Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Как правило, сведения о жизни и нравах людей былых эпох исследователи черпают из жанровой живописи. Однако в эпоху Чосон бытовая (жанровая) живопись, или то, что в южнокорейском искусствознании принято называть пхунсокхва (), не была ключевым жанром. Произведения, схожие с жанровой живописью в западноевропейском понимании, появились только в конце XVII века. Пхунсокхва входила в официальную иерархию жанров ведомства Тохвасо лишь во второй половине XVIII века. Тогда же произошел ее расцвет в творчестве художников Чо Ёнсока ( 1686–1761), Ким Тыксина ( 1754–1822), Ким Хондо ( 1745 — ок. 1806) и Син Юнбока ( 1758 — ок. 1814).

Героями жанровой живописи нередко были крестьяне. Чо Ёнсок, Ким Тыксин, Ким Хондо писали идеализированные сценки из жизни простолюдинов с воспеванием земледельческого труда (см. рис. 3). Син Юнбок изображал досуг привилегированного сословия и куртизанок кисэн (). Эти произведения сохранили ценнейшую информацию о жизни янбанов, их развлечениях, вкусах, моде и нравах, что особенно важно, учитывая, насколько короткой была история жанровой живописи. В XIX веке художники занимались в основном подражательством вышеперечисленным мастерам, пока в конце века не появилась необходимость создавать для иностранных путешественников сувенирные рисунки о быте и нравах жителей Корейского полуострова.

^{Рис. 3. Предположительно, Ю Унхон. Жанровые сцены.}

^{Фрагмент. Бумага, краски, 92 × 40 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Корейские художники за редким исключением не занимались исторической живописью, которая сегодня стала бы прекрасным этнографическим источником об эпохе Чосон. Но серьезную альтернативу западной исторической и жанровой живописи составила документальная живопись кирокхва (), особое явление в корейской живописи того времени.

Официальной идеологией на протяжении всего правления династии Ли оставалось неоконфуцианство, в основе которого лежало представление о важности соблюдения ритуалов и правил поведения человека в обществе. При дворе непрестанно вели летописи о деяниях правителей и жизни двора. Кроме того, придворные художники фиксировали на свитках, ширмах и в альбомах дворцовые церемонии и важные события административной жизни государства. Неизменными героями документальной живописи были двор и чиновничество.

Янбане, в свою очередь, заказывали изображения частных официальных и дружеских собраний, домашних крупных торжеств, связанных с государственной службой и важными семейными событиями, чтобы зафиксировать соблюдение предписываемых ритуалов. Государственную и частную документальную живопись можно назвать главным источником информации об официальной повседневности эпохи Чосон, когда человек исполнял роль чиновника, ученого мужа или добропорядочного члена семьи.

На основании вышесказанного можно сделать вывод, что живопись прославляла идеалы привилегированного сословия, выражала надежду на благополучие и утверждала образ достойного члена общества. Поскольку живопись, героем которой выступает человек, преимущественно изображала мужчину привилегированного сословия в образе чиновника или ученого мужа — конфуцианца, предлагаю остановиться на этих двух образах и через анализ живописных свитков раскрыть жизнь привилегированного сословия.

В первой главе с помощью портретов мы раскроем образ янбана-чиновника и посмотрим, что живопись сообщает о жизни мужей, состоявших на государственной службе. Источниками послужат ширмы с изображением цикла жизни чиновника и образцы документальной живописи. Вторая глава будет посвящена образу конфуцианского ученого мужа — интеллектуала, его идеалам, вкусам и досугу. Здесь нам помогут свитки и альбомы, воплощающие представления об идеальном существовании и достойных благородного мужа занятиях. Альбомные листы уже упомянутого Син Юнбока оживят наши представления о янбанском сословии, а также мы поговорим о кисэн, неотъемлемых участницах собраний янбанов. В третьей главе нам предстоит узнать, что рассказывает живопись о жизни женщин привилегированного сословия.

За последние тридцать лет южнокорейские историки представили целый ряд исследований о привилегированном сословии эпохи Чосон, а за минувшие два десятилетия на волне интереса к женскому вопросу опубликованы работы о жизни аристократок. Труды корейских ученых стали основным источником информации, позволившим проанализировать отобранные для данной книги образы янбанов в живописи.

Обозначим несколько технических моментов. Большая часть изображений, использованных в книге, есть в открытом доступе, часть произведений публикуется с разрешения правообладателей. Несколько дополнительных иллюстраций, а также вспомогательные материалы можно посмотреть, перейдя по ссылкам в примечаниях.

Написание терминов, имен художников на языке оригинала и годы их жизни указаны только при первом упоминании. В книге использована система кириллизации корейских имен собственных, сформулированная кандидатом филологических наук, доцентом Е. А. Похолковой и одобренная корееведческим сообществом на семинаре по кириллизации в Московском государственном лингвистическом университете.

Данная книга написана при поддержке Научно-исследовательского института корееведения Университета Корё (Korea University’s Research Institute of Korean Studies) в рамках программы Pony Chung Fellowship и программы творческих отпусков для сотрудников Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Выражаю глубочайшую признательность научному редактору книги Игорю Анатольевичу Толстокулакову за ценнейшие замечания, Андрею Николаевичу Ланькову и Владимиру Михайловичу Тихонову за рецензии, Екатерине Анатольевне Похолковой за помощь с транслитерацией имен собственных, моим коллегам — Марии Алексеевне Баклановой и Жанне Григорьевне Сон за советы. Отдельная признательность — ответственному и литературному редакторам книги и всему издательству МИФ за предоставленную возможность воплотить мою идею в жизнь. И конечно, эта книга бы не родилась без безоговорочной поддержки и терпения моей смелой и дружной семьи.

На каждой створке ширмы изображали отдельную сцену, представляющую важный этап в жизни героя: празднование первого дня рождения, вступление в брак, гулянья по случаю сдачи экзамена на получение государственной должности, сцены службы на посту чиновника, празднование шестидесятилетия супружеской жизни. Незначительно варьируется количество изображенных человек, элементов, но общая композиция сцен повторяется.

Отправной точкой ширм пхёнсэндо, по всей видимости, стало произведение кисти уже упомянутого знаменитого придворного художника Ким Хондо, написанное в 1781 году (рис. 5). Общепринятым является мнение, что художник представил восемь сцен из жизни крупного государственного деятеля Хон Исана (, 1549–1615), предка вана Чончжо ( прав. 1776–1800) по материнской линии. Хон Исан был выходцем из обедневшего рода, но благодаря своим способностям смог дослужиться до высокого чина при дворе вана Сончжо (, прав. 1567–1608) и принца Кванхэгуна (, прав. 1608–1623).

Кроме личного успеха на государственной должности, Хон Исан заслужил уважение качествами настоящего конфуцианца, почтением к старшим членам семьи, которым также отличалась его супруга. Дети, внуки и правнуки этого сановника один за другим успешно сдавали экзамен на получение государственной должности, а в XVIII веке, в период создания произведения, его род был одним из самых влиятельных в стране: при правлении вана Ёнчжо ( прав. 1724–1776) потомок Хон Исана в седьмом колене Хон Понхан ( 1713–1778) занимал пост главного государственного советника и был доверенным лицом правителя, а его дочь госпожа Хегён, также известная как королева Хегён ( 1735–1816), стала женой наследного принца Садо ( 1735–1769) и родила будущего вана Чончжо.

Ширму, возможно, создали по заказу последнего с целью отдать дань уважения предку, благодаря выдающимся достижениям которого род процветал. Можно также предположить, что ван хотел продемонстрировать исключительность рода Хонов, а также обосновать привилегии, которыми Хоны пользовались при дворе. Такое предположение подкрепляет факт, что под его руководством в 1793 году было составлено «Семейное древо рода Хон Исана»[7], а Хон Понхан издал сведения о жизни Хон Исана и его сочинения.

За основу ширмы «Жизнь Модан Хон Исана», как считается, художник взял серии изображений сцен из жизни Будды (), Конфуция () и хорошо известного в государстве Чосон танского генерала Го Цзы-и (697–781)[8], служившего образцом конфуцианского семейного благочестия[9]. По всей видимости, Ким Хондо не стремился к исторической точности в деталях и просто вписал героя в современный ему быт.

Сегодня исследователи сомневаются, что произведение посвящено Хон Исану, однако это не меняет того факта, что ширма повествует о жизни чиновника-янбана. Именно поэтому предлагаю на ее основе с привлечением дополнительных образцов документальной живописи реконструировать основные этапы жизни чиновного сословия. Ширма местами плохо сохранилась, поэтому для наглядности в тексте будем обращаться к прорисовке, размещенной на отдельной странице сайта Национального музея Республики Корея[10].

Первый день рождения и важность продолжения рода

Повествование о жизни Хон Исана начинается со сцены празднования толь () — первого дня рождения. Годовалый главный герой представлен в окружении родителей, родственников и домочадцев (рис. 6, слева). Центральные действующие лица расположились под крышей большого дома, остальные домочадцы и слуги наблюдают за происходящим, стоя во дворе. На террасе мару (), застеленной циновками, у круглого столика изображен нарядно одетый мальчик — именинник (рис. 6, справа). Сложно сказать, кто именно окружает ребенка, но предполагают, что молодая женщина, сидящая чуть позади и одетая в синюю шелковую юбку и короткую кофточку чогори (), — это мать ребенка. Женщина постарше, расположившаяся ближе к столу и придерживающая столик, — это няня. С другой стороны стола изображены отец и младший, но уже женатый член семьи, из-за спины которого выглядывает другой ребенок. Мужчины одеты в повседневные халаты янбанов, на головах — широкополые шляпы кат (), основной предмет гардероба, указывающий на принадлежность к привилегированному сословию. Из открытого окна за сценой наблюдает дед — старший член семьи — в высоком домашнем головном уборе ученого мужа, курящий длинную трубку.

^{Рис. 6. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (первая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Отметим, что курительные трубки встречаются на ширме и в целом в жанровой живописи повсеместно. Жители Корейского полуострова познакомились с табаком в начале XVII века, и уже к середине столетия курение стало обыденным занятием, причем курили представители обоих полов и даже дети, поскольку считалось, что табак исключительно полезен для организма. Именно поэтому ван Чончжо обязал сановников придумать, как приучить население к курению и вместе с этим искоренить практику чрезмерного употребления алкоголя. Изначально трубки были короткими, но к XVIII веку янбане и богатое население стали курить трубки, доходящие до полутора метров в длину. Закурить такой прибор человек самостоятельно не мог, для этого нужен был слуга, который также носил трубку за хозяином и ухаживал за ней. Постепенно курительная трубка, а конкретно ее длина, стала показателем статуса и достатка человека. Отец и тем более дед Хон Исана едва ли могли курить табак — изображение курительных трубок здесь исторический ляп и подтверждение факта, что Ким Хондо вписал жизнь Хон Исана в современную для него Корею второй половины XVIII века.

Взгляды собравшихся обращены в сторону мальчика; одной рукой ребенок открывает книгу, а в другой держит кисть для письма. Художник изобразил кульминационную сцену празднования первого дня рождения — ритуал тольчаби (), во время которого ребенку предлагали сделать выбор из разложенных перед ним различных предметов. Считалось, что это предскажет его склонности и судьбу. Мальчики выбирали из следующих предметов: книга, тушечница, бумага, кисть, печать, нитки, рис, деньги, лук для стрельбы. Если ребенок брал предмет, связанный с чтением и письмом, это означало, что он будет прилежен в учебе и добьется успехов на государственной службе. Если мальчик брал в руки лук, верили, что он будет талантлив в военном деле. Рис символизировал достаток и здоровье, деньги — отсутствие нужды, нитки — долголетие. Девочкам во время тольчаби предлагали на выбор нитки, линейку для шитья, отрез цветной ткани, ножницы и пр.

В Китае, откуда пришел обычай тольчаби, чтобы проверить характер ребенка, к правильным предметам добавляли и «недостойные», такие как игрушки, безделушки. Если ребенок выбирал «недостойный» предмет, это могло означать, что в будущем он будет подвержен соблазнам и не блеснет достоинством и умом. В Корее судьбу не искушали и раскладывали перед ребенком только «правильные» предметы, причем набором предметов пытались заранее сформировать предпочтения малыша. Ученый муж, чиновник Ли Мунгон ( 1494–1567), автор «Записок о воспитании ребенка» ( 1551–1566), в которых описаны рождение и детские годы его внука, отмечал, что лично отобрал для внука предметы, сулящие успешную карьеру чиновника и процветание (брусок туши, лук, рис, печать), и радовался, когда мальчик во время церемонии брал их один за другим по очереди[11].

Какой предмет Хон Исан выбрал во время церемонии тольчаби, неизвестно, но художник вложил ему в руки кисть и книгу как символ карьеры гражданского чиновника — наиболее предпочтительный вариант для представителя янбанского сословия.

Помимо предметов для тольчаби, на круглом столе можно увидеть миску с вареным рисом — символ чистого сознания и духа, а также тарелку со сложенными горкой рисовыми пирожками сонпхён () как пожелание достатка. На стол ставили и тарелки с плодами, содержащими большое количество семян, желая ребенку в будущем обзавестись множеством наследников, а также лапшой, своей длиной символизирующей долголетие.

Наряд мальчика воплощает надежды родителей и членов семьи на благополучие. Ребенок одет в специально подготовленную для празднования кофточку сэктонкори (), на рукавах которой вставки из цветных полосок сэктонмун (), символизирующих гармонию инь и ян (), и пять первоэлементов (дерево, огонь, земля, металл, вода). На талии ребенка завязан поясок тольтти с вышивкой. На таких поясках матери и бабушки вышивали иероглифы «жить», «счастье», «долголетие», «большое количество сыновей», а также оленей, черепах, журавлей, пионы, бамбук, гриб бессмертия, сосну и другие символы процветания и долгих лет жизни (рис. 7). К пояску привязаны два мешочка, куда насыпали зерно, клали волосы счастливых стариков старше восьмидесяти лет, снова желая ребенку достатка и долголетия[12]. На мешочках тоже вышивали благопожелательные символы.

^{Рис. 7. Тольтти, поясок для именинника. Начало XX в.}

^{Государственный этнографический музей Республики Корея, Сеул (National Folk Museum of Korea}

На голове ребенка надета шапочка кулле (), или тольмочжа (), завязанная на большой бант под подбородком. Такие шапочки шили из шелка, украшенного вышитыми пионами, лотосами, иероглифами «долголетие», бусинами и пр. Шапочки надевали на первый день рождения девочек и мальчиков, дети носили их до возраста трех-четырех лет[13].

Во дворе дома собрались женщины разных возрастов с детьми, чтобы посмотреть на церемонию тольчаби. У открытой калитки изображена возвращающаяся домой девушка-служанка с большим тазом на голове. По всей видимости, она разносила рисовые пирожки тток, которыми было принято угощать соседей в честь празднования первого дня рождения ребенка. В ответ соседи дарили деньги, рис, катушки ниток, желая долгой и счастливой жизни имениннику.

Помимо домочадцев и слуг, во дворе находятся собака, петух и курица с цыплятами. Курица и петух с большим количеством цыплят изображены как пожелание семейного счастья имениннику, рождения в дальнейшем большого количества наследников. Петух, кроме прочего, символизировал успех на службе, так как высокий хохолок птицы ассоциировался с головным убором высокопоставленных чиновников при китайском дворе. Изображение петуха также служило своего рода оберегом, защищающим дом от злых духов, поскольку люди верили, что своим криком рано поутру он распугивает нечисть, разгуливающую под покровом ночи.

Собака справа тоже изображена неслучайно. Собаки сторожили дом и символизировали защиту от злых духов по принципу омонимии: иероглиф «собака» омонимичен иероглифу «защищать». Иероглиф «защищать» также омонимичен иероглифу «дерево», поэтому изображения собаки под деревом приклеивали в доме для защиты от злых духов[14]. Спокойное животное добавляет умиротворенности семейному празднику. Вся сцена наполнена атмосферой радости и безмятежности.

Первый день рождения ребенка праздновался с разной степенью размаха в зависимости от возможностей семьи. При этом остальные дни рождения, кроме шестидесятилетия, не предполагали отдельных церемоний. Важность этого дня в жизни семьи связана с обязанностью продолжения рода и высокой младенческой смертностью. Женщина благородного происхождения производила на свет в среднем пять детей, но до взрослого возраста нередко доживал лишь один ребенок. В эпоху Чосон даже в богатых семьях и семьях правителей смертность в младенческом возрасте была высокой. Например, из четырнадцати детей вана Ёнчжо четырехлетнего возраста достигли только пятеро[15].

Высокая младенческая смертность формировала различные верования, связанные с надеждой оградить ребенка от болезней, помочь окрепнуть. В дом с новорожденным не пускали посторонних, пока ребенку не исполнится двадцать один день, чтобы избежать инфекций. До года ребенка показывали только самым близким родственникам, о здоровье малыша молили трех богинь Самсин. Когда младенцу исполнялось сто дней, готовили рисовые пирожки тток и угощали соседей. В цифре 100 нет особой символики, кроме того, что ребенок прожил целых сто дней, то есть много. Первый день рождения дарил надежду, что ребенок доживет до взрослого возраста, поэтому его отмечали всей семьей. В рождение ребенка вкладывалась не просто надежда, что род не прервется или ребенок прославит семью, — наследник был гарантом, что за духами умерших членов семьи будет присмотр. Люди верили, что духи имеют «обратную связь» с живущими и оказывают влияние на жизнь потомков, поэтому о духах родственников до четвертого колена нужно было заботиться[16]. В семьях привилегированного сословия несколько раз в месяц проводили чеса () — обряд почитания духов перед ритуальными табличками, а также несколько раз в год — церемонию на могилах[17]. В домах янбанов нередко возводили отдельный павильон садан () для хранения поминальных табличек, в которых, согласно верованиям, постоянно или временно присутствовала одна из составляющих духа предка. Главный садан страны — это храм предков Чонмё, где ваны почитали духов умерших правителей, их жен и выдающихся государственных деятелей.

^{Рис. 8. Кофточка сэктонкори. Начало XX в.}

^{Государственный этнографический музей Республики Корея, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

До XVII века при отсутствии сына в семье чеса могли проводить и для дочери. Позднее ритуалы стали обязанностью старшего сына, и горе той семье, в которой его не было, поскольку корейцы верили, что в таком случае, как писал В. Л. Серошевский (1858–1945), побывавший в Корее в начале XX века, «душа покойника, лишенная поминок и молитв, мучается и блуждает беспокойно по земле, лишенная возможности успокоиться в “царстве теней”, где проживают счастливцы, имеющие поминателей, и где они кормятся приносимыми им постоянно жертвами»[18].

Корейцы верили, что счастливый предок, для которого нашли счастливую могилу и которому проводят ритуалы, гарантирует процветание роду. Путешественник Н. Г. Гарин-Михайловский (1852–1906) писал, что корейцы были «заняты выше головы своими покойниками»[19] и «добрая часть Кореи была в могилах»[20], так как корейцы истово верили, что «удачным выбором могилы могли найти, как клад, свое счастье, и тогда не надо ни образования, ни ума, ни способностей»[21]. Но если за духом не ухаживают, он начинает вредить живущим.

В особенности о рождении наследника пеклись старшие члены семьи, которые уже чувствовали опасность остаться без поминателя в скором будущем. В этом отношении интересны мольбы уже упомянутого Ли Мунгона: он писал в дневнике, как надеялся, что родится внук и проживет хотя бы до возраста вступления в брак, ведь это даст надежду на продолжение рода и на то, что его дух и духи предков будут под присмотром[22].

Если после нескольких лет брака в семье не рождался сын, женщины и старшие члены семьи молили о помощи Будду и бодхисатв в буддийских храмах, Нефритового императора — верховное божество даосского пантеона, духов гор, богинь Самсин, обращались к шаманам и даже в конфуцианские школы-храмы совоны (), где были павильоны для почитания выдающихся конфуцианских деятелей.

Семьи без наследников горевали, что некому будет о них заботиться после смерти и не обрести им вечного покоя. По этой причине распространилась практика усыновления в семьях, и обычно усыновляли сыновей родственников. Случалось, что семья была вынуждена отдать своего единственного сына старшему бездетному наследнику рода по решению его главы. Сохранилась история о Юн Понгу ( 1683–1767) и его супруге. Долгое время у них не было детей, но, когда жене было уже почти сорок, родился мальчик, в котором мать «души не чаяла». Однако сына не было и у старшего брата Юн Понгу, поэтому супругов вынудили послушаться главу рода и отдать своего сына в дом старшего брата. Родная мать, оставшись без малыша, скрывала свои чувства, чтобы не стать объектом критики главы семьи, но в итоге заболела и умерла[23].

В первый день рождения было принято дарить ребенку земли и крепостных[24], что снова говорит о важности этого события для семьи. А отец или дед, стараясь повлиять на будущие пристрастия ребенка, дарили собственноручно переписанные книги конфуцианского канона.

Традиции первого дня рождения сохраняются и по сей день, кульминацией праздника остается церемония тольчаби. Набор предлагаемых ребенку на выбор предметов меняется в зависимости от семьи. Так, родители, бабушки и дедушки могут предложить ребенку стетоскоп в надежде, что он станет врачом, микрофон, чтобы стал звездой K-pop, компьютерную мышь, судейский молоток или футбольный мяч.

Женитьба

На второй створке ширмы представлен следующий важный этап в жизни героя — женитьба. Художник изобразил не саму свадебную церемонию, а праздничную процессию жениха в дом невесты: молодой Хон Исан — жених едет верхом на лошади по улице города в компании родственников и помощников (рис. 9, слева).

.

^{Рис. 9. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (вторая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Согласно книге ритуалов «Ли цзи» («Записки о правилах благопристойности») — одному из главных произведений канонической литературы конфуцианства, «брак — это союз двух семей, заключающийся с целью почитания предков и продолжения рода»[25]. Кроме того, с точки зрения конфуцианского государства брак являлся основой поддержания порядка в обществе. Он не был вопросом выбора, но считался обязательным этапом в жизни человека. Правитель мог наказать семью, в которой оставалась незамужняя дочь старше тридцати лет, поскольку считалось, что неосуществленные мечты девушки о женихе распространяли неблагоприятную энергетику, способную нарушить гармонию в государстве[26]. Это вынуждало семьи прятать незамужних женщин старше тридцати от чужих глаз, что, в принципе, было возможно, ведь посторонним вход на женскую половину дома был запрещен.

Не вступившие в брак мужчины и женщины воспринимались как нежелательные члены общества, не считались взрослыми. Неженатый мужчина должен был оказывать знаки почтения женатым, даже если они младше по возрасту. Холостяков было легко распознать по прическе, так как они не имели права завязывать волосы на макушке в пучок сантху () и должны были ходить с косой (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист Ким Чунгына ( годы жизни неизвестны) «Мужчина, завязывающий волосы в пучок сантху»[27]). Незамужним девушкам также запрещалось собирать волосы в пучок, а полагалось носить косу. После смерти неженатым, как не исполнившим сыновний долг перед родителями, не полагались могильный холм, поминальные ритуалы чеса, и их имена не записывали в генеалогическую книгу[28].

Средний возраст вступления в брак в эпоху Чосон для янбанов составлял 16–20 лет. При этом допустимым брачным возрастом для мальчиков считались 15 лет, а для девочек — 14. Если один из родителей был болен или старше 50 лет, допускалось заключение брака детей с 12 лет.

Хон Исан женился в 21 год, то есть довольно поздно по меркам того времени. Заключить брак быстрее не позволяло тяжелое финансовое положение семьи. Подготовка к свадебной церемонии требовала серьезных трат, недостаток средств мог стать существенным препятствием. Расходы на проведение свадебной церемонии детей бедных аристократов или детей, оставшихся без родителей, иногда брал на себя правитель.

Родители могли обсудить женитьбу детей задолго до их вступления в брачный возраст — сохранилось множество подобных историй. Так, Ли Кванчжик (), однажды проходя мимо дома своего друга Ким Манги ( 1633–1687), старшего брата известного писателя Ким Манчжуна ( 1637–1692), услышал плач ребенка. Узнав, что у Ким Манги родился сын, он предложил в невесты свою месячную дочь, и друзья решили поженить отпрысков, когда те подрастут. Ли Кванчжик скончался за три года до свадебной церемонии, но брак все равно состоялся, когда детям было по семнадцать[29].

Активную роль в поиске пары играли матери и бабушки. Чиновник и интеллектуал Хон Сокчу ( 1774–1842) оставил воспоминания о том, как ему выбрали супругу:

Моя бабушка однажды поехала на свадьбу в дом своей сестры, где увидела родственницу шести лет, будущую госпожу Ли. Девочка ей очень понравилась умом и похвальным поведением, бабушка посадила ее к себе на колени, задавала вопросы; девочка, отвечая, не сделала ни одной ошибки. Бабушка запомнила смышленого ребенка и через шесть лет отправила предложение о свадьбе. Семья госпожи Ли хотя и была королевских кровей, но отец семейства не смог сдать экзамен на получение должности, поэтому жили они бедно. И ответ на предложение заключить брак был такой: «Наш дом — это дом бедного сонби. Как можно нам поженить детей?» Но мой дед, Хон Наксон, поехал в дом госпожи Ли и сердечно предложил приехать к нам. Отец госпожи Ли, Ли Ёнхи, не смог отказаться, приехал к нам, где увидел, как я читаю. Вернувшись к себе, Ли Ёнхи сказал жене: «Жених хороший, думать здесь не о чем». Было нам тогда с моей супругой, госпожой Ли, по двенадцать лет[30].

Часто янбане прибегали к помощи свах. Сохранились примеры требований, которые предъявляли семьи: например, жених должен был быть «силен в написании текстов», а невеста «добродетельна и мудра». Браки заключались среди представителей одного сословия. Если янбан женился на простолюдинке или незаконнорожденной дочери другого янбана, он лишался янбанского статуса и права сдавать экзамен на получение должности. При этом наложниц янбане могли брать из разных сословий.

Согласно конфуцианству, брак должен был заключаться с четким соблюдением ритуала. Брачной церемонии предшествовал ряд подготовительных этапов, которые подробно описаны в отечественной науке, поэтому кратко представим лишь основные из них и подробно остановимся на сцене, изображенной на ширме.

Сначала семья жениха сообщала семье невесты о желании заключить брак. Если согласие было получено, родители жениха, узнав имя невесты, просили гадалку проверить, удачным ли будет союз. Затем в дом невесты передавалось мнение гадалки и отправлялось письмо-гарант о намерении заключить брак. После родители жениха запрашивали у гадалки удачную дату для заключения брака и уточняли у родителей невесты, подходит ли им выбранная дата. Сама свадебная церемония проходила в доме невесты, где готовили все необходимое. Из дома жениха накануне отправляли короб с подарками.

Жених приезжал в дом невесты в сопровождении помощников, слуг и родственников, как изображено на ширме (рис. 9, справа). Наряжался он в костюм чиновника. Хон Исан одет в халат таллён бордового цвета с поясом, на голове шапка само. Бордовый таллён полагалось носить только чиновникам выше третьего ранга. На момент заключения брака Хон Исан еще не сдавал экзамен на получение должности и на службе не состоял. Но поскольку с точки зрения государства брак считался особо важным событием, в день свадьбы жениху, независимо от социального статуса, разрешалось облачиться в наряд высокопоставленного чиновника, а невесте — в одеяния супруги чиновника первого ранга (с XVIII века — даже принцессы). Свадебные наряды шили в доме невесты, семья жениха заранее сообщала размеры и отправляла отрезы ткани.

Молодому человеку, ранее носившему косу, в день свадьбы впервые завязывали волосы в пучок. Это означало, что он больше не ребенок, а взрослый мужчина. Волосы фиксировали на голове повязкой мангон (), а поверх надевался головной убор.

Хон Исан едет в дом невесты верхом на белом коне, что добавляет исключительности происходящему. В обычной жизни янбане перемещались преимущественно на ослах, а лошади считались расточительством. Настоящему конфуцианцу, как человеку, стремящемуся к нравственному самосовершенствованию, а не накоплению материальных благ, подобало ездить на осле. Однако свадебный день был исключением. Скакуна часто брали напрокат, ведь далеко не все янбане могли позволить себе содержать коня, тем более белого. Существовало поверье, что если конь жениха у дома невесты громко заржет, то первенцем в молодой семье будет мальчик.

Хон Исан конем не управляет, за него это делает идущий рядом слуга, в одной руке он держит уздечку, во второй — кнутик. Есть записи о том, что седло для жениха покупали родители невесты. Второй слуга идет впереди и ведет коня, поводья ослаблены. Конфуцианскому мужу не полагалось быть суетливым, ему предписывалось передвигаться степенно. Хон Исан даже за седло не держится, руки сложены на животе, кисти спрятаны в рукавах. Халаты чиновников шили таким образом, чтобы рукава полностью закрывали кисти рук, что подчеркивало благородство и статус людей, читающих книги, а не занимающихся физическим трудом. Один из сопровождающих Хон Исана несет над ним зонтик, который нужен не столько для защиты от дождя или солнца, сколько для акцента на особом статусе жениха в день свадьбы.

Впереди слуги с поводьями идет кирогаби () в халате чиновника и широкополой шляпе кат (рис. 10, первый фрагмент) — важный участник свадебной процессии. В руках мужчина несет один из главных атрибутов церемонии — утку, завернутую в красный платок почжаги (). Роль кирогаби поручали женатому и родившему сына родственнику жениха. Кирогаби нес утку до дома невесты и передавал ее жениху, перед тем как тот переступал порог дома. Дальше утку жених передавал матери невесты или ставил на церемониальный стол, предварительно два раза поклонившись. Так жених давал обещание никогда не оставлять супругу, быть верным ей в течение жизни, как селезень верен своей уточке. И неслучайно навстречу свадебной процессии Хон Исана летят две утки — символ супружеского счастья.

.

^{Рис. 10. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (вторая справа створка). 1781 г.}

^{Фрагменты (прорисовка). National Museum of Korea}

В изображении словно приветствующих процессию летящих птиц также заложено пожелание жениху и его будущим сыновьям получить высший балл на государственных экзаменах, ведь в иероглифе «утка» содержится ключ со значением «первый». Ива рядом с прудом, мимо которого шествует процессия, указывает на то, что союз принесет большое количество детей, поскольку ива омонимична иероглифу «гранат», который, в свою очередь, из-за большого количества семян считался символом плодородия.

В начале процессии четыре слуги несут длинные красно-синие фонари — символ гармонии инь и ян (рис. 10, второй фрагмент). Фонари освещают путь жениху. Свадебные церемонии проводили в вечернее время суток, поскольку считалось, что на закате светлая энергия ян соединяется с темной энергией инь.

^{Рис. 11. Ким Чунгын. Жених и невеста совершают свадебный обряд, конец XIX в.}

^{Шелк, краски. Государственный этнографический музей Республики Корея, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

^{Рис. 12. Ким Чунгын. Невеста в ожидании первой брачной ночи, конец XIX в.}

^{Бумага, тушь. Музей Университета Сунсиль, Сеул (Korean Christian Museum at Soongsil University / )}

Вслед за женихом верхом на коне едет женщина с накидкой на голове (рис. 10, третий фрагмент). Исследователи полагают, что это няня жениха. В состоятельных янбанских семьях ребенку подыскивали кормилицу, которая позже становилась его няней, а затем и личной служанкой. Няни играли важную роль в жизни детей. Так, теплые воспоминания о няне оставил известный мыслитель Ли Ик ( 1681–1763), а высокопоставленный чиновник О Чэсун ( 1727–1792) написал длинный текст для памятной таблички своей няни, в котором трепетно отозвался о женщине и высказал сожаление, что она умерла на следующий год после того, как он сдал экзамен, и не увидела его в должности чиновника, поэтому он не сможет в должной мере отплатить ей за тяжелый труд[31].

Сама свадебная церемония на ширме не изображена. Это может быть связано с тем, что на последней створке ширмы нарисована сцена празднования шестидесятилетия вступления в брак, которая в целом повторяет ритуал заключения брака. Возможно, по этой причине художник не стал обе створки посвящать клятвам верности супругов. Свадебная церемония зафиксирована на фотографиях и даже видео (см. по ссылке в примечаниях[32]), отснятых иностранцами, приезжавшими в Корею в начале XX века. Для проведения брачного обряда накрывали стол, ставили большую ширму с благопожелательным сюжетом, часто с пионами — символом процветания (см. по ссылке в примечаниях картину Ким Чунгын «Жених и невеста совершают свадебный обряд»[33]). Во время церемонии молодые кланялись, передавали друг другу чаши с вином, сделанные из двух половинок бутылочной тыквы, как символ единого целого, ели лапшу — символ долголетия.

Пышные свадьбы были запрещены, закон предусматривал, например, сколько свечей могли сжечь при заключении брака чиновники разных рангов: выше второго ранга — не более десяти, ниже третьего — не больше шести. Невесте в дом родителей мужа разрешалось привезти не больше одного кувшина вина и не более пяти закусок. Запрещались любые проявления роскоши, в том числе печенье юмильква () из пшеничной муки, замешенной на растительном масле и меде. Государство неслучайно регулировало на законодательном уровне жизнь населения, потому что богатые семьи на деле не жалели средств на наряды, подарки и угощения[34].

После основной церемонии жених оставался за столом с родственниками мужского пола и гостями, а невеста отправлялась на женскую половину дома. Гулянья могли продолжаться несколько дней, в течение которых было принято, кроме прочего, в шутку издеваться над женихом — например, связывать его и бить по ступням. В XIV–XVII веках, когда еще сохранялись порядки, заведенные в эпоху Корё (935–1392), после свадебной церемонии жених оставался в доме невесты до рождения первого ребенка и даже дольше. Отсюда пошло слово современного корейского языка чангакада (), которое дословно означает «отправиться в дом невесты», — его используют в значении «жениться». После XVII века по мере ужесточения требований к соблюдению конфуцианской доктрины, о чем пойдет речь в третьей главе, постепенно сокращался срок пребывания жениха в доме невесты. В XIX веке жених проводил там четыре дня, после чего возвращался в дом родителей, а за ним в закрытом паланкине следовала молодая супруга. Отсюда еще одно слово современного корейского языка — сичжипкада () — «выйти замуж», буквально «отправиться в новый дом (дом мужа)».

По прибытии в дом жениха невеста должна была совершить обряд пхебэк () — поприветствовать родителей мужа и других старших членов семьи. На ширме пхёнсэндо, датируемой началом XX века, изображена сцена приветствия: девушка, поддерживаемая двумя замужними дамами, кланяется сидящим напротив родителям мужа, которые улыбками приветствуют невестку. Во дворе дома собрались мужчины, женщины и дети (см. рис. 13), чтобы понаблюдать за сценой знакомства с родителями. Ощущение праздника создают яркие одеяния женщин и ширма с изображением пионов. Свадебные церемонии в современной Корее также нередко устраивают в традиционном стиле с проведением обряда пхебэк.

^{Рис. 13. Неизвестный художник. Ширма пхёнсэндо. Конец XIX — начало XX в.}

^{Фрагмент. Бумага, краски, 110,2 × 51,5 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

На третий день после прибытия в дом мужа молодая жена впервые заходила на кухню, и с этого момента начиналась полноценная семейная жизнь, которая у всех складывалась по-разному, о чем мы подробно поговорим в третьей главе.

Сдача экзамена на получение должности

Третья створка ширмы повествует о важнейшем событии в жизни янбана — художник изобразил праздничное шествие по случаю сдачи государственного экзамена кваго () на получение должности чиновника (рис. 14, слева). Герой показан в момент триумфа: в халате чиновника и головном уборе покту () со вставленными длинными ветками, украшенными бумажными цветами осахва (), преисполненный чувства собственного достоинства Хон Исан едет по улице верхом на белом коне в сопровождении друзей, слуг, музыкантов, артистов, которые шумно славят героя (рис. 14, справа).

^{Рис. 14. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (третья справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Получить должность можно было по родству. Дети высокопоставленных чиновников выше второго ранга имели право поступить на службу без экзамена. Однако занявший должность таким способом чиновник не мог претендовать на высокий ранг, поскольку подобный путь считался малодостойным благородного мужа. Кроме того, чин мог даровать правитель, но такой вариант тоже вызывал возмущение придворных сановников и открыто критиковался. Например, янбан по происхождению, но получивший должность по протекции вана Ёнчжо художник-интеллектуал Чон Сон ( 1676–1759) столкнулся с неприязнью со стороны коллег при дворе[35].

Экзамен кваго проводился на протяжении всего правления династии Ли и считался наиболее достойным вариантом поступления на службу. Экзамен сдавали на получение должности гражданского и военного чиновника, а также должностей, связанных со специальными профессиональными знаниями (переводчик, лекарь, юрист, астроном и пр.). Испытание на гражданские должности было самым сложным, а вакантных мест — только тридцать три. В разные годы конкуренция доходила до двух тысяч человек на место.

Кваго сдавали в три этапа. Первый этап соква () проводился в региональных центрах восьми провинций, принимали его чиновники. Соква состоял из двух частей: экзамен сэнвонси (), проверяющий понимание текстов конфуцианского канона, и экзамен чинсаси (), проверяющий уровень навыков письма. Задания для сэнвонси составляли из определенного набора учебников, поэтому для успешной сдачи было достаточно заучить нужные тексты. Чинсаси проверял навыки написания сочинений, что требовало подготовки иного уровня, поэтому экзамен часто был не под силу небогатым янбанам из провинции и преимущественно его сдавали столичные янбане, которые имели больше средств и возможностей подготовиться к экзамену[36].

Сдавшие соква не могли претендовать на должность чиновника, но экзамена было достаточно, чтобы подтвердить право рода принадлежать к янбанскому сословию. Именно поэтому провинциальные янбане, не рассчитывающие на получение должностей, часто из-за нехватки средств, необходимых для подготовки, старались сдать по крайней мере соква, чтобы не подвергать род опасности лишиться привилегий. В первом этапе принимали участие тысячи человек, а отбирали сто девяносто. Конкуренция в среднем составляла пять — десят человек на место.

Второй этап экзамена тэква () проводился в столице, к нему допускались сдавшие соква и студенты столичного высшего учебного заведения Сонгюнгван (). В среднем из двухсот пятидесяти кандидатов отбирали тридцать три человека, которые проходили в финал. Провалившие тэква должны были заново сдавать соква.

Кваго был непростым экзаменом, за пять веков существования государства Чосон экзамен на получение должности гражданского чиновника сдали всего около четырнадцати тысяч шестисот человек. В XV–XVII веках средний возраст сдающих экзамен составлял двадцать девять лет, в XVIII–XIX веках — тридцать семь[37]. Заветную должность получали часто уже в солидном возрасте, с детьми и даже внуками «на руках». Например, государственный деятель и выдающийся мыслитель Ли Хван ( 1502–1571) сдал экзамен лишь с третьей попытки в тридцать четыре года, а позже вспоминал, как боялся, что никогда не сможет справиться с этим испытанием. Его главный оппонент, политический деятель, интеллектуал, мыслитель Ли И ( 1538–1584), отличавшийся незаурядными способностями и талантами, сдал экзамен на получение должности высшего ранга только в двадцать девять лет и тоже не с первой попытки. Известный интеллектуал, художник XVIII века Кан Сехван ( 1713–1791) сдал экзамен в возрасте шестидесяти четырех лет и на свитке кисти Ким Хондо с изображением сцены сдачи экзамена написал: «У того, кто половину жизни посвятил подготовке к этому трудному испытанию, от этой сцены слезы наворачиваются на глаза сами по себе»[38].

Аристократы Пак Хагюн и Ким Чэбон остались в истории как рекордсмены кваго. На момент сдачи экзамена им обоим было по девяносто лет. В переведенной на русский язык повести «Верная Чхунхян» главный герой Ли Моннён сдал экзамен в семнадцать лет. Нельзя сказать, что такой случай был на грани фантастики, но за пять веков правления династии Ли лишь тремстам янбанам удалось сдать экзамен в возрасте до двадцати лет[39].

Право сдавать экзамен имели все мужчины из свободного люда, то есть крестьянин мог потенциально принять участие, и были случаи, когда простолюдин, сдав экзамен, получал должность мелкого чиновника и статус янбана. Например, Пак Сокпхён ( годы жизни неизвестны), раб по происхождению, благодаря выдающимся способностям и помощи хозяина смог в 1507 году сдать кваго. Раб по имени Чон Чхунсин ( 1576–1636) за отвагу во время Имчжинской войны (1592–1598) получил статус свободного человека и впоследствии сдал экзамен на получение должности военного чиновника.

Подготовка к экзамену требовала немалых сил, времени и средств, поэтому не все мужчины даже из благородных семей могли конкурировать за место чиновника. В основном к экзамену готовились те, кому позволяло финансовое положение, и те, кто мог провести порядочное количество лет за учебниками, посещать школы, университет, брать уроки у известных учителей. Поездка в столицу для сдачи экзамена и проживание там требовали немалых средств. Семьи продавали земли, имущество; жены бедных янбанов не жалели личных вещей, отрезали и продавали свои волосы, чтобы оплатить поездку мужа в столицу на сдачу экзамена. Кваго превратился в гонку янбанов, и чем богаче была семья, тем больше возможностей было у готовившегося к экзамену пройти в финал. К XVIII столетию провинциальные янбане редко справлялись с этой задачей, поскольку не могли составить конкуренцию столичным янбанам.

