Справиться с Литвой в XV веке Москве было не под силу, но без устранения новгородскопсковской альтернативы великие князья не смогли бы создать прочного государства.

В первый период своего долгого правления расчетливый и методичный Иван III главные усилия сконцентрировал на «новгородской проблеме». В противостоянии двух разных систем общественно-государственного устройства «ордынская технология» оказалась эффективней «олигархической». Новгородская верхушка была дезорганизована, любое решение принималось небыстро — а Москва управлялась по чингисха-новским принципам военного лагеря: государь приказывал — и все исполняли его волю.

Покорение Новгорода делилось на несколько стратегических этапов, причем Иван Васильевич проявил феноменальную гибкость.

Сначала он попробовал привести к власти в республике «московскую партию», чье благополучие зависело от торговли с востоком. Но у противоположной «западной партии» появился сильный лидер, вдова посадника Марфа Борецкая — редкий случай, когда важную роль в ранней русской истории сыграла женщина. Марфа завела переговоры с польско-литовским королем Казимиром IV о присоединении Новгорода при сохранении самоуправления.

Этого Иван допустить не мог и прибег к силе оружия. Сначала он отделил от Новгорода соседний Псков, сыграв на противоречиях между двумя купеческими республиками. Затем в сражении на реке Шелони (1471) привычная к битвам московская рать разгромила новгородскую.

Однако Новгород был хорошо укреплен и богат, поэтому торопиться великий князь не стал. Он заключил весьма милостивый мир и потратил еще шесть лет на усиление своего влияния в Новгороде. Когда же решил, что почва созрела, явился под стены города с войском и потребовал, чтобы новгородцы отказались от всех своих привилегий — стали такой же частью страны, как все другие области. Сил для сопротивления у новгородцев уже не было, а кроме того на стороне Ивана выступила церковь.

Город покорился. Знаменитый вечевой колокол, по зову которого площадь собиралась для обсуждения важных решений, был символически отправлен в ссылку. В начале 1478 года республика прекратила свое существование.

Но Ивану было нужно, чтобы дух новгородской вольности навсегда ушел в прошлое. Через короткое время, обвинив новгородскую элиту в заговоре, государь вновь вернулся с войском и теперь уже произвел жестокую расправу: казнил множество бояр и богатых купцов, заменил архиепископа, но этим не удовлетворился, а переселил во внутренние русские области семь тысяч семей — примерно половину городского населения. Вот теперь былой Новгород в самом деле закончился.

Чтобы искоренить предпринимательский дух, несовместимый с покорностью, Иван даже пожертвовал богатейшей новгородской торговлей: изгнал всех иностранных купцов. Он строил государство, в котором стабильность и управляемость ценились важнее прибылей.

С проблемой удельных территорий, вроде бы подчиненных Москве, но при этом автономных, Ивану III пришлось провозиться дольше, чем с независимыми княжествами. Главная трудность заключалась в том, что пришлось вести наступление на ближайших родственников и естественных союзников. Эти внутрисемейные раздоры неминуемо ослабляли державу, но государство, которое последовательно возводил Иван, не могло существовать по «федеративному» принципу. С этой точки зрения каждое удельное княжество было нарывом на теле государства, и государь «выдавливал» их, не гнушаясь средствами.

По завещанию Василия Темного, составленному согласно древним русским традициям, младшим сыновьям было выделено по собственному владению: Юрий Васильевич «сел» в Дмитрове, Андрей Васильевич — в Угличе, Борис Васильевич — в Волоке-Ламском, Андрей Васильевич Меньшой (тогда бывало, что родные братья получали одинаковое имя, если рождались в день того же святого) — в Вологде. Еще имелся двоюродный дядя Михаил Андреевич, княживший в Верее и Белоозере.

Проблем Ивану не создавал только Юрий Дмитровский, который не обзавелся потомством и очень кстати рано умер. Иван забрал Дмитров себе, но это привело к конфликту с остальными братьями — обычай требовал с ними поделиться.

Дело было в 1472 году, в напряженное время, когда Новгород еще не был окончательно побежден, поэтому Иван пошел на уступки: наследством поделился, но при условии, что это последний раздел — впредь все выморочные земли будут доставаться великому князю. Согласившись на это, братья отказались от очень важного династического права.

Через семь лет возникла новая ссора. Братья помогли Ивану добить Новгород, но не получили своей доли новгородских земель. Двое, Андрей Углицкий и Борис Волоцкий, взбунтовались. Момент для мятежа был выбран очень удачно: у великого князя возник конфликт одновременно с Большой Ордой и с Литвой. Восстание в тылу поставило Ивана в очень тяжелое положение.

Он поступил с обычной для него гибкостью. Дал обоим братьям то, чего они хотели, и раздор закончился. Потом Иван обезопасил польско-литовское направление, натравив на соседей крым-цев, без труда одолел оставшегося в одиночестве Ахмад-хана и лишь после этого взялся за строптивых братьев. Андрея Большого он заманил в гости, арестовал и сгноил в тюрьме. Это вероломство вызвало такой ропот, что второй смутьян, Борис Волоцкий, тоже вызванный в Москву, подобной участи избежал. Иван позволил ему тихо досидеть до конца жизни в своем Волоколамске, но запретил сыновьям Бориса вступать в брак — и область перешла к Москве позднее, просто по наследству.

Андрей Меньшой скончался бездетным, оставив все свои владения старшему брату. Для аннексии Вереи и Белоозера Иван провернул совсем уж коварную интригу (о ней рассказано в «Портретной галерее»).

«Удельная» эпоха заканчивалась.

День чтимого в Московии Святого Георгия (в русском произношении Гюргия или Юрия) приходился по юлианскому календарю на 26 ноября и звался «Юрий Осенний». К этому времени работы по сбору урожая уже заканчивались, и уход крестьян наносил меньше ущерба помещику.

Уйти разрешалось в двухнедельный промежуток до и после Юрьева дня, но сделать это было не так-то просто. Мало того, что крестьянин должен был внести все недоимки, но ему еще и полагалось выплатить помещику «пожилое» — нечто вроде благодарности за приют, весьма немалую сумму.

И всё же по сравнению с другими сословиями у крестьян оставался хоть какой-то зазор для свободы. Все ступени социальной пирамиды, расположенные выше, были закрепощены строже. Иван III строил систему обязательной государственной службы не снизу вверх, а сверху вниз. До окончательного закрепощения крестьянской массы власть доберется лишь век спустя.

Киевские Рюриковичи часто сочетались браком с иноземными принцессами. Потом Русь стала частью Азии, а русские князья обмельчали и перестали считаться в Европе выгодными женихами. К тому же политические интересы требовали от Рюриковичей союза с ближними соседями — русскими или литовскими князьями. На тверской княжне женили подростком и Ивана, но к тому времени, когда он овдовел, достойной великого государя невесты рядом уже не было, остальные князья перестали быть московскому владыке ровней.

Новую супругу Иван подобрал с таким расчетом, чтобы этот брак вознес его еще выше.

Кандидатка нашлась очень далеко, в Риме, куда эмигрировали отпрыски побежденной турками византийской династии Палеологов.

С европейской точки зрения невеста была незавидная — ни богатства, ни владений, но и правитель далекой, неведомой Московии тоже не выглядел блестящей партией. Римский папа, при дворе которого прозябала Зоя Палеолог, в свои 24 года по тогдашним понятиям уже считавшаяся старой девой, дал согласие на брак лишь потому, что рассчитывал обрести нового союзника против турок.

Но Ивану в его положении было не до турок — он в то время еще не избавился от татар. Поэтому принцессу он в жены взял, а оправдывать надежды понтифика и не подумал.

В далеком путешествии римскую гречанку сопровождал кардинал, водрузивший на экипаже католический крест. Но на подъезде к Москве крест велели убрать, Зою переименовали в Софью, сделали вид, будто она никогда не отказывалась от отцовской православной веры, и быстро спровадили папского посланника обратно.

Теперь с некоторой натяжкой Иван III мог считаться наследником византийских базилевсов. Этой линии — что Москва является преемницей вовсе не Орды, а Империи — будут держаться и последующие русские монархи.

Василий Иванович (1479–1533), в отличие от великого отца, личными и семейными делами интересовался больше, чем государственными. Главной драмой его жизни было отсутствие наследника.

Отец попробовал найти ему иноземную принцессу, но из этого ничего не вышло — соседние государи не желали отдавать своих дочерей за «схизматика». Тогда Иван III поступил с присущей ему практичностью: раз уж не получается найти «статусную» невесту, женил сына подешевле — на девушке из малозначительного рода Сабуровых, чтоб не тратиться на дорогие подарки. Зато кандидатку выбирали в ходе своеобразного конкурса красоты, даже с медицинским осмотром, который произвели тогдашние гинекологи, повивальные бабки. Впоследствии обычай царских матримониальных смотрин станет в Московии традицией, но первый опыт оказался неудачен. Из бабок вышли плохие диагносты — великая княгиня Соломония потомства не произвела. Разводиться с женами на Руси было не заведено, оставалось только молиться и совершать паломничества по святым местам. Вероятно, по смерти Василия престол перешел бы к брату, но в пожилом (по тогдашним представлениям) возрасте 46 лет государь влюбился в красавицу Елену Глинскую, из рода литовских перебежчиков. Историк Николай Карамзин высказывает не вполне патриотичное предположение: «Может быть, Елена, воспитанная в знатном Владетельном доме и в обычаях Немецких… имела более приятности в уме, нежели тогдашние юные Россиянки, научаемые единственно целомудрию и кротким, смиренным добродетелям их пола». Под воздействием поздней страсти Василий расторг-таки брак, сослав бесплодную Соломонию в монастырь, — создал полезный прецедент для последующих монархов.

Наследник не сразу, но родился — когда Василий был уже на шестом десятке. Три года спустя правитель умер, повергнув государство, основанное на тотальной монократии, в кризис — на упомянутое выше безвременье.

Таким образом, и в семейно-династическом смысле Василий III оказался нехорош: наследника на свет в конце концов произвел, но преемственность власти не обеспечил.

Правя страной, Василий III держался отцовских заветов.

Он еще выше поднял сакральность верховной власти, держа приближенных в трепете. Имперский посол Сигизмунд фон Герберштейн, дважды побывавший в Московии, сетовал на запуганность русских вельмож, которые на всякий вопрос отвечают заученной формулой: «Про то ведают Бог и Государь».

По отцовскому примеру Василий обходился и с родней. Ивану III всё же пришлось выделить младшим сыновьям пусть небольшие, но собственные владения — поступить иначе означало бы сломать древнюю традицию. Но все эти территории находились поблизости от Москвы, где присмотр за удельными князьями был проще. Жениться братьям Василий запретил, чтобы по их смерти все земли вернулись в великокняжеское владение. Юрий Дмитровский, Дмитрий Уг-лицкий и Семен Калужский не разочаровали государя — умерли нестарыми и потомства не оставили. Зажился на свете лишь Андрей Старицкий, которому старший брат позволил-таки жениться, когда сам наконец обзавелся наследником. (Потом сын Василия добьет и род князей Старицких).

Уничтожил государь и последний островок относительной автономии — Псковскую республику. В отличие от Новгорода этот рудимент вечевой демократии просуществовал еще несколько десятилетий, ибо всегда был послушен Москве. Псков управлялся назначенными из столицы наместниками, вел себя тихо, и всё же нарушал своим существованием стройность новой государственной системы. В 1509 году Василий назначил туда сурового правителя, кажется, еще и специально поручив ему всячески тиранить горожан. Когда же псковитяне прислали всеподданнейшую жалобу на чинимый произвол, государь повелел всем недовольным приехать: он-де каждого рассудит по справедливости. Обрадованные горожане собрали большую делегацию, которая по прибытии вся была арестована. Так при помощи коварства Василий изолировал всех активных протестантов. Но этим он не удовлетворился, а по отцовскому рецепту, примененному в Новгороде, еще и выселил несколько тысяч псковских семейств: всё высшее и среднее сословие. Освободившиеся земли были розданы московским служилым людям.

Во внешней политике московский самодержец не имел возможности действовать столь же бесконтрольно, и на этом фронте дела у него шли негладко. Стратегическими и дипломатическими талантами Василий не отличался.

Сопредельных татарских государств было три: Большая Орда, ханство Казанское и ханство Крымское. Иван III руководствовался принципом «разделяй и властвуй». С Большой Ордой он воевал и в конце концов уничтожил ее чужими руками (в 1502 году); Казанское ханство сделал своим сателлитом; с Крымом поддерживал союзнические отношения.

Преемник вновь превратил татарский фактор в грозную проблему.

Казань вышла из-под московского диктата и начала грабить пограничные области. Василий попробовал наказать хана Мухаммед-Эмина, но потерпел поражение. В конце концов противники замирились, но на восточных рубежах стало неспокойно.

Еще хуже вышло на юге. Крымское ханство привыкло жить набегами на соседей. При Иване объектом нападения обычно были литовские земли. Но Василий поскупился на подарки, а Сигизмунд Литовский, наоборот, был щедр. К тому же после военных неудач в войне с казанцами сильно упал престиж московского войска.

Крымцы сначала грабили лишь русское по-граничье, небольшими набегами, но, не получая серьезного отпора, осмелели. В 1516 и 1517 годах они совершили крупные грабительские походы, а в 1521 году объединились с Казанью (где трон занял брат крымского хана), и произошла настоящая катастрофа.

Мехмед-Гирей Крымский и Сахиб-Гирей Казанский разбили московское войско в сражении под Коломной и пошли прямо на Москву. Великий князь бежал из столицы. Возведенные его отцом крепкие каменные стены спасли город — у татар не было осадных орудий, но они не торопились уходить, разоряя окрестные земли. Василию пришлось заплатить выкуп и подписать грамоту, в которой он признавал себя крымским данником. Лишь после этого победители повернули обратно, уводя сотни тысяч невольников. Горше всего был урон чести: государь «Третьего Рима» признал себя подданным крымского хана, который, в свою очередь, был вассалом турецкого султана!

От международного позора Василия спасла находчивость одного из русских воевод. Этот занятный эпизод заслуживает рассказа.

На обратном пути татары хотели войти в Рязань, но командир гарнизона Иван Симский-Хабар запер ворота. Хан Мехмед-Гирей потребовал покорности: ведь перед ним склонился сам великий князь. Воевода ответил, что не поверит, пока не увидит этот документ собственными глазами. Ему прислали грамоту. Тогда воевода ее разорвал, а по татарам открыл пальбу из пушек. Хану пришлось уйти, у него кончалось продовольствие. Акт постыдной капитуляции так и не увидел света.

Но с этого момента Москве пришлось постоянно держать на южной границе значительные силы и тратиться на строительство крепостей. Раз проложив дорогу к богатой добыче, крымцы будут возвращаться вновь и вновь.

Чтобы обезопасить себя с восточной стороны, Василий создал оборонительный оплот и на казанском направлении: построил на реке Суре большую крепость с сильным гарнизоном. Однако военные походы против волжского ханства были неудачны. Оно осталось для Москвы проблемой.

Осложнения на «татарских фронтах» приводили к распылению ресурсов и мешали Москве вести борьбу с Литвой, где дела тоже шли неважно.

Продолжая начатые отцом попытки распространить власть Москвы на все православные земли, второй правитель российского государства враждовал с Литвой. В начале правления, в 1506 году, когда умер польско-литовский король Александр, Василий даже предложил себя в великие князья литовские, но это наивное притязание, конечно, было отвергнуто: литовскую аристократию не прельщала судьба «государевых холопов», в условиях польской унии жилось намного привольней.

Тогда Василий стал добиваться своего военными средствами.

Первый удобный повод представился в 1508 году, когда против нового короля Сигизмунда I взбунтовался магнат Михаил Глинский (на чьей племяннице потом женится Василий). Москва немедленно поддержала мятеж, прислала свои войска, но получила отпор, и пришлось уйти ни с чем.

Через четыре года, когда у Сигизмунда I вновь возникли сложности (на сей раз с германскими соседями), Василий III опять этим воспользовался. Он отправил войско под стены Смоленска, чтобы взять этот стратегически важный город, от которого дед великого князя Василий II в 1449 году отказался «на вечные времена». После долгой осады Смоленск, не получив помощи от занятого другими бедами короля, сдался. Но это был единственный успех, которого сумел добиться московский государь.

Уже в следующем 1514 году его армия потерпела сокрушительное поражение в битве под Оршей. После долгих переговоров в 1522 году было подписано перемирие, по которому Смоленск остался за Москвой, но взамен Василий отказывался от притязаний на «всю Русь», то есть обменял журавля в небе на синицу в руках. Грандиозные усилия и траты дали очень скромный результат.

Быть «великим князем» вполне устраивало Ивана III и Василия III, но к тому времени, когда шестнадцатилетний Иван IV взял власть в свои руки, этот титул сильно померк. Главный соперник Сигизмунд I был в первую очередь королем польским, а великим князем литовским лишь во вторую. Титул «короля» в Москве тоже казался недостаточно солидным: у тех же поляков короля избирали, то есть он был монарх не волей Божьей, а волей своих подданных.

Юный честолюбец Иван выбрал титул, соответствовавший идее о создании «третьего Рима», то есть третьей империи (после римской и византийской). Рыхлая Германская империя на Руси считалась ненастоящей, а используемое немцами слово «император» подмоченным. Иван решил: он будет цесарем. Русские произносили это слово как «царь».

В январе 1547 года Иван IV торжественно «венчался на царство», водрузив на голову так называемую «шапку Мономаха». По преданию этот драгоценный головной убор, не похожий на европейские королевские короны, киевскому правителю Владимиру Всеволодовичу в XII веке прислал из Царьграда тесть — базилевс Константин Мономах. Символическое значение этого жеста казалось современникам очевидным: отныне Москва официально становится преемницей византийской империи.

Получилось и в самом деле символично. Как установлено историками, красивая шапка была не византийского, а татарского происхождения.

Ее в знак милости прислал своему московскому вассалу совсем другой император, великий хан Узбек (1313–1341). Так что венец был выбран совершенно правильно: в грядущие века цари будут восстанавливать границы не византийской, а ордынской империи.

Институт «земских соборов», просуществовавший в Московском царстве до конца семнадцатого века, являлся не протопарламентом и даже не совещательным съездом сословных представителей вроде французских Генеральных Штатов или испанских кортесов. Царь не «совещался» с делегатами, а информировал их о больших государственных решениях и в лучшем случае выслушивал их верноподданные петиции. И всё же это был важный, чуть ли не единственный канал «обратной связи» — напрямую от сословий к монарху, минуя его обычное многослойное окружение.

Сведения о самом первом соборе туманны, историки даже спорят, когда в точности он состоялся — в 1549 году или в 1550. Неизвестен и состав участников. Кажется, в их число входили представители местных властей. Программа и ход съезда тоже нигде не зарегистрированы. Скорее всего собравшимся разъясняли правила государственной жизни, изложенные в новом Судебнике, который однако был обнародован на более авторитетном церковном соборе, год спустя. Власть удельных князей этим документом окончательно упразднялась, укреплялось положение дворянства, вводились элементы народного представительства в гражданском судопроизводстве. Дальнейшая эволюция, вернее сказать деградация общественно-государственного устройства в царствование Ивана IV лишила земские соборы какого-либо значения. Однако позднее, в семнадцатом веке, когда возникнет «второе» государство, менее монократичное, чем «первое», соборы будут играть довольно существенную роль.

За время междуцарствия (можно назвать детские годы Ивана IV и так), восточный сосед, ханство Казанское, стало союзником Крыма, враждебного Москве. Едва взяв бразды правления, юный царь попытался решить «казанскую проблему», но первые военные походы были неудачны. Однако через несколько лет окрепшая царская власть сумела укрепить и армию, Казань же, наоборот, ослабела из-за внутренних раздоров. Тем не менее война 1552 года оказалась трудной.

Осада Казани была долгой и кровавой, защитники упорно сражались. Штурм разделился на два этапа. Уже после прорыва внутрь города битва прервалась и начались переговоры. Но сдалась лишь ханская семья, остальные казанцы капитулировать отказались и все погибли. Если верить летописи, в живых остались только женщины и дети.

В ту пору Иван еще не был «грозным». Пленного хана Едигер-Магмета он принял с почетом, а с завоеванным народом поступил по тогдашним меркам «ласково»: казней не устраивал, насильно обращать в христианство не стал, но по новгородско-псковскому «рецепту» вывел большинство татар из Казани, заменив их русскими переселенцами.

После захвата средневолжского региона у Москвы появилась возможность расшириться дальше на юг — к Каспийскому морю. Места там были пустынные, сами по себе не слишком богатые, зато открывался выгоднейший торговый путь в Персию и Среднюю Азию. На следующий год после Казанского похода представился и удобный случай: посланцы степной Ногайской орды предложили царю совместный поход против Астраханского ханства, запиравшего выход к Каспию.

Ханство было совсем слабым и согласилось принять московское подданство без войны, однако Ивану этого показалось мало. В 1556 году он посадил в Астрахани свой гарнизон и присоединил всю нижнюю Волгу к своей державе.

После этого интересы царя переместились на запад. Скоро ему станет не до средней и нижней Волги. Результатом этих завоеваний воспользуются уже преемники Ивана IV. Казань станет плацдармом для движения к Уралу и далее, в Сибирь; через Астрахань, еще очень нескоро, российская империя поведет экспансию в кавказском и среднеазиатском направлениях.

После опустошения Новгорода страна осталась практически без европейской торговли.

Сухопутные маршруты шли через территорию Литвы, почти всегда враждебной. Морская же торговля требовала доступа к Балтике.

Там находились земли Ливонского ордена, находившегося в упадке и не способного себя защитить. Проблема, однако, была не военного, а геополитического свойства: три балтийские державы — Польша, Дания и Швеция — не позволили бы Московскому царству забрать эту лакомую добычу себе.

Но во второй половине 1550-х годов — как раз когда у Ивана IV развязались руки на востоке — очень удобная ситуация сложилась и на западе. Польшей правил никчемный Сигизмунд-Август (1548–1572), испортивший отношения со своими магнатами и разоривший казну. Кристиан III Датский был стар и недужен. Шведский Густав I тоже одряхлел, а его наследник был психически нездоров. К тому же в 1554 году Московия и Швеция немного повоевали из-за пограничных земель, и шведы увидели, что Русь теперь сильна. Были основания полагать, что с этой стороны проблем тоже не возникнет.

В начале 1558 года московская рать вторглась в Ливонию, захватила несколько городов и крепостей. Вели себя завоеватели умеренно, местное население не притесняли, и важный город Дерпт сдался без сопротивления.

Ландмейстер (правитель) Ордена Готхард Кетлер пытался давать отпор, но сил у него было мало.

В ходе второй кампании 1559 года русские заняли остальную часть Ливонии, а в 1560 году вынудили к сдаче последний оплот рыцарей, крепость Феллин (современный Вильянди).

Лишь теперь другие балтийские державы зашевелились, обеспокоенные московскими успехами и желающие получить свою долю орденских земель. Дания предъявила претензии на остров Эзель (Сааремаа), Швеция потребовала Эстляндию, Литва приняла под свое покровительство Лифляндию. Ландмейстер Кетлер стал вассалом польского короля в качестве герцога Курляндского.

Если бы Иван согласился на этот раздел, удовольствовавшись завоеванным выходом к морю, война завершилась бы блестящим успехом. Но царь пошел на конфликт с польским королем, рассчитывая в ходе новой войны захватить еще и литовские земли.

Соперник и в самом деле был несилен, так что надежды Ивана IV поначалу казались осуществимыми.

В 1561 году русские без труда отбили нападение литовского войска на Ливонию, весь следующий год потратили на подготовку к вторжению, и в 1563 году двинулись на ключевой город Полоцк. Это редкий для тогдашней эпохи случай, когда численный состав московской армии известен в точности, без преувеличений. Царю удалось собрать почти 60 тысяч воинов — для европейских кампаний XVI столетия цифра редкая. Крепость капитулировала. У Ивана опять появилась возможность заключить выгодный мир, но царь потребовал невозможного: чтобы Сигизмунд-Август отдал все православные области, включая даже далекий Киев. Запрос был совершенно нереалистичен.

Следующий 1564 год начался с поражения. От чрезмерной самоуверенности царь разделил свое войско на две части, и гетман Радзивилл наголову разгромил одну из них, после чего другой пришлось поспешно ретироваться.

Очевидно, это неожиданное фиаско стало одной из причин душевной болезни Ивана зимой 1564–1565 гг. Если же введение опричного режима объяснять не психическим заболеванием царя, а рациональными мотивами (как делали многие историки), они могли быть следующими: поняв, что война будет затяжной и долгой, правитель решил устранить возможность внутренней оппозиции традиционным для всякой диктатуры методом — через террор. Для имитации всенародной поддержки, совсем по-современному, он даже созвал Земский собор: спросил у «лучших людей», воевать дальше или нет. Незадолго перед тем Москву потрясла первая волна массовых казней, поэтому возражать никто не осмелился. Собор попросил государя «стоять крепко».

Безумие вышло на новый виток, когда, не справившись с Польшей, Грозный затеял воевать еще и с Швецией. Заключив хрупкое перемирие с Сигизмундом-Августом, в 1572 году он напал на шведскую Эстляндию. Расчет был на то, что король Юхан III увяз в войне с датчанами и на два фронта сражаться не сможет.

Юхан и не стал этого делать. С Данией он помирился, ударил всеми силами по русским, и началась еще одна долгая, разорительная война. Русь была разграблена Опричниной, обнищала от военных расходов и царских сумасбродств, а Иван пустился в совсем уже отчаянную авантюру. Царю стало известно, что в занятой поляками южной Ливонии слабые гарнизоны, и он, разорвав перемирие, вторгся на эту территорию.

Теперь пришлось иметь дело с польско-шведским альянсом. В 1578 году союзное войско разбило московскую рать в сражении под Венденом (нынешний латвийский Цесис), и с этого момента русские уже только оборонялись. Ресурсов для наступательных операций у Ивана IV больше не будет.

А между тем главный враг и соперник польско-литовское государство очень укрепилось. В 1569 году две его части окончательно объединились, создав Речь Посполитую (буквально «Общее Дело»), а в 1576 году у монолитной державы появился сильный правитель — Стефан Баторий, опытный воин и одаренный полководец.

Упрочив свою власть в стране, Баторий в 1579 году повел войско на восток. Он взял Полоцк, главный русский трофей прошлой войны, и на следующий год вторгся на собственно русскую территорию — захватил Великие Луки.

Целью третьей кампании Батория должны были стать глубинные русские земли. К этому времени Иван Грозный уже очень хотел мира, соглашался отказаться от всех своих завоеваний, даже от царского титула: «А если государь ваш не велел нашего государя царем писать, то и государь наш для покоя христианского не велит себя царем писать», говорилось в московской грамоте. Иван просил лишь оставить ему порт Нарва, чтобы сохранить возможность балтийской торговли. Баторий ответил отказом, да еще потребовал огромную контрибуцию.

Третий польский поход был нацелен на Псков. Падение этой твердыни стало бы для Московии настоящей катастрофой. Но орешек оказался крепким. Гарнизон стойко выдержал многомесячную осаду, хоть не получил от Ивана никакой поддержки. Эта героическая оборона спасла Русь от полного поражения. У короля кончились деньги оплачивать наемников, и он согласился на переговоры.

Иван ухватился за предложение, подписал договор, по которому отказывался и от Ливонии, и от Полоцка. В следующем 1583 году царь заключил мир с Швецией, так и не получив морского порта. Гигантские жертвы и затраты четвертьвековой войны оказались напрасными.

Даже в те суровые времена кровавые вакханалии Ивана IV потрясали воображение современников.

Иван был жесток и в юности. Пишут, что в детстве он забавлялся тем, что бросал с теремной крыши собак и кошек, а на улице для потехи затаптывал конскими копытами прохожих. К тому же он был вспыльчив, а во второй половине жизни подвержен приступам неконтролируемой ярости. Были ему присущи и садистские наклонности — царь упивался видом страданий.

Наверняка в описаниях Ивановых зверств есть преувеличения — как это всегда бывает. Рассказы о казнях грозного московского царя сохранились главным образом в изложении иностранцев, часто писавших понаслышке — русские в те времена записок не вели. Но есть своего рода самопризнание — «Синодик», составленный Иваном для поминания жертв. Царь был набожен и, как водится у психически нездоровых людей, припадки возбуждения (когда он лил кровь) сменялись у него периодами депрессии (когда он каялся). Всех замученных и убитых Иван, конечно, записать не мог. В конце жуткого документа сказано: «Помяни, господи, и прочих, в опритчину из-биенных всякого возраста, мужеска полу и женьска, их же имена Сам веси, Владыко». Царские записи «для памяти» выглядят деловито: такого-то числа «отделано 369 человек», такого-то числа «26 человек ручным усечением живот свой скончаша», совсем лаконичное «псковичи з женами и з детми 30 человек» и так далее.

Было несколько волн террора, перемежавшихся относительными затишьями. Кровь лилась потоками в 1565 году, в 1568, в 1569, в 15701571, в 1575 (когда царь расправился с самими опричниками).

Авторы, ищущие в репрессиях Грозного рациональную составляющую (как было принято у советских историков), писали, что царь последовательно уничтожал боярскую, церковную, региональную оппозицию, «чистил чистильщиков» и прочее. Известно, что грозный диктатор Сталин высоко чтил Ивана IV и лишь сетовал, что тот «недорезал» бояр. Однако, если проследить за ходом событий, видно, что никакой логики в репрессиях не прослеживалось. Чем меньше Иван встречал реального противодействия (а его и вначале не было — максимум робкие жалобы), тем суровей становились казни, царь будто распалялся от собственного всевластия.

Немец Альберт Шлихтинг, семь лет вблизи наблюдавший придворную жизнь, пишет: «При дворе тирана не безопасно заговорить с кем-нибудь. Скажет ли кто-нибудь громко или тихо, буркнет что-нибудь, посмеется или поморщится, станет веселым или печальным, сейчас же возникает обвинение, что ты заодно с его врагами или замышляешь против него что-либо преступное».

Не только двор, но и вся страна будто окоченели от ужаса.

При недееспособном царе Федоре управление страной всё равно осуществлялось в единовластном режиме, просто правил не монарх, а главный министр (можно назвать полномочия Годунова и так). Сложившейся системы это никак не меняло, сакральность государя сохранялась, а кто именно наверху принимает решения, народу было все равно. Необычным было лишь то, что власть оказалась в руках у человека весьма скромного происхождения. Мы даже не знаем, когда точно родился Борис Федорович Годунов — то ли в 1551 году, то ли в 1552.

В прежние, доопричные времена у отпрыска мелкого дворянского рода не было бы шансов подняться столь высоко — все места близ государя предназначались для боярства. Но в турбулентные времена Ивановой паранойи возник новый «социальный лифт» — опричнина. На нем Годунов и поднялся. Первым шагом наверх для него стала женитьба на дочери страшного человека Малюты Скуратова, главного опричного палача, пользовавшегося доверием царя. Чистка, устроенная Грозным в 1575 году среди опричной верхушки, подняла Бориса еще выше, а венцом его придворных успехов стал брак второго царского сына Федора на годуновской сестре Ирине. Казалось, событие это было малозначительным, никто не предполагал, что нездоровый царевич может стать государем. Тем не менее по статусу царского свойственника Борису Годунову полагалось боярское звание, и он вошел в эшелон высшей аристократии. Потом, после драматичной смерти старшего царевича Ивана Ивановича, Федор сделался наследником. Когда по смерти Ивана Грозного при нездоровом царе создавался совет опекунов (то есть регентов), брат царицы не мог в него не войти.

После этого интригами, а возможно и убийствами (это не доказано, но вполне вероятно), Борис избавился от других регентов и к 1587 году сосредоточил в своих руках все властные полномочия. У него даже было особое, небывалое прежде титулование: «царский шурин и правитель».

Если экспансия Москвы на запад шла с большим трудом, требуя войн с соседними державами, то движение в восточном направлении происходило само собой, почти без усилий со стороны государства и с минимальными затратами. После падения Казанского ханства в той стороне оставалось только одно государственное образование, очень слабое — Сибирское ханство, осколок былого Улуса Джучи.

Освоение лесных просторов Приуралья, богатых главным тогдашним ресурсом, пушниной, вели не великокняжеские воеводы, а предприимчивые купцы-промышленники. Они снаряжали экспедиции за собственный счет. Это были сугубо коммерческие предприятия. Вооруженный отряд продвигался на восток, ставил на новом месте крепость, и она превращалась в центр, куда со всей округи доставляли меха — как собственные охотники, так и обложенные «пушной данью» местные племена. Потом следовал следующий бросок на восток, и еще, и еще. В конце концов эта ползучая промышленная экспансия добралась до Урала.

Снаряженная в 1582 году экспедиция атамана Ермака продвинулась еще дальше, за Уральскую гряду, и нанесла поражение войску сибирского хана Кучума. Известно, что отряд состоял всего из 540 человек, но для тех пустынных краев, да еще при огнестрельном оружии, это была грозная сила. У Эрнана Кортеса, завоевавшего Мексиканскую империю, людей было не больше.

Дальше Ермак не двинулся, завоевательных планов у него не было, а царь Иван в далекой Москве самоуправной инициативой был недоволен — боялся, что вдобавок к западным и южным проблемам прибавится восточная. Не получив серьезной подмоги, Ермак пал в бою с татарами, остатки его отряда вернулись обратно.

Но при Годунове великое движение на восток развернулось уже на государственном уровне. Почти каждый год за Урал отправлялся очередной воевода с войсками, имея задание построить крепость или заложить город, который затем становился центром русского влияния. Татарские царевичи один за другим переходили на московскую службу, и Сибирское ханство прекратило свое существование.

При Годунове были основаны города Тюмень, Тобольск, Томск, Нарым. Пушнина становилась всё более прибыльной статьей русского экспорта, а Сибирь превратилась в один из главных наполнителей царской казны.

Один из самых загадочных и поразительных сюжетов всей русской истории — судьба авантюриста, выдавшего себя за царского сына, который погиб в восьмилетнем возрасте. Ясно лишь одно — что это был самозванец. Согласно наиболее распространенной версии им был беглый московский монах Григорий Отрепьев, однако есть убедительные причины сомневаться в этом факте.

Достоверно известно лишь, что в 1603 году в Литве объявился некий юноша, назвавшийся царевичем Дмитрием Иоанновичем. Некоторое время он кочевал с места на место, пока не обзавелся покровителем в лице сандомирского старосты (губернатора) Мнишека. Тот помог «царевичу» собрать добровольцев из числа мелкой шляхты, охочей до приключений, и этот невеликий контингент, всего полторы тысячи сабель, в августе 1604 года вторгся в русские владения. Там отряд превратился в изрядное войско, пополнившись за счет казаков и скопившихся в тех краях беглецов. Весть о том, что наконец вернулся «настоящий царь», не чета Борису, а также красивая сказка о чудодейственном спасении сыграли роль мощной «пиар-кампании», которая в конце концов и обеспечила Лжедмитрию победу. Войдя в Москву, он венчался на царство и в течение года правил, не встречая противодействия.

Погубило молодого проходимца неосмотрительное поведение. Он женился на католичке, дочери Мнишека, что русским людям не понравилось; привел в Москву поляков, которые бесчинствовали и настраивали против себя горожан; главное же — так и не сумел обзавестись поддержкой среди местной аристократии. Внутри боярства возник заговор, и в мае 1606 года произошел военный переворот. Царя умертвили прямо в Кремле, после отчаянного сопротивления, а поляков перебили.

После небольшого затишья смута разразилась с новой, еще большей силой.

Смена государей представляла собой такую стремительную чехарду, что от былого ореола царской власти не осталось и следа.

Итак, сначала на троне сидел сомнительный Годунов, умерший в апреле 1605 года.

Потом два месяца царем считался его сын Федор II (убит в результате дворцового переворота).

Год правил Дмитрий I (убит и посмертно ошельмован: мертвое тело искромсали, проволокли по земле на веревке, сожгли и пеплом выпалили из пушки).

Царем стал боярский ставленник Василий II (или Василий IV, если считать по князьям московским), из знатного рода Шуйских. Но почти сразу же опять объявился Дмитрий, якобы вновь чудом спасшийся. Новому самозванцу, вошедшему в историю под именем Лжедмитрия II, покорилась добрая половина русских земель. Претендент со своим войском дошел до самой Москвы, встал около нее лагерем, и долгое время, целых два года, в центре страны было двоевластие, а на периферии безвластие. Бояре, дворяне и духовенство переходили то к одному царю, то к другому. В конце концов Василия свергли и постригли в монахи собственные приближенные, а Лжедмитрия II убили его же сообщники. Теперь Москва осталась вовсе без царя, и править стала Семибоярщина, слабая хунта из семи бояр. Это правительство капитулировало перед Польшей, согласилось признать царем Владислава, сына короля Сигизмунда III. В 1610–1613 годах государем православного «Третьего Рима» был иноземец и иноверец царь Владислав I. (И долгое время уже после того, как поляков изгнали, Владислав продолжал именовать себя государем всея Руси).

Неудивительно, что Михаил Романов, царь № 7, не вызывал у народа никакого благоговения. Блеск царского звания очень сильно потускнел. Восстановится он нескоро.

Самый хаотичный и кровавый этап Смуты начался как эпизод в эстафете самозванцев.

Непрочное положение московского царя Василия и безвластие в регионах побуждали всякого рода авантюристов ловить рыбу в мутной воде. Один из таких проходимцев, Михаил Молчанов, беглый придворный первого самозванца, нашел прибежище в Самборе, оплоте Мнишеков, и тоже стал выдавать себя за спасшегося Дмитрия. Однако идти войной на Москву он побоялся и отправил вместо себя назначенного им воеводу Ивана Болотникова. После этого сам Молчанов канул в безвестность, но Болотников оказался вождем боевитым и энергичным. Он сумел собрать немалое войско, в которое стекались главным образом крестьяне, обозленные лишениями и помещичьим произволом. Из похода монархического (пускай монарх был фальшивым и даже мертвым) движение переросло в широкую народную войну. Летом 1606 года Болотников несколько раз бился с московским войском. Сначала терпел поражения, но тем не менее, все время пополняя свои ряды крестьянами, шел вперед и осенью близ Москвы одержал крупную победу. Столица должна была вот-вот пасть, но здесь в стане восставших произошел раскол. Дворянские отряды, являвшиеся относительно немногочисленной, но самой боеспособной частью болотниковского войска, всё больше тревожились из-за агитации, при помощи которой предводитель восстания собирал под свои знамена бедноту: он обещал отобрать у богачей имущество и поделить его между «сиротами».

Дворянское ополчение перешло на сторону Шуйского, да тут еще подошли подкрепления, и плохо вооруженная крестьянская рать была разбита.

Болотников с боями отступил к Калуге, где был осажден, держался до осени 1607 года, а затем сдался под обещание помилования. Опасного человека сослали на север, и там через некоторое время без огласки убили.

Авантюра первого Лжедмитрия еще не являлась интервенцией в строгом смысле, это скорее была частная затея Мнишека. Польско-литовское королевство Москве войну не объявляло. Волонтерами были и шляхтичи, отправившиеся на Русь в поисках поживы и приключений во время эскапады Лжедмитрия II. Они составляли главную ударную силу в армии претендента.

Однако шведскому королю Карлу IX, враждовавшему с Речью Посполитой, очень не нравилось, что польский ставленник может захватить Москву, и шведы предложили слабому царю Василию военную помощь. Тот от безысходности согласился. В 1609 году усиленная шведскими полками московская армия без особенного труда разбила войско Лжедмитрия II и сняла со столицы блокаду, но теперь уже Сигизмунд Польский забеспокоился, что Русь попадет под шведское влияние.

В сентябре 1609 года, объявив Шуйскому войну, король осадил Смоленск.

В следующем 1610 году шедшая на выручку городу русская армия была разгромлена в сражении под Клушином, после чего Василия свергли собственные бояре. Как уже было сказано, их самозваное правительство, Семибоярщина, после споров и колебаний решило подчиниться полякам и позвало на царство королевича Владислава.

В 1611 году Москва открыла ворота перед польским войском. Но оккупационный режим держался лишь в нескольких опорных пунктах, и в конце 1612 года ополчение Пожарского и Минина освободило столицу от иноземных захватчиков.

Интервенция однако на этом не закончилась. Сражения с поляками длились еще долгих шесть лет.

Тем временем шведы не бездействовали. Они захватили весь северо-запад страны, объявив шведского королевича Карла-Филиппа претендентом на русский трон.

На этом фронте слабому и бедному правительству только что воцарившегося Михаила тоже пришлось вести долгую, трудную войну.

В конечном итоге страну спасло то, что поляки и шведы затеяли всерьез воевать друг с другом. Чтобы развязать себе руки, Густав-Адольф Шведский согласился заключить мир с Москвой, удовольствовавшись относительно небольшой добычей. Вдобавок к контрибуции он получил Карелию, Ингрию и единственный участок балтийского побережья, которым владело Московское царство — тот самый, где потом будет построен Санкт-Петербург.

В следующем 1618 году наконец замирились и с поляками, но более дорогой ценой: потеряли Смоленщину и Северский край, притом на унизительном условии непризнания Михаила царем всея Руси.

Но так или иначе интервенция закончилась.

Эта династия проправила Россией три века. Правда, «настоящие» Романовы пресеклись на дочери Петра императрице Елизавете, и дальше царствовали уже Гольштейн-Готторпы, ответвившиеся от датского королевского дома. Чтоб не смущать народ немецкой фамилией, они взяли русскую. Хоть ее происхождение было менее возвышенным.

Род Романовых был не княжеского происхождения и стал упоминаться лишь с XIV века. При московском великом князе Иване Калите состоял боярин по прозвищу Кобыла, у которого имелись сыновья с не менее колоритными именами: Жеребец, Ёлка, Гавша, Кошка. От Кошки потянулась генеалогическая нить Кошкиных, которые потом превратились в Захарьиных, в Юрьевых и лишь в конце XVI века переименовались в Романовых.

Возвышение рода произошло, когда на одной из его представительниц женился Иван IV. В 1613 году имелось несколько кандидатур на трон, и все знатнее, чем Романовы: князь Трубецкой и князь Мстиславский были из рода Гедиминови-чей, князь Пожарский из Рюриковичей, князь Черкасский приходился свойственником Ивану Грозному. Михаила избрали как безопасного — за ним не стояла никакая партия. О родовитости после захудалых Годуновых и скандальных Лжедмитриев никто так уж сильно не заботился, во всяком случае это было соображение не первого порядка. Всем хотелось лишь одного: чтобы закончилась Смута.

Федор Никитич Юрьев, позднее взявший фамилию Романов, а затем поменявший и имя, родился в 1553 или 1554 году. Он был племянником царицы Анастасии и двоюродным братом Федора, последнего царя династии Рюриковичей. Как один из членов регентского совета при недееспособном государе он боролся за первенство с Годуновым, проиграл в борьбе за власть и в конце концов был насильно пострижен в монахи. Возвращение чернеца Филарета (так его нарекли) в большую политику было довольно позорным: он получил патриарший престол от второго Лжедмитрия. Сан был официально признан лишь много лет спустя, когда Михаил Романов уже царствовал.

Уважение и всерусскую славу Филарету принесло мужественное поведение в польском плену. Он состоял в посольстве к королю Сигизмунду, был арестован и восемь лет провел в заточении, но ни на угрозы, ни на уговоры не поддался. В Москву Филарет смог вернуться лишь по заключении мира, в 1619 году, и сразу поставил себя выше сына, именуясь не только «святейшим патриархом», но «величеством» и «великим государем». Статус патриарха отчасти компенсировал Романовым поблекшее сияние царского звания.

Филарет был осторожен и рачителен. Лишних трат избегал, в рискованные предприятия не ввязывался. Он собирал силы, готовился к неизбежному новому столкновению с Польшей, для чего завел первые полки европейского строя.

В самом конце правления, в 1632 году, воспользовавшись тем, что у поляков началась междоусобица, Филарет решил взять реванш за прежние поражения, но в самый разгар войны умер.

Момент для войны казался идеальным. Во-первых, в Польше умер король и началась обычная в подобных случаях свара — в Речи Посполитой государя выбирала шляхта. Во-вторых, удалось сговориться о союзе с Густавом-Адольфом Шведским, выдающимся полководцем. Москва закупила за границей 10 тысяч мушкетов, наскоро обучила солдат, собрала дворянское ополчение и снарядила поход на Смоленск, утраченный в 1618 году.

Но всё пошло не так.

Армия оказалась никуда не годной, прежде всего из-за скверного командования. При первых Романовых сложилась весьма своеобразная иерархическая система, так называемое «местничество», когда все знатные семейства выстраивались одно за другим по родовитости. Личные качества и заслуги значили меньше, чем происхождение. Командиров тоже назначали исключительно по генеалогическому ранжиру. Из-за этого постоянно происходили конфликты.

Двое полководцев, князь Черкасский и князь Лыков, заспорили, кто из них «старее», и войско встало.

Смерть патриарха Филарета парализовала управление. Царь Михаил был нерешителен и медлителен.

Тем временем поляки успели выбрать нового короля, а Густав-Адольф пал в сражении.

Армия была уничтожена и война проиграна — с таким треском, что Михаил отказался от всех реваншистских планов, распустил наемников и сократил расходы на армию.

Борис Иванович Морозов (1590–1661), «дядька», то есть воспитатель тихого царевича Алексея, имел огромное влияние на своего ученика и, когда тот шестнадцати лет от роду унаследовал престол, продолжал руководить юношей, а заодно и государством.

Он женил царя на дочери своего соратника Ильи Милославского, а сам взял в жены ее сестру, став еще и государевым свояком.

Австрийский посланник Мейерберг пишет про Морозова: «Это был человек с природным умом и, по своей долговременной опытности, способный править государством, если бы только умел ограничивать свое корыстолюбие».

Ограничивать корыстолюбие Борис Иванович и не умел, и не хотел. Он был совершенно бесстыдным стяжателем, набрав себе вотчин, в которых трудились 50 тысяч крепостных. Своим произволом и алчностью Морозов спровоцировал Соляной бунт, о котором будет рассказано ниже. Царь еле спас своего учителя от расправы, но был вынужден отправить его прочь из столицы. На этом период всевластия Морозова (1645–1648) закончился.

Гораздо более крупной фигурой являлся Никита Минов (1605–1681), в монашестве Никон. Не сказать, чтобы деятельность этого гиперактивного патриарха была продуктивной, скорее наоборот: он оставит государству две трудные, долгие проблемы — «украинский вопрос» и церковный раскол, но в масштабности Никону не откажешь.

Биография его необычна. Родом он был из низов — крестьянин. Выучился на приходского священника, обзавелся семьей и провел молодость вполне заурядным образом. Но страшное несчастье, смерть всех троих детей, побудила Минова и его жену принять постриг. Монах, а затем игумен Никон прославился своей религиозной истовостью и красноречием, обратил на себя внимание молодого царя Алексея, приручил монарха, легко попадавшего под обаяние сильных личностей, и с 1652 до 1658 года, на патриаршем престоле, определял всю государственную политику. За этот не слишком большой срок «патриарх и великий государь» (так его титуловали) успел наломать немало дров. «Он скучал покоем, — пишет историк Ключевский, — не умел терпеливо выжидать; ему постоянно нужна была тревога, увлечение смелою ли мыслью или широким предприятием».

По настоянию Никона тишайший царь ввязался сначала в украинскую смуту, затем в войну с Польшей, а потом еще и с Швецией.

Одержимый идеей Третьего Рима, который соберет вокруг себя все православные земли, а его самого сделает первым среди патриархов (всего их было пять, и старшим считался Константинопольский), Никон решил устранить накопившиеся за минувшие века канонические и ритуальные различия с зарубежным православием, в сущности малозначительные. Но провозглашенная им реформа произвела переполох среди духовенства, придерживавшегося старинных традиций. Произошел раскол. Многие священники, а с ними и их паства не приняли новшеств. Это откололо часть населения от государства идеологически и духовно. Раскольнические настроения в социальных низах станут формой пассивного сопротивления, а при всяком народном восстании (их в семнадцатом и восемнадцатом веке произойдет немало) сторонники «старой веры» будут примыкать к мятежникам.

Чрезмерное честолюбие привело Никона к падению. Количество влиятельных врагов патриарха всё возрастало, и они сумели настроить царя против фаворита, а Никон своей спесивостью еще и обострил ситуацию. Закончилось тем, что неконфликтный Алексей Михайлович через посредника известил патриарха, что более не желает его видеть. И сколько Никон потом ни пытался, к царю прорваться ему не удалось. Лишенный сана, он был сослан в дальний монастырь, откуда в Москву уже не вернулся.

Фаворит поздней поры этого царствования Артамон Сергеевич Матвеев (1625–1682) выдвинулся, когда государь был немолод. Чужой воле, как во времена Морозова или Никона, царь уже не подчинялся, но им можно было манипулировать, что Матвеев, человек способный и хитроумный, успешно делал.

Он тоже был выскочка, сын дьяка, то есть обычного чиновника, и тем не менее сумел подняться на самый верх, что при тогдашних «местнических» обыкновениях редко кому удавалось.

Боярского звания Матвеев удостоился лишь к пятидесяти годам. К тому времени он уже крепко держал в руках два основных направления государственной политики: украинские дела и дипломатию (руководил сразу двумя министерствами-приказами, Малороссийским и Посольским).

По своим взглядам это был «западник», сторонник сближения с Европой. Он женился на шотландке, завел у себя дома иноземные обычаи, к которым приохотил и царя. Когда Алексей овдовел, Матвеев в 1671 году сосватал ему свою воспитанницу Наталью Нарышкину, тем самым еще больше усилив влияние на царя.

Но когда престол унаследовал Федор, по матери из Милославских, члены этого сильного рода оттеснили могущественного министра от власти и устроили так, что он отправился в ссылку.

На пространствах, протянувшихся вдоль степного порубежья обоих восточноевропейских государств, Московского и Литовского, селились ватаги лихих людей, кормившиеся набегами и наемничеством. Судя по тому, что они называли себя тюркским словом «казаки» («вольные воины»), а свои общины «куренями» (по-монгольски «кибиточный лагерь»), первоначально это были сообщества азиатского происхождения. Их предводители именовались «атаманами» («отцами людей»), командиры — «есаулами» (последователями ясы, то есть закона). Но отток крестьян, уходивших от закрепощения, привел к тому, что к шестнадцатом веку казачество уже состояло в основном из славян — русских и украинцев.

И Московская Русь, и Литва нуждались в защитном заслоне от крымских набегов. Сформировались две основные группы казачества: западная, жившая вдоль Днепра, опекалась польско-литовским государством; восточная, осевшая вдоль Дона, была связана с Москвой. Затем возникла еще одна область, где появились казацкие отряды — в Приуралье, где тамошние промышленники и купцы стали содержать отряды для защиты своих коммерческих интересов, а затем и для экспансии на восток.

В середине XVI века на днепровском острове Хортица возникло даже нечто вроде казачьей республики: Запорожское войско. Польская корона пыталась установить контроль над этой вольницей, но не очень получалось.

Зато московское государство, с его более высокой степенью централизации и управляемости, после Смуты, в которой казачество активнейшим образом участвовало, сумело более или менее приручить донской анклав, платя степным жителям жалованье деньгами и хлебом. Казаки несли сторожевую службу в степи, а во время войн вливались в царское войско, составляя одну из значительных его частей. Однако водились и непослушные атаманы, предпочитавшие «кормиться» самостоятельно. Обычно они нападали на крымские и ногайские земли, но бывало, что грабили и русских купцов, а потом каялись, просили у царя-батюшки прощения. Как правило Москва прощала — от неспокойных степных жителей пользы было больше, чем вреда, да и карательные экспедиции против легких на подъем донцов мало что давали.

До поры до времени, однако, казачество создавало проблемы главным образом для Речи Посполитой.

