Все описываемые события являются плодом авторского воображения.

Автор настоятельно просит не путать мысли и слова персонажей (зачастую весьма спорные) с мнением самого автора.

— Приходится признать, русские в Сирии действуют весьма эффективно.

— Их успехи — наши поражения. Русские зарвались. Их следует слегка притормозить.

— Да, Майкл, ты прав, именно об этом я и хотел с тобой поговорить.

— ???

— План уже разработан. Завтра ты вылетаешь в Триполи…

Выслушав доклад подчиненного, генерал-лейтенант Евсеев уточнил:

— Сведения точные?

— Абсолютно, Иннокентий Павлович, — тоном, не вызывающим сомнений, подтвердил полковник Семипольский. Евсеев задумался лишь на секунду:

— Тогда необходимо действовать, иначе наши оппоненты натворят дел. Поднимайте по тревоге одну из групп отдела «Б».

— Они не успеют, — непроизвольно постукивая пальцами по папке с докладом, качнул головой Семипольский.

— Что значит — не успеют?! — повысил голос генерал-лейтенант. Реакция шефа не произвела на полковника никакого впечатления.

— Мы рассматривали этот вариант, — спокойно продолжил он, — но, просчитав время, необходимое подразделениям отдела «Б» на завершение выполняемой в данный момент миссии, пришли к выводу: бойцы отдела никоим образом не попадут в заданный район до момента окончания так называемой сделки.

— Предложения?! — прозвучал требовательный вопрос.

— Задействовать наши подразделения, находящиеся в Сирии.

— Разве у нас на данный момент там работают группы отдела «Б»?! — генерал выглядел удивленным.

— Нет. Но имеется в наличии отряд специального назначения, — сообщил полковник и пояснил: — Армейцы.

— Алексей Семенович, — голос Евсеева зазвучал вкрадчиво, — ты считаешь, ребята из этого отряда достаточно компетентны в операциях подобного рода?

— В принципе, это их прямое предназначение, — пожатие плечами не придало ответу должной уверенности.

— Н-да, это точно, — согласился генерал, — прямое предназначение, но достанет ли им умений? Опыта проведения подобных операций у них нет… Мы ведь только и делаем, что используем их не по профилю. Впрочем, как я понимаю, выбор у нас невелик?!

— Так точно, невелик, — перейдя на официальный тон, подтвердил полковник. Генерал-лейтенант задумался, но ненадолго. Буквально через несколько секунд он скинул с себя паутину раздумий:

— Что ж, раз кривая так вывезла, даю отмашку на проведение операции силами армейцев. Проверим парней, так сказать, в боевых условиях. Но, — Евсеев назидательно потряс пальцем, — кровь из носу: задача должна быть выполнена! Иначе грош нам цена. Иначе посыплются… — он не договорил. Что именно посыплется, так и осталось невысказанным.

— Я отдаю указания? — на всякий случай уточнил Семипольский.

— Да, — подтвердил генерал. — Без промедления. И вот что еще, раз у нас нет возможности привлечь к операции хотя бы одну из групп отдела «Б», задействуйте подполковника Черныша. Он с недавних пор пребывает в тех же краях, что и наши армейцы… По возможности.

— Привлечем, — уверенно отозвался собеседник.

Генерал-майор Новиков вперил взгляд в прибывшего по срочному вызову полковника Чурсина и, сдвинув брови, потребовал:

— Срочно готовить к вылету группу из десяти человек.

— Но штатная группа состоит… — полковник не договорил, его перебили.

— Из десяти, — отрезал генерал.

— Ясно, — поспешил согласиться полковник.

— Группа не обязательно штатная, — пояснил генерал.

— Понятно, — кивнул Чурсин, а Новиков продолжал:

— Отобрать самых лучших. Самых выносливых, — генерал чуть помедлил, — и опытных. Можно офицеров. Лучше офицеров и прапорщиков, — сказал и тут же поправился, — лучших офицеров и прапорщиков. Задача предстоит опасная и физически тяжелая. Сроки. — Новиков говорил максимально короткими фразами. — У нас нет времени на раскачивание, — пояснил он и продолжил, совсем забыв, что его реплики совершенно не понятны не посвященному в суть дела полковнику. — Через два дня «посылка» попадет к заказчикам. Перехватить их будет сложнее. Если мы их упустим, смерть расползется по пустыне… — генерал понял, что его потянуло на пафос, и осекся. — Время на все про все два часа. Борт уже заправляют.

— Задача? — попытался уточнить Чурсин.

— Будет доведено позже, — отмахнулся генерал. — Предварительно сообщаю следующее: местность пустынная, действия автономные, расчет на пять-шесть суток. Вооружение, боеприпасы сообразно значительному огневому противодействию. Взрывчатка… четыре килограмма в тротиловом эквиваленте — полагаю, достаточно. Средства взрывания соответственно. Пока все. Подробности, как я и сказал, позже.

— Ясно.

— Тогда действуйте.

— Есть! — привычно ответил полковник Чурсин и, развернувшись, стремительными шагами направился к двери. Спустя пару минут он появился в центре боевого управления.

— Подполковника Елизарова ко мне, срочно! — едва войдя, скомандовал Чурсин и скрылся в своем, находившемся там же, рабочем кабинете. Полковник Чурсин мог бы поставить задачу и по ЗАС, но, слывя старомодным, предпочитал делать это при личном общении.

Подполковник Елизаров, командир отдельного отряда специального назначения, прибыл буквально через несколько минут. Он не зря спешил — отряд под его командованием находился в Сирии уже более двух месяцев, и подполковник успел усвоить: минутное промедление может стоить кому-то жизни.

— Присаживайтесь, Григорий Алексеевич, — Чурсин сделал рукой приглашающий жест.

Елизаров послушно плюхнулся в стоявшее у стола кресло и коротким движением смахнул ладонью выступивший на лбу пот — на улице стояла невыносимая жара.

— Короче, от тебя сводная группа, — без обиняков сообщил Чурсин, — десять человек, самых подготовленных, самых физически сильных и выносливых. Возможно комплектование полностью офицерами и прапорщиками.

Елизаров на минуту задумался, затем, почти непроизвольно качнув головой, сделал встречное предложение:

— Может, сформировать костяк из личного состава одной из штатных групп и добавить пару-тройку надежных офицеров?!

— Тебе виднее, — не стал навязывать свое мнение Чурсин, — в конечном итоге за выполнение задачи отвечаешь ты.

— Тогда так и сделаю. А старшим ротного-два отправлю.

— Вторая — это там, где майор Ивлев?

— Он самый.

— Хороший выбор. Но время в лимите, так что с личным составом сам разберешься, а мы вернемся к нашим баранам. Итак, местность предстоящей работы пустынная. Запас продовольствия и воды на пять-шесть суток. БК по максимуму. Я тут, пока тебя ждал, набросал примерный список требующегося вооружения, — полковник Чурсин протянул Елизарову листок бумаги.

Подполковник взял список, мельком просмотрел его и с видимым разочарованием на лице заметил:

— Это, конечно, замечательно, но хотелось бы о предстоящей задаче знать побольше.

Полковник, словно чувствуя себя виноватым, вздохнул и развел руками:

— Сам пока ничего толком не знаю. Мутят. Всего-то и информации: вывод группы воздушным путем. Тут все, как учили: десантируетесь, закапываете парашюты поглубже в песок и алга.

— Шутишь? — Чурсин и Елизаров знали друг друга давно и, в отсутствие посторонних, общались на «ты».

— Да ну нафиг, — как рассерженный кот, фыркнул полковник, — какие, к чертям, шутки: укладывай одиннадцать парашютов.

Лицо Елизарова вытянулось от удивления:

— Почему одиннадцать? Ты же сказал, группа десять человек?!

— Будет еще один тип, — полковник усмехнулся, — для комплекта.

— Понятно, что ничего не понятно, — буркнул Елизаров, — еще что-то?

— Пока все, — успокоил подполковника Чурсин, и тот начал подниматься из кресла.

— Пойду поднимать людей, — сообщил подполковник.

Полковник Чурсин одобрительно кивнул, но не преминул напомнить:

— У тебя полтора часа. — И с легким беспокойством: — Успеешь?

— Надеюсь, — отозвался Елизаров.

— Надеяться мало, надо успеть, — в голосе послышалась жесткость.

— Успеем, — заверил подполковник и, уже направившись к двери, вдруг остановился и задумчиво произнес: — Снаряжения получается много. — И твердо: — Потребуется несколько ПДММ[1]. Прошу дать добро на использование.

Чурсин только отмахнулся — он не собирался возражать решениям, принимаемым Елизаровым:

— Делай, как считаешь нужным, — сказал полковник и потянулся к телефону, давая понять, что разговор окончен.

Майкл Томпсон нервничал. Необъяснимая тревога с самого утра заползла ему в грудную клетку, под самое сердце, и теперь терзала душу. Его и без того худые щеки ввалились, на лбу залегла очередная складка. На бумаге все расписали складно, учли каждую мелочь. Сам не зная того, весь Шестой флот США в данный момент работал, а вернее, стоял на страже осуществления замысла, непосредственным исполнителем которого назначили полковника Томпсона. Казалось, все складывалось как нельзя лучше, но полковник не находил себе места. Он раз за разом прокручивал разговор, состоявшийся в Вашингтоне. Разговор, должный иметь далеко идущие последствия.

…основная ударная сила, главный козырь русских в Сирии — авиация. Не будет ей должного противодействия, и Россия в нашем неофициальном противостоянии выйдет победителем. Русских следует остановить. Увы, вступить в открытую конфронтацию — значит начать войну, что неприемлемо. Вывод один — снабдить наших друзей надежными средствами противовоздушной обороны. Но опять же, сделать это открыто мы не можем. По той же самой причине — война. Но выход, как всегда, есть.

— Третьи страны, третьи руки?

— Вы, как всегда, проницательны, друг мой, именно так. Ливия нам видится как раз подходящим местом для осуществления задуманного, тем более нам не придется прилагать дополнительных усилий для доставки в этот район переносных зенитно-ракетных комплексов.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что сказал, нам не придется заниматься рутинной контрабандой, все необходимое «оборудование», назовем это так, доставлено в Ливию в рамках противодействия кровавому режиму Каддафи. Поставлено, не использовано и потому надежно законсервировано. Все, что нам остается — вскрыть тайник и передать ПЗРК в нужные руки. И если позднее произойдет какая-либо утечка информации, даже при самом тщательном расследовании выяснится — мы тут ни при чем, все следы ведут в Ливию. Две тысячи одиннадцатый год, восстание — все быльем поросло. Были поставки? Были! И что? Кто? Что? Кому поставлял? Давность смывает умысел.

— А если, — произнес Томпсон задумчиво, — русские узнают о сделке и попытаются ее не допустить?

— Уверен, этого не случится, — не разделил опасения полковника собеседник. — Объективно: предпосылок к утечке информации нет. Но, — говоривший поднял вверх указательный палец, — моя уверенность — это только моя субъективная уверенность. Как говорят русские: и на старуху бывает проруха — во избежание непредвиденных коллизий мы отслеживаем все воздушные суда в регионе. Любой внеплановый перелет тут же будет взят под контроль. В случае дополнительной и чрезмерной активности русских место сделки перенесем и подготовим непрошеным гостям отличную встречу. Слава богу, ливийское воздушное пространство находится под нашим полным контролем. Если русские посмеют в него вторгнуться без нашего ведома, то будут сбиты. Не волнуйтесь, полковник, все будет в ажуре, данная операция — скорее техническая процедура.

Полковник Томпсон скривился, будто только что отведал вина, перебродившего в уксус.

— Вашими бы устами да мед пить, — скепсис в голосе Томпсона не укрылся от собеседника, но тот только снисходительно улыбнулся.

— Полноте, полковник, полноте. Будьте оптимистом, тем более что по выполнению задачи вас ждет новое назначение. А ваша задача, как я и говорил, скорее технического свойства — понаблюдать со стороны за проведением сделки и вовремя доложить об ее успешном завершении.

— Да, именно так, — Томпсон сделал вид, что полностью согласен с собеседником.

— Именно так. А самое главное, мы совершенно ни при чем, все это повстанцы и Каддафи, Каддафи и повстанцы, — при этих словах на лице говорившего появилась широкая улыбка.

Выйдя из кабинета полковника Чурсина, подполковник Елизаров сразу же покинул ЦБУ группировки и, не желая терять времени, направился к штабу отряда. По пути он встретил старого знакомого майора — вертолетчика, но лишь махнул в приветствии рукой.

— Доброго, — поздоровался и постучал пальцами по часам на руке, мол, время, бегу, бегу. Майор ответно кивнул и лезть с разговорами не стал.

Быстрым шагом добравшись до штаба, Елизаров окинул мимолетным взглядом изнывающего на жаре часового и вошел в помещение отрядного центра боевого управления.

— Офицеров второй роты, по тревоге, ко мне! — бросил он стоявшему у дверей посыльному и, обратившись к дежурному по ЦБУ капитану Нестеренко, потребовал: — Офицеров управления тоже!

— Так ведь обеденный перерыв, — не подумав, брякнул тот и, тут же пожалев о своей реплике, потянулся к трубке стоявшего на столе телефона.

— Бегом! — внезапно рассердившись, рявкнул комбат. — Бегом пробегись, быстрее будет, названивать он собрался, блин. И никаких рассусоливаний! По тревоге всех! — Елизаров выкрикнул эти слова так громко, что был услышан многими из вызываемых, благо жилые помещения офицеров управления находились по соседству. Вскоре все необходимые лица прибыли, и совещание началось. На этот раз оно было необычайно коротким — торопили установленные командованием сроки.

— Александр Александрыч, — комбат обратился к командиру второй роты майору Ивлеву.

— Я! — по-уставному отозвался майор.

— Прилетела задачка, будь она неладна, пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю, что, дальше по алфавиту. Короче, дело намечается серьезное. Вот только информации пока мало. Скажу: действовать придется автономно. Местность, — подполковник усмехнулся, — по оперативным данным, пустынная, то есть пустыня. Со своей колокольни могу предположить Северную Африку. Расчет воды и продуктов на пять-шесть дней. Жара, значит, воды брать много. И боеприпасы по максимуму. Остальное по списку, — Елизаров показал на лежавшую на столе бумажку размером А4. — Вывод воздушным путем. А теперь сюрприз — десантирование парашютным способом.

— Упасть не встать, — не удержался от реплики командир первой группы капитан Лобов.

— Где-то так, — не стал пенять ему за несдержанность комбат. — Готовьте сводную группу из десяти человек. Костяк — первая группа. Остальные… — секундная пауза, — ты, Сан Саныч, для укомплектования можешь привлечь любого, на твой выбор. Хочешь из роты, хочешь из отряда. Это в свете того, что командиром сводной группы назначаешься ты.

Ивлев скорчил удивленную рожу, но не возразил и не стал задавать уточняющие вопросы, а комбат продолжал:

— Готовность к выводу, — Елизаров взглянул на часы, — через час пятнадцать минут. К этому моменту все должно быть уложено, укомплектовано, в том числе и одиннадцать парашютов. — И упреждая напрашивающийся вопрос: — С вами отправляется некий тип, нечто типа куратора.

— Вот это действительно сюрприз, — покачал головой Ивлев, — а вы говорите парашюты… — Майор умолк, увидев, как подполковник Елизаров вытянул вперед руку с раскрытой ладонью, призывая не развивать тему. Комбат удовлетворенно кивнул и перешел к завершению совещания:

— У меня все. Конкретика по задаче появится в процессе. Эдуард Борисович, — говоривший обратил свой взор на зама по ВДП[2] капитана Буслаева, — насколько мне известно, парашюты у нас уложены?!

Зам согласно кивнул:

— Да, Григорий Алексеевич.

— Хорошо. Потребуются ПДММ. Подготовьте необходимое количество. Людей, сколько нужно, возьмете во второй роте, из числа не задействованных. Сроки те же. Управитесь?

— Так точно! — отозвался Буслаев.

— Вот и отлично. Через час десять построение убывающих у штаба.

— Строевой смотр? — влез с уточнением Лобов.

— Смотра не будет, — успокоил его комбат, — поэтому ничего лишнего, ничего ненужного. И крайнее: особый упор на скрытность — маскировка согласно местности, а местность, как я уже говорил, — пустыня и полупустыня. Так что соответственно.

— Куда нас все-таки, товарищ полковник? — как никогда серьезно спросил Ивлев. — Хотелось бы знать поточнее.

— Не знаю, — качнул головой Елизаров. — Правда не знаю. Думаю, Северная Африка. Я бы поставил на Ливию, но… — говоря, подполковник развел руками. — Надеюсь, в этом направлении прояснится раньше, чем вы сядете в самолет и будет поздно что-либо менять.

— Бум надеяться, — откликнулся ротный второй роты.

— И верить… — вставил свою реплику командир первой группы.

— Может, тебя здесь оставить? — покосился на излишне разговорчивого подчиненного Елизаров.

— Не надо, товарищ полковник, — вступился за того Ивлев. — Мне в группе хоть один будет нужен, кого не жалко. Если что: героическая смерть и все дела. Почетный караул, салют, чем не триумф?

— Да я… — начал было провинившийся, но комбат шлепнул ладонью по столу.

— Все, закончили прения. По рабочим местам. — И добавил: — Готовьтесь к пустыне.

— Товарищи офицеры…

А на улице светило солнце, едва уловимый ветерок развевал знамена, лениво бродил от помещения к помещению прихваченный с месяц назад разведчиками на задаче кот. Вдалеке все так же лениво тявкала собака охранения. Полетов не было. Жизнь шла своим чередом.

— Смирно! — о прибытии старшего начальника громко оповестил дневальный рядовой Трегубов.

— Вольно! — отмахнулся комбат и, опередив спешившего с докладом дежурного, потребовал: — Командира, офицеров и прапорщиков, убывающих на выполнение боевой задачи, в канцелярию роты!

— Есть! — отозвался дежурный. С любопытством окинул взглядом стоявшего рядом с комбатом коренастого мужика лет тридцати пяти и громко гаркнул: — Командира, офицеров и прапорщиков, убывающих на выполнение боевой задачи, в канцелярию роты!

— Чего орешь, Федулов? — из-за дверей канцелярии выглянул капитан Лобов и, увидев комбата, притворно закашлялся. — Кх-кх, товарищ полковник, мы тут уже, в канцелярии, так сказать, кх-кх.

— И куда тебя, такого чахоточного, на задание? Может, тебя к доктору? — участливый тон ни в коей мере не соответствовал хмурому выражению лица подполковника.

— Никак нет, — мгновенно перестав кашлять, отозвался капитан. — Это я так, поперхнулся, — сообщив это, Лобов, как щитом, прикрывшись канцелярской дверью, ретировался. Елизаров и прибывший вместе с ним человек вошли следом.

— Товарищи офицеры! — скомандовал ротный при виде входящего в помещение комбата. Тот махнул рукой.

— Товарищи офицеры! — подал очередную команду Ивлев. И подполковник начал говорить без всяких предисловий, представляя находившихся в помещении:

— Товарищи, как я и говорил, вам в группу назначили подполковника Черныш…ша Анатолия Анатольевича. Будьте любезны, как говориться, жаловать. А это, Анатолий Анатольевич, — Елизаров показал рукой на ротного, — командир второй роты майор Ивлев Александр Александрович. А этот улыбчивый, темноволосенький, блин, — комбат указал на офицера, сидевшего рядом с ротным, — командир первой группы капитан Лобов Аркадий Петрович. Вон тот товарищ со шрамом — командир второй группы старший лейтенант Рогожин Валерий Афанасьевич. И наконец, наш ветеран — заместитель командира первой группы прапорщик Маркитанов Дмитрий… — комбат запнулся. Много лет зная прапорщика, Елизаров, к собственному стыду, так и не удосужился запомнить его отчество. Получилось неловко, но комбат, тем не менее, вполне достойно вышел из ситуации, сразу перейдя к делу. — Итак, довожу до сведения: подполковник Черныш назначен ответственным за проведение данной операции с функцией принятия окончательного решения, — комбат и сам удивился тому, что сказал.

«Ну и загнул», — подумал капитан Лобов, но на этот раз благоразумно промолчал.

Елизаров же, осознав некую корявость сказанного, прочистил горло и пояснил:

— Одним словом, пока все идет хорошо, командуешь и управляешь личным составом ты, Сан Саныч. Принятие же любого ответственного решения по согласованию с кура… — комбат вновь запнулся, мысленно плюнув, — с подполковником Чернышом.

— А пописать тоже разрешение у товари… — начал было Лобов, но его прервали.

— Заткнись! — шикнул на слишком разговорчивого капитана ротный, хотя его и разбирало вполне объяснимое недовольство, но меряться силами с новоприбывшим начальником не хотелось. Особенно в преддверии совместной задачи. Поэтому он как можно спокойнее задал волновавший всех вопрос: — По предстоящей задаче что-то доведено будет? — И все же не удержался от ехидства: — Или это прерогатива товарища подполковника, а мы, так сказать, тупые пешки-исполнители?!

— Будет, — заверил вновь испеченный начальник и начал излагать суть предстоящего боевого задания.

Уже уходя и почти закрыв дверь, комбат обернулся и поманил за собой ротного:

— Александр Александрович, можно тебя на минуточку?

Тот, само собой, кивнул и отправился следом за уходящими. Когда они, выйдя из помещения, отошли за пределы слышимости дневального, подполковник Елизаров замедлил шаг и, кивнув за спину, негромко поинтересовался:

— Слушай, Саныч, а с замком первой группы ты, случаем, не погорячился? Мужику под сорок, а ты его в пустыню, в пески? Загнать не боишься? Сердечко не надорвется? Я все понимаю, опыт и прочее, но как бы не запалился.

— Кто? Маркитанов? — удивленно вытаращился ротный. — Товарищ полковник, да он нас с вами скорее загонит.

— Ну, меня-то ладно, — не стал спорить комбат, — но в сравнении с личным составом…

На это Ивлев только усмехнулся:

— Наш Вениаминович девяносто девять процентов личного состава по выносливости переплюнет. Так что за него я спокоен. Он вытянет.

Комбат хмыкнул и как бы слегка виновато развел руками:

— Что ж, коли ты спокоен, тогда и мне волноваться ни к чему.

— Все будет в ажуре, — еще раз заверил ротный.

— Добро, я пойду, а вы тут с подполковником потолкуйте. Так сказать, первый контакт — он самый важный… — Елизаров хитро прищурился и добавил строго: — На построение не опаздывать! — сказал и направился к штабу.

А ротный повернулся к вновь прибывшему и без смущения принялся его разглядывать. (Впрочем, тот делал то же самое).

«Мужик как мужик, — подумалось Ивлеву. — Таких много: широк в плечах, видно, тренирован, взгляд серо-голубых глаз… собственно, взгляд как взгляд, лицо широкое, вполне славянское, волосы русые — темно-русые, на щеке маленькая родинка. Ладони широкие, пальцы толстые, как у работяги — плотника или молотобойца. Ехидная полуулыбка… — наконец майору надоела игра в гляделки. — Видно, пройдоха еще тот», — решил он и, вкладывая в слова весь имеющийся в запасе сарказм, спросил:

— Ка-амандир, и как к вам таперича обращаться? — спросил он.

— Как? — Черныш сделал вид, что удивился. — Как положено: товарищ подполковник.

От этих сказанных вновь прибывшим слов комроты аж перекосило. А по лицу подполковника расплылась довольная улыбка.

— Впрочем, можно Толь Толичем. Для краткости.

— Принято, — отозвался Ивлев, — для краткости. Меня Сан Саныч, — и протянул руку.

— Сработаемся, — еще шире улыбнулся Черныш, стискивая чужую ладонь своей широченной лапищей.

Автобусы, предназначенные для доставки спецназовцев к самолету, стояли неподалеку от помещения штаба — один собственно под личный состав, второй под имущество.

Нестройно идущую сводную группу встречали трое — комбат подполковник Елизаров, уже известный личному составу подполковник Черныш и полковник Чурсин из разведывательного отдела группировки.

— На месте! Стой! — скомандовал ротный, и личный состав замер. — Нале-во! Равняйсь! Смирно!

— Вольно, — скомандовал, как старший по званию и должности, полковник Чурсин и, обведя придирчивым взглядом стоявших перед ним спецназовцев, коротко выдал: — Парни, не подведите.

Лобов невольно кивнул, Ивлев нахмурился, Рогожин вытянулся по стойке смирно, Маркитанов продолжал мысленно считать дни до отправки отряда на родину. Остальной личный состав стоически хранил молчание.

Меж тем подполковник Черныш шепнул что-то полковнику Чурсину на ухо, и тот излишне громко скомандовал:

— По машинам!

— Слава богу… — проворчал кто-то.

— Недолгое прощание, — в тон предыдущему высказыванию буркнул Ивлев.

— А где напутственная речь? — с напускным разочарованием пробормотал Лобов.

Маркитанов вздохнул, запутавшись в цифрах. Рогожин сглотнул внезапно подкативший к горлу комок. Остальной личный состав мысленно матерился.

— Прокатимся с ветерком?! — командир первой группы продолжал балагурить. — Водила, что скажешь?

Водитель автобуса промолчал, зато ротный, на душе которого внезапно заскребли кошки, сердито рыкнул:

— Лобов, заткнись!

На что совершенно искренне удивившийся столь нервной реакции ротного Лобов виновато пожал плечами:

— Да я что? Я ничего.

— Вот и отлично, — Ивлев плюхнулся на сиденье и положил на колени автомат — настроение стремительно скатилось в ноль. С чего? Почему? Все вроде привычно, все вроде как всегда — задача как задача, а под ложечкой присосалась пиявка, сосет, никак не желая отпускать легкую добычу. «К черту», — майор мотнул головой, отметая накатившую хандру.

Автобусы заурчали моторами, затрещала из-за недовыжатого сцепления скорость, и колонна из двух автобусов и трех сопровождающих бэтээров тронулась.

Прокатились действительно с ветерком. Видимо, старший колонны спешил — до спецназовцев периодически долетали обрывки его фраз: «Дави на железку», «Да не тормози ты», «Вот только попробуй…», которыми он подгонял никак не желающего ехать с нужной скоростью водителя. Впрочем, колонна и так двигалась на пределе своих возможностей, на поворотах автобус кренило, а встречные автомобили испуганно шарахались в сторону. Жаркий ветер врывался в раскрытые окна, но не освежал, а высушивал и без того сухую кожу. Кое-кто уже потянулся к специально выставленным в салон бутылкам с водой.

— Хороша водичка! — констатировал вальяжно развалившийся в кресле Лобов, в одной руке он держал наполовину опорожненную бутылку, во второй — едва надкусанный шоколадный батончик. Неожиданно из-за капитанской спины показалась рука — стремительное движение, и сладость перекочевала в руки старшего лейтенанта Рогожина.

— Тебе много сладкого вредно! — сообщил тот, откусывая от батончика добрые две трети.

— Верни кровное! — без особого энтузиазма потребовал Лобов и, увидев, что сталось с его сладостью, с притворным возмущением завопил: — Выплюнь, выплюнь! — при этом сграбастал остатки батончика и быстренько засунул себе в рот.

— Обжора! — недовольно проворчал Рогожин.

— Как же, обжора, ага! — почти искренне завозмущался командир первой группы. — Да с такими товарищами с голоду сдохнешь!

— Ты — с голоду? — усмехнулся старший лейтенант. — Да ты жрешь не переставая! Только не в коня корм.

— Вот-вот, заладил: не в коня корм, не в коня корм! — зелено-коричневые глаза Аркадия задорно заблестели. — Все вы так говорите, а сами так и норовите последнюю крошку изо рта вырвать! — сказав это, капитан полез в карман и вытащил очередной, полурасплавившийся от жары, шоколадный батончик — видимо, у него таких «крошек» накопилось предостаточно. Зашуршала разрываемая обертка. С довольным видом Лобов сунул батончик в рот. На зубах скрипнуло — от встречных машин бросало песком и пылью. Аркадий поморщился, но тут же, как ни в чем не бывало, продолжил жевать.

Автомобильный марш-бросок продолжался. Но как ни гнали водители свои машины, никакого запаса времени по прибытии не получилось — на аэродром «подскока» добрались минута в минуту — стоявший на рулежной дорожке самолет в ожидании десанта завывал моторами.

— Живее! — поторопил подчиненных майор Ивлев. — В темпе грузимся. — И, подавая пример, ухватился за один из приготовленных к десантированию ПДММ.

— Давай, парни, потащили! — вслед за ротным впрягся в разгрузку Маркитанов. Дело пошло споро — не прошло и пяти минут, как погрузка завершилась. Закрыв рампу, самолет, все сильнее ревя моторами, выкатился на взлетную полосу и, набирая скорость, начал стремительный разбег. Небольшая тряска, отрыв, и вот за иллюминаторами поплыла все дальше и дальше удаляющаяся земля. Но уже вскоре под крыльями транспортника в солнечных лучах заискрилась вода. Вода и ничего кроме воды, даже одинокие точки кораблей казались не более чем мелкими соринками на безбрежной глади моря.

— Разрешите? — полковник Семипольский приоткрыл дверь генеральского кабинета и, не дожидаясь разрешения, вошел. Евсеев вопросительно приподнял голову:

— Ну и?

— Иннокентий Павлович, — голос полковника прозвучал излишне громко, но генерал только поморщился и пенять подчиненному не стал.

А Семипольский продолжил:

— Докладываю: самолет Сирийской авиакомпании с коммерческим грузом для одной из Алжирских компаний и нашими ребятами взлетел и взял курс на Средиземное море.

— Очень хорошо, — одобрительно покивал генерал, — но, Алексей Семенович, не насторожит ли наших оппонентов сам факт вылета транспортника по данному маршруту, в данное время?

— Никоим образом, — заверил полковник. — Рейс плановый, давно согласованный с прибрежными странами. Вот схема, — говоривший положил на стол планшет, на экране которого тут же высветилась карта.

— Так, — генерал-лейтенант нацепил на нос очки и стал пристально изучать маршрут движения самолета. — Значит, вдоль побережья Африки, затем через территорию Туниса, далее Алжир и посадка в аэропорту Таманрассет. А здесь, я смотрю, некий зигзаг?

— Да, — кивнул Семипольский, — небольшое вынужденное отклонение от маршрута, сокращающее расстояние до цели.

— Это настолько необходимо? — Иннокентий Павлович открыл лежавший на столе блокнот и сделал какую-то пометку.

— Увы, — развел руками Алексей Семенович. — Без этого никак, иначе наши парни при всей их подготовленности рискуют опоздать. Возможно, у принимающей стороны могут возникнуть вопросы, связанные с отклонением и значительным снижением самолета, но в этом случае предполагается объяснить действия экипажа неполадками с одним из левых двигателей.

— Ладно, — генерал с усталым видом снял очки, — скрестим пальцы и будем надеяться, что маневры воздушного судна останутся незамеченными. Точнее, что на них не обратят внимания наши противники, а с алжирцами как-нибудь разберутся сирийские товарищи. Отслеживайте транспорт, и доклад мне каждые полчаса. При незапланированных изменениях тотчас же. Я так понимаю, после приземления связи с группой не будет?

— Да, не будет, — сказал Алексей Семенович, подтверждая предположения собеседника, — вплоть до завершения миссии. Спецназовцы выйдут на связь только по прибытии к месту эвакуации. Или в случае возникновения критической ситуации.

— Вы всерьез считаете, что в критической ситуации мы сможем оказать им действенную помощь? — сделав удивленное лицо, поинтересовался Иннокентий Павлович. Его собеседник отрицательно покачал головой.

— Приготовиться! — скомандовал ротный. И совсем скоро:

— Пошел!

Капитан Лобов шагнул вниз третьим. Тугой поток воздуха ударил в лицо. Мотнуло по сторонам. Дернуло и закрутило на раскручивающихся стропах.

— Узнаю, кто укладывал парашют — убью! — прошипел Аркадий, когда его в очередной раз начало закручивать в спираль. Наконец парашют стабилизировался, капитан развернулся по ветру и, оглядевшись по сторонам — как учили: вверх-вниз, вправо-влево, сосредоточился на созерцании все быстрее приближающихся песков пустыни. Справа и слева, впереди и сзади висели белые купола парашютов.

«Отделение прошло штатно», — подумалось прапорщику Маркитанову, болтающемуся в стропах и едва сдерживающему так и просившуюся на лицо улыбку. Во все стороны, куда только достигал его взгляд, виднелось безжизненное пустынное пространство — даль, гладь, красота. Секунды стремительно утекали, Маркитанов опускался все ниже и ниже. В какой-то момент, казалось бы, медленное приземление неожиданно резко ускорилось. Он знал — эффект чисто психологический, но оттого не кажущийся менее реальным. Дмитрий натянул задние стропы, земля стремительно набежала, и рифленые подошвы ботинок мягко погрузились в сыпучий песок. Купол опал и, тут же наполнившись небольшим ветерком, потянул парашютиста вперед. Устоявший на ногах Дмитрий, шагнув вперед, быстро погасил купол и, вытащив из-под запасного парашюта переносную сумку, привычно, без суеты уложил в нее парашюты. Поправив на плече автомат и, взвалив сумку на горбушку, он быстрым шагом направился к месту сбора, благо майор Ивлев, обозначенный его центром, приземлился неподалеку. Что такое пара-тройка сотен метров? Ничто! Тем не менее, пока прапорщик Маркитанов добрался до командира, материал маскхалата на его спине обильно пропитался потом. Жара давала себя знать, да еще и идти оказалось совсем не просто — мелкий и рыхлый песок осыпался под ногами, заставляя при каждом шаге прилагать дополнительные усилия.

Когда все собрались, отыскали и притащили все ПДММ, распределили имущество, вырыли яму, уложив в нее все лишнее, и это лишнее закопали, прошло довольно много времени. У некоторых, если не у всех, появилось желание найти тенечек и отдохнуть. Но на это, увы, не оставалось времени. Да, собственно, и подходящего тенечка, в радиусе десятков километров, тоже не было. И потому, сориентировавшись на местности, майор Ивлев покосился на «приданного» группе подполковника и, поняв, что тот не собирается вмешиваться, скомандовал:

— Выдвигаемся, — сказал и махнул рукой, обозначая направление.

— Погнали наши городских, — непонятно к чему выдал капитан Лобов — возможно, только для того, чтобы хоть что-то сказать. Тем не менее на реплику откликнулись.

— Молчал бы, деревня! — в шутку потребовал старший лейтенант Рогожин, затевая дружескую перепалку.

— Сам ты деревня, — сделал обиженный вид Лобов. — Я, между протчим, из семьи потомственных… — он задумался, подбирая подходящее слово, но, видимо, так и не нашел, потому как вынужденно видоизменил предложение, — вобчем, все мои предки, а следоват, и я, из сельской интеллигенции. Так што мы не каки-нить землепахари, а о-го-го! Едреныть!

— Оно и видно! — усмехнулся старший лейтенант.

— Вы имеете что-то сказать против сельской интеллигенции? — слегка пародийно, но нарочито серьезным тоном поинтересовался Лобов. Ответить Рогожин не успел, разговор оказался прерван вклинившимся в «беседу» майором Ивлевым.

— Парни, угомонитесь! — потребовал он. — Не расходуйте энергию на выхлоп. Нам еще топать и топать. Дома набалагуритесь.

— Заметано, — бодренько отозвался капитан Лобов, но не преминул добавить: — Пункт первый — командир всегда прав. А раз командир всег…

— Я что сказал?! — ротный слегка повысил голос. — Мы на задаче или где? Все, хорош трындеть! Еще один звук — выговор!

— Молчу, — оставив за собой последнее слово, Лобов и в самом деле замолчал до ближайшего привала. А вокруг расстилалась пустыня. И кроме них ни одной живой души на десятки верст вокруг.

Солнце палило немилосердно. Для обычных путников было бы рациональнее найти тень и укрыться в ее сени, дожидаясь ночи. Но шедшие не были обычными путниками. К тому же их поджимало время.

Жара, да еще нагретый словно сковорода песок мало того что обжигал, так еще и проваливался, скользил, проворачивался под подошвами, от чего начинало ломить ступни, боль переходила в пальцы, задиравшиеся вверх вместе с носками ботинок.

Прапорщик Маркитанов, шедший в головной тройке, облизнул пересохшие губы, провел рукой по горячему лбу, тот оказался совершенно сухим — выступающий пот тут же испарялся в практически абсолютно сухом воздухе.

— Чертова пустыня! Еще этот проклятущий песок! — вслух пробормотал Маркитанов. Хотелось пить, но следовало терпеть как можно дольше, ибо по опыту Дмитрий знал: стоит только начать свинчивать с фляжки пробку, и вода иссякнет, как в дырявом ведре. Стараясь не думать о жажде, прапорщик вгляделся в даль: растекшийся волнами барханов, песок уходил к самому горизонту. Куда ни кинь взор — везде полная безжизненность. Лишь изредка из светло-оранжевого песка торчали чахлые веникообразные кустарники да попадались (еще реже), кочки какой-то засохшей травы. Впрочем, несмотря на всю свою, казалось бы, безжизненность, пустыня не была мертвой: то на песке виднелась волнообразная линия от ползшей в ночи змеи, то тянулась едва заметная цепочка следов, оставленных ящерицей. Один раз, Маркитанов не смог бы поручиться, но был в этом почти уверен, ему попались на глаза отпечатки лап проскакавшего по пустыне тушканчика.

— Вениаминыч, — до прапорщика донесся голос ротного.

— На связи, — отозвался заместитель командира первой группы.

— Вениаминыч, — повторился Ивлев и показал рукой вперед, — вон до того взгорка, и двадцатиминутный привал.

Не оборачиваясь, Маркитанов кивнул. От столь нужного отдыха отделяло не более полукилометра. Несколько сотен шагов, сущая ерунда. А затем можно будет рухнуть на землю и сделать несколько глотков вожделенной влаги. Или наоборот: несколько глотков влаги, а уже потом рухнуть?

Но вот и взгорок. Увы, тени, чтобы укрыться от зноя, не оказалось и там. Сели как шли, не разворачиваясь в круговую оборону, лишь сбросив с себя тяжеленные рюкзаки. На них по большей части и уселись, лишь некоторые достали коврики. Бойцы остались на своих местах, офицеры подтянулись к ротному.

— Что у нас с графиком? — поинтересовался подошедший к ним подполковник Черныш.

— Укладываемся, — коротко бросил Ивлев, и подполковник удовлетворенно кивнул.

— Добро, — взглянул на свои часы и отошел в сторону. Садиться он не стал. Даже к бутылке с водой не притронулся ни разу.

«Выпендривается или ему всерьез пока терпимо?» — подумал Маркитанов, украдкой поглядывая на подполковника. То, что новомодных баклаг, то бишь питьевых систем, от которых прямо ко рту носившего ее шла бы трубочка, у подполковника с собой не было, — это точно. От подобных приспособлений было решено отказаться из соображений экономии — возможность беспрепятственного питья на ходу неизбежно привела бы к повышенному расходу наличной воды. Так что воду набрали по старинке — в обычные поясные фляги и полуторалитровые бутылки. Зато взяли ее по максимуму, а вот продуктов: лишь бы не оголодать. И правильно — в отличие от жажды, голод, то есть не голод, а простое желание поесть, пока отсутствовал напрочь.

Дмитрий достал навигатор и, взглянув на экран, вздохнул — до конечной точки вожделенного Гадамеса предстояло топать и топать. Гадамес — городок в пустыне. Где-то там, среди его узких улочек и должна состояться сделка, которой они во что бы то ни стало должны помешать. Будет ли это просто? Вряд ли. А ведь вначале еще предстоит незаметно пересечь алжиро-ливийскую границу. Вроде бы, как сказал подполковник Черныш, она не особо охраняется, во всяком случае, в этом месте, но чем черт не шутит? Все может статься. Можно напороться на какой-нибудь патруль, а то и столь же неожиданно выйти на возведенный в пустыне временный блокпост. Но следовало надеяться на лучшее.

«Итак, вокруг пустыня, а впереди Гадамес. Гада-мес, назовут же, блин!» — едва не вслух, но все же мысленно пробормотал Маркитанов.