По закону принимать участие в кваго не могли дети чиновников, пойманных на взятках, растратах и присвоении государственного имущества, сыновья и внуки женщин, вступивших во второй брак, внебрачные дети янбанов, дети от наложниц и их потомки. В отношении внебрачных детей янбанов в очень редких случаях делали исключения.

Стоит еще раз проговорить, почему экзамен считался таким важным для янбанов. Кваго не просто помогал поступить на службу и выполнить свой долг по отношению к правителю и народу. От сдачи экзамена зависел социальный статус семьи, ведь принадлежность к янбанскому сословию не гарантировалась навсегда. Если четыре поколения мужчин подряд не сдавали экзамен, семья могла лишиться статуса и, соответственно, всех положенных привилегий. Если в семье мужчины не сдавали экзамен, то другие янбанские семьи переставали относиться к ним как к равным, выказывали открытое пренебрежение. К янбану, не сдавшему экзамен, обращались «студент». Именно поэтому бывали случаи, когда отец или даже дед сдавали экзамен вместе с сыновьями и внуками, и чем больше мужчин в роду подряд не справлялось с экзаменом, тем более тяжелый груз ложился на плечи юного наследника рода. Для янбанов из небогатых семей кваго также был способом выживания, поскольку государственная служба гарантировала регулярный доход.

Сдачу экзамена напрямую связывали с выполнением долга хё () — «сыновней почтительности» по отношению к родителям. Чиновник Пэк Тонсу ( 1841–1911) так описывал свое состояние после очередной неудачи на экзамене:

И снова я не сдал экзамен. Уже третий раз. Думаю сейчас только о маме. Только вспомню, как она ждет новостей о том, что я сдал экзамен, плачу так, что ворот мокрый. Снова я не смог исполнить ее мечту — сдать экзамен, чтобы принести маме радость почета и восстановить пошатнувшееся положение нашей семьи. А мысль об отце, который, несмотря на то что учился у Хо Чикпхиля, все равно не смог сдать экзамен, так и ушел из жизни, лежит камнем на сердце[40].

На церемонию награждения сдавших экзамен разрешалось приходить с родителями. При объявлении имен победителей сначала называли имена их отцов. Когда Ли И, успешно сдавшего экзамен девять раз, спросили, зачем он так много участвовал в экзаменах, он ответил, что хотел как можно чаще радовать родителей и давать им повод гордиться собой.

Надежды, связанные с экзаменом кваго и государственной службой, нашли свое отражение в предметах, которыми пользовались янбане, а также в произведениях живописи (см. по ссылке в примечаниях стакан для кистей с изображением креветки, лягушки и журавля[41]). Во время учебы, подготовки к экзамену, на службе и в повседневной жизни янбане регулярно пользовались кистью, тушечницей, брикетами туши, бумагой — вместе их называли «четыре друга кабинета ученого мужа» (). Эти и другие предметы, такие как капельницы для воды, лаковые коробки для хранения документов, деревянные и керамические подставки для кистей, чехлы для хранения личных вещей, декорировали сюжетами и символами, связанными с надеждами на успех: карпами, крабами, креветками, журавлями, лотосами и пр. Такими символами изобилует и живопись, украшавшая кабинеты ученых мужей.

Главный сюжет, воплощавший надежды, связанные с государственной службой, — это «превращение карпа в дракона». Художники писали выпрыгивающего из бурной реки карпа, стремящегося достичь красных драконьих ворот (см. по ссылке в примечаниях картину «Карп, выпрыгивающий из воды»[42]). Сюжет обусловлен следующей легендой: «Каждый год триста шестьдесят карпов отправляются по реке Хуанхэ к воротам дракона, преодолевая пороги и справляясь с сильным встречным течением. И лишь один, самый смелый, упорный и сильный, достигает ворот, где превращается в неуязвимого дракона. У остальных же на голове появляется черная метка, и в течение года они лишаются права предпринять новую попытку достичь ворот»[43]. В легенде раскрывается идея о том, что экзамен на должность — серьезное испытание, с которым справится только самый упорный, и его ждет высшая награда — должность чиновника. Изображение карпа, выпрыгивающего из воды, стало одним из любимых сюжетов народной живописи минхва (), украшавшей жилое пространство и настраивавшей домочадцев на успех[44].

На пути к заветной цели — подготовка к экзамену

Подготовка к экзамену кваго заключалась в штудировании и заучивании книг конфуцианского канона, сочинений по истории Китая и Кореи. На подготовку в среднем уходило двадцать лет. В возрасте 5–7 лет мальчика начинали учить писать, и до 12–14 лет образование было домашним: ребенка обучали дед, отец или дядя.

С семи лет мальчик мог начать ходить в начальную школу содан () — часто самоорганизованное небольшое учебное заведение. Открывали школы учителя или родители, желающие дать начальное образование детям, причем часто это были небогатые жители деревень, которые, пригласив учителя, общими усилиями организовывали школу. Община в таких случаях содержала учителя, обеспечивала его рисом, дровами, одеждой и пр.[45] В соданах могли учиться дети из разных сословий, в том числе «презренный люд»[46]. Уровень образования различался в зависимости от того, кто выступал с инициативой открыть школу и, соответственно, какого уровня квалификации приглашался наставник. Точно неизвестно, сколько было таких школ в эпоху Чосон, однако в 1911 году в стране функционировало 16 540 соданов. Число само по себе говорит, насколько большое значение в эпоху Чосон придавали образованию.

Начальное образование строилось на штудировании набора конфуцианских книг и учебников для детей, в первую очередь «Тысячесловия» () — текста для заучивания иероглифов, «Тонмонсонсып» () — учебника, в котором разъясняются пять принципов — основ конфуцианской этики, а также кратко описывается история Китая и Кореи, и «Малой науки» () — дидактического трактата Чжу Си (1130–1200) о том, «как стать полноценным членом семьи, общества и государства»[47]. Ученикам прививали понимание важности конфуцианской морали, необходимости учиться, заниматься совершенствованием своих знаний, воспитывали человека, готового исполнять долг «сыновней почтительности» и чтить предков.

В среднем ученик содана проводил 10–12 часов в день за учебой. Занятия начинались рано утром. Сначала ученики отвечали домашнее задание, и если учитель ставил зачет, то переходили к разбору нового материала. Во время урока читался нараспев отрывок текста, вместе с учителем разбиралось содержание. После обеда, продолжая изучать и заучивать пройденный отрывок, ученики тренировали письмо, а вечером заучивали тексты и заранее разбирали новый материал для следующего урока[48]. Были и вечерние занятия, поскольку считалось, что после заката концентрация учеников повышается.

В основе обучения лежало заучивание. Ли Хван говорил, что тексты нужно читать внимательно, повторять без устали утром и вечером, только тогда они «отпечатаются в душе» и получится проникнуть в суть слов мудрейших[49]. Каждый десятый, пятнадцатый и тридцатый день месяца ученики сдавали экзамены, во время которых проверялось, насколько хорошо был заучен пройденный материал.

Нерадивых учеников наказывали. В соданах применялись физические наказания: детей били розгами по икрам. Считалось, что так исправляются плохие привычки и воспитывается прилежание. Ученик, не выучивший урок, должен был сам заготовить три-четыре прутика, которыми учитель его накажет. Ким Хондо на хорошо известном в современной Корее альбомном листе «Содан» запечатлел, как учитель готовится наказать нерадивого ученика прутиком, который лежит рядом с его столом. Ученик, утирая слезы, развязывает штанину, а одноклассники оживленно наблюдают за происходящим (рис. 15). Наказывали детей и дома. Упомянутый выше Ли Мунгон в дневнике описывал, как не раз бил внука за недостаточное прилежание в учебе и поручал невестке наказывать сына.

^{Рис. 15. Ким Хондо. Содан.}

^{Бумага, тушь, краски, 26,9 × 22,2 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В соданах одновременно учились мальчики разных возрастов, о чем можно судить и по данной сцене: один из учеников справа завязывает волосы в пучок и носит шляпу кат, следовательно, он уже женат; остальные мальчики разных лет еще носят косу.

Существовали правила посещения и поведения в соданах. Ученик должен был быть аккуратно одет, расчесан, умыт, ему следовало следить за своей позой во время занятий, не разваливаться, бережно относиться к книгам, не шуметь, не мешать другим ученикам, не разрисовывать столы и стены, приветствовать учителя стоя, быстро откликаться, когда его зовет учитель, четко выполнять указания и пр.

По случаю успешного изучения очередного учебника из списка обязательной литературы родители ученика приносили в содан угощения для учителя и учеников. Главным угощением были рисовые пирожки сонпхён с начинкой — они символизировали наполненную знаниями голову ученика.

В соданах заботились не только о том, чтобы ученик постигал основы конфуцианского канона, в ряде школ была обязательной и физическая подготовка: прыгали через веревочку, практиковали боевое искусство тхэгёк и пр.

После окончания содана в среднем в пятнадцать лет парни поступали в хянгё () или совон, где начиналась подготовка к экзамену кваго. Государство придавало образованию особое значение. Ван Тхэчжо, первый правитель династии Ли, в своем послании по случаю основания государства объявил воспитание достойных конфуцианских мужей одной из главных задач. Уже в период правления вана Сончжона (, прав. 1469–1494) во всех уездах и округах страны для распространения конфуцианских знаний работали государственные школы хянгё. Помимо образовательной функции, хянгё выполняли функцию алтарей, где проводили обряды почитания Конфуция и других великих конфуцианских мыслителей (см. по ссылке в примечаниях павильон для проведения ритуалов почитания Конфуция в школе Чансу хянгё[50]).

В хянгё обучались как янбане, так и представители других социальных групп, относящихся к «свободному люду». Изначально задумывалось, что преподавать в хянгё будут чиновники не ниже шестого ранга, но из-за нехватки кадров на должность учителя принимали и тех, кто сдал только первый этап экзамена кваго. Во время Имчжинской войны большинство хянгё было уничтожено, впоследствии восстановили лишь часть, и финансирование школ постоянно сокращалось. Чиновники избегали распределения в провинциальные хянгё, должность преподавателя часто занимали низкоквалифицированные кадры, в том числе из военных чиновников. Из-за уровня преподавания школы постепенно приходили в упадок, и с XVII века подготовка к экзамену преимущественно велась в частных учебных заведениях, выполнявших образовательную и религиозную функцию, — совонах, хотя каждый янбан должен был зарегистрироваться в хянгё для подтверждения своего статуса[51].

В частных школах-храмах совонах обучались исключительно представители привилегированного сословия. Основывали совоны ученые мужи, оставившие службу по разным причинам, или их последователи. Совоны открывали в живописных, уединенных местах, подальше от суетного мира, чтобы учащиеся могли сосредоточиться на учебе. Образование строилось вокруг заучивания книг, необходимых для сдачи экзаменов: «Малая наука», «Великая наука», «Лунь юй», «Мэн-цзы», «Чжун юн», «Ши цзин», «Шу цзин», «И цзин», «Чуньцю» и др.

Первый совон был открыт в 1543 году. К концу XVI века в стране функционировало порядка сотни совонов, а в XVIII веке в период правления вана Ёнчжо таких частных школ было уже более тысячи. В совонах развивалось наследие великих учителей, налаживались внутренние связи, которые могли способствовать продвижению ученика. Здесь же проводили ритуалы почитания выдающихся конфуцианских мужей. Одного и того же учителя почитали в нескольких школах — например, уже упомянутого Ли И чтили в двадцати совонах по всей стране[52]. Помимо образовательной и культовой функции, совоны были местом собраний, диспутов конфуцианской элиты.

Нередко совоны пользовались особым расположением правителя и получали статус саэк совон ( букв. «совон, имя которому даровал правитель»). В таких случаях ван жаловал табличку, на которой вырезали лично им написанное название совона[53]. Правитель выделял земли, крепостных, книги, а также все необходимое для ритуалов почитания мыслителя, которому посвящалась школа[54].

Существовала также система частных уроков, когда состоятельные семьи нанимали учителей-репетиторов. Янбане готовились к экзаменам и в буддийских монастырях, расположенных в горах, подальше от мирских соблазнов.

Подготовка ко второму и финальному этапам кваго велась в высшем учебном заведении Сонгюнгван, расположенном в столице. В Сонгюнгван принимали только тех, кто сдал экзамен соква. Поступал в Сонгюнгван и наследный принц, хотя обучался отдельно от остальных студентов, во дворце (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Принц поступает в Сонгюнгван»[55]). В «Своде законов государства Чосон» () было записано, что Сонгюнгван — «учебное заведение для воспитания чиновников высших рангов и проведения обрядов почитания великих учителей»[56]. Обучение в Сонгюнгване строилось по схожему со школами принципу: студенты заучивали тексты конфуцианского канона, совершенствовали навыки письма, каждый день отвечали выученный отрывок текста, каждый десятый день сдавали письменный экзамен. Далее составлялся рейтинг, и лучшие студенты могли претендовать на получение должности без необходимости сдавать экзамен[57].

Студенты обучались за счет государства, каждому выдавали кисти, бумагу. Условия содержания были суровыми, кормили скудно, жилые помещения не отапливали. Нередко студенты бросали изнурительную учебу под предлогом болезни родителей и возвращались домой. Беглецов, а также отстающих и ленивых студентов отчисляли с лишением возможности сдать экзамен.

Существовал базовый набор книг, которые требовалось освоить, чтобы попытать удачу на экзамене: в него входили конфуцианские тексты, исторические сочинения, сборники стихов. Экзаменационное сочинение предполагало использование цитат, поэтому требовалось не просто прекрасное знание содержания книг — студенты буквально заучивали целые тома. Исследователи подсчитали, что в среднем общий объем текстов, которые требовалось выучить, составлял около сорока тысяч иероглифов[58].

Как ни странно, книгопечатание в эпоху Чосон было развито плохо, поэтому необходимые для подготовки книги требовали немалых средств и далеко не у всех был полный свод конфуцианского канона. Однако на помощь приходили популярные сборники с выжимками, цитатами, стихотворениями, наиболее полезными для написания ответа на экзаменах. Составляли такие сборники студенты в процессе собственной подготовки, нередко используя конспекты отцов и дедов[59]. Кроме того, успешно справившиеся с экзаменационными испытаниями чиновники писали рекомендации по подготовке к экзамену для своих детей и потомков — такие сборники тоже пользовались большим спросом.

Отдельный пласт материалов для подготовки к экзамену составляли сборники образцовых сочинений. После проведения экзамена сочинения, получившие проходной балл, возвращали на руки, а листы с ответами тех, кто не набрал проходной балл, использовали в придворных ведомствах, например подклеивали ими ширмы. Предприимчивые янбане собирали образцовые сочинения в сборники. Циркуляция таких материалов приводила к тому, что готовившиеся к экзамену переставали читать первоисточники и штудировали исключительно сборники и конспекты, что не оставалось без внимания правителей. Так, уже в 1432 году Сечжон ( прав. 1418–1450) запретил пользоваться при подготовке к экзамену чем-либо, кроме оригиналов, но большого воздействия данная мера не возымела[60].

Как проходил экзамен?

Экзамен на получение должности проводился раз в три года, однако по случаю вступления нового вана на трон или других важных событий из жизни правящего дома объявляли о проведении дополнительных экзаменов. Информация об испытании могла появиться неожиданно, поэтому те, кто планировал сдавать экзамен, старались находиться либо в столице, либо в пригороде.

Экзамен на пост гражданского чиновника проходил в главном дворе дворца Чхандоккун (), на военную должность — в Мохвагване () — павильоне, который возвели для приема китайских послов[61]. Сначала ван присутствовал при объявлении задания претендентам на должность гражданского служащего, а потом отправлялся проверять, как проходит экзамен на должность военного чиновника. Последний включал, помимо письменной части, верховую езду, стрельбу из лука по мишеням с расстояния триста метров и стрельбу из лука верхом на лошади (см. по ссылке в примечаниях свиток «Экзамен кваго в провинции Хамгёндо»[62]).

Кандидаты на пост гражданского чиновника писали сочинение на предложенную правителем тему. Задания в основном были связаны с вопросами управления государством, которые волновали вана в тот или иной момент. Правители задавали кандидатам поразмышлять, например, о следующем: «Каких посланников отправлять в Китай, чтобы поддерживать дипломатические отношения?», «Как улучшить работу Шести управлений?», «Как преодолеть кризис, в котором оказалась страна?», «Как заставить всех жителей страны курить?» (такой вопрос предложил ван Чончжо, поскольку верил в пользу табака), «Как подготовить страну на случай неурожайного года?», «Как бороться с ленью и нежеланием учиться среди янбанов?», «Как улучшить систему образования?», «Как бороться с пьянством?», «Как подготовиться к нападению иноземных захватчиков?»[63]

Были и задания более личного характера; например, Кванхэгун предложил экзаменующимся дать ответ на мучивший его вопрос: «Почему так тоскливо на душе в декабре?» Из всех ответов Кванхэгун выбрал вариант Ли Мёнхана, который не побоялся посоветовать вану: «Жизнь словно искра, время не остановить, но если посвятить себя учению и реализации полученных из книг знаний, то и смерть примешь, не заметив, что состарился»[64].

Экзамен на пост гражданского чиновника начинался рано утром, ответы разрешалось писать до десяти часов вечера, и при этом не всем хватало времени, чтобы решить заданную правителем задачку. По объему сочинений ограничений не было — сохранились ответы в виде исписанных с двух сторон рулонов бумаги длиной до пятнадцати метров.

В целом порядок сдачи экзамена был следующим. За десять дней до его проведения кандидат подавал заявку с указанием сведений о себе и старших членах семьи мужского пола. Родственников требовалось перечислить, кроме прочего, и для того, чтобы избежать нарушений во время сдачи экзамена. Экзаменатор и экзаменуемый не могли быть родом из одной местности, дети и внуки не имели права сдавать экзамен там, где ранее его сдавали старшие члены семьи. Вместе с заявкой полагалось сдать бумагу для экзаменационного сочинения. Ее принимали только определенного качества, запрещалось приносить дорогую бумагу, так как это могло повлиять на беспристрастность экзаменаторов.

В день экзамена на входе во дворец проверяли личность экзаменующегося, одежду, вещи, чтобы исключить случаи прохода на экзамен с книгами и разного рода шпаргалками. Разрешалось брать с собой только письменные принадлежности. Экзамен проходил во дворе, поэтому можно было принести с собой зонт, чтобы укрыться от солнца и дождя. Экзаменующихся кормили — выдавали алкоголь и кашу чук ().

Во дворе все претенденты на должность рассаживались на расстоянии ста восьмидесяти сантиметров друг от друга. Выходить как сдающим, так и принимающим экзамен разрешалось только в туалет, возвращавшихся снова досматривали.

После того как смотрители раздавали бумагу, каждый кандидат в верхнем углу писал свое имя, возраст, имя и должность отца, деда. Эта часть листа позже заклеивалась, чтобы проверяющие не поддавались благосклонности к отдельным кандидатам.

Затем вывешивалось задание, которое составляли в день экзамена, чтобы исключить «утечку», — и экзаменующиеся приступали к написанию сочинений. По истечении времени экзаменаторы собирали ответы. Позже все ответы переписывали писари, за которыми следили, чтобы те не допустили ошибок и не приписали лишнего. Эта мера была введена для того, чтобы опять-таки сделать беспристрастным отношение проверяющих ко всем претендентам. После экзаменаторы проверяли ответы, выставляли баллы, которые утверждал правитель.

За списывание и прочие незаконные действия во время экзамена были предусмотрены строгие наказания: например, если в вещах или одежде находили запрещенные предметы, человека во дворец не пускали и дисквалифицировали на шесть лет. Тем не менее, судя по количеству сохранившихся записей о нарушениях, желающих пронести шпаргалку или списать ответ оставалось немало. Шпаргалки находили в кистях для письма, под одеждой, в обуви и даже в носу экзаменующихся. Списывали у соседей, перебрасывали ответы из-за забора, поэтому места у дворцовой стены были самыми выгодными и за них дрались. Зафиксированы на экзаменах и случаи подлога, когда вместо одного человека приходил другой. Сдавали экзамен и подрядами из четырех человек. Происходило это следующим образом: первый, кто посильнее физически, работая локтями и расталкивая толпу на входе во дворец, занимал место получше во дворе, второй составлял ответ, третий его красиво переписывал. Сам кандидат при этом только присутствовал на экзамене. Кроме того, подкупали экзаменаторов, чтобы они закрывали глаза на списывание и прочие незаконные действия.

Нарушения происходили и на стадии проверки ответов: нередко экзаменаторы дописывали нужные строки в ответ или просто вписывали нужное имя в список сдавших экзамен. Закон карал такие нарушения. Например, при правлении вана Сечжона предусматривались сто ударов палкой и лишение права когда-либо занимать должность за написание ответа за другого человека, за отклеивание той части ответа, где была написана информация об экзаменующемся, за пропуск ошибки в ответе и прочее[65]. Однако даже столь серьезные меры не помогали искоренять порочные практики — летописи сохранили немало сведений о случаях отмены результатов экзаменов из-за нарушений.

Чествование победителей и трехдневные гулянья

Церемонию награждения успешно сдавших экзамен проводили во дворце (рис. 16). Правитель вручал грамоты хонпхэ () и пэкпхэ (), подтверждающие факт сдачи и право занимать должность чиновника, и осахва — длинные ветви, украшенными цветами, которые вставляли в головной убор.

^{Рис. 16. Неизвестный художник. Вручение свидетельств о сдаче экзамена в павильоне Наннамхон. Створка ширмы «Торжественное шествие в Хвасон». XIX в.}

^{Слева полностью, справа фрагмент. Государственный дворцовый музей, Сеул (National Palace Museum of Korea)}

Экзамен кваго был событием государственной важности, церемонию награждения документировали придворные художники. На створке представленной ширмы зафиксирована церемония награждения, состоявшаяся в 1795 году. Сдавшие экзамен стоят рядами во дворе, они одеты в одинаковые халаты, в головные уборы вставлены цветы осахва (см. по ссылке в примечаниях[66]). Перед павильоном на столах разложены красные грамоты хонпхэ (см. по ссылке в примечаниях[67]) и осахва. Награждавший победителей ван Чончжо не нарисован, но на его присутствие указывают пустой трон и ширма ильвольобондо () с изображением пяти вершин, луны и солнца.

Грамоты хонпхэ и пэкпхэ хранились в семьях как реликвии, подтверждающие статус рода. Сохранились образцы, принадлежавшие выдающимся ученым мужам и сановникам своего времени.

После церемонии во дворце устраивали прием с музыкой, артистами, исполнительницами кисэн, угощениями и алкоголем в Верховном государственном совете Ыичжонбу ( букв. «Ведомство по обсуждению дел правления»). На следующий день проводили церемонии благодарения в храме Конфуция, а после начинались гулянья самиль юга (), которые устраивал каждый герой по отдельности.

Успех на экзамене отмечали с большим размахом, гулянья самиль юга продолжались три дня, во время которых герой посещал дома тех, кто помогал ему готовиться к экзамену и поддерживал. Счастливчик также пировал с друзьями и родственниками. Друзья устраивали главному герою обряд посвящения в чиновники: его лицо раскрашивали черной тушью, заставляли выпить тушь, разведенную в воде, и пр.

На третьей створке ширмы о жизни Хон Исана показано, как шумная процессия славит главного героя, сдавшего заветный экзамен (см. рис. 14). Впереди, пританцовывая, идут три пестро одетых актера в высоких головных уборах с перьями павлина и с веерами, расписанными пионами (рис. 17, слева). Такие уличные исполнители были завсегдатаями торжеств и праздников янбанов: актеры танцевали в масках, давали кукольные представления, показывали акробатические номера на канатах, пели пхансори ()[68]. В их задачу также входило привлекать внимание к герою: один из изображенных на ширме актеров, расхваливая достижения Хон Исана, указывает на героя пальцем.

^{Рис. 17. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (третья справа створка). 1781 г.}

^{Фрагменты (прорисовка). National Museum of Korea}

Опережают артистов шесть музыкантов. Двое бьют в барабаны чангу () и пук (), один играет на флейте тэгым (), еще двое — на дудочках пхири (), а идущий впереди остальных музыкант — на хэгыме () (рис. 17, справа). Это типичный состав исполнителей ансамбля санхён юккак (), обычно использующего перечисленные шесть инструментов, при этом количество музыкантов могло меняться. Такие ансамбли играли при дворе, во время ритуалов жертвоприношения; янбане приглашали их на свои праздники, собрания и пирушки (послушать ансамбль санхён юккак можно по ссылке в примечаниях[69]).

Возглавляют праздничное шествие мужчины, которые несут завернутые в красную ткань грамоты пэкпхэ и хонпхэ — свидетельства того, что Хон Исан получил высший балл на экзамене, — и мальчик чхандонкун ()[70]. Во дворце чхандонкунов, обладавших особенно звонким голосом, держали, чтобы они в процессе ритуала громко передавали молитвы правителя небу. Во время трехдневных гуляний дворцовые чхандонкуны зычно кричали, прославляя героя.

Яркая и шумная процессия, сопровождающая Хон Исана, движется по улице, привлекая внимание местных жителей и прохожих. Особо примечательны женщины с детьми, наблюдающие из-за ограды дома. Возможно, они вышли не только поглазеть, но и показать своим сыновьям, какая награда ждет того, кто не ленится и усердно учится.

На ширме, посвященной славной жизни янбана Хон Кехи (, 1703–1771), показано, как главный герой в головном уборе с осахва в знак признания кланяется пожилому аристократу-учителю, сидящему на циновке на террасе мару (см. по ссылке в примечаниях[71]). Если сдавший экзамен не был столичным жителем, он отправлялся на родину, где местные чиновники устраивали для него и его родителей прием. Государь отправлял для праздника алкоголь и музыкантов, чтобы отблагодарить родителей, взрастивших достойного чиновника на благо страны. Если родителей не было в живых, церемонии почитания проводили у могил[72].

Самиль юга обходились недешево, поскольку семья виновника торжества угощала и развлекала гостей за свой счет. Сохранилась запись о расходах на гулянья в богатой семье общей стоимостью полторы тысячи лянов. Гулянья были обязательными, поэтому небогатые семьи, чтобы не потерять лицо, устраивали праздник на последние деньги, влезали в долги. Во дворец даже поступали просьбы запретить самиль юга в связи с немалой затратностью, однако ответных мер не последовало. Остались свидетельства, что друзья, участвовавшие в гуляньях, дарили деньги в размере 10–15 лянов[73]. Но был ли такой подарок обязательным и повсеместным, сказать сложно.

Государственная служба

На четвертой — седьмой створках ширмы изображено, как Хон Исан в сопровождении слуг, охраны, младших по должности чиновников едет по улицам города или в сельской местности. В эпоху Чосон процессии чиновников сопровождали военные, слуги, младшие чины. Количество свиты регламентировалось: чем выше должность, тем большее количество людей составляло процессию. Слуги выделялись чиновнику при поступлении на службу. Ранг определял средство передвижения. В целом для представителя привилегированного сословия, как мужчины, так и женщины, считалось недостойным ходить пешком[74]. Янбане ездили верхом или в паланкинах, различающихся в зависимости от занимаемой должности.

Хон Исан сделал успешную карьеру при дворе и дослужился до первого ранга, самого высокого из возможных в эпоху Чосон. На ширме художник запечатлел четыре главных назначения героя в формате процессий — так Ким Хондо представил его головокружительный карьерный рост.

На четвертой створке молодой Хон Исан в наряде чиновника едет на службу верхом на белом коне в сопровождении помощников и слуг (рис. 18). Надпись в верхнем правом углу сообщает, что он служит в Управлении литературой (Хонмунгван, ) в должности чиновника шестого ранга. Это первое назначение, которое получил Хон Исан по результатам сдачи экзамена.

^{Рис. 18. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (четвертая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Чиновничество в эпоху Чосон было разделено на восемнадцать ранговых групп. На должности высших и средних рангов назначали только янбанов; низшие ранги могли получать чунины. Занявший первое место на экзамене назначался на должность шестого ранга в одном из Шести министерств; занявшие второе и третье места — на должности седьмого ранга, а остальные из турнирной таблицы, в зависимости от полученных баллов, поступали на должности восьмого и девятого рангов.

Карьерный рост зависел от способностей чиновника и влиятельности его рода. При этом стабильное повышение определялось сроком пребывания на службе. В среднем, чтобы дослужиться с девятого до первого ранга, нужно было отдать службе порядка сорока лет жизни. Пересмотр рангов проходил два раза в год. Занявший первое место на экзамене значительно сокращал время, необходимое для достижения первого ранга, ведь один только путь от девятого до седьмого ранга занимал целых семь лет[75]. Из всех сдавших экзамен кваго в эпоху Чосон лишь четверть чиновников дослужилась до более-менее важных позиций, поэтому первое место на экзамене повышало шансы в будущем занять высшие должности.

Первое назначение считалось определяющим для дальнейшего продвижения чиновника. В Управлении литературой, где начал служить Хон Исан, хранились книги и государственные документы, велось изучение конфуцианской философии и истории. Чиновники этого ведомства отвечали за проведение ежедневных занятий правителя, на которых он совершенствовал свои знания конфуцианского канона. Чиновники выполняли роль советников и имели значительное влияние на монарха. Отбор на эти должности был серьезный, так как, кроме прочего, служба в управлении давала возможность быть на виду у правителя и получить продвижение[76].

Белый конь, на котором едет молодой Хон Исан, подчеркивает особое положение героя, так как не каждому жителю государства, даже при наличии средств, разрешалось ездить на лошади. Чосон был строго иерархическим государством, поэтому внешний вид людей (одежда, головной убор), полагающиеся привилегии, вид и размер жилья, средства передвижения строго регламентировались. Лошадей в небольшом количестве разводили на острове Чечжудо, они отличались выносливостью, но были некрупными. Иностранцы, приезжавшие в Корею на рубеже XIX–XX веков, отмечали, что корейские лошади настолько малы, что ноги наездника достают до земли, и даже сами корейцы, не отличавшиеся высоким ростом, по этой причине используют высокое седло и ездят верхом медленно, чтобы не вывалиться из седла[77]. Слуга, согласно статусу наездника, неторопливо ведет лошадь, чтобы предотвратить падение Хон Исана.

В авангарде процессии широким шагом идет другой слуга, в одной руке он держит раскрытый веер, в другой — несет сложенный тент на случай, если понадобится защитить хозяина от дождя (рис. 19). Ему также надлежит привлекать внимание к процессии, разгонять людей и расчищать дорогу для чиновника.

^{Рис. 19. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (четвертая справа створка). 1781 г.}

^{Фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Крыши домов в левом верхнем углу створки ширмы, на мой взгляд, изображены словно в тумане. Возможно, так художник хотел показать, что процессия движется рано утром, и в таком случае здесь нарисован путь героя к месту службы. Рабочий день чиновника начинался в промежутке между 5–7 часами утра и заканчивался в 17–19 часов вечера. В осенне-зимний период время выхода на работу сдвигалось на 7–10 часов утра, а заканчивалась служба в 15–17 часов дня.

Чиновники работали в среднем по 10–12 часов в день без официального перерыва на обед. Зато вечером устраивались совместные ужины. В месяц чиновникам полагалось четыре выходных дня, также нерабочими были государственные праздники — в общей сложности чиновник в среднем отдыхал шестьдесят дней в году. Не все прилежно исполняли свои обязанности: сохранились записи том, как отчитывали спящих на рабочем месте чиновников или слишком часто выходивших покурить и задерживающихся в туалете. Регулярные опоздания могли повлиять на повышение. За прогул полагалось десять ударов палками, за пять прогулов — увольнение.

Молодые чиновники должны были заслужить право занять место в коллективе, выслужиться перед старшими коллегами. Синчхамне () — так назывался период, в течение которого молодой чиновник подвергался издевательствам и должен был всячески ублажать коллег. Запросы «стариков» варьировались в зависимости от ведомства, срок обычно составлял от десяти до пятидесяти дней. Молодого чиновника в этот период называли не по должности, а просто «новичок», «новый призрак», к нему обращались неуважительно, могли вымазывать лицо мукой, отворачиваться в его присутствии, сидеть к нему спиной, игнорировать. Чиновник должен был покупать дорогой алкоголь, угощения, подарки коллегам. «Эй ты, слышь, новенький! Как ты посмел принять столь драгоценное назначение на должность, сам из себя ничего не представляя? <…> Живо неси нам табак, свинину, курятину» — в такой форме старшие коллеги вымогали угощения у молодых чиновников[78].

Поступивший на службу чиновник должен был организовать для коллег как минимум два увеселительных вечера с кисэн и музыкантами, где устраивались пьяные игры с целью над ним же и поиздеваться[79]. Молодого чиновника заставляли напиваться, строить из себя шута, ловить голыми руками рыбу в пруду, пауков в чуланах, кричать филином и тому подобное, измазывали его грязью и нечистотами. Применялась и физическая сила. Бывали случаи, когда наносились серьезные — а то и смертельные — увечья. Жалобы на самодурство чиновников доходили до правителей, следовали наказания[80], указы, запрещающие проводить синчхамне, но традиция сохранялась.

Кроме этого, молодой чиновник должен был нанести визит всем сослуживцам и вручить свою визитную карточку. При этом бумагу нужно было использовать достаточно плотную, иначе визитку отвергали. Изготовление визиток было сопряжено с немалыми расходами. Визитки передавали слугам, поэтому, чтобы старший коллега точно получил карточку, требовалось финансово заинтересовать его слугу.

Если новоиспеченный чиновник выдерживал все издевательства, то устраивался еще один пир, на котором «новичка» наконец принимали в коллектив. Этот день фиксировали в документальной живописи кехведо (): каждый участник собрания получал своего рода «фотографию» на память — свиток с изображением события и именами участников. Дополнительно старшие коллеги выдавали письменное подтверждение, что чиновник прошел все испытания и признан членом коллектива.

В случае если молодой сотрудник препирался или просто не выдерживал издевательств, следовала травля. Например, молодой Ли И не смог выдержать издевательств коллег и в итоге оставил службу, а позже рьяно выступал за отмену традиции синчхамне. Считалось, что испытания молодому чиновнику необходимо пройти для воспитания правильных привычек, уважения к старшим и поддержания сплоченности в коллективе. Если чиновник переходил в новое ведомство, ему снова приходилось развлекать сослуживцев, устраивать для них увеселительные вечера и всячески угождать.

На пятой створке ширмы Хон Исан едет по сельской местности в паланкине в сопровождении военных, чиновников, слуг, музыкантов — в общей сложности его сопровождают сорок человек (рис. 20, слева). Уже по количеству свиты можно сделать вывод, что герой серьезно продвинулся по служебной лестнице. Надпись в правом верхнем углу сообщает, что Хон Исан вступил в должность второго ранга и направляется в статусе ревизора в город Сондо. В «Своде законов государства Чосон» было записано, что претендовать на высшие должности может только чиновник, прослуживший определенное время в провинциях, то есть подобное назначение было обязательным условием дальнейшего карьерного роста.

^{Рис. 20. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (пятая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Ревизор Хон Исан едет в паланкине санмагё () — это одно из самых роскошных средств передвижения, в столице в таких паланкинах разрешалось перемещаться только представителям правящего дома, а за ее пределами — исключительно чиновникам выше второго ранга (рис. 20, справа). Тем не менее не все соблюдали правила: в провинции, где контроль был не таким строгим, состоятельные люди использовали подобные паланкины для своих нужд, особенно любили в них перемещаться женщины из богатых семей. В санмагё запрягали двух лошадей, которых вели слуги. Правда, такие паланкины появились лишь в эпоху позднего Чосон, что еще раз подтверждает, что Ким Хондо переместил Хон Исана в современные для него реалии XVIII века.

Возглавляют шествие лучники — охранники, за ними верхом едут чиновники с красными футлярами (рис. 21, слева), внутри которых хранятся полученные при дворе приказы о назначении; военные несут флаги; группа музыкантов задает ритм шествию (рис. 21, справа). В левом верхнем углу изображены женщины с детьми и буддийский монах, собравшиеся посмотреть на выезд высокопоставленного чиновника.

^{Рис. 21. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (пятая справа створка). 1781 г.}

^{Фрагменты (прорисовка). National Museum of Korea}

Задачей ревизора было проверять, как местные чиновники исполняют свои обязанности, как живет народ, и докладывать обо всем правителю. По закону на чиновников в провинциях возлагались следующие обязанности: содействовать занятию сельским хозяйством, помогать крестьянам производить больше зерновых, следить за тем, чтобы увеличивалось количество домохозяйств, открывать школы, хорошо управлять военными, справедливо распределять физический труд, следить, чтобы подаваемые иски честно разбирались и их становилось меньше, а в стране царила справедливость.

Самоуправства среди местных чиновников было много, особенно в удаленных провинциях. Так, чиновник Министерства наказаний Ли Хи ( 1522–1600) писал, что администрация в удаленной от центра провинции Хамгёндо «к народу относилась как к соломе, взимала непосильные налоги, назначала жестокие наказания, а народ считал чиновников врагами и называл ворами, которые обкрадывают их при свете дня»[81]. Официальная зарплата чиновников была скромной: четыре раза в год в зависимости от занимаемой должности они получали несколько отрезов шелка и мешков зерновых. Маленькое жалованье, кроме прочих факторов, становилось причиной взяточничества и коррупции. Также не воспрещалось и не преследовалось получение подарков чиновниками.

Ревизоры оценивали работу местных служащих по шкале «отлично», «удовлетворительно», «неудовлетворительно», и их доклады правителю могли повлиять на повышение или увольнение. По этой причине местные чиновники всячески старались угодить ревизорам: устраивали роскошные пиры, преподносили дорогие подарки, что ложилось тяжелым бременем на плечи простого люда. Чтобы избежать случаев подкупа, перед тем как назначить ревизора, проверяли, нет ли у него родственников в тех краях, куда его отправляли. Не все ревизоры добросовестно исполняли порученные им обязанности, например, в 1793 году ван Чончжо снял с должности инспектора в провинции Хванхэдо Ли Чосына за то, что он должным образом не проследил, как распределялись зерновые голодающему населению[82].

Чиновники не любили назначения в провинции из-за удаленности от центра и предпочитали служить в столице. Исключение составляла богатая провинция Пхёнандо. На свитке, приписываемом кисти Ким Хондо, запечатлен роскошный пир в честь назначения нового губернатора провинции, устроенный в Пхеньяне на реке Тэдонган (см. по ссылке в примечаниях свиток «Пир губернатора провинции Пхёнандо»[83]). Свиток написан, чтобы показать, как жители процветающей земли радуются и приветствуют нового губернатора.

На шестой створке Хон Исан едет по улице города. Надпись в правом верхнем углу сообщает, что он дослужился до должности главы Министерства армии (рис. 22, слева). Герой сидит в высоком кресле чхохон () на одном колесе, которое спереди толкают двое, а сзади трое слуг (рис. 22, справа). Чхохон спроектировали в период правления вана Сечжона, известного своей любовью к изобретениям, и такое средство передвижения полагалось только заслуженным высокопоставленным чиновникам[84]. Кресло накрыто шкурой леопарда, что также указывает на особое расположение правителя к Хон Исану.

^{Рис. 22. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (шестая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Возглавляет шествие снова человек с накидкой для паланкина в одной руке и веером в другой. Как мы помним, его задача — громко возвещать о том, что едет чиновник, и расчищать дорогу для процессии. У высокой каменной стены нарисованы двое прохожих. Янбан в шляпе кат лишь слегка склонил голову в знак почтения, второй человек пал ниц — именно так должны были приветствовать чиновников те, кто не принадлежал к янбанскому сословию.

На седьмой створке изображена еще одна процессия — Хон Исан, уже чиновник высшего ранга Верховного государственного совета, возвращается со службы домой при свете луны (рис. 23, слева). Пожилой герой в сединах едет в кресле — паланкине пхёнгёча (), который несут четыре слуги (рис. 23, справа). Только чиновники первого ранга имели право передвигаться в таких креслах. Кресло снова покрыто шкурой леопарда. Героя сопровождают двадцать человек. Слуга, идущий рядом, держит над головой Хон Исана опахало в виде большого листа, которое полагалось только высокопоставленным чиновникам. Освещают дорогу солдаты с сине-красными фонарями и малые чины с факелами. Допустимое количество факелов и фонарей также регламентировалось в зависимости от занимаемой должности. Идущие во главе шествия несут накидку для паланкина и раскладной стульчик хосан (), который тоже подчеркивает высокий статус Хон Исана. Во время отдыха или собраний под открытым небом чиновники выше третьего ранга сидели на таких стульчиках, остальные должны были стоять.