При жестоком Иване IV, мучившем народ, и при слабом Федоре Иоанновиче москвичи вели себя смирно, обычая бунтовать против властей у них не было, ибо царь — уж какой он ни есть — поставлен Богом. Однако новые цари садились на престол явно не по воле Божьей, и опыт минувших лет показывал, что государя вполне можно свергнуть, даже убить. Плохо кончили и Федор Годунов, и оба Дмитрия, и Василий Шуйский. И, конечно, у москвичей была свежа память о том, как на Земском соборе 1613 года с ссорами и криками избирали первого Романова. Московская «площадь» ощущала свою силу. Помнила, как ее подкупали, как перед нею заискивали, склоняли на свою сторону, чтобы «кричала» за того или иного кандидата. «Ордынские» механизмы во втором российском государстве если не полностью исчезли, то были очень ослаблены.

Вскоре после смерти Михаила, едва утвердившись у власти при юном Алексее, временщик Борис Морозов принялся жадно обогащаться. В 1646 году он придумал отличный способ: ввел единую пошлину на соль, второй по важности пищевой продукт после хлеба. Право торговать солью стало продаваться за взятки, которые взимали клевреты правителя. Соль тогда была единственным способом консервирования рыбы и мяса. Из-за ее четырехкратного подорожания подскочили цены и на солонину, она стала портиться из-за недосаливания. Начался голод. Торговое сословие страдало из-за того, что были введены «казенные аршины» — еще одно вымогательство: теперь требовалось отмерять товар только гербовыми линейками, а они выдавались за большие деньги. В Москве, где торгового люда было особенно много, ярость у народа вызывало и то, как стремительно богатели Морозов и его подручные: строили себе новые хоромы, ездили на роскошных упряжках и прочее.

Ропот усиливался, и в начале 1648 года Морозов счел за благо соляной налог отменить, но это лишь продемонстрировало народу слабость власти. В мае разразилось восстание, вошедшее в историю под названием Соляного бунта.

Царя прямо на дороге окружила возбужденная толпа, стала требовать управы на лихоимцев. Когда охрана пустила в ход кнуты, грянул мятеж.

Алексею пришлось спасаться бегством. Он заперся за кремлевскими стенами, а город оказался во власти восставших. Они разгромили дома коррупционеров, кого поймали — растерзали. Выдвинули царю ультиматум: казнить всех остальных. Царю удалось выпросить прощение Морозову — с условием, что ноги боярина в Москве больше не будет. Но некоторых чиновников пришлось выдать толпе, и они были убиты.

Как часто бывает при стихийных, неорганизованных бунтах, этот закончился сам собой — после того как мятежники добрались до винных складов. Но эхо победоносного московского восстания прокатилось по всей стране, вызвав такие же волнения в Новгороде, Пскове и других городах.

В 1662 году «площадь» вновь себя проявила — по схожему поводу. К этому времени увязшая в долгой войне страна сильно обеднела. Опустела и царская казна. Для ее пополнения стали чеканить вместо серебряной монеты медную, что обходилось в 60 раз дешевле. Русь впервые познакомилась с инфляцией — монетные дворы выпускали слишком много денег. В конце концов в Москве произошел Медный бунт.

Народ опять стал требовать суда над виновными, причем — так же, как в случае с Борисом Морозовым — главным объектом ненависти стал очень близкий к царю человек, его тесть Илья Милославский, по слухам чеканивший фальшивую монету.

Алексею Михайловичу подали всенародное прошение — по сути дела выставили ультиматум.

На сей раз государь, уже не тот робкий юноша, что 14 лет назад, прибег к коварству. Он пообещал толпе исполнить ее требования, а когда люди разошлись, мобилизовал все наличные воинские части, которые устроили побоище.

Полторы сотни зачинщиков казнили, многим в наказание отсекли конечности, или поставили на лица клейма. Таких жестокостей столица не видывала со времен Грозного. Цель была очевидна: выбить из «площади» мятежный дух. Но, во-первых, это не удалось, и москвичи себя еще покажут. А во-вторых, столица была лишь крошечной частью большой страны, и всю ее слабая центральная власть держать под контролем не могла.

Большие народные восстания в семнадцатом и восемнадцатом веках разворачивались по одному и тому же сценарию. Роль детонатора обычно выполнял взрывной казачий элемент, а уже потом к движению присоединялись широкие массы крестьянства.

За долгие годы войны, начавшейся из-за украинской экспансии, ряды казачества, которое служило Москве, очень разрослись. Масса привычных к оружию людей после перемирия 1667 года осталась без дела и без средств существования. Собрались крупные отряды, промышлявшие грабежом. Одно из таких военных сообществ, руководимое лихим атаманом Степаном Разиным, вдоволь «погуляло» в низовьях Волги, а затем отправилось «за зипунами», то есть за добычей в Персию.

С богатой добычей казацкая флотилия вернулась в Астрахань, где Разин получил от властей помилование за все прошлые шалости. Но атаман не угомонился. Он двинулся вверх по Волге, грабя теперь уже отечественные караваны.

Всю зиму 1669–1670 гг. в разинский лагерь стекались казаки, привлеченные славой атамана и ждавшие новых походов. Войско набралось такое большое, что казаки, помня об успехе Лжедмитрия, вознамерились взять Москву. Они объявили, что с ними царевич Алексей Алексеевич (на самом деле недавно умерший) и стали рассылать агитаторов по селам и городам. Себя Разин именовал «подручником великого государя», которого впрочем народу не показывали. Крестьянам атаман сулил «волю», горожанам избавление «от бояр».

Добровольцы стекались со всех сторон. Образовалось внушительное скопище, которое однако трудно было назвать армией, поскольку казачьи отряды теперь составляли лишь малую часть восставших.

Пожар охватил несколько областей. Иногда в городах при одном только приближении Разина вспыхивали бунты, и ворота распахивались сами. Правительство недооценивало масштабы катастрофы, отправляло на подавление бунта недостаточные силы. Казалось, гражданская война вот-вот приведет к краху государства и новой Смуте.

Но Разин был никудышным стратегом. Он мало задумывался о будущем. Похоже, что он так и остался «любителем погулять», а его «социальная пропаганда» не основывалась ни на какой политической платформе. Посередине своего триумфального наступления он вдруг повернул обратно на юг и разграбил богатую Астрахань.

К тому времени, когда атаман снова выступил в поход, царское правительство успело собрать значительные силы. В сражении под Симбирском в начале октября 1670 года воевода Барятинский нанес пестрому воинству Разина поражение, после чего Степан бросил плохо вооруженную крестьянскую армию и с одними только конными казаками бежал на Дон. Это и решило исход войны. Она перешла в карательную стадию. Царские войска повсюду громили и преследовали мятежных крестьян. Не уцелел и Разин, которого схватили и выдали те донские казаки, что не участвовали в восстании.

Крестьянская война длилась и после того как Разина казнили, но это были уже разрозненные очаги сопротивления. Дольше всего продержалась отдаленная Астрахань, павшая лишь в ноябре 1671 года.

Реформа — слишком громкое название для сугубо формальных, в сущности малозначительных новшеств, введенных патриархом Никоном. Это никак не идеологическая и политическая революция, которую полутора веками ранее произвела в западном христианстве протестантская Реформация.

Креститься отныне предписывалось не двумя, а тремя пальцами; писать не «Исус», а «Иисус»; «аллилуйю» петь трижды, а не дважды и так далее. Кроме того в церковных книгах надлежало исправить некоторые ошибки перевода.

Как уже говорилось, причина, по которой вводились эти новации, была не религиозной, а государственной. В Москве зрела решимость присоединить православные области Речи Посполи-той, и самым активным сторонником этого проекта был Никон. Мешали отличия московского обряда, накопившиеся за века отдаленности от иных центров православия. В 1649–1651 годах три иноземные пастыря — патриарх иерусалимский, митрополит назаретский, а затем и сам патриарх константинопольский — выразили недовольство «ересями» московского канона.

Церковь «Третьего Рима», светоч православия (то есть правильной веры), должна быть канонически безупречна — такова была логика реформы. При крайнем консерватизме русского общества и в особенности духовенства, при опасливом отношении простого народа к любым новшествам, исходящим сверху, начинание и так было бы очень рискованным, а нетерпеливый, нахрапистый Никон еще и до предела обострил ситуацию.

Не озаботившись провести предварительную подготовку, в 1653–1656 гг. на нескольких церковных соборах он сначала объявил о новшествах, а затем принялся претворять их в жизнь по-московски, то есть сурово и решительно.

Сопротивление было упорным. В ученых верхах — идейное, в народной массе — социальное. И если оппозицию «читающей» части общества довольно быстро подавили, то неграмотная Русь еще очень долго держалась за двоеперстие и внимала антиниконовским проповедникам.

Самым крупным инцидентом стало восстание монахов отдаленного Соловецкого монастыря в 1666 году, длившееся несколько лет и жестоко подавленное. Но было множество мелких акций неповиновения. Зародилось целое движение, когда крестьяне и горожане уходили «спасаться» в дальние леса. Нередки были случаи массового суицида: самосожжений, самозакапываний. Стали возникать и секты, члены которых подвергались суровым карам.

Политическая польза от нововведений, затеянных патриархом Никоном, довольно сомнительна. В сфере же церковной и духовной реформа была определенно вредоносна. Она положила конец русскому религиозному единству и существенно подорвала авторитет правящей церкви. Сочувствие к старообрядчеству испытывала вся основная масса населения. По вечному русскому принципу «начальству видней» она послушно приняла троеперстие вместо двое-перстия и «Иисуса» вместо «Исуса», но при всяком общественном возмущении немедленно появлялись проповедники раскола, соединявшие социальный протест с религиозным — для государственной стабильности сочетание весьма опасное.

В историческом смысле никоновская реформа стала важным шагом на пути сращивания патриархии с государством и превращения церкви из института духовного в административное учреждение — этот процесс будет доведен до логического завершения Петром Первым.

При царе Алексее московское государство наконец сумело присоединить основную часть ранее неподвластных ей православных земель, но это территориальное приобретение очень дорого обойдется и породит целый шлейф проблем.

Победа над давним соперником, западным соседом, стала возможна не из-за того, что Москва очень усилилась, а из-за того, что очень ослабела Речь Посполитая, переживавшая тяжелый кризис.

По Люблинской унии 1569 года «украинные земли» стали «коронными», то есть перешли из великого княжества Литовского под юрисдикцию Польши. С этого времени стало обостряться напряжение между польскоязычной, католической элитой и социальными низами, говорившими на украинском языке и исповедовавшими православие. Православное духовенство находилось в оппозиции к королевской власти и всё больше ориентировалось на единоверную Москву. На Украине периодически вспыхивали восстания, подавлять которые короне было очень нелегко, потому что зачинщиками обычно выступали хорошо вооруженные казаки и потому что у казны вечно не хватало денег. Часть казаков («реестровые») состояла на жалованье и поэтому вела себя смирно, но всё это сословие взять на содержание правительству было не по карману, а в Запорожье еще и существовала казацкая «республика», периодически выходившая из-под контроля.

Как и в России, народные восстания становились массовыми, когда казачий мятеж сливался с крестьянским. И, опять-таки, как во время русской гражданской войны 16701671 гг., по-настоящему масштабный кризис разразился, когда у антиправительственного движения появился сильный вождь — Богдан Хмельницкий (1595?-1657). В отличие от бесшабашного Разина это был человек дальнего, стратегического ума.

Хмельницкий, вышедший из зажиточного казачества, подобно многим украинцам, стал жертвой шляхетского произвола, попробовал искать справедливости у властей, а когда не получилось — в 1648 году, уже очень немолодым человеком — возглавил антипольское восстание, вернее начал большую войну. Он заручился мощным союзником в лице крымского хана, добился избрания запорожским гетманом и лишь затем начал действовать.

Казацко-крымское войско нанесло коронным войскам несколько тяжелых поражений.

Это всколыхнуло всю Украину, во многих местах вспыхнули крестьянские мятежи. Казачий бунт перерос в гражданскую войну, сопровождавшуюся чудовищными жестокостями с обеих сторон.

Королю Яну-Казимиру пришлось заключить перемирие с собственными подданными, но затишье было непрочным. Противники готовились к новому столкновению.

В 1649 году война возобновилась. Поляки решили ее исход не силой оружия, а дипломатическими средствами: замирились с Крымом, и оставшемуся без союзника Хмельницкому пришлось принять предложенные Варшавой условия. Независимости Украина не получила, но всё же обрела автономию.

Эта ситуация тоже не могла сохраняться долго. Большинство участников восстания — крестьяне и не попавшие в «реестр» казаки — остались недовольны. Положение Хмельницкого было шатким, и он стал искать покровительства какой-нибудь сильной державы, которая, не покушаясь на его власть над Украиной, станет защитой от польского короля. Таких держав рядом было две: Московия и Турция.

Сначала Богдан отдавал предпочтение второму варианту, ибо совершенно справедливо полагал, что под далеким султаном ему будет житься привольней. Надо сказать, что и Москва к перспективе присоединения Украины сначала отнеслась без энтузиазма. Это несомненно привело бы к войне с Польшей.

В 1650 году Богдан обратился в Константинополь с петицией о покровительстве и даже принял участие в совместном с крымцами походе на Молдавию. В Варшаве встревожились, стали собирать армию. После окончания европейской Тридцатилетней войны (1618–1648) наемники очень подешевели, поэтому сборы обошлись относительно недорого. В 1651 году большая королевская армия разгромила войско Хмельницкого. Условия нового мира были жесткими. Территория, оставшаяся в автономном режиме, резко сокращалась, очень уменьшилось и количество записанных в казаки украинцев. Еще опасней было то, что польский сейм не утвердил договор, а это означало, что следует ждать нового наступления.

В этих условиях Хмельницкий вновь обратился за помощью к ближней Москве, где на сей раз к украинскому вопросу отнеслись иначе. Политику теперь определял адепт экспансии патриарх Никон, и он повел дело решительно.

Осенью 1653 года государь Алексей Михайлович объявил, что соглашается «взять Украину под свою высокую руку», а уже в январе 1654 года в городке Переяславль, неподалеку от Киева, украинская рада признала власть Москвы. Формально это выглядело так: Хмельницкий обратился к делегатам с вопросом, под каким из четырех государей они желают жить — под польским королем, крымским ханом, турецким султаном или православным царем и тут же напомнил, что султан с ханом басурманы, а король украинцев много обижал. Толпа закричала, что хочет православного государя, московский посол зачитал царский манифест, и Украина стала частью «Третьего Рима» — но еще не вся и пока только номинально.

В 1654 году речь шла об украинском протекторате в составе царства. Он должен был платить Москве подати и не вести собственной внешней политики, но гетмана выбирал самостоятельно, свою внутреннюю политику определял тоже сам. Такое было возможно в формате «второго» русского государства, отошедшего от жесткой централизации, но после петровской реставрации всех изначальных основ «ордынской» конструкции элементы украинской автономности один за другим будут упразднены.

Впрочем при царе Алексее присоединение протектората состоялось лишь на бумаге. Начался период, когда все будут воевать со всеми: русские с поляками и шведами, поляки с шведами, украинцы с украинцами, турки с поляками и русскими. То затихая, то вновь разгораясь, большой восточноевропейский конфликт продлится несколько десятилетий.

Манифест о принятии в подданство Украины означал разрыв отношений с Польшей и начало новой русско-польской войны.

За два десятилетия, прошедших после предыдущей войны, Московия несколько окрепла, а Речь Посполитая очень ослабела.

Шляхетская республика являлась весьма непрочным государством, в котором постоянно происходили потрясения. Украинское восстание опустошило казну, набирать новую армию королю Яну-Казимиру было не на что.

Русские повели наступление сразу по трем направлениям — литовскому, белорусскому и украинскому. Небольшие крепости сдавались, неприступный Смоленск, не получив подмоги, через несколько месяцев капитулировал.

Но возникло осложнение. Поскольку Хмельницкий «передался» Москве, бывшие союзники крымцы стали считать его врагом и теперь помогали Варшаве. На южном украинском театре войны дела пошли неважно. Быстрой победы не получилось.

В следующем 1655 году русское наступление возобновилось. Получив подкрепления, армия, которую вел сам Алексей Михайлович, двигалась вперед и взяла Вильно, столицу Литвы. На Украине Хмельницкий тоже действовал успешно, он даже вторгся в собственно польские земли — взял Люблин.

Варшава запросила мира. И вновь, как век назад, Москва потребовала больше, чем могла получить. Патриарх Никон убедил царя заявить претензии на польскую корону. На такое поляки, конечно, согласиться не могли.

И здесь появился новый игрок — Швеция, опять-таки как во времена Ливонской войны.

Молодой король Карл Х решил воспользоваться тяжелым положением Варшавы и поучаствовать в разделе Польши.

Летом 1655 года шведы начали вторжение. Начался драматичный период польской истории, который потом назовут «Потоп Шведский» или просто «Потоп». Страна развалилась. Пали и Варшава, и Краков. Ян-Казимир бежал за границу.

Изменение ситуации царю и особенно патриарху не понравилось. Никон стал добиваться от своего питомца войны с Швецией, посягнувшей на земли, которые в Москве уже считали своими.

Поэтому с более слабым противником, поляками, царское правительство спешно помирилось. Белоруссию и Смоленск оставили себе, Литву вернули, а с польским троном согласились подождать, пока умрет бездетный Ян-Казимир (он был на двадцать лет старше Алексея).

Воспользовавшись тем, что в Польше ширилось антишведское восстание, весной 1656 года Москва объявила Карлу Х войну. Положение сделалось запутанным: вчерашние враги поляки теперь стали союзниками, но Хмельницкий-то с ними мириться не собирался. Он вступил в переговоры с шведами. Если бы гетман вскоре не умер, скорее всего Украина вышла бы из российского подданства. После смерти Хмельницкого там воцарился — и надолго — хаос: то перевороты, то двоевластие, то война между Правобережьем и Левобережьем.

Неладно для Москвы шла и шведская война. Противник оказался слишком сильным. Сначала русские намеревались взять Ригу и даже Стокгольм, но из этого ничего не вышло. Пришлось пятиться до самого Пскова.

Воинственности у Алексея поубавилось, чему способствовало падение агрессивного Никона. Однако истощили свои силы в борьбе с поляками и шведы.

В конце 1658 года было подписано перемирие, по которому Москва получила небольшой кусок Ливонии. Но удержать эти скромные приобретения ей не удалось.

Возобновилась русско-польская война. Теперь на волне национального возрождения, изгнав шведских оккупантов, поляки смогли взять реванш. Вместе со своими украинскими и крымскими союзниками в 1659 году под Конотопом они наголову разгромили царскую армию. После этого шведы заставили Москву переписать мир и отобрали уступленные территории назад. А тем временем война в Белоруссии и на Украине всё длилась и длилась, не принося победы ни одной из сторон.

Начались долгие, трудные переговоры, завершившиеся Андрусовским перемирием 1667 года.

Россия получила Смоленск и западнорусские области, а также Левобережную Украину. Кроме того ей оставался Киев, но временно — на два года (это условие выполнено не будет, русские из Киева не уйдут).

Однако теперь из-за Украины обострились отношения с Турцией. Правобережный украинский гетман Дорошенко в 1669 году объявил себя подданным султана, а поскольку Дорошенко считал себя правителем всей Украины, в том числе левобережной, у Константинополя возникли территориальные претензии к России.

Как раз закончилась долгая турецко-европейская война на Средиземноморье (1645-1669), и у Порты развязались руки. Начала она с Польши, которую в 1672 году победила, после чего стала готовиться к походу на Киев.

В запутанных русско-польских отношениях снова произошел резкий поворот. Общий грозный враг заставил Москву и Варшаву объединиться.

Новый польский король Ян Собеский, талантливый полководец, оттянул на себя часть турецких сил, что позволило русской армии перейти в наступление. Но оно шло вяло и вскоре остановилось.

К концу царствования Алексея Михайловича и российско-турецкий конфликт, и будущее Киева, и украинский вопрос оставались неразрешенными.

Поход Ермака (1581–1585), хоть и неудачный, стал началом медленного продвижения русских «землепроходцев» — как государственных, так и частных — в сторону далекого Тихого океана. Этот процесс ускорился после краха Сибирского ханства (1598) и потом уже почти не сталкивался с организованным сопротивлением. Бескрайние лесные пространства были малонаселены, и для удержания власти над огромной округой обычно хватало небольшой крепости с отрядом стрельцов или казаков.

В 1637 году, при царе Михаиле, был учрежден Сибирский приказ, нечто вроде колониального министерства. Возник административный центр Зауралья, город Тобольск. Затем появились и другие города, в каждый назначали губернаторов-воевод.

Сибирские недра правительство пока интересовали мало, главным источником поступлений в казну была пушнина. Она приносила до трети всех государственных доходов. Если испанских конкистадоров вела «золотая лихорадка», то русских — меховая.

Движение обычно шло вдоль рек, плавать по которым было проще, чем продираться через чащи и горы.

Основные этапы освоения Сибири таковы.

Экспедиция якутского «письменного головы» (начальника воеводской канцелярии) Василия Пояркова в 1643–1646 гг. осуществила масштабную экспедицию, открыв Лену, Амур и дойдя до Охотского моря.

В 1649–1652 гг. мехопромышленник Ерофей Хабаров проложил более короткий южный путь на Дальний Восток, и началось освоение плодородного, пригодного для жизни Амурского края.

В те же годы состоялась еще одна великая экспедиция — казачьего атамана Семена Дежнева, в северо-восточном направлении. Дежнев добрался до Чукотки и потом спустился по морю до Анадыря, основав там опорный пункт.

Русское население сибирского субконтинента в семнадцатом веке росло медленно и оставалось весьма незначительным. Известно, что в 1660-е годы на всем пространстве от Урала до Тихого океана не обитало и семидесяти тысяч переселенцев.

Чем плотнее было исконное население той или иной местности, тем труднее было колонизаторам держать его в покорности. Против пришельцев восставали якуты, буряты, дауры, чукчи. Помимо обычной для той эпохи жестокости московские администраторы использовали и другие традиционные методы умиротворения: миссионерство, приручение племенных вождей, взятие их детей в «аманаты» (заложники). Но самым надежным средством поддержания относительного мира была меновая торговля: в обмен на пушнину туземцы получали товары, каких у них прежде не бывало — оружие для охоты, порох, вино.

Прежний свод законов, судебник Ивана Грозного, давно устарел и оброс невероятным количеством позднейших указов, которые иногда противоречили один другому, да и разобраться в этом лабиринте делалось всё труднее.

В 1648 году юный Алексей Михайлович учредил комиссию по составлению нового Уложения, «дабы Московского государства всяких чинов людям, от большего до меньшего чина, суд и расправа была во всяких делах всем равна».

Работа была осуществлена с поразительной для того времени оперативностью. В начале следующего года вышло «Соборное уложение», состоявшее из 25 глав, которые содержали почти тысячу пунктов.

Вначале шли статьи, касающиеся защиты православия и монаршего престижа: «О богохульниках и о церковных мятежниках», «О государьской чести и как его государьское здоровье оберегать».

Затем перечислялись другие государственные преступления, объявлялся запрет на выезд из страны без особого позволения, и лишь после этого следовали постановления, касавшиеся «земских дел», то есть гражданского судопроизводства.

Законотворческая деятельность принятием «Соборного уложения» не ограничилась. В последующие годы было издано множество других актов, самым важным из которых являлось окончательное закрепощение крестьян.

Вся формировавшаяся юридическая система строилась на ограничениях и запретах. В этом просматривалась тенденция к восстановлению разрушенных изначальных основ государства: особа монарха священна и его воля непререкаема; несвободны все, сверху донизу; высшая ценность — государство. Верховенство царской воли над законами декларировалось прямо в преамбуле, где говорится, что Уложение было не принято Земским собором, а просто «чтено выборным людем» «по государеву указу».

Иоаким (1674–1690) был последним в череде могущественных патриархов «второго государства», активно вмешивавшихся в земные дела.

Родом из подмосковных дворян, в молодости офицер иноземного строя, он, подобно Никону, принял монашество после семейной трагедии — его жена и дети умерли во время «чумного поветрия». Отличался строгим, неуступчивым нравом. Тишайший Алексей этого пастыря побаивался, а при Федоре и Софье, во время ослабления царской власти, Иоаким не раз становился ключевой фигурой при важных политических поворотах.

Он был близок к придворной партии Нарышкиных и нередко оппонировал правительнице, которая не могла ничего с этим поделать. Считается, что именно Иоаким воспрепятствовал Софье Алексеевне короноваться.

Зловещей страницей в биографии Иоакима являются гонения на староверов, достигшие в это время наибольшего накала. В 1682 году был предан огненной казни самый яркий вождь раскольников, талантливый писатель Аввакум Петров. Столь же неистово патриарх воевал и с иноземными веяниями (чем объяснялась его враждебность правительству Василия Голицына).

Во время столкновения Софьи с партией Петра, в августе 1689 года, Иоаким был отправлен правительницей к Нарышкиным для переговоров, но в Кремль не вернулся, решительно заняв сторону юного царя. Это и предрешило исход конфликта.

В преемники грозному Иоакиму, когда тот скончался, намеренно взяли тихого, покладистого Адриана, но Петру Первому нужно было, чтобы единственной священной особой в России являлся царь, и в 1700 году институт патриархов упразднят.

Первые полки регулярной пехоты, вооруженной огнестрельным оружием (и потому названной «стрельцами») в 1550 году создал Иван IV, готовясь к завоеванию Казани. Для шестнадцатого столетия это было серьезным новшеством — ранее содержать войска в мирное время считалось бессмысленным расточительством. Правда, стрелецкое сословие отчасти кормило себя само. Жалованье было маленькое, и когда не было службы, воины, а также их жены, занимались мелкой торговлей или ремеслами. Управляло этими полками специальное ведомство — Стрелецкий приказ.

Однако во второй половине семнадцатого века, с развитием тактического искусства, полупрофессиональное стрелецкое войско уже устарело. Лучше воевали солдатские и рейтарские полки, несшие полноценную службу. А московские стрельцы, приросшие к своим домам и семьям, крайне неохотно отправлялись в походы и роптали, если их расквартировывали по дальним гарнизонам. Это делало стрелецкую массу опасной для власти, которая целиком зависела от вооруженных людей, ее охранявших.

В мае 1682 года, когда решался вопрос о наследнике умершего царя Федора, царевна Софья и Милославские подбили столичный гарнизон на мятеж. Произошел переворот, и соперников они одолели, но справиться с разбуженной ими же стихией оказалось непросто. Популярный у стрельцов князь Иван Хованский стал чем-то вроде военного диктатора. (Этот инцидент памятен потомкам главным образом благодаря опере Мусоргского «Хованщина»).

Двоевластие длилось несколько месяцев, пока Софья не заманила Хованского в ловушку, немедленно предав его смерти. Четыре полка, активнее всего участвовавшие в беспорядках, царевна выслала из Москвы. Эта решительность заставила стрельцов присмиреть, а бояр — признать «девку» истинной правительницей.

Помня о Хованщине, в 1689 году стрельцы не выразили особенного желания защищать Софью от Нарышкиных.

Москва из века в век то воевала, то замирялась с Литвой и потом с польско-литовским королевством. Соседям было что делить и из-за чего соперничать. Примерно равное соотношение сил приводило к тому, что граница постоянно двигалась туда-сюда, в зависимости от того, какая из сторон на данном этапе лучше повоевала.

Но внутренний кризис Речи Посполитой привел непрочное государство в упадок. Оно выбыло из числа держав, соревновавшихся за первенство в восточной части Европы и теперь нуждалось в стабильности хотя бы на одном из флангов. В ознаменование этого намерения заключенный весной 1686 года мир и нарекли «вечным».

Смоленщина, Левобережье и Северская область окончательно переходили Москве. Достался ей и Киев, а это означало, что Киевская митрополия утрачивает самостоятельность и отныне будет подчиняться московскому патриарху.

Варшава пошла на эти тяжелые уступки от безысходности — надо было обороняться против Турции. Взамен Польша получила от царя деньги на ведение войны «по братцкой дружбе к Его королевскому величеству», а кроме того Василий Голицын пообещал напасть на Крым и тем самым избавить Польшу от опустошительных набегов. Это условие дорого обойдется и Голицыну, и царевне Софье.

В 1652 году русские в своем бесконечном движении на восток наконец столкнулись с другим государством. Китайская империя тоже осваивала свои северные рубежи. Экспедиция Хабарова наткнулась на людей «Хинского хана» (императора Шуньчжи из династии Цинь).

Несколько десятилетий на Амуре с затишьями длились кровавые столкновения, в перерывах между которыми понемногу налаживалась русско-китайская торговля. Установлению нормальных отношений мешала спесь обеих сторон. Китайский придворный церемониал был слишком унизителен для иностранцев, а русские посольские обычаи очень ревниво оберегали «честь государя». Две московские миссии закончились ничем — не удалось даже передать императору царские послания.

В 1685–1686 гг. произошла немаленькая пограничная война, которая не выявила победителя.

Лишь после этого Пекин согласился провести переговоры и установить границу. В 1689 году в Нерчинске был подписан первый русско-китайский договор, согласно которому рубеж был определен по реке Аргунь.

Выполняя обязательства, принятые по «Вечному миру» с Польшей, глава правительства Василий Голицын в 1687 году лично повел армию походом в Крым. Князь надеялся, стяжав полководческие лавры, укрепить свое и Софьино положение.

Расчет был на то, что все силы султана заняты войной с европейской Священной Лигой и своему вассалу, крымскому хану, турки помочь не смогут. Так и вышло, но стратег из Голицына был скверный. Он собрал войско такой величины (чуть ли не 150 тысяч человек), что столько провианта и фуража в пустынных степях найти оказалось невозможно. До полуострова даже не добрались, повернули обратно.

Следующую попытку Голицын готовил два года. В начале весны 1689 года русско-украинская рать вновь отправилась на юг. Снабжение было организовано лучше, и армия дошла до Перекопского перешейка. Но он оказался хорошо укреплен, через рвы и валы прорваться не удалось. Войско было хоть и многочисленным, но слабым по боевым качествам. Бои затянулись до наступления жары. Кончилась вода, и пришлось спешно отступать под ударами быстрой татарской конницы.

Крымская эпопея продемонстрировала не только отсталость русского воинского дела, но и подорвала престиж правящего режима. Через два месяца после бесславного возвращения Голицына произошел переворот.

Напряжение между правительницей и двором «младшего царя» назревало долго. («Старший царь» Иван, психически нездоровый, значения не имел). Было ясно, что Софья сама власть не отдаст и что подросший брат является для нее большой проблемой. Ходили слухи, что приближенные правительницы планируют убийство 17-летнего Петра. Начальник Стрелецкого приказа Федор Шакловитый, из Софьиных фаворитов, кажется, действительно подговаривал на это царевну.

Есть три версии случившегося. Возможно события, разыгравшиеся в августе 1689 года, были действительно инициированы неудачной попыткой покушения; более вероятно, что главную роль сыграл страх перед покушением — хватило одной искры, чтобы грянул взрыв; наконец, не исключено, что окружение Петра просто воспользовалось общим фоном недовольства после провала второго Крымского похода и решило ускорить события.

Факты выглядели так.

В ночь с 7 на 8 августа 1689 года в резиденцию Петра явились (то ли сами, то ли по заранее разработанному плану) двое стрельцов, предупредившие, что царя хотят убить.

Петр и его окружение спешно перебрались в подмосковный Троице-Сергиев монастырь, защищенный высокими стенами. Туда начали стекаться сторонники Нарышкиных.

Во главе этого лагеря стояли вдовствующая царица Наталья Кирилловна, ее 25-летний брат боярин Лев Нарышкин и воспитатель Петра князь Борис Голицын.

Всегдашняя решительность изменила Софье. Напасть на законного царя она не осмелилась, да недовольные ею стрельцы вряд ли бы и выполнили подобный приказ. Не на стороне правительницы была и московская «площадь». Василий Голицын, деморализованный крымской неудачей, бездействовал.

Сначала перебежчиков было мало, потом поток увеличился. Полки гарнизона уходили в Троицу один за другим. После того как две недели спустя к Петру переметнулся и патриарх, дело Софьи потерпело окончательный крах. Еще через две недели, всеми покинутая, она тоже отправилась в Троицу, была там задержана и помещена в вечное монастырское заточение.

От лица Петра брату Ивану была отправлена грамота: «Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу государством владеть мимо нас». Отныне формально стали править два царя, Иван и Петр, но на самом деле к власти пришло окружение царицы Натальи Кирилловны.

О великих планах Василия Голицына мы знаем только в пересказе. Рукопись его трактата не сохранилась. После падения покровительницы князь отправился в дальнюю ссылку, находился там под присмотром и все опасные бумаги, вероятно, уничтожил. Известно однако, что в рукописи говорилось «о гражданском житии или о поправлении всех дел, яже належат обще народу».

Беседовавший с министром дипломат Фуа де ля Невилль пишет: «Он хотел, чтобы местное дворянство путешествовало, чтобы оно научилось воевать за границей, поскольку его целью было превратить в бравых солдат толпы крестьян, чьи земли остаются необработанными, когда их призывают на войну. Вместо этой бесполезной для государства службы он предполагал возложить на каждого умеренный налог, а также содержать резидентов при основных дворах Европы и дать свободу совести». В планах несостоявшегося преобразователя была отмена крепостного права, а также отправка юношей на учебу в иные страны.

Одним словом, если в 1689 году победили бы не Нарышкины, а Софья, Россия возможно отошла бы от изначальной «ордынскости». Но случилось то, что случилось, и следующий, третий по счету формат государства, как мы увидим, развернет страну в обратном направлении.

Крепость Азов была построена в устье Дона, дабы запирать выход в Азовское море. Турки держали там сильный гарнизон и перекрыли реку цепью, чтобы казацкие ладьи не могли грабить приморские города. Доступа к большой международной торговле, в которой так нуждалась Россия, обладание этим пунктом не давало. Маленькое Азовское море было заперто на еще один ключ — узким Керченским проливом. Но и за ним находилось всего лишь Черное море, внутренний бассейн Османской империи. Для того чтобы действительно вырваться на простор, пришлось бы завоевать Босфор и Константинополь, а о таком не мог мечтать даже взбалмошный Петр.

Первый Азовский поход (1695) стоил России больших людских потерь; Второй Азовский поход (1696) — огромных денежных потерь. Колоссальные средства были затрачены зимой 16951696 гг. на строительство под Воронежем одноразовых кораблей для транспортировки солдат и припасов. Еще разорительней обойдется вера Петра в перспективность «Воронежского флота», о чем будет сказано ниже.

Наградой за двухлетнюю тяжелую войну стала крепость, которая позволяла плавать в мелководном и бесполезном Азовском пруде, но зато очень осложнила отношения с Турцией, что самому же Петру было очень некстати ввиду его больших европейских планов. (Не говоря уж о том, что через полтора десятилетия Азов придется отдать обратно).

По сравнению с нелепой азовской авантюрой антишведский альянс, к которому присоединился Петр, выглядел делом верным и беспроигрышным.

Во-первых, выход к Балтийскому морю стране был жизненно необходим. Чтобы открылась торговля со всей Северной Европой, хватило бы одного порта, той же Нарвы, к которой русские в прошлом не раз подступались.

Во-вторых, Швеция конца XVII века, казалось, полностью утратила былую грозность. Четвертью века ранее она проиграла войну датчанам и пруссакам, король Карл XI (1660–1697) был занят только внутренними делами и отказался от регулярной армии, заменив ее ополченцами, которых время от времени вызывали на подобие военных сборов. (Скоро выяснится, что такой воин инициативностью, дисциплинированностью и стойкостью превосходит наемника или рекрута, но пока за границей к шведским полусолдатам-полукрестьянам относились пренебрежительно).

В-третьих, никто всерьез не воспринимал и семнадцатилетнего шведского короля. На заседаниях правительства он помалкивал, в государственные дела не вмешивался и слыл полоумным чудаком: бил посуду, рубил дворцовую мебель, на скаку срывал с прохожих парики. Одним словом, у Швеции не было ни армии, ни главнокомандующего.

Но едва началась война, Карла словно подменили. Он быстро собрал армию, мобилизовал флот и одним дерзким ударом нейтрализовал самого ближнего и самого опасного члена коалиции — Данию. Август Саксонский еще только разворачивался, а московский царь даже не успел начать наступление.

Оказалось, что шведская полупрофессиональная армия превосходно дерется и что во главе ее стоит новый Александр Македонский.

Для Петра большая война началась катастрофически.

Сначала русская армия оказалась не в состоянии взять невеликую крепость Нарву несмотря на 20-кратное преимущество. Артиллеристы были плохо обучены, порох никуда не годился, и стены стояли крепко.

Затем, когда на подмогу осажденным прибыл Карл XII, царь совершил поступок, в военной истории неслыханный: бежал из ставки, назначив вместо себя человека случайного — посланца саксонского короля, только что прибывшего и совершенно не знавшего армии. Фактически она осталась вообще без командования, и Карл с его небольшим, но хорошо организованным войском разгромил противника по частям. На следующий день русское войско капитулировало. В плен попали генералы и старшие офицеры, а солдаты ушли бесформенной толпой, отдав пушки, знамена и мушкеты.

Это одно из самых позорных поражений всей российской военной истории.

Тем контрастнее была победа, которую Петр одержал над нарвским триумфатором девять лет спустя.

За эти годы русские солдаты научились воевать, офицеры командовать, полководцы — маневрировать. Шведская армия по-прежнему была очень сильна, она еще и закалилась в бесчисленных боях, но ее предводитель действовал всё так же. Он всегда атаковал, всегда перебрасывал с фланга на фланг кавалерию, считал ниже королевского достоинства отступать и безрассудно рисковал своей жизнью. Петру и его генералам особенности этой тактики были хорошо известны, на этом знании и основывалась диспозиция.

Она была оборонительной и предполагала сначала обескровить наступающих плотным перекрестным огнем, а потом задавить численным (более чем двухкратным) преимуществом.

Так всё и вышло. Дело облегчилось тем, что Карл еще накануне сражения по своей вечной неугомонности угодил в перестрелку, был ранен и на Полтавском поле его таскали в носилках, что существенно парализовало управление.

Отступление превратилось в бегство. Русская кавалерия преследовала шведов до речной переправы и там почти всех взяла в плен. Карл еле спасся. Такой армии, как до Полтавы, у него больше никогда не будет. Но военным успехом (неокончательным и войны не остановившим) значение этой виктории для России отнюдь не исчерпывается. Именно с этого события, поразившего всю Европу, к стране, еще недавно презираемой, начинают относиться как к сильной и важной державе.

Если российская фабула событий получилась такой ухабистой из-за перекосов в характере царя Петра, то в еще большей степени это относилось к Швеции. Ее монарх был субъектом совсем уж причудливым. Неудивительно, что историки и медики изучали психику Карла XII столь же дотошно, как петровскую. Там есть что поизучать.

Всплески лихорадочной активности перемежались у него периодами апатии и бездействия, иногда очень долгими. В разгар большого похода король мог вдруг словно угаснуть, и армия останавливалась.

Такое ощущение, что чувство страха, физическая боль Карлу были неведомы, в быту он отличался аскетизмом, не пил вина, сторонился женщин (вообще был асексуален). Главной его чертой было непоколебимое, иногда саморазрушительное упрямство.

Современные психиатры полагают, что у Карла был синдром Аспергера, одна из разновидностей аутизма. Такие люди обычно асоциальны и необщительны, скудны в эмоциях, лишены эмпатии, патологически настойчивы, очень скупы на слова (король славился молчаливостью) и действительно бывают нечувствительны к боли. При этом они нередко обладают задатками гениальности.

Таким образом, Северная война — это еще и противостояние двух автократоров с акцентуированной психикой, что отразилось на судьбе обеих стран, России и Швеции.

Я уже упоминал, как измучена бесконечной войной и петровскими колоссальными затеями была Россия, но это не шло ни в какое сравнение с тем, до чего истощил и обескровил Швецию полоумный Карл XII. За годы нескончаемой войны, которую много раз можно было закончить — если б не упрямство монарха, — маленькая страна дошла до полной нищеты и потеряла половину мужчин деятельного возраста. Если бы Карл не погиб в тридцать шесть лет, он, вероятно, оставил бы Швецию вообще без мужского населения. От демографических и экономических последствий этой катастрофы она будет оправляться весь восемнадцатый век.

Пятилетняя гибернация Карла XII в турецких владениях — совершенно невероятный, даже сумасшедший эпизод биографии этого чудака.

Вдребезги разбитый под Полтавой, король флегматично сообщил в Швецию, что всё в порядке, за исключением одной «неудачи», которая будет исправлена — и словно впал в летаргию. Такое с ним случалось и прежде, но никогда в столь отчаянной ситуации и никогда на такой долгий срок.

Карл сумел вывести на турецкую территорию сороковую часть своей армии, всего 600 солдат.

Сделал привал в приднестровском городке Бендеры, в качестве гостя местного губернатора, и не выказал намерения двигаться дальше.

В Европе бушевала война, Швеция билась из последних сил, а ее монарх катался на лошади, играл в шахматы, валял дурака со своими офицерами, читал философов.

Турки, которых русский посол одолевал нотами и угрозами, потерпели-потерпели, стали намекать Карлу, что он загостился, потом сообщили об этом без экивоков, в конце концов просто потребовали, чтобы шведы убирались восвояси. Но король был безмятежен. Он немного оживился, лишь когда русско-турецкая война действительно началась (по его вине). Остался очень недоволен, что султан не дал ему возглавить турецкое войско и что выпустил Петра из ловушки. Потом опять впал в спячку.

В 1713 году терпение хозяев лопнуло. Они отправили в Бендеры целое войско — выдворять Карла. Тот занял оборону, и произошел кровавый, совершенно абсурдный бой, вошедший в турецкую историю под названием Калабалык (Нелепица). Короля взяли в плен израненного, с отрубленным кончиком носа, но не покорившегося. Он всё равно не уехал. Изобразил полный упадок сил, не вставал с постели целых полтора года. А потом, узнав, что Швеция собирается выйти из войны, немедленно выздоровел и пустился вскачь через всю Европу. Только тогда, наконец отделавшись от чертова Демир-баша («Железной Башки»), турки вздохнули с облегчением.

В 1714 году, когда казалось (ошибочно), что война на севере вот-вот закончится, Петр устремил свой взор на восток. До царя дошли сведения, что во владениях хана Хивинского обнаружены большие запасы золота. Доходов казне катастрофически не хватало, ханство слыло отсталым и слабым, поэтому Петр сначала произвел разведку — отправил в Среднюю Азию экспедицию, которая основала несколько крепостей-плацдармов (в том числе Семипалатинск), а в 1716 году снарядил уже целый корпус под командованием князя Бековича-Черкасского.

Объявлялось, что это всего лишь посольство, но для дипломатических целей несколько полков с артиллерией никак не требовались. Бековичу было поручено ввести хана в российское подданство (то есть завоевать Хиву), а хана Бухарского «привести хотя не в подданство, то в дружбу».

Построив еще одну крепость и оставив в ней гарнизон, князь вернулся за подкреплениями и в следующем году пошел прямо на Хиву. О посольстве речь уже не шла. Произошло сражение, в котором регулярные части без труда разбили ханское войско. Тогда хан Шергази сменил тактику. Он сделал вид, что отказывается от сопротивления, и когда русские, поверив, разделились на несколько отрядов, приказал напасть на них без предупреждения. Всех перебили. Голову Бе-ковича гордый победитель отправил соседу, в Бухару.

Карательных мер не последовало, ибо, как уже говорилось, после гибели Карла XII война на Балтике разгорелась с новой силой, и Петру стало не до Средней Азии. К тому же выяснилось, что никакого золота там нет.

До завоевания среднеазиатских просторов у России руки дойдут лишь полтора столетия спустя.

Победив на западе, Петр вновь переключил внимание на восток. На турках он обжегся и теперь выбрал противника послабее — распадающуюся Персию, где сунниты воевали с шиитами, а шахский престол оспаривался. Идею воспользоваться ситуацией царю подал молодой и честолюбивый офицер Артемий Волынский, который потом высоко взлетит. Побывав в Персии, он подал докладную записку, в которой говорилось: «Как я здешнюю слабость вижу, нам без всякого опасения начать можно, ибо не только целою ар-миею, но и малым корпусом великую часть к России присовокупить без труда можно».

Контроль над персидской торговлей и открывающийся путь в Индию для только что провозглашенной империи были соблазнительны.

За поводом дело не стало. В охваченном беспорядками крае ограбили русских купцов, и по этому малозначительному поводу император лично отправился за тридевять земель карать обидчиков. В 1722–1723 гг., почти не встречая организованного сопротивления, русская армия дошла и доплыла до южного Каспия. Новый шах Тахмасп безропотно уступил все длинное побережье могущественному соседу, получив за это необходимую поддержку в борьбе с врагами.

Петр погордился очередной превеликой викторией, но от нее у России произошли одни проблемы. Во-первых, встревожился Константинополь и запахло новой войной с турками. Во-вторых, вскоре гипердинамичный Петр умер, и его вялым преемникам стало не до далеких персидских владений. В-третьих, они не приносили доходов из-за бушевавшей вокруг междоусобицы, а траты на содержание гарнизонов были велики, к тому же от непривычного климата солдаты болели и умирали. Поэтому в 1735 году правительство императрицы Анны с огромным облегчением от обременительного петровского трофея отказалось, вернув территорию Персии.

Разгульность Петр позволял только себе и своим собутыльникам — в часы досуга. От подданных он требовал дисциплинированности и порядка, причем желал непременно сам устанавливать этот порядок, вплоть до мелочей.

Законотворческая деятельность царя была кипучей и бессистемной. Постановления выходили по мере необходимости, дополнялись указами, регламентами и инструкциями. Во многих из них чувствуется легко узнаваемый петровский стиль письма.

Вначале всегда идет обоснование с непременным «понеже» (понеже так принято в Европе, понеже так предписывают интересы государства и прочее), затем — дотошные инструкции и всегда угрозы наказания за неисполнение. На страх и принуждение автор полагается больше, чем на убеждение.

Указы государя стремились охватить самые разные стороны жизни. Все вместе они представляют собой обширную инструкцию правильного (то есть одобряемого государством) образа жизни. Петр указывал людям, как можно и как нельзя строить собственные дома, кому обязательно брить бороду, а кому нет, как отмечать праздники и как проводить похороны, в какой гроб ложиться, в каких экипажах ездить, какую носить одежду, как вести себя на всевозможных мероприятиях, чему учиться, о чем дозволяется и не дозволяется разговаривать чиновникам — и так далее, и так далее.

Пока шла война со шведами, у царя не хватало времени всерьез заняться любимым делом, зато в последний период правления он обрушил на Россию целый каскад всевозможных регламентов.

Великому императору, которого так чтут российские государственники и патриоты, принадлежит одно из самых русофобских высказываний: «С другими европейскими народами можно достигать цели человеколюбивыми способами, а с русскими не так: если б я не употреблял строгости, то бы уже давно не владел русским государством и никогда не сделал бы его таковым, каково оно теперь. Я имею дело не с людьми, а с животными, которых хочу переделать в людей». Вот Петр и переделывал, дотошно и неустанно.

Некоторые его постановления удивительны — например «Закон о дураках и дурах» (1722). Царь вдруг озаботился тем, что глупые дворяне женятся между собой и плодят новых дураков, а их в державе и так девать некуда. Критерий, по которому можно опознать дурака, Петр впрочем установил небессмысленный, хоть и механический: кто из дворянских детей не учится, тот дурак. Таких следовало ставить на учет, жениться не дозволять и наследства не давать. Разумеется, многие молодые люди пострадали незаслуженно, но в общем и целом интересный закон безусловно стал серьезным стимулом для развития дворянского образования.

От обилия царских указов порядка в стране больше не стало — скорее в судах и канцеляриях возник еще больший беспорядок. Всеобъемлющий свод законов появится в России лишь через сто с лишним лет после Петра.

Именно так следует понимать введение обязательной государственной службы для дворян. Привилегированность их положения теперь отягощалась тяжелейшей повинностью.

В шестнадцатом веке дворяне тоже были обязаны служить государю, лишь на этом основании им раздавались поместья. Но затем, в семнадцатом веке, при ослаблении «ордынских» строгостей, многие стали уклоняться от воинской повинности, а затем развитие армии привело к отказу от плохо организованной и кое-как вооруженной поместной конницы.

Петр перетряхнул и преобразовал всё высшее сословие. Не стало бояр, они изжили свою полезность. Дворян же царь вынудил пожизненно состоять на армейской, флотской или гражданской службе — в обязательном порядке. Привилегированного класса реформы коснулись в большей степени, чем всех остальных, так что привилегия превратилась в ярмо.

В 1714 году вышел указ о единонаследии, согласно которому поместья запрещалось делить между детьми. Помещиком становился только старший сын, но и на него возлагалась ответственность: собирать для казны подати с крестьян и отправлять их на казенные работы. Все юноши с 15 лет должны были поступать на службу, при этом в вооруженных силах им следовало начинать с самого низа, тянуть солдатскую лямку. На самом же деле принуждение начиналось еще раньше, с десятилетнего возраста, когда дворянские «недоросли», опять-таки в обязательном порядке, отдавались в учебу. За неисполнение полагался немалый штраф.

Известны случаи, когда дворяне специально не записывались в геральдические книги (еще одно петровское новшество), чтобы выбыть из сословия, ставшего таким угнетенным. Но служба, продвижение от чина к чину, для младших сыновей теперь стали единственной возможностью достичь положения и материального благополучия. Хорошо кормиться можно было только от государства. В 1722 году была учреждена детально, по-петровски расписанная «Табель о рангах» — по всем видам государственной службы. Каждый дворянин, если он не помещик, непременно должен был иметь какой-то чин, по которому его и оценивали.

Пожалуй, из всего населения России, сплошь подневольного, самой несвободной группой теперь стали дворяне (их к концу петровского царствования в стране насчитывалось около 300 тысяч человек обоего пола). Крепостные крестьяне по крайней мере жили у себя дома, а их господа часто служили где-то далеко и наведывались к своим семьям только урывками — и так до старости.

В мае 1703 года в устье широкой и глубоководной реки Невы, где можно было построить морской порт, Петр приказал заложить крепость, которую сначала нарек Петрополем, а потом переименовал в «город Святого Петра», Санкт-Петербург. Царь очень любил давать всему немецкие названия.

Он так дорожил этим своим детищем, что в самые отчаянные моменты войны соглашался отдать шведам всё кроме Петербурга. В 1711 году, попав в турецкую западню, Петр даже был готов поменять исконно русский Псков на выстроенный среди болот ингерманландский городок.

Правда, к этому времени Петербург успел изрядно подрасти. На осушении топей и стройках там год за годом, сменяясь, работали сначала двадцать, а потом и сорок тысяч согнанных отовсюду крестьян. Доставляли — по найму и подневольно — плотников, каменщиков, печников. Россия никогда не видывала строительств такого масштаба. Смертность была огромной. «Едва ли найдется в военной истории побоище, которое вывело бы из строя больше бойцов, чем сколько легло рабочих в Петербурге», — пишет Ключевский.

В 1713 году царь перенес сюда из Москвы столицу и сделал Петербург своей главной резиденцией. Всю страну обложили специальным налогом, который расходовался на обустройство города.

Он возводился по регулярному плану, с правильной планировкой, нарядными домами и мощеными мостовыми, даже с уличными фонарями. Нищих и бродяг сюда не пускали, жителям полагалось одеваться прилично и по-европейски. Все крупные помещики должны были обязательно обзавестись особняком в столице и проводить здесь хотя бы часть года.

К концу царствования в Санкт-Петербурге жили 40 тысяч человек — по российским меркам очень много. Больше людей было только в Москве.

Быстро развивался и порт. В 1724 году он принял 240 иностранных торговых кораблей. Для этой цели город, собственно, и был построен: торговать с Западом и демонстрировать приплывающим иноземцам витринную сторону державы.

Сделать Европой всю свою страну Петр не мог, но европеизировать один ее уголок ему удалось.

Перенос столицы из центра империи на самый ее край безусловно имел и символическое значение. Отныне России предписывалось смотреть в сторону Европы и в том же направлении расширяться.

После первого Азовского похода, неудача которого объяснялась, в том числе, отсутствием блокады со стороны моря, Петр приказал срочно построить флотилию. На берега Дона, близ Воронежа, где были превосходные леса, согнали 26 тысяч крестьян. Это был первый в российской истории «ГУЛАГ» — массовое использование подневольного труда с применением террора: экзекуций и казней.