Пока длился перелет, «приданный» их группе подполковник провел краткий ликбез, касающийся этого населенного пункта, и теперь Маркитанов доподлинно знал: Гадамес — небольшой городок-оазис с населением от семи до десяти тысяч человек, расположенный рядом с пальмовой рощей. Большую часть населения составляют берберы, довольно значительно число и туарегов-кочевников. Традиционные дома строятся из глины, известняка и пальмовых листьев, многие здания украшены чудесными фронтонами. На снимках из космоса поселение напоминает пчелиные соты. К тому же Гадамес — один из старейших городов Африки и является объектом всемирного наследия ЮНЕСКО. Первые жители появились здесь около 5 тыс. лет назад, затем город становится римским форпостом, а впоследствии — епископатом Византийской империи, тогда же жители были обращены в христианство. После вторжения арабов в 667 г. население приняло ислам. Город обнесен стеной, и значительная часть зданий окрашена в белый цвет. А еще, ввиду города находятся громадные дюны, с вершины которых любители природы наблюдают за закатами солнца. Но самое главное, что должны были знать и запомнить отправившиеся на задание спецназовцы: здания в городе соединены, и зачастую больше напоминают катакомбы, чем наземные строения. А плоские крыши-террасы позволяют передвигаться едва ли не по всему городу.

Но сейчас Маркитанову больше всего хотелось оказаться на берегу расположенного в черте города озера Айн аль-Дибана и окунуться в его воды. И плевать, какие они там: теплые, соленые, главное — мокрые, и уж во всяком случае прохладнее окружающего воздуха.

— Вениаминыч, — к Маркитанову подсел его группник, — у тебя лейкопластырь есть?

— Ну, так… — не слишком определенно ответил тот.

— Так есть или нет? — недовольно переспросил Лобов.

— Ну есть, — в тон группнику ответил Дмитрий, — зачем спрашиваешь?

— У меня это… что-то пятку наминает… — неохотно признался Лобов.

— Дать пару штук?

— Угу.

Маркитанов наклонился и, порывшись в кармашке рюкзака, вытащил оттуда пачку из десятка стандартных упаковок (по десять штук в каждой) бактерицидного лейкопластыря. Вытянул из стопки одну и протянул группнику.

— И куда тебе столько? — оглядев сие богатство, удивленно присвистнул Лобов.

— Да ходят тут всякие, попрошайничают, — съехидничал Маркитанов. — Вот я и с запасом…

— Ну да, ну да, — покачал головой группник и, взяв лейкопластырь, принялся поспешно стаскивать с ноги обувь. Едва он успел закончить с заклеиванием натираемого места, как майор Ивлев отдал команду на выдвижение.

— Топаем ускоренным шагом, — скомандовал он, и сводная группа продолжила движение к цели. Меж тем солнце, постепенно смещаясь, начинало светить в спину. Еще пара часов ускоренного передвижения, дневное светило спустится к горизонту, и наступят благословенные, прохладные сумерки. Жаль, они не продлятся долго — их сменит крупнозвездная ночь. И никакого передыха для идущих — идти предстояло все темное время суток, все утро и только ближе к завтрашнему полудню, когда солнце достигнет наивысшей точки, а жар приблизится к своему пику, в планах командиров стоял продолжительный привал — время на сон и отдых. Все это знали, никто не рассчитывал ни на что другое, но все же мечталось: завалиться куда-нибудь в прохладное местечко и, скинув обжигающую ступни обувь, предаться блаженному безделью. Но увы, увы, увы… А вокруг без конца и края тянулись уже успевшие поднадоесть унылые песчаные пейзажи — местность не баловала разнообразием, правда, кое-где из-под песка поднимались остатки древних строений. Недаром вся территория пустыни в далеком тысяча девятьсот восемьдесят втором году была включена ЮНЕСКО в список мирового наследия. Противоречивая душа прапорщика Маркитанова рвалась остановиться и повнимательнее взглянуть на следы — руины — все более и более удаляющегося от нас прошлого. Но увы, необходимость выполнения задачи, ее важность и нужность тащили его и других спецназовцев дальше. А прошлое оставалось прошлому, мало изученное ранее и теперь в мире скоростей, казалось бы, и вовсе никому более не нужное.

Первым в цепи спецназовцев шел старший сержант Глотин Сергей Николаевич — командир первого отделения первой группы, высокий, слегка сутулящийся, с цепким взглядом, мастер спорта по легкой атлетике и КМС по жиму штанги; вторым — младший сержант Серов Леонид Павлович — старший разведчик — пулеметчик, коренастый, темноволосый, со слегка раскосыми глазами, с вечно блуждающей по лицу простодушной улыбкой; третьим — прапорщик Маркитанов. Далее, отставая от головного разведдозора на пару десятков метров, топала по песку сводная тройка ядра: старший сержант Котов Сергей Сергеевич — командир второго отделения первой группы, вместо положенного по штату автомата вооруженный пулеметом; сразу же за ним сержант Ерохин Матвей Олегович — старший разведчик — снайпер, светловолосый, сероглазый, спокойный до невероятной степени. Замыкал тройку старший лейтенант Рогожин, бывший вполне себе среднего роста (чуть выше Маркитанова), плотный; на лице, нисколько его не портив, виднелся небольшой вертикальный шрам. Далее шел командир роты, следом подполковник Черныш. И на значительном удалении от всех остальных продвигалась тыловая тройка в составе младшего сержанта Бурцева Владислава Игоревича — разведчика-пулеметчика, «отягощенного» в жизни двумя высшими образованиями и кучей невыплаченных кредитов, рядового Бурмистрова Геннадия Алексеевича — разведчика-снайпера, едва ли не брата-близнеца замыкавшего колонну капитана Лобова. Такой же высокий, сухопарый, улыбчивый, с такими же, как и у капитана, зелено-коричневыми глазами, слегка выпирающими из глазниц, от чего они казались удивленно выпученными. Завершали портрет и того, и другого коротко стриженные темные волосы. В общем, были они похожи, разве что скулы капитана выступали значительно сильнее, да взгляд временами становился несравненно более суровым.

Группа уже который час шла вдоль, казалось бы, бесконечного бархана, а он, и не думая заканчиваться, тянулся и тянулся вдаль, ведя к беспрестанно удаляющейся линии горизонта. Идти стало легче — солнце ушло за горизонт, и вместе с ним схлынул дневной зной. Бархан все не заканчивался. Так, двигаясь параллельно ему, спецназовцы и вошли в ночь. Стемнело быстро. Высыпавшие на небе звезды ярко блестели, маня своей недосягаемостью и непостижимостью отделяющих от Земли далей. Но, увы, никто из идущих не любовался раскинувшейся над головами величественной красотой, разве что изредка кидали они свой взгляд на север, где среди многих звезд сверкала указующая путь Полярная звезда. От камней и почвы еще веяло уходящим теплом, а в воздухе уже появились первые признаки наступающей прохлады, грозящей к утру перерасти в холодящую свежесть. Словно предчувствуя это, Маркитанов, несмотря на все еще выступавший на спине пот, зябко поежился и навострил уши, прислушиваясь к окружающим звукам. А послушать было чего — с наступлением сумерек пустыня ожила: зашуршала, побежав по песку, крупная ящерица, черной лентой скользнула по бархану змея, кто-то быстро и почти бесшумно юркнул в нору, что пряталась под кривыми ветвями какого-то чахлого кустарника. А ночь продолжала полниться звуками. В какой-то момент прапорщику даже показалось, что он услышал хлопанье птичьих крыльев.

За спиной идущих оставались все новые километры, один квадрат на карте сменял другой. Вот уже и тянувшийся на многие версты бархан наконец-то сошел на нет. Но как выяснилось — от этого стало только хуже: теперь на пути идущих громоздились «набросанные» в беспорядке дюны, представлявшие из себя некие подобия холмов и холмиков разнообразной формы и размеров. Их приходилось то огибать, отклоняясь от прямого пути, то преодолевать по прямой, поднимаясь и сразу же спускаясь вниз. Это выматывало, нервировало, но тем не менее неминуемо, хоть и постепенно, приближало к цели.

Полковник Томпсон продолжал изводить себя домыслами и фантазиями. Чем ближе становился момент проведения операции, тем сильнее и сильнее полковник нервничал.

— Роберт, — окликнул он своего помощника, и дверь в кабинет тут же распахнулась.

Явившийся на зов помощник застыл в ожидании поручений.

— Срочно получи данные обо всех воздушных судах за последние трое суток, пересекавших воздушное пространство: Туниса, Алжира, Египта, Ливии, — потребовал Томпсон.

— Всех, сэр? — вкрадчиво поинтересовался помощник.

— Нет, Роберт, — спохватился полковник, — только тех, что произвели вылет из двух… — подумав, поправился, — из трех стран: Сирия, Иран, Турция. Особенно меня интересует Сирия. Документацию на эту страну подготовь отдельно. Пусть наши аналитики поработают и проверят, не было ли каких странностей…

Через несколько часов востребованный доклад лежал у полковника Томпсона на столе. Как и ожидалось, большинство рейсов прошло штатно, за исключением…

— …значит, самолет отклонился от курса со значительным снижением… — говоря сам с собой, рассуждал полковник. — Интересно, интересно… Не означает ли это, что утечка информации все же произошла? Так что же получается, русские решились вмешаться? Гм. Если так, то где они сейчас могут быть? — Томпсон взглянул на часы, подсчитывая время, прошедшее с момента отклонения самолета. После чего открыл на экране компьютера карту данной местности и погрузился в молчаливые размышления. Через полчаса он встал, вышел из-за стола, подошел к окну и задумчиво постоял, вглядываясь в открывающийся взору пейзаж.

«Что ж, раз русские решили пойти на превентивные меры, тем хуже для русских, — подумал полковник Томпсон. — Плохо, что у меня нет прямой связи с исполнителями. Все можно было бы устроить красиво. Ничего, придется действовать более грубо, но, в конце концов, важен результат».

С этими мыслями полковник Томпсон прошелся по комнате, словно измеряя ее шагами, и, окончательно уверившись в правильности намеченных действий, окликнул помощника.

— Роберт!

— Я, сэр! — тут же отозвался тот.

— Свяжись с командующим вооруженными силами Ливии, — потребовал Томпсон и, сделав знак помощнику задержаться, вновь погрузился в размышления, выстраивая план дальнейших действий: «Мы перехватим русских на подходе к городу, — решил он. — Да, русские, да! — эмоции зашкаливали. — Ваша попытка помешать нашей игре интересна, но бессмысленна. Мы остановим вас — уничтожим или возьмем в плен. — Полковник, чувствуя себя повелителем судеб, злорадно потер руки. Затем, сообразив, что, по-видимому, придется лично руководить операцией и, соответственно, отправляться в пески, непроизвольно вздохнул.

— Проблемы, сэр? — слегка позволив себе лишнего, спросил все еще находившийся в кабинете помощник.

— О, Роберт, — в своих раздумьях Томпсон совершенно забыл о нем, — никаких проблем. Хотя, похоже, русские влезли туда, куда им совершенно не следовало влезать.

— Вы полагаете, они могут поломать нашу игру? — предположил помощник, лишь в общих чертах посвященный в разработанную командованием операцию.

— Нет, нет, Роберт, у русских ничего не получится! Мы перехватим их задолго до цели. К тому же они все равно безнадежно опаздывают, — уверенно заявил полковник. О том, что российские спецназовцы могут двигаться быстрее, чем получалось по его так тщательно проведенным расчетам, ему даже не пришло в голову.

Песок дюн все чаще и чаще перемежался щебенистой галькой. К полночи на пути спецназовцев стали попадаться отдельные довольно крупные камни, а чуть позже появились и целые каменистые россыпи. Ближе к утру группа наткнулась на выветренную каменную стену. Словно изъеденные кариесом зубы великана, торчали из-под песков огромные глыбы. Перебраться через них представлялось делом слишком сложным и пришлось обходить, благо длина этой стены оказалась всего пару сотен метров. Обойдя последний выступ, группа вернулась на прежний маршрут и вынужденно увеличила темп.

До наступления рассвета подобные каменные нагромождения попадались еще дважды, но они были не в пример меньше. Всерьез похолодало, но этому можно было только порадоваться — движение согревало не хуже иной печки. Но близилось утро. Небо на востоке становилось белесо-розовым, медленно гася звезды…

Солнце, как показалось Маркитанову, не поднялось, а стремительно выпрыгнуло из-за горизонта. В принципе, зрительно так оно и было: разведчики поднялись на вершину очередной вставшей на пути дюны и им в лицо ударили оранжево-красные лучи поднявшегося над горизонтом светила. Дмитрий невольно зажмурился, сбавил шаг и, вновь раскрыв глаза, огляделся по сторонам: окружающая действительность преобразилась — в отличие от жгуче-слепящего дневного света утренние лучи казались мягкими, слегка отливающими красным золотом, и открывающийся взгляду пейзаж заиграл новыми красками. Ярко-оранжевые дюны, темно-красные камни у выветренных подножий, сиреневые тени и уходящее в горизонт синее-синее небо. Маркитанов невольно застыл, вбирая в себя эту внезапно открывшуюся ему красотищу.

— Вениаминыч, не спи, замерзнешь, — окликнул его поднимающийся следом Лобов.

— Ну, так… — не закончив мысль, прапорщик мотнул головой, словно прогоняя окутавшее наваждение, и начал поспешный спуск, нагоняя ушедших вперед бойцов головной тройки.

Ближе к полудню зной стал нестерпимым. Майор Ивлев взглянул на солнце, затем по сторонам, остановился и решительно махнул рукой:

— Шабаш, привал! — оповестил он, окончательно уверившись в том, что если сейчас не остановиться, то кто-нибудь обязательно шмякнется в обморок. Он и сам чувствовал себя загнанной лошадью — будто маленькими иголками неприятно покалывало шею и затылок, губы потрескались, плечи ныли, ноги молили об отдыхе. Поэтому оказавшись подле узкой, высокой дюны с падающей от нее тенью, майор понял: это судьба.

— Три часа на отдых. Тыл ведет наблюдение, остальные спят. Смена через час. Головняк дежурит в последнюю смену. Старшие троек ко мне! — отдав указания, он скинул рюкзак и уселся сверху.

Начав движение к командиру, Маркитанов зацепился взглядом за будто растущий из песчаного склона очень необычного вида камень. Форма камня и впрямь была удивительной: он казался слепленным из множества бутонов и лепестков роз, да к тому же и цвет имел оранжево-розовый.

— Что это? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Дмитрий. Но к его собственному удивлению, его вопрос был услышан и ответ озвучен.

— «Роза пустыни», — без всяких эмоций сообщил подполковник Черныш.

— Роза? — удивился майор Ивлев, в свою очередь разглядывая замеченный Маркитановым каменный «цветок».

— Да, так его называют. На самом деле «роза пустыни» не что иное, как сросшиеся кристаллы гипса, образовавшиеся при определенных условиях. Когда выпадают осадки, вода впитывается в песок, и если в песке много гипса, то его частицы вымываются и вместе с водой уходят вглубь. В какой-то момент насыщенная гипсом вода поднимается к поверхности, и при ее испарении образуются гипсовые кристаллы своеобразно искривленной, скрученной формы, сильно напоминающие лепестки роз. При этом в кристаллах присутствует и песок. В сочетании с необычным цветом подобные образования и впрямь сильно напоминают окаменевшие розы.

— Круто! — качнул головой прапорщик.

— Кстати, вот этот кустик весьма приличный, — сообщил подполковник, имея ввиду размеры найденного образования, — такие большая редкость. Обычно «розы пустыни» намного меньше. Сантиметры, миллиметры…

— Понятно, — рассеянно ответил Маркитанов, его мысли уже были заняты выискиванием местечка, где бы поудобнее приземлиться.

— Садись сюда, — ткнул ротный подле себя, тем самым выведя прапорщика из раздумий. Тот не стал возражать, шагнул вперед, сбросил рюкзак и уселся на него сверху. К этому моменту к Ивлеву подтянулись и другие старшие троек.

— В обчем так, — сказал ротный и, достав из разгрузки план-схему предстоящего мероприятия, принялся объяснять диспозицию, — одна группа боевичья из местной разновидности игиловцев[3] передает, другая, проамериканские твари, — чисто от себя пояснил он, — из числа так называемой сирийской оппозиции, принимает некий товар…

— ПЗРК, — вставил свое слово прикомандированный к ним подполковник.

— Именно ПЗРК, — согласно кивнул Ивлев. — Итак, наша задача, не разбираясь, кто есть кто, для нас что одни, что другие — террористы, «отоварить» и тех, и этих, добраться до контейнеров с ракетными комплексами, подорвать их накладными зарядами или вывести из строя любыми другими способами и без промедления в максимальном темпе сделать ноги. Грубо говоря, мягко выражаясь, осуществляем классический отрыв от против…

— Попа, попа, держи мои ноги, — встрял Лобов.

— Ты помолчать когда-нибудь можешь? — усталый взгляд ротного остановился на лице капитана. Тот виновато понурился.

— Молчу.

— Бежим, то есть отходим в сторону тунисской границы. В десяти километрах вглубь территории Туниса нас будут ждать. Вот точка на карте, — ротный вытащил из разгрузки карту местности и, расправив ее на коленях, ткнул в небольшую возвышенность. Запомните координаты Х… У… Теперь непосредственно к задаче. Обозначим действо как налет. Сделка должна состояться на берегу озера. — Поверх карты вновь легла план-схема. — Незаметные подходы можно осуществить вот отсюда и вот отсюда. — Ротный вытащил шомпол и с его помощью, действуя словно указкой, обозначил направления. — Использовав оба подхода, мы возьмем противника в клещи и уничтожим перекрестным огнем. Головная и тыловая тройки идут со мной, ядро поступает в распоряжение… Анатоль Анатольевича. Резерва и прочей приблуды не назначаю, все будут задействованы в огневом контакте. Действуем на быстрое подавление, создаем огневой шквал. Снайперы работают самостоятельно. Бой должен быть жестким и скоротечным. По моей команде тройка Маркитанова стремительно выдвигается вперед, минирует контейнеры и так же стремительно отходит. Запомнили: после взрыва отход. При отходе, Вениаминыч, ты топаешь первым.

— Само собой, — мгновенно откликнулся Маркитанов.

— И внимательно! — Ротный, предостерегая, потряс поднятым вверх указательным пальцем. — Внимательно!

— Само собой!

— Вот и отлично. По остальному вопросы есть, всем все ясно?

— Какова численность противника? — поинтересовался старший лейтенант Рогожин.

— Какая тебе разница? — встрял Лобов, на мгновение опередив ротного, — или если их до хрена будет, задача по боку?

— Нет, но все же… — пожал плечами Рогожин.

— Численность неизвестна. — Ивлев в раздумьях почесал макушку. — Может десяток, может два. Сколько человек надо, чтобы перегрузить из одной машины в другую пару десятков ящиков?

— Количество контейнеров тоже неизвестно? — старший лейтенант, похоже, хотел получить хоть какую-то информацию, и на этот его вопрос откликнулся подполковник Черныш:

— Известно: двадцать пять штук.

Услышав цифру, старший лейтенант даже присвистнул:

— Немало.

— Немало, — согласился подполковник, — вот поэтому очень важно остановить поставку и предотвратить появление ПЗРК в Сирии.

— Так это они туда?! — запоздало сообразил капитан Лобов, — это они наших летунов сбивать собрались?

— А ты, мой милый, — подполковник улыбнулся ласково-ласково, будто готовясь погладить говоруна Лобова по головке, — думал, мы сюда просто так погулять, от нечего делать, отправились? Нет, тут, брат, как говорится, наши геополитические интересы на кону стоят. Ни больше ни меньше. Вот так-то. Поэтому кровь из носу, но задачу надо выполнить.

— Само собой, — солидно согласился Маркитанов.

— Все точки над «i» расставили? — Майор Ивлев широко зевнул. — Если все, то кому спать, кому бдить. Разошлись. Я спать. Не мешать, не кантовать. — Он еще раз зевнул, вытащив фляжку, хлебнул водицы и, подложив под голову рюкзак, улегся прямо на горячий песок. Блаженно вытянул ноги и, кожей спины почти зримо ощущая загрубевший от ссохшейся соли материал маскхалата, закрыл глаза.

Сказать, что за отведенные на сон два часа прапорщик Маркитанов выспался, значит погрешить против истины, но сил все же ощутимо прибавилось. Хотелось пить, но к желанию попить добавился и прорезавшийся аппетит. Продрав глаза, Дмитрий уселся поудобнее и, вытащив из рюкзака «закрома местечковой родины», принялся трапезничать. Покушав, прапорщик запил съеденное несколькими глотками теплой воды и, блаженно потянувшись, предался праздным размышлениям. А мысли его потянулись к дому. Увы, в последнее время прапорщика Маркитанова грызла необъяснимая хандра — то ли приелась армейская служба и хотелось чего-то другого, то ли… да он и сам не мог бы сказать, что именно терзало его душу.

«Старею, — с легкой иронией подумал прапорщик, — приедем из командировки, сразу в отпуск, на полгода. Все положенное выберу: и за прошлый год, и за этот. И пусть попробуют не дать! А если что — уволюсь. Выслуга есть, хату получил. Пенсии на хлеб хватит. Устроюсь куда-никуда вахтером и в ус дуть не буду».

Он сидел, рассуждал о будущем и, внимательно озираясь по сторонам, время от времени касался пальцем предохранителя лежавшего на коленях автомата. Слабенький ветерок, едва ощущавшийся кожей лица, приносил не ожидаемую прохладу, а жар раскаленного песка. Минуты бежали за минутами, через час Маркитанов негромким окриком разбудил отдыхающих товарищей.

— Выдвижение через пятнадцать минут, — заспанным голосом сообщил ротный, и все пришло в движение: кто-то спешил совершить моцион, кто-то попить, кто-то торопился перекусить, Лобов затянулся припасенной на черный день сигаретой.

— Опять куришь? — гневно спросил его Ивлев. — Ты же бросал?

— Бросал, — не стал спорить капитан, — вот сейчас докурю и снова брошу. Теперь до базы. Одну-то и брал всего.

— Следующий раз выговор получишь, — пообещал Ивлев и принялся перекладывать что-то в своем объемистом рюкзаке. И перестал в нем копаться, только найдя и вытащив на свет божий небольшой, тщательно уложенный сверток. Развернул его, полюбовался на форму солдата ливийской армии, снова свернул и уложил обратно. Затем, лениво потянувшись, скомандовал:

— Парни, все, достали шмотки бедуина и в темпе переоделись. — И следуя своим собственным указаниям, снял разгрузку, скинул маскхалат и, открыв клапан рюкзака, вытащил оттуда традиционную одежду туарега — просторный, светло-синий халат, такого же цвета широкие шаровары и отрез синего материала для изготовления чалмы. Быстро во все это облачился. Правда, пришлось повозиться с новым головным убором, но зато он, точнее она — чалма получилась вполне сносно. Подумав, надел разгрузку поверх халата, лежавшие в рюкзаке тапочки надевать не стал — в конце концов, всю эту маскировку они применяли для того, чтобы не слишком бросаться в глаза хотя бы издали. А что касается видного с большого расстояния оружия, то тут следовало надеяться — за последние годы в Ливии вооруженные люди стали обыденностью и появление очередного вооруженного отряда не становилось первостатейной новостью. Впрочем, майор Ивлев искренне рассчитывал остаться незамеченным вплоть до поданной им команды на открытие огня.

Когда все переоделись, подполковник прошелся по занимаемой позиции и придирчиво осмотрел каждого, кому-то поправил или перемотал чалму, кому-то тщательнее закрыл лицо.

«Душманы, блин!» — внезапно подумалось разглядывавшему товарищей Маркитанову.

Но вот «смотр» закончен, и, повинуясь команде ротного, группа продолжила движение. До оазиса оставались считаные часы пути.

Перед последним переходом командир роты разрешил двадцатиминутный привал. Почти все тут же повалились на песок и потянулись за баклажками с водой. Подполковник Черныш, в процессе движения переместившийся в голову колонны, обеспокоенно прислушиваясь, остался стоять.

— Командир, что-то не так? — полюбопытствовал оказавшийся рядом прапорщик.

— Вслушайся. Ничего не слышишь?

— Нет, — Маркитанов отрицательно покачал головой.

— Значит, показалось.

— Что показалось?

— Да песок… — подполковник на долю секунды замолчал в раздумьях, — «петь» вроде начал.

— Песок? Петь?

— Так говорят. Когда приходит ветер-самум, песчинки начинают тереться друг о друга — издавать звуки, как говорят — «петь». Затем налетает ветреный шквал, тучи песка затмевают солнце. А образуется самум при сильном прогреве земли и воздуха. Дует преимущественно с западного и юго-западного направления, несет огромные массы раскаленного песка, пыли. И сопровождается грозой. В общем, страшное дело.

— Песчаная буря, значит, скоро нагрянет?! — сделав вывод из сказанного, Маркитанов вгляделся в горизонт. Небо оставалось чистым.

— Да нет, похоже, показалось, — пожал плечами Черныш. А ветерок меж тем слегка усилился. Постояв еще с минуту, подполковник скинул с себя рюкзак и, опустив его на землю, уселся по соседству с прапорщиком.

— Будете? — Маркитанов протянул подполковнику кусочек вялено-соленой рыбы.

— Благодарю, — не стал отказываться тот.

Какое-то время они сидели молча. Первым заговорил подполковник.

— Осталось идти совсем ничего, — изрек он.

Маркитанов согласно кивнул. То, что до Гадамеса считаные километры, знали уже все. Так что подполковник сообщил практически прописную истину, но Черныш продолжил.

— Вскоре мы доберемся до находящихся близ оазиса громадных дюн, — поведал он и невесело улыбнулся. Затем с ностальгией в голосе продолжил: — Когда-то давно, теперь уже в другой жизни, сюда часто приезжали туристы, и любители природы забирались на вершины этих песчаных холмов, чтобы полюбоваться закатом.

— А сейчас? — засовывая в рот очередной кусочек рыбы, поинтересовался Маркитанов.

— А сейчас тут который год война, — подполковник мотнул головой, отказываясь от еще одной порции излишне пересушенного рыбного деликатеса. — Кто-то с кем-то воюет. Все всё что-то делят. И каждый день гибнут люди, которые могли бы жить да жить. Вот и мы тоже не на прогулку идем.

— Мы — другое дело, мы для того, чтобы… — начал развивать свою мысль прапорщик, но поднявший руку подполковник остановил говорившего.

— Это понятно, понятно, — торопливо сказал он, — но местным жителям от этого легче? Пули засвистят, на созерцание красот не потянет.

— Ну, это само собой, — покивал продолжающий жевать Маркитанов. Подполковник вздохнул.

— Вот и само. А здесь который год так. Отучили от беспечного любования — фигура на вершине дюны хорошая мишень, возможность поупражняться в стрельбе.

Маркитанов перестал есть рыбу и потянулся за флягой с водой:

— И что, так запросто и стреляют? — скорее ради поддержания беседы, чем действительно сомневаясь в такой возможности, спросил он.

— Бывали случаи, — не вдаваясь в подробности, подтвердил подполковник. — Так вот про дюны — с них прекрасный обзор. Аккуратненько выберемся на них, понаблюдаем, точнее, взглянем на округу пару раз, и посайгачим дальше. Кстати, мы тут с ротным перетерли, мал-мала поменяли диспозицию. Теперь я иду с вами.

Прапорщик удивленно вытаращился.

— За старшего? С Сан Санычем местами поменялись?

— Да. Так что в боевом порядке я рядом с тобой и на подрыв тоже вместе идем.

Маркитанов лишь хмыкнул, а свое отношение к такой рокировке высказал присказкой:

— Любой каприз за ваши деньги!

— Сработаемся, — сделал вывод подполковник и, сняв с пояса флягу, принялся откручивать винтовую пробку.

С высоты песчаной кручи оазис лежал как на ладони.

— Вон видишь, — подполковник Черныш обратился к расположившемуся рядом майору Ивлеву и показал рукой куда-то вниз, — вот там и будешь заходить. Самое удобное место.

— Понял, — согласился майор. А подполковник напомнил:

— Открываете ураганный огонь сразу же за первым выстрелом.

— Само собой, — лениво кивнул Ивлев, словно намекая: мол, не стоит поминать давно вбитые в голову азы.

А Черныш будто и не заметил намека, продолжая изрекать все те же банальности:

— Внутригрупповые радиостанции на прием. На связь не выходить. Если только край. Сам понимаешь. Отходим, как и договаривались.

— Само собой, — покивал Ивлев. Манера общения Маркитанова оказалась заразной, уже давно распространившись в тесном коллективе второй роты. А подполковник бубнил дальше:

— Похоже, наши чаяния и расчеты оказались верными — оппоненты пока не появились. Кажется, нам сегодня сопутствует удача.

— Ага, ангел пролетел, — не скрывая иронии, проворчал Ивлев.

— Может, и ангел, — в задумчивости нагребая рукой небольшую песчаную горку, вполне серьезно согласился Черныш.

— В таком случае выдвигаемся? — не желая больше тянуть время, предложил ротный.

— Выдвигаемся, — эхом отозвался подполковник. — Вначале мы. Если что: прикроете. Приблизимся к месту засады — начинаете движение вы.

Майор Ивлев кивнул, и подполковник одним движением ладони, словно отметая все сомнения, разметал собранную кучу песка:

— Что, Саныч, сплюнем?

— К черту! — отмахнулся от предложения майор.

— Кривая вывезет, — буркнул лежавший за их спинами и слышавший весь разговор Маркитанов, на что подполковник скривил губы в полуулыбке и начал отползать назад. Это оказалось не так-то просто — песок так и норовил забраться под широкие полы халата, локти проваливались, на зубах скрипела поднимающаяся при движении мелкая пыль. Наконец Черныш сполз с вершины на достаточное расстояние, чтобы подняться вначале на четвереньки, а затем и встать в полный рост. Облегченно выдохнув, он отряхнулся и махнул рукой старшему сержанту Глотину:

— Двигаем!

Разделившись на две подгруппы, разведчики начали выдвижение к месту предполагаемой засады. Спланированное высоким командованием мероприятие стремительно продвигалось к своему завершению. К моменту, когда разведчики спустились к подножию бархана, солнце коснулось горизонта. Смеркалось. Вытянувшиеся тени надежно укрывали идущих от случайных взглядов, а неслучайные… Многолетняя война давно и начисто отбила у местных жителей желание покидать защитные стены своего жилища в сумерках, а уж тем более ночью. Так что никаких случайных взглядов не наблюдалось в принципе.

Разведчики миновали ряд тесно притулившихся друг к другу глинобитных домов — не жилых, видимо, давно брошенных, с частично обвалившимися крышами и стенами, на которых отчетливо виднелись многочисленные следы пуль. Война не обошла стороной и этот древний городок, оставив на нем свои зловещие отметины. А где пули, там и новые могильные рвы.

Прапорщик Маркитанов, заняв место старшего сержанта Глотина, шел первым. Войдя в селение и глядя на глиняные стены домов, ему невольно подумалось: «Как в Афгане». Маркитанов сам в Афганистане не воевал, никогда там не был, зато пару раз слышал рассказы об этой стране из уст старшего прапорщика Ефимова, некогда служившего с ним в одной роте. И вот теперь, вдыхая сухой глинистый запах, идущий от стен домов, Маркитанов почему-то представлял себя не в этом североафриканском оазисе, а в почти такой же жаркой афганской провинции, где в последней своей войне сражалась армия бившейся в агонии великой державы. Великой, но стремительно ушедшей в небытие. Но мысли мыслями, а действительность звала и возвращала к себе. Дмитрий, а следом за ним и остальные спецназовцы втянулись в проулок, и над ними словно сомкнулась ночь — крыши домов соединились сплошными арками. Жестом остановив группу, Маркитанов стянул вниз до того приподнятые на лоб очки ночного видения, нажал кнопку включения, и только тогда зашагал дальше. Теперь глиняные стены окружали их со всех сторон, и казалось, спецназовцы передвигались не по улице, а по подземным катакомбам, по длинному, не кончающемуся и имеющему десятки отнорков тоннелю.

— Мертвая часть города, — донесся до Маркитанова чуть слышный шепот идущего следом подполковника.

— Война?! — так же едва слышно отозвался прапорщик. Черныш, будто его могли видеть, отрицательно качнул головой и все тем же шепотом пояснил причину опустевших домов:

— Не только. Оазис хиреет — уходит вода. Часть людей переехала, переселилась еще до междоусобицы. А война, конечно, завершила дело…

— Т-с-с-с, — оборвав подполковника, прошипел Дмитрий, которому в отдалении послышался какой-то шум. Пойдя еще медленнее и настороженнее, он чутко вслушивался в тишину. Пальцы вцепились в ушко предохранителя, готовые в любой момент оттянуть его в сторону и бесшумно опустить вниз. По счастью, ничего подозрительно-опасного на пути так и не обнаружилось — видимо, осыпался на землю песок стены или рассыпался в труху обломившийся кусочек крыши. Но вот впереди неясно забрезжило — показался выход.

— Чь, — окликнули сзади, и, замерев на месте, прапорщик оглянулся, дожидаясь пояснения причины оклика. Долго ждать не пришлось — несколько легких шагов, и рядом с ним оказался подполковник Черныш.

— Все, пришли, — едва слышно сообщил тот и знаками поманил к себе остальной личный состав подгруппы. Когда же спецназовцы приблизились, подполковник принялся отдавать последние указания:

— Сейчас выползаем на свежий воздух, — быстро зашептал он, — рассредоточиваемся вправо-влево, занимая позиции, укрывающие от ответного огня. И сидим тихо, как мышки.

— Еще тише, — вставил свое слово Маркитанов.

— Еще тише, — согласился Черныш. — Тишина полная! И маскировка, и еще раз маскировка. Никому не высовываться. Веду наблюдение я сам. Сигнал к огневому налету — мой выстрел. И давим, пацаны, давим! Огневое воздействие должно быть ошеломляющим, чтобы никто и пикнуть не успел в ответ. Минирование: по ранее определенному плану, — вкратце повторив не раз и не два проведенный и ротным, и группникам инструктаж, подполковник умолк.

— Топаем?! — выдавил одними губами прапорщик, и Черныш в ответ коснулся его плеча рукой, как бы подталкивая того вперед. Ни медля ни секунды, Маркитанов шагнул к выходу из тоннеля. Людская цепь вновь пришла в движение.

У самого выхода из-под арок прапорщик Маркитанов остановился, некоторое время прислушивался и только затем, убедившись в отсутствии посторонних, настораживающих звуков, осторожно вышел из проулка. Вышел и сразу же ушел вправо. Найдя подходящее укрытие, он спрятался за ним и приготовился ждать. По расчетам командиров, спецназовцы опережали противника минут на сорок.

Полковник Томпсон, с подачи генерала Смита заручившись поддержкой министра обороны Государства Ливия, решительно возглавил отдельный батальон зинтанских бригад, по приказу все того же министра устремившийся к границе с Алжиром. Точнее, даже дальше — государственную границу двух стран батальон пересек не задумываясь, действуя согласно составленному чуть раньше плану перехвата. Полковник корпел над ним недолго: широким жестом прочертив линию на карте, идущую по вершинам преобладающих над местностью высот.

— Мы встретим русских здесь, — сказал он тогда. И вот теперь полковник Томпсон сидел на вершине одной из дюн и, поднеся к глазам окуляры тепловизора, пристально всматривался в раскинувшийся внизу пейзаж. Он был спокоен, уверенность в успехе крепла, все шло своим чередом, все происходило согласно его расчетам, а его расчеты всегда отличались скрупулезной точностью. Он просто не мог ошибиться.

Даже генерал Смит, потребовавший у него отчета за предпринимаемые действия, не стал оспаривать правильность его выводов, да и с чего, ведь логика полковника была безупречна:

— Я взял за основу норматив, предписывающий скорость передвижения по пустынной местности для подразделений оперативного отряда «Дельта», — сообщил он генералу.

Тот одобрительно покачал головой.

— Верно, верно.

— И вычислил время, — бодро продолжил полковник, — необходимое для преодоления «отдельного участка местности группой лиц, перемещающихся пешим ходом».

— Под «отдельным участком местности» подразумевается расстояние от места максимального снижения транспортного борта до окраин Гадамеса?! — не столько уточнял, сколько констатировал генерал.

— Точно так, — подтвердил Томпсон. Генерал вновь удовлетворенно кивнул. Полковник внутренне улыбнулся и продолжил:

— Получившееся время прохождения, для полной уверенности, я уменьшил в полтора раза на «сумасшедших русских», — сообщив это, Томпсон подал генералу Смиту листок со своими расчетами.

Тот посмотрел на цифры и остался доволен — при всех выкладках у полковника Томпсона получалась трехчасовая фора. Так что беспокоиться не стоило — русские (если они, конечно, существовали в реальности, а не были порождением параноидальной мнительности полковника) скоро сами придут прямо в его распростертые объятия, а точнее в уготовленную им огневую ловушку, обойти которую у них нет никакой возможности. С этими мыслями генерал и начал отдавать указания.

И вот сидя среди песков и вспоминая столь недавно состоявшийся разговор, Томпсон, все так же мысленно радуясь предстоящему успеху, вызвал к себе офицеров батальона, чтобы еще раз уточнить задачу. Кратко это прозвучало приблизительно так: …прижать, отсечь от песков, не дать возможности для маневра, принудить к сдаче.

Командование батальона приняло слова полковника к сведению, клятвенно пообещало в точности выполнить все сказанное и разошлось по своим участкам.

А время шло, неумолимо приближая кровавую развязку.

Пучки света, на мгновение ударившие в небо над городом, возвестили о приближении автомобиля. Следом сверкнули фары еще одного транспортного средства, затем еще одного. Прапорщик Маркитанов взглянул на часы: время совпадало — по предварительным данным это должны были быть местные исламисты. Он не ошибся: не прошло и пяти минут, как на круглый берег озера выскочило четыре джипа. Лихо выбив клубы пыли из галечниково-щебенистой поверхности, они развернулись и, заскрипев тормозами, завизжав резиной, остановились. Их дверцы распахнулись, и из салонов начали выбираться вооруженные люди.

«Один, два, три, четыре, пять…» — мысленно подсчитывал, одновременно разглядывая силуэты автомобилей, притаившийся за обвалившейся стеной поврежденного снарядом дома прапорщик. Из четырех джипов два оказались пикапами. В кузове одного виднелась тренога с пулеметом, кузов второго оказался укрыт, словно горб, топорщившимся тентом.

«Там ПЗРК?!» — предположил Маркитанов, и в этот момент в небо вновь врезались лучи света. Исходили они от еще одной, приближающейся к озеру, колонны. Только двигалась она с другого направления, и машин в ней было несравненно больше. Сомнений не было: это прибывали к месту встречи представители сирийских оппозиционеров — такое же, собственно, боевичье, как и уже находившиеся у озера.

«Мать моя женщина!» — невольно выругался Маркитанов. Только от одного предположения о количестве подъезжающих к озеру вооруженных людей на голове начинали шевелиться волосы. По спине побежали непрошеные мурашки.

Вновь прибывшие остановились столь же эффектно, как и ожидающие, — с визгом тормозов и клубами пыли.

«Пока из машин не повылезли, самое то валить, — подумалось прапорщику, но автомат приданного группе подполковника молчал. — Чего он ждет?»

Меж тем боевики начали дружно покидать автомобили. Дмитрий не захотел даже начинать считать прибывших, и без того было ясно, что их будет более полусотни.

«Блин, почему он не стреляет? — негодовал Маркитанов. — Они же сейчас выйдут из транспорта, разойдутся, попробуй тогда их накрой. Стреляй же, стреляй!» — мысленно обратился он к Чернышу, пытаясь выявить в себе телепатический дар. Тщетно.

Меж тем от первой группы боевиков отделились три человека, и один из них, с широкой окладистой бородой, что-то громко выкрикнул. Тут же в среде только что прибывших произошло какое-то движение, и семь человек из их числа направились в сторону кричавшего. Бородатый вновь что-то выкрикнул. Идущие остановились, один из них, вместо оружия державший в руках небольшой чемоданчик и, видимо, бывший главным, обернулся и что-то негромко сказал идущему следом. Тот почтительно склонил голову, затем сделал шаг назад, развернулся и, в свою очередь, выкрикнул несколько слов. Хлопнула автомобильная дверца — один из автомобилей, японский джип-пикап, взревел прогоревшей выхлопной трубой и, выбросив из-под колес гравий, резво подкатил к внедорожнику с тентованным кузовом.

«А, вот оно в чем дело! Он, — имея в виду подполковника Черныша, подумал прапорщик, — наверное, хочет убедиться в наличии у исламистов нужного «товара». Черт, а подпол прав, не хотелось бы, отшагав столько верст, допустить ошибку. Значит, ждем-с дальше».