^{Рис. 23. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (седьмая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Шестидесятилетие супружеской жизни

Государственная служба была важнейшей составляющей жизни янбана. Успех при дворе оставался заветной мечтой поколений корейских чиновников, поэтому художник посвятил пять из восьми створок ширмы карьере героя. Но завершает ширму сцена празднования в кругу семьи хвехонне () — шестидесятилетия супружеской жизни (рис. 24, слева).

.

^{Рис. 24. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (восьмая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Семейная жизнь Хон Исана сложилась благополучно: семья его супруги, госпожи Ким, не была богатой, но, как сообщают записи, женщина отличалась незаурядными талантами в организации хозяйства, держалась очень почтительно с родителями мужа. Вместе они прожили долгую жизнь, о чем свидетельствует последняя створка ширмы.

Основная церемония хвехонне представляла собой повторение свадебного обряда, поэтому герой и его супруга одеты в наряды жениха и невесты (рис. 24, справа). Окруженные детьми, внуками, родственниками, которые их заботливо поддерживают, пожилые муж и жена кланяются друг другу. Как и в день свадьбы, они повторяют обряд кынпэре (), выпивая вино из двух половинок бутылочной тыквы и становясь единым целым.

Нарядно накрытый стол уставлен тарелками с угощениями, высокая ширма с яркими пионами, на фоне которой проходит церемония, добавляет событию торжественности. Пион за свою красоту получил звание короля цветов и стал символом государя и надежд на процветание династии. Ширмы с изображением кустов цветущих пионов изначально использовали только во дворце: их ставили в королевских покоях, за портретами правителей, ими украшали дворцовые церемонии. К XVIII веку ширмы с пионами появились в домах семей разных сословий. На их фоне, например, проводили свадебные обряды и юбилеи, желая виновникам торжества и их дому благополучия.

Перед церемониальным столом на высоких подставках выставлены две фарфоровые вазы с цветами. На них отчетливо считываются по два одинаковых иероглифа со значением «большая радость», что еще раз подчеркивает, насколько важное событие для семьи запечатлено на ширме. Среди гостей заметно четкое разделение: мужчины и женщины стоят по разные стороны относительно стола. Мужчины облачены в халаты и широкополые шляпы кат, а женщины — в яркие шелковые юбки и кофты. Волосы замужних дам собраны сзади в пучок, прически увенчаны высокими шапочками чоктури () — головным убором для торжественных случаев. Во дворе за церемонией наблюдают служанки разных возрастов с детьми.

Бриллиантовая свадьба и сегодня событие исключительное. Несмотря на то что в эпоху Чосон вступали в брак рано, например, в XVIII веке для мужчины из янбанского сословия возрастом 20 лет средняя ожидаемая продолжительность жизни составляла примерно 35–40 лет, поэтому шестидесятилетие брака было редкостью, особым событием в жизни семьи и рода и праздновалось в богатых семьях с большим размахом.

Известно, что Хон Исан женился в двадцать один год, а скончался в возрасте шестидесяти шести лет, так что до бриллиантовой свадьбы супруги не дожили. Тем не менее художник завершает повествование о счастливой жизни героя именно празднованием шестидесятилетия супружеской жизни, тем самым снова подчеркивая исключительность Хон Исана. Сцена означает, что семейный союз Хон Исана был крепок, с супругой они вырастили детей, которые родили внуков, и его славный род будет процветать.

Праздновать шестидесятилетие брака стали с начала XVII века, первое упоминание о проведении хвехонне относится к 1622 году. Традиция не сразу получила одобрение конфуцианских мужей, поскольку повторение церемонии бракосочетания вызывало их негодование. Так, один из главных идеологов конфуцианства Сон Сиёль ( 1607–1689) в 1686 году высказал мнение, что нет ничего плохого в том, чтобы отмечать шестидесятый юбилей свадьбы родителей, но нельзя допускать проведения свадебного ритуала, ибо женщине положено лишь один раз за всю жизнь выступить в роли невесты и совершить брачный обряд[85].

Тем не менее, несмотря на критику конфуцианских мужей, юбилеи пышно отмечали, повторяя свадебный обряд кынпэре. Правители поддерживали такие церемонии: например, ваны Ёнчжо и Чончжо даже отправляли в дом супругов, вне зависимости от их сословия, необходимое для проведения торжества (шелк, мясо, вино и пр.). Чиновников переводили на должности поближе к родительскому дому, возвращали из ссылки, чтобы они могли устроить для родителей праздник и выполнить долг сыновней почтительности. Если тяжелое финансовое положение семьи не позволяло устроить праздник, чиновника повышали в должности с увеличением жалованья. Празднования разрешалось проводить в зданиях местной администрации.

Богатые семьи заказывали документальные альбомы с изображением основных сцен торжества. «Альбом празднования шестидесятилетия супружеской жизни» () — яркий образец произведений на такую тему (рис. 25). Сведения о заказчиках альбома и художнике не сохранились, поэтому нет возможности установить, в честь какой семейной пары был устроен праздник, но на рисунках можно разглядеть детали подобных торжеств в богатых домах, что само по себе является ценнейшим источником этнографической информации о корейском быте XVIII столетия. Пышный, многолюдный праздник с участием музыкантов и артистов запечатлен словно с высоты птичьего полета в традиции документальной живописи.

^{Рис. 25. Неизвестный художник. Альбом празднования шестидесятилетия супружеской жизни. XVIII в.}

^{Шелк, краски, 37,9 × 24,8 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Альбом состоит из пяти листов. На первом пожилой янбан в наряде жениха, опираясь на посох, в сопровождении родственников идет в покои супруги, как когда-то в день свадьбы пришел в дом родителей невесты (см. рис. 14, справа). Впереди жениха идет кирогаби с уткой в руках. На террасе мару уже все готово для проведения церемонии: накрыт стол, собрались нарядно одетые женщины и служанки. На втором листе показан обряд кынпэре (рис. 26, сверху). На третьем листе изображен пир: супруги сидят во главе торжества; дети, невестки, зятья, внуки расположились в два ряда, причем женщины и мужчины строго отдельно. Перед каждым гостем стоит уставленный едой красный круглый стол (рис. 26, снизу). Старший сын с супругой преподносят чаши с вином родителям, желая им долгих лет. Служанки наливают вино из большого фарфорового сосуда, чтобы разнести гостям. Большие ширмы с изображением «гор и вод», бамбука и винограда добавляют торжественности событию. На четвертом и пятом листах отдельно пируют мужчины: играют музыканты, в центре танцуют две кисэн, слуги разливают вино, разносят угощения.

^{Рис. 26. Неизвестный художник. Альбом празднования шестидесятилетия супружеской жизни. XVIII в.}

^{Шелк, краски, 37,9 × 24,8 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Число шестьдесят (иероглиф хве) имело особое значение, так как подразумевало пять двенадцатигодичных циклов. Кроме шестидесятилетия супружеской жизни, в эпоху Чосон широко праздновали шестидесятилетие члена семьи хвегап () и шестидесятилетие со дня сдачи экзамена на получение должности хвепанён ().

На шестидесятилетие члена семьи устраивали праздник, приглашали гостей, прославляли юбиляра, писали в его честь стихи. Мне не удалось найти изображений таких праздников, а вот празднование шестидесятилетия со дня сдачи экзамена на получение должности художники запечатлели. Хвепанён был событием исключительным. Если учесть, что экзамен сдавали в среднем в тридцать шесть лет, то виновнику торжества должно было быть около девяноста — серьезный возраст и по современным меркам. Такие шестидесятилетия не оставались незамеченными правителями: например, в летописях сохранились сведения о том, что ван Сукчон ( прав. 1674–1720) приказал отправить чиновнику Ли Кванчоку, отмечавшему шестидесятилетие сдачи экзамена, цветы осахва, подарки (шелк, ткань из конопли) и необходимые для проведения празднества угощения (мясо, рис, вино и пр.)[86].

В альбоме 1669 года кисти неизвестного художника показано, как отмечали шестидесятилетие сдачи экзамена трое чиновников: Ли Мингу ( 1589–1670), Юн Чончжи ( 1579–?) и Хон Хон ( 1585–1672). Торжество проходило в доме Ли Мингу, который на экзамене занял первое место. Три главных героя сидят на фоне ширмы; напротив — гости, перед каждым отдельный красный стол с угощениями; справа и слева — музыканты, в центре танцуют актеры (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Собрание по случаю шестидесятилетия сдачи экзамена кваго»[87]). У ворот дома стоят лошади и повозки чхохоны, указывающие, что запечатленные чиновники занимали высокий пост. По случаю шестидесятилетия со дня сдачи экзамена устраивались и праздничные шествия, такие сцены тоже включали в сюжет ширм пхёнсэндо.

Мы рассмотрели типичную ширму пхёнсэндо с изображением сцен из жизни успешного чиновника, которая стала образцом для подражания и воплощением надежд на семейное процветание. Ширма помогает сформировать представление об основных этапах жизни служилого сословия. Сохранившиеся ширмы пхёнсэндо сильно выцвели, краска местами отошла, что затрудняет их восприятие. Но исследователи и музеи прилагают усилия, чтобы привлечь к ним внимание, поскольку это важный источник знаний, позволяющий оживить быт привилегированного сословия эпохи Чосон. И что не менее важно, изучение этого жанра служит доказательством, что многие явления, характерные для современного корейского общества, уходят корнями глубоко в века.

Уединение

Судя по количеству сохранившихся произведений, ученый муж в уединении, пожалуй, одна из самых популярных тем живописи эпохи Чосон. На лоне природы или, правильнее сказать, в пространстве, которое называется сансу «горы и воды» (), ученый муж созерцает простирающиеся водные глади и высокие водопады, катается на лодке, ездит на ослике, бредет по дорожке с посохом в руке один или в компании мальчика-слуги, рыбачит, играет в шашки или падук () с другом, читает или спит в скромном жилище, лодке или тени дерева, играет на комунго (), пьет вино и чай.

Обращу внимание, что янбан в живописи изображен в помещении в основном только в тех случаях, когда представлен в образе чиновника или участвует в семейных торжествах. В остальных случаях герой находится под открытым небом на лоне природы, в беседке, комнатке с распахнутыми дверями-окнами или у большого окна, если это зима. Таким образом, для конструирования образа благородного мужа используется не пространство жилища, а природа. «Горы и воды» — главный фон ученого мужа, доказательство его непривязанности к мирскому, материальному, его высоких нравственных ценностей и идеалов.

В образе уединившегося ученого мужа сочетались несколько составляющих, определявших мировоззрение тех, для кого такие живописные произведения создавались. Во-первых, созерцание природы, нахождение на природе способствовало познанию принципа ли. Неоконфуцианские мыслители настаивали, что только через постижение природных реалий человек способен достичь ментального единства с ли и познать высшие этические законы, правящие космосом и обществом[98]. «Горы и воды» воспринимались как место, где человек может отстраниться от суетного мира и заняться совершенствованием конфуцианских добродетелей. Описывая образцового ученого мужа, говорили, что «он любил горы и воды»[99].

Во-вторых, «горы и воды» — это пространство, в котором пребывает человек, свободный от жажды власти. Ученые мужи разделяли мир на «горы и воды» и мир людей и верили, что тот, кто любит «горы и воды», не привязан к мирскому, не гонится за властью и воплощает высшую добродетель.

В-третьих, этот образ связан с идеей вынужденного уединения, когда обстоятельства не дают возможности придерживаться идеалов. В жизни конфуцианцев эпохи Чосон имел место внутренний конфликт, диктующий необходимость выбора между службой и уединением[100]. Мужчина благородного происхождения накапливал знания, совершенствовал свои нравственные качества с целью стать чиновником и служить на благо общества и государства. Но если обстоятельства не позволяли реализовать стремления, ученому мужу, согласно завету Конфуция, следовало поступить следующим образом: «Если в Поднебесной царит спокойствие, будьте на виду; если в Поднебесной нет спокойствия, скройтесь»[101]. Таким образом, чувство долга и ответственности за происходящее в государстве соседствовало с идеями о вреде активной деятельности в периоды политической нестабильности. Именно поэтому тема уединения была так популярна в живописи XVI–XVII веков на фоне фракционных придворных противостояний и войн.

Уединение могло стать и способом самосохранения, в том числе когда ученые мужи осознавали, что могут оказаться в немилости правителя, пасть жертвой придворных козней. Ли Хван писал: «Когда призывали, я сразу же, следуя долгу, отправлялся служить, но приходилось возвращаться. На службе быстро изматываешься и становишься заложником интриг, так не лучше ли быть осмотрительным и, оберегая душевный покой, продолжать работать над своим учением»[102]. В биографиях известных интеллектуалов эпохи Чосон нередко встречаются фразы: «Он решил не гнаться за должностями, а посвятить себя обучению и воспитанию учеников» или «Он сдал экзамен, но решил отказаться от службы, поселился в деревне». С XVIII века нередким стал такой вариант: «Он решил отказаться от службы и посвятил себя чтению, занятиям литературой и путешествиям».

В-четвертых, такой образ служил утешением для ученого мужа, оказавшегося в немилости правителя и отправленного в ссылку. Уединенный образ жизни прославляли те, кто не мог служить, например, если член семьи становился жертвой политической борьбы или в силу своего происхождения (незаконнорожденные дети янбанов). В этом случае вынужденное уединение и связанные с ним лишения воспринимались как возможность вернуться к истинным ценностям, заняться самосовершенствованием.

В-пятых, этот образ соотносился с даосскими представлениями о вреде любой деятельности человека, идущей вразрез с законами мироздания. Героем произведений выступал мудрец, живущий в гармонии с природой, согласно ее ритмам.

В-шестых, уединение позволяло приблизиться к великим учителям прошлого — объектам поклонения. Одним из образцов для ученых мужей стал поселившийся в Тосане уже упомянутый Ли Хван. Вот как он описывал свою жизнь в уединении:

Чтение, прогулки, созерцание природы, беседы с другом, размышления с целью постичь — такой идеальный образ жизни на протяжении пяти веков прославляли ученые мужи. При этом в живописи герои часто изображены в одеяниях, больше похожих на китайские, чем на те, что носили ученые мужи в эпоху Чосон. Возможно, это связано с тем, что образы уединившихся мудрецов появились в Китае и часто имеют отсылку к реальному историческому персонажу, выбравшему уединение, а не государственную службу. Например, мудрец, едущий на ослике в зимнюю непогоду в поисках сливы (см. рис. 28 ниже), — это поэт Мэн Хаожань (689–740). Герой, смотрящий вдаль с пригорка, на котором растут хризантемы, — поэт Тао Юаньмин (372–427), а герой, созерцающий водопад, — китайский поэт времен династии Тан Ли Бо (701–762) (см. по ссылке в примечаниях свиток «Мудрец, идущий по мосту Пхагё в поисках сливы» и альбомный лист «Срывать хризантемы у изгороди на западной стороне»[104]). Кроме того, произведения могли визуализировать строки китайской поэзии на тему уединения. Китайские одеяния мудрецов также можно объяснить тем, что корейские художники ориентировались на произведения, созданные в разные эпохи в Китае. Но внешний вид в данном случае не столь важен, так как герой прежде всего воспринимался как носитель истинных ценностей без привязки к национальности.

^{Рис. 28. Сим Сачжон. Мудрец, едущий по мосту в поисках сливы. 1766 г.}

^{Шелк, тушь, краски, 115 × 50,5 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Тема уединения стала ключевой не только для живописи, но и для поэзии сичжо (). Этот жанр короткого стихотворения был любимой поэтической формой ученых мужей эпохи Чосон, в нем нашли выражение их нравственные установки и стремления. В сичжо герои наслаждаются созерцанием прекрасных видов с высокими горами и спокойными потоками. Красота «гор и вод» дарует умиротворение, позволяет забыть о «ничтожном мире волнений и страстей», очистить сознание от «багряной пыли» цивилизации:

Вниз посмотрю — внизу синеет речка. Вверх посмотрю — там горы зеленеют. Багряной пыли облака густые Сюда не доберутся никогда; И помыслам мирским нет места в сердце, Когда восходит над землей луна[105]. Ли Хёнбо (1467–1555)

Походы в горы

К XVIII веку в пейзажной живописи сложился образ ученого мужа — путешественника, созерцающего известные ландшафты Корейского полуострова, в первую очередь гор Кымгансан. С начала правления династии Ли ученые мужи ходили в горы, описывая свои впечатления в сочинениях, но путешествия не были массовыми. Моду на путешествия в горы и составление дневников ввели столичные янбане, в первую очередь из окружения братьев Ким Чханхыпа ( 1653–1722) и Ким Чханхёпа ( 1651–1708). Братья Ким и близкие к ним янбане путешествовали по живописным местам и средствами поэзии описывали полученные впечатления и испытанные в горах эмоции. Художник Чон Сон, путешествуя в их компании, рисовал для альбомов иллюстрации, ставшие отправной точкой одного из самых ярких явлений в истории корейского искусства — живописи чингён сансухва «горы и воды подлинного вида» (). Образцами таких альбомов были дневники китайских путешественников-интеллектуалов[106].

«Мост тысячи потоков» — это сцена отдыха из альбома кисти Чон Сона, написанного по впечатлениям от совершенного в 1711 году путешествия в Кымгансан (рис. 29). В альбоме представлен один из самых ранних образов ученых мужей — путешественников. Сцена написана словно с высоты птичьего полета, рисовка героев мелкая — такая композиционная особенность связана с традицией пейзажной живописи и задачей художника запечатлеть место, которое посетили герои. Тем не менее заметен ряд интересных деталей, передающих особенности подобных восхождений.

^{Рис. 29. Чон Сон. Мост тысячи потоков. Из альбома «Горы Пунак в год Синмё». 1711 г.}

^{Шелк, тушь, краски. 36 × 37,4 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В центре двое янбанов — их мы узнаём по широкополым черным шляпам кат и длинным белым халатам. Они беседуют сидя, еще двое стоят чуть ниже спиной друг к другу, словно очарованные пейзажем. В левом нижнем углу изображены лошади, конюхи, слуги и сопровождающие. Фигурки в белых коротких кофтах, штанах и соломенных шляпах в нижней левой части — это буддийские монахи, а рядом с ними — паланкины. Эти интересные детали показывают, как ученые мужи совершали восхождение в горы.

С древних времен люди верили, что в Кымгансан обитают бодхисатвы[107]. Именно поэтому в горах строили буддийские храмы, которые продолжали функционировать и в эпоху Чосон, когда буддизм лишился статуса государственной религии. Янбане-путешественники, даже самые молодые из них, не поднимались в горы Кымгансан пешком[108]. До буддийских монастырей у подножий гор они добирались на лошадях и осликах, а после пересаживались в паланкины, в которых их несли буддийские монахи. Ким Хондо запечатлел, как именно янбанов-путешественников доставляли в горы слуги и монахи (рис. 30). Стремясь заручиться поддержкой влиятельных лиц, настоятели буддийских храмов предоставляли путешественникам ночлег, обеспечивали их продовольствием, проводниками в горах и носильщиками.

^{Рис. 30. Ким Хондо. Отправляющийся в дальнее путешествие чиновник. Фрагмент створки ширмы «Жанровые сцены». 1795 г.}

^{National Museum of Korea}

Путешествия требовали немалых сил, средств и времени, но это не останавливало ученых мужей. Что же влекло их в горы? Восходить на вершины ученые мужи начали со времен правления династии Ли, чтобы приблизиться к познанию принципа ли. В конфуцианской традиции горы рассматривались как место для развития конфуцианских добродетелей[109]. Например, упомянутый Ли И, проведший в горах Кымгансан долгое время за изучением конфуцианских и буддийских текстов, писал: «На небе, на земле, везде принцип ли. Он заключен во всем. Человек утром, вечером смотрит на все это глазами, но не видит сути, а чем это отличается от того, что он ничего бы и не видел. Когда ученый муж ходит по горам Кымгансан, и смотрит только глазами, и не понимает сути, он все равно что несведущий народ, живущий у подножия этих гор»[110].

Интересно, что до XVIII века было распространено пришедшее из Китая понятие ваю (букв. «странствовать лежа на подушке»), которое подразумевало, что созерцание нарисованных «гор и вод», способно заменить реальные восхождения. Однако братья Ким исповедовали другую идею: познать принцип мироздания можно только непосредственно на природе, созерцая живые ландшафты. «Как можно понять величие и загадку гор и вод, если, невзирая на опасность, не отправляться глубоко в горы?» — сетовал Ким Чханхёп[111].

Кроме того, длительные путешествия в горы считались обязательной тренировкой для оттачивания навыков стихосложения, они помогали получить положительный эмоциональный опыт и поэтическое вдохновение. Тот же Ким Чханхёп отмечал: «Поднявшись на вершину… я забывал горести и муки, горы и воды — мои хорошие друзья и выдающиеся целители»[112]. В дневниках братья Ким описывали хын () — восторг, испытанный во время созерцания прекрасных пейзажей. Стоя у знаменитого водопада Девяти драконов в горах Кымгансан, Ким Чханхёп ощущал, что «уши слышат и глаза видят что-то странно-удивительное и величественное, и душа затрепетала и чувствует не то, что вчера»[113]. Он же писал, что великолепный вид гор Кымгансан «вырывал у него зрачки» и не давал совладать с эмоциями[114]. Его ученик, интеллектуал Ли Хагон ( 1677–1724), добавлял: «Горы и воды наполнены особой энергетикой. Ощущая ее, человек освежается, словно в его душу проникают снег и лед»[115]. Интеллектуал Ли Ынхён ( 1669–1745) писал, что, взобравшись на самую высокую точку Кымгансан, пик Пиробон, он испытал новые чувства и в душе не осталось «ни единой мысли о мирском»[116].

Посещение Кымгансан, для янбанов, а после и чунинов стало вопросом статуса, о чем говорят многочисленные автографы, выцарапанные на поверхности камней и скал[117]. Став местом паломничества, эти горы привлекали самую пеструю публику, на что со временем стали жаловаться ученые мужи. В 1737 году Хон Пэкчхан ( 1702–1742) в дневнике о путешествии в горы записал, что в храме Махаёнса, где останавливались желающие совершить восхождение, собирались люди со всей страны и особенно много было монахов и женщин[118]. Обычных людей привлекала не столько красота гор, сколько вера в их спасительную силу. Простой люд верил, что тот, кто хотя бы раз побывал в Кымгансан, никогда не окажется в аду после смерти.

Не все янбане в горах занимались праведным созерцанием. Были и такие, кто устраивал веселые пикники с вином, а то и попойки с музыкантами и девушками кисэн. Бытовала своеобразная забава чхипхок (), когда янбане ради веселья заставляли монахов и кисэн спускаться по горной реке на бревне. На монастыри непростым бременем ложилось обеспечение таких шальных компаний едой и алкоголем[119], хотя наставники старались извлекать выгоду из посещений чиновников, прося взамен сокращения повинностей.

Популярность путешествий в горы породила большой спрос на изображения видов Кымгансан. Желающих приобрести произведения Чон Сона с такими пейзажами было настолько много, что художнику приходилось работать на скорую руку, писать двумя кистями одновременно и прибегать к помощи подмастерьев[120]. Для тех, кто побывал в горах, его работы были источником приятных воспоминаний; а тех, кто не посещал описанные места или только хотел побывать там, они отправляли в воображаемое путешествие (рис. 31)[121]. Исследователи посчитали, что сохранилось более шестисот пейзажей с изображением корейской природы, созданных в эпоху Чосон, из них двести девяносто один посвящен видам гор Кымгансан.

^{Рис. 31. Чон Сон. Общий вид гор Кымгансан. 1734 г.}

^{Бумага, тушь, краски. 130,8 × 94 см. Музей искусств «Лиум» корпорации Самсунг, Сеул (The Leeum Museum of Art)}

Помимо гор Кымгансан, янбане любили посещать горы Чирисан (), Чхоннянсан () и др. Так можно было приблизиться к великим учителям прошлого. Например, популярность гор Чхоннянсан связана с именем Ли Хвана. В детстве он часто поднимался в горы с дядей и братьями, чтобы читать, а после, поселившись в Тосане, не раз бывал в горах с учениками, чтобы практиковаться в написании стихов. Ли Хван посвятил горам поэму, а на скалах Кыгильам () и Чхивонам () оставил автографы. Позже ученые мужи поднимались в горы, воспевали мудрость Ли Хвана в стихах, искали его автографы и высекали на камнях и скалах свои. Ли Ик записал, что, когда побывал в горах в 1709 году, скала была испещрена автографами ученых мужей, но никто не смел оставить свою надпись рядом с автографом Ли Хвана. Несмотря на то что автографы Ли Хвана не сохранились, его последователи продолжали ассоциировать эти горы с великим учителем и сравнивали их с горами Уишань, где жил Чжу Си[122].

«Элегантные собрания»

Ученый муж — участник «элегантного собрания» — еще один образ мужчины благородного происхождения, сложившийся в живописи эпохи Чосон. На свитке XVIII века кисти неизвестного художника «Элегантное собрание в саду» изображено пять мужей: двое играют в падук, рядом с ними герой курит длинную трубку и наблюдает за игрой, еще двое под сосной рассматривают горизонтальный свиток (рис. 32). В нижней части произведения изображен лотосовый пруд — это значит, что герои собрались в саду частной резиденции. Мальчик-слуга неспешно рыбачит, его образ добавляет сцене умиротворения.

^{Рис. 32. Неизвестный художник. Элегантное собрание в саду. XVIII в.}

^{Бумага, тушь, краски, 110,9 × 52,6 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

На альбомном листе «Мудрецы» также пять ученых мужей проводят время вместе: один играет на комунго, герой рядом с ним с веером в руках слушает музыку, два ученых мужа в правой части рассматривают свиток, а еще один герой, прислонившись спиной к столу, смотрит вдаль (рис. 33). Мальчик-слуга разводит огонь в печке, чтобы вскипятить воду для чая. Сложно сказать, где находятся герои, но невысокое ограждение, банановая пальма и цветущее дерево около камня создают впечатление сада. Книги и свитки на столе и разложенные перед учеными мужами бумага, кисти, тушечница, столик с бутылью и чашками указывают, ради каких занятий собрались герои.

^{Рис. 33. Неизвестный художник. Мудрецы. XVIII в.}

^{Бумага, тушь, 511 × 152,2 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Сохранился целый ряд изображений таких «элегантных собраний» ахве () на лоне природы или в саду. Эти встречи были одним из любимых видов времяпрепровождения янбанов в XVIII–XIX веках. Ученые мужи собирались, чтобы побеседовать, обменяться поэтическими строками, провести время за благородными занятиями. Считалось, что собрания в компании единомышленников способствуют совершенствованию нравственных и духовных качеств человека, ведь согласно Конфуцию, «благородный муж сходится с друзьями чрез ученость и пользуется ими для совершенствования в гуманности (добродетели)»[123].

Мода на «элегантные собрания» зародилась в Китае времен Южных и Северных династий, а среди столичных аристократов появилась во второй половине XVII века. Вдохновением служили истории о китайских уединившихся мудрецах, предпочитавших компанию друг друга мирской суете и вместе созерцавших перемены в природе, писавших стихи, наслаждавшихся музыкой или беседой. По этой же причине в XVIII–XIX веках большим спросом пользовались ширмы с изображениями таких собраний из прошлого: «элегантное собрание» Ван Сичжи (303–361 гг. н. э.) 353 года н. э., встречи «Семи мудрецов бамбуковой рощи», собрание художников-интеллектуалов в саду Ван Шэня (1036–1093)[124].

Встречи могли быть регулярными — например, один раз в сезон, чтобы отметить наступление нового времени года. Сохранился комплект из четырех произведений кисти Ли Юсина ( 1698–?) с «элегантными собраниями», по одному на сезон (см. по ссылке в примечаниях[125]). Каждый лист сопровождается поэтическими строками, повествующими, что друзья собирались постоянно и вместе наблюдали за переменами в природе. Весной у лотосового пруда они наслаждались цветением вишни, ароматом цветов и вином. Летом прятались от жары в саранчхэ () — кабинете хозяина дома, играли в падук в ожидании друга, чтобы насладиться звуками комунго. Осенью в высокой беседке созерцали яркую осеннюю листву и цветение хризантем. Зимним вечером при свете свечи любовались сливой в павильоне для чтения[126].

Встречи нередко документировали в альбомах — как правило, их запечатлевал один из участников собраний или профессиональный художник. Широко была распространена практика писать «элегантное собрание» постфактум на основе письменного или устного описания. Делалось это для подтверждения исключительного положения героев, доказательства их утонченного вкуса, а также с целью оставить достойный образ потомкам.

Не существовало единой структуры проведения собраний, но был набор занятий, признанных подходящими для «элегантных встреч»: каллиграфия (написание стихов), живопись, игра в падук и на комунго[127].

Каллиграфия считалась одним из обязательных «шести искусств», ведь ее полезность признавал сам Конфуций. В основе лежало не движение руки, а «энергия и аромат текстов, накопленные человеком, прочитавшим десять тысяч книг». По уровню владения кистью делали вывод о состоянии духа человека, его знаниях и нравственных качествах.

Живопись и каллиграфия, как считалось, имели единое начало (), поэтому великие образцы живописи способствовали совершенствованию, помогали исследовать изменение всего сущего, постигать принцип ли (см. по ссылке в примечаниях «Созерцания свитка»[128]). Однако стоит оговориться, что к великим образцам в данном случае относили лишь те, что создал образованный человек, «прочитавший десять тысяч книг и прошедший десять тысяч ли».

Живопись в эпоху Чосон делилась на профессиональную, которую создавали с целью заработка, и живопись ученых мужей, которые таким образом познавали мир, самосовершенствовались, прославляли конфуцианские идеалы, а также приятно отдыхали. Профессиональных художников, годами оттачивавших технику, чтобы создавать декоративную живопись для дворцов, портреты, документальную живопись и прочее, приравнивали к ремесленникам.

Игра в падук тоже считалась способом забыть о суете мира. Про эту игру Конфуций говорил: «Есть досыта и целый день ничем не заниматься — разве это не тяжело? Разве нет шахмат и шашек? Играть в них все-таки лучше, чем ничего не делать»[129]. Игра ассоциировалась с размеренностью жизни уединившегося мудреца, часто за игрой в падук изображали даосских бессмертных (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Играющие в падук под сосной»[130]). Играющие в падук янбане — в целом устойчивый образ живописи XVIII–XIX веков, что говорит о широкой популярности игры, которая доходила до того, что янбане пренебрегали другими занятиями, вызывая тем самым возмущение ученых мужей, отстаивавших идеалы самосовершенствования.

Комунго считался главным музыкальным инструментом благородного мужа. Ученые мужи могли играть сами или наслаждались исполнением профессиональных музыкантов. Мастер игры на комунго, интеллектуал, ученый Хон Тэён ( 1731–1783) говорил: «Звуки комунго лучше, чем что-либо другое, помогают избавиться от низменных мыслей и успокоить чувство тоски»[131]. Кроме комунго любимыми инструментами янбанов были флейта тэгым, духовой инструмент сэнхван (), состоящий из семнадцати бамбуковых трубок, и дудка пхири.

Помимо четырех основных благородных занятий, во время «элегантных собраний» ученые мужи также дискутировали, любовались цветами и луной, пили вино и чай.

Чай был важной составляющей «элегантного досуга». Напитком наслаждались в компании друзей и наедине, чтобы сохранять ясность мыслей во время чтения, для поэтического вдохновения и поддержания возвышенной атмосферы. Например, о Ли Хагоне, известном эстете, коллекционере из группы Ким Чханхёпа, выбравшего поэзию, походы в горы и общение с друзьями вместо карьеры чиновника, писали, что он любил привести стол в порядок, зажечь благовония, заварить чай, говорить с близким по духу о «горах и водах» и наслаждаться свитками[132].

Особенно популярен чай был в эпоху Корё, но с приходом династии Ли его употребление сократилось, поскольку напиток ассоциировался с образом жизни буддийских монахов и корёской аристократии. Тем не менее со второй половины XVII века стала распространяться культура употребления чая. Особой популярностью чай пользовался в XVIII веке, что связывают с периодически издаваемыми законами, запрещавшими употреблять алкоголь.

В Корее чая выращивали мало, преимущественно его завозили из Китая, поэтому он был доступен только богатым слоям населения. По этой же причине чай стал прочно ассоциироваться с эстетикой Китая, и для его заваривания и употребления предпочитали использовать китайский фарфор. Герои «элегантных собраний» не изображены в момент непосредственного чаепития, не держат чашки в руках. Но присутствие рядом с ними мальчика-слуги, кипятящего воду, и деревянного короба с высокой ручкой, в котором переносили чашки, косвенно указывает, что герои — ценители чая (рис. 34).

^{Рис. 34. Неизвестный художник. Мудрецы. XVIII в.}

^{Фрагмент. National Museum of Korea}

Вино тоже воспринималось как способ отстраниться от суетного мира, что хорошо отражено в ряде сичжо:

Все, что слышу, — лучше бы не слышал! И все, что вижу, — лучше бы не видел! Ведь таковы, мой друг, дела людские, Что их противно даже обсуждать… Уж лучше я, пока мне служат руки, Вина себе немного подолью![133]

Группы друзей создавали собственные правила проведения «элегантных собраний», которые оформлялись в виде книг для каждого участника. Например, столичный чиновник Чон Ягён ( 1762–1836) так описывал правила встреч с друзьями:

Мы собираемся, когда цветет абрикосовое дерево, персиковое дерево, летом, когда зреют огурцы, когда распускаются лотосы, осенью, когда цветут хризантемы, зимой, когда идет снег. Для встреч готовим вино, закуски, кисти, тушечницы и прочее, выпиваем и пишем стихи. Сначала встречи организует самый младший, потом по возрасту до самого старшего и заново. Собираемся, если у кого-то рождается сын, если кто-то из нас получает назначение в провинции, повышение или сдает экзамен[134].

Группа «Пятнадцать ученых из Ансана» под руководством уже упомянутого Кан Сехвана собиралась в живописных местах, чтобы наслаждаться искусством, поэзией и живописью. Кан Сехван запечатлел одно из таких собраний (рис. 35). Нарисованная сцена сопровождается текстом с указанием повода встречи и занятий, которые предпочли ученые мужи:

^{Рис. 35. Кан Сехван. Собрание побеждающих жару. 1747 г.}

^{Бумага, тушь, 34,9 × 50 см. Частная коллекция (Private collection / )}

Есть у нашей группы традиция собираться жарким днем, чтобы съесть собаку и насладиться компанией друг друга… В разгар веселой встречи Кан Сехван запечатлел наше собрание на память. Под звуки дождя, цикад, комунго и песен мы пили вино, читали стихи и забывали об усталости. Когда Кан Сехван изобразил наше собрание, Токчо написал стихи, и все остальные тоже добавили свои строки[135].

«Элегантные собрания» проводили преимущественно в садах. Представители привилегированного сословия XVI–XVII веков строили резиденции с садами в провинции, чтобы уединиться и забыть о суете городской жизни. Столичные янбане в XVIII–XIX веков предпочитали столицу не покидать. Но помня о том, что благородный муж не привязывается к мирскому, они продолжали прославлять отстранение от суетного и строили пространства для иллюзорного уединения, так называемый «лес внутри городской стены», где наслаждались спокойствием и идеей пребывания в сансу. Оставаясь жить в столице, янбане подчеркивали, что для обретения душевного спокойствия необязательно покидать город, как предписывала концепция уединения. Например, Ли Тонму ( 1741–1793) писал:

Если душа человека пребывает в состоянии гармонии, разве нужно ему отправляться к озерам и рекам и уединяться в горах? Мой дом стоит рядом с рынком. С самого утра люди торгуют, шумят, а после захода солнца лают собаки. И только я читаю книги и спокоен. Когда выхожу из дома, встречаю спешащих и мокрых от пота, быстро скачущего на лошади… <…> И только я неспешно шагаю. И ни разу я не терял душевного равновесия. Почему? Потому что душа моя спокойна[136].

С развитием торговли столица богатела и благодаря контактам с Китаем превращалась в место сосредоточения технических новинок и предметов роскоши. Чтобы не терять преимущества столичной жизни, янбане не хотели никуда уезжать, заявляя, что «за десять ли от городской стены жизни нет»[137]. Как уже говорилось в первой главе, с XVIII века у жителей провинций стало меньше шансов сдать кваго. Уже упомянутый Чон Ягён наказывал сыновьям, что если он сам окажется в немилости или они не сдадут экзамен, то должны до последнего стараться остаться в столице, чтобы не терять «связь с культурой». Но если все же придется покинуть город, нужно обосноваться в его окрестностях, и не дальше, чем за десять ли, выращивать овощи, фрукты, а когда финансовое положение семьи улучшится, при первой возможности вернуться в столицу[138].

Сады янбане разбивали начиная с XVI века, часто в своих поместьях в деревнях, во время ссылки или добровольного уединения в период политической нестабильности. В XVIII веке под влиянием китайской культуры садов конца династии Мин случился бум садоустройства в столице и окрестностях. Янбане из трех влиятельных кланов (андонские или чандонские Кимы (), ыйрёнские Намы () и кигеские Ю ()) разбивали сады в своих резиденциях у подножия гор Инвансан и Пугаксан. Места выбирали с живописным видом, горным ручьем, чтобы наслаждаться сансу и ощущением уединения.

Сад в резиденции чандонских Кимов Чхонпхунге ( букв. «Долина, где дует свежий ветер») у подножия горы Инвансан был одним из самых известных по живописности мест. Интеллектуал и садовый критик Ю Манчжу ( 1755–1788) ставил его на первое место среди всех столичных садов. Ван Чончжо включил его в восемь самых красивых мест столицы и посвятил стихотворение, в котором говорится, что красками осенней листвы лучше всего наслаждаться в Чхонпхунге[139]. Художник Чон Сон создал по меньшей мере шесть свитков и альбомных листов с видом Чхонпхунге в разные времена года (рис. 36). На этих свитках резиденция и сад написаны с высоты птичьего полета, а высокие деревья, горный ручей, скалы и холмы, окружающие сад, создают ощущение укромности. На весенних и летних изображениях скрытые за пышными кронами деревьев строения едва виднеются. Таким был «лес внутри городской стены» — место уединения столичных аристократов, где на «элегантные встречи» собирались поэт Ли Пёнён ( 1671–1751), художники Чон Сон, Чо Ёнсок, Ли Инсан ( 1710–1760) и др.

^{Рис. 36. Чон Сон. Чхонпхунге осенью.}

^{Шелк, тушь, краски. 26, 9 × 33 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В садах янбане выкапывали лотосовые пруды, высаживали бамбук, сосны, сливу, японский банан, плодовые деревья, всевозможные цветы. Особым спросом пользовались маленькие сосны и сливы, хризантемы в горшках. Сад был демонстрацией достоинств, утонченного вкуса хозяина. Про человека, у которого не было сада и нескольких видов растений в горшках, говорили, что у него нет вкуса[140]. Средств на разбивку садов и покупку растений янбане не жалели. Цветы и плодовые деревья привозили из южных провинций и Китая. Спрос был так высок, что правительство запрещало членам посольских миссий ввозить луковицы и растения из Пекина, чтобы контролировать чрезмерную расточительность населения.

Упомянутый Чон Ягён в своем саду рядами высадил бамбук, поставил горшки с гранатовыми деревьями, посадил жасмин, камелию, календулу, нарциссы, фирмиану простую, хризантемы и при этом утверждал: «Пусть дом мой беден, но зато в нем много цветов»[141]. Такая любовь к растениям была связана с представлениями о том, что во всех проявлениях природы — будь то цветок, рыба в воде или насекомое — заключен принцип мироздания, и если созерцать не просто глазами, а душой, то можно разглядеть энергию, творящую жизнь на земле. При этом из всех растений ученые мужи выделяли несколько особенных: в первую очередь это «четыре благородных растения» (слива, орхидея, хризантема, бамбук), а также сосна и лотос. На протяжении веков мудрецы восхищались качествами этих растений, воспевали их в живописи и поэзии и буквально окружали ими свою жизнь (см. по ссылке в примечаниях свиток «Орхидея и бамбук»[142]). Эти же растительные мотивы были основными для декора керамики и предметов, которыми пользовались ученые мужи в повседневной жизни.

Бамбук и сосна как вечнозеленые растения символизировали стойкость, непреклонность. В «Беседах и суждениях» есть такие строки: «Только с наступлением холодного времени года мы узнаём, что сосна и кипарис опадают последними»[143]. Точно так же благородство человека познается лишь в период испытаний и смут, когда он сохраняет непреклонность духа и продолжает исполнять свой долг. Благородного мужа, верного своим убеждениям, сравнивали с сосной, побеждающей холод, и вечнозеленым бамбуком. Для прославления этих идеалов янбане устраивали в садах бамбуковые рощи, живые изгороди из бамбука, высаживали сосны.