К весне соорудили 1300 транспортных стругов и 27 небольших военных кораблей. Войска перевезли, крепость блокировали и вынудили к сдаче, после чего Петр уверовал в необходимость «Воронежского флота» и продолжал губить там массу людей и тратить колоссальные деньги еще много лет. Основные расходы впрочем возлагались на население. Дворяне, купцы, горожане, духовенство, разделенные на 52 «кумпан-ства», должны были вскладчину оплачивать это странное судостроение. Плавать речному флоту было негде. В большое море его не пускали турки.

Один-единственный раз, в 1699 году, и то с разрешения керченского паши, разрешили сплавать в Константинополь фрегату, перевозившему посольство. Остальные корабли так и гнили без дела. Всего нищая, разоренная многочисленными поборами страна спустила на воду 211 военных кораблей, в том числе больших. Вековые леса были вырублены, много тысяч крестьян сгинули.

Предполагалось, что донская армада понадобится для неизбежной войны с турками, но когда в 1711 году это наконец произошло, дальше бесполезного Азовского моря корабли не попали и никакой пользы не принесли, а после Прутской капитуляции, с потерей контроля над устьем Дона, всю эпопею пришлось свернуть, а расходы списать в чистый убыток.

Это еще один пример бездумного использования европейского опыта, в российских условиях неприменимого.

В обширной стране очень плохо обстояло дело с коммуникациями. Дорог было мало, все немощеные, а во время весенней и осенней распутиц вообще наступало бездорожье. Это очень затрудняло торговлю.

В Европе входило в моду сооружение каналов. Их было трудно и дорого рыть, зато потом расходы окупались сторицей. Одна лошадь могла тянуть большую баржу с товаром, и на протяжении восемнадцатого века гидротрассы появятся во всей Западной Европе, от Италии до Британии. (В упадок эта инфраструктура придет лишь после развития железных дорог).

Петр загорелся гигантоманской идеей проложить водный путь от Балтики до Черного моря и Каспия.

Опять, как с Воронежским флотом, согнали десятки тысяч мужиков. Но инженеров не хватало, северный климат был малопригоден для земляных работ такого масштаба, да еще и, разумеется, процветало казнокрадство. Без введения особого налога тоже не обошлось, причем немаленького — по 70 копеек со двора (примерно месячный расход на питание тогдашнего простолюдина).

В итоге из шести больших каналов кое-как удалось достроить только один, Ладожский, длиной 117 километров. Гора родила мышь, причем очень хилую. Шлюзы все время ломались, постоянно требовались ремонтные работы. В конце концов канал частично пересох, а частично зарос.

Петру очень хотелось превратить свою страну в Голландию. Чтоб всё было так же организованно, чисто, регулярно; чтобы мужчины брили бороды и курили трубки, а женщины были приветливы и похожи на царскую фаворитку Анну Монс; чтоб солдаты маршировали, корабли плавали по морям, коммерсанты честно торговали — и все дисциплинированно делали, что им приказывают.

Единственное, что полностью удалось — это синхронизировать российское время с европейским. Вернувшись из своего большого турне, Петр отменил традиционное летоисчисление от сотворения мира, велел отсчитывать год с 1 января, и русский 7028 год, продлившись всего 4 месяца, превратился в 1700-ый.

Тогда же, 1 января 1700 года, подданным было приказано побриться и переодеться в европейскую одежду. Добиться того и другого удалось только от самого забитого и самого малочисленного сословия — дворянства. Вынужденное поголовно служить, оно не имело возможности ослушаться. Попытки лишить простолюдинов волосатости и исконной одежды провалились, да и негде было взять столько «немецких кафтанов» и бритв.

Дворяне тоже европейцами не сделались, но по крайней мере стали по-европейски выглядеть.

Намного труднее была задача приучить их соответственно себя вести. Этого Петр добивался обычными своими способами: изданием указов и запугиванием. Недоросли должны были учиться западным премудростям, причем как обычно Петр возложил расходы на собственных подданных. Государственных школ он открывать не стал. Частных учителей катастрофически не хватало, и детей учили как придется. «Троим учителям денежки платим. Для грамоты ходит к нему дьячок от Покрова, Кутейкин. Арихметике учит его, батюшка, один отставной сержант, Цыфиркин… По-французски и всем наукам обучает его немец Адам Адамыч Вральман», — рассказывают родители юноши-дворянина в комедии Фонвизина «Недоросль».

Навыки «политеса» дворяне должны были приобрести на «ассамблеях», обязательных для посещения светских сборищах. Никогда раньше не покидавшие теремов бабы и девки учились быть дамами и барышнями.

Петр видел в Европе газеты — и в 1702 году тоже завел это диво: листок «Ведомости о военных и иных делах». Это, правда, была не вполне пресса, скорее правительственный информационный бюллетень, но выглядел он прямо как настоящая газета. Поначалу приходилось раздавать эту непонятную диковину бесплатно.

В 1724 году царь велел открыть и Академию — вроде той, какую видел во Франции. Но русская «Академия де сиянс» была чем-то вроде пансиона, научными изысканиями на первых порах она не занималась.

Если представить петровскую Россию в виде человеческой фигуры, то ее маленькая голова (дворянство) была в треуголке и парике, с выбритой физиономией, но огромное тело так и осталось в заплатанном крестьянском армяке да в лаптях. Так оно будет и потом: европейской станет лишь социальная верхушка, глубже эта культурная трансформация не проникнет.

По контрасту с Петром Великим его преемники в историческом смысле кажутся пигмеями. К тому же все они царствовали недолго.

Екатерина I (1725–1727) в управлении почти не участвовала, во всем полагаясь на своего фаворита Александра Меншикова.

Коронованный после нее подростком Петр II (1727–1730) повзрослеть не успел — умер пятнадцатилетним.

После него при неординарных обстоятельствах, о которых будет рассказано ниже, императрицей стала Анна Иоанновна (1730–1740), дочь забытого, никогда не правившего царя Ивана V. Много лет прозябавшая за границей в безвестности и бедности, она не выказывала ни способностей, ни интереса к ведению государственных дел. Ее нелепое царствование запомнилось потомкам только засилием чужестранцев (русской аристократии царица не доверяла) да скандалами.

Детей у императрицы не было, и трон достался ее внучатому племяннику младенцу Ивану VI (1740–1741), а регентшей стала его мать Анна Леопольдовна, очень молодая женщина, совершенно негодная к правлению. Она и не удержалась у власти, всего через год свергнутая дочерью Петра царевной Елизаветой.

Правительственные перевороты, явление для страны отнюдь не новое, в семнадцатом веке происходили неоднократно (в 1605, 1606, 1610, 1682, 1689 гг.) — в моменты ослабления высшей власти. Иначе выглядят перевороты восемнадцатого века. Монархия окрепла, но зыбким было положение монархов. Объяснялось это их сомнительной легитимностью и, соответственно, дефицитом сакральности. Народ и близкие к престолу (и потому опасные для него) люди не испытывали священного трепета перед неочевидными, а то и странными наследниками и преемниками, а каждый новый успешный переворот усугублял ситуацию, демонстрируя, что подобный акт возможен и очень выгоден для инициаторов.

Екатерина I отнюдь не являлась законной наследницей Петра. Завещания, как уже говорилось, он не оставил, и по династической логике трон должен был бы достаться наследнику по прямой линии — десятилетнему внуку императора Петру Алексеевичу. Но самые влиятельные вельможи очень боялись, что при этом к власти придет окружение матери царевича, разведенной царицы Евдокии, и начнет сводить счеты с «птенцами гнезда Петрова». Поэтому произошел хоть и бескровный, но силовой захват власти: на заседание, где решалась судьба престола, ворвались гвардейские офицеры, сторонники вдовы, и не оставили правительству выбора.

После ранней смерти Петра II, в 1730 году, власть тоже сменилась нестандартным манером. Произошла попытка (выражаясь по-современному) конституционного переворота.

Члены правительства — оно называлось Верховным Тайным Советом — решили передать престол во всех отношениях удобной Анне Иоанновне, которая скромно жила в скромной Курляндии. Идея состояла в том, чтобы править самим — и на совершенно законном основании. Поэтому вельможи составили «пункты» — документ, фактически превращавший Россию в конституционную монархию. Пункты были такие:

— Отказ монархини от права самовластно объявлять войну и заключать мир;

— Отказ от права самовластно вводить подати;

— Отказ от права самовластно назначать кого-либо на высокие посты;

— Отказ от бессудной расправы над дворянами;

— Отказ от права пожалования поместьями;

— Отказ от контроля над государственными расходами.

Таким образом императрица превращалась в фигуру декоративную, а государство — в монархию британского типа.

Участники заговора верно угадали, что Анна предпочтет быть бесправной императрицей, чем оставаться бесправной герцогиней (в Курляндии она тоже ничем не распоряжалась). Радостно подписав «кондиции», будущая царица отправилась в Россию. И тут произошло нечто очень интересное. Россия не захотела отказываться от самодержавия. Россией в государственном смысле тогда было дворянство, служивый класс. И все они — вернее те, что находились в Москве, где должно было состояться коронование — объединились против «конституционалистов». Дворяне не хотели ограниченной монархии. Они отправили Анне петицию с множеством подписей «принять самодержавство», а «подписанные вашего величества рукою пункты уничтожить», что царица с большим удовольствием и сделала. Таким образом подданные сами, добровольно отказались от уже полученных прав. Объяснение этого вроде бы странного общественного движения следует искать не в наследственной привычке к рабству, а в инстинкте самосохранения. Столичное дворянство, кадровый костяк государственного аппарата, понимало (или чувствовало), что из России никакой Британии получиться не может. Вместо одного центра управления возникла бы поликратия (русские использовали термин «многобоярщина»), что неминуемо привело бы к анархии, и «ордынское» государство развалилось бы — как в результате «семибоярщины» в начале семнадцатого века. Система управления, когда-то созданная Иваном III и недавно восстановленная Петром I, была несовместима с концепцией власти, ограниченной «кондициями».

Следующий переворот случился сразу после смерти императрицы Анны, которая оставила власть своему фавориту Бирону, завещав престол младенцу Иоанну Шестому. Всеми нелюбимый временщик, утратив поддержку сверху, не продержался и месяца. В ноябре 1740 года произошел уже не тихий, как раньше, а громкий переворот — правда, снова бескровный: гвардейцы ночью вытащили регента из кровати и арестовали.

Еще год спустя, точно так же — руками гвардейцев и без жертв — дочь Петра царевна Елизавета свергла новую регентшу Анну Леопольдовну. Маленького царя вместе с родителями отправили в заточение.

Впервые кровь пролилась в 1762 году, в очень похожей ситуации: Екатерина тоже заняла престол с помощью офицеров, взяв своего мужа-императора под стражу, но поскольку Петр III был не младенец, его убили.

Убили в 1764 году и подросшего Ивана Шестого, содержавшегося в Шлиссельбургской крепости. Это тоже была попытка переворота, только очень авантюрная и плохо подготовленная. Младший офицер петербургского гарнизона Василий Мирович почти в одиночку вздумал освободить и возвести на престол свергнутого царя, но лишь погубил и его, и себя.

Удачен был гвардейский переворот 1801 года, когда убили Павла I (об этом будет рассказано дальше).

А закончилась переворотная эпоха, как уже говорилось, в 1825 году — кровавым и бестолковым мятежом столичного гарнизона, так называемым «восстанием декабристов».

Таким образом за сто лет в России произошло пять успешных переворотов (1725, 1740, 1741, 1762, 1801) и три попытки переворота (1730, 1764, 1825).

Без фаворитов не обошлась ни одна из правительниц кроме замужней Анны Леопольдовны, но во всей этой длинной портретной галерее писаных красавцев значение для истории имеют лишь те люди, кто вмешивался в управление государством.

Первой из таких фигур был Александр Данилович Меншиков (1673–1729), петровский выдвиженец, который при бездеятельной Екатерине I из помощника монарха превратился в полновластного правителя. Любовником Екатерины он побывал в далеком прошлом, теперь она нашла себе сердечного друга помоложе, но всецело доверялась опыту и энергии Александра Даниловича. У кипучего и активного Меншикова личный интерес всегда был на первом месте, а ныне, без грозного Петра, временщик развернулся совсем уж беспардонно, никого не стесняясь и ни с кем не считаясь. Чрезмерная нахрапистость его и погубила. После смерти Екатерины, при царе-подростке Петре II, он повел себя еще наглее, и побудил всех недоброжелателей объединиться. Они настроили юного императора против правителя. Меншиков отправился в Сибирь, а победители потом долго и увлеченно делили огромные конфискованные богатства.

При императрице Анне возвысился приехавший вслед за ней из Курляндии Эрнст-Иоганн Бирон (1690–1772). Все тридцатые годы он пользовался огромным закулисным влиянием: сам не правил, но на все ключевые должности продвигал своих назначенцев. Кроме того он исполнял обязанности личного секретаря императрицы и контролировал все поступавшие к ней сведения, то есть освоил главный закон аппаратного манипулирования: «монополизировал информационные каналы». Анна узнавала лишь о том, что было выгодно Бирону, и лишь в нужном ему свете. Однако из ловких теневых инфлюэнсеров редко получаются хорошие правители, так что придя к власти после Анны, как уже было сказано, Бирон очень быстро пал и потом много лет провел в ссылке.

У Елизаветы Петровны был многолетний любовник (и, кажется, даже тайновенчанный муж) Алексей Разумовский (1709–1771), но он относился к категории фаворитов «негосударственных», вмешиваться в политику не пытался. Современники говорили, используя всем тогда понятные сравнения, что это не властная мадам Помпадур, а легкомысленная мадам Дюбарри. Однако в это время возник другой интересный феномен: женская клика, состоявшая из двух ближайших приятельниц императрицы — Мавры Шуваловой и Анны Воронцовой, которые были политически, верней назначенчески очень активны. (Этих дам сравнивали с английской герцогиней Марлборо). Они провели на высшие посты своих мужей. Инициативный Петр Шувалов занимался всем на свете (не всегда удачно), а изворотливый Михаил Воронцов — внешней политикой. Правили, так сказать, «фавориты фавориток».

Екатерина II славилась любвеобилием. Общее число ее пассий подсчитывают по-разному (не то 21, не то 23). При всем своем незаурядном уме императрица была, что называется, «по-женски неумна» — влюблялась в очень красивых и при этом, как правило, не очень толковых мужчин, причем (если они того желали) позволяла им участвовать в управлении.

Политическую важность из них имели трое: Григорий Орлов, Григорий Потемкин и Платон Зубов.

Первый, Орлов (1734–1783), был одним из главарей заговора, который привел Екатерину к власти, и неплохо себя проявлял в делах, требовавших решительности, но в большой государственной политике мало что смыслил и лишь создавал своей покровительнице проблемы.

Последний по времени, Зубов (1767–1822), в 25 лет президент Коллегии иностранных дел, глава артиллерийского ведомства, черноморского флота и прочая, был совсем ни на что не годен. Один из его ближайших соратников пишет, что Зубов «из всех сил мучит себя над бумагами, не имея ни беглого ума, ни пространных способностей».

Особняком в этом ряду стоит Потемкин (1739–1791), государственный деятель совершенно иного масштаба, сыгравший важную роль в черноморской экспансии, проведший военную реформу и в течение полутора десятилетий являвшийся самым влиятельным лицом империи. Правда, здесь несколько иная история. «Будуарным» фаворитом Потемкин пробыл недолго и впоследствии ограничивался тем, что контролировал (а иногда и сам обустраивал) интимную жизнь императрицы, то есть это скорее повторение сюжета с первой Екатериной и ее всесильным экс-любовником Меншиковым.

Российские историки и писатели «патриотического направления» с большим осуждением писали (и поныне пишут) о «немецком засилии», расценивая высокую пропорцию иноземцев в постпетровской элите, в особенности аннинских времен, как явление негативное и для национальной гордости обидное.

На самом деле Россия очень многим обязана иностранным офицерам, инженерам, ученым, медикам, педагогам и прочим специалистам, которых сначала приглашал и нанимал для проведения своих реформ Петр, а затем чужеземцы стали приезжать сами, потому что на них имелся высокий спрос и им хорошо платили. (Вплоть до 1730-х годов в армии, например, иностранцам сулили более высокое жалование, чем русским. Отменил эту несправедливость, между прочим, немец, фельдмаршал Миних).

Среди иноземцев, пробившихся на высокие посты, имелись люди всякие — и дельные, и вороватые, и (часто) совмещавшие оба эти качества. Но точно такими же были и вельможи русского происхождения.

Императрица Анна действительно неохотно пускала на важные должности представителей отечественной аристократии, но вызвано это было не любовью к иностранцам, а недоверием к среде, которая в 1730 году попыталась навязать новой царице «кондиции». К тому же Анна с большим (и оправданным) подозрением относилась к гвардейскому офицерству, состоявшему из русских дворян, и даже учредила лейб-гвардейский полк, Измайловский, куда брали офицерами в основном остзейцев. Измайловцы обычно и охраняли государыню. При этом русских людей незнатного происхождения царица без опаски возвышала. Одним из самых близких и доверенных ее помощников, например, был глава Тайной канцелярии Андрей Ушаков, внешней политикой руководил Алексей Бестужев-Рюмин, большим влиянием пользовался кабинет-министр Артемий Волынский. Последний пал жертвой придворной интриги, которую сам и затеял, пытаясь сыграть на противоречиях между Бироном и главой внешнеполитического ведомства Остерманом. Впоследствии эту «подковерную борьбу» изобразили как расправу зловещих немцев над истинно русским человеком.

Миф о «плохих немцах» зародился при Елизавете Петровне, которой надо было, во-первых, легитимизировать свой переворот, объяснив его патриотическими соображениями, а во-вторых, на кого-то свалить ответственность за бедственное положение страны (иностранцы в таких ситуациях всегда очень полезны). Поэтому в царствование Елизаветы людям с нерусскими фамилиями делать большую карьеру стало трудно.

Той же линии держалась и Екатерина II. Все время помня, что она сама по происхождению немка, царица даже в своей интимной жизни держала линию строго патриотическую: в длинном списке ее фаворитов нет ни одного немца, даже российского, не говоря уж об иностранцах. (Есть один поляк, Станислав Понятовский, будущий король Польши, но то была связь раннего, еще «допрестольного» периода).

Страна была разорена и обескровлена петровскими войнами, затевать новые Петербург совершенно не собирался — денег не хватало даже на содержание армии и флота мирного времени. Как уже говорилось, от чересчур накладных каспийских завоеваний даже пришлось отказаться. Но в Европе идти на уступки и пятиться Россия не могла — это означало бы утратить только что обретенный статус великой державы.

Первая война постпетровской эпохи, Польская, была именно такой: имперской и «статусной».

В 1733 году умер давний союзник и почти сателлит король Август. Самая сильная держава континента Франция собралась посадить на престол своего ставленника, столь же давнего российского недоброжелателя Станислава Лещинского. Пришлось вмешиваться.

Большая русская армия вторглась в Польшу, добыла штыками трон приемлемому для Петербурга претенденту, из-за чего чуть не началась война с Францией (вооруженные столкновения даже и произошли). Российская империя свой престиж отстояла, сферу влияния сохранила.

Относительно легкая победа в Польше придала Петербургу уверенности в своих силах. Там решили, что пришло время взять реванш у Турции за Прутскую конфузию 1711 года, тем более что в польском конфликте Россия действовала в союзе с Австрией, у которой к Османской империи тоже имелись территориальные претензии.

В 1735 году Россия напала на Крым, а австрийцы повели наступление на Балканах.

Однако война получилась не слишком победоносной. Русские взяли Азов, взяли Крым, с огромными жертвами захватили важную крепость Очаков, но удержать этих приобретений не смогли, неся большие потери из-за скверного снабжения и болезней. Австрийцы были разгромлены и в 1739 году подписали сепаратный мир.

После этого пришлось выходить из войны и России. Она получила за четыре года колоссальных расходов и 120 тысяч погубленных солдат всё тот же злосчастный Азов да несколько десятков квадратных километров вокруг него.

Прямым следствием этой малоудачной войны стал новый конфликт. Видя, что русская армия не очень-то сильна, реванш за 1721 год захотели теперь уже шведы. На этой волне в Стокгольме в 1738 году пришла к власти партия, взявшая курс на подготовку к войне с Россией. Целью было возвращение всех прибалтийских земель, включая и Петербург.

Правда, боевые действия начались уже после смерти Анны, летом 1741 года, но причиной этой войны стала внешняя политика покойной императрицы.

Миролюбивая Елизавета, взойдя на престол, была вынуждена унаследованную от Анны войну довоевать, зато потом почти полтора десятилетия старалась ни с кем не ссориться (что европейской империи в те времена было непросто).

Наиболее последовательным элементом внутренней политики при императрице Анне был курс на восстановление престижа монархии, очень ослабевшего из-за непрезентабельной чехарды наверху. Самым тревожным проявлением этого падения, конечно, стала попытка высших чинов государства навязать новой царице «кондиции» в 1730 году. Анна Иоанновна не ограничилась тем, что, войдя в силу, отомстила всем участникам аристократического заговора. Она сразу же принялась внедрять в подданных если не почтение, то страх по отношению к престолу. Тогда же, в 1730 году, вышел императорский указ о том, что любые «злые и вредительные слова» о государыне приравниваются к цареубийственному заговору и караются смертной казнью. Через год после этого была восстановлена Тайная канцелярия. Эту спецслужбу, расследовавшую государственные преступления, в свое время учредил грозный Петр, его преемники страшный орган упразднили, и вот он понадобился вновь. Его функции однако изменились. Если при Петре канцелярия в основном вынюхивала казнокрадство и обслуживала растущую с годами подозрительность государя, то аннинская тайная полиция сосредоточилась на запугивании населения. Заговоры раскрывать она не умела, что наглядно продемонстрировали успешные перевороты 1740 и 1741 гг., зато исправно хватала «зловредитель-ных» болтунов, подвергая их пыткам и отправляя на каторгу, а то и предавая казни. Развернутой сети шпионов канцелярия не содержала. Всю черновую работу выполняло само население. Оказалось, что достаточно ввести кару за недоносительство, и доносы потекут рекой.

Широкое распространение получила стандартная формула, при произнесении которой все замирали: «Слово и дело государево!» или коротко «Слово и дело!». Как только кто-то выкрикивал эти слова, увидев или услышав (а то и вообразив) нечто крамольное, немедленно начиналось следствие, всегда с мучительством и выколачиванием признания. В застенок можно было попасть за то, что человек сказал просто «Анна», а не «ее царское величество» — а также за то, что кто-то присутствовал при этом страшном злодеянии и не донес.

Многолетний глава жуткого ведомства Андрей Ушаков имел прямой выход на императрицу, держал в ужасе весь двор и за свою службу был удостоен высших наград: графского титула, генерал-аншефского чина и щедрых денежных пожалований. Самое примечательное, что этот функционер был абсолютно непотопляем — высшая власть в нем нуждалась. Ушаков оставался на своей должности при Бироне, при Анне Леопольдовне, при Елизавете. Характерно, что и эта императрица, имеющая в истории репутацию милостивой, не только сохранила Тайную канцелярию, но даже побудила ее работать еще активней. В «милостивую» эпоху Елизаветы расследований по доносам «Слово и дело» ежегодно происходило вдвое больше, чем в предыдущий период. Вколачивание в головы сакрального отношения к престолу было не прихотью своевольной и жестокой Анны, а государственной необходимостью, что признавала и нежестокая Елизавета.

В 1762 году новый император Петр III, начавший свое короткое царствование с щедрых подарков, прикрыл Тайную канцелярию. В указе объявлялось: «Ненавистное выражение, а именно "слово и дело", не долженствует отныне значить ничего, и мы запрещаем: не употреблять оного никому». Это послабление было вызвано тем, что за тридцать с лишним лет запугивания подданные уже очень хорошо усвоили: трон надо чтить.

Благоговение перед престолом внедрялось в сознание людей не только через страх, но и посредством «наглядной агитации» — именно в этом был смысл больших затрат на строительство великолепных царских дворцов, на пышные придворные мероприятия, на усыпанные драгоценностями наряды, на золоченые кареты и так далее. Верховная власть должна ослеплять своим блеском — этот закон известен с древности.

Петр Великий жил в почти аскетической простоте, денег на ветер не пускал, но его преемники компенсировали недостаток величия пышностью. В казне постоянно не хватало денег на самые насущные нужды, и всё же из года в год тратились огромные средства на всякие вроде бы необязательные изыски. Содержание двора стало второй по значимости статьей бюджета после военных расходов. В скудные 1730-е годы, например, когда российский флот из-за недофинансирования почти весь сгнил, на утехи ее величества уходило по 400 тысяч рублей в год — в десять раз больше, чем на науку и образование. Мемуарист князь Щербатов пишет: «…Императрица Анна Иоанновна любила приличное своему сану положение и порядок, и тако двор, который ещё никакого учреждения не имел, был учреждён, умножены стали придворные чины, серебро и злато на всех придворных возблистало, и даже ливрея царская сребром была покро-венна; уставлена была придворная конюшенная канцелярия, и экипажи придворные всемогущее блистание с того времени возымели. Италиан-ская опера была выписана, и спектакли начались, так как оркестры и камерная музыка. При дворе учинились порядочные и многолюдные собрании, балы, торжествы и маскарады».

Высшая власть стала не только страшной (тут-то больших расходов не потребовалось), но и обрела не свойственное ей ранее великолепие.

При Елизавете доходы казны увеличились, и пышности стало еще больше. После царицы в ее гардеробе насчитали 15 тысяч платьев (по два на один день царствования), и каждое стоило, как хорошее поместье. Дело было не только в щегольстве. Тон тогда задавал французский королевский двор, где со времен Людовика XIV, «Короля-Солнце», августейшая роскошь подавалась как символ величия державы. Российские монархи взяли эту во всех отношениях приятную пиар-стратегию на вооружение: они тоже хотели сиять, как солнце. Помимо внутриполитического эффекта достигался еще и внешнеполитический. Петербург был витриной империи. Послы иноземных держав чаще всего только столицу в России и видели. Слава о великолепии российского двора разносилась по всей Европе. Со временем она затмит версальскую.

Елизавета Петровна пришла к власти, можно сказать, от безысходности. Это была жизнерадостная, легкомысленная молодая женщина, никогда не интересовавшаяся государственными делами. Она жила в свое удовольствие и вовсе не стремилась к власти. Но регентша Анна Леопольдовна, остро ощущая свою сомнительную легитимность, относилась к дочери великого Петра с подозрительностью и неприязнью. Подозрительность впрочем была небезосновательна. Сама царевна о заговорах не помышляла, но в ее ближайшем окружении имелись два ловких француза: версальский посланник Жак-Жоакен де Шетарди и лейб-лекарь де ль'Эсток (в России его называли «Лесток»). Французская дипломатия той эпохи строилась на активном вмешательстве в политическую жизнь других стран — например, довольно успешно манипулировала двором турецких султанов.

Интересы Франции требовали оторвать Петербург от Вены, главного соперника Версаля, а для этого было желательно посадить на престол дружественную французам Елизавету.

При никчемной регентше и Тайной канцелярии, которая занималась только «Словом и делом», устроить переворот было нетрудно. Дочь Петра пользовалась популярностью у гвардейского офицерства, вместе с которым пировала и весело проводила время. Друзья-французы напугали царевну тем, что ее вот-вот арестуют и сошлют в монастырь, Елизавета обратилась за защитой к гвардейцам, и всё моментально устроилось.

Правда, Францию ждало разочарование. Новая императрица с Австрией ссориться не стала и участвовать в европейских конфликтах желания не выказала. Елизавета вообще ни во что не вмешивалась и ничего нового не затевала.

После трех десятилетий бешеных петровских понуканий и полутора десятилетий посттравматических судорог, после множества потрясений, переворотов, страхов и правительственных перетасовок наступает период отрадной малособы-тийности. Страна будто погружается в сон, восстанавливая подорванные силы.

Главным же благом было то, что народ предоставили самому себе, не мучая гиперпроектами, чрезмерным регламентированием и экстренными поборами. Наоборот, в 1752 году были прощены недоимки за двадцать с лишним лет — огромное облегчение. Предоставленная сама себе, Россия оказывалась весьма жизнеспособной и даже успешной страной.

Затишье привело к тому, что перестало сокращаться — наоборот, заметно увеличилось — население, а вместе с ним и доходы, ведь основным их источником тогда являлись подати. В 1743 году Сенат известил царицу, что за предыдущее царствование податное население сократилось на миллион человек. Мужских «душ», с которых брали налоги, насчитали 6 миллионов 643 тысячи. С них собиралось пять миллионов триста тысяч рублей. В конце же елизаветинского правления, согласно переписи, в стране насчитывалось уже 7 миллионов 363 тысячи податных душ, что вызвало соответственное пополнение ежегодного бюджета на 11 %. Ключевой сектор экономики — живые люди — «обнаруживал тенденцию к росту».

Но империи не могут долго обходиться без войн, и елизаветинская стабильность закончилась еще при Елизавете.

Главной причиной большой европейской войны была активность нового кандидата в великие державы — Прусского королевства. Вслед за Россией на континенте возникла еще одна военная империя, которой правил авантюрный и напористый Фридрих II. В 1740-е годы, пользуясь пассивностью Елизаветы, прусский король разгромил Австрию и очень увеличил свои владения. Чтобы противодействовать этой угрозе, Вена и Петербург сначала подписали союзный договор, а затем стали готовиться к неминуемому столкновению. Когда оно в 1756 году разразилось, стало ясно, что на карту поставлена не только судьба центральной Европы, но и всего мирового устройства.

Державы поделились на два лагеря. С одной стороны Австрия, Россия, Франция, Швеция и Испания — с другой Пруссия, Англия, Португалия и несколько немецких княжеств. Сражения шли также в Америке, Азии, на многих морях. Это семилетнее побоище стало прообразом будущих мировых войн.

Россия ввязалась в чужую драку сугубо из имперских соображений: чтобы не допустить в и без того тесный европейский огород еще одного козла. Елизавету пришлось долго уговаривать, что это совершенно необходимо для интересов России. Главным агитатором был канцлер Бестужев-Рюмин, стоявший на проавстрийских и антипрусских позициях.

На европейском театре военные действия шли довольно однообразно. Зажатый врагами с трех сторон Фридрих блистал полководческими талантами, метался с французского западного фронта на южный австрийский, потом на восточный русский, чаще всего одерживал победы, но из-за неравенства сил Пруссия постепенно ослабевала. Самая важная русско-прусская битва произошла в 1759 году под Кунерсдорфом, где Фридрих Великий был наголову разбит невеликим полководцем Петром Салтыковым, но воспользоваться плодами победы русская армия не сумела. Ее часто сменявшиеся командующие были медлительны и малоинициативны. Пока триумфаторы готовились к наступлению, проворный Фридрих успел собрать новое войско, и война продолжилась.

В конце концов Пруссия несомненно выдохлась бы, но в декабре 1761 года после смерти Елизаветы на российский престол взошел Петр III, преклонявшийся перед Фридрихом, и немедленно заключил мир безо всяких условий.

Остальные участники всемирной драки бились еще долго, окончательно обескровив друг друга.

Мужская линия Романовых прервалась еще в 1730 году со смертью Петра II, а в 1761 году пресеклась и женская. Своим наследником Елизавета назначила Гольштейн-Готторпского герцога Карла-Петера-Ульриха, по материнской линии внука Петра I. Мальчика перекрестили в православие, нарекли Петром Федоровичем (отец был Карл-Фридрих), привезли в Петербург и начали учить русскому языку.

Этот немецкий принц и стал основателем новой династии, которая сохранила прежнее имя. На самом деле всех последующих русских царей следовало бы называть Гольштейн-Готторпами.

Невесту для цесаревича императрица тоже подобрала в Германии: дочь мелкого князька Софию-Августу-Фредерику, в память о Елизаветиной матери переименованную в Екатерину. Это решение, сначала казавшееся малозначительным, сыграло в российской истории гораздо большую роль, чем выбор наследника.

Несчастный Петр III процарствовал всего полгода и был злодейски убит, можно сказать дважды: сначала физически (удавлен ружейным ремнем), а затем и исторически. Желая оправдать переворот, победительница-вдова изобразила своего мужа перед потомками нелепым идиотом, а поскольку Екатерина правила долго и оставила в истории сияющий след, клеймо жалкого ничтожества приросло к Петру III намертво.

Факты, однако, не соответствуют подобной репутации. За шесть месяцев своего правления Петр III успел не так уж мало, причем его решения и указы выглядят совсем не глупо. Хватило бы и одного выхода из войны, совершенно не нужной России, но Петр стал инициатором нескольких новшеств вполне исторического значения.

Как уже говорилось, одним из первых указов император упразднил зловещую Тайную канцелярию. Были помилованы и выпущены на свободу осужденные по «злословным» делам. Отменялись также гонения против старообрядцев, длившиеся целый век. (По этой причине многие старообрядцы потом вольются в войско Пугачева, считая его воскресшим Петром III).

Новый царь велел основать Государственный банк и печатать бумажные деньги «яко самое лучшее и многими в Европе примерами изведанное средство» — важная веха в истории российского финансового дела. С впечатляющей смелостью император отобрал в пользу государства все церковные земли — поистине эпохальное событие. Главное же — Петр III выпустил указ о «дворянской вольности», освобождавшей высшее сословие от государственной кабалы: «Дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают». Это изменит весь формат государства.

В чем Петр действительно был повинен — это в беспечности и слабохарактерности. Переворот застал его врасплох. Когда в столице взбунтовались гвардейские полки, царь не поднял армию, а вступил в переговоры и в конце концов сдался. Екатерина позволила мужа убить, а затем приписала себе все его начинания. Три вышеназванных важных новшества — дворянская вольность, печатание бумажных денег, секуляризация церковных земель — будут потом считаться екатерининскими.

Вторая Екатерина стартовала не с такой низкой позиции, как Екатерина Первая (все-таки она родилась хоть и малозначительной, но принцессой), однако взлетела неизмеримо выше своей тезки, оставив несравнимо более глубокий след в истории. При этом случайности судьбы сыграли роль лишь в восхождении Екатерины на самую первую ступеньку головокружительной лестницы: когда 14-летняя принцесса Ангальт-Цербстская была приглашена в Санкт-Петербург на смотрины. Всего остального девочка, девушка, молодая женщина потом добилась сама. Обладая врожденной сметливостью, тактом, умением понимать и располагать к себе людей, она очаровала императрицу Елизавету и двор. Поближе узнав своего инфантильного супруга, не пожелала становиться покорной женой, а повела собственную, осторожную и неторопливую интригу, которая в конце концов привела ее к высшей власти. «В ожидании брака сердце не обещало мне много счастья. Одно честолюбие меня поддерживало; у меня в глубине сердца было что-то такое, что никогда не давало мне ни на минуту сомневаться, что рано или поздно я сделаюсь самодержавной повелительницей России», — призналась она потом в своих «Записках». Так всё в ее жизни и сложилось: мало счастья, много честолюбия.

Взгляды Екатерины сформировались в условиях вынужденного одиночества, когда она была супругой наследника. Никто, включая собственного мужа, великой княгиней не интересовался, и она утешалась чтением. «Никогда без книги и никогда без горя», — рассказывала потом она. Книги были те же, какие читали тогда все образованные европейцы: Вольтер, Руссо, Монтескье, Д'Аламбер.

Самое интересное свойство личности Екатерины — причудливое сочетание прекраснодушия, свойственного Веку Просвещения, с абсолютно несентиментальным, а по временам и жестоким прагматизмом. Она всегда хотела как лучше, но готова была довольствоваться тем, что возможно. Когда выяснилось, что Россия для воплощения великих идеалов непригодна, зато годится для создания великой империи, этой дорогой Екатерина и отправилась.

При энергичном Мустафе III Турция до некоторой степени привела в порядок расстроенные финансы, реформировала вооруженные силы и вообще очень окрепла. Стамбул вполне обоснованно опасался, что Россия тоже усилится и опять заявит претензии на черноморское побережье, поэтому султан решил нанести упреждающий удар. Основания для этого имелись. По Прут-скому договору 1711 году Россия отказывалась от вмешательства в дела Речи Посполитой, но в 1767 году, готовясь к захвату польских земель, Екатерина ввела туда войска. Турки решили, что на южном направлении русские теперь много сил не соберут, и при поддержке своего союзника крымского хана в 1768 году начали войну.

Боевые действия шли нескладно для обеих сторон. Русские разбили крымцев и оккупировали полуостров, но на турецком фронте перевеса добиться долго не могли. В 1770 году турки потерпели два крупных поражения — одно на суше, под Кагулом, другое на море, в Чесменской бухте, но сохранили численное преимущество. Затея графа Алексея Орлова поднять греческое восстание в тылу у Порты провалилась, на форсирование Дуная у русской армии не хватало солдат.

Лишь после многомесячного топтания на месте, летом 1774 года быстро набиравший славу Александр Суворов прорвал турецкую линию обороны, быстро пошел вперед, на Стамбул, и турки наконец подписали мир. Он был для России не особенно триумфальным, но всё же выход к Черному морю и контроль над Крымом императрица получила.

Победа обошлась дорого. Полученная от турок контрибуция, четыре с половиной миллиона рублей, покрыла лишь мизерную часть военных расходов (47 миллионов), а хуже всего было то, что разорение народа стало одной из главных причин пугачевского восстания, доставившего стране еще больше бед, чем война.

По Кючук-Кайнарджийскому договору 1774 года Турция отказывалась от своего Крымского протектората. Россия изобразила дело так, что она-де добилась для ханства независимости. На самом деле одна зависимость заменялась другой, более плотной. На престол победители посадили марионеточного хана из династии Гиреев, ввели в ключевые города свои гарнизоны, и этот промежуточный период продолжался несколько лет. Но в 1782 году, воспользовавшись мятежом, который подняли против бессильного Шахин-Гирея его подданные, Россия полностью оккупировала полуостров, вынудила хана отречься от престола и попроситься в российское подданство. В 1783 году Крым (а вместе с ним Кубань, входившая в территорию ханства) были торжественно включены в состав империи.

Коренные жители-татары массово покидали родину, не желая оставаться под властью «неверных», и Потемкин стал активно завозить на полуостров, прежде всего в города, русских и украинских переселенцев. Расположенный на берегу удобной бухты новый город Севастополь стал главной базой Черноморского флота.

Османская империя не пожелала мириться со столь бесцеремонной аннексией Крыма, начала ускоренно готовиться к новой войне и в июле 1787 года потребовала от Петербурга возвратить Крым.

Действовали турки решительно, повсюду атаковали, и вся первая кампания для русских была оборонительной, а на следующий год положение еще больше осложнилось: ситуацией воспользовалась Швеция и тоже объявила России войну.

Правда, появился и союзник, Австрия, но ее армия терпела неудачу за неудачей, так что боевой дух турок только возрос.

Перелом наступил, когда Потемкин доверил командование Суворову. В 1789 году этот выдающийся полководец во главе союзной австрийскороссийской армии разбил турецкую армию при Рымнике, после чего противник был вынужден перейти к обороне, а в 1790 году после кровавого штурма Суворов захватил крепость Измаил, имевшую сильный гарнизон и считавшуюся неприступной.

Начались долгие переговоры, завершившиеся Ясским миром. От претензий на Крым турки окончательно отказались.

Семилетняя война показала, что русская армия не очень-то хороша. Она успешно проявляла себя в обороне, но не умела наступать; очень медленно передвигалась; плохо снабжалась; слабее же всего было качество командования.

При Екатерине вооруженные силы империи вышли на совершенно иной уровень. Связано это было прежде всего с деятельностью Григория Потемкина. Он был президентом Военной коллегии, а также главноначальствующим над армией и флотом.

Реформы светлейшего князя были всеохватны. Он не только организовал исправную интендантскую и медицинскую службу, что очень сократило небоевые потери, но и реорганизовал управление, введя более гибкую батальонную структуру, а главное — отказался от прусского подхода к солдату. «Завивать, пудриться, плесть косы, солдатское ли сие дело? У них камердинеров нет. На что же букли?… Туалет солдатский должен быть таков, что встал, то готов», — писал Потемкин царице. Он ввел простое и удобное обмундирование, что позволило войскам совершать невиданные ранее марш-броски.

Отказ от обязательной службы улучшил качество офицерского корпуса: теперь в армию шли только те дворяне, кто стремился к воинской карьере. А на высшие командные посты Потемкин выдвигал талантливых военачальников.

Под руководством сначала Румянцева, а потом Суворова русские войска освоили науку наступления и успешно ее использовали даже против превосходящих сил противника.

Флот Потемкин фактически создал заново, потому что прежний сгнил от неупотребления. И если на Балтике довольно было заменить старые корабли, то на Черном море всё понадобилось строить с нуля. В 1790-е годы русский флот стал в мире третьим по мощи — после британского и французского. Правда, обходилось это казне в очень большие деньги, 5 миллионов ежегодно (почти десятая часть всего бюджета).

Непосредственным поводом для этого столкновения стало то, что Россия увязла на черноморском фронте, но причина была давняя: Швеция никак не желала смириться с потерей балтийских владений.

С 1771 года в скандинавской стране царствовал беспокойный, амбициозный Густав III, нацелившийся на реванш. Этому способствовали посулы политических врагов Петербурга — Англии и Пруссии. С первой Екатерина рассорилась во время Американской войны, выступив в поддержку восставших колоний, а с Берлином отношения были обострены из-за дележа Польши.

Армия у Швеции была небольшая, но самые лучшие русские войска находились далеко на юге, поэтому целых два года боевые действия на суше шли вяло, без больших сражений.

Основные события произошли на море.

Сначала в августе 1789 года русский флот нанес тяжелое поражение шведскому при Рочен-сальме, и стало казаться, что война вот-вот закончится победоносно для Петербурга, но в июне следующего года удача повернула в другую сторону: под Выборгом шведы утопили половину русской эскадры.

Король Густав ухватился за шанс уйти от разгрома и предложил мир; Екатерине надо было развязать руки, чтобы покончить с турками — и эта бестолковая война быстро закончилась без какого-либо результата. Она будет не последней.

В середине XVIII столетия Речь Посполитая оставалась одной из крупнейших стран Европы: более 700 тысяч квадратных километров территории, двенадцать с половиной миллионов жителей (в России было девятнадцать). В 1763 году, пользуясь тем, что другие соседи Польши — Австрия и Пруссия — ослаблены Семилетней войной, Екатерина беспрепятственно усадила на освободившийся польский престол своего ставленника и бывшего любовника Станислава Понятовского. Тот попытался навести порядок в плохо устроенной стране и даже добился некоторых успехов, что совершенно не устраивало смежные державы. Фридрих Прусский писал Екатерине: «Польша может сделаться государством, опасным для своих соседей». Русские спровоцировали шляхетский мятеж (в вечно неспокойной Польше это было нетрудно) и в 1768 году, как бы защищая законную власть и порядок, ввели в страну войска.

Именно это событие побудило султана объявить Петербургу войну, что на время приостановило процесс поглощения, но, выдержав первый турецкий натиск, Екатерина вновь взялась за дело. Поторговавшись между собой, Россия, Австрия и Пруссия в 1772 году отхватили себе по большому куску польской территории. Наконец осуществилась мечта, которую вынашивал еще Иван III: присоединить все православные земли бывшего княжества Литовского. Официальное обоснование захвата было возвышенным. Оказывается, Польшу уполовинили из лучших намерений: «для сокращения границ последней, чтоб дать ей положение, более сообразное с ее консти-туциею и с интересами ее соседей, наконец, для самого главного, для сохранения мира в этой части Европы».

Два десятилетия спустя, в 1791 году, Екатерина решила, что пришло время вообще убрать Польшу с географической карты. На западе континента происходили грозные события, отвлекавшие внимание Вены и Берлина — французская революция. С Австрией, которая уже воевала с Францией, теперь можно было вовсе не делиться. В 1793 году Россия и Пруссия попробовали отрезать себе еще по части Польши, но поляки этого не стерпели, и развернулось большое восстание. Почти весь 1794 год повстанцы сражались на два фронта, против российской и прусской регулярных армий.

Осенью восстание было утоплено в крови. Король Станислав отказался от трона. Польши не стало.

К победителям присоединилась Австрия, и в 1795 году остатки польских земель были окончательно поделены, причем больше всех поживилась Россия, в итоге унаследовавшая почти половину бывшей Речи Посполитой. Границы империи отодвинулись на 600 километров к западу.

Екатерина замыслила разработать новое законодательство, построенное на принципах гуманизма и европеизма, — замысел величественный и во всех отношениях похвальный. Действовала она с присущей ей осторожностью. Собственноручно написала программу, проникнутую духом вольномыслия, но сначала показала ее «референтной группе» из ближайших соратников. Те испугались радикальных перемен, и царица половину пунктов убрала. Устроила вторую проверку, с более широким кругом «вельми разномыслящих» рецензентов. После этого исчезла еще половина предполагаемых нововведений.

Осталось 22 раздела. В них шла речь о равенстве всех граждан перед законом; об отмене уголовной ответственности за высказывания; о разрешении всех религий. То есть монархиня предлагала безо всякого перехода превратить Россию из «ордынской» империи сразу в правовое государство со свободой слова и свободой совести. Также отменялась смертная казнь, ибо «при спокойном царствовании законов и под образом правления, соединенными всего народа желаниями утвержденным, в государстве… не может в том быть никакой нужды, чтоб отнимати жизнь у гражданина». Запрещались и пытки.

На крепостное право прожект, правда, не покушался — Екатерина опасалась настроить против себя главную свою опору, дворян, но в тексте содержался призыв относиться к трудолюбию крестьян с уважением.

Документ получил название «наказа», поскольку имел вид инструкции, адресованной представителям сословий.

Даже по европейским понятиям программа Екатерины выглядела неслыханно революционной — ее положения выходили далеко за рамки «просвещенного абсолютизма». Когда «Наказ» перевели на другие языки и издали (Екатерина хотела, чтобы Европа ею восхищалась), на родине Вольтера и Монтескье эту крамолу запретила цензура.

В самом конце 1766 года Екатерина издала указ, приведший в изумление всю умевшую читать Россию: велела прислать в древнюю столицу Москву со всей страны депутатов (новое для русских слово), «для того, дабы лучше нам узнать было можно нужды и чувствительные недостатки нашего народа». После этого общественные представители должны были принять свод справедливых законов «понеже наше первое желание есть видеть наш народ столь счастливым и довольным, сколь далеко человеческое счастье и довольствие могут на сей земле простираться». Еще одно поразительное новшество состояло в том, что депутатов предписывалось избирать, да не только из числа привилегированных сословий, но и из государственных (то есть лично свободных) крестьян, из казаков, мещан, даже инородцев. Чтоб депутаты не страшились говорить смело и обладали материальной независимостью, им предоставлялась пожизненная неприкосновенность и щедрое жалованье.

По спущенной сверху квоте выходило, что дворян и чиновников в составе созываемой Комиссии окажется непропорционально много (больше трети), но и это было очень либерально для страны, которой доселе безраздельно управлял лишь один класс — помещичий.

31 июля следующего 1767 года избранные депутаты, 460 человек, торжественно приступили к работе, предварительно ознакомившись с «Наказом».

Из громкого, монументального начинания ничего не вышло, да и не могло выйти.

Встреча лучших людей страны обнаружила, что русское общество совершенно не готово к свободам и не хочет их. В стране, где отсутствовали средний класс и буржуазия, где горожане составляли только 3 % населения, где ни одно из сословий, даже дворянское, еще толком не сформировалось, идея общественного участия в управлении государством (хотя бы на уровне законотворчества) была утопией.

Екатерина, не решившаяся затронуть тему крепостного права, надеялась, что депутаты поднимут этот вопрос на заседаниях — хотя бы в качестве отдаленной перспективы. И это действительно произошло, но совсем не так, как мечталось царице. Дискуссия о крепостничестве получилась весьма бурной. Однако депутаты спорили не о том, как и когда освободить крестьян, а о том, как их еще больше закрепостить. Недворянские сословия — купцы, священники, казаки — обижались, что лишены права тоже владеть «душами».

Никакого свода законов все эти люди, рассматривавшие съезд как площадку для отстаивания своих узких интересов, не выработали. Императрица увидела, что Россия пока совсем не Европа и править здесь надобно по-другому. «Комиссия Уложения, быв в собрании, подала мне свет и сведение о всей империи, с кем дело имеем…», — напишет она впоследствии.

Разочаровавшись в Комиссии, царица стала ею тяготиться и воспользовалась начавшейся турецкой войной, чтобы прекратить съезды «доколе от нас паки созваны будут». «Паки» так никогда и не наступило.

После этого неудачного эксперимента матушка-государыня правила и издавала законы по-старинному, по-самодержавному, избегая резких перемен.

Из-за непомерных трат на турецкую войну пришлось вводить чрезвычайный налог, дававший в казну не так много — 630 тысяч в год, но для нищего крестьянства это стало дополнительным источником раздражения, особенно по сравнению с тем, что положение «бар» при Екатерине заметно улучшилось. И царица-немка, и подозрительная смерть ее мужа (публично было объявлено, что он скоропостижно скончался от каких-то «геморроидальных колик»), и странность положения, при котором совершеннолетний наследник Павел не вступал на престол, давали толчок всяким слухам, будоражившим народное сознание.

Один из таких слухов, очень настойчивый, вызывал особое возбуждение: что Петр III хотел дать крестьянам волю, дворяне за это вздумали извести доброго батюшку-царя, да только он спасся и вот-вот объявится.

Вновь, как в начале семнадцатого века, стали появляться самозванцы. Их вылавливали, но слухи не стихали.

К шестому году трудной турецкой войны положение стало взрывоопасным, не хватало только искры. «Недоставало предводителя. Предводитель сыскался», — лаконично пишет в «Истории пугачевского бунта» Пушкин.

Емельян Пугачев, подобно Кондратию Булавину и Степану Разину, был донским казаком, и мятеж тоже начался как казачий — только не на Дону, а на реке Яик (нынешняя река Урал), где было расквартировано Яицкое казачье войско. Его создали, чтобы защищать пограничные земли от степных разбойников, а заодно постепенно сдвигать границы империи в азиатском направлении. Власти вели себя с этими своенравными, хорошо вооруженными людьми весьма неосмотрительно, раздражая их всякими несправедливостями, назначая новые поборы, покушаясь на казачьи привилегии.

В 1772 году вспыхнуло восстание, вскоре подавленное, но искры еще тлели, когда в сентябре 1773 на Яике вдруг появился «государь Петр III» и пообещал пожаловать казаков «рекой, землею, травами, денежным жалованьем, свинцом, порохом и хлебом». Это был Пугачев, арестованный за разные провинности, пустившийся в бега и оказавшийся далеко от родного Дона. По складу характера вождь народной войны был человеком непутевым и непоседливым, постоянно ввязывавшимся в какие-то плохо обдуманные авантюры. Но он оказался в критическом месте в критическое время — и стал искрой, попавшей в порох. Казаки поверили самозванцу, потому что очень хотели поверить, а дальше восстание разрасталось со скоростью степного пожара. Крепости сдавались одна за другой, потому что недовольные тяжелой службой солдаты без боя переходили на сторону «законного государя».

Казачий мятеж перерос в большую гражданскую войну. Она продолжалась полтора года и делится на три периода.

Первый длился полгода, до весны 1774 года. На этом этапе восстание оставалось локальным и состояло из двух очагов: Оренбургского края и Закамья, где восстали измученные заводские рабочие.

Крепости все пали, города Оренбург и Уфа были осаждены, правительство отправляло в мятежные области некрупные отряды, и восставшие били их по частям.

Пугачев — так же, как в свое время Разин — никуда не торопился. Он пировал со своими «енаралами», женился на красивой казачке, объявив ее императрицей (наличие законной жены Екатерины в Петербурге «царя» не смутило). Всё это дало время властям наконец собрать значительные силы, и в марте 1774 года Пугачев был разгромлен. Бросив свою «императрицу», Емельян бежал на север, и там, в Приуралье, война перешла в новую стадию: из казачьей стала рабочей и башкирской. Пугачевское войско теперь пополнялось в основном заводским людом, а главным союзником стали местные башкиры, у которых имелись давние счеты с империей. Ситуация была странная: наступление Пугачева одновременно являлось отступлением. Он нес большие потери в боях с правительственными войсками, но ряды всё время пополнялись, и войско разбухло до 20-тысячного состава. Так война докатилась до Волги. Пал большой город Казань. Здесь каратели наконец настигли врага и опять уничтожили всю мятежную армию.