К этому моменту боевики скинули тент, сняли и раскрыли один из ящиков-контейнеров. Вновь прибывшие удовлетворенно загалдели — чемоданчик перекочевал в другие руки. Двое из числа сирийской оппозиции подхватили контейнер и аккуратно поставили в кузов своего пикапа, затем таким же образом перегрузили, второй, третий, четвертый, пятый, шестой…

«Стреляй же, стреляй! — непонимание вновь отразилось на лице прапорщика, но тут же, скользнув взглядом по автомобилям, его озарила другая мысль: может, подполковник ждет, когда стоявшие у крупнокалиберных пулеметов боевики расслабятся, а то и вовсе покинут свои посты?»

И словно в подтверждение этого треснула автоматная очередь. Маркитанов тотчас нажал на спуск, выпуская пули по давно намеченной цели. Оба занимавшихся погрузкой исламиста, уже ухватившие очередной контейнер с переносным зенитно-ракетным комплексом, роняя его, одновременно повалились на землю. Почти в тот же момент так до конца и незагруженный пикап рванул с места и понесся в направлении пустыни.

— Вот ведь, куда он, тварь! — ругнулся Маркитанов. — Ну, с-с-сука, — прапорщик повел стволом, но ускользающий джип оказался закрыт от него другими автомобилями. Тогда быстро найдя другую цель, он длинной очередью добил магазин. Не мешкая, перезарядил оружие и почти навскидку, короткой — в две пули, очередью поразил очередного террориста. Следом еще одного, и еще.

«Блин, когда же они, твари, кончатся!» — сняв подсевшего было к ДШК боевика, Маркитанов быстро перевел ствол на следующего, выстрелил, и тут же нашел очередную цель. Бой продолжался, в голове метались хаотичные и непривычно мрачные мысли: «Их много, слишком много. Сейчас гады опомнятся и раздолбают нас к чертовой матери…» — несмотря на царивший в голове беспорядочно-тревожный сумбур, Дмитрий оставался совершенно спокоен. Его цепкий взгляд скользил по вражеским позициям, а ствол замирал, затем вздрагивал от выстрелов.

«…и прикопают нас тут же, в песочке», — подстрелив боевичка, пытавшегося отползти за колеса джипа, заключил Маркитанов и, с угрюмой сосредоточенностью всаживая пули в очередного подвернувшегося под прицел бедолагу, настойчиво, в такт нажатию на спусковой крючок: «Сейчас опомнятся, сейчас, сейчас…» «Точно сомнут…» — повторял он, словно боясь сглазить удачу, а может, и впрямь ожидая худшего? Но как бы то ни было — случилось неожиданное. Но кто мог предугадать, предвидеть подобное? Один боевик из второй партии прибывших на озеро, то есть из числа сирийской оппозиции, вдруг что-то громко (перекрывая выстрелы), зло выкрикнул и принялся палить по своим недавним бизнес-партнерам. Те ударили в ответ. Кто-то бросил гранату. «Сцену» боя захлестнул хаос. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы разобраться в произошедшем. Так уж получилось, что под огонь российских спецназовцев в основном попали боевики второй группы, то есть представители сирийской оппозиции, а те, что прибыли на озеро раньше (местные исламисты), почти не пострадали. Вот кое-кто ошибочно и решил, что их попросту подставили.

Майор Ивлев сосчитал число прибывших, прикинул количество боевиков, которых планировал уничтожить лично, и теперь спокойно ждал начала действа, наблюдая и контролируя вмененный ему сектор. Когда грянул выстрел, он тут же потянул спусковой крючок и повел автомат в сторону, создавая веер летящих в противника трассирующих пуль. Еще одна очередь, еще… Движение большой массы не укрылось от его глаз. Майор резко сместил ствол, увидел в прицел рванувший с места автомобиль и нажал спуск. Прозвучал одиночный выстрел… Патроны кончились, как всегда, не вовремя. Матерясь, Ивлев отщелкнул опустевший магазин, в доли секунды перезарядил оружие, но ускользающему транспорту этих мгновений хватило, чтобы, вильнув в сторону, укрыться за одним из ближайших зданий. С досады нелицеприятно помянув родственников удачливого водителя, майор сосредоточился на оставшихся боевиках. А бой принимал интересный оборот: исламисты, словно ополоумев, начали палить друг в друга.

В конце концов прибывшие на озеро боевики разобрались, что к чему, но, на их беду, было слишком поздно. Разведчики окончательно прижали террористов огнем, грамотно и методично подавляя последние очаги сопротивления, а попросту добивая немногих оставшихся в живых. Ответные выстрелы сошли на нет, а затем и вовсе стихли. Не видя целей, прекратили огонь и спецназовцы. Подполковник мигнул фонариком в сторону подгруппы Ивлева, давая сигнал о прекращении огня, и громко крикнул:

— Прекратить огонь! — Тут же скомандовал Маркитанову: — Вениаминыч, вперед! — и первым выскочил из-за своего укрытия.

— За мной! — рявкнул Маркитанов бойцам подгруппы минирования, выскочил на открытое пространство и, сместившись влево, оказался подле застывшего в ожидании подполковника.

— Ты право, я вперед и вправо, — произнес подполковник, обозначая сектора контроля.

— Принял, — коротко сообщил Дмитрий об уяснении схемы действий, и в свою очередь подал команду: — Глот, Сервер, прикрываете!

— Будь спок, — расходясь в стороны, одновременно ответили получившие указания разведчики. И все четверо двинулись вперед. Зазвучали одиночные выстрелы — Черныш и Маркитанов без сантиментов всаживали контрольные пули в трупы и добивали раненых. За спиной треснула очередь. Прапорщик и подполковник одновременно замерли и услышали, как выругался старший сержант Глотин:

— Скот, тварь такая, под колесом притулился! Вот я его и прижучил.

У напрягшегося заместителя командира группы отлегло от сердца и тут же разобрала досада на самого себя: «Надо же, проглядели… — И похвалил: — А Серега молодец».

— Пошли, — донеслось со стороны подполковника, видимо, тоже мысленно матерившегося. Тем более что это был именно его промах — убитый Глотиным террорист затаился слева. Дальше они двигались еще медленнее, еще внимательнее всматриваясь в окружающий хаос. Маркитанов сменил заканчивающийся магазин на новый, обогнул остановившегося подполковника и подошел к севшему на обода пикапу.

— Наблюдать, — скомандовал Глотину и Серову, сам скинул рюкзак, достал из бокового кармана наличный тротил и начал копаться внутри рюкзака в поисках средств взрывания.

— А вот и наша шняга, — заявил он, выудив из недр своего верного «товарища» по рейдам заветную коробочку, и принялся «священнодействовать».

— Н-да, не слишком удачно получилось, — пробормотал подполковник Черныш, принимаясь пересчитывать остававшиеся в кузове контейнеры.

— Шесть, — не отрываясь от своего занятия, сообщил Маркитанов.

— Что шесть? — переспросил подполковник, не поняв смысла сказанного.

— Шесть контейнеров не хватает, тю-тю они.

— Шесть? — как-то рассеянно переспросил Черныш.

— Шесть, шесть, — уверенно подтвердил прапорщик.

— Точно? — в голосе Анатолия Анатольевича все еще сквозило недоверие.

— Точно, — заверил прапорщик, — я считал.

— Ну, успокоил, — вздохнул подполковник. — И где ж их нам теперь ловить? Блин, сходил, мать вашу, за хлебушком. — Анатолий Анатольевич хлопнул по продырявленному капоту машины ладонью. — Все, брат, готовься, теперь месяц по пустыне бегать будем.

— Побежали! — крикнул Маркитанов.

— Да успеем еще, набегаемся. Я же говорю — месяц, — отмахнулся от прапорщика Анатолий Анатольевич.

— Побежали, — настойчиво потребовал прапорщик и резко добавил, — время пошло!

— Да ты, прапор, случаем, не охре… — начал было заводиться обиженный в лучших чувствах подполковник и вдруг сообразил, что «время пошло» относится несколько к другому действу, нежели отсчет времени для экзаменуемого солдата. «Время пошло» означало отсчет секунд, остающихся до взрыва…

— Вот зараза! — ругнувшись, подполковник рванул так, что подошвы его обуви пошли юзом, отбрасывая за спину попадающий под рифления галечник.

Глотин и Серов к этому моменту вваливались в черный провал улицы. Подполковник подбежал к зданиям и, тяжело дыша, рухнул за первое же укрытие. Через пару секунд к нему подсел, судя по его дыханию, не слишком спешивший прапорщик. Но почти сразу за его спиной сильно рвануло. По глиняной поверхности стен забарабанили металлические части разорванных взрывом ракетных комплексов, куски земли и мелкая галька. Сверху посыпалась земляная крошка. Через несколько мгновений все стихло. Подполковник приподнялся и, отряхивая упавший на одежду мелкий мусор, попенял прапорщику:

— Предупреждать же надо.

— Я предупреждал, вы сами валандались, — с не меньшей укоризной в голосе ответил тот.

— Ладно, проехали… — не стал развивать тему подполковник, справедливо решив, что действительно досадовать следовало только на самого себя.

Оттянувшись в сторону исходного рубежа, группа спецназовцев собралась в единое целое.

— У тебя все живы? — обращаясь к командиру первой группы, поинтересовался майор Ивлев.

— Че им сделается?! — максимально непринужденно ответил Лобов, хотя его до сих пор слегка потряхивало — организм еще не успел переварить выброшенную в него порцию адреналина.

Ивлев одобрительно кивнул и, повернувшись к о чем-то задумавшемуся подполковнику, уточнил:

— Толь Толич, начинаем отход?! — сделал он это скорее для проформы — и без того было понятно, задача увенчалась полным успехом, почти полным, и теперь следует, как и предполагалось, «делать ноги».

— Шесть контейнеров с ПЗРК тю-тю, — задумчиво процедил Черныш и, растягивая слова, задал наводящий вопрос: — И какой из этого вывод?

— Чебуреки эки, не гоняться же за ними по пустыне? — встрял Лобов, и Ивлев на этот раз не стал одергивать подчиненного.

— Где их теперь искать? — спросил он. — Ливия — страна большая. Тут целое министерство внутренних дел нужно, для розысков. Этот хренов пикап мог уехать в любом направлении…

— Не в любом, — возразил подполковник. — А что касается поисков… Тут нам помогут. Есть здесь один человечек… Короче, мужики, выполнение задачи продолжается. — И предвидя реакцию: — Возражения не принимаются! — И твердо: — Я принял решение! Дальше поведу я. Общая команда: приготовиться к движению. За мной! — скомандовал Черныш и бесшумной тенью юркнул в ближайший проулок. Пробежав какое-то расстояние, он свернул влево, и над ними вновь погасли звезды, скрытые нависающими над головой сплошными арочными переходами.

Несмотря на заброшенность и запустение, казалось бы, полностью овладевшие пригородами, некогда созданная здесь красота все же сохраняла следы былого великолепия — в приборы ночного видения виднелись остатки прекрасной лепнины, когда-то покрывавшей все окружающие стены. Но созерцать творения неведомых зодчих не представлялось возможным, разве что несколько раз скользнуть по искусному орнаменту смазанным взглядом да отметить наиболее причудливый изгиб узора.

Быстро идущие, почти бежавшие разведчики, ведомые Анатолием Анатольевичем, еще несколько раз повернули в лабиринтах тоннеля и, наконец, остановились подле ведущей вверх лестницы.

— Нам туда, — ткнул пальцем вверх подполковник и начал подниматься по лестнице. Выбравшись на свежий воздух, спецназовцы поняли, что они находятся на крыше, словно единым, сшитым из лоскутков, покрывалом укрывавшей ютившиеся под ней здания.

— За мной, — вновь скомандовал Анатолий Анатольевич, и они продолжили свое движение уже под сверкающими звездами.

— А ты неплохо тут ориентируешься, — перескочив на очередное здание, тяжело выдохнул Ивлев.

— Да приходилось… бывать… — не уточняя, ответил подполковник и приподнял руку, призывая остановиться. Сам тоже замер, застыл в безмолвии, и какое-то время лишь слегка водил головой, оглядывая окрестности. Было видно, что он выбирает наиболее удобный, ведущий к одному ему ведомой цели, путь. Находившийся прямо за ним Маркитанов тоже глазел по сторонам и в очередной раз поймал себя на мысли, что притулившиеся друг к другу жилые здания удивительно сильно напоминают пчелиные соты.

— Как у пчел, — произнес он вслух.

— Не понял? — переспросил не совсем расслышавший фразу подполковник.

— Дома тут как соты, — чуть громче повторил Маркитанов.

— Похоже, особенно с высоты, все так говорят, — согласился с выводами прапорщика Черныш. — Это такой способ защиты от жары. Соединяющиеся меж собой здания лучше сохраняют прохладу.

— Ясненько. От жары, значит, я так и думал, — тихонько пробормотал Маркитанов. Подполковник предостерегающе приподнял руку:

— Замолкли. Теперь по цепи, всем: сейчас начнутся жилые кварталы. Двигаемся максимально тихо. Постараемся не привлечь к себе внимания.

— …двигаемся максимально… — Маркитанов начал передавать сказанное подполковником. В этот момент где-то далеко на западе, со стороны алжирской границы, в небо на мгновение вперились лучи прожектора.

— Опаньки, кажется, у нас гости, — возвестил говорливый Лобов, — не по наши ли души?

— Двигаем, — вместо ответа приказал подполковник, также заметивший пучки мелькавших у горизонта фар, и, подчиняясь самому себе, решительно зашагал вперед.

Они еще какое-то время петляли по крышам, и потому, когда подполковник Черныш наконец свернул к ведущей вниз лестнице, световые сполохи на горизонте змеей расползлись в легко угадываемую колонну автомобилей.

«Караван берберов?» — мелькнула спасительная мысль, но тут же погасла: до слуха донесся рокот бээмпэшного двигателя. То, что это именно боевая машина пехоты, Черныш не сомневался ни единой секунды, его мозг обладал удивительной зрительно-слуховой памятью. Меж тем БМП, видимо имевшая неплохие ночные приборы и, судя по всему, намеревавшаяся застать кое-кого врасплох, огибая пригородные строения, устремилась к берегу озера.

— Ускорились! — не оборачиваясь, скомандовал подполковник и, зацокав каблуками, поспешно начал спускаться в темный провал уличного перехода. Через пару минут он остановился перед одной из выходивших в очередной проулок дверей и негромко настучал о дверной косяк какую-то мелодию. За дверью почти сразу послышалось движение. Будто хозяева только и делали, что все время ждали появления российских разведчиков. Грубый мужской голос спросил что-то по-арабски. Никто не удивился, что подполковник Черныш ответил. Раздался радостный возглас, щелкнули запоры, и дверь распахнулась.

— Эфенди! — воскликнул появившийся на пороге мужчина с закутанным по самые глаза лицом.

— Идигер, брат! — Черныш шагнул навстречу, заключая открывшего дверь мужчину в свои объятия.

— Ты не один?! — на почти чистом русском спросил хозяин дома.

— С друзьями, — пояснил подполковник.

— Тогда чего стоишь, чего ждешь? — воскликнул Идигер. — Заходи, твой друг — мой друг. Заходи в дом. Да пребудет мир над тобой и твоим садом!

— За мной, — скомандовал подполковник, проникая в дверной проем вслед за посторонившимся хозяином.

Из глубины помещений послышался звонкий женский голос. Хозяин дома ответил и, повернувшись к гостям, пояснил:

— Туфитри, мой супрууга, жана.

— Идигер, — Черныш вновь обратился к хозяину, — мы у тебя ненадолго, — пояснил он, расставляя точки над «i». — Попробуем отсидеться и завтра в ночь уйдем.

— Стреляли ты, да? — вместо ответа спросил хозяин.

— Мы, мы, — не стал отпираться Черныш.

— Хорошо… — произнес Идигер, и Маркитанов не понял: это был вопрос или удовлетворение действием? Подполковник ничего не ответил, а вместо этого показал рукой на устеленный коврами пол:

— Размещайтесь, господа-товарищи. — И после короткой заминки: — Люксовых номеров нет.

— Товарищ подполковник, а где… — Лобов, покосившись на хозяина дома, замялся, — это…

— Туалет там, — показал Черныш, и всем стало окончательно ясно — он был в этом доме далеко не впервые. — Ложитесь спать. — Сказал и вместе с хозяином ушел в другую комнату. Что они там обсуждали, какие строили планы, неизвестно, а лежавший на полу прапорщик раздумывал над тем, почему бы им не уйти прямо сейчас, пока еще темно? И сам находил ответ — по всему выходило: подполковник рассчитывал за завтрашний день получить информацию, указывающую на след ускользнувшего пикапа. И уже провалившимся в сон сознанием Дмитрий зацепился за такую простую и отчего-то сразу не пришедшую в голову мысль: если бы пикап не уехал и не увез эти злосчастные комплексы, а они, как и планировали, рванули к тунисской границе… Мать, мать, мать… Тогда бы они встретились с армадой противника аккурат посреди пустынной местности. Такая простая и очевидная мысль должна была бы ужаснуть, заставить затрепетать или возрадоваться чудесному избавлению от непоправимого. Ан нет, единственное, что выжал из своей души Маркитанов, была бабкина поговорка: «Что Бог не делает, все к лучшему».

С этим он и уснул. Проснулся прапорщик от чьих-то осторожных шагов.

— Не спится? — спросил он у бродившего по комнате полуночника.

— Типа того, — отозвался полуночник, оказавшийся подполковником Чернышом. — Пойду свежим воздухом подышу, душно здесь, — тихо сообщил тот.

— Командир, я с тобой, — напросился в компанию приподнявшийся на локте прапорщик.

— Пошли, сильно мешать не будешь, — не слишком приветливо прошипел Анатолий Анатольевич. На том и сговорились.

Стараясь не шуметь, они вышли из помещения. Подполковник завернул в какой-то закуток, а потом по небольшой лесенке, ведущей наверх, выбрался на улицу, то есть на плоскую поверхность крыши.

На небе по-прежнему горели звезды, луна опустила свой край за линию горизонта, воздух после тесной духоты выделенной им комнаты казался… Да что казался? Был свеж и приятен.

— Командир, ты тут бывал? — едва усевшись подле подполковника, спросил Маркитанов.

— Давно, еще до американской интервенции. При Каддафи. Советником, — бросал короткие фразы подполковник, словно плевался ими. — Инструктировал местных вояк. Видно, плохо. Свою войну они проиграли. Идигер, его фамилия, кстати, Баханги, — офицер местного спецназа. Даже не все родные знали, чем он занимался. Может, потому до сих и не убили. Он, как и большинство местных жителей, принадлежит к племени туарегов.

— Арабы, что ли? — простодушно заключил Маркитанов.

— Нет, не арабы. Туареги считаются потомками берберов-зенага, принадлежавших к европейской расе. Правда, сейчас туареги в значительной степени смешались с местным африканским и арабским населением. Но среди местной знати большинство — высокие, светлокожие и голубоглазые. Кстати, интересны версии происхождения племени: по одной — их предки жили на острове посреди Атлантики.

— Атлантида?

— Типа того. Случился катаклизм, выжили те, кто был в море, большей частью торговцы на кораблях. Сейчас туареги весьма многочисленный народ. Живут они на территориях Мали, Буркина-Фасо, в Нигере, в Алжире и, соответственно, в Ливии. Так вот, по другой легенде, на эти земли всех туарегов привела царица Тин Хинан и вместе со своей служанкой положила начало народу туарегов. При этом потомки самой царицы стали «высшей расой», а потомки служанки образовали племена вассалов. И до сих пор народ туарегов разделяется на несколько каст.

— Как в Индии?

— Ну, типа того. «Высшие» — местная аристократия испокон веков владела верблюдами, следующая каста — пасла коз, затем что-то вроде блюстителей веры. Самая низкая каста — ремесленники и потомки бывших рабов.

— А легенды как-то подтверждаются? — заданный вопрос возвращал собеседников немного назад, к версиям происхождения народности.

— Косвенно да. В тысяча девятьсот двадцать пятом году в пустыне, близ города… блин, забыл, там еще какая-то крепость в древности была, короче не важно, так вот, в пустыне обнаружили гробницу с женщиной, одетой в красное. И все, как положено там для загробной жизни: украшения, еда и прочее. Но самое главное: надгробные надписи дали однозначное определение, что это захоронение царицы Тин Хинан.

— А почему у Идигера лицо завязано платком? Пыли нет. У него лицо обезображено?

Подполковник взглянул на Маркитанова и залился беззвучным смехом.

— И чего смешного?

— Да ладно, ладно, — Черныш смахнул выступившую слезу. — Это у них одежда такая традиционная, обет-зарок, можно сказать, вечный. Сейчас есть некие послабления, а раньше, в древности, существовало жесткое правило, если кто-то увидит лицо туарега, он должен быть сразу же умерщвлен.

— Убит? — почему-то не слишком удивившись, уточнил прапорщик.

— Да.

— Круто.

— Угу, — поддакнул подполковник. — Если убийство было по какой-то причине невозможно, показавший свое лицо обязан был покончить жизнь самоубийством.

Маркитанов легонько присвистнул:

— Обалденная традиция!

— Но это в прошлом, сегодня нравы смягчились, увидеть открытое лицо туарега считается всего-навсего плохой приметой. Хотя поговаривают всякое. Я, во всяком случае, не советую заглядываться на здешних мужиков, — подполковник хмыкнул, но Маркитанов на последние слова и скрытый под ними саркастический подтекст внимания не обратил.

— Я-то, бестолочь, думал, это они от пыли лицо закрывают, — выдохнул прапорщик, досадуя на свою необразованность.

— Не такая уж и неверная мысль. Может, когда-то исключительно так и было, а потом въелось в культуру, видоизменилось в своем проявлении и стало тем, что есть. Хотя, возможно, находились и другие причины для сокрытия лица, которые вполне сопоставляются с легендой о происхождении племени.

— А это в смысле как?

— Очень просто. Представь: группа людей прибыла в другую страну, заметим — группа светлокожих людей, а местное население сплошь «загарелики», и вот чтобы не выделяться, прапратуареги и закрывали лицо материей. Но это мои личные предположения, к науке не имеющие никакого отношения, — пояснил подполковник. А Маркитанов продолжил расспросы:

— А женщины у них тоже лицо платками заматывают?

— О! Женщины — это отдельная тема. У женского пола воля вольная. Чуть ли не свободная любовь. Главное, чтобы в своем племени. В родном, так сказать, кругу. Наш радушный хозяин, кстати, он аменокаль, то есть здешний вождь. Вождь! Но не все так просто. Во-первых, власть передается по женской линии, и во-вторых, мать вождя может отменить его решение. Вот такая демократия. Кстати, пока вспомнил: у женщин туарегов существует особое женское письмо — «язык женщин», которое мужчинам изучать запрещено. И еще о письме — исследуя письменность, ученые выяснили: жители Канарских островов гуанчи говорили на языке, схожем с языком туарегов. Они и внешне похожи на представителей туарегской знати. С большой долей вероятности и те и другие — потомки древнего народа, некогда заселявшего погибший в природном катаклизме остров. Существует версия, что амазонки, упоминаемые в трудах древних историков, происходят из племени амазиг. Именно женщины — воительницы этого племени — и послужили прообразом амазонок. «Амазиг» — это, кстати, самоназвание всех берберов и означает «красный». Но современное племя, носящее такое племенное название, не относит себя к туарегам и воевало против Каддафи, когда все остальные за него.

— Командир, ты, говоришь, тут советником подрабатывал? — уточнил Маркитанов.

Подполковник улыбнулся и не стал оспаривать формулировку своего пребывания в этой местности:

— Типа того, — согласно кивнул он. — Мы готовили ливийцев к войне, но они эту войну проиграли.

— Плохо готовили?

— Плохо? Нет, — отрицательно покачал головой Черныш, опровергая свои же недавние высказывания. — Плохо ли готовили советские войска, если развалился Советский Союз? Так ли плоха была его экономика? Нет. Дело не в экономике и не в подготовке. Советский Союз разрушила не конкуренция с Западом, не гонка вооружений, не Афганская война. Также как государство Каддафи пало не от плохой подготовки войск. И там и там причина одна: недооценка информационных технологий, недооценка возможностей психологической войны. Что граждане Ливии, что граждане СССР сами помогали пилить сук, на котором сидели. Спилили, сломали, разрушили все, до чего позволили дотянуться, а теперь в большинстве своем плачут. Плачут, проклинают власть придержащюю, но редко кто признает собственную вину в случившемся. Да, обработали, да, облапошили, но ведь есть же и собственная голова на плечах. СССР сдали без боя, а Каддафи все же худо-бедно, но сопротивлялся. Даже скажу больше: если бы не иностранная интервенция, он бы выстоял.

— Иностранная интервенция? — будто впервые об этом услышав, удивленно переспросил Маркитанов.

— Именно так — иностранная интервенция. Про авиационную поддержку «повстанцев» все знают, а то, что против Каддафи воевали тысячи иностранных наемников и тысячи солдат западных спецподразделений, об этом умалчивается. Давний постулат: кто владеет информацией — владеет миром, можно перефразировать: кто «формирует» информационный поток, тот миром и владеет.

— Это из области информационных войн?

— Именно войн, а в остальном война она и война. И не надо думать, что информационная война менее трагична, менее жестока в количестве своих жертв.

— Но это еще когда будет…

— Будет?! — словно не уловив смысла, переспросил подполковник и тут же ответил: — Не будет, а есть. Если считать психологическую обработку населения дружественных нам стран войной, то третья мировая война давно идет. Цветные революции, арабские весны… А началось все с Советского Союза и стран Варшавского договора.

— Это ты, командир, хватил! Война… мировая… — Маркитанов хмыкнул.

— Зря смеешься. Любая война имеет цель — уничтожение армии противника, слом его экономики, уменьшение численности населения, снижение научно-технического потенциала, возможность неограниченного использования территории и природных ресурсов в своих целях. Как дополнительные бонусы: понижение уровня образования, культурная деградация, в перспективе уничтожение языковых связей.

— Ну, это… да, конечно. Так-то подходит, а вот природные ресурсы… мы же их продаем, тем же США, например, разве не так? Какое же тут неограниченное использование?

— Продаем, говоришь? Вроде и верно, но это если глядеть на вещи поверхностно. Надо смотреть в корень. А в корне — что мы видим: США расплачиваются долларами, так?

— Ну, это понятно.

— Вот: долларами, — подполковник сделал акцент на слове доллары. — А теперь зри: себестоимость десяти тысяч долларов, если я ничего не путаю, сколько там центов. Так вот: получается, покупая у нас товар на десять тысяч, американцы реально отдают своих кровных, то есть реально затрачивают, всего несколько центов. Неплохая экономия? Но и это еще не все: на самом деле мы не получаем от Америки вообще ничего, так как выплаченные ею доллары тут же возвращаем обратно в виде вложений в их облигации и прочие стабфонды. Вот так-то. А ты говоришь, американцы платят. Они никому и ничего не платят, они все покупают задарма. В этом, кстати, основной секрет их сверхуспешной экономики.

— Ну-у-у, — протянул Маркитанов, — в общем… Я так и думал. А туареги, если за Каддафи были, то… что они сейчас? Они же проиграли.

— Проиграли. Но война не окончена, на сегодняшний день туареги ведут вооруженную борьбу за создание собственного государства Азавад. Движение за освобождение исконно принадлежавших туарегам земель возникло в Мали, затем к нему примкнули ливийские туареги. И я скажу тебе: у них получается. Туареги — отличные воины, отчаянные и смелые. Они постепенно, но упрямо идут к своей цели. Когда их мечта сбудется, в новое государство войдет часть территорий Ливии, Мали, Буркина-Фасо, Алжира, Нигера. Возможно, во главе этого государства встанет наследник Каддафи, Ганнибал или Мухаммад, или Саади. Все они пока живы, и страны, в которых они спаслись от рук американских наемников, отказываются выдавать их кому бы то ни было. Вот такая история.

— А что с нашими ПЗРК?

— Идигер обещал подергать за ниточки, поглядеть по своим каналам. Обещал помощь. Тем более мы вроде как играем на их стороне. Да он и сам рад будет заполучить в свои руки упущенный нами товар.

— А оно… того, не обернется против наших?

— Нет. Я же говорю, мы играем на одной стороне… — И подумав: — Но ты прав, мало ли, где эти ПЗРК и как долго будут дожидаться своего часа. Уйдет нафиг «товар» на сторону, рыдай потом. Ты прав. Уничтожим все к черту. Вот только сначала до них нужно добраться…

Прапорщик Маркитанов и подполковник Черныш беседовали еще долго, но, наконец, их начало клонить в сон. Они спустились вниз. В поисках своего места Анатолий Анатольевич случайно наступил на откинувшуюся руку капитана Лобова. Тот зашипел, но увидев в тусклом свете ночника виновато разводящего руками подполковника, смолчал, и, когда Черныш улегся рядом, а с другой стороны завалился Маркитанов, Лобов мысленно выругался. «Родственные души, блин!» — подумал он, засыпая.

Идигер проснулся ни свет ни заря и, выйдя из дома, растворился в утренних сумерках. Скрип захлопнувшейся двери разбудил многих.

— Не сдаст? — обеспокоился привставший на локтях майор Ивлев.

— Вряд ли, — ответил Анатолий Анатольевич, не став стучать себя в грудь, клятвенно заверяя о противном.

— Думаешь? — не успокаивался майор. В ответ подполковник Черныш пожал плечами:

— Не на руку им это, у них тут сейчас своя война идет. Не слишком они центральную власть жалуют. Большинство в свое время за Каддафи воевало, теперь новую войну ведут — за независимость, собственную страну создать собираются, — сообщил подполковник, и на этом разговор закончился.

Томпсон пребывал в бешенстве. Ярость клокотала в его душе, ища выхода. Исходя пенистой злобой, он пнул носком сапога попавшийся на пути труп одного из боевиков оппозиционной сирийской группировки.

— Падаль! — в сердцах бросил он, виня мертвого за провал так хорошо продуманной операции. Трупы, трупы, трупы… повсюду лежали трупы, усыпанные щепой разбитых контейнеров и мелкими деталями раскуроченных ракетных комплексов. Часть джипов сгорела, и от них до сих пор несло жаром и веяло дымом.

— Оцепить город, немедленно! — прошипел полковник идущему рядом с ним командиру батальона. Тот, не отвечая, поднес к губам рацию, что-то сказал по-арабски, затем доложил Томпсону:

— Я отправил машины с людьми оцепить город.

— Я слышал, — недовольно проворчал полковник.

— Эфенди, не следует так сильно печалиться по убитым, — будто утешая, сказал Хафтар, неверно истолковав мрачный вид американца, — их души встретят рассвет с гуриями. Они вернут им все потерянное вдесятеро.

— А ПРЗК они мне тоже вернут? — остановившись и вперившись взглядом в лицо подполковника Хафтара, вновь прошипел Томпсон. На этот раз его шипение было поистине змеиным. Мухаммед отшатнулся:

— Наши враги не могли далеко уйти, — попытался заверить он своего американского босса. — Они здесь, в оазисе. Мы обыщем каждую улицу, каждый дом, мы найдем убийц наших братьев!

— Так и сделайте. Ты прав, русские не успели покинуть Гадамес, и теперь им не уйти. Я им не дам, я им не позволю! — яростно выкрикнул полковник, но в следующее мгновение взял себя в руки и совершенно ровным голосом приказал: — С рассветом начинайте зачистку!

— Как прикажете, сэр, — склонил голову Хафтар, выказывая полное повиновение. Ему уже звонили из министерства и требовали отчета о произошедшем. Министр был недоволен, очень недоволен. Чтобы хоть как-то оправдаться, требовалось найти этих русских. Так что у командира зинтанского батальона нашлись собственные веские причины для успеха утреннего поиска.

Томпсон еще раз оглядел место побоища и, развернувшись, решительно зашагал к застывшему в ожидании транспорту. Теперь, отдав все указания, он почти успокоился. Душу тешила надежда: если не удалось осуществить план с переброской на Ближний Восток зенитно-ракетных комплексов, то хотя бы получится уничтожить русских спецназовцев. А еще лучше — захватить в плен. И тогда… тогда, он найдет русским замечательнейшее применение. В голове у полковника заворочались маленькие колесики мыслей. Одну за другой он придумывал и отбрасывал варианты провокаций, которые можно осуществить, имея на руках материал в виде русских — живых или мертвых. Будущее начинало вновь видеться в радужном свете.

Водитель услужливо распахнул дверцу джипа, и полковник, не одарив открывшего даже взглядом, плюхнулся на сиденье. Бодривший все последние часы адреналин закончился, Томпсон ощутил сильнейшую усталость. Поудобнее расположившись в кресле, он закрыл глаза и провалился в темноту сновидений. Снилась ему какая-то черная, все время пожирающая свой хвост змея. Она кружилась, кружилась, как маленькая собачонка, в попытке заглотить свой хвост и насытиться сама собою, но ей не хватало стремительности, хвост все время ускользал, норовя и вовсе выскользнуть из сжатой пасти. Змея кружилась, постепенно размазываясь в гигантское торнадо, втягивающее в себя все окружающее пространство, а полковник спал и спал, спал и спал…

— Я все разузнал, — поспешно доложил вернувшийся домой Идигер. — Я знаю, куда и к кому подался водитель на джипе.

— Отлично, — обрадованно воскликнул Анатолий Анатольевич, — молодец, брат. Все, парни, собираемся и вперед.

— Не спеши, эфенди, — Идигер взял старого знакомого под локоть, — город обложили зз-зинтанские ублюдки, — сообщил он неприятную весть. — Они не собираются уходить, они начали прочесывать окраину. Собираются пройти весь город, дом за домом.

— Тогда тем более нам следует поспешить.

— Нет, нет! — опять запротестовал против такого решения хозяин дома.

— Ты что, предлагаешь остаться у тебя?

— Нет, — в третий раз возразил Идигер. — Здесь вам не отсидеться! — И под взглядом ничего не понимающего подполковника заговорил быстрой скороговоркой: — Но ничего, ничего, мы уйдем. Аллах нам поможет. Вот уже и песок «поет», скоро уже, скоро. Сейчас я ваши одижды в порядок приведу, и вот это тоже вам, — он протянул подполковнику большой мешок, в котором оказались уложены синие и белые отрезы тонкой материи.

— Что это? — поинтересовался тщательно прислушивавшийся к беседе Лобов.

— Это вам. Лисам, — сообщил добрый хозяин дома. А подполковник Черныш, который, наконец, понял необязательность спешки, пояснил остальным спецназовцам:

— Лисам или тагельмуст — длинная ткань или, если хотите, платок, чаще белого или синего цвета, иногда длиной в несколько десятков метров, который дарят юному туарегу на восемнадцатилетние. Получив этот подарок, он носит его, не снимая, всю последующую жизнь. Понятно изложил?

— Угу, — отозвался Лобов, — это, значит, нам на бошки?

— Да, — подтвердил Черныш. — Так что, парни, разбирайте и заматывайте… — подполковник улыбнулся, — мордашки. А то нас, таких-то образин, быстро вычислят и… — не договорив, он замер, обратившись в слух. Из-за стен дома доносились звуки усиливающегося ветра. Анатолий Анатольевич вперил взгляд в своего ливийского друга и уточнил: — Я все правильно понимаю?

— Да, брат мой, — покорно согласился Идигер. — Хозяйка пустыни выпустила одного из своих псов на охоту за безмозглыми путниками, отважившимися выйти в путь без ее благословения.

— Самум, — со знанием дела произнес Анатолий Анатольевич.

— А я слышал, что здесь песчаную бурю вроде сирокко называют?! — послышался голос встрявшего в диалог Лобова.

— Называют. — Подполковник, вновь прислушиваясь, склонил голову и лекторским голосом принялся пояснять: — Только это не сирокко, а самум. «Самум» — в переводе «ядовитый». Знойный, сухой, западный или юго-западный, шквальный ветер. Обычно перед налетающим шквалом самума пески начинают «петь» — песчинки трутся друг о друга, и получается своеобразный звук. Температура воздуха поднимается, становится неимоверно жарко, тучи песка затмевают солнце. Шквальные порывы длятся от десятков минут до нескольких часов, а сама буря до нескольких дней. Самое смешное: иногда в песчаном воздухе слышны грозовые раскаты. Путникам рекомендуется лечь и укрыться одеждой. Явление в этих местах довольно частое. Известен достоверный случай, кажется произошедший в тысяча восемьсот каком-то там году, тогда такой ветерок погубил караван из тысячи восьмисот верблюдов и двух тысяч человек. А Геродот рассказывает о гибели армии царя Вавилона. Чаще всего цвет песчаной бури красный, но были случаи и желтых, и белых, и даже голубых бурь.

— А что тогда сирокко? — не унимался Лобов.

— Это тоже ветер, — знания подполковника казались так же слушавшему его Маркитанову поистине энциклопедическими, — жаркий, сухой, пыльный южный и юго-восточный ветер. Образуется в глубине пустынь и очень часто достигает стран Европы, принося красную и белую пыль. Как я в свое время понял: самум — это местный абориген с горячим нравом, сирокко — натура пошатущаяся, переменчивая, с грозным, но отходчивым характером. Днем свирепеет, ночью немного успокаивается, — подполковник улыбнулся.

— Эфенди, — хозяин дома с мелькнувшей в глазах улыбкой посмотрел на ораторствующего, — пора.

— Да, конечно. Собираемся, — кивнул Анатолий Анатольевич и начал раздавать своим товарищам приготовленные Идигером лисамы.

— Берцы тоже снимаем, — сообщил хозяин дома очередную новость и выволок из соседней комнаты еще один мешок, на этот раз набитый разнообразными сандалиями. Повинуясь словам Идигера, спецназовцы сняли свою обувь, сунули ее в рюкзаки, а рюкзаки поместили в объемные, так же поспешно предоставленные хозяином, мешки.

Подполковник Черныш, намотав лисам, потрогал его со всех сторон руками, остался доволен и обратился к Идигеру:

— Когда будем уходить?

— Как только самум наберет силу, сразу и поедем, — сообщил старый товарищ.

— А транспорт, его выпустят? — в голосе подполковника проступила обеспокоенность. В ответ хозяин дома озорно сверкнул глазами.

— Выпустят, — заверил он и пояснил, — мы выйдем так, что наших верблюдов никто и не заметит.

— Не заметит? Верблюдов? Мы поедем на верблюдах? — недовольно проворчал Лобов.

— А ты хотел на «мерсах»? — хмыкнул подполковник. — Чудило. Конечно, когда разразится буря, нас и на машинах никто не остановит, но как ты мыслишь на них ехать? По приборам? И какой двигатель пережует — переживет такую пылищу? Так что, брат Аркадий, выдвигаемся на кораблях пустыни. Выбора нет.

— Да я только об этом всю жизнь и мечтал! — сообщил капитан и принялся примерять сандалии. Стоявший рядом с ним Маркитанов, в очередной раз запутавшись в предоставленном в его распоряжение полотнище, прошипел нечто ругательное. Намотанный им тюрбан рассыпался, и материя поползла вниз по плечам.

— Да чтоб тебя! — вновь ругнулся прапорщик, потянул лисам, тщась закутаться в его необъятные метры, в конце концов, не выдержав, воззвал к помощи:

— Э-ге-ге, мужчины, помогите кто-нибудь, — попросил он, обессиленно опуская руки.

На его призыв тут же откликнулся хозяин дома:

— Помогу, всем помогу, — скороговоркой пообещал он и сразу же принялся выполнять свое обещание, наматывая и поправляя предоставленные спецназовцам лисамы.

— Вот и пригодилась местная традиция закрывать лицо от посторонних, — высказался выглядевший довольным подполковник, а Маркитанов, оглядев собравшихся на выход разведчиков, буркнул:

— Теперь точно как душкИ! — буркнул и краем глаза заметил, как после этих слов на него покосился хозяин дома. После чего у прапорщика закралось сомнение: Идигер не совсем тот, за кого себя выдает. Уж слишком хорошо он понимал русскую речь. Может быть, наш агент, и подполковник Черныш это знает?

А хозяин дома меж тем тоже приступил к сборам.

— А ты куда? — удивленно уставился на него Черныш.

— Я с вами, — ответил Идигер и добавил: — Мама одобрила наш путь, — при этом акцент был сделан на слове мама, будто ее разрешение имело большое значение не только для говорившего, но и для российского подполковника.