Хризантема пользовалась особой любовью за то, что цветет осенью, когда остальные растения уже увяли. Цветок стал олицетворением непоколебимости, высоких моральных качеств благородного мужа, не боящегося трудностей и испытаний. Было известно около ста видов хризантем, и янбане стремились собрать целую коллекцию этих растений в своих садах. Хризантема была лейтмотивом осенних «элегантных собраний», единомышленники любовались ее цветением и воспевали его в стихах. Изюминкой «элегантных собраний» считалось созерцание хризантемы при свече.

Слива пользовалась особым почитанием на протяжении пяти веков существования государства Чосон, за это время ей посвятили тысячи стихотворений. Ученые мужи старались держать сливу ближе к себе, высаживая деревья в садах или ставя ветку сливы в кабинетах. Цветущая слива для ученых мужей была еще одним символом стойкости, поскольку она не боится холодов и цветет ранней весной, когда природа только просыпается. В распускающихся цветах сливы мудрецы видели принцип рождения жизни (). Ким Чханхёп писал в стихотворении, что цветущая слива помогает увидеть «душу мироздания» ( букв. «душу неба и земли»).

В силу климатических условий на Корейском полуострове слива начинает цвести не в двенадцатый месяц по лунному календарю, как в теплых провинциях Китая, а позже. И чтобы насладиться цветением быстрее, янбане выращивали ее в теплицах в горшках. Есть записи о том, что уже в XV веке ученые мужи растили сливу в домашних условиях. Например, интеллектуал Кан Хиан ( 1419–1464) оставил подробные рекомендации, как правильно выращивать это деревце в горшках.

В XVIII–XIX веках у янбанов и чунинов слива переросла в объект поклонения на грани культа. На покупку сливы не жалели денег. Она стала темой «элегантных собраний»; например, столичный аристократ Чо Чэхо ( 1702–1762) вместе с интеллектуалами своего круга написал на собраниях двести стихотворений, посвященных сливе[144]. Янбане придумывали разные изысканные способы наслаждаться ею: созерцание сливы при лунном свете, наслаждение ее тенью при свече или светильнике изо льда. Чо Чэхо описывал, как во время болезни придумал нечто вроде коробки, внутри которой золотой краской нарисовал луну, затем в коробку поместил цветущую в горшке сливу — и в итоге получил иллюзию сливы, цветущей при лунном свете[145].

Орхидея символизировала дружбу благородных мужей, поскольку в «Книге перемен» говорилось, что «если души людей звучат в унисон, то их дружба сильнее железа, а аромат их душ как у орхидеи»[146].

Кроме этого «благородные растения» были мостиком, который связывал ученых мужей с особо почитаемыми мудрецами прошлого. Так, китайский поэт времен империи Тан Мэн Хаожань ранней весной отправлялся в горы на поиски цветущей сливы; каллиграф Ван Сичжи, живший в IV веке, не мог и дня прожить без бамбука; китайский поэт эпохи империи Цзинь Тао Юаньмин в уединении воспевал хризантему. Особая любовь к сливе связана также с Ли Хваном, для которого слива была главной спутницей. В своей школе в Тосане Ли Хван выращивал сливу, посвящая ей сотни стихотворений. Когда мыслитель лежал на смертном одре, он попросил поставить рядом цветочный горшок со сливой. И, как считается, последними словами его была просьба полить сливу. Таким образом, воспевая растения, которые любили мудрецы, янбане восхваляли и разделяли их идеалы.

Помимо растений, ценным украшением садов в XVIII–XIX веках были камни причудливой формы квесок (). Мода на камни также сформировалась под влиянием культуры китайских садов[147]. Они служили объектом для созерцания, поскольку их считали мирозданием в миниатюре. Квесок были предметом роскоши, их везли из Китая, а позже научились создавать корейские мастера. Ученые мужи писали книги по уходу за камнями, квесок стали важным элементом произведений с изображением садов и отдельным сюжетом живописи XVIII–XIX веков.

Разбивать сады, наедине или в компании друзей наслаждаться в них поэзией, музыкой, чаем, звуками комунго считалось высшей радостью, идеальным досугом. Янбане, которые не могли позволить себе такую роскошь, разбивали воображаемые сады, описывая их в текстах. С этой же целью в моду вошли свитки и ширмы с изображениями идеальных садов. Мастерами такой живописи были Чон Сон, Ли Инмун ( 1745 — после 1824), Ким Хондо, Сим Сачжон ( 1707–1769). Рассматривая нарисованные сады, ученые мужи представляли себя на месте героев. Например, высокопоставленный чиновник Нам Кончхоль ( 1760–1840) писал, что, наслаждаясь произведением Ли Инмуна с изображением сада, ощущал себя в уединении, мечтал о том дне, когда сможет оставить службу (рис. 37).

^{Рис. 37. Ли Инмун. Длинные дни в тихих горах.}

^{Шелк, тушь, 110 × 41,8 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

«Элегантные собрания» были способом не только провести время с единомышленниками, но и насладиться интеллектуальным превосходством, ощущением исключительности. «Ахве» — слово, которое использовалось для обозначения «элегантных собраний», содержит иероглиф а () — «благородный, элегантный». В противоположном значении используется иероглиф сок () — «грубый, вульгарный». Хо Кюн ( 1569–1618), автор известной повести о Хон Кильдоне, в своем сборнике «Ханчжоннок» () разделял людей на «благородных» аин () и «вульгарных» согин (). Он объяснял, что утонченный ищет уединения, избегает суеты, резких вкусов в еде, ориентиром ему служат слова древних, а вульгарный живет в мирском, ест вкусно, одевается в роскошные одежды[148].

Привилегированное сословие подчеркивало примат образованности, ведь только чтение книг, накопление энергии текстов () позволяло избавиться от «вульгарного». Умение разбираться в каллиграфии, живописи и предметах старины было признаком утонченности человека. Столичная элита создавала культуру неспешного, изящного существования, подчеркивала, что радость, которую дарят «элегантные собрания», разговоры о «горах и водах», чай, живопись и прочее, может понять только изысканный человек, ориентирующийся на мудрецов прошлого[149]. На фоне роста благосостояния чунинов и торговцев разделение людей с утонченным и грубым естеством порой доходило до того, что говорили, будто обращение с веером дает понять, «благороден или вульгарен» человек[150]. Кроме того, с XVIII века стали подчеркивать, что только столичные жители могут быть носителями элегантной культуры.

При этом среди сохранившихся изображений «элегантных собраний» большая часть — это встречи чунинов и соолей (незаконнорожденных детей янбанов), для которых «элегантные собрания» были не просто способом насладиться компанией друг друга, а показать, что они не уступают янбанам в образованности и культуре. Такие встречи документировали в реалистичной манере с сохранением особенностей собрания или в идеалистичной форме, когда реальных героев помещали в атмосферу «элегантных собраний» времен Древнего Китая.

Примером первого варианта изображений таких собраний может служить свиток Ким Хондо «Сад сандалового дерева» (рис. 38). Придворный художник, чунин по происхождению, Ким Хондо запечатлел встречу с друзьями в своем саду. Свиток сопровождает колофон, из которого мы узнаём, что в 1784 году во время службы в провинции Ким Хондо встретился со своим старшим товарищем янбаном и известным путешественником Чон Наном (, 1725–1791). Вместе они выпивали, говорили пять дней подряд и вспоминали встречу, которая прошла тремя годами ранее в саду Ким Хондо. Как пишет сам художник, он взгрустнул и написал свиток в память о былых временах.

^{Рис. 38. Ким Хондо. Сад сандалового дерева. 1784 г.}

^{Бумага, тушь, краски, 135 × 78,5 см. Слева полностью, справа фрагмент. Частная коллекция (Private collection / )}

На свитке три героя наслаждаются компанией друг друга на веранде домика с соломенной крышей. Ким Хондо играет на комунго, рядом с ним сидит его друг, придворный художник-чунин Кан Хион (, 1710–1784), которого на момент создания свитка уже не было в живых. Напротив Ким Хондо расположился Чон Нан. Свиток написан в то время, когда Ким Хондо служил в провинции Кёнсан, занимая должность управляющего почтовой станцией. Назначение на должность художник получил в качестве вознаграждения за успешное завершение портрета вана Чончжо. Так из придворного художника-чунина на один год он превратился в чиновника с реальными административными полномочиями.

Ким Хондо на свитке изобразил себя ученым мужем — хозяином «элегантного собрания» и не оставил ни единого намека на свой статус профессионального художника[151]. Обстановка соответствует «элегантным собраниям» — сад в живописном месте, лотосовый прудик, камень квесок, журавль, домик с соломенной крышей, предметы в комнате: книги, бутыль с павлиньими перьями, музыкальный инструмент пипха () на стене, свиток, кисти, тушечница, поднос с вином или чаем. У ворот ждут слуга и ослик. Подобные ширмы и свитки с «элегантными собраниями» Ким Хондо писал для двора и как частные заказы. Он хорошо знал иконографию произведений на тему «элегантных собраний» китайских мудрецов и столичных аристократов. Существуют обоснованные предположения, что у художника не могло быть дома с садом в столице[152], но, желая придать своей встрече с друзьями вид собрания представителей привилегированного сословия, он создал произведение из тех элементов, которые считались признаками утонченного вкуса и благородства.

В момент написания свитка Ким Хондо был известным столичным живописцем, получал солидные гонорары и растрачивал их на предметы роскоши, пренебрегая повседневными нуждами. Например, он мог получить три тысячи чон за картину (прибыль, в несколько раз превышавшая месячный доход придворного художника), из них две тысячи потратить на покупку деревца цветущей сливы и выпивку для собрания с друзьями, а на оставшееся купить дрова и еду[153]. Такие привычки говорят о приверженности к образу жизни столичного янбана, пренебрежении мирским ради «элегантных» нужд. Учитель и покровитель Ким Хондо — Кан Сехван — описывал его как свободного от суеты человека, которого никак «нельзя сравнить с вульгарными людьми на улицах»[154]. Все это подкрепляет предположение о том, что, создавая свиток, Ким Хондо хотел показать, что ничем не уступает ученым мужам.

Примером второго типа изображений собраний чунинов служит свиток «Элегантное собрание в павильоне» кисти придворного художника Ли Инмуна (рис. 39). На свитке запечатлена встреча друзей в живописном месте у бурного горного потока. Герои написаны мелко, но колофон сообщает, что ученый муж с развернутым свитком в руках — это сам Ли Инмун, беседующий с другом, профессиональным художником из чунинов Им Хичжи ( 1765–?). На табурете, смотря вдаль, декламирует стихи высокопоставленный чиновник, коллекционер и заказчик произведений Ли Инмуна Нам Кончхоль. В стороне от остальных друзей, у перил, глядя в сторону слуги, идущего по мостику с чайником, сидит профессиональный художник-чунин и мастер игры на комунго Ким Ёнмён ( 1800–1829).

^{Рис. 39. Ли Инмун. Элегантное собрание в павильоне. 1820 г.}

^{Бумага, тушь, краски, 86 × 58 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Этот свиток, подобно «Саду сандалового дерева» Ким Хондо, можно рассматривать как образец конструирования образа благородного мужа. Ли Инмун в колофоне записал, что герои могут помериться талантами с «Семью мудрецами бамбуковой рощи». Это объясняет, почему он, друзья и слуги на картине одеты в китайские наряды. Возможно, так художник хотел подчеркнуть, что они не уступают не только янбанам-современникам, но и великим мудрецам прошлого. Сложно сказать, как выглядело собрание на самом деле: павильон расположен в живописном месте, каких немало в окрестностях Сеула. Есть предположение, что встреча состоялась в резиденции Нам Кончхоля близ столицы[155].

Коллекционирование

«Элегантные собрания» и сады были связаны с еще одним популярным среди янбанов увлечением — коллекционированием. В садах строили павильоны в китайском стиле для хранения коллекций свитков, антиквариата, книг и диковинных предметов, которыми ценители любили наслаждаться в одиночестве и с единомышленниками.

Образ ученого мужа — коллекционера также принадлежит кисти Ким Хондо (рис. 40). На небольшом альбомном листе герой в халате и домашнем головном уборе играет на пипхе, а на полу рядом с ним лежат музыкальный инструмент сэнхван, меч, китайский бутыль с высоким горлом, тушечница, кисть, бронзовая курильница, книги, лист банановой пальмы, бутыль в форме тыквы горлянки, высокая ваза с веткой коралла, свиток и трость. Поза, домашний халат, босые ступни указывают на свободный образ жизни героя, не обремененного обязательствами. Предметы, которыми ученый муж окружен, характеризуют его как любителя проводить время за чтением, письмом, ценителя вина и дальних прогулок.

^{Рис. 40. Ким Хондо. Элегантный досуг уединившегося интеллектуала.}

^{Бумага, тушь, краски, 27,9 × 37 см. Частная коллекция. Private collection /}

Пространство, в котором находится герой, не прорисовано, но колофон сообщает: «Жить в домике с глиняными стенами, но зато всю жизнь не выходить на службу и проводить время за чтением стихов»[156]. Жилище уединившегося героя, заявленное как скромное, контрастирует с набором предметов, которые его окружают, таких как антиквариат, китайская ваза, диковинки — все это предметы роскоши. Столь противоречивый образ отражает восприятие коллекционирования дорогих предметов как достойного занятия благородного мужа, который ставит духовное выше материального и не стремится к накоплению.

Предметы роскоши привозили из Пекина члены посольских миссий. В XVIII веке китайские власти разрешили участникам корейских посольств посещать ранее недоступные им районы Пекина, где продавали книги, произведения искусства, антиквариат. Чиновникам и переводчикам, отправлявшимся в Китай, чосонский двор платил женьшенем, высоко ценившимся китайцами. В итоге в Ханян хлынул поток предметов роскоши: китайский фарфор и антиквариат (оригинальные бронзовые ритуальные сосуды эпохи Чжоу и их копии, черепица, печати времен империи Хань, чернильные камни, тушечницы, кисти), свитки (китайская живопись и каллиграфия), диковинные европейские вещицы (часы, подзорные трубы и пр.). Коллекционирование стало обязательным занятием для тех, кто претендовал на звание благородного человека[157].

Исследователи обнаружили упоминания о двадцати крупных коллекционерах XVIII века, самые известные из которых сеульские аристократы Сим Сангю ( 1766–1838), Ким Квансу ( 1699–1770) и уже упомянутые Нам Кончхоль и Ли Хагон. О каждом из них сохранились схожие впечатления современников, сводящие к следующей характеристике: «Если он видел, что кто-то продавал книгу, свиток, предмет старины, тут же не задумываясь снимал с себя халат и менял на понравившуюся вещь».

Сим Сангю возвел в своей резиденции отдельный павильон, заполнил его предметами роскоши и старинными свитками, собрал библиотеку из сорока тысяч томов[158]. У Ли Хагона тоже была огромная библиотека и коллекция свитков, а для хранения книг он построил Павильон десяти тысяч томов. Для Ким Квансу коллекционирование стало смыслом жизни[159]. Он сдал экзамен на получение должности, но отказался служить и занялся коллекционированием. Дни напролет Ким Квансу проводил в компании древних свитков, произведений известных художников, дорогих тушечниц, кистей, печатей и прочих старинных предметов. На пополнение коллекции он растратил все свое состояние и был готов отдать последний халат за понравившуюся вещицу. Семья и друзья постепенно покинули его, в бедности он заглушал физический голод чтением свитков. Про себя Ким Квансу писал:

У меня была неисправимая страсть к диковинным предметам, поэтому я посвятил себя коллекционированию свитков, кистей, тушечниц, туши… Когда из-за бедности мне нечего было есть, я вместо завтрака и ужина наслаждался своей коллекцией. Когда видел удивительный предмет, сразу же доставал все деньги из кошелька, чтобы купить его, за что друзья меня осуждали, а члены семьи ругали[160].

Пак Чега ( 1750–1805), мыслитель, политический деятель, дипломат, писал: «Человек без пёк (страсти, увлечения чем-либо. — Прим. авт.) бесполезен»[161]. Коллекционирование, доходящее до помешательства, воспринималось как пёк, то есть достоинство благородного мужа, показатель его готовности презреть мирское, даже повседневные потребности, ради духовного. Эту модель поведения корейские янбане переняли из Китая, где она была подробно описана в литературе поздней империи Мин.

Однако отношение к частным коллекциям в эпоху Чосон не было однозначным. Так, страстным коллекционером был третий сын вана Сечжона, принц Анпхён ( 1418–1453). В коллекции принца насчитывалось двести двадцать два свитка китайских художников периода Сун и Юань. Описывая их, приближенный к Анпхёну сановник Син Сукчу ( 1417–1475) подчеркивал важность и полезность созерцания живописи: «Живопись приносит радость, помогает взращивать в себе великодушие, изучать суть вещей, развивает ум». Коллекционировал свитки Кан Сокток ( 1395–1459) отец чиновника, художника-интеллектуала Кан Хиана ( 1417–1464). Сохранились записи о том, как он любил при свече в тишине рассматривать свитки. Однако сам Кан Хиан завещал детям и внукам не увлекаться искусством, ведь «живопись — занятие низкое, и если потомки узнают об увлечении рисованием, то добрым словом не помянут»[162].

Такое двоякое отношение к живописи объясняется требованиями, сформированными государственной идеологией. В основе неоконфуцианства лежала установка на самодисциплину, умеренность, в связи с чем преобладало представление, что «увлечение бесполезным приводит к потере сути» (ванмульсанчжи, )[163]. Благородный муж не должен был привязываться к вещам и растрачивать силы на занятия, не способствующие познанию принципа ли. Критике подвергались даже правители, проявляющие чрезмерный интерес к живописи. Например, придворные чиновники не одобряли вана Инчжо ( прав. 1623–1649), предпочитавшего наслаждение свитками совершенствованию знаний конфуцианского канона. Про ванов эпохи Корё чосонские чиновники писали, что их чрезмерное увлечение искусством, кроме прочего, привело к падению династии, поскольку отвлекало от государственных дел. Такие общественные настроения не способствовали широкому распространению частных коллекций искусства среди представителей янбанского сословия.

Однако в XVIII веке столичные чиновники стали открыто увлекаться искусством, коллекционировать и выступать в роли меценатов. Коллекционирование теперь воспринималось не как ванмульсанчжи, то есть недостойное для благородного мужа времяпрепровождение, а как «элегантное, достойное занятие, способствующее познанию»[164]. Коллекционирование стало способом самосовершенствования, ведь в предметах старины воплощались «элегантные вкусы и благородство мудрецов прошлого», а значит, они приближали к идеалу. Постепенно формировались группы ценителей живописи, среди интеллектуалов появились критики искусства. Рос спрос на произведения, что стимулировало и рынок, и развитие живописи в целом, в частности через появление новых жанров.

^{Рис. 41. Неизвестный художник. Ширма чхэккори. XIX в.}

^{Шелк, краски, 45,5 × 206,5 см. (размер одной створки). Государственный дворцовый музей, Сеул (National Palace Museum of Korea)}

Жажда коллекционирования вскоре настолько захватила общество, что правительство пыталось сдерживать и воспитывать население. Летописи сохранили слова неодобрения вана Чончжо, которые в том числе объясняют причину популярности коллекционирования:

В последнее время привычки высокопоставленных чиновников стали эксцентричными, они пытаются нарушить правила, по которым живет Чосон, и вместо этого хотят жить на китайский манер. Они читают вульгарные китайские книги, используют китайские предметы, чтобы показать свою ученость. Брикеты туши, ширмы, подставки для кистей, стулья, антиквариат, фарфор — они выставляют все эти завезенные из Китая новшества, пьют чай, жгут благовония, изо всех сил пытаются быть элегантными. <…>

Если даже я, живущий в глубине дворца, слышу об этом, должно быть, такое поведение оказывает пагубное влияние повсеместно. В древних текстах подчеркивается, что люди должны одеваться в одежду своей эпохи. Это нужно уважать и соблюдать. Те, кто живет в Чосоне, должны придерживаться традиций нашей страны. Зачем так сильно стараться копировать китайцев?[165]

Звучали слова критики и среди конфуцианцев, но коллекционеры находили оправдания своей страсти. Например, высокопоставленный чиновник, очень состоятельный человек и ведущий коллекционер Нам Кончхоль писал:

Я построил павильон, высадил множество персиковых деревьев, хризантем, сосен, бамбук и прогуливаюсь среди них в моем повседневном наряде. Когда гости навещают меня, я зажигаю благовония, мы обсуждаем китайских классиков, наслаждаемся редкими древними книгами, живописью мастеров, бронзовыми и нефритовыми изделиями, антиквариатом. За такими занятиями мое сознание становится простым и скромным, и я больше не жажду мирского[166].

Цитата показывает, что накопление материального воспринималось как способ достичь простоты и избавиться от мирских желаний. Нам Кончхоль также писал, что коллекционирование может превратиться в болезнь, но благородный муж умеет сдерживаться, и ему достаточно «один раз потрогать предмет», то есть созерцать его[167]. При этом в жизни сам Нам Кончхоль вел себя импульсивно: современники свидетельствуют, что он «не задумываясь снимал с себя дорогой халат, чтобы выменять на понравившийся предмет».

Свое увлечение коллекционированием оправдывал и Пак Чега:

…Говорят, такие предметы роскоши, как антиквариат, живопись, каллиграфия, не несут никакой выгоды и бесполезны в жизни людей. Мол, сжечь их — и ничего не изменится. <…> На первый взгляд есть в этом доля разумного, но это не так. Голубое небо и белые облака — это не еда и не одежда. Но люди все равно наслаждаются ими. Какими людьми мы были бы, если бы не наслаждались небом и облаками просто потому, что они не имеют прямого отношения к нашим ежедневным потребностям?[168]

Правительство периодически издавало указы, запрещавшие импорт предметов роскоши из Китая. Так, в 1838 году участникам посольских миссий в Китай запретили привозить драгоценные камни, золотые и серебряные украшения, редких птиц и растения, мех обезьян, европейские часы и посуду. Вот только запреты не останавливали население.

Ярким доказательством того, насколько популярно было коллекционирование, служат ширмы чхэккори () с изображением книг и предметов роскоши. Первые такие ширмы с изображением книг были написаны для вана Чончжо. Высокообразованный и требовательный к себе монарх-просветитель, не имея возможности все свое время посвящать чтению, ставил рядом с собой ширмы с изображением собраний сочинений конфуцианского канона. На время его правления чхэккори даже заменили традиционный символ власти вана — ширму ильвольобондо, которая всегда стояла за троном правителя.

Ширмы чхэккори выполняли и воспитательную функцию. Ван Чончжо знал, что его подданные увлекаются чтением завозимой из Китая литературы, — например, книгами о католицизме, западных науках, которые могли пошатнуть устои конфуцианского государства, и разного рода развлекательным чтивом, плохо влиявшим на нравы населения. В 1792 году Чончжо издал указ, запрещавший завозить из Китая «опасную литературу»[169]. На ширмах чхэккори книги были подписаны — так правитель демонстрировал сановникам, какую литературу должно читать. Образцов ширм, созданных для вана Чончжо, не сохранилось, но считается, что ширма из коллекции Государственного дворцового музея, в свое время хранившаяся во дворце Чхандоккун, относится именно к таким произведениям (см. рис. 41).

Под влиянием двора ширмы чхэккори стали популярны и среди янбанов. Ли Кюсан ( 1727–1799) писал, что в кабинете каждого его современника — ученого мужа на том месте, где раньше были ширмы с изображением «гор и вод» или «благородных растений», появились ширмы чхэккори.

Книги в конфуцианской стране были источником знаний и привилегией ученых мужей. Однако книгопечатание при этом было ограниченным. Правители регулировали циркуляцию книг: двор составлял списки чиновников и ученых мужей, кому полагались личные экземпляры; остальные должны были брать книги взаймы или делать копии самостоятельно. Общество испытывало постоянный книжный голод, посольские миссии скупали в Пекине и привозили в Ханян тысячи томов классиков, современную литературу, включая популярные романы, за чтение которых ван Чончжо критиковал подданных.

Помимо книг, на ширмах чхэккори стали изображать предметы роскоши: китайский фарфор со сложной росписью, антиквариат, бронзовые изделия, каминные часы, очки, диковинные предметы (рис. 42). Появление на ширмах перечисленных вещей отражает предпочтения коллекционеров. До середины XVIII века из Китая привозили преимущественно книги, свитки, предметы для письма, то есть то, что непосредственно применялось для совершенствования знаний ученых мужей. Позже стали завозить разнообразные предметы роскоши и диковинки, включая предметы европейского производства (телескопы, очки, каминные часы и пр.). Коллекционирование особенно привлекало те слои населения, которые нуждались в демонстрации материального благополучия, утверждении своего превосходства над янбанами, — среди них были чунины, торговцы, разбогатевшие крестьяне и пр.

^{Рис. 42. Неизвестный художник. Ширма чхэккори.}

^{Бумага, краски, 152,2 × 68,3 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Нет сведений о том, кому принадлежали сохранившиеся ширмы, поэтому не представляется возможным установить связь между конкретным образцом и первоначальным владельцем. Остается лишь предположить, что заказчики давали указания, какие предметы рисовать, — и ширмы превращались в витрину вкуса конкретного коллекционера и создавали его индивидуальный образ. При этом по большей части изображения на ширмах чхэккори включают схожий набор предметов; на обложках книг в основном написаны названия текстов конфуцианского канона, а на открытых страницах — преимущественно известные строки китайских и корейских поэтов. Таким образом, ширмы отражали общую модную тенденцию на коллекционирование определенного списка предметов.

Отметим, что на ширмах практически нет предметов корейского производства. Ширмы чхэккори в полной мере иллюстрируют слова вана Чончжо о том, насколько была популярна мода на все «китайское» и завозное среди янбанов и богатого населения.

Собрать коллекцию предметов стоило огромных денег, поэтому среди исследователей распространено мнение, что чхэккори могли выполнять компенсаторную функцию, служить заменой настоящей коллекции для тех, кто не мог позволить себе дорогие вещи. Этим объясняют и технику ширм, создающую эффект присутствия предметов и приближенную к жанру «обманывающих изображений» тромплёй, популярному в Европе. Тем не менее и сами ширмы, написанные дорогими пигментами и кистью первоклассных художников, стоили немало. Скорее всего, заказчиками ширм уровня художника Ли Хённока ( 1808 — после 1883) была столичная аристократия, наслаждавшаяся не только коллекционированием, но и самим фактом обладания ширмой с изображением полок, уставленных желанными предметами роскоши.

Страсть к коллекционированию проявилась и в изображениях ученых мужей, например в портретах и свитках, которые создавались для конструирования личного образа заказчика. Так, Юн Тонсом, политический деятель, высокопоставленный чиновник, коллекционер и каллиграф, заказал свой портрет с предметами, лично привезенными им из Китая в 1771 году (см. прим. 96). Герой сидит за столом с набором предметов, характеризующих его как ученого мужа с утонченным вкусом: книги, подставка для кистей, тушечница, курильница. При этом Юн Тонсом в колофоне называет себя человеком недостойным и пишет, что место ему не на высоком посту при дворе, а в горах. Можно предположить, что дорогие предметы, разложенные перед героем, призваны не говорить о материальном достатке и стремлении к накоплению, а отражать высокие конфуцианские идеалы портретируемого, способствовать конструированию образа благородного мужа.

Ли Хаын ( 1812–1898), принц-регент и отец вана, а затем императора Кочжона ( прав. 1864–1907), также предстает на портрете в компании предметов из его коллекции: меч, часы, очки, курильница, брикет туши с изображением дракона, четки, нефритовая печать. Портрет формирует образ Ли Хаына как ученого мужа с изящным вкусом, коллекционера и носителя конфуцианских идеалов (рис. 43).

^{Рис. 43. Ли Ханчхоль. Портрет Ли Хаына. 1869 г.}

^{Шелк, тушь, краски, 97 × 57,6 см. Музей истории Сеула, Сеул (Seoul Museum of History)}

Свиток «Десять друзей» кисти Ли Инмуна — яркий и редкий пример конструирования образа посредством коллекционных предметов (рис. 44). Произведение написано по заказу состоятельного чиновника, интеллектуала, коллекционера по имени Со Чиксу ( 1735–?) в честь завершения строительства его резиденции «Дом десяти друзей» у подножия горы Пугаксан в Ханяне. В колофоне в верхней части свитка заказчик записал, что попросил Ли Инмуна изобразить, как он проводит время в компании десяти друзей[170]. Художник представил «элегантное собрание» шести мудрецов во главе с Со Чиксу на берегу горного потока с водопадом.

^{Рис. 44. Ли Инмун. Десять друзей. 1783 г.}

^{Бумага, тушь, краски, 127,3 × 56,3 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Пять друзей изображены в человеческом облике, еще пять — это предметы, разложенные рядом с главным героем. Сам Со Чиксу сидит спиной к скале — среди всех героев только он одет в халат топхо и головной убор чончжагван () корейского ученого мужа; остальные облачились на китайский манер. Со Чиксу перечислил героев, представленных в облике людей: китайский монах Чхоль Ён (1620 — ок. 1705), символизирующий интерес к пхунсу (, кит. фэншуй); Сугён — персонификация китайской книги по физиогномике, популярной в Чосоне в XVIII веке; танский поэт Ду Фу (712–770); музыкант Ван Бао эпохи Чуньцю (ок. I в. до н. э.) и персонификация эликсира бессмертия. Таким образом, изображенные ученые мужи — это великие герои и идеи прошлого, с которыми Со Чиксу наслаждается воображаемым общением.

Остальные пять друзей — это предметы, разложенные рядом с Со Чиксу: меч, бутыль, книги, кисти, свиток. Со Чиксу был страстным коллекционером японских мечей, любил любоваться ими. Это занятие стало популярным в XVIII веке: считалось, что меч нужен ученому мужу для самодисциплины, преодоления жадности и отстаивания истины. Бутыль с напитком тотонжу () говорит о том, что Со Чиксу ценит хороший алкоголь и является знатоком дорогой китайской керамики. Кисти символизируют Дун Цичана (1555–1636), китайского художника и каллиграфа, которого особо почитали янбане-интеллектуалы XVIII века. Автор развернутого перед Со Чиксу свитка — китайский художник Шэнь Чжоу (1427–1509), пользовавшийся особым признанием среди художников-интеллектуалов. Стопка книг — это трактат «Цветоводство» Чэнь Хаози (1615–1703)[171], указывающий на увлечение хозяина собрания садоводством.

Таким образом, каждый из «десяти друзей» рассказывает о предпочтениях Со Чиксу. Пхунсу, физиогномика, эликсир бессмертия символизируют широкий круг его интересов. Ду Фу, Дун Цичан, Шэнь Чжоу — это его любовь к поэзии, каллиграфии, живописи. Вино, музыка, цветоводство — утонченный вкус, а меч — способность управлять эмоциями и сознанием. «Друзья» помогли создать для Со Чиксу образ интеллектуала, увлеченного поэзией, живописью, коллекционированием, садоводством, то есть занятиями, которые считались достойными высокообразованного представителя привилегированного сословия.

Еще один показательный пример конструирования образа — свиток «Отдых Сокчхона» кисти придворного художника Ким Хигёма ( годы жизни неизвестны), написанный для высокопоставленного потомственного военного янбана по имени Сокчхон Чон Ильсан ( 1700–1753) (см. в примечаниях по ссылке свиток «Отдых Сок Чхона»[172]).

На свитке жарким июньским днем Чон Ильсан отдыхает в большой беседке и наблюдает за тем, как слуга моет его коня в ручье. Компанию чиновнику составляют три кисэн: одна играет на каягыме (), вторая держит длинную трубку господина, а третья спускается по ступенькам с бутылью в руках. У ступеней ждет девушка со столиком с закусками для хозяина.

На полу рядом с Чон Ильсаном разложены кисти, книги, тушечница, бумага, на колонне над героем висит меч, в руке он держит сокола. Кисть, тушь, тушечница, бумага испокон веков считались в конфуцианской цивилизации главными «друзьями ученого мужа», а меч, конь, сокол и кисэн — «друзьями военного чиновника»[173]. Сокол — это не только любовь к охоте, но и символ достоинства и принципиальности чиновника, поскольку эта смелая, грациозная в полете птица не ест протухшее мясо, а значит, имеет чувство собственного достоинства. Как мы помним, военные в конфуцианском государстве подвергались дискриминации со стороны гражданских сановников. Возможно, «друзья ученого мужа» были изображены здесь, чтобы создать образ Чон Ильсана не просто как военного, а как ученого мужа, не уступающего тем, кто занимал гражданские должности.

Досуг в компании кисэн

Конфуций говорил: «Благородный муж должен остерегаться трех вещей: в молодости, когда жизненные силы не окрепли, — сладострастия; в возмужалом возрасте, когда они только что окрепли, — драки; и в старости, когда они ослабели, — любостяжания»[174]. Во второй половине XVIII века с развитием жанровой живописи художники стали изображать и иную сторону жизни янбанов, не всегда отличавшуюся нравственностью, выдержкой и соблюдением высоких моральных принципов. Так, художник Ким Хондо и в большей степени Син Юнбок оставили нам свидетельства того, что янбане поддавались разного рода соблазнам и любили весело и роскошно проводить время в компании девушек кисэн.

Кисти Ким Хондо приписывают ширму из восьми сцен о нравах представителей привилегированного сословия. На четырех из них янбане проводят время с кисэн: жарят мясо на природе зимой, наслаждаются музыкой и приятной компанией в саду, гуляют в кибане () — заведении, где кисэн принимали и развлекали гостей (рис. 45). Такие сцены не раз копировали художники XIX века, подражавшие Ким Хондо. Художнику также приписывают ряд изображений интимных свиданий янбанов с женщинами.

^{Рис. 45. Предположительно, Ким Хондо. Восьмистворчатая ширма с изображением жанровых сцен.}

^{Шелк, краски, 100 × 48 см (размер одной створки). Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

Син Юнбок в формате небольших альбомных листов писал мужчин в компании кисэн в садах и на лоне природы, сцены в кибанах, романтические и интимные свидания. Жанровые сценки в стиле Син Юнбока разной степени откровенности художники создавали на протяжении всего XIX века.

Кто такие кисэн?

Прежде чем рассмотреть конкретные примеры, необходимо разобраться в том, кто такие кисэн. В эпоху Чосон кисэн называли хэохва () — «цветок, понимающий слова» или «говорящий цветок», поскольку ярко одетые и привлекательные женщины могли поддержать беседу с образованными мужчинами. Однако за доступность их также пренебрежительно называли «цветок, растущий под забором, на обочине» (). Кисэн были неоднородной группой, существовало несколько типов или рангов, на которые часто влияли место рождения, таланты и способности девушек, тем самым определяя характер их взаимодействий с мужчинами.

Все кисэн в стране были зарегистрированы и делились на три группы: столичные, провинциальные и работающие в гарнизонах. Столичные кисэн состояли на службе в ведомстве Чанаквон (), отвечавшем за дворцовую музыку. В первую очередь в их задачи входило танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах во время дворцовых торжеств, приемов послов, выездов правителя и на охоте.

В среднем в Чанаквоне служили около ста девушек, так как при дворе исполнялись массовые танцы (рис. 46). Здесь же девушки оттачивали свои таланты. Правитель мог строго наказать ответственного за обучение исполнительниц, если те показывали слабый уровень мастерства, поэтому подготовка велась серьезная, с применением телесных наказаний. Все девушки должны были уметь танцевать, петь, играть на пипхе; также каждая из них осваивала один дополнительный инструмент: хэгым, каягым, большую бамбуковую флейту тэгым, малую бамбуковую флейту согым (), дудку пхиллюль (), духовой инструмент сэнхван и другие. Во время обучения девушкам выплачивали небольшое жалованье; после завершения курса также полагалось вознаграждение.

^{Рис. 46. Неизвестный художник. Праздник в честь королев Сувонванху и Синчжонванху.}

^{Фрагмент. Шелк, краски, 199 × 59,1 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Двор оплачивал услуги кисэн нерегулярно, в размере двух мешков риса в год. Если девушка участвовала в больших торжествах, ей полагалось дополнительное вознаграждение. Однако такого жалованья не хватало даже на самые простые нужды, а ведь кисэн должны были самостоятельно обеспечивать себя одеждой и прочим. Именно поэтому девушкам давали свободное время для дополнительного заработка. Кисэн принимали участие в собраниях, пирах, попойках, устраиваемых высшими чинами. Периодически издаваемые указы, направленные на сдерживание желаний чиновников приглашать кисэн на всевозможные пиры, говорят об их востребованности.

Исполнительницы, служившие в Чанаквоне, отличались красотой, талантами и мастерством. Однако внешние данные не были обязательным условием успеха, в первую очередь ценились исполнительские таланты. Например, по мнению современников, кисэн по имени Соккэ () напоминала «старую обезьяну» и при этом настолько хорошо пела, что выступала перед самим правителем и заработала целое состояние[175].

Для поддержания интересной беседы девушки получали основы китайского классического образования, владели навыками каллиграфии, знали классическую литературу, поэзию, чтобы в нужный момент процитировать строчку и понимать, о чем говорят мужчины. Были среди кисэн также поэтессы и художницы. Особенно ценились острота ума, ораторские способности, умение считывать ситуацию. Это последнее умение было ключевым: девушки регулярно оказывались в компании нескольких мужчин, а потому обязаны были понимать их отношения, гибко подстраиваться под ситуацию и чувствовать, когда уместно говорить, а когда — хранить молчание. И конечно, кисэн должны были уметь «играть в любовь». Женщине благородного происхождения не полагалось говорить о любви и сексуальных желаниях: «…невеста не должна упоминать того, что связано с рождением детей, так как такие бесстыдные разговоры ей противны»[176]. Заигрывания, кокетство, флирт были прерогативой кисэн.

Провинциальные кисэн танцевали и пели на мероприятиях, организуемых местными органами власти, в их обязанности входило прислуживать и угождать чиновникам. В населенных пунктах, куда заходили посольские процессии, следуя из Китая и обратно, кисэн в первую очередь развлекали китайских послов. Девушек обучали китайским песням и композициям, чтобы доставлять им удовольствие. По всей видимости, кисэн умели профессионально очаровывать, поскольку сохранились записи, что китайские чиновники специально возвращались в Чосон под любым предлогом, чтобы снова встретиться с понравившейся девушкой.

В каждом уездном центре служило от десяти до тридцати кисэн. Особенно много исполнительниц проживало в Пхеньяне, так как в этом городе принимали китайских послов, следующих в Ханян и обратно. В разное время здесь служило до ста восьмидесяти профессиональных исполнительниц.

К провинциальным кисэн, в отличие от столичных, относились с пренебрежением, называли их «суп, усиливающий вкус алкоголя» (). Такие девушки не имели права отказать чиновнику в близости, поэтому получили прозвище «кисэн, охраняющая комнату» () и «женщина, торгующая телом» (). Тех, кто осмеливался пренебречь желанием чиновника, подвергали жестоким телесным наказаниям, случались и летальные исходы.

Кисэн также держали для «приема гостей». Местные янбане старались подбирать для инспекторов и ревизоров из столицы лучших из них, чтобы заручиться расположением. По закону чиновнику запрещалось вступать в интимную связь с кисэн, поэтому мужчины скрывали свои отношения с исполнительницами. Однако упомянутый выше Хо Кюн, известный своим эксцентричным поведением, не скрывал отношений с кисэн и высмеивал янбанов, которые притворяются, что не вступают в связь с девушками. Отдельно за прелюбодеяния чиновников обычно не наказывали, такие нарушения шли дополнительным пунктом в обвинениях тех, кто провинился по другим статьям, например за взяточничество.

Провинциальные кисэн проходили курс подготовки в школах кёбан (), где их учили петь, играть на инструментах, танцевать, давали основы классического конфуцианского образования, объясняли правила этикета и пр. Система обучения включала экзамены и телесные наказания, нерадивых учениц выгоняли из школы. В зависимости от способностей для кисэн выбирали тот вид исполнительского искусства, который давался ей лучше всего. Таким образом контролировались уровень и качество предоставляемых девушками услуг. Вознаграждение провинциальные кисэн получали зерном, рыбой, тканью и дровами.

У кисэн из провинции был шанс попасть в состав основной придворной труппы. Раз в три года (а со времен правления вана Ёнчжо — на каждое крупное государственное торжество) девушек приглашали в столицу, когда не хватало местных исполнительниц.

Третья группа кисэн — это женщины в гарнизонах. По закону военные чиновники должны были год служить в пограничных районах. Правительство предоставляло военным женщин, которые выполняли роль жен на время службы вдали от семьи. Так, ван Сечжон давал указание обеспечивать военных чиновников кисэн, поскольку без семьи стражам границ тяжело справляться с бытом[177]. Ван Ёнчжо объяснял необходимость присутствия женщин в гарнизонах тем, что воины уезжают из дома надолго, им сложно стирать, ремонтировать одежду, поэтому «без кисэн на границе обойтись нельзя»[178]. После отъезда военного из гарнизона кисэн должна была обслуживать следующего чиновника. Случаи, когда военный увозил кисэн с собой после окончания службы, были довольно редки.

Помимо роли временной жены, они украшали своим присутствием собрания чиновников. В отличие от прочих кисэн, эти девушки умели хорошо ездить верхом, стрелять из лука, чтобы сопровождать военных на охоте. Больше всего кисэн служило в Пукчхоне, провинция Хамгёндо, где в разное время их число доходило до четырехсот.