Всего с несколькими сотнями людей Пугачев ушел за Волгу. Началась третья стадия войны, самая массовая и кровавая: крестьянская. Восстание перекинулось в регион традиционного хлебопашества, населенный крепостными.

«Петр III» издал манифест, который рассылался во все концы, и там, где указ зачитывали, крестьяне брались за топоры. Государь император велел «рабам всякого чина и звания» убивать и грабить помещиков — «поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами».

Избиение дворянства было массовым. В некоторых уездах помещиков и членов их семей истребили полностью.

Неизвестно, чем кончилось бы, если б Пугачев пошел дальше вглубь России, где крепостных было еще больше. Но Емельяну захотелось повернуть на юг, в родные донские края. Он взял Пензу и Саратов, всюду вешая чиновников, и был уже у Царицына, когда его вновь догнали правительственные войска. Произошел очередной разгром, после которого чудом спасшийся Пугачев совершил еще одну роковую ошибку. Вместо того чтобы вернуться в крестьянские области, где он без труда собрал бы новую армию, Емельян побежал в малонаселенную степь. В конце концов его схватили и выдали властям собственные помощники, надеясь на помилование.

Предводителя восстания провезли в клетке, как зверя, через пол-России и казнили в Москве.

Итогом обильного кровопролития и колоссального разорения было то, что императрица уяснила три вещи.

Во-первых, терпению народа есть предел, нельзя перегибать палку. Вскоре появятся высочайшие указы, до некоторой степени облегчающие жизнь пахотных и заводских крестьян, а также мещан.

Во-вторых, необходимо коренным образом укрепить систему местной власти. Это, как мы знаем, тоже было сделано благодаря соучастию дворянства.

Но в историческом смысле важнее всего был вывод, что низам воли ни в коем случае давать нельзя и что крепостное право отменять не нужно, иначе может подняться волна, которая сметет всё государство.

После пугачевщины Екатерина окончательно решила оставить проблему крепостничества будущим государям.

Социально-культурный феномен, известный как «русская интеллигенция», в полной мере проявит себя лишь во второй половине девятнадцатого века, но зародился он в екатерининские времена.

Предпосылки для формирования вольнодумной прослойки, которая в будущем доставит монархии столько хлопот, создала сама Екатерина своим манифестом о дворянской вольности.

Понадобилось соединение двух условий.

Во-первых, у дворян появилось много досуга, который при желании можно было употребить на размышления. А во-вторых, освобождение от телесных наказаний и обладание некими неотъемлемыми правами вылились в идею личного достоинства, очень опасную для всякой тоталитарной власти.

Это пока еще не социальная группа, а всего лишь умонастроение очень небольшой кучки тогдашних интеллектуалов, но они уже обладают главной видовой чертой интеллигенции: сознанием своей культуртрегерской миссии и социальной эмпатией.

Первыми российскими интеллигентами следует считать дворян из круга Николая Новикова (1744–1818), создавшего большое частное издательство «Типографская компания», которое на рубеже 1790-х выпускало четверть всей книжной продукции, в основном просветительского назначения, и писателя Александра Радищева (17491802), не побоявшегося открыто возмутиться уродствами окружающей действительности. «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала», — написал Александр Радищев в книге «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790). С этой даты, с этой фразы можно вести отсчет истории отечественной интеллигенции.

Напуганная французской революцией Екатерина сочла этих людей опасными.

Радищева она назвала «бунтовщиком хуже Пугачева». Книгу, выпущенную скромным тиражом 650 экземпляров, изъяли и сожгли, а ее автора приговорили к смертной казни, заменив ее сибирской ссылкой. Хрупкая психика прекраснодушного литератора надломилась, перенесенное потрясение привело его к самоубийству.

Столь же сурово императрица обошлась с Новиковым и его товарищами.

Безо всякого суда, лишь по приказу царицы, издателя посадили в каземат Шлиссельбургской крепости, откуда он был выпущен только Павлом совершенно сломленный и больной. Остальных членов высокодуховного кружка отправили в ссылку. Книги сожгли.

Нужно признать, что умная женщина Екатерина в своих опасениях была права. Радищевы с Новиковыми для самодержавия были опасней Пугачева. Пугачеву можно отрубить голову, и от него ничего не останется, а раз высказанная идея — если она востребована жизнью — будет набирать силу, и с этим уже ничего не поделаешь.

Преемники первых российских интеллигентов в конце концов царский режим и похоронят.

Обрусевшей немке Екатерине хотелось, чтобы все российские народности стали как-то пооднообразнее. Она говорила, что их надобно «привести к тому, чтоб они обрусели бы и перестали бы глядеть, как волки в лесу». В этом духе царица и действовала.

Проблемы возникли с теми нациями, которые никак не желали обрусевать. Прежде всего с поляками, не смирявшимися с утратой независимости. «Польский вопрос» станет постоянной головной болью царской России. Ее монархи будут пробовать и кнут, и пряник, будут пытаться то запугать, то расколоть польское общество, но вплоть до самого распада империи в 1917 году проблему так и не решат. Перманентное брожение в самые острые моменты будет выплескиваться кровавыми восстаниями, а за ними будут следовать еще более кровавые кары. Вопрос о том, пошло ли России на пользу это завоевание, даже трудно назвать спорным. «Польский вопрос» стал одной из хронических болезней российского государства.

Другой проблемой для самодержавия было большое количество евреев, издавна живших на территории Речи Посполитой. Что делать с этими упрямыми людьми, не соглашавшимися отказываться от своей религии, ассимилироваться, растворяться, российские власти не знали. Действовали они по привычке — полицейскими методами, но это только сплачивало закаленные в гонениях еврейские общины. О собственной государственности тогдашние евреи не мечтали, но на притеснения и несправедливости отвечали сопротивлением. Когда развернется революционное движение, еврейская молодежь будет массово вступать в самые радикальные партии и подпольные организации, из этой среды выйдет немало революционных вождей. Сто с лишним лет спустя, уже в начале ХХ века, убежденный апологет самодержавности, икона русских «государственников» Петр Столыпин скажет: «Если бы я жил в таких условиях, может быть, и я стал бросать бомбы».

«Украинский» вопрос, исторически возникший еще в семнадцатом веке, Екатерина попробовала решить радикально. Украинцев просто стали считать русскими, их больше не выделяли в отдельную нацию. Последние остатки автономии, обещанной когда-то Богдану Хмельницкому, упразднили в 1774 году, когда отменили гетманство. Царица объявила, что оно «с интересом государственным весьма несходно». Однако после аннексии Правобережья украинцев в империи стало очень много — пятая часть всего населения, и «вопрос» обострился. Если против поляков власти использовали в основном репрессии, а против евреев — дискриминацию, то украинцев пытались ассимилировать через подавление национальной культуры и языка. С дворянством это более или менее получалось, но на народном уровне — нет. «Украинский» вопрос окажется самым долгим и труднорешаемым, попытки привязать Украину к России продолжатся до XXI века.

Башкиры, большой заволжский народ, вошли в состав России еще в XVI веке и с тех пор жили собственным укладом, на основе самоуправления. Но в царствование Анны в эти края были введены войска и разразилось пятилетнее восстание (1735–1740), подавлявшееся с показательной жестокостью — дабы внушить башкирам «потомственный страх».

Второй этап репрессий произошел в царствование «кроткой» Елизаветы, в 1755–1756 годах. Причиной возмущения стали отмена права местных жителей на добычу соли, бесцеремонное миссионерство и попытки перевести часть башкир в крепостные. Восставшие убивали чиновников и солдат, жгли почтовые станции и казенные заводы.

Правительственные отряды гасили мятеж очаг за очагом — опять с крайней жестокостью. Число карательных войск достигло пятидесяти тысяч (при том что всех башкиров с женщинами и детьми насчитывалось тысяч двести). В итоге примерно четверть народа попросту ушла от притеснений за границы империи — в казахскую степь.

Совсем уж геноцидной выглядела расправа над калмыками, немаленьким степным народом. Они имели собственных правителей-ханов, вассальных по отношению к России. Калмыцкая конница исправно участвовала во всех больших войнах русских царей в качестве иррегулярных частей, охраняла юго-восточные границы от набегов степных разбойников. Грубые попытки христианизации (калмыки исповедовали буддизм), захват земельных угодий русскими переселенцами и вмешательство чиновников во внутренние дела ханства довели народ до последней крайности, а в 1770 году еще и выдалась аномально холодная зима, вызвавшая падеж скота. Русские власти усугубили беду, установив монополию на хлебную торговлю. Народ стал вымирать от голода. Тогда основная часть калмыков снялась и отправилась на восток, прочь от родных мест. Они надеялись найти убежище в далеком Китае. Семимесячный переход превратился в настоящую катастрофу. От голода, лишений, стычек с враждебными племенами погибли девяносто процентов ушедших. В нижневолжских степях осталась лишь четверть калмыков. Большой народ стал маленьким, и Екатерина запретила ему иметь собственных правителей.

Монархический переворот возможен, только если у заговорщиков имеется собственный кандидат на престол, готовый участвовать в деле. Наследник, великий князь Александр страдал от самодурства отца, но долгое время уклонялся от участия в заговоре. Пален в конце концов запугал цесаревича тем, что император собирается своего старшего сына арестовать. Тут Павел, за что-то в очередной раз рассердившись, еще и прислал сыну книгу о смерти царевича Алексея, да подчеркнул место, где говорилось, что узник подвергался пыткам. Сомнения Александра кончились. Он поставил Палену одно условие: отца не убивать, а лишь заставить отречься от престола. Этого предводителю заговора было вполне достаточно, но исполнителей он назначил таких, которые царя люто ненавидели и в живых ни за что бы не оставили. Повторилась ситуация 1762 года: законного монарха мало свергнуть, его следует убить, чтобы избежать осложнений в будущем.

Человек поразительной ловкости, Пален сумел выкрутиться, даже когда Павлу стало известно о готовящемся перевороте — не моргнув глазом ответил, что тоже участвует в заговоре, дабы выявить «все нити». И царь успокоился.

Ночью 11 марта 1801 года в царские покои проникли гвардейские офицеры и прямо на месте умертвили Павла голыми руками — то ли проломили голову, то ли задушили шарфом, то ли просто забили до смерти.

Узнав о случившемся, Александр упал в обморок. Отцеубийцей он становиться не хотел и к участникам переворота впоследствии относился с отвращением.

Пален, уверенный, что при новом режиме станет очень влиятельной персоной, ошибся. Александр не простил генералу обмана, снял со всех постов и отправил в ссылку — впрочем, вполне комфортабельную, в собственном поместье.

В государствах абсолютистского типа существует разновидность войн, которые можно назвать «каприз самодержца». Такова, например, была азовская авантюра Петра I (1695–1696 гг.). Век спустя Павел I точно так же, безо всякой государственной необходимости, затеял войну с постреволюционной Францией.

Император оскорбился на то, что французы захватили остров Мальта, издавна находившийся во владении рыцарей Мальтийского Ордена. Незадолго перед тем они пригласили русского царя стать их Великим Магистром. Павел, с детства увлекавшийся рыцарской символикой, был очень польщен, с удовольствием выполнял церемониалы и ритуалы, нисколько не смущаясь тем, что он православный царь, а орден католический. Сам остров при этом российской территорией не являлся.

Когда французы отобрали любимую игрушку, Павел разгневался и пошел на обидчиков войной.

В начале царствования он громогласно заявлял, что его империя ни с кем воевать не станет — не из миролюбия, а чтобы во всем отличаться от матери. Следуя этому курсу, Павел сильно сократил армию, и теперь, когда она вдруг понадобилась, выяснилось, что наличных сил для борьбы с таким мощным противником недостаточно.

Преисполнившись энергии, Павел составил антифранцузскую коалицию с Англией, Австрией, Турцией и еще несколькими странами поменьше. В Европу отправились три русских экспедиционных корпуса: один в Голландию, другой в Швейцарию, третий в Италию. Первый и второй были разбиты, но третьим, итальянским командовал великий Суворов.

Исполняя генеральную диспозицию, весной 1799 года фельдмаршал высадился на Апеннинском полуострове, прошел по нему на север, чтобы соединиться с швейцарским корпусом Римского-Корсакова и австрийцами. Во всех сражениях Суворов побеждал и куда надлежало прибыл, но к тому времени соединяться стало уже не с кем. В сентябре в битве под Цюрихом французский генерал Массена, будущий маршал Империи, уничтожил русско-австрийскую армию. Суворову с его 20 тысячами солдат пришлось пробиваться через горные перевалы и уходить от вчетверо превосходивших сил противника.

Фельдмаршал проявил чудеса полководческого искусства, его войска проявили чудеса героизма, так что унести ноги из Швейцарии удалось, но война была проиграна на всех фронтах.

В 1800 году внешнеполитический курс России развернулся на 180 градусов — по причине опять-таки субъективной. Теперь государь император обиделся на союзную Англию и решил ее наказать.

Сначала перлюстрационная служба перехватила письмо английского посла, доносившего в Лондон, что русский царь страдает от «расстроенной фантазии» и что состояние это прогрессирует.

Потом опять вылезла злополучная Мальта, которую англичане отобрали у французов, но и не подумали передать «великому магистру». (Роль Мальты никогда не была и потом никогда не будет столь роковой в российской истории, как в 1798–1800 гг.).

На первых порах Павел ограничился тем, что запретил экспортировать в Англию все российские товары, от чего, разумеется, больше пострадала его собственная экономика. Но этого императору показалось мало, и он пошел на сближение с Бонапартом, только что захватившим власть во Франции. Диктатура российскому самодержцу была ближе и понятнее, чем республика. Царь вступил с первым консулом в переписку. Наполеон поиграл на тщеславии Павла, осыпал его комплиментами — и образовался новый союз, теперь антианглийский.

Царь был очень горд идеей, пришедшей ему в голову. У прославленного Бонапарта прорваться в британскую Индию через Египет не получилось, а у русского императора получится!

Даже не удосужившись объявить Лондону войну, Павел приказал собирать в Оренбурге войска, чтобы идти оттуда прямиком в Индию. В приказе говорилось, что ходу туда вероятно месяца четыре и что географические карты есть только до Хивы, ну да ничего, «далее ваше уже дело достать сведения до заведений английских и до народов индейских, им подвластных». А потом всё будет просто: «землю привесть России в ту же зависимость, в какой они у англичан, и торг обратить к нам».

Для похода за три с половиной тысячи километров, через мертвые пустыни и снежные горы, через множество враждебных земель, без провианта и опорных баз, было выделено двадцать две с половиной тысячи человек. Они получили приказ выступать немедленно, посреди зимы. И делать нечего, пошли.

Стремясь отменить все материнские реформы, Павел, конечно же, нанес удар по самой главной из них — по второму элементу самодержавно-дворянской системы управления. Он не собирался делиться с дворянами властью, которая должна была принадлежать только назначенным сверху администраторам. Губернские дворянские собрания упразднялись. Закончилась и очень удобная для «благородного сословия» практика фиктивной военной службы, когда детей чуть не с рождения записывали в полк и к совершеннолетию они уже «выслуживали» офицерский чин. Более полутора тысяч недорослей исключили из одного только Конногвардейского полка.

Чувствительнее всего было возвращение телесных наказаний для дворян. Формально человека благородного звания по-прежнему выдрать кнутом было нельзя, но при Павле всякого осужденного стали лишать дворянства, за чем почти во всех случаях следовала порка — какое уж тут благородство.

Общая атмосфера строгости и всеобщей под-надзорности очень возвысила роль тогдашних «органов безопасности» — Тайной экспедиции. Ее деятельность при Павле чрезвычайно расширилась и активизировалась даже по сравнению с последними годами Екатерины. При покойной императрице секретная служба в среднем ежегодно вела 25 дел, при Павле — в семь раз больше. В общей сложности за четыре года в разряд «государственных преступников» угодило около тысячи человек. Поскольку наибольшие опасения у царя вызывало высшее сословие, на него Тайная экспедиция в основном и охотилась. При том, что доля дворян в населении составляла всего один процент, среди подследственных их набралось 44 процента.

Дворяне, вкусившие при Екатерине совсем другой жизни, в любом случае не стали бы долго терпеть такого царя. Если бы его не убрал Пален, нашелся бы кто-то другой. Возврат к прежней государственной модели на рубеже девятнадцатого века был уже невозможен.

За этим царем утвердится официальное прозвище «Александр Благословенный», но точнее было бы назвать его Александром Благонамеренным. Воспитанием мальчика руководила бабушка-императрица. Разочаровавшись в способностях сына Павла, Екатерина собиралась вырастить внука идеальным государем и привлекла к его обучению самых лучших педагогов. Швейцарец Лагарп, будущий директор Гельветической республики, приобщил подростка к высоким помыслам и заботе о благе человечества. В мировоззрении юного Александра было много наивного и мечтательного, но это были прекрасные мечты. Наследник самодержавного престола, по его собственным словам, «был в душе республиканец», он собирался предоставить подданным всяческие свободы, ввести конституцию, отменить рабство, «утвердить благо России на основании непоколебимых законов».

Незадолго до вступления на престол Александр писал Лагарпу (который в это время у себя в Швейцарии стал одним из революционных вождей): «Мое несчастное отечество находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние уничтожены. Вот картина современной России, и судите по ней, насколько должно страдать мое сердце».

С таким настроением Александр стал императором, исполненный твердой решимости творить добро.

К 1801 году у наследника сложился круг единомышленников, таких же сторонников просвещения и прогресса. Их было четверо: 31-летний Адам Чарторыйский, 26-летний Павел Строганов, 32-летний Виктор Кочубей и Николай Новосильцев, самый зрелый из всех, сорокалетний. Император Павел, которому не нравились друзья наследника, почти всех из столицы выслал, но после переворота они вернулись и стали членами неформального правительства, которое сами называли «Негласным Комитетом». Вместе с царем они готовили план грандиозных реформ. Люди это были хоть и возвышенного образа мыслей, но отнюдь не легкомысленные и обстоятельные. Поэтому начали они со статистических исследований и анализа. Когда же составили себе более ясное представление о социальной и экономической ситуации в стране, радикальность планов резко пошла на убыль.

Проект конституции был составлен — и забракован, как и сама идея ограничения самодержавия. Слишком велики были риски. Решили, что безопасней будет сохранять все рычаги власти в руках главного реформатора, то есть пошли традиционным путем «просвещенного абсолютизма».

Та же участь ждала и проект об отмене крепостничества. Царь записал в дневнике: «К стыду России рабство еще в ней существует. Не нужно, я думаю, описывать, сколь желательно, чтобы оное прекратилось. Но, однако же, должно признаться, сие трудно и опасно исполнить, особливо если не исподволь за оное приняться». Ограничились намерением «понемногу подготавливать умы» к отмене крепостного права.

С составлением нового законодательства, которое заменило бы хаотичное нагромождение прежних высочайших указов, тоже не вышло: взялись за чистку авгиевых конюшен — и не довели дело до конца, ибо вскоре начались большие войны и стало не до того.

Что же в результате сделали «молодые реформаторы»?

Намного меньше, чем намеревались, и всё же немало.

Царь запретил продажу людей в балтийских губерниях, рассчитывая продемонстрировать остальному дворянству, что ничего страшного при этом не произойдет, и разрешил помещикам отпускать крепостных на волю. Надежда была на то, что хороший пример окажется заразительным (не оказался).

Были сделаны первые шаги по развитию образования — появилось министерство народного просвещения, которое стало открывать гимназии, школы, педагогические институты. Возникли три новых университета: Санкт-Петербургский, Харьковский и Казанский.

Самое важное, пожалуй, произошло в сфере гуманности. Александр запретил пытки и резко сократил применение физических наказаний. Вообще произошло заметное смягчение нравов, отменились павловские строгости, исчезла атмосфера страха и раболепства. В александровское царствование пускай не у всего народа, но хотя бы в высшей его прослойке зародилось и стало быстро развиваться представление о чувстве собственного достоинства — процесс весьма продуктивный для общества и культуры, но чреватый опасностями для самодержавия.

Идеалистический период царствования закончился не по внутренним, а по внешним причинам. Взойдя на престол, Александр заявил: «Если я подниму оружие, то это единственно для обороны от нападения, для защиты моих народов или жертв честолюбия, опасного для спокойствия Европы. Я никогда не приму участия во внутренних раздорах, которые будут волновать другие государства».

Но в 1804 году ситуация изменилась. Наполеон провозгласил себя императором и начал готовиться к вторжению в Англию. Александр оказался перед выбором: или пассивно наблюдать, как Франция покоряет всю Европу — или вмешаться.

Россия будто спохватилась, что она — империя, и пошла по второму пути.

Заключили союзный договор с Англией, Австрией, Швецией и Королевством Обеих Сицилий. Рассчитывали привлечь к коалиции и Пруссию.

Пока готовились, пока из далекой России маршировали полки, Наполеон ударил первым. В октябре 1805 года под Ульмом он уничтожил австрийскую армию генерала Мака. Еще через месяц, под Аустерлицем, состоялась «Битва трех императоров» (французского, российского и австрийского). Победа Наполеона была сокрушительной. Австрия немедленно капитулировала, у Англии сухопутных войск было мало, и Россия осталась один на один с лучшей армией и лучшим полководцем мира.

В 1806 году в войну с опозданием вступила Пруссия, но и ее Бонапарт быстро разгромил. Русская армия допятилась до самых границ империи, в июне 1807 года потерпела поражение в битве под восточнопрусским Фридландом. Перед угрозой французского вторжения Александру пришлось просить мира. Он был заключен тогда же, в июне.

России пришлось присоединиться к антианглийской континентальной блокаде и согласиться на восстановление польского государства: великого герцогства Варшавского. Было ясно, что при необходимости этот французский сателлит станет плацдармом для нападения на Россию.

Тяжкие проблемы военного времени побудили царя перейти от идеалистических реформ к жизненно необходимым. Главнейшей из них было обновление вооруженных сил, которые, как показала проигранная война, находились в неважном состоянии.

Основным помощником императора здесь стал Алексей Андреевич Аракчеев (1769–1834), которого Александр знал с детства. Этого исправного службиста очень ценил император Павел. Пригодился Аракчеев и Александру, да так, что оставался правой рукой царя при всех дальнейших поворотах политики. Самым ценным достоинством графа Аракчеева была абсолютная преданность. Его не любили, а то и люто ненавидели все кроме государя — впрочем Аракчеев никому кроме царя понравиться и не стремился.

В полководцы Алексей Андреевич не рвался, он был не воином, а администратором, но свое дело знал хорошо. За пятилетие, предшествовавшее грозе 1812 года, он успел очень многое: наладил интендантскую и госпитальную службу, подготовил базы снабжения, поставил на вооружение новые ружья и привел в порядок артиллерийский парк.

Первоочередное значение придавалось численному росту армии. Накануне войны было несколько мобилизаций. Новобранцев спешно распределяли по рекрутским депо, обучали, рассылали по полкам.

К началу войны полевая, то есть действующая армия насчитывала 365 тысяч пехотинцев, 76 тысяч кавалеристов и 40 тысяч артиллеристов при 1600 орудиях — не считая иррегулярных боевых частей (казачьей и «инородческой» конницы). То, что в 1812 году русская армия оказалась в гораздо лучшем состоянии, чем была в 1805 — в первую очередь заслуга Аракчеева.

Однако реформа армии была бы невозможна без должного финансирования. Если в начале александровского правления на армию тратилось 35 миллионов рублей в год, то в 1810 году эта статья бюджета выросла до 147 миллионов. Деньги в казне появились благодаря деятельности другого царского помощника — Михаила Михайловича Сперанского (1771–1839).

Как и Аракчеев, он был неаристократического происхождения и выбился наверх исключительно благодаря своим незаурядным способностям. Познакомившись и пообщавшись со Сперанским, Наполеон шутливо сказал Александру: «Не угодно ли вам, сир, уступить мне этого человека в обмен на какое-нибудь королевство?»

Звездный час для Михаила Михайловича наступил в 1806 году, в период, когда Александр всерьез засомневался в правильности своего курса и стал разочаровываться в соратниках по Негласному Комитету. Однажды, когда министр был болен, Сперанский попал вместо него на личный доклад к царю и произвел огромное впечатление деловитостью, ясностью и конкретностью предлагаемых им мер. С тех пор император его от себя не отпускал.

В 1808 году Сперанский начал осуществлять большую административную реформу.

Был учрежден Государственный Совет — высший совещательно-рекомендационный орган при государе. Его членами были все министры, а председатель Комитета министров скоро стал и председателем Государственного Совета. При Совете учреждалась Государственная канцелярия, которой руководил статс-секретарь, главный бюрократ империи. Эту должность занял сам Сперанский.

По новым правилам чиновничью карьеру мог сделать только человек с высшим образованием, и это обеспечило невиданный приток студентов в университеты. Качество государственного аппарата с этого времени заметно повышается.

Сперанский провел санацию бюджета: привел расходную часть в соответствие доходной и начал бороться с инфляцией — сокращать выпуск бумажных денег и проводить показательные сожжения необеспеченных купюр. Новые печатались только под твердые гарантии — например, под залог государственного имущества.

Однако незадолго до войны Александр расстался с этим ценным сотрудником, сказав, что лишается своей правой руки. Объяснялось это решение тем, что увлеченность главного государственного администратора гражданскими реформами в преддверии неминуемого нашествия была несвоевременной. Все усилия следовало сосредоточить в той сфере, которой ведал Аракчеев — военной.

С уходом Сперанского реформаторская деятельность Александра закончилась.

Причиной войны стало присоединение Грузии: в 1801 году — Картли-Кахетинского царства, в 1803 Мегрелии, а затем Имеретии и Гурии. Это расширение владений не было классической имперской экспансией — грузинские правители сами искали у русских единоверцев защиты от персидских притязаний. Однако в 1804 году российские войска отправились уже во вполне традиционный колониальный поход — в азербайджанские земли, которые считала своей сферой влияния Персия. Началась война.

Русских войск в Закавказье было мало, на большое наступление их не хватало, поэтому боевые действия оживлялись только когда атаковали персы. Они получали отпор, откатывались, и опять наступало затишье. Так тянулось год за годом.

В 1812 году принц Аббас-Мирза, воспользовавшись тем, что империя занята борьбой с наполеоновским нашествием, затеял крупную операцию, которая вначале развивалась успешно. Персам удалось взять сильную крепость Ленкорань, и они приготовились оккупировать Грузию, но в октябре небольшой контингент молодого генерала Котляревского сумел одержать победу над многократно превосходящими силами противника и отобрал Ленкорань обратно. Коммуникации в ту пору были столь медленны, что в персидской армии сражались британские инструкторы, откомандированные туда в период англо-русской враждебности и не знавшие о том, что теперь Лондон и Петербург стали союзниками.

После поражения шах заключил мир, признав все российские недавние приобретения в Закавказье. Александру в 1813 году было не до далеких восточных краев, и он этим удовлетворился.

Этот конфликт являлся «побочным эффектом» невыгодного Тильзитского мира. Выполняя обязательства перед французами, Петербург начал требовать от северного соседа присоединиться к континентальной блокаде. Но Швеция очень зависела от английской торговли и отказаться от нее не могла. К тому же Лондон сулил большую финансовую помощь в случае войны с русскими.

Произошел разрыв. Русские быстро заняли шведскую Финляндию и остров Готланд, высадились на Аландских островах, но шведы собрались с силами и стали оказывать сильное сопротивление. Им помогала английская эскадра.

Пришлось уйти с островов, отступать в Финляндии. Однако численный перевес был на стороне русских и постепенно делался всё более значительным.

В марте 1809 года генерал Багратион лихим марш-броском по замерзшему морю снова взял Аландские острова, а кавалеристы генерала Кульнева совершили рейд в направлении шведской столицы. Но война закончилась лишь осенью, оказавшись неожиданно долгой и тяжелой.

По Фридрихсгамскому миру Россия получила Аландские острова и всю Финляндию. Швеция присоединилась к блокаде, а наследником престола при бездетном Карле XIII стал французский маршал Бернадотт. (Потом окажется, что с этим назначением Бонапарт просчитался. Когда Бер-надотту в критический момент придется выбирать, кто он — француз или швед, кронпринц выберет новую родину и разорвет с Наполеоном).

Эта война была прямым следствием Аустер-лицкого поражения, показавшего, что Россия проигрывает войну с Францией.

Турция стала вести себя по отношению к Петербургу гораздо смелее, чем прежде. Разгорелся конфликт из-за контроля над «дунайскими княжествами» (так называли тогда Румынию и Молдавию).

Но к тому времени, когда султан смог собрать большую армию, российско-французская война как раз закончилась. Поэтому летом 1807 года турки заключили перемирие.

Однако в 1808 году в Стамбуле произошел переворот. Новый султан Махмуд II ориентировался на Англию, которая — как и в случае с Швецией — начала оказывать Турции финансовую помощь. Весной 1809 года военные действия возобновились. Поскольку на севере шла шведская война, а на юге персидская, русские войска плохо снабжались и пополнялись, из-за чего никак не могли добиться сколько-нибудь значительных успехов. Осаждали и не смогли взять Силистрию, Шумлу, Рущук. А в 1811 году, готовясь к неминуемой войне с Францией, царь приказал еще и перекинуть половину солдат с юга на западную границу.

Возникла серьезная угроза войны на два фронта. Заключать мир турки отказывались, и закончить этот конфликт можно было только победой. Однако она представлялась невозможной — русская армия стала теперь почти вдвое меньше турецкой.

Положение спас фельдмаршал Кутузов. Проведенная им операция потом войдет в учебники стратегического искусства. Тот же прием Кутузов вскоре использует против Наполеона: победит не за счет силы своего оружия, а за счет слабости вражеского снабжения.

Сначала русский командующий выманил врага на удобное место, всячески изображая робость. Кутузов был стар, на его репутации лежало пятно Аустерлица (это он в 1805 году командовал союзной армией); опасным противником туркам он не казался. Преисполнившись самоуверенности, великий визирь Ахмед-паша форсировал Дунай. При этом турецкое войско разделилось на две части: одна половина укрепилась на плацдарме, а другая осталась на правом берегу, чтобы обеспечивать снабжение.

Кутузов скрытно переправил часть своей армии на противоположный берег и нанес удар по турецкому контингенту, который считал, что находится в глубоком тылу. Великий визирь оказался заперт в ловушке — на чужой стороне, без продовольствия и боеприпасов. Турки продержались в блокаде несколько месяцев, терпя невыносимые лишения (две трети умерли от голода и болезней). Тем временем Кутузов выторговывал у султана хорошие условия. Игра была рискованная — со дня на день могла начаться большая война, и тогда затягивание переговоров могло дорого обойтись России. Но Кутузов выиграл. Он успел заключить мир вовремя, в мае 1812 года, всего за три недели до наполеоновского нашествия. Россия приобретала Бессарабию и Сухум, а дунайские княжества и Сербия получили автономию.

Главное же — теперь можно было не опасаться за южный фланг.

Императоры лично встречались дважды: в 1807 году в Тильзите и год спустя в Эрфурте. Каждый считал себя большим хитрецом и пытался обвести своего визави вокруг пальца.

Первое свидание произошло на плоту посередине реки Неман. Это должно было иметь символическое значение: властитель Запада и властитель Востока на равных решают судьбы Европы в доверительном разговоре с глазу на глаз. Бонапарт изображал великодушие победителя, но в мире он был заинтересован не меньше, чем Александр. Французская армия была совершенно не готова к вторжению на бескрайние российские просторы. Наполеону нужно было развязать себе руки на востоке перед тем, как он возьмется за Англию. Не менее важной целью было втянуть Россию в антибританский альянс — не в военном смысле, а в политическом. Была и третья задача: возродить Польшу — не столько из благодарности польским солдатам, доблестно сражавшимся во французской армии, сколько для противовеса России.

Всего этого Наполеон добился: обезопасился с востока, заставил Россию присоединиться к континентальной блокаде и возродил польское государство под названием герцогства Варшавского.

Что получил в обмен Александр? Во-первых, он очень просил не уничтожать Пруссию, и Бонапарт, так и быть, оставил Фридриху-Вильгельму половину территории. Однако в стране разместились французские гарнизоны, и Пруссия превратилась в наполеоновского сателлита. В 1812 году ее вооруженные силы присоединятся к Великой Армии, так что выгоды от этой «дипломатической победы» царя не вышло.

Во-вторых, Россия получила в утешение маленький кусочек прусской Польши — то есть Бонапарт дал то, что ему не принадлежало, и тем самым подмочил в глазах Фридриха-Вильгельма русское заступничество.

Одним словом, в Тильзите французский правитель по всем пунктам переиграл русского.

В сентябре 1808 года они встретились в Эрфурте. Наполеон готовился напасть на Австрию и желал получить от Александра гарантии невмешательства. Взамен он пообещал не препятствовать русскому захвату Молдавии и Финляндии (России еще предстояло за эти «подарки» посражаться с Турцией и Швецией). Большой своей победой Александр считал согласие «любезного брата» вывести войска с территории Варшавского герцогства, но этот жест был сугубо символическим, ибо сама польская армия по сути дела являлась частью французской.

Таким образом Наполеон был более ловким переговорщиком, хотя впоследствии громогласно обвинял царя в коварстве, актерстве и интриганстве, называя его «русским Тальма» (по имени знаменитого театрального актера). По части хитроумия Александру было далеко до корсиканца.

В июне 1812 года Наполеон собрал для похода на Россию, по разным оценкам, от 450 до 685 тысяч солдат, но точно подсчитано, что в главном массиве войск, которым командовал сам император, было 286 тысяч человек (потом еще подходили пополнения). Полгода спустя назад вернулись только девять тысяч. Остальные погибли в боях, попали в плен, умерли от болезней или попросту замерзли во время катастрофического зимнего отступления.

Историки много спорили о причине чудовищного поражения, которое потерпел великий полководец.

Он безусловно совершил несколько крупных просчетов. Главным из них была уверенность, что, потеряв Москву, царь запросит мира. Из-за этого Наполеон целый месяц простоял в разоренном городе, потеряв время для передислокации ближе к провиантским складам. Аномально ранние холода и нехватка фуража привели к массовому падению лошадей. Выпавший снег сделал подножную подкормку невозможной, и Великая Армия обезлошадела. Это означало, что не на чем было подвозить снабжение и для солдат.

В начале октября Наполеон оставил Москву, дотла выгоревшую то ли из-за диверсии, то ли просто из-за неосторожности (почти сплошь деревянный город был покинут жителями). У императора оставалась стотысячная армия, совершенно боеспособная. Три недели спустя, у Смоленска, преодолев всего 400 километров, La Grande Armee усохла вдвое, причем многие части превратились в бесформенные толпы. До большой продовольственной базы в Орше оставалось пройти всего 120 километров, но армия Кутузова преградила французам путь, и Наполеон еле прорвался с третью уцелевших. После этого отступление перешло в бегство, завершившееся разгромом на переправе через реку Березину.

Заслуга Кутузова главным образом состояла в том, что после Бородинского побоища он сохранил остатки армии и, пока французы не обессилели, старался избегать больших сражений. Тактика оказалась верной: за месяц отступления великан превратился в карлика, справиться с которым было уже нетрудно.

Так — противопоставляя эпохе Просвещения — можно назвать вторую половину александровского царствования.

В 1804 году на волне реформ был принят весьма либеральный цензурный устав, запрещавший только сочинения, «противные христианству и законам», причем все «двойные по смыслу» высказывания предписывалось толковать в пользу автора. Теперь же вышло постановление пресекать «своевольство революционной необузданности и мечтательного философствования». Затем пошли дальше: журнальным авторам запретили высказывать суждения на темы, относящиеся к ведению государства — например, экономические. Наконец составили новый цензурный устав, запрещавший уже всё на свете — этот регламент получил прозвище «Чугунного устава».

Еще радикальнее были строгости в области образования. Для контроля над учебными заведениями было учреждено Главное управление училищ, на первом же заседании которого министр Шишков витиевато, но недвусмысленно объявил, что этот орган будет бороться с «лжемудрыми умствованиями, ветротленными мечтаниями, пухлой гордостью и пагубным самолюбием, вовлекающим человека в опасное заблуждение думать, что он в юности старик, и через то делающим его в старости юношею». Преподавание наук становилось жестко, даже абсурдно идеологизированным. Всеобщую историю следовало вести от Адама и Евы; новейшая европейская история, в которой фигурировали революции, вообще упразднялась; в философии надлежало руководствоваться посланиями апостолов; в политологии — опытом ветхозаветных царей иудейских; из словесности оставалась только духовная литература. Даже математика рассматривалась как наука «нравственная», доказывающая истинность христианства. Студентов водили строем, заставляли хором петь молитвы, понуждали доносить друга на друга, а если кто-то оказывался неисправим, то отдавали в солдаты.

Раздражение против нового курса Александра все время усиливалось. В конце концов оно привело к составлению заговора.

Первое тайное общество «Союз спасения» возникло еще в 1816 году. Тон в нем задавали молодые офицеры, побывавшие в заграничном походе и набравшиеся европейского вольнолюбивого духа. На первых порах возобладали настроения не революционного, а эволюционного свойства. Преемник «Союза Спасения» носил уже менее решительное название — «Союза благоденствия» — и ратовал за просветительство, за улучшение правосудия, за облегчение жизни крепостных.

Однако режим делался всё реакционней, надежд на мирный прогресс не осталось, и в 1821 году адепты благоденствия самораспустились. Кто-то перестал фрондировать и вписался в существующую систему, но были и те, кто радикализировался.

Движение перешло в фазу заговора, причем заговора военного, потому что большинство участников служили в армии и гвардии.

Сформировалось два общества: Северное, в Петербурге, и Южное, на Украине, где служили самые радикальные члены организации — полковник Павел Пестель и подполковник Сергей Муравьев-Апостол. У северных и южных заговорщиков было неодинаковое видение будущего страны. Программа петербуржцев предполагала введение конституционной монархии по британскому образцу и разделение империи на пятнадцать «автономий» — то есть федерализация и полный слом жестко централизованной «ордынской» модели. Проект Пестеля (он назывался «Русская правда») скорее напоминал введение военной диктатуры по латиноамериканскому примеру — тогда все внимательно следили за революцией в испанских колониях. Со временем, лет через 8-10, хунта должна была передать власть народным представителям.

Обсуждать реалистичность и возможные побочные эффекты обеих программ бессмысленно, поскольку им не суждено было осуществиться.

После смерти Александра I и отречения Константина наверху возник хаос, и военный путч мог бы удаться — если бы его возглавил решительный Пестель, но он находился на юге и к тому же как раз в эти дни был арестован по доносу. Из-за того, что на севере руководители были вялыми, а на юге заговор оказался обезглавленным, оба восстания провалились. (Украинский мятеж под руководством Муравьева-Апостола, собственно, и не имел шансов на успех, поскольку был событием локального масштаба. Половина солдат разбежалась, другую без труда одолели стянутые со всех сторон войска).

В столице захват власти не удался, потому что из двух возможных сценариев — военного путча и народного восстания — вожди не выбрали ни одного. Они вывели довольно много солдат из казарм, но не ринулись во дворец захватывать Николая, а просто встали на центральной площади. Это имело бы смысл, если бы они начали призывать на свою сторону народ, однако ничего подобного не произошло. Собралась огромная толпа столичных жителей, и никто не мог понять, что происходит. Восставшие даже не пытались привлечь горожан.

Драгоценные часы были потеряны. Около растерянного наследника нашлись решительные, не боящиеся крови люди. Они прикатили пушки, пушки открыли огонь картечью, и вскоре всё закончилось.

Историческое значение восстания декабристов состоит только в том, что в результате перенесенного в этот день страха новый император проникся параноидальной ненавистью ко всему, что нельзя было проконтролировать: к свободной мысли, к любым новым веяниям, к независимым людям, к прогрессу. «Что вы наделали, князь! Вы отодвинули Россию по крайней мере на 50 лет назад!» — горько сказал арестованному декабристу Оболенскому знакомый вельможа. И был совершенно прав.

Это было продолжением войны, недовоеван-ной пятнадцать лет назад, когда у России имелись более насущные заботы. Проблема между тем осталась. Персия по-прежнему чувствовала себя ущемленной и хотела вернуть утраченные территории.

Снова не обошлось без англичан, которые соперничали с Россией за господство над Азией и всячески подбивали шаха напасть на русских. Те-де вот-вот ввяжутся в войну с Турцией, царь ослаблен декабристским восстанием, более удобного момента не представится. Русских войск в Закавказье действительно было очень мало.

Летом 1826 года всё тот же принц Аббас-Мирза во главе сорокатысячного войска пересек границу, но застрял у крепости Шуша. Это дало возможность русскому командующему Ермолову, герою наполеоновских войн, собрать все наличные силы, 8000 штыков и сабель. Затем подошел генерал Паскевич с еще 20 тысячами солдат. Персы терпели поражения и отступали, докатившись до самого Тебриза.

Им пришлось согласиться на тяжелые условия: к России перешла еще не занятая часть Армении с Ереваном, Нахичевань, а кроме того на персидской территории оставались русские войска, пока не будет выплачена огромная контрибуция.

Сразу после персидской началась турецкая война, на сей раз по инициативе России. Царя Николая очень воодушевили успехи русского оружия в Закавказье.

Предлогом стала поддержка греческих единоверцев, восставших против султана, но главной целью был всё тот же контроль над проливами и расширение границ.

Боевые действия шли по обе стороны Черного моря — в Придунайском крае и на Кавказе.

На западе армия бодро оккупировала Молдавию и Валахию, где не было вражеских войск, но целый месяц провозилась с форсированием Дуная и застряла у первой же сильной турецкой крепости — Браилова. Задачей кампании было взять три ключевых пункта, находившиеся в Болгарии: Варну, Силистрию и Шумлу. Русские действовали на всех трех направлениях: Силистрию с Варной осадили, а основные силы фельдмаршал Витгенштейн повел на Шумлу. В результате войск повсюду не хватало. Силистрия с Варной держались. Под Шумлой шли мелкие бои — главнокомандующий не решался затевать большое сражение, пока не прибыли подкрепления. Начались болезни, падеж лошадей. На выручку варнин-скому гарнизону двигалась новая турецкая армия. В середине сентября она опрокинула русский заслон и прорвала блокаду.

В начале осени дела выглядели совсем скверно, но Варну все же удалось вынудить к сдаче. Взятием Варны успехи и ограничились. Силистрия устояла, а от Шумлы пришлось отойти, причем турки немедленно перешли в контрнаступление.

На Кавказском фронте русская армия воевала лучше. Паскевич взял несколько важных крепостей, в том числе сильно укрепленный Карс, и занял три пашалыка (губернии), однако судьба войны решалась не на этом второстепенном театре.

К 1829 году Турция мобилизовала дополнительные силы, обеспечив себе еще большее численное преимущество, особенно на Кавказе, где Паскевичу, не получившему подкреплений, теперь противостояла 100-тысячная армия.

Но приготовились к новой кампании и русские.

30 мая у местечка Кулевча (восточная Болгария) новый командующий Дибич нанес поражение армии великого визиря Решида Мехмед-паши. В июне наконец пала Силистрия. Русская эскадра блокировала Константинополь. Главное же — Дибич переиграл визиря стратегически. Тот стянул все силы к Шумле, ожидая, что русские опять двинутся туда, но вместо этого Дунайская армия в июле перешла Балканский хребет и двинулась вглубь Турции. Почти беспрепятственно она достигла Адрианополя (Эдирне), откуда до вражеской столицы оставался недельный переход.

Блестяще действовал и Паскевич. Не дожидаясь наступления превосходящих турецких сил, нанес удар первым и в конце июня взял хорошо укрепленный Эрзерум.

Нескладно начинавшаяся война завершилась для России полной победой.

По условиям Адрианопольского договора, подписанного 2 сентября 1829 года, Турция признала греческую автономию, а фактически — независимость, выплатила большую контрибуцию, уступила России кавказское побережье Черного моря от Кубани до Поти и южную Грузию.

Казалось, что могущество российской империи незыблемо: на востоке сплошные победы, Европа контролируется Священным Союзом, где первую скрипку играл Петербург, но в 1830 году произошли события, разрушившие монархический «интернационал».

В июле восстал Париж. После реставрации положение Бурбонов так и не стало прочным. С 1818 года, когда Францию покинул оккупационный корпус, монархия могла опираться только на собственные силы. Карл Х, взошедший на престол в 1824 году, пытался ограничить свободы, но не имел достаточно ресурсов, чтобы установить жесткий режим. Он потерял корону за три дня, почти без сопротивления.

Франция превратилась в конституционную монархию олигархического типа со слабой королевской и сильной парламентской властью. Николай I нового короля Луи-Филиппа Орлеанского признать не пожелал и потребовал экстраординарного созыва Священного Союза для подавления французских «беспорядков». Но остальные участники альянса отвергли эту идею, потому что неспокойно стало и в других регионах Европы.

В августе началась революция в бельгийской части Нидерландского королевства. Произошла кровопролитная гражданская война, и вскоре несколько провинций объявили о создании независимой Бельгии со столицей в Брюсселе.

Англия и Пруссия признали новое государство, но царь был на стороне голландского короля Виллема I и предложил ему военную помощь. Предложение было с благодарностью принято. Бельгийцы, в свою очередь, призвали на помощь французов.

Дело шло к большой европейской войне. Ей помешала только революция в Польше.

Великий князь Константин Павлович, правитель польских земель, постоянно конфликтовал с сеймом, раздражал местное население грубостью и самодурством. В 1829 году, принимая королевскую корону с трехлетним опозданием, Николай недвусмысленно дал понять, что конституционные права Царства Польского соблюдаться не будут.

С этого момента общественное недовольство перешло во враждебность. Напряжение все время увеличивалось. Для восстания не хватало искры. Ею стала европейская революционная волна 1830 года, в особенности слух о том, что царь собирается отправить польское войско на подавление бельгийского восстания.

17 ноября 1830 года группа военных подняла мятеж в Варшаве. Константин Павлович уцелел, но поднялась вся Польша. Сторонников империи повсюду убивали. Русские гарнизоны спешно уходили.

Возникло временное правительство Польши, поначалу довольно умеренное (его возглавил бывший александровский соратник Адам Чарто-рыйский). Оно попыталось договориться с Петербургом о компромиссе: Польша останется под властью царя, но сохранит свои привилегии и вернет себе прежние области, не вошедшие в Царство Польское.

Однако царь не собирался вступать с мятежниками ни в какие переговоры. Он выпустил манифест, в котором требовал от поляков полной покорности.

Тогда в январе 1831 года сейм провозгласил разрыв с династией Романовых.

Полгода шли ожесточенные бои, но силы были неравны. В конце августа почти 90-тысячная армия фельдмаршала Паскевича взяла Варшаву. Повстанцы тысячами уходили за границу.

Наказание оказалось менее суровым, чем можно было ожидать от Николая. Большинство участников, в том числе сдавшиеся в плен предводители, отделались ссылкой. Царю нужно было не ожесточить поляков, а превратить их в лояльных подданных. Этой безнадежной цели будет подчинена вся дальнейшая польская политика самодержавия.

Польскую конституцию государь упразднил, но ввел вместо нее декоративный «Органический статут», где сохранялись некоторые внешние признаки особенного положения этой провинции. Именно провинции, поскольку отныне Царство Польское объявлялось владением империи — не лично императора. Ни сейма, ни собственной армии у поляков больше не было.

Очагом возгорания, как и в 1830 году, стала Франция. В феврале 1848 года в результате трехдневной революции с пальбой и баррикадами слабый режим Луи-Филиппа рухнул. В стране вновь, после 44-летнего перерыва, установилась республика.

Затем революционная волна захлестнула германские государства — началась так называемая «Весна народов».

В Вюртемберге, Баварии, Саксонии, Бадене и других регионах народ требовал парламента, свободы печати, независимости судов и прочих немыслимых для консервативного миропорядка вещей. Напуганные французской революцией правительства повсеместно шли на уступки. Собрался общегерманский предпарламент, который заявил о выборах полноценного парламента.

Начались волнения в Пруссии. Королю пришлось пойти на компромисс: отменить цензуру, объявить созыв ландтага, а затем ввести конституцию.

Не устояла и колыбель европейской реакции — Австрия. Эта «лоскутная» империя давно уже с трудом сохраняла свое единство. Из 35-миллионного населения этнических немцев было меньше четверти. Остальные народы — чехи, поляки, хорваты, словаки, итальянцы, венгры — чувствовали себя людьми второго сорта и требовали больших прав или даже независимости.

Правительство совершенно растерялось. Оно то угрожало народу, то обещало свободы. В апреле император Фердинанд объявил частичную конституцию, но это не сняло напряжения. Месяц спустя Вена восстала, монарху пришлось оттуда бежать. К власти пришло либеральное правительство. Осенью разразились новые беспорядки, устроенные рабочими, и вновь армия была вынуждена отступить. В конце концов восстание расстреляли из пушек и залили кровью, но император почел за благо отречься от престола в пользу юного племянника Франца-Иосифа, которому досталось очень тяжелое наследство.

На западе у австрийцев шла война с Сардинией, которая поддерживала итальянское освободительное движение. На востоке взбунтовалась Венгрия.

От окончательного краха австрийскую империю спас русский царь, с возмущением наблюдавший, как Европа погружается в хаос.

В 1848–1849 годах Николай вел себя уже не как жандарм, а как пожарный, которому приходится спасать здание, загоревшееся сразу в нескольких местах.

В короткий срок, всего за два месяца, Венгрия была оккупирована. В Европе сразу же подняла голову реакция. Один за другим революционные очаги и в Австрии, и в Германии погасли. Конституции, введенные тамошними монархами в минуту паники, по требованию Николая были отменены. Казалось, статус-кво восстановлен. Россия убедительно доказала, что является первой державой континента.

Но этот триумф будет иметь роковые последствия. Теперь Николай по-настоящему напугал Европу и тем самым побудил ее сплотиться перед общей угрозой.

Эту кампанию назовут первой войной технологической эпохи. Главную роль играли технические рода войск: артиллеристы и инженеры.

Кавалерия, от которой доселе чаще всего зависел исход сражения, оказалась на третьестепенных ролях.

Стороны использовали множество новых изобретений.

На море господствовали паровые корабли. В небывалых по масштабу артобстрелах участвовали ракетные батареи. Союзники провели из тыла на позиции железную дорогу и проложили по дну Черного моря кабель, установив электротелеграфное сообщение с Парижем и Лондоном (приказы и информация через весь континент будут передаваться быстрее, чем в Севастополь из Петербурга).

Наконец, это первая война, которую освещали фронтовые журналисты, а стало быть за нею почти в реальном времени могло наблюдать общество — не только моментально узнавать обо всех событиях, но и, благодаря фотографированию, видеть их.

Стратегический смысл Севастополя заключался в том, что он являлся базой Черноморского флота, но русские сами затопили все свои корабли еще в самом начале блокады, чтобы заблокировать вражеской эскадре вход на рейд. В принципе после этого Севастополь можно было бы не оборонять и не осаждать. Однако бойня длилась 11 месяцев и отправила на тот свет почти четверть миллиона людей.

Дело было не в конкретном городе и даже не во флоте. Решался вопрос, кто сильнее — Европа или ее «жандарм».

Войн, собственно, было две. На одной, кровавой, солдаты палили из ружей и пушек, кто-то наступал, кто-то оборонялся, там бывали локальные победы и поражения, но истинная судьба противостояния решалась на войне невидимой, в которой столкнулись финансовые, экономические, промышленные, социальные и политические системы. В конечном счете победила сторона, у которой было больше ресурсов и которая ими лучше распоряжалась.

Когда разрушенный Севастополь пал, в России был уже новый царь. Ему с самого начала пришлось смириться с тем, что российская империя больше не сверхдержава. И согласиться на тяжелые условия мира.

Как обычно бывает при репрессивных полицейских режимах, жестоко подавляющих малейшее возмущение, в эти примороженные годы не было никаких политических заговоров и подпольных организаций. На поверхности русское общество выглядело апатичным, нисколько не затронутым революционными настроениями. Немногие вольнодумцы из привилегированного сословия сразу попадали под надзор Третьего отделения и затем без особенной огласки изолировались. Вспоминать о них было небезопасно. О сосланных в Сибирь декабристах, например, в обществе вслух не говорили.