На этом разговор и закончился. Когда вмешивалось «само провидение» в виде туарегской мамы, спорить было бесполезно.

Ветер налетел с неожиданной силой, и сразу все заволокло темным покрывалом песчаной бури. Проснувшийся от шума полковник Томпсон ощутил, как порывы раскачивают оказавшийся на пути потоков воздуха внедорожник. Американский агент распахнул глаза, но за стеклом было столь темно, что он вначале решил: ночь не закончилась. Но взглянув на часы, понял, что ошибался. А еще он понял, что повел себя слишком безрассудно, позволив себе сон. Первым его желанием было выскочить из автомобиля и умчаться на поиски Мухаммед Хафтара, но стоило ему лишь слегка приоткрыть дверцу, как в образовавшуюся щель влетел такой поток песка и пыли, что полковник тут же потянул дверцу обратно. В следующий миг он схватился за радиостанцию.

— «Гамма один» «Гамме два», «Гамма один» «Гамме два», — принялся он вызывать затерявшегося где-то в буре подполковника Хафтара. — «Гамма один» «Гамме два».

Наконец, подполковник откликнулся.

— Слушаю вас, эфенди.

— Где русские? Вы их взяли? — требовательно спросил Томпсон.

— Самум, господин, — не чувствуя за собой вины, сообщил Хафтар.

— Что самум? Что самум? — зло выкрикнул американец. — При чем здесь этот проклятый ветер?

— Люди боятся. Не хотят выходить. Пыль… глаза… смерть. — Бушующая стихия своим шумом сжирала звуки, и Томпсону не все удалось расслышать, но и без того он понял, что вместо реальных действий подчиненный ему комбат несет в эфир жалкий лепет оправданий. К чему оправдания, когда требуются конкретные меры?!

— Вы не начали проческу города?! — взвился Томпсон.

— Нет, эфенди, — в голосе командира батальона послышалась усталость. — Люди не могут, слишком пыльно.

— Что значит не могут? Вы солдаты или кто? — Негодование Томпсона достигло своего апогея. — Отправляйте людей. Переверните каждый дом! Найдите, приведите мне хоть одного русского! — потребовал полковник Томпсон, но в ответ прилетело лишь легкое потрескивание эфира.

— «Гамма один» «Гамме два», «Гамма один» «Гамме два», — кричал в микрофон полковник, все еще надеясь побудить предоставленный в его распоряжение батальон к действию. Поняв, что криками в воздух он ничего не добьется, Томпсон обмотал лицо платком, водрузил на нос солнцезащитные очки и, с усилием распахнув переднюю дверцу джипа, вывалился наружу. Его тут же едва не сбило с ног, а выпущенную из рук дверцу мгновенно припечатало к автомобилю. Полковник несколько секунд постоял, выбирая направление, затем, преодолевая сопротивление потоков воздуха, начал продвигаться туда, где рассчитывал обнаружить технику с прячущимися в ней солдатами ливийской армии. Но чем дальше он удалялся от собственного джипа, этого островка стабильности в окружающем мире хаоса, тем меньше в нем оставалось уверенности в правильности предпринимаемых действий. Сквозь солнцезащитные очки «хамелеон» окружающая действительность казалась еще мрачнее реальности — вьющаяся песочно-пылевая взвесь виделась багрово-черной, разлитой в окружающем пространстве запекшейся кровью. Завывания ветра вдруг начали чудиться тоскливо-заунывным плачем.

«А что, если впереди ничего нет? Если я ошибся направлением?» — мелькнула паническая мысль. Томпсон неожиданно понял, что остался совсем один. Он и все заметающая песком стихия, и больше никого и ничего. Ему стало страшно. Идти вперед и раствориться в кровавой мгле, не в силах ни выбраться из нее, ни позвать на помощь, или вернуться?

«Кликнуть кого? Позвать? Но разве тут докричишься? Весь мир попрятался, укрылся от происходящего безумства…» — полковник остановился. Не решаясь сделать больше ни шага, замер, чувствуя, как жар охватывает тело, как обильный пот пропитывает одежду. В приступе все сильнее накатывающей паники ему вдруг неимоверно захотелось смахнуть с лица грязевые потеки, взглянуть на мир без призмы защитных очков. Повинуясь невнятному импульсу, он правой рукой приподнял очки. Приподнял, чтобы тут же пожалеть об этом — мелкая пыль мгновенно запорошила глаза. Томпсон зашипел от досады, почти ничего не видя, развернулся и медленно, чувствуя себя беспомощным, слепым котенком, побрел обратно. Слезы, в попытках вымыть попавшие на глазное яблоко соринки, потоком устремились из его глаз вниз, под плотно прилегающую оправу. Казалось, прошла вечность, прежде чем полковник сумел разглядеть, а протянув руку, и коснуться так опрометчиво оставленной машины. С трудом распахнув дверцу, он рухнул на сиденье. Отпущенная дверь мгновенно захлопнулась. В салоне было не менее жарко, чем снаружи, но Томпсон ощутил прохладу. А вместе с мнимой прохладой пришла и уверенность в том, что русским все равно от него никуда не деться.

Когда спецназовцы вышли из дома, ветер бушевал вовсю, с силой бил песком в стекла очков и засыпал пылью оставшиеся незащищенными участки кожи лица и рук. Следуя за Идигером, разведчики некоторое время петляли по белому городу, затем вновь оказались в узких улочках окраины и наконец подошли к месту, где их дожидался небольшой караван.

Как показалось Маркитанову, верблюды, несмотря на надетые на их головы противопылевые мешки-маски, заметно нервничали — переступали с ноги на ногу, мотали головами — одним словом, беспокоились. Животные лучше человека чувствуют любые проявления природы, а тут разбушевавшаяся стихия. Верблюды — «корабли пустыни», но даже самые лучшие корабли иногда тонут.

Отправились в дорогу не сразу — какое-то время ушло на то, чтобы приторочить по бокам верблюдов вьюки с оружием и амуницией. Занимались этим несколько местных мужчин. Спецназовцы работали на подхвате: подай, принеси, пойди к черту, не мешай. Когда процедура приторачивания имущества и седлания близилась к завершению, прибыл главный караванщик. Полноватый, но шустрый мужчина неопределенного возраста.

— Амессан, — представил его Идигер, и караванный босс покивал в знак приветствия. Анатолий Анатольевич в свою очередь что-то ответил и приложил руку к сердцу. Что это означало и правильно ли делал подполковник, для Маркитанова так и осталось очередной в его жизни загадкой. Но это его не слишком беспокоило, было бы о чем думать. И никаких эмоций. А вот посадка на корабли пустыни Маркитанова изрядно повеселила: каждому спецназовцу определили верблюда, и когда новоявленные всадники приблизились к ним, погонщики довольно бесцеремонно поставили «корабли» на колени. Первым решился на «подвиг» подполковник Черныш. Он крякнул и легко (похоже, привычно) вспрыгнул на спину своего «скакуна». Попытавшийся повторить его джигитовку Лобов сполз вниз, пробороздив лицом по крупу животного, старший лейтенант Рогожин свалился с верблюда, когда тот начал вставать, и так далее, и в том же духе. Сам же Маркитанов не стал отказываться от помощи погонщика, раз уж та была предложена, и оказался в седле без особых эксцессов. Через какое-то время все наконец-то уселись, и понукаемые погонщиками животные, кряхтя и рыкая, стали подниматься на ноги. Неожиданно Маркитанов почувствовал, как его голова и вцепившиеся в луку руки начали стремительно взлетать вверх (или ему так почудилось?), и лишь мгновение спустя к ним присоединилось все остальное.

Минутой позже караван тронулся в путь, путь скорее угадываемый, чем видимый ведущим караван Амессаном. В другое время он, будучи человеком трезвомыслящим, никогда бы не отважился на подобное, но в этот раз имелось несколько причин для столь безрассудного поступка. Как сказал ему уважаемый аменокаль: «Особый случай».

Само собой разумеется, каждому разведчику дали по хлысту для управления животным, только какой в этом смысл, если верблюды оказались связаны воедино?

Ветер дул с такой силой, что приходилось, удерживаясь за луку седла, прижиматься к спине несчастного животного, вынужденного куда-то идти в такую «не караванную» погоду. Первое время Маркитанов пытался всматриваться в окружающую действительность, но потом, окончательно уверившись в бесполезности этого занятия, принялся тупо пялиться на свои собственные кисти рук, разглядывая, как пыль оседает на волосках, чтобы в следующее мгновение быть сметенной очередным порывом ветра, тут же сыпанувшим на кожу мелкий песок. И так раз за разом. «Уплывая» все дальше и дальше от Гадамеса, прапорщик Маркитанов жалел только об одном, что не побывал в старинной части древнего города. А караван меж тем шел и шел. Так в бесконечном движении прошло несколько часов. Ветер не стихал, а только усиливался. Неожиданно верблюд под прапорщиком встал. Дмитрий качнулся вначале вперед, затем замер и, приподняв голову, понял: весь караван прекратил движение. Через секунду вдоль верблюжьей цепи пробежал явно чем-то обеспокоенный погонщик. Затем из песчаной пелены появились еще два силуэта — прапорщик сразу угадал обоих идущих: впереди вышагивал Анатолий Анатольевич, чуть приотстав от него, семенил Идигер Баханги. Вот они подошли к прапорщику, и подполковник, стараясь перекрыть звуками голоса свист ветра, прокричал:

— Спешиваемся. — И он уже готовился проследовать дальше, но его задержал не удержавшийся от вопроса прапорщик:

— Что случилось, командир?

Ответил остававшийся рядом с подполковником Идигер:

— Караван-баши говорит: Самум совсем небо закрыл, ночь в день приходит, — сообщил он. — Дальше идти нельзя, заблудимся. Погибнем. Здесь переждать следует. Верблюдов уложат, мы меж ними ляжем и ждем.

— Долго? — обращаясь непосредственно к вождю туарегов, спросил Маркитанов.

— Амессан сказал, — Идигер вновь сослался на главного караванщика, — главное — «сердце» ветра переждать. В ночь, говорит, дальше пойдем.

— Короче, спешивайся, кавалерист, — скомандовал Черныш. — Только после того, как слезешь с верблюда, походить и размяться не забудь, иначе потом ходить только в раскоряку будешь, а может, по-любасу будешь, — подбодрив таким образом своего ночного собеседника, Анатолий Анатольевич двинулся дальше.

Несмотря на бушующий ураган, подполковник Черныш приказал выставить охрану. Хотя практического смысла в ней почти не имелось: появление врагов — один шанс на миллион. Даже если бы противник организовал пешую погоню, найти небольшой одиночный караван в этом море песка и пыли не представлялось возможным — пустыня большая, почти одинаковая, для знающего человека вправо-влево возьми, везде дорога. Путь один, а дороги разные, главное — уметь дойти до очередного оазиса.

В сравнении с обжигающим воздухом, песок, на который, сунув под голову свертки с оружием, улеглись разведчики, казался не таким уж и горячим. Укрывшись лисамом, Маркитанов напился водицы и, поудобнее пристроив голову, закрыл глаза. Под тканью дышалось тяжело, к тому же после выпитой воды катил градом пот. Наверное, поэтому, несмотря на усталость и одолевающую сонливость, уснуть, как назло, никак не получалось. Спертый под материей воздух не желал насыщать легкие достаточным количеством кислорода, появилось желание распахнуть лисам и подставить лицо ветру. И только понимание того, что этот внешний воздух отнюдь не свеж, а наполнен миллиардами пылинок, не давало подобному желанию воплотиться в реальность. Прапорщик погрузился в раздумья, точнее, в мечты о скором возвращении домой. А самум продолжал шуметь и забрасывать песком остановившийся в пути караван, под его шумное завывание прапорщик и уснул.

Ему снилась цветущая яблоня. Белые соцветия на фоне серо-коричневых с зеленоватым оттенком ветвей. Почему? Наверное, потому, что из детства Маркитанову больше всего запомнилась именно цветущая яблоня. Ни речка, ни хоккей, в который он мог играть чуть ли не целыми днями, ни школа и школьные друзья, а цветущая яблоня. Он помнил каждую весну, белые с красноватым отливом лепестки цветков, вьющиеся над ними пчелы, гудящие шмели. Может, потому и помнил, что яблоня у них была всего одна? А может, потому, что это самое красивое, что было в весенней природе после долгого зимнего белоснежья? Яблоня… ему снилась яблоня, раскинувшиеся во все стороны разлапистые ветки, покрытые цветами так, что издалека плодовое дерево казалась огромным белым шаром. Он любовался, и только приходящий откуда-то извне шум ветра не давал полностью насладиться этой красотой. Сон продолжался — весеннее солнце пригревало, хотелось растелешиться [4] и прыгнуть в озеро, на берегу которого росла та единственная на всю округу яблоня. Яблоня, каким-то чудом избежавшая топора в период хрущевского налогообложения. Хотелось ощутить прохладу весенней, пробирающей до костей, воды. Он потянулся рукой к груди, ухватился за обшлаг и дернул, срывая с себя одежду… И в тот же миг мощный порыв ветра сорвал нежные лепестки цветов, обнажил голые, темные, мшистые от долгих прожитых деревом десятилетий ветви. А ветер, видимо, желая заставить яблоню склониться в поклоне, ударил снова. Непокорное дерево хрипло закричало продолжительным треском, но устояло. Третий порыв сломил упорное сопротивление: ствол хрустнул и переломился. Старая яблоня, как сухое перекати-поле, крутясь, понеслась по проселку, ведущему к деревенскому кладбищу. Паника, ужас охватили спящего, стало трудно дышать. Почувствовав на лице песок, пыль в носу и на губах, он попытался протестующе закричать, не смог и… и, проснувшись, распахнул веки.

Маркитанов осознал себя сидящим. В душе покой и умиротворение, будто и не было тревожного сновидения, лишь, туманная картинка на безвозвратно удаляющемся горизонте. А вокруг бушевала буря, укрывавший до этого момента платок-лисам мотало ветром, по открытому лицу нещадно били несомые шквальным ветром песчинки. Пот, выступивший по всему телу, обильно пропитал одежды. Короткий сон не принес отдыха, только мышечную слабость и душевное смятение. Прапорщик Маркитанов не верил в пророческие сны, но лишний раз предпочитая не рисковать, повернул голову влево и трижды плюнул. Нос и рот наполнились пылью. Начав чихать, Дмитрий поспешно укрылся за тканью лисама и вновь улегся на горячий песок пустыни. Сна не осталось ни в одном глазу. А ветер продолжал серчать и кидаться пылью…

Переждав пик силы самума, караван снова отправился в путь. Постепенно шквальные порывы прекратились, а потом ветер и вовсе стих. Наступил очередной день в жизни тысячелетней пустыни. За спиной оставались все новые тысячи пройденных шагов. Песок все больше и больше уступал место камню. Порой большие и маленькие, они лежали под ногами верблюдов сплошным ковром. Пару раз путники, спускаясь и поднимаясь, пересекали сухие русла древних рек. Маркитанов поймал себя на мысли, что Сахара некогда жила совсем другой — цветущей жизнью. Но время изменило все — реки высохли, зеленые долины сменились песками, животные либо откочевали, либо погибли. Огромные территории обезлюдели… Что поделаешь — природа. Но не есть ли в том и толики человеческой вины? Кто ответит и захочет ли человечество знать ответ? Ведь разгоняют же бездумно облака, не задумываясь о веками формировавшихся воздушных потоках. Разгонят, не ведая или не желая ведать, к чему это приведет через десятилетия…

Прапорщик ехал, мерно покачиваясь, стараясь не касаться лук седла, расположенных и спереди и сзади сидящего, при этом усиленно расстраиваясь по поводу отсутствия стремян — очень хотелось привстать и немного постоять на ногах, давая отдых измаявшейся, точнее изрядно намятой, пятой точке. В поисках облегчения он пробовал и отставлять ноги назад, и скрещивать их по-турецки, закидывая за переднюю луку, и поочередно вытягивая ноги вперед, и сползая то на одну, то на другую сторону. Ничто не помогало — отсиженная пятая точка настойчиво требовала отдыха или хотя бы небольшой разминки. Единственное, что удалось прапорщику — это уловить ритм раскачиваний «корабля пустыни» и раскачиваться им в такт. Он даже иногда не держался руками, безвольно опуская их вдоль тела и наслаждаясь (насколько это было возможно в пятидесятиградусную жару) покоем бездействия. А караван двигался неспешно, так неспешно, что прапорщику Маркитанову иногда хотелось соскочить на землю и побежать вперед.

— Пешком было бы быстрее, — сблизившись с подполковником Чернышом, Маркитанов тут же высказал ему свои соображения.

— Может, и быстрее, — не стал спорить Анатолий Анатольевич, — но ты себе представляешь туарега, идущего пешком, — он усмехнулся, — с мешком? То-то же. Курам на смех! А наша задача как можно дольше оставаться незамеченными.

Прапорщик вздохнул:

— Да я что и к чему соображаю, не совсем дурак.

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. — Подполковник назидательно поднял вверх указательный палец. — Понял?

— Да надоела эта тягомотина, — пояснил свою озабоченность темпами передвижения Маркитанов и снова вздохнул, — сейчас бы вертолет!

— Вот тогда бы ПЗРК боевикам и пригодился, — не дал помечтать Анатолий Анатольевич. — Ты, Вениаминыч, не спеши, доедем. Главное, доехать.

— Тоска чего-то, — Маркитанов потрогал ладонью грудь подле сердца. — На душе.

— Это бывает, — поняв состояние собеседника, согласился подполковник.

— Старею, наверное, силы уже не те, — нахмурился прапорщик.

Подполковник посмотрел на задравшего поверх луки ноги Маркитанова и рассмеялся. А у прапорщика вдруг в глазах появилась грустинка, и он неожиданно серьезно спросил:

— Командир, тебе никогда не казалось, что ты подошел к краю? Что еще шаг — и пропасть?

— Не понял? — мотнул головой Черныш. Маркитанов поморщился:

— Ну, это… когда возникает ощущение близости смерти, предчувствие: она вот совсем рядом — в двух шагах?

В глазах Анатолия Анатольевича мелькнуло понимание:

— Мандраж? — сочувственно спросил он.

— Да нет, командир, — без всяких эмоций возразил прапорщик, — никакого мандража. Так, сны непонятные снятся. И каждый раз неприятное ощущение, будто за углом притаилось нечто страшное, неисправимое. Во сне трясет, а просыпаюсь — и ничего. Разумом понимаю: оно меня ждет, а страха в душе нет, есть безликое ощущение неизбежности конца пути. Это как данность — это будет, и все. И не исправить. А раз не исправить, к чему тогда переживать?

Подполковник нахмурился, какое-то время молчал, в задумчивости скребя подбородок:

— Я как-то общался с безнадежно больным человеком: «Знаешь, — сказал он, — ожидание смерти может быть по-своему притягательным. Правда, — тут же поправился он, — боюсь, оно не покажется таковым, когда смерть окончательно возьмет за горло». Не знаю, что чувствовал этот человек в момент смерти, но думаю, по второму пункту он, вероятно, был прав. Вероятность смерти и близкая неизбежность смерти — суть разные вещи. Кого-то нож, поднесенный к горлу, пугает больше, чем свистящие пули, кого-то наоборот. Все зависит от ситуации, от ощущения этой самой смертной близости. Ты идешь в атаку под пули, но в душе надеешься на лучшее, а если тебя поставили у стенки и надежды нет? Если нож уже вгрызается в кожу твоего горла? Вероятность и неизбежность — совсем не одно и то же. Две меры на весах судьбы.

— Да не об этом, — Маркитанов с досады махнул рукой, рассердившись на непонятливость собеседника. — Я в жизни несколько раз встречал парней, которые рассказывали мне о предчувствии близости своей смерти и вскоре погибали. Вот и у меня сейчас такое…

— Рассказывали, говоришь? Погибали? — едва ли не смеясь, переспросил подполковник. — И таких погибших сколько? Два? Три? Пятеро? А сколько тех, кто рассказывал о страшных предчувствиях и оставался цел и невредим? Таких парней в разы больше. Но мы этих людей не помним. Объяснение просто: наше сознание фиксирует сбывшиеся факты, забывая десятки, сотни не сбывшихся предчувствий и примет.

— Может, и так, — неохотно согласился Маркитанов, — но гложет меня что-то. Наверно, старею, — во второй раз то ли всерьез, то ли шутя сообщил он и тут же сделал вывод: — Уходить надо из армии.

Его собеседник вновь задумался:

— В этом я не советчик, — наконец ответил он, — нет желания служить, уходи. Я вот собираюсь работать еще долго. И никаких предчувствий.

— Везет, — в голосе прапорщика прозвучал оттенок сарказма. И тут подал голос удивительно долго молчавший Лобов.

— А куда нас ведет дорога? — спросил он.

— В некий оазис, находящийся в песчаной пустыне Эдейен-Убари, — охотно принялся пояснять Анатолий Анатольевич, словно стремясь поскорее уйти от мыслей, навеянных беседой с прапорщиком. — Замечательная пустынька — сплошной пляж, растительности нет, осадков аж целых десять миллиметров в год, барханы, барханы, барханы. Но мы так далеко в ее просторы не полезем, наш оазис на окраине. Рядом с оазисом небольшое озеро. Соленое — боже упаси. Когда-то здесь поваренную соль добывали. Может, и сейчас добывают, Идигер не сказал. Но думаю, вряд ли. С началом войны многое поменялось.

— А почему именно туда? — продолжал потакать своему любопытству капитан, а может, просто для более приятного времяпровождения.

— Пикапчик наш туда ускакал, — пояснил подполковник, но капитан не унимался:

— А это-то откуда известно?

— Сорока на хвосте принесла, — Анатолий Анатольевич хотел отделаться ни к чему не обязывающей поговоркой, но передумал: в конце концов, секрета в имеющихся у него сведениях никакого не было. — Идигер еще ночью, когда мы спали, своих людей во все концы Гадамеса и окрестностей разослал. Вот они его и выловили…

— Кого его? — перебил рассказчика все тот же Лобов.

— Погоди, торопыга, — осадил его Анатолий Анатольевич, — все расскажу, но по порядку. Вы дрыхли, а меня разбудил наш дорогой хозяин, его глаза были выпучены и светились от счастья. «Эфенди, — воскликнул он, пытаясь передать мне все свои эмоции, насколько это было возможно сделать шепотом, — мы нашли одного спасшегося игиловца! Он успел уползти, пока вы кончали остальных. Он знает, куда уехал сбежавший. Их отряд оборудовал базу — место отдыха на границе Аубари. Это их точка сбора на случай неудач, так сказать, местечко отлежки от неприятностей, отдыха и зализывания ран. Пикап поехал туда. Больше ему податься некуда. Там он будет ждать остальных.

— А что стало с этим плененным? — поинтересовался Лобов.

— Он покажет дорогу, а потом умрет, — безмятежно сообщил подполковник, будто речь шла о разбитом горшке, а не о человеческой жизни. — Но это не наша забота. Ты бы лучше спросил, что там и как с этим оазисом.

— А что с ним не так? — тут же спросил капитан.

— А то, что это все-таки какое-никакое место постоянного забазирования террористического отряда, со всеми вытекающими — с охраной, укреплениями, минированием.

— И эта красота вся нам?! — догадался Лобов.

— Угу, — легко согласился подполковник.

— Толь Толич, — обратился к спутнику почесывающий лоб Маркитанов, тоже внимательно вслушивавшийся в разговор, — а подробности имеются?

— Подробности — на месте. А в качестве пищи для ума: на базе семнадцать остававшихся для ее охраны плюс наш гонщик. Итого восемнадцать. К тому же в любой момент возможно прибытие других шаек, уходивших на разбой. Дело делом, а жить хочется сегодня лучше, чем вчера, завтра лучше, чем сегодня. Грабят, пока есть возможность. Владельцы базы, кстати, вовсе не сирийская оппозиция, а еще одна местная ветвь ИГИЛ [5], только эти прочно завязаны на Сирию — поставка людей, вооружения, имущества. Очередные посредники, тесно сотрудничающие с американцами.

— Торгаши они, а не вояки, — буркнул Маркитанов.

— Торгаши, — не стал спорить подполковник. — Но с оружием. Итак, семнадцать охранников, небольшой брошенный древний поселок, переоборудованный в укрепленный форт. Сплошные оборонительные сооружения, вокруг минные поля с двумя проходами, оба под неусыпным контролем.

— Видел я их контроль, — хмыкнул поглядывающий по сторонам Лобов, — высунут ствол в амбразуру, а сами в тенечке чай дуют.

— Если всегда так думать, долго не проживешь, — сделал свой вывод из сказанного Черныш.

— А он у нас вообще не думает. Этакий недум, языком только треплет, — изрек свою характеристику капитана ротный. Лобов обиженно засопел.

Черныш улыбнулся:

— Начнет думать, когда припечет. — И предельно серьезно: — Вот, мужики, все факты, думайте, размышляйте, время у нас для этого пока есть. На месте окончательно осмотримся, планчик набросаем.

— Да уж, планчик… — Маркитанов в попытке хоть как-то облегчить участь отсиженного заднего места съехал набок, — беда с этим Ближним и прочими Востоками, и Африкой тоже. И если вдуматься, то везде американские ушки торчат.

— Верно, — кивнул Анатолий Анатольевич, соглашаясь с выводами прапорщика, — американцы везде лезут. Но тут все легко объяснимо, они свои интересы отстаивают. В конечном итоге весь мир должен принадлежать им. Ресурсы, территории.

— А, это… на этих, блин, «кораблях», блин, нам еще долго ползти?

— Нет, — заверил подполковник и в очередной раз пустился в пространные объяснения: — На стыке двух пустынь очередное заброшенное поселение. Древнее, как помет мамонта. Там остановимся и будем ждать обещанного Идигером механического транспорта.

— Здорово, — вслух обрадовался капитан Лобов.

— Кстати, — заметил Анатолий Анатольевич, — мы, между прочим, пересекаем уже третью местность с таким поэтическим наименованием пуссс-тыыыня, — потянул он, смакуя последнее слово. — По Алжирской потопали пехом, самум догнал нас до каменистой пустыни Хамада-Эль-Хамра, «красной пустыни», — это плато на севере Сахары, верблюды протащили нас по пересекающим его высохшим руслам, с редкими колючими кустарниками и акациями, а затем совсем не торжественно, наоборот, излишне буднично вывезли на его окраины. А кстати, кто-нибудь уловил момент, когда Алжирская пустыня перешла-перетекла в возвышенное каменистое плато? Я, например, нет, только по навигатору. Не уловили?! Значит, прошелестело мимо. Слава богу, не у меня одного, а то уж было подумал, теряю хватку. Итак, две пустыни позади, а впереди, как я уже говорил, пустыня Эдейен-Убари — жизнерадостнейшее местечко. Песочек, песочек и песочек.

— Эт-то-то да, — поддакнул незаметно подъехавший и присоединившийся к разговору Идигер Баханги, — песка много, барханы сыпучие, акаций нет, кустарника нет, полынь нет, ничего нет. Верблюду перехватить нечего. Голодай, и тут все.

— А у вас вообще хоть чего-нибудь растет? — недовольно проворчал Лобов. — Одни камни и песок.

— Как не растет? — запротестовал Идигер. — Все растет. И дерев растет, и злаки растет, тамариски много, ксерофитные травы растет, акаций какие большие, шапка падает — на верхушку смотришь. А ты гришь, не растет. Не здесь, канечна, там, на север. У нас леса есть, там, у моря. Дерев много названий: мирт, олеандр, фисташка знаешь? Тоже растет. Сосна рощи целый. Сикомор растет, оливковое дерево, оливки кушал? Эвкалипты, кедра и то есть. А ты — не растет! И животный дикий есть: змей ползает, варан бегает, мышка туда-сюда, с ушами длинными эти — зайцы да, гиены, шакал, лиса большая, мелкий лиса — фенек, антилопы скок-скок. Птица летает: сокол, ворона, голубь, варабей урожай жрет, много. Поля есть, сады есть — банан для вас выращивают, миндаль, виноград, апельсин-лепесин, абрикос крупный, сладкий. Много чего еще есть: большие деревья есть, животный есть, по-русски названий не знаю.

— Идигер, — Маркитанов все же решил задать давно волновавший вопрос, — где ты так по-русски говорить наловчился?

— В детстве, брат, в детстве. Отец в посольстве, в Москве, двенадцать лет. Я с ним. Потом учился — высшее образование получал, потом братья русские советники приезжали. Водку вот пить так и не научился, а балаболить, да. Русский — мое второе все.

— Понятно. А то я все думал…

— Поди, секретных агентов себе напридумал? — усмехнулся Анатолий Анатольевич. — Идигер, ты не шпион?

— Шпион, шпион, — заулыбался Баханги, — на две стараны работаю, — пауза, — на жену и тещу.

— Смешно, — фыркнул Маркитанов. На какое-то время разговор прервался.

Возобновил его, как ни странно, Идигер.

— Жалко, Союз рухнул, — вздохнул он как о чем-то утраченном лично им. — Такая большая страна была. Америка боялась. А экономика слабая оказалась, развалилась страна.

— А экономика здесь ни при чем, — возразил подполковник, — не в экономике дело. Экономика при мудром государственном управлении была бы такова, что ей никакой кризис не страшен.

— Но Союз же рухнул, как плохо замешанная глиняная стена?! Как не экономика? — удивился Идигер.

— А вот так. Не было экономических предпосылок развала. Не-бы-ло. Единственная настоящая причина развала Советского Союза — предательство. Предательство элит, народ тоже не остался в стороне, он тоже поучаствовал в предательстве Родины, в ее развале.

— ??? — возмущенно вытаращился Маркитанов, хотя нечто подобное он уже слышал ночью перед началом пыльной бури.

— А ты как думал? Народ купился, продался на щедрые обещания красивой жизни. А кому-то еще в довесок посулили независимость от «хищнической» России — швабоду! Тьфу ты! В результате жаждавшие свободы от колониальной России получили еще большую зависимость от демократических стран. Теперь Запад у них хозяин. Хозяин, которому служат, высунув язык, и визжат от позволения выполнить любую господскую прихоть. Вот только они ни за что не признаются в этой своей холопской зависимости.

— Что тут признавать? — пожал плечами Маркитанов. — Тут и дураку должно быть понятно: маленькое государство обречено на зависимость от тех или других. Разве что оно может какое-то время лавировать между крупными державами, как утлое суденышко меж гигантских айсбергов. А уж если качнулось в какую-то одну сторону, прислонилось бочком, то все — пропало, прилипло и курса не изменить. Поплывет туда, куда потянут.

— Вот то-то и оно. Но заблудших не переубедишь. Дураки разве признают, что оказались еще большими дураками? В СССР все жили вместе, все в более-менее равных условиях, хотя и тогда некоторые были «ровнее», сейчас наших бывших сограждан используют, а когда те выполнят свою уготованную Западом задачу, их сбросят на свалку истории.

И снова наступило молчание.

Руины древних построек разведчики увидели издалека.

— Мы к ним? — поинтересовался Маркитанов, так всю дорогу и державшийся рядом с подполковником Чернышом. Подполковник кивнул, но в ответе недостало уверенности:

— Да, похоже на то.

— Римские? — предположил прапорщик, разглядывая развалины каменных стен и все еще не сокрушенных временем столбов.

— Сомнительно, — Анатолий Анатольевич отрицательно покачал головой, — скорее финикийские. На западе Ливии в первой половине первого тысячелетия были их колонии. Затем здесь же властвовал Карфаген, потом пришли римляне, но ненадолго и, кроме того, если память мне не изменяет, они так далеко от моря не удалялись и, соответственно, ничего здесь не строили. После них сюда заявились арабы.

— Заявились арабы? — даже растерялся Маркитанов. — А разве они…

— Нет, — подполковник качнул головой, — арабы появились здесь только в седьмом веке, тогда же они привнесли сюда свой язык и свою религию.

— Вот как, — Дмитрий развел руками, — а я думал, они здесь всегда жили.

— О, брат, — усмехнулся подполковник, — история — это такая вещь… Народы тасовались как карты, одни уходили, другие приходили. За расцветом империй следовал упадок. Цивилизации сменяли друг друга. В одиннадцатом веке Ливию опустошили кочевники, в шестнадцатом ее территория вошла в состав Османской империи. Уже в двадцатом веке Ливия стала итальянской колонией, затем, что называется, страна обрела независимость и далее своим чередом: переворот — Каддафи, мятеж и то, что имеем сегодня.

— А сейчас что, совсем плохо?

— Смотря с чем сравнивать. Если с самыми бедными африканскими странами, то ничего, жить можно, если с Джамахирией Каддафи, то хоть режься. При «кровавом диктаторе» коренной ливиец мог жить и в потолок поплевывать. Сейчас многие плачутся, но мне их не жалко, за что боролись, на то и напоролись. Короче, пошли они все к черту, — с какой-то внутренней обидой закончил подполковник, будто в событиях на этой земле было затронуто что-то ранившее именно его, что-то личное.

Меж тем они подъезжали к древнему городу все ближе и ближе, и вскоре стали видны не только развалины величественных каменных зданий, но и нагромождения более поздних притулившихся у их стен жалких халуп, но тоже давным-давно брошенных и обветшалых.

— Здесь, здесь будем ждать, — радостно напомнил всем Идигер. — Здесь был уговор. Друзья на машинах. Отсюда на машинах пойдем, поедем. Сейчас тень найдем, мясо сухой есть, овощи, фрукты есть, вода есть, рис есть, пряный трава есть, рууз сделаем. Пальчик лизать будешь. Чай сварим. Хлеб настоящий. Ты настоящий хлеб ел? — с этим вопросом Баханги обратился почему-то к Лобову.

— Ел, что же, не ел, что ли? Хлеб он и хлеб.

— Э-э-э, нет, брат, ты туарегского хлеба не ел. Вот попробуешь, скажешь. Караван-баши почетным гостям чай сварит. В жару пить — лучшего нет. Харашо есть будем. Сытно, — заверил путников Идигер.

— Кончай издеваться, — улыбнулся подполковник, — мы после твоих россказней тут и сейчас без всяких врагов погибнем — слюной захлебнемся.

— Ничего, ничего, аппетит приходит во время езды, — слегка переврав поговорку, Идигер хлестнул своего «скакуна» и помчал в голову каравана.

— Большой отдых, — громко возвестил старший караванщик по-арабски.

— Привал, — перевел подполковник, придерживая своего рвущегося вперед верблюда.

А майор Ивлев принялся отдавать указания:

— В первую очередь всем проверить снаряжение, почистить оружие. Все остальное позже. А то знаю я вас, вам бы только брюхо набить.

— Поспать бы, — нарочито громко зевнул Лобов, показывая ротному, что не только хлебом насущным жив человек.

— Вот-вот, и я об этом, — усмехнулся ротный, не увидев большой разницы между сном и набиванием утробы.

Верблюдов оставили в тени древних финикийских руин, а люди перешли в более позднюю и менее величественную часть брошенного поселения.

— Вениаминыч, смотри, сейчас хлеб выпекать будут, — подполковник, поманив к себе Маркитанова, показал рукой на одного из погонщиков, доставшего из тюков большую бутыль воды, мешок и здоровенную металлическую чащу.

— Что я, хлеб не видел, как пекут? — проворчал прапорщик, тем не менее принялся наблюдать, как новоявленный хлебопек, подлив воды в муку и добавив соли, начинает вымешивать густое тесто. Тут же рядом еще один погонщик спешил развести костер. Как потом оказалось — даже не один, а два. На втором караван-баши, как и было обещано, готовил рууз и варил чай.

К тому моменту, когда первый костер начал догорать, у главного хлебопека оказались готовы для выпекания две толстые лепешки. Обильно обваляв их в муке, погонщик разгреб уголья и, выкопав в разогретом песке две небольшие ямки, заложил в них обе лепешки, засыпал раскаленным песком и присыпал догорающими углями.

У второго же костра тоже все шло своим чередом. Солидно, со степенной расстановкой, Амессан достал стаканы (обыкновенные граненые, прямо-таки наши родные), кружку и два чайника, в один засыпал чайные листья, залил водой и тут же ее вылил. Все так же солидно, даже можно сказать с какой-то интуитивно ощущаемой важностью, поставил чайник на угли. Когда тот вскипел, караванщик, против обыкновения, не поспешил снять его с огня, а варил чайные листы еще минут десять. Убедившись, что отвар достаточно крепок, караван-баши перелил жидкость в другой чайник поменьше, взял кружку и начал «колдовать», переливая заваренный чай в кружку из чайника и обратно. Образующуюся при этом пену аккуратно сливал в стаканчик. Наконец все стаканы оказались заполнены пеной, а чайник с остатками чая вновь очутился на углях. К этому моменту запах в округе стоял умопомрачительный — благоухал наваристый рууз, источал тонкий аромат зеленый чай, пробивался сквозь песчаную корку запах выпекаемого хлеба.

Хлебопек, видимо, тоже по запаху оценив степень готовности своего изделия, разгреб почти догоревшие угли, откинул в сторону песок и вытащил на свет уже почти готовые к подаче на стол лепешки — осталось только отряхнуть выпечку от муки и приставших к ней песчинок. И все — можно кушать.

Последовало приглашение к обеду. Караван-баши вручал стаканы персонально каждому — из рук в руки. Тем более что выяснилось — и чай, и свежий хлеб оказались предназначены только для избранных: Идигера Баханги, русских командиров и, собственно, самого караван-баши, а вот здоровенного котла с хваленым руузом, сильно напомнившим Маркитанову плов, хватило с лихвой на всех.

— Смотри, Вениаминыч, как много пены, — подняв стакан, довольным голосом провозгласил подполковник Черныш. — Запомни, этим нам оказано большое уважение, чем больше пены — тем почетнее, тем более что чай готовил сам караван-баши. — И, обращаясь к старшему караванщику, Анатолий Анатольевич произнес что-то на родном языке туарегов. Судя по тому, как засияли глаза Амессана, сказанное тому понравилось.

Плов, а именно так решил называть Маркитанов приготовленный караванщиками рууз, оказался выше всех похвал. Распаренный (в меру) рис, овощи, фрукты, приправленные специями и запахом кострового дымка, сделали вкус блюда неповторимым. А еще этот хлеб, простой, но с неизъяснимой притягательностью: отзвук детства — привкус домашнего, из русской печи, хлеба на поду. Там тоже был толстый слой муки, прилипшие и насквозь прожарившиеся кусочки положенного на ковригу широкого листа обыкновенного лопуха. Воспоминания растравили душу, Маркитанов вздохнул и принялся пить великолепный зеленый чай.

Трапеза завершилась быстро. Поев и попив, большая часть людей легла спать. Лично выставлявший охранение, Анатолий Анатольевич вернулся к расположившимся на отдых и обнаружил мирно беседующих Маркитанова и Баханги.

— Сирию и ее памятники уничтожают, — с жаром доказывал прапорщик своему собеседнику, — совсем не потому, что кому-то мешает режим Асада. Нет, вовсе нет, а потому…

— Конспирологические теории мирового заговора рассматриваем? — ехидно поинтересовался подполковник, присаживаясь рядом с беседующими.

— Ну, в общем-то, да, — прапорщик не стал отпираться и отрицать очевидное.

— И к чему пришли? — Анатолий Анатольевич поскреб указательным пальцем отросшую на подбородке щетину.

Маркитанов с досады махнул рукой:

— Да ни к чему не пришли. Он и вникать не хочет. А я вот объясняю: главная цель америкосов в Сирии — стереть с лица земли исторические памятники. Они для того и ИГИЛ создали. Я же верно говорю?

— Ты излагай, излагай! — подбодрил ораторствующего Анатолий Анатольевич.

— Историю подчищают. Основная задача ИГИЛ[6] — стереть истинную историю.

Черныш, скривив рот в полуулыбке, покачал головой:

— О, брат, как ты закрутил! Нет, тебе туарегского чаю наливать нельзя. Сразу мысли какие глобальные полезли, жуть! Заговор! Едрит-раскудрит, — подполковник почти откровенно насмехался, хотя нет, не верно — дружески подтрунивал.

— А что, я разве не прав? — распалился Маркитанов. — Хорошо, допустим, только допустим — в Сирии война просто так, то есть не просто так, а ради ресурсов.