В позднем Чосоне кисэн также делились на три разряда в зависимости от способностей и талантов, но как именно им присваивался этот статус, не совсем понятно. Ильпхэ (), кисэн высшего ранга, выступали перед правителем, на приемах послов. Они отличались особым исполнительским мастерством, получали классическое образование, писали стихи и рисовали. Кисэн такого уровня могли не просто поддержать беседу с учеными мужами, а вступить в серьезную дискуссию, что особенно ценилось. Кисэн первого ранга не разрешалось предоставлять сексуальные услуги, поскольку они участвовали в государственных торжествах и были вхожи во дворец, куда не могли допустить женщину, торгующую телом. Кроме того, такие кисэн могли стать объектом желания правителя, что также требовало сохранения «чистоты». К кисэн уровня ильпхэ относились как к свободным людям, среди них были и очень богатые женщины. После ухода на пенсию они выходили замуж, открывали собственные увеселительные дома кибаны, работали наставницами в школах кисэн.

Кисэн второго ранга — ипхэ () — уступали девушкам первого ранга в исполнительском мастерстве, образовании и талантах и развлекали чиновников, в том числе оказывая им сексуальные услуги. Кисэн первого и второго рангов не выезжали к клиентам по первому зову и могли отказать в своем присутствии. Кисэн самого низкого, третьего ранга — сампхэ () — не отличались образованием, исполняли преимущественно народные песни и оказывали сексуальные услуги всем, кто мог заплатить.

Кисэн не были свободными людьми и в социальной иерархии относились к группе чхонмин () — «презренному люду». Женщина могла освободиться от статуса кисэн, если становилась наложницей янбана или выкупала себя, предложив взамен дочь, племянницу или, например, девочку, купленную у бедняков. Кисэн также получали статус свободного человека по распоряжению правителя. Так, во время правления вана Сунчжо (, прав. 1800–1831) кисэн по имени Ёнхон () получила статус свободного человека, земли и освобождение от уплаты налогов за подвиг, совершенный во время крестьянского восстания Хон Кённэ (, 1780–1812). Это был не единичный случай, когда правитель даровал кисэн свободу за особые заслуги перед страной. Однако даже освободившиеся женщины, особенно выдающихся талантов, обязаны были в случае приглашения принимать участие в придворных торжествах.

Статус передавался по материнской линии: девочка, рожденная кисэн от мужчины любой социальной группы, становилась кисэн; мальчики часто становились музыкантами, тоже со статусом «презренного человека». Статус свободного человека получали только дети столичных кисэн, рожденные от члена королевской семьи или чиновника выше второго ранга.

Кроме того, кисэн становились дочери бедняков, проданные своими родителями, и сироты.

Для прошедшей курс обучения юной кисэн устраивали церемонию посвящения чхоя (), после которой девушка переставала носить косу и закалывала волосы шпилькой, как делали замужние женщины. Посвящения часто проводили высокопоставленные чиновники, а затем, в зависимости от статуса девушки и желания мужчины, они могли провести ночь вместе. Считалось, что чем солиднее первый клиент кисэн, тем успешнее будет ее карьера. Клиент одаривал девушку нарядами, украшениями, накладными волосами для прически качхэ (), мог подарить даже дом.

У кисэн была короткая профессиональная жизнь: пик приходился на отрезок с пятнадцати до двадцати лет. Обычно кисэн старше тридцати лет прекращали свою деятельность и зарабатывали на жизнь по-разному, часто продажей алкоголя. Лучшим вариантом для кисэн было стать наложницей янбана, что удавалось, если рождался сын. Так, кисэн по имени Мёнсон, жившая в Хэчжу в XVI веке, родила мальчика от временно командированного чиновника. Мужчина забрал ее в Ханян и поселил в своем доме в статусе наложницы. Мёнсон давала советы своим коллегам «не водиться с бабниками и развратниками, а найти хорошего человека»[179].

Однако большинство женщин заканчивало свою жизнь не так радостно. Например, кисэн по имени Самчжын (), жившая в одно время с Мёнсон в Хэчжу, понравилась ревизору, родила от него дочь, но так и не стала наложницей. Будучи уже в возрасте, вместе с дочерью она содержала трактир. Хозяйки трактиров часто предоставляли клиентам сексуальные услуги.

Кисэн также влияли на ход дел в государстве. Например, в летописях встречаются жалобы на чиновников, наложницы которых становились настолько влиятельными, что брали взятки, чтобы решать чужие вопросы. Так, в летописях правления вана Сукчона задокументирована жалоба на высокопоставленного чиновника Син Вана (), наложницы которого пользовались такой властью, что у их домов выстраивалась очередь из просителей с подарками.

Первые кисэн появились еще во времена Корё. В Чосон не раз звучали призывы отменить институт кисэн, однако система исправно просуществовала все пять веков правления династии Ли.

Музыкальные собрания в саду

В садах янбане любили не только устраивать «элегантные собрания», но и проводить время с кисэн. На одной из створок ширмы с жанровыми сценами, приписываемой Ким Хондо, представлено музыкальное собрание в саду (рис. 47). Живая изгородь, лотосовый пруд, пара журавлей, аккуратная стена с черепичной кровлей, камни квесок и бамбук говорят о том, что герои собрались в саду богатого человека — возможно, одного из представителей столичной знати.

^{Рис. 47. Предположительно, Ким Хондо. Собрание в саду.}

^{Шелк, краски, 100 × 48 см. Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

Компания расположилась на циновке: двое мужчин внимательно слушают музыкантов, играющих на комунго и бамбуковой флейте тэгым, один облокотился на подставку и закрыл глаза, следуя за развитием мелодии. Другой рядом курит длинную трубку. Три кисэн также увлечены звуками музыки. В нижнем левом углу еще одна девушка с длинной трубкой в руке бодро общается с мужчинами. Рядом две служанки несут столики с угощениями. В сцене нет намека на недостойное поведение янбанов, если не считать пороком роскошь и флирт.

Схожее, но более камерное собрание в саду у лотосового пруда изобразил Син Юнбок (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Наслаждение цветением лотосов под звуки каягыма»[180]). Трое высокопоставленных чиновников собрались отдохнуть от летнего зноя, послушать музыку и насладиться компанией кисэн. На статус мужчин указывают их одеяния: темно-фиолетовый и красный пояса, завязанные поверх халатов, а также янтарные бусы, свисающие со шляп, которые разрешалось носить только чиновникам выше четвертого ранга.

Один из героев придвинулся к кисэн, играющей на каягыме. В одной руке он держит веер, в другой — длинную трубку и внимает звукам музыки. Второй чиновник сладострастно прижимает к себе девушку, не стесняясь своих желаний перед другими участниками собрания. Он увлекся и ведет себя настолько непринужденно, что снял головной убор, хотя янбанам полагалось ходить в шляпах даже дома. Кисэн желаниям ухажера не противится.

Есть две точки зрения относительно позиции третьего героя, наблюдающего стоя за проявлением чувств. Большинство исследователей сходятся во мнении, что он смотрит осуждающе на то, как ведет себя его товарищ, и отделился от остальных, поскольку не одобряет вольного общения с кисэн[181]. Однако есть точка зрения, что герой, наоборот, доволен происходящим. Такое прочтение основано на тексте колофона, сообщающем, что «даже когда дом полон гостей, алкоголь не заканчивается». Это отсылка к строкам из стихотворения китайского поэта Кун Жуна (151/153–215) эпохи Хань, любившего приглашать гостей и радовать их угощениями. Исследователи предполагают, что герой сам организовал это собрание и теперь с удовлетворением наблюдает, как гости хорошо проводят время.

На свитке кисти неизвестного художника представлено еще одно музыкальное собрание в саду (рис. 48). Двое мужчин и кисэн расположились на циновке, один играет на комунго, второй, совсем молодой, курит длинную трубку. В центре компании стоит большая фарфоровая бутыль с вином. В нижнем правом углу две служанки несут столики с закусками — таких героинь мы уже видели на створке ширмы Ким Хондо. Для жанровой живописи этого периода характерны композиционные повторения в произведениях разных художников.

^{Рис. 48. Неизвестный художник. Собрание в саду.}

^{Бумага, тушь, 52,8 × 33,1 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В сцене на первый взгляд нет ничего предосудительного, однако колофон гласит: «Красивое собрание происходит в эпоху великого процветания, но закон, запрещающий употребление алкоголя, очень строг, поэтому не лучше ли компании порыбачить?»[182] Стало быть, собравшиеся в саду нарушают всем известный запрет.

На протяжении XVIII века сначала ван Ёнчжо, затем его внук ван Чончжо издавали законы, ограничивающие потребление спиртного населением. Особенно строг был Ёнчжо: правитель сам не любил вино и, видя, как много алкоголя употребляют подданные и сколько риса уходит на его производство, запретил его для всех, кроме стариков (считалось, что спиртное полезно для здоровья). Сначала ван оставил алкоголь для ритуала поминания предков, но на фоне нового злоупотребления отменил и это послабление. За нарушение закона Ёнчжо отправлял чиновников в ссылку и лишал должностей. Но судя по тому, что закон издавали несколько раз и употребление алкоголя в столице не уменьшалось, население не сильно страшили наказания. Ким Хусин в альбомном листе «Великое веселье» показал, какими неуёмными могли становиться янбаны под воздействием алкоголя: двое мужчин пытаются сдержать несущегося на всех порах сильно захмелевшего товарища (рис. 49).

^{Рис. 49. Ким Хусин. Великое веселье. Вторая половина XVIII в.}

^{Бумага, тушь, краски, 33,7 × 28,2 см. Фонд культуры и искусства Кансон, Сеул (Kansong Art and Culture Foundation/ )}

Прогулки

Помимо собраний в саду, состоятельные жители столицы любили наслаждаться прогулками, устраивать пикники и кататься на лодках по реке Ханган. Янбане и разбогатевшие на торговле с Китаем чунины тратили огромные суммы на организацию подобных увеселительных мероприятий с участием музыкантов и кисэн. А чиновники растрачивали средства, которые выделялись на поддержку населения в тяжелые годы засухи и неурожая, часто случавшиеся в период правления ванов Ёнчжо и Чончжо. Так, в 1778 году сановник подал жалобу вану Чончжо на провинциальных чиновников, израсходовавших на увеселительные мероприятия все зерновые, выделенные для борьбы с голодом. Ваны не уставали призывать к умеренности и экономии, издавали указы, запрещающие роскошь, двор экономил на проведении обрядов чеса и возведении гробниц. Богачи при этом спускали огромные суммы на удовлетворение своих желаний.

Син Юнбок запечатлел лодочную прогулку трех янбанов с кисэн (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Катание на лодке по прозрачной воде»[183]). Молодой герой справа одной рукой обнимает девушку, другой придерживает ее длинную трубку. Кисэн настолько увлекла его, что он не заметил, как съехала набок шляпа. Второй молодой янбан сидит рядом с опустившей в воду руки кисэн, девушка несильно его занимает, поэтому он смотрит в сторону первой пары. Возможно, кисэн, которую обнимает друг, понравилась ему больше собственной девушки. Третий янбан с длинной бородой, очевидно, постарше двух первых, стоит один. Исследователи считают, что его взгляд направлен на очаровавшую его кисэн, сидящую на носу лодки и играющую на сэнхване. По всей видимости, он не решается на вольности в общении с девушками, которые позволили себе молодые янбане. Дело в том, что янбан с бородой пребывает в трауре, на что указывают цвет его халата и белый пояс. Все жители страны после смерти родителей должны были выдерживать трехлетний траур, носить траурную одежду, соблюдать пост и избегать увеселительных мероприятий. Нарушителей лишали должностей, подвергали телесным наказаниям, отправляли в ссылку. Но Син Юнбок запечатлел, что наказания не останавливали янбанов.

^{Рис. 50. Предположительно, Ким Хондо. Встреча зимним днем у жаровни.}

^{Шелк, краски, 100 × 48 см. Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

Колофон в правом верхнем углу сообщает: «Не слышны звуки флейты на вечернем ветру, только белая чайка летит к цветку на воде»[184]. Ни чайки, ни цветка на воде художник не изобразил: возможно, белая чайка — это янбан в трауре, а цветок — кисэн, к которой настолько стремится его душа, что он не слышит звуков музыки. Какая же девушка пленила его настолько, что он участвует в непозволительной для него прогулке? На мой взгляд, едва ли ему видна та, что сидит на носу лодки. Он смотрит на девушку, стоящую перед ним. Взгляды всех мужчин, включая юного музыканта, играющего на флейте, направлены на одну кисэн. Но в итоге не так важно, на какую девушку смотрит этот янбан: он в любом случае повел себя недостойно, пренебрег исполнением долга сыновней почтительности, приняв участие в увеселительной прогулке во время траура.

Янбане нередко прогуливались с кисэн и в окрестностях Ханяна, любовались цветами и осенней листвой, устраивали пикники с музыкой, вином и танцами. Син Юнбок запечатлел одну из таких прогулок (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Весенняя прогулка»[185]). Весенним днем, в пору цветения багульника, двое янбанов сопровождают едущих верхом кисэн. Один из них забрал шляпу и поводья у конюха, плетущегося позади компании, и прислуживает девушке. Судя по выражению лица конюха, такая услужливость янбана ему совсем не по душе, ведь теперь он вынужден с непокрытой головой нести шляпу кат чиновника, надеть которую, конечно же, не осмелится. Второй янбан протягивает трубку кисэн, и та, игриво поправляя прическу, одаривает его взглядом. Запечатленная сцена выразительно показывает, на что шли янбане, чтобы заполучить расположение кисэн, не стесняясь выглядеть смешными или потерять прилюдно достоинство.

Примечательно, что пикники устраивали не только в теплое время года. На первой створке упомянутой ширмы, приписываемой кисти Ким Хондо, компания расположилась на циновке под соснами недалеко от городской стены. Земля, крыша городских ворот, деревья покрыты снегом, но холод не испугал собравшихся: они сидят вокруг жаровни, жарят и едят мясо, весело общаются. Расположившаяся спиной к зрителю кисэн кормит с палочек мужчину, с удовольствием открывающего рот (см. рис. 50).

Сцены в кибане

Жанровая живопись также демонстрирует нам, как проводили время янбане в кибанах — домах кисэн. Точно неизвестно, когда появились первые кибаны, но со второй половины XVII века они стали заметным социальным явлением. Когда государство, оправляясь от последствий Имчжинской войны, сократило количество торжественных мероприятий и не обеспечивало исполнительниц работой, они начали открывать кибаны, где жили и принимали гостей. Обычно в одном кибане принимала одна женщина — гости собирались послушать ее пение, игру на музыкальных инструментах и насладиться общением.

В кибан имели право заходить только военные чиновники, но сложно сказать, насколько это правило соблюдалось. В целом о домах кисэн не так много сведений. Богатые янбане приглашали кисэн на свои собрания, а заглядывать в кибаны им было не по статусу.

На ширме неизвестного художника XIX века представлен популярный (судя по количеству собравшихся гостей) кибан (рис. 51). Разворачиваются две сцены. В верхней части изображено, как в небольшой комнате кисэн беседует с двумя гостями, протягивая одному трубку. Еще двое мужчин во дворе наблюдают за происходящим. В кибанах полагалось соблюдать правила поведения: например, новый клиент, перед тем как войти, должен был вступить в регламентированный диалог с кисэн и гостем, пришедшим ранее, во время которого девушка предлагала новому клиенту выкурить трубку, — и только после этого его приглашали присоединиться. Возможно, такой церемониальный разговор между клиентами и кисэн запечатлел художник.

^{Рис. 51. Неизвестный художник. Створка ширмы «Жанровые сцены».}

^{Бумага, краски, 76 × 39 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В нижней части представлена сцена на улице у ворот кибана. Кисэн ласково смотрит на кидунсобана () в ярком, не похожем на остальные одеянии и, словно желая попрощаться или остановить мужчину, держит его за пояс. Кидунсобаны выполняли функцию управляющего кибаном, были своего рода менеджерами кисэн. В основном ими становились военные чиновники низших рангов.

Еще двое мужчин уже уходят, причем один тянет за шиворот, по всей видимости, подвыпившего друга, а тот упирается, не хочет уходить, смотрит и словно зовет девушку с собой. Он прихватил зеленый халат-накидку кисэн, возможно, чтобы заставить ее пойти следом. В воротах за этой сценой с хмурым выражением лица наблюдает старуха, на улицу выбегает лающий пес. Вероятно, в кибане произошла шумная сцена, и кидунсобан выпроводил гостя, не умеющего себя вести. На столбах ворот приклеены листы бумаги с надписью: «В целом мире весна, повсюду царит спокойствие». Надпись придает сцене сатирический характер: очевидно, художник хотел показать, что не так уж спокойно в кибане, как она обещает.

Случались в кибанах и драки, что запечатлел Син Юнбок. В сцене «Подравшиеся в увеселительном районе», развернувшейся у ворот кибана, мужчина в растрепанном одеянии стоит с выражением победителя на лице, пояс от его халата лежит на земле, грудь обнажена, на голове нет шляпы (см. по ссылке в примечаниях картину «Подравшиеся в увеселительном районе»[186]). Кидунсобан в красном халате протягивает к нему руку с палкой, тем самым давая понять, чтобы он не преследовал соперника. Мужчина в белом халате и шляпе кат успокаивает почти плачущего побежденного. Драка, по всей видимости, была серьезной: друг победителя поднимает с земли разорванный кат. За сценой наблюдает стоящая у ворот кисэн, в одной руке она держит трубку, а другой придерживает длинную юбку. Судя по равнодушному выражению лица, она не первый раз наблюдает драку между гостями. Янбане боролись за внимание кисэн, в хрониках правлений ванов встречаются записи о наказаниях чиновников, которые устраивали потасовки на улицах, чтобы заполучить кисэн, за что следовали увольнения и даже ссылки.

Син Юнбок показал также, что в кибанах предавались любовным утехам. «В кибане ничего не случилось» — так принято называть альбомный лист художника, на котором вернувшаяся в кибан кисэн застала в комнате клиента и свою коллегу на ложе страсти (рис. 52). Мужчина выглядывает из окна, а девушка едва успела прикрыть его, скорее всего, мгновение назад обнаженную нижнюю часть тела. Последователи Син Юнбока любили копировать эту сценку без одеяла и оставляли возбужденную часть мужского тела неприкрытой.

^{Рис. 52. Син Юнбок. В кибане ничего не случилось. Вторая половина XVIII в.}

^{Бумага, краски, 28,2 × 35,6 см. Фонд культуры и искусства Кансон, Сеул (Kansong Art and Culture Foundation / )}

Интимные свидания

Интимные свидания мужчин и женщин из разных слоев общества были отдельным сюжетом жанровой живописи XVIII–XIX веков. Сценки разной степени откровенности, где двое предаются любовным утехам, называли чхунхва () — «весенние картинки». Син Юнбок был одним из самых популярных авторов картинок порнографического содержания, вплоть до начала XX века художники копировали и создавали вариации на тему написанных им сцен.

Альбомный лист «Трое осенью вступили в красивую связь» Син Юнбока раскрывает природу отношений янбанов с женщинами низкого социального положения (рис. 53). Молодой, но уже женатый мужчина (на что указывают собранные в пучок на макушке волосы) с обнаженным торсом завязывает тесемки на штанине и смотрит на юную, немного поникшую девушку с длинной косой. Старуха рядом с героем, хихикая, прикрывает рот и протягивает ему чашку с вином.

^{Рис. 53. Син Юнбок. Трое осенью вступили в красивую связь. Вторая половина XVIII в.}

^{Бумага, краски, 28,2 × 35,6 см. Фонд культуры и искусства Кансон, Сеул (Kansong Art and Culture Foundation / )}

Растрепанная коса девушки, задранная юбка, обнаженный торс парня, сбившийся набок пучок волос, хитрая ухмылка старухи указывают, что художник изобразил момент завершения интимного свидания. В левой части листа нарисованы хризантемы. В верхнем правом углу художник цитирует строчки из стихотворения «Хризантемы» китайского поэта эпохи Тан Юань Чжэня (779–831), в которых тот пишет, что наслаждается хризантемами не из-за особой любви, а потому, что цветут они последними и других цветов уже не будет. Строчки помогают понять замысел художника. Янбан не испытывает особых чувств к девушке, а вступил с ней в связь, потому что другие ему недоступны.

Сохранился ряд произведений и более откровенного характера. Син Юнбок запечатлел не идеальную нравственную жизнь людей чосонского общества XVIII столетия, а ее чувственную сторону, которую призывала сдерживать идеология.

Ким Хондо, будучи придворным художником, путешествовал по стране и писал сценки с представителями разных слоев населения на заказ правителя, желавшего видеть, как живут его подданные. Ширмы, повествующие о быте и нравах людей, в том числе недостойном поведении сановников и янбанов, возможно, выполняли назидательную функцию и напоминали, что правитель следит за действиями чиновников[187].

Что касается Син Юнбока, то до сих пор остается открытым вопрос, что им руководило, зачем он писал сцены досуга мужчин привилегированного сословия в компании кисэн. Син Юнбок был потомственным придворным художником, его отец Син Ханпхён (, 1726–1809) считался одним из лучших мастеров в придворном ведомстве живописи и работал вместе с Ким Хондо. Некоторое время Син Юнбок служил при дворе, но его лишили статуса придворного живописца за картинки фривольного содержания. После этого он вел вольный образ жизни, возможно, писал на частный заказ.

Картинки Син Юнбока со сценами досуга богатых мужчин в компании кисэн — это, скорее всего, результат личного интереса художника к досуговой культуре янбанов или сатира на нравы людей, которые на словах вели благородный образ жизни, прославляли сдержанность, скромность и умеренность, а на деле вкушали разного рода наслаждения. Есть мнение, что Син Юнбок сам был кидунсобаном и писал сценки из жизни кисэн, которые наблюдал каждый день. Заказчиками, покупателями таких произведений могли выступать сами янбане, но более вероятно, что изображения, высмеивающие нравы янбанского сословия, привлекали чунинов и разбогатевшие слои населения, которым, несмотря на таланты и финансовые возможности, приходилось мириться с привилегированным положением янбанов.

Традиция написания парных портретов сохранялась до конца XVI века, а созданные в XVII–XIX веках свитки — это уже копии. Копировали произведения, чтобы почитать выдающегося ученого мужа, но поскольку его изначально изобразили с супругой, то женские образы сохраняли[190]. Есть мнение, что парные портреты перестали писать, когда изменилась суть обряда почитания предков. В эпоху Корё ритуалы проводили перед портретами усопших, а в государстве Чосон на первое место вышли ритуальные таблички, как в Китае. Идеолог неоконфуцианства Чжу Си полагал, что написанный образ (портрет) не может достоверно воспроизвести облик человека, поэтому ритуалы не доходят до адресата, и, следовательно, правильнее почитать таблички с точной информацией об усопшем.

Тем не менее угасание практики парных портретов нельзя объяснить только изменившимися правилами проведения ритуалов, ведь мужские ритуальные портреты писать продолжили. В таком случае, вероятно, перестали проводить ритуальные обряды почитания женских духов? Ответ отрицательный. Ритуальные таблички полагались членам семей обоих полов.

Понять суть произошедших перемен помогает ситуация с портретами жен правителей. На протяжении XV века написание портретов королев было регулярным. В летописях «Чосон ванчжо силлок» () есть упоминания о создании портретов жен следующих ванов: Тхэчжо, Чончжон ( прав. 1398–1400), Тхэчжон ( прав. 1400–1418), Сечжон, Ечжон ( прав. 1468–1469). Все свитки сгорели во время Имчжинской войны, но как минимум до второй половины XVI века придворные художники писали портреты жен правителей. В XVII веке традиция прекратилась, и последнее упоминание о портрете владетельной женщины, зафиксированное в летописях вана Сукчона, объясняет почему. Сукчон хотел заказать портрет своей жены, королевы Инхён ( 1667–1701), но под напором сановников, настаивающих, что посторонний мужчина (художник) не должен видеть королеву, отказался от своего намерения. Придворные сановники действовали согласно наставлениям Чжу Си, который, рассуждая о посмертном изображении благородной дамы, писал: «Женщина всю жизнь проводит на женской половине дома, а если выходит из дома, то закрывает лицо. Получается, что после ее смерти художник зайдет в дальние комнаты, поднимет шелк с ее лица и будет писать портрет. Как возможно такое допустить?! Это нарушение ритуала»[191].

Таким образом, можно сделать вывод, что угасание традиции женского портрета связано не столько с изменением порядка проведения ритуала чеса, сколько с желанием конфуцианских мужей оградить благородных дам от взглядов посторонних мужчин.

Обнаруженный в 1999 году «Портрет госпожи О в возрасте восьмидесяти шести лет» (см. по ссылке в примечаниях[192]) свидетельствует, что практика написания одиночного женского портрета в исключительных случаях сохранялась. Свиток был найден в захоронении Ли Чика ( 1677–1746), мужа госпожи О (, 1676–1761). Из колофона в нижнем левом углу мы узнаем, что портрет по просьбе старшего сына госпожи О, Ли Икчона ( 1699–1782), создал упомянутый во второй главе художник-интеллектуал и дальний родственник семьи Кан Сехван. Факт родства, по-видимому, допускал создание портрета благородной дамы. Смягчающим обстоятельством был и солидный возраст героини, который отметил своим вниманием ван Ёнчжо. В летописях зафиксировано, что в 1753 году ван отправил госпоже О, своей дальней родственнице, подарки, чтобы почтить ее преклонные лета[193]. Рядом с сидящей на циновке героиней изображена подушка, на которую бережно положили посох кучжан () — подарок вана Ёнчжо. Такими посохами правители одаривали высокопоставленных чиновников старше семидесяти лет и, судя по свитку, их жен.

Обстоятельства находки «Портрета госпожи О в возрасте восьмидесяти шести лет» дарят надежду, что, возможно, наследие женского портрета эпохи Чосон будет пополняться по мере проведения археологических раскопок на Корейском полуострове. Перечисленные портреты — это практически все, что есть на сегодня. Напомню, что мы говорим о государстве, просуществовавшем пять веков. Такое наследие можно охарактеризовать как довольно скромное, даже при условии, что часть свитков была утрачена и что-то еще может обнаружиться в будущем.

Помимо ритуальных портретов, изображения аристократок встречаются в документальной живописи, зафиксировавшей события двух типов: праздники в честь пожилых чиновников и благородных дам и празднования шестидесятилетия супружеской жизни. Примеров не так много, предлагаю рассмотреть основные из них.

Почитание старших было одним из основных постулатов конфуцианства. Правитель, как главный конфуцианец в государстве, должен был служить образцом сыновней почтительности, уважения к старшим, поэтому ваны периодически устраивали пиры для людей преклонного возраста с угощениями, алкоголем, музыкантами и артистами. Первым, по всей видимости, был ван Сечжон, который в 1434 году отдал распоряжение провести праздник в честь представителей всех сословий обоих полов старше восьмидесяти лет.

Чиновники, служившие в провинциях, следуя примеру правителя, также должны были устраивать праздники для людей преклонного возраста. Например, в 1519 году в Андоне состоялся пир, куда пригласили сотни мужчин и женщин из разных сословий. Художник словно с высоты птичьего полета запечатлел, как проходил праздник. В левой части под навесом расположились мужчины в нарядах чиновников, каждый за своим столиком; женщины разносят угощения. Во дворе несколько мельче, чем чиновники под навесом, изображена вторая группа гостей. Меньший размер их фигурок может указывать на более низкое социальное положение (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Банкет в честь пожилых подданных»[194]).

Справа в павильоне с черепичной кровлей разместились дамы, перед каждой тоже стоит стол с угощениями. Во дворе в ряд сидят женщины более низкого сословия: они одеты скромнее, изображены мельче, и столики для еды у них небольшие, что снова указывает на низкий статус. Гости — мужчины и женщины — пируют отдельно, но в одном общественном пространстве. Аристократкам выделили место не под навесом, а в павильоне — возможно, в знак особого уважения к почтенным дамам.

На протяжении XVI века, когда страна оправлялась от последствий Имчжинской войны, а затем и Маньчжуро-корейских войн, подобные праздники не проводились. Практику торжеств в честь людей преклонного возраста возродили в 1706 году, но на пир пригласили только мужчин. Последующие образцы документальной живописи на тему чествования пожилых подданных не содержат женских образов[195].

В XVI–XVII веках янбане проводили отдельные праздники в честь матерей. Например, в 1605 году чиновник Ли Ко ( 1532–1608) устроил пир по случаю столетия своей матери, госпожи Чхве. В летописях о правлении вана Сончжо сказано, что когда ван узнал о столь большой дате и планирующемся торжестве, то выразил пожелание почтить пожилую даму, отправив в дом Ли Ко для проведения праздника мясо и рис, а самого чиновника повысил в должности. На праздник пригласили пожилых матерей нескольких чиновников. Событие было зафиксировано в альбоме с иллюстрациями и подробным описанием. Каждый чиновник получил экземпляр на память.

В альбоме показано, как угощали и отдельно развлекали виновниц торжества и гостей. На первом развороте альбома под навесом в два ряда напротив друг друга сидят шестнадцать дам[196]. Еще четыре героини расположились отдельно, а мужчина, кланяющийся одной из них, по всей видимости, сам Ли Ко. На втором развороте альбома изображено, как пируют мужчины: перед каждым большой красный стол с угощениями, в центре — танцоры, а женщины, похожие на кисэн, играют на комунго и разносят угощения.

Пожилых благородных дам чествовали и в XVII–XIX веках, хотя аристократки постепенно стали исчезать из документальной живописи, фиксирующей подобные события. Пример буквального исчезновения женщин — это горизонтальный свиток, на котором запечатлен праздник в честь семи пожилых дам из известных семей, устроенный высокопоставленными чиновниками в 1691 году[197]. Имя каждой виновницы торжества указано в сопроводительном тексте свитка, но ни одна из них не нарисована. На их присутствие указывают пустые циновки, расстеленные у индивидуальных красных столиков для угощений.

Мужчины на переднем плане танцуют, служанки разносят угощения, — очевидно, праздник в самом разгаре, а места, где должны быть дамы, пустуют. Можно предположить, что женщины еще не прибыли или уже удалились, но одна из служанок протягивает руки к пустой циновке, где, очевидно, сидит одна из невидимых героинь. Дамы присутствовали на празднике, но художник не изобразил ни одну из них. Пирующие мужчины при этом прорисованы довольно детально, вплоть до выражений лиц. Есть мнение, что благородных дам не изобразили, поскольку свиток написан в стиле официальной придворной документальной живописи, где, как мы помним, главного героя (вана или наследного принца) не изображали и на его присутствие указывали пустой трон, стул или подушка для сидения на полу[198]. Следовательно, главные героини праздника были настолько важными, что художник не посмел запечатлеть их облик. Или же пустые места говорят о переменах в положении аристократок, которые привели к тому, что заказчики больше не разрешали художникам изображать своих почтенных матерей и жен.

Кроме сцен праздников в честь пожилых чиновников и дам, изображения женщин из янбанских семей встречаются в частной документальной живописи, посвященной празднованию шестидесятилетия супружеской жизни. В первой главе мы говорили о важности такого события для семьи: в честь юбилеев свадеб составляли сборники стихов, самые важные сцены рисовали и оформляли в виде альбомов. Первое упоминание о создании такого документального альбома относится к 1648 году, однако все три сохранившихся образца датируют XVIII–XIX веками. Рассмотренный в первой главе «Альбом празднования шестидесятилетия супружеской жизни» из коллекции Национального музея Республики Корея — наиболее информативный пример изображения таких событий. Художник в деталях передал ход торжества, привлекая особое внимание к женщинам за счет ярких нарядов. Здесь показаны дамы разных возрастов, прорисованы их одеяния и прически. Это редкий образец не обобщенных образов представительниц янбанских семей, а конкретных женщин — пусть мы и не знаем, какая именно семья изображена. Заметно строгое разделение полов: мужчины стоят с мужчинами, женщины образуют свою группу, во время банкета мужчины и женщины сидят отдельно, напротив друг друга. Отмечу также, что два разворота альбома посвящены тому, как мужчины праздновали событие без дам, в компании музыкантов и кисэн.

Таким образом, живопись эпохи Чосон формирует следующие образы женщин из янбанских семей.

На портретах:

1) немолодая солидная дама в ярком шелковом наряде;

2) благородная дама преклонного возраста.

В документальной живописи:

1) пожилая дама — героиня праздника в честь ее преклонного возраста;

2) пожилая дама — героиня празднования шестидесятилетия ее супружеской жизни;

3) благородная дама — участница семейного торжества.

Конечно, сохранившиеся произведения — это не все, что создавалось на протяжении веков, поскольку многое было утрачено. Но оставшиеся примеры и документальные свидетельства позволяют сделать вывод, что благородных дам писали преимущественно в преклонном возрасте как объект сыновней почтительности. Причем такая практика, очевидно, начала угасать после XVII века. Аристократок помоложе изображали только в массовых сценах, посвященных юбилеям свадеб или старших членов семьи.

С XVII века женщины постепенно исчезают из художественного пространства. Даже если они участвовали в праздниках за пределами дома, в документальной живописи их не запечатлели. Женщина представлена только в пределах семейного пространства, где она исполняет роль члена большой семьи, почитающего старших, или достигшей преклонного возраста матери.

В XVIII веке импульс к развитию получила жанровая живопись, но из всего массива сохранившихся бытовых сценок с участием женщин лишь нескольких героинь можно с определенной степенью уверенности отнести к представительницам привилегированного сословия. Преимущественно сохранились образы простолюдинок, работающих дома или в поле, а также кисэн, развлекающих янбанов. Скромное место аристократок в живописи объясняется их положением в обществе и семье и кардинальными переменами, которое оно претерпело после Имчжинской войны.

В связи с этим обратимся к истории вопроса о положении женщин янбанского сословия в эпоху Чосон.

В 1392 году началось правление династии Ли, и в качестве государственной идеологии утвердилось неоконфуцианство. Ученые-конфуцианцы саримы (), стоявшие у власти, при создании нового государства ориентировались на минский Китай, перенимая принципы администрирования и организации общества. Конфуцианская доктрина диктовала примат всеобщей иерархии, где каждому человеку отводились определенное место и роль, а также правила и нормы поведения, согласно которым каждый подданный способствовал поддержанию вселенской гармонии. Мужчина привилегированного сословия стремился стать «благородным мужем», а женщине предписывалось быть «добродетельной женой».

Поведение женщины и ее обязанности были прописаны в текстах конфуцианского канона:

Такое положение женщины объяснялось принципом отношения полов, в основе которого лежало убеждение, что «мужчина — это небо, а женщина — земля и существа они неравные, поскольку их сущность противоположна». Мужчина — это ян, светлое начало, существо активное и доминирующее, а женщина — инь, темное начало, существо пассивное. Отношения мужчины и женщины не были установлены человеком, так распорядилась природа: темное следует за светлым, пассивное подчиняется активному, поэтому, только когда женщина следует за мужчиной, устанавливается порядок.

В период Корё общество было знакомо с такими идеями, но они не являлись основообразующими. Положение женщин не было абсолютно равноправным по отношению к мужчинам, они не участвовали открыто в делах управления страной, не имели определенной социальной роли, но обладали правами, которые гарантировало государство. Например, аристократки имели собственное имущество, поскольку наследство делилось поровну между всеми детьми. После вступления в брак женщина сама распоряжалась своими средствами. Женщины могли расторгать брак и повторно выходить замуж. После свадьбы мужчина преимущественно жил в доме родителей жены, то есть на территории женщины, где воспитывались их дети.

С приходом новой династии был запущен процесс изменения положения женщин, внедрения неоконфуцианских правил, по которым должны были выстраиваться отношения полов. Конфуцианские сановники стремились закрепить систему родства по отцовской линии и создать патриархальный уклад в семьях, «обуздав» женщин, привыкших к свободным условиям существования. Летописи сохранили возмущенные обращения саримов к ванам с призывами изменить положение женщин из янбанских семей, так как их задевало, что китайские послы высмеивали корейских мужчин, позволявших своим женам вести себя более свободно, чем дозволено китаянкам.

Уже через несколько лет после образования государства зазвучали призывы изменить обычаи супружеской жизни. Чон Точжон ( 1342–1398), идеолог нового государства, критиковал систему брака, при которой мужчина переезжал в дом жены и оказывался в чужом лагере, где женщина чувствовала поддержку семьи и вела себя с мужем высокомерно[200]. Такая система не соответствовала конфуцианским представлениям, предписывающим следование женщины за мужчиной, и китайским правилам заключения брака, когда женщина после замужества переезжала в дом родителей мужа и прекращала отношения со своими родными. В 1414 году сановники обратились к вану Тхэчжону:

Сановники настаивали на скорейшем установлении новых правил, чтобы закрепить мужчину в статусе главы семьи, как завещал в своих текстах Чжу Си. Ван внял их просьбам и вынес решение:

Однако вопрос не решился сразу. В 1434 году ван Сечжон снова обратил внимание на неверность обычая, когда мужчина после свадьбы остается жить в доме супруги. Понимая, что это древняя традиция и приказом ее не отменить, ван решил внедрить новый принцип в первую очередь для королевской семьи. По его приказу принцессы после свадьбы отправлялись жить в дом мужей[203]. Сам Сечжон в 1435 году с целью продемонстрировать новый порядок выехал из дворца навстречу своей невесте, а после привез девушку во дворец. Такой инсценировкой поездки жениха в дом невесты ван показал, что супруги должны жить на территории мужа. Этот порядок заключения брака получил название панчхинён (), и правитель надеялся, что подданные будут проводить свадебные обряды в доме невесты, а после переезжать в дом мужа.

Однако инициатива Сечжона не возымела серьезного действия. До XVII века мужчины после свадьбы по-прежнему переезжали в дом родителей жены или жили на два дома. Так, герой Имчжинской войны генерал Ли Сунсин ( 1545–1598) после свадьбы поселился в доме родителей жены и, по всей видимости, благодаря тестю стал военным: старший родственник не давал будущему генералу спуска до тех пор, пока тот не сдал экзамен на должность военного чиновника[204]. Сын упомянутого Ли И жил в доме родителей жены несколько лет, пока отец не помог ему завести собственное хозяйство. И это лишь два примера из множества.

Традиция эпохи Корё была очень сильна, и столь же сильно было нежелание янбанов отправлять дочерей в чужой дом. Ярким примером может служить история Син Саимдан ( 1504–1551), матери Ли И. Отец отказывался отпускать ее в дом мужа вплоть до своей смерти.

В янбанских семьях долго не могли решить вопрос финансовой поддержки молодой семьи. Дело в том, что, когда мужчина после брака жил в доме жены, расходы на себя брала ее семья. Но после введения системы панчхинён встал вопрос, как именно семья невесты должна участвовать в создании и поддержке новой семьи. Если жених жил в доме жены, то он свободно навещал своих родителей. Но если невеста переезжала в дом мужа, то связь с родительским домом слабела, ведь женщине путешествовать было сложнее и бытовало убеждение, что жена не должна покидать мужа. Это приводило к тому, что финансовая поддержка молодой семьи родителями невесты постепенно сокращалась[205].

Система панчхинён стала превращаться в правило только спустя сто пятьдесят лет и закрепилась в XVIII–XIX веках, хотя и с оговорками. Нередко молодая жена оставалась в доме своих родителей на один-два года, там же рождался первый ребенок, и только после этого она переезжала в дом родителей мужа. Например, сын чиновника по имени Квон Саниль ( 1679–1759) после женитьбы навещал жену раз в месяц в доме ее родителей, где родился их первый ребенок; жена переехала в дом родителей мужа только спустя два с половиной года, когда ребенку исполнилось восемь месяцев. Все это время Квон Саниль не виделся с невесткой и только вел с ней переписку[206]. Однако если брак для мужчины был повторным, то невеста сразу перебиралась в его дом, поскольку требовалось ухаживать за детьми от первого брака.

Кроме введения системы панчхинён, в XV веке приняли ряд мер, чтобы привить женщинам новые правила поведения.

Первым был запрет на посещение буддийских храмов. В 1426 году сановники обратились с соответствующей просьбой к вану — это была первая попытка ограничить право женщины свободно покидать территорию дома. В эпоху Корё буддизм был государственной религией, и, хотя с приходом новой династии государственной идеологией стало неоконфуцианство, женщины продолжали исповедовать буддизм и посещать храмы. Запрет на посещение святилищ имел целью отвадить женщин от буддизма, а также предотвратить случаи распутного поведения аристократок, поскольку нередки были случаи, когда благородные дамы (чаще вдовы) вступали в интимную связь с монахами[207]. За посещение храма предусматривалось наказание, но большого воздействия эта мера не возымела, и женщины, включая представительниц правящего дома, продолжали посещать буддийские храмы.