С простым народом, однако, власть расправлялась иначе — не по-тихому, а через показательную жестокость. После того, как в 1826 году повесили пятерых участников восстания, смертную казнь в России формально не практиковали, но при этом ежегодно убивали множество солдат, крестьян, мещан медленным и мучительным способом: забивая шпицрутенами — как правило публично. Зрелище было ужасным. Если осужденного приговаривали к нескольким тысячам ударов (а такое случалось часто), с человека фактически заживо сдирали кожу. В народе Николая Павловича прозвали «Николай Палкин».

Но в 1849 году испуганный «Весной народов» царь решил устроить показательную расправу и над представителями «чистой публики».

Дома у молодого чиновника Михаила Петра-шевского проходили еженедельные собрания, «пятницы», где гости вели вполне невинные разговоры о литературе, философии, новых идеях и прочем. Никакого заговора не существовало в помине. Однако по доносу арестовали сорок человек, раздули громкое дело и вынесли 21 смертный приговор — при том, что главным пунктом обвинения было всего лишь чтение вслух письма от одного литератора другому (Белинского Гоголю). Дело было окружено таинственностью, повсюду распространялись панические слухи о каком-то чудовищном революционном комплоте. Для этого, собственно, всё и затевалось.

В последний миг, уже на расстрельном плацу, смертникам заменили казнь каторгой. Среди них был молодой инженерный поручик Достоевский, бесконечно далекий от всякой революционности.

Конкурируя с другой империей, Британией, в политическом отношении и первенствуя в континентальной Европе за счет «миллиона штыков», в плане экономическом Россия великой державой отнюдь не являлась. За время правления Николая I ее позиции здесь все время ухудшались. В экономике самодержавные механизмы работали много хуже, чем капиталистические.

Отставание усугублялось по двум причинам — внешней и внутренней.

Во-первых, как раз в этот период на Западе стремительно развивались промышленность и торговля. Повсеместно происходила индустриализация — переход к преобладанию промышленности над сельским хозяйством. Быстро повышались технологичность и производительность труда, рос частный денежный капитал, население перемещалось из деревень в города, активизировалась торговля, убыстрялись и удешевлялись коммуникации.

Российская же экономика страдала целым комплексом застарелых болезней.

Самой злокачественной была проблема структурная: главным инвестором и заказчиком в промышленности являлось государство. Развивались только те отрасли, которые оно стимулировало. Поэтому сплошь и рядом производство получалось не прибыльным, а затратным и ложилось бременем на государственный бюджет. Из-за такого положения дел перекашивались пропорции: развивались прежде всего предприятия, обслуживающие армию и флот. Страдала и производительность — как это всегда бывает при казенном менеджменте. Поэтому к середине века Россия утратила первенство в железнорудной области и скатилась на восьмое место, хотя государство всегда вкладывалось в эту отрасль всей своей мощью.

Другой проблемой была узость рынка рабочей силы. Почти всё трудоспособное население жило в деревнях, и значительная его часть, будучи крепостными, не могла свободно мигрировать.

Третья большая проблема состояла в дефиците частных денег. У российского промышленно-торгового сообщества, очень ограниченного в правах и возможностях, не имелось достаточно средств, чтобы по-настоящему развернуться.

В 1851 году во всей империи работало только 19 заводов, производивших машины и станки. Даже паровые двигатели, повсеместно распространенные в Европе, пока были редкостью.

Без частной инициативы не могло нормально развиваться и железнодорожное строительство, жизненно необходимое для обширной страны. К 1855 году в империи будет меньше тысячи километров железных дорог (во Франции — пять с половиной тысяч, в Германии — шесть тысяч). Это еще одна, не последняя по важности причина поражения в Крымской войне: подкрепления в далекий Севастополь будут маршировать пешком.

Российское государство надрывалось, поддерживая свою военную мощь. В 1850 году оно тратило на армию и флот 57 процентов бюджета. Главный геополитический соперник Англия обходилась 28 процентами.

В конечном итоге николаевскую «сверхдержаву» подорвали экономическая слабость и финансовая несостоятельность.

На первых порах Александр II очень прислушивался к родственникам, среди которых двое придерживались прогрессистских взглядов.

В пятидесятые-шестидесятые годы большим общественным влиянием пользовалась тетка царя вдовствующая великая княгиня Елена Павловна (1807–1873). При суровом николаевском режиме Елена Павловна в основном покровительствовала культуре, филантропии и медицине (в частности, создала российский Красный Крест). В новые времена она стала энтузиастической сторонницей «эмансипации», как тогда называли освобождение крестьян. Салон великой княгини стал чем-то вроде штаба либералов, и очень важную роль в подготовке реформы сыграл ее широкий жест: в 1856 году Елена Павловна дала свободу 15 тысячам собственных крепостных, разработав систему наделения их землей за выкуп. Эта инициатива и этот опыт очень пригодились при подготовке масштабной операции по освобождению всех российских крепостных.

Еще активнее был младший брат царя Константин (1827–1892). Он возглавлял морское министерство и превратил свое ведомство — казалось бы, совсем к такой деятельности не пригодное — в генератор вольнолюбивых идей и кузницу новых кадров. Многие из этих людей (их называли «константиновцами») потом будут участвовать в разработке и проведении реформ.

В 1857 году великий князь стал членом комитета, готовившего отмену крепостничества. Был он причастен и к другим важнейшим начинаниям: запрету телесных наказаний, переустройству судебной системы, оздоровлению финансовой политики, железнодорожному строительству.

На следующем, практическом этапе в правительстве играли главную роль уже не августейшие особы, а профессиональные администраторы. Самым дееспособным из «либерального» крыла был министр финансов Михаил Рейтерн (1820–1890), сумевший вывести бюджет из глубокой дыры, вырытой Крымской войной. Огромный государственный долг, хронический дефицит, дезорганизованность доходов и расходов — вот проблемы, которые требовали решения. И Рейтерн все их решил. К середине семидесятых российский бюджет — небывалая вещь — вышел в профицит. (Балканская война, правда, эту аномалию быстро исправила — бюджет опять рухнул).

Главным для империи направлением государственной деятельности — вооруженными силами — ведал военный министр Дмитрий Милютин (1816–1912). При нем российская армия модернизировалась: перешла от рекрутской системы к всеобщей воинской повинности, полностью перевооружилась. Милютин вел борьбу с телесными наказаниями и в конце концов полностью их запретил. При нем появились ротные школы и учебные команды, для нижних чинов стали издавать книги и журналы. В семидесятые годы звучало много скептических голосов в адрес «милютинской» армии, якобы уступавшей по своим боевым качествам былым «чудо-богатырям», но турецкая война продемонстрировала, что грамотный, незамордованный солдат воюет лучше.

В самый последний период царствования ярко засияла звезда графа Михаила Лорис-Меликова (1824–1888), возглавившего государственный аппарат в очень трудную пору послевоенных экономических трудностей, антагонизма между правительством и Обществом, ожесточенной войны с терроризмом.

Лорис-Меликов, получивший почти диктаторские полномочия, взял курс на восстановление отношений правительства с Обществом, привечая и поощряя «эволюционеров». Революционеров при этом граф безжалостно истреблял, всячески укрепляя полицейскую машину. Эта политика почти удалась: общественное мнение стало склоняться к сотрудничеству с государством, а подпольное движение — изолироваться. Но убийство царя положило конец как лорис-меликовским планам осторожной либерализации, так и карьере самого графа.

Первые шаги царя были обнадеживающими, сулящими более светлые времена. По амнистии — 30 лет спустя — вернулись из Сибири выжившие декабристы; отныне разрешалось свободно ездить за границу и учиться в иностранных университетах; стали выходить ранее запрещенные книги. Но такое случалось и в прежние времена: после вступления на престол «кроткой Елизаветы», злосчастного Петра III или Александра I. Новый правитель являл народу милостивый лик, ничего особенного.

Однако освобождение крестьян было начинанием совсем иного масштаба. Свобода, дарованная крепостным, могла стать разорением для помещиков, опоры престола. И верховная власть прибегла к средству, никогда прежде в России не использовавшемуся: решила сначала заручиться поддержкой общественного мнения. Впервые большая государственная проблема стала предметом публичного (а не кулуарного, как при Екатерине или Александре I) обсуждения. Лучшие умы России развернули дискуссию о том, как провести реформу, не разорив дворянства.

В 1858 году цензура разрешила журналам публиковать статьи по крестьянскому вопросу. Идея состояла в том, чтобы дать Обществу голос. Голоса зазвучали вначале робко, потом всё оживленней — и возникла «гласность». После десятилетий свирепой цензуры огромное значение обрела пресса.

Очень скоро публицистам стало тесно в рамках одного лишь «крестьянского вопроса». Стали появляться статьи о необходимости переустройства всего общества и государства.

Эта масс-медиальная «оттепель» была довольно умеренной, никогда не доходя до революционного пафоса, да и цензуру никто не отменял. Слишком смелые газеты и журналы штрафовались или даже запрещались, а в 1866 году, с резким поворотом правительственного курса вправо, «гласности» настал конец. Но за этот короткий срок, длившийся меньше десятилетия, даже такая ограниченная свобода прессы произвела настоящий переворот в жизни Общества. Обретя голос, оно уже не замолчит. Просто самые смелые и острые тексты впредь будут печататься подпольно или за границей, а потом передаваться из рук в руки. Пресса же официально одобренная, излагающая казенную точку зрения, утратит всякий авторитет.

Власть боялась дворян больше, чем крестьян. Поэтому привилегированному сословию выказывались всяческие знаки уважения. Когда в 1857 году дворянство Виленской губернии, обеспокоенное слухами, попросило не отдавать крестьянам помещичью землю, правительство воспользовалось этой петицией как предлогом, чтобы опросить мнение дворян во всех губерниях (мнение крестьян никого не интересовало). Присланные материалы рассматривала специально учрежденная Редакционная комиссия. Она должна была составить по результатам программу реформы. Проще и быстрее было бы, конечно, созвать представителей губернских дворянских собраний, но идея любого собрания представителей наверху казалась рискованной — не вышло бы, как во Франции в 1789 году с Генеральными Штатами. Поэтому дело двигалось очень небыстро.

Наконец программа поступила на рассмотрение в «Главный комитет по крестьянскому делу» (к великому князю Константину Николаевичу), оттуда — на одобрение Государственного Совета, и там вполне могла бы быть отклонена, но перед высшими сановниками выступил сам император, потребовал от них «отложить все личные интересы», и великое событие наконец свершилось.

Крепостные обрели юридическую личную свободу, но не получили земельных наделов, которые оставались в собственности помещиков и которые надо было выкупать. Да и личная свобода была скорее декларативной. От надела отказаться не разрешалось, и до тех пор, пока вся сумма не будет внесена, крестьянин считался «временнообязанным», то есть по-прежнему ограниченным в правах.

Таким образом государство спасало дворян от разорения за счет крестьян, очень разочарованных такой «волей». Слухи о ней ходили так давно, ожидания были так велики, что во многих местностях произошли мятежи.

Высочайший манифест, озаглавленный «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей», был подписан Александром II в шестую годовщину воцарения, 19 февраля 1861 г.

Российский суд был несамостоятелен, закрыт от общества и несостязателен — подсудимому даже не полагался адвокат. Часто вердикт выносился вообще в отсутствие обвиняемого. Неудивительно, что в этом затхлом мире процветали взяточничество, волокита и прямой произвол. Кроме того, как всегда бывает при режимах диктаторского типа, судебные решения отличались чрезвычайной жестокостью. Человека могли приговорить к телесным истязаниям: порке плетью, кнутом, шпицрутенами, что часто заканчивалось мучительной смертью. На лицах каторжников выжигали клейма.

Управленцы новой генерации, пришедшие во власть, горели желанием превратить всё это кри-восудие в правосудие.

В 1858 году была создана группа из лучших юристов, которая несколько лет готовила проект, учитывая отечественный и зарубежный опыт. В начале 1862 года появился предварительный документ с туманным названием «Соображения государственной канцелярии». Его долго рассматривали в инстанциях.

В 1864 году предварительная работа наконец завершилась. Вышли новые юридические уставы, создавшие принципиально иную систему, которая охватывала организационно-процессуальную сферу, гражданское и уголовное судопроизводство, а также порядок рассмотрения частных тяжб (самый распространенный вид разбирательств).

Преобразованный российский суд основывался на принципах состязательности, независимости, бессословности и открытости, то есть обретал все признаки полноценной судебной власти.

Выносить приговоры отныне должны были представители общества — избранный судья или коллегия присяжных заседателей. Независимость судей от администрации гарантировалась тем, что они не могли быть сняты или заменены. Даже император не мог отменить приговор суда, за самодержцем оставалось только право на помилование.

Организационно система подразделялась на две части: коронный суд и мировой. К компетенции первого относились крупные дела, к компетенции второго — мелкие (то есть большинство). Мировые судьи избирались на трехлетний срок.

Судебная реформа была самым радикальным и последовательным из правительственных начинаний. Всякое громкое судебное разбирательство вызывало огромный общественный интерес. Быстро возникла плеяда блестящих, красноречивых адвокатов. Пресса делала их настоящими звездами. Перипетии состязательных судебных процессов не только развлекали публику, они зарождали и укрепляли идею о том, что общество и частный человек имеют право полемизировать с государственной властью в лице прокурора — и иногда могут одерживать верх.

Очень скоро эти настроения создадут для империи большие проблемы.

Реформа местного самоуправления разрабатывалась не для «народного представительства» (делиться властью самодержавие не собиралось), а по соображениям сугубо прагматическим. Государство понимало, что собственными силами не сможет навести порядок в регионах огромной империи: в казне не было на это денег, к тому же не хватало кадров. При крепостном праве крестьянами управляли помещики, но теперь с этим было покончено. Требовался какой-то иной механизм.

Идея состояла в том, чтобы создать некие учреждения, которые, с одной стороны, ни в коем случае не будут являться местной властью, но в то же время помогут государству решать вопросы, справиться с которыми оно не в состоянии — и что важно, при этом не будут обходиться казне ни в копейку.

Новая структура получила название «земств». Ее параметры были определены «Положением о губернских и уездных земских учреждениях» (1864). Этот акт обычно называют Земской реформой.

В ведение земств входили хозяйственные и культурно-социальные задачи: содержание дорог, медицина, школы, благотворительность, страхование и прочее. Для финансирования своей деятельности земство могло производить сбор средств, приобретать имущество, накапливать капитал.

Всей этой немалой работой должны были руководить уездные и губернские собрания, куда депутаты («гласные») избирались на трехлетний срок.

По сути дела государство снимало с себя значительную часть расходов по местному жизнеустройству и перекладывало их на обывателей, давая им взамен некоторое, очень ограниченное право этими расходами распоряжаться.

Самоуправляемость купировалась тем, что председателей уездной земской управы утверждал губернатор, а губернской — министр внутренних дел.

В том же духе было составлено «Городовое положение», вышедшее шесть лет спустя. У государства хватало финансовых и административных ресурсов на то, чтобы поддерживать в более или менее приличном состоянии лишь губернские центры, и то не все. Города поменьше пребывали в убожестве.

Новая система должна была привлечь к хозяйственно-организационной деятельности общественно активных людей.

Вводились городские думы с депутатами-гласными, избираемыми на 4 года, и городские управы, руководимые мэром («головой»). Гласные выбирались по трем куриям — от крупных, средних и мелких налогоплательщиков. Беднота, не платившая налогов, к выборам не допускалась.

Контроль за деятельностью управ тоже сохранялся у исполнительной власти. Мэров в небольших городах утверждал губернатор, в губернских — министр внутренних дел.

Несмотря на крайнюю ограниченность и стесненность новых учреждений, они сумели сделать на удивление много для изменения условий жизни страны — правда, еще и потому, что нередко приходилось строить совсем с нуля, отчего перемены выглядели разительными.

Со второй половины девятнадцатого века жизнь российской провинции будто воспряла, начала развиваться. Заслуга в первую очередь принадлежала новым людям — деятелям местного самоуправления.

Крымская война обнаружила, что хваленая николаевская армия, которой «Жандарм Европы» так долго пугал европейцев, нехороша. Солдаты браво выглядели и отлично маршировали, но неважно стреляли. Офицерский корпус по большей части не имел специального образования: кто родился дворянином, тот и офицер. Снабжение было скверным, вооружение — отсталым. При огромных штатах мирного времени резервы в случае войны брать было неоткуда — разве что собирать необученное ополчение, от которого мало толку. Иными словами, содержание огромной постоянной армии тяжелым бременем ложилось на бюджет и лишало страну множества рабочих рук, а во время войны пополнять войско было неоткуда.

Первый этап реформы коснулся главным образом организации и управления.

Страну разделили на военные округа, устроенные по единому принципу. В каждом имелись собственные управления по интендантской, артиллерийской, инженерной и медицинской части, а также военно-учебные заведения, которым придавалось особое значение.

Возникла новая система военного образования. К 1880 году в стране существовало уже 27 офицерских училищ, выпускавших вполне достаточное количество профессиональных кадров. Высшее образование давали пять академий: генерального штаба, артиллерийская, инженерная, военно-медицинская и военно-юридическая.

Вводилась всеобщая воинская повинность, распространявшаяся на все сословия, в том числе и дворянское, которое уже больше ста лет было освобождено от какой-либо обязательной службы. Это был почти такой же важный шаг в сторону классовой эмансипации, как освобождение крепостных.

Каждый год в ноябре здоровые двадцатилетние юноши должны были являться на призывные пункты. Мобилизовали не всех, а только тех, кому выпадет жребий. (Квота менялась в зависимости от текущей потребности в пополнении). Попавшие в армию отбывали шестилетний срок службы, а затем еще девять лет числились в резерве. Во флоте служили семь лет, но в запасе состояли только три года.

Эта гибкая система обеспечивала вооруженные силы ровно тем количеством солдат, которого требовала ситуация.

После перехода на всеобщую повинность численность вооруженных сил несколько сократилась — до 750 тысяч, но при всеобщей мобилизации 1877–1878 годов, с учетом резервистов, армия увеличилась более чем вдвое.

После того, как в 1801 году к России присоединилась часть Грузии, у империи появился плацдарм для завоевания всего Кавказского региона. За него пришлось соперничать с Турцией и Персией, но главной проблемой оказались не две эти слабеющие страны, а местное население, обитавшее в труднодоступных горах, непокорное и привычное к оружию.

Колонизация проходила трудно, кроваво и долго — в несколько этапов.

На первом этапе (1816–1830) русские войска «расчистили» сухопутный маршрут через горы в Закавказье: проложили Военно-Грузинскую дорогу до Тифлиса, при этом истребив или изгнав обитавших вокруг кабардинцев. Вдоль трассы возникли крепости с гарнизонами.

После этого Кавказская война разделилась на два фронта: восточный (Дагестан с Чечней) и западный, где в основном жили черкесы (адыгейцы).

На втором этапе, в тридцатые годы, стратегия колонизаторов состояла в том, чтобы рассечь «немирные» территории цепочками фортов, откуда можно было совершать карательные походы.

На восточном театре, однако, возникло хорошо организованное объединение горных общин, настоящее теократическое государство во главе с религиозным вождем — имамом. Третий по счету имам, Шамиль, оказался незаурядным военным вождем. В начале 1840-х годов горцы повсюду наступали и сумели захватить несколько крепостей.

На третьем этапе, после 1843 года, русские власти сменили тактику. Теперь они действовали по принципу «выжженной земли»: вырубали леса, уничтожали посевы и разрушали селения. Ставка была не на военную победу, а на то, чтобы подавить сопротивление голодом.

После окончания Крымской войны, уже при Александре II, вновь возник план военного «решения». Это стало возможно, потому что на Кавказе скопилось много войск, действовавших против турок. Теперь их можно было повернуть на Шамиля.

В 1857 году крупные армейские контингенты повели наступление на Дагестан с трех сторон. Войска двигались без спешки, основательно укрепляясь на захваченных участках. Лишь к весне 1859 года кольцо окончательно сомкнулось. 1 апреля пала столица Шамиля — Ведено. Шамиль сдался в плен.

На западном театре войны, адыгейском, сопротивление было менее организованным, но еще более упорным.

В 1861 году император даже лично отправился на Кавказ и встретился с представителями шестидесяти непокорных племен. Им был предложен выбор: либо сложить оружие и переселиться на контролируемую властями территорию, либо отправиться из родных мест к своим турецким единоверцам. Ни покориться, ни покинуть родину горцы не пожелали. Война продолжалась еще целых три года.

Но победители не оставили черкесов в покое. Их все же вынудили переселиться в Османскую империю. На Кавказе сохранилась лишь небольшая часть некогда многочисленного народа.

Удерживать в составе империи Польшу можно было только жесткими полицейскими средствами. Прежнее правительство так и действовало, благодаря чему в течение четверти века, с 1831 года, поляки вели себя тихо, хоть по-прежнему противились русификации и ассимиляции.

Мягкость нового наместника Константина Николаевича возродила национальный дух. Страх исчез, но желания влиться в российскую жизнь не возникло, да и не могло возникнуть.

Взрыв грянул в январе 1863 года, когда начальству пришла в голову немудрая идея изъять самый активный общественный элемент, радикально настроенную молодежь, призвав ее на армейскую службу. Был объявлен рекрутский набор, в списки включили 12 тысяч подозреваемых в крамольных настроениях. Это стало искрой, попавшей в пороховой заряд. Предупрежденные заранее призывники бежали в леса, создавая партизанские отряды. В польских, литовских и белорусских областях повстанцы стали нападать на русские гарнизоны и на представителей администрации. Движением руководил подпольный комитет, выпустивший манифест, в котором провозглашалась цель восстания: восстановление Польши в границах 1772 года. Но единого руководства так и не возникло. Вообще, в отличие от освободительной войны 1830–1831 гг., это восстание в основном имело вид партизанской борьбы. Повстанцы собирались в отряды, иногда довольно крупные, но ни один из них нельзя было назвать «армией». Они нападали, иногда успешно, на гарнизоны и обозы, но от больших боев уклонялись, а если сражение все-таки происходило, то из-за слабой организации и нехватки оружия инсургенты неминуемо бывали разбиты.

Пожар вспыхивал то в одном месте, то в другом — войска не могли всюду поспеть. Из-за этого противостояние растянулось на много месяцев. Сложилась странная ситуация, при которой в городах удерживалась царская администрация, а сельская местность в основном контролировалась повстанцами.

Русское правительство приняло решение перейти от увещеваний к суровости. На территории, охваченной «беспорядками», было введено чрезвычайное положение. Начали действовать военно-полевые суды, имевшие право казнить тех, кто захвачен с оружием в руках. Всего в Польше и Литве было произведено около 400 казней и не менее 10 тысяч человек отправились в ссылку или на каторгу.

Для подавления восстания было введено 220 тысяч солдат. Противостоять мощи всей Российской империи сторонники польской независимости не могли. Постепенно их ряды таяли. Кто-то погиб, кто-то сложил оружие, многие эмигрировали.

Царство Польское переименовали в «Привис-ленский край» и приравняли к территории остальной России. Административно край теперь делился на десять обычных губерний, всё делопроизводство в них русифицировалось. Преподавание в школах могло вестись только по-русски.

«Польского вопроса» эти драконовские меры, разумеется, не разрешили.

Очередная попытка добраться через пустыни до среднеазиатских ханств была предпринята в конце правления Николая I, в 1853 году, когда генерал-губернатор В. Перовский с боем взял ко-кандскую крепость Ак-Мечеть. Однако дальше он не пошел, потому что в Европе началась большая война.

Продолжение последовало 11 лет спустя, когда высвободились войска, занятые на Кавказе и в Польше. В 1864 году русские военные отряды оккупировали еще один кусок Кокандского ханства. Присоединенную область возглавил генерал-майор Черняев, человек честолюбивый, авантюрного склада. В 1865 году он, действуя по собственной инициативе, взял Ташкент, получил полное одобрение Петербурга и в 1866 году напал на ханство Бухарское. Но сил не хватило, пришлось отступить.

Экспансию это остановило ненадолго. В 1868 году туркестанский генерал-губернатор Кауфман разбил бухарскую армию и навязал обоим ханствам, кокандскому и бухарскому, вассальный договор. Главной экономической целью захвата был доступ к среднеазиатскому хлопку, необходимому для быстро растущей российской текстильной промышленности. Поскольку эта задача была выполнена, экспансия временно остановилась.

Дальнейшее ее развитие было вызвано уже причинами сугубо имперскими. Соперничество между Петербургом и Лондоном за первенство в Азии побуждало обе стороны двигаться всё дальше и дальше: англичан — из Индии на север, русских — на юг.

Британцы готовились вторгнуться в Афганистан, поэтому русские, чтобы не опоздать, атаковали Хивинское ханство. В 1873 году оно было завоевано.

Туркмения будет оккупирована уже при Александре III.

Славянские и православные области Турции боролись за свою свободу, и Россия это движение всячески поддерживала.

Сербия и Черногория, формально признавая верховную власть султана, уже несколько десятилетий существовали совершенно автономно; в 1867 году Турция даже вывела оттуда свои гарнизоны. Дунайские княжества Валахия и Молдавия объединились в единое румынское государство и в 1866 году выбрали собственного монарха-господаря, которым стал немецкий принц Карл из династии Гогенцоллернов-Зигмарингенов. Румыния считалась автономией, но Болгария никакого самоуправления не имела, и национально-освободительное движение там жестко подавлялось.

В 1875 году против турок взбунтовались славяне Герцеговины и Боснии. Поначалу правительственные войска, немногочисленные и плохо снабжавшиеся, терпели поражение за поражением. Из-за этого восстание распространялось вширь. В апреле 1876 года поднялась Болгария. В июне Порте объявили войну Сербия и Черногория.

Но силы были слишком неравны. Даже в условиях политического и финансового кризиса Стамбул обладал несравненно большими ресурсами. Мобилизовав их, Турция стала наносить ответные удары, начав с южной Болгарии, ближе всего расположенной к Стамбулу. Каратели действовали с чрезвычайной жестокостью, ужаснувшей всю Европу.

Больше всего, конечно, негодовали в родственной России, где развернулась мощная кампания солидарности. Власти, обычно с подозрительностью относившиеся к любому неконтролируемому общественному движению, на сей раз ему не препятствовали. С одной стороны, этот порыв отвлекал интеллигенцию и молодежь от антиправительственных протестов, с другой — был в русле государственной политики. Получалось, что правительство и Общество в кои-то веки выступают за одно и то же.

Российское правительство предъявило Порте ультиматум: немедленно прекратить наступление и начать переговоры — иначе разрыв отношений и война.

Стамбул совсем не желал воевать с Россией, не имея на это ни денег, ни иных ресурсов.

В октябре 1876 года Турция согласилась на перемирие. Но произошел переворот, воцарился новый султан Абдул-Гамид, сторонник твердой линии, и в апреле 1877 года Россия объявила Турции войну.

Румыния не только согласилась пропустить через свою территорию русские войска, но и сама присоединилась к войне, чтобы добиться полной независимости.

Русское командование предполагало, что Турция в ее тогдашнем состоянии не сможет оказать серьезного сопротивления. Главная трудность — форсировать Дунай, а дальше всё будет просто.

Начало боевых действий сложилось для России удачно. Самая трудная и рискованная задача, преодоление водной преграды, была блестяще решена. Но из-за недооценки противника русское командование допустило просчет. Корпус Осман-паши марш-броском с фланга рассек русские коммуникации и засел в городке Плевна. Вместо того, чтобы оставить заслон и двигаться всей мощью дальше, на Константинополь, русская армия остановилась — и очень надолго, на четыре с половиной месяца завязла, неся тяжелые потери.

Лишь в новом 1878 году, наконец принудив Осман-пашу к капитуляции, русские двинулись на Стамбул, дошли до самых его ворот и заставили султана подписать мир.

По миру, подписанному в Сан-Стефано в феврале 1878 года, Турция признавала полную независимость Румынии, Сербии и Черногории. Учреждалась огромная — от Черного до Эгейского моря — Болгария, формально турецкий протекторат, а на самом деле самоуправляемое государство, на территории которого турки не имели права держать свои войска. Босния и Герцеговина тоже обретали фактическую независимость. Не осталась без добычи и Россия: ей отходили земли в низовьях Дуная, а в Закавказье — Батумская и Карская области, плюс 310 миллионов рублей компенсации за военные расходы.

Никому в Европе не понравилось, что Петербург так основательно обустраивается на Балканах — все рассматривали будущую большую Болгарию как плацдарм российского влияния.

Поворот от сочувствия русской политике к сочувствию бедной героической Турции, начавшийся с Плевны, теперь окончательно оформился. Ситуация очень уж напоминала 1853 год, когда другой агрессивный царь пытался сломить Турцию и установить в стратегическом Балканском регионе свое господство.

Первым грозным знамением стал ввод в Мраморное море британской эскадры — еще в разгар мирных переговоров. Акция носила явно враждебный России характер.

Условия Сан-Стефанского мира вызвали бурю протестов. Европа отказывалась признавать такую перекройку Османской империи. Непримиримее всего держались Лондон и Вена.

Тогда Берлин, вроде бы политический союзник Петербурга, предложил устроить конференцию по поиску компромиссного решения.

Берлинский конгресс превратился в дипломатическое избиение России. Она оказалась в полной изоляции, фактически в роли подсудимой. Англия прямо угрожала войной. Британский премьер-министр Дизраэли объявил мобилизацию резервистов, королевский флот и так уже был наготове. Столь же непримиримую позицию занимала Австрия, считая, что Сан-Стефанский договор нарушает прежние русские обещания. Для Германии в это время Вена была уже важнее Петербурга, и Бисмарк тоже не поддержал российскую позицию.

В этой ситуации царю пришлось идти на серьезные уступки.

Новые условия мира были намного скромнее. «Прорусские» славянские государства получили меньше территории. Будущая Болгария, например, была сокращена почти на две трети. Меньше земли в Закавказье досталось и России. Зато не участвовавшая в войне Австро-Венгрия получила право оккупировать Боснию и Герцеговину.

Политической целью войны было превращение Балкан в пророссийский регион. И казалось, что союзница по оружию Румыния, спасенная Сербия и в особенности обязанная русским свободой Болгария неминуемо станут сателлитами Петербурга. Если этого не произошло, то исключительно из-за чрезмерно сильного напора со стороны «старшего брата».

С Румынией, потерявшей на войне 30 тысяч солдат, Россия обошлась бесцеремонно: отобрала у маленького соседа южную Бессарабию, компенсировав эту потерю за счет турецкой территории. После этого афронта началось сближение Румынии с Германией и Австро-Венгрией, тем более что король Кароль I был немцем и принадлежал к дому Гогенцоллернов.

Курс сербского правительства определила географическая близость к Австро-Венгрии и тесная связь с соотечественниками-сербами, оказавшимися под австрийским управлением в Боснии и Герцеговине. В 1881 году Белград заключил тайный союзный договор с Веной.

Но горше всего для России был провал в Болгарии.

Новое государство строилось под руководством Петербурга. Присланные из России специалисты создавали здесь юридическую, административную, финансовую систему, занимались организацией и обучением армии. Несколько тысяч русских офицеров и унтер-офицеров просто перешли на болгарскую военную службу. Престол занял российский ставленник принц Александр Баттенберг, от которого ожидалось полное подчинение государю императору.

Поскольку государство Болгария возникло при либеральном Александре II, ее устройство тоже получилось либеральным — с парламентом и конституцией. Но с воцарением Александра III с севера задули иные ветры. Под влиянием российских эмиссаров началось наступление на свободу печати, было ограничено избирательное право и так далее. Это давление настроило против России ту часть болгарского общества, которая равнялась на Европу.

Неуправляемым оказался и Баттенберг. По Берлинскому трактату половина исторической Болгарии, так называемая «Восточная Румелия», осталась под властью турок. В 1885 году там вспыхнуло восстание. Невзирая на протесты России, боявшейся, что разразится большая война, Баттенберг присоединил восставшую область и тем самым вызвал всебалканский кризис. Территориальный спор с Сербией привел к вооруженному конфликту Болгарии и с этой страной. Обученная русскими инструкторами болгарская армия одержала победу. Болгария сама, без российского участия, договорилась с Константинополем о мире и превратилась в самую большую страну Балкан. Проблема заключалась в том, что эта большая страна перестала слушаться Петербурга.

В августе 1886 года пророссийские военные устроили переворот, свергли Баттенберга и выслали его в Россию. Но скоро опять произошел переворот, и новая власть пала.

В охваченную раздором Болгарию вернули Баттенберга, который пообещал царю впредь вести себя хорошо («вручил свою корону монарху России, давшему её ему»). Однако окончательно скомпрометированный перед собственным народом, удержаться на престоле Баттенберг не смог. Власть перешла к Народному Собранию.

В конце 1886 года русские власти начали готовить новый военный переворот, в некоторых гарнизонах даже начались выступления, но болгарское правительство удержало ситуацию. Чтобы защититься от России, оно стало ориентироваться на Австрию. В 1887 году противостояние закончилось тем, что на болгарский престол был возведен офицер австро-венгерской армии Фердинанд Саксен-Кобург-Готский. Александр III признавать его отказался, дипломатические отношения были разорваны.

Бывший «русский плацдарм» Болгария превратилась во врага.

Толчок этому движению дало само правительство. Боясь, что молодежь, уехавшая учиться за границу, наберется там вредных идей, оно потребовало, чтобы студенты вернулись на родину, иначе лишатся подданства. Многие вернулись. И вместе с теми, кто был исключен из российских высших учебных заведений за участие в беспорядках, стали разъезжаться по всей стране.

Сначала высланные из столиц бывшие студенты попадали в глушь поневоле, затем молодые свободолюбцы потянулись в глубинку, «в народ», уже сознательно.

Идея витала в воздухе. Смысл народнического движения был прост: если не получается построить новую Россию сверху, будем действовать снизу.

В первой половине семидесятых годов тысячи таких пропагандистов наряжались коробейниками, плотниками или бурлаками, странствуя по деревням и ведя с крестьянами опасные беседы — это называлось «ходить в народ».

Крестьяне с их всегдашним недоверием к чужим, городским людям слушали революционные проповеди без интереса, а то и сдавали агитаторов полиции.

Тогда тактика народников переменилась. Они решили, что «гастрольная» пропаганда для отечественных условий не годится. Крестьяне будут верить только тем, кого они знают. Революционеры отказались от маскарадов, которые все равно плохо удавались, и стали работать в сельской местности фельдшерами, учителями, волостными писарями.

Полиция, разумеется, видела, что происходит. И приняла меры, которые, как это часто бывало, дали обратный эффект. В 37 губерниях арестовали несколько тысяч человек. Устроили ряд показательных судебных процессов, каждый из которых превратился в пропаганду народничества. Там звучали революционные речи, текст которых потом ходил в списках. Подсудимые были молоды, воодушевлены и прекрасны. Прокуроры тусклы, казенны и зловещи. Более удачной рекламной кампании в пользу революции нельзя было и придумать.

Вера Засулич (1849–1919) прошла обычный для тогдашних русских интеллигентных девушек путь: поработала переплетчицей, учительницей, акушеркой, «ходила в народ», распространяла запретную литературу, была в ссылке — одним словом, приносила себя в жертву ради народного блага.

24 января 1878 года она пришла на прием к петербургскому градоначальнику Трепову, известному «держиморде», и тяжело ранила его двумя выстрелами в живот. Это была месть за уже довольно давнюю историю: полугодом ранее Трепов приказал высечь арестованного студента.

Согласно новым судебным установлениям, процесс был гласным, а вердикт выносили присяжные. Тут-то и выяснилось, что независимый суд и «ордынское» государство совершенно несовместны. Растроганные видом подсудимой, ее благородством и несомненным альтруизмом, а также возмущенные поступком градоначальника, присяжные объявили Засулич невиновной. Это стало настоящим шоком для правительства и дало невероятный толчок революционным настроениям самого радикального свойства. Полиция попыталась задержать террористку невзирая на вердикт — студенты ее отбили и помогли скрыться.

У Веры Засулич сразу же появились последователи. Полгода спустя дойдет до того, что от руки бывшего народника падет сам шеф жандармов и начальник Третьего отделения генерал Мезенцев.

Самая крупная и лучше всего законспирированная подпольная организация «Народная воля», созданная в 1879 году, когда покушения на особенно жестоких губернаторов и жандармов стали обыденным явлением, решила не тратить силы на месть слугам режима, а нанести удар по самой его верхушке: убить самодержца. Исполнительный комитет партии вынес царю приговор: «Александр II — главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств… Он заслуживает смертной казни за всю кровь, им пролитую, за все муки, им созданные».

И началась настоящая охота на императора — вся Россия и весь мир напряженно следили, удастся народовольцам исполнить свое намерение или нет.

Было несколько неудачных покушений, причем одно из них потрясло столицу в самом буквальном смысле. 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце грянул мощный взрыв. Один из подпольщиков сумел пронести в подвал 50 килограммов динамита. Погибло много людей, но царь уцелел — перекрытия оказались прочными.

Полиция долгое время не могла выйти на след таинственной организации. Это объяснялось тем, что у революционеров имелся свой тайный агент — прямо в Третьем отделении. Но когда в январе 1881 года он был разоблачен, круг начал сужаться. Руководителя «Народной воли» Андрея Желябова арестовали в феврале. Вероятно, вскоре взяли бы и остальных, но 1 марта оставшиеся на свободе народовольцы исполнили свой приговор.

План покушения был разработан тщательно. Каким бы маршрутом в этот день царь ни поехал, повсюду его поджидала смерть. На пути обычного следования под мостовую была заложена мина. Еще четверо бомбистов поджидали на соседних улицах, на случай, если кортеж поедет другими маршрутами.

Александр свернул на Екатерининский канал. Первый из «метальщиков» поторопился бросить заряд, и император остался цел. Но второй, Игнатий Гриневицкий, не промахнулся — подорвал и себя, и царя.

Царем должен быть стать великий князь Николай Александрович, отличавшийся большими способностями. Тугодумный (и вообще неумный) следующий сын, Александр Александрович, находился в тени, и его образованию уделялось гораздо меньше внимания. Он впрочем и не рвался к знаниям. Домашнее прозвище у него было Бульдожка.

Однако старший брат умер, и двадцатилетний Александр стал цесаревичем. Один из его воспитателей потом скажет: «Александр Александрович представлял собой весьма незначительную величину — плоть уж чересчур преобладала в нём над духом».

В зрелом возрасте ума у Александра, кажется, не очень прибавилось. Он не был глуп, но медленно соображал и с трудом воспринимал новое. При этом Александр по характеру был очень упрям и, в отличие от отца, довольно легко попадавшего под чужое влияние, умел настоять на своем.

Идей у него было немного, зато твердые. Они сводились к формуле «самодержавие и русский патриотизм». В вопросе об абсолютности царской власти император не признавал никаких уступок. По части патриотизма царь делал особенный упор на повышение национальной гордости, отход от западничества. Царь носил сапоги «бутылками», широкие штаны, папахи, косоворотки, даже отказался от брадобрития — впервые со времен Алексея Тишайшего. Подобно старомосковским царям, Александр носил на груди кроме крестика еще и множество образков — был человеком глубокой веры. Ценил тихие семейные радости, общение с близкими друзьями, игру в карты «по маленькой», музыкальные вечера, охоту, а больше всего рыбалку. Вел почти затворнический образ жизни. Это объяснялось еще и страхом перед террористами. Царь нечасто отлучался из своей Гатчинской резиденции, которая была удобнее всего для охраны.

Очень несвободная страна, которой правит очень несвободный человек, «гатчинский узник», — такое впечатление производили на иностранных наблюдателей Россия и ее император.

Глухость, серость, затхлость этой эпохи принято связывать с исключительным влиянием «излюбленного интимного советника» Александра III — Константина Петровича Победоносцева (1827–1907). Александр Александрович проникся доверием и уважением к этому ученому правоведу еще с тех пор, когда тот преподавал цесаревичу юриспруденцию.

Победоносцев являлся одним из идейных вождей консерватизма и стал главным государственным идеологом. Это был настоящий «великий инквизитор» — фанатичный, аскетичный, одержимый идеей, которая представлялась ему единственным спасением России.

Напуганный террором, он видел избавление в том, чтобы как можно решительнее повернуть назад, к незыблемости и стабильности. Влияние Константина Петровича на царя, а стало быть, и на политику было огромно. Исключительное доверие, которым пользовался у царя «русский папа» (Победоносцева называли и так), позволяло Константину Петровичу тасовать министров, убирая тех, кто ему не нравился, и продвигать своих назначенцев.

Несмотря на занятость, Победоносцев находил время прочитывать не только популярные, но даже малотиражные газеты, выискивая «распущенность». Всё, с его точки зрения, крамольное помечал и отправлял министру внутренних дел для принятия мер.

«В те годы дальние, глухие в сердцах царили сон и мгла: Победоносцев над Россией простер совиные крыла», — писал Александр Блок, отражая общее отношение Общества к идейному наставнику государя императора.

В 1886 году министр внутренних дел граф Д. Толстой представил «всеподданнейший доклад». В число задач, подлежащих решению, входили: отмена земского и городского самоуправления; дальнейшее расширение властных полномочий министерства внутренних дел; замена выборных должностей «правительственными назначениями»; увеличение роли дворянства; передача полномочий мировых судов учреждениям, «находящимся в непосредственной связи с административной властью». Одним словом, это была программа обратного превращения России в полицейско-бюрократическое государство, каким она была до Александра II.

В последующие годы один за другим были приняты несколько актов, практически уничтоживших сложившуюся систему местного самоуправления. В 1889 году появилось «Положение о земских участковых начальниках», которые обличались всей полнотой власти на низовом административном уровне. Земскими начальниками, от которых непосредственно зависела жизнь сельского населения, то есть большинства россиян, могли назначаться только потомственные дворяне.

Следующим ударом по земствам было принятое в 1890 году «Положение о губернских и уездных земских учреждениях». Выборы не отменялись, но вводились дополнительные привилегии для дворян и ограничения для крестьян, так что в губернских собраниях представители последних теперь составляли всего 2 % (да и тех утверждало начальство). Но даже и такие, весьма далекие от народа земские учреждения всякое свое решение должны были согласовывать с губернатором.

В 1892 году вышло новое «Городовое положение». По нему малоимущие горожане лишались избирательного права, в результате чего количество голосующих резко сократилось (например, в столице их осталось всего шесть тысяч человек — на миллионный город).

Но еще больше куцего земско-городского самоуправления самодержавному государству мешала судебная система, главное завоевание реформаторов.

Несменяемость судей формально не отменялась, но фактически исчезла, ибо министр юстиции получил право привлекать тех, кто вызвал его неудовольствие, к дисциплинарной ответственности, переводить из одного округа в другой и даже снимать с должности.

Исполнительная власть теперь могла объявить любой процесс негласным, если требовалось «оградить достоинство государственной власти» — под эту категорию попадало что угодно.

Суд присяжных упразднять не стали, но, как в вопросе о несменяемости судей, максимально «обезопасили». Во-первых, вывели из компетенции этого непредсказуемого органа все чувствительные процессы, а во-вторых, повысили образовательный и имущественный ценз, что автоматически исключило из состава присяжных представителей социальных низов.

К концу правления Александра III контрреформа судопроизводства была почти завершена.

The Great Game или The Grand Game — такое название у историков получило многолетнее соперничество России и Британии за контроль над центральной и южной Азией. Первым эпизодом открытой вражды стала Персидская война 18041813 гг., когда британские советники с оружием в руках сражались в армии Аббаса-Мирзы. Тайные и явные столкновения двух империй не прекращались и в последующие десятилетия, лишь переместились дальше на восток.

Англичане пытались добраться до Афганистана, Бухары и Хивы из уже освоенной Индии. Русские вели наступление на Среднюю Азию с севера.

В начале восьмидесятых годов передовые отряды обеих империй оказались в опасной близости друг от друга.

Британия, воспользовавшись русско-турецкой войной, когда Петербургу стало не до экспансии, попыталась утвердиться в Афганистане, но не справилась с трудной задачей, и эта непокорная страна превратилась в буферную зону между владениями России и владениями Англии. Едва развязав себе руки на Балканах, русское правительство вновь перекинуло войска в Среднюю Азию, где прославленный генерал Скобелев оккупировал Туркмению. От Каспия вглубь пустыни быстрыми темпами строили железную дорогу, чтобы наладить транспортировку войск и материалов. В Лондоне эти действия воспринимались как прямая угроза «жемчужине британской короны» Индии.

Начались двухсторонние переговоры по установлению границы между державами, но, пока дипломаты препирались, военные продолжали продвигаться вперед. В 1884 году русские заняли Мерв. Союзные англичанам афганцы захватили оазис Пенде. В марте 1885 года на реке Кушка авангарды сошлись лоб в лоб. Произошел бой.

Формально русские бились не с британцами, а с афганцами, но последних сопровождали английские советники. Регулярные войска, конечно, без труда одержали верх. Счет убитых шел на сотни.

Кушкинский «инцидент» (как именовались подобные вооруженные конфликты на дипломатическом языке) привел к грозным последствиям.

Премьер-министр Гладстон получил от парламента финансирование для вооружения против России, а вскоре правительство возглавил еще более воинственный лорд Солсбери. Дело шло не к локальной, а к большой войне. Англичане стали давить на турецкого султана, побуждая его к реваншу, британский флот готовился войти в Черное море. Планировались и военные действия на Тихом океане, где тоже сталкивались английские и российские интересы.

Войны Александр III не хотел. Петербург заговорил в примирительном тоне, стал давать гарантии, что дальше русские двигаться не станут. Напряжение начало спадать. В конце концов договорились о разграничении зон. Кушка осталась крайней точкой российской экспансии на юге.

Гарантом европейского мира после Франко-Прусской войны 1870–1871 гг. считался союз трех императоров: России, Германии и Австро-Венгрии. Однако балканский вопрос всё больше портил отношения между Петербургом и Веной. Из-за этого постепенно охлаждались и российско-германские отношения, поскольку для Берлина связь с Австрией была важнее. Кроме того русских начинала тревожить быстро растущая мощь новой Германии, тем более что в 1882 году сформировался еще один тройной союз — теперь германо-австро-итальянский, и России в нем места не нашлось.

Русские дипломаты попытались создать двухстороннюю конструкцию только из России и Германии, без участия Вены. В 1887 году Берлин и Петербург даже подписали «перестраховочный договор» — секретное соглашение о нейтралитете, но он был бессмысленен, поскольку в случае конфликта Австрии и России немцы нейтралитета не обещали. Тем временем между Германией и Россией шла таможенная война, а националистическая пресса обеих стран соперничала во враждебности по отношению друг к другу.

В 1890 году «перестраховочный договор» истек, и продлевать его не стали. Союз императоров окончательно развалился.

Русское общественное мнение, деловой мир, а затем и правительственные круги постепенно дрейфовали в сторону сближения с Францией.

Французские капиталы потоком лились в Россию, общая атмосфера русской жизни была франкофильской и германофобской, а кроме того Париж и Петербург в восьмидесятые годы объединяла вражда с Лондоном — французы, как и русские, соперничали с британцами из-за колоний.

Франция стремилась к дружбе с Россией, потому что союзник на востоке был необходим для противостояния с ненавистной Германией. Поэтому Петербург без труда получал все новые и новые французские займы, сумма которых к концу десятилетия превысила 2,5 миллиарда франков.

Долгое время препятствием к политическому сближению был республиканский строй Франции, ранивший чувства его царского величества, но в конце концов Александр III справился со своими эмоциями и во время исторического визита французской эскадры в 1891 году мужественно вытерпел «Марсельезу»: «Дрожите, подлые тираны!»

В том же году было заключено строго секретное соглашение о «консультациях по всем вопросам, могущим угрожать всеобщему миру». В 1892 году начальники двух генеральных штабов условились (тоже в глубокой тайне) уже о совместных действиях против Германии. Это был самый настоящий оборонительный договор, в котором указывалось даже количество войск, выставляемых в поддержку союзника.

Наконец 4 января 1894 г. российско-французский военный союз стал фактом европейской политики.

Так в Европе обозначилось разделение сил, которое 20 лет спустя приведет к мировой войне.

Самый чувствительный удар реакция нанесла по системе образования, то есть по будущему страны.

По убеждению государственных идеологов, весь вред происходил из-за того, что разрушаются перегородки между сословиями, а это порождало в народе неудовлетворенность и мечту об иной судьбе. Как выразился Победоносцев, простой народ надобно «удерживать в простоте мысли». Поэтому следовало укрепить барьеры, ограничивающие доступ плебса к знаниям.

Высшее образование сделали финансово недоступным для бедноты: в пять раз (!) увеличили плату за обучение, что лишало огромную массу способных юношей из низших слоев населения надежды на лучшее будущее.

То же произошло и со средним образованием. Наиболее откровенно главный смысл всех этих постановлений был обозначен в циркуляре министра просвещения от 18 июня 1887 г. Этот документ получил название «циркуляра о кухаркиных детях». Там говорилось, что гимназии должны освободиться «от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей».

Женское высшее образование, и прежде поставленное очень слабо, сочли нежелательным. Причиной тому было активное участие образованных девушек в народническом, земском и даже террористическом движении, а также общий курс на укрепление традиционных, патриархальных ценностей, не подразумевавших женское равноправие. Закрыли женские врачебные курсы, затем московские Высшие женские курсы, сохранив только петербургские Бестужевские, но ограничили там круг преподаваемых наук и число учащихся (на всю империю — четыреста слушательниц). В правительственном докладе говорилось, что «необходимо пресечь дальнейшее скопление в больших городах девиц, ищущих не столько знаний, сколько превратно понимаемой ими свободы».

Формально крепостные получили личную свободу в 1861 году. Потом еще двадцать лет их держали в положении «временнообязанных», заставляя барщиной выплачивать долг за землю. Но когда эта кабала закончилась, свободы передвижения и возможности построить какую-то другую жизнь крестьяне все равно не получили. Их держала на месте община, исторически сложившаяся в деревне система коллективного владения угодьями и коллективной же ответственности. Уехать без разрешения крестьянин не мог, а поскольку подати за всю деревню тоже платились совместно, сокращать число работников общине было невыгодно.

Царское правительство искусственно продлевало существование этой архаичной формы крестьянского общежития, следуя всё той же логике притормаживания социальных процессов. Появление фермерского класса с неминуемым выдвижением активных, предприимчивых людей вызывало у победоносцевской плеяды государственных деятелей опасения — и, надо сказать, справедливые. Усиление «третьего сословия» (которое уже начинали называть «средним классом») всегда увеличивает общественный запрос на демократию. Когда в 1883 году появился Крестьянский банк, выдававший ссуды на развитие сельского хозяйства, это учреждение предпочитало иметь дело с общинами, а не с отдельными хозяевами.

Прироста «среднего класса» за счет крестьянства при Александре III почти не происходило. В основной своей массе оно продолжало оставаться очень бедным, пролетарским. Именно поэтому, когда революция наконец грянет, это будет не революция среднего класса, способная привести к установлению демократии, а революция пролетарская, которая может привести только к диктатуре.

Поначалу наследник сурового Александра III очень понравился Обществу. Все преисполнились надежд, что такой молодой и миловидный государь станет править по-новому, что атмосфера очистится и начнутся перемены.

Однако Николай ничего менять не собирался. Во-первых, из почтения к памяти отца; во-вторых, из-за неуверенности в себе; в-третьих, из-за того, что вся правительственная команда осталась прежней. Общая логика была такая, что от добра добра не ищут. Раз в стране всё спокойно, пусть так и останется.

Первый же публичный акт правителя — речь, произнесенная 17 января 1895 года перед представителями дворянства, земств и городов, — положил конец иллюзиям. Царь сказал: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твёрдо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».

Особенно всех сразил эпитет «бессмысленные» применительно к заветным чаяниям интеллигенции. Есть версия, что в подготовленном тексте было написано «беспочвенные» и царь оговорился, но так или иначе, Общество оскорбилось и начало относиться к новому самодержцу враждебно. Впоследствии это отношение уже не менялось.

Начавшись в 1901 с убийства министра просвещения, новый период политических терактов уже не прекращался до самого конца империи — вплоть до расправы с Григорием Распутиным, произошедшей в декабре 1916 года.