— Эко вы, товарищ, хватили! — Казалось, Анатолий Анатольевич на секунду задумался, затем многозначительно поднял указательный палец. — Не все так просто, друг Гораций, — Черныш устало опустился рядом с прапорщиком, — не все так просто. Сложно разобраться. Постичь мировую закулису — это не зерна от плевел отделить. Если бы все было так легко и просто. Тут без ста грамм не разберешься. Да и литры не хватит. И нет ее у нас, этой литры, так что одним словом: заканчиваем митинг. Пошли, братья мои, спать, а то будем потом бродить как мухи сонные.

С этим предложением не стал спорить ни Маркитанов, ни молчавший весь разговор Баханги. Но они успели только подняться, как одни из наблюдателей негромко окликнул Маркитанова:

— Товарищ прапорщик, там, у горизонта, вроде дымка какая-то появилась.

— Где, покажи? — потребовал Маркитанов и почти бегом рванул к наблюдателю, за ним поспешили и оба его собеседника.

Достаточно было оказаться над стеной, чтобы картина происходящего стала совершенно ясна — поднимающиеся к небу клубы пыли прямо свидетельствовали о появлении на горизонте какой — то техники.

— Мои едут, — уверенно заявил Идигер, но буквально в следующую секунду выкрикнул: — Это не они, это не они, это…

— Наши оппоненты, — закончил за него фразу подполковник Черныш.

— Подъем! К бою! — рявкнул Маркитанов, не желая терять ни секунды времени. А запылившая весь горизонт техника постепенно приближалась. Наконец, машины вынырнули из-за барханов, до поры до времени скрывавших их от постороннего взгляда. Впереди катил белый джип-пикап, следом одна за другой двигались три БМП и снова джипы: один, второй, третий, четвертый…

— Может, проскочат мимо? Зачем им заезжать в эти развалины? — надежда в голосе Идигера была слабой, но все же теплилась. Внезапно головной джип вильнул в сторону и, вспахивая от резкого торможения песок всеми четырьмя колесами, остановился.

— Следы! Они заметили следы! — с ноткой отчаяния вскричал растерявшийся Идигер.

— Похоже на то. — Подполковник Черныш потянул с лица изрядно поднадоевший лисам и, отвечая на недовольный взгляд туарега, бросил: — Сейчас шифроваться больше ни к чему.

Тот, соглашаясь, молча кивнул. А ехавшие в колонне, безошибочно определив, что кроме как в пределах заброшенного селения беглецам прятаться негде, стали не спеша разворачиваться в вытянутую полумесяцем цепь, готовясь к бою. Тем временем спецназовцы спешно занимали огневые позиции.

— Жестко нам придется, — сквозь зубы процедил майор Ивлев. — У них три БМП, а у нас даже «отбрехаться» нечем.

— Почему нечем? — возразил Идигер, подходя к одному из верблюдов и отвязывая от его постромок объемистый и, судя по всему, тяжелый баул. Ему бросился помогать караван-баши. А один из погонщиков в это время возился с еще одной поклажей — видимо, там лежало тоже нечто важное. Не прошло и трех минут, как старший каравана и погонщик сняли с «кораблей пустыни» баулы и со всевозможной осторожностью уложили на землю. Еще одна минута ушла на то, чтобы развязать и открыть взору спецназовцев содержимое этих баулов. Как оказалось, в одном лежали четыре почти новеньких, усовершенствованных американцами РПГ-7, в другом — выстрелы к ним.

— Парни, откель такое богатство? — удивление подполковника Черныша было неподдельным.

— О, это все война, война. Союзники сбрасывали мятежникам, — Идигер упорно отказывался называть победившую в Ливии оппозицию повстанцами, — много всякого сбрасывали, а мы подбирали. Пару раз даже ракетные комплексы «Милан» попадались, а уж стрелкового добра без меры. Первое время мальчишкам играться давали. Сейчас не то. Патронов все меньше, взять сложнее. Но все еще есть… — говоривший замялся, подыскивая слово, — чуткА, да, чуткА. — Довольный, что вспомнил когда-то слышанное от русских, но редко употребляемое слово, Идигер, несмотря на серьезность складывающихся обстоятельств, заулыбался прищуром глаз.

— Сан Саныч, — подполковник обратился к Ивлеву, — среди твоих парней по этому делу мастера найдутся? — Анатолий Анатольевич кивнул на представленное Идигером оружие.

— Без проблем. Аркаш, — ротный окликнул капитана Лобова, — четырех гранатометчиков, вон граники, быстро.

— Щас, соображу, — слегка растерянно отозвался Аркадий.

— Всех ко мне на инструктаж, — жестко потребовал подполковник.

— Всех? — переспросил Лобов.

— Гранатометчиков, — уточнил Анатолий Анатольевич. — Остальных тоже, но позже. Если успеем.

В ряды гранатометчиков с легкой руки командиров роты и группы оказались зачислены: прапорщик Маркитанов, старший сержант Глотин, старший лейтенант Рогожин и капитан Лобов.

— С техникой знакомы? — подполковник кивнул на американскую модификацию советского гранатомета.

— Изучали… — не слишком уверенно буркнул командир первой группы. Подполковник поморщился:

— А стрелять стреляли?

— Я стрелял, — отозвался прапорщик.

— Уже хорошо, — одобрил Черныш. — В общем, принципиальных различий от нашего прототипа у американской модификации нет. Прицельная дальность побольше, что нам только на руку.

— Тем более что наши супостаты уже в пределы досягаемости влезли, — уверенно заявил Маркитанов.

— Похоже на то, — согласился Анатолий Анатольевич и задумчиво добавил: — Любопытно, и кто у них там такой самонадеянный? — Спросил и тут же махнул рукой. — Впрочем, не важно. Важно, мужики, то, что перед вами три бээмпэшки и их надо сжечь, подбить, разобрать на винтики, и желательно одновременно. Ясненько?

Инструктируемые понимающе закивали.

— Вы должны поразить все три цели в течение нескольких секунд, — потребовал подполковник и пояснил: — А то уползет какая зараза за бархан, высунет ствол и будет отщелкивать нас, как тушканчиков.

— Это точно, как сусликов, — поддакнул Маркитанов, а Черныш подвел итог инструктажа:

— Мужики, короче, запомнили: кровь из носу, но все три БМП должны сгореть. — Анатолий Анатольевич грозно зыркнул на инструктируемых, потом вроде как немного смилостивился: — По крайней мере надо постараться. Вениаминыч, ты из американского варианта РПГ-7 стрелял, говоришь?

— Стрелял, — подтвердил свое прежнее заявление прапорщик, и подполковник уточнил:

— Попал?

— А что не попасть-то? — пожал плечами Маркитанов.

— Хорошо, — подполковник во второй раз одобрил действия прапорщика. И, обратившись к остальным, вынес свое решение: — Тогда вы трое основные, — и сразу же вновь перевел свое внимание на Маркитанова: — Вениаминыч, а ты на подстраховке — наблюдаешь, если кто промахнется, добьешь его цель. Цели, как сейчас стоите, так и распределяете — право-лево-центр. У меня все. Принимайте оружие, а то, боюсь, эти субчики долго ждать не станут — распределят сектора и попрут.

— Судьба… — протянул Маркитанов, нагибаясь и беря в руки противотанковое оружие. Через минуту он уже начал готовить выстрелы.

— Просто держа здесь оборону, мы их всех не перебьем, — майор Ивлев провел ладонью по лицу, смахивая обильно текущий пот.

— Не перебьем? Хм, звучит довольно оптимистично, — скривился Черныш. — Саныч, да у них одних крупнокалиберных пулеметов больше десятка — на каждом втором джипаке тренога стоит. Не перебьем, говоришь? Ну-ну. Если здесь на стенах повиснем, поляжем все нафиг. Думать надо. И желательно быстро.

— Может, отступить вглубь поселения? — предложил закончивший возиться с гранатометом Маркитанов. Теперь его РПГ, уже заряженный, беззаботно покачивался на плече — прапорщик примерялся к балансировке.

— А что, мысль, — ухватился за предложение Черныш, — отступаем, заманиваем, и за каждым поворотом, в каждом проулке устраиваем засаду или устанавливаем какой-нибудь сюрприз. Идигер, у вас же есть взрывчатка?

— Ана есть у меня, — Баханги охотно подтвердил предположение Анатолия Анатольевича. В этот момент над позициями атакующих взлетел белый флаг.

— Воно оно как! — растягивая паузы между словами, пробасил подполковник, брови которого от удивления заметно поползли вверх.

— Предлагают переговоры? — майор Ивлев выглядел не менее ошарашенным.

— Похоже на то, — согласился Анатолий Анатольевич, чувствуя, что у него от удивления появилось жуткое желание почесать маковку.

— И кто там такой прыткий, интересно? — пробормотал майор Ивлев, поднося к глазам окуляры бинокля.

— Наверное, церэушник какой-нибудь, — предположил подполковник и сам себе ответил: — Кому мы еще нафиг в этой Африке нужны?

— И что он тут с нами наторговать собирается? ПЗРК-то тю-тю, — Ивлев развел руками в искреннем непонимании.

— Нашу свободу, в обмен… — Анатолий Анатольевич не нашел ничего подходящего для налаживания «взаимовыгодного» сотрудничества. — В общем, в обмен на что-то, что не знаю сам.

— И ты ему поверишь? — спросил майор так, словно вопрос о наличии в стане преследователей церэушника не вызывал сомнений.

Услышав заданный вопрос, подполковник даже скривился:

— Шутишь?

«Живые русские всегда предпочтительнее мертвых, — размышлял полковник Томпсон. — Мертвые… на мертвых тоже многое можно списать, но поди отличи мертвого русского от мертвого немца, точнее, докажи, что он есть тот, за кого его выдают. Нет, живые лучше, на них любую пакость повесить можно. И чтобы они потом ни говорили, веры им не будет, а будет два факта — свершенное «действие» и наличие «исполнителей». Да к тому же пленным всегда можно рот заткнуть или заставить говорить то, что говорить следует. Главное — заполучить русских в руки живыми, а там можно повернуть в любую сторону, хоть на голову поставить. А выхода у них сейчас нет. Из развалин до ночи не уйти, а кто им даст ждать до ночи? Но, с другой стороны, до сумерек времени осталось не так много, как хотелось бы. Нужно готовить штурм. Но штурм… не факт, что имеющееся в наличии войско не перебьет всех русских в порыве праведного гнева, сколько этим воякам ни приказывай обратного. Все же повстанческие формирования — не регулярная армия. Каков выход? Должен же быть выход?! Переговоры? Пообещать русским свободный выезд из страны?! Почему бы нет. А потом нагло обмануть?! А совесть? Какая совесть с русскими? Впрочем, вообще какая совесть, если задеты интересы страны?! Это не обман, это военная хитрость: разоружить противника, а затем уничтожить. Америка всегда так поступала со своими врагами. Разве не обещали мир Хусейну, если он не будет иметь оружия массового поражения? Обещали. И где теперь Хусейн? А Милошевич? Ему тоже обещали. А разве не обещали Каддафи неприкосновенность? Обещали, да еще как, даже вывели Ливию из своего очередного черного списка. И что с Каддафи? Как говорят русские: немая сцена. Да и тем же русским обещали не распространять свою экспансию на восток. И где те обещания? Вот корейцы, сволочи, обещаниям не поверили, и теперь поди к ним подступись. Не было бы у них ракет, давно бы и им принесли западные ценности. Пусть даже на штыках. И что с того, что треть корейцев при этом погибла бы? Главное — восторжествовала бы демократия!» — Томпсон усмехнулся своим мыслям, он-то уж как никто другой знал, что демократия совершенно ни при чем, власть над миром, над ресурсами, над народами — вот главное. А демократия — красивая обертка, позволяющая творить любое дьявольское беззаконие. Главное, пообещать, чтобы потом легче было достичь своих целей. Демократия — это военная хитрость, стратегия. Он тоже пообещает. Предложит все! Он даже позволит русским взять с собой личное оружие, но без боеприпасов. Он сделает вид, что освобождает им коридор для выхода. А затем, затем поступит так, как должно. Никто не уйдет! Русские послужат целям его страны не хуже утраченных зенитных ракет. Так и сделать! Так и поступить! Он сильнее, значит, он прав, значит, на его стороне истина. Историю пишут победители. И кто посмеет их осудить?

— Мухаммед! — окликнул он командира батальона. — Найди мне белое полотнище. — На недоумевающий взгляд пояснил: — Хочу поговорить с русскими.

— Что, Александр Александрович, принимаем приглашение к диалогу? — подполковник Черныш смотрел в бинокль, выискивая означенного представителя геополитического противника, и пока не находил.

— Смысл? — пожал плечами ротный.

— Время, Сан Саныч, время, — с назидательной интонацией произнес подполковник. — Нам надо подготовиться к встрече.

— Тогда ой, — майор поднял руки ладонями вверх, признавая собственную ошибку. — И кто у нас главный переговорщик?

— Я, — простой ответ подполковника оказался для майора неожиданностью, он-то думал, на эту, не слишком безопасную, роль однозначно назначат его. Но ошибся. Появилось противоречивое желание переиначить, взять на себя первый риск.

— Может, я? — не слишком уверенно предложил он.

— Нет, — отрезал Анатолий Анатольевич, — решение принято. Изменений не будет. Если что, ты за старшего. — И обратившись ко всем: — Так, парни, ищите какую-нибудь тряпку. Не обязательно белую. Помахать надо.

Сразу несколько человек кинулись на поиски. Поиски эти происходили в основном в собственных рюкзаках, лишь прапорщик Маркитанов поплелся куда-то в глубину развалин, через минуту он вернулся, таща за собой какую-то палку.

«Тоже нужно», — подумалось Анатолию Анатольевичу.

Подходящее полотно обнаружилось в поклаже одного из погонщиков.

Когда в руках подполковника появилось грязно-серое полотнище на все той же, притащенной Маркитановым длинной палке, он повернулся к стоявшему рядом прапорщику:

— Вениаминыч, тогда так: ты со своим командиром берете людей и занимаетесь минно-взрывными работами. Я с Санычем по максимуму тянем время на переговорах. Если есть блокнот, бумага, набросайте планчик предстоящего безобразия, — словосочетание «схема минных полей» подполковник не посчитал соответствующим предстоящим действиям, — чтобы самим в свои сюрпризы не втюхаться. Лобов, заодно продумай план обороны, как следует продумай. Получится так, что нас раздавят — с того света приду, колобах навешаю. Понятно?

— Справимся, товарищ полковник, — непривычно серьезно пообещал Лобов.

Черныш помахал приподнятым над стеной импровизированным флагом. Потом еще раз и еще. Потом постоял, все время ожидая прилета снаряда из бээмпэшной пушки. Не случилось. От цепи выстроившейся техники и рассредоточившейся живой силы отделились двое переговорщиков, ничем не отличавшиеся от остальной людской массы. Немного помедлив, подполковник Черныш покинул свое укрытие и двинулся им навстречу. Шел он нарочито медленно, стараясь не слишком удалиться от защитных развалин.

Вражеские парламентеры приближались. Анатолий Анатольевич нисколько не удивился, когда оказалось, что лица идущих на переговоры, так же как и у самого Черныша, до самых глаз были замотаны материей. Только вряд ли это был туарегский лисам, таких ярких расцветок материала подполковнику у туарегов видеть пока не доводилось. Обычный, традиционный, цвет туарега синий, в крайнем случае белый. Но это раньше, современные веяния могли внести собственные мотивы. Меж тем «высокие» договаривающиеся стороны сошлись.

— Добрая день! — на ломаном русском поприветствовал Черныша один из противников. Подполковник застыл в молчании.

— Мы приветствовать вас! — говоривший вновь обратился на русском.

— Не понимаю, — арабский, на котором подполковник Черныш произнес это слово, был настолько чист, что заколебался даже стоявший рядом с Томпсоном капитан-араб. Он что-то шепнул на ухо американцу, тот ответил и, видимо, согласившись с доводами, третью фразу произнес на арабском:

— Мир вам!

— И вам мир, — в тон ему ответил Черныш.

— Среди вас есть русские, — то ли полковник Томпсон поверил тому, что перед ним действительно местный житель, то ли сделал вид, что поверил, во всяком случае, теперь он вел переговоры так, будто перед ним стоял один из туарегов.

— Тца, тца, ца, ца, — коротко откинув голову в знак отрицания, зацокал языком Черныш. Но это не произвело на американца никакого впечатления. Протест мнимого туарега он воспринял совершенно спокойно. Будто именно этого и ждал.

— Не отрицайте. Сказанное здесь адресовано всем, и русским тоже. А сказано вот что: мы никого не тронем. Возвращайтесь домой с миром.

Анатолий Анатольевич мысленно хмыкнул и задал вполне планомерный вопрос:

— Зачем же тогда танки и пулеметы? Думаю, вы хотите забрать нас в полон.

— Еще раз повторяю, — Томпсон слегка повысил голос, — мы никого не тронем, мы позволим уйти всем и увести караван.

— На все воля Аллаха! — воздел руки вверх мнимый туарег. — Но откуда на вас снизошла такая щедрость? — И, не дожидаясь ответа, без всякого перехода: — Какие ваши условия?

— Наша земля перенесла много страданий, — издалека начал Томпсон. — Мы не хотим, чтобы на ней лилась невинная кровь.

— Хорошие слова, — Черныш поддержал сказанное. И американец быстро выпалил:

— Условие одно: вы оставляете все боеприпасы.

В ответ на эту фразу Анатолий Анатольевич резко вскинул согнутые в локтях руки вверх и, выражая свою досаду, принялся вращать кистями обеих рук.

— Успокойтесь, уважаемый! — Томпсон почувствовал, что начинает злиться — уговаривать этого вонючего погонщика?! Да их проще перестрелять! Но, вспомнив о своих планах, сдержал эмоции. Перестрелять, конечно, проще, но зачем спешить? Тем более что он это все равно сделает. Позже. Сейчас главное — принудить русских к сдаче. В том, что погонщики, не будь с ними русских, пошли бы на сделку, полковник не сомневался. «Может, предложить туарегам сдать русских?» — мелькнула мысль, но он тотчас от нее отказался. Недоставало уверенности в том, что перед ним именно туарег. И потому Томпсон продолжил свои увещевания: — Имущество и все оружие останется с вами. Оставьте только боеприпасы. Мы же говорим: не хотим проливать кровь, — последняя фраза звучала как завуалированная угроза.

— Мы будем думать, — ответил «туарегский» переговорщик.

— Пятнадцать минут, — резко предупредил Томпсон, — пятнадцать минут и ни секундой больше. Отсчет начался.

— Мы будем думать, — повторил фразу мнимый туарег, после чего демонстративно отряхнул ладони друг о друга и, развернувшись, уверенным шагом заспешил обратно к развалинам.

— Все готово? — первым делом спросил он, вернувшись к своему личному составу.

— Заканчивают, скоро уже вернутся, — заверил майор Ивлев и добавил, — Толич, не переживай, все будет путем.

— У нас осталось десять минут, — сообщил Анатолий Анатольевич.

— Что предложили? — поинтересовался майор Ивлев.

— О, много чего: простить, пропустить и отпустить.

— В обмен? — спросил Ивлев, не сомневаясь в наличии подводных камней. Подполковник невесело усмехнулся:

— В обмен на сдачу боеприпасов.

— Слишком щедрое предложение, чтобы быть правдой. Врут, супостаты, блин! — скривился ротный.

— Вот и я думаю: сдадим боеприпасы и захомутают сразу, — и без того невеселая улыбка окончательно пропала с лица говорившего. Тут за спиной послышалось какое-то движение, подполковник обернулся.

— Все готово, — из проулка появились бойцы, устанавливавшие минно-взрывные заграждения.

— Отлично, — обрадовался Анатолий Анатольевич, — тогда шустренько все сюда. Будем определяться, что почем, кто и как отходит, какой квартал населенника держит.

— Все распределили, командир, — сообщил Маркитанов.

— Усе тип-топ, — добавил стоявший за прапорщиком Лобов.

— Да? — Черныш взглянул на Ивлева, тот кивнул, подтверждая сказанное подчиненными. — Отлично! А что, где, как я?

— Командир, — подал голос Маркитанов, отвечая на вопрос подполковника, — со мной будешь держаться.

— Что ж… тогда… — подполковник почесал переносицу и негромко скомандовал: — Гранатометчики и снайперы — на свои позиции!

— Уже? — задал вопрос Лобов.

Анатолий Анатольевич кивнул и сообщил окружающим свое решение:

— Бьем первыми!

Никто не возражал, так как никто не верил, что готовившиеся к приступу внезапно передумают и оставят их в покое. Убедившись, что все заняли огневые позиции, Черныш негромко принялся отдавать указания:

— Гранатометчики, изготовиться к бою! По готовности доклад. Выстрел по команде «Огонь!». Снайперы работают следом. Цель для снайперов: обслуга для крупнокалиберных пулеметов, затем командиры и наиболее активные бойцы. Самим не подставляться. Выкладываемся по максимуму. Отход по команде моей или Сан Саныча. Вперед, парни! Работаем.

— К бою готов, — первым доложился прапорщик Маркитанов. Лобов оказался вторым, отстав на пару секунд. Следом раздался голос старшего сержанта Глотина.

— К бою готов, — сообщил он, и тут же, словно эхо, донеслось вновь: — Готов.

Ивлев узнал голос прильнувшего к прицелу старшего лейтенанта Рогожина.

— Приготовиться, — приглушенно скомандовал подполковник Черныш и следом громко: — Огонь!

Трижды подряд рявкнуло. Секунды растянулись в вечность. Вспышка на броне, черный дым, одна БМП вздрогнула от внутреннего взрыва, вторая боевая машина, в которую также угодила выпущенная из РПГ граната, вслед за окутавшим ее дымом полыхнула пламенем. И Глотин, и Лобов оказались точны, а вот старшему лейтенанту Рогожину повезло меньше: его граната упала с небольшим недолетом, подскочила на рикошет и взорвалась в воздухе, лишь слегка контузив оказавшегося неподалеку незадачливого солдата.

— Шоб тебя! — Маркитанов резко сметил прицел и нажал на спуск.

Механик-водитель третьей БМП, в попытке уйти от смертельной опасности, успел тронуть машину с места, но и только. Взрыв, ужасающий грохот и обжигающая боль. Механик еще попытался выбраться из погибающей машины, но сил хватило лишь на то, чтобы вытянуть себя до пояса наружу и упасть на раскаленную солнцем броневую защиту. Боль отняла все силы, их не осталось даже на крик. Он беззвучно разевал рот, слезы катились по щекам. Смерть приблизилась, затуманила разум, начала погружать его во тьму, принося не только боль и страх, но хоть и болезненное, но успокоение. Пальцы умирающего, срывая ногти, заскрежетали о металл, раз, другой, и наступило ничто. Жизнь завершилась. Со спины одежду мертвеца лизал неровный язык пламени, но в новых, идущих со всех сторон криках боли и страха это осталось незамеченным.

— Так их, так! — в очередной раз нажимая спуск гранатомета, приговаривал Маркитанов. — Мочи их, мочи! — кричал он, подбадривая и себя, и остальных, понимая: паника в рядах противника не продлится вечно, скоро ливийские солдаты опомнятся и вспомнят про свое численное и огневое преимущество…

— Я попал, попал! — будто оправдываясь за первоначальный промах, радостно возвестил Рогожин, указывая на подскочивший от взрыва джип. Но вряд ли кто обратил внимание на его вопли — все были поглощены собственным делом.

— Бум, бум, бум, — били снайперские винтовки. Заработали короткими прицельными очередями пулеметы. На песке подле пылающей и коптящей небо техники появлялись все новые и новые трупы. Живые спешили перебежать или уползти за барханы. Ударила первая, пока еще не прицельная очередь из «Утеса», от стен домов посыпались куски глины. Над головой спецназовцев засвистели винтовочные и автоматные пули. Вот к «рокочущему» «Утесу» присоединились старые добрые ДШК и американский «Браунинг». Стрелявшего из АК-47 Амессана отбросило навзничь, один из погонщиков бросился к нему на помощь, но помогать было поздно — в плотно обмотавшей голову материи образовался кровавый фарш из человеческой плоти.

Младший сержант Серов уронил пулемет и, обхватив грудь обеими руками, попятился в глубину помещения. Несколько раз беззвучно открыв и закрыв рот, он повалился на бездыханное тело еще одного, неосторожно высунувшегося из бойницы, караванщика. Падение младшего сержанта не видели ни ведущие бой бойцы, ни не менее увязшие в бою командиры.

Огонь со стороны противника стал слишком плотным. Маркитанов почувствовал боль в левой руке, бросил косой взгляд, увидел, как материал одежды напитывается кровью, ругнулся и, отложив перевязку на потом, зарядил гранатомет последним выстрелом.

— Отход! — прозвучала команда ротного. Скорее инстинктивно почувствовавший, чем услышавший, приказ Маркитанов мысленно ответил «уже» и, вскинув трубу РПГ на плечо, резко встал. Цель искать не пришлось — станковый пулемет, словно напрашивающийся на неприятности, в кузове катившегося в направлении развалин джипа. Выстрел, и секунды спустя — взрыв, разметавший кабину и скинувший и стрелка, и пулемет с кузова.

— Вот так, — удовлетворенно буркнул Маркитанов, бросил бесполезный теперь гранатомет под ноги, повернулся и, увидев застывшего в ожидании подполковника, выдохнул:

— Порядок. Уходим.

И в то же мгновение раздался крик:

— Серов убит! — кричал старший сержант Глотин, должный отходить в паре с убитым.

— Да чтоб тебя… — ругнулся Маркитанов, бросаясь в соседнее помещение. Про свое легкое ранение он и не вспомнил.

Старший сержант стоял на коленях, пытаясь взвалить убитого себе на спину.

— Глот, оставь его, — неожиданно зло гаркнул прапорщик. — Оставь, я сказал. Уходим. Потом вернемся.

— Но как же, а он… — растерянно пробормотал старший сержант.

— Уходим, Глот, — потребовал прапорщик и рванул сержанта за плечо, понимая на ноги.

— А как он? — вновь повторил Глотин, но выпустил из рук убитого и, повинуясь чужой силе, встал.

— Я же сказал потом. Что не ясно? — Казалось, ярость к врагу была готова выплеснуться на ни в чем не повинного старшего сержанта. — Живо забрал пулемет и пошел, пошел!

— Иду я, иду, — опуская тело товарища на землю, поспешно согласился сержант.

— Живее! — вновь поторопил Маркитанов, и, повинуясь команде, Глотин забросил за спину автомат и взял в руки потерявший хозяина модернизированный «Печенег».

— Выполняй задачу, вперед! — придав голосу еще больше жесткости, скомандовал замкомгруппы. Старший сержант повиновался, и они устремились каждый «к своим» лабиринтам улочек.

Майкл Томпсон дрожал всем телом. Смесь страха и злобы сковала его в пароксизмах безудержной трясучки. Он пытался взять себя в руки и не мог. Совсем рядом гибли отданные ему в подчинение солдаты, а он не мог, не выдав своей слабости, взять управление на себя. Управление оказалось потеряно — поспешивший размахивать руками командир батальона подполковник Мухаммед Хафтар лежал на камнях с простреленной грудью и изувеченным от попадания шального осколка лицом и даже не истекал кровью — остановившееся сердце перестало гнать ее по застывшему в неподвижности телу.

Томпсон попытался успокоиться — начал дышать только носом, но вышло еще хуже — он стал задыхаться. Прежде полковник никогда не принимал непосредственного участия в бою, но много читал и слышал про солдат, которыми страх овладевал настолько, что они были неспособны выполнять боевые задачи: кого-то рвало, кто-то испражнялся в штаны, у кого-то и вовсе отказывали руки-ноги. Но только мысленно посмеивался. То, что нечто подобное случится с ним самим, невозможно было даже предположить, ведь он столько лет готовился, проходил специальные тренинги, его психика крепла с каждым годом. Отправляя солдат на смерть, он был уверен, что сумел бы сделать за них все лучше и эффективнее, и вдруг, когда сам оказался в смертельной мясорубке, его натренированное тело дало сбой, отказалось ему повиноваться и тряслось, подобно хвосту двухнедельного ягненка. Почему именно двухнедельного? Полковник и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Но именно такое сравнение пришло в голову вжимавшемуся в песок Томпсону. А меж тем стрельба со стороны зинтанского батальона начала принимать некую осмысленность — заработали пулеметы, застрекотали автоматические винтовки.

«Надо подняться, надо действовать, действовать, действовать, — принялся твердить Томпсон, одновременно нащупывая в кармане пластинку с таблетками-стимуляторами. Вытащив пластинку, он выковырнул на ладонь сразу три таблетки и одним движением забросил их в рот. Подействовали они, как и было обещано в инструкции, почти мгновенно. Полковник чувствовал, что его еще слегка потряхивает, но жуть сковывающего страха стремительно улетучивалась. Обретя некую уверенность, Томпсон решительно поднялся на ноги и шагнул из-за бархана — пришло время взять управление батальона в свои руки. Тут же, выйдя на связь с оставшимися в живых офицерами, полковник повел батальон в атаку.

— Вперед! — скомандовал он, и растянувшиеся цепью солдаты, ведя непрерывный огонь, двинулись к окутанным пылью развалинам. Следом за людской шеренгой медленно катились уцелевшие автомобили. Из трех оставшихся в наличии «Утесов» по позициям обороняющихся били и били бесконечные очереди. Атака развивалась успешно. Не доезжая ста метров до строений, все машины одновременно встали, а через несколько десятков секунд не встречающие сопротивления солдаты с визгливыми криками ворвались на позиции врага.

Маркитанов потянул спуск автомата: первая же очередь зацепила двоих, а остальных заставила поспешно покинуть улицу и искать укрытия в ближайших зданиях. Сдернутая растяжка гранаты возвестила о себе негромким щелчком, но в суматохе никто не обратил на это внимания. Отсчет секунд, и еще троих солдат разметало взрывом. Наступающие замешкались.

— Вперед, вперед! — неслось сзади, и солдаты, превозмогая страх, расползались по петляющим средь домов улицам. Вскоре выстрелы и крики неслись со всех сторон, изредка раздавались взрывы, унося все новые и новые жизни.

Оставшись в одиночестве, старший сержант Глотин медленно пятился по образованному перекрытиями крыш тоннелю. Он, слыша шаги нагоняющих его солдат, осторожно переступил невидимую в полутьме растяжку и готовился свернуть за угол, когда на его пути из переулка возникло сразу четыре вооруженные фигуры, за ними еще несколько. Старший сержант понял, что его обошли, что он оказался в ловушке. Сергей прижался к стене, мысли заметались в поисках выхода, но вот в узком тоннельном проулке показались и шедшие следом — ловушка захлопнулась. Ни автоматная очередь, ни бросок гранты не могли изменить ситуацию. Конец был один. Зажавшие его с двух сторон враги сходились, один из них заметил старшего сержанта, ствол вражеского автомата качнулся. Сергей сделал выбор.

— Сдохните вы все! — крикнул он и дернул ногой приготовленную для врага растяжку. Взрыв установленного на нее фугаса потряс стены, обвалил перекрытия, разметал и разорвал на части человеческие тела. А все время пребывавший в действии старший сержант Глотин даже не успел ощутить страха перед неизбежностью смерти, только на тысячную долю секунды почувствовал ужасающую боль, и мир рухнул, обломки мироздания в виде каменно-глиняных стен и арок упали на искромсанные тела, создав для погибших единую могилу. А бой продолжался.

— Прикрой! — рыкнул Черныш, перебегая к очередному зданию. Здесь, в этой части поселения, по какой-то причуде дома не жались друг к другу, а расходились веером, удаляясь друг от друга и образовывая значительные открытые пространства. Автомат Маркитанова застучал дробной очередью. Тут же над его головой зашлепало, посыпалась глиняная крошка. С противным визгом ушли в небо срикошетившие от камня пули. Кровь от раны в руке, пропитавшая одежду, запеклась, черным пятном окружив небольшое отверстие в простреленной материи, а образовавшиеся из кровяных сгустков тромбы надежно закупорили ранки, почти остановив кровотечение. Боли прапорщик не замечал, полностью погрузившись в круговерть боя.

— Красный! — крикнул он, давая понять своему напарнику, что у него в магазине закончились патроны.

— Держу, — рявкнул в ответ тот, и Маркитанов, упав за стену, быстро перезарядил оружие. Тут же вскинул автомат:

— Отход! — крикнул он, выцеливая одного из наступающих. Сквозь звук выстрелов Маркитанов услышал топот ног бегущего подполковника и снова нажал спусковой крючок, остужая наиболее ретивых противников. Через секунду раздался глухой звук падения — подполковник достиг укрытия. И уже в следующий миг до ушей прапорщика долетело требовательное:

— Пошел!

Маркитанов метнулся вслед за подполковником.

Прикрывая друг друга, они отходили к маленькой площади, где было оборудовано нечто вроде небольшого дота, с несколькими бойницами и запасом боеприпасов, но самое главное — туда подходили провода от установленных перед площадью двух американских противопехотных мин «Клеймор». К ним-то и выманивали противника спешно отступавшие спецназовцы. В случае везения враг должен был потерять в этом месте значительное количество личного состава. Вот только существовало и одно но — отступать из импровизированного дота было попросту некуда. За зданием, в котором его оборудовали, расстилалась пустыня. Уже перед самой площадью, сойдясь вместе, подполковник и прапорщик на секунду остановились. Чтобы понять друг друга, хватило одного взгляда, не сговариваясь, они вытащили из разгрузки по гранате, одновременно потянули кольца, так же одновременно швырнули их к противнику. Два взрыва слились в один, и спецназовцы изо всех сил рванули через площадь, стремясь как можно быстрее пересечь открытое пространство. Последние пару метров подполковник преодолел в прыжке, с приземлением за дверью уйдя на перекат. Прапорщик достиг укрытия не столь эффектным образом, но тем не менее развернулся в направлении противника раньше оказавшегося у противоположной стены Анатолия Анатольевича.

— Ну что, брат, готов? — прохрипел тяжело дышавший подполковник.

— К чему? — уточнил не менее запыхавшийся прапорщик.

— К героической гибели, к чему еще?! — то ли пошутил, то ли всерьез пояснил Черныш. Если это была шутка, то она получилась так себе. Если нет…

— Не дождетесь! — фыркнул Маркитанов, проверяя наличие в разгрузке магазинов. Как оказалось, один был потерян, еще один безнадежно испорчен застрявшей в нем (видимо, рикошетной) пулей. Остальные, по большей части пустые, пребывали в наличии. Тяжко вздохнув, он взглянул через амбразуру на прилегающую площадь и, не увидев почему-то замешкавшегося врага, достал пачки с патронами и, разорвав упаковку, принялся забивать опустевшие магазины. Подполковник занялся тем же самым. Какое-то время слышались быстрые щелчки.

Доснарядиться им не дали.

Майору Ивлеву с находившимися вместе с ним старшим лейтенантом Рогожиным, старшим сержантом Котовым, уцелевшим в первой перестрелке туарегом и сержантом Ерохиным, взамен закинутой за спину винтовки взявшим автомат убитого караван-баши, предстояла едва ли не самая трудная задача — намертво перекрыть центр поселка. Тем самым вынудив противника двигаться напичканными взрывчаткой окраинами, преследуя остальные подгруппы разведчиков. Поэтому, разделившись на две пары, подгруппа Ивлева заняла оборону, блокировав сразу три улицы, которые буквально через полсотни метров расползались многочисленными проулками и переходами. Войди туда подразделение ливийцев, и сдержать их, и даже уследить за их перемещениями, стало бы совершенно невозможно. Караванщики во главе с Идигером прикрывали фланги. Одним словом, четыре спецназовца и иже с ними заняли оборону и приняли бой.

Капитану Лобову и оказавшимся в его подчинении бойцам досталась задача попроще: отходить, взрывать и вновь отходить. Несмотря на это, им уже приходилось тащить угодившего под шальную пулю младшего сержанта Бурцева. Рядовой Бурмистров, на чьи плечи в прямом смысле легла основная тяжесть переноски раненого, бранно ругался, но терпел. Лобов же прикрывал отход, попутно не забывая приводить в действие установленные ловушки. Гремели взрывы, противник нес потери. Все шло своим чередом.

— Русский, сдавайтесь! — донеслось до ушей пребывающих в ожидании очередной атаки разведчиков. Черныш и Маркитанов переглянулись: кричать в ответ банальное «Русские не сдаются!» не хотелось.

— Промолчим? — предложил подполковник, и прапорщик согласно кивнул.

— Пусть понадрывается.

Переговорщик не заставил себя ждать — вновь послышалось требовательное:

— Русский, сдавайтесь!

— У них там что, пластинку заело? — Маркитанов облизнул покрытые пылью, соленые от пота губы и сплюнул, — могли бы что-то новенькое добавить.

И действительно, через минуту от кричавшего поступило новое предложение:

— Жизнь, гарантирую жизнь!

И вновь в ответ молчание.

— Сдавайтесь! Иначе смерть! — грозно пообещали с противоположной стороны площади.

— И кто там такой горластый? — поинтересовался Маркитанов, вовсе не рассчитывая на ответ. Но он его все же получил, не слишком точный, но тем не менее.

— Знакомый субъект, — откликнулся Анатолий Анатольевич, и немало удивившийся Маркитанов вперил свой взгляд в подполковника:

— Это как?

А Анатолий Анатольевич защелкнул очередной патрон в снаряжаемый магазин и пояснил:

— Имел сомнительную честь беседовать с этим типом на недавних переговорах. Тоже суетился с предложениями… — И от всего сердца: — Да пшел он в задницу!

Черныш зло поморщился и, забив последний патрон, сунул магазин в разгрузку. А вражеский голос продолжал увещевать:

— Мы знаем, что вы там. Отступать некуда. Вы в безвыходный положение, — слегка коверкая слова, надрывался полковник Томпсон, а спецназовцы все молчали. Наконец, видимо поняв, что увещеваниями ничего не добиться, полковник приказал атаковать.

Под грохот очередей ливийские солдаты пошли вперед и почти сразу оказались на открытом пространстве.

— Давай! — крикнул Маркитанов, видимо, забыв, кто кому подчиняется, и подполковник, доверившись своему спутнику, лишь мельком взглянув на атакующих, замкнул контакты. Грохот взрыва, свист рикошетов, а следом стоны и проклятия, возвестившие: сработавшая мина с лихвой оправдала возложенные на нее надежды. Маркитанов и Черныш выпустили по паре очередей, без всякой жалости добивая раненых и убивая уцелевших, пытавшихся оттаскивать своих покалеченных товарищей. Наконец, те, кому удалось спастись, укрылись за развалинами домов, а на площади остались только трупы. Наступательный порыв угас, так и не разгоревшись во все сметающее пламя. Солдаты противника на какое-то время притихли, чего не скажешь о руководившем ими американце:

— Вам последний шанс. Сдавайтесь, — раздался голос все того же неугомонного в своей настойчивости переговорщика.

— Ага, счас, только барахлишко прихватим… — прокомментировал Маркитанов, а вслушивавшийся в звучавшие в различных районах поселка выстрелы и взрывы подполковник Черныш только усмехнулся.

В конце концов полковнику Томпсону надоело срывать голос — он замолчал.

Тем временем штурмующие решили сменить тактику — сразу несколько гранатометов отработали по стене здания, в котором засели обороняющиеся. Но те к тому времени (предполагая подобный оборот дела) перешли в соседнюю комнату. Все усилия гранатометчиков пропали втуне. Но не знающие этого солдаты вновь пошли в атаку. На этот раз они рассыпались по всей площади, и потому подрыв второй мины не нанес столь губительного урона, как подрыв первой. Но все равно и в этот раз зинтанцы были вынуждены отступить, точнее поспешно бежать с площади. Так поспешно, что стрелявшим им вдогонку спецназовцам удалось поразить только одного противника.

Третья атака началась с долгого предварительного обстрела. Разведчики пробовали отвечать, но стрельба получалась неприцельной, и большая часть пуль уходила мимо. А боеприпасы меж тем таяли.

— Ну все, поперли! — вскидывая автомат, проворчал присевший под подоконником Черныш. Отошедший в глубину комнаты Маркитанов выпустил короткую очередь, сместился в угол, тут же вбежал вверх по находившейся там и ведущей на второй этаж лестнице, и из проделанной в стене дыры поразил двойку вырвавшихся вперед ливийцев.

— Гранаты! — крикнул подполковник, осознав, что еще немного, и арабы ворвутся в здание. Эфка из его руки стремительно упорхнула на улицу. Взрыв, и следом еще одна граната, брошенная прапорщиком, упала вниз и запрыгала, покатилась по каменистой площади. Еще врыв, и осколки посекли не успевших найти укрытие наступающих. Не добежавшие всего ничего до противника солдаты повернули вспять.