В целом в летописях с 1392 года и до периода правления вана Сончжона зафиксировано семьсот сорок девять упоминаний о женской супружеской неверности, что говорит о довольно свободном поведении женщин в браке. Самый известный случай — история аристократки по имени О Удон ( 1440–1480). За супружескую неверность она была изгнана из дома, стала кисэн и вступала в связь с мужчинами. В итоге О Удон приговорили к смертной казни, а ее имя стерли из генеалогической книги. Несмотря на то что по закону измена женщины каралась ста ударами палкой в обнаженном виде, О Удон показательно казнили, чтобы донести до женщин понятие супружеской верности.

Вторым стал запрет посещать чужие дома и наблюдать за государственными церемониями. Ван Тхэчжо в 1392 году писал, что в эпоху Корё произошло падение нравов и женщины благородного происхождения, не стесняясь, посещали дома влиятельных семей, однако нравы исправились, и женщины больше не должны бывать в ничьих домах, кроме родственников[208]. В 1431 году сановники потребовали запретить аристократкам смотреть, как проходят приемы китайских послов, так как члены китайских посольских миссий высмеивали этот обычай. В 1444 и в 1493 годах сановники снова требовали запретить женщинам смотреть на уличные парадные шествия. Возымело ли это действие, сказать сложно, но, судя по изображениям парадных шествий ванов и чиновников в документальной живописи XVIII–XIX веков, корейские женщины любили наслаждаться такими зрелищами.

Третий запрет касался собраний на природе. При правлении вана Сечжона сановники заявили, что «благородной даме нечего делать на улице»[209], призывали запретить женщинам собираться за пределами дома, «вместе выпивать и жарить мясо». Подразумевались ритуалы кормления духов, которые дамы проводили группами у горных потоков, где также выпивали, пели и танцевали. В итоге был издан указ:

Так постепенно ограничивалось свободное перемещение женщины: благородная дама должна была ездить в закрытом паланкине, выходя за пределы дома, закрывать лицо накидкой чанот (). В родной дом аристократки стали ездить реже, ведь считалось, что «добродетельная жена» не оставит дом мужа даже для встречи с родителями. Тем не менее свидетельства указывают, что многое зависело от обычаев, принятых в семье мужа, взглядов глав обеих семей и благосостояния родителей женщины.

Четвертым запретом стало введение строгого разделения жилого пространства — нэвепоп (). В «Ли цзи» («Записки о правилах благопристойности») говорилось, что после семи лет мальчик и девочка не могут сидеть рядом, а «Нэхун» ( «Наставления для внутренних покоев») учил, что «мужчина и женщина не должны сидеть вместе, пользоваться одним полотенцем, расческой и вешалкой»[211]. Так появились принцип разделения жилого пространства мужчины и женщины и правила нахождения представителей двух полов в одном пространстве. Закон был введен в начале правления династии Ли, чтобы в первую очередь ограничить прелюбодеяния между родственниками. С точки зрения конфуцианских мужей, разделение полов сдерживало стремление к сексуальным наслаждениям, которое нарушало порядок в обществе[212]. Девочки и мальчики жили строго на разных половинах с семилетнего возраста. Женщины не могли свободно заходить на мужскую половину, а на женскую дозволялось ступить не всем мужчинам в семье. Если на женской половине оказывался посторонний мужчина, хозяин дома мог расправиться с ним на свое усмотрение без суда и следствия.

В полную силу принцип нэвепоп вступил в первой половине XVII века. Путешественники, побывавшие в Корее на рубеже XIX–XX веков, отмечали, что женщин благородного происхождения прятали от посторонних глаз. Так, В. Л. Серошевский, побывавший в Корее в 1903 году, писал, что, когда в богатом доме ему показывали женские покои, всех женщин предварительно вывели из комнат[213].

Принцип разделения полов определил организацию жилых пространств. В «Ли цзи» говорилось:

До конца XVI века закон не так строго соблюдался; например, в Очжукхоне, где жила Син Саимдан, женщины могли свободно перемещаться по всему дому. После Имчжинской войны, когда янбане отстраивали разрушенные дома, стало практиковаться четкое разделение на женскую половину анчхэ () и мужскую — саранчхэ (рис. 56). Женскую половину размещали внутри дома, она была полностью огорожена и связывалась с мужской единственным проходом. Перед воротами женской половины дома возводили каменную стену чхамёндам (), чтобы мужчины не могли видеть женщин, когда ворота открывали. Для рождения наследника невестку селили в самую близко расположенную к мужской половине дома комнату и организовывали специальные лазы для ночных встреч молодых супругов.

^{Рис. 56. Неизвестный художник. Ширма «Цикл жизни». XIX в.}

^{Бумага, краски, 110,2 × 51,5 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Путешественница Изабелла Бёрд (Isabella Bird, 1831–1904), делясь своими впечатлениями о поездках по Корее в 1894–1897 годах, писала, что уговорила одну образованную даму поделиться мнением, как живут женщины в Европе, и услышала ответ: «Мы думаем, что ваши мужья не заботятся о вас должным образом». Из чего путешественница сделала вывод, что кореянкам внушалось, что затворническая жизнь — это не что иное, как забота мужа о сохранении чести жены[215].

Постепенно менялись и правила наследования имущества женщинами. До периода правления вана Сончжона вопрос об изменении системы наследования не упоминался в летописях, наоборот, государство следило, чтобы дети женского пола получали часть наследства и после заключения брака продолжали распоряжаться своим имуществом. Если у женщины не было детей, то после ее смерти наследство возвращалось в семью родителей.

До XVI века родительское наследство делилось поровну между всеми детьми, дополнительную часть получал лишь старший ребенок, на которого ложилась обязанность проводить основные ритуалы чеса. Часть наследства получали и дети, рожденные от наложниц. Ли И вспоминал, что после смерти родителей их наследство поделили поровну между всеми братьями и сестрами — так в XVI веке делали в большинстве семей янбанов[216]. Пока женщины наследовали имущество, они могли в случае смерти мужа брать на себя обязанности главы семьи.

До середины XVII века еще встречались случаи равного наследования женщиной имущества родителей. В XVIII веке аристократки лишились гарантированного права на часть наследства. Имущество родителей теперь в большинстве случаев получал старший сын. Если в семье не было сына, но при этом были дочери, родители все равно усыновляли мальчика, чтобы передать ему наследство и обязанность проведения ритуалов чеса[217]. Отсутствие собственных средств сделало женщину полностью зависимой от мужчины.

Введение системы поощрения «верных жен» ёльнё

Конфуцианское государство воспитывало человека, прививая ёль () — «верность», хё — «почтительность» и чхун () — «преданность». Эти качества должны были развивать в себе представители обоих полов. Для мужчин объектом верности и почитания были в первую очередь правитель и старшие члены семьи, для женщины — супруг и его родители.

Сановников возмущала свобода женщин в выборе супруга, наследованная из эпохи Корё. В 1477 году один чиновник обратился к вану Сончжону:

Нравственный долг женщины, раз выйдя замуж, всю жизнь быть верной супругу. Если она вступает в связь с другим мужчиной, чем она отличается от животного? Сейчас женщины не думают быть верными, вступают в брак повторно, нет закона, запрещающего такие действия, поэтому «чистые должности чиновников» получают дети, рожденные неверными своим супругам женщинами.

Повторный брак сегодня для аристократок — обычное дело, они сами выбирают, за кого выходить замуж, не прибегают к помощи свах. Если не контролировать их, сложно представить, что еще они будут вытворять. Нужно запретить повторное замужество, а если женщины будут нарушать закон и вступать в брак второй раз, то считать их преступницами, а детям их запретить занимать посты чиновников — так мы сможем поощрять супружескую верность[218].

Цитата показывает, что в XV веке аристократки могли выбирать мужей, повторно вступать в брак, их дети занимали должности чиновников. Такое положение не соответствовало нормам учения Чжу Си и вызывало возмущение конфуцианских сановников. Для исправления нравов, наследованных из эпохи Корё, государство начало пропагандировать понятие ёльнё () — «верная, преданная жена»[219]. В 1402 году в летописях впервые упоминается постулат, на основе которого построили концепцию «верной жены»:

Как преданный сановник не будет служить двум правителям, так и «верная жена» не станет служить двум мужьям[220].

Примеры поведения «верной жены» были собраны в сборнике «Биографии верных жен», который напечатали по указу вана Сечжона в 1434 году и распространили среди населения. Сборник входил в состав «Самган хэнсильдо» ( «Иллюстрации практики исполнения Трех заповедей»). Сочинение представляло собой отпечатанный техникой ксилографии текст на ханмуне. Позже его переложили на хангыль, чтобы женщинам было проще с ним ознакомиться. Сочинение несколько раз переиздавали, а в 1512 году по указанию вана Чунчжона ( прав. 1506–1544) в разные части страны разослали еще 2940 дополнительных экземпляров.

Всего в сборник вошло сто десять примеров образцового женского поведения: пятнадцать историй рассказывают о кореянках, остальные — о китаянках разных эпох. Каждую историю для большей наглядности сопровождает иллюстрация. Главный посыл всех рассказов — несмотря ни на что, оставаться верной мужу и его родителям. Героини наносят себе увечья, прибегают к кардинальным мерам, чтобы сохранить честь, кончают жизнь самоубийством после смерти мужа, жертвуют собой ради спасения супруга и его родителей. Например, героиня по имени Чхвига жертвует собой ради мужа, которого схватили повстанцы и хотели сварить в котле. Чхвига пришла к разбойникам, взмолилась отпустить его и предложила сварить взамен себя, так как «ее мясо вкуснее». Разбойники отпустили супруга, а женщину сварили. Иллюстрация к тексту включает три сцены: Чхвига узнает о том, что мужа схватили, молит разбойников пощадить мужа, женщину вот-вот опустят в котел, а освобожденный супруг, наблюдая за происходящим, уходит (рис. 57).

^{Рис. 57. История о Чхвига. «Биографии верных жен» из сборника «Иллюстрации практики исполнения Трех заповедей».}

^{Мемориальное общество короля Седжона, Сеул (King Sejong Memorial Hall)}

В другой истории китаянка госпожа Кохэн показывает пример, как жена должна сохранять верность мужу после его смерти. Правитель, прознав о красоте Кохэн, решил взять ее в наложницы и отправил к ней посланника. Но героиня ответила, что женщина служит только одному мужчине, и отрезала себе нос. Иллюстрация состоит из двух частей: сановник получает распоряжение от правителя, Кохэн наносит себе увечья на глазах у посланника (рис. 58).

^{Рис. 58. История о Кохэн. Из сборника «Поведение, соответствующее пяти правилам. С иллюстрациями» («Орюн хэнсильдо»). 1797 г.}

^{Мемориальное общество короля Седжона, Сеул (King Sejong Memorial Hall)}

Сборник учил не только жертвовать собой, хранить верность, но и принимать супруга с его мужскими слабостями. История о Ёчжон, жене китайского чиновника по имени Пхосо, показывала, как должна поступать благородная дама в случае, если муж заводит наложницу. Супруг героини, пребывая на службе в царстве Вэй, взял наложницу. Узнав об этом, Ёчжон продолжила заботиться о свекрови и отправила щедрые подарки сопернице. Золовка спросила, зачем она остается в доме родителей мужа, если тот полюбил другую, на что Ёчжон ответила, что, выйдя замуж, женщина никогда не оставит супруга и даже после его смерти продолжит служить его родителям. «Ревность — главный грех для женщины, — добавила она. — Ты предлагаешь мне совершить смертельный грех?» Правитель империи Сун, услышав рассказ о столь преданной женщине, приказал выстроить у входа в ее дом ворота в знак признания и дал ей имя Ёчжон («выдающаяся жена»). Иллюстрация к этой истории состоит из трех частей: Ёчжон служит свекрови, получает письмо с новостью о том, что муж завел наложницу, и разговаривает с золовкой. В левом нижнем углу нарисованы ворота, возведенные в знак признания достоинств героини (см. иллюстрацию «История о Ёчжон» из сборника «Поведение, соответствующее пяти правилам» («Орюн хэнсильдо»), 1797 г., по ссылке в примечаниях[221]).

Образы «верных жен» также представлены в сборнике «Тонгук синсок самган хэнсильдо» ( «Новое продолжение иллюстраций практики исполнения Трех заповедей»), напечатанном в 1617 году. Сборник состоял из семнадцати томов-тетрадей, восемь из них содержали биографии «верных жен». По их количеству можно судить о том, какое значение для государства имело распространение идеала «верной жены». В восьми тетрадях описаны истории семисот девятнадцати женщин, большая часть из них — героини времен Имчжинской войны. Женщины сбрасывались со скалы, перерезали себе горло и так далее, чтобы не быть обесчещенными японскими захватчиками. Иллюстрации показывают самые жестокие моменты. Приведу в пример рассказ о госпоже Ли, супруге Ким Иика. Японские пираты хотели изнасиловать женщину, но она не молила о пощаде, а, наоборот, стала оскорблять негодяев, за что пираты отсекли ей руки, ступни, а затем и вовсе изрубили целиком, поняв, что она не сдается. Иллюстрация к истории показывает госпожу Ли с отрубленными руками и ногами (см. иллюстрацию к этой истории из «Нового продолжения иллюстраций практики исполнения Трех заповедей», 1617 г., по ссылке в примечаниях[222]). Запечатленная жестокость внушала женщинам важность сохранять честь, несмотря на самые трудные испытания.

Историю о том, как госпожа Ким поймала тигра, можно рассматривать в качестве примера женской отваги в конфуцианском обществе. Госпожа Ким вышла замуж за военного по имени Ю Чхонге из Андона. Вечером накануне отправки на границу муж сказал ей, что будет спать во дворе. Госпожа Ким ответила, что ляжет с ним, и зашла в дом, чтобы собрать мужа в дорогу. Вдруг она услышала крик супруга, но все слуги попрятались от страха. Госпожа Ким вышла в одиночестве на улицу и увидела, что мужа утащил тигр. Она взяла лук супруга и с криком побежала за зверем. Левой рукой она схватила мужа, правой стала бить тигра. Так прошла она почти шестьдесят шагов, прежде чем тигр наконец отпустил мужа и приготовился схватить женщину. Госпожа Ким грозно прокричала тигру: «Ты мужа моего поймал и меня собираешься укусить?» — и животное сбежало, однако к тому времени муж уже скончался. Госпожа Ким принесла его тело домой, а наутро он ожил. На следующий день тигр снова появился и громко зарычал, на что госпожа Ким, стоя перед зверем с палкой, проговорила: «Ведь не бездушное ты существо, как ты можешь быть таким жестоким?» Далее тигр укусил грушевое дерево во дворе и ушел. Иллюстрация к рассказу показывает, как госпожа Ким с луком в правой руке вызволяет мужа из тигриной пасти (рис. 59).

Конфуций призывал воспитывать население так, чтобы не нужны были жесткие законы и наказания и люди добровольно жили по правилам, исполняя положенный им от рождения нравственный долг. Но для скорейшего внедрения идеала «верной жены» государство все же ввело систему наказаний и поощрений.

^{Рис. 59. Госпожа Ким поймала тигра. Из сборника «Поведение, соответствующее пяти правилам. С иллюстрациями» («Орюн хэнсильдо»). 1797 г.}

^{Мемориальное общество короля Седжона, Сеул (King Sejong Memorial Hall)}

Поощрения включали присвоение звания «верной жены». Женщинам из свободного и «презренного люда» за праведное поведение предоставлялись налоговые льготы, янбанские семьи, в которых были женщины со статусом ёльнё, освобождались от налогов, получали должности без экзамена, а у входа в дом праведных аристократок возводили ворота ёльнёмун (). Четкие условия получения такого статуса не прописывались. Заявки на присвоение принимались от населения, чиновники проводили предварительный отбор, а затем правитель выбирал тех, кто получал звание «верная жена». За какие заслуги женщин награждали? Довела себя до истощения и умерла после смерти мужа, погибла, спасая мужа от тигра или пожара, утопилась или повесилась после смерти мужа, убила себя, защищая честь от японских пиратов, отрезала палец, чтобы вылечить больного мужа, и пр. Как видно из примеров, часто звание «верной жены» присваивали посмертно. Сохранились сведения, что свекрови требовали от невесток приложить усилия для получения звания «верной жены», так как ёльнё в семье повышало статус рода.

За женскую супружескую неверность полагалось сто ударов палками, за распущенное поведение жен включали в список «женщин с недостойным поведением» (), их дети не допускались к государственному экзамену на получение должности. Из-за последнего обстоятельства семья строго следила за поведением женщины, поскольку своими действиями она могла нанести вред роду. Система наказаний, внедренная в начале правления династии Ли, говорит о том, что женщин «требовалось» воспитывать с конфуцианской точки зрения, и меры эти, по всей видимости, возымели действие, так как громкие скандалы, связанные с «сексуальной распущенностью» женщин, встречаются только в летописях XV века.

Что касается повторного замужества, то как такового запрета не было. Но система наказаний для женщин, вторично вступающих в брак, сделала подобные действия практически невозможными. В Корё аристократки выходили замуж по два, а то и по три раза. Однако, как говорилось выше, с момента образования нового государства зазвучали призывы к запрету этой практики, так как она шла вразрез с конфуцианскими нормами поведения. В «Малой науке» Чжу Си говорится: «Брать в жены нецеломудренную женщину — все равно что потерять достоинство»[223]. Чэн И (1033–1107), один из основоположников неоконфуцианства, на вопрос, можно ли вдове, которая нуждается и которой не на кого опереться, выйти замуж повторно, ответил: «Умереть от голода — это мелочь, потерять достоинство — вот что страшно»[224].

Ваны и сановники на протяжении XV века подчеркивали, что второй и третий браки женщины — это пагубное наследие эпохи Корё, а благовоспитанные дамы Чосона должны знать стыд и служить одному мужчине до конца своих дней. Тем не менее аристократки в XV веке вступали во второй и даже третий брак. Сам ван Тхэчжо женился на женщине, уже побывавшей замужем. В 1430 году чиновник Ким Кэ (), мать которого три раза была замужем, получил должность первого ранга[225]. В 1477 году ван Сончжон и сановники решали вопрос, допустим ли второй брак для вдовы, которая не испытывает финансовых трудностей и у которой есть дети, то есть вопрос продолжения рода уже был решен.

На протяжении XV века аристократки продолжали вступать в брак повторно, и в результате в 1485 году ван Сончжон издал указ, запрещающий детям, рожденным во втором браке, и их потомкам сдавать экзамен на получение государственной должности[226]. Закон не запрещал второй брак для аристократок, но запрет на участие в государственном экзамене для сыновей, рожденных от второго мужа, практически свел к нулю повторное замужество, поскольку экзамен в жизни мужчины благородного происхождения имел огромное значение, о чем мы подробно говорили в первой главе. Следом вышли законы о наказании для тех янбанов, кто брал в жены женщин, уже побывавших замужем, и для тех, кто способствовал заключению такого брака.

Что касается мужчин, повторный брак допускался в случае смерти жены. Вдовцу после трех лет траура разрешалось жениться снова, а если у мужчины не было наследника, то второй брак мог быть заключен через год после кончины супруги. Женились вдовцы и раньше по настоянию родителей, беспокоящихся из-за отсутствия наследника в семье. Больше трех официальных браков для янбана не приветствовалось.

Положение женщин после XVII века

Имчжинская и Маньчжуро-корейские войны сказались на авторитете правящей элиты и заставили сановников осознать, что для удержания власти необходимо закрепить конфуцианские нормы среди населения. В XVII веке окончательно сформировалось представление о правильном образе жизни и поведении женщин из семей янбанов и были созданы условия, которые не оставили сомнений, стоит женщине следовать требованиям или нет. Аристократки потеряли право наследовать имущество, а значит, и финансовую независимость. Это было обусловлено не только желанием ограничить свободу женщин, но и изменившимся порядком наследования, когда родители стали передавать имущество одному наследнику — старшему сыну. После свадебной церемонии жены должны были переезжать в дом мужей, их имена перестали вносить в генеалогические книги. Какая-либо деятельность женщин за пределами дома была ограничена. Дамы привилегированного сословия большую часть времени проводили на женской половине, прячась от мужских глаз.

C XVII столетия понятие «верная жена» расширилось и стало означать не просто женщину, хранящую верность супругу. Ученый муж Ли Ок ( 1760–1813) писал: «Теперь, чтобы заслужить “ворота верной жены”, женщине нужно не просто хранить верность, а умереть вслед за мужем»[227]. Государство не требовало столь радикальных поступков от женщин, подобные крайности стали результатом самостоятельного толкования женщинами понятия «верная жена»[228] — так они желали доказать свою преданность и право носить это звание. Как мужчины стремились стать верными подданными правителя и благородными мужами, так и женщины с течением времени добровольно стали стремиться к признанию в семье и обществе, стать ёльнё, идеальной женщиной, ровней мужчине-конфуцианцу. Получить звание «верной жены» было непросто, и, судя по той степени жертвенности, которую практиковали женщины XVIII–XIX веков, фору друг другу они давать не хотели. К XVIII веку количество заявок на получение статуса «верной жены» стало настолько огромным, что даже жертвенная смерть не всегда гарантировала результат.

По-настоящему расстаться с жизнью после смерти мужа решались немногие, в основном это были молодые бездетные вдовы. Дамы постарше после смерти супруга посвящали себя детям и служению родителям. Сохранились записи о женщинах, выбиравших радикальные меры. Например, дочь янбана Но Санчху ( 1746–1829) рано осталась вдовой, тесть захотел лишить ее наследства, и, чтобы дать ему отпор, женщина вышла замуж за простолюдина, который жил неподалеку. Но Санчху написал по этому поводу: «Поведение дочери недостойно похвалы, но и жадность свата не имеет пределов»[229].

Сначала конфуцианские догматы переформатировали жизнь аристократок, а затем распространились на женщин прочих сословий. Российские путешественники В. Л. Серошевский, П. Ю. Шмидт (1872–1949), англичанка Изабелла Бёрд и другие описывали положение женщин, которое увидели в Корее на рубеже XIX–XX веков. Их впечатления очень похожи. Так, В. Л. Серошевский писал:

Не перечислить всех трудов и забот корейской женщины — у нее нет ни минуты отдыха, и, хотя кореец работает тоже много, жена его работает еще больше. Между тем ей предоставлено много меньше всяких прав и удобств: у нее нет своей собственности, все у нее вправе отобрать муж, у нее даже нет своего имени. <…> Женщина корейская с выходом замуж теряет свое имя. Без спросу мужа она не смеет выходить из дому, точно маленький ребенок; идя по улицам, она должна закрывать лицо особой накидкой «чангъотъ»; без накидки ходят только старухи или настолько бедные женщины, что они не в состоянии купить себе «чангъотъ». Молодые женщины живут замкнуто и обособленно; на женскую половину дома не смеет войти ни один мужчина, исключая мужа и отца. Даже братьям вход туда воспрещен[230].

Схожие впечатления оставил П. Ю. Шмидт:

Женщина играет очень второстепенную и подчиненную роль в корейской семье, где полновластным хозяином является муж. Женщина по корейским понятиям существо низшее, с которым мужчине не только не подобает советоваться или вообще разговаривать о чем-либо серьезном, но и к которому мужчина даже не должен проявлять привязанности… Муж не несет никаких обязанностей по отношению к своей жене, тогда как она находится в полной зависимости от него, является его слугой, рабой… Насколько обезличена корейская женщина в браке, видно уже из того, как с выходом замуж девушка утрачивает совершенно свое имя: ее все называют не иначе как «женой такого-то», и нередко она сама совершенно забывает, как ее зовут[231].

На женщине лежит все домашнее хозяйство, довольно сложное в Корее, и заботы о детях и муже, и значительная часть полевых работ, в которых она является главной помощницей мужа. Большей частью корейские женщины примиряются со своим положением и переносят его без ропота и протеста, они вообще отличаются кротостью и трудолюбием и являются заботливыми и скромными женами[232].

Тем не менее документальная живопись и письменные источники фиксируют, что и после установления конфуцианского патриархата положение женщин в янбанских семьях различалось в зависимости от достатка и взглядов главы дома. Для более глубокого понимания положения женщин привилегированного сословия в эпоху Чосон реконструируем основные этапы и образ их жизни, начав с образования.

Образование

Девочек в семьях янбанов обучали преимущественно тому, что помогало им выполнять предопределенную роль «верной жены». Принцип разделения полов, долг и обязанности женщин были прописаны в конфуцианском каноне. В «Малой науке» Чжу Си писал:

…Когда девочке исполняется семь лет, она не находится в одной комнате с представителями противоположного пола старше семи лет и не ест вместе с ними. Девочка старше десяти лет не выходит на улицу. Ее обучают домашней работе, ткать, шить, она учится проводить ритуалы почитания предков, наблюдая и помогая старшим[233].

Неоконфуцианство определило для благородной женщины следующие основные занятия: ткачество, шитье, вышивание, готовку, проведение ритуалов чеса, принятие гостей. Домашние дела могли выполнять слуги, но аристократка должна была уметь шить одежду, вышивать и готовить разные блюда, в том числе ритуальную еду.

Готовя девочек в невестки, повторяли: «Если не учить мальчика, собственная семья пойдет по миру, если не учить девочку, то чужая (то есть семья ее мужа. — Прим. авт.)». По невестке судили о семье в целом, дурная слава могла нанести вред роду, поэтому при воспитании девочки особое внимание уделялось формированию тех качеств, которые сделают из нее добродетельную жену и невестку[234]. Девочку учили быть послушной, почтительной по отношению к родителям, старшим членам семьи, верной и добродетельной, чтобы она ухаживала не только за живыми членами семьи мужа, но и за умершими. Девочка в будущем должна была стать мудрой матерью, которая сможет родить и воспитать достойных детей.

Отцы и деды выбирали девочкам имена с отсылками к известным благородным дамам из китайской истории[235]. Имена должны были направлять девочек, служить примером для подражания и воплощали надежды родителей на то, что дочери станут добродетельными и умными благородными дамами.

Отцы и старшие братья так наставляли девушек на выданье:

Вышивай, шей одежду, во время приготовления еды все должно быть чисто, а ты проворной. Одевайся аккуратно, держи постель и подушку для сидения в чистоте, не ленись, будь усердной, тогда будут звать тебя хорошей невесткой[236].

Сон Сиёль писал дочери:

В доме родителей будь послушной дочерью; выйдя замуж — верной женой, родив детей — мудрой матерью; если постигнут беды и станешь вдовой, не теряй силу духа, будь верной женой, и тогда будут чтить тебя потомки[237].

Для воспитания использовали упомянутые «Иллюстрации практики исполнения Трех заповедей» и в первую очередь «Нэхун» («Наставления для внутренних покоев») — сочинение, составленное в 1475 году под руководством королевы Инсу ( 1437–1504). В предисловии правительница объясняет свое желание написать наставления для женщин тем, что, в отличие от мужчин, читавших конфуцианские сочинения и совершенствовавших свои нравственные качества, у женщин нет ориентира, который помог бы им стать благородными дамами и «отказаться от старых привычек» — в первую очередь буддизма. Книга была написана на хангыле, чтобы текст могли прочитать женщины, не владеющие китайской грамотой, и изначально предназначалась для наставления и просвещения дам во дворце. Сочинение представляет собой компоновку из китайских классических текстов, в первую очередь «Биографий верных жен» и «Малой науки» Чжу Си.

«Нэхун» учил четырем основным правилам поведения:

1) женщина необязательно должна обладать выдающимися талантами, но обязана быть тихой и спокойной, целомудренной и дисциплинированной;

2) женщина должна следить за своими речами, избегать ругательств, оскорбительных выражений, говорить ей следует сдержанно;

3) женщина должна следить за своим внешним видом, ей необязательно быть красивой, но она должна быть всегда опрятно одета и аккуратно причесана;

4) женщине необязательно быть умной, но она должна внимательно исполнять свои обязанности по дому, должным образом принимать гостей[238].

«Нэхун» несколько раз переиздавался и с XVII века стал основным дидактическим сочинением в янбанских семьях.

С XVIII века для наставления женщин обращались к ряду сочинений корейских конфуцианских мыслителей: Сон Сиёля, Ли Тонму, Пак Мунхо и др. Эти тексты описывали желанный в представлении мужчин образ добропорядочной женщины. Сочинение Сон Сиёля «Наставление дочери от учителя Уама» () использовали для воспитания девочек вплоть до первой половины XX века. Сам текст состоит из двадцати глав, половина из которых посвящена наставлениям девочкам, пока они живут в родительском доме; остальные описывают, как нужно жить и трудиться в доме мужа, заботиться о супруге и его родителях, проводить ритуалы, принимать гостей.

Женских школ до конца XIX века не существовало, поэтому обучали девочек преимущественно матери и бабушки, реже — отцы и деды. Сохранившиеся сведения говорят о том, что с пяти-шести лет девочек учили читать и писать на омуне () — «вульгарной письменности», так тогда называли корейское письмо хангыль. Например, госпожа Чо из Пхуняна ( 1633–1684) в шесть лет читала и писала на хангыле, а слушая, как двоюродные братья занимаются, выучила иероглифы. Госпожа Ли из Чончжу ( 1694–1767) уже в семь лет писала письма за взрослых членов семьи. Госпожа Юн из Пхапхёна ( 1632–1654) в восемь лет писала письма в дом родителей матери, а слухи о ее умениях и достоинствах разошлись по округе[239].

В отдельных семьях девочки не просто умели писать, а отрабатывали навыки каллиграфии. Например, госпожа Ким из Кёнчжу ( 1738–1811) так красиво писала, что другие женщины в доме ссорились из-за того, кому достанутся образцы ее каллиграфии[240]. Сохранилось большое количество писем, написанных женщинами на хангыле. Вели они и дневники. Кроме того, есть сведения о том, что девочки прекрасно считали, помогая родителям вести учет расходов.

Учили девочек и китайской грамоте — ханмуну. Скорее всего, это практика не была распространена повсеместно, но сохранившиеся сведения о благородных дамах свидетельствуют, что и исключительной ее нельзя назвать. Приведу несколько примеров. Госпожа Чо из Ханяна ( 1609–1669) в пятнадцать лет вместе с братьями любила заниматься письмом, и ее тексты всегда были лучше, чем у братьев. Госпожа Чан из Андона ( 1598–1680) с детства писала стихи на ханмуне и своими талантами поражала известных конфуцианских ученых. Госпожа Сим из Чхонсона ( 1829–1887) помогала брату постигать конфуцианскую науку. Чиновник и интеллектуал Сон Тэчжун ( 1732–1812), талантами которого очень дорожил ван Чончжо, в детстве никак не мог догнать в учебе свою младшую сестру Сон Керан ( 1736–1754). Госпожа Ю из Пхунсана ( 1639–1687) с детства сидела рядом с отцом, когда тот читал книги вслух, слушала и запоминала сложные тексты. Однажды, когда ей было четырнадцать, отец читал «Книгу перемен» и никак не мог понять значение написанного, а госпожа Ю помогла ему разобраться, за что отец ее очень похвалил[241]. Госпожа Ли из Сончжу ( 1693–1760), сидя на коленках дедушки, читала вместе с ним «Книгу перемен» и запоминала все с первого раза — дед ее очень любил.

Аристократки могли быть настолько образованными, что вступали в конфуцианские дискуссии и давали советы мужьям, взрослым сыновьям и даже свекрам, среди прочего, и по вопросам, связанным со службой. Так, Ли И в переписке со своей старшей сестрой Ли Мэчхан ( 1529–?) советовался по вопросам управления государством. Ученый муж Ан Чонбок ( 1712–1791), сын госпожи Ли из Чончжу, писал, что дед по отцу высоко ценил таланты матери и советовался с ней: «Хотя женщины не должны разбираться в вопросах, касающихся службы, дед все равно обязательно обращался к матери»[242]. Младший брат и деверь госпожи Ли из Кёнчжу ( 1645–1712) регулярно советовались с ней по вопросам, связанным со службой[243]. Эти и ряд других примеров говорят о том, что, хотя аристократки не должны были иметь отношения к происходящему за пределами их домов, они были осведомлены о делах государства и двора и даже помогали мужчинам справляться со сложными задачами.

Жены также помогали мужьям готовиться к экзамену кваго, разъясняли значение написанного в текстах конфуцианского канона. Ли И вспоминал, что его мать Син Саимдан вступала с отцом в дискуссии, чтобы помочь разобраться в текстах, а если отец ошибался в трактовании написанного, то поправляла его. Ученый муж Ли Токсу ( 1673–1744) писал, что, если в текстах встречались сложные места, он обращался к своей супруге госпоже Чхве ( 1674–1693) и она разъясняла смысл написанного.

Лим Юнчжидан ( 1721–1793) — яркий пример высокой образованности среди аристократок. Женщина родилась в знатной семье, в ее роду были известные деятели и мыслители. Она получила классическое образование вместе с братьями, днем занималась делами, положенными девочке, а по ночам читала книги. Уже в детстве Лим Юнчжидан поражала окружающих умом и логичными рассуждениями. В девятнадцать девушка вышла замуж, а в двадцать семь уже овдовела, детей у нее не было. Исполняя долг невестки, она ухаживала за свекровью, воспитывала младших сестер мужа, а по ночам читала конфуцианскую классику и писала. Лим Юнчжидан дискутировала на конфуцианские темы со старшим братом, видным мыслителем своего времени Лим Сончжу ( 1711–1788), комментировала трактаты классиков, исторические сочинения и подчеркивала, что женщина может постигать конфуцианский канон наравне с мужчиной.

В те времена было распространено мнение, что классическое образование женщине не нужно и лишь мешает выполнять долг «верной жены». Влиятельный конфуцианский мыслитель Ли Ик писал:

Читать книги и разбирать их содержание — мужское занятие. Женщина должна в течение года заготавливать необходимое для приготовления еды, проводить обряды чеса, принимать гостей. Когда ей читать книги? <…> Чтение «Малой науки», «Нэхуна» — это тоже занятие мужчины, а женщина лишь должна понимать, что написано в текстах, тихо размышлять, действовать согласно написанному. Что хорошего в том, если женщина будет открывать книгу и пренебрегать разведением шелкопряда и ткачеством?[244]

Тем не менее сохранились сведения о том, что мужчины ценили в женщинах образованность. Так, упомянутый во второй главе Ким Чханхып, современник Ли Ика, писал о своей племяннице: «Был в ней энергичный дух мужчины. Она не боялась говорить, что думает, радостно было с ней вести разговор, словно не было между нами никаких преград и препятствий»[245]. Но хвалили образованность аристократок с оговорками. Ким Чханхёп поощрял стремление своей дочери по имени Ким Ун ( 1680–1700) к знаниям и вспоминал, что за чтением она забывала и про еду, и про сон, читала тексты Чжу Си, что отцу очень нравилось. Он добавлял, что не случится ничего плохого, если добродушная и спокойная по характеру дочь будет образованной[246]. Словно дискутируя с мнением о вреде классического образования, про образованных женщин писали, что знания и начитанность не портили их характер и не мешали стать добродетельными женами.

Замужество и рождение детей

Согласно книге ритуалов «Ли цзи» — одного из главных произведений канонической литературы конфуцианства, «брак — это союз двух семей, заключающийся с целью почитания предков и продолжения рода»[247]. Супружеская жизнь строилась вокруг долга рождения наследника и проведения ритуалов.

Рождение сына было главным долгом замужней женщины, от нее зависело продолжение рода, что приводило к серьезному давлению со стороны семьи мужа. Появление на свет наследника гарантировало женщине определенную стабильность в семейной жизни, отношениях с мужем и свекрами. Именно поэтому ее жизнь концентрировалась вокруг задачи родить и вырастить сына.

К рождению ребенка подходили серьезно, начиная с зачатия. Старшие члены семьи регулировали брачные ночи молодых, подбирали удачные для их свиданий дни. Родители мужа могли следить за тем, чтобы молодой супруг не слишком часто заглядывал в комнату жены и зачатие ребенка не произошло в неблагоприятный день. В каждом из четырех сезонов было по два «благоприятных» дня, и считалось, что зачатие в эти дни подарит семье доброго, умного мальчика, который проживет долгую жизнь, а зачатый в неблагоприятных условиях ребенок будет болеть, и характер у него окажется скверный и непочтительный.

Для удачного зачатия выбирали лунные ясные ночи, а проводить время вместе в непогоду (дождь, тайфун, туман, жара, холод), в полнолуние, в первый и в последний дни месяца, в лунное и солнечное затмение, в день, когда на небе радуга, мужу и жене запрещалось. Неблагоприятным считалось зачатие ребенка при свете дня, под открытым небом, рядом с павильоном для проведения ритуалов чеса, монастырями, кухней, туалетом, колодцем и могилами[248]. Известно и множество других суеверий: например, если зачать ребенка в южной комнате, то у него будет большой рот и пр. Матери обучали дочерей премудростям зачатия, составляли календарь благоприятных для свиданий с мужем ночей. Про правильные дни знали и мужчины, поэтому глава дома отправлял сына на женскую половину согласно календарю.

Люди верили, что поведение матери во время беременности влияет на характер, внешность и таланты ребенка. В «Малой науке» Чжу Си изложил условия рождения гармонично развитого ребенка:

В древности во время беременности женщине предписывалось не спать на боку, не сидеть криво, не стоять на одной ноге, не есть пищу с резким запахом. Если мясо было не так отрезано, то его не разрешалось есть, если циновка криво постелена, то на нее не разрешалось садиться. Не разрешалось смотреть на слишком яркие цвета и слушать неприличную музыку. Вечером призывали слепого читать беременной стихи и рассказывать о праведных делах. Только в таком случае рождался ребенок с правильным телосложением и выдающимися способностями[249].

Эти положения повторяли и корейские тексты. В «Нэхуне» записано, что поведение женщины во время беременности влияет на ребенка, поэтому ей следовало «не лежать на боку, не сидеть на углу, стоять ровно, не заваливаться на один бок, не есть ничего со странным вкусом. Не смотреть на плохое, не слушать дурные речи и следить за своими»[250]. Женщина на протяжении беременности должна была избегать сквернословия как сама, так и от окружающих, беречься от грязи, садиться только на ровную поверхность, не подниматься высоко, спать отдельно от мужа, не кричать, в целом избегать сильных эмоций, не держать рядом с собой ножи, так как это могло отрицательно сказаться на характере ребенка. Женщины придерживались диеты: не ели мясо утки, собаки, кролика и пищу с резкими запахами и вкусами.

Вынашиванию и рождению детей посвящали отдельные книги, в которых повторялись схожие идеи. Аристократка Ли Сачжудан ( 1739–1821), вырастившая четверых детей, в своем сочинении «Тхэгёсинги» («Новые наставления о рождении и воспитании ребенка») писала: «Если вести себя неправильно во время беременности, то ребенок не только будет глупым, но и родится неполноценным и болеть будет много»[251]. Возвращаясь к вопросу образованности женщин, отмечу, что текст Ли Сачжудан написала на ханмуне, а на хангыль перевел сочинение ее сын.

Специальные приготовления делались и для самих родов, особенно это касалось рождения наследников правящей династии. Подготовка и роды строго документировались в летописях правления династии Ли. Чтобы узнать пол и время рождения ребенка, обращались к предсказательницам, несмотря на то что такие пророчества часто оказывались неверными[252].

Особенно бережно в процессе родов относились к плаценте как символу жизни ребенка. В богатых семьях и во дворце ее начисто мыли до ста раз в воде, затем помещали в фарфоровый сосуд тхэхо () небольшого размера, закрывали крышкой и завязывали веревкой (см. по ссылке в примечаниях[253]). Маленький сосуд помещали в еще один большего размера, снова закрывали крышкой, завязывали веревкой и хоронили в специально выбранном геомантом благоприятном месте. «Счастливую» дату захоронения тоже выбирали при помощи предсказателей. За процессом следил старший член семьи, часто дед ребенка, поскольку считалось, что, если к плаценте бережно относиться и удачно захоронить, то есть выбрать счастливое место, ребенок будет здоровым, ему станет сопутствовать удача.

Плаценту королевских детей помещали в огороженные каменной оградой гранитные контейнеры, повторяющие форму сосудов тхэхо (см. по ссылке в примечаниях[254]). Если принц восходил на трон, на месте захоронения его плаценты возводили гранитные стелы с основанием в виде черепахи. Люди верили, что если захоронить плаценту ребенка там, где уже была захоронена плацента члена королевской семьи, то ему будет сопутствовать удача. Землю в районе захоронения плацент членов королевской семьи настрого запрещалось копать — такие действия карались государством — например, пойманному могла грозить пожизненная ссылка. Тем не менее нарушения происходили: так, Ли Мунгон, о котором шла речь в первой главе, признавался в дневнике, что под страхом серьезного наказания закопал плаценту внука там, где уже была захоронена плацента детей правителя. В народе плаценту сжигали, прах помещали в небольшой сосуд и закапывали в горах; также пепел могли высыпать в прозрачную проточную воду горного ручья или реки. Случалось, что бездетные женщины в отчаянии раскапывали сосуды с плацентами, поскольку верили, что, съев ее кусок, смогут зачать и родить мальчика[255].