Однако у этого кровопролития были всплески и спады.

До 1905 года покушения были относительно редки, их жертвами становились должностные лица самого высшего эшелона. В 1902 году был застрелен министр внутренних дел Сипягин, слывший «ястребом». В 1904 году взорвали его преемника, еще более жесткого Вячеслава Плеве.

Но после «Кровавого воскресенья» началась настоящая вакханалия террора. 4 февраля 1905 года от бомбы погиб великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор. Началась настоящая охота на слуг режима, притом самого разного ранга, вплоть до рядовых полицейских. Общее число жертв индивидуального террора на пике, в 1905–1907 годах, превысило 9000 человек. Затем волна убийств пошла на спад, но полностью не затухла. В 1908–1910 годах, то есть в годы, считавшиеся относительно спокойными, были убиты еще 732 государственных служащих плюс три с лишним тысячи «частных лиц». Всего же в начале ХХ века при терактах было убито и ранено около семнадцати тысяч человек.

Это была настоящая война. Самой действенной подпольной организацией, на счету которой было больше всего громких терактов, являлась «Б.О.», «Боевая организация», созданная в 1902 году. Формально она была ответвлением партии социалистов-революционеров, но со временем превратилась в отдельную политическую силу, которая сама выбирала своих жертв. Царской тайной полиции удалось внедрить в эту структуру своего агента Евно Азефа, который возглавил «Б.О.» и создал весьма причудливую схему: он водил за нос и революционеров, и полицейских. Некоторые теракты Азеф совершал, чтобы не утратить доверие товарищей, другие же проваливал — чтобы получать вознаграждение от Охранки. Эта мутная и грязная афера длилась несколько лет. В конце концов разоблаченный, авантюрист сумел скрыться.

Этой короткой фразой можно пересказать суть процессов, которые происходили внутри Общества накануне большого политического кризиса, разразившегося в 1905 году.

Конечно, «дело» все равно ограничивалось словами, но для мыслящего сословия они и есть главное оружие, поскольку формируют и направляют общественное мнение. Без его поддержки любые революционные действия, даже самые решительные и успешные, ничего не дадут.

С 1902 года самые деятельные представители Общества стали всерьез готовиться к борьбе с режимом — ненасильственной, но основательной. Впоследствии эти события будут вызывать у историков несравненно меньший интерес, чем действия революционных партий, однако, повторю еще раз, в крахе царизма главную роль сыграют не бомбисты, а «эволюционисты», поэтому здесь важен каждый шаг.

Началось, как водится у интеллигенции, с издания журнала. Он выходил в Германии, назывался «Освобождение», в Россию доставлялся нелегально. С этой камерной инициативы стартовало движение, постепенно разворачивавшееся всё шире. В донесении заграничной агентуры Охранки (где служили очень неглупые люди) говорилось, что «Освобождение» по-настоящему опасно, ибо свидетельствует об укреплении «либерального движения», которое «в самом ближайшем будущем явится неизбежным фактором падения самодержавия».

Второй шаг по оформлению либеральной оппозиции произошел в следующем, 1903 году. Авторы и сторонники журнала собрались в Швейцарии, чтобы создать организацию. Она получила название «Союз освобождения». Своей задачей эти люди считали легальную борьбу за изменение существующего строя.

В январе 1904 года — уже в России, с соблюдением конспирации — прошел первый съезд «Союза». По всей стране возникли его отделения.

Осенью того же года, объединившись с представителями земского движения, либеральные активисты перестали конспирироваться и подали правительству заявление с требованием политических свобод и народного представительства.

В условиях неудачной войны и назревающей революционной ситуации царь не захотел еще большей конфронтации с относительно умеренной оппозицией и пообещал государственную реформу. До нее еще было далеко, официальная линия несколько месяцев будет метаться то вправо, то влево, и всё же именно в этот момент, в ноябре 1904 года, российское Общество впервые почувствовало, что ему под силу изменить государственный строй.

В российском революционном движении можно выделить два идеологических направления и два основных способа действий.

Представителей первого направления можно назвать «неонародниками», потому что они следовали в русле прежнего народничества, рассчитывавшего на «природную революционность» крестьянства. В представлении теоретиков «народного социализма» (их называли и так) русский крестьянин склонен к коллективизму по самой своей ментальности. Доказательство тому — прочность общины, естественной ячейки будущего социализма. Нужно всего лишь настроить деревню против царизма, и тогда самодержавию конец. Эта концепция для многих выглядела не просто убедительной, а единственно возможной в условиях сельской страны, где так остро стоял аграрный вопрос.

Постнароднические кружки начали возрождаться во второй половине девяностых годов. В самом начале ХХ века, когда из-за неурожаев начались крестьянские волнения, эти разрозненные группы объединились в партию социалистов-революционеров.

В дальнейшем внутри обоих течений, «крестьянского» и «рабочего», начнется деление уже не по концептуальному, а по тактическому принципу: каким способом лучше свалить монархию — словом или прямым действием? Революционное движение разделится на «пропагандистов» и «боевиков».

У эсэров появится легальное крыло, действующее публично и даже участвующее в думских выборах; появится и воинственное подполье («Боевая Организация»), которое продолжит дело «Народной воли», выбрав главным своим инструментом политический террор.

Те же процессы происходили с социал-демократами.

Марксистская ветвь революционеров на крестьян не надеялась, а делала ставку на российский промышленный пролетариат. Этот класс, не имея частной собственности, был более восприимчив к идее коммунистического общества и, в условиях коллективного труда, лучше подходил для устройства совместных акций.

В 1898 году возникла Российская социал-демократическая партия, поначалу очень слабая, но окрепшая, когда «стабильность» истоньши-лась и общественная атмосфера стала накаляться.

С 1903 года РСДРП разделилась (как и эсеры) на две части: «меньшевиков», боровшихся с царизмом в рамках законности, и «большевиков», существовавших нелегально и готовивших вооруженные восстания. (К личному террору большевики относились скептически, поскольку, согласно их теории, победу трудовому народу должен был принести не героизм одиночек, а массовое восстание пролетариата).

Основные усилия государство и его могущественные спецслужбы тратили на борьбу с нелегалами: в первую очередь с эсеровскими боевиками, во вторую — с большевистскими агитаторами. Однако в самые первые дни мировой войны директор Департамента полиции В. Брюнде-Сен-Ипполит сделал в докладной записке пророческую запись: «первенствующее руководящее значение» в революции сыграют вовсе не эсеры и эсдеки, а оппозиционная часть общества, «лицемерно отвергающая насилие». «…На том этапе движения, до которого доведет общее мятежное выступление революционных сил, представители кадетской [леволиберальной] партии займут важнейшие правительственные посты, почему будут достигнуты расширение свободы слова, союзов, собраний и т. п., то есть создадутся такие условия, при которых усиленная социалистическая пропаганда и агитация почти не будут встречать противодействия, что, в свою очередь, ускорит приближение к осуществлению программы всех социально-революционных партий — к водворению в России республики».

Так всё и произойдет. Глава полиции предвидел ход событий, но не мог их предотвратить.

В конце XIX века Китай становится главным объектом вожделений для всех империй, и с империалистической точки зрения Санкт-Петербургу медлить было нельзя. К Китаю тянули руки Британия, Япония, Германия, Америка.

При Александре III был разработан гигантский проект строительства транссибирской железнодорожной магистрали, которая должна была многократно облегчить дальневосточную экспансию. Трассу строили с невероятной скоростью, не жалея средств.

После восшествия на престол Николая II сформировалась так называемая «Большая азиатская программа». Если во времена первого Николая много говорили о том, что историческая миссия России — водрузить крест над Константинополем, то при втором Николае миссией стали считать освоение тихоокеанского региона.

В 1895 году, когда маленькая Япония неожиданно для всех разгромила в войне китайского колосса и слишком хищно воспользовалась плодами победы, три европейские державы — Россия, Франция и Германия — вмешались в раздор между «азиатами» с позиции «белого человека». Японию заставили смягчить условия мира, в частности отказаться от Ляодунского полуострова, удобного плацдарма для проникновения вглубь Китая. Два года спустя русские забрали этот полуостров себе в многолетнюю аренду. Там находился незамерзающий Порт-Артур, пригодный для базирования флота. Кроме того Китай позволил России строить на своей территории железную дорогу, которая соединила бы Ляодун с Владивостоком.

Зона Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) отдавалась под юрисдикцию России, которая таким образом фактически получала контроль над Маньчжурией. Постепенно наверху укреплялось мнение, что богатую и сравнительно (по китайским меркам) малолюдную Маньчжурию неплохо бы вообще присоединить к России. Со временем этот проект получил название «Желтороссия». Базой колонизации должна была стать КВЖД, вдоль которой планировалось построить десятки городов и поселков, где жили бы русские переселенцы. Была создана частная армия, «Корпус пограничной стражи». Формально она должна была защищать дорогу, но на деле обеспечивала российское владычество в будущей «Желтороссии».

Возник и план превращения в российский протекторат Кореи.

Если для России китайско-корейский вектор был одним из направлений экспансии — помимо балканского и босфорского, то у Токио все планы имперского строительства связывались исключительно с этим регионом.

После нескольких неудачных попыток договориться с Петербургом о разделе сфер влияния, дальневосточная империя начала готовиться к войне. Царское правительство ее не боялось и даже хотело. Российский ВВП был втрое больше японского, население — тоже. Русская армия мирного времени насчитывала 900 тысяч штыков и сабель, а японцы могли позволить себе содержать только 150 тысяч солдат. К тому же в Петербурге были уверены, что воины микадо способны побеждать только китайцев, а перед настоящей европейской армией не устоят.

Между тем военное превосходство России было мнимым. Дальний Восток был задним двором империи. Там имелось не более 100 тысяч солдат, разбросанных на обширном пространстве от Владивостока до Ляодуна: 20 тысяч защищали Порт-Артур, еще столько же стояли гарнизонами в Маньчжурии; остальные находились далеко, в Уссурийском крае. Японцы же могли при мобилизации увеличить армию до полумиллионного состава и быстро переправить ее через Корейский пролив.

Еще хуже для России была ситуация на море. В целом российский флот был в несколько раз больше японского, но его основные силы опять-таки находились за тысячи километров от театра будущей войны. На Тихом океане соотношение складывалось в пользу японского флота.

География вкупе с неожиданно (для русских) высокими боевыми качествами японской армии и определили ход войны.

Она началась в январе 1904 года.

Стратегически всё выглядело незатейливо. Японцы пытались взять сильно укрепленный Порт-Артур, до которого им было ближе; русские из северной Маньчжурии пытались прорваться на выручку. Попытки эти оказались неудачны. В декабре обессиленный порт-артурский гарнизон капитулировал.

После этого смысла продолжать войну уже не было, и Россия вела ее в расчете хотя бы добиться неунизительных условий мира — ради «спасения лица». Но в феврале 1905 года русская армия понесла тяжелое поражение под Мукденом, а в мае русский флот был уничтожен в Цусимской битве.

Эти неудачи вкупе с внутренними беспорядками заставили царское правительство вступить в мирные переговоры.

«Кровавое воскресенье» вызвало волну общественного возмущения. Казалось, в стране не осталось классов, которые поддерживают правительство.

Весна прошла в обстановке всеобщей взвинченности. Либеральное Общество бурлило, рабочие бастовали, крестьяне волновались. После того, как под Мукденом разбили армию, а при Цусиме флот, беспорядки вышли на новый уровень — теперь они все чаще сопровождались столкновениями с полицией.

В июне 1905 года рабочие демонстрации в Лодзи закончились баррикадами и уличными боями. Жертв было больше, чем в «Кровавое воскресенье». Сразу после этого поднялась Одесса и взбунтовался экипаж броненосца «Князь Потемкин-Таврический» — первый случай мятежа в вооруженных силах.

Все лето ширилось стачечное движение, происходили митинги и манифестации, демонстранты дрались с полицией, террористы стреляли и кидали бомбы, легальные и нелегальные оппозиционеры пытались выработать совместный курс действий. В конце концов им это удалось, и осенью противостояние вошло в критическую фазу. В октябре началась всероссийская политическая забастовка. Всё остановилось.

Вот в какой обстановке вышел эпохальный манифест — вынужденная уступка мощному протесту, справиться с которым у государства не было ни умения, ни ресурсов.

Многим группировкам обширного оппозиционного лагеря уступок, перечисленных в Манифесте, показалось мало.

Поляки и финляндцы требовали независимости. Рабочие преисполнились ощущения своей силы и выдвигали все новые требования. Опаснее всего было то, что участились военные мятежи. В Кронштадте, то есть в непосредственной близости от столицы, матросы на два дня захватили город — пришлось отправлять туда лейб-гвардию. Во Владивостоке взбунтовались возвращавшиеся с японской войны солдаты. В Севастополе произошло восстание и в армейских частях, и на флоте; мятежный крейсер «Очаков» пришлось подвергнуть артиллерийскому обстрелу.

В деревне новость о «свободах» восприняли обычным образом — вот наконец крестьянам отдадут помещичью землю, и когда этого не произошло, крестьяне стали забирать ее сами. Особенно бурно этот процесс происходил в Лифлян-дии и Курляндии, где к социальной розни присоединялась национальная, поскольку крестьяне были латыши, а помещики — немцы. Восставшие нападали не только на усадьбы, но и на солдат, пытавшихся сохранить порядок.

Власти действовали по-аварийному: пытались гасить пожары после того, как те уже вспыхнули, причем пробовали и кнут, и пряник. Строгости вызывали в Обществе и народе ожесточение, поблажки придавали борцам с режимом смелости. Всюду повторялась одна и та же история: вспыхивал очередной бунт, прибывали войска, лилась кровь, зачинщиков казнили или отправляли на каторгу. Потом террористы начинали мстить, убивая особенно ревностных карателей. Насилие порождало насилие.

В декабре 1905 года в Москве шли кровопролитные уличные бои. Подавлять восстание пришлось гвардии. Вооруженное восстание вспыхнуло и в Ростове-на-Дону.

Самые кровавые инциденты произошли в финляндской крепости Свеаборг, на Черноморском флоте, где восстал еще один боевой корабль — крейсер «Память Азова», снова в Кронштадте (всё это июль 1906 года), в Варшаве и Лодзи (август 1906 года).

Борьба пошла на спад только тогда, когда новый премьер-министр Столыпин 25 августа 1906 года провозгласил «двойной курс»: правительство будет непримиримо воевать с экстремистами и искать общий язык с Обществом.

Беспорядки так и не переросли в революцию, потому что Общество перестало поддерживать революционеров. Те продолжали вести террористическую деятельность, но теперь «прогрессивная общественность» ей уже не рукоплескала, а ужасалась кровопролитиям. Либералы устали от потрясений, им было интересней и приятней бороться за новую Россию не на баррикадах, а в Думе и в прессе.

В мире были очень заинтересованы и Россия, и Япония, поэтому договорились быстро. России, сотрясаемой стачечным движением и террористическими актами, стало не до Маньчжурии, но и японское правительство находилось в отчаянном положении — военные расходы поставили казну на грань банкротства.

Обе стороны с готовностью приняли предложение американского президента Теодора Рузвельта о посредничестве.

Российскую делегацию возглавил Сергей Витте, который в свое время пытался отговорить царя от столкновения с Японией. Витте сумел выторговать условия, которые в Петербурге были восприняты с огромным облегчением. Россия уступала половину острова Сахалин и Ляодунский полуостров, а также признавала Корею японской «зоной интереса», зато не выплачивала контрибуции.

Главное историческое значение Портсмутского мира заключалось в том, что, столкнувшись с преградой на Востоке, Россия вновь стала считать приоритетной зоной своих интересов Балканы. Девять лет спустя это приведет к мировой войне.

Из многочисленных партий, возникших после выхода октябрьского Манифеста, важную роль в падении самодержавия сыграли две.

Конституционно-демократическая партия («кадеты»), возникшая на основе «Союза освобождения», являлась леволиберальной. В ее программу входили созыв Учредительного собрания как высшего органа власти, немедленное освобождение политзаключенных, предоставление избирательного права женщинам и прочие пункты стандартной демократической повестки. Вскоре эта группировка переименовалась в «Партию народной свободы», но в обиходной речи для всех они остались «кадетами». Самым известным деятелем партии был историк Павел Милюков (1859–1943). Его, университетского преподавателя, в мрачные 90-е годы за всего лишь «намеки на общие чаяния свободы» сначала отправили в ссылку, а затем и посадили в тюрьму. После этого Милюков стал ведущим автором эмигрантского журнала «Освобождение», а затем одним из создателей «Союза освобождения».

По отдельным вопросам «кадеты» готовы были поддерживать правительство, но в целом считали себя самостоятельной силой, которая одинаково далека и от реакционеров, и от революционеров.

Создатели другой партии, «Союза 17 октября» («октябристы») были в целом удовлетворены уже полученными правами и в дальнейшем собирались сотрудничать с правительством — если оно не нарушит данных в Манифесте обещаний. Это была партия умеренных либералов, стремившихся по возможности избегать конфронтации и потрясений. В руководство входили предприниматели, крупные землевладельцы, государственные служащие — то есть люди практические. Лидером «октябристов» был Александр Гучков (1862–1936), личность сильная и яркая. В нем будто уживались два разных человека: методичный организатор и темпераментный искатель приключений. Он послужил мировым судьей, был товарищем московского городского головы, управлял банками и компаниями — и в то же время дрался на дуэлях, путешествовал по глухим турецким провинциям для изучения бедственного положения армян; ездил в далекий Тибет встретиться с далай-ламой; странствовал по Монголии и Средней Азии; в Маньчжурии строил КВЖД; в Южной Африке сражался с англичанами на стороне буров (и был ранен); в Китае воевал с «боксерами»; в Македонии участвовал в антитурецком восстании; на японской войне попал в плен и так далее.

Для правительства Гучков являлся попеременно то важным союзником, то опасным противником.

Проблемы у правительства начинались, когда «октябристы» смыкались с «кадетами» — это всегда было симптомом серьезного политического кризиса. Один из них и привел к краху царского режима. Вождями революции стали не революционеры Ленин с Троцким, а профессор Милюков и миллионер Гучков.

Строй, установившийся в России после Манифеста и просуществовавший до Февральской революции, называли «думской монархией». «Думская» не означало «парламентская», потому что реальных возможностей участвовать в управлении страной у депутатов не было. Весь состав правительства назначался и утверждался личным решением императора. Не мог парламент и отправить правительство в отставку. Депутаты имели право делать запросы министрам о «незаконных деяниях» и, если не удовлетворялись полученным разъяснением, доводить до государя свое недовольство — не более. В случае конфликта правительство имело право на время распустить Думу, что неоднократно и случалось.

Первые выборы 1906 года равными не являлись. Избиратели были разделены на четыре «курии»: землевладельческую, городскую, крестьянскую и рабочую. Высшая курия, помещичья, получала одного депутата от 2 000 избирателей, а низшая, рабочая, от 90 000. И тем не менее состав Думы с точки зрения правительства получился катастрофическим. Левые имели абсолютное большинство. Правых, то есть сторонников традиционного самодержавия, было немного. Центристов — на эту позицию претендовали «октябристы» — прошла всего горстка.

Первая Дума сразу же заявила претензии на реальную политическую власть, которой самодержавие делиться не собиралось, оно планировало занять народных представителей всякими малозначащими вопросами. При столь разном представлении о назначении парламента никакой совместной работы, конечно, не получилось. Тогда депутаты почти единогласно выразили кабинету «формулу недоверия». Каждый раз, когда выступал какой-нибудь министр, в зале кричали «в отставку!». 27 апреля Думу торжественно открыли, а 9 июля уже распустили.

На новых выборах, в ноябре, получилось еще хуже, потому что революционные партии, бойкотировавшие первую кампанию, теперь одумались и тоже подключились к электоральной борьбе. В результате вторая Дума, начавшая заседать в феврале 1907 года, опять получилась неуправляемой. Тон в ней задавали левые радикального толка.

Правительство терпело оппозиционную агитацию с парламентской трибуны три с половиной месяца, а потом закрыло и это собрание.

Пришлось кардинально изменить избирательный закон. Теперь землевладельцы получали в Думе гарантированное большинство мест. Втрое сократилось и число мандатов для «некоренных» национальностей, что очень усилило промонархистское, шовинистическое крыло.

Лишь теперь Дума стала более или менее «рабочей». Оппозиция по-прежнему произносила дерзкие речи, но при голосовании обычно оказывалась в меньшинстве, и нужные власти законы принимались — а общественное недовольство уходило «в пар».

Такою же получилась и четвертая Дума, избранная в 1912 году и прозаседавшая до конца империи. Тон в ней задавали «фланги» — левый и правый. Взаимные оскорбления и шумные скандалы были обычным атрибутом заседаний. Вообще «шоу-составляющая» превратилась чуть ли не в главный элемент российской парламентской жизни. Пока обстановка в стране не стала критической, особенных проблем правительству это не доставляло. Но когда под гнетом военных поражений 1915 года общественные настроения резко радикализировались, то же произошло и с Думой. Центр сдвинулся влево и сомкнулся с оппозицией. Это создало в стране предреволюционную ситуацию.

Если изложить самую суть, программа преследовала три цели. Во-первых, превратить крестьянский класс в фермерский, упразднив общину. Во-вторых, повысить производительность сельского хозяйства. В-третьих, заселить и обработать плодородные земли, пустовавшие на востоке страны.

В течение лета и осени 1906 года вышла серия постановлений, представлявших собой подготовку к главному шагу. Из удельных и казенных угодий был создан земельный фонд в несколько миллионов гектаров, предназначенный для передачи частным владельцам. Крестьянский банк получил средства на выдачу кредитов для приобретения наделов.

После этого 5 ноября 1906 года вышел указ: «…Крестьяне приобретают право свободного выхода из общины, с укреплением в собственность отдельных домохозяев, переходящих к личному владению, участков из мирского надела».

Земли, ранее находившиеся в коллективной собственности, теперь делились между хозяевами. На правительственную ссуду можно было приобрести новые наделы или взять их в аренду. Тем, кто был готов переселиться на восток — в Сибирь и современный Казахстан — правительство оказывало денежную помощь и бесплатно выделяло пахотную землю в пользование.

Понадобилось провести огромную работу, чтобы разделить общинные земли, разработать механизм урегулирования неизбежных конфликтов, организовать массовую миграцию, обработать заявки на получение ссуд, обустроить переселенцев.

Неповоротливая государственная машина справлялась с этими головоломными задачами неважно. Не хватало землемеров, во многих регионах местная администрация оказалась не готова к решению непривычных задач. Наконец и сами крестьяне с их природной осторожностью не очень-то спешили менять свою жизнь.

За пять с половиной лет, остававшихся до начала большой войны, собственность на землю оформила всего пятая часть крестьян-домохозяев. На восток вместо 25 миллионов, как планировал Столыпин, переехали и остались там примерно три с половиной миллиона. Нет, фермерского класса за это время не возникло.

Проблемы с консервативным лобби у Столыпина обострились, когда он собрался перейти к следующему этапу аграрной реформы — политическому. Для этого нужно было усилить роль земств, основного двигателя задуманных преобразований.

Весной 1911 года премьер подготовил законопроект о введении земского устройства в западных губерниях — важном и населенном регионе, который до сих пор обходился без этого института. При этом тамошнее дворянство не должно было иметь сословных привилегий при выборах. Столыпин объяснял это сугубо имперскими соображениями — желанием ограничить засилие польского элемента, ведь западные дворяне по преимуществу принадлежали к шляхте. Однако прецедент бессословных выборов не мог впоследствии не сказаться и на выборах в остальных частях империи. Это была подготовка к тому, что в будущем представители крестьянства станут играть ведущую роль в жизни страны.

Подобная перспектива никак не устраивала приверженцев традиционного самодержавия. Законопроект набрал большинство в Думе, но был отвергнут Государственным Советом. Произошло это после того, как царь велел его членам «голосовать по совести», то есть фактически воздержался от поддержки проекта. Именно так — как высочайшее разрешение голосовать против — истолковали сановники эти слова.

Столыпин поставил царю ультиматум: если закон не будет принят, он подает в отставку. Николай уступил. Столыпин провел реформу административным порядком, без одобрения Государственного Совета. Но это была Пиррова победа. Ни высшее чиновничество, ни сам император не простили премьеру выкручивания рук.

После этого глава правительства занимал свой пост еще полгода, но его положение стало шатким.

Убийство Столыпина, произошедшее 18 сентября 1911 года, вызывало у современников подозрение: не является ли истинным организатором Охранка. Очень уж многим внутри государственного аппарата мешал этот человек, а убийца, как вскоре выяснилось, являлся секретным агентом Охранного отделения.

Споры о том, кто водил рукой стрелявшего, длятся и поныне, однако все историки согласны в том, что, если бы Столыпина не сразила пуля террориста, премьера все равно убрали бы с занимаемого поста.

Ситуация на Балканах была воспаленной и без австрийско-российского противостояния.

Турция продолжала слабеть. В 1912 году вспыхнули восстания в Македонии и Албании. Турецкие власти, как обычно, ответили репрессиями. Это дало повод четырем соседним странам — Черногории, Болгарии, Сербии и Греции — заступиться за угнетенные народы. Бои продолжались всего месяц, потом Стамбул запросил мира.

Но тут военные-младотурки, уязвленные национальным позором, устроили очередной переворот. Захватив власть, они продолжили боевые действия.

Воевали еще полгода, после чего и новому турецкому правительству пришлось признать поражение. Однако, отдавая коалиции почти все свои европейские владения, турецкие дипломаты поступили очень хитро: победители сами должны были распределить, кому что достанется.

Австрийские агенты подливали масла в огонь, ссоря союзников между собой — союз балканских стран в Вене считали потенциально пророссийским, а стало быть опасным.

Уверенная в своем военном превосходстве Болгария напала на Сербию и на Грецию, но им на помощь пришли Турция и Румыния, имевшая к Болгарии территориальные претензии. Сразу на четырех фронтах болгарская армия сражаться не могла.

По условиям Бухарестского мира Болгария должна была уступить Румынии южную часть Добруджи, отказалась от Македонии и вернула Турции захваченную ранее Адрианопольскую область.

Принцип «разделять и властвовать» сработал в пользу Габсбургской империи. Балканский союз рассыпался.

Сербия и Черногория остались в российской сфере влияния, Болгария и Турция окончательно связали свою политическую судьбу с «центральными державами», Румыния колебалась.

Для того, чтобы мобилизовать резервы, России требовалось 45 дней, но союзники умоляли поскорее начинать — обстановка на Западном фронте была угрожающей.

Поэтому поспешили начать наступление на Восточную Пруссию — с двух сторон. Первая армия Ренненкампфа пересекла границу с востока, из Прибалтики, Вторая армия Самсонова — с юга, из Польши.

Германцы не ожидали от русских такой быстроты и спешно перекинули крупные контингенты войск с парижского направления.

Расплата за скоропалительное наступление была тяжелой.

Не зная о том, что немцы получили подкрепление, Первая русская армия двинулась на Кенигсберг, Вторая повернула на запад, то есть они двигались по расходящимся траекториям. В этот зазор, у Танненберга, и нанес свой удар германский командующий Гинденбург, обрушившись всей массой на группировку Самсонова. Центральная ее часть — пять дивизий вместе с штабом армии — попали в окружение. Командующий Самсонов застрелился, девять генералов были убиты, еще девять и вместе с ними пятьдесят тысяч солдат попали в плен.

Фронт сдвинулся на восток, русские перешли к обороне.

На Юго-Западном фронте с середины августа до конца сентября происходили бои и сражения, получившие общее название «Галицийской битвы». Четыре русские армии, более миллиона солдат, после очень упорной борьбы, чаще побеждая, чем терпя неудачи, заняли восточную Галицию и Буковину, захватили город Львов, перешли Карпаты и обложили главный пункт австрийской обороны крепость Перемышль. К концу года линия русско-австрийского фронта стабилизировалась.

В октябре у России появился новый враг, Турция, и новый фронт — кавказский.

Общие итоги кампании для русской армии были очень тяжелыми. Генерал Брусилов, будущий главнокомандующий, писал: «За три с лишком месяца с начала кампании большинство кадровых офицеров и солдат выбыли из строя, и оставались лишь небольшие кадры, которые приходилось спешно пополнять отвратительно обученными людьми… С этого времени регулярный характер войск был утрачен и наша армия стала все больше походить на плохо обученное милицейское войско».

В мае к Антанте присоединилась Италия. Перелома в войне это не произвело, поскольку итальянская армия была хоть и многочисленна, но не особенно сильна, однако открытие еще одного фронта заставило австрийцев перебросить часть войск с востока, и это спасло Россию от полного разгрома во время тяжелейшей весенне-летней кампании.

Начался год, однако, с наступления и большого успеха Юго-Западного фронта. В марте пала австрийская крепость Перемышль. Около 120 тысяч солдат сдались в плен. Это был самый больший триумф русского оружия за всю войну.

Но победа скоро обратилась поражением. Выдвинувшись на запад, русские корпуса оказались внутри выступа, на который нацелились союзные германо-австрийские войска.

Началось Великое Отступление. Чтобы не угодить в котел, русское командование всё время отводило войска, пыталось закрепиться — и снова откатывалось. Отдали назад и Пере-мышль, и Львов. Потеряли Варшаву и всю Польшу. Потом Вильно и Литву.

Отход, временами беспорядочный, длился всё лето. Линия фронта зафиксировалась только к осени, сдвинувшись на восток в среднем на 500 километров. Теперь она проходила по вертикали Рига — Двинск — Барановичи — Тернополь. Огромная, густо населенная территория с большими городами и промышленными районами была потеряна. Потери достигали 2,5 миллионов человек — вдвое больше, чем численность всей русской армии мирного времени.

Главной причиной поражения было состояние тыла. Страна оказалась не готова к столь продолжительной войне. Не хватало всего: пушек, снарядов, обмундирования, рабочих рук. Из-за того что столько работников были оторваны от труда, начались перебои с продовольствием. В июне пришлось вводить карточки, а к концу года потребительские цены выросли почти в полтора раза.

Два самых больших сражения, небывалого в истории масштаба, произошли на Западном фронте.

В многомесячной «Верденской мясорубке» немцы сосредоточили на относительно небольшом участке все ударные силы и рассчитывали нанести франко-британским войскам поражение, которое решит судьбу войны. На нескольких десятках квадратных километров полегло более 700 тысяч человек, но линия фронта практически не сдвинулась.

Летом союзники, в свою очередь, попробовали взломать германскую оборону на берегах Соммы. Битва растянулась на три с половиной месяца и оказалась еще более кровопролитной, чем Верден. Англичане и французы потеряли более 600 тысяч солдат — и продвинулись лишь на 10 километров. Потери германцев составили полмиллиона солдат.

Поскольку основные силы Германии были заняты на западе, Россия получила возможность подлечить раны — и до некоторой степени воспользовалась ею.

В шестнадцатом году катастрофическое положение с вооружением и снабжением благодаря «Земгору» и «военно-промышленным комитетам» начало исправляться. Несмотря на ужасные потери прошлогодней кампании, численный состав армии увеличился. (В общей сложности за годы войны было призвано 15 миллионов мужчин).

В конце мая войска Юго-Западного фронта (командующий А. Брусилов) прорвали австрийскую оборону.

«Брусиловский прорыв» продолжался два с половиной месяца. Русские войска продвинулись на широком фронте, местами более чем на 100 километров. Австро-венгерская армия только пленными потеряла 400 тысяч человек, а в общей сложности около миллиона. Но столько же людей потеряли и русские — наступление всегда сопряжено с большими жертвами. Юго-Западный фронт остановился, потому что войска были обескровлены.

Воодушевившись брусиловской победой, на сторону Антанты перешла Румыния. Большая, но не отличавшаяся боевыми качествами румынская армия вторглась в Венгрию — и была очень быстро разгромлена австро-германскими войсками. К началу зимы почти вся румынская территория, включая Бухарест, была оккупирована неприятелем. Затыкать дыру на южном фланге пришлось России — появился новый Румынский фронт, куда переместились 15 армейских корпусов.

Однако в 1916 году главные проблемы у российского государства были не на фронтах, а в тылу. Глубокий, всесторонний кризис власти выразился в постоянной перетасовке министров. Это создавало у подданных ощущение, что правительство нервничает и суетится, что оно слабое. «Министерская чехарда» длилась весь год. Несколько раз менялись военные министры, министры иностранных дел, руководители других ведомств.

Закончился год скандально: убийством Григория Распутина.

Этим термином принято называть непомерное влияние, которое приобрел в коридорах власти очень странный персонаж — выходец из народных низов Григорий Распутин (1869–1916). Императрица Александра, женщина глубоко религиозная, была уверена, что это пророк, ниспосланный Богом, и относилась к «старцу» с глубоким благоговением, а поскольку с лета 1915 года царь почти все время находился на фронте и делами тыла (то есть, собственно, всего государства) ведала царица, ее воля очень сильно влияла на кадровые назначения в правительстве.

Сам Распутин политическими амбициями не обладал, но около него образовалась камарилья темных дельцов, без труда манипулировавших «пророком», а через него и императрицей. Министры и даже полководцы, которых не одобрял «святой человек», теряли свое место. Их заменяли люди по большей части никчемные, но сумевшие понравиться царице и ее фавориту. В феврале семнадцатого года, когда в столице начнутся беспорядки, эти назначенцы окажутся ни на что не годны.

Еще опасней был урон, который «распутин-щина» наносила авторитету царской семьи. Оппозиция, революционеры, жадные до сплетен газеты, салонные болтуны, а затем и весь народ с негодованием или просто с любопытством обсуждали интимную жизнь царской семьи и охотно распространяли всякие скандальные слухи. Историческая роль «распутинщины» состоит не в лоббировании тех или иных интересов, а в подрыве одной из опор «ордынского» государства — сакральности фигуры правителя. Александр Гучков, один из главных деятелей Февраля, потом скажет, что толчком к падению режима была не революционная агитация, а «общее падение престижа власти».

В конце концов заговорщики, в число которых входили монархисты и даже член августейшего семейства, умертвили скандального «старца» (17 декабря 1916 года). Но эта акция не подправила престиж престола, а наоборот еще больше усилила всеобщее ощущение, что на самом верху творится нечто непристойное и мерзкое.

Хроника предсмертной агонии царского режима такова.

21 февраля (по европейскому стилю 6 марта) обозленные длинными хлебными очередями петроградцы начали громить булочные.

22 февраля, не придав этим событиям особенного значения, царь отбыл из Петрограда на фронт. Больше Николай своей столицы не увидит.

23 февраля во многих местах возникли спонтанные демонстрации и забастовало около ста тысяч столичных рабочих.

24 февраля волнения продолжались, начались стычки с полицией.

25 февраля беспорядки охватили уже и центр города. Зазвучали первые выстрелы — стреляла пока полиция.

26 февраля произошел перелом в событиях. С рабочими полиция в конце концов справилась бы, но на сторону демонстрантов внезапно перешли солдаты одного из гвардейских полков — это были «запасные», ожидавшие отправки на фронт, но не желавшие умирать за царя. Солдат разоружили и арестовали. Ночью не спали и митинговали во многих казармах.

27 февраля «запасные» поднялись уже в нескольких полках. Они были вооружены, там и сям начались перестрелки.

Председатель Думы «октябрист» Михаил Родзянко отправил в Ставку телеграмму: нужно спасать положение и сделать это можно, лишь передав властные полномочия депутатам. «Опять этот толстяк написал мне разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать», — сказал приближенным император и приказал распустить Думу.

Депутаты выслушали извещение о роспуске, после чего немедленно создали Временный комитет во главе с тем же Родзянко. Постановили царский указ не признавать и взять власть в свои руки. Объединились почти все: кадеты, октябристы, центристы, отчасти даже националисты.

Наличие юридически правомочного, всем известного представительного органа — Думы облегчило процедуру перехода власти.

Слабый премьер князь Голицын объявил об отставке. Правительство самоликвидировалось. Скоро весь кабинет уже находился под арестом, в Петропавловской крепости.

Революция победила.

«Весь день 28 февраля был торжеством Государственной Думы как таковой, — вспоминал потом один из главных февральских вождей Милюков. — К Таврическому дворцу [где заседали депутаты] шли уже в полном составе полки… с изъявлениями своего подчинения Государственной Думе».

1 марта царь наконец решил вернуться в Петроград, но железнодорожники не пропустили поезд. Все командующие фронтами по телеграфу отказали императору в поддержке.

2 марта Временный Комитет Думы создал новое правительство. Его тоже назвали «временным» — имелось в виду, что оно просуществует до выборов в Учредительное Собрание. Британия и Франция в тот же день признали новую российскую власть.

К царю отправилась делегация — за отречением, но это была уже формальность. Свергнутого самодержца даже арестовали не сразу, а почти неделю спустя — до такой степени он перестал быть опасен.

Самый болезненный из «национальных вопросов» царской империи, польский, решился сам собой. Контроль над этой территорией Россия утратила еще во время «великого отступления» в 1915 году. Независимое польское государство будет провозглашено, как только закончится германская оккупация.

В Киеве весной 1917 года возник собственный совет — Украинская Центральная Рада, где сторонники автономности спорили с «самостийниками», требовавшими полной независимости. В январе 1918 года она и была провозглашена.

Финляндский сейм постановил отделиться от России еще летом 1917 года, но Временное правительство этого не допустило. Сразу после петроградского переворота Финляндия в одностороннем порядке объявила о независимости, и две недели спустя Совнарком признал новую страну — всё равно воспрепятствовать этому он не мог.

Эстония вышла из состава России в феврале 1918 года. Латвии и Литве пришлось дожидаться ухода германских войск. В Закавказье в мае того же года появились три государства: Грузия, Азербайджан и Армения.

Пока в столице выпускали революционные законы и обсуждали порядок выбора Учредительного собрания, по всей стране разворачивалась другая революция, стихийная. Крестьяне повсеместно нападали на помещичьи усадьбы, растаскивали инвентарь, уводили скот, самопроизвольно распахивали землю. При отсутствии полиции остановить этот процесс было невозможно. В марте было зарегистрировано 17 инцидентов с захватом помещичьей собственности, в апреле — 204, в июле — уже 1122.

Еще активнее вели себя рабочие. Повсюду возникали «фабзавкомы», диктовавшие владельцам и директорам свои условия, часто невыполнимые. Постоянно происходили забастовки и беспорядки. Ответом стало массовое закрытие предприятий. Производство падало, росла безработица, что повышало градус напряжения. В рабочей среде росло влияние самых радикальных агитаторов — большевиков, призывавших к «экспроприации».

Едва собравшись, Петроградский совет самым первым своим приказом от 1 марта 1917 года отблагодарил солдат столичного гарнизона, ставших главной ударной силой революции.

Помимо вполне резонных деклараций вроде признания за нижними чинами всей полноты гражданских прав и требования уважительного отношения к солдатам, в документе содержался пункт огромной разрушительной силы. Отныне в каждой воинской части должен был выбираться солдатский комитет, без согласия которого приказы командиров считались недействительными.

Это означало не только отмену единоначалия, без которого армия невообразима, но и общее крушение дисциплины. Каждое распоряжение командования, вплоть до вопроса идти ли в атаку, становилось поводом для митинга.

Солдаты очень устали воевать и ждали мира. Царя, с именем которого прежде ходили на смерть, больше не было. И особенно не хотелось умирать, когда началась такая интересная жизнь и вот-вот дадут землю.

Неудивительно, что в вооруженных силах процесс распада происходил стремительней, чем в остальных стратах российского общества.

Политическое движение, победившее в постреволюционной борьбе за власть, возникло в 1903 году, когда Российская социал-демократическая партия разделилась на две группировки: радикальную и умеренную. В исторических учебниках первую называют «большевиками», а вторую «меньшевиками», потому что в момент раскола большинство проголосовали за радикальную резолюцию, а меньшинство за умеренную, но такое соотношение сил сложилось только на партийном съезде. Впоследствии, вплоть до 1917 года, всё было наоборот: основная часть эсдеков придерживалась умеренной платформы и называла себя просто РСДРП, а относительно малочисленная фракция под руководством Ленина, прибавляла к своему названию букву «б»: РСДРП(б).

«Меньшевики» придерживались классического марксизма и строили свою работу на демократических принципах. Партия Ленина делала ставку на централизм и строгую дисциплину. Программа «большевиков» существенно отходила от марксистской теории, согласно которой монархическая система должна была сначала превратиться в буржуазную и лишь затем, годы спустя, общество могло «врасти в социализм».

Организационный метод ленинцев отдавал сектантством и очень сужал их ряды. Не прибавила партии популярности и агитация за поражение России в мировой войне. Большевики считали патриотизм и национальные интересы реакционной химерой, их лозунгом было превращение империалистической войны в классовую: германский и российские пролетариат должны вместе свергнуть власть эксплуататоров.

Когда в феврале 1917 года монархия пала, политическое влияние большевиков сначала было малозначительным. Но по мере того как нарастала усталость от войны, идея немедленного ее прекращения набирала всё большую силу. Особенно популярны большевики стали среди солдат — это позволило РСДРП(б) в считанные месяцы добиться лидерства в Петросовете. Мощным инструментом оказалась и монолитность, которой не имела ни одна другая партия. Все дискуссии велись в очень узком кругу центрального комитета, а потом низовым членам партии сообщалось уже принятое решение. Пока другие спорили и митинговали, большевики действовали.

Две эти особенности — антивоенная пропаганда и дисциплинированность — обеспечили большевикам победу.

Владимир Ильич Ульянов (1870–1924), взявший себе партийный псевдоним «Ленин», попал в ряды революционеров по причине семейной: его старший брат состоял в подпольной организации, планировавшей убить Александра III, и за это отправился на эшафот. Молодой юрист Владимир Ульянов пробовал заниматься агитацией среди рабочих, но после ареста и ссылки оказался в эмиграции и в дальнейшем участвовал в движении главным образом дистанционно: при помощи пера и организационной деятельности. Царская полиция считала Ленина и его соратников куда менее опасными, чем боевитых эсеров и популярных в рабочей среде «меньшевиков».

Из эмиграции Ленин вернулся только в апреле 1917 года, к шапочному разбору: правительство сформировали либералы, в петроградском Совете тон задавали эсеры и эсдеки. К тому же у большевистского вождя был серьезный репутационный минус: он попал в Петроград через Германию, при содействии кайзеровского правительства, которое рассматривало большевиков как своих агентов влияния, способных вывести Россию из войны. Политические враги называли Ленина «немецким шпионом».

Задача, которую Ленин поставил перед одно-партийцами весной 1917 года, выглядела совершенно нереальной: провести новую революцию и захватить власть в стране. И тем не менее всего за полгода этот фантастический план был осуществлен.

На первом этапе Ленин добился лидерства в центральном комитете, переубедив или перехитрив сомневающихся товарищей. На втором этапе ленинцы добились лидерства в Петросовете.

И уже после этого, перетянув на свою сторону солдат и рабочих столицы, захватили власть.

Успех Октябрьского переворота был бы невозможен, если бы Ленин не имел энергичного и решительного соратника в лице Льва Давидовича Троцкого (1879–1940). Выходец из обеспеченной, ассимилированной еврейской семьи, Троцкий не считал себя евреем и, кажется, вообще не придавал значения национальности — только классовой принадлежности и идейной позиции.

Его революционная биография была намного драматичней ленинской. В революционную работу Троцкий включился в ранней юности, несколько лет провел в тюрьмах и ссылках, был на нелегальном положении, в 1905 году стал одним из руководителей самого первого Петроградского совета.

До революции Ленин и Троцкий постоянно ссорились, им было тесно друг с другом в узкой эмигрантской среде, но теперь, обретя широкое поле деятельности, они идеально дополняли друг друга. Ленин вырабатывал идеи, умел собирать вокруг себя сильных соратников и удерживать их под контролем. Троцкий же был человеком действия, пламенным оратором и обладал бесстрашием, которого недоставало его «старшему партнеру». Когда летом 1917 года большевики оказались под ударом, Ленин скрылся из столицы и вплоть до октября прятался в безопасной Финляндии. Троцкий же остался и возглавил подготовку к перевороту.

Ярче всего он проявил себя в Петросовете, где вывел большевистскую фракцию на лидирующие позиции, а в сентябре одержал победу на выборах председателя.

Во время переворота Троцкий непосредственно командовал действиями красных; во время гражданской войны он встанет во главе всех вооруженных сил Республики. Распределение функций между двумя вождями сохранится: Ленин будет отвечать за политическое руководство, Троцкий — за военное.

Во второй половине июля Временное правительство оказалось в критическом положении. Затеянное военным министром Керенским наступление провалилось — оно и не могло не провалиться при катастрофическом упадке армейской дисциплины.

На улицы Петрограда вышли толпы рабочих и вооруженных солдат, требовавших отставки правительства, передачи всей власти Советам и немедленного прекращения войны. Происходили перестрелки, были раненые и убитые. Это было стихийное, никем не организованное восстание. Петросовет, в тот момент еще меньшевистско-эсеровский, бунт не поддержал. Но не решился возглавить мятеж и Ленин. Схематический, стремящийся всё контролировать Владимир Ильич с недоверием относился к самопроизвольно возникающим «низовым» движениям. Стихия народного бунта его пугала. Растерянность вождя передалась и партийному ЦК. Большевики еще не были готовы к захвату власти.

Глава Временного правительства кадет Львов отказался «стрелять в народ» и покинул свой пост. Решительность проявил только Керенский, возглавивший кабинет в качестве министра-президента. У него хватило дисциплинированных частей, юнкеров и казаков, чтобы пушечными выстрелами и пулеметными очередями очистить улицы, а затем восстановить контроль над городом. Стремясь устранить «левую угрозу», новый диктатор объявил зачинщиками мятежа ленинцев (что не соответствовало действительности). Их штаб и редакцию партийной газеты «Правда» разгромили.

«Теперь они нас перестреляют», — сказал Ленин и спрятался в финских лесах. Оставшегося в городе Троцкого арестовали.

Подавить восстание левых Керенский смог, лишь заручившись поддержкой правых — армейской верхушки. Опорой правительства стал новый главнокомандующий генерал Корнилов, сторонник твердых мер, очень популярный среди офицерства. Одним из первых приказов новый главковерх восстановил на фронте смертную казнь за дезертирство — без этого крайнего средства уберечь армию от окончательного развала казалось невозможным.

Вокруг «сильного человека» немедленно сплотились все противники революции, увидевшие в генерале нового Бонапарта, который наконец наведет в стране порядок.

В конце августа Корнилов приказал войскам двинуться с фронта на Петроград, чтобы привести в повиновение столичный гарнизон, а также разогнать Совет. Предполагалось объявить осадное положение, запретить демонстрации и ввести цензуру. Но в сверхцентрализованном государстве, каким являлась Россия, успешность путча напрямую зависит от того, где он произошел. Если прямо в столице, вероятность победы велика. Чем от нее дальше — тем меньше шансов на победу.

У Временного правительства было время принять меры, тем более что Петросовет перед лицом правой опасности целиком встал на сторону законной власти. Поддержали ее и большевики. Троцкого выпустили из тюрьмы, рабочим раздали оружие, и они создали отряды Красной гвардии.

До боев, однако, не дошло. Корниловские солдаты тоже устали от войны, присланные из столицы агитаторы их распропагандировали, железнодорожники блокировали магистраль, и путч развалился. Его главари были арестованы, а генерал Крымов, командовавший броском на Петроград, застрелился.

Поражение корниловского мятежа стало и поражением Керенского. Вооружив рабочих и позволив большевикам их возглавить, диктатор предрешил свое падение.

Отряды Красной гвардии после победы не разоружились. Петроградский Совет стал пробольшевистским. Столичный гарнизон и матросы военно-морской базы в ближнем Кронштадте тоже теперь были на стороне Ленина и Троцкого. Первый по-прежнему прятался в Финляндии, слал оттуда призывы к вооруженному восстанию. Второй его активно готовил.

Понимая неизбежность столкновения, Керенский тоже не сидел сложа руки, но совершил несколько серьезных ошибок, ускоривших развязку. Желая утихомирить распропагандированный большевиками Кронштадт, Керенский приказал снять с кораблей экипажи, как только замерзнет рейд; распорядился отправить часть столичного гарнизона на фронт, заменив ненадежных солдат надежными. Из этого ничего не вышло: матросы и солдаты остались где были, но преисполнились к Временному правительству еще большей враждебностью.

21 октября в ответ на приказ об отправке части гарнизона на фронт солдаты ответили, что отныне подчиняются только Совету. 23 октября Керенский попробовал нанести упреждающий удар: собрал все верные части (в основном это были юнкера) и приказал лишить большевиков их главного оружия — средств связи, с помощью которых враг мог мобилизовать свои силы. Юнкера разгромили редакцию большевистской газеты, печатавшей воззвания и листовки, заняли телеграф, перерезали телефонные провода близ Смольного института (резиденции большевизированного Петросовета), развели мосты через Неву.

Но верных правительству войск осталось слишком мало, всего две-три тысячи штыков. В отрядах Красной гвардии к концу октября под ружьем было по меньшей мере тридцать, а то и пятьдесят тысяч человек.

Утром 25 октября красногвардейцы и революционные солдаты без особенного труда вернули себе контроль над пунктами связи, вокзалами, мостами и другими ключевыми объектами. Напротив Зимнего дворца, где заседало Временное правительство, встал крейсер «Аврора», экипажем которого управляли большевики.

Вечером после короткого артобстрела начался захват дворца. Немногочисленная охрана разбежалась или капитулировала почти без сопротивления. В беспорядочной перестрелке погибли не то пять, не то семь человек. Тринадцать министров, до последнего остававшихся в резиденции, были арестованы.

Керенский, накануне отправившийся в действующую армию за подмогой, смог собрать очень небольшой воинский контингент и, увидев неравенство сил, отказался от дальнейшей борьбы. 31 октября победа большевиков стала окончательной.

Переговоры «центральных держав» с Совнаркомом начались в декабре 1917 года в белорусском Брест-Литовске, на оккупированной немцами территории.

Тактика советской стороны с учетом отчаянного положения, в котором находилась Россия, выглядела нелепо. Большевистские вожди искренне верили в идеи, которые провозглашали: солдаты империалистических армий под воздействием российских событий вот-вот повернут штыки против своих правительств и грянет всемирная революция. В состав советской делегации, которую возглавлял Троцкий, были демонстративно включены рабочий, крестьянин, матрос, солдат и одна женщина (что особенно шокировало дипломатов другой стороны).

Представители «Четверного союза» (Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии) были очень заинтересованы в быстром заключении мира. Германия планировала весной большое наступление на Западном фронте — до того, как из-за океана прибудет миллион американских солдат. Требовалось перекинуть во Францию с Востока как можно больше войск. Поэтому условия России были предложены весьма умеренные: никакой контрибуции плюс — в полном соответствии с ленинскими декларациями — Польша и балтийские регионы получат право на самоопределение.

Но российская сторона уклонялась от подписания мира, изобретала все новые и новые отсрочки, превращала переговоры в бесконечные идеологические дискуссии.

Постепенно немцы поняли, что с большевиками, во-первых, не нужно церемониться, и, во-вторых, что они понимают только язык угроз, подкрепленных действием. В феврале 1918 года, устав от препирательств, немцы перешли в наступление по всей линии фронта и, почти не встречая сопротивления, продвинулись на несколько сотен километров, на севере приблизившись к Петрограду.

3 марта 1918 года Россия капитулировала. Помимо территориальных потерь, гораздо более существенных, чем предполагалось вначале, Советы признавали независимость Украины, соглашались не только разоружить армию, но и передать немцам флот, а также обещали прекратить революционную пропаганду.

В результате Брестского мира Россия теряла треть населения и главную житницу, где выращивалась почти половина хлеба — страшный удар по стране, и так охваченной продовольственным кризисом.

Этот тип управления, по Марксу, являлся более высокой формой демократии, чем буржуазный парламентаризм, поскольку представлял собой коллективную власть самого массового из сословий — трудящегося люда.