— Еще одну атаку отобьем, и, кажись, хандец, — пессимистично заметил рассевшийся на полу подполковник.

— Угу, — вынужденно согласился спустившийся со второго этажа прапорщик, правой рукой потрогав разгрузку, выдохнул, — у меня патроны почти ек, две гранаты на закуску, и кирдык.

Черныш в ответ невесело усмехнулся:

— Пойдем в рукопашную? — спросил он. И опять было непонятно — пытается подполковник так шутить или говорит серьезно? Маркитанов молча пожал плечами. Рассчитывать на помощь не приходилось — остальные подгруппы вели свои локальные войны и, видимо, тоже рассчитывали на чью-то помощь.

Полковнику Томпсону надоела эта возня. Он вызвал к себе всех находившихся неподалеку офицеров и гневно потребовал результата. Те слушали молча, ничем не выдавая своих эмоций, лишь капитан, принявший командование батальоном вместо убитого Хафтара, время от времени бросал на американца лишенные какого-либо почтения взгляды. Когда же у него на груди пискнула вызовом рация, он и вовсе повернулся к говорившему спиной. Эфир полнился срывающимся от волнения голосом — оставленный на барханах наблюдатель спешил доложить своему старшему офицеру складывающуюся обстановку.

— Эфенди, — горячо затарабанил он, — наблюдаю на горизонте клубы пыли. Предполагаю: колонна машин, — и после секундной паузы, — туареги, эфенди.

Получив это сообщение, временно исполняющий обязанности комбата капитан задумался лишь на мгновение.

— Мы сворачиваем операцию, — глядя прямо в лицо американцу, заявил он.

— Что? — вылупился полковник, никак не ожидавший такого поворота событий.

— Сюда идет помощь от туарегов, — спокойно и все так же глядя в глаза полковнику произнес капитан. — Мы уходим, — сказав это, он поднес к губам микрофон радиостанции и начал отдавать команды.

— Вы не смеете! — Томпсон затряс выхваченным из-под одежд пистолетом. — Я сообщу о вас министру!

— Поцелуй мою задницу! — бросил капитан, совершенно не обращая внимания ни на летящую с губ Томпсона пену, ни на его отливающий чернотой пистолет. — Мы — свободный народ. Хочешь, бери своих русских сам. Мы уходим! — подтвердил свое решение капитан и вновь повторил команду на отход. Уже делая первый шаг в сторону околицы, бросил: — Мы и так потеряли слишком много людей.

Томпсон попробовал протестовать, но его больше не слушали. Солдаты и офицеры ливийской армии, подхватив своих раненых и оставив убитых на волю Аллаха, дружно повалили к выходу из столь негостеприимного селения.

Отступление противника явилось для спецназовцев полной неожиданностью. Маркитанов первым обратил внимание на необычное оживление в стане неприятеля. Сперва он было подумал, что к тем подошло подкрепление, но прислушавшийся к доносящимся командам Черныш сообщил совершенно противоположное:

— Они уходят.

Заявление было столь неожиданно, что Маркитанов всерьез засомневался.

— Не может того быть. Может, ловушка?! — заявил он, вглядываясь в глубину поселка через проделанную в стене амбразуру.

— Нет! — уверенно ответил подполковник и пояснил: — Я слышу голос нашего агитатора-переговорщика — орет как резанный, требует повиновения, но его отказываются слушать. И это, похоже, действительно американец — грозит карами своего флота.

— Обалдеть! — ошеломленно выдохнул прапорщик. И тут же: — Так что, за ними следом?!

— Да, — кивнул подполковник, — по очереди. — И добавил: — Сперва я.

Маркитанов не стал спорить, с легкостью пропуская старшего по званию вперед.

— Прикрывай! — подполковник вышмыгнул в приоткрытую дверь и изо всех сил помчался вперед, пересекая открытую со всех сторон площадь. Его уверенность оправдалась — противник отошел. Он остановился и махнул рукой прикрывавшему. Тот не заставил себя ждать и уже через несколько секунд оказался рядом.

— Не спешим, — предостерег подполковник и вновь первым двинулся дальше.

Вскоре они почти настигли отступающих и, не вступая в перестрелку, продолжили незаметное преследование. А врагов оставалось еще много, гораздо больше, чем хотелось, и когда они высыпали за пределы зданий, по-прежнему шедший впереди подполковник остановился и негромко скомандовал:

— Давай!

Повинуясь приказу, Маркитанов утопил на телефоне кнопку вызова, приводя в действие дистанционный взрыватель. Последний сюрприз для противника — установленный в дыре под стеной фугас вздыбил песок и разметал камни под ногами ливийцев, уничтожив многих и превратив поспешное отступление уцелевших в паническое бегство.

Контуженный, раненный в левую ногу осколком, полковник Томпсон напрасно молил о помощи. Потерявшие свой боевой пыл солдаты запрыгнули в оставшиеся целыми джипы и заторопили водителей. Те наподдали газу, и повинующиеся их воле автомобили, выбрасывая из-под колес гравий, рванули прочь, как можно дальше от страшного места. Глядя вслед удаляющимся автомобилям, Томпсон осыпал проклятиями своих неверных союзников. Но никакие обещанные им кары не могли заставить машины повернуть вспять. Он огляделся по сторонам в поисках укрытия. Все, за что можно было спрятаться, находилось впереди, но острая боль, пронзившая голень, мешала идти — действие таблеток заканчивалось, а забросить в рот новые недоставало времени — следовало спешить, мгновения, отведенные на спасение, утекали. Томпсон сорвал закрывающий лицо и не дающий дышать платок и, волоча все сильнее и сильнее немеющую ногу, с трудом добрел до оставленного отступающими солдатами джипа. И только коснувшись рукой его бампера, полковник понял: все надежды на спасение рухнули — радиатор и весь капот оказались изрешечены осколками. Силы покинули Томпсона, опустившись на колени, он заполз в тень автомобиля и, упав на спину, принялся ждать прихода неминуемой смерти.

Первым, как ни удивительно, из развалин вслед за сбежавшими солдатами, выскочил Идигер Баханги. Видимо, он успел заметить оставшегося в одиночестве, едва ковыляющего человека и захотел оказаться подле него первым, тем более что на последних метрах тот сорвал головной убор, и его рыжую шевелюру не заметил бы только потерявший зрение.

Полковник Томпсон плакал от боли и проклинал себя за самоуверенность. Ошибка, ошибка и еще раз ошибка. Первая: он не учел коварства русских — заманить в уготованные сети и бить не в честном бою, а минными ловушками. Думая так, полковник даже перед самим собой кривил душой — какой честный бой может быть между неравными по численности противниками?

Вторая ошибка заключалась в том, что он не предположил наличия у русских оружия, способного противостоять боевой технике. И третья, самая главная ошибка: он доверился не тем людям.

И вот теперь, после череды ошибок и просчетов его ждала безвестная смерть. Возможно, его мясо склюют птицы, а кости растащат по пустыне ненасытные звери.

«И все из-за этих арабов. Союзнички…» — в сердцах выругался Томпсон, и тут же до него долетел звук шагов. Он вздрогнул. Напряженно вслушиваясь, он в надежде защититься потянулся к оружию, но того не оказалось на месте. Полковник даже не помнил, когда выронил из рук пистолет, а шаги приближались.

«Неужели все? Неужели меня сейчас убьют? Нет, так не должно случиться, должен же быть выход». — Удивительно, но полковник не впал в панику, неотвратимость смерти придала ему так недостававшей смелости. «Выход есть всегда!» — заключил он, принявшись искать спасительное решение. Еще никогда его мозг не работал с такой невероятной быстротой и четкостью. Когда рядом возникла чужая тень, Майклу Томпсону было что сказать подошедшему.

Баханги пристально вгляделся в лежавшего перед ним жалкого, испуганного человечка, чей пистолет он только что поднял с горячей поверхности плоского камня. Не ощущая к нему ни капли сострадания, Баханги вытянул руку с зажатым в ней оружием. Черное отверстие уставилось в бледное лицо, и лежавший, протестующе замахав руками, торопливо заговорил, спеша высказаться прежде, чем туарег сделает смертельный выстрел. А тот склонился, не спеша ставить точку, и всмотрелся в глаза раненого, будто наслаждаясь отражающимися в них муками ожидания смерти.

Баханги молчал, а полковник продолжал говорить. Постояв так пару минут, Идигер прищурил глаз, прицелился и, потянув спусковой крючок, выстрелил.

— Конец пиндосу! — выпрямляя спину, выкрикнул он. После чего оттянув книзу платок, смачно плюнул на грудь поверженного противника. Поправив лисам, Баханги развернулся и решительно зашагал обратно к развалинам.

— Американец? — только и спросил Черныш у вернувшегося туарега.

— Да, — односложно ответил тот и добавил, — ненавижу пиндосов!

Подполковник понимающе кивнул — Идигер имел полное право ненавидеть американцев: они разрушили всю его предыдущую жизнь. Но Анатолий Анатольевич быстро оставил рассуждения на эту тему — появились доклады о потерях. За мрачным подведением итогов боя ни у кого не возникло и мысли проверить сказанное туарегом, тем более что на горизонте появились столь долгожданные автомобили, точнее, очередные клубы пыли. Получивший короткое сообщение Идигер уверил, что это прибыли его люди.

Пыльное облако приближалось, и вскоре стало видно колонну из четырех машин — двух легковушек и двух небольших грузовичков.

«Слава богу!» — вперив взгляд в горизонт, подумал подполковник. Теперь, с прибытием помощи, казалось, даже дышать стало легче. Он привалился плечом к стене и смахнул с лица бегущий по нему пот. За спиной майор Ивлев хрипящим голосом отдавал указания подчиненным. Закончив с указаниями, Ивлев подошел к подполковнику и молча остался стоять рядом с ним, ожидая прибытия дружественной помощи. Остальные спецназовцы взялись за насущные дела: трое занялись сбором брошенных боеприпасов и оружия, еще трое отправились на поиски так и не объявившегося старшего сержанта Глотина. Младший сержант Бурцев, после сделанного ему обезболивающего укола, спал в тени здания. Отошедший в сторонку Идигер о чем-то переговаривался по радиостанции со старшим подъезжающей колонны.

Машины двигались медленно, настороженно. Водители с опаской поглядывали на все еще дымившиеся остовы чужой техники. Наконец, автомобили подкатили к границе поселения и остановились. Прибывшие начали покидать транспорт. Подполковник Черныш, видимо, ожидавший, что из крытых кузовов грузовичков тут же посыплются вооруженные туареги, оказался жестоко разочарован, когда из-под брезентовых пологов так никто и не появился. Все воинство, то бишь долгожданная помощь, оказалось представлено в виде сидевших за рулем трех мужчин и одного мальчишки — такого же водителя. Совсем не о такой поддержке чаял подполковник, совсем не о такой — при виде обещанной «подмоги» его перекосило будто от зубной боли. Но возмущаться он не стал, только и вырвалось:

— Офигеть!

По-прежнему находившийся подле него Ивлев коротко выругался.

Вскоре вернулись трое уходивших на поиски Глотина. Новости оказались печальными: старший сержант погиб, подорвавшись на собственноручно установленном фугасе. Там же обнаружились фрагменты многочисленных тел противника. Вывод напрашивался сам собой — оказавшись в окружении, спецназовец совершил самоподрыв. То, что от него осталось, уместилось в небольшом пакете.

Время торопило, следовало заканчивать дела здесь и двигаться дальше. Майор Ивлев зычным окриком собрал командиров на совещание.

— Итак, — начал он, — у нас двое убитых — Глотин и Серов, один тяжелораненый Бурцев. Легкораненых двое — Рогожин и Вениаминыч.

— Меня можно не считать, — отмахнулся Маркитанов, — царапина.

Ивлев, не обратив на протест внимания, продолжил:

— Бурцеву необходима эвакуация. Потребуется сопровождающий или двое… Рогожин едет без вариантов, Маркитанов… — ротный кинул взгляд на подполковника, тот незаметно покачал головой — оставаться без такого опытного вояки, как прапорщик, в момент, когда их и без того осталось нет да ни хрена, было бы до расточительности глупо. И командир роты сделал вид, что смилостивился. — Ладно, Вениаминыч, остаешься. Тебя же, Валер, и Бурцева отправим с одним из джипов. Довезут до окраин города Мизда, там выйдешь по спутнику на наших. Вас эвакуируют. А может, мы вас еще догоним, — майор попытался улыбкой подбодрить совсем скисшего старлея, но тот только скривился. Душа старшего лейтенанта Рогожина разрывалась на части: с одной стороны, хотелось дойти с товарищами до конца, с другой — появилось желание петь, радуясь тому, что здесь для него все закончено и война с шествующей с ней рука об руку смертью оставались позади. Еще несколько дней, и он, старший лейтенант Рогожин, будет дома. Но мысли путались, сплетаясь в комок душевной боли.

— Слушаем дальше, — Ивлев перехватил поудобнее так ни разу и не выпущенный из рук автомат, — время торопит. Заканчиваем как можно быстрее все дела здесь и стартуем к оазису. Технику оставляем вне зоны видимости противника. Выдвигаемся пешим порядком. С моментом штурма и тактикой определимся на месте. Вопросы? Вопросов нет. Тогда: пока все свободны… то есть что делать — вы знаете.

Рядом со стеной одного из зданий бойцы копали одинокую могилу — место вечного упокоения младшего сержанта Серова Леонида Павловича. От старшего сержанта Глотина Сергея Николаевича хоронить оказалось практически нечего — все, что от него осталось — окровавленные клочки одежды да искуроченный взрывом кусок металла, бывшего когда-то пулеметом. Все это: и куски одежды, и пулемет положили в могилу вместе с Серовым.

Прапорщик Маркитанов подошел к краю могилы и, нагнувшись, взял комок глины. При этом его губы едва заметно шевельнулись, озвучив неожиданно пришедшую на ум фразу:

— И посыпались с неба звезды.

Это было произнесено так тихо, что вряд ли кто услышал, да ему бы этого и не хотелось. Он постоял еще некоторое время и, наконец, прощаясь с погибшими, бросил зажатый в кулаке комок в яму. Ударившись об обломки пулемета, глина рассыпалась поверх укутанного в лисам тела.

Отходя от могильного края, Маркитанов, окинув взглядом стоявших там же бойцов, тихо спросил:

— Больше ничего не нашли?

— Там обвалилось все, может, где в стороне под завалами и лежит что, но неделю разбирать надо, а то и больше, — пояснил рядовой Бурмистров, ходивший на поиски погибшего.

— Понятно, — вздохнул прапорщик. На сердце было тягостно: из головы все не шла картина, когда он орал на погибшего, приказывая тому приступить к выполнению намеченного плана. К горечи потери смутно примешивалось чувство вины, заставляя терзать себя бесплодными раздумьями. «Может, будь жив Серов, и у Глотина сложилась бы другая судьба? Или же они все равно погибли бы?» — заданный вопрос не имел ответа. Маркитанов еще раз вздохнул и направился к подполковнику Чернышу, стоявшему около угла одного из знаний и о чем-то ожесточенно спорившему с Идигером Баханги.

— О чем базар? — подойдя, Маркитанов бесцеремонно влез в чужую беседу.

— Да вот, товарища за советскую власть агитирую, а он ни в какую, — с горькой улыбкой пояснил Анатолий Анатольевич.

Идигер фыркнул и, сверкнув очами, покинул место разговора.

— Обиделся, — поглядел ему вслед прапорщик. — А чем же ему так советская власть помешала?

— Говорит, ПЗРК ему отдать, и все тут. Аж на слюну исходит. Я руками развожу, не могу, мол, расползется оружие по всему миру, собьют гражданский лайнер, а кто виноват?

— А он?

— Он твердит: «Американцев бить будем». А где они, американцы? До них добраться — руки коротки, разве что опять-таки гражданский лайнер?!

— Нафиг, нафиг! — замахал руками Маркитанов.

— И я о том же. Вот и не уступил. Говорю: «Тебе что, мало собранных трофеев? И вообще, брат, хватит делить шкуру неубитого медведя!» А он мне про погибших погонщиков рассказывает. А то, можно подумать, у нас обошлось, блин! — чувствовалось, что подполковник мысленно все еще продолжает недавний спор.

— Разругались? — участливо предположил прапорщик.

— Почти, — согласился подполковник.

— Кстати, а где тот игиловец*, что туареги в плен взяли? — спохватился Маркитанов. В ответ подполковник сперва отмахнулся, потом все же снизошел до пояснений:

— Пуля шальная нашла. Так что теперь без проводника. Может, оно и к лучшему. Лишний грех на душу не брать.

— Согласен, — задумчиво почесал макушку прапорщик.

Караванщиков хоронили отдельно и вряд ли соблюдая предписываемые ритуалы — война, никого не спрашивая, вносит в жизнь свои собственные распорядки. Идигер на церемонии не присутствовал, вместо этого он, отойдя далеко в сторону, что-то втолковывал старику — водителю джипа, тот хмурился, отчего морщины вокруг глаз и на лбу становились еще глубже, но, видимо, сильно не возражал, потому как под конец беседы зацокал языком в знак согласия. Глаза Идигера сверкнули от удовлетворения, и, отправив водителя к машине, он направился в сторону расположившихся в тени офицеров.

— У джипа Бадретдина поломка, — подойдя, сообщил он. — Надо исправлять. Поедем на грузовиках.

И правда, старик водитель, добредя до своего автомобиля, поднял капот и, нагнувшись к двигателю, принялся что-то делать.

— Мы можем помочь починить, — предложил Лобов, — я в автомобилях шарю.

— Нет, нет, — как-то даже слегка испуганно запротестовал Баханги, — нам надо спешить. Спешить надо. А он сам, все сам. Мастер. Хороший водитель, да. На грузовиках пойдем, — повторился туарег, тут же поясняя: — Второй джип доставит ваших раненых в город Мизда. Идигер держит слово, — в его голосе явственно прозвучал укор, адресованный подполковнику Чернышу.

Анатолий Анатольевич поморщился и, вперив взгляд в туарегского аменокаля, одобрительно кивнул:

— Очень хорошо. Тогда грузимся?

— Да, брат, — согласился Идигер. И повторил: — Нам надо спешить.

Первым стартовал автомобиль с ранеными. Затем грузовики с разместившимися в них остальными разведчиками. А джип старого Бадретдина так и остался стоять с поднятым капотом. Сам же водитель ходил вокруг и время от времени что-то выкрикивал. Когда же наконец грузовики скрылись за горизонтом и пыль за ними осела, Бадретдин резво захлопнул крышку капота и завел ровно заработавший двигатель.

Грузовики мчались к намеченной цели. Под тентом грузовика царила жара, и это несмотря на постоянный приток свежего воздуха, впрочем, щедро сдобренного клубами летевшей из-под колес пыли. Очень скоро одежда и лица спецназовцев покрылись серым налетом. «Как пеплом» — пришедшее в голову Маркитанова сравнение ему не понравилось, и он, закрыв глаза, постарался думать о чем-то приятном. Как назло, в голову лезла какая-то чертовщина, то пред мысленным взором тянулась бесконечная дорога, то мелькал покосившимися крестами заросший канадской лебедой погост. Почему-то канадская лебеда виделась наиболее отчетливо. Не найдя успокоения в раздумьях, прапорщик открыл глаза и вперил взгляд во вьющиеся за бортом кузова клубы пыли.

Как выяснилось, помощь проводника и не требовалась: нужный оазис прекрасно обнаружился на спутниковой карте, стоило только подполковнику Чернышу как следует порыться в загруженных к нему в планшет приложениях. Так что кружить и останавливаться, чтобы определиться на местности, не пришлось.

А пустыня Аубари встретила путников бесконечными грядами песка. В свете уходящего за горизонт солнца песок пустыни казался ярко оранжевым или даже оранжево-розовым. В вечернем пейзаже чувствовалась не должная соответствовать таким местам безжизненная мрачность, а скорее мягкая, притягательная красота. А пустынная бескрайность представлялась бушующим морем с редкими островками суши в виде соленых озер и нечасто, мягко говоря, встречающихся оазисов. День клонился к ночи: прямо на глазах барханы темнели, постепенно наливаясь оттенками будто разлившейся до горизонта крови. По мере того как солнце опускалось все ниже и ниже, пески темнели сильнее и сильнее — что живо напомнило Маркитанову все ту же кровь, постепенно подсыхающую на солнцепеке.

«Как на бинте», — мрачно подумал он. — Вначале алая-алая, затем темнее и темнее и, наконец, почти черная. Черное — знак печали. Черное. Впереди еще одна черная ночь».

— Вениаминыч, — прервал его тягостные размышления Лобов, — ты что на заработанные бабки купишь?

— Я? — скидывая наваждение, откликнулся прапорщик. — Не думал еще, — честно ответил он. Запустив пятерню под чалму и почесав макушку, философски заметил: — Их еще получить надо.

— Получишь, — уверенно заявил капитан. — А я вот себе «Форд» прикупить собираюсь.

— Да дерьмо машина, — вмешался в разговор сержант Ерохин.

— Сам ты это слово, — обиделся за «Форд» командир группы.

— Мужики, кончай трепаться, дайте вздремнуть, — не открывая глаз, потребовал заворочавшийся майор Ивлев, и все разговоры сразу стихли.

«Везет же человеку, спит, и никакая тряска ему нипочем», — подумал Маркитанов, закрыл глаза и, неожиданно для самого себя клюнув носом, вслед за ротным погрузился в сон.

Грузовики, как и планировалось, остановились в нескольких километрах от предполагаемой базы боевиков местного отделения ИГИЛ[7]. Скрипнули тормоза, поток пыли, поднятый колесами, легким ветерком унесся в сторону. Дверь со стороны пассажира распахнулась, подполковник Черныш легко спрыгнул на землю.

— Выгружаемся, — скомандовал он и, разглядывая светившуюся на планшете карту, продолжил отдавать указания: — Дальше пешком. Уходим все. Транспорт остается под охраной водителей.

Через пять минут группа из семи спецназовцев и трех туарегов отправилась в направлении обозначенного на карте оазиса — места постоянного забазирования бандитствующих в округе шаек.

Песок оказался рыхлым, сыпучим, ускользающим из-под подошв. Идти по такому одна мука, но не идти нельзя — там впереди оружие, которое может погубить множество жизней. Маркитанов, ощущая идущие от остывающего песка волны дневного жара, смахнул со лба пот и мысленно начал настраиваться на предстоящую задачу: «Небольшой брошенный древний поселок. Восемнадцать человек охраны. По всему периметру, за глиняно-каменными стенами, огневые точки. Круговое минирование, и в этом сплошном минном поле лишь два прохода. Оба охраняемых. Боевики занимаются в числе прочего и поставкой вооружений, следовательно, оружия и боеприпасов у них в избытке. Значит, надежды на огневое подавление никакой. Даже с учетом хорошей работы наших снайперов. Десять атакующих против восемнадцати обороняющихся — не самый лучший расклад. Атака в лоб не годится. Днем не подойти. Попробовать под видом потерявшихся в пустыне, как в кино? Не прокатит. Остается ночь. Использовать преимущество в ночной оптике, незаметно проникнуть на территорию базы. Вот только как это сделать при неусыпном контроле и наличии минных полей? Вопрос. Думать надо, думать. Может что даст наблюдение? Или выход найдется сам собой? А что еще остается? Только на это и следует рассчитывать. А может, Толич что придумает. Он, похоже, мужик мозговитый. Ротный тоже не дурак, но Толь Толич знаток, башка варит о-го-го. Сейчас бы поспать, от души, на кровати, да хоть на коврике. Черт, зря я про сон, так и на ходу уснешь. Блин, идти вроде не очень и далеко, а по этим барханам до утра проваландаемся».

По бархану проскользнула какая-то тень.

«Надо же, и тут кто-то живет. Я бы не смог вот так вечно в пустыне. Мне зелень нужна, речка. Умирать буду, скажу: дерево на могиле посадить. Что это я о смерти? Рано пока. Пока рано. А еще сон этот странный приснился. Хрень какая. И все в голову лезет. Устал, наверное. ПЗРК возьмем, на целый день спать завалюсь. Табличку повешу: не будить — убьет…» — прапорщик заулыбался собственной шутке, на душе стало легче.

Пока добрались по пескам до места, а точнее, до возвышавшегося над местностью бархана, обозначенного подполковником Чернышом в качестве наблюдательного пункта, пока откопали достаточного размера углубления для скрытного наблюдения-отдыха, соединили все это между собой неглубокими траншеями, разровняли выкинутый песок, пока все замаскировали, использовав мимикрирующие плащ-накидки, небо на востоке и впрямь начало светлеть. Поделились на смены, и кому повезло больше — те отправились спать. Прапорщик Маркитанов оказался одним из таких счастливчиков, но не успел он (как ему показалось) уснуть, как проснулся от охватившего все тело нестерпимого озноба и перестука собственных зубов. Это наполненный утренней свежестью воздух проник под разгрузку и напитал холодом мокрую от пота одежду. Дрожа, прапорщик в попытке согреться несколько раз подряд сильно напряг все мышцы тела, немного помогло — ощущение неимоверного холода отступило, дрожь начала проходить. Но лечь спать, ничего не изменив, означало вскоре проснуться вновь. Пришлось лезть в рюкзак и доставать лежавший в нем пуховый спальник. Судя по доносящемуся со всех сторон шуршанию, так поступал не он один. Оставшиеся до начала смены минуты прапорщик провел в тепле и сонном довольстве.

Оазис с растущими по кругу финиковыми пальмами располагался прямо под ними — не далее чем в полукилометре. В пятнадцатикратный бинокль база противника виделась как на ладони. Отдельно выделялись жилые домики с припаркованными подле них автомобилями. Там же находилась и цель их ночного «путешествия» — джип-пикап, даже контейнеры с ПРЗК по-прежнему оставались у него в кузове. «Ленивые, твари…» — подумалось Маркитанову, но, поразмыслив, он понял, что несправедлив к противнику: лень была совсем ни при чем и оставить груз в кузове было вполне логично. И действительно: зачем суетиться и куда-то переносить, если здесь все свои, а дождя или какой другой стихии, способной хотя бы теоретически навредить уложенным в контейнерах изделиям, не предвиделось? Так что ленивые игиловцы* были по-своему правы.

— Как разведка наблюдением? Что имеем? — шелестя осыпающимся с боков траншеи песком, за спиной наблюдавшего за базой боевиков Маркитанова появился подполковник Черныш.

— Тишина, бандиты в основном спят, кроме трех охранников в противоположных сторонах периметра. Наши «игрушки» лежат себе спокойненько в кузове. И кстати, командир, почему бы нам их не ликвидировать отсюда? Винтовочно-пулеметным огнем наделаем дырок, и фенита ля комедия.

Анатолий Анатольевич с сомнением покачал головой:

— Ага, а с охранниками что будешь делать? Считаешь, они за нами в погоню не пустятся?

— Пусть только попробуют, мы их тут же с барханчика и завалим, — уверенно заявил Маркитанов.

— И сколько ты собираешься на этом бархане сидеть? — усмехнулся подполковник.

— Ну не знаю, — развел руками Маркитанов, а Черныш приложил к глазам окуляры собственного бинокля и некоторое время вглядывался:

— И к тому же, — заметил он, — в кузове всего три контейнера. А где еще три?

— Опсь, и правда, — вынужденно признал Маркитанов, — значит, хошь не хошь, а придется идти в низину?

— Придется. Только как туда пробраться, пока ума не приложу.

— И я тоже, — глубокомысленно изрек прапорщик.

Они некоторое время наблюдали в полном молчании, затем подполковник зевнул и неожиданно предложил:

— Вениаминыч, ложись спать. Я за тебя подежурю.

— Без шуток? — Маркитанов даже опешил.

— Ложись, — подполковник улыбнулся и прильнул к биноклю, всем видом показывая серьезность высказанного намерения. А прапорщик пожал плечами и уполз в свой спальник. Ему вновь снилась яблоня. Вновь ее гнуло и ломало ветром, а потом сбивало цвет дождем. Проснулся Маркитанов мокрым от пота. Солнце стояло высоко, и воздух вновь наполнился жаром. Выпроставшись из спальника, он всем телом ощутил прохладу — обильно выступивший пот стремительно испарялся, охлаждая ткань и соприкасающуюся с ней кожу.

— Выспался? — подполковник все еще продолжал пялиться в свой бинокль.

— Вроде бы да, — позевывая, ответил прапорщик, и на карачках пополз прочь, в надежде в укромном уголке (выкопанном еще ночью) совершить утренний моцион. Надежда не подвела. Вернувшись минут через пять, Маркитанов принял у Анатолия Анатольевича эстафету наблюдения.

После обеда подполковник Черныш в укромном уголке обратного ската собрал всех свободных от наблюдения.

— ПЗРК здесь, и нет гарантии, что сюда не прибудут дополнительные силы ИГИЛ [8]. Потому тянуть не станем, — заявил он. — Сегодня же ночью предпримем попытку проникновения. Снайперы и пулеметчик останутся на бархане, остальные пойдут вниз. Если мы обнаружим себя раньше времени, задача остающихся — прикрыть наш отход, затем уничтожить комплексы, находящиеся в кузове пикапа.

— Но там только три, — выказал свою наблюдательность Лобов.

— Надо же, кто бы мог подумать, — развел руками подполковник, — а то я не знал! Будь они все на виду, может, мы бы и вниз не поперлись. Уничтожили ПЗРК, по максимуму отстреляли местных старожилов и сделали ноги. Ан нет, попремся в шакалью берлогу! Правда, есть одно но — я пока еще не решил, как мы это сделаем. Вариантов мне видится два. Первый: подползаем к минному полю и осторожно занимаемся разминированием проходов. Если не подорвемся — до утра успеем.

— Чтой-то мне не хотца по минным полям ползать, — скривился Лобов.

— Мне тоже. Тогда второй вариант: максимально близко подходим к базе по оставленным бандитами проходам. Где они находятся, надеюсь, все видели?!

Некоторые кивнули.

— Отлично.

— Надеешься на его величество случай? — нахмурился Ивлев.

— Почти, — не стал отрицать очевидного подполковник. — Конечно, совсем близко к базе незамеченными нам не пройти, хоть упрись. Не будем тешить себя иллюзиями, но есть надежда подкрасться достаточно близко, чтобы произвести отстрел охранников из бесшумного оружия. В крайнем случае, пулеметчик и снайпера обеспечат нам прикрытие, по крайней мере, дадут возможность перебраться за стены периметра. А дальше как кривая вывезет. Я так понимаю, раз первый вариант не понравился, мы остановимся на втором?! — спросил-уточнил подполковник, и Ивлев, отвечая за всех, кивнул. — Вот и добре, меньше неожиданностей. Дальше: Идигер, где будешь ты и твои люди?

— Мои люди останутся на бархане, прикроют. Я пойду с вами.

— Хорошо, — одобрил решение туарега подполковник. — Раз с планом захвата базы определились, тогда распределим порядок перемещений до и после проникновения на территорию местного, так сказать, гарнизона.

Чем ближе приближалось время Ч, тем больше и больше подполковник Черныш задавался вопросом: правильно ли принятое им решение? Не приведет ли задуманный им план к бессмысленной гибели людей?

Время близилось к сумеркам, когда ведший наблюдение Маркитанов, не отнимая от глаз окуляры бинокля, с легким волнением сообщил:

— Командир, кажись, у них тепловизоры.

Услышав сказанное, подполковник тотчас прильнул к биноклю.

— Видишь у того, что справа? — шепнул прапорщик. Подполковник всмотрелся и действительно разглядел в руках одного из охранников предмет, жутко напоминающий тепловизор.

— Черт! — выругался Анатолий Анатольевич, но неожиданно для себя почувствовал непонятное облегчение. Намеченное спецмероприятие откладывалось. «Значит, у противника есть тепловизоры, — завертелась мысль, раскручиваясь в цепь логических умозаключений, — следовательно, и с прочей ночной оптикой у них проблем нет. А значит, попытка приблизиться по охраняемым проходам ночью обречена на провал. И вообще, как же так случилось, что нас не заметили, когда вчера полночи рыли на склоне траншеи и окопы? Хотя нет, рыли-то в основном на противоположном склоне и за гребень особо не высовывались. Вот и сейчас ведем наблюдение — только «ушки» торчат. Тепловое пятно маленькое, вот и не обратили враги внимания. А может, и не глядели на бархан, а если и глядели, то мельком? Тут все же, как показал дальномер, шестьсот пятьдесят метров, даже если кто и обстреляет, укрылся за стеной и сиди чай пей. Н-да, вчера не обратили… а сегодня?» — подполковник задумался. Следовало срочно менять планы.

— Заканчиваем наблюдение, — скомандовал подполковник, — не следует светиться. — И пояснил: — Все, что надо, мы видели. До рассвета ничего не изменится. Вениаминыч, уползаем!

Несколько минут спустя, собрав весь командный состав, подполковник объявил:

— Ночного штурма не будет.

Вопросов задавать никто не стал. Все ждали продолжения. И оно последовало.

— После полуночи оставляем тех, кто планировался на прикрытие. Им не высовываться, охранять самих себя. Радиостанции на приеме. Эфир не загрязнять. Остальные: уходим к дороге, ведущей от базы, через километр она виляет за бархан, там окапываемся и ждем.

— Чего? — полюбопытствовал Лобов.

— Я бы знал… — пожал плечами подполковник, — ждем, и все. А там либо султан помрет, либо ишак сдохнет. Может, умная мысль в голову придет. Вообще-то, по правде говоря, рассчитываю захватить какой-либо транспорт, едущий к боевикам в гости. Должен же кто-то ездить к ним в гости? — Черныш выдавил из себя улыбку. — И вот на этом долбаном транспорте подобраться к воротам.

— Тут дело случая, — глубокомысленно изрек Ивлев.

— А у нас вся жизнь на случае построена, а на удачу, как на палку, опирается.

— Угу, — совершенно серьезно поддакнул Маркитанов.

— Иные предложения есть?

Иных предложений не было. Майор Ивлев вызвал к себе старшего сержанта Котова:

— Остаешься за командира.

— А вы?

— В час мы уходим. На дорогу. Организуешь службу. Ночью не высовываться, охранять самих себя. Днем вести наблюдение. Радиостанции на приеме. Позывной «Бархан». В эфир не выходить, только в чрезвычайной ситуации. Быть в мгновенной готовности прикрыть нас сверху огнем. О начале активных действий сообщим по радиостанции. Все понял?

— Тут и понимать нечего. Все будет чики-пики.

— Поговори у меня, поговори, — беззлобно проворчал майор — Котов ходил у него в любимчиках, — балабол.

— Никак нет, товарищ майор, так точно товарищ майор, разрешите идти и три раза отжаться? — дурашливым шепотом испросил разрешения сержант.

— Брысь с глаз моих! — приказал майор и потянулся к рюкзаку, вместо подушки пристраивая его себе под голову. Оставшиеся до выхода часы Ивлев предпочитал провести с толком, то есть выспаться.

Маркитанов уснул сразу — будто в черный омут провалился. И сразу же нахлынул сон. Нелепый, непонятный — Чечня, он еще совсем молод. Солнце едва-едва поднимается над взгорком, его косые лучи почти не пробивают густую листву окружающих буков. В лесу сумрачно. Отряд, в цепи бойцов которого находится прапорщик Маркитанов, спускается по склону. Медленно и бесшумно двигаются одетые в маскхалаты люди. В утренней полумгле они кажутся призраками. Застигнутая врасплох птица так и застыла на ветке, не решаясь взлететь и оповестить лес о незваных пришельцах. Вот спуск закончился, вереница вооруженных людей продолжила движение вдоль края густо разросшегося орешника. Свежий, ночной, пропитанный влагой воздух приятно бодрит и неприятно напитывает водой одежду. Обильная роса вымочила берцы и холодит начавшие замерзать ноги. Двигаясь в центре колонны, прапорщик видит только спину впереди идущего, когда же тот оборачивается и Маркитанов видит лицо своего спутника — недоумение овладевает прапорщицким разумом, недоумение, вызванное одним-единственным фактом: впереди как ни в чем не бывало шагает стопроцентный чеченец. «Чех!» — мелькнула ужасающая мысль, но в следующее мгновение она улетучивается. «Кадыровец», — всплывает из-под сознания. Следовательно, все же, как ни крути, свой. Прапорщик оборачивается: позади движется точная копия впереди идущего. Попытка осознать, как, зачем, почему он здесь находится, ничего не дает. Остается надеяться: таково веление Родины и решение командира. Придя к такому нехитрому выводу, прапорщик более не задумывается о «смыслах», а сосредотачивается на наблюдении за окружающей обстановкой. А утро становится все свежее. Зябкость пробегает по спине волной дрожи. Двигаясь к неведомой Маркитанову цели, они спустились в распадок и теперь направлялись вдоль речушки на север. Прапорщику показалось, что он здесь когда-то уже был. Точно: махонький ручеек, впадающий в речушку, он слегка огибает некогда находившуюся тут базу, вот и провал так и не раскопанного схрона, а вон и белеющий в кустах череп — или это только так кажется, и то вовсе не череп, а за веткой лежит кусок ствола с отпавшей древесиной? Подойти, посмотреть, убедиться? Только в чем — не подводят ли его глаза и столь же зорки, как прежде? А людская колонна и не думает замедлять своего движения — вперед и только вперед, и какое ей дело до боев пятнадцатилетней давности? Теперь справа виднеется участок, как бы весь усаженный небольшими холмами. Цепь идущих петляет, вьется, и вновь начинается подъем. Невысокий, широкий хребет. Команда «на месте», переданная по цепи, застигает Маркитанова при преодолении небольшой рытвины. Он замирает. Вдоль колонны бежит новая команда: «организуем засаду».

«Ну, вот и дошли», — с облегчением думает Маркитанов и только тут замечает у себя в руках пулемет. «Во как!» — опять же мысленно восклицает он и начинает подсчитывать имеющийся боекомплект. «Одна лента — двухсотка в ПКМ, три ленты-сотки в рюкзаке, есть еще в разгрузке…» Подсчеты прервала яростная артикуляция одного из «кадыровцев», явно вознамерившегося отправить прапорщика на другую позицию.

«А почему бы и нет?» — вопрос, заданный самому себе, не потребовал ответа — среди деревьев, приближаясь, замелькали темные фигуры. «Террористы-арабы», — откуда-то пришла совершенно неожиданная мысль. «Человек пятьдесят», — мелькнула невнятным образом полученная цифра. И тут же громкая команда:

— Пли!

Маркитанов открыл огонь одним из первых: фигуры в черном начали падать. «Как кегли», — мелькнула мысль. Вокруг засвистели пули, но не испугали, а только раззадорили.

— Отход! Отход! — почему-то по-русски закричали террористы. Маркитанов вскочил и, на ходу ведя огонь, начал преследование. Не успевший скрыться расчет миномета он срезал двумя короткими очередями, на то, чтобы поразить вражеского гранатометчика, потребовалась всего пара пуль, снайпер, укрывшийся на дереве, рухнул вниз, истошно вопя, когда очередь из пулемета перерезала оседланную им ветку.

— Молодец, хорошо стреляешь! — услышал прапорщик хорошо знакомый голос. Мимолетный взгляд подтвердил — он не ошибся: слева, отставая всего на полшага, шествовал Рамзан Кадыров. Именно шествовал, степенно и уверенно. Словно идя по ровному асфальту, а не в полном неровностей и других препятствий лесу. В руках он держал автомат, ствол которого беспрестанно дымился выстрелами. Маркитанов бросил еще один более пристальный взгляд на своего неожиданного спутника — теперь он не был так уверен в том, что рядом с ним шагает именно глава Чеченской Республики, а не человек, очень на него похожий.

Меж тем лес начал редеть, неизбежным образом выводя отступавших на лесную опушку.

— Сдавайтесь! — крикнул кто-то из цепи наступающих, и вдруг лес заволокла пелена тумана, через мгновение туман рассеялся, но террористов уже не было.

«Будто испарились», — Маркитанов озадаченно оглядывал поляну, на которой небольшими кучками лежало оружие, снаряжение, но хозяев этих вещей не было ни живыми, ни мертвыми. «Чертовщина какая-то», — прапорщик, прислонясь к дереву, наблюдал, как остальные собирают брошенное оружие в одну кучу. Вскоре она уже превышала рост человека, но продолжала расти.