За рождение ребенка благодарили богинь Самсин. Для них накрывали стол в тихом углу дома с рисом и морской капустой, молили о здоровье новорожденного, пока ему не исполнялся двадцать один день. Еду при этом регулярно меняли на свежую, чтобы не разозлить и не обидеть Самсин, ведь в противном случае они могли покинуть дом, а ребенок — заболеть. Первое время малыша звали неприглядными прозвищами, например «собачья какашка», чтобы злые духи не навредили младенцу.

Женская половина дома полнилась символами, связанными с надеждами женщин на рождение большого количества наследников. Яркое воплощение таких чаяний — это ширмы с изображением «ста мальчиков» (рис. 60). Сюжет связан с историей жизни китайского генерала Го Цзы-и времен империи Тан. Генерал прожил долгую жизнь, родил восемь сыновей и семь дочерей, все его сыновья, внуки, зятья дослужились до высоких должностей. Один из сыновей женился на дочери правителя, а внук занял престол. Старость генерал провел в почете и уважении; когда смута охватывала государство, император не сомневался в его преданности, и даже если Го Цзы-и позволял себе купаться в роскоши, никто не смел его критиковать. Генерал стал символом счастливой жизни, и после смерти его стали почитать как бога здоровья и благополучия.

^{Рис. 60. Неизвестный художник. Фрагмент створки ширмы «Сто мальчиков».}

^{Шелк, краски, 78 × 34,5 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В надежде на процветание в домах ставили ширмы с изображением счастливой старости генерала в окружении детей и множества внуков. Ван Сукчон подарил своему сыну ширму о жизни Го Цзы-и, написав на ней пожелание, чтобы сын смотрел на нее как можно чаще и был столь же благословенным, как генерал. Сюжет «сто мальчиков» () — это отдельное изображение внуков генерала. В этом случае на створках писали играющих, лазающих по деревьям, купающихся в пруду детей в китайских нарядах. Сюжет был популярен как во дворце, среди янбанов, так и у простого населения.

В декоративной живописи и вышивке использовался ряд символов с пожеланиями продолжения рода: среди них были овощи и фрукты с большим количеством семян (арбузы, гранаты) и характерной формой (огурцы, баклажаны), а также рыбы (поскольку они откладывают большое количество икринок)[256]. Женщины украшали аксессуары вышитыми иероглифами пугви танам ( кит. букв. «благополучие и много мальчиков») (рис. 61).

^{Рис. 61. Футляр для хранения ложки и палочек. Эпоха Чосон.}

^{Шелк, вышивка, 27,5 × 9 см. Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

Вся ответственность за воспитание ребенка лежала на матери. Женщины также участвовали в образовании детей, в первую очередь следили за прилежностью и помогали постигать конфуцианский канон. Ученый муж Ли Мёнбэк ( 1767–1830) вспоминал, что его мать, госпожа Квон из Андона ( 1744–1816), звала его к себе, когда ребенком он ленился и не хотел учиться, усаживала рядом, читала ему и помогала разобрать смысл написанного в «Малой науке» и «Мэн-цзы»[257]. Нам Кончхоль вспоминал о своей матери, госпоже Ким из Андона ( 1733–1804): «Когда я начал учиться, отец был уже в возрасте и следить за моими занятиями не мог. Мать учила меня “Лунь юю” и “Мэн-цзы” и прочему на хангыле. После смерти отца мать, опасаясь, что я стану пренебрегать учебой, увлекусь играми, продала драгоценности и нашла мне хорошего учителя»[258]. Подобных воспоминаний сохранилось немало. Женщины помогали сыновьям разбирать содержание конфуцианских сочинений, дискутировали с детьми на темы управления государством, о задачах сановника и событиях из китайской истории.

Считалось, что ребенка нужно любить, но при этом воспитывать строго. Матерям следовало в первую очередь воспитывать детей собственным примером. Женщинам не полагалось лениться, чтобы ребенок тоже проявлял усердие в учебе и копировал поведение матери, самоотверженно исполнявшей свой долг по отношению к семье.

По детям судили о матери. Как писал Сон Сиёль: «Ребенок похож на мать, так как сначала целых десять месяцев в животе, а после рождения до десяти лет слушает ее речи»[259]. Судя по воспоминаниям сыновей, стремясь воспитать достойных наследников, матери прибегали и к физическим наказаниям. Высокопоставленный чиновник Нам Куман ( 1629–1711) писал о своей матери, госпоже Квон из Андона ( 1610–1680):

Из троих детей остался только я, остальные умерли в раннем возрасте. Не могу сказать, что мать не любила меня, но была очень требовательной в вопросах учебы. Читала со мной и днем и ночью, не отпускала от себя; если я ленился, не мог выучить текст, то била меня по икрам и не прощала, даже если начинала идти кровь. Однажды ее спросили, зачем она так заставляет меня учиться, если не собирается готовить к экзамену кваго, на что мать ответила: «Разве нужно учиться только для того, чтобы сдать экзамен? Ребенок должен усердно учиться, чтобы стать достойным наследником рода»[260].

Мать известного государственного деятеля, мыслителя и автора знаменитых романов «Скитание госпожи Са по Югу» и «Облачный сон девяти» Ким Манчжуна ( 1637–1692), госпожа Юн ( 1617–1689), оставшись без мужа, несмотря на трудное финансовое положение семьи, дала детям хорошее образование. Она воспитывала их жестко, прибегала к физическим наказаниям, в частности для того, чтобы люди не осуждали ее, а детям говорила, что, если люди видят невоспитанное поведение ребенка, сразу заявляют, что это потому, что мать его вдова. Мать не раз упомянутого ранее великого мыслителя Ли Хвана, госпожа Пак ( годы жизни неизвестны), тоже воспитала детей без мужа. Ли Хван вспоминал, что она оказала на него самое большое влияние.

Невестки и свекрови

Почитание и забота о родителях мужа были не менее важной обязанностью замужней женщины, чем рождение наследника. Замужняя женщина должна была чтить в первую очередь родителей мужа, а не своих. Дочерняя почтительность после замужества менялась на почтительность невестки[261]. В «Нэхуне» королева Инсу писала: «Родители мужа словно небо, их нужно уважать и слушаться, не думать, что знаешь лучше них; если они наказывают и ругают, надо принимать это с радостью»[262]. Сыновью почтительность королева ставила выше привязанности супругов:

Даже если сыну нравится его жена, но родители его недовольны, он должен отправить жену от себя. А если сыну не нравится его жена, но родители говорят, что она хорошо о них заботится, он должен исполнять положенные супругам обряды[263].

Ван Сончжон, будучи почтительным сыном королевы Инсу, выгнал из дворца неугодную матери жену королеву Юн ( 1455–1482) и отправил ей вслед яд, чтобы она убила себя.

Сон Сиёль в наставлениях старшей дочери, вступающей в брак, писал, что для невестки важнее заботиться о родителях мужа, а не о своих[264]. В жизнеописаниях благородных дам подчеркивается, сколько заботы и почтения проявляли они к родителям мужа. Например, госпожа Ли из Чончжу ( 1694–1767) каждое утро вставала раньше домочадцев, приводила себя в порядок и готовила еду родителям мужа, а если они болели, то делала отвары и не отходила от них ни днем ни ночью, пока им не становилось лучше.

При этом молодые женщины нередко терпели скверное и даже жестокое отношение со стороны свекровей. Невестки не имели права перечить никому в доме мужа, поэтому про них говорили, что три года они словно немые, еще три года как глухие, а еще три года словно слепые. Даже если у супругов были хорошие отношения, муж не всегда мог заступиться за жену, так как сам находился в подчиненном положении по отношению к родителям. Конечно, не все невестки страдали в доме родителей мужа, жилось всем по-разному, но многим приходилось нелегко. Ли Токхи писал:

Если невестки из бедной семьи, свекрови обвиняют их, что они не умеют заботиться о родителях мужа, не проявляют и малейшей любви, ненавидят их, бранят, относятся жестоко, бесчеловечно. Были случаи, когда невестки умирали от нервного и физического истощения, убивали себя ножом или принимали яд[265].

Сохранились документальные свидетельства о жестоких свекровях. Так, госпожа Чхве из Чончжу ( 1637–1730) бранила всех, кто делал что-то не так, дети и невестки так боялись ее, что дышать не смели и не знали, куда спрятаться. Госпожа Син из Пхёнсана ( 1697–1775) не разрешала невесткам смеяться, спать днем, бранила и не прощала, если что-то было ей не по душе. Такие записи сохранились на посмертных табличках, которые клали в захоронения вместе с усопшей. Говорить плохо о старших членах семьи не допускалось, но сам факт, что родственники все-таки не смогли не упомянуть о жестокости этих женщин, свидетельствует о том, насколько бесчеловечными могли быть свекрови.

Ким Чусин ( 1661–1721) описывал положение, в котором оказалась его младшая сестра, госпожа Ким из Кёнчжу ( 1664–1686):

Сестра моя заболела харканьем кровью, болезнь усугублялась. Я просил ее уехать из дома мужа, но она отвечала, что хотела бы, но как она смеет о таком заговорить с родителями мужа. Как раз в это время мы перевозили могилу отца, и сестра смогла вернуться в родной дом, где болезнь отступила даже без лекарств. Но сестра не могла задержаться, так как посыпались на нее упреки, что она слишком долго остается в доме родителей, поэтому она не выдержала и вернулась. Через некоторое время болезнь усилилась, и сестры не стало[266].

Помимо свекрови, в доме мужа могли жить и другие многочисленные женщины: сестры, жены старших братьев, наложницы и прочие, отношения между которыми строились по принципу подчинения старшим. Молодые невестки порой были единственными, на кого старшие женщины могли излить свою злость. Однако, став старшей в семье, измученная невестка сама превращалась в «злую свекровь», и издевательства над молодыми женщинами продолжались.

После брака девушка часто целиком зависела от благосклонности новой семьи и судьбы, за исключением случаев, когда за ней стояли богатые родственники. Финансовое благополучие родителей давало женщине больше свободы в доме мужа и нередко приводило к конфликту со свекровью, как это случилось, например, в семье Чо Пёндока (). Его первая жена умерла в возрасте тридцати пяти лет, и он женился повторно на госпоже Им из Токсу (). Сын от первого брака не воспринимал мачеху, а его жена, госпожа Им из Анчжу (), происходила из богатой семьи, была младше свекрови всего на восемь лет и не отличалась покладистым характером. После ссоры с невесткой Чо Пёндок перевез вторую жену и детей в отдельный дом.

Забота о муже

Идеал «верной жены» формировал представление о том, что женщина должна жертвовать своим благополучием ради мужа, не жалеть себя, своего здоровья и средств. В «Нэхуне» сказано:

Жена думает, что она ровня мужу, но муж — это небо жены. Его нужно уважать, заботиться о нем, словно об отце… Место мужа высоко, а жены — низко[267].

Сон Сиёль наставлял свою дочь:

Жена в первую очередь заботится о муже, а не о себе, для нее важно одеть, накормить его, во всем она ставит потребности мужа на первое место[268].

Женщины шли ради мужей на разные жертвы. Ли Тонму рассказывал о своей жене, госпоже Юн из Намвона ( 1658–1690):

Если я говорил, что хочу купить свитки, жена отрезала волосы, продавала одежду, юбку; зная, что я люблю смотреть на сливу и бамбук, высаживала их у нас; когда я сказал, что люблю ходить в горы, она приготовила все необходимое для похода. Она не заставляла меня служить и не упрекала в том, что домишко у нас ветхий. Была ласковой, кроткой, всегда слушалась меня… Старалась доставить мне радость[269].

Сон Муню () писал о своей супруге, госпоже Ли из Чончжу ( 1656–1708):

Я в молодости был очень беден. Жена занималась ткачеством и едва умудрялась обеспечить нам самое необходимое. Однажды торговец принес китайскую книгу, я очень хотел ее купить, но знал, что денег нет. Жена, увидев, как мне хотелось книгу, продала одежду, что была на ней, и купила ее мне. Время прошло, я сдал экзамен, поступил на службу и порой говорил супруге в шутку: «Зарплата моя тебе в счет долгов юности»[270].

Пока мужья готовились к сдаче экзамена (а на это могло уходить в среднем 10–15 лет), жены вели хозяйство и обеспечивали семью всем необходимым. Средний возраст вступления в брак составлял пятнадцать лет, экзамен обычно сдавали к тридцати шести годам. Большую часть супружеской жизни мужчина отдавал подготовке к экзамену, и быт семьи строился вокруг этой заветной цели. Мужья могли подолгу жить в буддийских монастырях, уходить в столицу для сдачи кваго. Если семья была небогатой, жене приходилось выкручиваться из последних сил, чтобы кормить семью и поддерживать супруга. Чо Тоннин ( 1658–1737) писал, обращаясь к жене:

На протяжении десяти лет я каждый год, иногда даже по два раза в год, отправлялся в столицу на сдачу экзамена, оставался там на пять-шесть месяцев. Семья наша была бедной, и, когда не хватало средств мне на дорогу до столицы, вы работали днем и ночью, чтобы скопить денег, и ни разу не показали, как вам приходилось тяжело[271].

В письмах супругов сохранились сведения о том, как жены поддерживали мужей, отправляли одежду, провизию (зерно, мясо, алкоголь и пр.), порой буквально выскребая из дома последние припасы, и при этом призывали мужчин не думать о трудностях семьи, а полностью сосредоточиться на подготовке к экзамену.

Более того, женщины не только терпеливо ждали, когда же наконец супруг пройдет испытание, но и могли проявлять настойчивость. Например, Ха Рим () и его жена Ким Самыйдан ( 1769–?) договорились не встречаться до тех пор, пока муж не сдаст экзамен. Ха Рим скучал по дому, но жена не разрешала возвращаться и писала:

Если Вы из-за тоски навредите своим занятиям и не будете в первую очередь думать о том, как сделать карьеру и прославиться, как Вы оправдаете надежды родителей и жены? Я надеюсь, Вы приложите усилия и как можно быстрее вернетесь домой. Супруга Ак Янча, когда он вернулся домой, разрезала подушку, которую усердно шила, жена Ту Мокчи сказала ему не приближаться к ней ночью, и оба в конце концов сдали экзамен. Днем и ночью, тоскуя по Вам, я желаю, чтобы Вы не забывали об этом[272].

История о жене китайского чиновника Ак Янча стала примером для жен ученых мужей, готовившихся к экзамену. Когда чиновник приехал домой через год после того, как отправился готовиться к экзамену, жена демонстративно порезала подушку, которую старательно шила долгое время. Когда муж спросил, зачем она так поступила, супруга ответила: «Разве бросить подготовку к экзамену, не доведя ее до конца, не то же самое, что порезать недошитую подушку?»[273]

Ким Самыйдан отличалась выдающимися способностями, писала стихи, рисовала, имела каллиграфический почерк, разъясняла мужу смысл написанного в сочинениях конфуцианского канона и мечтала о том, что он сдаст экзамен. Женщина отважно и настойчиво поддерживала мужа и, когда он в очередной раз не справился, отправила ему такое письмо:

Я узнала, что Вы и в этот раз не сдали экзамен. Как же Вам пришлось нелегко! Я и впредь буду Вам изо всех сил помогать. В прошлом году я отрезала волосы, чтобы обеспечить Вас провизией, этой весной продала шпильку, чтобы у Вас были деньги на дорогу до столицы. Пусть не останется ни одного украшения на моем теле, но как я могу не обеспечить Вам все необходимое для сдачи экзамена? Я узнала, что на осень назначен экзамен и Вы, наверное, не сможете приехать домой. Поэтому отправляю Вам теплую одежду[274].

Отмечу, что, несмотря на такие жертвы и надежды Ким Самыйдан, Ха Рим так и не сдал кваго.

Женщины следили за поведением мужей, пока те готовились к экзамену, указывали на недостойные поступки. Так, Ли Санчжон () вспоминал о своей жене, госпоже Хван из Чансу ( 1706–1767):

Я в молодости увлекся одной женщиной. Супруга моя сначала сделала вид, что не знает про это, а потом однажды спокойно сказала: «Нет ничего необычного в том, что мужчина в молодости проводит время с женщинами. Но я боюсь, что это может привести к потере достоинства и оплошности, недостойной настоящего ученого мужа. Если вам так нравится эта женщина и хотите продолжить к ней ходить, не лучше ли будет, если вы подготовите для нее комнату у нас в доме, и пусть она за вами ухаживает здесь». Услышав это, я устыдился и больше себе такого постыдного поведения не позволял. Как ни крути, только благодаря жене в молодости я не сбился с пути[275].

Самый известный пример непреклонности супруги — история о матери Ли И, Син Саимдан, и ее муже Ли Вонсу ( 1501–1561). Син Саимдан настояла на том, чтобы супруг жил отдельно от семьи, поближе к столице, и готовился сдавать экзамен на получение должности. Ли Вонсу пообещал жене, что десять лет будет жить отдельно, пока не сдаст экзамен, ушел в горы в буддийский храм, чтобы усердно готовиться. Но однажды, соскучившись, приехал домой. Реакция супруги была резкой: она отрезала волосы и пригрозила, что станет монахиней, если муж не будет готовиться к экзамену как следует.

Считается, что надежды на успех мужа и сыновей на экзамене Син Саимдан выразила в альбомном листе «Белые цапли и лотосы» (см. в примечаниях по ссылке[276]). Цапля символизирует честного и бескорыстного ученого мужа, а коробочка с семенами лотоса — непрерывность. Сюжет воплощает надежду на повторяющийся успех во время испытания на получение должности. Среди изображений «трав и насекомых», приписываемых кисти Син Саимдан, встречается целозия гребенчатая — еще один символ успеха на экзамене.

Свои надежды на скорейший успех мужа, сына или внука на экзамене женщины выражали и в вышивке. На чехлах для хранения очков, палочек, ложек и прочего вышивали четыре иероглифа очжа тынгва () со значением: «Пусть пять сыновей сдадут экзамен на получение должности» (см. по ссылке в приложении[277]). По закону если пять сыновей из одной семьи сдавали экзамен, то семье полагались ежегодные вознаграждения в виде риса, необходимых продуктов и алкоголя для проведения ритуалов чеса. Таких случаев зафиксировано мало, но, вышивая четыре иероглифа, женщины надеялись на успех мужчин.

Ведение домашнего хозяйства

Согласно неоконфуцианскому миропредставлению, мужчине благородного происхождения следовало заниматься чтением книг, а его жена должна была усердно трудиться, все свое время посвящая хозяйству. Ким Чханхёп так описывал идеальное устройство дома своего учителя:

Я пришел в дом учителя, он в то время уже удалился от дел, целыми днями сидел в комнате с закрытыми дверями и читал. В доме было так тихо, словно никто и не жил в нем, только раздавался голос учителя, читающего вслух. Супруга его, госпожа Ли, работала на улице, с утра до вечера в комнаты не заходила, как бы ни было холодно[278].

Существовало убеждение, что гармония в семье и ее процветание — это ответственность женщины. Более того, благополучие отдельной семьи считалось залогом процветания страны, так как соблюдение порядка и ритуалов в каждом домохозяйстве влияло на состояние дел в государстве. Именно поэтому в традиционных корейских романах показано, что нарушение семейной гармонии влечет за собой смуту в стране. Это демонстрировало, к каким последствиям может привести неисполнение женщиной ее обязанностей.

Домашние дела, забота о муже, его родителях, детях, контроль за крепостными, воспитание детей, проведение ритуалов чеса, запасы и приготовление еды, прием гостей мужа — все это ложилось на плечи женщин. Жена также отвечала за накопление имущества, должна была быть бережливой и мудро расходовать. Желание вести домашнее хозяйство, заниматься возложенными обязанностями подкреплялось угрозами и страхом, что в противном случае семья и дети не будут благополучными[279]. Сон Сиёль подчеркивал, что усердие женщины — залог процветания семейства, а дети ленивой жены не смогут вступить в брак, да и относиться к такой семье станут с презрением.

Ученый муж в идеале не должен был касаться денег, ему следовало жить честно, не бояться бедности, предписывалось ставить духовное выше материального, быть бескорыстным. Ким Чонгук ( 1485–1541) писал: «Все, что нужно ученому мужу для счастья, — это книги, комунго, добрый друг, пара обуви, одна подушка, печка, чтобы кипятить чай, посох и осел». Тем не менее семью нужно было кормить, проводить ритуалы и принимать гостей, что, естественно, требовало постоянного дохода. Ли Хван писал, что нельзя пренебрегать вопросами ведения хозяйства, но не стоит и сильно увлекаться ими, так как накопление богатства — недостойное занятие для сонби[280]. Таким образом, если мужчины и участвовали в делах хозяйства, следили за крепостными во время обработки земли и прочее, то преподносили это как насущную необходимость, чтобы иметь условия для спокойного совершенствования познаний. При этом многие свидетельства указывают, что участие мужчины в ведении хозяйства нередко сводилось к тому, что он женился и полагался на предприимчивость жены. Именно поэтому родители внимательно выбирали невесток — из расчета, что им предстоит вести хозяйство.

Ученый муж и сват вана Сончжо Син Хым ( 1566–1628) писал о своей супруге госпоже Ли ( 1566–1632):

Я ничего не понимал в ведении хозяйства, и семья моя была бедной. Но жена усердно работала, управляла семейным бюджетом и делала так, чтобы я не знал лишений, а для проведения ритуалов всегда было достаточно мяса, рыбы и овощей. Жена моя не завидовала богатству других… считала постыдным поведение тех, кто пытался заслужить расположение вана и тем самым приумножить богатство. Сама она занималась ткачеством и вела хозяйство. <…> Про нее говорили, что никто не сможет сравниться с ней в честности и бескорыстии[281].

Янбан Ким Чин ( 1500–1580) тоже удачно женился. Пока он изучал тексты конфуцианского канона, его жена госпожа Мин из Ёхына ( годы жизни неизвестны) вела домашнее хозяйство, разводила тутового шелкопряда, ткала, внимательно вела учет расходов и доходов. Еще до наступления холодов для всех детей была заготовлена теплая одежда, и даже в неурожайный год в доме хватало зерна, все были сытые[282].

Приведу еще несколько примеров. Ли Сик ( 1584–1647) сдал экзамен, получил должность, но отказался служить и уехал жить в деревню. Несколько раз он отвергал предложение поступить на службу. Все это время семьей занималась его жена, госпожа Син, которая хорошо руководила домашним хозяйством. Ян Ынгон () был «человеком выдающихся талантов», но не стал сдавать экзамен, а жил, спокойно мирясь с бедностью. Жена его, госпожа Кан из Чинчжу ( 1482–1560), прилежно занималась домашними делами, и зимой и летом благодаря ее стараниям «семья не знала нужды и ни разу не отказалась принять гостей»[283]. Госпожа Чо из Пхуняна усердно занималась вопросами обработки земли, была бережливой, в одиночку вела хозяйство и делала так, чтобы «муж не беспокоился»[284].

Сохранился целый ряд свидетельств о том, как женщины следили за крепостными и землями и возвращали процветание семье, увеличивали богатство рода мужа благодаря своей предприимчивости и бойкому ведению дел. Так, жена бедного янбана О Сэхуна (), госпожа Син из Пхёнсана ( 1473–1554), в сорок два года стала вдовой, но мудро распоряжалась имуществом, купила поле и приумножила доход семьи в несколько раз. Она проводила ритуалы чеса и всех детей удачно женила или выдала замуж[285]. Госпожа Ан () стала женой О Сансуна () в 1680 году в возрасте восемнадцати лет. Семья мужа похоронила к этому времени главу и утратила былое процветание. Кроме того, в доме оставались четыре незамужние золовки. Тем не менее бережливая госпожа Ан занялась хозяйством, не продала ни одного раба или участка земли, обеспечила доход семье, приданое золовкам и все необходимое для ритуалов. Ее способности настолько поражали родственников, что некоторые даже приходили к ней с просьбой научить вести хозяйство. А те, кто следовал советам госпожи Ан, смогли приумножить свое богатство[286].

Благородные мужи не должны были заниматься торговлей, но тем менее наставляли женщин, как можно подзаработать, если необходимо поддержать семью. В своих рекомендациях о ведении домашнего хозяйства «Сасочжоль» ( 1775) приверженец течения сирхак (букв. «за реальные знания») Ли Тонму писал, что если семья испытывает финансовые трудности и не хватает средств на жизнь, то женщина должна работать, например заниматься разведением шелкопряда, ткачеством, запасать и продавать продукты (хурму, мандарины, гранаты, каштаны, финики, масло, соевый соус, алкоголь)[287]. При этом мужчине Ли Тонму рекомендовал учиться работать руками только в свободное от чтения время.

Женщины из благородных семей занимались также ростовщичеством, что нередко вызывало возмущение соседей. Однако таким способом предприимчивые аристократки в разы увеличивали семейное имущество. Распоряжаясь состоянием по своему усмотрению, женщины становились более уверенными в себе — вплоть до того, что начинали выказывать презрение мужьям.

^{Рис. 62. Неизвестный художник. Восьмистворчатая ширма кёнчжикто (пятая створка).}

^{Фрагмент. 136 × 374 см (размер всей ширмы). Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

В богатых домах аристократки не занимались изнурительным физическим трудом. Вместе с девушкой в дом мужа отправляли служанок, чтобы ей проще было управляться с хозяйством. Из родительского дома регулярно присылали одежду, еду, чтобы облегчить жизнь дочери в браке. Но поскольку матери обязаны были подавать пример детям, даже в богатых семьях женщины занимались домашними делами, чтобы и подрастающее поколение не ленилось и было прилежным в учебе.

В бедных янбанских семьях женщины делали все сами. Пак Юнвон () вспоминал о своей сестре, госпоже Пак из Паннама ( 1736–1762):

Семья наша была бедной, когда сестра вышла замуж, с ней вместе не отправили ни одной служанки. Сестра усердно трудилась, не выпускала иголку из рук. Не рассказывала родителям, что ей живется тяжело, а когда узнала, что и родители испытывают трудности, продала свои украшения и помогла им[288].

В наставлениях девочкам о замужней жизни особенно подчеркивалась важность шитья и вышивания. В «Ли цзи» говорилось, что для женщины шитье — это все равно что для мужчины шесть искусств. Девочек учили этим навыкам с ранних лет. Аристократки, особенно если семья испытывала трудности, шили одежду для всех членов семьи, а также халаты мужьям-чиновникам для службы и пр. От мастерства женщины в шитье и вышивании зависело, как выглядели члены семьи и муж на улице, на службе и дома. По вышивке и шитью судили о нравственных качествах женщины. Именно поэтому в рассказах о добродетели аристократок подчеркивается умение шить. Например, госпожа Ли из Кёнчжу ( 1543–1612) «так хорошо вышивала уже в возрасте восьми лет, что поражала своим мастерством окружающих». Госпожа Син из Пхёнсана ( 1627–1646) «так хорошо шила, что, когда кроила, даже линейкой не пользовалась», а госпожа Ли из Хансана ( 1683–1710) «за ночь могла сшить два наряда, руки ее словно порхали»[289]. Шитье было неплохим способом заработка для женщин из благородных, но небогатых семей. Так, бабушка чиновника по имени Пак Сонпхён, увидев его стремление к учебе, перевезла внука в столицу в надежде, что он сдаст экзамен и вернет семье былое процветание. На жизнь в столице и учебу внука женщина зарабатывала шитьем и вышивкой.

В эпоху Чосон ткачество было не просто способом одеть членов семьи. Зерном и полотном государство взимало налоги, то есть рулоны конопляной и хлопковой ткани использовались как эквивалент деньгам. Ткачеством занимались исключительно женщины. На ширмах жанра кёнчжикто (), рассказывающих о правильной организации государства, где каждый занят своим делом, и оттого царит гармония, женщины ткут, а мужчины работают в поле. Примеров изображений женщин за ткацким станком немало (см. рис. 62), но героинями часто являются не аристократки, а опрятно одетые и причесанные крестьянки (см. рис. 3).

Серьезным бременем для женщин были обряды чеса и прием гостей. Ритуалы проводились в среднем три раза в месяц, и жены должны были накрывать поминальный стол в соответствии с правилами и гастрономическими предпочтениями усопших. Достойный прием гостей мужа считался основной обязанностью добродетельной супруги. Мужчины любили ходить друг к другу в гости, и за день хозяина могли навестить несколько человек. Гости иногда задерживались на несколько дней и даже месяцев, и все это время хозяйка кормила и обеспечивала их необходимым. Даже жена бедняка должна была искать способы достойно принять гостей мужа. Сон Сиёль в наставлениях дочерям приводил в пример благородную даму, которая отрезала и продала свои волосы, чтобы накормить и напоить гостей супруга. По важности для семьи гостеприимство стояло на втором месте после проведения обрядов поминания предков. Походы в гости помогали укрепить связи для продвижения чиновника по службе, а значит, благосостояние семьи напрямую зависело от того, насколько муж умеет выстраивать отношения с коллегами, а жена — принимать гостей.

Занимались ли мужчины домашним трудом? Сохранились свидетельства, что янбане помогали пожилым матерям с шитьем из желания проявить почтение. На альбомном листе, приписываемом кисти Ким Хондо, янбан трудится наравне с супругой (см. рис. 63). Изображена сцена из семейной жизни обедневшего янбана: жена прядет, муж плетет циновку, а за родителями мальчик вслух читает книгу, отбивая ритм палочкой. Обедневший янбан перешел на ручной труд, чтобы дать возможность сыну учиться, сдать экзамен и вернуть роду былое процветание.

^{Рис. 63. Предположительно, Ким Хондо. Плетение циновки.}

^{Бумага, тушь, краски, 28 × 23,9 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Наложницы

В обязанности законной супруги также входил контроль над наложницами мужа и их детьми. По закону мужчина имел право взять наложницу, но по социальному статусу она должна была быть ниже законной супруги. Наложниц брали из числа детей, рожденных наложницами, девушек-простолюдинок, кисэн, рабынь или вдов. Их заводили под предлогом необходимости рождения наследника мужского пола, но при этом мальчик, рожденный не от законной жены, не мог проводить ритуалы почитания предков и дискриминировался обществом. Считалось также, что мужчина, по долгу службы находившийся вдали от семьи, не мог сам организовывать быт, поэтому ему разрешалось взять наложницу, о чем шла речь во второй главе. Заводили мужчины наложниц и пока готовились к экзамену вдали от дома или находясь в ссылке.

Тем не менее чаще мужчины брали наложниц по зову сердца. Обычно вступающие в брак мужчина и женщина впервые видели друг друга на свадьбе, и жена выбиралась не по вкусу мужа, а на усмотрение старших членов семьи. Наложница же отвечала личным предпочтениям мужчины — как внешне, так и по другим достоинствам. Изабелла Бёрд писала, что, по ее впечатлениям, аристократки «даже не надеются на семейное счастье, у них есть крыша над головой, но нет “дома” (в понимании семейного очага), так как муж живет отдельной жизнью, проводит время с друзьями и кисэн». Один «корейский джентльмен» в разговоре объяснил ей ситуацию так: «Женимся мы на женах, а любим наших наложниц»[290].

Сохранились воспоминания янбана по имени Ли Сибаль ( 1569–1626) об уже скончавшихся жене и наложнице. Отмечая достоинства жены, он писал, как уважал ее за преданность, заботу о нем и его матери, за мудрое ведение хозяйства, но при этом отмечал, что она не отличалась красотой. Про наложницу, которую он якобы взял из-за отсутствия сына, Ли Сибаль писал, что она обладала незаурядными талантами и внешностью, хорошей памятью, уважала родителей и заботилась о них, была начитанной, эрудированной, хорошо играла на комунго и в падук, вышивала и рисовала[291]. Таким образом, можно сделать вывод, что наложница была мила его сердцу, в ее компании Ли Сибаль приятно проводил время, а жену уважал за трудолюбие и преданность.

Количество наложниц зависело от финансовых возможностей мужчины. Так, у высокопоставленного чиновника времен правления вана Сукчона по имени Син Ван наложниц было столько, что он выстроил для них отдельный дом[292].

По отношению к наложницам у мужчин не было никаких обязательств: если чувства остывали, женщина заболевала или старела, мужчина мог выгнать ее из дома. Если янбан брал молодую наложницу, уже будучи пожилым, и при его жизни она имела особое положение, то после его смерти женщину могли свести до уровня рабыни. Однако известно и немало случаев, когда мужчины передавали наложницам часть состояния. Наложницы могли участвовать в воспитании детей от законной жены в случае ее смерти. Бывало, что в благодарность мачехе дети передавали ей часть наследства. Правда, после ее смерти полученная часть имущества возвращалась законным наследникам[293]. Наложниц, даже если они закончили свою жизнь в доме мужа, редко хоронили с соблюдением обрядов и не проводили для них чеса, за исключением тех случаев, когда наложница родила от янбана сына.

Законные жены по-разному относились к наложницам, но общество требовало от них принятия, ведь ревность считалась одним из семи грехов, за которые мужчина мог развестись с женой. Ли Тонму так наставлял женщин:

Муж может завести наложницу, если жена больна и не может выполнять работу по хозяйству, долго не рожает сына. В древности великодушные жены сами искали наложниц для мужей, учили их правилам поведения в семье и не ревновали. Если муж, несмотря на то что жена здорова и родила сына, соблазнился женской красотой, завел наложницу и это сказывается на его добродетельном поведении, он транжирит семейное имущество и не ухаживает за родителями, все равно жена должна вести себя достойно, предупреждать его, убеждать слезами, любить, заботиться о нем и не ревновать. Разве сможет муж не понять свою неправоту? А вот если проявлять недалекость, злиться, то супруги начнут ненавидеть друг друга, проклинать, вредить друг другу — разве не будет это печально?[294]

Женщины по-разному реагировали на появление наложниц. Например, госпожа Син из Чхонсона ( 1649–1727) повела себя так же, как Ёчжон из «Биографий верных жен»:

Супруг госпожи Син, чиновник Ли Чинмён, вступил в связь с кисэн, пока был управляющим в провинции Хванхэдо. Когда он вернулся в столицу, кисэн тосковала по нему и хранила верность. Однажды, когда вся семья собралась праздновать его успех на экзамене, неожиданно приехала кисэн. Тетя чиновника, услышав об этом, приказала слугам немедленно выгнать кисэн и отчитала племянника. Домашние были в растерянности, но госпожа Син тихо сказала тете мужа: «Женщина пришла издалека с хорошими намерениями, побудет немного и уедет. Стоит ли так сердиться?» Но кисэн все равно прогнали. Госпожа Син тайком приказала служанкам хорошо принять кисэн, накормить, после чего женщина вернулась домой. Через три года Ли Чинмён умер, а госпожа Син продолжала переписываться с кисэн, отправляла ей подарки[295].

Однако не все жены были такими добродетельными. Из-за ревности женщины устраивали скандалы, выискивали способы образумить, запугать мужей и даже навредить им. Госпожа Сон из Ёсана (), жена известного литератора и чиновника Хон Онпхиля ( 1476–1549), осталась в истории как одна из самых ревнивых жен эпохи Чосон. На второй день после свадьбы госпожа Сон, заметив, что молодой супруг взял за руку служанку, отрезала девушке палец и отправила мужу, чтобы было неповадно. Когда Хон Онпхилю было уже за пятьдесят, выяснилось, что он все-таки обхитрил жену и завел наложницу. Узнав об этом, в приступе ярости госпожа Сон подчистую вырвала ему бороду. На следующий день, увидев Хона без бороды, ван спросил, что случилось, а услышав ответ, решил проучить жену, с которой сам Хон никак не мог справиться. Ван отправил госпоже Сон яд с приказом: либо исправить свою ревнивую натуру, либо выпить яд. Госпожа Сон, сказав, что, чем видеть, как муж развлекается с наложницами, лучше умереть, выпила яд, но он оказался обычной водой. Услышав о том, как отреагировала госпожа Сон, ван сказал: «Мне от рассказов о такой женщине становится жутко. Как же тяжело приходится ее мужу?»[296]

Син Саимдан, узнав, что муж загулял с кисэн, ушла в горы Кымгансан, чтобы вернуть душевное равновесие. На могиле Син Саимдан выгравировали ее наставление мужу не жениться после ее смерти, ведь у них и так было семеро детей. Призыв, однако, не подействовал: Ли Вонсу женился почти сразу после смерти супруги.

В письмах дочерям аристократки описывали обиды на мужей. Например, жена рядового чиновника по имени Ким Хун госпожа Кан из Синчхона () делилась в письмах дочери, как мучилась от ревности и как ей было обидно, что муж в шестьдесят лет завел наложницу и проводит все время с ней, распивая вино и горланя песни. Обиду госпожа Кан также заливала вином и отправляла дочке алкоголь, чтобы ей в свою очередь было чем утешиться, когда настанет ее черед мучиться от ревности.

Ситуация с наложницами подвела нас к необходимости ответить на вопрос: был ли возможен развод в эпоху Чосон?

Расторжение брака

Для обозначения развода в официальных государственных документах использовали слово, которое буквально можно перевести как «разойтись и стать чужими», но в широком обиходе были слова «бросить, оставить жену», «выгнать жену из дома». Из чего мы можем сделать вывод, что развод в эпоху Чосон инициировал мужчина. Женщина не могла сама потребовать расторжения брака, за нее запрос в ведомство нравов Сахонбу () подавали родители, в случае если мужчина был жестоким, угрожал жизни жены или оскорблял ее родителей.

В эпоху Корё женщина имела право подать на развод, и большая часть расставаний происходила по причине неверности супруга. Практики, заведенные в Корё, сохранялись в XV веке, браки расторгались и заключались повторно. Например, жена военного чиновника Ли Чинока (?–1453) устала ждать, когда муж сдаст экзамен на получение должности, подала на развод и вышла замуж за другого[297]. Развод считался личным делом семьи, поэтому на вопрос чиновника, можно ли ему развестись, ван Сечжон ответил, что это личное дело каждого, незачем спрашивать разрешения у правителя.

Но постепенно ситуация менялась, развод для янбанов перестал приветствоваться, и расторгнуть брак дозволялось только при согласии правителя. В конфуцианском государстве у мужчины могла быть только одна законная жена, и женщина до конца своих дней должна была служить одному мужу. Мужчин, которые прогоняли законную супругу и женились второй раз, как и неверных женщин, строго наказывали.

Из Китая были переняты «семь грехов» (), за которые мужчина мог развестись с женщиной: непочтительное отношение к родителям мужа, отсутствие сыновей, распущенное поведение, ревность, тяжелое заболевание, болтливость и воровство. Тем не менее истории из летописей показывают, что в целом единственным веским основанием для расторжения брака оставалась женская неверность.

Отсутствие наследника с точки зрения государства не требовало выгонять женщину из дома, поскольку мужчине разрешалось завести наложницу или усыновить ребенка родственников. Прошения о разводе из-за отсутствия наследника подавали и в XV веке, но за редким исключением их не удовлетворяли. Государство вставало на сторону законной супруги: так, чиновник Ли Ми выгнал сорокапятилетнюю госпожу Чхве из дома за то, что она не родила сына, и женился на госпоже Кан. Отец госпожи Чхве подал жалобу в ведомство нравов, где вынесли решение расторгнуть второй брак и вернуть госпожу Чхве в дом мужа. Однако Ли Ми не пустил ее и отправил жить с крестьянами, на что разозленный отец подал жалобу повторно. В результате чиновник получил наказание в девяносто ударов палкой[298].

Ревность государство также не считало поводом для развода. Брак с ревнивой женой расторгался, в случае если наложнице или мужу были нанесены серьезные увечья, однако позиции правителей по этому вопросу расходились. Например, во время правления вана Сончжона жена чиновника избила служанку раскаленным железом. Супругов развели и отправили в ссылку в разные местности, а служанке даровали статус свободного человека.

Ван Сечжон вынес иное решение. Во время его правления семидесятилетний янбан Ли Мэнгюн завел наложницу из числа служанок, а его жена, госпожа Ли, которой в это время уже было почти семьдесят, съедаемая ревностью, избила наложницу, остригла ей волосы и уморила голодом. Муж подал на развод, прося разрешения выгнать жену из дома и ссылался на то, что она, во-первых, не родила ему сына, а во-вторых, проявила ревность и жестоко убила человека. Ван Сечжон расценил, что винить в таком страшном происшествии нужно хозяина дома, безнравственное поведение которого в столь преклонном возрасте стало причиной трагедии. Разрешения на развод ван не дал, Ли Мэнгюна лишил должности и отправил в ссылку.

Приведу еще один пример, когда ревность супруги не стала основанием для расторжения брака. Жена чиновника Ю Чонги, служившего во времена правления вана Сукчона, оскорбляла супруга на почве ревности к наложнице[299]. Сначала Ю Чонги подал прошение о разводе в местный садан, но его не удовлетворили. Тогда он отправил жалобу в ведомство нравов, перечислив все злодеяния жены. Помимо ревнивого поведения, муж обвинял женщину в презрительном отношении к нему и его родителям, в том, что она пачкала утварь для проведения ритуалов чеса, выбегала ночью из дома обнаженной. Жалобу удовлетворили, супругов развели, но на следующий день решение отменили, потому что не было достаточных доказательств недостойного поведения супруги. Ю Чонги не сдавался, подал новое прошение, однако после долгих разбирательств, которые длились восемь лет, развод так и не состоялся. Ю Чонги скончался, дело закрыли, а суд добавил, что развод все равно нельзя оформить, поскольку жена не била, а только оскорбляла мужа и виноват сам Ю Чонги, так как был слишком привязан к наложнице. Кроме того, суд постановил, что если разрешить развод на основании ревности, то это станет прецедентом и янбане начнут разводиться с невиновными (неревнивыми) женщинами.