С тем же лозунгом выступали и большевики, оправдывая запрет «буржуазных» (на самом деле всех оппозиционных) партий и органов печати. Однако в аграрной стране рабочие, которых прежде всего имел в виду Маркс, отнюдь не являлись самым массовым классом — они составляли менее 10 процентов населения. Да и рабочим передавать власть большевики не собирались — после Учредительного собрания прямых всеобщих выборов они уже не устраивали. Согласно ленинскому учению, диктатуру должен быть осуществлять «передовой отряд рабочего класса» — партия. В партии же действовал принцип «демократического централизма» и все полномочия были сосредоточены в руках Центрального Комитета, притом даже не всего ЦК, а его руководящего органа — бюро (потом оно станет называться «политбюро»). Таким образом с 1918 года на советской территории установилась диктатура большевистской партийной верхушки, в которую входили всего несколько человек — их скоро стали называть «вождями». Было два «больших вождя» — Ленин с Троцким — и несколько вождей поменьше, занимавших ключевые государственные посты.

Диктатура пролетариата объявила о поражении в правах представителей прежних «эксплуататорских классов» (это называлось «исключением из демократии») и о привлечении их к обязательной трудовой повинности. В первой советской конституции 1918 года прямым текстом заявлялось, что целью установления «диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства» является «полное подавление буржуазии».

В 1918 году возник политико-хозяйственный режим, получивший название «военного коммунизма».

Товарно-денежные отношения практически прекратились. Национализация промышленности, запрет на частную торговлю, транспортный коллапс, разрушение банковской системы за несколько месяцев превратили капиталистическую страну в общество, где главной валютой стали натуральные продукты: еда и предметы самого примитивного выживания. Деньги не исчезли полностью, но карточная система и неосторожная эмиссия привели к астрономической инфляции. К концу Гражданской войны индекс цен по сравнению с 1913 годом вырастет в 27 тысяч раз.

Проблема голода, особенно острая в больших городах, скоро стала для советского правительства главной. Решить ее экономическими способами ленинское правительство не умело, да и не хотело, ибо враждебно относилось к «частнособственническим инстинктам». Оставалось только одно: прибегнуть к насилию.

Большевики заменили рыночный принцип принудительно-распределительным. Во имя борьбы с голодом была введена «продовольственная диктатура»: государственная монополия на сельхозпродукты и так называемая «продразверстка». Последняя означала, что крестьянам оставляли только часть собранного урожая (очень мало — в некоторых областях всего по 200 кг зерна на едока), а всё остальное полагалось сдавать государству — вроде бы за деньги, но при гиперинфляции получалось, что бесплатно. Специально учрежденная армия «продотрядов», вооруженных городских рабочих, реквизировала у крестьян запасы, нередко подчистую.

Настоящий террор был развернут против так называемых «мешочников» — людей, которые пытались привозить в города продовольствие маленькими партиями, «в мешках». Эта практика могла бы до известной степени смягчить продовольственный кризис, но коммунистические власти видели в мелкой коммерции возрождение капитализма и безжалостно пресекали товарообмен между городом и деревней как «спекуляцию». Виновных часто расстреливали на месте.

Хуже всего пришлось горожанам, поскольку теперь их существование полностью зависело от выдачи продуктов по карточкам, а представители «эксплуататорских классов» были приписаны к четвертой категории, ниже уровня выживания.

Позорный мир с немцами и грабеж крестьян рассорили большевиков с их союзниками по коалиции — левыми эсерами. В июле 1918 года эта боевитая партия сначала попробовала устроить в Москве переворот, а когда не получилось, эсеровский мятеж начался на фронте (в это время уже вовсю бушевала гражданская война). Повернуть Красную Армию на Москву у эсеров тоже не вышло. Тогда они прибегли к давней, еще дореволюционной тактике — к индивидуальному террору. 30 августа в обеих столицах прозвучали выстрелы. В Москве эсерка Фанни Каплан тяжело ранила Ленина, в Петрограде эсер Леонид Каннегисер застрелил Моисея Урицкого, председателя местной ЧК.

В ответ на индивидуальный террор советская власть развернула террор системный, массовый. «Красный террор» был провозглашен официально, постановлением Совнаркома. Органы ЧК производили повальные аресты «по классовому признаку». Потенциально опасные «элементы» должны были помещаться в концлагеря, но на деле расстреливали без разбора подряд всех «буржуев», кто попадался под руку чекистам. Это была не акция возмездия, а «профилактическая мера», смысл которой с предельной ясностью объяснил один из советских вождей Григорий Зиновьев, полновластный диктатор Петрограда, где репрессии были особенно жестоки: «Мы должны увлечь за собой девяносто миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить — их надо уничтожать».

Пик «красного террора» пришелся на сентябрь-октябрь 1918 года, когда газеты почти каждый день публиковали списки расстрелянных, но и в дальнейшем советская власть постоянно использовала террор как средство устрашения. Общее количество жертв не поддается даже приблизительному исчислению, поскольку расправы происходили в основном бессудно и часто бессистемно. Называют цифры в диапазоне от 50 тысяч до 600 тысяч человек.

С конца 1917 года до конца 1918 года Россия находилась в положении побежденной страны, и «германский фактор», то есть страх перед Берлином связывал руки большевистского Совнаркома. Он был вынужден, в частности, мириться с существованием независимой Украины, где находились немецкие войска, и даже терпеть казачье государство «Всевеликое Войско Донское», являвшееся чем-то вроде германского протектората.

В первой половине года произошло всего два крупных военных столкновения между белыми и красными, оба локальные. В феврале-марте сбежавший из-под ареста генерал Корнилов, собрав маленькую, всего 4000 штыков и сабель, армию добровольцев, попытался захватить Северный Кавказ и привлечь на свою сторону кубанских казаков, но пал в бою. Остатки его войска еле спаслись. Чуть раньше на востоке, где располагались земли Оренбургского казачьего войска, сопротивление советской власти возглавил атаман Александр Дутов. Он блокировал Транссибирскую магистраль, главную транспортную артерию страны, что отрезало от центра Туркестан и Сибирь с Дальним Востоком. Однако и здесь казачество не оказало белым массовой поддержки. Советы в конце января прогнали дутов-цев из Оренбурга в степь. Движение по Транссибу восстановилось.

Весной 1918 года казалось, что обойдется без широкомасштабной гражданской войны, но грубые ошибки советской власти довели дело до взрыва. Он грянул в конце мая, когда Совнарком, выполняя требование немцев, попробовал разоружить Чехословацкий корпус. Это было крупное (40 тысяч солдат) воинское соединение, созданное чехами и словаками, которые воевали в австрийской армии, попали в русский плен и теперь желали сражаться на стороне Антанты за независимость своей страны. В русских революционных событиях корпус не участвовал, ничью сторону не принимал и после заключения Брестского мира должен был кружным путем, через Владивосток, отбыть на Западный фронт. Эшелоны с чехословацкими батальонами растянулись по всей Транссибирской железной дороге.

В ответ на требование разоружиться чехословаки без труда свергли слабую советскую власть на всем протяжении магистрали и перешли на сторону белых. Имея столь боеспособное ядро, противники советской власти создали собственную армию, сформировали правительство и повели успешное наступление от Урала на центр. Возглавил «восточную Вандею» (как ее тогда называли) адмирал Колчак.

В ноябре 1918 года, потерпев поражение в Европе, «центральные державы» ушли с оккупированных территорий. После этого Гражданская война, уже ничем не сдерживаемая, разразилась во всю силу.

На Дону и Кубани возникла еще одна «Вандея», южная — и опять по вине советского правительства. К казачьему сословию, зажиточному и обученному военному делу, большевики относились с опаской. Красные власти взяли курс на «расказачивание»: перераспределение земель в пользу бедноты, изъятие хлебных запасов, разоружение рядовых казаков и истребление офицерских кадров. Основная масса казаков, до тех пор не особенно поддерживавшая белых, стала враждебна Советам. На Северном Кавказе положение красных еще и ослабилось из-за междоусобицы. Коммунисты заподозрили красного главнокомандующего Ивана Сорокина, одаренного полководца, в бонапартизме. В ходе столкновения он был убит, и вскоре после этого большевистская власть на Кубани пала. Вспыхнуло казачье восстание и на Дону.

Весной 1919 года оба мятежных региона объединили свои силы. Во главе их встал генерал Антон Деникин. Его войска нанесли красным ряд тяжелых поражений. Фронт начал стремительно откатываться к северу. К концу июня белые захватили Харьков, Екатеринослав и Царицын. Затем пал Киев. В начале осени передовые белогвардейские части достигли Орла. До Москвы оставалось меньше 400 километров.

На севере, в портах Белого моря, высадился десант Антанты, и возник еще один антисоветский оплот — правительство Северного Края во главе с генералом Евгением Миллером.

В начале осени из Эстонии на Петроград двинулась офицерская добровольческая армия генерала Юденича, тоже одерживая победу за победой.

Территория Советов сжималась с четырех сторон. В самый тяжелый для большевиков момент, в середине осени, власть Совнаркома сохранялась менее чем на одной десятой территории бывшей империи.

Однако тогда же в ходе Гражданской войны произошел перелом.

Красные остановили натиск Колчака на востоке, разбили Юденича на западе, перешли в контрнаступление против Деникина на юге. На севере же белые в самый напряженный момент борьбы бездействовали.

К концу 1919 года исход противостояния был предрешен. Белых погубила децентрализован-ность командования и несогласованность действий. Главное же — Троцкому и его помощникам удалось создать мощную армию. В начале 1918 года в ее рядах было всего 200 тысяч человек, а к осени 1919 года — уже три миллиона. Деникин имел только 150 тысяч солдат. У Колчака в самые лучшие времена действующая армия насчитывала меньше 120 тысяч штыков и сабель. У Юденича в его Северо-Западной армии было всего 20 тысяч бойцов.

В 1920 году Красная армия все время наступала. Белые отчаянно оборонялись, но повсюду проигрывали. Год начался с довершения разгрома колчаковцев, остатки которых ушли далеко на восток. Там возникла Дальневосточная Республика, новое государство со столицей во Владивостоке. Это был компромисс между большевиками и японцами, которые еще в 1918 году отправили в помощь белым значительный воинский контингент. Обе стороны рассматривали ДВР как «буфер», позволяющий избегнуть прямой войны.

На севере обошлось без больших боев. Войска Антанты просто покинули свои базы в Архангельске и Мурманске, после чего в феврале 1920 года туда вошли красные.

На юге разбитая армия Деникина отступала с упорными боями. Значительная ее часть закрепилась на Крымском полуострове. Там образовалось Правительство Юга России во главе с генералом Петром Врангелем. В начале лета его войска даже перешли в наступление, захватив Северную Таврию и высадив десант на кавказском побережье.

Такое стало возможно из-за того, что в это время основные силы советской республики были оттянуты на запад, где началась война с Польшей. Но осенью война закончилась, и Красная армия всей своей мощью обрушилась на Крым. В начале ноября пал последний оплот белых на европейской территории страны.

После этого еще два года война велась на окраинах. Советская власть постепенно брала под свой контроль все территории, которые можно было захватить силой оружия.

Первым объектом нападения, еще в апреле 1920-го, стала Азербайджанская Демократическая Республика — из-за бакинской нефти. Советское правительство инициировало большевистское восстание в Баку и ввело в Азербайджан войска. Операция заняла всего три дня. Сразу после взятия Крыма красные захватили Армению. Независимость Грузии закончилась в феврале 1921 года.

Война в Средней Азии была скорее колониальной, чем гражданской. Там существовали два автономных государства, бывшие протектораты империи — ханство Хивинское и ханство Бухарское. Первое было упразднено в 1920 году, второе — в 1922-м.

Последним эпизодом почти пятилетней гражданской войны стало покорение Дальнего Востока. Антисоветские силы продержались здесь так долго исключительно из-за поддержки японцев. Но в сентябре 1922 года токийское правительство вывело войска, и уже в следующем месяце Владивосток пал.

15 ноября 1922 года «буферная республика» ДВР вошла в состав Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Этот день принято считать датой окончания гражданской войны.

Суть реформы заключалась в том, что государство переходило от принуждения к стимулированию: заменяло ненормированное или произвольно нормируемое изъятие урожая твердо установленным продовольственным налогом — довольно умеренным. Это было отступлением от коммунистических идей, почитавших всякую частнособственническую деятельность опасным отклонением от марксизма. Но выбора у правительства не было: стране грозил страшный голод и надо было срочно спасать посевную кампанию — крестьяне отказывались сеять, зная, что урожай все равно отберут.

Эффект проявился сразу же. Осенью 1921 года впервые образовались продовольственные излишки. Пришлось идти на новые уступки — восстанавливать торговлю и денежное обращение.

С 1922 года некоторые хронические болезни советского государства — прежде всего продовольственный дефицит и товарный голод — начинают понемногу смягчаться. Ленинская смена внутренней политики, собственно, заключалась всего лишь в том, что государство ослабило давление на мелкое предпринимательство, в первую очередь аграрное, но больше ничего и не требовалось, остальное люди сделали сами.

Самые деятельные земледельцы захотели расширять производство — и советская власть, заинтересованная в получении больших налогов, еще на шажок отступила от правоверного марксизма: позволила использовать наемную силу и арендовать землю. Оживился мелкий бизнес в городах, возникло новое торгово-промышленное сословие «нэпманов».

Существование частного сектора было небезоблачным. Государство относилось к «советской буржуазии» враждебно, постоянно увеличивало фискальное бремя. В партии все время звучали призывы положить конец нэповской ереси, ибо она разжигает «частнособственнические инстинкты». И всё же система НЭПа просуществует до конца двадцатых годов — пока не будет взят курс на милитаризацию всей общественно-экономической системы.

НЭП был введен не только по экономическим, но и по политическим причинам. К 1921 году и «военный коммунизм», и сами коммунисты стали вызывать всё больше недовольства у того самого пролетариата, от имени которого они правили. Возникло народное движение с лозунгом «Советы без коммунистов», приведшее к двум крупным вооруженным восстаниям.

В марте 1921 года в Кронштадте, матросы которого еще недавно были поголовно за большевиков, взбунтовались флотские экипажи: арестовали своих комиссаров, выбрали собственных предводителей. Пятнадцать тысяч вооруженных моряков, защищенные крепостными укреплениями и орудиями боевых кораблей, представляли собой грозную силу, которая могла стать началом мощного антибольшевистского движения в уставшей от диктатуры стране. Для этого достаточно было взять Петроград.

Туда прибыл Троцкий, начавший стягивать к берегу залива войска и поручивший командование над ними самому энергичному из красных полководцев Михаилу Тухачевскому. Тот подверг крепость бомбардировке с воздуха и взял Кронштадт штурмом. Половина мятежников бежала по льду в Финляндию. Оставшиеся были частью расстреляны, частью отправлены в концлагеря.

Намного продолжительней и еще кровопролитней была борьба на Тамбовщине, где крестьяне расправились с местной большевистской администрацией, уничтожили продотряды и создали целую армию. В Тамбов перебросили кронштадтского карателя Тухачевского, который собрал под своим командованием внушительные силы: 55 тысяч красноармейцев с бронепоездами, механизированными отрядами, авиацией. Восстание пошло на убыль только летом — и не из-за военных неудач, а потому что отмена «военного коммунизма» изменила настроения крестьянской массы.

Иосиф Джугашвили (1879–1953) был выходцем из грузинского революционного подполья. До революции он был членом большевистского ЧК, курировавшим кавказское направление. Ничем кроме неизменной верности Ленину он себя не проявлял, в октябрьских событиях был на вторых ролях и в первом советском правительстве получил маловажную должность наркома по делам национальностей (каковых после развала империи под властью центра почти не осталось). Во время Гражданской войны Сталин тоже занимал относительно невысокие посты — максимум политического комиссара одного из нескольких фронтов. Троцкий однажды пренебрежительно назвал его «самая выдающаяся посредственность нашей партии». Но Троцкий ошибся — просто таланты Сталина лежали не в революционной и не в военной области. Это был мастер политической стратегии, виртуоз аппаратной борьбы. Возможность проявить свои дарования у Сталина появилась, когда весной 1922 года его сделали генеральным секретарем ЦК (в то время это означало лишь руководство канцелярскими и кадровыми вопросами). При системе жесткого централизма, существовавшей в ленинской партии, Сталин получил в свои руки все рычаги управления над нею и очень умело ими воспользовался. Важные решения принимались голосованием на пленумах ЦК — и Сталин исподволь, постепенно, действуя совершенно в рамках своих полномочий, принялся повсюду назначать верных ему людей. Через каких-то полгода тихий бюрократ уже был одним из самых влиятельных функционеров партии. Его положение еще больше укрепилось, когда заболел Ленин и фактическим «местоблюстителем престола» оказался работящий, исполнительный генсек.

Когда Ленину зимой 1922–1923 года ненадолго стало лучше, он с его безошибочным инстинктом власти почувствовал исходящую от Сталина опасность и стал требовать отставки генерального секретаря. Но вскоре вождь окончательно слег и выполнить свое намерение не успел.

В первые годы казалось — во всяком случае Ленину и Троцкому, — что российская революция является прологом революции всемирной. Рухнули три соседние империи: германская, австровенгерская и турецкая; в огромном Китае еще раньше пала монархия и крепло коммунистическое движение; в Баварии и Венгрии на время власть захватили местные левые, создав советские республики; по всей Европе резко возросла популярность социалистов, в том числе радикального толка.

Весной 1920 года обострился конфликт между двумя молодыми государствами — РСФСР и Польшей. Это было продолжением все того же давнего спора из-за бывших владений Речи По-сполитой, захваченных еще царями: Украины и Белоруссии. Поляки перешли в наступление, рассчитывая на то, что красные слишком увязли в борьбе с генералом Врангелем, но просчитались: советское командование на время отказалось от захвата Крыма, перекинуло почти все наличные силы на западный фронт и вынудило польскую армию откатиться до самой Варшавы. Окрыленный успехом Ленин уже планировал создать «Польскую Советскую Республику», а затем поднять социалистическую революцию в Германии и сразу же перейти к революции всеевропейской.

Однако утопические мечты были разбиты реальностью: у поляков национально-патриотическое чувство оказалось сильнее классовых противоречий. Перед угрозой вторжения Польша сплотилась, а красноармейское командование в наступательном порыве чересчур растянуло свои коммуникации. В августовском сражении под Варшавой была разгромлена группировка Михаила Тухачевского, а группировка Александра Егорова (политкомиссаром при котором состоял Иосиф Сталин) потерпела поражение под Львовом. Война была проиграна. Польский поход стал одной из самых тяжких ошибок Ленина, следствием его утопических фантазий. Сил Красной Армии хватало только на то, чтобы громить белых, для победы над внешним врагом их было недостаточно.

Тогда в Москве решили перейти от военных методов к подрывным. Созданный в 1919 году для объединения мировых коммунистических движений Коминтерн рассылал в множество стран своих агентов. Его эмиссары участвовали во всех левых восстаниях и заговорах, где бы те ни происходили, а иногда сами инициировали эти инциденты.

В марте 1921 года «спартакисты» (немецкие левые марксисты) устроили вооруженный путч в Саксонии. Он был подавлен. В 1923 году большевистское политбюро приняло решение готовить новое восстание во всей Германии. План опять провалился. Неудачей закончилось и восстание болгарских коммунистов в сентябре 1923 года.

Активность Коминтерна не ограничивалась Европой. Бурлила и Азия. Во многих странах активизировалось антиколониальное движение. И повсюду, где только можно, действовали ко-минтерновские агенты.

Ленин являлся лидером партии, но не диктатором. Главным его инструментом был дар убеждения. В ленинский период страной руководила команда единомышленников — политбюро ЦК партии (она в 1919 году поменяла название и теперь именовалась Российской коммунистической партией большевиков). В 1924 году, когда главный вождь умер, высший орган состоял из семи человек: глава вооруженных сил Лев Троцкий, новый председатель Совнаркома Алексей Рыков, генеральный секретарь Иосиф Сталин, руководитель Коминтерна и Петрограда Григорий Зиновьев, руководитель Москвы Лев Каменев, руководитель профсоюзов Михаил Томский, редактор партийной газеты «Правда» Николай Бухарин.

Преемником Ленина по всем параметрам должен был стать Троцкий, герой Октября и Гражданской войны — в глазах страны и всего мира самый близкий соратник великого Вождя. (Ленина обожествили немедленно после смерти, построив на Красной площади мавзолей, где напоказ было выставлено его нетленное тело, а бывшую столицу империи переименовали в Ленинград).

Но Сталин осуществил целый каскад политических интриг и рокировок, проложивший ему путь к единоличной власти.

В начале 1925 года он свалил Троцкого, заключив союз со всеми остальными членами Политбюро. Через год убрал из высшего руководства Зиновьева и Каменева, объединившись с Рыковым, Томским и Бухариным. Затем дошла очередь и до этих троих.

К концу двадцатых — началу тридцатых формат власти окончательно определился. В стране остался только один Вождь. Политбюро теперь состояло не из его единомышленников, а из послушных, нерассуждающих исполнителей его воли.

Когда надежды на скорую всемирную революцию померкли, возникла необходимость соединить формально независимые советские республики — Российскую, Украинскую, Белорусскую и Закавказскую — в некое государственное образование. Дискуссия о том, что это будет за государство, развернулась в 1922 году.

Ленин, по-прежнему веривший в неизбежность победы социализма в мировом масштабе, был против того, чтобы воскрешать Россию. Его идея состояла в том, чтобы создать некий открытый проект без этнонациональной окрашенности, к которому в будущем смогут присоединяться любые новые участники: Союз Советских Социалистических Республик. В перспективе Ленину виделся некий Союз Советских Республик Европы и Азии.

Входящий в силу генеральный секретарь Сталин отстаивал иную позицию: вернуть название «Россия», а национальные регионы включить в ее состав в статусе автономий. Победила платформа Ленина — Сталин в это время был еще недостаточно силен. Но с точки зрения логики «ордынского» государства прав был, конечно, Сталин, лучше понимавший потребности воссоздаваемого централизованного государства. Ленинский формат «равноправного союза республик» впоследствии усложнит задачу «собирания империи» и заложит под нее мину замедленного действия. Правда, взорвется она лишь через много лет.

Так или иначе, в декабре 1922 года новое государство СССР было торжественно провозглашено. Сначала в его состав вошли четыре союзные республики. Ни равноправными, ни суверенными они не были. По воле Москвы, которая являлась столицей и Союза, и России, учреждались новые республики, повышался или понижался статус уже существующих, целые области передавались из юрисдикции в юрисдикцию. К концу сталинской эпохи число союзных республик дошло до шестнадцати.

Условия жизни в разных регионах СССР очень отличались друг от друга. Где-то требовались рабочие руки, а где-то нет. Москва и Ленинград лучше снабжались продовольствием — и туда стекались переселенцы со всей страны.

Поэтому все двадцатые годы население находилось в постоянном движении, в поисках лучшей жизни.

После революции паспортная система, которой ведали полицейские участки, была отменена. Но теперь ее восстановили, и в таком жестком формате, какого при самодержавии не существовало.

С конца двадцатых годов был взят курс на превращение страны в подобие военного лагеря. Свободная миграция граждан вступила в противоречие со стремлением государства контролировать и планировать все общественные процессы.

С 1932 года ввели обязательную прописку по месту жительства. Документально привязанность к адресу подтверждалась паспортом. В правительственном указе говорилось, что целью этого акта является «учёт населения городов…, разгрузка этих мест от лиц, не занятых общественно-полезным трудом, а также очистка от укрывающихся кулацких, уголовных и иных антиобщественных элементов, в целях укрепления диктатуры пролетариата». И учет, и «разгрузка», и «очистка» осуществлялись органами Наркомата внутренних дел, то есть той же полицией — как до 1917 года.

В указе 1932 года неслучайно поминались только города. Крестьян, всё еще составлявших основную часть населения, прикрепили к месту жительства проще: им паспортов не выдали.

Всячески декларируя строительство нового, небывалого прежде мироустройства, советское государство последовательно восстанавливало основы, на которых держалась разрушенная царская империя. Вернулось и крепостное право вкупе с крестьянской общиной. Эта система теперь называлась «колхозной». «Коллективные хозяйства», насаждаемые насильственно, в приказном порядке (об этом ниже), опять вынуждали крестьян трудиться на барщине, только теперь помещиком стало государство и оно забирало себе львиную долю урожая. При этом колхоз, подобно общине, не давал работникам по собственной воле куда-то уехать — лишь с разрешения правления.

Срочное введение паспортов и прописки было вызвано еще и тем, что в 1932 году во многих сельских регионах разразился чудовищный голод и люди потянулись в города, надеясь найти пропитание. Эту незапланированную, хаотическую миграцию требовалось срочно пресечь. Государство хотело само решать, откуда и куда будут перемещаться его подданные.

Окружение всячески убеждало вождя не только в его величии, но и в объективной необходимости народного поклонения — этого-де требовали интересы государства, проходящего через трудный период. Логика была такая: окруженная внешними и подтачиваемая внутренними врагами страна должна быть военным лагерем, армией, а лучшая армия — та, в которой солдаты не только слушаются командующего, но и благоговеют перед ним.

Царям благоговение доставалось естественным порядком, по наследству и по традиции — государей императоров славили во всех храмах. Команда Сталина выстроила культ с нуля, и в очень быстрые сроки. Для ХХ века подобный успех не уникален: в то же самое время с этой задачей не хуже справился тоталитарный режим Италии (и Сталин многое у Муссолини позаимствовал).

Пятидесятилетний юбилей Вождя в декабре 1929 года отмечался как событие большого государственного значения. Юбилей стал и триумфальным завершением борьбы за власть, и началом эпохи массового поклонения. Вскоре будет разработан многокомпонентный, цветистый церемониал восхваления, своего рода новая религия, так что во время войны солдаты (во всяком случае по версии газет) будут идти в атаку и погибать с криком «За Сталина!». Главу государства будут именовать «Вождем и Учителем», «величайшим корифеем всех времен и народов», «гениальным стратегом» и прочими благоговейными титулованиями.

В советском гимне «Интернационал» пелось: «Никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и ни герой», но Сталин в глазах народа стал и Богом, и Царем, и Героем.

Из всех эпохальных, драматических, необратимых перемен, произошедших со страной, самой важной безусловно была деаграризация.

Обычно используемый термин «коллективизация» не передает всего масштаба произошедшей метаморфозы. Дело не только в насаждении колхозов, они в постсоветские времена исчезнут; дело в том, что Россия навсегда перестанет быть страной крестьян.

Для создания крупной индустрии требовалась дешевая рабочая сила, а кроме деревни взять ее было негде — вот главная причина, по которой Сталин повел наступление на крестьянство. К тому же основным богатством и основным источником валюты, необходимой для импорта промышленного оборудования, в ту эпоху было зерно. Государство намеревалось сосредоточить всё его производство в своих руках.

Гигантская операция была проведена в несколько этапов и удалась не с первой попытки.

Курс на колхозное строительство был объявлен в 1926 году на XV съезде партии — как средство «вовлечения крестьян в социализм». Однако добровольцев объединяться в коммуны нашлось немного, крестьяне предпочитали работать в собственных хозяйствах.

На следующем этапе, в 1928–1929 гг., государство взялось за «кулаков», крупных фермеров, и стало экспроприировать у них имущество, а самих их отправлять в ссылку. Разрушение самого эффективного сектора сельского хозяйства привело к тому, что в стране начались перебои с продовольствием.

Тогда Сталин решил, что нужно вообще покончить с частным крестьянским хозяйством, поскольку оно малопроизводительно и трудно контролируется. Третий этап (1929–1930) ознаменовался массовым сгоном крестьян в колхозы. Газеты триумфально писали об успехах коллективизации. Но крестьяне стали забивать свой скот, чтобы не сдавать его в коммуну, и саботировать посевную кампанию.

Вождь изменил галс: в мае 1930 года он выступил с обращением к местной администрации, осудив насильственную запись граждан в колхозы. Крестьяне немедленно вернулись к работе, и весенний сев был спасен.

После этого наступил четвертый и последний этап. В 1931 году провели «сплошную коллективизацию», по твердо установленному плану. За год две трети крестьян были попросту записаны в колхозы. Это привело к тотальному развалу сельскохозяйственного производства. Осенью 1932 года собрали очень низкий урожай. Главный удар пришелся по самым хлеборобным регионам, где у крестьян реквизировали всё зерно. Разразился страшный голод — особенно на Украине, где безжалостное выколачивание запланированных заготовок совпало с политической кампанией борьбы с «украинским национализмом».

Масштабы гуманитарной катастрофы, вызванной насильственной деаграризацией, были гигантскими. С учетом «отложенных смертей» вследствие истощения и болезней, в общей сложности умерло около 8,5 миллионов человек.

Зато коллективизация победила. Это означало, что львиной долей сельскохозяйственной продукции теперь владеет и распоряжается государство и что рынок труда наводнился очень дешевой рабочей силой. На заводы и стройки из деревни хлынул такой поток людей, готовых работать за мизерную плату, что, как уже говорилось, государству даже пришлось затормозить миграцию, дабы колхозы не остались без работников. За семь лет (1929–1936) «армия рабочих» увеличилась на 111,3 %. Было 11,6 миллиона человек — стало 24,7 миллиона.

При отсутствии капиталистической конкуренции и при тотально централизованном управлении промышленностью (в конце двадцатых НЭП был свернут и даже мелкое предпринимательство прекратилось) государство делало ставку на плановость. Согласно марксистско-ленинскому учению такой тип менеджмента был прогрессивнее и эффективнее капиталистического. Исходя из этого постулата первый пятилетний план был составлен с абсолютно фантастическими параметрами (например, с 1928 до 1933 года собирались увеличить выплавку чугуна в три раза, а производство электроэнергии в три с половиной). Несмотря на то, что советской экономике очень помогла Великая Депрессия, позволившая закупать оборудование за рубежом по кризисно низким ценам, уже через два года стало ясно, что заданные цифры невозможны. Во-первых, не хватало финансирования, а занимать деньги было негде. Во-вторых, катастрофически не хватало рабочих, особенно в дальних, необжитых районах, где находились главные стройки.

Деаграризация помогла разрешить обе трудности. Почти вся сельхозпродукция стала государственной и увеличила приток валюты, а разоренные крестьяне обеспечили нужную рабочую силу.

Вторая пятилетка (1933–1937) по своим задачам была намного реалистичней и почти все их выполнила. Появилось 4500 новых крупных предприятий, массовое внедрение машин увеличило производительность почти вдвое (что и неудивительно, учитывая прежний низкий уровень технической оснащенности). В целом промышленность выросла на 120 % и по своему общему объему вывела советскую экономику в 1937 году на второе место в мире после США — впечатляющий результат.

Третья пятилетка (1938–1942), незавершенная, проходила в ожидании большой войны, и главные капиталовложения предназначались военно-промышленному комплексу.

Сталинские репрессии не были вызваны паранойей полоумного диктатора, как это было при Иване Грозном, который то зверствовал, то каялся. Не носили они и эмоционально-воспаленного характера, как «красный террор» после покушения на Ленина. Это была целая система, выстроенная хладнокровно и расчетливо — как всё, что делал Сталин. И запущена она была для достижения конкретных, сугубо практических целей, которые со временем менялись или корректировались.

В тридцатые годы государственный террор должен был выполнить три задачи.

Во-первых, требовалось заменить и дисциплинировать элиты.

Еще с ленинских времен существовало нечто вроде табу на физическое истребление соратников-большевиков. Их можно было обличать, шельмовать, лишать постов, исключать из партии, но не убивать. Однако Сталину этого было недостаточно. В верхнем эшелоне власти, конечно, все знали, что план первой пятилетки провален, что коллективизация привела к продовольственному кризису и голоду, что правитель совершил несколько тяжелых ошибок. А впереди предстояло еще много испытаний и потрясений. Ленинскую доктрину о монолитности партии следовало довести до уровня абсолютной, нерассуждающей покорности, которую мог обеспечить только террор. Использовав как повод случайный инцидент — убийство ленинградского партийного секретаря Кирова в конце 1934 года, Сталин начал с капитальной чистки в партии. В 19351936 годах почти триста тысяч человек лишились партбилетов.

Новое повышение градуса репрессий произошло летом 1936 года. До сих пор преобладали тюремные приговоры, теперь волной пошли расстрельные. Терроризирование партийно-советской элиты дошло до высшей точки. Началась эпоха так называемых «больших московских процессов»: на глазах у всей страны судили и клеймили бывших ленинских соратников. (В частности, были расстреляны все бывшие коллеги Сталина по политбюро — за исключением высланного из страны Троцкого; его в 1940 году убил агент НКВД в далекой Мексике). Затем в 1937–1938 гг. последовала расправа над верхушкой Красной Армии — почти весь высший комсостав был репрессирован. Три маршала (из пяти) были казнены. Из 134 трех- и четырехзвездочных генералов уцелели только одиннадцать.

Дважды проводилась и жестокая, сверху донизу «зачистка» самих репрессивных органов:

Сталин запугивал палачей, чтобы те больше усердствовали.

Второй «рациональной» причиной государственного террора было стремление максимально контролировать жизнь всего общества. В бедной стране делать это можно было только через страх.

Сталинский террор сущностно отличался от современного ему гитлеровского террора. Тот тоже был чрезвычайно жесток, однако направлен главным образом против врагов Рейха и людей, которых Рейх считал для себя опасными или нежелательными. Если так можно выразиться, это был «террор по правилам» — в том смысле, что правила всем подданным были понятны. Цель сталинского террора была принципиально иной, в определенном смысле даже противоположной. Террор был нужен прежде всего для внушения страха всем советским гражданам без исключения, а самая сильная разновидность страха — иррациональная. Одна за другой следовали карательные акции — как безадресные, хаотические, так и направленные против отдельных групп населения, профессий, этносов или иных сообществ.

О количестве жертв сталинских репрессий историки спорят до сих пор. Если привести официальные данные, собранные к антисталинскому ХХ съезду партии в 1956 году, с 1935 по 1940 год было арестовано 1 980 635 человек и 681 692 из них расстреляны. Вероятно, реальные цифры были намного выше.

Третья причина массовых арестов (а не казней) была и вовсе деловой. Деаграризации, которая резко увеличила число рабочих рук и сильно их удешевила, оказалось недостаточно для выполнения поставленных перед промышленностью задач. На самых тяжелых стройках и производствах — особенно находившихся в отдаленных, не приспособленных для жизни районах — требовался принудительный, то есть рабский труд: вовсе бесплатный и не считающийся с большими человеческими потерями. Нужно было поставить на поток пополнение рядов подневольной армии труда. Эту работу выполняла арестная машина НКВД.

Возникла целая отрасль экономики, которой руководило Главное управление исправительнотрудовых лагерей (ГУЛАГ). Только в 19381940 гг. там прибавилось 800 тысяч бесплатных работников. В общей же сложности через систему ГУЛАГа прошло не менее 15 миллионов человек, причем пополнение шло волнами: представители неугодных Сталину национальностей, «неблагонадежные элементы» завоеванных территорий, а во время и после войны — пленные.

В конце двадцатых годов, перед началом индустриализации и военного «рывка», в Красной Армии имелось всего полторы сотни бронемашин, а ее численный состав был немногим больше полумиллиона солдат.

Но «военный бюджет» постоянно увеличивался. В 1940 году он достигнет 32,6 % — больше тратили только в Германии и Италии, но в то время они уже воевали.

Срочно строились танковые, авиационные, оружейные, военно-морские заводы. Были созданы специальные профильные наркоматы: авиапромышленности, вооружения, боеприпасов, судостроения.

В 1940 году в стране было произведено военной продукции на 27 миллиардов рублей. Это позволило выпустить за один-единственный год 13700 пушек, 10500 самолетов, 2790 танков.

К началу войны у Красной Армии на вооружении состояло 20 тысяч самолетов, 25 тысяч танков и 67 тысяч артиллерийских орудий. Под ружьем — в мирное время — находилось более 5 миллионов солдат.

Правда, этот колосс был не так силен, как выглядел со стороны. Вечная штурмовщина, страх сорвать план, желание отрапортовать об успехах сказывались на реальной готовности техники. Ее постоянно выводили из строя недоделки и частые поломки. Администраторов, инженеров, мастеров, простых рабочих арестовывали, расстреливали, и это только повышало градус нервозности, неразберихи.

Неважного качества был и личный состав армии. Во время репрессий она лишилась большей части опытных военачальников, а кроме того из-за стремительного увеличения численности (в три с половиной раза за четыре предвоенных года) просто неоткуда было взять достаточное количество подготовленных командиров.

Эти дефекты сначала проявятся в «небольшой» войне с Финляндией, а затем и в гигантской — той, к которой страна долго готовилась с немыслимыми затратами и жертвами.

Договор 23 августа 1939 года, вошедший в историю как «Пакт Риббентропа-Молотова» (по именам министров иностранных дел), иногда называют чуть ли не главной причиной, по которой началась Вторая мировая война. Причина, конечно, была не в договоре, но его заключение было непременным условием гитлеровской агрессии. Памятуя о печальном опыте кайзеровской Германии, фюрер не напал бы на Европу, пока существовала опасность войны на два фронта.

Верно и то, что в 1938–1939 гг., когда стало ясно, что Германия нацелена на войну, тайные переговоры велись по всем трем линиям: Запад — Германия, Германия — СССР и СССР — Запад. Удобнее всего эта ситуация была для Гитлера. Он решал, с кем ему выгоднее договориться, а с кем воевать. И пришел к заключению, что с диктатурой, пускай коммунистической, сговориться проще. «Ни мы, ни Италия не имеем ничего общего с капиталистическим Западом. Поэтому нам кажется довольно противоестественным, чтобы социалистическое государство вставало на сторону западных демократий», — было сказано советскому представителю. Стороны пришли к соглашению очень быстро, в течение августа. Мир был ошарашен внезапным известием о подписании германо-советского пакта о ненападении.

Уже через неделю Гитлер нанес удар на восток, по Польше. Он знал, что воевать на два фронта ему не придется — Красная Армия поможет немцам быстро ликвидировать польский очаг сопротивления.

С точки зрения Сталина это была блистательная дипломатическая победа: СССР получил дополнительное время для укрепления обороны и стравил между собой обоих врагов, «капиталистов» с «фашистами».

Поскольку Финляндия, согласно секретным статьям Пакта, попадала в советскую «зону влияния», Сталин с этой небольшой страной не церемонился. Осенью 1939 года СССР стал навязывать всем четырем балтийским государствам - Латвии, Эстонии, Литве и Финляндии — «договоры о взаимопомощи» и размещении советских баз и гарнизонов — якобы для обеспечения безопасности этих стран. Отказалась только Финляндия, которой кроме «договора о взаимопомощи» в ультимативном тоне было предложено поменять населенную и обустроенную территорию Карельского перешейка, примыкавшую к Ленинградской области, на пустынные земли советской восточной Карелии.

Сталин решил на примере Финляндии показать остальным балтийским странам, что бывает за строптивость. Однако война оказалась неожиданно тяжелой. Финны сражались за свою родину умело и стойко. Советское командование, рассчитывавшее на легкую победу и плохо подготовившееся к боевым действиям, совершило несколько серьезных тактических ошибок. Кровопролитная кампания продлилась три с половиной месяца. С огромными потерями (333 тысячи убитых, раненых, обмороженных) Красная Армия прорвала финскую оборону только в марте 1940 года. Победа при этом вышла неполной. СССР получил 40 тысяч квадратных километров территории и отодвинул границу от Ленинграда, но присоединить Финляндию не получилось.

Было несколько причин, по которым в Берлине приняли решение без промедления напасть на Советский Союз.

Во-первых, расширение на восток являлось частью гитлеровской доктрины «жизненного пространства», и после победы на европейском континенте можно было приступить к ее осуществлению. Во-вторых, нанести удар следовало, пока СССР не укрепил новую границу и не заменил устаревшую боевую технику. В-третьих, из-за финской войны у Гитлера сложилось мнение, что Красная Армия довольно слаба.

Была и еще одна причина, финансовая. Содержать огромный, дорогостоящий Вермахт без ведения военных действий не имело смысла. Сухопутные бои велись только в северной Африке, где немцы и их итальянские союзники успешно теснили англичан. Потенциальный противник на суше оставался только один — Советский Союз.

Всю вторую половину 1940 года Германия вела приготовления к «повороту на восток».

Согласно замыслу операции, получившей название план «Барбаросса», три армейские группировки «Север», «Центр» и «Юг» должны были вести наступление в направлении Ленинграда, Москвы и Киева. На первом этапе рассекалась и истреблялась сосредоточенная в приграничных регионах регулярная армия противника, затем танковые клинья при поддержке авиации устремлялись вперед и до наступления морозов выходили на линию Архангельск — Волга. Это был «блицкриг», расчет на быструю сокрушительную победу «в ходе кратковременной кампании».

К рубежу вторжения, от Балтики до Черного моря, стягивались основные силы германской армии — 183 дивизии и три воздушных флота. В нападении участвовали Финляндия, Венгрия, Румыния и Италия (последняя увязнет на Балканах и к началу операции прислать войска не успеет).

22 июня без объявления войны немцы и их союзники вторглись на советскую территорию. Поначалу блицкриг шел почти идеально. Уничтожили советскую авиацию прямо на аэродромах и захватили господство в воздухе. Глубокими танковыми клиньями взяли в окружение и принудили к сдаче огромные массы войск. Начальник немецкого генштаба Ф. Гальдер записал в дневнике: «…Не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней».

Но генерал ошибся.

По итогам первого месяца войны группы армий «Север» (фельдмаршал фон Лееб) и «Центр» (фельдмаршал фон Бок) продвинулись на 500600 километров от границы. Менее сильная немецко-румынская группа «Юг» (фельдмаршал фон Рундштедт) — на 300–350 километров. Прибалтика, Белоруссия, Молдавия, половина Украины были потеряны. Главное же — основные силы регулярной Красной Армии были уничтожены.

Гитлер до такой степени не сомневался в победе, что решил скорректировать первоначальный план: не только взять Москву, но и поскорее захватить сельскохозяйственные, промышленные и угольные районы юга, а затем выйти к нефтеносному Кавказу. Фюрер даже считал, что вторая задача важнее первой, поскольку СССР и так уже разбит.

Любое европейское государство после такого разгрома действительно капитулировало бы. Но только не «ордынское». За три недели передышки, пока немцы перебрасывали войска на юг, Советский Союз сполна проявил свои мобилизационные способности. Не считаясь с жертвами, система бросала на фронт все новые и новые наскоро собранные дивизии (всего до конца года в армию будет призвано 14 миллионов человек, возрастом от 18 до 50 лет). Нередко в бой посылали совсем необученных новобранцев, которые гибли в огромных количествах, но все же задерживали немецкое наступление.

Когда Вермахт, одержав еще несколько побед на украинском направлении, 30 сентября наконец двинулся на Москву, взять ее немцы не смогли. Неевропейского качества дороги в условиях осенней распутицы затрудняли доставку топлива и боеприпасов. Красноармейцы упорно оборонялись, не сдаваясь даже в полном окружении. Исход хаотичной битвы под Москвой решило прибытие 17 сильных дивизий с Дальнего Востока. Советская разведка выяснила, что японцы готовятся напасть не на СССР, а на США, и стало незачем держать на маньчжурской границе так много войск.

К началу декабря у Красной Армии накопилось достаточно сил, чтобы начать контрнаступление. И к северу, и к югу, и к западу от Москвы немцы сначала перешли к обороне, а потом были вынуждены отступить. В военном отношении победа Красной Армии выглядела довольно скромно. Германские части отходили организованно, нанося ответные удары. К началу января линия фронта стабилизировалась всего в 200300 километрах от советской столицы.

Но сражение под Москвой означало, что «блицкриг» провалился. А поскольку Гитлер не рассчитывал на долгую войну, да и не имел для нее достаточно ресурсов, поражение Германии теперь стало вопросом времени.

Ход военных действий в 1942 году был очень похож на предыдущую кампанию: сначала Вермахт одерживал победу за победой, а в конце года в решающем сражении победила Красная Армия.

Гитлер определил цель кампании с учетом сложившейся ситуации вполне логично. Если не получилось разгромить СССР с помощью одной только военной силы, если началась война на истощение — война экономик и ресурсов, то нужно максимально ослабить потенциал врага и максимально увеличить свой. Поэтому направлением главного удара теперь должна была стать не крепко защищенная Москва, а юг Советского Союза, и прежде всего нефтеносные районы.

Ошибка Сталина облегчила немцам задачу. «Чудо под Москвой» вскружило Вождю голову. Он счел, что в войне уже произошел перелом, и потребовал от своих полководцев наступления. Немцы ударили во фланги наступающим на Харьков войскам Юго-Западного и Южного фронтов. Отступать Сталин запретил, и около 300 тысяч красноармейцев попали в окружение. Отступление было таким же беспорядочным, как предыдущим летом. Советские войска докатились до Кавказа на юге и до Волги на севере. Там Шестая армия генерал-полковника Паулюса дала втянуть себя в кровопролитные уличные бои в разрушенном Сталинграде, где от преимущества в танках и авиации немцам было мало пользы. Теперь совершил ошибку уже Гитлер. Он требовал от Паулюса любой ценой взять «город Сталина» — и в результате армия попала в окружение. Идти назад, на прорыв, фюрер ей не позволил. Паулюс держался сколько мог, но, истощив силы, в январе 1943 года капитулировал. Миф о непобедимости Вермахта был разрушен.

На другом театре войны, в Северной Африке, где англо-американская группировка вела бои с германо-итальянской, тоже произошел свой «Сталинград». В мае 1943 года в Тунисе сдались в плен четверть миллиона солдат Гитлера и Муссолини.

После этого союзники высадились на Сицилии, открыв в Европе второй фронт, в Италии произошел антифашистский переворот, и Германия лишилась своего главного партнера.

Летом Гитлер попытался изменить ситуацию на востоке, затеяв под Курском большое наступление. Упорные бои на «Курской дуге» длились с начала июля до конца августа. Советские войска не только выстояли, но и вынудили немцев отступить. К этому времени оборонная промышленность уже обеспечила Красной Армии преимущество в боевой технике.

После неудачи под Курском у Вермахта не осталось сил на большие наступления, способные изменить ход войны. Немцы медленно отступали, ведя тяжелые оборонительные бои.

Летом 1944 года положение Рейха стало окончательно безнадежным. Во Франции высадились основные силы союзной армии — их численность дойдет до пяти миллионов солдат. На востоке Красная Армия провела наступательную операцию «Багратион», перемолов немецкую группу армий «Центр». Фронт сдвинулся далеко на запад. Финляндия, Румыния, Болгария вышли из гитлеровской коалиции; Венгрию немцы еле удержали, введя туда свои войска.

Германия продолжала сражаться исключительно из-за упрямства своего правителя.

Самое большое количество жертв войны приходится именно на этот, последний период. Нацистские «лагеря смерти» поставили на конвейер уничтожение узников. Гражданское население немецких городов гибло сотнями тысяч под массированными бомбардировками.

Кровавые сражения шли и на востоке, и на западе Европы.

Количество жертв могло бы быть меньше, если бы союзники действовали осторожней, давя Германию военным и экономическим превосходством. Но интересы послевоенного дележа сфер влияния заставляли политических лидеров подгонять своих полководцев. Главным призом была германская столица.

В этой гонке у Советского Союза было преимущество. Во-первых, Красной Армии до Берлина было ближе. Во-вторых, она меньше берегла собственных солдат. В пользу западных союзников работало то, что немецкие войска предпочитали сдаваться в плен американцам и англичанам, боясь попасть в сибирские лагеря. Поэтому на Восточном фронте сопротивление было ожесточенным, на Западном — далеко не всегда. В середине апреля немецкая группа армий «В» сдалась в Руре, в конце апреля ее примеру последовала группа армий «С» в Италии — в то самое время, как на востоке немецкие войска стояли насмерть.

Тем не менее главный приз достался Красной Армии — правда, очень дорогой ценой. Более полумиллиона солдат были убиты или ранены в ходе прорыва к Берлину и при штурме города. В Прагу и Вену русские тоже вошли первыми.

1 мая Гитлер застрелился. Неделю спустя Германия согласилась на безоговорочную капитуляцию.

Война на другом краю света, в восточной Азии, длилась еще четыре месяца и закончилась после того, как американцы устроили акцию устрашения, подвергнув ядерной бомбардировке Хиросиму и Нагасаки, а полтора миллиона советских солдат вторглись в Маньчжурию.

Соединенные Штаты были ведущей экономикой мира, их ВВП втрое превосходил германский, и Америка вовсю использовала свое главное оружие — индустриальную мощь.

Программа помощи странам антигитлеровской коалиции (закон о лендлизе, «сдаче в аренду») была принята Конгрессом в марте 1941 года и первоначально предназначалась для Британии, в одиночку сражавшейся с фашизмом, а также для Китая, отражавшего японскую агрессию.

Но с ноября 1941 года основным получателем становится СССР. Поставки производились без предварительной оплаты, на основании долгосрочных беспроцентных кредитов. Считалось, что техника «сдается в аренду» до конца войны. При этом машины, уничтоженные в боях, оплате не подлежали. Всего в СССР было поставлено продукции по тогдашним ценам на 13 миллиардов долларов, включая сюда и британскую помощь (примерно 10 % от общего объема).

Боевой техники ввозилось не так много — ею Красную Армию в основном снабжала отечественная индустрия, но было множество иных потребностей, которые полностью милитаризованная советская экономика обеспечить не могла. Из США поступили две трети армейских автомобилей и 60 % горючего для авиации; три четверти паровозов и 90 % вагонов; почти все станки; обмундирование, стратегическое сырье, полевые телефоны, радиостанции, медикаменты и многое, многое другое. Может быть, важнее всего была помощь продовольствием, которого катастрофически не хватало. 80 % консервов для армии, две трети сахара, больше половины жиров прибывали из-за рубежа.

Из Соединенных Штатов помощь следовала морем, через Тихий океан, где охотились за добычей японские подводные лодки, и потом железной дорогой, по Транссибу. Маршрут из Англии, по Норвежскому и Баренцеву морю до незамерзающего Мурманска, а в летнее время до Архангельска был много короче, но еще опасней. Британские корабли шли большими «конвоями», под защитой боевых кораблей и часто погибали от немецких бомб и торпед. Больше ста судов не доплыли до порта назначения.

Во время войны у союзников выработалась традиция решать самые важные вопросы на личной встрече руководителей государства. Таких конференций было три: Тегеранская в ноябре-декабре 1943 года, Ялтинская в феврале 1945-го и Потсдамская в июле-августе того же года. Проходили эти совещания в разных условиях, поэтому и темы были очень разными.

В Тегеране американский президент Рузвельт, британский премьер Черчилль и председатель Совнаркома Сталин договорились о том, что западные союзники высадят десант во Франции и проведут наступления на обоих фронтах одновременно (что следующим летом и произошло). Глава Советского Союза также пообещал помочь Америке в войне с Японией — как только будет покончено с Гитлером.

В Ялте, когда исход войны был уже ясен, «большая тройка» главным образом торговалась из-за последующего раздела сфер влияния. Польша к этому времени была занята Красной Армией, и это определило ее судьбу. Германию решили разделить на четыре зоны оккупации (союзники потребовали выделить часть Франции). В обмен на отказ от Греции Сталин получил приоритет в Югославии. Болгария, Венгрия и Румыния доставались Москве. Обошли стороной острую проблему Чехословакии, которая в это время еще находилась под немецкой оккупацией. Американцы и англичане для проформы потребовали провести во всех странах «советской сферы» свободные демократические выборы, и Сталин пообещал. Всем было понятно, что это будут за выборы. Обсудили и раздел зон влияния на Дальнем Востоке после победы над Японией. Сталин получил обещание, что Монголия, советский сателлит, будет признана международным сообществом; что Южный Сахалин и Курилы отойдут к СССР; что Кореей союзники будут управлять совместно.

На Потсдамской конференции встречались уже победители, но теперь у Сталина были новые партнеры: вместо умершего Рузвельта приехал президент Трумэн, проигравшего выборы Черчилля в разгар переговоров сменил лейборист Эттли. Он и Трумэн уступали советскому вождю и в смысле опыта, и тем более по части славы, зато они действовали единым фронтом, поэтому обсуждение получилось трудным. В очень упрощенном виде его результат можно описать так: Восточную Европу отдали Сталину в обмен на Западную Европу, то есть в обмен на отказ от вмешательства во внутреннюю политику западноевропейских стран.

Достигнутый в результате компромисс не устраивал ни одну из сторон и впоследствии привел к череде конфликтов, а затем и к прямой враждебности.