«Да сколько же их тут было?» — ужаснулся прапорщик. Тут же последовала команда строиться.

Человек, похожий на Рамзана Кадырова (теперь прапорщик был в этом совершенно уверен), решил сразу же наградить наиболее отличившихся. На подносе ему вынесли (почему на подносе, прапорщик так и не понял) десяток ножей — самого разного вида: от простых кухонных до лучших изделий чеченских мастеров. Началось награждение, вот очередь дошла и до Маркитанова.

— Капитан Маркитанов! — окликнул зычный голос, и прапорщик, совершенно не удивившись тому, что его повысили в звании, так же громко ответил:

— Я!

— Ко мне!

— Есть!

Прежде чем вручить нож (китайский, с плоскогубцами, шилом, ножницами и двумя разной длины лезвиями), награждавший произнес прочувственную речь о достоинствах награждаемого. Маркитанов потупленно молчал, и лишь когда в его руке оказалась столь «щедрая» награда, вместо обычного «Служу Российской Федерации» смущенно произнес:

— Нож — хорошо. Хорошая награда. Спасибо! — поблагодарил он награждавшего и тут же виновато признался: — А то я свой потерял.

— Этот не теряй! Это подарок. Не теряй, хорошо, да?! — с легким нажимом на слове «подарок» попросил человек, похожий на Кадырова. Маркитанов понятливо кивнул и, ощутив внезапно сковавший ноги холод, проснулся.

Ночь выдалась прохладной, высунувшиеся из-под накинутого сверху, на манер одеяла, спальника ступни ощутимо замерзли. Подтянув колени к себе, тем самым убирая ступни под защиту спальника, прапорщик невольно погрузился в мысли о только что виденном сновидении: Чечня, «кадыровцы», нелепый бой с нелепым противником, а еще этот подарок…

«Глупость какая-то, — подумалось Маркитанову, — ножик не дарят. Не к добру. Надо было хотя символически рубль отдать, заплатить», — мелькнула рассеянная мысль, и прапорщик вновь погрузился в сон.

Вышли во втором часу ночи. Склон, по которому двигались, был крут, да еще осыпающийся под каблуками песок. Как итог: Лобов, не имевший опыта движения по горам, дважды шлепнулся. Но при этом, ко всеобщему удовлетворению, не издал ни звука. А вот сама ночь полнилась звуками: шуршал осыпающийся песок, где-то в стороне щелкали камни, скреблось в чахлом кустарнике какое-то пустынное пресмыкающееся, темной точкой ползло по склону крупное насекомое. Пустыня жила своей жизнью.

Маркитанов, шедший на сей раз в замыкании, скользнул взглядом по полотну Млечного Пути (небыстрый темп, заданный впередиидущим, позволял не только вести наблюдение, но и любоваться полотном звездного неба). Скользнул, на мгновение зацепился взглядом за перелив одного из далеких светил и, неслышно вздохнув, опустил взор, оставив любование красотами до лучших времен.

До обозначенной Анатолием Анатольевичем точки добрались без происшествий и сразу принялись за оборудование огневых позиций. Впрочем, огневыми позициями их можно было назвать только с большой натяжкой.

— И чтобы никакой пальбы, — потребовал подполковник Черныш, отдавая приказ на организацию засады.

Солнце очередной раз взлетело над горизонтом, осветив неподвижные, словно замершие в его ожидании барханы. И сразу стало видно, что прежде единая дорога в этом месте разделялась на две. Одна уходила в сторону плато и далее вела к жилым городам и поселкам, другая тянулась вглубь пустыни, теряясь за очередным барханом. Подполковник Черныш задумчиво потер подбородок и, ни к кому конкретно не обращаясь, выдохнул:

— И куда это она? — сказал он, имея в виду убегающую в пустыню дорогу.

— К солончаку, — уверенно пояснил Идигер Баханги, — там соль добывали.

— Соленое озеро? — уточнил Анатолий Анатольевич.

— Есть мал-мала, — покивал Баханги. — Мелкое, пересыхает.

Подполковник, мысленно вспомнив спутниковую карту, уточнил:

— Километра полтора?!

— Да, недалеко, — подтвердил туарег. Он долго беседовал с пленным игиловцем* и хорошо запомнил его описания местности.

Как Анатолий Анатольевич собирался захватить вожделенный транспорт, оставалось для Маркитанова загадкой, но ровно до тех пор, пока он не увидел, как подполковник начинает переодеваться, преображаясь из туарега в обычного ливийского араба, да еще, с помощью туши, и негритянского происхождения.

«Вот только глаза подкачали, нос да губы, а так черен як аспид», — подумав так, прапорщик усмехнулся. А подполковник продолжил свои преображения. План был прост: при виде одиночной машины он и такой же преображенный Лобов выйдут ей навстречу с призывами остановиться, а когда та затормозит, ее тут же окружат остальные разведчики. Сидящих в машине, под угрозой пяти стволов, разоружат, свяжут и уложат до лучших времен в тенечке, а на захваченном автомобиле, как на белом коне, удалые спецназовцы въедут в ворота базы-крепости. Это в теории, а на практике… на практике Черныш и Лобов еще не закончили свои приготовления, как со стороны базы появилась машина, внезапно вырулив из-за бархана — Черныш и иже с ним едва успели попадать в заблаговременно отрытые ямки. Повезло, их не заметили. Джип с четырьмя боевиками пропылил мимо и помчал в направлении центра пустыни.

— Куда это они? — выплевывая изо рта пыль, прошипел Лобов.

— На соленое озеро. Точно! — ответил ему Идигер. — Соляные разработки там. Дальше пустыня. Только.

— И за каким шутом им туда приспичило? — Лобов принялся стирать с себя черную краску.

— Может, соль кончилась? — отряхивая с одежды песок, то ли шутя, то ли серьезно предположил Маркитанов.

— А что, если это и есть наш шанс? — самому себе задал вопрос подполковник, но прозвучал он вслух.

— А они туда надолго? — не подумав, брякнул Лобов.

— Ты кого спрашиваешь? Его? — майор Ивлев указал на небо. Поняв, что сморозил глупость, Лобов смолчал.

— Так… полтора километра… Километр — три с половиной минуты, а по песку… — было видно, полковник производил какие-то расчеты, — с оружием, в разгрузке, по жаре, десять, нет, двенадцать, уложимся… Двенадцать… должно хватить. Ведь за чем-то они туда поехали. Не прокатиться же туда-обратно, и там не бегом же. Черт! Парни, готовимся к пробежке, кто в себе не уверен, лучше определиться сразу. Идигер, ты как с бегом?

Тот поглядел на подполковника и виновато пожал плечами:

— Давно не ходил далеко.

— Останешься здесь? — спросил Черныш, и Идигер ответил утвердительно:

— Ждать буду.

Подполковник повернулся к Маркитанову:

— Вениаминыч, ты как? Можешь остаться с Идигером, все же возраст… не мальчик…

— На себя посмотри, — обиженно проворчал прапорщик. Анатолий Анатольевич хмыкнул и, махнув рукой, скомандовал:

— Тогда за мной! — и они побежали.

Почти сразу подполковнику пришлось снизить взятый темп — ноги увязали в сыпучем песке до щиколоток, и без того осложняя тяжелый в такую жару бег. Шорох песка под ногами сразу же заглушило тяжелое дыхание, меж тем Анатолий Анатольевич продолжал разъяснять ситуацию.

— Повязать надо всех четверых, — безапелляционно заявил он, — без единого выстрела, — сказал и тут же поправился, — то есть бесшумно. Иначе нам объект не взять.

— Угуу, — со стороны Ивлева прозвучало утвердительное мычание.

«Ну и здоров же ты, подпол, бегать!» — думал Маркитанов, глядя на без умолку болтавшего подполковника Черныша. А тот и впрямь выказывал недюжинную выносливость, разве что то и дело смахивал со лба едкий, беспрерывным потоком заливавший глаза пот. Прапорщик же бежал тяжело, неуклюже разбрасывая по сторонам ноги и чувствуя, как с каждой сотней метров начинает захлебываться его перегревшееся от жары сердце, но держался, даже слегка подпирал не выказывавшего усталости подполковника. А вот Лобов начал приотставать.

— Аркашка, тяни, тяни, Аркашка… Задачу выполним — орден получишь! — Ивлев подбодрил не выдерживающего темпа капитана.

— С закруткой на спине, — прохрипел Лобов.

— Сутулова, — сплюнул пыльную слюну Маркитанов.

— Молчите! Берегите силы! — потребовал ротный, и они начали подъем на средней величины песчаную горку.

Казалось бы, что тут бежать? Каких-то полтора километра. Да и темп был выбран не самый резвый. Но по песку, да на солнце, под безжалостными лучами которого термометр стремится загнать окрашенный в красное спирт за верхнюю точку? Маркитанов чувствовал, как наливаются свинцом ноги, как организм начинает покалывать шею тысячами иголок, предупреждая о приближении критических перегрузок, но темп держал. Держал он его и тогда, когда путь резко пошел вверх. И тут случилось неожиданное — подполковник замедлился и начал приотставать.

— Короче шаг! — донеслось до внезапно вырвавшегося вперед прапорщика. Тот, еще до конца не осознав происходящего, выполнил команду. Бежать стало легче — подъем в гору при увеличившейся силовой нагрузке, но уменьшившейся скорости давался Маркитанову с меньшими усилиями, чем остальным, легче, чем подполковнику, легче, чем Ивлеву, и уж гораздо легче, чем вконец запыхавшемуся Лобову.

— Нормально, нормально идем, — успокаивающе махнул рукой Черныш на обернувшегося Маркитанова. Тут же взглянул на едва различимый экран навигатора и удовлетворенно хмыкнул: — Немного еще. До следующего бархана добежим, и тогда на шаг, и по краешку… не спеша. Вот, соленое озеро недалеко уже.

— Да чтоб оно пересохло! — хрипло выдохнул капитан Лобов и попытался выплюнуть загустевшую во рту слюну. Не вышло, вязкая субстанция повисла на губе, приклеилась, ни в какую не желая улетать в моментально сжирающий любую влагу песок. Темп замедлился.

— Тишина, — предостерегающе поднял руку подполковник. Они приблизились к гребню бархана, отсюда действительно оставалось совсем недалеко до соляных разработок, и Анатолий Анатольевич предполагал, что звуки их речи могут быть услышаны находившимися на озере террористами. Но ему еще требовалось отдать несколько команд:

— Рассыпаться. Выровнять линию. Оружие в готовности открыть огонь самостоятельно, — подполковник всерьез опасался внезапного появления машины противника в момент спуска с бархана, когда спецназовцы становились совершенно открытыми любому постороннему взгляду. Но обошлось, видимо, не управившиеся с какими-то своими делами боевики все еще находились близ озера. Шансы на успешное завершение задуманного увеличились. Добежав до подножия очередного бархана, разведчики, повинуясь команде старшего, перешли на шаг. Следовало немного отдышаться, к тому же теперь требовалось двигаться максимально скрытно, чтобы случайно не быть обнаруженными противником.

Озеро оказалось довольно большим. В центре еще плескалась влага, если, конечно, так можно было назвать перенасыщенный соляной раствор. Вся же прибрежная часть озера, казалось, состояла из многочисленных, уже частично припорошенных песком островерхих куч соли. Здесь же за небольшим взгорком располагались несколько незамысловатых строений, подле одного из них стоял джип с приподнятым капотом. Над капотом навис худой, далеко не молодой негр, еще двое боевиков вошли в одну из «хижин» и теперь гремели мебелью, видимо, что-то разыскивая, четвертый, отойдя далеко от своих товарищей, слонялся меж соляных куч, пиная подвернувшийся под ногу камешек. Немного понаблюдав, подполковник молча достал из кобуры ПСС и кивнул Ивлеву. Майор, поняв все без слов, в свою очередь кивнул и выудил АПСБ. Анатолий Анатольевич одобрительно улыбнулся, но прежде чем начать действовать, поманил к себе Маркитанова. Прапорщик, повинуясь командирскому жесту, сместился в сторону и, когда оказался в полуметре от подполковника, тот одними губами шепнул ему на ухо:

— Дальнего видишь? — спросил и, не ожидая ответа, не столько приказал, сколько попросил: — Постарайся взять живым.

Маркитанов кивнул, вытащил из разгрузки ПБ и, соскользнув вниз по скату, бесшумной змеей заскользил в направлении ничего не подозревающего араба. Разделяющее их расстояние прапорщик преодолел довольно быстро. Вначале умело используя складки местности, а потом лавируя меж соляных куч, при этом не забывая поглядывать назад. Когда до цели оставались считаные шаги, Маркитанов оглянулся, чтобы удостовериться: не смогут ли его случайным образом увидеть другие боевики. Убедившись, что в его сторону по-прежнему никто не смотрит, прапорщик на цыпочках, стараясь двигаться максимально тихо, рванул вперед. Увы, поверхность из жестких кристаллов соли не лучшее покрытие для бесшумного бега — террорист начал оборачиваться, но не успел, ствол пистолета ткнулся ему в шею. Боевик, оказавшийся молодым парнем лет двадцати, испуганно заморгал, в голове забилась паническая мысль о последних мгновениях жизни, он начал раскрывать рот, чтобы успеть хотя бы предупредить своих, но сильный удар левой в нижнюю челюсть не только прервал все попытки поднять шум, но и отправил боевичка в долгий нокаут.

Подполковник Черныш вначале рассчитывал дать прапорщику лишь немного форы, но затем передумал и позволил тому довести начатое до конца. С взгорка, на котором сидели наблюдатели, картина произошедшего была видна совершенно отчетливо. Подполковник поднял вверх большой палец и, выпятив вперед нижнюю губу, с восхищенным видом покачал головой. Майор Ивлев ткнул Лобова кулаком в плечо, мол, учись!

На что уязвленный в лучших чувствах командир группы красноречивыми жестами показал, что он сделает со своим замом, буде они вернутся с задачи. В свою очередь, майор со злорадной улыбкой «объяснил» Лобову, что он будет делать и где пребывать, если не напишет на своего зама наградной на орден. Капитан уже начинал «отвечать», и ответ предполагал быть не менее захватывающим, но, увы, «разговор» самым непростительным образом прервали: подполковник четырьмя жестами объяснил обоим, что, во-первых — пора заткнуться; во-вторых — он очень недоволен этим «базаром»; в-третьих — они оба за столь долгий «базар» нарвались на его «сексуальные услуги»; в-четвертых — пора действовать. А пятый жест, брошенный одному Ивлеву, означал «твой, что у машины». И когда они спустились за гребень, с улыбкой шепнул:

— Машину не повреди.

— Да уж как-нибудь, — буркнул Ивлев, слегка обогнав подполковника и, прикрываясь зданием, за которым тот стоял, начал уходить вправо, к джипу. Анатолий Анатольевич двинулся прямо.

Водитель по-прежнему увлеченно копался в моторе, не замечая стоявшего за спиной спецназовца, не чувствуя направленного в затылок Стечкина. Но вот наконец-то кропотливая работа, по-видимому, увенчалась успехом — водитель удовлетворенно затянул какой-то мотивчик и захлопнул капот. В ту же секунду послышался русский мат и одновременно чей-то оборвавшийся на полуноте вопль. Надо отдать должное водителю, он оказался тертым калачом, не пытаясь разобраться, что к чему, сиганул в сторону, уходя в нижнюю позицию и одновременно хватаясь за находившийся в положении на ремень автомат. Еще бы пара секунд, и он, успев оценить обстановку, произвел бы выстрел. Да, всего пара секунд, но кто бы ему их дал? Не заморачиваясь с экономией боеприпасов, Ивлев всадил в слишком шустрого боевика треть магазина, и лишь убедившись, что тот окончательно мертв, прекратил жечь патроны. Меж тем из дверей хижины вынырнул Анатолий Анатольевич. Вид его был донельзя недовольный. Впрочем, заданный им вопрос прозвучал вполне нейтрально:

— Что у тебя тут?

— У меня ничего, — пожал плечами майор, — что у тебя там?

— Что у тебя хлопнуло-то? — в вопросе так и сочилось: сплоховал, засветился?

— Машину отремонтировали, капот закрыли, — не чувствуя вины, пожал плечами майор.

— А что ж ты выжидал, что не валил сразу-то? Щелкнул бы — и вся недолга.

— Тебя ждал. У тебя двое. Вдруг мой бы вскрикнул? — пояснил Ивлев и, перезарядив пистолет, поставил его на предохранитель.

— Но ведь не вскрикнул же? — подполковник пнул носком ботинка песок, полетевший в сторону игиловца*, под которым сразу в нескольких местах серо-белая соль начала напитываться кровью.

— Не вскрикнул, но мог, — возразил майор.

— Мог, — неожиданно согласился подполковник. — Но и у меня мог.

— Тогда бы я и щелкнул. — Майор хохотнул. — Прямо как щас и щелкнул бы.

— ??? — подполковник вперился в Ивлева, требуя пояснений.

— После твоего трехэтажного мата он так сиганул, я в юности так не прыгал, чуть с мушки не соскользнул, мерзавец, — пояснил свои действия майор Ивлев. И в свою очередь спросил: — Теперь, Толич, колись, что у тебя-то произошло?

— Да почти то же самое. Тут у тебя хлопок, — мысль: что за нафиг? Вслух, естественно, все же нервы. Те двое в разные стороны, один, как меня увидел, нет, скорее услышал, так в визг, я, само собой, сперва его. Второй нырнул под стол, в руках автомат, пальчики к спусковому крючочку… Но я-то начеку, я-то быстрее, пуля в лобешник, и все дела. А что, пусть ручонки к опасным игрушкам не тянет. Вел бы себя хорошо, вон бы сейчас, как Вениаминычев «дружок», шел бы и в ус не дул.

— Ну, насчет в ус не ду, вы, тарищ подполковник, слегка погорячились, — заметил Ивлев, глядя, как Маркитанов пинками стимулирует своего пленника к процессу более быстрого передвижения.

— Н-да, — ограничился Анатолий Анатольевич, а Ивлев повернулся в сторону бархана:

— Аркадий, спускайся!

— Уже иду, — отозвался появившийся в пределах видимости капитан. А Маркитанов, догнав своего пленника до застывших в ожидании командиров, ворчливо заметил:

— Упертый гад. Никак идти не хотел. Дрожит, зараза, а слушаться не слушается. Еле доволок, взопрел весь.

— Видели мы, как ты его волок, ага! — усмехнулся подполковник и, обратив свой взор на пленного, заговорил на арабском.

Как выяснилось, не слишком-то и стоек был захваченный прапорщиком боевик. Стоило только пообещать оставить его в живых, как он тут же ухватился за это обещание как за соломинку. Сдал все, что только мог, вплоть до интимных привычек своих товарищей.

— И что теперь с ним будем делать? — спросил майор, когда допрос был окончен.

— Что-что, пулю в затылок и в соляной раствор, — тоном, не терпящим возражений, заявил Черныш.

— Так нельзя! — внезапно запротестовал Лобов.

— Что нельзя? — делано возмутился подполковник.

— Убивать-то зачем? — на лице капитана отразилось искреннее возмущение и непонимание. — Связать и оставить. Кто-нибудь развяжет.

— А… ты про убийство… — задумчиво произнес Черныш. — А я-то на соляной раствор вначале погрешил, думаю, че-то он против, не хочет, что ли, под пиво свежей солонинки кому подогнать? В жару под пиво вполне, вполне. Мясо как мясо — сладковатое, но хорошо просоленное, самое то. Для знатоков.

— ??? — Лобов ошарашенно вытаращился на подполковника.

— Да шучу я, капитан. И расстреливать не собираюсь, а солить тем более. С юмором у тебя, капитан, как-то, похоже, не сложилось, все сразу поняли, кроме тебя. Не сцы, само собой свяжем и здесь оставим. Только развязывать его будет не кто-нибудь, а мы с тобой. На обратном пути. С его подельниками вопросец порешаем и сюда завернем. Он нам уже неопасен будет. В пустыне дорог много. Так что, Аркадий, вяжи его покрепче и в холодок, то бишь в тенечек «припаркуй». Можешь еще воды под нос поставить и трубочку в рот сунуть. Кровоток только в конечностях путами не пережми, а то пока мы проковыряемся, ему уже ампутацию делать придется. Оставишь парня инвалидом на всю жизнь. ИГИЛ[9] ему пособие платить не будет. Так что поаккуратнее.

— Да я что, не знаю? — не удержался от высказывания Лобов.

— Вот и замечательно! Тогда бери веревку и вяжи, — довольным тоном провозгласил Черныш, и капитан, продолжавший возмущаться себе под нос, в поисках веревки отправился к ближайшим постройкам. Того огрызка веревки, которым Маркитанов связал руки пленника, ему показалось недостаточно.

Лобов провозился с пленником довольно долго — Анатолий Анатольевич уже поглядывал на часы, но торопить и без того уязвленного в лучших чувствах капитана не стал. Тем более сидеть в тенечке, маленькими глоточками попивать воду, стараясь не думать о будущем, было совсем неплохо. Совсем неплохо. Но все хорошее быстро заканчивается…

За руль джипа посадили все того же капитана Лобова — типа в виде поощрения — подбодрить, так сказать. Аркадий отнесся к этому без должного энтузиазма — придирчиво оглядел машину, даже пнул пару раз по колесу, и только потом сел за руль. С задумчивым видом завел двигатель. Включив скорость, нарочито плавно тронулся с места и так же плавно-аккуратно покатил по виляющей среди барханчиков дороге.

— В виду крепости так не делай, — предостерег его подполковник. — Видел, как они ехали?

Капитан кивнул.

— Вот и ты так веди, на скорости чтоб, на скорости!

— Да понял я, понял, — отмахнулся Лобов.

Анатолий Анатольевич недовольно насупился.

— Сейчас можешь потренироваться, — предложил-посоветовал он, и в следующую секунду пожалел о сказанном — двигатель взревел, из-под колес вылетели фонтаны песка, и машина помчалась вперед, будто участвуя в ралли.

Капитан отрывался от души — джип носило и мотало из стороны в сторону, многочисленные неровности подбрасывали вверх под самый потолок — не спасала никакая подвеска. А крепко вцепившийся в руль капитан выглядел совершенно, можно сказать, абсолютно довольным.

— Мимо нашего друга туарега не проскачи, сайгак, блин! — крикнул подполковник, стараясь перекричать рев идущего на третьей передаче, но на больших оборотах внедорожника.

— Помню! — весело отозвался Лобов и прибавил скорость. Поднимаемая пыль оставалась висеть за спиной, туманной дымкой навсегда отрезающей спецназовцев от прошлого.

Услышав звук двигателя, Идигер Баханги предпочел не рисковать. Он понимал, раз выстрелов не было, то почти наверняка все прошло успешно и спецназовцы с задачей справились. Но если вдруг? То есть они попросту не успели совершить задуманное, и теперь в возвращающейся машине находились не спецы, а террористы? Не исключив полностью такой возможности, Идигер юркнул в заранее отрытый окопчик и, затаившись, принялся ждать, совершенно справедливо предположив, что «свои» мимо не проедут, а вести наблюдение и затем вступить в бой с боевиками не хотелось. Правда, во втором случае, для уверенно-благоприятного исхода, он совершенно упустил из виду оставленные на песке следы.

Телефон Идигера пискнул коротким СМС-сообщением. Он быстро просмотрел эсэмэску: всего два слова: «Обещание держит». Новость радовала и одновременно тревожила. Отвлекшись от окружающей действительности, Идигер погрузился в размышления…

Джип резко затормозил, возвращая Идигера к действительности, ему даже показалось: он услышал скрип истираемого покрышками песка. Перехватив поудобнее автомат, Идигер вжался в землю. Спустя секунду одна из дверец машины заскрипела, резко, с ударом распахиваясь, и почти тотчас послышался знакомый, уверенный голос:

— Идигер! — позвал вождя туарегов Анатолий Анатольевич.

— Я здесь, — отозвался Баханги, вставая и отряхивая с себя вездесущий песок. А наблюдавший эту картину подполковник не преминул подколоть:

— Думал, нас всех перебили, и ты сам себе могилку отрыл?

— Скорее нору, — в тон подполковнику отозвался Идигер и засеменил к джипу.

— Располагайся, — Анатолий Анатольевич, широким жестом распахнув заднюю дверцу, пригласил подошедшего в салон машины. Когда же тот уселся, подполковник хлопнул дверцей и следом плюхнулся на переднее сиденье. Тут же, знаком показав Лобову «пока не трогаться», еще раз напомнил порядок действий.

— Влетаем в ворота. Нас начинают прикрывать сверху. Я работаю с Вениаминычем, на нас здания справа. Саныч, ты с Аркадием, соответственно, влево. Идигер, остаешься на месте, на тебе общее прикрытие. Диспозиция всем ясна? Вопросы, пожелания, предложения? Раз предложений нет, тогда оружие наготове, ключ на старт, вперед.

Лобов не заставил себя ждать — рев двигателя, и джип рванул к финалу своей гоночной «карьеры».

До укрепленного оазиса оставалось совсем ничего. Майор Ивлев, решив, что пора дать о себе знать спецназовцам, оставшимся для прикрытия, нажал тангенту радиостанции:

— «Саныч», «Саныч», «Саныч», «Бархану», «Бархану», «Бархану». Прием.

— На приеме, — отозвалась радиостанция голосом старшего сержанта Котова.

— «Бархан», готовность. Мы в джипе. Нас не задень. Как понял?

— «Саныч», тебя… — говоривший на мгновение запнулся, — джип наблюдаю. Нахожусь в готовности.

— Ждите, — приказал ротный, и счет пошел на секунды.

Тонированные стекла джипа не позволяли разглядеть едущих, тем не менее боевики, охранявшие базу, что-то заподозрили. По-видимому, их насторожило продолжающееся движение без малейшего намека на торможение. Вероятнее всего, они решили: у машины отказали тормоза, так как один из охранников замахал руками, словно надеялся таким образом остановить едущих.

— «Бархан», работаем! — коротко скомандовал по рации ротный, и машина на полной скорости, словно средневековый таран, врезалась в ворота, представлявшие из себя несколько перевитых колючей проволокой жердей. Удар отбросил «чудо» инженерной мысли, и машина, почти не потеряв хода, влетела вовнутрь охраняемого периметра. Лобов ударил по тормозам, джип пошел юзом и наконец остановился. С вершины бархана часто-часто застучали выстрелы.

— За мной! — крикнул Ивлев и, не мешкая, рванул к ближайшему строению. Лобов устремился следом. К противоположным зданиям бежала другая пара — Черныш и Маркитанов. Маркитанов уже успел пару раз выстрелить, снимая боевика-охранника, в первые секунды боя удачно спасшегося от огня подгруппы прикрытия. С Маркитановым ему повезло меньше, теперь мертвый террорист, до половины свешиваясь с крыши, окрашивал вытекавшей из головы кровью серо-желтую поверхность глинобитной постройки. Меж тем Черныш обогнал замедлившего темп прапорщика, на ходу выдернул из гранаты чеку, первым оказавшись у двери ближайшего здания, ударом ноги вышиб ее, не раздумывая, швырнул туда гранату и метнулся к следующей двери.

— А зачистить? — крикнул ему вслед прапорщик.

— Потом, — отмахнулся подполковник и почти шепотом — скорее самому себе, чем Маркитанову, — не сбавлять темпа, не сбавлять!

Сейчас Анатолию Анатольевичу было архиважно (как говорил незабвенный Владимир Ильич Ульянов (Ленин)), пройтись по базе максимально быстро, не дав противнику опомниться и организовать оборону. А тем, что позади может оказаться раненый или лишь легко оглушенный террорист или даже несколько, подполковник пока пренебрегал, полагаясь на собственную везучесть.

Старший сержант Котов не особо рассчитывал на «приданных» туарегов, поэтому цели распределил среди своих. На вопрос Ерохина: «А что эти?», ответил коротко: «Разберутся». Когда поступила команда «готовность», все трое спецназовцев находились на огневых позициях, оставалось только прильнуть к прицелу и положить палец на спуск.

— Работаем! — прозвучало в микрофонах наушников радиостанций внутригрупповой связи, и тотчас два винтовочных выстрела слились в один. Два часовых повалились, будто набитые ватой кули. Вслед винтовочным выстрелам раздалась короткая пулеметная очередь. Третий часовой, тот, что больше всех размахивал руками, повалился навзничь. Тут же из-за спин разведчиков часто-часто застучали автоматные очереди, но куда палят туареги, Ерохин так и не понял. Мелькнула мысль: «Лишь бы наших не зацепили», мелькнула и захлебнулась в бурном калейдоскопе других мыслей.

Сержант Ерохин «своего» боевичка — худого недомерка с коротко подстриженной черной бородой и в высоком тюрбане, держал в прицеле более часа, пребывая в готовности «отработать» его в любую секунду. Поэтому еще не успел радиосигнал, передавший команду ротного на открытие огня, затеряться в необъятных просторах вселенной, как ударил выстрел ерохинской винтовки, впрочем, тогда же выстрел прозвучал и из окопа рядового Бурмистрова. «Молодец, Гена!» — похвалил Ерохин, выглядывая очередную «мишень».

Оставшийся у джипа Идигер сразу же упал на песок и мгновенно скользнул под днище машины, укрываясь от возможного огневого воздействия. В его голове продолжал вызревать некий план, и, лежа на горячем песке, он, так и так рисуя варианты действий, прикидывал собственные шансы. И каждый раз для уверенного успеха не хватало какой-то малости. «Нет, все-таки их излишне много», — в конце концов решил он и, убедившись, что остался в одиночестве, приказал своим людям перейти на запасную частоту.

Колеса сжирали расстояние, с каждым оборотом приближая джип и сидевших в нем людей к конечной цели путешествия. Водитель жал на газ, не сбавляя скорости даже на поворотах. Старший лейтенант Рогожин закрыл глаза и погрузился в полудрему. Несмотря на трудности и печали последних дней (а может, именно из-за них) все в его душе пело от предвкушения предстоящего возвращения домой. «Домой!» Не в подразделение (все еще находившееся в Сирийской Арабской Республике), а именно домой, на родину, в Россию! А там отпуск, обязательно отпуск, ведь положен же ему отпуск по ранению? Однозначно положен. Ох уж он и оттянется!

Вопль сидевшего рядом водителя вырвал старшего лейтенанта из грез. Он распахнул глаза, но лишь успел различить огромную, стремительно надвигавшуюся темную массу, успел ощутить, как его бросило вперед, почувствовать расплескавшуюся по всему телу боль, но не сумел даже вскрикнуть — все померкло, погрузилось в небытие.

Джип, не сбавляя скорости, войдя в очередной поворот, выскочил на встречную полосу. Водитель заметил выскочивший из-за бархана, несущийся навстречу бензовоз, но ни тормозить, ни увернуться не успевал, пальцы судорожно вцепились в руль, из горла вырвался вопль ужаса. Машины встретились, металл смялся словно бумажный. Цистерна лопнула, и из нее выплеснулось содержимое, набежавшей волной обдав намертво сцепившийся с бензовозом джип, в следующее мгновение топливо вспыхнуло, объяв пламенем искореженные машины.

Находившийся без сознания Бурцев не ощутил ни боли, ни страха, ни в тот момент, когда его сбросило с заднего сиденья, ни тогда, когда языки пламени от расплескавшегося бензина начали жадно лизать безвольное, искалеченное тело.

Подполковник Черныш успел зашвырнуть гранату за порог второго дома прежде, чем террористы опомнились и повели ответный огонь.

— Прикрой! — Маркитанов бросился по узкому проулку, выстрелил в набежавшего боевика, прянул вправо, упал, ведя огонь по окну, из которого по ним только что ударила пулеметная очередь.

— Пошел, пошел! — поторопил замешкавшегося подполковника. Тот сорвался с места, перебежал и, тяжело дыша, присел неподалеку и начал стрелять.

— Иду! — рявкнул Маркитанов, вскочил, в прыжке преодолел простреливаемое пространство и оказался в «мертвой зоне» — под прикрытием стены очередного здания. Собрался с духом, выглянул из-за угла и открыл частый одиночный огонь.

— Горю, — доложился подполковник, давая знать Маркитанову о своем опустевшем магазине. Через секунду щелкнул затвор и у Маркитанова. Он зло выругался, но не из-за опустевшего магазина: до здания, из которого по ним велся пулеметный огонь, оставалось еще метров тридцать открытого пространства.

— Дальше как? Положат! — прапорщик прижался спиной к стене, быстро меняя магазин и в ожидании неприятностей бросая взгляды по сторонам.

— Прямо не пройти, — Черныш согласился с подчиненным. Достать же пулеметчика в обоюдной перестрелке не получилось, а вот одна из пулеметных пуль едва не продырявила подполковника — но, по счастью, лишь пробила рубаху и улетела дальше.

— Может, его, гада, Бурмистров с Ерохиным достанут? — с надеждой помянул снайперов прапорщик.

— Вряд ли, могли бы — уже б достали, — засомневался подполковник и для пущей убедительности обосновал: — Ракурс не тот.

— Угу, — угрюмо согласился Маркитанов.

— Сейчас бы подствольник или гранатомет, и гранату туда, — мечтательно вздохнул Черныш.

— Точно, гранату, — встрепенулся прапорщик, — туда же можно гранату запулить!

— Запулить, говоришь? — подполковник хмыкнул. — Ты то окошко видел? Тут олимпийским чемпионом нужно быть — по точности.

— Точно, по точности, — скаламбурил Маркитанов, — сейчас мы это и проверим. Прикроете?

— Вениаминыч, ты чего, совсем сдурел?!

— Типа того, — охотно согласился прапорщик. — Но не сидеть же здесь до морковкина заговенья?

— Хорошо, работаем, — не стал спорить подполковник, внезапно решивший, что стоит попробовать. — Как только открою огонь, швыряй! — потребовал он, и прапорщик согласно кивнул.

— Готов? — секунду спустя поинтересовался Черныш.

— Почти… — Маркитанов приставил автомат к стене.

— Готов?! — в голосе подполковника послышалось легкое нетерпение.

— Да.

— Не подставься. Начали! — Анатолий Анатольевич высунулся и открыл непрерывный огонь по окну, из которого постреливал неугомонный пулеметчик. Маркитанов, отпрянув от стены, шагнул в сторону, с замахом откинулся назад и резко выпрямился.

— Ха! — С выдохом граната устремилась к противоположному зданию. К удивлению подполковника, описав широкую дугу, РГД-5 влетела в злополучное окошко. Глухо ухнуло. Из окна повалил дым.

— О, черт! — выругавшись, Черныш рванул вперед, со скоростью чемпиона мира в спринте преодолел открытое пространство, с ударом плеча влетел в дверь, и в падении, сквозь оседающую пыль, увидев размытую тень, дважды выстрелил. Короткий вскрик и падение чьего-то тела. Движение на лестнице, ведущей вверх, — выстрел, и по ступеням вслед за падающим автоматом скатился хрипящий боевик. Подполковник вскочил на ноги, выдернул из кобуры пистолет, закинул автомат за спину и взлетел по лестнице на второй этаж. В соседнем здании прозвучал взрыв, затем одна за другой треснули автоматные очереди.

«Вениаминыч…» — мелькнуло в глубине подсознания, и подполковник вбежал на второй этаж. В первой комнате никого, во второй добил зашевелившегося пулеметчика, пинком отбросил в сторону оказавшийся на пути пулемет и поспешил в следующую комнату. Там было пусто. Вернувшись назад, «скатился» по лестнице, заметил в полутьме угла еще одну дверь — пнул ее ногой и отпрянул в сторону. Как оказалось, вовремя — из глубины помещения хлестанула очередь, следом еще одна и еще. Подполковник ушел в нижнюю позицию и, вытянув вперед руку, выстрелил. Промахнулся. Прячущийся в комнате неизвестный разразился еще одной очередью. И тоже промазал. Пули со шлепком ушли в глиняную стену.

— Чтоб тебя! — Черныш скорее услышал, чем увидел, как щелкнул отстегиваемый магазин, и одним прыжком оказавшись рядом с противником, ткнул пистолетом тому под кадык и выстрелил. Брызнуло. Ноги застреленного автоматчика резко подогнулись в коленях, и он повалился вбок, судорожно дернулся всем телом и, раскидывая руки, завалился на спину, семеня ногами. Подполковник машинально махнул рукавом по лицу, стирая мелкие влажные капли, и, развернувшись, поспешил к выходу. Дом был зачищен.

Маркитанов сорвался на бег следом за Анатолием Анатольевичем, но устремился не в здание с пулеметной точкой, а к рядом стоящему строению. По нему выстрелили, но пули, не задев тела, взбили песок под его ногами и ушли на рикошет. В то же мгновение прапорщику показалось, что он услышал, как по стене, за которой засел только что стрелявший, прошлась пулеметная очередь. Оседающая по стене пыль подтвердила его догадку. «Спасибо! Молодец! Прикрыл», — отозвался прапорщик о работавшем с бархана пулеметчике, и в следующий момент оказался в слепой зоне противника. Не мешкая, вытащил из разгрузки гранату, выдернул чеку и, изловчившись, отправил ее в ближайшее окно. Шагнул к двери, ударил ногой — та оказалась заперта, дал очередь, сбивая запор. Рванула граната. Маркитанов выбил дверь и с приседом шагнул в помещение. Стреляя, повел ствол веером, щедро разбрасывая пули. Напрасно — в прихожей никого не было. Не желая зря рисковать, сменил магазин, хотя в нем еще оставалось несколько патронов, вбежал в комнату, куда упала граната, скользнул взглядом, на полу валялись два трупа, краем глаза заметил движение сбоку и инстинктивно отмахнулся, прикладом автомата удачно выбив из руки террориста занесенный для удара нож. От боли бандит вскрикнул, но не отпрянул, а бросился вперед, обхватывая Маркитанова руками и на манер зомби пытаясь дотянуться до его шеи зубами. Прапорщик резко присел, освобождаясь от захвата, провернулся на пятке, ускользая в сторону и, ткнув нападавшего стволом в бок, выстрелил. Пуля прошла снизу вверх от печени до сердца. Боевик упал. Не отвлекаясь на умирающего, Маркитанов огляделся — живых врагов в помещении больше не наблюдалось. Сплюнув вязкую, наполненную пылью слюну, прапорщик скользнул в смежную комнату. В ней находились пара столов и газовая плита, шкаф и голые стены. Развернувшись, пошел к выходу.

— Вениаминыч, что у тебя? — рация донесла голос подполковника Черныша, он требовал отчета.

— Чисто, — заканчивая осмотр здания, устало отозвался Маркитанов.

Бой близился к финалу. Идигер, продолжавший находиться под днищем машины, вновь потянулся к радиостанции.

— Убери одного, — быстро скомандовал он.

— А двух? — прозвучало встречное предложение.

— Опасно — могут заметить, — предостерег Идигер своего собеседника и, завершая разговор, напутствовал: — Будь осторожен.

Ответа не последовало.

Устало вздохнув, подполковник Черныш присел прямо на песок и, опершись о стену, нажал тагненту радиостанции.

— «Черный» — «Санычу», «Черный» — «Санычу», прием.

— На приеме, — донеслось едва слышное.

— Мы закончили, — сообщил подполковник. — Как у тебя обстановка? Прием.

— У меня «двухсотый», — отозвались с другой стороны оазиса.

— … — ругнулся подполковник, спрашивать, кто убитый, глупо, исправлять неисправимое поздно, следовало подумать о выполнении задачи. — Изделия обнаружил?

— Нет, — лаконично ответил Ивлев.

— Понятно. Мы тоже, — сообщил Анатолий Анатольевич. И через мгновение: — Приступаем к поискам. — И следом, обратившись к подгруппе прикрытия: — «Бархан», меня наблюдаешь?

— Да, — отозвался старший сержант Котов.

— Хорошо… — короткая пауза и команда: — «Бархан», продолжай вести наблюдение. Внимательнее, не уверен, что все боевики мертвы. — «Разве что походить, посчитать?» — пронеслось мысленное. — Кто-то может вылезти в самый неподходящий момент. — Высказав данное предположение, подполковник потребовал: — Если что, прикроете.

— Само собой! — отозвался с вершины бархана Котов.

— Вениаминыч, дуй ко мне! — скомандовал Анатолий Анатольевич и, вернувшись в здание, занялся поисками запропастившихся ящиков с ПЗРК.

Искомые контейнеры обнаружились в одной из пристроек. На них наткнулся Ивлев и тут же сообщил об этом подполковнику Чернышу.