В летописях практически не встречаются упоминания, что супругов развели из-за жестокого обращения мужа с женой. Редкий пример — случай с дочерью янбана по имени Чо Чисан, произошедший при правлении вана Сончжона. Чо Чисан подал прошение развести его дочь с мужем за жестокое обращение: муж избивал женщину, избил даже тестя. Правитель вынес решение развести супругов[300]. Однако сам факт, что упоминания о разводах из-за домашнего насилия встречаются редко, не означает, что мужчины не прибегали к физической расправе. Поскольку женщина не могла подать прошение о разводе, случаи насилия могли оставаться неизвестными общественности.

Редко разводили и из-за непочтительности по отношению к родителям, а также из-за серьезного заболевания женщины. Записей о разводах из-за болтливости или воровства в летописях и вовсе не обнаружено.

В XV веке разводы допускались по обоюдному согласию. И хотя сведений о них сохранилось мало, летописи показывают, что аристократки пользовались такой возможностью. Например, был зафиксирован случай, когда жена угрозами принудила мужа к разводу по обоюдному согласию. Государство, узнав об этом, аннулировало развод и назначило женщине наказание в девяносто ударов палкой. Во время правления вана Сечжо ( прав. 1455–1468) жена заставила мужа написать согласие на развод, за что хотели наказать не только обоих супругов, но и янбана, за которого женщина вышла замуж после развода. Однако в итоге всех помиловали[301].

Развести мужа и жену могли также на основании жалоб родителей мужа, что невестка «не подходит по нравственным качествам» или ведет себя недостойно. Широко известен случай с хванхяннё ( букв. «женщинами, вернувшимися на родину»). Во время Маньчжуро-корейской войны женщин насильно увозили в Китай. Часть из них вернулась и хотела жить с мужьями, но родители мужей стали подавать прошения о разводе, поскольку не могли допустить, чтобы «запятнанные невестки» проводили обряды чеса. Родители невесток, в свою очередь, подавали жалобы, требуя запретить развод. При дворе долгое время шли дискуссии, но в итоге ни одна женщина не смогла вернуться в дом мужа.

Таким образом, единственным основанием для расторжения брака оставалась женская супружеская неверность, причем государство в этом случае разводило супругов, даже если муж не был согласен. Если женщина сбегала из дома и вступала в связь с другим мужчиной, ее могли приговорить к смертной казни через повешение[302]. Сам факт, что женская измена была наиболее частой причиной разводов, может говорить как о том, что женщины и правда изменяли мужьям, так и том, что янбане нередко оговаривали своих нелюбимых жен, чтобы добиться развода. Например, сохранилась история, как молодой янбан выгнал жену, обвинив ее в неверности, поскольку ее внешность и приданое не оправдали его ожиданий. Когда правда вскрылась, мужа приговорили к шестидесяти ударам палкой и году принудительных работ[303].

Развод для янбанов не был простой задачей. В ведомство нравов поступали прошения исправить ситуацию, так как «в стране нет закона, который бы позволил выгнать из дома жену, поэтому, какой бы злой она ни была, порвать с ней отношения невозможно»[304]. Государство не приветствовало разводы среди янбанов, так как брак считался основой общественного порядка и гармонии. Кроме того, женщине благородного происхождения было запрещено вступать в повторный брак, а разведенные аристократки, оказавшиеся на улице без средств к существованию, становились проблемой для государства. Простолюдины при этом могли расходиться по собственному усмотрению, так как им разрешалось вступать в брак повторно.

Янбан не мог развестись, если имело место одно из трех смягчающих обстоятельств (): жене некуда идти, она провела с мужем трехлетний траур по его родителям или обеспечила процветание бедной семье мужа. В 1425 году ван Сечжон вынес следующее решение на просьбу расторгнуть брак по причине отсутствия сына: «Пусть и нет детей, но жена провела с мужем трехлетний траур, поэтому выгнать ее из дома нельзя». Не разрешил оформить развод Сечжон и вышеупомянутому Ли Мэнгюну, так как было два смягчающих обстоятельства из трех: супруги вместе провели трехлетний траур по родителям и на момент свадьбы были бедными, а позже разбогатели[305]. Правда, в случае измены не действовали даже смягчающие обстоятельства, ведь считалось, что порочную женщину нельзя допускать до проведения ритуалов почитания предков.

Что происходило с женщинами после развода? В раннем Чосоне, как говорилось выше, женщины продолжали наследовать часть родительского имущества, которое сохранялось за ними и после вступления в брак. В летописях XV века зафиксированы случаи, когда муж пытался отобрать имущество жены после развода, за что был уволен со службы. При разводе совместно нажитое имущество делилось поровну. Именно поэтому женщина спокойно возвращалась в дом родителей, деда или братьев или даже жила самостоятельно в своих угодьях. Дети преимущественно оставались с отцом, но в XV веке был не один случай, когда детей после развода воспитывала вступившая в повторный брак мать.

С изменением правил наследования имущества женщины после развода оставались без средств к существованию. Иногда аристократки оказывались на улице, если мужья выгоняли их из дома, а родственники отказывались принять. Женщина могла постричься в монахини и жить в буддийском монастыре, но государство ограничивало такую практику. Известны и случаи самоубийства.

Например, во времена правления вана Ёнчжо в колодцах были найдены два женских тела. Одной женщиной оказалась жена Ли Сахона (), который завел наложницу, а ее выгнал из дома, вторая была дочерью Ин Чханги (), который не принял ее в дом, когда муж выгнал ее на улицу. Государство проводило расследования таких случаев, мужей и родственников наказывали, лишали должностей.

Верования и досуг

Долг рождения сына, ответственность за продолжение рода, тяготы домашнего хозяйства, а также непростые отношения внутри семьи приводили к формированию различного рода верований и суеверий у женщин. Так, была распространена вера в силу шаманов, к которым обращались, несмотря на существовавшие запреты. Например, Ли Тонму писал, что женщины настолько верили в силу шаманских обрядов, что пренебрегали лекарствами и надеялись излечиться только путем проведения обрядов на могилах предков, поскольку были убеждены, что болезнь наслана духами предков и их нужно задобрить. Нежелание лечиться приводило к летальным исходам[306].

Син Юнбок запечатлел сцену шаманского обряда во дворе дома: шаманка в красном халате, черной шляпе и с веером в руках под звуки барабана и флейты исполняет танец (см. картину «Шаманка, исполняющая танец духов» в примечании по ссылке[307]). Взрослая женщина у жаровни трет ладонь о ладонь, словно молит об исполнении желания. Рядом с ней еще три героини разных возрастов, две из них смотрят на шаманку, а третья в накидке чанот переглядывается со слугой, стоящим за забором. Сложно сделать вывод о социальном положении женщин, это могут быть как аристократки, так и представительницы других социальных групп, но в любом случае художник запечатлел, как могли выглядеть шаманские обряды, которые заказывали женщины из янбанских семей для исполнения своих желаний.

С просьбами о помощи и благополучии аристократки посещали буддийские храмы. Хотя по закону за посещение святилищ полагалось наказание, «женщины ходили в храмы, оставались там на ночь, проводя время за молитвами»[308]. Син Юнбок в альбомном листе «Женщины, идущие в храм под звуки колокола» (см. в примечаниях по ссылке[309]) запечатлел сцену встречи у входа в храм: главная героиня едет верхом на лошади, которую ведет коновод, за ними следует служанка с ношей, завернутой в красный платок. Навстречу группе вышел буддийский монах, он приветствует богатую даму поклоном. Исследователи сходятся во мнении, что большая накидка на голове главной героини указывает на ее принадлежность к привилегированному сословию. В правом верхнем углу изображена часть ворот хонсальмун () — такие ставили у входа в храмы. Колофон в верхнем левом углу сообщает, что группа направляется в буддийский храм: «Из-за сосен храма не видно, и слышен в бренном мире лишь звон колокола»[310].

Несмотря на ограничения и запреты, аристократки все же выезжали за пределы дома. Сохранилось немало свидетельств, что женщины после замужества навещали родной дом и могли оставаться там на несколько месяцев и даже лет. Син Кён () вспоминал, что его мать, госпожа Пак из Паннама ( 1663–1702), каждую весну и осень подолгу жила в доме родителей. Госпожа Пэк из Тэхына ( 1778–1850) ездила к родителям каждый месяц, госпожа Ким из Ыйсона ( 1710–1759) несколько лет жила с родителями, будучи замужней женщиной. Сестра упомянутого Нам Кумана после рождения дочери пять лет жила в родительском доме, где ее навещал супруг.

Изабелла Бёрд описала, как происходило перемещение женщин и мужчин по улицам Сеула:

Около восьми часов вечера раздавался удар колокола, сообщавший мужчинам, что им пора разойтись по домам, а женщинам, наоборот, выходить погулять, навещать родственников… Когда я приехала в город, темные улицы представляли удивительное зрелище: улочки были заполнены фигурами женщин со слугами, несущими фонари. Из мужчин ходить по улицам разрешалось только слепым, чиновникам, слугам иностранцев и тем, кто нес рецепты в аптеку… В двенадцать снова раздавался удар колокола, женщины удалялись по домам, а мужчины были свободны перемещаться. Одна женщина высокого положения рассказывала мне, что никогда не видела улицы Ханяна при дневном свете[311].

Осталось также немало свидетельств, что аристократки ходили друг к другу в гости, вместе пировали, играли, ездили в дома к родственникам на свадьбы и юбилеи. Несмотря на существовавшие ограничения, они вместе наслаждались цветением растений и деревьев, а также осенней листвой. На природе любили выпить, читали стихи, пели, танцевали. Об этом нам известно в том числе из памятных табличек аристократок, в которых, чтобы подчеркнуть достоинства усопшей, говорилось, что она, в отличие от других дам, не участвовала в прогулках на природе и пикниках.

Исследователь Кан Мёнгван пишет, что на створке ширмы из Национального музея Республики Корея изображен пикник аристократок у ручья (см. рис. 64 ниже). На мой взгляд, нет оснований полагать, что изображены именно женщины привилегированного сословия. Накидки чанот на головах героинь, на которые ссылается исследователь, судя по жанровым сценам Син Юнбока, носили не только женщины янбанского сословия, но и кисэн. По дорогим нарядам и объемным прическам также нельзя однозначно атрибутировать аристократок, так как, в отличие от кисэн, им не разрешалось носить роскошные одеяния. На остальных створках ширмы запечатлены зимний пикник аристократов с кисэн, янбане, наслаждающиеся на природе звуками комунго в компании куртизанок, уже рассмотренная нами во второй главе сцена в кибане, янбан, подсматривающий за крестьянками, уличные гулянья, шествие высокопоставленного чиновника. Такая тематическая подборка дает основание утверждать, что перед нами все-таки пикник кисэн. Однако благодаря этой сцене мы можем представить, как выглядел отдых женщин благородного происхождения на природе.

^{Рис. 64. Неизвестный художник. Створка ширмы «Жанровые сцены».}

^{Бумага, краски, 76 × 39 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Сохранилось немало записей о том, как аристократки любили наблюдать за шествиями ванов, чиновников или китайских послов. Женщины порой во дворах домов вдоль дороги собирались в таком количестве, что те, кто приходили последними, довольствовались местами в заднем ряду. В этом ажиотаже женщины не особо следили за тем, чтобы скрывать свои лица, поэтому некоторые зеваки приходили поглазеть не на послов, а на благородных дам.

В документальной живописи запечатлены торжественные шествия правителей и чиновников. В таких случаях вдоль дороги с двух сторон изображали представителей разных сословий, собравшихся посмотреть на процессию. Например, на альбомном листе 1719 года задокументировано шествие пожилых чиновников, направляющихся на пир, организованный в их честь двором (рис. 65, слева). Люди нарисованы в традиции документальной придворной живописи — словно с высоты птичьего полета. Три центральных ряда — это главные герои и сопровождающие их лица; верхний и нижний ряды — собравшиеся посмотреть на шествие местные жители: мужчины и женщины с детьми. Женщины, похожие на представительниц янбанского сословия, изображены как отдельно, так и рядом с мужчинами. Можно предположить, что мужья брали жен посмотреть на подобные мероприятия, а также были и те, кто отправлялся смотреть на шествия без супруга (рис. 65, справа).

^{Рис. 65. Торжественное шествие чиновников. Лист из альбома «Собрание в ведомстве для пожилых чиновников». 1719 г.}

^{Бумага, краски, 36 × 52 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Несмотря на бытовавшее мнение, что дело женщины — сидеть дома и заниматься его обустройством, а гулять по горам — занятие мужчин, мужья и взрослые сыновья старались радовать жен и матерей путешествиями в горы или к морю. Иногда аристократки группами ездили на горячие источники.

В XVIII–XIX веках на досуге женщины привилегированного сословия любили читать развлекательную литературу, считавшуюся «низкой», — прежде всего сборники литературы малых форм пхэсоль (), включавшие в себя предания, новеллы, анекдоты, заметки о событиях и любовные романы на хангыле. Такое занятие возмущало ученых мужей, которые призывали запретить бульварную литературу, поскольку женщины принимали все написанное в романах за чистую монету. Ли Тонму так описывал ситуацию:

Сейчас же есть такие случаи, когда благородные дамы увлекаются до такой степени чтением романов, что берут их напрокат за деньги, растрачивают состояние на книги. Романы эти рассказывают о женщинах ревнивых и распутных, что приводит к тому, что дамы начинают вести себя как им вздумается, распутничать, завидовать героиням романтических историй[312].

С начала XVIII века в столице работали книжные лавки, где можно было за отдельную плату взять почитать популярные романы. Известно, что книги зачитывали до такой степени, что в нижних уголках страниц стиралась краска. Госпожа Ли из Чончжу ( 1694–1767) признавалась, что за свою жизнь прочитала сотни романов, но в преклонном возрасте предостерегала других от чтения такой литературы, так как пользы от нее никакой, только соблазны. Дамам вместо развлекательной литературы предлагалось штудировать конфуцианские тексты, воспитывающие мораль и исправляющие нравы[313]. В текстах на погребальных табличках о добропорядочных дамах писали, что они, в отличие от других, читали «Самган хэнсильдо», «Нэхун», «Малую науку», исторические сочинения, а никакую «низкую литературу» до себя не допускали. Из чего мы можем сделать вывод, насколько сильным было увлечение благородных дам «низкими жанрами». Изабелла Бёрд отмечала, что самые смелые аристократки с разрешения мужа даже приглашали в дом артистов-чтецов (), чтобы послушать их рассказы «из-за бамбуковой занавески»[314].

Сохранился альбомный лист кисти Юн Токхи ( 1685–1766), на котором представлена женщина, читающая в саду (рис. 66). Это единственное изображение дамы за книгой и в целом женщины, занятой интеллектуальным трудом, поскольку устойчивым образом живописи данной эпохи был мужчина за книгой. Долгое время исследователи считали, что художник изобразил женщину привилегированного сословия, по которой судили об увлечении аристократок чтением. Однако профессор Ко Ёнхи показала, что художник написал не сценку, которую мог наблюдать, и не собирательный образ читающей дамы-кореянки, а фантазию на тему популярного в китайской живописи сюжета «читающая дама»[315].

^{Рис. 66. Юн Токхи. Читающая дама.}

^{Шелк, краски, 20 × 14,3 см. Музей Сеульского национального университета, Сеул (Seoul National University Museum of Art / )}

Любили аристократки также сочинять стихи и заниматься живописью, вместе дискутировать о том, что написано в текстах конфуцианского канона. Причем они не просто писали стихи для своего удовольствия или женской половины дома — их поэзия становилась широко известной, что вызывало неодобрение со стороны ученых мужей. Так, Хон Тэён писал: «Читать в свободное от вышивания время книги о правилах поведения женщины и следовать им — это подходящее для женщины занятие, но не писать стихи и прославлять свое имя»[316]. В стихосложении себя попробовали немало аристократок, однако из-за негласного запрета на литературное творчество многие оставляли это занятие или писали в стол. Сохранились свидетельства, что мужья после смерти жен находили в сундуках целые литературные сочинения, о существовании которых даже не подозревали.

Самая известная поэтесса эпохи Чосон Хо Нансорхон ( 1563–1589) за свою короткую жизнь написала больше тысячи стихотворений. Она родилась в семье интеллектуала Хо Ёпа ( 1517–1580), ее старшие братья были известными мыслителями. Получив домашнее образование, уже в возрасте восьми лет Хо Нансорхон поражала окружающих поэтическим талантом. Все сохранившиеся стихотворения (а их более двухсот) написаны после замужества. Большая часть из них посвящена боли утраты детей и страданиям женщины, вынужденной подчиняться воле мужа.

Хо Нансорхон осталась в истории благодаря брату — уже упомянутому Хо Кюну. Хо Кюн издал сборники стихов сестры в Китае, где ее поэзия получила высокую оценку. Однако на родине, где не только стихосложение, но и декламирование считалось неприличным занятием для женщины благородного происхождения, Хо Нансорхон подвергли резкой критике[317]. Конфуцианские мужи утверждали, что чувства и переживания женщин не должны выходить за пределы женской половины дома, и до конца XIX века говорили, что «у Нансорхон есть талант, но нет чувства собственного достоинства»[318].

В XVIII веке сформировался поэтический жанр кюбанкаса () — «напевные строфы женской половины дома». Первые кюбанкаса были написаны мужчинами с целью наставления женщин о правильном поведении. Поначалу аристократки лишь переписывали их, но постепенно стали создавать «напевные строфы» самостоятельно. Расцвет жанра произошел во второй половине XVIII века, что объясняется ростом самосознания среди аристократок, вызванным усилением их роли в семье. В это время женщины не только организовывали быт семьи, но и планировали семейный бюджет, что способствовало более рациональному сознанию и в целом интеллектуальному развитию женщин[319].

В поэзии женщины развивали частные темы, раскрывали личные чувства и переживания. Чаще всего в кюбанкаса аристократки жаловались на несчастную женскую долю, выражали страдания, вызванные разлукой с любимым, родителями после замужества, описывали тяжести жизни в доме супруга, а также, пусть и негромко, критиковали существующую действительность, собственное положение и роль в семье и обществе. Стоит отметить, что подписаны из этих произведений в основном те, в которых авторы говорят на достойные темы, связанные с ролью женщины в семье. Например, госпожа Ли из Ёнана посвятила поэму сыну, успешно сдавшему кваго, а уже упомянутая Ким Самыйдан лейтмотивом своего творчества сделала безуспешные попытки мужа сдать экзамен на получение должности. Те же кюбанкаса, в которых затронут женский вопрос и тема страданий, обычно анонимны.

По сравнению с литературой, в истории живописи эпохи Чосон аристократки занимают еще более скромное место. Хотя есть сведения, что отдельные женщины пробовали рисовать, конкретных примеров и имен мало. Син Саимдан — единственная художница, занимающая отдельное место в истории искусства эпохи Чосон. Сохранилось довольно много документальных свидетельств о ее жизни, а также тридцать произведений, приписываемых ее кисти, и несколько створок ширм с вышивкой.

Высокообразованная и талантливая Син Саимдан была известной среди современников художницей и поэтессой. Из всех ее работ ученые мужи выделяли виноград и «горы и воды», писали, что по уровню владения кистью они достойны сравнения с работами Ан Кёна ( годы жизни неизвестны) — придворного мастера середины пятнадцатого столетия. Тем не менее признанная современниками талантливая художница Син Саимдан со временем превратилась в идеал конфуцианской женщины, мать великого ученого мужа Ли И, которая, помимо исполнения долга почтительной дочери, «верной жены и мудрой матери», рисовала на темы, одобренные конфуцианской идеологией. Исчезли упоминания о том, что Син Саимдан писала в жанрах, считавшихся мужскими («горы и воды», «благородные растения»), сформировался образ благородной дамы, работавшей на досуге в жанре «травы и насекомые». Конструирование личности Син Саимдан — яркий пример того, как в XVII веке происходило переосмысление роли женщины в семье и обществе и как конфуцианские мужи создавали образ благородной дамы.

Наиболее важная оценка личности Син Саимдан в XVII веке была дана лидером партии норонов ( букв. «старая доктрина») и последователем Ли И — уже не раз упомянутым Сон Сиёлем. В комментарии к ее утерянной работе «Осенние травы и стая бабочек» Сон Сиёль похвалил талант, сумевший создать настолько реалистичное изображение, что трудно поверить, будто это творение человека, и сделал вывод, что Син Саимдан действительно достойна называться матерью Ли И[320]. Комментарий важен, поскольку в последующих упоминаниях о художественном таланте Син Саимдан фигурируют исключительно работы в жанре «травы и насекомые» — о ее пейзажах словно забыли.

Сон Сиёль сомневался, что сохранившиеся у наследников художницы «горы и воды» являются подлинными произведениями и что ученые мужи в XVI веке могли восторгаться работами, написанными женщиной[321]. Убежденный конфуцианец Сон Сиёль, обладая значительным политическим влиянием, не мог допустить мысли о существовании благородной дамы — художницы, не уступавшей в мастерстве художникам-мужчинам и занимавшейся живописью на уровне профессионального придворного мастера. Зато он посчитал допустимым для благородной дамы изображать «маленький мир сада», то есть то, что художница могла видеть в садике на женской половине дома. Тем более что жанр «травы и насекомые» стал восприниматься как визуализация повседневных женских забот[322]. Чжу Си в книге «Ши цзи» упоминал несколько аллегоричных стихотворений, написанных достойными подражания благородными дамами, в которых рассказывалось о повседневных женских занятиях, связанных с проведением ритуалов, шитьем, приготовлением еды, а главными действующим лицами были травы и насекомые.

Нороны во главе с Сон Сиёлем провозгласили себя последователями Ли И и использовали его фигуру для укрепления своих позиций. Созерцать произведения матери Ли И и обладать ими стало важным показателем приверженности его учению[323]. В XVIII веке «травы и насекомые» Син Саимдан пользовались большой популярностью: сохранились упоминания, что ряд янбанов имел в своих коллекциях произведения художницы, а также их копии. Ван Сукчон попросил на время альбом с «травами и насекомыми» Син Саимдан из коллекции янбана Чон Пхильдона ( 1653–1718) и, насладившись им, отдал распоряжение создать копию для дворца[324]. Интеллектуалы из группы норонов стремились познакомиться с подлинниками Син Саимдан, когда бывали в ее родном городе Канныне. О популярности ее творчества также говорит тот факт, что ее работы не просто копировали, а нередко подделывали. Этим объясняется существование целого ряда ширм с одинаковым набором сцен в жанре «травы и насекомые», приписываемых кисти Син Саимдан (см. по ссылке в примечаниях[325]).

Благодаря славе Ли И в истории искусства Чосон осталась и его сестра Ли Мэчхан. О жизни художницы известно мало, сохранилось несколько работ в жанрах «четыре благородных растения» и «цветы и птицы». Рисовальщицей была и Хо Нансорхон: ее кисти приписывают изображение мужчины с ребенком, наблюдающих за стаей птиц, — редкий в живописи Чосон пример лирической сцены из частной жизни человека.

Кроме занятий поэзией и живописью, аристократки в кругу семьи или в гостях у подруг развлекались игрой в падук, юннори (), тхухо (), шашки чанги () и ссаннюк (). Представитель сеульской аристократии Ли Хагон писал о своей жене, что она любила приглашать родственниц к себе в дом, чтобы вместе в ясные ночи полюбоваться луной, а еще они ходили в горы смотреть на цветение деревьев, наблюдали за горными реками, катались в лодках, играли в тхухо и падук, выпивали и пели[326]. По всей видимости, такого рода занятия стали настолько популярными среди представительниц привилегированного сословия, что в XVIII веке зазвучали призывы запретить их для женщин.

В жанровой живописи XVIII–XIX веков также нашли отражение сексуальные влечения и невоплощенные надежды женщин. Художники запечатлели вдов, наблюдающих за брачными играми собак на заднем дворе; женщин, подглядывающих за мужчиной, справляющим нужду; девушек, рассматривающих «весенние картинки» чхунхва фривольного содержания (рис. 67), тайные свидания пар, в том числе интимного характера, и пр.

^{Рис. 67. Син Юнбок. Лист из альбома «Встречи неба и земли».}

^{Бумага, краски, 23,3 × 27,5 см. Фонд культуры и искусства Кансон, Сеул (Kansong Art and Culture Foundation / )}

Мода

Говоря о женщинах, нельзя оставить без внимания и вопрос моды. Аристократки практически не появляются в живописи, но тем не менее отдельные сохранившиеся образцы дают возможность представить, как они выглядели и во что наряжались. Помогают исследователям также тексты, описывающие их предпочтения в нарядах, и одежда, обнаруженная в захоронениях.

Аристократки не играли общественных ролей, поэтому в их гардеробе не было нарядов для службы или ритуалов. Исключение составляла свадебная церемония. На свадьбу женщины надевали шелковый халат-платье вонсам (원삼), часто зеленого цвета, или свадебное одеяние хвальот (활옷), богато украшенное вышитыми лотосами, пионами, фениксами и другими символами процветания и благополучия.

Повседневный женский наряд состоял из кофты чогори, юбки чхима (치마), нижних юбок, штанов и нижнего белья. Ткани подбирались в зависимости от финансовых возможностей семьи. На торжества аристократки надевали более нарядные варианты повседневной одежды, сшитые из шелка.

^{Рис. 68. Наряд вонсам. Конец XIX в. (сверху).}

^{Наряд хвальот. Поздний Чосон (снизу).}

^{Государственный этнографический музей, Сеул}

Существовали рекомендации о том, как должны были выглядеть женщины из янбанских семей. Роскошь во внешнем виде осуждалась, вышивка, украшения и меха считались недостойными для добродетельной дамы. Из воспоминаний о добропорядочных женщинах, которые сознательно отказывались от роскоши, известно, как любили наряжаться аристократки. Например, о госпоже Сим из Чхонсона (청송 심씨, 1660–1699) писали: «В тот день все дамы на празднике были одеты в дорогие шелковые наряды с вышивкой, надели украшения из жемчуга и нефрита, одна лишь госпожа Сим была слегка накрашена, приехала в простом шелковом наряде без узоров и ничуть не стеснялась скромности своего внешнего вида». Госпожа Чо из Чханнёна (창녕 조씨, 1627–1687), несмотря на то что знакомые дамы гнались за роскошью и носили шикарные наряды и украшения, как во дворце, не стыдилась приезжать в скромной одежде даже на собрания аристократок.

Из других описаний нравов добродетельных дам мы узнаём, что они не стеснялись неокрашенного шелка, в обычной жизни носили чогори светло-зеленого цвета, хлопковые юбки или юбки из конопляной ткани. Они совсем не красились или наносили легкий макияж, не гонялись за драгоценностями и дорогими подвесками норигэ (노리개), сережками, кольцами, шпильками, не позволяли себе объемные парики качхэ. Выезжали из дома в скромных паланкинах и никогда не брали с собой больше одной-двух служанок. Из перечисленного методом от противного можно сделать вывод, что женщины из семей янбанов любили наряжаться в яркие шелковые одеяния, краситься, носить дорогие украшения из золота и серебра, хвастаться роскошью паланкинов и выезжать из дома в сопровождении большого количества слуг. Недаром правители издавали законы, запрещавшие роскошь и демонстрацию богатства.

Законодательницами мод были в первую очередь кисэн, которым официально дозволялось наряжаться и носить украшения. В XVIII–XIX веках стремление дам из благородных семей не отставать от кисэн вызывало возмущение конфуцианских мужей. Ли Тонму писал:

Внешний вид замужних дам, короткие и узкие чогори, длинные и широкие юбки выглядят лукаво. Женщины поддаются веяниям моды, втискивают руки в узкие рукава чогори, в которых руки-то согнуть не могут, иначе шов расходится, кровь перестает циркулировать, руки опухают, и снять чогори невозможно… Мода эта появилась от желания копировать кокетство кисэн. Мужчины очаровываются внешним видом кисэн, не осознают их коварства и потворствуют. Что за нравы! Жительницы женской половины дома не знают манер и одеваются, как кисэн.

Зауженные рукава кофточки чогори, возмущавшие Ли Тонму, были одним из главных веяний женской моды в XVIII–XIX веках. В XVI веке средняя длина кофты чогори составляла шестьдесят пять сантиметров, доходила до ягодиц и больше напоминала рубаху с широкими длинными рукавами. После Имчжинской войны (как считается, с целью экономии материала) чогори укоротили на десять сантиметров. В XVIII веке, по всей видимости, кисэн придумали максимально заузить рукава и укоротить кофточку еще на десять сантиметров, чтобы были видны пояс юбки, подъюбники (нижнее белье) и даже подмышки. Так подчеркивались изящество верхней части тела, талия и объем ягодиц и тем самым создавался более эротичный образ. К XIX веку чогори едва прикрывала грудь. Вместе с укорачиванием кофты юбку завязывали все выше, чтобы не обнажать грудь. В итоге потребовался дополнительный предмет гардероба — широкий пояс, который наматывали между юбкой и чогори. Укорачивание чогори привело к формированию одного из самых противоречивых представлений о женщинах эпохи Чосон, о котором мы поговорим отдельно в конце главы.

Для придания юбке объема, который подчеркнул бы пышность ягодиц и изящную верхнюю часть тела, кисэн надевали несколько нижних юбок и штанов. В моду вошли длинные юбки, которые на улице подвязывали лентой, чтобы передвигаться.

^{Рис. 69. Син Юнбок. Кисэн.}

^{Шелк, краски, 29,7 × 28,2 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул}

Важным предметом гардероба аристократок были белые носки. В помещении все привилегированное сословие ходило только в них. Стандарт красоты диктовал, что у женщины должна быть маленькая ножка, размером с ладонь мужчины. Возможно, поэтому носки шили таким образом, чтобы носок был заострен вверх. Красавиц кисэн изображали с выступающими из-под юбки носками, чтобы подчеркнуть их красоту и придать соблазнительности образу.

Красоту женщины мерили и качеством волос: насколько они черные, длинные, гладкие и блестящие. Волосы не стригли, регулярно расчесывали, смазывали маслом из семян камелии, заплетали и укладывали объемными косами на голове. Если у женщины не было своих роскошных волос, она вплетала в косы чужие, чтобы соорудить объемную прическу качхэ.

Качхэ женщины носили еще в период Корё, а в XVIII веке накладные волосы стали показателем богатства и статуса. Женщины делали настолько объемные прически, что происходили несчастные случаи. Так, одна тринадцатилетняя невестка резко встала, чтобы поприветствовать вошедшего в комнату свекра, и от тяжести волос у нее переломилась шея. Простолюдинки также заплетали волосы в косы и закрепляли вокруг головы.

^{Рис. 70. Ю Юнхон (유융혼, 1797–1859). Девушки-кисэн.}

^{Бумага, краски, 38,2 × 23,9 см. Частная коллекция}

Накладные волосы стоили очень дорого, цена за один качхэ порой достигала стоимости 10–12 домов. В 1756 году в ответ на чрезмерную популярность накладных волос и расточительность знати ван Ёнчжо издал указ, запрещавший использовать качхэ. В качестве альтернативы было рекомендовано укладывать волосы на затылке и в торжественных случаях носить шапочки чоктури из черного шелка. Указ не подействовал, дамы продолжали сооружать объемные прически, а шапочки стали украшать драгоценными камнями, золотом, серебром, жемчугом, кораллом — и в итоге чоктури стали стоить дороже накладных волос.

В 1788 году ван Чончжо подписал указ, запрещающий аристократкам и наложницам носить качхэ, украшать чоктури и носить дорогие украшения для волос. Указ был издан на хангыле и разослан по стране, чтобы все женщины смогли ему следовать. Только так среди замужних женщин удалось искоренить качхэ — вместо этого волосы стали собирать в пучок и закреплять сзади шпилькой. Обратим внимание на прически женщин из сцены празднования шестидесятилетия свадьбы Хон Исана: волосы завязаны в узел сзади, закреплены шпилькой, макушки украшены шапочками чоктури. Ширма, как мы помним, написана придворным художником Ким Хондо во времена правления вана Чончжо и является примером не только образцовой жизни янбана, но и нравов и внешнего вида.

Свой образ женщины завершали аксессуарами и украшениями. На лентах-завязках чогори или на пояске крепили подвеску норигэ — любимое украшение женщин эпохи Чосон. Норигэ состояли из одной или нескольких подвесок из серебра, нефрита, янтаря, агата и прочего, а также шелковых шнурков, спускавшихся из сложно сплетенных узлов. Корейский традиционный костюм не предполагал карманов, поэтому на норигэ крепили не только декоративные подвески, но и необходимые мелкие вещи. Особой популярностью пользовались норигэ с коробочкой для благовоний. Женщины не распыляли аромат по телу, а носили подвески с благовониями. Кроме того, на норигэ подвешивали коробочки для лекарств, игл для иглоукалывания, маленькие ножички-кинжалы чандо (장도). Последние носили как мужчины, так и женщины, только мужчины крепили их к поясам или завязкам халатов. В футляре с чандо могли быть также и палочки для еды, составлявшие вместе с ножичком полезный набор на пикниках или в поездках. Чандо дарили повзрослевшим детям родители в качестве наставления оберегать себя ради родительского блага, ведь сохранить свою жизнь — это обязанность почтительного ребенка по отношению к родителю. Женщины использовали такие ножички как символ целомудренности и чести. Кисэн любили носить чандо для создания образа верной подруги, готовой служить единственному избраннику.

^{Рис. 71. Подвеска норигэ (слева). Чосон.}

^{Длина 33 см. Музей Женского университета Сунмён, Сеул}

^{Подвеска норигэ с серебряным ножичком чандо (справа). Чосон.}

^{Длина 37 см. Государственный музей Тэгу, Тэгу}

Выходя на улицу, благородные дамы должны были носить накидку чанот, чтобы прятать лицо от чужих взглядов (рис. 72). Изначально накидкой служил халат с широкими рукавами, но постепенно ширина рукавов сокращалась, и в XVIII–XIX веках они стали настолько узкими, что просунуть в них руки было едва возможно. В итоге такие рукава лишь помогали женщинам удерживать халат на голове. Тем не менее путешественники-иностранцы отмечали, что кореянки не упускали возможности показать лицо, если ветер невзначай срывал чанот, или специально спускали накидку, делая вид, что не смогли удержать ее.

^{Рис. 72. Ким Чунгын. Жена богача на улице.}

^{Бумага, краски, 17 × 13,1 см. Государственный этнографический музей, Сеул}

Укорачивание кофточки чогори сформировало одно из самых противоречивых представлений о женщинах эпохи Чосон. До сих пор распространено мнение, что женщины в эпоху Чосон повсеместно ходили с обнаженной грудью. Основной причиной формирования такого представления стали фотографии кореянок рубежа XIX–XX веков. В объектив фото и кинокамер путешественников, приезжавших в Корею, попадали женщины с обнаженной грудью. Делясь впечатлениями о жителях Корейского полуострова, иностранцы писали, что на улицах встречали женщин с открытой грудью. В начале ХХ века в фотостудиях делали постановочные фотографии женщин в коротких чогори и с открытой грудью, которые продавали как сувенирные открытки. Кореянка с открытой грудью символизировала нецивилизованность и отсталость Чосона — такую пропаганду создавала и использовала Японская империя для легитимизации своей колониальной политики в отношении полуострова.

^{Рис. 73. Женщина с ребенком. Фотография. Начало ХХ в.}

^{Государственный этнографический музей, Сеул}

Живопись эпохи Чосон также показывает, что как минимум с XVIII века женщины ходили дома и на улице с обнаженной грудью. На альбомных листах Син Юнбока, Ким Хондо и других художников встречаются кормящие матери, несущие детей за спиной, в короткой кофточке чогори без пояса, закрывающего грудь, либо не прячущие грудь под поясом. При этом в эпоху Чосон женщине, как и мужчине, запрещалось обнажать тело, поэтому юбки и кофты должны были скрывать туловище целиком. Такому противоречию есть объяснение, и связано оно с положением женщин в обществе и возлагаемой на них ответственностью за продолжение рода.

Изображений женщин с открытой грудью в живописи XVIII — начала XX века немало, но это преимущественно матери с маленькими детьми. С открытой грудью представлены и кисэн, несущие или держащие детей за спиной, и простолюдинки, кормящие малышей в поле и у ручья. Грудь не прятали для удобства кормления, чтобы ребенок мог в любой момент дотянуться и не приходилось каждый раз разматывать пояс, закрывавший расстояние между юбкой и чогори. К тому же кормящие матери-простолюдинки не имели денег на покупку дополнительного предмета гардероба, поэтому не прятали грудь из финансовых соображений. Женщины старшего возраста, матери с подросшими детьми, женщины, работающие в поле и дома, девушки, заигрывающие с мужчинами, кисэн в компании аристократов и прочие изображены со спрятанной за складками одежды грудью.

^{Рис. 74. Син Юнбок. Женщина с ребенком.}

^{Бумага, 23,3 × 24,8 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул}

В жанровой живописи встречаются также изображения молодых женщин без детей с завязанным чуть ниже чогори поясом, чтобы виднелась грудь. Поскольку для женщины рождение сына было основным долгом, существует мнение, что открытая грудь показывала, что женщина справилась с главным требованием, предъявляемым семьей и обществом. Именно поэтому, выходя на улицу без ребенка, кормящие матери оставляли грудь слегка открытой и не стеснялись мужских взглядов.

При этом в живописи нет примеров изображений женщин с обнаженной грудью, которых можно было бы с более-менее высокой степенью вероятности назвать представительницами привилегированного сословия. Кормили ли аристократки детей грудью? В небогатых и обедневших семьях точно да, а в состоятельных это делали кормилицы. Ходили ли сами аристократки по улицам с открытой грудью? Сцена кисти неизвестного художника показывает, как матери благородного сословия выглядели за пределами женской половины дома: женщина буквально закутана в чанот, а служанка с ребенком за спиной идет с непокрытой головой. Сложно представить, что аристократки, которым на улице полагалось скрывать себя от чужих взглядов, посмели бы выставлять грудь.

Женщины играли огромную роль в жизни корейской семьи, многие янбане с благодарностью и уважением писали о своих матерях, но принцип разделения полов не позволил развиться в живописи образу матери. Свиток кисти Чхэ Ёнсина (채용신, 1850–1941), написанный в 1914 году, отчасти заполняет этот пробел. На свитке представлен созданный воображением художника портрет кисэн по имени Чхве Ёнхон (최연홍, 1785–1846) с ребенком. Чхве Ёнхон во время крестьянского восстания под предводительством Хон Кённэ провела похоронные обряды для своего покровителя — высокопоставленного чиновника и его отца и помогла спастись младшему брату «мужа». За такую преданность имя женщины убрали из реестра кисэн, даровали статус свободного человека и поместили ее портрет в павильон, где чтили память кисэн Кевольхян (계월향,?–1592), прославившейся отважными действиями во время Имчжинской войны.

^{Рис. 75. Неизвестный художник. Жанровая сцена.}

^{Бумага, тушь, краски, 31,8 × 24 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул}

Чхве Ёнхон представлена в образе нежной, любящей матери — здесь, очевидно, прослеживается влияние изображений Девы Марии с младенцем. Волосы аккуратно собраны и заколоты сзади шпилькой, одежда включает короткую кофту из некрашеной ткани и светло-голубую объемную юбку, из-под которой выступает нога в белом носке. Часть груди женщины обнажена. Такой образ сегодня может показаться воплощением конфуцианского патриархата, варварским и унизительным для женщины. Однако в нем немало материнской любви, преданности, самопожертвования корейских женщин, на которых держалось корейское общество на протяжении пяти веков правления династии Ли.

^{Рис. 76. Чхэ Ёнсин. Портрет Чхве Ёнхон, 1914 г.}

^{Бумага, краски, 120,5 × 62 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул}

Мы рассмотрели разные стороны жизни аристократок эпохи Чосон. Положение женщины в семье, несмотря на господствовавшие нормы, отличалось в зависимости от достатка, взглядов главы семьи, заведенных в роду порядков, отношений между супругами и, как показывает пример с дочерью Но Санчху, от решимости самой женщины. Не представляется возможным подсчитать, какой процент представительниц привилегированного сословия испытал на себе самые тяжкие последствия конфуцианского патриархата, а сколько женщин оказались в лучших условиях благодаря взглядам отцов, дедов и финансовому благополучию семьи. Однако положение женщин на протяжении пяти веков менялось, и сведения о жизни аристократок показывают, что исключений из жестких правил было немало.