Исторически это была третья попытка создать систему, которая обеспечит международную стабильность и позволит избежать больших войн в будущем. Первая была создана в 1815 году на Венском конгрессе и продержалась до революционной волны 1848 года. Вторая, Версальская, возникшая после Первой мировой войны, плохо работала и начала рассыпаться уже через 15 лет. Созданный ею ареопаг, Лига Наций, оказался беспомощной и неэффективной говорильней.

Теперь договорились создать новую высшую ассамблею — Организацию Объединенных Наций, которая учтет неудачный опыт своей предшественницы. При том что представительство в международном органе получали все страны земного шара, фактическое управление делегировалось Совету Безопасности, в котором статус постоянных членов получили только самые главные государства. Первоначально это были США, СССР, Великобритания и Китай. Позднее к ним присоединилась Франция, а Китай превратился в члена номинального, поскольку гоминьданов-ское правительство сохранило контроль только над Тайванем. В октябре 1945 года ООН приступила к работе, и очень скоро стало ясно, что практической пользы от этого лебедя, рака и щуки будет ненамного больше, чем от Лиги Наций.

На самом деле в мире образовалась другая геополитическая конструкция, которая просуществует почти полвека. Возникли два главных центра: США и СССР. Большинство остальных стран должны были примкнуть или к одному, или к другому лагерю. Любое решение, определяющее судьбы планеты или какого-то стратегически важного региона, впредь будет приниматься по согласованию двух сверхдержав. Если компромисса достигнуть не удастся, будут возникать кризисные ситуации, иногда кровопролитные.

Инициатива официально называлась «Программа восстановления Европы», но пресса окрестила ее именем госсекретаря Джорджа Маршалла. Америка предлагала странам, которые примут условия этого проекта, щедрую финансовую помощь для восстановления экономики, на 90 % безвозвратную. На эти цели США намеревались потратить 13,3 миллиарда долларов (примерно четверть триллиона в современном эквиваленте).

В ответ СССР выдвинул симметричный «план Молотова», но он остался декларацией, поскольку средств на оказание сколько-нибудь существенной помощи другим странам у Советского Союза не имелось.

О самом главном уроне — количестве потерянных человеческих жизней — споры ведутся до сих пор. Неоспоримым фактом является то, что перед войной в СССР проживало почти 197 миллионов человек и в 1945 году при нормальном приросте население должно было бы достичь 215–220 миллионов, а по факту численность составила 170 миллионов, то есть страна недосчиталась почти четверти людей.

За четыре года боев, бомбежек и обстрелов при движении фронта сначала на восток, а потом обратно на запад было разрушено 1700 городов и поселков городского типа, 70 тысяч сел и деревень. Государственная комиссия подсчитала, что в стране разрушено 4,7 миллиона домов. Бездомными стали 25 миллионов человек. На Нюрнбергском процессе было заявлено, что Советский Союз лишился 30 % своего национального богатства, а на освобожденных территориях ущерб составил две трети. 32 тысячи заводов и фабрик были разрушены или сильно повреждены. Транспортные коммуникации в западной части страны находились в параличе: 65 тысяч километров железных дорог и 13 тысяч мостов были разрушены.

Обычно историю этой политической вражды возводят к речи Черчилля в Фултоне 5 марта 1946 года, где впервые публично было сказано о «железном занавесе», разделившем Европу, и о необходимости противостоять «нашим русским друзьям», ибо они «ничего не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость». Но в это время уже была сформулирована «доктрина Трумэна», исходящая из того, что мирное сосуществование с советским режимом невозможно, ибо он настроен на экспансию и будет укреплять свои позиции повсюду, где не встретит сопротивления. Запад намеревался создать систему противодействия этому натиску, опираясь на экономические возможности и атомный арсенал США, а также на колониальную инфраструктуру Британской империи.

На основе этой концепции в 1949 году была создана Организация Северо-Атлантического Договора (НАТО), система коллективной безопасности на случай войны с Советским Союзом. Кроме США и Британии в этот военный блок вошли Франция, Канада, Италия, Испания, Норвегия, Португалия, страны Бенилюкс и Исландия.

В ответ шестью годами позднее появилась симметричная Организация Варшавского Договора (ОВД), объединившая вооруженные силы социалистического лагеря.

Периоды острой враждебности сменялись относительными затишьями.

До 1953 года, пока не умер Сталин, опасность глобального столкновения была очень высокой. Затем установилась своего рода «оттепель», продлившаяся почти десятилетие и прерванная Карибским кризисом (1962).

Этот грозный инцидент произвел на обе стороны столь сильное впечатление, что после него долгое время, до 1979 года, стороны пытались снизить градус конфликта и вели переговоры о «разрядке напряженности», то есть о взаимном сокращении ядерно-ракетных арсеналов и даже заключили несколько соглашений миролюбивого характера.

Однако с конца 1979 года, в связи с советским вторжением в Афганистан, холодная война разгорелась с новой силой. Ее пиком стало принятие «доктрины Рейгана» (1985), по которой Соединенные Штаты должны были перейти к открытой поддержке антикоммунистических режимов и движений по всему миру.

Бывшая японская колония после 1945 года, подобно Германии, была разделена на две зоны оккупации: северную советскую и южную американскую. Коммунистический лидер Ким Ир Сен, в прошлом капитан Красной Армии, назначенный главой северокорейского правительства по распоряжению из Москвы, вынашивал планы объединения страны путем военного вторжения.

Обеспечив себе поддержку коммунистического Китая, в июне 1950 года Ким Ир Сен приказал войскам перейти границу. Без особенного труда его армия захватила почти весь полуостров кроме юго-восточного сектора. Здесь наступление застопорилось, поскольку США, заручившись мандатом ООН, вмешались в военные действия и перекинули из Японии свои войска. К американцам под флагом ООН присоединились контингенты 15 стран. Северокорейцев поддержали китайские войска. К ним присоединились советские «специалисты», 30 тысяч военнослужащих.

С каждой стороны воевало примерно по миллиону человек, шли жестокие бои, но война перешла в позиционную стадию. Ситуация стала патовой и оставалась таковой пока жил Сталин, никак не желавший признавать поражение. Сразу же после его смерти начались переговоры, и боевые действия закончились. Линия фронта превратилась в границу между двумя Кореями.

Если Корейская война закончилась «вничью», то в следующей большой прокси-войне поражение потерпел Запад.

Начался конфликт примерно по тому же сценарию, что в Корее. Бывшая французская колония Вьетнам была разделена на две страны: социалистический север (Демократическая Республика Вьетнам) и капиталистический юг.

В 1959 году на юге началось коммунистическое восстание, повстанцам стали оказывать поддержку северяне. Обеспокоенные этой активностью Соединенные Штаты выступили на стороне южновьетнамского режима.

С 1965 года американская авиация начала бомбежки Северного Вьетнама, а американские сухопутные войска стали участвовать в боях с южными партизанами.

Тогда в борьбу вмешался и Советский Союз, поставляя социалистическому союзнику боевые самолеты и средства ПВО. Москва оказывала правительству ДРВ и другую помощь — экономическую и финансовую.

Но главный урон Соединенным Штатам наносили не советские самолеты и ракеты, а антиамериканская пропаганда: большинство стран планеты, а также сторонники мира в самих Штатах осуждали «ястребов» за кровопролитие и вмешательство во внутренние дела Вьетнама.

В конце концов, осознав бесперспективность дальнейших боевых действий, а также под давлением общественного мнения правительство президента Никсона в 1973 году вывело войска. Южновьетнамский режим продержался еще два с половиной года и рухнул.

Весь Вьетнам стал социалистическим, а вслед за тем «покраснели» и еще две страны Индокитая: Лаос и Камбоджа.

На сей раз США и СССР поменялись ролями. Войска на территорию азиатской страны ввел Советский Союз, помощь резистантам оказала Америка, а мишенью всемирного осуждения стали русские. Закончился конфликт аналогично: исчерпав военные возможности, оккупанты были вынуждены уйти, а поддерживаемое ими правительство после этого долго не продержалось.

Вмешательство Москвы было вызвано опасением, что военный переворот, произошедший в Афганистане в сентябре 1979 года, вырвет соседнюю страну из зоны советского влияния: имелись сведения, что новый режим налаживает контакты с Пакистаном, союзником США.

Операция советских спецслужб в декабре того же года без труда свергла неугодного Москве правителя и поставила вместо него другого, удобного. Однако пришлось вводить в страну «ограниченный контингент войск», состав которого постоянно увеличивался. Если бы Брежнев и его товарищи лучше знали историю, им было бы известно, что завоевать Афганистан силой оружия совершенно невозможно (впрочем, не будут понимать это и американцы, двадцать с лишним лет спустя повторившие ту же ошибку).

Широкое движение сопротивления, с удовольствием поддержанное Америкой и другими недружественными Москве странами, превратило афганский вопрос в одну из самых тяжелых проблем советского правительства. Оттуда на родину сплошным потоком шли «грузы 200» (гробы), а стоимость войны становилась для скудеющего бюджета всё более разорительным бременем. В менее затратные годы расходы составляли 4 миллиарда долларов, в самые трудные доходили до 9 миллиардов. Когда в 1985–1986 году из-за нефтяного кризиса СССР недосчитался 13 миллиардов долларов, афганскую войну решили сворачивать — ее цена сделалась неподъемной.

После долгих и трудных потсдамских переговоров Германию поделили на четыре зоны оккупации: советскую, американскую, британскую и французскую. Москва согласилась уступить союзникам часть Берлина в обмен на Тюрингию и Саксонию. Это было плохое решение. Изолированный Западный Берлин оказался в положении заложника. В начале 1948 года отношения между бывшими союзниками обострились. Два с половиной миллиона западноберлинцев остались без продовольствия и топлива, полностью отрезанные советскими кордонами от поставок по железным и автомобильным дорогам. В качестве ответной санкции западные страны наложили эмбарго на весь экспорт с той стороны «железного занавеса». В течение 11 месяцев бесперебойно работал «воздушный мост», доставлявший в блокированный Берлин всё необходимое.

Отношения накалились до предела. У СССР в восточной Европе было расквартировано полтора миллиона солдат, у американцев — менее ста тысяч. «Холодная» война не превратилась в «горячую» лишь потому, что Советский Союз еще не провел испытание собственной атомной бомбы. Она будет взорвана через три месяца после окончания блокады.

Инциденту предшествовало чувствительное для США политическое поражение в регионе, который Америка привыкла считать зоной своего контроля. В начале 1959 года на Кубе после вооруженного восстания власть захватили левые. Советский Союз в революции не участвовал, но, конечно, не упустил возможности превратить остров, находившийся в непосредственной близости от американских границ, в плацдарм, откуда можно было расширять влияние на всю Латинскую Америку. После того как в 1961 году американцы предприняли неудачную попытку вторжения на Кубу, помощь Москвы обрела не только политико-экономический, но и военный характер.

У Хрущева возникла идея разместить на острове советские ракеты, которые будут нацелены на американскую территорию. Это стало бы сильным козырем в противостоянии сверхдержав. Американская разведка узнала о тайной отправке ракет, и президент Кеннеди, получив согласие Конгресса, привел вооруженные силы в боевую готовность. Аналогичным образом ответили страны Варшавского договора.

Последовал обмен воинственными посланиями между двумя столицами. 24 октября 1962 года Америка объявила о морской блокаде острова.

Мир замер в ожидании ракетно-ядерной войны.

Позиция Советского Союза заключалась в том, что размещение ракет одного государства на территории другого государства — их внутреннее дело, а кроме того США тоже устроили вблизи советских границ, например, в Турции, свои ракетные базы. Однако когда стало ясно, что Вашингтон готов идти до конца, Хрущев пошел на уступки. Он согласился убрать с острова ракеты — в обмен на обещание Кеннеди отказаться от попыток смены кубинского режима.

Неожиданным вектором советско-американского состязания стала «космическая гонка» — кто добьется более впечатляющих успехов в исследовании внеземного пространства. На масс-медиальном уровне освоение космоса представлялось как сугубо научная программа и великое достижение человечества, но на самом деле в основе этой весьма затратной деятельности лежали всё те же военные интересы. Сначала, в середине пятидесятых, возникла идея собирать разведданные о противнике из космоса, при помощи спутников. Позднее появятся проекты космического мониторинга и перехвата баллистических ракет, а затем и поражения из космоса наземных целей.

Однако пропагандистские машины обеих сторон долгое время концентрировали общественное внимание только на романтическом аспекте космонавтики. Весь мир с увлечением наблюдал, как развивается борьба за космическое первенство.

Особенное значение пиар-эффекту придавала Москва, рассматривавшая космические успехи как демонстрацию преимуществ социализма. Советский Союз не жалел усилий и средств, смелее шел на риск и до конца шестидесятых, в общем, лидировал. Первый спутник (1957) был советским; первый человек, поднявшийся на орбиту, был советским гражданином (1961); в открытый космос впервые вышел тоже советский астронавт (1965). Однако финансовые, да и научно-технические потенциалы стран были неравны, и главный приз — высадка человека на Луну — достался американцам (1969).

Всё больше СССР уступал Америке и в военно-космическом соперничестве, так что в восьмидесятые для советской прессы слово «космос» приобретает уже не романтический, а угрожающий оттенок. Главным пугалом для Москвы становятся «звездные войны» — американская «Стратегическая Оборонная Инициатива», масштабный перенос ракетного базирования в космос.

Основное военное соперничество, однако, разворачивалось на земле и имело вполне традиционный вид. Обе сверхдержавы и оба блока содержали большие армии, всё время наращивали и модернизировали свое вооружение.

Советская сторона в основном брала количеством. Это было особенно заметно в первый период холодной войны, когда у Москвы еще не появилось ядерного оружия. В середине пятидесятых СССР держал под ружьем почти шестимиллионную армию. Ее численность стали сокращать, только когда вместо «ружья» у Советского Союза появилось ядерное и термоядерное оружие, а также наладилась разработка баллистических ракет, но всё же преимущество в наземных силах осталось серьезным козырем СССР. Пользуясь тем, что содержание личного состава обходится советскому бюджету намного дешевле, чем американцам и западноевропейцам, Москва все время обеспечивала себе значительное преимущество в живой силе и традиционной, прежде всего танковой боевой технике. Европейские страны-члены НАТО, даже с учетом американских контингентов, не могли соответствовать «наземной» мощи противника. В середине восьмидесятых в армиях Варшавского договора, нацеленных на Европу, насчитывалось четыре с половиной миллиона солдат и почти 70 тысяч танков — против 2,8 миллиона солдат и 28 тысяч танков.

Тем активнее вкладывалось НАТО в развитие ракетного оружия, используя высокие технологии. Здесь Советский Союз опять-таки брал количеством. «Стратегический паритет» (важный термин той эпохи) обеспечивался тем, что обе стороны целились друг в друга немыслимым количеством межконтинентальных, оперативных и тактических ракет. Американские были точнее, зато советских было больше. Как выразился знаменитый астрофизик и активист мирного движения Карл Сэйган, СССР и США были похожи на двух врагов, стоящих по грудь в бензине и угрожающих друг другу зажженными спичками: у одного три спички, у другого — пять.

Расходы на гонку вооружений у сверхдержав в денежном выражении были примерно равными — в середине восьмидесятых около 300 миллиардов долларов ежегодно, однако в процентном отношении нагрузка получалась для СССР намного более обременительной (в 1987 году Москва будет расходовать на военные цели 57,8 % бюджета, Вашингтон — 27,2 %).

Югославское коммунистическое правительство было настроено на сотрудничество с Москвой, рассматривало ее как старшего партнера — но не как инстанцию, чьи приказы подлежат безоговорочному выполнению. Сталин же исходил из ялтинско-потсдамских договоренностей, согласно которым самое большое балканское государство входило в его «зону».

Из-за того, что Белград и Москва по-разному понимали характер двухсторонних отношений, и произошел конфликт. Маршал Тито противился сталинскому диктату, доходившему до мелочей, и большой Вождь «обиделся» на вождя поменьше, а вместе с ним и на всю Югославию. Ничем кроме личного раздражения генералиссимуса нельзя объяснить истеричную «югославофобию», охватившую советскую прессу. Вчерашняя братская страна вдруг стала врагом номер один, а ее правительство — «фашистской кликой». Дипломатические связи были разорваны. В странах советского блока начались репрессии против «югославских» агентов (по большей части вымышленных), в Югославии — репрессии против «агентов Москвы» (по большей части настоящих). Дело чуть не дошло до вооруженного конфликта — на границах Югославии с Венгрией, Болгарией и Румынией концентрировались войска. Если бы не смерть Сталина, произошло бы вторжение.

Новые правители СССР сразу же начали восстанавливать отношения с самой большой из балканских стран.

Причиной для гонений на евреев стало недовольство Сталина новым государством Израиль. Это был крупный просчет сталинской внешней политики. Вождь, помнивший времена, когда евреи составляли основной кадровый ресурс Коминтерна, активно поддержал проект создания в Палестине еврейского государства. Расчет был на то, что у Москвы появится на Ближнем Востоке плацдарм для экспансии в этом важнейшем регионе. Но когда в 1948 году Израиль — в значительной степени благодаря Сталину — появился на карте, сразу же оказалось, что ориентироваться на СССР эта страна не намерена. Особенное возмущение у Сталина вызвал энтузиазм, охвативший советских евреев при создании национального государства.

Осенью 1948 года начались репрессии против «Еврейского антифашистского комитета» — общественной организации, которая в годы войны собирала деньги на оборону в США, Канаде и Великобритании у представителей еврейского сообщества, и сумела привлечь более 30 миллионов долларов. Самого известного из руководителей комитета, знаменитого театрального режиссера Михоэлса, тайно убили, остальных арестовали и впоследствии почти всех расстреляли.

Вскоре после этого развернулась борьба с «безродными космополитами» (официальный эвфемизм, использовавшийся вместо слова «евреи») во всех сферах культуры, где было много деятелей еврейского происхождения. Начали с театральных критиков, потом перекинулись на художников, литераторов, музыкантов, кинематографистов, архитекторов. Арестовали четыреста с лишним человек, во много раз больше было выгнанных с работы и вычищенных из профессии.

В последние месяцы жизни диктатора юдофобия вышла на еще более воспаленный уровень. Возникло «Дело врачей-вредителей», якобы планомерно убивавших своих пациентов, руководителей партии и правительства. Большинство арестованных медиков были евреями.

Имеются сведения, что Сталин собирался по своему обыкновению репрессировать всех советских евреев — выслать их на Дальний Восток.

Как и другие безумные проекты старого диктатора, этот был ликвидирован сразу после смерти «отца народов».

Болезненная подозрительность, которой Сталин был подвержен в поздние годы, обратилась на самых близких ему людей. Произошла замена самого высшего эшелона власти. В опалу попали (и лишились ключевых постов) давние соратники Вячеслав Молотов, маршал Ворошилов, Лазарь Каганович и Анастас Микоян. Под арест угодили министр госбезопасности Абакумов и многолетний начальник охраны генерал Власик, лишился своего места вечный сталинский секретарь Поскребышев, угодил за решетку главный кремлевский врач академик Виноградов (медики вообще были у диктатора на особом подозрении — не отравят ли?).

Старинная русская пословица, относящаяся еще ко временам Ивана Грозного «близ царя — близ смерти», была актуальна как никогда.

Параноидальная недоверчивость вождя и страх, в котором он держал свое непосредственное окружение, стали причиной его смерти. Когда у Сталина случился инсульт, правителю сверхдержавы не оказали своевременной помощи, которая могла бы его спасти. В резиденции не было врачей, охрана несколько часов не решалась без позволения войти в спальню, а когда экстренно собрались высшие сановники, им, кажется, не очень хотелось, чтобы грозный диктатор очнулся. Возле еще живого тела они уже делили власть.

Инсульт произошел в ночь с 1 на 2 марта.

3 марта партийно-правительственные предводители рядились о дележе наследства. Народу о болезни великого человека сообщили только 4 марта. Сердце больного остановилось 5 марта.

Лаврентий Павлович Берия (1899–1953) был самой яркой фигурой в довольно тусклой плеяде сталинских выдвиженцев (Вождь не любил, чтобы кто-то из окружения его затмевал, да это было и небезопасно). Ловкий интриган, идеальный исполнитель, Берия отлично умел чувствовать момент и перекрашиваться в зависимости от обстоятельств. В жестокие времена Большого террора он был жесток: выдвинулся из местной номенклатуры (руководил Грузией) на ключевой пост наркома внутренних дел, потому что беспощадно искоренял «врагов народа». Когда Сталину перед войной потребовалось снизить накал репрессий, Берия выпустил некоторое (небольшое) количество заключенных. Во время войны его перекидывали на самые трудные участки работы, и он всюду выполнял поставленные задачи. Звездный час Берии настал, когда в 1945 году ему поручили возглавить разработку ядерного оружия. Соединив опыт спецслужбиста с опытом организатора, Берия добыл через шпионов американские разработки и собрал коллектив советских ученых, способных извлечь из полученных сведений практический результат.

Став после смерти Сталина самым влиятельным членом правящей коалиции, Берия первым уловил общественный запрос на смягчение режима — и бывший палач превратился в либерала. По его инициативе были прекращены самые одиозные политические расследования, началась амнистия заключенных. Планировал Берия и сбавить градус холодной войны.

Эта активность вкупе с влиянием, которым Берия пользовался в органах госбезопасности, побудили остальных членов президиума ЦК составить заговор. Маршал Берия был арестован прямо на заседании в июне 1953 года, обвинен во всех смертных грехах и в декабре расстрелян вместе с шестью соратниками — так называемой «бандой Берии». Эта казнь завершила двадцатилетнюю эпоху физической расправы с высшими функционерами, начавшуюся после убийства Кирова.

Сталин, бывший подданный царской России, испытывал ностальгию по монументальному государству, в разрушении которого в свое время поучаствовал. Он восстанавливал империю не только в геополитическом, но и в социальном смысле. Вместо прежнего дворянства возникло новое привилегированное сословие, попасть в ряды которого можно было, только доказав свою полезность и лояльность.

Начало советскому «дворянству» было положено еще на старте сталинского восхождения к власти. Высший кадровый эшелон — пять с половиной тысяч ответственных должностей — утверждался на уровне ЦК партии. Ведал этими назначениями всемогущий «Орграспредотдел». Помимо «центральной номенклатуры» существовали и местные, для назначенцев провинциального уровня — ими ведали республиканские и губернские партийные секретариаты. В 1925–1927 гг. было проведено почти девять тысяч кадровых перемещений — по сути дела сменилась вся партийно-государственная элита. Повсюду рассаживали начальников, пользовавшихся доверием или самого Сталина, или его помощников, или помощников его помощников.

Классическая «ордынская» система, в свое время нарушенная Екатериной Великой с ее указом о дворянской вольности и восстановленная Сталиным, не признает за подданными любого уровня никаких личных прав, но заменяет их привилегиями согласно занимаемому рангу. Точно так же существовала и советская «аристократия». Деньги в этих координатах значили гораздо меньше, чем набор положенных по статусу благ: жилищные условия, класс бытового и медицинского обслуживания, возможность бывать за границей и так далее. В сталинские времена все эти выгоды сильно омрачались опасностью: чем выше пост, тем больше риск угодить под репрессии. Но начиная с хрущевских времен для советской «номенклатуры» наступают времена безопасные и приятные.

В 1967 году, в золотой век номенклатурной безмятежности, была выпущена сводка «Единая номенклатура должностей служащих», впоследствии корректировавшаяся. В этой геральдической книге (можно назвать ее и так) перечислялись 400 тысяч руководящих должностей. Вместе с членами семей привилегированное сословие насчитывало примерно 0,05 % населения страны (вдвое меньше, чем дворян в царской России). «Потомственность» происходила естественным образом: детям начальников были открыты двери всех советских социальных лифтов.

Третий по счету — после Ленина и Сталина — советский лидер Никита Сергеевич Хрущев (1894–1971) был личностью совсем иного масштаба и склада. Не революционный вождь и не мастер аппаратных интриг, а виртуоз по части выживания. Выходец из социальных низов, человек малообразованный, он отлично владел искусством мимикрии. Капризный и мнительный в старости Сталин отличал и приблизил Хрущева главным образом потому, что тот был весел и приятен, а главное не внушал ни малейших опасений. На вечеринках, которые Вождь устраивал для самого ближнего круга, жизнерадостный украинец мог и спеть, и сплясать, и побалагурить. Но при этом Никита Сергеевич был очень непрост и свою внешнюю безобидность использовал как инструмент для заключения альянсов.

Сразу после смерти Сталина, во время конфронтации с Берией, Хрущев выдвинул на первую роль — главы правительства — недалекого Георгия Маленкова, оставив за собой партийное руководство. Оно в 1953 году выглядело менее импозантно, ибо пост председателя совета министров занимал сам Сталин. Однако основные номенклатурные рычаги по-прежнему находились у того, кто руководил партией. Это и позволило Хрущеву в довольно короткий срок занять ведущее положение.

Расправившись с самым грозным оппонентом Берией почти сразу же, несколько лет спустя Хрущев избавился (правда, уже бескровно) и от остальных участников постсталинской коалиции. С 1957 года он стал единоличным правителем Советского Союза, соединив обе высшие должности: и главы партии, и главы правительства.

В историческом смысле главным поступком Хрущева было разоблачение преступлений Сталина, начатое в 1956 году на ХХ съезде КПСС и завершенное на XXII съезде окончательным осуждением «культа личности», после чего все памятники Сталину были снесены, а его тело вынесено из мавзолея. Во времена террора Хрущев, партийный секретарь на Украине и в Москве, усердствовал в «чистках» и казнях не меньше, чем другие руководители, и всё же оставил по себе добрую память: в ходе проведенной им антисталинской кампании сотни тысяч людей вышли на свободу, а некоторые (далеко не все) жертвы репрессий были посмертно реабилитированы.

Этим термином заговорщики, придя к власти, заклеймили стиль хрущевского руководства, имея в виду резкость и недостаточную мотивированность решений свергнутого правителя. Хрущев действительно мало считался с другими членами Политбюро и действительно совершил несколько серьезных ошибок, имевших для Советского Союза тяжелые последствия. Впрочем его экономические эксперименты, все неудачные, скорее объяснялись неэффективностью социалистического метода хозяйствования — новации следующей эпохи будут ненамного успешней. Но Карибский кризис, сначала едва не приведший к мировой войне, а затем (что очень не понравилось советской верхушке) нанесший урон престижу СССР, возник из-за чрезмерной самоуверенности и авантюризма правителя. Однако главным его провалом (не только в глазах номенклатуры, но и объективно) было непоправимое ухудшение отношений с самым большим государством социалистического лагеря — Китайской Народной Республикой.

Мао Цзэдун очень чтил Сталина, управленческие методы которого он использовал в своей внутренней политике, и отнесся к хрущевским разоблачениям неодобрительно, а к самому Хрущеву с подозрением. Советский лидер, в свою очередь, весьма скептически оценивал попытки пекинского руководства поднять экономику штурмовыми методами. Москва заняла нейтральную, примиренческую позицию в территориальном конфликте между Китаем и Индией. С этим обстоятельством было связано невыполненное обещание поделиться с «китайскими товарищами» секретами ядерного оружия. У Мао Цзэдуна возникло ощущение, что русские предали братскую социалистическую страну в очень тяжелый период ее истории — и Хрущев недооценивал последствия этой обиды.

В конце концов китайский вождь принял решение превратить свою страну в оплот истинного, «неревизионистского» социализма. «Центр мировой революции переместился в Китай», — объявил Мао.

Атомную бомбу китайцы стали разрабатывать сами, рекомендаций из Москвы больше не слушали, и к концу хрущевского правления разрыв стал уже неизбежным. В шестидесятые годы он будет усугубляться и приведет к еще одной «холодной войне» — между двумя самыми большими социалистическими странами. СССР и КНР будут держать на своей 7000-километровой границе крупные армейские группировки, а в 1969 году дело даже дойдет до вооруженных столкновений. Лишь в восьмидесятые годы, при Дэн Сяопине, враждебность в отношениях прекратится.

Период хрущевского «редуцированного вождизма» сменился своего рода коллегиальным руководством, вообще-то несвойственным и даже противопоказанным «ордынской» модели государства. Но эта перемена отвечала личным интересам высшей номенклатуры, более не желавшей зависеть от капризов очередного диктатора. Нетипичная для российского государства конструкция продержалась целых 18 лет только благодаря невластолюбию и компромиссности генсека Леонида Ильича Брежнева (1906–1982), несколько похожего на «кроткую Елисавет», добродушную императрицу Елизавету Петровну, при которой русской аристократии так хорошо и спокойно жилось после страшных времен Петра и нервных времен царицы Анны.

В последние хрущевские годы Брежнев занимал должность председателя Верховного Совета — абсолютно декоративную, ибо советский парламент не обладал никаким влиянием, но формально самую высокую в государственной иерархии. Этим обстоятельством, а также очевидной травоядностью Леонида Ильича и объяснялось его выдвижение.

Вскоре выяснилось, что подобный предводитель всех очень устраивает. Брежнева славословили, без конца награждали пышными титулами и званиями, но в Политбюро он был скорее модератором, нежели инициатором решений. Там имелось несколько активных, влиятельных членов, которые поделили между собой управление: экономический блок возглавлял председатель совета министров (до 1980 года — Алексей Косыгин), внешними делами ведал бессменный министр иностранных дел Андрей Громыко, идеологией — Михаил Суслов, абсолютная реинкарнация обер-прокурора Победоносцева с его «совиными крылами». Брежневская эпоха с ее фасадной стабильностью и болотной застойностью вообще очень напоминает царствование Александра III.

Характерная черта эпохи — строгий партийный контроль над КГБ и армией. Комитетом государственной безопасности с 1958 года руководили не кадровые «спецслужбисты», а партийные аппаратчики; с 1976 года и во главе министерства обороны был поставлен «штатский» член политбюро.

Вначале советское государство было молодым и его правители тоже были молоды. 47-летнего Ленина, председателя Совнаркома, соратники называли «Старик». Когда советский проект утратил энергетику и заплесневел, соответственным образом изменилась и высшая прослойка. Государством правили очень старые люди — и правили по-старому, противясь всему новому.

В 1918 году средний возраст в высшем партийном органе составлял 38 лет; в 1940-м — пятьдесят один год; к 1980-му перевалил за семьдесят. При этом следует учитывать, что люди в те до-ЗОЖные времена дряхлели намного быстрее — средняя продолжительность жизни советских мужчин (женщин в Политбюро не было) равнялась 62 годам.

В ходячую развалину превратился не только генеральный секретарь, нездоровы были и многие другие состарившиеся члены Политбюро. Распорядок работы органа, управлявшего сверхдержавой и значительной частью планеты, регулировался врачами. Время заседаний всё время укорачивалось. Под конец брежневской эпохи они редко длились более получаса.

Высшие функционеры почти никогда не уходили в отставку по состоянию здоровья и тем более по возрасту. Все они умирали на своем месте — как тогда шутили, «не приходя в сознание».

В сталинские времена никому не приходило в голову потешаться над Вождем — это плохо закончилось бы и для шутника, и для слушателей. Но когда страх исчез, несвобода публичных высказываний стала компенсироваться модой на политический анекдот. Этот жанр устного фольклора был очень популярен, и по нему интересно изучать эволюцию массового сознания — отношение общества к государству и государям. Отношение это стало до уничижительности насмешливым.

Приведу три характерных анекдота: из хрущевского, брежневского и постбрежневского периода.

«Едет Ленин на «ЗИЛе» [лимузин представительского класса], рядом Сталин на «запорожце» [микролитражка]. Ленин спрашивает: «А что это за треск сзади, товарищ Сталин?» «А это, Владимир Ильич, за нами Хрущев на трехколесном велике гонится». (Реакция на попытки Никиты Хрущева превратиться в такого же вождя, какими были Ленин и Сталин).

«Стук в дверь. Брежнев достает из кармана очки, бумажку, с трудом читает: «Кто… там?» За дверью тоже шелест бумаги. Раздается голос: «Это я, товарищ… Суслов». (Реакция на неспособность руководителей произнести даже самую короткую речь без составленной спичрайтерами шпаргалки).

«На похоронах Черненко в самом первом ряду вдруг оказывается какой-то обтрепанный, шмыгающий носом еврей. Члены Политбюро на него изумленно смотрят. Один не выдерживает, спрашивает: «Как вы-то сюда попали?» «А я заранее абонемент купил». (Реакция на «гонку катафалков», когда один за другим умерли три генеральных секретаря).

Какая уж тут сакральность?

В 1955 году в СССР было добыто 70 млн тонн нефти, которая в основном расходовалась на внутренние нужды. На экспорт шло чуть больше десяти процентов. При этом мировые цены на «черное золото» были совсем не золотые: 2 доллара за баррель.

Однако вслед за тем свершилась настоящая топливно-сырьевая революция. Сначала после открытия фантастически богатых сибирских месторождений взлетела добыча (в конце концов она увеличится почти в десять раз), а после ближневосточного кризиса 1973 года столь же невероятно подорожала и сама нефть (цена дойдет до 36 долларов за баррель). Очень выросла и выручка от продажи природного газа. На пике производства и цен, в 1984 году, СССР получит от вывоза нефти, нефтепродуктов и газа почти 120 миллиардов долларов (более 50 % стоимости всего валютного экспорта). Ни одна страна мира не зарабатывала на своих природных богатствах столько денег. Их хватало и на военное соперничество с Америкой, и на закупку зерна, и на импорт товаров, которыми не могла обеспечить население слабая легкая промышленность Советского Союза.

Перелом наступил после того, как с 1985 года Саудовская Аравия увеличила квоту нефтедобычи сначала в два, а затем в три с половиной раза. Цены покатились вниз.

Напомню: когда это слово пишется с большой буквы, в виду имеется не всё население страны, а та его часть, что имеет некое собственное мнение о политике, не определяемое официальными установками. Пробуждение и усиление Общества представляет собой угрозу для «ордынского» государства, поэтому в периоды мобилизации или ужесточения правительство пытается свести пропорцию таких людей к нулю. Сталину это вполне удалось, поскольку он использовал меры радикальные — террор. В Советском Союзе никакого Общества долгое время не существовало — лишь «новая историческая общность советский народ», она же «нерушимый блок коммунистов и беспартийных». Но таково уж устройство человеческой ментальности, что стоит страху чуть ослабнуть, и сразу находятся люди, не боящиеся мыслить, а затем и высказываться независимо, причем высказывание постепенно становится всё смелее.

Как и в девятнадцатом веке, Общество эволюционировало. Во времена хрущевской «оттепели», как называли постсталинскую либерализацию, очень умеренную, возникло идейное движение, которое в шестидесятые годы чехословацкие социалисты-реформаторы назовут борьбой за «социализм с человеческим лицом». В СССР говорили «Назад к Ленину» — имелось в виду: подальше от Сталина, к нормам ленинской эпохи, которая при этом идеализировалась и романтизировалась.

Конфликт советских «социалистических либералов» с государственной идеологией начался после того, как брежневский режим решил прекратить критику сталинизма, «чернящую» государство. Возникло уже не просто свободомыслящее, а бескомпромиссно нонконформистское движение «диссидентов», большинство которых выступало вообще против советского строя. Количество диссидентов было невелико, органы безопасности на них охотились. История повторялась почти в точности: снова возник узкий круг «подпольщиков» и весьма обширная среда фрондирующей интеллигенции, причем первых общество (с маленькой буквы) почти не замечало и не слышало, зато моральное и идейное влияние вольнолюбивых писателей, режиссеров, журналистов, стихотворцев, «бардов» (поющих поэтов, чьи песни переписывались с магнитофона на магнитофон) распространялось всё шире. К восьмидесятым годам советская контркультура соперничала в популярности с культурой официозной — и безусловно лидировала в среде городской интеллигенции, советского аналога западного «миддл-класса». Этому сословию вновь, как в начале столетия, предстояло выйти на арену и перехватить у слабеющего государства общественную инициативу.

Помимо экзотичной для члена Политбюро молодости (всего-то 54 года!) Михаил Сергеевич Горбачев обладал еще одним качеством, сделавшим его взлет возможным. Как в свое время Брежнев, он не вызывал у большинства кремлевских старцев опасений. Это был вполне стандартный партийный функционер, никогда не совершавший бунтарских поступков (да и вообще никаких поступков не совершавший); он всегда играл по установленным правилам и ориентировался на сильных покровителей. На самый верх советской властной пирамиды Горбачев попал по протекции Юрия Андропова, человека совсем нелиберального толка, многолетнего руководителя КГБ.

Однако в отличие от предыдущих правителей Горбачев принадлежал к генерации уже постсталинской номенклатуры, сформировавшейся во времена, когда страх и догматизм ушли в прошлое. Главным достоинством нового главы государства было то, что он жил не вчерашним, а нынешним днем — видел его проблемы (пусть даже превратно понимая их истоки) и знал, что эти проблемы требуют решения (которого у него пока не было).

Самое интересное в Горбачеве то, что этот выдвиженец «застоя» вовсе не был «застойным», он всё время менялся, реагируя на изменение ситуации. Горбачев 1985 года, Горбачев 1986 года, Горбачев 1988 года (и так далее) — это очень разные Горбачевы, прошедшие путь от правоверного коммуниста и кулуарно назначенного генсека до демонтажера «руководящей роли КПСС» и избранного президента.

В оккупации Афганистана участвовало в общей сложности более полумиллиона советских солдат. Пятьдесят тысяч из них были убиты или ранены. Во много раз больше, до полутора миллионов, было жертв среди афганского населения. В середине восьмидесятых эта война обходилась Советскому Союзу в 300 миллионов рублей ежемесячно (средняя зарплата была 190 рублей). Главное же — к этому времени стало ясно, что победы ждать не следует. Бюджетные и людские потери будут только увеличиваться.

Первым смелым актом Горбачева было решение закончить бессмысленную эпопею. Осуществлено это решение было постепенно, в несколько этапов — по сценарию, похожему на уход американцев из Вьетнама (и из того же Афганистана тридцать лет спустя).

Осенью 1985 года Москва конфиденциально известила афганского лидера Кармаля, что войска будут выведены и что нужно искать компромисса с оппозицией.

В начале 1986 года Горбачев объявил об этом делегатам XXVII съезда КПСС, а летом того же года и всей стране.

Эвакуация «ограниченного контингента» имела вид постепенного сокращения его численности. Последние воинские части покинули территорию Афганистана 15 февраля 1989 года — с не вполне понятной торжественностью, как будто это был парад победы, а не констатация поражения. Впрочем к этому времени в общественном сознании представления о том, что такое победа, сильно переменились, и советский народ отнесся к окончанию непопулярной и малопонятной войны с облегчением.

Военная и политическая конфронтация СССР и США, сорок лет державшая весь мир в напряжении, завершилась по инициативе Москвы, которой пришлось преодолеть настороженность и подозрительность Вашингтона.

Развернулась целая дипломатическая сага, начавшаяся с встречи на высшем уровне в Женеве, осенью 1985 года. Генеральный секретарь Горбачев и президент Рейган не сумели договориться о сокращении вооружений, выпустили ни к чему не обязывающую миролюбивую декларацию, а кулуарно обозвали друг друга нехорошими словами (Горбачев американца — «динозавром», Рейган русского — «твердолобым большевиком»).

Через год в Рейкьявике история повторилась: стороны опять не пришли к соглашению, но лед в отношениях между двумя лидерами начал таять. В конце 1987 года во время американского визита Горбачева был подписан договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Еще через год на сессии ООН советский руководитель объявил об одностороннем сокращении вооруженных сил.

Ответом стран НАТО стали две декларации, последовавшие одна за другой. В июне 1990 года министры иностранных дел североатлантического блока предложили создать в Европе «новый мирный порядок», а в ноябре в Париже правительства европейских стран при участии США, СССР и Турции выпустили «Хартию для новой Европы». Этот документ, провозгласивший начало эпохи «демократии, мира и единства», считается официальным завершением Холодной войны.

Этим термином, отсылающим к «Весне народов», европейской революционной волне 1848 года, обозначают череду антитоталитарных революций, прокатившихся по Восточной Европе осенью 1989 года.

В декабре 1988 года Горбачев на своем историческом выступлении в ООН заявил, что СССР отказывается от практики вмешательства во внутренние дела социалистических стран — так называемой «доктрины Брежнева», ограничивавшей суверенитет «младших братьев» по Варшавскому договору. В 1968 году на фоне чехословацких событий тогдашний советский правитель предупредил: СССР не допустит ситуации, «когда внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются повернуть развитие какой-либо социалистической страны в направлении реставрации капиталистических порядков».

Отмена угрозы советского вмешательства привела к тому, что восточноевропейский соцлагерь рассыпался, словно карточный домик.

Началось с Польши, где еще с весны 1988 года оппозиционное профсоюзное движение «Солидарность» вело наступление на правительство. В июне 1989 года оппозицию допустили к выборам, и уже в декабре из конституции вычеркнули слово «социализм». В октябре 1989 года, тоже после выборов, от социалистического строя отказалась Венгрия. В ноябре вместе с Берлинской стеной рухнул коммунистический режим в ГДР. В ноябре-декабре произошла «Бархатная революция» в Чехословакии — мирный переход власти к демократической оппозиции. В Болгарии процесс перехода власти от компартии к Союзу Демократических Сил растянулся на несколько месяцев и завершился летом следующего года — тоже мирно.

Немирно и небархатно революция осуществилась только в Румынии, где в декабре сотрудники госбезопасности открыли огонь по демонстрантам. Несколько десятков человек были убиты, но войска перешли на сторону восставших, и власть пала. Ожесточенные кровопролитием победители расстреляли диктатора Чау-шеску и его жену. Это был единственный в Восточной Европе случай расправы со свергнутыми коммунистическими правителями.

Российское общественное движение за реформы возникло не само по себе, а «по разрешению сверху». Когда произошла авария на Чернобыльской АЭС в апреле 1986 года, советская пресса по привычке сообщила о катастрофе не сразу и очень приглушенно. Но две с лишним недели спустя генеральный секретарь сам выступил с обращением к народу, и это «открыло тему».

Либеральная среда — журналисты и деятели культуры — уловили исходящий от нового правителя сигнал, что рамки дозволенного расширяются, и принялись раздвигать их с энтузиазмом, который вскоре стал пугать инициатора послаблений. Так в истории случается всегда.

Естественное для Общества стремление к свободе совпало с общим ухудшением уровня жизни, вызванным тем, что из-за сокращения нефтяных доходов государство не могло обеспечивать торговлю даже минимальным набором продуктов (к 1990 году начнутся перебои уже и с хлебом). Поэтому широкие слои населения стали пополнять ряды Общества, то есть интересоваться политикой.

Настроение времени лучше всего передавали названия хитов перестроечной эпохи. Фильм режиссера Станислава Говорухина назывался «Так жить нельзя», песня рок-группы «Кино» — «Мы ждем перемен», песня рок-группы «Аквариум» — «Этот поезд в огне». Литературные журналы и издательства массово выпускали художественные произведения немыслимой прежде смелости; пресса печатала статьи всё большей и большей остроты. Тиражи свободолюбивых газет и журналов невероятно поднялись. Даже на государственном телевидении появились передачи, критиковавшие сложившиеся порядки. Гласность постепенно перерастала в свободу слова.

Просоветские СМИ и защитники социализма, не имевшие привычки к открытой дискуссии, терпели в этой идеологической борьбе сокрушительное поражение. Первые робкие ласточки Гласности пустились в полет во второй половине 1986 года. Два года спустя, когда началась первая в советской истории предвыборная кампания, в общественном мнении идеи демократии и гражданских свобод по классическому выражению Ленина уже «овладели широкими народными массами» и сулили советской системе большие проблемы.

Выборы 1989 года были похожи на выборы в царскую Думу, то есть являлись и неравными, и непрямыми. Как в начале столетия имелись привилегированные «курии» помещиков и домовладельцев, так теперь особую квоту получили компартия, профсоюзная верхушка и прочие «общественные организации», под каковыми имелись в виду различные квазигосударственные структуры. Они получали треть мандатов. Однако избранные «народные депутаты» должны были пройти еще одну фильтрацию — избрать из своего состава Верховный Совет. В прежние времена ВС созывался время от времени и исполнял сугубо церемониальную функцию, одобряя любое решение партии. Теперь он превращался в постоянно действующий парламент.

К этому времени недовольство партией стало уже массовым, все громче слышались голоса о том, что нужно вводить многопартийность, и у Горбачева возник план перехода из генеральных секретарей КПСС в президенты страны — об этом он впервые осторожно заговорил на партийной конференции летом 1988 года. Избранные народные депутаты приняли соответствующий закон в марте 1990 года и сразу же избрали Горбачева первым президентом СССР — не всенародным, а парламентским голосованием. Одновременно упразднялась статья конституции, гарантировавшая партии власть в государстве. «Тихий государственный переворот», ради которого Горбачев, собственно, и затеял парламентскую реформу, завершился, однако ее последствия оказались намного масштабней, чем он предполагал.

Предвыборная кампания, проводившаяся в условиях гласности, очень политизировала население страны. На участки пришли 90 процентов избирателей. Многих партийных и советских руководителей (в том числе московского и ленинградского секретарей) «прокатили», а в тех союзных республиках, где ширилось антиколониальное движение, большого успеха добились представители «народных фронтов».

Транслировавшиеся по телевидению и радио заседания Первого съезда в мае 1989 года произвели настоящую революцию в массовом сознании. С самой высокой государственной трибуны звучали речи, за которые совсем недавно посадили бы в тюрьму. Рухнула последняя из традиционных «колонн» государства: оно лишилось монополии на власть.

Предполагалось, что двухступенчатость и неравенство представительства обеспечат в новоизбранном Верховном Совете большинство лояльным депутатам, которые не будут создавать правительству проблем. Первое получилось, второе — нет. (Сказывалось плохое знание истории, которую Горбачев и его соратники изучали по марксистско-ленинским учебникам. Согласно им царская Дума была «пустой говорильней», а самодержавие свергли большевики). Верховный Совет СССР, разумеется, тоже был говорильней, поначалу принимавшей только нужные власти законы, но в условиях быстрой политизации народа, всё больший процент которого превращался в Общество, Слово обретало огромную силу и превращалось в Дело.

Демократическая фракция, возникшая на Первом съезде, «Межрегиональная депутатская группа», была невелика, чуть больше 10 % народных депутатов. В состав Верховного Совета «радикалов» попало еще меньше, погоды они там не делали. Но главным оружием МДГ и, шире, демократического движения стала не законотворческая деятельность, а давление на власть через организацию легальных митингов и демонстраций, особенно многолюдных в столице. Во время самой большой из них, 4 февраля 1990 года, требовавшей введения многопартийности, приняли участие 600 тысяч москвичей.

Из лидеров МГД только двое — опальный партийный секретарь Борис Ельцин и давний участник диссидентского сопротивления Андрей Сахаров (знаменитый физик, когда-то один из изобретателей водородной бомбы) — были хорошо известны публике, но наряду с ними возникла целая плеяда ярких ораторов и острых публицистов, так называемых «прорабов Перестройки», которые создавали у народа очень опасное для власти ощущение, что появилась сила, способная управлять страной лучше, чем нынешние правители.

На противоположном фланге сформировалась и другая оппозиция, просоветская — депутатская группа «Союз».

Популярность Горбачева резко шла на убыль, подтачиваемая слева и справа (само понятие «левых» и «правых» несколько запуталось, ибо традиционно левые коммунисты оказались в положении консерваторов, то есть «правых», а сторонники «буржуазной демократии» — в положении «левых»).

С ослаблением центральной власти, уже не способной, как в прежние времена, контролировать любые несанкционированные общественные движения, выяснилось, что «дружная семья народов» (как называла полиэтническое население СССР официальная пропаганда) совсем не дружная. Помимо национально-освободительных движений, направленных против центральной власти, возникли и очаги межэтнической напряженности — где-то вновь разгорелись угли старинной вражды, где-то образовались новые проблемы.

Армянско-азербайджанский антагонизм, который еще в начале ХХ века был искусственно создан царскими чиновниками, использовавшими принцип «разделяй и властвуй», в 1988 году возродился сначала в Карабахе, области со смешанным населением, а потом в бакинском регионе, где исстари жило много армян, и принял форму погромов.

В мае-июне 1989 года произошли кровавые столкновения в Ферганской долине между узбеками и месхетинцами.

Год спустя в Оше несколько сотен человек погибли в ходе киргизско-узбекского конфликта.

В Грузинской ССР с 1989 года образовалось две зоны напряжения: между грузинами и абхазцами, а также между грузинами и осетинами.

В Казахстане обострились отношения между местным населением и выходцами с Северного Кавказа, в Молдавии — между молдаванами и гагаузами.

Все «национальные вопросы», застарелая болезнь российской империи, воспалились до предела.

У советского государства имелся богатый опыт силового подавления национальных волнений. Уже при Горбачеве, но еще перед началом широких реформ, в декабре 1986 года, когда в Алма-Ате возникли стихийные протесты казахской молодежи под национальными лозунгами, войска быстро и безжалостно разогнали манифестантов. Телевидение и газеты, тогда еще абсолютно подконтрольные государству, изобразили случившееся как хулиганскую выходку, и общественного резонанса в масштабах всей страны не было. Но с развитием гласности карательные меры стали обращаться против самих властей. Демократическая пресса немедленно извещала об очередном «силовом» инциденте — как правило с сочувствием, а то и с прямой поддержкой жертв репрессии, и после этого национальное движение становилось еще активней.

Так было после показательно жесткого разгона демонстрации в Тбилиси в апреле 1989 года, после стрельбы по гражданскому населению в Баку в январе 1990 года, а в январе 1991-го после захвата военными телецентра в Вильнюсе и попыток рижской милиции особого назначения расправиться с борцами за независимость Латвии.

Каждая армейская или полицейская операция, использовавшая насилие, лишь подливала масла в огонь, повышала градус освободительного движения и наносила удар по репутации Горбачева. Зигзаги, которые генсеку, а затем президенту приходилось делать между сторонниками «жесткой руки» и общественным мнением, постепенно настроили против него и правых, и левых.

С аппаратной точки зрения снятие Горбачева было подготовлено идеально, всё должно было пройти без сучка, без задоринки.

Сам президент находился в отпуске. Все остальные высшие деятели объединились: и премьер-министр, и вице-президент, и председатель парламента, и министр обороны, и председатель КГБ, и министр внутренних дел. Рано утром 19 августа 1991 года они провозгласили себя «Государственным комитетом по чрезвычайному положению», объявили Горбачева заболевшим, учредили особый режим в Москве, вывели на улицы войска и боевую технику.

Но эти люди отстали от времени. Они не сознавали, что за минувшие несколько лет страна изменилась. То, что без проблем проглотило бы привыкшее к покорности советское население, не могло быть без сопротивления принято Обществом.

Множество москвичей вышли на улицы. Вероятно, войска в конце концов разогнали бы их, но ГКЧП совершило большую ошибку. Свято веря в «силу силы», путчисты не озаботились тем, чтобы заранее арестовать руководство республики Российская Федерация — оно не имело вооруженных сил и воспринималось союзными министрами как неопасная декорация. Поэтому когда в июне РСФСР провела выборы республиканского президента (победил Борис Ельцин), это встревожило консерваторов гораздо меньше, чем планы Горбачева ослабить единство Советского Союза. В это время в коридорах власти уже зрел заговор. Его участники исходили из того, что, если заменить Горбачева, легко решатся и все остальные проблемы, включая проблему Ельцина.

В тот же день, 19 августа, Ельцин и остальные демократические лидеры собрались в «Белом Доме», резиденции российских властей, и призвали граждан не подчиняться ГКЧП. Вокруг Белого Дома собрались десятки тысяч людей, которые не расходились ни днем, ни ночью. Путчисты не ожидали этого и растерялись. У них не было уверенности, что солдаты согласятся стрелять, к тому же некоторое количество военных с боевой техникой перешли на сторону протестующих.

То же самое происходило во многих городах и национальных республиках. Чем больше проходило времени, тем смелее вели себя противники путча и тем неувереннее чувствовали себя заговорщики. 21 августа они повинились перед Горбачевым и капитулировали.

Советская власть пала еще легче, чем царская. В феврале 1917 года погибло несколько сотен человек, в августе 1991 года — трое.