— Очень хорошо, — отозвался Анатолий Анатольевич, уже начавший опасаться, что они опоздали и эти переносные зенитно-ракетные комплексы «ушли» на сторону. — Саныч, мы идем к тебе.

— Принял, — Ивлев стоял, склонившись над столь вожделенными переносными зенитно-ракетными комплексами, и рассуждал: стоили эти смертоносные порождения человеческого разума гибели его лучших людей или нет? Для него ответ не был однозначным: да, ПЗРК найдены и будут уничтожены. Возможно, тем самым они спасут много, очень много жизней. Три жизни в обмен на десятки или даже сотни. Хороший размен. Да, это так, но ведь это другие жизни — жизни людей, которых он — майор Ивлев — не знал, не видел и никогда не увидит. Они, эти люди, оставались абстракцией, фикцией, чем-то эфемерным и бесконечно далеким. Собственно, так оно и было: гибель других людей — события еще не случившиеся и лишь теоретически предполагаемые, а рядом реальная, зримая смерть. Смерть — вот она, только протяни руку, и так три раза: смерть, смерть, смерть. И все ради выполнения задачи. И вот ракеты под ногами. Смотреть на причину, побудившую спецназовцев жертвовать своими жизнями, было больно и горько — в конце концов, это он принимал решение по формированию группы, он утверждал ее окончательный состав. Возможно, выбери он других… Впрочем, что себя обманывать? Погибли бы и другие. Кто знает, может, жертв стало бы больше?

Из горьких раздумий ротного вывел голос подошедшего подполковника Черныша.

— Саныч, — громко позвал тот.

— Здесь, — откликнулся майор, резко возвращаясь из рассуждений к реально происходящему. Послышались шаги, в помещение заглянул Маркитанов, а следом и Анатолий Анатольевич. Окинул взглядом помещение, остановился на стоящих друг на друге контейнерах, удовлетворенно кивнув, скомандовал:

— Выносим! — и первым ухватился за контейнер.

Снаружи их ждал молчаливо-задумчивый Идигер Баханги. Увидев выносивших ящики с ПЗРК спецназовцев, он встрепенулся и заговорил, обращаясь к подполковнику:

— Эфенди.

— Да, я весь внимание, — ответил тот.

— Я заберу себе это? — Идигер показал на контейнеры с ПЗРК.

— Нет, — Анатолий Анатольевич отрицательно покачал головой. — Извини, брат, но из твоих рук это может протечь, как оливковое масло, и оказаться там, куда мы его так стремимся не допустить. Прости, но повторюсь: нет.

— Я понимаю, брат, — туарег картинно поднял руки вверх, — на все воля Аллаха, да будет так, — воскликнул он, после чего вызвался помочь донести ПЗРК к машине, в кузове которой лежали остальные переносные зенитно-ракетные комплексы.

— Что станешь делать с ними, эфенди?

— Взорвал бы, — подполковник огляделся по сторонам. — Увы, взрывчатки нет. Сейчас все в кучу сложим, бензин с машин сольем и запалим все к чертовой матери.

— Надо бы Аркадия Петровича похоронить, — Маркитанов едва ли не впервые назвал своего группника по имени отчеству, — а то нехорошо ему на жаре лежать…

— Так и сделаем, — согласился подполковник. — В кузов эту лабуду бросим и погибшим офицером займемся. Придадим земле, тогда костерок и запалим. Вместо салюта ему будет. А салют… — подполковник задумался, — потом как-нибудь. На сегодня выстрелов и без того достаточно было.

Никто и не спорил. Все молчали, слышалось лишь дыхание да звуки шагов по осыпающемуся под подошвами песку. Каждый погрузился в собственные мысли. Маркитанов мечтал о ночной прохладе, подполковник прикидывал текст предстоящего доклада, Идигер настраивался на давно задуманное, майор Ивлев прокручивал в голове последние минуты недавнего боя:

— Прикрой! — крикнул он.

— Держу, — ответил капитан Лобов.

Ивлев рванул вперед, перебегая открытый участок и взбегая по ступенькам большого глинобитного, крайнего в ряду, здания. Майор был уверен, что его прикроют, но автомат Лобова молчал. Ивлев ворвался в здание, длинной очередью пройдясь по первому, находившемуся на пути, помещению, направил ствол на дверь, ведущую в следующую комнату, и только тогда позволил себе оглянуться: капитан Лобов как испарился.

— Аркадий! — крикнул майор. Ответа не последовало. — Аркадий, чтоб тебя! — рявкнул Ивлев, начиная волноваться. От сердца расползлось нехорошее предчувствие. Того, что капитан мог бросить товарища, и в мыслях не было.

— Лобов! — крикнул во всю глотку майор и добавил уже тише: — Твою душу… — в груди захолодало от понимания: капитан либо тяжело, так что не может говорить, ранен, либо… О втором «либо» не хотелось и думать. Надо было бы вернуться, но нельзя, следовало доделать начатое — где-то здесь находился тот, кто ранил (очень хотелось так думать, что это именно так) Лобова. Возможно, капитан истекал кровью, возможно, ему требовалась немедленная помощь, но побежать к нему сейчас равносильно гибели. Глупой, бессмысленной гибели — ни товарища спасти, ни себя сохранить. Осознание этого заставило действовать — больше не раздумывая, майор бросился вперед…

В здании никого не оказалось. Напрасно майор Ивлев тратил время на его зачистку. Поняв это, он поспешил на помощь Лобову.

«Кого-то где-то не заметили, пропустили?» — настороженно озираясь по сторонам, майор быстрыми шагами пересек открытый участок и свернул к укрытию, за которым находился по-прежнему молчавший капитан. Причина молчания стала ясна сразу — Лобов лежал на земле и не подавал никаких признаков жизни. Желто-оранжевый песок рядом с телом окрашен кровью, автомат так и не выпущен из рук, бледное лицо кажется спокойным, глаза закрыты. Прежде чем опуститься на колени рядом с убитым, Ивлев еще раз огляделся по сторонам, но затаившегося стрелка так и не увидел.

Если бы не тревожность обстановки, более внимательный осмотр раны показал бы: либо убитый для чего-то сильно наклонился вперед, либо пуля прилетела вовсе не из этих зданий…

Небрежно, как совершенную безделушку, с грохотом швырнули в кузов последний контейнер. Подполковник сплюнул попавшую в рот пыль и окликнул своего ливийского друга.

— Идигер, мы пойдем нашего товарища похороним, а ты здесь побудь да по сторонам гляди, мало ли какой гад где прячется. Не хотелось бы напороться.

— Хорошо, эфенди, — Идигер похлопал рукой по автомату, — поглядим, присмотрим.

— Тогда мы того, пошли, только шанцевый инструмент найдем, — подполковник повернулся, окидывая взглядом окрестности, — хоть бы заступ какой завалящийся…

Озадаченные новой проблемой спецназовцы разошлись в разные стороны.

Лопаты удалось найти почти сразу — сразу две оказались закреплены к кузову одного из джипов, а большего и не требовалось.

Тело капитана Лобова завернули в лисам, вынесли за ворота, и пока Маркитанов и оба офицера по очереди копали могилу (сухой песок постоянно осыпался, каждый сантиметр вниз давался ценой значительного увеличения размеров копаемого места упокоения). Когда же удалось достичь приемлемой глубины, скорбное сооружение представляло собой эллипс нескольких метров в диаметре.

— Достаточно, — вытирая текущий по лицу пот, решил подполковник и протянул вверх черенок лопаты, — вытягивай!

Маркитанов ухватился за древко и с силой потянул на себя. Черныш, удерживавший лопату с другой стороны, стараясь не вызвать большой осыпи, осторожно вскарабкался вверх и, отойдя от края могилы, устало перевел дух:

— Фу, душновато.

— Жарко, — согласился Маркитанов и показал на завернутое в лисам тело: — Опускаем?

Подполковник Черныш и майор Ивлев одновременно молча кивнули.

Для опускания тела использовали все те же лисамы. Когда же Лобов оказался на дне вырытой ямы, по обычаю бросили по горсти песка и вновь взялись за лопаты. На то, чтобы закопать могилу и разровнять поверхность, времени ушло много меньше, чем на ее откопку. Общая усталость и близость завершения задачи позволили вырваться чувствам, отчетливо проявившимся на лицах спецназовцев. В какой-то момент подполковник даже вознамерился сказать прощальную речь, но быстро одумался. Просто немного помолчали. Наконец майор Ивлев, как бы завершая траурное мероприятие, выдохнул:

— Земля пухом! — поправил на плече автомат и двинулся в направлении ворот.

Со скорбным делом было покончено, теперь следовало покончить с ПЗРК, тем самым завершив специальную миссию.

Пытаясь привести свой внешний вид в порядок, Маркитанов обернул лисамом шею наподобие шарфа, затем, передумав, стянул его и, собрав в комок, попытался засунуть под разгрузку. Но и там держать его оказалось не слишком удобно.

— Вениаминыч, давай намотаю, — предложил ему помощь идущий рядом подполковник.

— Да сам я, — отмахнулся прапорщик и с большой неохотой принялся наматывать туарегский платок, на этот раз как положено — на голову. Глядевший на мучения прапорщика подполковник невольно улыбнулся и неожиданно для самого себя спросил:

— Вениаминыч, слушай, а может, у тебя, если хорошенько посмотреть, где-нибудь тротильчик и завалялся?

— Ну-у-у… — неопределенно промычал Маркитанов.

— Таки есть? — обрадовался подполковник.

— Есть трошки, — в тон подполковнику отозвался Маркитанов, — но тыльки для сэбе.

— А сколько?

— Таки одна, — вздохнул прижимистый замкомгруппы, — двухсотграммовка.

— И все? — разочаровано спросил Черныш.

— И все, — подтвердил прапорщик, — берег на всякий случай.

Подполковник, положив раскрытую ладонь левой руки на лоб, пальцами коснулся висков и несколько раз машинально потер — пошкрябал туда-сюда.

— Маловато будет, — заключил он. — Тогда будем жечь.

К этому моменту они как раз подошли к одному из находившихся в оазисе автомобилей и остановились. Подполковник, заглянув в кузов, увидел там канистру, перегнувшись через борт, достал ее и, убедившись, что она пуста и цела, протянул прапорщику:

— Будь добр, слей бензин, а? — почти попросил он.

— Да без проблем, — Маркитанов безропотно взял протянутую емкость и сделал шаг в сторону бензобака.

— Шланг нужен, — заметил майор Ивлев.

— А, — отмахнулся Маркитанов, присаживаясь в том месте, где располагался бак автомобиля. Открыв канистру, он вытащил из разгрузки нож и, не раздумывая, сильно ударил в нижнюю часть бензобака. Брызнуло, остро запахло бензином, прапорщик быстро подставил горлышко канистры под бьющую струю.

— Тоже вариант, — Ивлев одобрительно покачал головой, соглашаясь с рационализаторством подчиненного.

Когда двадцатилитровая пластмассовая канистра наполнилась более чем на половину, Анатолий Анатольевич дал отмашку:

— Достаточно, — сказал он.

— Кто бы спорил, — согласился прапорщик и отдернул канистру в сторону. Тугая струя бензина ударила в жадно вбирающий ее песок, а Маркитанов закрутил крышку и выпрямился.

— Не люблю на корточках, — буркнул он, — ноги затекают. — И следом: — Идем, что ли?

— Потопали, — совсем не по уставу скомандовал подполковник и кивнул подошедшему Идигеру. — Ты с нами?

— Да-да. Да-да, — поспешно ответил тот, прикрыв ладонью опущенный вниз предохранитель автомата. Но на это никто не обратил внимания. Какие подозрения в кругу друзей?

Усталость и ощущение завершенности какого-либо трудного дела порой выкидывают злую шутку: цель достигнута, враг побежден, работа сделана, можно присесть отдохнуть, расслабиться, закрыв глаза. Почему нет? Противник далеко, кругом свои… Именно такое состояние вдруг овладело подполковником Чернышом, чувство опасности, не раз выручавшее его в бою, видимо, за последние дни изрядно притомившись, молчало. Дурной пример заразителен: глядя на уверенную беспечность подполковника, подобное состояние ощутили и остальные спецназовцы — почему нет? Боевики убиты, сверху их прикрывают свои, осталось совсем ничего: уничтожить оставшиеся ракетные комплексы, и все. Дальше рутина: сесть в машину и рвануть в район эвакуации. А дорога… дорога не представлялась опасной — старый друг подполковника Идигер Баханги знает пустыню как свои пять пальцев, знает все объездные пути и тайные тропы. Машина есть, бензина хватит, а расстояние не столь большое. К тому же их уже должны ждать свои. Скоро разведчики будут на пути к базе. Увы, человек предполагает, а располагают где-то там в небесах…

Идигер, как бы случайно замешкавшись, слегка приотстал от вырвавшихся вперед спецназовцев. Убедившись, что на него никто не смотрит, резко поднес к лицу рацию и негромко скомандовал по-туарегски:

— Кончай!

Почти тут же на бархане прозвучали три быстрых выстрела, спустя секунду еще один, и все стихло.

— Не понял, какого хрена… — подполковник Черныш, резко остановившись, начал разворачиваться. Ивлев, не задумываясь, вскинул автомат и упал, прошитый первыми пулями длинной очереди, которая плавно полоснула вправо, веером охватывая направлявшихся к джипу с ПЗРК разведчиков. Маркитанов, выронив канистру, с одной руки выстрелил, чуть не дотянув в развороте — пуля пробила одежду туарега, но лишь обожгла кожу и улетела прочь. Второго выстрела не последовало — автомат вывалился из ослабевших пальцев и, опережая падающего хозяина, ударился о камни, выстилающие этот участок двора. Подполковник Черныш, силясь понять произошедшее, захрипел, хватаясь за грудь, и, пятясь, стал медленно оседать, наконец, упал, привалившись спиной к спущенному колесу оказавшегося рядом грузовичка. Пальцы правой руки, по-прежнему сжимавшие цевье автомата, скользнули к предохранителю — щелчок и тут же громкий хлопок чужого выстрела. Правая рука подполковника, пробитая прицельно посланной пулей, повисла плетью.

— Больше не надо, — покачал стволом автомата так неожиданно предавший их туарег. Подойдя к Чернышу, он ногой откинул автомат в сторону.

— Почему, брат? — прохрипел Анатолий Анатольевич, и на его губах запузырилась кровавая пена.

— Деньги, брат, — простодушно признался Идигер. — Просто деньги. Расходы растут. Жена, дети, машина. Все требует денег. Времена тяжелые.

Баханги даже не стал прикрываться идеологией, а мог ведь сказать: мол, понимаешь, мы воюем за независимость, за объединение своей Родины, за создание собственной страны. И прочая, прочая, прочая лабуда… Ему это было не нужно, он сказал как есть. К чему ложь перед ликом умирающего?

— Все из-за этих проклятых ПЗРК… — капля крови сползла с подбородка подполковника и, вытянувшись, соскользнула на разгрузку. — Прошу тебя, уничтожь их…

— Зачем портить хорошую вещь? — В глазах Идигера заблестела улыбка. — Она стоят деньги, много денег. Я заберу ракеты, я отвезу их тем, кто заплатит, кто хорошо заплатит. Американцы щедры. Особенно когда вынуждены торговаться.

— Так ты его не убил?! — на лице подполковника отразилось недоумение, смешанное с досадой.

— Зачем стрелять курицу, которая снесет золотые яйца? — отвечая вопросом на вопрос, Идигер Баханги окунулся в воспоминания. Недавние события мелькнули лентой кинохроники, ускоренной в миллионы раз: он медленно шел, он приближался, он подкрадывался к упавшему и брошенному ливийскими солдатами человеку. Человеку, который, согласно наметанному взгляду Идигера, не мог быть ни простым солдатом, ни арабом. Подойдя и едва не касаясь носками ботинок одежд лежавшего, Идигер нагнулся, но не для того, чтобы насладиться мукой, светившейся в глазах врага, а неожиданно для себя повинуясь движению пальцев незнакомого ему человека, человека, раненого, беспомощного, человека, так не похожего на местных уроженцев — рыжеволосого, с нежной бледной кожей, которую еще не успел или не сумел покрыть золотисто-телесный цвет загара. Пальцы незнакомца изображали жест, известный всему миру — мани-мани, что значит: деньги. И Идигер не устоял перед искушением узнать, что ему может предложить этот жалкий америкашка, справедливо рассудив, что убить его он еще успеет. И когда он — туарег Идигер Баханги склонился к раненому, тот поспешно, старясь опередить нож или пулю, зашептал, горячо желая заинтересовать подошедшего:

— Я американец, я американец, я полковник Томпсон. Тебе заплатят, тебе щедро заплатят. Пощади меня! Умоляю! А если ты привезешь в Бенгази оставшиеся ПЗРК, сумма будет огромной. Просто огромной. Бенгази, запомни, Бенгази, — продолжал развивать мысль полковник, словно его прощение было уже делом решенным. — Найди Аманара, у него чайхана на окраине, скажи: прибыл Гость для Друга. Друг — это я, и ты получишь чемодан долларов. Чемодан! — иссушенная ветром и зноем верхняя губа говорившего лопнула, тонкая струйка крови побежала вниз, заливая красным белые искусственные зубы. — Клянусь, столько денег ты еще не видел!

— Я видел много, — наводя пистолет, процедил Идигер, усмехнулся и нажал спусковой крючок. Песок рядом с ухом американца брызнул фонтанчиком, разлетающиеся песчинки больно ударили по щеке полковника, но тот лишь молча сцепил зубы. Поставив оружие на предохранитель, Идигер Баханги выпрямился, вопреки обычаям приспустил платок, скрывающий лицо, и с удовольствием плюнул на лежавшего.

Прошлое мелькнуло и истаяло, вернув в настоящее. А в настоящем: недавний друг — подполковник Черныш — истекал кровью, которую никто не спешил остановить.

— Значит, тот якобы застреленный тобой американец жив… — в голосе звучала только усталость. Ни ненависти, ни негодования. — Теперь ясно, почему так неожиданно поломался второй джип. Да, понимаю… именно на нем вывезли раненого пиндоса.

— Ты проницателен, — обрадовал собеседника Идигер, — но поздно, теперь совсем поздно. Думать следовало вчера, утром, час назад, раньше. Я предлагал отдать ракеты мне, по-хорошему предлагал. Я не желал тебе, лично тебе зла, не желал.

— Идигер, ты разве не понимаешь: ПЗРК — это большая беда. Погибнут люди, много людей! — подполковник Черныш закашлялся и харкнул красным сгустком.

— Что мне до этих людей — русских, американцев? — пожал плечами Идигер.

В груди Анатолия Анатольевича забулькало, кровь почти непрерывной струйкой потекла из уголка рта. Собравшись с силами, он выдохнул:

— Ты сволочной предатель и вор!

— Нет, шалишь, брат! — Идигер рассмеялся. — Кого я предал, брат? Чужаков, продавших мою Родину пиндосам? Хорошо, не продавших — сдавших. Но ведь сдавших же?! Нет? Разве не так? Молчишь?! Помнишь Каддафи? Помнишь?! Разве можно предать предавших? А вор… когда туарег берет что-то чужое — это позор, когда забирает силой — доблесть. Тебе ли этого не знать? Вы кинули мою страну на стол врага, как разменную монету. Но вы даже выгоды от этого не поимели. Вы, как шакалы, ждали куска гнилого мяса от западного господина. Что, дождались? Вас бьют и гонят отовсюду. Скоро в Сирии начнут валить ваши самолеты. Вы вместе со своей страной провалитесь в ваш ад. Туда вам и дорога! А ты… Я не стану тебя добивать, ни из милосердия, ни из злобы. Твоя жизнь в руках и воле Аллаха! — Идигер Баханги знал, этот русский не попросит пощады, но, как и сказал, не стал торопить краткое время уходящей жизни. Русский умрет сам. От потери крови, от жары, от жажды, от тысячи других причин. А ему — Идигеру — надо уходить, забрать ракеты и уходить. Песок не стоит на месте, солнце не будет ждать. С вершины бархана запустили ракету, ее должны увидеть оставшиеся с грузовиками водители. Скоро они будут здесь. А пока Идигер Баханги — аменокаль туарегского племени — спешил перегрузить ракеты в уцелевшую машину террористов и выгнать ее за ворота. Идигер не хотел находиться здесь дольше необходимого.

«Пусть каждый умирает в одиночку…» — подумал он, стараясь больше не встречаться взглядом с испускающим дух русским.

За спиной осыпался песок, но старший сержант Котов и не подумал обернуться — зачем, если спину прикрывали друзья туареги? Грохнуло и почти одновременно обожгло болью взорвавшееся сердце, одежда окрасилась кровью, пальцы левой руки сжались, хватаясь за вдруг ставший жгуче-холодным песок. Еще два выстрела, следом прозвучавших, Котов за сковавшей тело болью не расслышал. Сержант Ерохин умер мгновенно — автоматная пуля раскроила ему череп. Рядовой Бурмистров, получив пулю в спину, все понял. Мелькнула мысль: убить врага, отомстить, развернуться, направить ствол винтовки в лицо тварей, так подло предавших его и товарищей. Но как же тяжело оказалось привычное оружие, как медленно и неподвластно духу тело. Геннадий с трудом, казалось бы, целую вечность, поворачивал свой отяжелевший корпус, едва удерживая винтовку, потянул спуск: грохнуло — выстрел оказался точен — бровь, переносица и кожа на щеке под глазом окрасилось красным, а на месте вражеского зрачка появилась темная точка. Чтобы сделать второй выстрел по второму врагу, сил недостало, Геннадий, не выпуская из рук оружия, упал на жадно пожирающий людскую кровь песок. Больше он ничего не слышал и не чувствовал.

Поняв, что его бросили, Томпсон плакал от боли и бессилия. Он был в отчаянии — прибор спутниковой связи оказался разбит случайной пулей, и помощи ждать не приходилось — никто не знал, что он, в попытке исправить допущенную ошибку, покинул Гадамес и отправился в эту пустыню.

Полковник с трудом доковылял до неподвижно замершего джипа, и тут силы покинули его. Опустившись на колени, он заполз в тень автомобиля и, упав на спину, принялся ждать прихода неминуемой смерти. Впрочем, в глубине души, на самых ее задворках, Томпсон не распрощался с жизнью, но максимум его мечтаний простирался от «не заметят, уйдут» до «сдаться на милость победителя», то есть русских. Звук шагов заставил его напрячься, в попытке защититься он потянулся к оружию, но того не оказалось на месте. Он даже не помнил, когда выронил из рук свой пистолет. Шаги приближались. «Русские, это русские, скажу, кто я, они не тронут, они не тронут, живой я важнее, ценнее мертвого…» — хаотично замелькали мысли, но тут он увидел идущего и буквально обомлел от тяжкой, прямо-таки свинцовой волны безумного страха. Приближающийся человек не мог быть русским, в этом Томпсон был совершенно уверен. Надежды на спасение таяли. Следовало что-то срочно предпринять, что-то придумать. Еще никогда мозг полковника не работал с такой невероятной быстротой и ясностью. Но когда над головой возникла чужая тень, Томпсону нашлось что сказать. Боясь выдать свои действия другим окружающим, полковник поднял вверх правую руку, сложил три пальца в щепоть и выразительно потер большим пальцем два других. Его жест поняли — подошедший туарег склонился, и по тому, как алчно заблестели его глаза, полковник понял — рыбка клюнула. И тогда он быстро-быстро начал излагать вслух только что сформированные мысли-фразы. Туарег слушал молча. Когда же Томпсон замолчал, тот направил в его сторону пистолет и… Полковник невольно зажмурился. Раздался выстрел. Пуля прошла совсем рядом. Ударившие в лицо песчинки означали только одно — сделанное предложение принято. Теперь оставалось ждать и надеяться на чью-либо помощь.

— Тебя заберет мой человек, — одними губами сообщил туарег и выпрямился, чтобы покинуть раненого, но прежде чем уйти, он оттянул платок и смачно плюнул на грудь полковника и лишь после развернулся и пошел прочь.

«Ах ты, тварь! — мысленно зашипел оскорбленный Томпсон. — Да как ты, дикарь немытый, посмел?! Как? Я тебе припомню, я тебе еще дам понять, кто я такой и можно ли сметь… Нанести такое оскорбление! И кому? Мне! Ты, тварь, умоешься кровью, умоешься!» — в бешенстве полковник даже забыл о разливающейся по ноге боли. Все его недавние страхи улетучились, он жаждал действий, жаждал реванша и мщения, но, увы, сейчас ему оставалось только лежать, изображая из себя мертвого, и ждать, когда русские покинут это столь неудачное для него место.

Кажется, он даже уснул или провалился в беспамятство?! Во всяком случае, из полузабытья его вывел чужой скрипучий голос.

— Очнись, господин. Господин, очнись!

Полковник, пошевелившись, почувствовал боль в ноге, открыл глаза и только тогда понял: это не сон. Над ним стоял человек в одеждах туарега. Но этот факт не произвел на полковника никакого впечатления. Всем его существом завладела жажда. Ужасно хотелось пить. Пересохшее горло саднило, голова раскалывалась болью и шла кругом.

Увидев, что глаза полковника открылись, подошедший снял с пояса и, отвинтив пробку, приложил к губам Томпсона флягу с теплой, практически горячей водой. Предлагать дважды не пришлось — полковник, ухватив флягу своей рукой, жадно прилип к горлышку. А отдавший флягу туарег, присев на корточки, занялся раненой ногой полковника.

Томпсон перестал пить, только когда фляга опустела полностью. К этому моменту туарег помазал рану какой-то мазью и принялся бинтовать. Боли в ноге полковник почему-то почти не чувствовал, и хотя тело ощущало бесконечную слабость, в душе веселились и прыгали радостные чертики. Он жив, жив, он будет жить, и пусть его так хорошо спланированная операция потерпела крах, пусть! Но он ранен в бою, и никто не посмеет упрекнуть его в провале. И новая мысль: «Как мне невероятно повезло: я не истек кровью, не выдал себя ни стоном, ни движением, никто из русских не обратил внимания на убитого американца. Даже странно, никто не подошел, не досмотрел».

Томпсон рассуждал подобным образом до тех пор, пока столь добрый незнакомец не закончил возиться с бинтом и не взглянул полковнику глаза в глаза, вырвав его из цепи размышлений.

То, что спаситель Томпсона далеко не мальчик, стало понятно не только по старчески скрипучему голосу — вокруг глаз и по всей видимой части лица залегли, расползлись глубокие морщины.

Туарег какое-то время изучал полковника, затем отвел взгляд и заговорил:

— Эфенди, мне велено отвезти вас в Триполи, — сообщил он.

— Триполи? — переспросил полковник, как бы сомневаясь в правильности сказанного.

— Да, господин, в Триполи. Мне сказали, ты обещал много денег?!

— Да, да, — поспешно закивал полковник, — много, много долларов.

— Это хорошо. Я буду при тебе. Как только получу часть обещанного, передам сообщение своему… — говоривший замялся, — боссу. И он привезет тебе ракеты.

— Что? — воскликнул Томпсон, не в силах поверить в удачу, на которую он, признаться, уже и не рассчитывал.

— Держите деньги наготове, — полковнику почудилось, что туарег хитро улыбнулся и, шагнув в сторону, начал удаляться. Новый приступ страха сковал было уже совсем поверившего в спасение Томпсона.

— Эй, эй, куда? — закричал он, но удаляющийся старик ничего не ответил, только скрипел песок под подошвами его ботинок. Полковник заскрежетал зубами и, опустив голову затылком на песок, закрыл глаза — новый страх — погибнуть от жажды, завладел его чувствами. Мучаясь от бессилия, он и не заметил, когда заснул вновь.

Скрип тормозов привел полковника в чувство.

— Эфенди, сам идти сможешь? — участливо поинтересовался туарег, впрочем, не спеша приходить американцу на помощь.

— Да, — уверенно заявил полковник, отчего-то все сильнее и сильнее злясь на своих спасителей.

Дорога в город запомнилась полковнику Томпсону как череда сменяющих друг друга картин — сна и яви, а еще горячий встречный ветер, несущий в лицо хрустящую на зубах пыль. Путь казался бесконечным, а еще непривычное отсутствие всякой связи. Только в пригородах Триполи полковник смог войти в контакт с командованием флота, после чего ему была незамедлительно оказана всесторонняя помощь.

Ранение оказалось не таким и серьезным — уже через три дня, обзаведясь элегантной тросточкой, полковник Томпсон отправился претворять в жизнь очередной эпизод задуманной операции. Гибель российской спецгруппы он уже успел приписать собственным заслугам.

Идигер праздновал маленькую победу — за свое спасение американец (или те, кто за ним стоял) не поскупился: выплаченная сумма оказалась весьма солидной, но еще большая была обещана по завершении сделки. Переложив контейнеры в исправный джип, Баханги и его ближайшие помощники отправились в направлении Бенгази. В голове у него словно на закольцованной магнитофонной ленте без конца повторялись слова американского полковника: «Бенгази, — настойчиво твердил тот, — запомни, Бенгази. Найди Аманара. Чайханщика. У него чайхана на окраине. Скажи: прибыл Гость к Другу. Друг это я. И ты получишь чемодан долларов…» Мысль о чемодане долларов грела не хуже весеннего солнца. До вожделенного богатства оставалось совсем немного — только протяни руку. Идигер не был жадным человеком, он даже собирался отдать часть денег, процентов двадцать, своим спутникам, но остальное… Остальное он намеревался забрать себе. Забрать и, оставив свою неспокойную Родину, провести жизнь в более приятном и цивилизованном месте — в одной из стран Центральной Европы.

Чайханщика Аманара найти оказалось несложно — его чайхану знали многие. Казалось, он нисколько не удивился появлению нескольких вооруженных туарегов.

— Вы к Другу? — прямо спросил он, видимо предупрежденный о возможном визите.

— Я Гость, — обозначил себя Идигер.

— Посылка при вас? — поинтересовался Аманар, похоже, он действительно владел обстановкой.

— Нет. Но я готов предоставить ее в течение суток, — уверенно заявил Идигер, его глаза хитро блеснули, — в обмен на обещанный чемодан.

На лице чайханщика не отразилось ничего — либо он с пониманием отнесся к сказанному, либо прекрасно управлял своими эмоциями.

— Я передам ваши слова Другу, — заверил он прибывшего.

— Премного благодарен, — церемонно поблагодарил тот, а Аманар будто машинально взглянул на часы, явно намекая на окончание беседы. Идигер намек понял и собрался уйти, но чайханщик задал последний вопрос:

— Где вас найти?

— Мой телефон, — сказал Идигер и быстро продиктовал номер.

— Я сообщу время и место, — записав номер телефона, пообещал чайханщик, и Идигер отправился восвояси.

Долгожданный звонок застал Идигера Баханги за трапезой.

«Как не вовремя…» — мелькнула мысль и тут же исчезла в небытие, поглощенная предвкушением богатства. Идигер схватил трубку и нажал кнопку приема:

— Слушаю, — отозвался он, еще не услышав голоса вызывающего.

— Это Друг, — представился собеседник.

— Слушаю, — повторился Баханги.

— Товар у вас?

— Да.

— Количество?

— Пять, — вынужден был сознаться Идигер — шестой ящик оказался поврежден случайной, шальной пулей.

— Исправные?

— Вполне, — уверенно сообщил вождь туарегов.

— Надо встретиться.

— Место и время?! — спросил Идигер, и полковник тут же назвал известный Идигеру, ничем не примечательный оазис.

— Мы будем, — заверил Идигер. И с легкой ехидцей в голосе добавил: — Деньги не забудьте.

— Я держу обещания и расплачиваюсь по долгам с лихвой, — излишне резко ответил собеседник, похоже, он почувствовал себя уязвленным.

— Приятно слышать, — ехидства в голосе Идигера стало еще больше, — приезжай один… хотя можешь взять одного сопровождающего. И не следует пытаться меня обмануть.

— Меня тоже, — в голосе полковника появилась сталь. — Надеюсь, мы друг друга поняли?

— Вполне, — заверил собеседник.

— Тогда до встречи, — сказал Томпсон и отключился.

Баханги, вполне удовлетворенный разговором, вернулся к прерванной трапезе. Настроение было отличное — завтра он станет обеспеченным человеком. Завтра он сделает главный шаг к более счастливой жизни. Он уедет, обязательно уедет, и ничто не сможет помешать этому.

Вечером он долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, и лишь под самое утро забылся в беспокойном сновидении. Снилась ему пустыня, но не своя привычная, а некая другая — черная, с серым небом и фиолетовым солнцем. Его лучи жгли кожу словно адское пламя, но не оно беспокоило спящего Идигера так, что его глаза ширились от ужаса, — на горизонте нарастала багровая песчаная туча. Приближаясь, она закручивалась в пылевой смерч. Вдруг смерч в единый миг превратился в гигантскую змею. Змея, раздув капюшон, стремительно выбросила голову вперед. Пасть ее распахнулась, обнажив клыки, по которым на землю, двумя потоками, начал стекать ядовито-красный яд. В том месте, куда падали смертоносные капли, песок плавился и испарялся грязно-зелеными витиеватыми облаками. Змея зашипела, и Идигеру послышалась в ее шипении не столько угроза, сколько насмешка. Будто сама судьба, вселившись в эту змею, веселилась над его мечтами. Страх, вначале сковавший все члены туарега, внезапно исчез, уступив место безысходности и разочарованию. Он проснулся весь в поту — сердце бешено колотилось, по телу разливался жар, руки и ноги ощущали слабость. Скинув с себя сонное оцепенение, Идигер поднялся, сполоснул лицо водой. Жар начал уходить. Вместе с ним, как сигаретный дым, удалялся, развеивался ночной кошмар. Окрасившее горизонт солнце сулило удачу. До времени встречи оставалось совсем немного — следовало поспешить.

Эта местность по-прежнему называлась оазисом, хотя все, что от него осталось: три пальмы на берегу давно высохшего озера. Но лучшего места для встречи не придумать: на версту в каждую сторону ровная пустыня, не спрячешься, за пальмами не укроешь людей — стоит только сделать один круг, приглядываясь к окрестностям, и они обнаружатся. Особенно ранним утром, особенно когда у тебя хороший тепловизор. Идигер явился лишь с двумя помощниками, полковник Томпсон и вовсе оказался один. Правда, в полутора километрах, прикрывая процесс сделки, расположились четыре снайпера с дальнобойными винтовками, но об этом, если все пройдет гладко, никто и никогда не должен узнать. И не узнает.

Пикап, на котором ехал Идигер, остановился метрах в ста от оазиса, постоял с минуту, а затем медленно, будто в нерешительности, по широкой дуге, покатил вокруг росших здесь пальм, постепенно сужая круги. Совершив неполные два круга, пикап остановился. Баханги вцепился взглядом в пикап полковника, ни с того ни с сего вдруг оказавшегося «близнецом братом» пикапу, на котором приехал сам Идигер и его сопровождающие, разве что значительно новее. Машинально отметив этот момент, Баханги вылез из салона и, захлопнув дверцу, шагнул к стоявшему в ожидании Томпсону.

— Мир вашему дому! — поприветствовал подошедшего полковник.

— И вам мира! — ответствовал Баханги.

Томпсон протянул руку за спину, открывая заднюю дверцу автомобиля — на сиденье лежал небольшой черный кейс. При виде него Идигер довольно улыбнулся и уверенно предположил:

— Деньги?!

— Да, — Томпсон нагнулся, достал кейс и, держа на правой руке, левой щелкнул замками и, приподняв крышку, предъявил Идигеру содержимое: — Достаточно?

— Вполне, — Баханги всеми силами постарался сохранить невозмутимый вид, хотя ему очень, ну очень хотелось бросить все и пересчитать уложенные в кейсе тугие пачки долларов.

— Товар, — потребовал полковник, захлопывая крышку кейса и кладя его обратно на заднее сиденье автомобиля. Убрав кейс, он машинально захлопнул дверцу.

— Эй, — Идигер махнул рукой помощникам. Пикап с уложенными в кузове контейнерами с ПЗРК взревел мотором и, выбросив из-под колес песок, резко вильнув, в несколько мгновений подъехал к автомобилю Томпсона. Полковник, слегка прихрамывая, подошел к кузову и, перегнувшись, с самым строгим выражением лица, заглянул в один из контейнеров.

— Все в порядке? — в свою очередь поинтересовался Баханги.

— М-м-м… да, — утвердительно кивнул Томпсон и, закрыв контейнер, предоставил дело перегрузки помощникам Идигера. Сам же вернулся к задней дверце своего автомобиля и, открыв ее, вытащил из салона кейс.

Когда все пять контейнеров оказались перегружены, полковник подошел к Баханги и, передав ему кейс, сообщил код замка. После чего, не прощаясь, дохромал до передней дверцы своего пикапа. Открыв ее, осторожно влез на сиденье и, заведя машину, рванул с места так, будто спешил на срочную встречу.

— Что уставились? — рявкнул на своих помощников Идигер. — Садись, поехали! — скомандовал и, не заставив себя ждать, уселся на заднее сиденье автомобиля, в то время как оба помощника оказались на передних.

Вожделенный кейс лежал на коленях. В какой-то момент желание увидеть полученные деньги стало нестерпимым, снедавшим, будто многодневная жажда. Идигер понял, что не удержится и не найдет себе покоя, пока не раскроет кейс и не пересчитает уложенные в него доллары. Пребывая в предвкушении, он мысленно повторил сообщенный полковником код и набрал первые две цифры. Внутри кейса что-то щелкнуло — Баханги не успел осознать значение этого звука, как прогремел взрыв. Полыхнуло пламя, пикап разметало на отдельные фрагменты, окрашенные кровью и украшенные ошметками человеческих тел.

Раскат взрыва пронесся над пустыней и достиг ушей полковника Томпсона, но он даже не сбавил скорости, только посмотрел в зеркало заднего вида на поднимающееся вверх серо-черное облако и довольно усмехнулся. Он был отмщен, жаль только, туарег так и не узнал, что своим плевком он перегнул палку. Впрочем, полковник никогда бы не унизился до простого, банального мщения — отправив в небытие туарегов, он убил сразу двух зайцев, так сказать, сочетал приятное с полезным, а точнее, мстил за оскорбление и подчищал «хвосты» — никто не должен был знать об американском участии в этом деле.

Через три часа переносные зенитно-ракетные комплексы были переданы в нужные руки и начали свое движение в запланированном направлении.

Оператор ПЗРК выжидал. Штурмовик приблизился, почти поравнявшись с застывшим в ожидании игиловцем*, теперь счет пошел на секунды: захват цели, пуск, ракета ушла вдогон снизившемуся при облете местности СУ-25. Спустя считаные мгновенья один из двигателей самолета вспух взрывом, и штурмовик, теряя высоту, заскользил к земле. Вот от падающей машины отделилась едва заметная черная точка, которая вскоре повисла под раскрывшимся парашютным куполом. В ее сторону с земли потянулись огненные струи трассеров.

СУ-24 Сирийских ВВС вышел на боевой курс и устремился к колонне боевиков, но тут раздался сигнал предупреждения о ракетной атаке. Летчик попытался выполнить противозенитный маневр, но все усилия оказались тщетны: ракета нашла свою цель. Пилот до последнего тянул самолет, пытаясь уйти из зоны, подконтрольной боевикам сирийской оппозиции. Когда же понял, что и это ему не удастся, предпочел погибнуть вместе со своей боевой машиной…

Война вступила в новую стадию.

Апрель-май 2018 года

ПДММ — парашютно-десантный мягкий мешок.

ВДП — воздушно-десантная подготовка.

ИГИЛ — Исламское государство Ирака и Леванта — признана террористической организацией на основании решения Верховного Суда Российской Федерации, ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации

Растелешиться — раздеться.

ИГИЛ — Исламское государство Ирака и Леванта — признана террористической организацией на основании решения Верховного Суда Российской Федерации, ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации

ИГИЛ — Исламское государство Ирака и Леванта — признана террористической организацией на основании решения Верховного Суда Российской Федерации, ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации

ИГИЛ — Исламское государство Ирака и Леванта — признана террористической организацией на основании решения Верховного Суда Российской Федерации, ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации

ИГИЛ — Исламское государство Ирака и Леванта — признана террористической организацией на основании решения Верховного Суда Российской Федерации, ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации

ИГИЛ — Исламское государство Ирака и Леванта — признана террористической организацией на основании решения Верховного Суда Российской Федерации, ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации